Никита Владимирович Аверин

Метро 2033: Крым. Последняя надежда

Серия «Вселенная Метро 2033. Коллекция» основана в 2013 году

Автор идеи – Дмитрий Глуховский

© Д. А. Глуховский, 2016

© Н. А. Аверин, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *

Крым-1

Пролог

К Золотой бухте экспедиция вышла к полудню, когда раскаленное крымское солнце повисло в зените белого, будто выгоревшего неба. Дышать стало невозможно, пот лил градом, горячий воздух обдирал горло, и даже лошади, чудо-зверюги, сбавили темп. И тогда Штемпель объявил привал.

Сначала хотели переждать жару наверху обрыва, под соснами – но сосны те, чахлые, скукоженные, опаленные то ли Катаклизмом, то ли безжалостным крымским летом, тени почти не давали, и Пошта предложил спуститься к морю. Отсюда, с высоты красных, пышущих жаром скал, пронзительная синева моря манила прохладой. Бандеролька придирчиво осмотрела белые буруны волн в мощный натовский бинокль на предмет плавников гигантских катранов (вроде нету) и сиреневых медуз-убийц (тоже чисто), после чего Штемпель одобрил идею Пошты.

Спускаться по каменистой тропе, извивающейся между огромных валунов и осыпающейся под ногами мелкой галькой, было нелегко, но лошади справились. Еще бы им не справиться, с восьмью-то ногами и шипастыми подковами на каждой!

Для привала выбрали более-менее ровную площадку, покрытую некрупной галькой, метрах в трех от линии прибоя – и, что особо важно, в тени гигантского ассиметричного валуна, напоминающего кельтский менгир.

«Витя и Ната були зде…» – читалась полустертая надпись на валуне.

– Знаки? – удивилась Бандеролька – стройная и высокая девушка с коротко подстриженными черными волосами. – А почему на суржике?

– Это не знаки, – усмехнулся в усы Штемпель, коренастый крепыш с седым ежиком на голове. – Это старое. Еще до Катаклизма. Туристы развлекались.

– Туристы… – повторил Пошта, спускаясь к воде и присаживаясь на корточки. Он сложил ладони лодочкой, зачерпнул воды и с наслаждением плеснул себе в лицо. Вода, конечно, фонила, но по сравнению с той дозой радиации, что они уже получили за время экспедиции, это было так – пустяки. Не будь Пошта листоношей, подыхать бы ему сейчас от лучевой болезни, выблевывая внутренности. – Туристы, копать-колотить! Были ж времена…

Бандеролька, скинув рюкзак и химзащиту, отважно ступила в море в одном спектровском комбезе.

– Вода теплая, айда купаться! – задорно предложила она.

– Но-но, без глупостей! – одернул ее Штемпель. – Мы сюда не развлекаться пришли. Жару переждем – и дальше в путь. Нам бы до темноты в Бахче-Сарай добраться.

Пошта вернулся к лошадям, обтер их лоснящиеся от пота бока, покормил верного Одина сахарком, и тут над пляжем раздался протяжный вой.

– У-у-у-у-у-у!!! – выла оцепеневшая от ужаса Бандеролька, успевшая зайти в море по пояс.

Штемпель и Пошта синхронно рванули дробовики из седельных сумок и ломанулись к морю. Бандеролька, смешно задирая ноги, бежала им навстречу, оскальзываясь на гальке.

– Что там? – отрывисто спросил Штемпель, прижав приклад к плечу и обшаривая взглядом поверхность моря, слепящую сотнями солнечных бликов. Пошта стоял рядом, готовый встретить то, что поднимется из моря, из обоих стволов ружья. А там – не просто картечь, а обрезки гвоздей, шарики от подшипника и (особый подарок) надрезанная картонная гильза. «Резаный патрон», старый охотничий трюк – при выстреле вперед летит полпатрона, а при попадании весь заряд уходит в тело, разрывая внутренности не хуже надрезанного крест-накрест «жакана».

– Ме-ме-медуза, – трясясь от страха, выдавила Бандеролька. – Та-а-а-ам!

– Тьфу ты! – сплюнул раздосадованный Штемпель, разглядев среди сверкающих волн блеклую, похожую на тряпочку тушку. – Она ж дохлая уже!

– А все равно стра-а-ашно! – всхлипнула девушка.

Пошта убрал дробовик в заспинный чехол:

– Ну-ка, вылезай из воды. – Он протянул Бандерольке руку. – И перестань рюмсать. Ты же листоноша!

Он шагнул ей навстречу и зацепился мыском берца за тонкий, рыжий от ржавчины металлический тросик, убегающий в море. Пошта чертыхнулся, помог Бандерольке выйти из моря, а потом присмотрелся внимательнее к тросику. Тот – старый, с торчащими во все стороны полопавшимися стальными нитями (колючие, зар-раза!), обросший мхом и высохшими водорослями, крепился к мощному костылю, забитому аккурат под гигантский валун. Второй конец троса нырял в море.

– Это еще что? – удивился Штемпель.

– Трос, – сказал Пошта.

– Сам вижу, не слепой. Интересно, зачем?

Пошта осторожно подергал за тросик. Тот оказался натянут туго, как струна.

– Не знаю, – сказал Пошта. – Может, мина морская. А может, заначка чья-то. Схрон. Бросили капсулу в море, а у берега заякорили.

– Надо бы проверить, – принял решение Штемпель.

Менее всего на свете Поште хотелось лезть в море – где дохлая медуза, там и живая может рядом плавать, а смерть от ее ожогов страшно далека от приятной, – но Штемпель был в экспедиции главным, и Пошта пошел собираться.

Снял химзащиту, кольчужную поддевку, спектровское белье. Достал из рюкзака, притороченного к седлу Одина, гидрокостюм – двуслойный, семимиллиметровый, из армированного углепластиковой нитью неопрена, – маску, трубку, ласты. Маску Пошта нацепил на шею (только неопытный ныряльщик носит ее на лбу, может сорвать волной), ласты взял в одну руку, пояс с грузом в другую. Бандеролька помогла дотащить до берега остальную снарягу – острогу, нож, фонарь и старый-старый, обшарпанный «Глок-17» с усиленной пружиной, пригодный для стрельбы под водой. Патронов, правда, к «Глоку» было всего два, а вместо нормальной кобуры мастеровитая Бандеролька сплела чехол из паракорда.

Обвесившись оружием и грузами, Пошта надел ласты, надвинул маску на лицо и задом, пятясь, вошел в воду.

– Десять минут, – предупредил он перед тем, как закусить загубник. – Если не всплыву – сворачивайте лагерь.

Бултыхнулся, поплыл. Вода была чистая, прозрачная, звеняще-сияющая от радиации. По каменистому дну сновали крабы, мелкие, размером с ладонь. На Тарханкуте, говорят, мутировали – вырастают до метра в длину, клешней железный гарпун перекусывают, зато мясо необыкновенно вкусное и с легким наркотическим эффектом. Тут вроде обычные.

Рыб не было вовсе. Лишь качался у камушка крохотный морской конек.

Перебирая руками по тросу, Пошта удалялся от берега. Тросик пока шел параллельно поверхности воды, оно и немудрено – мелководье, и Пошта дышал через сноркель. А потом прибрежная полоса обрывалась резко вниз – и тросик уводил в бездонную темноту.

Перед нырком Пошта как следует продышался, провентилировал легкие. Обычный человек может задержать дыхание минуты на полторы-две, практикующий йогу – на пять. Листоноша легко мог обходиться без кислорода десять-пятнадцать минут, в зависимости от глубины погружения и интенсивности двигательной активности.

Ну, поехали!

Пошта резко погрузил голову, перевернулся вверх ногами и заработал ластами, спускаясь по тросу. Где-то на семи метрах, судя по давлению в ушах, пришлось включить фонарь – много было ила, мути, тончайшей пыльной взвеси. Видимо, подводное течение разворошило песчаное дно. Это было опасно – где течение, там можно поймать термоклин, резкий перепад температур, от которого судорога хватает мышцы и может остановиться сердце. В Черном море на такую подляну нарваться сложно, но можно.

На всякий случай Пошта замедлил сердцебиение до сорока ударов в минуту. Тросик вел в глубину. В луче фонаря все казалось призрачным, нарисованным. Каждые десять метров глубины убирают один цвет из спектра: сначала – красный, потом оранжевый, потом желтый. Когда полоски на рукаве гидрокостюма, обычно желтые, стали зеленоватыми, Пошта понял, что ушел уже на тридцать метров под воду.

Глубоко же они схрон заныкали, копать-колотить!

Что-то мелькнуло в луче фонаря. Большое, длинное, темное. Акула? Да, точно! Катран-мутант. Когда-то безобидная черноморская рыбина после Катаклизма превратилась в опасного хищника, обросшего пластинчатой шкурой, которую не брала острога. А тратить драгоценные патроны на эту тварь Поште было жаль.

Был один фокус в обращении с акулами, которому листоношу научили дайверы под Алуштой. Никогда он его не пробовал, но сейчас, похоже, было пора.

Акула напала снизу, стремительно вильнув могучим хвостом. Оскаленная зубастая пасть возникла из мутной тьмы прямо перед Поштой. Листоноша резко выдохнул, сбрасывая воздух из легких и тем самым понижая свою плавучесть, и катран прошел в миллиметре над его головой.

Пошта ухватил рыбину за плавник и потянул, переворачивая акулу кверху брюхом. Как рассказывали дайверы, перевернутая акула теряет ориентацию в пространстве и впадает в кататонию.

Сработало! Только что грозный хищник превратился в беспомощную тушу. Велик был соблазн вспороть бледное брюхо ножом, но на запах крови могли приплыть ее сородичи – или кое-кто похуже. Пошта оставил дрейфовать обалдевшего катрана и покрутился на месте, отыскивая утерянный тросик.

Ага, вот и он! Трюк с выдохом стоил ему трети запасов кислорода и сократил время пребывания под водой минут до пяти. А ему еще всплывать! Где же этот схрон?

Но схрон оказался вовсе не заначкой мародеров и не миной вояк, а длинным белым ящиком с шарообразной камерой на одном конце и люком – на другом.

Обалдеть можно! Батискаф!

Явно с катера сбросили, вот тут он упал, а потом вон тем валуном его и придавило. Если валун откинуть, батискаф можно будет вытянуть, лошади справятся – они хоть и не тягловые животные, а мощи им не занимать.

На последних капельках кислорода Пошта управился со зловредным валуном, используя острогу как рычаг, и поспешил к поверхности.

* * *

Тащить батискаф оказалось тяжелее, чем предполагал Пошта. Все три лошади во главе с могучим Одином вспотели, белая пена выступила на их лоснящихся зеленоватых боках, а двадцать четыре ноги – по восемь на лошадь – высекали коваными шипастыми подковами искры из галечника.

Листоноши, надев защитные перчатки, тоже взялись за трос и спустя где-то минут двадцать, совместными усилиями вытащили батискаф на берег, и то не до конца, только шарообразную его часть.

Батискаф на поверхности выглядел совсем не таким белым и чистым, как на глубине. Нет, когда-то он был выкрашен в белый цвет – но безжалостная буксировка по каменистому дну ободрала краску длинными извилистыми царапинами, отчего батискаф приобрел окрас скорее тигровый: под краской проглядывала рыжая ржавчина. Ржавая же короста изъела замок круглого вентиля, открывающего единственный люк батискафа.

– Однако, – проворчал Штемпель, стряхивая водоросли с вентиля. – Не взорвется?

– Не должно, – пожал плечами Пошта. – До сих пор же не жахнуло!

– А вдруг там растяжка?

– Так она на открытие люка должна сработать, а не на поворот ручки. Толку-то внутри взрываться?

– Смотря что там внутри… – туманно ответил Штемпель. – Может, документы, подлежащие уничтожению?

Пошта мимо воли хмыкнул. На тайные схроны с документами листоноши нарывались с пугающей регулярностью. Такое впечатление, что накануне Катаклизма – когда всем стало понятно, что катастрофы не избежать и к ней надо готовиться, – самые умные запасали оружие, продовольствие и боеприпасы, а самые бюрократически мыслящие, то бишь военные, силовики и политики – срочно ныкали по тайникам документы с грифом «Секретно», «Совершенно секретно», «Ультра» и «После прочтения сжечь». Пошта когда-то, еще в Симфере, полистал такую папочку полусгнивших бумажек с планами всемирной войны на уничтожение и понял, почему вояки это делали – боялись, что их во всем обвинят.

Как будто остались те, кто сможет обвинить…

Все-таки братство листонош подготовилось к Катаклизму лучше всех. Не стало запасать кусочки старого мира (банки с тушенкой и цинки с патронами), а начало готовиться к миру новому, вернее, обновленному. И начало с самого главного – с людей.

– Нет, – сказала Бандеролька, приложив ладони к батискафу. – Бомбы там нет. Там… Там что-то живое. Но еле-еле.

– Живое? – хором поразились Штемпель и Пошта. – Ну и ну!

Пошта приготовил дробовик, а Штемпель приналег на вентиль. Замок заскрипел, посыпалась ржавчина – и с протяжным стоном отворился люк.

Из батискафа пахнуло смрадом выгребной ямы. Бандеролька закашлялась и едва не сблеванула. Даже бывалый Штемпель побледнел. А Пошта, подняв подводный свой фонарик, посветил в сумрачное нутро батискафа.

Там лежал… да, пожалуй, человек. Или макет человека в масштабе один к десяти, не считая роста. Скелет, обтянутый серой дряблой кожей. Торчащие ключицы, выпирающие ребра. Череп с жиденькой, точно водоросли, растительностью. Огромные, закрытые веками, но все равно навыкате, как у ящерицы, глаза. Тонкие, плотно сомкнутые губы. Впалые щеки. Трупак трупаком. Но – дышит! Вон, грудная клетка вздымается.

– О-фи-геть, – сказал Штемпель. – Такого я еще не видел. Сколько ж он там пролежал? И почему не сдох? Мутант, что ли?

– Не-а, – покачал головой Пошта. – Не мутант. Вон, гляди!

Он показал на мерцающий огонек в глубине батискафа. Армейская система жизнеобеспечения АСЖ-97. Стандартный модуль, обычно устанавливаемый в космические скафандры. Коробочка со всем необходимым, чтобы не дать сдохнуть человеку на протяжении достаточно долгого времени. От коробочки бежали трубки – капельницы в вену, катетеры для диализа – в почки, еще какая-то мишура.

– А дышал-то он чем? – спросила зеленоватая от вони Бандеролька.

– Ребризер, наверное, – предположил Пошта. – Порошковые смеси для выработки кислорода. Система замкнутого цикла.

– Кто ж его тут запер-то? Кому он так насолил?

Полутруп из батискафа дернулся и издал какой-то звук.

От неожиданности все трое листонош вздрогнули, а Пошта едва не пальнул из дробовика.

Мумия вполне отчетливо всхрипнула, потом застонала, после чего попыталась открыть глаза. Это было ошибкой без-пяти-минут-покойника: от солнечного света он отвык. Поште даже представлять себе было больно, как резануло по глазам обитателя батискафа крымское солнце.

Узник батискафа попытался закричать, но сорванные давным-давно и так и не восстановившиеся голосовые связки издали лишь жалкий хриплый визг, от которого у Пошты мороз пошел по коже, а Бандеролька отпрыгнула на метр и вскинула перед собой нож.

Один лишь Штемпель остался невозмутим.

– Гляди-ка, – сказал он, – а его еще и привязали… Ты кто будешь, арестант?

Узник перестал визжать, покрутил головой, прислушиваясь, и шепотом спросил:

– Кто здесь?

– Я – Штемпель из клана листонош. А ты кто такой, откуда будешь и как угодил в этот ящик?

– Я… я из Балаклавы… Из штольни…

Трое листонош изумленно переглянулись. По последним данным, выживших в Балаклаве не было. И ни про какую штольню никто никогда не слышал.

– Что еще за штольня? – осторожно наклонившись к полутрупу, спросил Штемпель.

– Штольня… – прохрипел тот. – Страшное место… Не ходите… туда… Не вернетесь!

На последнем выкрике он у него изо рта пошла пена.

– Тише, тише, – успокаивал его Штемпель. – Кто там живет? Большая община? Сколько человек?

– Человек… Нет там людей… Одни морлоки! Меня! В ящик! Твари!

У арестанта, очевидно, начинался припадок. Свежий воздух и солнечный свет не пошли ему на пользу: тощее тело начинало трясти в судорогах, конечности дергались, иголки капельниц повылетали.

– За что тебя туда? – спросила Бандеролька сочувственно.

– Я! Ни в чем! Не виноват! – одним дыханием, почти без звука, проорал узник.

Он опять открыл глаза, но зрачки закатились, обнажив красные, с багровыми прожилками белки. Пена запузырилась в уголках рта, тело начало неконтролируемо дрожать.

– Пристрелить бы его, – брезгливо отодвинулся Штемпель. – Все равно не жилец. Но жалко тратить пулю.

– Можно острогой, – хмуро предложил Пошта. – Но лучше откачать. Мы же ничего не знаем про балаклавскую общину. Морлоки какие-то!

– Да как мы его откачаем?! – вскинулся Штемпель, бессильно наблюдая за припадком арестанта. – Наши лекарства ему не помогут, они только для листонош. Он уже радиации столько хапнул, что будь он здоров – через день-другой ласты бы склеил. А в его состоянии… – Штемпель махнул рукой.

Несчастный узник выгнулся дугой – насколько позволяли ремни, удерживающие его за руки и ноги, издал протяжный всхлип, захрипел, мелко-мелко затрясся – и испустил последний вздох.

– Все, – констатировал Пошта. – Умер.

– Царствие ему небесное, – сказал Штемпель. – Или удачной реинкарнации, уж не знаю, во что он верил.

– А если был атеистом? – спросила Бандеролька.

– Этим проще всего. Был, был – и нет тебя. Корми червей.

– Хоронить будем? – уточнил Пошта.

– Зачем? Стемнеет, крабы набегут – к утру от него и скелета не останется. Жалко время терять. Нам ехать пора, вроде жара спала уже.

Пошта удивился:

– Как это – ехать?

– Обыкновенно, на лошадях. Нам в Бахче-Сарай, помнишь?

– Э, нет, – сказал молодой листоноша. – Тут новые сведения об общине в Балаклаве, какая-то штольня непонятная, а мы вот так просто возьмем и уедем? Мы же листоноши! Мы должны искать выживших! Копать-колотить, это то, что мы есть!

Штемпель огладил усы, хмыкнул снисходительно:

– Молодой ты еще, Пошта. Глупый. Вернемся в Бахче-Сарай – снарядим экспедицию в Балаклаву, проверим все.

– А вдруг они вымрут к тому времени?! Там же морлоки эти странные, вдруг они людей перебьют?!

– Значит, такая у них судьба.

Бандеролька ногой пнула люк батискафа – тот захлопнулся, отрезая источник вони, – и обхватила себя руками.

– Я тоже не хочу в Балаклаву, – заявила она. – Не знаю, что там за община, но вот так вот человека заживо похоронить… Это какой же сволочью надо быть! Ведь специально ему – и ребризер, и систему жизнеобеспечения поставили, чтобы дольше мучился.

– Ну, – рассудил Штемпель, – мы же не знаем, за что его так. Вдруг – заслуженно. Но в одном ты, девочка, права: те, что в Балаклаве, шутить не будут. Крутой народец, если так со своими обращаются. А что они с чужаками делать будут – один дьявол знает. Озверели люди после Катаклизма, тебе ли, Пошта, этого не знать!

Аргументы были логичными и связными, и причин продолжать спор Пошта не находил – но согласиться не мог. Что-то толкало его в Балаклаву. Интуиция. Чутье листоноши.

– Ясно-понятно, – пробормотал он. – Только я в Бахче-Сарай не поеду. Вы езжайте. А я штольню разведаю – и вас нагоню.

Глава 1

Перфокарта

То, что в городе есть выжившие, Пошта понял сразу.

Были приметы, которые человек, только что вышедший на поверхность, никогда не заметит. Потому что нет у подземной крысы навыков следопыта. Откуда рожденному в бункере знать, что вот эта аккуратная кучка мусора, состоящая из обгоревших упаковок сухого пайка, является отличительной чертой лагеря сталкеров, пережидавших опасность на крыше здания? Или взять хотя бы угольные метки на стенах, которые Пошта впервые увидел еще на въезде в Балаклаву: череп с костями, крест, три треугольника и круг. Отметки были оставлены относительно недавно – год, максимум два назад. А это означало, что в городе или рядом с ним есть колония уцелевших, и они уже достаточно осмелели, чтобы организовывать экспедиции на поверхность. Оставалось только найти их убежище.

Пошта аккуратно перегнулся через парапет проверить, как обстоят дела у Одина. Конь, вольно пасущийся рядом с входом в подъезд, словно почувствовал взгляд хозяина, всхрапнул и помотал головой: «Все спокойно, никого поблизости нет!» Привязывать или тем более стреноживать скакуна Пошта не стал, ведь неизвестно, какие твари прячутся в домах этого милого городка. Случись что, Один вполне мог постоять за себя, а в крайнем случае дать деру. Потерять коня листоноша не боялся, потому что верный восьминогий друг уже не раз находил своего хозяина даже после нескольких дней разлуки.

– Копать-колотить. – Пошта вернулся к изучению города при помощи армейского бинокля. Оптика была хорошая, еще из запасов натовской базы, на которую наткнулась в прошлом году банда атамана Миколы. Заполучить у лиходеев бинокль получилось относительно просто; Пошта был даже рад тому, что в обмен на него удалось избавиться от кучи ненужного барахла навроде стопки порножурналов и консервов с просроченным салом.

Но даже через хваленую европейскую штуковину он не мог засечь на городских улицах ни единого движения. Ни людей, ни мутантов. Только на развалинах древней крепости, венчавшей горный утес, мельтешили огромные птицы, потомки обычных чаек. Вода в бухте была спокойная, гладкая. А что творилось на море, отсюда разглядеть нельзя было – его закрывали скалы.

У Пошты забурлило в животе, и он решил слегка перекусить. Листоноша, как и его конь, был всеядным. Конечно, разумное существо предпочтет что-нибудь вкусное, но за неимением такового можно и подножным кормом перебиться.

Пошта вытащил и размотал леску, соорудив нехитрую приманку: клочок шерсти, вымазанный кровью, на крючке. Почти рыбалка получается. Листоноша спустился на первый этаж дома и опустил через дыру в полу «снасть» в подвал, где шебуршились (он чуял) крысы.

Пятнистые зверьки осторожно кружили вокруг приманки. Листоноша, неотрывно следящий за суетой внизу, надеялся поймать одного из этих зверьков. Крючок и леска были надежные, проверенные в деле не один раз. Такой нехитрой снастью можно было поднять тушку в пять килограммов. Хотя представители местной популяции явно не дотягивали по габаритам до своих родственников, джанкойских щурiв, на которых привык охотиться Пошта.

Наконец самый упитанный самец осмелился приблизиться к наживке. Он внимательно принюхался к меху, пригнулся и явно изготовился к прыжку, намериваясь сцапать мясо и бежать прочь. Пошта аккуратно сглотнул набежавшую голодную слюну, предвкушая сочный ужин. И тут его грандиозные планы на вечер нарушил звук выстрела! Естественно, пятнистые грызуны прыснули в разные стороны, пища и прячась поглубже в свои норы. Матерясь, листоноша быстро смотал леску на кулак и прильнул к оконному проему. Как он и думал, местные жители наконец-то высунулись на поверхность. И судя по всему, сегодняшний рейд складывался для них весьма неудачно.

Раздалось еще несколько одиночных выстрелов. Судя по звуку, палили из дробовика. Затем последовала длинная автоматная очередь, захлебнувшаяся так же неожиданно, как и началась.

– Копать-колотить, патронов не бережем. – Пошта аккуратно, чтобы не пораниться об остатки оконного стекла, забрался на подоконник. Держась для страховки одной рукой за бетонный край, второй он поднес к глазам бинокль и стал выискивать фигуры сталкеров. Поиски осложнял тот факт, что надвигался вечер, а в этих широтах темнело стремительно, так что через полчаса разглядеть что-либо будет возможно только с прибором ночного видения. А его у Пошты, увы, не было. Но ему улыбнулась удача: он наконец-то смог засечь аборигенов.

По набережной, на противоположной от Пошты части бухты, бежали трое. Точнее, двое несли под руки третьего. Через каждый десяток шагов один из них, не глядя, поливал свинцом асфальт позади себя. Причину столь безумного расточительства боеприпасов Пошта разглядел не сразу, но от увиденного волосы на затылке у него встали дыбом.

Огромные улитки, каждая величиной с легковой автомобиль, стремительно нагоняли сталкеров. И, судя по реакции беглецов, встреча с этими бронированными слизняками была последней, чего бы они желали в этой жизни.

«Думаешь, это хорошая идея? – тихий, но очень неприятный голос рассудка отвлек Пошту от разворачивающейся на его глазах трагедии. – Может, стоит подождать, чем закончится эта заварушка?»

– Если я им не помогу, эти бронированные слизни им явно бо-бо сделают. А мне нужны живые люди. – Пошта поморщился и почесал прикрытый банданой лоб.

«С чего ты взял, что их только трое? Может, это такая местная охота? Небольшая группа заманивает вкусных слизней в ловушку, а там их ждет десятка два крупнокалиберных стволов или яма с заточенными кольями!»

– Да не похоже, чтобы это была охота. Точнее, в роли дичи здесь точно люди. Видишь, тот, которого они тащат? У него явно нога порвана до кости. И одеты они в костюмы, предназначенные для многодневной вылазки на поверхность: толстая резина, армированные жилеты, рюкзаки. В таком прикиде быстро не побегаешь.

«Ну, как знаешь! Я тебя предупредил…»

Пошта слез с окна и нервно закусил губы. С одной стороны, ему необходимо поговорить с этими людьми и узнать, где находится вход в колонию. С другой, если при виде улиток они задали такого стрекоча, то оказаться рядом с ними в этот момент – не самая хорошая идея. И к тому же вдруг эти трое – последние выжившие в городе, и с их смертью можно будет смело поставить большой жирный крест на карте, означающий, что людей здесь больше нет.

Постояв еще несколько мгновений, Пошта сердито плюнул в дыру в полу, убрал леску с крючком в «сидор» и стремительно выбежал из квартиры. Пока он кошачьей походкой скользил по ступеням лестницы вниз, в животе его громко заурчало.

– Надеюсь, у этих ребят найдутся приличные харчи! – сказал он, выбегая из подъезда. Верный конь, который тоже слышал выстрелы, уже ждал хозяина, нетерпеливо постукивая копытами. Пошта с разбегу запрыгнул в седло и легонько ударил пятками по бокам скакуна. – Поехали, Один!

* * *

Если измерять расстояние по прямой, то от одного берега бухты до другого было не больше ста метров. Но сунуться в свинцовые воды было бы сущим самоубийством. Ведь море порождало поистине хтонических тварей, которым степные и горные мутанты даже в подметки не годились. Так что добраться до сталкеров можно было только в объезд, сделав приличный крюк по набережной.

Пошта направил лошадь в широкий проем некогда массивного, а теперь основательно изъеденного временем и радиоактивными осадками забора. Из-под сдвоенных копыт в воздух взвились труха и пожухлые листья.

«Главное в такой свистопляске – не угодить в яму или в пасть голодной зверюшки! – промелькнула запоздалая мысль в голове листоноши, пока он лихорадочно высматривал дорогу. – Что же, винить в сложившейся ситуации кроме себя некого… Поленился вчера разведать окрестности, так что не стони и делай свое дело!»

По сторонам мелькали кусты, то и дело на пути возникали огромные кучи мусора, но Один всякий раз успевал огибать препятствия. На полном скаку Пошта умудрился намотать поводья на луку седла и достать дробовик из заплечной кобуры. Еще несколько десятков метров, и он будет на месте.

Раздался крик отчаяния и боли. Значит, улитки все же нагнали беглецов.

– Быстрее! – Пошта подгонял скакуна голосом. Ответив на призыв хозяина, Один перешел на бешеный галоп и уже буквально летел над землей. Наконец они с треском проломились сквозь кустарник и оказались на набережной. Сталкеры и их преследователи уже были в пределах видимости, но еще слишком далеко, чтобы открывать прицельный огонь. Так что все, что сейчас оставалось, – это гнать во весь опор и надеяться, что аборигены смогут продержаться еще пару минут.

А дела у сталкеров были плохи. От их раненого товарища осталась лишь рука, скребущая по асфальту. Все остальное было скрыто улиткой, навалившейся на него всем телом, по которому волнами проходили судороги. Природу этих спазмов на студенистом теле угадать было несложно – монстр приступил к трапезе. Два оставшихся сталкера неслись к железобетонному навесу, нависшему над странным входом в пещеру, и у них на хвосте висело с десяток улиток.

– Копать-колотить, не успеют! – В отчаянии Пошта решил пальнуть из дробовика в ближайшую, занятую обедом, улитку – может быть, это отвлечет ее товарок. Но стоило прицелиться в перламутровый панцирь монстра, как тот взорвался на тысячу осколков, а в небо взмыл огненный шар! – Что за черт!

От неожиданности Один резко остановился, чуть не выбросив хозяина из седла. Улитки тоже замерли, озадаченно водя и покачивая усиками с глазами в разные стороны. Осознав наконец, что источник страшного шума позади них, моллюски стали шустро разворачиваться. Двадцать пар студенистых глаз, каждое величиной с апельсин, уставились на тлеющие останки их собрата. И на Всадника, ошарашенного подобным оборотом событий.

– Здрасте, – приветливо улыбнулся им Пошта. В ответ монстры как по команде двинулись в его сторону, – Что, так сразу? А поговорить?

Сообразив, что обычным дробовиком тут делу не поможешь, Пошта убрал оружие, нашарил в подсумке толстопузую рукоять ракетницы и, практически не целясь, выстрелил огненным зарядом в ближайшую тварь. Шипящая и искрящаяся ракета со звонким шлепком вошла в тело монстра в том месте, где, по мнению Пошты, у него должна была располагаться голова. Улитка, не издав ни единого звука, встала как вкопанная и больше не пошевелилась. Однако оставалось еще девять ее сородичей, для которых всадник стал самой желанной добычей.

Монстры стремительно приближались. Они выстроились в линию по всей ширине набережной, огибая на ходу трупы сородичей и брошенные автомобили.

Недолго думая, Пошта помчался им навстречу, на ходу перезаряжая ракетницу. Как бы ни были быстры эти создания, его конь двигался намного быстрее. Выбрав наиболее удачный момент, когда одна из улиток начала огибать застывшую на ее пути «Таврию», Пошта выстрелил, целясь в голову. К сожалению, ракетница – это не самое удобное и предсказуемое оружие. Снаряд прошел по касательной, чиркнув по панцирю монстра. Но, к счастью для всадника, этого вполне хватило, чтобы улитка испуганно втянула голову и туловище в «домик» и он смог без проблем проскакать мимо нее.

Остальные монстры прошли еще несколько метров, прежде чем осознали, что добыча смогла прорваться сквозь их строй. Но пока они разворачивались, Пошта верхом на Одине уже ловко скакал вверх по горе, на тот навес, на котором притаились выжившие сталкеры.

– Не стреляйте! Свои! – Пошта остановил Одина и миролюбиво поднял руки, демонстрируя, что он не вооружен. Аборигены недоверчиво и даже со страхом в глазах смотрели на неожиданного гостя. У одного из них в руках был АК-47, у другого дробовик, похожий на тот, что висел у Пошты в перевязи за спиной. И оба ствола были направлены на всадника. Привычный к подобному обращению Пошта старался не нервировать местных сталкеров. Улыбнувшись как можно искреннее, он поинтересовался:

– А эти капустные вредители к нам не залезут?

Повисло напряженное молчание. Воспользовавшись им, Пошта наконец-то смог вблизи рассмотреть представителей местного населения. Костюмы на них были хорошие, военные, сделанные незадолго до Катаклизма, но пользовались ими явно давно: кое-где видны заплаты и потертости. А вот чем они промышляют на поверхности – пока неясно. Традиционных рюкзаков с хабаром не видать, хотя они могли их и бросить при вынужденном бегстве.

– Они по горам не могут ползать, слава богу, – ответил наконец один из сталкеров. Судя по голосу, глубокий старик, но бегает так, что многим молодым даст фору. – Если бы ползали, то давным-давно по всему Крыму расползлись. А так дальше долины не могут.

«А вот это уже интересно, – отметил про себя Пошта. – Ребята знают географию, значит, в колонии остались люди, жившие до Катаклизма. Тогда не должно быть особых проблем, как с колонией в тридцать восьмом бункере».

Воспоминания были не самые приятные. В тот раз он наткнулся на поселение, состоявшее сплошь из детей и подростков не старше двадцати лет. Что стало с взрослыми – он так и не выяснил. А детишки за эти десятилетия жизни без надлежащего воспитания и опыта предыдущих поколений превратились в общину каннибалов-язычников. Пошта только чудом смог сбежать из этого проклятого места и с большим наслаждением отметил его на карте жирным крестом, что означало «Выживших нет!».

– Ясно-понятно! – Пошта спешился и ласково погладил Одина по мощной шее. Сталкеры настороженно продолжали наблюдать, но стрелять в незнакомца пока не спешили. – А я вот, знаете ли, по горам сюда и шел. Видимо, провидение и спасло меня от встречи с этими милашками. Кстати, а откуда они взялись?

– Это виноградные улитки. От радиации их как на дрожжах разнесло. Но траву теперь не едят, наши умники решили, что белка от зелени таким тушам маловато. И улитки эти тепереча мясо жрут. Всю долину подчистую вылизали. Окромя их, нас и поморников никого не осталось. Умники говорят, что через годик-другой улитки друг друга жрать начнут.

– А если не начнут? – поинтересовался Пошта, усаживаясь на нагретый солнцем бетон навеса. – Что, если они, по теории эволюции, отрастят себе ноги или еще какие-нибудь приспособления и смогут забираться на горные склоны?

– Могет и так случиться, – Поште показалось, что под стеклом шлема сталкера с дробовиком мелькнула улыбка, – но приятнее думать, что эти слизняки сами себя схарчуют.

– Приятно, не спорю, – согласно кивнул Пошта. – Только я вот одного не пойму: с чего это вдруг та тварь, что вашего товарища поймала, прям взорвалась от радости?

Повисла еще одна тяжелая пауза, из чего Пошта сделал еще один вывод – к погибшему сталкеры испытывали большую симпатию, и его смерть для них явно была трагедией.

– Семецкий, кхм… – наконец подал голос доселе молчавший абориген, судя по всему, совсем еще мальчишка. – Он ее последней гранатой подорвал. Они на нас неожиданно напали, мы в обычный рейд вышли, разведать обстановку в городе. Остановились у родника воды набрать. Родник хороший, не фонит, скважина на большой глубине залегает. Тут Юра шорох подозрительный в кустах услышал, пошел проверить… А через секунду он уже орет – ему улитка в ногу вцепилась…

– У них хоть и тело что твой холодец, но зубы имеются, – перебил его старший сталкер. – А еще дрянь какую-то выделяют, навроде парализующего яда. Хоть капля этого яда тебе на кожу попадет – через десять минут зови гробовщика мерки снимать…

– Копать-колотить, – грустно потупил взор Пошта. – Хороший мужик, значит, был ваш Семецкий.

– Семецкий-то наш! А вот ты чьих будешь? – Наконец-то аборигены отошли от безумной погони и приступили к допросу невесть откуда взявшегося незнакомца. – Только не говори, что местный, я всех жителей штольни в лицо знаю. И что это за чудище такое, на котором ты ездишь?

– Кто чудище? – натурально удивился Пошта. – Один, что ли? Да нормальный конь!

– Хлопчик, где же это ты видел, чтобы конь о восьми ногах был, да еще и зеленой масти? – захохотал старший сталкер. Его товарищ недоуменно переводил взгляд то на него, то на предмет обсуждения.

– Как где? В степи казаки еще и не на таких ездят, – пожал плечами Пошта. Услышав его слова, старик резко перестал смеяться.

– В степи? Казаки ездят? Да ты откуда, бес, взялся?

– Я? Из Джанкоя.

* * *

За разговорами прошло немало времени, солнце успело превратить тени сталкеров из карликов в великанов. Аборигены поведали Поште о том, что поселение выживших в городе действительно существует. Несколько сотен человек успело найти спасение в штольне – секретном военном объекте времен холодной войны, который был построен почти сотню лет назад. Штольня представляла собой сооружение противоатомной защиты, специально созданное для подобных ситуаций. Советское правительство выбрало удобную бухту для размещения подземной базы подводных лодок. На левом берегу бухты величественно возвышалась Генуэзская крепость, чьи камни истончались морскими ветрами более трех тысяч лет. Напротив нее и был обустроен секретный объект под кодовым названием «Объект 825ГТС».

Объект был огромный, его подземный водный канал тянулся через всю гору, и оба выхода были искусно замаскированы различными приспособлениями и сетями. Они перекрывались батопортами, вес которых достигал полутора сотен тонн. Но пользовались обитатели штольни только южным входом со стороны бухты – путь в открытое море для них нынче был не только не актуален, но и опасен. Многие из тех, кто нес вахту у северного выхода, слышали ночною порой, как кто-то царапает и колотит массивную дверь батопорта.

– Повезло вам с этой штольней. – Пошта извлек из подсумка свежие фильтры для противогаза. Замена отработанных была чистой показухой для местных – он давно уже мог дышать зараженным воздухом крымских просторов без всяких последствий для здоровья. Глядя на его манипуляции, сталкеры торопливо засобирались. Запас кислорода у них тоже был на исходе, а сменные фильтры в этих краях – дефицит. – А как спрятаться успели?

– Вояки выручили. До Катаклизма штольню сперва местный народец потихоньку разбирал на цветной металл. Затем государство решило здесь музей сделать, отремонтировало и восстановило объект в былой красе. – Старший из сталкеров, который назвался Чернецом, внимательно изучал площадку под навесом, на котором они укрывались от улиток. – А стоило им только порядок навести, как военные решили объект обратно забрать и по его прямому назначению использовать. Но только подлодки там больше не ремонтировали, современные посудины оказались слишком большие. Вот и сделали там базу на случай нападения вероятного противника с моря.

– Какого вероятного противника? – удивился Пошта. – Мы же тогда ни с кем не воевали!

– Главное – было бы что защищать, а противник всегда найдется! – подал голос Слимак, младший сталкер. Чернец согласно кивнул и подал рукой знак, что внизу все чисто. Люди выстроились в цепочку и стали аккуратно спускаться.

– А дальше что было? – продолжил расспросы Пошта. Он шел расслабленно, зная, что опасности поблизости нет. Иначе верный Один не стоял бы совершенно спокойно, пощипывая жухлую травку. Пошта только отметил, что и радиоактивный фон здесь в пределах нормы, раз конь отважился грызть местную флору.

– Дальше? Да все просто и даже буднично. Обычный день, солнце, море, туристы… И тут солдаты с матросами засуетились. Несколько кораблей военных вдруг из бухты в море сорвались, военные своих домочадцев по городу собирали и в штольню уводили. И только часа через два сирену включили. Многие даже не поняли, в чем дело, – люди же на отдых приехали и предпочитали не обращать внимания на причуды местного населения. А кто посмекалистей, в штольню побежал. И я с сыном в том числе… – Чернец кивнул в сторону Слимака и замолчал на несколько минут, погрузившись в омут тяжелых воспоминаний. В это время они уже оказались на площадке под навесом. Прямо перед ними, укрывшись в глубокой нише, располагались огромные многослойные створки батопорта, охраняющие вход в штольню.

Что стало с теми, кто остался по другую сторону спасительных стен Объекта, Пошта выяснять не стал. Он уже слышал десятки подобных историй: отчаянный стук в гермодвери, приглушенные крики, мольбы о спасении и яростные проклятия. А потом тишина. Ему было интересно совсем другое – что стало с выжившими?

Пошта заглянул под навес, проведать, как дела у улиток. Те и не думали никуда уходить, деловито ползали вдоль границы подъема. Одна из тварей решилась было попробовать подняться вверх, но движение вверх ей явно давалось с большим трудом. Преодолев за пару минут чуть меньше метра, улитка дала задний ход.

Ее товарки, не теряя времени даром на бесполезные попытки забраться на гору, уже доедали погибшую особь. Это было не самое приятное зрелище, и Пошта поспешно отвернулся.

– Ну что, хлопцы, как будем через них прорываться? – поинтересовался он у аборигенов. – Лично у меня боезапас небольшой, на всех этих милашек точно не хватит.

– А нам и не нужно пули на них тратить. – Старик встал и указал рукой на вершину горы. – Видишь, вон тропка петляет? Это кратчайший путь на противоположный склон, а там второй вход в штольню.

– Ясно-понятно, – покивал Пошта и только спустя несколько мгновений понял смысл сказанного. – Эй, подожди! Ничего не ясно! Ты же говорил, что там выход в море и он заварен. Да и к тому же отвесный склон, и высота в несколько десятков метров!

Аборигены переглянулись и мелко затряслись. Хотя противогазы глушили их голоса, но даже сквозь плотную резину было слышно, что они просто умирают от смеха. Отсмеявшись вдоволь, младший сталкер примирительно поднял руки:

– Прости нас, просто мы тут совсем одичали, развлечений нет, вот и ржем, как обкуренные, над всякой ерундой. Гермоворота действительно заварены, и высота там приличная. Но проникнуть в штольню все же можно. Только коня твоего не удастся с собой взять, так что…

– Ничего страшного, – улыбнулся Пошта. – Он у меня мальчик самостоятельный, сможет о себе позаботиться. Так что показывайте, где там ваш черный вход…

* * *

Парня звали Зубочисткой, и с первого взгляда было понятно, за что – длиннющий, худющий, весь какой-то изломанный, гнущийся в суставах, с выпирающими коленками и локтями – он и вправду напоминал пожеванную и выплюнутую зубочистку. В довершение образа он еще и постоянно что-то держал в зубах – то палочку, то авторучку, то карандаш. Зубы его, редкие, желтые, кривоватые, заслуживали отдельного упоминания – вкупе с давно не стриженными и никогда не мытыми волосами цвета пыли они делали Зубочистку на редкость непривлекательным типом.

Впечатление рассеивалось, когда Зубочистка начинал говорить. Такой вот нескладный уродец был неглуп, доброжелателен и (в меру данных природой способностей) амбициозен – насколько может быть амбициозен юноша лет двадцати, выросший под землей в общине сдвинутых на всю голову выживальщиков.

Небо Зубочистка видел за свою жизнь всего пару раз, и то через мутные стекла противогаза, а потому честолюбие его было направлено на карьеру сталкера. Лазить по радиоактивным руинам и добывать хабар представлялось ему истинным счастьем.

Пошта подобные устремления одобрял. Сидеть по норам и тихо вымирать, как советовали матерые выживальщики, с точки зрения листонош было путем в забвение. Катаклизм Катаклизмом, а жизнь дана человеку чтобы жить, а не чтобы прятаться и выживать.

К сожалению, лидеры общины штольни – матерая дама лет сорока пяти по кличке Курдулька и ее брат, серолицый, одноглазый и однорукий калека Хробак – придерживались противоположных, весьма консервативных взглядов. Запастись тушенкой и сидеть в штольне, пока все само не образуется, представлялось им оптимальной линией поведения.

Листоношу они выслушали внимательно, но реального интереса к положению дел на поверхности не проявили, выделили Поште койку в одном отсеке с Зубочисткой и велели ожидать дальнейших распоряжений.

– У нас тут своих проблем хватает, – просипел Хробак, и Курдулька согласно закивала.

Охранники подземных жителей, проводившие Пошту к новому месту обитания, старательно молчали, и лишь когда Пошта отпросился в туалет (который в штольне именовали на морской лад – гальюн), один из них буркнул другому:

– Хороший парень, крепкий. Дурь выйдет – боец получится.

Из чего Пошта заключил, что отпускать его никто не собирается, охранники на самом деле – конвоиры, и ждет его процесс «выхода дури», то бишь обламывания психики Пошты в интересах балаклавцев.

«Ну-ну, – усмехнулся мысленно Пошта. – Успехов вам в нелегком деле!»

Психика листонош была покрепче их физический кондиций и ломке практически не поддавалась.

С этими мыслями Пошта зашел в спальный отсек (тоже поименованный по-флотски каютой) и познакомился с Зубочисткой.

– Штольня – это никакая не штольня, конечно, просто так называется, – разглагольствовал парень, пока Пошта раскладывал свой нехитрый скарб на койке. – Это раньше была ремонтная база подводных лодок российского Черноморского флота. Объект Восемьсот тридцать пять ГТС, секретный по самое не могу. Одно время он стоял заброшенный, потом начали вроде реанимировать, а потом бац – и Катаклизм. Нам, балаклавцам, повезло с объектом. Со штольней то бишь. Тут двери герметичные, системы фильтрации воздуха, запасы продовольствия, источник пресной воды, оружейные склады… Словом, хорошо Вээмэф к войне готовился, на совесть. Не то чтобы им это помогло, а вот нас здорово выручило. Плохо то, что все это рано или поздно закончится. Фильтры поломаются, тушенка закончится – и дальше что? Рыбу радиоактивную ловить будем? Медуз жрать? А руководство не понимает. Ну пошлют они одну экспедицию на поверхность раз в месяц, ну притащат те чуток хабара… А толку? Надо десять, двадцать экспедиций снаряжать! Разведка, картографирование! Контакты с другими выжившими!

Пошта поймал себя на том, что одобрительно кивает. Из Зубочистки мог выйти неплохой листоноша – найди его члены клана чуток пораньше, когда мальцу было не больше годика от роду…

– А еще морлоки эти долбаные! – продолжал разоряться Зубочистка. – Никакого сладу с ними нет!

– Кто-кто? – удивился Пошта.

– Морлоки! Твари белоглазые! В заброшенной части штольни живут! Что жрут – непонятно, откуда взялись – тоже хрен разберешь, мутанты, одно слово!

– И чем они вам мешают? – полюбопытствовал Пошта.

Зубочистка аж задохнулся от негодования:

– Они же людоеды! Детей тырят! А потом жрут! Каждую неделю набег случается!

И словно в подтверждение его слов под потолком отсека вспыхнула и замигала красная лампа с полуоблезшей надписью «Тревога!».

Из коридора донеслось завывание сирены.

– Тревога! – подорвался Зубочистка. – Набег! В ружье!

Он нырнул под койку, отклячив костлявую задницу, и принялся там шуршать и рыться. Пошта, моментально выхвативший дробовик, наблюдал за возней Зубочистки с любопытством и недоумением. Парнишка наконец-то отрыл под койкой то, что искал. Искомым предметом оказался старый, можно даже сказать, древний! – «калаш» АК-47 выпуска чуть ли не того самого сорок седьмого года двадцатого столетия. Ствол у «калаша» был ржавый, цевье перемотано синей изолентой, давно утерянный приклад заменен более-менее подходящей по размеру и очень грубо обтесанной деревянной чуркой, а ствольная коробка и вовсе отсутствовала, бесстыже оголяя возвратно-боевую пружину (что, как знал Пошта, никак не сказывалось на боеспособности легендарного автомата).

– Вперед! – завопил Зубочистка, воздев «калаш», и ломанулся на выход.

Поште не оставалось ничего иного, кроме как последовать за ним.

Штольня, она же – объект 825ГТС, она же – балаклавский завод по ремонту подводных лодок, гудел как растревоженный улей пчел-мутантов (Пошта видел такое лишь однажды, на Тарханкуте, точнее – на Джангуле. Пчела-убийца, один укус смертелен, рой может уничтожить целый поселок, тогда чуть не погибла Бандеролька).

Народ носился сломя голову, размахивая оружием и не понимая, что делать дальше. Коридоры штольни были освещены скудно, из трех галогенных ламп горела от силы одна, да и то вполнакала, балаклавцы то и дело натыкались друг на друга, кое-где едва не вспыхнули потасовки.

– Бойцы! – хрипло рявкнули наконец ржавые рупоры системы оповещения, и эхо прокатилось по коридорам штольни. – Защитники Балаклавы! Морлоки опять начали рейд! Отряды противника замечены на минус втором, минус четвертом и минус пятом уровнях. Отрядам зачистки проследовать в центр специальных операций! Отрядам поддержки – получить боеприпасы и приборы ночного видения! Катафоты лепить на грудь и на спину! Центральное освещение будет отключено через пять… четыре… три… две… одну…

Опять взвыла сирена, и штольня погрузилась во мрак. Голос, командовавший по громкой связи, Пошта опознал как принадлежавший Курдульке. Ай да баба, ай да командир!

– За мной! – схватил его Зубочистка за рукав и куда-то потащил, надо понимать – к арсеналу.

Там, в толчее и суете, в мелькании ручных фонариков и химических факелов, Поште выдали старый, ободранный ПНВ на резиновом ремешке и две наклейки на липучке «велкро». Одну он прилепил себе на грудь, вторую – Зубочистке между лопаток. Зубочистка сделал то же самое, и когда Пошта опустил на глаза ПНВ, все балаклавцы вокруг сияли яркими инфракрасными катафотами на груди и на спине, что позволяло легко отличать их от загадочных морлоков.

Вслед за Зубочисткой Пошта выдвинулся на минус пятый уровень – вниз по ржавой решетчатой лестнице, минуя затянутые паутиной пролеты и не обращая внимания на хлопанье крыльев летучих мышей, обитающих во тьме. Говорят, каждая вторая колония нетопырей заражена бешенством, поэтому лучше крылатых мышек игнорировать. Иммунитет у листонош, конечно, усиленный, но не до такой степени…

– Стой! – прошептал Зубочистка, вскинув кулак вверх, и весь отряд поддержки (то есть Пошта и еще трое балаклавцев) послушно замер. – Здесь разделимся! Пойдем по одному! Проверять каждый коридор!

С точки зрения тактики это решение было чистой воды идиотизмом, но Пошту устраивало. С его способностями любой напарник превращался в обузу, а в одиночку листоноша мог без помех изучить расположение помещений штольни и найти что-нибудь интересное.

Балаклавцы рассеялись по коридорам, а Пошта, взяв ружье наизготовку, крадущимся шагом двинулся навстречу плеску волн. По идее, если слышно море – там должны быть ангары для подлодок.

Коридор был совершенно темный, лампы давно перебили вандалы, и только на стенах, зеленоватых на экранчике ПНВ, мерцали флуоресцентные граффити диггеров, смутно напоминающие знаки листонош. Эта часть ремзавода подлодок, видимо, была заброшена задолго до Катаклизма.

Пошта крался, вслушиваясь в странные звуки подземного мира, и дробовик в его руках жил собственной жизнью, выцеливая малейшее движение, – и все равно нападение морлока едва не застало листоношу врасплох.

Все дело было в том, что потолок в этой части штольни был навесной – обычный такой офисный потолок из гипсокартонных плит, под (или над?) которыми прятались трубы коммуникаций и электропроводка. Там, в полости между навесным и реальным потолком, морлок и прятался. Выждал, гад, пока Пошта пройдет мимо, бесшумно отворил гипсокартонную плиту и бесшумно же, как кошка, спрыгнул на пол за спиной листоноши.

Если бы не чутье листоноши, валяться бы Поште с разорванным горлом и вырванной печенью. Но – успел. Почуял. Обернулся. И встретил летящего в прыжке морлока из двух стволов.

Странно, но того это не остановило! Заряд картечи из двух резаных патронов оторвал морлоку руку и часть плеча, изувечил лицо, выбил оба глаза – но бледнокожий мутант, рухнувший на пол в лужу собственной крови, еще трепыхался и пытался ползти к Поште, скаля кривые клыки.

Тратить патроны Пошта не стал: достал верный охотничий нож – кизляровский «байкер», обошел покалеченного морлока сзади, схватил того за волосы, оттянул голову назад – и полоснул клинком пониже кадыка.

Морлок захрипел, в потолок ударил фонтан черной крови, и мутант сдох.

Пошта вытер нож, спрятал его обратно в ножны на голени, перезарядил дробовик и задумчиво оглядел труп морлока.

Несчастный людоед был одет в серый выцветший камуфляж. На нашивке над левым нагрудным карманом значилось: «Мичман Завирулько».

Военный моряк. Вот оно что! Морлоки – это аборигены объекта 825ГТС, моряки военно-морского флота!

Укрылись здесь от Катаклизма, значит. А впоследствии – мутировали. Скатились по эволюционной лестнице до людоедства, утратили человеческий облик. И стали жрать балаклавцев. А те – отстреливать морлоков. Закономерный конец для изолированной колонии выживших. Рано или поздно все общины сталкиваются с подобным. И либо вымирают в неравной схватке с мутантами, либо ищут другие пути развития. Выживание человечества – только в сотрудничестве одних выживших с другими выжившими. Изоляция – путь к гибели.

От философских рассуждений Пошту отвлек странный звук, доносившийся из-за разобранной потолочной панели. Не звук даже – эхо, смутно напоминающее… ну да, треск радиопомех.

Листоноша закинул дробовик за спину, подпрыгнул, вцепился в каркас подвесного потолка и подтянулся, заползая в узкую, заросшую пылью и паутиной щель. Тут звук был слышен отчетливее и действительно смахивал на шорох работающей рации. Пошта вытащил ракетницу и пополз по-пластунски в сторону источника звука.

Вскоре дорогу ему преградила стена камня, и пришлось разбирать панель потолка и спрыгивать вниз. Куда он заполз, превратившись в потолочную крысу, оставалось только догадываться. Треск радиопомех смолк, уступив место… мелодии? Вряд ли, откуда тут взяться музыке… Но больше всего это смахивало именно на мелодию.

Пошта огляделся. Окольный потолочный путь привел его в помещение с тускло мерцающими лампами на стенах и прогнившим деревянным паркетом на полу. Наличие света означало одно из двух: или рейд морлоков был успешно отражен, или тут была своя, автономная система электропитания. Второе было более вероятно, так как помещение смахивало на штаб. Или, на крайний случай, радиорубку. А таким местам положен как минимум аварийный дизель-генератор.

– Ну-с, что у нас тут? – пробормотал Пошта, осматриваясь.

Комната два на пять метров. С одной стороны – массивная дверь, не заперта и даже слегка приоткрыта. Если слух не подвел листоношу, за дверью – источник странных звуков. С другой – дверь когда-то была, но выбита чудовищной силы взрывом кумулятивного заряда. В комнате из мебели – стол и стул, прогнившие, из трухлявого дерева. Явный «предбанник», место сидения вечного дежурного. Ага, вот и скелет под столом.

А еще под столом была кобура (пустая) и кнопка (нажатая). Словно покойник вдавил ее перед смертью – а она так и осталась в положение «вкл».

«Интересно, что же она включает?» – подумал Пошта, и ответ не замедлил явиться сам собой. Наверное, сработали невидимые емкостные датчики движения – и из-под спринклеров под потолком повалил желтоватый газ. Пошта мигом надвинул на лицо маску противогаза, но без толку – газ, похоже, был каким-то аналогом иприта, отравляющее вещество кожно-нарывного действия: хоть капля попадет на кожу или, не дай бог, на слизистую – и все, пиши пропало, даже листоноше настанет каюк.

Пошта стремительно метнулся к приоткрытой двери. Газ постепенно заполнял помещение.

Быстро сориентировавшись, Пошта попытался закрыть тяжелую дверь, но это оказалось не так-то просто. Изъеденные ржавчиной, простоявшие несколько десятков лет без надлежащего ухода, дверные петли визжали, словно испуганные крысы. Металлическая обшивка крошилась под пальцами листоноши в мелкую труху, которая моментально забила воздушные фильтры противогаза. Чувствуя, что еще чуть-чуть и он лишится сознания, Пошта из последних сил надавил всем корпусом на упрямую железку. Что-то хрустнуло, и дверь наконец-то закрылась. Скинув бесполезный противогаз, листоноша схватился обеими руками за обруч дверного засова и провернул его пару раз влево. Внутри двери что-то заскрежетало.

– Надеюсь, я смогу потом тебя открыть… – Пошта устало прислонился лбом к теплому металлу двери, чувствуя, как пот градом льется ему за шиворот. Листоноше пришлось сделать не меньше десяти глубоких вдохов и выдохов. Немного помогло: исчезла противная слабость в ногах, а окружающие предметы перестали двоиться.

Окончательно успокоившись, Пошта приступил к осмотру помещения. Пункт связи в балаклавском бункере заметно отличался от тех, что листоноше доводилось видеть прежде. Как правило, это были небольшие комнаты, обставленные по минимуму: стол, пара стульев, стеллаж с документами и громоздкое оборудование, давно пришедшее в негодность. Здесь же все было совсем по-другому. На противоположной от входа стене располагался огромный экран, ныне погасший и покрытый толстым слоем пыли. В центре помещения выстроились в шахматном порядке пять столов, на каждом из которых стоял маленький телевизор и дощечка с маленькими кнопками. Да это же компьютеры! Если Пошта сможет доставить хоть один из них в Джанкой, то ребята из научного отдела его на руках носить будут пару недель, не меньше. Ведь оборудование, находившееся во время Катаклизма в подземных укреплениях, до сих пор функционировало, и запчасти от этих компьютеров могут принести немало пользы для клана Листонош.

– Так-так-так. Кого же из вас мне выбрать? – на несколько минут Пошта забыл об идущей за закрытой дверью кровопролитной схватке между морлоками и карательным отрядом балаклавцев. На первый взгляд все пять аппаратов были в хорошем состоянии, лишь серый пыльный налет да бурая плесень портили общее ощущение их целостности.

Вспомнив занятия в классе прикладной механики и наставления мастера Ступицы, листоноша отсоединил провода, ведущие от монитора к системному блоку, а затем провод электропитания и клавиатуры. Еще к серой коробке компьютера было присоединено странное устройство, похожее на располовиненную грушу с колесиком посередине. Решив, что лишней она не будет, Пошта засунул пластмассовый фрукт в боковой карман.

И тут на маленьком экране что-то мелькнуло. Затрещала одна коробочка, загудела вентилятором другая, и на прибитом пылью стеклянном ящике появилась фраза:

«Установить соединение? Y – да, N – нет, A – отмена».

Повинуясь внезапному порыву, Пошта нажал клавишу с символом «Y». В ответ на это компьютер мягко заурчал, а на экране монитора побежали столбцы букв и цифр. Естественно, Пошта не мог разобрать или запомнить не единого слова, ведь даже если бы он знал прикладную механику на «отлично», уследить за этим мельтешением было физически невозможно.

Так продолжалось с минуту, пока не произошло нечто совершенно неожиданное. Огромный экран на стене вдруг озарился ярким ровным светом. В пункте связи моментально стало светло, как днем, Пошта еле успел прикрыть глаза рукой, чтобы, не допусти Охранители, не повредить зрение. Но на этом странности не закончились. Из двух маленьких черных коробочек, стоявших по бокам монитора, раздался чей-то голос, напевавший смутно знакомую песню:

…однажды капитан

Был в одной из южных стран

И влюбился, как простой мальчуган.

Раз пятнадцать он краснел,

Заикался и бледнел…

Да где же эти американцы запропастились!

На несколько секунд Пошту буквально парализовало, он просто не мог поверить в происходящие. Из маленьких коробочек он слышал голос настоящего, живого человека! Каждого члена клана много лет готовили к подобной ситуации, у нее даже было кодовое обозначение – «Контакт». И ведь правы, правы были его учителя, а он, дурак, не верил. Где-то за пределами острова тоже есть выжившие. И как знать, может быть, этот разговор станет отправной точкой в истории возрождения Крыма?

Сбросив оцепенение, Пошта сглотнул набежавший в горле ком и приготовился произнести заученную назубок фразу приветствия. Но от волнения все нужные слова куда-то делись, и вместо них он сказал первое, что пришло на ум:

– Это кто?

Пение тут же прекратилось, было слышно лишь чье-то тяжелое дыхание и непонятный шорох.

– Как кто? Это я, Батон. Треска, ты что ли? Где ты исправную рацию раздобыл, а? Вторую радиорубку нашли?

– Это не треска. – Листоноша лихорадочно пытался вспомнить, где же ему раньше доводилось слышать это слово – «батон». Вроде бы это что-то грузинское? И при чем тут рыба? – Меня зовут Пошта.

– Какая еще «почта»? Слышь, поваренок, хватит эфир засорять! Руки пообрываю, тесто пятками будешь месить! Палуба какая у вас…

– Еще раз повторяю, я не Треска. Я Пошта. Пошта из клана Листонош.

– Какого клана? Так это не с «Поликарпова»?! Ох ты растудыть твою, не сдохла, сволочь!.. Вот так известия. Живой?! Кто? Ты откуда вообще, братуха?

– Сейчас нахожусь в Балаклаве. Это на острове Крым.

Собеседник замолчал на некоторое время, и Пошта уже было подумал, что связь прервалась, но тут невидимый «грузин» вновь подал голос:

– Крым?! Вот уж услышались, так услышались, нечего сказать. Весточка с того света прям. Был я в Крыму пару раз. Первый раз в Севастополе, в «учебке», а во второй раз в отпуск с женой приезжал. Димка еще совсем карапузом был. «Ласточкино гнездо», Ялта, трамвай, солнышко припекает, ласково так… хорошо! Подожди, почему ты сказал остров? Он же всегда полуостровом был!

– Был когда-то, да сплыл. – Губы Пошты невольно растянулись в улыбке. Удивительно, но его незамысловатая шутка пришлась собеседнику по вкусу, и тот басовито рассмеялся. – Батон! Тебя ведь так зовут? А ты где находишься? В Грузии?

– Вот честное слово, я бы с радостью… Да только вместо гор и «Хванчкары» у нас тут айсберги с пингвинами, – невесело усмехнулись динамики. – Вообще-то меня Михаилом Александровичем Зеленским зовут. Мы с ребятами застряли во льдах на Южном полюсе. В районе полярной станции «Новолазаревская».

– На Южном полюсе! – восхищенно воскликнул листоноша. Он относительно хорошо представлял себе географию Земли до Катаклизма, но даже не мог себе представить, насколько далеко от него сейчас находился Батон. – Как же вам удалось там выжить?

– Да мы сами-то не местные, из Пионерска на атомоходе «Иван Грозный» пришли… вирус тут кот… рый… база немец… ейчас ищем подходящие… – Звук голоса потонул в шуршащем водовороте помех, а затем наступила полная тишина.

– Эй! Эй, Батон… Михаил? Ты еще тут? Слышишь меня? – Но больше черные коробочки не проронили ни звука.

Пошта растерянно поглядел по сторонам. Произошедшее казалось сном. Это было невероятно, немыслимо, непостижимо – выживший человек на Южном полюсе! О таком не мечтали даже самые смелые листоноши!

И он, Пошта, установил с ним контакт. Перспективы открывались немыслимые.

Оставалось только понять, что с этим контактом и перспективами делать. Ну как минимум – сохранить контакт и рассказать о нем остальным листоношам, в Джанкой. Сохранить… Это компьютер, так? Пошта никогда в жизни не работал за компьютером, но – насколько это может сложно, в самом деле?

Он уселся на крутящийся стул, придвинул к себе дощечку с кнопками (клавиатуру – вспомнилось слово), поглядел на экран.

«Связь прервана. Абонент оффлайн», – светились буквы. Пошта вытащил из кармана странную пластиковую грушу с колесиком. На плоской стороне девайса мерцала красная лампочка, похожая на лазерный прицел. Пошта закрыл пальцем отверстие – и что-то шевельнулось на экране. Стрелочка! Обычная белая стрелка! Она повторяла движения пальца Пошты, только почему-то рывками и в обратную сторону!

Значит, «груша» – это пульт управления компьютером! Странно, что она никак не соединена – хотя чего тут странного, обычный радиопульт! А зачем колесико?

Пошта крутанул его пальцем, и стрелка на экране дернулась вверх. Оттуда вывалилась на экран серая полоска со словами «Меню. Сохранить. Отправить. Выход».

Осторожно шевеля пальцем над красной лампочкой, Пошта подвел стрелку к «Сохранить» и надавил на колесико. Оно щелкнуло, и на экране появилась новая надпись: «Сохранить контакт на перфокарту?»

Уже уверенно (чай, не в первый раз!) Пошта нажал на клавиатуре кнопку «Y».

Что-то загудело, тревожно застучало, и один из ящиков выплюнул светло-желтый кусок картона прямоугольной формы с одним отрезанным углом.

Так вот ты какая, перфокарта!

Пошта бережно, будто величайшую ценность (а в каком-то смысле так оно и было!) вытащил перфокарту и сунул за пазуху, под бронежилет.

Цель номер один, локальная, достигнута. Цель номер два, глобальная: выбраться отсюда и не сдохнуть в процессе. Не травануться ипритом, не влезть в перестрелку между балаклавцами и морлоками, не застрять в штольне на веки вечные.

Все, что надо было знать листоношам об общине выживших в Балаклаве, Пошта уже выяснил. Надо было делать ноги.

Пошта залез на стул, потом на стол, привстал на носки и приподнял потолочную панель. Ага, вот она! Как и подозревал листоноша, тайный переговорный пункт был оборудован вентиляционной системой по высшему разряду. Еще бы, если они травят незваных гостей газом – должны же были вояки как-то проветривать помещение!

Можно было поискать пульт управления и от вытяжки – включить (если работает) и обождать, пока мощные вентиляторы вытянут газ, а спринклеры системы пожаротушения обеззаразят дорогу. Но был выход и проще – самому просочиться через вентиляцию.

Пошта поправил снаряжение, проверил, плотно ли сидит ракетница в кобуре, перетянул чехол с ружьем со спины в подмышку и снова полез в пыльное нутро навесного потолка. Вентиляционная решетка крепилась на четырех ржавых болтах, и у листоноши ушло минут десять только на то, чтобы их открутить.

Поэтому когда он пополз по продуваемой холодным ветром трубе, звуки перестрелки в коридорах штольни начали смолкать. Судя по всему, победили балаклавцы, отбив очередной рейд морлоков, – сирены стихли, опять врубили электричество в основной системе энергопитания и загудели лопасти могучих вентиляторов. Листоноша даже замерз, пока добрался до центральной шахты, соединяющей по вертикали все ярусы штольни.

Тут его поджидал сюрприз: на выходе из трубы в шахту стояла растяжка – самая обычная граната Ф-1, она же «лимонка», примотанная скотчем к скобе лестницы. От кольца к противоположной стене вела тонкая рыболовная леска. Если бы не ПНВ, в зеленоватом мерцании которого леска светилась, как лазерный луч, Пошта бы наверняка задел бы ее и выдернул чеку. А от взрыва «лимонки» в замкнутом помещении листоношу разорвало бы на куски.

Так что, можно сказать, Поште повезло. Он аккуратно прижал предохранительный рычаг, вытащил чеку, зубами сорвал леску с кольца и вставил чеку обратно, разогнув усики, после чего сорвал скотч и сунул гранату в карман. Вещица полезная, в хозяйстве пригодится.

Предстоял долгий подъем на шесть этажей по ржавым и шатким скобам, вбитым в каменные стенки вентиляционной шахты. Но если Пошта правильно все рассчитал, шахта выведет его либо на поверхность, либо – в ангар, где балаклавцы держали автотранспорт (десяток багги, пару мотоциклов и один «КамАЗ») и где Пошту дожидался верный конь Один.

Если, конечно, Курдулька с Хробаком не распорядились пустить коня-мутанта на конскую колбасу. В таком случае оставалось только посочувствовать исполнителям оного решения – Одина убить было не так-то просто.

Размышляя на эти отвлеченные темы, Пошта механически переставлял руки и ноги, карабкаясь вверх и стараясь не обращать внимания, как наливаются тяжестью мышцы. «Выберусь, – подумал он, – я обязательно выберусь!»

* * *

Почти на самом верху он едва не сорвался: скоба, за которую он схватился, беззвучно выскользнула из стены и полетела вниз. Благо Пошта соблюдал одно из главных правил скалолаза – всегда имей три точки опоры – и только поэтому не полетел вслед за ней.

Пространственное чутье не подвело листоношу: шахта вывела его прямо в ангар. Решетку снимать не пришлось, в ней зияла дыра от кумулятивного заряда – видимо, следы первопроходцев, отвоевывавших штольню у морлоков.

Высунув голову, Пошта огляделся.

Ба, знакомые все лица! Зубочистка! А он что тут делает?

Похоже было, что Зубочистка замыслил побег. Он крался, пригнувшись, вдоль рядов багги, и тащил за собой рюкзак. На груди у молодого балаклавца висел старый, обтрепанный противогаз, на боку – мешок с запасными фильтрами и емкости с питательной смесью.

На лице Зубочистки читался экзистенциальный ужас.

Пошта негромко присвистнул, и Зубочистка замер, оцепенев.

– Далеко собрался? – поинтересовался листоноша.

– Ты где? – испуганно завертел головой Зубочистка.

– У тебя над головой. Вверх посмотри, болван!

Зубочистка запрокинул голову:

– Ух ты! Ты как туда забрался?!

– По лестнице, – проворчал Пошта. – Что там, внизу?

– Жопа там, – погрустнел Зубочистка. – Полная. Морлоки два уровня сожгли. Подорвали баллоны с пропаном. И продовольственные склады – тоже. Курдулька объявила, что с сегодняшнего дня рацион урезают вдвое.

– И ты решил свалить, – резюмировал Пошта, вылезая наконец-то из шахты и мягко спрыгивая на пол.

– Да я не из-за этого! – возмутился Зубочистка. – Просто все равно нам всем капец. Ну отбили мы одну атаку, отбили вторую. Толку-то?! Морлоки плодятся быстрее, чем их убиваем. Последняя волна была – молодняк совсем, не больше метра ростом, а злобные, кусачие, что твои акулы. Нет у нас шансов выжить, нету! Числом задавят, твари!

«Молодой, а соображает, – отметил Пошта. – Возьму-ка я его с собой. Жалко бросать толкового парнишку в этом подземном болоте!»

– И как ты собрался удирать, позволь спросить? – поинтересовался листоноша.

– Я багги угоню!

– А водить-то ты умеешь? – усомнился Пошта.

– А то! Я до Катаклизма знаешь кем был? Летчиком! Гражданская авиация, слыхал про такую? Уж с этим драндулетом-то я справлюсь!

Пошта опешил. Выходит, Зубочистка – совсем не такой сопляк, каким выглядит. Летчик. Однако…

– Как же тебя в Балаклаву-то занесло? – спросил Пошта.

– А, – махнул рукой Зубочистка. – Так жизнь сложилась. Я после Катаклизма в Южной Балаклаве застрял – форт «Бочка смерти», слыхал?

– Слыхал, – мрачно подтвердил Пошта.

– Два года там продержались. Я, жена, двое детей, три племянника, брат жены… Все умерли. Все. Остался я один и двинулся на поиски выживших. Долго бродил, пока сюда вот не пришел. Думал – тут нормально: община, порядок, перспектива. Фигушки! Та же хрень, только в профиль. Зарыться поглубже и сидеть, пока не сдохнем. Валить надо!

– Надо, – согласился Пошта. – Только не на багги. Далеко мы на нем не уедем. Бензин мы где, по-твоему, брать будем?

– Опаньки, – скис Зубочистка. – Об этом я как-то не подумал.

– На Одине поедем, – решительно сказал Пошта. – Знаешь, где его держат?

– Твою зеленую зверюгу? Знаю. А она мне башку не откусит? – испугался парень.

– Не бойся, не откусит. Если я не прикажу. Веди давай, показывай!

Зубочистка побрел вперед, все еще пригибая голову – хотя охране штольни явно было не до них, у бойцов балаклавской общины хватало дел и под землей, оттуда все еще доносились редкие выстрелы и глухие взрывы – бойцы зачищали коридоры от остатков морлоков. Пошта пошел следом, держась на некотором отдалении.

И правильно сделал: глупо идти так, чтобы противник мог снять обоих одной очередью.

Стрелять в Зубочистку не стали, просто подошли сзади, из-за «КамАЗа» и ткнули стволами «калашей» в спину. Двое, амбалы в камуфляже, бритые затылки с татуировками от уха до уха – какая-то кельтская вязь.

– Куда намылился, сопляк? – спросил первый амбал. – Лыжи решил навострить? С кичи деру дать?

«Бандюки», – сообразил Пошта, которого, к счастью, не заметили, и юркнул под «КамАЗ».

– Да вы чего, мужики! – заволновался Зубочистка. – Я же с инспекцией! Проверить ходовую часть! Жалоба поступила, что движок барахлит, вот меня и направили!

– А мне кажется, – подал голос второй урка, – что ты решил свалить. Вон и рюкзачок приготовил. А потом наведешь на нас мародеров.

– Каких еще мародеров?! – искренне изумился Зубочистка.

– А таких, как твой дружок. Сосед который. Ты что, думаешь, зря Хробак велел его к тебе подселить? Хробак дезертиров нюхом чует.

«Это они про меня, – понял Пошта. – Мародер я для них, значит. Вот кретины!»

– Спелись, сучата? – продолжал приблатненный охранник. – Ща значит – деру, в самоволку, потом к горным бандитам – им навар, вам процент? Ты у меня, гнида, морлокам на корм пойдешь! Знаешь, что за измену полагается?!

Зубочистка, побледнев, замотал головой.

– Помнишь, в позапрошлом месяце насильника поймали? В батискаф – и на дно морское. Подыхать медленной смертью. Вот и тебя туда же, вместе с бродягой этим…

Пошту такая перспектива не очень устраивала, поэтому он беззвучно вылез из-под грузовика, подкрался к громилами и рубанул двумя руками наотмашь, целя ребрами ладоней пониже ушей. Есть там такая точка – нервный узел, каротидный синус называется. Регулирует внутричерепное давление. При сильном ударе может вызвать остановку сердца.

Оба амбала рухнули как подкошенные.

– Магазины у них подбери к «калашу», – посоветовал Пошта офигевшему Зубочистке. – И фильтры для противогаза поищи, дорога нам предстоит неблизкая. Где Один?

– Там, – показал Зубочистка.

Из-за угла донеслось призывное ржание боевого коня.

Интерлюдия

Мальчик

Непонятный звук повторился снова, и из песчаника, который, осыпаясь, вспух крошащимся сушеной землей бугром, наполовину высунулся панцирник, карауливший добычу в логовище под раскидистым кустом колючек. Медленно повел отвратительной приплюснутой мордой с россыпью белесых глазюк и пощелкал кривыми серповидными жвалами. Звук, наверняка распугавший во всей округе долгожданную добычу, которую он так терпеливо ждал, на поверхности был слышен отчетливее, и к тому же приближался. Панцирник покрутил головой, которую в следующее мгновение неторопливо накрыла изогнутая длинная тень, и пощупал воздух шевелящейся ложноножкой, которую высунул из раздувающегося теменного подсумка.

– Ишь шельма какой. Глянь, метров пять, не меньше.

– Ну-ка, Вано, шугани ее. Чтоб другим неповадно было.

– Сейчас. Айн момент.

Грохнул выстрел, и уродливая башка сороконожки-мутанта разлетелась в клочья, оранжевым фонтаном разбрасывая вокруг отравительные комья студенистой плоти.

– И откуда только здесь эта шушера вся нарождается, – недовольно проворчал челнок, досылая патрон в дымящийся карабин и засовывая его обратно под пассажирское сиденье. – Тут же степь, пустыня, считай, жрать совсем нечего. Ан нет, так и прут ведь, приличному человеку уже негде ступить. Позавчера шкандыбали – не было ее тут.

– Тут же тракт. Караваны, кочевники, бандюки, – мягко выправляя штурвал, пожал плечами напарник. – Разборки частые, а у кого и скотина в переходе копытится. Вот падаль да трупаки и перепадают. Прикормленное место, считай.

Под днищем бесколесного автомобиля, превращенного в хорошо оборудованную гондолу, медленно плыла выжженная солнцем дикая крымская пустошь. Поскрипывал ржавый металл, стонали крепкие тросы, тянущиеся от бортов «Таврии» к огромному вытянутому шару, сотканному из давно выцветших лоскутов парусины, тряпок, брезента и даже парочки чьих-то шкур. То и дело оживал двигательный механизм в крыше автомобиля, выхаркивая в чрево аэростата-«Франкенштейна» пышащие жаром алые языки пламени. Гулко работал «гребной» винт на корме.

– Все-таки до вечера не успели, – сплюнув за борт, цыкнул сидящий на месте водителя челнок и, поправив на макушке кургузый танковый шлем, щурясь, посмотрел на опускающееся к горизонту алое пятнышко солнца.

– Поддавать нельзя, и так лишнего израсходовали. – Извернувшись на сиденье, Вано снял перчатку и потрогал трудящийся во втором отсеке двигатель. Третий отсек полностью занимали мешки и контейнеры с драгоценным хабаром, который челноки везли на продажу. Было даже несколько ящиков с картошкой.

– Надо где-то тормознуть. Без перекура не дотянем. В глазах уже рябит, и жрать охота.

– Тут к юго-западу поселение. – Вано развернул на коленях засаленную, заляпанную и перештопанную черт-те как самодельную карту местности с указанием торговых маршрутов, пометок опасных зон и засидок с мутантами. – Может, сунуть нос? Заодно разведаем, что к чему. Народ вроде мирный, замкнутой общиной живет.

– Так нас там и ждали, – буркнул пилот.

– А кроме них ближе ничего нет, – пожал плечами напарник.

Аэростат челноков чуть забрал в сторону от намеченного курса, продолжая неторопливо продвигаться вперед.

* * *

Уже в ранних сумерках дозорные, которых не успели сменить и которых нестерпимо манил упрямо дразнивший ноздри запах жарящегося на огромном кострище в центре лагеря свежего мяса, приправленного набором пустынных трав, лениво поглядывая на горизонт, заметили на северо-западе тускло подмигивающие огоньки. Они смутно колыхались в дымке преломляющейся полосы, разделявшей темнеющее небо и выжженную солнцем крымскую степь, неторопливо остывающую от удушливого дневного зноя. Нагретый за день и теперь остывающий воздух принес вместе с порывом ветра запахи жженого топлива и отдаленный размеренный гул, напоминающий работающие двигатели. Но горизонт оставался недвижим; новый мир, таящий для человека новые опасности, выглядел предательски спокойным, неторопливо отходя ко сну и нарушая густым пологом опускающуюся тишину лишь стрекотом неведомых насекомых. И это настораживало больше всего.

– Кочевники. – Игвар сплюнул травяной мякиш, от которого уже порядочно ныли зубы, и поудобнее перехватил самодельную пику, одновременно служившую посохом и сделанную из крепкой жердины с примотанным в виде наконечника заточенным штык-ножом, снятым когда-то с АКМ-72. Обрыдлая жвачка хоть как-то помогала скрыть за монотонностью работающих челюстей тягучие минуты пребывания в дозоре. В работу часовых не входила война, эти люди ценились за зоркость, слух и выдержку, позволявшую находиться на своем посту по нескольку длинных, томительных часов, зачастую практически сутки. Люди, от которых зависела жизнь приглушенно гудящего за их спинами бивака, готовящегося к сытному ужину, после которого можно будет спокойно отойти ко сну, когда подкрепившаяся похлебкой смена наконец-то соизволит оторвать зад от обеденной скамьи. Изредка слышался неторопливый бас мужских голосов, деловитый женский гомон, к которому примешивался детский плач, уютное мычание топчущейся в загоне скотины, потрескивание в жаровне углей, над которыми ветер закручивал шипящее от капель жира пламя.

– Падальщики. – Достав из закрепленного на ремне подсумка старинный трофейный бинокль военного образца, за которым ухаживал и регулярно очищал от смертельно опасного для нежной техники приносимого ветром песка, напарник поднес его к глазам и, прищурившись, включил режим ночного видения. Остывающий воздух на границе земли и неба преломлялся, вибрировал и дрожал, мешая разглядеть непонятный источник загадочного появления светлячков. А может, и показалось. Да нет, вон один. Чуть левее еще три, а совсем в стороне четвертый, приближающийся к остальным под каким-то странным углом и, что более странно, – намного быстрее.

– Что скажешь? – Игвар взял протянутый бинокль и некоторое время смотрел на пустыню.

– Фары.

Напарник кивнул.

– Квадры, или что-то пошустрее. Только чего они мечутся как припадочные? Вон опять, смотри.

– Объезжают стоянку. К привалу готовятся, – неуверенно ответил второй дозорный, продолжая щупать окулярами местность. – Вроде караван.

Усталость, глюки от перенапряжения? Запросто. Голод упрямо стоял на своем. А может, и вправду караван, их община находилась неподалеку от одного из торговых трактов, которым часто пользовались челноки и солидные торгаши покрупнее. Но с другой стороны, надо обладать неплохим арсеналом и недюжей смелостью, чтобы пересекать степь ночью. Качнувшись, тревожно загудели мятущиеся на концах воткнутых в землю жердей факелы. Игвар вернул бинокль и уже засовывал его обратно в подсумок, когда его окликнул тоненький детский голос:

– Дядька, дай посмотреть!

– Ты чего не дома? Ужинают все давно. А ну, брысь!

– А я уже, – тряхнув челкой, упрямо соврал мальчишка. – Дядька Антон передать велел, чтобы не робели и еще чутка потерпели, вас скоро сменят. Ну, дай. Ну, разочек!

– Ладно уж, – смилостивился взрослый, то ли обрадованный скорой передачей вахты, то ли глядя на смешно нахмуренную мордаху ребенка. – Только не крути ничего.

– Знаю я, – деловито отмахнулся мальчишка и, взяв прибор, жадно прильнул к окулярам, нацеливая их на степь. В выпуклых линзах довоенного прибора она выглядела как на ладони. Такая бескрайняя и манящая, что у мальчишки перехватило дух. Такая близкая – можно рукой подать – и такая недоступная, затаенная опасность на каждом шагу.

– Эй, – неожиданно буркнул он, не отрывая глаз от бинокля. – А это что?

– Где? – лениво поинтересовался Игвар, не придавая особого внимания словам, мало ли что мальчишке почудится. – Чего усмотрел?

– Да вот же. Вон там… – Паренек перехватил бинокль и, к удивлению часового, умело подкрутил кольцо кратности, подправляя градус оптики.

– Эй, а ну-ка не трогай.

– Глядите, – мальчик чуть не заплакал от досады, что ему никто не верит, – там кто-то лагерь разбивает.

– Брешешь, малец. Фантазер. Не спеши, наиграешься в войнушку еще!

– Да ну вас!

Откуда-то издалека донесся унылый животный вой и внезапно резко оборвался, словно придавленный чьей-то невидимой рукой. Ребенок вздрогнул, но бинокля не опустил. Наоборот, ему стало еще интереснее. Так звучал мир где-то ТАМ. В большом и опасном пространстве за пределами бункера.

– Ну все, хватит. Насмотрелся уже.

– Эй! – разочарованно пискнул ребенок.

– Все, хватит с тебя, – пряча прибор в подсумок, не грубо, но твердо отрубил часовой. – Дуй домой, постреленыш. Мамка обыскалась небось.

– А она знает, что я до вас пошел, – невозмутимо отрезал ребенок. – И у меня дела есть! Не маленький!

– Ну-ну, – переглянувшись, хмыкнули дозорные, но упрямый ребенок опять припустил куда-то в сторону, возвращаясь к входу в бункер, где обитала его семья да и вся небольшая община, через наружные загоны, в которых ворочался домашний скот и недовольно фыркали лошади.

– Эй, – прислонив лицо к неширокому отверстию в ограждении, скорее слыша и ощущая запах невидимых в сумраке зверей, осторожно позвал мальчишка. – Ты где? Я пришел. Принес тебе кое-что, выходи.

В темноте завозилось, и в полоску света, отбрасываемого факелом у входа в загон, поднявшись из наваленной на землю кучи соломы, выступил жеребенок, неуклюже перебирая четырьмя парами тоненьких, словно прутья ног.

– Не бойся давай. – Выудив из кармана горсть сушеных кореньев, скупо смоченных драгоценной водой, которую сцедил чуточку из канистры, припрятанной родителями на черный день (он даже боялся представить, что бы было, узнай отец о таком страшном проступке) ребенок протянул угощение приближавшемуся жеребцу, настороженно нюхавшему воздух. – Это вкусно, я сам пробовал. Только жевать надо быстро, а то горчит потом.

В подтверждение слов он поднес один из корешков ко рту и (ловко спрятав его кулаке) изобразил, что положил его в рот и стал с улыбкой разжевывать. Жеребенок скосил лучащийся доверием миндалевидный глаз и, поведя ушами, высунул длинный шершавый язык, за которым последовал растаявший в воздухе клуб пара.

– Вот молодец. – Пока жеребенок с удовольствием хрумкал корешки, работая массивными челюстями, мальчик протянул руку и осторожно поднял ладонь. Поколебавшись, он коснулся теплой шершавой морды, которую покрывал воздушный зеленоватый пушок. Дикие скакуны крымских степей тяжело поддавались дрессуре и нередко в виде протеста откусывали горе-укротителям руки да и прочие другие «не к месту» выступающие части тела. Но этот был еще совсем-совсем маленьким, всего нескольких месяцев от роду, к тому же родившийся уже в неволе, и мальчуган успел к нему привязаться. – Ты будешь моим конем, – с уверенностью важно рассудил он.

Продолжая расправляться с ужином, который смачно хрустел на зубах, жеребенок шумно всхрапнул и хлестнул себя по крупу коротким хвостом с кисточкой на конце.

– Сынок! Эй! Да где же этот сорванец? Да что же это за ребенок, управы на него нет.

– Это мама! – Ребенок испуганно отстранился от загона, словно его ударило током. – Ладно, потом придумаю! Пока! Я завтра вернусь! Обещаю!

Но мальчику не суждено было вернуться, так как его жизнь вместе с судьбами остальных обитателей бункера всего через несколько часов круто изменилась навсегда.

* * *

Бивак атаковали глубокой ночью. Часовых сняли практически без звука, а следом заревела, загрохотала слепящая прожекторами разномастная техника, которую во избежание лишнего шума подтащили на вьючных животных, замкнувшая убежище общины в кольцо.

– Жители бункера! – Над равниной, гулко отражаясь от бетонных стен укрепления, полетел властный, искаженный множеством динамиков голос. – Говорит атаман Микула! Вы знаете, зачем я пришел! Время вышло! Я больше не намерен ждать, и так дав вам времени на несколько недель! Мое терпение и доброта не безграничны. Платите указанный оброк или уходите с моей земли!

– Микула, родный! Не стрыляй, это я, Мыхей! – Из бункера, помахивая над головой корявой палкой с заляпанным лоскутом, символизирующим парламентерство, показался ковыляющий согнутый дед, всего десяток лет назад бывший крепким сорокалетним мужиком. – Нету оружия, хлопчики, нет! И оброка нет, Микулушка. Ничего нет. Да куда ж мы пойдем-то, родный? С женщинами, дитями грудными. Некуда нам податься, Микулушка, пощади. Сами бедствуем. Хочешь – скотину бери. Коней бери, курей бери, поросю последнюю, только нету у нас больше ничего…

Коротко хлопнул выстрел. Пуля пришлась старику точно меж глаз, и он как подкошенный рухнул на землю, подняв облако пыли, заискрившейся в свете прожекторов. Микула засунул пистолет обратно в кобуру.

– Если нечего дать, заберу все. И всех, – категорично рассудил он и сделал жест сорвавшимся с места боевикам, сворой голодных шакалов ломанувшихся в раскрытые гермоворота, топча тело застреленного старика.

* * *

– Это еще что за дичь? – нахмурился Вано и, поднеся к глазам бинокль, посмотрел на чернеющую под гондолой-автомобилем степь, в одном месте ярко освещенную кольцом мощных прожекторов от выстроившейся бронетехники.

– Стоянка? Караванщики?

– Не похоже. По карте здесь должна быть община Диннычей. Значит, это она и есть.

– Выходит, нападение? – Сидящий рядом напарник также вглядывался в ночь.

– Да это ж Микула с хлопцами! – вдруг воскликнул Вано, разглядев символ казачьего атамана, косо намалеванный на боку одного из автомобилей. – За данью, видать, пришел.

– Снова гуляет, черт. Эх, не завидую я тем, кто внутри. Значит, приземляться не будем. – Пилот покосился на сложенный в заднем отсеке хабар. – Сами под распил попадем.

– Похоже, что так, – не отрывая от бинокля проговорил Вано, в окуляры наблюдая, как на площадку перед бункером выводят группу женщин и детей, которых, словно скотину, согнали в кучу под дулами автоматов, рядом с лежащими лицом вниз мужчинами. Налетевший ветер донес до челноков эхо выстрела, за которым последовала непрекращающаяся оглушительная канонада.

– Да что ж он творит-то, гад! А ну-ка давай выворачивай!

– Тебя что, бес попутал? Куда нам-то лезть? С грузом-то! Микула узнает – не простит. Головы поснимает. Всех не сдюжим.

– Не трынди, а давай выворачивай и светильники погаси. Грабить – грабь, но детей с женщинами…

Вано перебрался в лишенную капота переднюю часть «Таврии» и принялся сноровисто расчехлять шестиствольный авиационный пулемет, запитанный к двигателю гондолы.

* * *

– Детей! Детей-то пошто?! Пощади, ирод!

– Заткнись, старая дура! – Хлесткий удар приклада выбил из щербатого рта старухи последние остатки зубов. Захлебнувшись брызнувшей кровью, женщина повалилась в степную пыль бесформенным кулем тряпья.

Мужчин ткнули лицом в песок, велев заложить руки за головы. Кто-то тихонько подвывал, жалобно скулили дети. Басовито рыдала дородная молодуха, которую, пьяно смеясь, жадно тискал за груди рослый казак.

– Раз не платите – смерть!

– Ишь, какая ладненькая! – Из бункера вывалился еще один казак, волокущий за волосы сопротивляющуюся молодую женщину. – В медотсеке пряталась. Что, думала – не найду? Моя теперь будешь. Ух, я тебя…

– Да пошел ты! – Извернувшись пленница смачно плюнула конвоиру в лицо.

– Сука! – взревел казак и, рванув из ножен тесак, с размаху мазанул лезвием по тоненькой девичьей шее. В лицо брызнуло красным.

– Мама! – зажатый в кольце старух и прочих детей мальчишка рванулся, но чья-то рука удержала его.

– Куда ж ты, глупый. Не рыпайся, не поделать тут уже ничего.

– Мама! Мамочка! – истошно надрывался ребенок. – Сволочи!

Убийство словно послужило сигналом. Густая, бурая кровь, толчками выплескиваясь из горла женщины и лениво мешаясь с песком, пробудила страшный, чудовищный первобытный инстинкт. Казаки Микулы, словно псы при виде крови, вскинули свое оружие, без разбора, не целясь, расстреливая всех и вся. Ночной воздух наполнился криками, запахом пороха, смертью…

И вдруг пришел новый звук: тонкое жужжание на уровне свиста. В следующий миг первый ряд расстрельной команды превратился в корчащийся фарш, сложившийся, словно толкающие друг друга кости домино, под которым высокими, под три метра фонтанами вздымалась земля. Плавно приближающийся аэростат с челноками открыл по казачьей банде шквальный огонь, угощая налетчиков из авиационного пулемета. Вано работал, не целясь, понимая, что в кровавой бойне, которая только что произошла, в живых никого не осталось. Все смешалось – люди, налетчики, пленные.

– Жрите, суки! – заорал Вано, и под шквалом пуль, неуклюже взбрыкнув задом, с грохотом взорвалась одна из громоздких машин, находящихся в оцеплении. «Хаос, боль, разрушение… Вот что мы оставили себе. Вот что сделали с миром. Плевать!» – Вано с такой силой давил на гашетку, что побелел палец.

– Папа! Папа! – отчаянно звал ребенок, придавленный грузным телом расстрелянной старухи, из которой на его лицо сочилась теплая кровь. – Мама!

Ребенок тщетно вопрошал окружающий хаос, пропитанный смертью и выстрелами, размазывая по личику густую, липкую кровь… Обрывки… Паника… Страх… Истекающее кровью тело женщины, которая всего несколько мгновений назад была его матерью. Тело отца, невидимое за горой трупов расстрелянных мужчин… Мальчишка не выдержал, закричал, протягивая ручки неизвестно кому. Неизвестно куда. Хоть кому-то… Он зажмурился, чтобы не видеть. Не слышать. НЕ быть. И, уже теряя сознание, почувствовал, как кто-то берет его на руки…

Глава 2

Летучий поезд

Припекало – это еще мягко сказано. Как только выбрались из балаклавской долины на разрушенное шоссе, идущее в сторону Севастополя, Пошта с удовольствием снял противогаз и защитный костюм и объявил привал. Не то чтобы здесь не фонило – еще как фонило, особенно от виноградников Золотой Балки, – но листоноша давно уже мог обходиться без защиты, а перед Зубочисткой скрывать свою природу он не собирался.

– Ух, морлока тебе в зад! – Зубочистка откинулся на спину. – Это сколько же нам еще топать?

– Да недолго. Сперва по Эн-Девятнадцать до Ялтинского кольца, там – по Президентской дороге аккурат до Инкермана. В Севастополь нам не нужно, не осталось там никого. А от Инкермана – по шпалам, по шпалам, и скоро мы в Бахче-Сарае.

– По железной дороге, что ли?

– Ну да, копать-колотить! Что, напрямик, что ли, идти?

– Напрямик не надо… Ох, добрести бы! Это же топать и топать.

– Не ной, – одернул его листоноша, – сам согласился.

Зубочистка промолчал. Тощий и длинный, он, конечно, должен был выдержать такой переход. Сменных фильтров для противогаза у него хватит, очищенной воды тоже, а что жарко – ну, потерпит, червяк подземный. Один кого-то поймал в жухлой траве и с наслаждением этим «кем-то» хрустел.

А неплохо было бы подкрепиться!

Пошта огляделся. Холмы, горы, виноградник. Виноградники – особая тема, конечно. Говорят, до Катаклизма на них держалась экономика… ну, отчасти на них. И уж точно были они гордостью тогда еще полуострова Крым, его достоянием. Вино получалось отменное – что в Инкермане, что здесь, на Золотой Балке. А потом все изменилось. И некогда мирное растение стало совсем не мирным.

В общем, плети лозы теперь покрывала крайне липкая слизь. Стоило вляпаться – все, пиши пропало, не вырвешься. И это еще бы полбеды, но в винограднике жили огромные улитки и симбионты. Поште говорили, что уховертки тоже раньше были безобидными – маленькие такие жучки. Фиг там! Прилипшего человека эти твари размером с ладонь и с раздвоенным жалом на заднице за несколько часов обгладывали до костей.

Охоты в винограднике не было никакой, а по разрушенному шоссе животные не бегали.

Асфальт давно раскрошился, сквозь него пробивались чертополох, верблюжья колючка и кусты. А тени не было. Зато вид открывался шикарный: горы и море – с одной стороны, поля и горы – с другой.

– Пойдем. – Пошта поднялся. – Нечего рассиживаться.

Зубочистка с неохотой поднялся. Листоноша ждал, что спутник будет расспрашивать его о клане, да хотя бы о Бахче-Сарае (не был же нигде, кроме родной Балаклавы), но парень молчал. На Одине Пошта обогнал бы его, да и так обгонял – человеку с его дыхательной системой сорокаградусная жара крымского полдня давалась тяжело. А еще костюм прорезиненный. Сдохнет ведь.

– Там, за пещерным городом, ну, монастырским, речка есть и карьеры, – попробовал приободрить его Пошта. – Отдохнем немного. Там деревья, тенек. Я тебе костюм водой полью.

– Сколько нам до той речки идти?

– Километров восемь всего. За два часа дойдем. Ясно-понятно?

Сам Пошта на Одине добрался бы гораздо быстрее, но даже со слабым человеком «на прицепе» путь этот не казался сложным. Подумаешь – пара часов! Зато потом можно будет действительно в реке искупаться. Черная река, когда-то питавшая водой весь Инкерман, осталась относительно чистой. Не то чтобы пить можно… Но искупаться – вполне себе. Поште, естественно, не Зубочистке.

– А до Бахче-Сарая?

– Километров сорок…

Зубочистка прерывисто вздохнул. Видно, не давалась ему география, если даже примерно не представляет себе расстояния.

– Не дойду я. Ты как хочешь, а я по дороге сдохну.

– Ну отдохнем, – откликнулся Пошта. – Привалы будем делать.

– Фильтров не хватит.

Пошта остановился и поскреб в затылке. Да, дела. Что предпринять-то, копать-колотить?! Он хлопнул себя по лбу:

– Поезд! Делаем, значит, так. Ты про поезд слышал про Летающий? Он ходит по утрам. Завтра утром на него и сядем. А переночуем в Штурмовом, там дома еще сохранились. И там есть, я знаю, небольшой тайничок с фильтрами. Так что шагай бодрей, будет тебе через два часа большой привал с водой и воздухом.

Зубочистка хмыкнул. Поште его спутник не то чтобы не нравился… скорее вызывал некоторые опасения. Люди – они такие, загадочные. Фиг разберешь, о чем думают, чего хотят. Вот Зубочистка зачем с Поштой увязался? Ясно же, какой-то свой интерес преследует. Хорошо, если и правда – мир посмотреть. То есть Крым.

От раскаленной, потрескавшейся земли поднимался жар. Все живое попряталось кто куда, Один брел лениво, хрумкал траву с обычными, не мутировавшими, улитками. Опасности ждать было неоткуда. По расчетам Пошты, в Штурмовом они должны были быть уже после обеда. Живых там не осталось – не было в поселке убежища, но дома еще стояли. Вообще тамошние места были нехорошие, может, поэтому клан листонош и организовал там схрон. Пугать Зубочистку историями об инкерманских мутантах Пошта не стал. Все-таки Штурмовое – не Инкерман, оттуда до бухты несколько километров.

Будем надеяться, там пусто.

На кольце повернули на Президентскую дорогу. Фиг знает почему ее так назвали – узкую, а теперь и вовсе превратившуюся в тропку. Вишня, черемуха и прочая растительность, пережившая Катаклизм и даже, кажется, воспрявшая от него, отвоевала себе дополнительное пространство. Пошта пустил вперед Одина – пусть проламывается.

Здесь было попрохладней – тень все-таки, но буйные заросли делали воздух вязким, влажным. Пахло зеленью, прелой землей, и копошилось что-то по обочинам… Впрочем, дергался только Зубочистка. Пошта видел, что конь остается спокойным, и полностью доверял чутью восьминогого друга.

– Погоди, – прохрипел Зубочистка, – не могу больше.

– Терпи, копать-колотить! Что, предлагаешь тебя здесь оставить? Давай, немного осталось.

Вскоре по левую руку потянулись поля, заросшие выгоревшей на солнце травой. Когда-то они были разграничены посадками – пирамидальными тополями, но высокие деревья со слабой корневой системой давно попадали.

– А вот и Штурмовое, – пробормотал Пошта.

Он здесь раньше уже был – один раз, проездом. И даже не предполагал, как мало осталось от поселка.

Несколько панельных пятиэтажек разрушились почти полностью – не выдержало массовое строительство Катаклизма. Да и частные дома сохранились далеко не все. Пошта попытался припомнить, где именно схрон. По всему выходило, что в подвале одного из древних домиков, построенных не просто до Катаклизма – до Первой мировой войны, кажется. Стены у этих домов были толстые, и даже крыши местами сохранились.

Кажется, здесь.

Железные ворота в ошметках зеленой краски, и на них знак, понятный только посвященному: Х, руна гебо, означающая «дар». Непосвященные принимали ее за первую букву известного ругательства. Открывать калитку Пошта не стал – сетчатый забор вокруг участка давно провалился внутрь, и войти в сад не представляло сложности.

Один по-прежнему вел себя спокойно.

Здесь росли абрикосы и персиковые деревья, в окнах сохранились стекла. Листоноша с Зубочисткой обогнули беленую стену и оказались перед запертой дверью.

– Ломать будем? – спросил озадаченный Зубочистка.

Пошта потянул за ручку. Дверь открылась.

Естественно. Если здесь схрон оборудовали, то запирать не станут. Ведь предназначение листонош – спасать людей… Вот Пошта и спасает. Отдельного представителя, правда, Зубочистку.

Оставив коня во дворе, Пошта зашел внутрь.

Катаклизм пощадил прихожую и три маленькие комнатки. Даже хрусталь все так же стоял в «стенке», висели занавески на окнах, пылились книги в шкафах. Это было поразительно. Настоящие бумажные книги! Пошта скользнул взглядам по корешкам. Пушкин, Тургенев, Толстые – в ассортименте. Фантастика. Осторожно потянул створку и вытащил за корешок томик с названием «Кланы Пустоши»… Книга рассыпалась у него в руках. Очарование замершего времени развеялось.

– Иди сюда, – позвал Пошта Зубочистку. – Тут прохладней.

В помещении и правда было не так жарко. Зубочистка прошел в дальнюю комнату и со стоном повалился на кровать.

– Ну и где твои фильтры?

Вот ведь настырный тип! Листоноша одернул себя. Так. Спокойно. Злиться на него – неправильно. Обычные люди действительно страдают на открытом пространстве. И в первую очередь – от нехватки кислорода.

– Сейчас достану, – пообещал Пошта. – Ты пока отдохни.

Запас фильтров, таблеток и еды должен храниться в просвинцованном сейфе. А сейф логичнее всего спрятать в подполе – в старом доме такой обязательно должен быть.

На поиски подпола Пошта потратил минут двадцать. Уже темнело – солнце садилось за холмами. Пошта открыл сейф – пароль на нем был стандартный, родной – и притащил Зубочистке и фильтры, и защищенные от радиации баллоны с водой и жидкой едой, а еще – с кислородом. Правда, последний к костюму Зубочистки не подошел.

Дальние переходы – всегда проблема. Если не хочешь получить дозу радиации – раздеваться не будешь. Поэтому защищенные баллоны с водой (естественно, необходимые микроэлементы и витамины растворены в ней) и жидкой питательной смесью (отвратительно на вкус, но можно порциями втягивать через загубник) были большой редкостью и огромной ценностью.

Местная промышленность, естественно, ничего такого предложить не могла, поэтому неофициальным девизом сталкеров Пошта искренне считал слоган «Слабоумие и отвага!».

Увидев хабар, Зубочистка приободрился. У него аж стекла противогаза запотели от возбуждения.

– Ух ты… Богато живете, листоноши!

«Это потому, что мы не убиваем друг друга, помогаем слабым и поддерживаем своих». Пошта ничего не стал говорить вслух. Стемнело, он закрыл дверь и задернул шторы. Сам перекусил сухпайком, найденным все в том же сейфе. Один остался во дворе – охранять.

Зубочистка булькал – ел и пил, надо полагать. Как устроена в его костюме система жизнеобеспечения и куда деваются, так сказать, отходы, Пошта предпочитал не думать. А то мало ли что там булькает. Не знаешь – спокойней спишь.

События последних суток утомили даже выносливого листоношу. Он улегся на скрипучую кровать, пахнущую гнилым бельем, закрыл глаза и попытался заснуть. Это почти удалось. Замелькали перед внутренним взором бледные морлоки, цокнули по асфальту копыта Одина, далекий голос Батона запел про капитана…

* * *

… дикий ор раздался снаружи.

Листоношу подбросило, он сел рывком, уставился на севшего Зубочистку.

– Ты слышал? – Оставалась надежда, что ему пригрезилось.

– Ч… Что это?!

Крик повторился: исполненный удали молодецкой нечленораздельный крик. Кричавший явно был не просто животным. Ему ответили: в темноте зазвучало визгливое уханье, отдаленно напоминающее смех.

Копать-колотить!

Уханье, гуканье, довольное похрюкивание приближались. У Пошты волосы на голове встали дыбом. Он вспомнил про мутантов Инкермана.

Давно, еще до Катаклизма, Инкерман славился не только своими винами, но и наркоманами. Кололись первентином все – от малых детей до «глубоких стариков» – сорокалетних мужчин и женщин. Квартиры в районе стоили копейки, и покупали их только приезжие. Туристы, свернувшие в зеленые дворы, седели на глазах. По ночам в Инкермане было откровенно опасно.

Кто знает, что произошло с поколениями наркоманов после Катаклизма?

В общем, они мутировали. Так гласила официальная версия.

Внешне мутанты еще сохраняли признаки людей: две руки (обычно), две ноги, одна голова. Но вот только…

– Жаааа… жапааа… хла! Вессс… вессс… – начал было мутант, но сбился. И попробовал заново: – А-кая осссень угерях…

Его тоскливому вою вторили.

– Это что?! – повторил Зубочистка, и в голосе его явно послышалась паника.

– Аборигенная фауна, – вздохнул Пошта. – Слышишь, поют? Это у них, типа, свадебные игрища, копать-колотить. «Какая осень в лагерях, какая осень!»

– И что делать?

– Тихо сидеть.

Заржал Один. Пошта выматерился про себя и потянулся за дробовиком. Зубочистка взял свой «калаш». Вопли аборигенов прекратились.

Пошта встал и скользнул к окну, отодвинул штору, выглянул.

Убывающая луна освещала двор и покатый лысый холм за ним. Под абрикосой топталось человек… пардон, мутантов пять. Сутулые, с длинными руками, узкоплечие. Головы маленькие, этакие микроцефальчики, а не обычные хомо сапиенс. Походка характерная – покачивающаяся. И движения характерные: навязчивые, повторяющиеся, дерганые.

Мутанты переглядывались.

Поняли, что в доме люди, или нет? Пошта оглянулся на Зубочистку и прижал палец к губам: молчи. Зубочистка кивнул.

Один не выдержал – заржал снова, предупреждая хозяина об опасности. Ну, спасибо тебе, друг! Мутанты оживились и двинулись к дому, все так же покачиваясь. Кажется, там были особи обоего пола. Ну да ладно, не до джентльменства. Пошта размахнулся дробовиком, высадил стекло и, быстро пристроив ствол на подоконник, выстрелил.

Шедший впереди мутант упал, его товарищи дружно присели и завопили.

По левую руку от листоноши активизировался Зубочистка: тоже выбил стекло.

– Не стреляй. Вдруг уйдут.

Ага, ушли они, как же! Осознать неведомую опасность мутантам мозгов не хватало. Они кинулись к дому, завывая. У Пошты нехорошо засосало под ложечкой. Во-первых, патронов не сказать чтобы много. Во-вторых, кажется, из центра поселка к мутантам спешила подмога – по крайней мере, на улице стало не просто шумно, а очень шумно.

Один надежно охранял входную дверь, но окна…

Пошта выстрелил снова. Готово – еще один. Остальные, правда, на потерю товарища даже внимания не обратили. Открыл огонь Зубочистка – одиночными, прицельно. Через минуту пятеро нападавших были мертвы.

Но худшие предположения Пошты начали оправдываться: толпа валила к дому.

Копать-колотить… Что делать-то? В подвале закрываться разве что. Есть, конечно, одна граната, но такую толпу ею не остановишь.

– Влипли! – простонал Зубочистка. – Спокойное, говоришь, место? Привал, говоришь? Провалиться тебе на месте, Листоноша! Гори оно все…

– Стоп. Ясно-понятно.

Быстро – объяснять не было времени – Пошта выхватил гранату, цапнул кислородный баллон… чем бы прикрутить? Оторвал от ветхой простыни лоскут. Зубочистка наблюдал за манипуляциями молча.

– Держи оборону! – приказал ему Пошта.

Балаклавец понял, начал стрелять.

Быстрее, быстрее же! Пальцы не слушались, но Поште в конце концов удалось прикрутить гранату к баллону с кислородом. Выдернул чеку, крикнул:

– Ложись! – и швырнул конструкцию в окно, прямо в толпу мутантов.

Они с Зубочисткой едва успели упасть и закрыть головы руками – жахнуло. Не просто жахнуло, как от гранаты, а в разы сильнее. Стало светло – даже мордой вниз, с закрытыми глазами. По спине прокатилась волна жара и что-то стукнуло между лопаток. Один не просто заржал – заорал, перекрывая звон в ушах.

Пошта аккуратно поднялся, вытер сочившуюся из носа кровь. Перед глазами все плыло. Зубочистка валялся без движения – контузило его. За окном – все стекла повыбивало – полыхало.

Горели абрикосовые и персиковые деревья, пылала трава на холме. Но главное – мутанты поджаривались за компанию с растениями. И никто уже никуда не бежал и ни на кого не нападал.

Пошта огляделся в поисках того, что ударило его по спине. Это оказалась оторванная голова: маленькая, лысая, с узкими закатившимися глазками. Из беззубого рта вывалился длинный язык. Интересно, почему мутанты напали? Они вряд ли каннибалы, нечем им мясо жевать. Скорее всего, просто реакция на чужаков, на не таких, на членов другой стаи.

Если задуматься: всегда так было, что до Катаклизма, что в наши времена.

Пошта пнул голову в угол. Она откатилась, оставив кровавый след.

Зашевелился, попытался подняться на четвереньки Зубочистка.

– В-все?

– Ну да, копать-колотить, все поджарились. Думаю, больше сюда никто не придет. Они же, как звери, шума и огня должны бояться.

Листоноша помог спутнику улечься на кровать, а сам вышел проведать Одина – бедный конь натерпелся за этот вечер и нервничал. Успокоить его удалось только с помощью припасенного кусочка сахара. Пошта стоял рядом со своим восьминогим другом и смотрел на звезды, плохо видные из-за поднимающегося к небу дыма. Не загорелся бы дом. Впрочем, вряд ли. Нечему на подступах гореть.

На всякий случай он все-таки обошел здание. Во дворе уже отполыхало, только трупы мутантов дымились, распространяя сладковатый запах жареного мяса.

С рассветом предстояло выдвигаться в сторону Инкермана, чтобы не пропустить поезд.

* * *

– Да, – потрясенно проговорил Зубочистка. – Такую махину разве пропустишь! Странно, что я раньше о нем не слыхал.

Он стоял слева от Одина, держась за стремя, и дышал тяжело и сипло. Фильтры его противогаза были, что называется, на последнем издыхании. Если бы не поезд, показавшийся на горизонте, Зубочистке оставалось бы лечь и умереть прямо здесь, в двух километрах от Инкермана.

– Летучий Поезд, – сказал Пошта, пробуя слова на вкус. – Легендарный и непобедимый.

Летучий Поезд поражал воображение своими размерами и очертаниями. Он и на поезд походил мало, а напоминал скорее огромного сверкающего дракона, который вместо того, чтобы парить в пронзительно голубом крымском небе, почему-то полз неспешно по ржавым рельсам заброшенной узкоколейки, приближаясь к станции Инкерман.

По мере того как Пошта и спотыкающийся от усталости Зубочистка подобрались поближе к Поезду, стало возможным разглядеть его конструкцию. Поезд являл собой нагромождение вагонов, цистерн и платформ, с обоих сторон окруженное тепловозами ДМб2–1727, установленных на шасси от ракетной установки «Ураган». Все эта крепость на колесах (она и в рельсах-то не нуждалась, а по узкоколейке курсировала исключительно ради инфраструктуры станций и вокзалов, где удобнее было принимать пассажиров и грузы) приводилась в движение вездеходом «Харьковчанка-2», переоборудованным с бессмысленного в условиях отсутствия солярки дизеля на электромотор.

Электромотор же питался халявной солнечной энергией, черпаемой при помощи гигантских солнечных батарей – именно из-за этих сверкающих пластин Поезд и прозвали Летучим. Пластины действительно напоминали крылья дракона, но вот летать Поезд пока не мог.

– Круто, – оценил Зубочистка. – Вот это технология! Не то что твоя кобыла!

Пошта обиделся:

– Это, дружище, не кобыла, а жеребец. Боевой конь Один, который мне жизнь спасал даже чаще, чем я – тебе. А вот та груда железа – кое-как склепанный металлолом, доживающий свой век. Потому что ни запчастей к нему уже не производят, ни людей, умеющих такое ремонтировать. Он катается, пока не сломается. А лошади – они, знаешь ли, склонны к самовоспроизводству.

– Ну-ну, – подначил его Зубочистка. Когда угроза неминуемой смерти от лучевой болезни отступила, парнишка повеселел. – Понимаю. Лошади – они как женщины и даже лучше, потому что молчат.

– Вот именно, – кивнул Пошта, а Один неодобрительно покосился на Зубочистку, и тот тут же замолк.

Подъехали к станции. На Поезд грузили свой немудреный скарб инкермановские жители, перебирающиеся в поисках лучшей жизни в Бахче-Сарай. В оцеплении Поезда стояла целая армия – в новехоньких комбинезонах и противогазах, с автоматами, пулеметами и даже парочкой огнеметов, весьма нелишних, если вспомнить о стадах инкермановских мутантов.

– Охрана каравана, – прокомментировал Пошта. – Все по-взрослому, молодцы!

Он спешился, подошел к ближайшему охраннику и спросил:

– Кто тут главный?

– А тебе зачем? – рявкнул тот из-под маски.

– Денег хочу заплатить, – удивился Пошта. – За проезд. Два билета для меня и моего друга – и место в теплушке для коня. До Бахче-Сарая. В один конец.

Охранник Поезда сверкнул линзами противогаза и махнул рукой в сторону вездехода. Пошта, ведя Одина в поводу, пошел в указанном направлении. Зубочистка, сипя фильтрами, последовал за ним.

Начальник поезда сидел в плетеном кресле у гусеницы могучего вездехода и потягивал что-то через трубочку, ведущую из-под маски противогаза в заплечный мешок со смешным названием «кэмелбэк» – «верблюжий горб». Судя по настроению начальника, в мешке была вовсе не вода.

– Мутант? – поинтересовался он первым делом, оглядев Пошту с головы до ног.

– Нет.

– А почему без противогаза? И что за тварь о восьми ногах с тобой?

– Это, – представил Пошта, – мой боевой конь Один. А я – не мутант, а член клана листонош. Звать меня Пошта.

– Листоноша! – расцвел начальник. – Люблю листонош! Хорошие клиенты! Оптовые перевозки! Регулярно! Пошли внутрь, нормально выпьем, надоело сосать через трубочку! И конюха своего хрипатого возьми!

У Зубочистки не осталось даже сил обидеться на «конюха». По приставной лесенке Пошта и Зубочистка поднялись в шлюзовую камеру вездехода «Харьковчанка-2», где их обработали дезинфектантом, сняли химзащиту и прошли в салон.

Салон поражал роскошью. Кожаные диваны, деревянная мебель, персидские ковры на полу и на стенах, ваза с фруктами на столе (натуральными, не пластмассовыми!), и штук пять пластиковых планшетов на стенах – самых настоящих, с надкусанным яблоком. Коллекционные образцы, предмет редкого каргокульта, распространенного в племенах хипстеров Симферополя.

– Меня зовут Буйен, – представился начальник поезда, сняв противогаз. Был он высок, худощав, седоволос и изрядно пьян. Глазки масляно поблескивали. – Всегда рад видеть листоношу! Славное дело вы делаете, парни. Рад, очень рад знакомству!

– Взаимно, – кивнул Пошта. – Нам с товарищем и конем надо попасть в Бахче-Сарай. Возьмете?

– Возьму, конечно. С товарища возьму пятьдесят купонов, с коня – сорок. Листоношам у нас скидка, двадцать пять. Багажа нет? Нет. Значит, сто пятнадцать купонов. И только наличкой, чеки и расписки не принимаем, – расплылся в довольной улыбке Буйен.

Это было чистой воды обдиралово, билеты на Летучий Поезд никогда не стоили так дорого. Видимо, Буйен понял, что клиенты в отчаянном положении.

– У нас нет таких денег, – мрачно буркнул Зубочистка. – В охрану возьмете? В счет оплаты проезда.

– Охрана у нас укомплектована, – быстро ответил Буйен.

– Спокойно, – сказал Пошта. – Я заплачу.

На глазах изумленного Зубочистки он вытащил из сапога тугой сверток, развязал веревку и вытряхнул пачку купонов.

– Здесь сто, – сказал он. – Остальное получите в Бахче-Сарае. Листоноши не обманывают.

– Согласен, – кивнул Буйен. – Отправляемся через полчаса. Стоянка на всю ночь, завтра к обеду будем в Бахче-Сарае.

– А чего ночью-то стоим? – обиженно уточнил Зубочистка. – За такие деньжищи можно и побыстрее довезти.

– Потому что ночью солнца нет, юноша, – назидательно ответил Буйен. – А Летучий Поезд ездит на солнечных батареях. И каждую ночь становится на стоянку.

– А бандиты горные не нападут? – нахмурился Зубочистка.

– А пускай попробуют, – беспечно улыбнулся Буйен.

* * *

К закату Летучий Поезд добрался до станции Верхнесадовая, укрытой среди холмов и виноградников Крыма. Станция была давно заброшена, виноградники заросли бурьяном и чертополохом, в руинах домов рыскали крысы и ящерицы.

Летучий Поезд, постепенно замедляя ход, въехал в расщелину между двух холмов и остановился, выдохнув гидравликой, будто усталый зверь. От корпуса «Харьковчанки» полыхало жаром – раскаленный безжалостным солнцем снаружи и работающим мотором изнутри вездеход теперь остывал, потрескивая и пощелкивая всеми своими металлическими сочленениями. С траков мощных гусениц осыпался песок.

Охранники каравана выставили дозоры по периметру стоянки, натянули растяжки, установили мины-ловушки, сигнальные ракеты. Из быстро сгущающейся темноты доносилось потрескивание раций при перекличке постов.

Главный костер разбили возле тепловоза. Сложили колодцем кривые сучковатые бревна, набросали хвороста, и вскоре заполыхало веселое пламя, полетели искры в темно-синее небо и подтянулись к костру пассажиры поезда. Были тут и купцы, и кочевники, сталкеры-бродяги, работорговцы и даже спекулянты редкими вещами, сразу предлагавшие купить по дешевке гадальные карты таро и форекса и выводящие радиацию таблетки гербалайфа.

– Шарлатаны, – прокомментировал Пошта.

– Ну почему, – возразил Зубочистка. – А БАДы? Я БАДы пил. От нуклидов помогают. Печень опять же.

– Что – печень?

– Тренируют. Их же на спирту разводить надо…

Посмеялись негромко, потом кто-то из сталкеров подсел поближе к огню, вытащил гитару и начал бренчать. Остальные сталкеры затянули меланхоличную песню.

– В сталкеры, что ли, податься? – задумчиво сказал Зубочистка. – Романтика, опасность. Хабар опять же.

– Нету там хабара, – сказал Пошта. – Все украдено до нас. Нынешние сталкеры – старым не чета. Старые, кто первыми успел, себе бункеры в Новом мире отгрохали, а эти так, объедки подбирают. Ползают, как проклятые, в радиоактивном дерьме, а профита – ноль целых ноль десятых…

– Да, это не выход, – вздохнул Пошта.

– Будущее – за транспортными перевозками, – пьяно объявил незаметно подошедший Буйен. – Развитие дороги и путей сообщения. Паромы, каботажное судоходство. Почтовое сообщение опять же, – кивнул он в сторону листоноши.

Зубочистка поморщился.

– Ну и кому оно надо? – спросил он. – Выживших все меньше. Общины вымирают. Мутантов все больше. Бардак на острове, безвластие, за продовольствие войны ведутся, а вы – пути сообщения. Порядок надо сначала навести…

– Без связи нет порядка, – сказал Пошта. – Это я тебе как листоноша говорю.

Первый выстрел был похож на щелчок пальцами. Бренчавший на гитаре сталкер вдруг замолк, дернулся странно и завалился лицом в костер. Сухо затрещала, вспыхивая, гитара. Никто даже не понял, что произошло, когда щелчок повторился, и упал уже один из охранников каравана, выронив автомат.

– Снайпер! – заорал Пошта, бросаясь на землю.

И словно в ответ на его вопль глухо ахнула мина-растяжка, после чего в небе долбанула ярко-зеленая сигнальная ракета.

– Налет! – закричал Буйен. – В ружье! Это налет!

Паника вспыхнула так же мгновенно, как упавшая в костер гитара. Люди заметались, задергались, забегали беспорядочно, кто-то с кем-то сцепился, кто-то истошно заголосил. А невидимый снайпер продолжал снимать охранников одного за другим.

«Он нас прекрасно видит на фоне костра, – понял Пошта, – а мы его – нет».

Листоноша подполз к полевой кухне, схватил десятилитровое пластиковое ведро с водой и в прыжке выплеснул содержимое в огонь. Окончательно пламя не погасло, но большую часть все-таки удалось сбить. Что было хорошо, так это то, что мокрые дрова мигом начали чадить, испуская серый сырой дым, заволакивающий окрестности поезда и паникующих людей.

Дымовая завеса – лучшая защита от снайпера.

Тем временем Буйен привел в чувство своих бойцов, и те организовали сопротивление. Охрана поезда делилась на звенья из пяти человек – два штурмовика, один пулеметчик, один медик (он же связист) и командир (он же гранатометчик). Три таких звена залегли на границе света и тьмы у подножия холмов, еще два пробрались под вагонами на другую сторону поезда.

Не задействованные в обороне охранники пинками и матом гнали взбесившееся людское стадо обратно в вагоны, под защиту бронированных стен.

Пулеметы охранников – РПК и один М60 – были заряжены правильно, для ночного боя, каждый третий патрон – с трассирующей пулей. Поэтому когда охранники открыли огонь на подавление, ночь расцвела сполохами трассеров и отсветами взрывов.

Кто бы ни штурмовал поезд, делал он это массированной атакой со всех направлений. Первый рубеж – сигнальные ракеты – нападающие прошли быстро и почти без остановок. Мины-ловушки чуть задержали и проредили их ряды. А потом началась окопная война, в которой, как знал Пошта, обороняющиеся проигрывают всегда, как бы ловко и профессионально они ни действовали.

Но тут Буйен приготовил нападающим сюрприз. Когда последние штатские скрылись внутри поезда, а сталкеры-волонтеры примкнули к охранникам, поддерживая их огнем из разномастных стволов (от дробовиков и «макаровых» до «таворов» и «глоков»), Буйен приказал сдернуть брезент с центральной платформы поезда.

Под брезентом обнаружился миномет 2С4 «Тюльпан» – уже не самоходный, но все еще грозный, способный превратить в огненный хаос любую цель на расстоянии до двадцати километров.

– Ну все! – проорал сквозь пальбу Пошта. – Трындец им! Сейчас их в мелкую труху, копать-колотить!

Ошалевший Зубочистка завращал глазами, глядя куда-то за плечо Пошты.

Листоноша обернулся. В эту секунду выпалил миномет. Звуковая волна ударила по ушам, отозвалась звоном в черепе. «Надо было открыть рот, – машинально вспомнил пришибленный Пошта, – чтобы уравновесить давление в черепе…»

В ушах свистело – то ли от контузии, то ли мина, выпущенная «Тюльпаном», стремительно падала на цель. «Интересно, чем они стреляют? – все еще заторможенно подумал Пошта. – Фугас? Разрывная? Умная мина “Смельчак” с лазерным наведением? Атомная мина? Хотя нет, вряд ли, откуда у них…»

Мысли были медленные и вязкие. Среди холмов что-то вспыхнуло ослепительно белым, как горящий фосфор, и опять ударило по голове. Контузия. Или?..

Пошта обернулся, едва не потеряв равновесие.

Нет, это не контузия! Не звук и не ударная волна! Это Зубочистка!

Гаденыш! Предатель! Балаклавец, ухватив свой древний «калаш» за ствол, как дубину, лупил Пошту по голове – любой нормальный человек уже давно вырубился бы или подох с проломленным черепом, а листоноша принял удары за звуковую контузию.

«Воистину, были бы мозги – было б сотрясение», – подумал Пошта, вскидывая руку и перехватывая опускающийся «калаш» на лету.

Зубочистка, не будь дурак, тут же выпустил автомат и очень грамотно пробил двойку в челюсть. У Пошты дернулась голова, перед глазами поплыли цветные круги.

Зубочистка поднырнул под ответный удар (скорее отмашку) отобранным автоматом, пробил по печени и рубанул по затылку.

Тут уже листоноша все-таки упал. Как-то многовато оказалось воздействий на мозжечок и гипоталамус. Сознания Пошта не потерял, но пошевелиться не мог и видел все, как через мутное стекло.

Куда-то бежали люди, стреляя на ходу – охрана поезда, сметя нападавших двумя залпами из «Тюльпана», перешла в наступление. Кто-то стрелял трассерами, кто-то раскидывал дымовухи. Тренькали на излете пули, отскакивая от бронированных бортов поезда.

А над листоношей возвышался Зубочистка, тяжело дыша.

– Ох и живучий же ты, гад… – просипел он. – Листоноша! Куда перфокарту дел?

Ответить Пошта не мог.

Зубочистка нагнулся и принялся обшаривать карманы листоноши. Все ценное тут же перекочевывало к грабителю, все непонятное – оказывалось выброшенным на землю. В голове у Пошты бил чугунный колокол. Тело было чужим, ватным. В сознании он оставался лишь неимоверным усилием воли.

– Ага! – торжествующе выкрикнул Зубочистка. – Вот она!

Он победоносно взмахнул перфокартой с кодом доступа к спутнику связи – единственным трофеем листоноши из штольни. И словно в ответ на этот взмах раздался несильный взрыв – ракета из РПГ нападавших угодила точно в гусеницу вездехода «Харьковчанка-2».

Кумулятивный заряд перебил трак, в одно мгновение обездвижив Летучий Поезд.

Тактического преимущества нападающим это не давало – атака все равно уже была отбита, и, скорее, выстрел из РПГ был чем-то вроде прощального подарка – пакость на дорожку, мол, никуда вы теперь не уедете.

Охранники поезда ответили яростным огнем из всех стволов, обратив нападающих в бегство.

Зубочистка, осознав, что бой вот-вот закончится, заозирался, вытащил из сапога нож и склонился на Поштой.

– Ну, прощай, листоноша, – процедил он. – Спасибо, что помог выбраться из штольни. Не поминай лихом.

Клинок взлетел вверх в стремительном замахе. Одно движение – и он перережет Поште горло, трахею и сонные артерии. А с такими повреждениями даже листоноше не выжить.

Сухо треснул выстрел. Пуля попала Зубочистке в бронежилет и усадила балаклавца на задницу – в прямом смысле, он как стоял – так и сел, выпучив глаза и судорожно пытаясь вдохнуть.

– Это что за дела? – строго спросил Буйен, не отводя от Зубочистки ствол «стечкина». – Ты чего это своих режешь, гнида? Или ты – наводчик? Казачок засланный? Ну-ка, рассказывай, кто тебя послал! На горных бандитов работаешь?!

Зубочистка наконец-то преодолел последствия попадания девятимиллиметровой пули в район солнечного сплетения и смог вдохнуть.

– Это не я! Не я! Это он! – плаксиво завопил мерзавец. – Это все листоноша! Он бандитов навел! Поезд в ловушку заманил!

– Ты говори-говори, да не заговаривайся! – оборвал его Буйен. – Поезд по стандартному маршруту шел!

«Перфокарта, – подумал Пошта. – Он все это затеял ради перфокарты…»

Но вслух произнести ничего не получилось.

– Так, хватит мне мозги пудрить, – начал терять терпение Буйен. – Выкладывай все как на духу. А то пристрелю, как собаку!

Зубочистка весьма натурально зарыдал, затрясся в истерике – и метнул в Буйена горсть пепла из погасшего костра. Буйен выматерился, выстрелил из «стечкина» – но было уже поздно: юркий, как ящерица, балаклавец нырнул под вагон, перекатился и стремглав побежал к руинам деревни.

– Вот гаденыш! – выругался Буйен. – И ведь не догонишь, наверняка там его дружки засели. Ты как, листоноша, живой?

Пошта не смог ответить.

Буйен отряхнул с себя пепел, убрал пистолет в кобуру и помог листоноше сесть. Это оказалось ошибкой – голова у Пошты закружилась, его затошнило.

«Все-таки сотрясение», – резюмировал для себя Пошта.

– Точно, наводчик, – говорил тем временем Буйен. Слова долетали до листоноши гулко, как из бочки. – Горные бандиты. База у них в Севасте. Туда он, голубчик, и подался. Хрен его теперь найдешь. Чего он тебе-то горло собрался резать, а? Чего не поделили? Эй! Эй! Листоноша, ты живой?

Но тут Пошта все-таки потерял сознание.

Глава 3

Плавучий город

Прощаясь с Буйеном и его людьми, листоноша клятвенно пообещал вернуть оставшиеся за проезд деньги при первом же удобном случае. В ответ хозяин сухопутного корабля лишь махнул рукой и пожелал Поште «счастливой охоты на поганого мерзавца».

Пошта выехал, когда рассвело – по ночному Крыму передвигаться решился бы только самоубийца. К тому же очухался он далеко не сразу, а сесть на коня и вовсе смог через несколько часов. Голова гудела знатно – будто пустой горшок, по которому стучали палкой. Ритмично так стучали. Восемью палками.

На самом деле Один бежал по сухой, твердой земле. И каждый его шаг, каждый рывок вверх-вниз отдавался в несчастной черепушке Пошты гулкой болью. Это надо же! Копать-колотить, надо же было так попасться!

Было обидно не столько за перфокарту даже, сколько за обманутое доверие. Листоноши часто попадали в неприятные ситуации, они казались бандитам легкой и удобной добычей (бандиты ошибались, но узнавали об этом перед самой смертью), но так ошибиться в человеке – это надо было уметь.

Головная боль усилилась настолько, что Пошта застонал сквозь зубы. Один на бегу обернулся, скосил карий глаз на хозяина.

По сторонам дороги мелькали густо поросшие зеленью холмы. Скорость Один развил, мягко говоря, приличную – как бы не быстрее Летучего Поезда. Листоноша потянулся в седельную сумку, достал бутыль с водой и отхлебнул.

На картах Севастополь значился необитаемым: город сильно пострадал во время Катаклизма. Все-таки там базировался флот, вот и досталось городу-герою. Пошта там ни разу не был, предпочитал обходить стороной. Узкая бухта глубоко врезалась в берег, деля Севастополь на две части, до Катаклизма местные пользовались паромом, чтобы не объезжать по берегу. Листоноша въехал в город с севера.

* * *

Севастополь отличался от Ялты или какого-нибудь Гурзуфа. Большой по крымским меркам город с развитой инфраструктурой, окруженный невысокими холмами – настоящие горы начинались далеко за городской чертой, – некогда, наверное, зеленый и яркий, как и положено южному городу. Сейчас он лежал в руинах.

От зданий практически ничего не осталось, платаны сгорели или сгнили, улицы были засыпаны обломками кирпича и бетонных плит. Будь у Одина четыре ноги – пришлось бы нелегко, но восемь шипованных копыт выручали.

Ну и куда теперь?

Пошта заставил Одина остановиться и сверился с картой – старой, сделанной еще до Катаклизма. На ней были указаны улицы. М-да. Сильно поможет…

Пошта втянул носом воздух. Пахло морем. Впрочем, здесь повсюду пахло морем. И даже не поймешь, в какой оно стороне.

И где искать Зубочистку?

Развалины Севастополя фонили. Человеку здесь не выжить, это ясно, значит, бандиты где-то скрываются: в подземельях, в бункере… Перед самым Катаклизмом модно стало оборудовать «частные бункеры» – информация о готовящемся все-таки просачивалась, и сильные мира сего заботились о своей безопасности.

Но, копать-колотить, где те бункеры?

Пошта снова уставился в карту и тронул Одина коленями: вези, мил-друг, куда-нибудь. Один побрел на юг. Ему в городе не нравилось: жрать нечего, фон высокий, шорохи и звуки непонятные. Вот пойди разбери – это крыса шуршит или кто-то крадется?

Листоноша своего коня очень даже понимал.

Ему тоже здесь было неуютно, но перфокарту бросать нельзя. На ней – уникальная информация. Карта – единственная возможность связаться с выжившими людьми на другой территории. Ты же листоноша, Пошта? Листоноша. Вот и прекрати внутреннее нытье и метания. Твоя миссия – находить выживших после Катаклизма. И хватит рефлексии!

Поднималось солнце, и вместе с ним поднималась вонь.

Севастополь смердел. Пошта носу своему не поверил, но расчихался Один, а его вообще ничем не возьмешь, даже редкой по нонешним временам специей – перцем. Копать-колотить, да что же здесь гнить-то может? Пошта пытался принюхаться, но аммиачная вонь по-прежнему терзала рецепторы, и Листоноша натянул противогаз. Так даже лучше, появятся бандиты – не сразу примут за чужака.

Развалины тянулись и тянулись. Над головой – безжалостное небо, хрустят обломками копыта Одина. И даже сквозь фильтры, кажется, пробивается запах.

Что здесь может так вонять? Трупы сталкеров? Да полноте, они давно в труху рассыпались.

Один преодолел еще одну насыпь из обломков кирпичей, и взору открылась Севастопольская бухта.

Когда-то, наверное, вода в ней была ярко-синей, прохладной, текучей. Сейчас всю бухту занимал студень. Даже не студень – растаявший холодец. Густой первобытный кисель, на вид даже упругий и густой, темно-свинцовый. Ряби на воде не было, но что-то перекатывалось лениво, будто по киселю где-то били ложкой. Пошту замутило. Один расчихался, содрогаясь всем телом.

Ясно-понятно. Это у нас были ароматы Севастопольской бухты.

Пошта тронул поводья, направив Одина вдоль берега. Здесь живые вряд ли остались, скорее всего, дальше в городе прячутся. Но все-таки, что случилось с водой?

Он подъехал к причалу и глянул вниз.

Это были медузы. Живые, лениво шевелящие многометровыми щупальцами, и дохлые, бесстыдно раскинувшие своды куполов – не меньше трех метров в диаметре каждый.

Кишели, можно сказать.

Пошта вообще медуз не любил, а таких еще и ни разу не видел. Сожрут же – и не поморщатся.

– Пойдем-ка мы отсюда, – сказал он Одину, разворачиваясь к бухте спиной, – поищем где-нибудь еще. Обидно, елки, вот так взять и перфокарту про…

Договорить ему не дали. Из-за развалин показались люди.

Пошта напрягся и вытащил из-за спины карабин. Мало ли. Но, похоже, это были не разбойники, если, конечно, бандиты не вырядились в темно-синюю форму ВМФ России. Пошта замер.

– Стой! Кто идет?

Форму чудно дополняли противогазы. Пошта присмотрелся, силясь понять: они защитные костюмы под кители напялили, что ли?

– Листоноша, – откликнулся он.

– Вижу! – не растерялся переговорщик. – Как зовут, по какому вопросу?

– Зовут Пошта, ищу вора. Ограбил и скрылся где-то здесь.

Переговорщик обернулся к спутникам, что-то сказал и пошел навстречу Поште. Листоноша спешился и похлопал Одина по боку, успокаивая. Впрочем, конь сам понимал, что их не убивать идут.

– Я про листонош много слышал, – сказал моряк, блестя стеклами противогаза, – но ни разу не видел. По коню узнал. Мичман Зиняк.

– Пошта, – повторил Пошта.

Мичман хмыкнул и почесал шею. Теперь Пошта ясно видел, что защитного костюма на нем не было.

– Ограбили, значит?

– Да, напали на Летучий Поезд, дали по голове, забрали ценную информацию и смылись. Судя по всему – в Севастополь. Не знаете, где искать бандитов?

– Ну… В общем, конечно, знаю. Но я тебе так скажу, листоноша: один туда не суйся. Даже на своем скакуне. Прибьют и труп медузам скормят.

– Много их у вас тут, – сказал Пошта, чтобы что-нибудь сказать.

– Да уж немало. Пригнало штормом. Все бы ничего, но воняют, твари. Дохнут – и воняют. Ждем, когда уйдут.

– А такое уже было?

– Да случается периодически. Море же.

Помолчали. Пошта лихорадочно прикидывал, что же ему делать. Мичман выглядел вполне дружелюбным, другие моряки топтались в отдалении. Одному, значит, лезть нечего. А с военными?

– Не посодействуете? Бандитов уничтожить?

Мичман Зиняк вздохнул и снова почесался.

– Это надо у капитана Воронина спрашивать. Без его ведома личный состав никуда.

– Ну так давайте спросим!

Мичман снова вздохнул, будто сдаваясь.

– Ладно, спросим. Приглашаю вас, значит, на борт «Адмирала Лазарева». Мы как раз патрулирование закончили, сейчас катер придет.

Он махнул рукой «личному составу», моряки подошли поближе. Все – Пошта глазам своим не поверил – были без защиты. Либо не бережет их капитан Воронин, либо… Впрочем, отличительное свойство человека – разум. Без него он уподобляется микроцефалам из Штурмового. Какая разница, как выглядит разумное существо и как реагирует на излучение?

– Как вы тут выжили-то вообще? У нас на картах Севастополь нежилым помечен.

– А он и нежилой. У нас тут две базы осталось: наша, Российская, и НАТО. Сейчас базируемся на кораблях… А выжили… Так и выжили. Еще гражданских немного спасли. Досталось нам, конечно.

– А натовцы?

– А им чего? Тоже выжили.

Послышалось жужжание – с южного берега бухты неспешно, раздвигая свинцовый кисель из медуз, шел паром. Обычный гражданский паром, широкий и низкий, из тех, что курсировали здесь еще до Катаклизма. Моряки оживились.

– Так противогаз достал, – пожаловался Зиняк. – И, главное, я эту вонь кожей чую. Ну, ощущение такое.

Бестактный вопрос, не чует ли он кожей радиацию, Пошта решил не задавать. В конце концов, листоноши спокойно обходились без защиты. Кто мешал военным добиться аналогичных результатов?

Паром причалил. Пошта замялся: оставлять Одина на берегу он не хотел. Конечно, конь не пропадет, но уж больно место недружелюбное.

– С животными к нам можно?

– С этим-то? С восьминогим шестичленом? Можно, конечно. У нас на кораблях своих зверушек хватает.

Когда паром отчалил, Пошта вышел на нос, стараясь не смотреть в воду – от колышащихся медуз его слегка мутило. Пришвартованные вдоль берега корабли давно уже не ходили в плаванье. Они были объединены в целый плавучий город.

Медленно ржавеющие громады крейсеров, небольшие, но боевого вида корабли, рядом навеки всплывшие подводные лодки были опутаны сложной системой переходов и лесенок. С палубы на палубу вели железные мостики, качались у бортов обычные весельные лодки. На кораблях сушили белье, что-то дымило, ходили люди. Пошта заметил, что самые большие суда (названий их он не знал) были выстроены кругом.

– Раньше большинство у Северного причала стояли, – сказал подошедший Зиняк. – И противолодочные, и десантные, и малые ракетные. А здесь – тральщики и подводные лодки. Но после Катаклизма капитан Воронин приказал всех собрать здесь. От бонового заграждения, конечно, давно ничего не осталось, но мы и так справились. И потом, от кого обороняться? Только от мутантов и бандитов, а они с суши лезут – в море соваться даже на лодках боятся. И правильно делают, к слову.

– Это сколько же здесь кораблей?

– Больше тридцати.

– Копать-колотить… А вы на берег совсем не сходите?

– А зачем? – удивился Зиняк. – У нас и так все хорошо.

Катер завернул к одному из кораблей и причалил. Моряки полезли вверх по скобам. Пошта остановил Зиняка:

– А коня мы как поднимем?

– Сейчас лебедкой сетку опустим и поднимем. Нам не впервой.

– Он вам эту сетку в лоскуты порвет.

Мичман шумно почесался. Вши у него, что ли?

– Ладно. Ефрейтор! К главному причалу давай!

Паром дал задний ход. Мимо ошалевшего от масштабов Пошты проплыл железный бок корабля. Вскоре они причалили к берегу.

* * *

Если с воды плавучий город казался просто огромным, изнутри он выглядел тесным. Ничего дальше метра от собственного носа не разглядеть: железо, на палубах – какие-то домики, хижины из строительного мусора, от военного порядка не осталось и следа. Гомон, стихийные базары, детский крик, под ногами путается домашняя живность – куры всякие двухголовые, что-то мелкое копытное с острыми зубами. Один шел за Поштой, высоко поднимая ноги и неодобрительно фыркая.

Из проржавевшей насквозь халупы, на берегу бывшей гаражом, выскочила встрепанная женщина без противогаза и защиты, заорала вдаль, приложив руки рупором ко рту:

– Васька, зараза, жрать иди!

– Ну ма-ам! – откликнулся писклявый голос из-под палубы.

Жизнь, в общем, бурлила.

– Внешний контур, – заметил Зиняк. – Трущобы. Даже вонь их не берет. Они этих медуз, прикинь, жрут.

– А как же излучение? – решился спросить Пошта.

Зиняк свернул в сторону, и они оказались у борта. На соседний корабль был перекинут вполне основательный деревянный мост, даже с перилами.

– А что им излучение? Ты, наверное, думаешь, мы – мутанты. Да так оно и есть. Приспособились. Поначалу умирали много, потом нашли… средство. Море, оно, знаешь, много берет, но много дает.

Зиняк остановился у борта и снял противогаз.

Оказался он совершенно лысым, с неправильной формы квадратной головой, глубоко посаженными глазами и горбатым носом. Но человеком. Дав Поште полюбоваться на себя, мичман снова надел противогаз и пояснил придушенным голосом:

– Невозможно же дышать. Море много дает. Некоторым помогает.

– Так это же…

– Не панацея. Это тут жить надо. На воде. Все, больше не расскажу, сам понимаешь, не для чужих ушей. В общем, приспособились. Живем. Детей рожаем.

По мосту как раз бежал ребенок – тощее создание лет семи, ссадины на коленках, выгоревшие до льняного цвета волосы, сопливый нос, короткие штаны и свободная рубашка. Ничем он не отличался от обычных сорванцов и выглядел поздоровее, чем дети бункеров. Пошта аж умилился.

– Дядя Дрюха! – заорал сорванец, увидев мичмана. – А тебя мамка ищет!

– А ты, Витя, что тут делаешь? – очень ласково спросил Зиняк.

– А я в гости пошла!

– И к кому ты в гости пошла, Витечка?

– К Яну!

– Я этому Яну уши-то поотрываю. Ну, смотри, чтобы домой не позже шести.

Чудное дитя пробежало мимо, шлепая босыми пятками.

– Племянница младшая, – пояснил мичман.

– Витя? – не поверил Пошта.

– Да. В честь ее папы назвали, Вити Глума, известный был хирург. Ну, в наших кругах известный. Сестренка как раз Витьку носила, когда Глума хомяки-мутанты разорвали. Так дочку Виктором и назвала. А что? Хорошее имя для девочки. Редкое. Я, правда, предлагал Викторией, но сестра уперлась. Так Витька Витькой и осталась. Пойдем, что ли?

Большие корабли внешнего круга прикрывали собой не такие массивные плавсредства круга внутреннего. А в центре плавучего города возвышалась громада – крейсер «Адмирал Лазарев». На малых кораблях Пошта заметил огороды, даже сады, клетки с животными – свиньями и козами, правда, не теми, что до Катаклизма, а немного измененными и потому неаппетитными.

– Хозяйство вот у нас, – похвастался Зиняк. – Полностью автономное, можно сказать. Одна есть проблема: генофонд. В замкнутой популяции, сам знаешь, всякое нехорошее начинается. Поэтому капитан наш решил с натовцами объединиться. У них, правда, база на берегу, ну так и хорошо. И ладненько. Но тут идеология, брат листоноша, это Воронин сам тебе объяснит. Нам на крейсер. Животину твою только на ферму заведем, ты не против?

Пошта не возражал, а вот Одину явно не хотелось на ферму. Он, наверное, подозревал моряков в любви к конской колбасе. А может быть, просто неуверенно себя чувствовал – плавучий город скрипел и покачивался. Страшно представить, что тут бывает хотя бы при минимальном волнении… впрочем, местные привыкли.

В систему переходов между кораблями Пошта даже не вникал. Они переходили с борта на борт – повыше, пониже, совсем низко – пока не оказались на очень устойчивом и очень широком корабле, предназначения которого в нормальной жизни Пошта угадать не мог. Сейчас здесь были сараи и стойла. Из сараев доносились звуки животной жизни…

– Матрос Воловик! – заорал Зиняк.

Откуда-то возник юноша самого бомжацкого вида. Был он в рваных шортах-бермудах, бос, гол по пояс (коричневая, пусть и несколько прыщавая кожа лоснилась от пота). Мускулатуре матроса Воловика позавидовал бы любой культурист. Пошта был не культурист, а потому позавидовал просто отчаянно. Он бы тоже не отказался от бицепсов в обхвате, что те ноги, и таких кубиков пресса. Лицо юноши закрывал респиратор, из-под которого топорщилась редкая и мягкая на вид черная бороденка.

– Леша, – устало вздохнул Зиняк. – Почему ты не в форме?

– Виноват, – без всякой вины отозвался Леша. – Мичман, ты откуда этого восьминогого шестихера приволок?

– Это – не шестихер, – обиделся за Одина Пошта. – Это конь.

– Ой, кто бы мог подумать…

– Так. Леша. Заткнись и определи животное в отдельное стойло, – приказал Зиняк. – Нам к Воронину надо.

– Я-то определю, а он не убежит?

– А что, ты боишься какого-то коня?

– Да я вообще ничего не боюсь!

Матрос Воловик ухватил Одина за повод и потащил за собой. Конь слегка упирался, но шел.

– Не обижай здесь никого! – крикнул ему вслед Пошта. Воловик обернулся:

– А я никого и не обижаю!

– Пойдем, – потянул Пошту за рукав Зиняк. – Он у нас такой. Молодой и борзый. Прозвище у него – Кобелек. Не потому, что по девкам, а потому, что всех задирает. Зубки показывает.

* * *

Командир крейсера «Адмирал Лазарев» капитан первого ранга Воронин выглядел так, как, по мнению Пошты, и полагалось выглядеть морскому офицеру – высокий, стройный, седоватый (что называется – волосы отливали серебром), с непременными усами (что за офицер без усов?), в отутюженном кителе темно-синего цвета с золотым галуном и парадной фуражке с белоснежной тульей.

– Листоноша, говоришь? – нахмурил он седую бровь. Даже глаза у него были цвета морской волны. – Какими судьбами в Севастополе?

– Вора ищу, – честно ответил Пошта.

Каперанг Воронин вытащил из кармана трубочку, набил ее табаком, приминая желтоватым от курения пальцем, чиркнул спичкой, и каюта наполнилась вонючим дымом – табак оказался обычным крымским самосадом, черным и смердющим.

– Что за вор, как зовут?

– Кличка Зубочистка. Встретились в Балаклаве. Представился бывшим летчиком из Южной бухты, но, думаю, соврал. При ограблении Летучего Поезда смылся вместе с горными бандитами. Начальник поезда предположил – и я склонен с ним согласиться – что Зубочистка действовал как наводчик горцев.

Пошта выкладывал все как отчете перед руководством – нутро ему подсказывало, что лапшу на уши Воронину вешать не стоит: иметь во врагах капитана атомного крейсера не следовало, а вот союзник такой мог ох как пригодиться!

– Так, – пыхнул трубочкой Воронин. – Ясно. И что он у вас украл?

– Перфокарту.

– Ого! – удивился капитан. – Откуда такой раритет? Коллекционная, поди, вроде семидюймовых дискет?

– Да нет, с информацией… Из штольни. Балаклавского объекта по ремонту подлодок.

– Знаем такой, плавали. А его разве не законсервировали после Катаклизма?

– Наверное, – пожал плечами Пошта. – Только местные все равно распечатали. Воюют там теперь с морлоками.

– С кем-кем?

Тут Пошта решил умолчать о происхождении морлоков от матросов и офицеров Черноморского флота и ограничился лаконичным пояснением:

– С мутантами.

– И?

– И один из местных – не знаю, кто именно, – установил связь со спутником. На перфокарте – код доступа.

Воронин, прищурясь, разглядывал листоношу через клубы дыма.

– И зачем листоношам коды доступа к спутникам связи?

– Наша миссия, – начал Пошта заученный текст, – помогать общинам выживших, связывать их между собой, способствовать возрождению цивилизации…

– Да знаю, знаю я, – отмахнулся Воронин. – Только надо ли ее возрождать, такую цивилизацию?

– Не понял?

– Спутники связи, потом – спутники-шпионы, потом – спутники с тактическими лазерами и дропбомбами… А потом еще один Катаклизм. Второй раз на те же грабли?

Пошта опешил. Не ожидал он от военного моряка таких пацифистских рассуждений.

Воронин встал, прошелся по каюте, открыл иллюминатор, выпуская наружу вонючий табачный дым и впуская аромат моря, смешанный с дизельной гарью.

– Погляди, листоноша, – позвал он Пошту. – Перед тобой – плод человеческого гения, атомный крейсер «Адмирал Лазарев». Водоизмещение – двадцать шесть тысяч тонн. Длина по ватерлинии – двести пятьдесят метров. Два ядерных реактора, два вспомогательных котла, две турбины и пятилопастные винты. Скорость – до тридцати семи узлов. Автономка – не ограничена по времени, если на реакторах, и тысяча дней на котлах. Пушки и ракеты даже перечислять не буду.

– И? – уточнил Пошта. Он не понимал, зачем капитан хвастается.

– И все, – сказал Воронин. – Приют для бомжей и бродяг. Стоит на вечном приколе в Севастопольской бухте. Потому что не с кем больше воевать. Нечем заправлять. Некому управлять всей этой техникой. Просрали страну, просрали флот, все в унитаз спустили. Отбросили мир в каменный век, политиканы херовы! Вон, в десяти милях от нас – база НАТО, и у них тот же самый бардак. Морпехи бьют матросов, офицеры меняют патроны на самогон. Все разваливается!

Пошта осторожно заметил:

– А может, оно и к лучшему? Может, в новом мире не нужны боевые корабли – а нужен транспорт, дороги, больницы, школы?

– Ты это горным бандитам расскажи, – горько возразил капитан. – Армия должна быть. А чтобы армия была боеспособной, она должна воевать. Для поддержания боевого духа. А мы тут гнием заживо в этой вонючей луже! Коды доступа у него украли! Да у нас, если хочешь знать, на каждом катере дешифраторы стояли!

– Какие дешифраторы? – напрягся Пошта.

– Спутниковых сигналов! Система опознавания «свой-чужой», слыхал про такое? И GPS-навигация в одном флаконе.

– И куда же они делись?

– Э нет! – хитро ухмыльнулся Воронин. – Ишь чего захотел! В сейфе они. В моем сейфе. И ключ – только у меня. Вот поступит сигнал – и мы им всем покажем.

«Он же сумасшедший, – понял вдруг Пошта. – Биполярное расстройство личности! То пацифист, то железом гремит. То ну его все нафиг – то покажем им кузькину мать. Псих! Вот ведь, черти его подери, попался мне капитан! А ведь в его подчинении – атомный крейсер, наверняка с ракетами!»

– Капитан Воронин, – аккуратно, как будто обезвреживая бомбу, начал Пошта. – От лица клана листонош выражаю официальную просьбу передать нам в распоряжение дешифратор спутниковых сигналов для установления связи с прочими общинами выживших.

Тщательно заготовленная речь пропала втуне. Капитан будто не услышал, глядя в иллюминатор.

– Это что еще за хрень? – спросил он.

– Какая?

– Зеленая! С восемью ногами!

– Это мой конь, Один, – гордо заявил Пошта.

– Фу-ты ну-ты, а я уж думал – все, допился, белая горячка… Мутант, что ли?

– Мутант. Но – специально модифицированный.

– Мутант… – задумчиво повторил Воронин. – А знаешь ли ты, брат листоноша, что у нас сейчас турнир идет?

– Какой турнир?

– По боям мутантов. ВМФ России – против НАТО. В трюме крейсера, мутант против мутанта, три схватки по пять минут. Для поддержания боевого духа среди личного состава.

Пошта равнодушно пожал плечами:

– Ну и что?

– А то, что нашего Барбоса еще после прошлого турнира не подлечили как следует, коновалы проклятые! А сегодня – полуфинал! Выставляй своего Одина, а?!

Листоноша отрицательно покачал головой.

– Нет. Это боевой конь. Он не для забавы выведен. Знаете, сколько раз он мне жизнь спасал? Не буду его на гладиаторские бои ставить!

– А приз тебе знаешь какой будет?! Дешифратор! – выпалил Воронин, горя азартом.

Пошта задумался. Рисковать Одином не хотелось – друг все-таки, не просто средство передвижения. Но флотский дешифратор спутниковых сигналов… Заманчиво.

– Ладно! – сдался листоноша. – По рукам!

– Вот и славно! – обрадовался капитан.

* * *

В трюме крейсера было шумно, людно и душно. Клубы табачного (и – Пошта принюхался – не только табачного!) дыма плавали под потолком, а человеческая масса перекатывалась вокруг «ямы» – двух грузовых контейнеров, соединенных параллельно. Что бы ни говорил капитан Воронин о подъеме боевого духа, а основным притягивающим фактором боев мутантов был тотализатор.

Народу в трюм набилось – не протолкнуться. Запах немытых тел, перегара, азарта, адреналина будоражил толпу. Американцы (пиндосы, как их тут называли) что-то орали по-английски, наши отвечали отборной матерщиной. Боцман – классический такой боцман, с пузом и бакенбардами, – выдал «малый шлюпочный загиб», и Пошта аж заслушался.

– Делайте ваши ставки! – надрывался «жучок», – делайте ваши ставки! Химера – три к одному! На темную лошадку – один против трех! Три схватки по пять минут! Угадай счет – удвой выручку!

«Жучков» было на удивление много – они шныряли по толпе, быстро и ловко считали мятые измусоленные купюры, обменивали их на патроны и консервы, что-то орали, что-то, наоборот, нашептывали и обеспечивали круговорот бабла в природе.

Воронину и Поште уступили почетное место у края «ямы». Рядом отирался мичман Зиняк.

– Уж мы пиндосам-то покажем! – суетился он.

Распорядитель боев – мордатый американец в камуфляжном комбинезоне – махнул рукой, и два морпеха вывели в яму Химеру. Вывели, удерживая за ошейник при помощи железных прутьев длиной по два метра каждый, – а не то порвала бы Химера и морпехов, и распорядителя. Абсолютно озверевшая от ярости тварь кидалась на все, что двигалось. Шум, гам и яркий свет прожекторов бесили ее сильнее обычного.

– Боевой конструкт! – перекрикивая толпу, пояснил Воронин. – Еще до Катаклизма начали разрабатывать!

– Угу, – промычал Пошта, разглядывая противника Одина.

Химера оправдывала свое название, будучи составленной словно из частей разных животных. Тело, безусловно, льва. Морда – скорее волчья, только пасть с тремя рядами зубов. Передние лапы – как у росомахи, с жуткими когтями, а задние – сверхмощные, как у кенгуру (прыгучая, должно быть, тварь). Хвост – а-ля скорпион, затянут в экзоскелет из кевларового псевдохитина и увенчан ядовитым шипом. Глаза фасетчатые, как у насекомого, смотрят яростно и во все стороны одновременно.

Опасный гад, ничего не скажешь!

– В синем углу! – вопил в микрофон распорядитель. – Неоднократный чемпион Шестого флота! Обладатель Гран-при Аю-Дага! Лауреат звания «Самый мерзкий мутант» на конкурсе в Партените! ХИМЕРА!!!

Толпа взорвалась торжествующими возгласами.

– В красном углу! Дебютант соревнований! Темная лошадка! Боевой конь клана листонош! ОДИН!!!

Гул был потише, скорее – заинтересованный, чем возбужденный. Про боевых коней листонош многие слышали, но мало кто их видел.

Один, разумеется, выходить на арену и не думал – как ни тягал его за уздечку матрос Воловик, конь стоял себе и с места не сдвигался. «Как он еще матросу руки не откусил?» – удивился Пошта и негромко свистнул.

Услышал хозяйский свист – на расстоянии метров двадцати и сквозь рев толпы Один неспешно, гарцующей походкой вышел в «яму».

Морпехи, ретировавшись к выходу, приготовились отстегнуть Химеру. Та сходила с ума от ярости. Толпа ревела.

– Внимание, ставок больше нет! Ставки сделаны! Ставки больше не принимаются! – трижды повторил распорядитель и рявкнул: – Начинайте бой!!!

Химеру отстегнули, и морпехи едва успели выскочить из «ямы». Тварь – боевой конструкт, плод гения американских генетиков – тут же припала к земле и начала шипеть, хлеща себя смертоносным хвостом по бокам.

Один привычно развернулся к опасности задом. Задние ноги коня – самое грозное его оружие. От такого пренебрежения Химера подрастерялась и, чуя подвох, стала заходить сбоку. Один чуть-чуть сместился.

Химера – все-таки безмозглая тварь – прыгнула. Один легко, как играющий жеребенок, отпрыгнул в сторону, и конструкт промахнулся, со всего маху врезавшись в стену. Один иронично заржал, толпа ответила торжествующим хохотом.

Химера, помотав головой, начала заходить на вторую атаку. Один держал дистанцию, периодически взбрыкивая и поднимая то одну, то другую ногу, увенчанную шипастой подковой.

Толпа от рева перешла к ритмичному скандированию:

– Да-вай! Да-вай! Да-вай!

Поште стало скучно. Исход схватки был предрешен. Скорость и сила без мозгов – не лучшее сочетание против скорости, силы, почти человеческого разума и (самое, пожалуй, главное!) богатого жизненного опыта Одина.

Химера опять прыгнула, на этот раз схитрив: могучие задние лапы послали ее в полет не прямо на боевого коня, а чуть мимо – в стенку. Росомашьи лапы самортизировали удар и развернули Химеру в полете. Рикошетом отскочив от стенки, тварь угодила прямо на спину Одину.

Тот опять взбрыкнул, заржав уже от боли (когти все-таки пропахали коню спину – как раз там, где обычно было седло; придется на пару деньков забыть о верховой езде) и, вывернув шею на сто восемьдесят градусов (шейные позвонки боевых коней тоже претерпели модификации), мощными своими клыками впился в загривок химеры.

Там, под чешуйчатой кожей, наверняка тоже был кевлар или что-то вроде этого. Но челюсти Одина развивали давление до девяноста атмосфер, и Химера заверещала от боли. Скорпионий хвост попытался ужалить коня в голову, но Один уже выпустил тварь, хитрым пируэтом стряхнул ее с себя и лягнул тремя правыми лапами.

Шипы подков превратили бок Химеры в кровавое месиво, но тупая тварь не думала сдаваться. Зарычав, она снова кинулась в бой, целясь коню в брюхо, но Один легко и играючи перепрыгнул через мутанта и придал ему ускорение задними лапами. Химера пролетела по инерции метров пять и снова врезалась в стену, оставив вмятину.

– Похоже, второго и третьего раунда не будет, – резюмировал капитан.

И как в воду глядел: Химера предприняла последнюю, решительную попытку выиграть схватку одним ударом, напрыгнув на Одина сверху, но тот совершенно по-собачьи упал на бок, перекатился на спину и встретил тварь всеми восемью подковами.

Нанизанная на шипы Химера взвыла – и Один разорвал ее пополам.

Брызги крови долетели до ликующей публики, смрад вывалившихся кишок ударил по ноздрям. Пиндосы завопили от разочарования, морячки – заорали от радости. Капитан Воронин хлопнул Пошту по плечу:

– Ай да конь у тебя, листоноша! Продай, а?

– Друзей не продаем, – важно ответил Пошта. – Где мой дешифратор?

– Будет, будет тебе дешифратор! Я тебе еще людей дам в помощь, – на радостях пообещал капитан. – Мне самому эти горные бандюки вот здесь уже сидят! – он чиркнул себя по горлу. – Достали, мочи нет! В руинах они живут, каждую ночь набеги устраивают! Я тебе отряд дам, выкурите их – а мы из бортовых орудий накроем! А, как тебе такой план?!

Меньше всего Поште хотелось влезать в разборки между местными группировками – но перспектива увидеть (и не только увидеть, но пощупать – желательно ногой или локтем) физиономию Зубочистки была слишком заманчива.

– Что ж вы раньше их не выкурили? – спросил он.

– Да мои матросы только на корабле крутые! А на суше – их укачивает! А с таким конем! С таким командиром! – Воронин задыхался от возбуждения. – Да вы их только спугните! А мы накроем!

– Ладно, – согласился Пошта. Выносить общество капитана-психопата становилось невыносимо. – Договорились. Вы мне – дешифратор и отряд, я вам – горцев на блюдечке.

* * *

По случаю победы сил добра над проклятыми пиндосами (то бишь Одина над Химерой) каперанг Воронин закатил пир. Не пирушку, не попойку, а именно пир – такой, наверное, устраивали средневековые феодалы и древнеримские патриции на праздник урожая или после гладиаторских боев. Из блюд изысканной морской кухни камбуз «Адмирала Лазарева» угощал гостей медузами жареными, медузами тушеными, медузами квашеными и – фирменное блюдо! – медузами «вгашенными», то есть маринованными в лютой самогонке «Боцмановка». Оная же самогонка выполняла роль главного увеселительного напитка. Мичман Зиняк травил байки, матрос Воловик ходил на руках.

Короче, было весело.

Было так весело, что на следующее утро капитан Воронин плохо помнил не только вчерашний вечер, но весь прошлый день (а то и прошлую неделю). Похмелье от «Боцмановки» было жутчайшее у всех, матросов собирали по темным углам трюма, офицеры валялись на палубе вповалку. Пошта, который не пил принципиально и почти ничего не ел – при мысли о поедании медузы его начинало подташнивать, был трезв, голоден и зол.

– Где мой отряд? – требовательно спросил он у капитана.

– Отряд? – Мутный взгляд Воронина не предвещал ничего хорошего.

– Штурмовая группа. Для зачистки Севастополя. И поимки горных бандитов.

Воронин нахмурился, икнул и, видимо, что-то вспомнив, кивнул.

– Ага. Отряд. Ну да. Будет тебе отряд, листоноша.

В результате неимоверных усилий по приведению экипажа в норму в распоряжение Пошты были выделены ровно три человека: уже знакомые ему мичман Зиняк и матрос Воловик в сопровождении страшного на вид (косая сажень в плечах, нависающие надбровные дуги, переломанная переносица – питекантроп, да и только), но крайне добродушного и постоянно улыбающегося мужика, которого представили как доктора Стаса.

– А почему доктор? – удивился Пошта.

– А потому что я и есть доктор, – ответил Стас, жизнерадостно улыбаясь во все тридцать два зуба. – Реаниматолог. Был, по крайней мере, до Катаклизма. Сейчас временно безработный, так как большинство заболеваний и травм среди экипажа крейсера делятся ровно на две категории: фигня, которая сама пройдет, и капец, который, как известно, не лечится.

Он заразительно заржал, и мичман с матросом подхватили добродушным хохотом.

«Веселенькая у нас будет зачистка», – мрачно подумал Пошта.

– Оружие получили? – уточнил он.

– Никак нет, – отрапортовал Воловик. – Ща идем в арсенал, получать.

В арсенале троица вела себя как дети, вломившиеся в кондитерскую лавку. Все пощупать, всем поклацать, передернуть, разобрать-собрать, поглядеть в прицел, набить магазин, выщелкать все патроны по одному, порыться в ящиках – все это надо было сделать обязательно и неоднократно, и помногу раз, в результате чего процесс получения оружия несколько затянулся.

В итоге матрос Воловик вооружился пулеметом РПК, обвешавшись летнами и цинками с патронами, пистолетом «Зиг-Зауэр П229» (не иначе как выменянным у пиндосского «морского котика» на пузырь «Боцмановки» рачительным каптерщиком) и грозного вида ножом с зазубринами на обухе. Мичман Зиняк предпочел пару стареньких ПМов в потертых кожаных кобурах и короткий помповый дробовик «Моссберг-500» с подствольным фонарем «Шурфайр». Доктор же Стас, будучи, по всей видимости, гуманистом, взял себе «Грендель» пятидесятого калибра (чтоб противник не мучился – из такой дуры ранить невозможно, только убить, попадешь в руку – оторвет руку, попадешь в голову – не будет больше головы) и подходящий Стасу по размеру «Пустынный орел» в хромированном исполнении. Пошта, пользуясь случаем, пополнил свой арсенал укороченной СВД – крайне полезным инструментом для дискуссий на дальних дистанциях.

– И вот еще, – сказал мичман, демонстрируя листоноше футуристического вида прибор. – Лазер.

– Какой еще лазер? – не поверил Пошта. – Не бывает же!

– Да не, – отмахнулся мичман, – не тот лазер, что пиу-пиу! Это для подсветки цели! Если совсем в жопу угодим, лазером подсветим – с крейсера туда и долбанут прямой наводкой. Главное, нам убраться куда подальше: ракеты – они не разбирают, где свой, где чужой.

– Хорошая вещь, – оценил Пошта. – Ну что, бойцы? Готовы?

Бойцы были готовы.

* * *

Выдвинулись к обеду, хотя хотели с утра пораньше, до жары. Солнце припекало. Шли пешком, Один плелся сзади. Коню было скучно и лениво, на него навьючили патронные ящики и сумки с гранатами, и благородное животное обиделось – его, боевого скакуна, низвели до уровня мула.

Стас продолжал травить анекдоты:

– Приходит сын к отцу и спрашивает: «Правда, что меня аист принес?» «Правда», – отвечает отец. «Вот странный вы, батя, человек, – удивляется сын. – С такой красивой женщиной живете, а аистов трахаете!»

«Да, – мрачно думал Пошта, – по нынешним временам аистов пора менять на каких-нибудь радиоактивных птеродактилей…»

– А еще встречаются как-то русский, американец и мутант…

– Тихо! – шикнул на доктора Пошта. – Отставить базар! Мы на вражеской территории. Переговоры – строго по необходимости, шепотом, а лучше жестами. Не на прогулке.

Вражеская территория выглядела обманчиво-безобидно. Старые севастопольские улочки с оплывшими, точно свечки, домиками, кривыми заборчиками, заросшими бурьяном палисадниками – этакая деревенская идиллия, залитая крымским солнцем, могла в любой момент встретить их ураганным автоматным огнем, миной-растяжкой, ямой с острыми кольями или смазанным дерьмом деревянным шипом – самым экономичным способом вывести человека из строя: наступил – проколол – заражение – умер.

Один напрягся, запрядал ушами. Чутье на опасность у коня было исключительное.

Отряд разбился на двойки – Пошта взял в напарники Воловика как самого адекватно вооруженного и выдвинулся вперед, оставив в арьергарде Стаса с его пушками и Зиняка с ружьем.

Шли медленно, крадучись, постоянно проверяли сектора. Это в поле достаточно крутить головой на триста шестьдесят, в городе надо еще смотреть наверх, не торчит ли из окна второго-третьего этажа ствол винтовки, не блеснет ли на крыше оптический прицел. Да и вниз не мешало бы поглядывать – катакомбы севастопольские известны своей протяженностью и более чем странным населением.

– Как-то тихо тут очень, – заметил Стас. – А люди куда подевались? Где татары, где торгаши? Чума, что ли?

– Не чума, – сказал Зиняк. – Бандиты. Люди ушли, нутром чую. В Алупке так же было. И в Феодосии.

Грохнул выстрел, и пуля взбила фонтанчик пыли у ног Пошты.

– Стоять! – рявкнул усиленный мегафоном голос. – Дальше ни шагу! Кто такие будете?

– Экипаж атомного крейсера «Адмирал Лазарев»! – дерзко выкрикнул Воловик. – Прекратить огонь, или мы будем вынуждены ответить из всех орудий!

Голос в мегафоне хохотнул.

– Ну-ну, морячки, – проговорил он. – Это каким же ветром вас сюда занесло? И куда это вы собрались отвечать из всех орудий? Севастополь с землей сровняете?

– Нам нужен человек по прозвищу Зубочистка! – громко выкрикнул Пошта.

– А больше вам ничего не нужно? – издевался голос. – Зубная щетка, паста, нить? А?

«Остроумец попался, – оценил Пошта. – Только к чему вся эта беседа? Они опасаются “Адмирала Лазарева” и хотят порешить дело миром? Или тянут время, чтоб зайти нам в тыл?»

Пошта обернулся. Один переминался с ноги на ногу, грозно фыркая. Что-то происходило невидимое, но опасное, и конь нервничал.

Пошта мгновенно оценил ситуацию. Они стояли на узенькой и кривой улочке, ведущей под небольшим углом вверх, к старому четырехэтажному зданию, где, судя по всему, и окопались бандиты – по крайней мере, оттуда вещал мегафон. Здание это когда-то было частной гостиницей, на облупившейся штукатурке фасада все еще висел криво намалеванный знак «Жилье по доступным ценам». Окна гостиницы были забиты досками и заложены кирпичом, дверь забаррикадирована мешками с песком.

От здания разбегалась паутина узеньких улочек и переулков; наверняка там был черный ход, и не один, и бандиты могли спокойно зайти в тыл штурмовой группе. А держать круговую оборону на простреливаемой со всех сторон улочке Поште совсем не улыбалось.

– Вперед, – скомандовал он шепотом. – Зиняк, прикрываешь тыл. Воловик – обходишь с фланга, постарайся залезть вон по тому плетущемуся винограду на второй этаж. Док, бомби по входу из своей гаубицы. Я буду снимать снайперов. Первый выстрел – мой!

Команда бросилась врассыпную и залегла кто где: Зиняк выбрал в качестве укрытия вросший в землю ржавый остов «Запорожца», доктор угнездился за фонарным столбом с бетонной урной, Воловик сделал ставку на скорость перемещения, меняя укрытия с ловкостью мангуста, а Пошта уселся на асфальт в ближайшей к гостинице подворотне, скрестил ноги, положил локоть левой руки на колено левой ноги, уложил, будто ребенка в колыбель, цевье винтовки, правой нежно обхватил рукоятку, поерзал, выравнивая соосность прицела (стенки вокруг перекрестия – которое у СВД вовсе не перекрестие, а малопонятная непосвященному «елочка» дальномера – должны быть равной толщины, без «полумесяцев», а то как ни целься – все равно промажешь), плавно выдохнул и еще более плавно потянул за спусковой крючок.

Выстрел разорвал тишину мертвого города, пуля пробила доску в заколоченном окне, откуда, по расчетам Пошты, и вещал мегафон, и в ответ разверзся настоящий ад.

Из центрального входа выкатился спаренный пулемет ШКАС, просунув хищные стволы в щели между мешками с песком, – и разразился отрывистой лающей очередью.

Крупнокалиберные пули засвистели по улице, кроша в мелкую труху все на своем пути.

Доктор ответил из «Гренделя», и мешки моментально превратились в фонтанирующее песком решето, забивающее механизм пулемета и перекрывающее обзор бандитам. Пули в «Гренделе» оказались бронебойно-зажигательные, и пулемет вскоре заглох, а из-под мешков потянулся дымок тлеющей материи и побежали по асфальту кровавые ручейки. Пятидесятый калибр все-таки проложил себе дорогу, превратив пулеметчика в лохмотья.

Но помимо пулеметчика были у бандитов и другие бойцы. Из каждого окна гостиницы плюнули огнем разномастные стволы, и у Пошты аж глаза разбежались от такого обилия мишеней. Он методично водил длинным стволом винтовки влево-вправо-вверх и стрелял при первой же возможности. Бандиты были достаточно умны, чтобы не высовываться в окна и вести огонь из глубины комнат, поэтому Пошта стрелял фактически наугад.

Угадывал достаточно часто – то один, то другой ствол после отрывистого треска СВД переставал стрелять. Раскаленные гильзы падали на асфальт. Пошта не ставил перед собой цели перестрелять всех бандитов – главным было отвлечь их внимание от Воловика, ловко, как обезьянка, карабкающегося по винограду. Хорошо, что эта лоза не была ядовитой в отличие от своей инкерманской родственницы.

Доктор, сменив «Грендель» на «Пустынный орел» – одну гаубицу на другую, чуть поменьше, – участвовал в обстреле гостиницы в роли тяжелой артиллерии.

И вот матрос наконец-то добрался до крыши, перемахнул через парапет и, закинув пулемет за спину, вытащил нож. Метнулся к ближайшему стрелку. Взмах клинка – и тело бандита полетело вниз с высоты четвертого этажа.

Воловик же, не потрудившись подобрать трофейное оружие, пошел дальше, сея страх и ужас своим ножом. Одно дело, когда в тебя стреляют, есть куда спрятаться и можно стрелять в ответ, – и совсем другое, когда бесшумно подходят сзади, берут рукой за ноздри, запрокидывают голову и режут горло, как барану. И твой товарищ, который только что стрелял, прикрывал, воевал, – выпадает из окна мертвым грузом.

Воловик в одиночку (при огневой поддержке Дока и Пошты) устроил такой рейд по тылам бандитов, что те оказались полностью деморализованы и готовы сдаться, но тут начались неприятности у Зиняка и Одина, прикрывавших тыл.

Горцы все-таки успели выслать отряд по переулочкам, и те как раз нарвались на дробовик Зиняка и копыта Одина. Отряд, правда, оказался многочисленнее, чем предполагал Пошта, – похоже, именно основные силы предприняли вылазку, оставив в гостинице резерв, и теперь Зиняк и Один не справлялись с волной нападающих, предпринявших самоубийственную атаку в духе «живой волны» – это когда вопящие и обезумевшие от ужаса бандиты бегут на тебя в лоб, паля из «калашей» и швыряя гранаты.

Будь у Зиняка пулемет… но у него было обычное пятизарядное помповое ружье. Один же был грозен в ближнем бою, но не против автоматной пули.

И Пошта решил применить лазер. Разобраться в управлении было легко. Листоноша нажал на зеленую кнопку – лазер загудел трансформатором, засветился индекс зарядки конденсатора, затрещала встроенная рация.

– «Адмирал Лазарев» слушает, – пробился сквозь помехи хриплый голос. – Башня огневой поддержки.

– Требуем огневой поддержки! – заорал Пошта.

– Ваши координаты?

– Наводите по лучу!

– Принято, – меланхолично ответил голос.

Индикатор мигнул, и Пошта нажал на красную кнопку, направив ствол лазера (больше похожего на гигантский фонарь) в сторону бандитов.

Ничего не произошло. Ну то есть – вообще ничего! Ни вспышки, ни луча, ни даже пресловутого «пиу-пиу». Только лампочка зарядки погасла.

«Не работает», – подумал Пошта.

С неба раздался странный звук – как будто плотную материю разрывали на части. Потом свист. Потом гул.

А потом улицы не стало. Бандиты, дома, деревья, остовы автомобилей, асфальт и земля – все превратилось в огненное месиво. Зиняка с Одином не задело только чудом.

Сначала была вспышка, потом – звуковой удар (как доской по ушам). И потом ударная волна горячим ветром толкнула в лицо, опалила кожу, забила фильтры респираторов, резанула по глазам.

Взрыв был чудовищный. Не атомный, конечно, – скорее всего, боеприпас объемного взрыва, она же легендарная вакуумная бомба. Никакого вакуума на самом деле в ней нет, а есть топливо, которое распыляется в виде аэрозоля и образует горючее газовое облако (которое, собственно, и взрывается). Жуткая штука, термобарический эффект уничтожает все, а из-за обратной тяги взрывной волны и пошла легенда про вакуум в эпицентре.

Вот и сейчас ударная волна прокатилась вторично, теперь в обратном направлении – и можно было выдохнуть.

Ай да «Адмирал Лазарев»! Могуч, старик! А казалось бы – груда металлолома!

– Мы сдаемся! – завопил мегафон. – Сдаемся! Не стреляйте! И уберите своего маньяка!

Пошта встал, сменил СВД на дробовик и гаркнул:

– Воловик, отставить резать бандитов! А вы, граждане бандиты, выбрасывайте стволы в окна и выходите по одному, руки за головой! А не то жахнем по вашей халупе – даже пепла не останется!

Бандиты послушно повыбрасывали стволы и стали выбираться из гостиницы, в ужасе озираясь на окровавленного и кровожадно улыбающегося Воловика.

Доктор под прицелом своей карманной гаубицы выстроил горцев в одну линию у стены, словно собирался их расстрелять, – что тоже давило им на психику, так как делал это Док в свойственной ему манере, с шуточками и прибаутками, периодически жизнерадостно хохоча.

Подтянулся ошарашенный и слегка контуженный Зиняк с крайне недовольным жизнью Одином. Пошта пересчитал пленных – семеро. Итого: операция прошла успешно, потерь с нашей стороны нет.

Только вот Зубочистки не видно. И перфокарты. Неужели гаденыш пошел в атаку и сгорел в объемном взрыве? Да нет, вряд ли, слишком он подл и труслив для таких подвигов, как лобовая атака.

– Где Зубочистка? – строго спросил он подавленных горцев.

– Нема, – ответил один с сильным украинским акцентом. – Пойихав. Ще вчора.

– Когда вернется?

– Нэ знаю…

Пошта прошелся вдоль строя пленных.

– Летучий Поезд вы грабили? – спросил он больше для проформы.

– Якый ще поезд? – натурально удивился бандит.

– Ты мне тут дурака не валяй! – прикрикнул на него Пошта. – Лучше правду говори, а то отдам тебя доктору на вивисекцию.

Док радостно заржал, и бандит весь сжался.

– Мы, мы брали…

– Кто навел?

– Як це – хто? Зубочистка, падлюка така, и навел!

– Ага, – сказал Пошта. – Значит, он у вас за главаря?

– Був за главаря. И ще – шпигуном.

– Кем-кем?

– Ну этим… – наморщил лоб бандит. – Шпиеном. Он сперва в штольню хотив… Проник, замаскувався, за свого прыйнялы його. А потим, колы треба було ворота видчыны-ты та нас унутрь запустыты – злыняв, гад, с якымось мужиком на восьминогому кони. Ну, мы й за ним и пойихалы.

– Так. Дальше что было? – потребовал Пошта.

– Дали… Дали вин на пойизд сив. Ну а ночью до нас прыбижав, каже: до жопы штольню, треба пойизд грабуваты. Мол, хабару поболе, богатыми станемо. Ну а мы шо? Нам шо штольню, шо пойизд.

– Что водка, что пулемет, – подхватил Док, – лишь бы с ног валило.

– Ну и пограбувалы. Вернее, спробувалы – огребли мы вид охорони, погналы нас, куда Макар телят не гоняв. Втиклы до Севаста. А тут и Зубочистка прыйихав, довольный такый, злыдень. Каже, все добре, то, що треба, в нас вже е. Велив зачекаты тута, а сам пойихав.

– Куда? – напряженно спросил Пошта.

– В энтот… в Бахче-Сарай. Вот!

Пошта опешил. Какой смысл был грабить поезд, бежать в Севастополь, чтобы потом ехать в Бахче-Сарай – если Летучий Поезд и так туда ехал? Поступки Зубочистки не поддавались логическому осмыслению. И что ж такого важного было в перфокарте, что матерый бандит Зубочистка сорвал многомесячный план по внедрению в Балаклаву, пожертвовал добычей при потенциальном грабеже штольни, бросил часть отряда на верную смерть при штурме поезда, оставшихся подставил под стволы «Адмирала Лазарева» – и все ради куска картона с дырками?

Что же это за информация такая? Зачем горному бандиту Зубочистке код доступа к спутнику?!

Как он вообще узнал о ее существовании? Ведь Пошта никому не рассказывал, что слил коды на перфокарту.

Ясным было только одно: все дороги вели в Бахче-Сарай.

Жалко было расставаться с боевыми товарищами – за один бой Пошта успел привыкнуть к Зиняку, Воловику и Доку – но не сорвать же бойцов с крейсера ради опасной погони за Зубочисткой.

В конце концов, это дело для листоноши.

– Забирайте бандюков, – велел он морякам. – Пусть капитан Воронин с ними разбирается. А мы поедем в Бахче-Сарай.

– Кто это – мы? – удивился Зиняк.

– Я и Один. Такая у нас судьба, копать-колотить. Долг листоноши зовет.

Он пожал руки боевым товарищам, приторочил к седлу СВД, похлопал Одина по боку и одним прыжком вскочил в седло.

Интерлюдия

Казак

Седло качнулось, и Захар оглядел простиравшуюся перед ним степь, выходя из воспоминаний.

– Что, дружище, проголодался? – Посмотрев, как Один с аппетитом поглощает колючки с растопыренного степного куста, Захар похлопал коня по загривку и, щурясь, повернулся в сторону заходящего солнца. – Давай-давай.

Да уж, задумался. Узнал бы отец – высек бы. Непростительно. Но в этой стороне всегда все было спокойно. Захар любил эти края. Они часто с Одином отправлялись сюда. Чтобы просто побыть вместе.

– Ну, наелся? Ладно уж, я, между прочим, тоже еще не ужинал. – Захар пришпорил коня, разворачивая его в сторону казачьего стойбища. – Давай-давай, а то мамка обоим по загривку насыплет.

И они поскакали домой. Ему нравилось чувство свободы, ощущать себя независимым, свободным. Чувствовать под собой упруго работающие мышцы верного Одина, который, как и он, только и ждал, чтобы вырваться на свободу из душного, пропахшего сеном и навозом загона.

– Мама? Это я. Я вернулся! – входя в отсек, отведенный под прихожую, и стаскивая по пути обмундирование, позвал Захар. – Отец вернулся?

– Нет еще, у него совет. Ну и где ты опять пропадал, Захар? – Выглянувшая из кухни мать строго сверкнула глазами. – Опять со своим Одином дурака валяли?

– Зря ты, мам. Один хороший, мы с ним так далеко заезжаем. – Поцеловав родительницу в щеку, парень прошел к столу и довольно потер ладони. – О, картошечка!

– Руки! – строго цыкнула мать, подавая сыну тряпицу.

Тот послушно вытерся, прежде чем сесть за стол. Когда все необходимые ритуалы были наконец закончены и сын набросился на остывающую картошку, мать уселась напротив и, подперев рукой голову, принялась наблюдать, как он ест.

– Строптивый ты, – покачав головой, наконец сказала она. – И чего не сидится тебе?

– А чего, – не поднимая головы, пробурчал Захар с набитым картошкой ртом. – Мы же во! – Он потряс алюминиевой ложкой. – А потом он как побежал. Такой быстрый, представляешь? А я-то поначалу боялся. Из седла чуть не упал. А он как понимает все: бок подставил, я и удержался. Молодец. Ветер, а не конь. Ну мы за холм и двинули. Интересно же…

– Ты ешь, ешь. Не отвлекайся, – вздохнула мать и, протянув руку, погладила сына по непослушным вихрам. – Ты сын атамановый, а в голове одни кони да колючки.

– Он замечательный, мам.

– Да знаю. Ты бы девушку хоть себе нашел.

– Да ну. – Парень взбрыкнул плечом, словно жеребенок, и мать улыбнулась. – Им бы только целоваться да глупости разговаривать. Зинка, ну та, с грибной фермы, вчера вообще учудила. Иди, говорит, покажу что-то. Заманила, а сама целоваться лезет… Фу!

– А мне кажется, она хорошая девушка. И ты ей нравишься.

– Ма-ам… – Мученически закатив глаза, Захар отправил в рот кусок картошки. – Ну вот только не начинай. Они все такие. Им бы только целоваться да хихикать, да в бирюльки играть. Другое дело мы, мужики. Вот мы с Одином вчера…

И он снова принялся рассказывать о своих приключениях, о верном восьминогом друге, кроме которого практически больше ни с кем не общался. Нина смотрела на него и не знала, что по-настоящему ему нужно ответить. Та страшная ночь, тот кошмар, в котором ей виделась его настоящая мать, которой на глазах у ребенка перерезали горло. Застреленный отец. Невесть откуда взявшиеся челноки, пулеметом положившие почти половину отряда ее мужа. Как она, наплевав на приказы и обычную безопасность, бежала к куче из расстрелянных стариков и детей, ориентируясь на тоненький детский писк. Вопль о помощи маленького беззащитного существа, который она не забудет никогда в жизни. Как вытаскивала его, прижимала содрогающееся от рыданий тельце к груди. Как орала на мужа, позабыв про страх, в любой момент ожидая выстрела или удара, способного проломить череп.

Она отстояла его. Защитила. Выходила, рыча на всех, словно покалеченная самка, отбившая у врагов детеныша. Впрочем, все так и было. И вот он взрослеет, растет. Сидит напротив нее и есть приготовленный ужин. Ее сын. Теперь ее. Они оба прекрасно знали, что Захар был приемным ребенком. Но это было слишком давно, и парень уже не помнил, когда в последний раз во сне к нему приходил ночной кошмар, в котором перерезали горло женщине, которая… которую… На самом деле он по-настоящему так и не помнил своих родителей. Не успел их узнать. Нина стала ему матерью. Растила, учила, как могла, давала подзатыльники, когда не слушался. Жаловалась на него отцу – казачьему атаману, грозе всей общины, который, напустив на себя притворную злобу, хмурился, поводя вислыми усищами, стараясь, по всей видимости, шуточно устрашить, но тем самым лишь вызывал еще новые приступы смеха у подобранного после бойни ребенка…

– Да знаю я, мам, – продолжая жевать, заверил женщину сын. – Но ведь столько интересного! Ты бы видела…

Хлопнула дверь, и в коридоре негромко завозились.

– Отец пришел. – Мать вскочила, на секунду задержавшись перед осколком зеркала, вышла в прихожую.

Продолжая жевать, сын в оба уха прислушивался к разговору и возне в коридоре. Отец что-то коротко рубанул, повысила голос мать. Потом тише. Потом всхлипнула.

– Захар!

– Да, отец! – Отбросив еду, парень вскочил навстречу входившему на кухню Микуле. Авторитет приемного родителя для него был непререкаем.

– Да ты сядь, – устало опустившись на стул, махнул рукой отец, возле которого, гремя посудой, уже вовсю суетилась мать. – Дело у меня к тебе, сын. Серьезное.

Опустившийся на стул Захар ощутил, как у него внутри все сжимается от сладостного предвкушения. Ему доверяют какое-то дело. С ним – как со взрослым. Отец доверяет ему!

– Отправишься с отрядом на юго-западный фронт, проверишь, что и как.

– Что? Война? – с надеждой поинтересовался Захар.

– Нет. Просто слухи о бандах и кочевниках.

– А Одина можно взять?

– Да бери, бери. Только осторожно, никакого самоуправства и самодеятельности. Посмотрите – и назад. Ваше дело разведка. Усек?

– Да, – снова вытянулся под холодными глазами Захар, ноги которого уже сами упрямо рвались через оружейку в конюшню.

И вот он, изо всех сил стараясь держать прямую спину, словно древний полководец из легенд, которые рассказывала ему на ночь мама, направлялся в сторону предполагаемой опасности, готовый в любой момент занести карающую длань над противником, вооруженный доверием отца и собственной юношеской нерассудительностью. Он чувствовал себя героем, чуть ли не освободителем, скачущим на верном коне навстречу опасности. Он – преемник самого атамана, отправляется в первый крестовый поход.

Но в жизни все оказалось намного банальнее, циничнее и страшнее.

Курившийся столб дыма казаки увидели издалека. Пожар в степи – дело страшное. Стена, состоящая из огня, дыма и копоти, моментально захватывала огромные территории и гнала прочь всех степных обитателей. Бывало и так, что степной пожар выводил толпы мутантов на людские поселения. Охваченные паникой монстры бежали прямо под пули и бросались на стальные наконечники казацких пик. Даже в изуродованных мутацией инстинктах животных остался неизменным страх перед жарким пламенем огня, его они боялись больше, чем людей.

– Хлопцы! Надо бы проверить, что там случилось. Если пожар, то не приведи господь, чтобы ветер дул в сторону нашего хутора. – Захар посмотрел на облака, бегущие по небу в сторону, как раз противоположную той, откуда ехал казацкий десяток.

Его люди одобрительно загудели.

Казацкая привычка всегда быть начеку и на этот раз оказалась нелишней. Не доезжая нескольких сот метров до источника дыма, Захар скомандовал остановиться. Передав поводья Одина своему первому помощнику и другу Кириллу, молодой десятник отправился на разведку.

Ползти по-пластунски непросто. А ползти по-пластунски в крымской степи так вообще целая наука. В любой момент прямо под телом лежащего человека на поверхность может выбраться огромный земной червь. Пасть этой твари, вооруженная сотнями острых, словно иглы, зубов, за пару секунд перекусит незадачливого путника пополам. Так что казаку следовало не только ползти как можно осторожней, но и периодически припадать ухом к земле и внимательно прислушиваться, не раздается ли поблизости опасный хруст от перемалываемых червем камней.

Захар подобрался на максимально близкое расстояние, имея возможность детально рассмотреть происходящее рядом с костром действо, при этом оставаясь незамеченным для его участников. То, что он увидел, его не обрадовало.

«Уж лучше это бы был пожар!» – подумал Захар, глядя на лагерь мародеров, дым от костра которого и привлек внимание казаков. Хотя костром это назвать было сложно. Степные бандиты, облаченные в самодельные противорадиационные костюмы, собрали в одну кучу и подожгли тела убитых ими караванщиков, добавив в качестве топлива части разобранных на куски повозок и кибиток. Подобные случаи в этих краях были не редкостью. Банды мародеров из Тортуги или Севастополя шныряли по степному Крыму в поисках легкой наживы, которой чаще всего становились караваны и обозы, пренебрегшие надежной охраной.

Захар насчитал около трех десятков бандитов в масках. Передвигались они на дизельных багги и мотоциклах, многие из которых были оснащены пулеметами и броней из приваренных к корпусу листов железа.

Чужаков следовало предупредить, а в идеале прогнать с казачьей земли. Но имея в своем распоряжении всего лишь десяток верных бойцов, подобная затея была обречена на провал. Захар предпочел все так же незаметно покинуть свой наблюдательный пост и вернуться к товарищам.

– Ну что делать будем, мужики? – спросил Захар в конце своего рассказа о результатах разведывательной вылазки.

– Атаман Микула четко сказал, чтобы никаких стычек, – ответил Мишек, самый рассудительный из отряда Захара. – Так что предлагаю вернуться на хутор и привести сюда подмогу.

– Пока мы туда-сюда зазря катаемся, этих падальщиков уже и след простынет! – возразил Захар. – Нет, поступим иначе. Ты, Кирилл, скачи на хутор и передай отцу, что мы нашли банду мародеров. А мы пока последим за ними. Понял?

– Добро, – кивнул Кирилл и отправился выполнять поручение командира. Когда он скрылся из виду, Захар почувствовал, что просто физически не может усидеть на месте. Сердце рвалось в бой, доказать, что он хлопец не из робкого десятка.

– А что, хлопцы, – наконец не выдержал Захар, – неужто мы струсили? Чего мы тут стоим и ждем моего батьку с подкреплением, словно мы парубки беспомощные? Предлагаю подъехать к этим псам и наблюдать за ними смело, в открытую. Как вам такая идея?

Как это ни странно, но с этим предложением согласился даже рассудительный Мишек. Казаки не привыкли отступать перед лицом опасности. Сняв ружья с предохранителей и проверив, легко ли достаются шашки из ножен, лихие рубаки выдвинулись к лагерю мародеров.

Бандиты тем временем закончили с сооружением погребального костра и перешли к дележке добычи. Одни потрошили тюки с товарами, другие делили оружие и одежду, снятые с трупов караванщиков. Трое мародеров стояли поодаль от основной группы, чем сразу привлекли внимание Захара. Двое прижимали к земле кого-то пытающегося вырваться, в то время как третий бандит в маске возился с застежками на своих штанах.

– Так это же ребенок! – приглядевшись, ахнул Захар. Троица мародеров в масках разложила на земле маленькую девочку с явным намерением пустить ее по кругу.

Такого Захар стерпеть просто не мог.

– Эй! Уберите от нее руки! – спрыгивая с недовольно заворчавшего Одина, зычно приказал он, перехватывая рукоять шашки.

– Черт! Принесла казаков нелегкая! – Один из насильников протянул руку к лежащему рядом АК-47.

– Казачки, предлагаем разойтись полюбовно! Возьмите пару мешков из добычи и скачите себе дальше. А если хотите, мы можем с вами этой пигалицей поделиться…

Глаза у Захара налились кровью. Он выхватил шашку, тем самым давая своим людям сигнал к атаке. Последнее, что он увидел, как казаки лавой обрушиваются на ошарашенных бандитов. В следующее мгновение автоматная очередь из бандитского автомата разворотила Захару грудь и вышибла его из седла. Последнее, что он увидел, – дюжина всадников, которые, вытянувшись в шеренгу, улюлюкая и махая саблями, оголтело неслись на него.

Глава 4

Серый свет

Когда-то Бахче-Сарай был Бахчисараем и ни к бахче, ни к сараю отношения не имел. Пошта читал, что название переводилось как «сад-дворец» и что существовал город века так с семнадцатого. Сейчас это уже не имело значения. Впрочем, дворец остался. Названный крымскими татарами «Хан-сарай» (Ханский дворец), сейчас он стал, соответственно, «Ханским сараем».

Потому что хан в Бахче-Сарае был.

Звали его Арслан Гирей II, и наследником некогда построивших дворец аборигенов он точно не был.

Вообще с национальностями после Катаклизма творилось что-то невнятное. Листоноши вообще признавали только одну «нацию» – люди, но встречались и ярые противники такого космополитизма, делящие разумное население Земли на хохлов, москалей и прочих жидов.

Впервые с национализмом Пошта столкнулся как раз в Бахче-Сарае в прошлый визит. И теперь, подъезжая к городу, гадал, разрешился конфликт или нет.

На воротах дежурили двое. Хан Арслан Гирей отличался некоторой эксцентричностью, любил исторические романы разной степени достоверности и уважал «преданья старины глубокой», при этом совершенно не разбираясь ни в одной эпохе. Поэтому стража была одета с выдумкой и претензией, правда, непонятно на что: то ли на достоверность, то ли на красочность.

Остроносые сапоги, стеганые фиолетовые халаты, расшитые золотом, шлемы с длинной бармицей и плюмажем – полукруглые, медные… Кривые сабли и старые добрые АК. У левого за расшитый пояс был заткнут «маузер». И в довершение под шлемы оба стражника нацепили противогазы, а под стегачи – защитные костюмы.

– Листоноша! – обрадовался правый стражник. – Давно ваших не было! А чего один?

– Как – не было? Копать-колотить, у меня друзья сюда собирались еще больше недели назад. Приходили?

– Не, не было ваших уже месяца два.

Платить пошлину или рассказывать о цели визита Поште было необязательно – ханство к листоношам относилось с почтением. Но поболтать со стражниками, скучающими на жаре и потому склонными к болтовне, – дело полезное.

Пошта спешился и пожал поочередно руки левому и правому.

– Ребят, я вас в противогазах не признал. Встречались?

– Я – Васька Шаорма, – сказал левый.

– Шаурма, – поправил правый.

– Ша-ор-ма. Понял ты, морда москальская?

– Не москальская! – оскорбился правый. – Я з Кыйиву.

– Земляк? – Настала пора Поште удивляться. Вот уж чего он не ожидал – встретить здесь, на острове Крым, земляка.

– Ну… Еще до Катаклизма уехал.

– Москаль ты, Иванов, – припечатал Васька Шаорма, – трындишь, как дышишь. Глаза бы мои тебя не видели.

– Ну и не смотри! – вызверился тот, впрочем, не двигаясь с места – уставом было запрещено.

Пошта молча ждал, когда они уймутся: такой вот прикладной нацизм был в Бахче-Сарае, увы, обыденным явлением. Здесь не видели человека, видели только его родовую или социальную группу: москвич, киевлянин, местный, крымский, украинец, татарин, русский, армянин, еврей… Листоноши выпадали из этой систематизации, и потому их не трогали.

Старшие товарищи Пошты считали, что Арслан Гирей специально создавал в городе нездоровую атмосферу: занятые внутренними дрязгами граждане о качествах правителя думают в последнюю очередь. Им есть кого винить во всех бедах.

– Так что, – дождавшись паузы, Пошта встрял в беседу, – не приходили листоноши?

– Вообще третий день никого нет, – охотно откликнулся киевлянин Иванов.

Левый, Васька Шаорма, надулся и слегка отвернулся.

– Торчим тут, с безделья дуреем. Всего развлечения – языками почесать. А три дня назад как раз я с этим, – кивок на напарника, – дежурил. И были гости из Казачьей Сечи. Огнев, может, знаешь? Вроде бы по делу: кого-то у них там то ли похитили, то ли изнасиловали, то ли сбежал кто-то. Но только Огнев как до настойки на шишках… на тех самых, на каких надо, шишках, дорвался – так из чайханы не выходит. И ребята его там же валяются.

– Ясно-понятно, – отозвался Пошта. – А не было тут такого Зубочистки?

– Да говорю: три дня никого, кроме Огнева с хлопцами. И до того негусто было. Я так думаю, вымирают сталкеры потихоньку. И все мы вымираем. Вот кончатся фильтры – и вымрем. Или в листоноши заделаемся.

– Мы не заделаемся, – возразил Шаорма, – если только детей этим нелюдям отдать.

– Да откуда у тебя дети, тебе же бабы не дают!

– Да за мной бабы толпами бегают!

– Бывайте, мужики. – Пошта взял Одина под уздцы и вошел в ворота.

Бахче-Сарай начинался сразу от стены и полностью отвечал своему новому названию. Сарай – и есть сарай. Бардак, кавардак и захламление.

После Катаклизма город буквально отстроили заново, правда, придерживаясь исторически сложившихся традиций: дома сделали двухэтажными, второй сильно выдавался над первым, а по узким извилистым улицам можно было кружить часами и так никуда и не выйти. Логики в плане города не наблюдалось в принципе. Наверное, здесь было условное деление на кварталы… но Пошта о нем мог только догадываться.

В первый раз в Бахче-Сарае он вообще заблудился, потом кое-как научился ориентироваться и теперь мог отыскать хотя бы ханский дворец и центральный рынок. Туда Пошта и направился.

Центральный рынок – не только место торговли, там можно узнать последние новости, сплетни подслушать, отыскать знакомых.

Там же, кстати, недалеко и чайхана, в которой пьянствует Огнев. Надо бы навестить его, нехарактерно это для вахмистра – пьянствовать, когда получено задание.

Пошта шагал по грязным, заплеванным и замусоренным улочкам, навстречу ему попадались люди (чем ближе к центру, тем больше) в разной степени поношенности защитных комбинезонах, противогазах и респираторах.

А ведь правы стражники. Пройдет еще сколько-то лет, закончатся фильтры, не станет «чистой» воды, радиация проникнет в бункеры – и люди вымрут. У них на самом деле один путь: путь листонош (он же, судя по всему, – путь моряков из Севастополя, путь изменения самого себя). Когда-то давно, задолго до Катаклизма, писатели увлекались моделированием мировой войны. Последней. Наставник подсовывал детям книги, некоторые были смешными, другие – страшными, но почти все – наивными. Особенно потряс Пошту роман «На берегу» Шюта. Действие происходило в Австралии. Весь мир уже погиб, Австралия пока жила. Но радиоактивное облако подбиралось к ней… и герои романа точно знали, что умрут через считаные недели. И даже в аптеках желающим раздавали яд.

Вот и здесь.

Жители Бахче-Сарая обречены. И мало того, что сами они умрут в мучениях, так же погибнут их дети.

Но пока что хан не согласился на предложение клана листонош отдавать всех детей в возрасте от года до полутора на воспитание и изменение. Пока что Бахче-Сарай цеплялся за «человеческое». И тем самым загонял себя в могилу.

Мрачные ли мысли были виноваты или то, что в город давно никто не приезжал, но сегодня Пошта видел во всем следы запустения и скорого конца.

Грязь, жирные черные мухи, облезлая крыса-доходяга, шум базара, слышный за сотню метров, облупившиеся стены, крики и визгливый, ненатуральный смех, вторые этажи домов, практически сходящиеся над головой…

Пошта сделал еще несколько шагов, и дома расступились, открыв базарную площадь.

После безлюдья остального Крыма она поражала.

Над торговыми рядам взвивались голоса торговцев, нахваливающих свой товар, торгующихся, поносящих конкурентов. Под солнцем полыхали яркие навесы и шатры, трепыхались на ветру флаги.

Пошта не спеша, ведя Одина за собой, пошел по базару.

И сразу стало понятно: Бахче-Сарай действительно уже не тот. Слишком мало товаров, чересчур истеричны крики торговцев, и почти нет покупателей. Естественно, никто не торговал здесь мясом или овощами со своего огорода, не было россыпей специй и букетов цветов.

– Фильтры! Фильтры для воды!

– Стекла для противогаза, господин, лучшие стекла!

– Таблетки от радиации! Только у нас, господин, покупайте, не пожалеете!

– Порох, патроны, оружие!

– Точу любые ножи!

– Господин, зверушку перековать не надо?

Пошта старался не смотреть по сторонам. Уже пользованные фильтры, треснувшие стекла, сомнительные патроны. Кастрюли, миски, сковородки. Чудо-средства от радиации, облысения, импотенции, нежелательной беременности и метеоризма. Витамины. Магниты. Защитные костюмы. Просто одежда (перед применением – дезактивировать). Только один раз он остановился, заинтересовавшись, – продавали гранаты и ракетницы. Пошта поторговался и пополнил запас не раз выручавших его ярких зарядов.

– Как торговля идет? – спросил он у грузного продавца.

– Не идет, а задом пятится! Ты за неделю – первый. И у всех так. Что-то случилось на дороге: Летучий Поезд пустой ходит, ни гостей, ни караванов. Вымрем все скоро.

– А что происходит-то?

– А я почем знаю? Говорят, бандиты какие-то обнаглели. А я так думаю, – понизив голос, добавил он, – жидомасоны во всем виноваты. Их заговор. Жидов.

– Ясно-понятно…

На базаре ему делать больше было нечего. И так понятно: каждый будет кивать на соседа, об истинной причине бедственного положения знает разве что хан, но к нему Пошта идти не собирался.

И, может быть, что-то известно Огневу.

Ну не пьют бравые вахмистры просто так, без причины, да еще и на задании.

После – пьют. Во время – никогда.

Пошта решительно пересек почту и направился на поиски чайханы, где засел старый знакомый.

Это оказалось не так просто: чего-чего, а заведений общепита здесь хватало. И все они оказались под завязку забиты местными жителями.

Видимо, они запивали и заедали тревогу, чтобы не думать о происходящем и не тревожиться о завтрашнем дне.

Вывески, одна другой крикливей, обещали «суперрацион для суперсталкера», «настоящий обед из натуральных продуктов», «домашнюю горячую пищу», а также пахлаву, шаурму, люля-кебаб, шашлык (из крысы – 100 купонов), домашние настойки и вина.

Пошта толкал дверь за дверью, оказывался в тамбуре, покорно ждал под струями воняющего химией дезактиватора и, обтекая, выходил в общий зал. Везде курили кальяны (судя по всему – с гашишем), чадно жарили и вонюче пили. И Огнева не было.

На пятом кафе Пошта начал терять терпение. Во-первых, от защитного костюма теперь несло химией. Во-вторых, листоноша проголодался. В-третьих, он элементарно устал за последние дни.

На седьмом кафе ему повезло. Чайхана так и называлась – «Чайхана», и была она небольшим, дорогим и потому полупустым заведением.

Сидели здесь прямо на застеленном ковром полу, на подушечках перед низкими столиками.

Впрочем, это Огнев сидел, пусть и подперев голову руками, а его товарищи сладко спали. Хозяин заведения, завидев Пошту, сделал большие глаза.

– Спокойно. Меня ждут.

Пошта направился прямо к вахмистру. Огнев, казалось, не замечал его, поглощенный своим горем: перед казаком стоял наполовину полный граненый стакан с ярко-зеленой жидкостью. «На шишках», – догадался Пошта.

– Здорово, Огнев, как жизнь половая?

Вахмистр подпрыгнул на месте, едва не разлив настойку, узнал листоношу и заорал:

– Пошта! Друг! Выручай! Господь Бог тебя мне послал!

* * *

Для пьянства у вахмистра были – как позже выяснилось – веские причины. Казаки вообще уважали чарочку перед боем, а тут Огнева с его отрядом послали не просто в бой – на верную гибель.

– Подставили меня, брат листоноша, – гундел Огнев, пьяно раскачиваясь из стороны в сторону. – Ох и подставили! Врагу такого не пожелаешь!

– Хватит бухать, вахмистр, – строго велел Пошта. – Если нужна моя помощь – объясни, что да как, без нытья.

Он отодвинул от казака бутылку и приготовился слушать. Огнев проводил спиртное тоскливым взглядом, но остатками не пропитых пока мозгов сообразил: Пошта прав.

– Такое дело, листоноша. Беда у нас. Горе в Казачьей Сечи. У есаула Тапилины дочь выкрали. Средь бела дня, на ярмарке. Кто, как – непонятно. Дозорные увидели только караван из трех машин, ехал в сторону Бахче-Сарая. Ну, мы, ясен перец, в погоню. Отряд пластунов мне дали и особые полномочия – стрелять во все, что движется, пока двигаться не перестанет. «Хоть весь Крым сожги, а дочку мне верни», – так есаул и сказал, а он мужик серьезный, шутить не любит.

Пошта понимающе покивал.

– В общем, приехали мы в Бахче-Сарай, – продолжал Огнев. – А тут – глухо. Как в танке. Никто ничего не слышал. Татары носы воротят, жиды денег просят, хохлы по норам прячутся, москали на всех зубы щерят. Грызня, короче, обыкновенная. Мы – к хану. Так и так, помоги казачеству, в долгу не останемся. А он, сука такая, говорит – у нас в городе порядок, бандитов и похитителей людей нет. В общем, на хрен нас послал, морда татарская. Но мои пластуны – они ж не лыком шиты, разведка, едрит-мадрит, начали по городу рыскать, по базару, шмоточников трясти. Нарыли.

Огнев вздохнул и потянулся к рюмке, но под взглядом Пошты отдернул руку.

– Культисты это оказались. Серый Свет, слыхал?

– Не-а, – покачал головой Пошта.

– Они в Чуфут-Кале обосновались, в пещерном городе. Давно уже. Собирался туда всякий сброд со всего Крыма. Бродяги, насильники, убийцы. Приговорили тебя к повешенью – беги в Чуфут-Кале, там примут, накормят, имя новое дадут. Мы давненько за ними присматривали, тот еще рассадник. Пытались даже пару лет назад человека к ним внедрить, да не вышло, раскололи. Что-то там с неофитами делают, после чего даже самая отъявленная мразь начинает молиться, поститься и слушать лидера культа.

– А девчонка-то им зачем? – перебил Пошта. – Мало, что ли, добровольцев?

– Олеська-то? Для жертвы. Эти твари каждое новолуние человеческую жертву приносят. Двенадцать жизней в год. Иногда рабов покупают, а иногда – девчонок молодых воруют.

– Ясно-понятно, – помрачнел Пошта. – И что ж ты на заднице сидишь, вахмистр? Может, Олесю вашу уже того – на органы разобрали во имя Серого Света.

– А что я сделаю?! – взвился Огнев. – У меня двенадцать человек всего. Да пластуны, да спецура, но – двенадцать! А их там сотни! И пещеры укрепленные. И подступы заминированы. И хан подмоги не даст – видать, культисты ему хорошо отстегивают, за крышу-то! Я гонца в Сечь отправил – сгинул гонец, как не было его! А мне есаул башку-то оторвет к чертям собачьим, если Олесю не спасу! Помоги, Пошта, выручи!

Пошта нахмурился. Казачья Сечь и листоноши всегда жили дружно, помогали друг другу, выручали, спасали из беды. Но то – клан листонош, не самая слабая организация в Крыму. А он, Пошта, сейчас один-одинешенек.

– Что я могу сделать? – спросил он.

– Я тебе людей дам! – загорячился Огнев. – Надо в культ проникнуть! Типа – неофиты! Завербоваться хотите! Ты же хитрый, Пошта, я же знаю! Вы все, листоноши, хитросделанные!

– Ладно, – махнул рукой Пошта. – Благородное дело – девицу из беды выручать. Но, вахмистр, если выгорит дело, копать-колотить, будешь мне должен по гроб жизни!

– Согласен!

– Собирай своих людей. Посмотрим, что можно сделать.

* * *

Чуфут-Кале – старинный античный город-крепость, состоящий из естественных и искусственных пещер. Там обитали византийцы, варвары, монголо-татары, просто татары, туристы-спелеологи – и теперь культисты Серого Света.

Выехали утром, на рассвете, и скалы казались розовыми в лучах восходящего солнца. Пыль под ногами была бледновато-желтая, камни – серые, и весь пейзаж, будто выцветшая фотография, сливался в единую унылую картинку под прозрачно-голубым небом с раскаленным диском солнца.

Горы поросли чахлым кустарником, мутировавшие от радиации колючки тянули свои цепкие когти к одежде, впивались в обувь. Тропу будто нарочно засадили этой дрянью, и идти приходилось медленно, высоко задирая ноги и переступая через кустарник. Восьминогого коня пришлось оставить на платной конюшне в Бахче-Сарае…

Всего казаков было тринадцать, считая вахмистра (тот протрезвел и решил тоже пойти на дело – негоже командиру в тылу отсиживаться, пластуны уважать перестанут). После рейда на базар они сменили свои тактические комбинезоны – жесткие наколенники, вшитые титановые пластины, стропы «молле» и прочую фанаберию – на самое разнообразное и живописное тряпье, которое можно было найти у старьевщиков Бахче-Сарая. Оружие свое – короткие «Бизоны» и АКСУ, а также одноразовые гранатометы «Шмель», – прятали в рюкзаках, под грудой вонючего белья, чтобы в случае досмотра самого дотошного культиста стошнило.

Легенду придумал Пошта. Мол, банда – бывшие военные (выправку никуда не спрячешь: хоть и пластуны, а походка у казака такая, будто аршин проглотил), занимались мародерством, нарвались на патруль листонош, потеряли часть отряда, бежали, сожгли пару деревень, были заочно приговорены к смерти, деньги и продовольствие на исходе, патроны кончились – оружие пропили, деваться некуда, возьмите нас, мы хорошие, будем Серому Свету молиться, только дайте пожрать.

Байка, конечно, так себе – но, как рассчитывал Пошта, на первых порах проканает. А до более тщательного изучения, надеялся он, дело не дойдет. Миссия-то была – из разряда «сунь-вынь»: ворваться, дать всем просраться, схватить девчонку и сделать ноги.

– Пришли, – сказал Огнев, запыхавшись. Поште даже стало его жалко – с бодунища-то да по такой жаре подниматься в гору со «Шмелем» за плечами… Бедный вахмистр. – Вот она, крепость Чуфут-Кале!

Конечно, со времени постройки – веков этак за пятнадцать – крепость успела несколько поизноситься. Правильнее было бы называть ее руиной крепости, но культисты по мере сил и возможностей подновили, подреставрировали, укрепили, обложили кирпичом и замазали цементом все что смогли – и крепость выглядела как лоскутное одеяло: вот древняя каменная кладка, а вот – лист жести и мешки с песком. Тут пеноблоки, а тут – колонны дорические, а между колонн – стволы огнеметов.

Культисты встретили замаскированных казаков угрюмым молчанием. Закутанные в серые балахоны, с автоматами наперевес и в черных масках-балаклавах поверх противогазов, поклонники Серого Света напоминали привидения – и отнюдь не дружелюбные.

– Мы к вам, – сказал Пошта, выходя вперед. Для маскировки он напялил респиратор, и голос теперь звучал глухо. – Нам сказали, что вы принимаете всех.

– Кто сказал? – скрипуче уточнил высокий культист.

– Все говорят, – пожал плечами Пошта. – Нам бы – убежища…

– От кого?

– Листоноши гонятся, святоши хреновы. Повесить хотят. Приютите?

Культист выдержал паузу и промолвил:

– Примите ли Серый Свет? Войдете в него? Пропустите сквозь себя?

Фраза была явно ритуальной, и Пошта по наитию ответил:

– Примем. Войдем. Пропустим.

Культисты будто разом выдохнули, повисшее в воздухе напряжение (из тех, что заканчиваются пальбой) сразу спало.

– Проходите, – махнул рукой долговязый культист. – Жрец вас встретит.

После раскаленного склона горы нутро Чуфут-Кале встретило казаков и Пошту блаженной прохладой. С высоких потолков пещер и вырубленных в скале каморок капал конденсат. От пола тянуло стужей.

Культисты проводили незваных гостей в большой зал с колодцем посредине и оставили одних. Неровные известковые стены уставлены были свечами – десятками, сотнями мерцающих чадащих свечей. Пахло воском и чем-то сладковатым, каким-то благовонием. Тени дрожали и выгибались, в колодце пульсировала будто бы живая тьма. Было холодно и гулко, звуки дробились и прыгали, и не понять было ни истинных размеров зала, ни его высоты, ни того, сколько коридоров отходит в стороны.

А еще – никого, кроме казаков и листоноши, здесь, похоже, не было.

– Ох и стремно мне, листоноша… – прошептал Огнев. Был он бледен и слегка дрожал – то ли с перепою, то ли от волнения.

– Тихо ты! – шикнул на него Пошта. – Копать-колотить, ты пластун или баба? Всю легенду мне порушишь!

Казаки распределились по пещере, сняли рюкзаки и противогазы – здесь не фонило.

Пошта пожалел, что Один остался в Бахче-Сарае у знакомых. Конь бы девушку нашел – он умел след брать. Здесь, под толщей камня, план казался бредовым. Если так сразу поверили и впустили – значит, культистам вообще не важно, откуда пришло пополнение. Не важно, врешь ты или говоришь правду. Не боится Серый Свет проникновения в свои тайны, не опасается шпионов. И даже оставляет группу вооруженных противников в одиночестве. Не обыскав.

О чем это может свидетельствовать? Собственно, вывода напрашивается два. Первый: культисты – идиоты. Отметаем вывод за несостоятельностью, было бы это так – давно бы их разогнали. Да вот хотя бы казаки, любящие во всем единственный – свой – порядок, и разогнали бы. Но даже шпиона не смогли заслать.

Второй: не важно, кто ты, откуда, шпион ты, диверсант или беглый головорез. Тебе здесь промоют мозги быстро, качественно и навсегда.

Второй вариант Поште совсем не понравился. Сразу как-то захотелось на солнышко, а лучше – на спину Одина и подальше отсюда. Поперся на свою голову… нашел приключение. Что, забот мало было? Зубочистка с перфокартой – раз. Высокая миссия листонош – два. Ну и вообще, жить – гораздо интереснее, чем умирать. Проверено поколениями.

Так что Пошта Огнева понимал, только виду не подавал.

Откуда-то потянуло сквозняком, огоньки свечей задрожали и начали гаснуть. Пошта чуть не заорал от ужаса.

Когда на тебя ломится мутант с выпученными глазами и оскаленными клыками, это понятно. Когда на тебя кидается бандит – это понятно. Когда ты остаешься в пустыне без воды и еды – это тоже понятно. Зримая и обыденная опасность нашего мира.

Здесь же опасности мало того что видно не было – Пошта не мог даже предположить, какая у нее природа. Может, просто вентилятор или вытяжку включили. А может, там, в темных переходах, что-то прячется. Нематериальное. Злое. Так во сне глядит на тебя не монстр, а зеркало твоей души, внутренний зверь, твой собственный страх.

Хватит себя пугать!

Кто-то из казаков зачастил: «Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя Твое, да придет царствие Твое, да будет…»

– Тихо, – оборвал Пошта. – Молчать всем.

Вдали забили барабаны. Будто дружно, в ногу, шагнули сотни тяжело вооруженных воинов.

– М-мать, – прошептал вахмистр Огнев.

– Спокойно. Убивать нас точно не будут. Это на то и рассчитано, чтобы запугать. Театральные эффекты.

Пошта хотел бы, чтобы его голос звучал хоть немного уверенней. Одно дело – когда ты на поверхности об этом думаешь, совсем другое – когда тебе под землей шоу устраивают. Тут даже бывалый казак дрогнет.

Барабанный бой стал громче, сквозняк – сильнее, свечи мигнули – и погасли, и стало видно, что издалека приближается огонь. Пошта разобрал ритмичное бормотание, шарканье ног и вскоре увидел входящую в подземный зал процессию.

Сектантов было человек двадцать, половина несла факелы, половина – там-тамы, и задававшие ритм. Все негромко и невнятно бормотали. Замотанные в серые плащи с капюшонами, с лицами, скрытыми тенью, сектанты казались совершенно одинаковыми, и непонятно было, какого они пола и возраста…

Ритм там-тамов убыстрился и оборвался.

Казаки замерли, боясь дышать.

Один из факельщиков выступил вперед и произнес нараспев лишенным интонации тихим голосом:

– Солнечный свет бледен и зол. Свет глубин кровав и зол. Серый свет туманного утра – вот беспощадный свет истины. Пусть он войдет в вас!

– Пусть войдет, – шепотом, как один человек, выдохнули остальные сектанты.

– Да не воспротивитесь ему!

– Да не воспротивитесь…

– Тень – искажение сущего. Лишь тот, кто не отбрасывает тени, целостен!

– Целостен… – Пошта уже перестал понимать, хор это шепчет или просто эхо.

– Тот, кто пылает, сгорает. Багровый уголь вспыхивает. Лишь сокрытый под слоем пепла хранит свое тепло. Готовы ли вы принять Серый Свет?

Пауза. Пошта сделал вид, будто действительно задумался. Как бы на его месте ответил беглый военный, приговоренный к мучительной смерти на радиоактивных пустошах? Наверное, задал бы несколько уточняющих вопросов.

– А что надо делать? – поинтересовался Пошта. – Нам бы попить и пожрать. И не сдохнуть. А так – готовы, конечно, что уж… ну, типа, уверуем, если надо.

Он надеялся, что сектант выключит заунывную бредятину и нормальным человеческим тоном объяснит, что требуется от неофитов. Не тут-то было. Видимо, мозги «серым» промывали до прозрачного состояния.

– Готовы ли вы принять Серый Свет? – повторил факельщик.

Копать-колотить! Пошта с Огневым переглянулись. Не то чтобы они верили: вот скажешь «готов» – и сразу уверуешь, и хрена потом из этих катакомб выберешься… Но отвечать было стремно.

– Готовы! – решился Пошта.

Естественно, ничего не произошло. Сектант кивнул.

– Для молитвы и очищения следуйте за мной. – Слово «очищение» Поште сильно не понравилось. Казаков взяли в кольцо. – В Обители вам не нужно оружие. Отдайте.

Вот и все, вот и приплыли. Либо сейчас начинать пальбу, либо отдавать оружие. И где его потом достанешь? Подкупить какого-нибудь сектанта, чтобы показал склад, вряд ли удастся. Самостоятельно найти в этом лабиринте – тем более.

Огнев думал так же. В свой рюкзак он вцепился обеими руками.

Серый с укоризной покачал головой.

– Отдайте.

Что же делать-то, а? Ладно, выкрутимся. Не первый раз. Пошта протянул свой дробовик – забирайте, ворюги.

– Хорошо, – когда все разоружились, кивнул серый, – теперь следуйте за мной.

Их по-прежнему держали в кольце, и за ярким освещенным кругом Пошта не мог толком понять, куда его ведут. Кажется, пол уходил вниз. Листоноша, к стыду своему и удивлению, утратил чувство пространства.

А ведь эти серые – тоже люди. Выжившие. Листоноши обязаны им помогать, нести, так сказать, свет культуры и цивилизации. Или хотя бы запах свежего напалма. Что, конечно, негуманно, но иногда так хочется…

Вырубленное в толще камня помещение, куда привели казаков и листоношу, было меньше предыдущего – метров двадцать квадратных. По стенам – двухярусные койки, в углах – масляные светильники, едва разгоняющие тьму. Их оставили одних, сообщив, что «обряд состоится ночью», и дверь – тяжелая, деревянная – закрылась.

Лже-неофиты настороженно осматривались. У одной из стен был оборудован «водокап» – конденсат собирался при помощи полиэтиленовой пленки и вода капала в ванночку. Пейте, гости дорогие.

– Что делать будем? – тихо спросил Огнев.

Пошта приложил палец к губам: наверняка здесь есть подслушивающие устройства.

– Думать о Сером Свете. Медитировать. Спать. Ждать.

Огнев кивнул без энтузиазма. Пошта подошел к койке и сел. Положение было аховое. Ни оружия, ни плана подземелий. Сами себя в ловушку загнали. Надо было все-таки перебить сектантов там, в первом зале, и драпать. И фиг бы с ней, с Олесей. Наверное, так думал не только Пошта, а все казаки.

Время тянулось мучительно. Казаки заняли койки. Кто-то уже храпел, презрев опасность, кто-то ворочался, кто-то хлебал воду – фильтрованная же, через столько слоев известняка прошла.

Пошта пытался думать, но так ничего и не придумал.

Через целую вечность дверь открылась снова. За ней – отряд факельщиков в сером, не понять, те же или другие.

– Следуйте за мной. Пришла пора впустить в себя Серый Свет.

Это начинало надоедать. Поднялись, растолкали уснувших и поплелись за факельщиками.

Их привели в тот же зал с колодцем, с которого началось путешествие.

Пошта глазам своим не поверил. Свечи снова горели, а у колодца по кругу было разложено… оружие. Не все, конечно, только пистолеты, но и этого должно было хватить. Казаков выстроили вдоль стен. Зал постепенно наполнялся, подходили все новые и новые группы закутанных в серые плащи сектантов. Они выстраивались вокруг колодца; в зале, несмотря на холод, стало душно. Снова послышался глухой рокот там-тамов.

У каждой секты должен быть лидер. Закон жизни. Серый Свет не стал исключением. В зал торжественно внесли трон, на котором восседал, видимо, верховный жрец, по виду не отличимый от остальных.

Повисла благоговейная тишина.

У Пошты засвербело в носу. Пистолетов – четырнадцать, по числу неофитов. Сектантов – сотни. Не уйти, не перебить всех.

Кресло поставили на пол. Главный встал и развел руки в стороны, будто хотел обнять паству. По залу пронесся дружный вздох.

– Большая радость, братья! – хорошо поставленным голосом возвестил главный. – Новые люди пришли, чтобы впустить в себя Серый Свет! Наши ряды полнятся! Сегодня полнолуние, доброе время. Сегодня – праздник Очищения!

И на последнем слове снова начали бить там-тамы. Пошта поймал себя на том, что его пульс – как наверняка и пульс казаков – подстраивался под ритм барабанного боя. А ведь он – листоноша. Не простой человек. Все-таки в древних, примитивных ритуалах сокрыта была своя могучая сила.

В пещеру вводили пленных. Первым шли сектанты в балахонах, по бокам колонны – конвоиры с дубинками и саблями. А в центре вялой, шаркающей походкой брели заключенные.

Были они изможденные, чахлые, бледные, закованные в цепи, кое-кто щеголял свежими синяками и ссадинами. Но больше всего пугала не физическая слабость пленников, а полная их психологическая подавленность. Будто не день и не месяц они провели в подземельях Чуфут-Кале, а долгие, долгие годы не видели солнца и всякая надежда на освобождение покинула их сердца.

Пленники шли покорно, как скот на бойню, и так же безразлично относились к своей судьбе.

– Сукины дети, – прошипел Огнев. – Что ж они с людьми-то творят, гады? Это как же можно так довести человека?

– Тихо ты! – в очередной раз ткнул вахмистра в ребра Пошта.

Но тот аж взвился:

– Олеська! Красавица наша! Вот она!

И Поште пришлось наступить Огневу на ногу, чтобы тот заткнулся. После чего листоноша поглядел на Олесю.

Девушка действительно когда-то была красивой. Высокая, статная, длинноногая. Светлые волосы до талии, задорно торчащая грудь, покачивание округлых бедер. Тонкие черты лица, пухлые чувственные губы. Глаза…

Цвет глаз Пошта разобрать не смог – Олеся все время смотрела в пол. И вся ее красота словно поблекла, выцвела за время пребывания под землей. Кожа стала бледной, землистой; волосы, некогда светлые, точно лен, свалялись от жира и грязи и потемнели; походка больше напоминала старушечье шарканье, чем летящий шаг молодой девушки. И без того тонкий носик заострился, лицо осунулось, губы дрожали. Фигуру девушки скрывало грязное рубище, рваное и потрепанное. Сквозь дыры мелькало голое тело, покрытое гусиной кожей от холода.

– Довели девку, гады, – прошептал Огнев. – Всех порешу.

– Братия! – громогласно объявил лидер культа. – Да-да, вы! – Он обращался непосредственно к казакам. – Отныне и вовеки веков вы станете братьями – друг другу, нам, Серому Свету! Сегодня великий день! Сегодня вы переступите черту, отделяющую жизнь низменную – от жизни возвышенной. Сегодня вы войдете в Серый Свет!

Сектанты благоговейно… запели? Нет, пением это не назовешь. Скорее монотонно замычали на одной ноте.

– Сегодня мы обновляем мир! – вещал главный. – Очистительная жертва должна быть принесена! И принесете ее вы, неофиты! Вам поручена главная роль в священном действии!

– Что нам надо делать? – спросил Пошта, шагнув вперед.

Главный сверкнул глазами. Видимо, неофитам не полагалось проявлять инициативу.

– Выведите жертву! – скомандовал он.

Двое сектантов подхватили под руки обмякнувшую от ужаса Олесю, отстегнули ее от общей цепи и практически вынесли на центр зала – идти девушка не могла.

– Это называется помазание кровью. Вы, братья, должны будете принести девицу в жертву. Разбить оный сосуд греха, впустить в себя Серый Свет. Вот пистолеты – оружие провидения. Их по счету – для каждого из вас – ровно четырнадцать. Шагните вперед. Возьмите оружие в длани свои. Расстреляйте блудницу вавилонскую. Докажите, что вы – братья нам! Ну!!!

Голос лидера обладал гипнотическими качествами. Словно во сне казаки побрели к парапету колодца. Взяли оружие. Но тут сработали годами отточенные рефлексы обращения с оружием – заполучив в руки привычный предмет, казаки словно очнулись ото сна и машинально стали проверять содержимое магазинов, передергивать затворы и щелкать предохранителями.

Магазины были полными. Пистолеты – «Форт-12». Двенадцать патронов умножаем на четырнадцать пистолетов – получаем сто шестьдесят восемь пуль.

Это уже веселее. Тут уже можно повоевать.

Вахмистр Огнев пришел к тому же выводу.

– Ну, хлопцы, настал наш час! Убивайте всех! Пусть их Серый Свет потом отсортирует!

Пластуны не подвели. Разбившись на пары – оптимальная боевая единица, два человека, каждый прикрывает спину другому, сектор обстрела сто восемьдесят градусов у каждого, – начали методично и деловито стрелять по сектантам.

Те, мягко говоря, несколько подрастерялись. Конечно, бывало у них и такое, что кто-то из претендентов в Серый Свет давал задний ход и пытался обратить оружие против культистов – но чтобы все, да так слаженно и организованно – такое явно происходило впервые.

Из-под серых балахонов появились короткие автоматы «Кедр», и пространство пещеры огласили одиночные хлопки «Фортов» и короткие, отрывистые, злобные очереди «Кедров». Завизжали рикошеты, брызнули осколки камней, истошно завопил лидер культистов.

Пошта же бросился к Олесе.

Листоноши, конечно, представляли из себя грозную боевую единицу, но сам смысл их существования сводился к тому, чтобы спасать людей, а не убивать их. Там же, где работали пластуны-казаки, листоношам делать было нечего.

Рыбкой перепрыгнув через колодец, Пошта ушел в кувырок, сбил с ног культиста, вставая, рубанул его ребром ладони по кадыку и подобрал трофейный «Кедр». Культист успел сжечь половину магазина, и «Кедра» хватило на три коротких очереди – еще трое серых отправились следом за своим собратом.

Пленники, пришибленные, измученные, заторможенные, сообразили, что у них появился шанс выжить, – и ломанулись к выходу из пещеры. К сожалению, они не учли, что все будущие жертвы Серого Света были скованы одной цепью – и в результате героической попытки побега попадали, запутались в цепи, внеся посильную лепту в общий беспорядок и хаос.

Олеся, дрожа как осиновый лист, свернулась клубочком и тихо всхлипывала. Пошта попытался добраться до атамановой дочки, но на пути его возникли еще трое культистов. Пришлось использовать пустой «Кедр» как дубину – листоноша рубанул первого серого по голове, второго ткнул стволом в глаз, а в третьего попросту швырнул бесполезный пистолет-пулемет, выиграв таким образом лишних полторы секунды, которых хватило, чтобы сократить дистанцию и сломать серому шею ударом основанием ладони в подбородок.

Олеся же («Все бабы дуры!», – раздосадованно подумал Пошта) бросилась наутек, и листоноше пришлось бежать за ней.

Пластуны же тем временем гибли один за другим, демонстрируя неспособность технических и тактических навыков справиться с превосходящими силами противника. Казаков губила привычка стрелять в противника до тех пор, пока он не упадет, – тактика, конечно, правильная, когда у тебя солидный боезапас; когда воюешь с одним магазином, беглый огонь и контрольные выстрелы в голову очень быстро сжигают патроны.

Попытки казаков вступить в рукопашную встретил кинжальный огонь из «Кедров».

Но и серым досталось – те из пластунов, кто завладел трофейным оружием, успели основательно проредить ряды сектантов.

Пошта наконец-то догнал Олесю, схватил ее за плечи и хорошенько встряхнул:

– Успокойся! – проорал он. – Меня прислал твой отец! Я спасу тебя!

– Как бы не так! – проревел лидер культа, заступая дорогу Поште. – Спасали тут некоторые! На мой стороне Серый Свет и фирма «Ремингтон»!

В руках главного сверкнул хромированный ствол дробовика «Ремингтон-870». Безоружный листоноша ничего не мог поделать против помпового ружья на расстоянии в десять метров. Пошта приготовился умереть – но тут в воздухе пронеслось что-то темное и смертоносное.

Огнев!

Вахмистр преодолел разделявшее их расстояние в одном прыжке, двумя ногами выбив ружье из рук сектанта и сбив того на пол. Сектант, впрочем, не растерялся и превратил падение в кувырок.

– Капец тебе, – тяжело дыша, проворчал Огнев. – Сейчас ты у меня за все ответишь.

В ответ культист злобно усмехнулся и вытащил нож – страшный кривой керамбит, похожий на серп: оружие, которым нельзя ранить, только убить.

Вахмистр же сделал крайне странную вещь: вытянулся во весь рост и щелкнул каблуками, точно девочка Элли из «Волшебника Изумрудного города». В ответ на щелчок из ранта его армейских берцев выскочили по два остро заточенных клинка сантиметра по три длиной каждый.

Пошта затаил дыхание. Ему предстояло увидеть в действии самое грозное и самое секретное оружие казаков: боевой гопак.

Древнее, еще времен Запорожской сечи, боевое искусство было утрачено с веками, выродившись в обычный народный танец, лишь некоторые па которого наводили на мысль, что все эти прыжки, сальто и выкидывания ног – не просто способ увеселения на деревенской свадьбе, а, скажем, метод противостояния пешего – конному, безоружного – вооруженному, одиночки – толпе.

Современные казаки возродили утраченное, казалось бы, искусство, приспособили его к нынешним реалиям – и сделали поистине смертоносным.

– Ну, давай! – ощерил зубы культист.

Пошта обнял дрожащую Олесю и прижал к себе.

Вахмистр прыгнул.

Даже натренированный взгляд листоноши не в силах был различить в размытых от безумной скорости движениях казака какие-то отдельные приемы или технические действия. Воистину танец смерти происходил между вахмистром и культистом. Сверкала сталь, брызгала кровь, слышался свист рассекаемого воздуха, глухие удары и тяжелое дыхание бойцов.

Спустя невыносимо длинный отрезок времени («Секунд пять, – прикинул потом Пошта, – весь поединок длился секунд пять!») оба бойца упали. У сектанта было пробито легкое, раскромсано бедро, сломаны колено и локоть и перебита переносица. Изо рта лидера культа пузырилась розовая пена.

Но и керамбит в его руке вдоволь напился казачьей крови.

Вахмистр зажимал глубокую колотую рану в правом подреберье – там, где печень. Кровь оттуда хлестала черная, значит, задета была поджелудочная железа или желчный пузырь. С такими ранениями, понимал Пошта, Огнев был не жилец.

– Серый Свет, – прохрипел культист, – прими меня…

Он застонал, выгнулся дугой – и умер. Вахмистр сплюнул кровавый сгусток, посмотрел на труп мутным взглядом и промолвил:

– Туда тебе, падла, и дорога…

Тут ноги у казака подкосились, и Огнев упал. Пошта и Олеся (девушка почти пришла в себя) бросились его поднимать, но вахмистр их остановил:

– Не надо… Я – не жилец. Достал меня, гад… Листоноша, выведи ее отсюда. Христом Богом тебя прошу. Верни ее отцу. Чтобы парни… не зря… погибли…

Речь вахмистра замедлилась, глаза закатились – и он испустил последний вздох.

Пошта закрыл ему веки. Парни – пластуны – героически гибли в неравной схватке с сектантами Серого Света. Казаки заняли оборону возле колодца, переведя схватку в разряд позиционной войны – а в ней всегда побеждали те, у кого больше людей и ресурсов.

Казаки были обречены.

– Надо им помочь! – воскликнула Олеся.

– Нет, – твердо возразил Пошта. – Им уже не поможешь. Надо выбираться отсюда. Я должен выполнить последнюю просьбу умирающего.

И он потащил Олесю к выходу, наружу, из пещеры Чуфут-Кале. От Серого Света – к свету живому.

Глава 5

Цирк-шапито

На выходе из пещеры Поште пришлось еще раз вступить в бой – караул сектантов, заслышав пальбу в центральном зале, все-таки удержался от того, чтобы броситься выяснять, в чем дело, и остался на своих постах. Похвальное поведение для часового, конечно, но Поште от этого было не легче – оружия у него не было, Олеся еле плелась, рыдая на ходу, а культисты были взвинчены и готовы к бою.

Пришлось прибегнуть к военной хитрости, которой так славился клан листонош и за которую покойный вахмистр Огнев и позвал с собой Пошту.

– Там! – завопил Пошта при виде часовых. – Он! Явился! Наконец-то!

– Кто?! – опешили те.

– Серый Свет! Настало время избавления!

Культисты растерялись, а Пошта подскочил к ближайшему, двинул ему в челюсть, вырвал из рук СКС и прицельным выстрелом убил второго. Третий успел нырнуть за камень и почти – почти! – застрелил Пошту из обреза, но его отвлекла своим визгом Олеся. Листоноша поймал последнего культиста на мушку, нажал на спуск – но древний карабин только сухо щелкнул.

Патронам было лет сто, не меньше, прикинул Пошта, прыжком сокращая расстояние и перехватывая карабин за ствол. Чем хорош СКС – его, как трехлинейку, можно использовать как дубину.

Удар, и череп культиста треснул, как перезрелый арбуз. Приклад уцелел, но Пошта без жалости отбросил бесполезное оружие. Не обращая внимания на причитания Олеси, он обшарил карманы убитых, обнаружил три гранаты – по одной на рыло, две Ф-1 и одну РГД. Из «лимонок» он соорудил растяжки на выходе из пещеры, а РГД с выдернутой чекой пристроил под последним трупом. Похоронную команду Серого Света будет ждать неприятный сюрприз.

Снаружи вовсю полыхало солнце, слепя глаза и обжигая кожу. Пошта напялил на Олесю трофейный респиратор – нечего ей дышать зараженным воздухом (хотя тут, в горах, уровень радиации, по идее, должен быть поменьше – но береженого бог бережет, а небереженого Серый Свет ждет) и потащил вниз по осыпающимся камням. Спускаться всегда тяжелее, чем подниматься, можно легко подвернуть лодыжку и сдохнуть в горах от такой вот пустяковой травмы.

Сзади грохнул взрыв, потом еще один. Пошта обернулся.

Твою ж мать!

Сработавшие мины-ловушки вызвали мини-обвал, который грозил вот-вот перерасти в настоящую лавину.

– Быстрее! – заорал он, дергая Олесю за руку.

Они успели в последний момент – укрылись за огромным валуном, и град камней, вызванный обвалом, пронесся мимо них, укутав желтой пылью.

Прокашлявшись, Пошта осторожно выглянул наружу. Центральный вход в Чуфут-Кале был надежно запечатан взрывом. Конечно, оставались и другие крысиные норы, но пока культисты заняты зализыванием ран и подсчетом потерь, у Пошты и Олеси появилась небольшая фора.

– К-куда мы теперь? – испуганно спросила Олеся.

– В Бахче-Сарай, – ответил Пошта.

– А п-почему?

– По кочану, – огрызнулся тот. – Конь у меня там.

«Который мне дороже, чем ты, – мысленно добавил листоноша. – Навязали тебя на мою голову, красавица!»

Олеся послушно кивнула:

– В Бахче-Сарай…

* * *

К городу они вышли под вечер. Там царила суматоха – обвал в горах, вызванный боевыми действиями против секты Серого Света, не прошел незамеченным. Горели огни, по улицам курсировали патрули ханского войска, проверяя документы и национальность каждого встречного – видимо, хан Арслан Гирей опасался, как бы под шумок в Бахче-Сарай не проникли бы сектанты или, чего хуже, москали и жиды.

Пошту не трогали – признавали в нем листоношу.

Добрались до гостиницы, где Пошта оставил на конюшне Одина. Тот, нисколечко не скучая, жевал овес и был меланхоличен. Пошта потрепал коня по холке и пошел к хозяину гостиницы.

– Я хочу забрать свои вещи, – потребовал листоноша, имея в виду «глок» и флотский дешифратор, которые оставил на хранение в сейфе гостиницы перед рейдом в Чуфут-Кале. Деньги он, дабы не вводить персонал в искушение, спрятал в уздечке Одина – пусть попробуют украсть.

Хозяин воровато огляделся.

– Уважаемый господин, – залебезил он, – нижайше прошу простить меня, но это никак невозможно…

– Что?! – рассвирепел Пошта. Слухи о том, что бахчесарайцы нечисты на руку и склонны к воровству, находили свое подтверждение. Но каким же надо быть кретином, чтобы обворовать листоношу? Неужели хозяин – немолодой и очень жирный татарин – этого не понимал?

– Приходили с обыском, – виновато пискнул татарин, трепыхаясь в могучей хватке Пошты (тот сгреб его за шиворот и приподнял над конторкой). – Ханская стража. Все изъяли. И пистолет, и коробку вашу.

– Вот ведь, – раздосадованно отшвырнул татарина Пошта. – И куда дели?

С «глоком», конечно, можно попрощаться – такое добро грех не прикарманить. А дешифратор-то им зачем? В лучшем случае – сдали в казенное хранилище. В худшем – выбросили в сточную канаву.

– Вам надо обратиться к юз-баши, – посоветовал хозяин робко, – он отвечает за наш квартал.

– К чертям юз-баши! – решил Пошта. – Утром пойду к хану лично. И не дай бог выяснится, что ты мне наврал.

Хозяин побледнел, а Пошта провел Олесю к себе в номер, уложил в постель, укутав одеялом – девочку начинало трясти после шока, а сам расположился на полу у двери, приготовив трофейный обрез и нож.

Утром, едва рассвело, Пошта разбудил Олесю, они спустились вниз и позавтракали шаурмой, после чего Пошта рассчитался за постой и использование конюшни, вывел Одина, усадил на него Олесю и повел в поводу в сторону ханского дворца.

– Они… они правда все погибли? – спросила Олеся.

– Кто? – не понял Пошта.

– Казаки. Вахмистр. Культисты.

– Ну, культисты, пожалуй, не все, – рассудил Пошта. – Поэтому нам здесь лучше не задерживаться. А казаки… Прости, красавица, но – да. Погибли. Все. Вызволяя тебя. Такая у них служба.

Олеся всхлипнула.

– А я… я думала, что мне все это приснилось…

Пошта промолчал. С горем каждый человек должен справляться сам, утешай не утешай – легче не станет.

– Как ты к ним угодила-то, к культистам этим долбаным? – поинтересовался он, чтобы заполнить паузу.

– Не знаю… не помню… тусила с ребятами на Новой Хортице. Подошел такой, в сером капюшоне, говорит – хотите увидеть Серый Свет? А мы «плесенью» закидывались и водкой запивали, нам уже все равно было. Ну и попробовали, сначала в ампулах – ломаешь и нюхаешь, а потом еще и в таблетках догнались. Больше ничего не помню. В себя пришла уже в пещере.

«Да, – подумал Пошта, – ходячая иллюстрация к тезисам о моральном разложении молодежи. Катаклизм, Казачья Сечь, строгие нравы – а дети и подростки совершают те же ошибки…»

– И что в пещере? – спросил он.

– Холодно и голодно было, – ответила девушка. – Но – зато не били. И не насиловали, как я боялась. Кормили раз в день, одна каша, и молиться заставляли по шесть раз на дню. А хуже всего, что на воздух не выпускали, так и сидели в каменном мешке. Парень один был, Сережа, так он вообще с ума сошел, голову об стенку разбил…

Пошта хмыкнул. «Ты, – подумал он, – девочка, легко отделалась. Одним испугом. И из-за одной малолетней дурочки столько ребят погибло. Непростых парней – пластунов, спецуры… Эх!»

Они подъехали к Ханскому Сараю, и Пошта помог Олесе спешиться.

– Это еще что за тварь? – спросил один из стражников, качнув стволом РПК в сторону Одина.

Тот недобро ощерил зубы.

– Это мой боевой конь, – пояснил Пошта. – Он тут постоит, хорошо? Вы его не трогайте, он вас не тронет. Все целее будут.

– Какой же это конь? – удивился стражник. – Это мутант. Восемь лап, и зеленый. В расход его надо, зачем мутанту жить?

«А тебе зачем? – захотелось спросить Поште. – Ты же, блин, простейшее одноклеточное существо, находящееся на низшей ступени развития, а туда же: в расход мутантов, потом москалей, потом вообще всех, на кого хан укажет…»

– Это боевой конь клана листонош, – холодно пояснил Пошта. – А я – листоноша. Еще вопросы?

Стражник, оробев, пожал плечами.

– Вот и славно, – сказал Пошта. – Мне нужна аудиенция у хана Арслая.

Стражник сглотнул.

– Че, совсем офигел? – спросил он. – Да тебе секир-башка мигом сделают!

– Это мои проблемы, – устало вздохнул Пошта. – Иди, доложи своему начальству – мол, прибыл Пошта из клана листонош, требует аудиенции. А нас проводи куда-нибудь внутрь, а то ежели узнают, что оставил нас на солнышке печься – будешь не Сарай охранять, а трущобы патрулировать. Понял?

Не зря говорят – наглость города берет. Стражник, не привычный к такому обращению, оробел. Он провел Пошту с Олесей в караулку (Одина Пошта привязал к коновязи в тенечке) и даже принес холодной воды и шербета, а потом ускакал искать начальство и стращать их неведомым Поштой из клана листонош (видать, большим начальником, раз так себя ведет!).

– А листоноши – это кто? – спросила Олеся, тоже пребывая под впечатлением от бравады и наглости Пошты.

– Стыдно не знать элементарных вещей, – пожурил ее Пошта. – Листоноши – это такие особые люди, которые делают все, чтобы спасти людей обычных от вымирания и деградации. Мы ищем выживших, налаживаем связь между общинами, способствуем обмену информацией. Мы стараемся возродить погибший мир.

– А, – сказала Олеся, потускнев взором. Ей явно стало скучно.

«Красивая, но дура, – сделал вывод для себя Пошта. – Все красивые бабы – дуры. Ну ничего. Сбагрю ее атаману – и в Джанкой. Только сначала Зубочистку надо изловить, гада, и перфокарту вернуть».

– Хан примет вас через полчаса, – сообщил стражник, материализовавшийся из ниоткуда.

– Вот и славно, – сказал Пошта. – Я подремлю, а ты меня разбуди через полчасика, – попросил он Олесю, после чего по-хозяйски расположился на диванчике и захрапел.

* * *

Когда Олеся его растолкала, весь Сарай испуганно притих – как же, к нам приехал ревизор из клана листонош! Похоже, все решили, что Пошта тут с официальным визитом и это как-то связано со вчерашней войной в горах и обвалом.

Двое стражников с погонами он-баши – десятников, лейтенантов по-простому, проводили листоношу со спутницей в тронный зал.

Здесь каждый квадратный сантиметр пола, стен и даже потолка покрывали ковры – роскошные, яркие, разноцветные, усеянные орнаментом и геометрическими узорами, они скрадывали шаги и гасили все звуки.

Под потолком бесшумно крутился вентилятор – хотя электричества в Сарае не было, как и во всем городе; значит, где-то кто-то крутил педали велотренажера (например, раб или провинившийся стражник), чтобы хана обдувал приятный ветерок.

Хан, похожий на гигантскую лягушку, восседал на троне, сделанном из зубоврачебного кресла. Был он одет в расшитый золотом халат, панаму-афганку, темные очки и весь, абсолютно весь увешан побрякушками. Толстая золотая цепь на шее, перстни с рубинами и сапфирами на толстых, поросших волосами пальцах, серьги в ушах… Хан сиял и бренчал, как ювелирная лавка.

У ног его сидели две малолетние невольницы, разминая его босые стопы.

– Чем могу служить достопочтенному клану листонош? – Голосок у хана оказался неожиданно высоким. Морда его, круглая, жирная, лоснилась от пота, над верхней губой топорщилась полоска усов. Хан Арслай Гирей Второй был омерзителен даже на вид. О характере его ходили самые дурные слухи.

– Я – Пошта, из клана листонош, – представился Пошта. – Нахожусь в Бахче-Сарае по личной надобности, с неофициальным визитом.

Черные гусеницы бровей сползлись к переносице Арслая. «Неофициальным? – читалось на его лице. – Тогда почему этого смерда ко мне пропустили?»

– Вчера во время обыска, – продолжал Пошта как ни в чем не бывало, – у меня был изъят крайне ценный для нашего клана предмет.

– Всего-то? – взвизгнул негодующе хан. – Из-за такой ерунды меня побеспокоили?!

– Это не ерунда, ваше ханство, – вежливо, но твердо возразил Пошта. – Я не прошу вернуть его. Я прошу сохранить его до приезда официальной делегации нашего клана.

Хан скривился.

– Я вам что, камера хранения? И что это за предмет такой? Брильянт чистой воды? Или изумруд?

– Флотский дешифратор спутниковых сигналов, – сообщил Пошта, и хан мигом утратил интерес.

– А что это за девица? – спросил он, разглядывая Олесю.

Глазки Арслая Гирея Второго масляно заблестели. Олеся все еще была одета в рваные лохмотья, и сквозь прорехи соблазнительно проглядывало тело.

– Неужто это дар клана листонош моему гарему? – Хан облизнулся.

– Нет, – покачал головой Пошта. – Это – дочь есаула Тапилины из Казачьей Сечи, я должен вернуть ее отцу!

– О! – поднял палец Арслан Гирей Второй. – Как кстати! Ты держишь путь в Сечь?

– Ну да, – кивнул Пошта.

– Тогда услуга за услугу! – потер ладошки хан. – Я дам тебе письмо для гетмана Остапа Дорошенко. Ты же листоноша, то бишь почтальон, так? Вот и доставишь записочку гетману. А взамен я пригляжу за твоим дешифратором. Идет?

Поште все это не нравилось. Вместо того чтобы искать Зубочистку и перфокарту, листоноша брал на себя все больше и больше обязательств, не имеющих отношения к главной миссии. То Олесю доставь отцу, то депешу передай… Хорошо хоть по дороге.

– Мне нужен будет транспорт, – потребовал листоноша. – У меня один конь, и двоих он не свезет.

– Будет, будет тебе транспорт! – замахал руками Арслан Гирей Второй. – Дам тебе крытую повозку, и припасы дам, и пропуск, чтобы мои ребятушки тебя не грабили и мзду не взимали. Ну что? По рукам?

Пошта поглядел на Олесю, мысленно вздохнул и молвил:

– По рукам!

«Все-таки хан прав, – подумал он. – Я листоноша, и доставлять письма – моя прямая обязанность. А повозка лишней не будет, а то Олеся после пребывания под землей сгорит к чертям на крымском солнце».

Хан же обрадовался как ребенок, разве что в ладоши не захлопал.

– А на словах передай гетману Дорошенко, – велел он на прощание, – чтобы с ответом он не тянул. Арслан Гирей Второй ждать не любит!

* * *

Путь от Бахче-Сарая до Симферополя – каких-то жалких тридцать километров – пролегал по извилистой горной трассе в местах сколь живописных, столь и опасных. Обочины горного серпантина густо поросли кустами, откуда в любой момент мог выпрыгнуть крымский леопард (мутировавший из камышовых котов) или какой-нибудь мутант, увешанный тотемными вязанками ялтинского лука. На особо резких поворотах были устроены так называемые отбойники – места, куда следовало направлять автомобиль туристу в случае потери управления для плавного торможения.

«Да, – подумал Пошта с грустью, – были времена. И в Крым ездили отдыхать, загорать, купаться, а по горным трассам ездили троллейбусы и автомобили. Как же мы круто деградировали после Катаклизма: конные повозки, всадники, ожидание опасности за каждым углом. Катаклизм отбросил нас лет эдак на триста назад, и самое страшное, что процесс этот продолжается, мы катимся все дальше и дальше в прошлое, в каменный век – отсюда и сектанты в пещерных городах, и Крымское ханство, которое стремится возродить Арслан Гирей Второй…»

– А правда, что будет война? – спросила Олеся. Она ехала верхом на Одине, которого Пошта вел в поводу, внимательно поглядывая по сторонам.

– С чего ты взяла? – спросил Пошта.

– Папа говорит. Он есаул, ты же знаешь, – сообщила Олеся. – Так вот он рассказывал, что на последнем казачьем собрании гетман Дорошенко объявил повышенную готовность. Велел запасать патроны и тушенку.

– Патроны и тушенку, – с горечью повторил листоноша. – Вечные ценности, копать-колотить. Нет чтобы книги запасать…

– Папа говорит, – продолжала Олеся, – что татарва в Крыму совсем обнаглела. Много сел и хуторов подмяли черножопые, заставляют ясак платить, якобы за охрану – а на самом деле от них самих охранять надо. Надо, чтобы казаки охраняли – на то они и казаки, чтобы татар в узде держать.

«Можно подумать, – мысленно усмехнулся Пошта, – что какой-нибудь общине выживших есть большая разница, кому из вооруженных бандитов платить дань – татарам или казакам».

– Боюсь, – сказал он вслух, – что татары будут сильно против…

– Ну я и говорю, – рассудила Олеся, – что будет война.

– Когда ж вы уже навоюетесь! – проворчал Пошта. – Катаклизма вам мало было, да? Видишь вон ту руину? – он показал на старое заброшенное здание на обочине трассы, в преддверии перевала.

– Вижу, – удивилась Олеся, – а что с ней не так?

– Это была гостиница. Сауна. Ресторан. Люди приезжали в Крым отдохнуть, поесть шашлыка, поплавать в море. В горы ходили для своего удовольствия. В пещеры спускались из любопытства, с аквалангами ныряли. Ходили без оружия. И кому, спрашивается, это мешало?

– Не знаю, – пожала плечами Олеся. Тема разговора явно была ей непонятна. Своими детскими, не очень-то развитыми мозгами она не могла уловить взаимосвязь между войной, Катаклизмом и разрухой.

– А сейчас, – продолжал Пошта, – в этой руине сидят как минимум двое с оптикой и нас выцеливают. Видишь блики? Надеюсь, это бинокли, а не оптические прицелы. Слезай с коня и прячься за ним так, чтобы Один всегда был между тобой и вон тем домом. Поняла?

Олеся кивнула и послушно спрыгнула с Одина. Пошта поднял руки и прокричал:

– Мы идем с миром!

– Стой, где стоишь! – ответили ему и для пущей убедительности выстрелили в землю метрах в десяти от Пошты. Пуля взбила фонтанчик щебня.

Пошта замер. Сам виноват, нельзя было по дороге идти. По обочине, через бурелом, и пофиг, что Олеся поцарапается о кусты – зато не нарвались бы на снайпера. Будь Пошта один, он бы попытался уйти кувырком с линии огня, а уж попасть по Одину – это задача не из простых, но с ним была Олеся, и Пошта обещал покойному Огневу доставить Олесю отцу живой и невредимой… Оставалось повиноваться невидимому снайперу.

– Я заплачу за проезд! – выкрикнул Пошта. – Я – листоноша!

Что подразумевало: убьете меня, – будете отвечать перед всем кланом. Такое часто срабатывало с бандитами – если они, конечно, не полные отморозки.

– Листоноша… – протянул снайпер насмешливо. – Ну тогда подойди поближе. И зверюгу свою веди восьминогую. А главное – девку не забудь.

«Ну да, – подумал Пошта. – Девка для них самое главное. Сейчас они потребуют оставить Олесю в уплату дорожной пошлины, и мне придется их всех убить. Придурки. Как же надоело убивать людей, даже таких уродов! С кем прикажете возрождать цивилизацию? С зомби?»

Пошта подошел поближе к заброшенной гостинице. Олеся и Один держались позади.

Вблизи гостиница выглядела совсем плачевно. Ограду, некогда оплетенную ползучим виноградом, пытались укрепить ракушняком и мешками с песком, отчего она больше напоминала насыпь первобытного города, чем нормальный забор. Окна все были выбиты и затянуты марлей – от комаров и шершней-мутантов. Во дворике все еще стоял большой стационарный мангал, но шашлыки тут давно не жарили, а складывали в мангал всякий хлам, добытый горе-мародерами на руинах городов, – неработающие мобильные телефоны, ноутбуки, рваные противогазы, поломанные компакт-диски, настенные часы, телекамеры и прочий, некогда дорогой, а ныне совершенно бесполезный хлам.

Рядом с мангалом врастал в землю ржавый остов «Запорожца». Из багажника тянулось к солнцу деревце, пронзая автоскелет насквозь, а весь так называемый салон был доверху забит отсыревшими, полусгнившими, спрессованными в сплошную целлюлозную массу книгами и журналами.

– Заходи, не бойся, – гостеприимно пригласил высунувшийся из окна второго этажа снайпер, когда Пошта помедлил в воротах.

Снайперу было лет сорок, морщинистое лицо украшала куцая борода. Зато винтовка у него была солидная, «Орсис». Второй обитатель гостиницы (Пошта готов был поклясться, что видел два блика) показаться не пожелал.

– Куда путь держишь, листоноша? – поинтересовался снайпер.

– В Симферополь, – ответил Пошта, прикидывая, где может сидеть второй стрелок и сколько еще народу промышляет разбоем на перевале.

– Какому богу поклоняешься? – спросил снайпер.

«Черт, – подумал Пошта. – Религиозные фанатики. Только этого не хватало».

– Я – листоноша, – ответил он честно. – Я верю в прогресс.

– Про-о-огресс, – протянул стрелок насмешливо. – А хрена ли толку с твоего прогресса? Зачем тебе прогресс? Восьминогих коней клонировать?

– Там, где нет прогресса, будет регресс, – повторил Пошта заученную с детства аксиому клана листонош.

– И че? – хмыкнул снайпер. – Вы так говорите, как будто это что-то плохое…

Он высунулся в окно по пояс, перекинул ногу через подоконник и беспечно спрыгнул вниз, благо второй этаж был не очень высоко. Винтовку мужик сжимал небрежно, как удочку, даже не заботясь держать Пошту под прицелом. Значит, его страховали другие стрелки. Пошта, незаметно глядя по сторонам и поворачивая голову (якобы шея затекла), пытался вычислить их местоположение.

– Вот кем бы ты был, если бы не Катаклизм? – спросил снайпер, широко усмехаясь. – Да никем. И звали бы тебя никак. Очередной офисный планктон. Плесень, а не человек. А сейчас ты кто? Листоноша из клана листонош. У тебя есть смысл в жизни. Есть цель, великая и ужасная – возродить цивилизацию. Есть конь – не «Форд-Фиеста», взятый в кредит на пять лет, – а боевой мутант о восьми ногах. Есть ружье. Девка вон за тобой таскается, смотрит на тебя глазами давно не доенной коровы. Круто, а?

– А ты кто будешь? – перебил словоизлияния стрелка Пошта.

– Я? – удивился стрелок. – Я… Можешь звать меня Тролль. Я живу… не, не под мостом, конечно, зато на перевале и собираю дань с путников. Годится?

– Годится, – кивнул Пошта. – А меня зовут Пошта.

Тролль хихикнул.

– Слыхал, слыхал, – покивал он, – что все листоноши выбирают себе такие странные имена.

Пошта издевку проигнорировал.

– Сколько я должен за проезд через перевал? – спросил он.

Снайперы (теперь Пошта был уверен, что их больше одного – очень уж нагло вел себя Тролль) сидели без единого движения и никак не выдавали своего местоположения. Профи, что тут скажешь.

– Должен? – нахмурился Тролль. – Помилуйте, сударь листоноша! У нас же свободное, анархо-демократическое общество. Утопия, можно сказать. Никто никому ничего не должен. Каждый волен делать то, что ему хочется.

– То есть мы можем ехать дальше? – нахмурился Пошта.

– Конечно! – развел руками стрелок. – Но, чур не обижаться, если мои товарищи вас подстрелят.

Пошта цинично усмехнулся. Ну да, конечно.

– А как же «каждый волен делать то, что ему хочется»?

– Ну так вам хочется проехать, а нам – пострелять. Логично?

– А если нам тоже захочется пострелять? – уточнил Пошта.

– Ваше право! – подтвердил Тролль. – Ну что, начнем?

Пошта поморщился.

– А можно как-нибудь без стрельбы? – уточнил он. – Не хотелось бы увеличивать энтропию и приближать тепловую гибель Вселенной.

Тролль расхохотался.

– Конечно же можно! Девчонку оставь – и езжай себе на своем восьминогом шестихере куда хочешь!

– Так я и думал, – пробормотал Пошта. – Извините, дражайший Тролль, но это неприемлемо. Девчонка – дочь казацкого есаула. Если вы причините ей вред, вашу замечательную гостиницу сожгут, а перевал сровняют с землей. Я как листоноша не могу этого допустить.

– Почему это?

– Потому что наша задача – возрождать цивилизацию, – повторил Пошта терпеливо, – а не провоцировать кровопролитную вендетту.

– Да сдалась тебе эта цивилизация, листоноша! – воскликнул Тролль. – Те же яйца будут, что и до Катаклизма, только в профиль! И кончится все очередной большой заварухой! Лучше много маленьких разборок, чем одна глобальная война, согласен?

– Лучше всего – мир и спокойствие.

– В теории – да, – согласился Тролль, – но на практике без драки ни одна цивилизация не обходилась никогда. Поэтому – оставляй девку, а с казаками мы уж как-нибудь договоримся.

Ага! Вот оно! Пошта наконец-то увидел какое-то движение в пристройке возле гостиницы. Когда-то, если верить вывеске, там была сауна, а сейчас там кто-то сидел, держа на прицеле незваных гостей. Это раз. Где остальные?

– Не могу, – отрицательно покачал головой Пошта. – Во-первых, ей это не понравится.

– С чего ты взял? – осклабился Тролль. – А вдруг очень даже понравится?

– Нет. Ну что это за выбор карьеры для молодой девушки – стать шалавой в банде придорожных грабителей?

На «грабителя» Тролль явно обиделся.

– Я не грабитель! – заявил он. – Я – свободный предприниматель! Это мой перевал, и я хочу получать с него дивиденды!

– Подождите, – встряла в разговор Олеся. – Может быть, вы меня спросите?

Внимание Тролля полностью переключилось на девушку.

– Милая! – расцвел он. – Конечно, спросим! И неоднократно! И по очереди, и все вместе! И устно спросим, и письменно!

Фантазия у мужика разыгралась, глаза заблестели, и бдительность упала. Пошта погладил Одина по могучей шее, поймал взгляд умных глаз коня и кивнул в сторону пристройки. Один понятливо кивнул.

Где же еще один стрелок?

– Ты не дослушал, – сказал Пошта. – Есть еще и во-вторых.

– Во-вторых? – удивился Тролль.

– Ага. Во-вторых, твои товарищи будут против.

– С чего бы это? – На лице Тролля читалось искреннее удивление, вытеснившее глумливую усмешку.

– А с того, что пока они там сидят и прикрывают тебя, – громко и отчетливо произнес Пошта, – ты у них за спиной крутишь свои темные делишки.

Это был блеф, причем настолько наглый, что он не мог не сработать.

– Какие еще делишки? – опешил Тролль.

– Мне все рассказали в Бахче-Сарае, – уверенно гнал пургу Пошта. – Сам хан Арслан Гирей Второй предупредил меня о засаде на перевале.

Блеф работал: второй стрелок на мгновение показался в окне первого этажа, за занавесью из высохшего винограда, – не выдержал, выглянул и тут же нырнул обратно, укрывшись за тонкой фанерной стенкой.

«Что ж, – подумал Пошта, – остается надеяться, что их только двое. Иначе у нас будут проблемы. Но даже если и будут, как гласит кодекс листонош, решать проблемы следует по мере их поступления».

– И что же сказал хан? – округлил глаза Тролль, возвращаясь в весело-издевательское состояние.

– Хан велел тебе кое-что передать, – понизил голос Пошта.

Дешевый трюк, но эффективный: чтобы расслышать, Тролль сделал шаг вперед и оказался в пределах досягаемости.

– Передать – что?

– Оружие надо держать на предохранителе, – одними губами прошептал Пошта.

– Чего-чего? – не расслышал Тролль, но листоноша уже прыгнул.

В прыжке он сбил бандита с ног, вырвал у него из рук винтовку и выстрелил в стену, за которой укрывался стрелок номер два. Тут же грянул выстрел из сауны – номер один метил в Одина, но, разумеется, не попал. Жеребец одним гигантским скачком преодолел расстояние до пристройки и ворвался внутрь. Номеру первому можно было только посочувствовать – шипастые подковы боевого коня превращали человека в мясной фарш гораздо быстрее, чем любой стрелок успел бы передернуть затвор своей винтовки.

Номер два, недальновидно прятавшийся за фанерной стенкой, получил пулю в горло и вывалился, хрипя и булькая кровью, через окно, оборвав сухие ветви винограда.

Тролль, ошарашенный столь стремительным изменением расклада, медленно поднялся с ног и помотал головой. Пошта передернул затвор «Орсиса» – вылетела пустая гильза, сверкнув латунью под ярким крымским солнцем, а на месте следующего патрона зияла пустота.

«Нищеброды, – подумал Пошта. – Шпана. С одним патроном на рыло, всего лишь втроем – против листоноши. Сопляки!»

Из сауны доносился топот копыт Одина.

Тролль от обиды едва не плакал:

– Ты! Козел! Да я! Тебя! Порву на тряпки!

– Послушай меня, свободный предприниматель, – начал Пошта, утихомиривая колотящийся после выброса адреналина пульс. – В нашем дивном свободно-анархистско-демократическом мире действует всего одно право, и право это – право сильного. Проще говоря, кто сильнее, тот и прав. Вас было трое, вы сидели в засаде с винтовками и думали, что вы правы, потому что сильнее проезжающих через перевал лохов. А оказалось, что нет. Оказалось, что лохи – вовсе не лохи, да и вы не так круты, как себе внушили…

Тролль сунул руку за пазуху и вытащил нож с зазубренным лезвием.

– Порежу, гадина! – прошипел он.

– Так вот, – как ни в чем не бывало продолжал Пошта, перехватив пустую винтовку за ствол и покачивая ею, как дубиной. – По праву сильного – а мы оказались сильнее вас, де-факто и де-юре, – я распоряжаюсь твоей жизнью. Конечно, можно было бы продолжить животрепещущую дискуссию на тему «кто прав, а кто виноват» или «стало ли лучше жить после Катаклизма», но я, если честно, тороплюсь.

Тролль начал выписывать круги вокруг Пошты, хищно водя лезвием в воздухе.

– Поэтому, – завершил свой монолог Пошта, – я подведу краткий итог нашей дискуссии следующим тезисом. В мире, где кто сильнее – тот и прав, у слабого есть только одно право. И это – право на смерть. Моя же задача как сильного помочь тебе реализовать свое право умереть.

Тролль заверещал что-то яростное и бросился в атаку, размахивая клинком. Пошта хладнокровно отступил в сторону, уходя с линии атаки, пропустил обезумевшего от ярости и страха бандита мимо себя, размахнулся «Орсисом» – и приклад винтовки, описав широкую дугу, вошел в контакт с основанием черепа Тролля.

Череп хрустнул. Тролль упал.

Олеся ойкнула и побледнела.

Из сауны вернулся Один. Подковы его были заляпаны кровью.

– Поехали, – сказал Пошта, помогая взобраться Олесе в седло. – И так кучу времени потратили на этих идиотов.

* * *

Благодаря удачной розе ветров Катаклизм относительно мало затронул Симферополь – единственный из уцелевших городов Центрального Крыма. После перевала все вокруг казалось непривычно плоским. Зелень брошеных и жилых деревень, синее небо отражается в озерах, выгоревшие поля…

Один чихал и мотал головой – ему не нравились запахи. Олеся сначала сидела за спиной у Пошты, потом попросила:

– Давай пешком.

Ничего не оставалось, как слезть и зашагать рядом, держась за стремя.

Они подходили к городу с северо-запада, и вдоль шоссе километров за пять до границы стали попадаться постоялые дворы, ресторации, пестрели лотки уличных торговцев, а на дороге стало людно: в Симферополь стекались люди со всего острова, чтобы зажить спокойной, почти докатаклизменной жизнью. На Одина оборачивались, сторонились. Мимо протрюхала телега, ее тащил пожилой мерин, облезлый и одышливый, в противогазе и попоне, видимо, химзащиты. Противогаз был старый, еще советский. Глаза мерина закрывали окуляры, похожие на очки ныряльщика. В телеге дремал, покачиваясь, фермер в костюме химзащиты. Груз был закрыт брезентом.

– Смотри, смотри! – Олеся ухватила Пошту за руку и дернула к обочине.

Что она там углядела?

В тени абрикосов расположился импровизированный рынок. На криво сколоченном столе в корзинах грудой были навалены… Пошта глазам своим не поверил. Овощи. Фрукты. Зелень. Обалдеть можно, копать-колотить! Это же все насквозь зараженное! Ладно листоноше, но обычному человеку это есть нельзя от слова «совсем». Продавец сидел рядом на корточках – типичный крымопитек по личной классификации Пошты. Сутулый, рахитичный, ручки-ножки тонкие, зубы редкие, лысый, голова – в язвочках, глаза слезятся. Извилина одна, и та пониже спины. Словарный запас соответствующий. В общем, аборигенная фауна. Не то чтобы мутант – они и до Катаклизма такими были. Толстая молодуха, тряся грудями, перебирала картошку.

– Вялая она шой-то.

– Новый урожай! – оскорбился крымопитек. Он шепелявил.

– Не, вялая.

– Крепкая!

Молодуха, кокетливо наклонив голову, произнесла:

– Это, может, шо другое у тебя крепкое, а картопля – вялая!

– А ну пойдем, покажу! – Крымопитек аж вскочил.

– Почем буряк? – вклинился подошедший дедок. Типичный такой дедок в мягкой хлопковой кепке, вылинявшей, со сломанным козырьком.

– Буряк-то? А недорого буряк. Купон – штука, три штуки – два купона. Недорого. Бери, дед.

Пошта ушам своим не поверил. Эти люди в самом деле собираются покупать картошку и свеклу?

– Давай яблок купим, – попросила Олеся.

Яблоки продавал тот же крымопитек. Были они зеленые, мелкие, в коричневое пятнышко.

– Лошадку угостим.

Одина, значит, собралась угощать радиоактивными яблочками.

– Ну По-ошта, ну пожалуйста!

– Ты с ума сошла, копать-колотить?! Это же зараженные фрукты!

Продавец услышал, напрягся, выпятил цыплячью грудь:

– А сам ты зараженный, мутант! Чистые! Хошь, дозиметром потыкай!

– А сам ничем не потыкаешь? – Молодуха все не оставляла, видимо, надежды порезвиться.

Поште стало глубоко противно. Спасаешь людей, спасаешь. Несешь им свет цивилизации и культуры. А им это нафиг не нужно, вообще не уперлось. Им хочется жрать и сношаться. Что еда – отрава и в долгосрочной перспективе этот вот буряк деда убьет, они не думают. Для них вообще горизонт событий ограничен несколькими днями, а чаще – ближайшим вечером, когда можно будет «гульнуть», выпить самогонки, поорать песни. Что от любви бывают дети, они тоже не думают, размножаются, если так случилось, с вялым любопытством – тем же, с которым живут. И дети им не нужны, и до болезней детей дела нет, и до того, что выживает хорошо если один младенец на сотню – тем более. Даже не животные. У животных хоть инстинкт самосохранения наличествует. Хуже любого зверя. И опаснее.

– Пойдем отсюда, – сказал Пошта Олесе. – В городе поедим. Этих, видишь, даже за границу Симфера не пустили.

Олесе ничего не оставалось, как послушаться.

Симферополь охраняли отряды милиции и добровольной народной дружины. Вооруженных стражей правопорядка на улицах было больше, чем мирных граждан, но это никого не напрягало – такова цена спокойствия.

Листоношу со спутницей пропустили легко, без досмотра – кони листонош были своеобразной визитной карточкой, а самому клану доверяли во всех цивилизованных местах. Про Олесю даже спрашивать не стали.

Пошта уже бывал здесь, поэтому ориентировался в переплетении улиц. Людей и правда было предостаточно, хотя старые кварталы сохранились плохо – дома покосились, в некоторых выпали окна, скверы и бульвары были загажены, а большинство деревьев пустили на отопление. И все равно создавалось впечатление кипящей жизни.

Средоточием жизни, как в старые времена, оставался вокзал. Туда Пошта и направился.

Уже на бульваре Ленина Пошту оглушило и завертело.

– Рикша! Кому рикшу! Куда едем, по городу, гостиницы, рестораны?

– Молодые люди, такси берем, такси по всему Крыму, недорого, добрые кони!

– Отправляется дилижанс на Керчь! Через пять минут отправляемся!

– Номера на час, номера на ночь, недорого!

– Частная гостиница, есть своя конюшня!

– Сдам квартиру, квартира в центре, недорого, на длительный срок!

– Куда едем? Ехать никуда не нужно?

И ведь видят, что у Пошты есть Один, но все равно предлагают услуги рикш, извозчиков. И не отстают. Наверное, думают, что у листоноши куча денег.

– Только сегодня! Боевые тараканы Маврикия! Спешите видеть!

– Слоечки, девочки, мальчики. Слоечки, девочки, мальчики!

Приезжие, растерянные, сбивались в кучи и продирались через толпы торговцев.

– Отдохнуть не желаете? Татарочки, казашки, хохлушки, жидовочки! Для девушки – страстные мулаты! Коню – лучшие кобылы!

– Мы зачем сюда пришли?! – в отчаянии крикнула Олеся на ухо Поште.

Она уцепилась за его руку и шарахалась от продавцов, как от зараженных. Знаменитая белая башня с часами – символ симферопольского железнодорожного вокзала – смотрела на людей сверху вниз. Ей-то что, башне. Она привычная. Она толпы отдыхаек видела в сезон…

– Гостиницу ищем!

– Мог бы меня спросить! Я здесь все знаю! Поворачивай, пойдем в «Украину».

Пошта хлопнул себя по лбу. Копать-колотить! Мог бы сообразить, что дочка есаула бывает в столице и все тут знает.

Они выбрались из толчеи.

Гостиница «Украина» была когда-то самым фешенебельным и пафосным постоялым двором Симферополя. Теперь она, конечно, поизносилась, но сохранила часть былого величия. Бежевая штукатурка облупилась, лепнина местами осыпалась, а деревянные двери заменили бронированными. Зато окна были целы, пусть и закрыты ставнями – здесь заботились о клиентах. У входа скучал швейцар в ливрее с золотыми галунами и в противогазе. Завидев листоношу, он активизировался, щелкнул каблуками, ухватил фыркнувшего Одина за узду.

– Номер желаете? Есть свободный «люкс», есть «стандарт» и «эконом». Охраняемая конюшня и корм для лошади – бесплатно.

– Это – конь.

– Значит, корм для коня бесплатно! Так желаете номер?

– Желаем.

Пошта прикинул, сколько у него денег. Негусто. Правда, есаул отвалит за дочку вознаграждение… но и так на сутки-другие хватит даже по завышенным ценам. Должно хватить.

– Сколько у вас номера стоят?

– Люкс – пятьсот купонов за сутки, стандарт – триста, эконом – сто купонов.

– В экономе сколько мест?

– Пошта-а! – возмутилась Олеся.

Ну да, конечно, она-то рассчитывала небось, что ей отдельный «люкс» снимут. Ничего, перебьется. Вместе безопасней.

– Есть двухместные, удобства в номере, рум-сервис – уборка раз в неделю. Питание отдельно.

– Коню тоже?

– Коню – бесплатно.

Швейцар распахнул двери, и Пошта с надувшейся и крайне недовольной Олесей через обязательный тамбур с обработкой от радиации прошли в холл. Здесь тоже сохранились остатки былой роскоши. Мраморную плитку пола покрывали истертые ковры, вдоль стен стояли кресла на гнутых ножках, стены были забраны изумрудно-зелеными панелями, а на второй этаж вела шикарная лестница с позолоченными перилами. За конторкой красного дерева сидела аккуратно накрашенная девица в белой блузке. По углам бдила охрана. Пошта глубоко вдохнул чистый кондиционированный воздух с привкусом цветов. Интересно, много здесь постояльцев?

– Номер желаете?

– Эконом двухместный, пожалуйста. – Пошта полез в карман за деньгами.

– Может быть, стандарт?

– Нет-нет, спасибо.

– У нас гибкая система скидок, – улыбнулась девица, – мы уважаем клан Листонош, поэтому я могу предложить вам стандарт всего за двести купонов в сутки!

Ясно-понятно, у них камеры видеонаблюдения у входа. Коня увидели и смекнули, кто такой Пошта.

Олеся выразительно вздохнула. Нет уж, девица-красавица, не дождешься ты люкса… но вот не взять стандарт на таких условиях – показать себя скрягой.

– Давайте стандарт на двое суток.

– С удовольствием! Позвольте от лица администрации выразить вам благодарность за то, что пользуетесь нашей гостиницей. Воспользуйтесь нашими сервисами: настоящей финской сауной и рестораном, где вы можете отведать гарантированно свежие и безопасные блюда с пятидесятипроцентной скидкой для посетителей и пятнадцатипроцентной – лично для вас. Ваш номер сорок второй, четвертый этаж. Сейчас вас проводят.

Откуда-то появился очередной швейцар: галуны, улыбка, ливрея, бакенбарды. Спрашивать здесь о Зубочистке бесполезно: вряд ли вор остановился в таком респектабельном заведении.

Лифт работал – с электричеством все было в порядке. Наверное, генераторы у гостиницы свои.

Стандарт оказался небольшим уютным однокомнатным номером. Кроватей было две, у каждой – по тумбочке. Возле стены стоял письменный стол с кувшином воды. Из крохотной прихожей можно было попасть в чистый санузел с душевой кабиной.

– Ладно, – нахмурилась Олеся. – А ты где будешь жить?

– Здесь.

– Вот еще! Между прочим, я – девушка честная.

– А никто на твою честь и не покушается. Я тебя охранять буду.

Кажется, она обиделась. Девушки – странные создания, сами же говорят: «Только не приставай!» – и сами же обижаются, когда не пристают. Но клеиться к дочке есаула Пошта не хотел, ему была дорога жизнь и не менее дороги яйца, которые есаул, пожалуй, за растление дочурки мог и оторвать.

– Значит так, краса-девица. Я сейчас пойду в город, у меня тут дело имеется. Заодно узнаю, нет ли в Симфере людей твоего отца. А ты сиди здесь. Можешь сходить в ресторан, но из гостиницы – ни ногой, уяснила?

– Поняла, не дура. Отмоюсь, поем и буду спать. А ты надолго?

– Как получится.

Перед уходом Пошта не удержался от соблазна и принял горячий душ – впервые с момента отъезда из резиденции листонош. Все-таки в городе, не по горам лазает. Надо хотя бы чистым быть. Теплая вода смыла усталость и прояснила голову. Пошта понял, где может узнать про Зубочистку.

* * *

Приличные девушки вроде Олеси в таких районах не бывали. Собственно, здесь вообще нормальным людям делать было нечего: ни торговых лавок, ни приличных харчевен, ни уютных двориков. А про канализацию здесь, похоже, и не слышали, просто выплескивали помои прямо на улицу.

Панельные дома слепо пялились на Пошту темными окнами, щерились осколками стекол. Ни электричества, ни противорадиационных жалюзи. Но здесь жили. Плохо, бедно, тупо – жизнь копошилась около «генеделиков» – дешевых забегаловок; на балконах сушили белье, и сидели на скамейках у подъездов, точно недружелюбные мойры, старухи в черном.

Трущобы всегда были трущобами и всегда ими останутся.

Пошта поежился. Один был на конюшне, и листоноша, несмотря на оружие, чувствовал себя беззащитным. Но появляться в подобном районе на боевом коне – сразу выдать в себе чужака. А чужаков крымопитеки, как известно, не любят. Их нежные чувства Поште в общем и целом были глубоко фиолетовы, но он рассчитывал раздобыть информацию.

Генделик назывался «Мрiя» – мечта, значит. Что «Мечта», что «Мираж», что какая-нибудь «Надежда» – заведение заведомо низкосортное. Ладно, мы сюда не есть пришли.

Располагалась наливайка на первом этаже панельного дома, Пошта толкнул дверь и вошел. Тамбура с обработкой от радиации не было. Живи быстро, умри молодым, блин. От лучевой болезни умри, если тебя раньше не прирежут. Впрочем, то, что было быстрым и гарантированным самоубийством на побережье, здесь все-таки оставляло неосторожному аборигену шанс – фон был хоть и повышенным, но все-таки не убивал сразу.

– День добрый, – обратился Пошта сразу ко всем посетителям, распивавшим в полутьме за шаткими пластиковыми столиками.

За стойкой, подперев унизанной кольцами рукой двойной подбородок, наблюдала за залом дородная блондинка с коровьими очами. Пошта подошел к ней, взгромоздился на высокий табурет и заказал пиво. В отличие от остальных, он мог здесь столоваться без особого вреда. Ну разве что пропоносит.

Девица хмыкнула, нацедила пенного напитка в не очень чистый стакан. Стоило это купон, но Пошта положил на стойку десятку.

– Сдачи не надо.

Девица снова хмыкнула, смерила его презрительным взглядом.

– Мент?

– Не. Листоноша.

– Хто?

– Листоноша. Не важно. Не мент. Не казак. Сам по себе.

– Ну и шо?

Пошта доверительно перегнулся через стойку. Воняло кислятиной и гнилыми тряпками, с кухни тянуло подгоревшим жиром. Блондинка тоже перегнулась через стойку, ее огромные груди оказались у Пошты прямо под носом.

– Зубочистку знаешь?

– Кого?

Копать-колотить! Местной фауне требовалось задавать конкретные вопросы. Но уж куда конкретней-то?

– Зубочистку, – по слогам повторил Пошта. – Из Севаста.

– Не. Не знаю. А шо?

– А кто может знать? Он такой… ушлый парниша.

– И шо?

Пошта чуть не взвыл. Копать-колотить!

– Кто тут всех знает?

Блондинка сделала задумчивое жующее движение. Пошта добавил еще десятку.

– Кир всех знает. Кирюха! Подь сюды! До тебе пришли!

Из-за дальнего столика поднялся Кир – здоровенный мужик с копной спутанных черных волос, черной же длинной бородой и пронзительно-синими глазами на багровом лице пьяницы. Он вразвалку приблизился к Поште.

– Ну шо?

Да они сговорились, что ли?! Пошта набрал в грудь побольше воздуха и объяснил:

– Я – листоноша. – Кир кивнул. – Ищу Зубочистку. – Снова кивнул. – Кента из Севаста. – Кивок. – Он меня ограбил. Нигде не загонит, а мне вернуть надо.

– Зачем?

– Надо. Памятная штука. Единственное, что осталось от друга.

Кир кивнул и отправил кончик бороды в рот. Задумчиво пожевал.

– Скока за информацию?

– Полтинник.

– Мало.

– Сотня.

– Две.

Поште ничего не оставалось, как согласиться.

– Значит, Зубочистка из Севаста? Узнаю. Ты тут посиди, через час вернусь.

Он развернулся, вернулся к столику, допил пиво, поручкался с корешами и вышел вон. Пошта остался – цедить выдохшуюся бурду, которую здесь выдавали за продукт натурального брожения, пялиться на барменшу и слушать гогот, мат, попытки пьяного хорового пения.

Час тянулся невообразимо долго.

К Поште не приставали – наверное, потому, что видели, как он говорил с Киром.

Наконец абориген вернулся. Он был еще пьянее, чем до того, и потому держался подчеркнуто прямо, а говорил медленно:

– Нет его тут. И не видел никто. И не знает. Нет в Симфере Зубочистки. И казаков нет.

– А при чем тут казаки?

Кир расплылся в улыбке, как бы говоря: дружок, ты же мне денег дал. А я – пацан честный. Я тебе хоть какую-то информацию, но обязан поставить.

– А есаул долбанулся. Тапилин. У него доньку увели. Он сюда. Искать. С казаками. Чудили, громили. В обшем, доньки ейной, Олеси, тоже нет. Но управители обидемшись. И есаула прогнамши. И всех казаков. Говорят: чтобы ни ногой. А оне и ушли. А чего? Доньки-то нет.

Пошта глубоко вздохнул.

Ну что за день такой, копать-колотить? Бывает же так: ни одной хорошей новости, зато плохих – навалом. Зубочистки в Симферополе нет. Казаков – тоже нет. Значит, придется тащить Олесю до дома, до хаты. Пошта сдержанно поблагодарил Кира и отправился в отель.

Переночевать в нормальных условиях, закупиться провизией и прочим, а назавтра – в путь.

* * *

– А ваша супруга ушла, – обаятельно улыбнулась администратор. – Просила вам передать, что вернется к вечеру.

У Пошты непроизвольно вырвалось даже не любимое «копать-колотить», а выражение покрепче. Ну сказано же было русскими словами через рот: сиди в отеле и никуда не выходи! Нет, понесла нелегкая!

И все бы ничего, Симферополь – относительно безопасное место, вряд ли дочка есаула отправится в злачные места, скорее, по бутикам решит пробежаться. Но в свете последних новостей казакам не стоит на улицах появляться. Тем более – виновнице переполоха.

– И куда она ушла?

– О, она обедала, когда скоморох единственного симферопольского цирка шапито решил сделать объявление для господ отдыхающих и пригласить всех на представление. Ваша супруга так обрадовалась развлечению, что ушла практически сразу!

– Ясно-понятно, – хмуро ответил Пошта. – И где этот ваш цирк?

– На улице Розы Люксембург, в сквере. Напротив бывшей психиатрической больницы.

– Ну, спасибочки. А представление уже идет?

– Должно начаться через десять минут.

Мечта собраться и отоспаться не покидала Пошту. Сейчас он быстренько дойдет до цирка, схватит Олесю за шкирку и притащит в гостиницу. И завтра же – завтра же! – отвезет строптивую девицу к отцу, сдаст это чудо природы с рук на руки и займется тем, чем должен, – поисками Зубочистки с перфокартой.

Поблагодарив администратора, Пошта вышел на улицу.

К вечеру Симферополь наполнился праздно шатающимся народом. Люди прогуливались парочками и компаниями, из кафешек доносились звуки музыки.

Цирк Пошта заметил издалека. В этой части города старые здания развалились, и их разобрали. Так, психиатрическая больница, располагавшаяся до Катаклизма в одноэтажных развалюхах времен Очакова и покоренья Крыма, перестала существовать. Оно, наверное, и к лучшему: адекватностью современное общество не отличалось, весь остров стал большим дурдомом. Взять хотя бы Зубочистку: вот зафига ему надо было идти из Балаклавы в Инкерман, ехать на поезде, возвращаться в Севастополь, чтобы потом двинуться в Симферополь? Почему он не ограбил Пошту сразу? Почему, в конце концов, не пошел в столицу из Инкермана? К чему вообще эти метания? Объяснение было одно, самое простое и логичное: Зубочистка – псих. И псих паникующий. Умный человек действует по плану, в крайнем случае – по обстоятельствам, дурак же мечется, не представляя себе ни плана путешествия, ни конечной цели.

Как тут не вспомнить капитана Воронина с его биполярным расстройством, безбашенного матроса Воловика и прочих, прочих?.. Олесю, например. Или покойного Огнева…

В самом дурном расположении духа Пошта приблизился к разноцветному, слегка выцветшему шатру цирка. Из громкоговорителей неслась визгливая, навязчивая мелодия.

– Дамы и господа! – Музыка прервалась голосом с профессиональными интонациями зазывалы. Кажется, в качестве конферансье выступал один из навязчивых зазывал с рыночной площади. – Наше представление начинается! Спешите видеть! Женщина – синяя борода! Мужчина-геккон, облизывает глаза, дамы пищат от восторга! Уникальная коллекция мутантов из собрания господина Лоренцо, что в переводе с аборигенного означает «черный голос»! И многое другое!

У кассы выстроилась очередь. Пошта отстоял свое, за два купона приобрел билет и протиснулся в шатер. Представление уже началось, толпа волновалась, рассаживаясь. Блестели стекла противогазов. Сияли софиты. Под куполом крутился акробат – три ноги, четыре руки, маленькая голова. На сцене репетировала гуттаперчевая женщина, завязываясь немыслимыми узлами, заставляющими вспомнить про незабвенного Воронина и корабельные снасти.

Пошта крутил головой, силясь высмотреть Олесю. Да-а, задачка.

Он решил обходить ряд за рядом. Наверняка Олеся, пришедшая сюда задолго до начала представления, где-то в первых рядах, значит, начинать стоит от сцены.

Представление, громкое, бестолковое и вонючее, Пошта игнорировал, всматриваясь в зрителей. Он нарезал круг за кругом, но Олеси не было.

– Молодой человек, присаживайтесь!

Бородатая бабуся – видимо, распорядитель – подергала его за рукав.

– Я девушку свою ищу.

– Потом найдете, не мешайте артистам.

– Может, вы ее видели? Высокая красивая блондинка… – Он помялся и уточнил, потому что с Олеси сталось бы представиться и начать качать права. – Олеся, дочь есаула Тапилины.

Бабуся ахнула:

– Видела, а как же, видела. Дамочка на входе скандал устроила, хотела за кулисы. Администратор ее и увел – все-таки высокопоставленная дамочка, нам с казаками ссориться – плохо. Она в вагончике Лоренцо. Это вам выйти, на задний двор, а там вагончик администрации – он во все цвета радуги окрашен, не ошибетесь.

Ругая Олесю последними словами, Пошта отправился к неведомому Лоренцо.

* * *

Вагончик администрации действительно найти было несложно: размалеванный во все цвета видимого спектра, он стоял в дальнем углу двора, подальше от шума и гама шапито, а над вагончиком развевался флаг – тоже радужный, с непонятной аббревиатурой ЛГБТ.

Пошта поднялся по скрипучей лесенке в три ступеньки, постучал в хлипкую дверь.

– Занято! – отозвался ворчливый голос. – Зайдите позже!

Пошта настойчиво забарабанил в дверь.

– Да что ж это за моб вашу ять?! – рассвирепел ворчун.

Дверь распахнулась, а за ней, к удивлению Пошты, не оказалось никого.

– Чего надо? – спросил голос откуда-то снизу.

Пошта опустил взгляд. Перед ним стоял лилипут – не мутант-карлик с Чатыр-Дага, а самый обыкновенный, докатаклизменного образца лилипут, или маленький человек, как их принято было называть. Ростом около метра, с широкими плечами, мускулистыми руками чуть ли не до колен, кривоватыми ножками и большой, как у нормального человека, головой, увенчанной копной соломенных волос и украшенной вислыми, соломенного же цвета усищами. Одет лилипут был в одну простыню, обмотанную вокруг чресел, в одной руке он держал початую бутылку пива, а в другой – дымящуюся сигару.

– Чего надо? – повторил он сердито. Пошта явно оторвал его от чего-то интересного.

«Что-то интересное» розово и голо возилось в вагончике на постели, кутаясь в простыню. Уж не Олеся ли? Да нет вроде бы…

– Ты Лоренцо? – уточнил Пошта.

– Ну?! – прорычал карлик.

– Дело есть. Я – Пошта, листоноша.

Лилипут нахмурился, сделал шаг назад и сказал:

– Проходи.

Пошта вошел в вагончик, а администратор цирка рявкнул на копошащихся в постели девок:

– А ну, кыш отсюда! Быстро, а не то заставлю слоногрызу клетку чистить!

Девки, взвизгнув, сыпанули на улицу, на ходу подхватывая свои манатки. Одна из них была гибкой, как змея, успел разглядеть Пошта, а тело второй почти полностью покрывала татуировка.

– Ну, листоноша, – молвил Лоренцо, присаживаясь, – слушаю тебя!

– Олеся где? – напрямик спросил Пошта.

– Кто-кто?

– Олеся. Блонда. Высокая. Ломилась за кулисы. Мне сказали – ты ее забрал.

– Ну, во-первых, не забрал, а велел провести ко мне. На собеседование. Во-вторых, тебе-то какое дело? – спросил лилипут.

– Она дочь казачьего есаула Тапилины. Я сопровождаю ее в Сечь.

– Ох ты ж! – удивился Лоренцо. – Самого есаула дочь? Ни черта ж себе! Я думал – просто девке скучно стало, захотела на зверье посмотреть, с акробатами покувыркаться…

На лице карлика читались испуг и удивление. Он, похоже, начинал понимать, что вляпался в пренеприятнейшую историю.

– Я это, – промямлил он, – ща найду ее. Честно-честно. Девка-то симпатичная, думал, в обоз ее пристроить. Велел дрессировщику на экскурсию сводить, по зверинцу-то. Ты посиди тут пока, листоноша, я мигом обернусь. Не спортили твою девку, не боись. Главное, казакам ничего не говори, а то они любят сперва шашкой махнуть, потом разбираться. Окай?

Пошта кивнул. История выглядела логично: своенравная Олеся поперлась на поиски приключений, а Лоренцо решил приспособить ее для бизнеса. «Надеюсь, – подумал Пошта хмуро, – я успел вовремя и есаулу не придется объяснять, каких успехов добилась его дочка в шоу-бизнесе».

– Я мигом, – повторил Лоренцо, выскакивая из трейлера. – Я ща! Не уходи никуда.

Хлопнула дверь, щелкнул замок.

«Это еще что за хрень, копать-колотить? – удивился Пошта. – На фига он меня запер?»

Листоноша встал, подошел к окну. Полуголый лилипут скакал вприпрыжку через двор, путаясь в простыне, и отчаянно махал руками распорядителю. Тот выпучил глаза, нырнул в шапито – и оттуда буквально через пару секунд выскочили четверо – еще два лилипута в кожаных доспехах, один акробат в трико и фокусник во фраке на голое тело.

Лоренцо им что-то пробормотал, и четверка бросилась врассыпную, чтобы через пару минут вернуться (Пошта наблюдал за ними с любопытством и нарастающим беспокойством) с канистрой и охапками дров.

«Копать-колотить! – подумал листоноша, когда приспешники Лоренцо стали тягать хворост к радужному вагончику и обкладывать его со всех сторон, обливая бензином. – Никак лилипут захотел устроить из меня барбекю! Ну правильно, в честном бою его цирковая гвардия не выстоит против листоноши, а вот запереть снаружи и поджечь – это по-нашему, по-крымски».

Пошта схватил табуретку и попытался выбить окно. Не тут-то было! Окна в вагончики были из триплекса – два куска толстого стекла, наклеенные на пленку между ними. От удара табуретом по стеклу побежала паутина трещин, но и только.

Циркачи тем временем готовили костер для аутодафе.

Оставалась дверь. Замок в двери был солидный, «паук», расправляющий свои ригели-щупальца во все четыре стороны. А вот петли… Петли были внутри.

Пошта вытащил узкий сапожный нож, выбил направляющие стержни из петель и лягнул дверь. Та затрещала, но ригели замка выдержали.

За окном полыхнуло пламя, затрещал хворост. В вагончике мигом стало жарко, как в духовке. Сквозь все щели повалил вонючий дым.

«Весело, – подумал Пошта. – Сейчас изжарюсь. Надо вырываться».

Он разбежался и с разгона врезался плечом.

Дверь вылетела вместе с косяком, и Пошта вылетел во двор.

Циркачи растерялись – но ненадолго.

– Мочи его! – заорал Лоренцо, срываясь на фальцет.

Первым бросился в бой акробат. Кувырок, сальто, фляк – мельтешение конечностей, хаотические перемещения, невероятная скорость и пластика. Будь у циркача какое-нибудь оружие, листоноше пришлось бы туго. Но акробат был безоружен.

Пошта отступил в сторону, пропуская мимо себя страшный удар двумя ногами в прыжке, перехватил прыгуна за шкирку – тот, жилистый и худой, почти ничего не весил, – и, поймав инерцию противника, раскрутил его и приложил об землю.

Хрустнул позвоночник, и шея акробата вывернулась под неестественным углом.

Минус один!

Карлики представляли собой угрозу скорее забавную, чем серьезную. Размахивая короткими мечами, они достаточно грамотно разделились, заходя с разных сторон и атакуя – один в колено, другой по голени.

Первого Пошта пнул в лицо, и тот кувыркнулся назад. Второго лилипута листоноша поймал за запястье, вырвал игрушечное оружие из рук и перетянул по хребту. Карлик рухнул как подкошенный, потеряв сознание.

Тем временем первый лилипут вскочил и, не тратя времени на то, чтобы подобрать выроненное оружие, бросился вперед, размахивая кулаками. Это было даже опаснее – так как из-за своего роста боксерские удары карлика приходились как раз на уровень паха Пошты.

Пошта ударил один раз – сверху вниз, приемом «рука-молот», как будто хотел забить карлика в землю. Забить не забил, но вырубил сразу же.

Фокусник, судорожно рывшийся в многочисленных карманах фрака, попытался было метнуть в Пошту какой-то порошок – видимо, хотел ослепить, но промахнулся. Порошок рассыпался, а из карманов вместо оружия тянулась бесконечная вязанка носовых платков, какие-то хлопушки, блестящие хреновины, конфетти и серпантин.

«Не хватало только белого кролика и голубей», – подумал Пошта, нанося серию ударов «глаза-горло-пах», после которой фокусник перестал представлять какую-либо угрозу, свернувшись калачиком и поскуливая.

Лоренцо, осознав, что остался в одиночестве, попытался было укрыться в шапито, но листоноша поймал его за волосы, поднял над землей (лилипут заверещал от боли) и строго спросил:

– Ты что ж это затеял, гаденыш?!

– Отпусти! – взмолился Лоренцо, и Пошта поставил его на землю.

– Где Олеся? – рявкнул он. – Отвечай, а не то в костер брошу!

Радужный вагончик администрации уже полыхал вовсю, языки пламени поднимались к небу. Из шапито доносились крики «пожар!» и убегали первые посетители. «Если пламя перекинется на шатер, – подумал Пошта, – на этом бизнес Лоренцо и закончится».

– Нету, – пискнул лилипут. – Нету девки!

– Куда дел?!

– Продал! Отпусти, пожар же тушить надо! Сгорим к чертям!

– Расскажешь – отпущу, – пообещал Пошта.

– Не виноватый я! Она сама пришла! А я ее велел в клетку! Думал – продам на рынке. А тут он…

– Кто – он?

– Покупате-е-е-ль, – проныл чуть не плача Лоренцо.

– Кто такой? – спросил Пошта. Худшие его опасения начинали оправдываться: Олеся опять вляпалась в какие-то неприятности.

– Не знаю… Он платил золотом. Сразу. И хотел именно дочку есаула.

– А откуда он знал, что она здесь?

– Мы давали представление… в Казачьей Сечи… пару месяцев назад… дочка Тапилины приходила… мне ее показали… сказали, что за нее хорошо заплатят…

Пошта выдохнул. Значит, сговор. Ясно-понятно!

– И когда ты увидел Олесю, ты решил ее продать?! – уточнил он.

– Золото, – всхлипнул Лоренцо. – Они предлагали золото, а не купоны…

– Кто – они?

– Не знаю… Но я слышал, краем уха, – поспешил сообщить Лоренцо, видя, как меняется выражение лица листоноши и понимая, что полет в костер все ближе, – как они упоминали какого-то Гаврилу Ступку…

Пошта отпустил карлика и длинно выматерился. Имя Гавриила Ступки говорило ему о многом.

Глава 6

Казачья сечь

Будучи бывшим казацким десятником и регулярно сотрудничая с Казачьей Сечью, уже как член клана листонош Пошта, конечно же, был в курсе некоторых тенденций, намечающихся внутри Сечи. Проще говоря, он краем уха слышал о подковерной борьбе за гетманскую булаву и непримиримой вражде Гавриила Ступки и Якова Тапилины. С чего все началось, Пошта не знал, но длилось это так давно, что и сами враждующие стороны, наверное, не смогли бы припомнить, кто первый сделал шаг к войне.

Пошта довольно часто бывал в Степном Крыму; нельзя сказать, чтобы ему там нравилось: степь – это не горы, до моря далеко, общины выживших разрозненны и изолированы, что неминуемо ведет к деградации. Хутора и коши степи находились на таком удалении друг от друга, что местный есаул являлся там единоличным владыкой, царьком и божком одновременно.

Но над есаулами была Сечь: многие жители побережья считали казаков кто просто ряжеными, кто опасными бандитами, но были и те, кто искренне верил, что Сечь соберет воедино все общины и поможет восстановить Крым из пепелища Катаклизма.

Сечь была военизированной организацией, насаждавшей закон и порядок огнем и мечом (чем принципиально отличалась от клана Листонош). Власть казаков зиждилась на грубой силе; есаулом становился самый крутой бандит в округе. Но, став есаулом и надев казачьи погоны, он вступал в иерархию подчинения и раз в год участвовал в большом сборе, где принимались решения, важные для всего Крыма в целом, а не конкретного хутора.

Принимал эти решения гетман. С точки зрения вчерашнего степного бандита, а ныне есаула, гетманская булава была символом абсолютной власти. Поэтому грызня за нее шла нешуточная.

И Олеся, похоже, стала разменной монетой в этой игре.

Листоноше меньше всего хотелось влезать во внутренние дрязги казаков. Но – он дал слово вахмистру Огневу доставить Олесю ее отцу. Иначе смерть пластунов стала бы абсолютно бессмысленной. Да и чисто по-человечески не мог Пошта бросить девчонку в руках Ступки, заклятого врага ее отца. Хоть Олеся была не подарок, выручать ее надо было. Из тех самых общечеловеческих ценностей, за возрождение которых ратовал клан Листонош.

Покинув пылающий цирк – огонь все-таки перекинулся на шатер шапито, и в центре Симфера заполыхал огромный костер, от которого во все стороны разбегались визжащие зрители и клоуны, – Пошта вернулся на постоялый двор, рассчитался за номер, оседлал Одина и пустился в погоню.

Направление он представлял себе достаточно четко – ставка есаула Ступки располагалась в коше Хамовщина. По расчетам Пошты, туда было не более чем полдня пути для обычной лошади и часов шесть для Одина, восьминогого скакуна невероятной скорости и выносливости.

«Если повезет, – подумал Пошта, – нагоню казаков в степи. Это будет значительно проще, чем штурмовать хутор Ступки…»

Пошта выехал на рассвете. Бледно-розовое солнце поднималось над горизонтом, окрашивая степные травы в мягкие пастельные тона. Воздух был свеж и напоен ароматами трав. Копыта Одина уверенно отбивали ритм о каменистую дорогу.

Вдалеке, на самом горизонте, клубились султанчики пыли от конного каравана. Так как ехал Пошта в сторону, прямо противоположную популярным торговым маршрутам, то караван этот с высокой вероятностью принадлежал похитителям Олеси.

Пошта пригнулся к могучей шее Одина, похлопал по зеленоватому, лоснящемуся боку и прошептал на ухо:

– Давай, родимый! Выдай по полной!

Один фыркнул, взбрыкнул передними копытами – и выдал.

Боевые скакуны листонош могли развивать скорость до семидесяти километров в час по нормальной дороге и до сорока – по пересеченной местности. Это была, что называется, крейсерская скорость, которую конь мог поддерживать в течение пяти-шести часов (с одним седоком и без груза). Восемь ног его ходили в затейливом аллюре – нечто среднее между иноходью и рысью.

Но мог Один и скакать галопом. Это давало скорость до сотни – но сжигало ресурсы коня за час.

Если Пошта не ошибся, Один должен был нагнать караван похитителей за этот самый час. А там можно будет дать коню отдохнуть после бешеной скачки (главное – не кормить и не поить, сдохнет животина, а дать побродить, остывая и замедляя сердцебиение), пока Пошта будет разбираться с казаками-беспредельщиками.

Главным недостатком галопа была сумасшедшая тряска, которую выдерживал не каждый ездок. Копчик можно было разбить об седло в кровь.

От встречного ветра слезились глаза. Из-под шипастых копыт вылетали фонтанчики пыли и комья сухой земли. Под кожей коня перекатывались мощные мускулы. Дыхание вырывалось из ноздрей в ритме ровном, как у машины. Задница в ровном ритме билась об седло.

Караван был все ближе.

Но, похоже, Пошта все-таки ошибся в расчетах.

Внутреннее чувство времени подсказало Поште, что запал Одина вот-вот иссякнет, а до каравана оставалось еще пару километров. Можно было, конечно, дать коню шенкелей, пришпорить покрытые пеной бока, выжать из скакуна последний рывок, но после такого Один просто упадет замертво, а для Пошты конь был не просто средством передвижения, а боевым товарищем. Поэтому листоноша смирился с тем, что просчитался в оценке дистанции, и пустил коня постепенно замедляющейся рысью. Караван тем временем свернул с тракта на проселочную дорогу, ведущую к хутору Хамовщина.

Пошта спешился, погладил взмыленного Одина по шее и сказал ласково:

– Молодец, дружище. Ты – молодец. Это я ошибся. Ну ничего, никуда они от нас не денутся.

* * *

И действительно, деваться казакам было некуда – они прибыли к себе домой; банду похитителей приветствовали пальбой в воздух и радостными возгласами. Судя по всему, на хуторе намечался праздник в честь похищения Олеси и благополучного возвращения.

Пошта свернул с дороги где-то за километр от хутора и повел Одина в поводу через высокие степные травы. Земля под ногами была сухой и пыльной, травы – ломкими и хрупкими, выгоревшими под безжалостным солнцем. Пока Один воротил морду от неприятных запахов, его хозяин превратился в машину по обработке информации – как всегда случалось с ним перед тайными операциями. Это в бой можно (хотя и не нужно) сунуться сломя голову, как в Севастополе, а разведка и тайное проникновение требуют предварительного планирования и скрупулезной схемы местности. Эх, был бы поблизости холм или хотя бы роща деревьев, чтобы оглядеться с высоты, набросать хотя бы мысленно план местности и представить себе, куда предстоит лезть… Но – увы. Степь оказалась ровной и гладкой, как стол. С другой стороны, у казаков тоже не было наблюдательных пунктов на возвышенности – следовательно, листоноша сможет подобраться к Хамовщине незамеченным до самого последнего момента.

Но в отличие от схватки в Севастополе у Пошты не будет с собой ни боевых матросов, ни огневой поддержки крейсера «Адмирал Лазарев». Поэтому лобовая атака тут не сгодится. Придется играть в ниндзя.

Пошта уложил негодующе фыркнувшего Одина на живот (конь грациозно подобрал все восемь ног под себя), потрепал его по холке и прошептал:

– Я вернусь, дружище. Никуда не уходи! – после чего пригнулся и неторопливо начал подкрадываться к хутору.

На степь опускалась ночь. На стремительно темнеющем небе загорелись первые звезды, тени зашевелились в кустах, что-то зашуршало в траве. Ночь была на руку листоноше. Ночь была его другом. Но если вспомнить, сколько тварей выползало из нор с наступлением темноты, этот друг в одну секунду мог превратиться в его врага. Благо ночное зрение у листонош все-таки получше людского, и Пошта внимательно глядел под ноги, дабы не наступить ни на какую ядовитую тварь.

Казаки Ступки были настолько беспечны, что даже не установили вокруг хутора никакого даже самого жалкого периметра. Ни ограды, ни колючей проволоки, ни насыпи. Степная трава росла до самых домов на окраине хутора – облупленных, обшарпанных, заброшенных, с выбитыми стеклами и просевшими крышами, явно нежилых. На окраине хутора было пусто и тихо, и только с другого конца поселка доносились крики, музыка, а в небо взлетали языки костра.

Можно было, конечно, пойти напрямик, по пыльным улочкам коша, на звуки праздника, но Пошта предпочел окольный путь и двинулся в обход, по самому краю хутора, через заросшие палисадники, обнесенные покосившимися заборчиками.

Вскоре он вышел к заброшенной автозаправке, где звуки музыки уже отзывались ритмичным стуком в грудной клетке и даже можно было разобрать слова:

– Гоп-гоп-гоп, мы весело танцуем…

Заправкой никто не пользовался со времен Катаклизма, поэтому вся она была затянута паутиной – и ржавые колонки с дырявыми шлангами, и будка кассира, и мини-маркет, разграбленный мародерами давным-давно. Пошта решил залечь там, чтобы понаблюдать за празднеством и прикинуть план дальнейших действий.

У самого входа в мини-маркет (дверь была выбита и валялась под ногами) он едва не вляпался в мозгового слизня – бесцветную желеобразную тварь, растекшуюся на полу. Поймаешь того – и, считай, губчатый энцефалит ты заработал, мозги превратятся в труху за день-два.

Пошта переступил через тварь, пригнулся и подкрался к окну.

Прямо за окном расположился первый встреченный им пост казаков. Двое хлопцев, до крайности недовольные тем, что их вместо праздника отправили в наряд, сидели под окошком, сняв противогазы, и курили самокрутки.

– А все-таки степная шмаль – не такая, как партенитские шишки, – коммуницировал один из часовых.

– А я шмаль вообще не уважаю, – заявил второй. – Вот бухло – это да. Самогонка на ореховых перегородках…

– А в Сечи, говорят, бурячиху гонят, – мечтательно протянул первый.

– Вот станет батька Гавриил гетманом – будет у нас и шмаль, и самогонка, и баб сколько хошь! – поддержал беседу второй.

– А эту, эту-то видал? – разволновался первый. – Ну, которая Тапилины дочь? Ох, красивая девка!

– Но-но! – оборвал его второй, видимо, постарше и поумнее. – Тебе за это батька чуб укоротит вместе с головой! Девка эта – не для забавы, а для торговли, за нее батька булаву себе выторгует!

Ничего нового Пошта из подслушанной беседы не узнал и решил ее прекратить. Можно было, конечно, пустить в дело нож, но оставалась вероятность, что кто-то из часовых успеет пальнуть. На фоне радостных салютов праздника это не очень страшно, но все же… И тут Пошту осенило.

Он бесшумно вернулся ко входу, наступил тяжелым ботинком на слизня и одним взмахом ножа располовинил гадину. Половинки тут же растеклись в разные стороны, рассерженно шевеля псевдоподиями. Пошта надел перчатки, убрал нож, взял по слизню в каждую руку и вернулся к окну.

Стеклопакета в раме давно не было, и листоноша аккуратно высунулся наружу.

Снизу маячили две макушки часовых – одна выбритая, с оселедцем, а вторая – покрытая коротким жестким ежиком. «Сойдет», – подумал Пошта и с размаху налепил слизней на макушки.

Раздался противный чмокающий звук.

Часовые замолчали на мгновение, а потом продолжили беседу как ни в чем не бывало:

– А все-таки степная шмаль – не такая, как партенитские шишки.

– А я шмаль вообще не уважаю. Вот бухло – это да. Самогонка на ореховых перегородках…

– А в Сечи, говорят, бурячиху гонят.

– Вот станет батька Гавриил гетманом – будет у нас и шмаль, и самогонка, и баб сколько хошь!

Все, дело было сделано – теперь, пока слизни переваривают их мозги, часовые будут повторять как заведенные последние пару минут своего не слишком осмысленного диалога. И ежели какой-нибудь проверяющий пройдет мимо, то ничего странного не заметит. Казаки и без слизней вели не самые содержательные беседы.

Пошта вылез из окна, снял с разгрузов казаков четыре гранаты – по две «лимонки» и пару светошумовых (глаза у бойцов Ступки были белые, остекленевшие) и двинулся на шум праздника.

Вечеринка, похоже, достигла своего апогея.

Костер развели на центральной площади хутора – если так можно назвать пятачок не перекрестке под единственным и давно не работающим светофором возле сельпо и опорного пункта давно не существующего ГАИ. В качестве дров использовали все, что могло гореть, – от поломанных стульев и парт из соседней школы до старинного пианино, которое горело неохотно, воняло лаком, стреляло искрами и издавало стонущие звуки.

А вокруг костра собрались казаки во главе с Гавриилом Ступкой. Гремела музыка, надрывалась «веркасердючка», палили в воздух «калаши», рекой текла самогонка, визжали девки, хохотали мужики.

Веселье было в самом разгаре.

Возле костра дрались двое казаков в противогазах и латексных защитных костюмах. Один размахивал нагайкой, другой – бейсбольной битой. Судя по ликующим воплям толпы, это был местный вариант гладиаторских боев. Первый казак, повыше, старался держать дистанцию и работал в защитной манере, второй же пер напролом, махал битой, как бревном, огребал нагайкой, шипел от боли и снова пер вперед.

Вот первый присел. Захлестнул плеткой ногу второго. Дернул. Второй упал. Первый тут же прыгнул на него, сел сверху и торжествующе сорвал противогаз – сначала с противника, потом с себя. Как выяснилось, казак с нагайкой оказался казачкой, а ее противник, по всей видимости, ее мужем (или ухажером), потому что схватка закончилась страстным поцелуем под рев толпы.

Казаки были настолько увлечены происходящим действием, что их можно было резать по одному – и никто бы и не заметил, но это в планы Пошты не входило. В первую очередь надо было спасти Олесю. А для этого хорошо бы для начала ее найти…

Пошта обошел площадь с народными гуляньями по периметру и двинулся в сторону мрачного здания, в котором угадывалась ставка вахмистра (ну, или местная тюрьма). Стены здания были испещрены выбоинами от пуль, похожими на оспины, окна заложены мешками с песком. У входа кемарил, навалившись на древнюю трехлинейку, сонный охранник.

Пошта выпрямился, придал лицу выражение расслабленно-дебиловатое, походке – легкую неуверенность и подошел к часовому.

– Ты чего тут стоишь? – чуть заплетающимся языком спросил листоноша. – Там уже пьют. Там ве-се-ло!

Часовой нахмурился, вглядываясь в Пошту.

– Ты кто?

– Конь в пальто, – не очень оригинально, зато в рифму ответил листоноша и вырубил часового одной размашистой оплеухой. Предплечье врезалось в шею пониже уха, прямо в каротидный синус, часовой обмяк. Пошта одной рукой подхватил его падающее тело, а второй – трехлинейку, бережно опустил и то, и другое на землю, а потом неслышной и невидимой тенью проскользнул в здание.

Интуиция его не обманула – это оказалась тюрьма. Олеся, зареванная, бледная и слегка побитая (с фингалом под глазом) сидела в клетке, обхватив колени руками.

– Пошта! – вскинулась она при виде листоноши, ударилась головой о прутья клетки и зашипела от боли.

– Тихо ты! – одернул ее Пошта. – Ключ где? – Клетка была заперта на амбарный замок.

– Не знаю, – проблеяла Олеся.

Пошта мысленно выматерился, вернулся на крыльцо, подобрал трехлинейку. Плод инженерного гения Мосина, может быть, и уступал современным образцам огнестрельного оружия по баллистическим характеристикам, зато в деле сбивания висячих замков ему по-прежнему не было равных.

Два удара прикладом, и замок полетел на пол, а Олеся бросилась на шею Поште.

– Уходим! – прошипел листоноша. – Тихо и быстро!

Из здания тюрьмы выбрались без приключений, а вот когда попытались миновать празднество вокруг костра, беглецов все-таки заметили.

– Эй, молодежь! – окрикнули их. – Айда танцевать!

Вместо ответа Пошта кинул две гранаты – «лимонку» и светошумовую.

Сначала бахнула Ф-1 – негромкий хлопок, свист осколков, вопли, боли, а потом долбанула СШГ. На такой дистанции эффект от нее был сравним с ядерным взрывом: ярчайшая, выжигающая сетчатку вспышка, звуковая волна бьет по ушам… Пошта успел зажмуриться и открыть рот, чтобы уравновесить давление в ротовой полости, и даже закрыл ладонью глаза Олесе. Но девушку так долбануло звуковой волной, что она едва не потеряла сознание, обмякнув в руках Пошты.

Хорошо еще, что казаки тоже расползались от костра на четвереньках, кто – посеченный осколками, кто – оглушенный и ослепленный. По расчетам листоноши, это давало ему фору минут в десять – достаточно, чтобы добежать до Одина.

Пошта взвалил Олесю на плечо и ломанулся в сторону заправки.

– А в Сечи, говорят, бурячиху гонят, – все еще бормотали жертвы мозгового слизня.

– Вот станет батька Гавриил гетманом – будет у нас и шмаль, и самогонка, и баб сколько хошь!..

Пошта промчался мимо них, не притормаживая, и нырнул в степные травы.

Сзади раздавались вопли казаков, собирающихся в погоню.

Один уже ждал хозяина, нетерпеливо переступая с ноги на ногу. Пошта ловко вскочил в седло, забросил Олесю поперек конского крупа и шепнул коню:

– Выноси, родненький!

Сзади раздались первые выстрелы и гиканье казаков.

* * *

Один сказал по степи ровно и уверенно – обычные лошадки вряд ли смогли бы догнать его., А вот пули – могли, поэтому Пошта то и дело дергал уздечку, пуская коня противолодочным зигзагом.

Пули свистели все ближе и ближе. Казаки Ступки, очухавшись после шокового воздействия гранат и мигом протрезвев, использовали те два преимущества, что у них были, – в численности и знании местности. Разделившись на несколько групп загонщиков, они срезали дорогу одними им ведомыми лощинами в степи, пускали лошадей в обход невидимых оврагов и расщелин – и потихоньку сокращали дистанцию.

У Пошты оставалось еще две гранаты и обрез – слишком мало, чтобы противостоять ступкиным бойцам. Поэтому листоноша пришпоривал Одина, торопясь разорвать дистанцию, а потом запутать следы и уйти в степь.

Тщетно! Казаки окружали. Олеся бесчувственно болталась поперек седла, длинные светлые волосы чуть ли не мели землю.

Осознав тщету погони – все равно настигнут! – Пошта спешился, выбрал овражек поуютнее и приготовился держать оборону. Но только он залег и выложил перед собой гранаты и патроны, как прогремел голос с неба:

– Кто такой?! Куда путь держишь?!!

Пошта обернулся. Прямо над овражком, выбранным для обороны, возвышался казачий разъезд – человек двадцать, все конные и при оружии. Но не ступкины, шевроны не те.

– Дядя Сережа! – взвилась Олеся, едва придя в себя и разглядев старшего в разъезде. – Это ж я, Олеся!

– Леська?! – охнул старый казак. – Леська! Тапилина! Живая! Слух прошел, что тебя сектанты в Бахче-Сарае сгубили! Батя твой пластунов послал с вахмистром Огневым! Никто не вернулся!

Казак – было ему лет сорок, лицо пересекал косой шрам – спешился и по-медвежьи облапил девушку.

– Живая! – восторженно произнес он. – А что Огнев? Как пластуны? Они тебя спасли?

– Да, – ответил Пошта вместо рыдающей девушки. – Только они все погибли в Чуфут-Кале.

– А ты кто такой будешь? – нахмурился казак.

– Это Пошта, – сквозь всхлипы пояснила Олеся. – Он листоноша. Он меня спас. Второй раз уже.

– От кого?

– От казаков Гавриила Ступки, – мрачно пояснил Пошта. – Вот, кстати, и они!

Издалека донеслось залихватское гиканье преследователей.

– Так, – сказал казак Сергей. – Ну-ка, хлопцы, рассредоточиться! Встретим ступкачей как полагается!

Казаки бросились врассыпную, отводя коней подальше и щелкая затворами карабинов. Преследователи с каждой секундой приближались – уже был слышен цокот копыт.

– Я их отвлеку, – предложил Пошта. – Заманю поглубже в овраг. А вы накройте перекрестным огнем, только под острым углом, чтобы не перестрелять друг дружку.

– Поучи жену щи варить! – ощерился Сергей и рявкнул: – По местам, казаки!

Разъезд Тапилины залег по обе стороны оврага, ощетинившись стволами. Казаки Ступки окружили овраг – неглубокую лощину метров тридцать в длину – с обоих входов. Будь Пошта один – закидали бы гранатами, и дело с концом, но Ступке Олеся нужна была живой. Поэтому один из преследователей проорал в жестяной рупор:

– Сдавайся, пришлый! Отпустим живым!

– Ага, щаз, – пробормотал Пошта и ловко метнул две гранаты – «лимонку» налево, светошумовую – направо. Глухо ахнуло, полетели комья земли и осколки, завопили раненые.

– Смерть тебе! – заорал вожак преследователей. – Мочи его, хлопцы!

Поште только этого и надо было: он схватил Олесю под мышку, Одина – за уздечку и метнулся в яму под стеной оврага с торчащими сухими корнями. Сейчас самое главное было – не подвернуться под шальную пулю.

Казаки Ступки ворвались в лощину с двух сторон, скача во весь опор – и тут же угодили под перекрестный огонь бойцов Тапилины. Если бы Сергей знал античную историю, то ближайшим аналогом этой лощины стало бы Фермопильское ущелье, где триста спартанцев остановили армию персов.

Истории Сергей, конечно же, не знал (в отличие от начитанного Пошты), но это не помешало ему и его бойцам превратить преследователей в кровавый фарш с помощью разрывных пуль и гранат.

Взрывной волной яму, где укрывались Пошта, Олеся и Один, изрядно присыпало песком и комьями земли. Когда беглецы покинули убежище, над ним нависал донельзя довольный Сергей с дымящимся карабином в руке.

– Все, капец ступкачам! – доложил он. – Всех порешили!

– Копать-колотить… – пробормотал Пошта.

– Поехали! – хлопнул его по плечу казак. – Отвезем Олеську к бате! Ох и пир он нам закатит!

Пошта вздохнул, обвел взглядом поле боя, залитое кровью и заваленное трупами людей и лошадей, и подумал: «Нет, ребята, вы никогда не угомонитесь. Катаклизм, не Катаклизм, а убивать себе подобных – основное занятие для вида хомо сапиенс…»

Он помог выбраться из ямы ошалевшей Олесе, а Один выкарабкался самостоятельно, крайне недовольный тем, что его заставили ползать на брюхе.

Пошта вскочил в седло, подал руку Олесе и сказал Сергею:

– Поехали. Я обещал Огневу, что верну дочь отцу.

* * *

Тапилина не производил впечатления очень опасного человека: невысокий, среднего телосложения, с залысинами и висячими усами, в вышиванке и с ритуальной нагайкой за поясом, он казался скорее карикатурой на правителя. Но Пошта помнил, что Тапилина – признанный мастер боевого гопака, а также – один из самых умных «князьков» Крыма. При виде дочери не очень выразительное лицо есаула дрогнуло, усы немного обвисли, потом – воспряли, Олесь-ка спрыгнула с Одина и рванула навстречу отцу (только светлые волосы плеснули по ветру). Пошта прослезился бы от умиления, если бы хоть немного меньше устал.

Он спешился и вразвалочку приблизился к Тапилине.

Последовал обмен рукопожатиями. Они уже встречались как-то, но тогда Пошта был для есаула просто листоношей, а сейчас предстал в новом качестве – спасителя единственной дочери.

Слезы навернулись на глаза пожилого правителя. Он обнял Пошту за плечи и прочувствованно произнес:

– Герой! Настоящий казак, хоть и мутант. Все вы, листоноши, мутанты… Ну, ладно. Сейчас – пир. Пир в честь героя! В честь возвращения моей любимой доченьки, киценьки моей сладкой!

Пошту слегка передернуло. Он подозревал, что обещанный «пир» будет мероприятием не очень спокойным и не слишком приятным.

Собственно, так оно и вышло.

Сначала у Пошты забрали в конюшню Одина. Потом путника повели «отдохнуть с дорожки» – в баню. Пошта шагал по чистой широкой улице ставки между двумя дюжими хлопцами – лучшими банщиками – и глазел по сторонам.

Асфальта здесь не было. Единственную улицу так утоптали и укатали, что она казалась тверже камня, хотя на деле была обычной грунтовкой, пылящей белым. По обе стороны тянулись одинаковые глинобитные домики под покатыми крышами – аккуратные, чистенькие, с палисадами. По обочинам высажены пирамидальные тополя, дававшие хоть какую-то тень, за зеленью садов видна степь – плоская, выгоревшая, безлюдная и кажущаяся бескрайней.

Лучшая баня была не у есаула, а у Лаврентия – местного батюшки. Казаки исповедовали странную разновидность христианства, которую Пошта для себя определил как «религию безграмотности»: эдакая гремучая смесь библейских легенд, народных примет и молитв из самых разных конфессий… Почитали они православных святых, свечки ставили в часовенке, но официально признавали барабашек, домовых и прочую нечисть.

Батюшка – казак в черной рясе, подпоясанной простым вервием, – встретил Пошту глубоким поклоном. Листоноше стало неловко.

Да, девчонку он спас. Три раза, если считать серых сектантов. Но погибли-то за нее Огнев и его ребята. Конечно, можно возразить, мол, таков был долг казачий, а Пошта действовал по доброй воле, но на душе от этого лучше не становилось.

– Прошу, прошу, проходьте, – суетился батюшка, – уже истоплено, уже самый жар, уже я и венички запарил.

В прохладном предбаннике Пошта разделся, опасливо оглядываясь на сопровождающих. Они уже замотались в простыни и теперь шуровали в комнате отдыха, накрывая на стол. Появился запотевший глиняный кувшин, тарелка с нарезанным сушеным мясом, молодой чеснок. Пошта сглотнул.

– Натуральное?

– А то.

– Излучения не боитесь?

– Способ знаем.

Такие слова всегда наполняли душу Листоноши сдержанным ликованием: не умерла еще цивилизация, цивилизация еще живет!

– Готов? На первый пар без веника.

Пошта подавил атавистическое желание перекреститься. Банщик распахнул тяжелую дверь, и на Пошту из полумрака парной влажно и горячо дыхнуло деревом, травами, немного – горечью дыма.

Забрались на верхний полок и принялись усердно потеть.

Провожатые не отличались болтливостью, да и говорить было особенно не о чем, так что Пошта впервые за долгое время смог подумать, пораскинуть мозгами.

Где может скрываться Зубочистка, основная причина суеты?

Обитаемых мест в Крыму полно, а тех, о которых листоноша не знает, – и того больше. И вообще, постичь логику Зубочистки Пошта уже не мог.

– Выходи, – хлопнул его по спине банщик. – На первый раз хватит.

Вышли, окатились ледяной водой, сели за стол, разлили по кружкам холодное пиво, закусили мясом.

– Как вообще живете-то? – поинтересовался Пошта.

– Хорошо живем. Крепко.

Да-а… Листоноша попробовал погрузиться в свои мысли, но не получилось – его повели парить вениками.

Пошта считал себя парнем крепким. Хотя и тощий, он был не хилым, а сухим, что та вобла, выносливым… Но банщики и правда были мастерами своего дела. Пошту уложили на лавку носом вниз и принялись в четыре руки охаживать вениками, почти не касаясь прутьями – только листьями легонько, хлестко – спины. Оказалось, дело вовсе не в ударах, дело в паре. Его было предостаточно, был он горячим, и веники, захватывая его, будто прижимали к коже Пошты.

Банщики разошлись, удары следовали один за другим, и стали они более весомыми. Пошта сначала хотел оборвать издевательство, но потом внезапно расслабился и чуть не заснул прямо на полоке.

Парились еще долго, и к концу ритуала листоноша чувствовал себя слегка забалдевшим, но полностью расслабленным и обновленным.

Он переоделся в чистое (пришлось напялить вышиванку, заботливо выданную сопровождающими), после чего все вместе отправились праздновать.

Столы накрыли во дворе есаула – видимо, казаки и правда «способ знали» от излучения, а Поште и вовсе было все равно. Приятно посидеть на природе без противогаза, вкусно выпить и закусить.

Вот тут его и ждала серия обломов.

Тапилина посадил Пошту рядом с собой и Олесей во главе стола, сказал первый тост, собравшиеся казаки, казачки и казачата дружно грянули «Ура!» – и пошло веселье.

То ли все очень быстро напились, то ли с самого утра были пьяными, то ли умели дурить на трезвую голову, но музыку завели сразу и плясать тоже начали сразу. В углу двора кто-то уже проверял, чей гопак круче… А еда Поште не понравилась. Все было жирное, обильное, и совершенно не лезло по такой жаре в горло. От горилки листоноша отказался, предпочтя слабое и кисловатое пиво, но чувствовал, что и этого будет достаточно без закуски, а жрать сало, картошку со шкварками и печеночный тортик, обливаясь потом, не получалось.

Олеся болтала с отцом, видимо, пересказывала свои приключения.

Перекрывая очередной вопль магнитофона (электричество в ставке было), Пошта почти прокричал на ухо Тапилине:

– А не останавливался у вас такой Зубочистка?

Есаул удивленно вскинул брови, покачал головой, но Олеся услышала.

– Зубочистка? Длинный такой, тощий, балаклавский?

– Да, – обмерев, произнес Пошта одними губами.

– Так он у Ступки остался. Пришел до того, как ты меня выручил. Фильтры у него кончались, вот он на ночлег и попросился. Я слышала, сказал, что Зубочистка из Балаклавы. А потом я его еще и видела.

Копать-колотить, но что Зубочистка делает посреди степи, в казачьем коше? Он что, собирается казакам перфокарту продать? Это, кстати, объясняло метания вора: попытался сбыть информацию в Севасте – не получилось, метнулся в Бахче-Сарай – и там покупателя не нашлось, вот и отправился он бродить по Крыму, искать, кому бы пристроить… Да только непонятная перфокарта никому нафиг не нужна. И сам Зубочистка вряд ли понимает, что именно спер. Просто спер – потому что охраняли. Раз листоноше пригодилось – может, и для других сгодится.

– А кто такой Зубочистка?

– Вор он, – вздохнул Пошта. Среди казаков это вряд ли могло считаться отрицательной характеристикой, поэтому он пояснил: – Украл у меня одну вещицу. Теперь ищу – весь Крым уже облазил.

– В коше Ступки, говоришь? – Есаул подкрутил ус, после чего глаза казака стали оловянными. Он думал.

– Один ты туда не пойдешь, хватит с тебя подвигов, – наконец объявил Тапилина. – Людей дам. Будет два повода сразу: и за Олеську отомщу, и тебе польза.

– Сейчас ехать надо, – подсказал Пошта. – А то все напьются, а завтра с утра похмельем страдать будут, и никуда мы не придем, а придет к нам Ступка. Да всех нас тут и положит.

Тапилина поскреб в затылке.

– Это ты по делу, это ты верно говоришь. Надо работать на опережение. Только внезапный удар дает преимущество. Хорошо. Пошли в дом. Копыто, Йети, со мной.

Носителями благозвучных имен Копыто и Йети оказались двое не первой молодости казаков. Почему их так прозвали, Пошта так и не понял: Копыто был бледен и снул, а Йети – гладко выбрит. Пошта так понял, что оба были военоначальниками, руководители подразделений, и что сотрудничать предстояло именно с этими двумя неулыбчивыми мужиками.

– Вот. – Есаул опустился на стул перед большим столом. – Надо утереть Ступке нос. Сколько людей можем на это поднять?

– Десяток моих и десяток Йети даст, – протянул неуверенно Копыто.

– Мало, – решительно сказал Тапилина. – Нужно больше. Все встанем, все пойдем. Где это видано – девочку похитили? А завтра кого? Зарвался Ступка. Надо поставить его на место, пока он этого не ждет. Тут стратегия. Он-то думает, мы до утра праздновать возращение Олеси будем. Понятно? Так что пьянку прекратить и через полчаса всем на конях собраться и построиться. А на охрану ставки выделить два отряда.

– Так точно! – хором откликнулись Копыто и Йети.

Копать-колотить. Такого развития событий Пошта не ожидал.

* * *

Стратегию не разрабатывали – Тапилина настолько проникся идеей «блицкрига», что об остальном даже не думал. Наука войны, пожалуй, самая старая из наук человечества, была порядком подзабыта в современном мире.

«Когда людей стало больше одного племени, – размышлял Пошта, покачиваясь в седле Одина и полной грудью вдыхая сухой степной воздух раннего вечера, – даже раньше, когда людей стало больше двух, они начали воевать. Делить территорию, самок, ресурсы. Кто-то взял в руку камень, кто-то додумался до палки, а кто-то привязал камень к палке – и понеслось. Тысячи лет эволюции совершенствовали мозг человека и его способность к убийству себе подобных. Горели деревни, горели города, троянского коня затаскивали в город… а ведь если сосчитать корабли из знаменитого списка в “Илиаде”, получается, что Трою чуть ли не тысяча воинов осаждала…»

Двадцатый век – качественный скачок. Химические атаки, иприт, выжженные легкие и вытекшие глаза. Автоматическое оружие. Танки. Бомбардировщики. И, наконец, атомная бомба.

Химия, физика, биология, математика, королева наук – все служило лишь убийству, лишь войне. Ни в литературе, ни в живописи не было человечество столь упорно, и даже гуманитарные науки поддерживали кровавый алтарь. Философия объясняла, почему кого-то нужно убить. Юриспруденция оправдывала. Экономика – давала повод.

Достигнув высшей точки развития, наука войны погубила человечество.

Что ж, наверное, это логично. Так, смерть автора – лучший и самый естественный способ закончить роман.

А когда старое разрушено – приходит время строить новое. Теперь листоноши несут на своих плечах небосвод другой науки – науки жизни, мира, взаимоподдержки.

Конечно, реальность такова, что им приходится овладевать заодно и чуждой им наукой убийства, как индивидуального так и массового, но что делать? Добрым словом и пистолетом, как известно, можно добиться куда большего, чем просто добрым словом.

В общем, полное незнание Тапилиной тактики и стратегии Пошту одновременно радовало (в умозренческом аспекте) и расстраивало (в аспекте практическом).

Участвовать в бойне не хотелось отчаянно, а ничего другого есаул предложить не мог. Наскочить, всех положить, кого-то взять в плен, дома сжечь, баб… О, кстати о них!

Бабы, провожая отряд в поход, выли, но при этом с вожделением оглядывались на накрытые столы. Пошта не выдержал и сплюнул.

Ландшафт не позволял использовать естественные складки местности для скрытого и внезапного нападения, поэтому в коше Ступки нападающих, естественно, заметили и даже попытались подготовиться: вооруженные казаки вышли за забор, чтобы встретить противника в чистом поле. Пошта почему-то ожидал, что люди Тапилины остановятся, что последует диалог или какой-нибудь поединок между богатырями… Зря.

Казаки Ступки, увидев противника, заорали и понеслись навстречу. Пошта, не имевший опыта в столь массовом конном бою, старательно пытался не потеряться в толпе, в которую моментально превратился воинский порядок…

Противники сшиблись. Стало очень тесно и страшно. Кругом ржали кони, хрипели люди, матерились, кричали. Пошта очумело вертел головой, Один танцевал, периодически кусая подбиравшихся слишком близко коней, не делая особой разницы между своими и чужими. Раздавались выстрелы, но достаточно редкие: во-первых, берегли патроны, во-вторых, в такой толчее запросто можно было убить кого-то своего. Поэтому в основном бой шел ножевой и сабельный да взлетали над головами казачьи нагайки и кистени, способные переломить подставленную под удар руку, выбить глаз или до крови рассечь плоть.

Рядом с Поштой орудовал саблей Копыто, да и сам есаул тоже бился где-то здесь – не остался дома, когда его люди шли на смерть, захотел вкусить мести.

Поднявшаяся белая тонкая пыль набивалась в ноздри. Животные чихали, люди стягивали противогазы и сдирали респираторы – жарко, дышать нечем. Закат отсвечивал кроваво-красным, пятнал потные лица, будто кровью.

И высоко в небе с истошным карканьем носились птицы-падальщики.

Команд Пошта не слышал, да их не было.

– Дерись, мутант! – заорал на него подскочивший Йети.

Один показал ему зубы, и командир подразделения свалил, но Пошта понимал, что долго лавировать не получится. Нужно защищаться, а лучшая защита – это нападение. Он тяжело вздохнул – копать-колотить, снова переступать через правила жизни листонош, – и вытащил длинный нож. Конечно, против сабли он – ничто, дистанция слишком разная, значит, нужно завладеть чем-нибудь более подходящим.

Дело осложнялось тем, что листоноша не очень отличал «своих» от «чужих».

В толпе уже стало свободнее, бой распался на пары и тройки. На землю Пошта старался не смотреть – ему не хотелось видеть, по чему так мягко ступают все восемь ног Одина.

Щербатый казак с мокрыми от пота темно-рыжими волосами несся на Пошту, раскручивая кистень. Било пластало воздух со свистом, слышным даже сквозь шум битвы.

Кистень – это, конечно, хорошо. Это оружие исторически применялось казаками и прочими нерегулярными войсками именно в конном бою. При достаточном навыке владения кистенем можно не только убивать (внезапно, подло, кроваво), но и обезоруживать. Например, цепью обхватить древко копья, рвануть… Ничем не хуже лассо. Одна беда: учиться пользоваться кистенем нужно долго и упорно, а то раскроишь сам себе голову.

Все это промелькнуло за долю секунды. Пошта слегка тронул Одина коленями, и понятливый боевой конь скользнул в сторону невозможным для обычного скакуна образом, просто утек с линии атаки, развернулся (Пошта приник к его спине, било просвистело мимо) и, встав боком к коню казака, пнул его лошадь в живот. Такого удара несчастное животное ожидать не могло и попросту упало, подмяв под себя седока. Один сунулся мордой вниз, будто клюнул, а когда покосился на хозяина, пасть у него была густо вымазана красным – боевой конь выдрал клок мяса из шеи противника, добив.

Вопрос оружия оставался открытым.

Пошта заозирался.

В основном в дело шло гибко-суставчатое оружие: бичи, цепы, кистени, кнуты и нагайки. Ни чем из этого Пошта толком пользоваться не умел – не учили его. Один раз в жизни только держал в руках шестиметровый кнут со стальным сердечником, и эта кожаная змея жила своей жизнью, не желая слушаться листоношу, в то время как у его наставника кнуты так и порхали: он мог затушить свечу, не уронив, выбить зажатый в зубах цветок, не коснувшись лица…

В общем, вся эта экзотика отпадала, а вот меч или копье Поште подошли бы: в условиях дефицита патронов всех листонош учили владению «холодняком». Дело было за малым: найти что-нибудь поприличнее.

Наконец он завидел казака, орудующего шашкой: клинок длиной около метра, слабо изогнутый, у боевого конца – обоюдоострый. Шашака была без дужки, так называемого кавказского типа, и досталась казаку, наверное, по наследству.

Оставалось только понять, человек Ступки или Тапилины размахивает желанным предметом. Да только как?

К счастью, казак заметил Пошту и сам ответил на вопрос: кинулся на него. Листоноша – приметный член отряда, свой бы так не поступил.

Один провернул уже отработанный трюк с проходом, присядом и ударом двумя (или даже тремя) копытами сразу. Результат был предсказуем, только теперь Пошта свесился с коня и подобрал выпавшую из разжавшихся пальцев недруга шашку.

Кажется, люди Тапилины теснили врагов. По крайней мере, бой постепенно смещался и кипел уже под стенами коши Ступки. Отмахиваясь шашкой и стараясь никого не убить, Пошта выбрался из гущи боя и, тяжело дыша, смотрел на него со стороны.

То, что изнутри казалось хаосом, на деле таковым, похоже, не было. Отсюда, по крайней мере, Пошта ясно видел, что казаки Ступки держат ворота, не дают открыть их, а люди Тапилины продавливают сопротивление. Кто-то полез через забор, его откинули – там прятались вооруженные дрынами бабы с детишками.

Интересно, а здесь ли Зубочистка или ждет внутри, сжимая какое-нибудь копье в потных ладонях?

Были бы за забором мутанты – Пошта кинул бы гранату, но людей он убивать не хотел. Люди не виноваты в том, что Ступка похитил Олесю. Ну, как не виноваты… Усилием воли Пошта возродил в себе гуманизм. Не хватало еще начать сомневаться в том, что философия листонош правильная и что все люди заслуживают жизни.

Из давки раздались победные крики, толпа вмялась и начала втягиваться внутрь, как амеба, – ворота открылись.

Пошта прикинул, стоит ли рисковать жизнью или нет, на всякий случай перекинул из-за спины обрез и, дождавшись, пока все проникнут внутрь ограждения, двинулся следом.

На поле остались трупы коней и людей. И падальщики уже спускались, чтобы начать свой пир.

Казаки Тапилины, видимо, легко смяли сопротивление противника, отбросив его дальше по улице и загнав в дома. Из часовни несся заунывный колокольный звон. Пошта замер, озираясь.

Тысячи лет эволюции…

Цивилизация ничего не стоит. Жестокость не победить.

Копать-колотить.

Пошта опустил обрез.

Свои? Чужие? Месть?

Здесь люди жили. Обычные люди: грязные и не очень умные, ленивые, склонные к обжорству и разврату, не планирующие жизнь дальше, чем на час вперед, бездумно сношающиеся и плодящееся, не обращающие внимания на детей…

Люди. Такие же, как Пошта. Просто менее образованные и неразвитые.

Они не виноваты в том, что их не научили не только выражать свои чувства – чувствовать, прислушиваться к другим и себе, вообще ничему не научили, не подняли над уровнем древнего гоминида, общего предка всех двуногих, прямоходящих, лишенных перьев.

Пошта с силой сжал переносицу.

Вот за то ты и борешься, листоноша, чтобы люди снова стали людьми. Поэтому давай-ка сопли подбери – и вперед. Туда, где все еще не умолкает колокольный перезвон и откуда подозрительно тянет дымом.

Улица была усеяна трупами. Было видно, где шел Тапилина.

Закат догорал. Все вокруг: белые стены домов, белая дорога под ногами – стало красным. Один ступал неторопливо и торжественно, чувствовал настроение хозяина.

Перед часовней Пошта замер, открыв рот от удивления.

Про подобное он читал только в старых, до Катаклизма сделанных учебниках истории: часовню обложили травой, ветками, досками. И подожгли. Из кругового костра тянуло дымом, а дверь была заложена так, чтобы изнутри ее не открыть. Окна тоже были закрыты тяжелыми ставнями.

– Закрылись, – сказал Листоноше Копыто, утирая пот. – Ниче, там и поджарим. Взяли, значит, Ступку, его военоначальников и твоего этого. Зубочистку. Еще на улицах. Остальные здесь заперлись.

– И вы их что – сожжете?

Было слышно, как хором молятся в часовне. У Пошты на затылке волосы встали дыбом.

– За Олеську, – пояснил подъехавший Тапилина. – За наших хлопцев. Давно пора эту заразу…

– Что, и баб? И детишек?

– А накой они нам? Кормить еще… А они потом вспомнят и отомстят. Нет уж. Хватит.

Пошта представил, как просачивается дым сквозь щели в деревянных стенах, и голова у него закружилась. Видимо, как раз в это время закрывшиеся в часовне поняли, что горят, и вера их дрогнула: заголосил ребенок, заверещали бабы, изнутри ударили в дверь.

– Ничего. Выдержит. – Тапилина огладил усы.

Копать-колотить, да есть ли под этим небом хоть один по-настоящему хороший человек?!

Даже не так. Есть ли люди еще под этим небом?

Пошта с тоской вспомнил веселую Бандерольку, свою добрую подругу, вспомнил приятелей-листонош… «Старею, что ли? Запутался? Я же должен спасать всех подряд, а мне хочется затолкать казаков Тапилины с есаулом во главе в горящую часовню. Или перестрелять их нафиг».

Кстати, мысль.

Пошта подъехал вплотную к Тапилине, приставил обрез к его боку:

– Там дети, есаул.

– Сдурел?!

– Открой двери. Тебе на том свете зачтется. Там же дети, понимаешь? Маленькие.

– И что, выпустить?

– Выпустить. Хочешь – здесь оставить, хочешь – к себе забрать. Неужто бабьего бунта боишься, есаул?

– Не боюсь я баб и никогда не боялся!

Пошта смотрел на казака, вымазанного чужой кровью. Да, ничего и никого ты не боялся, степняк. Только вот с мозгами у тебя не очень хорошо, а с совестью – и того хуже.

– Выпускай. А то пристрелю. У меня, знаешь, свои принципы. Я и умереть за них готов.

Есаул скосил на него белый глаз, шевельнул усами:

– Открыть двери!

– Ты чего, командир?!

– Открыть, я сказал! Казаки! Вы что, баб испугались?!

Уже трещал огонь и меньше было дыма. Успеть бы… вспыхнет часовенка свечкой, люди внутри и останутся.

Казаки кинулись к дверям, распахнули их. Заплаканные пленники кинулись наружу, падали на землю, жадно глотали воздух.

Пошта опустил обрез:

– Спасибо, есаул.

Тапилина задумчиво кивнул:

– Тебе спасибо, листоноша. Не дал зверем стать. Удержал во мне человека.

– Где пленник-то мой?

– В доме Ступки, как и хозяин. Связали его. Поедем вместе, покажу.

Пошта в последний раз оглянулся на часовню – ее и не думали тушить, и огонь все-таки начал подниматься по стенам, карабкаясь к замолкшему колоколу.

* * *

На Зубочистку было жалко смотреть. И без того худосочный жилистый парень за время, проведенное в коше Ступки, превратился в обтянутый кожей скелет, пародию на самого себя. Под глазами залегли синяки от беспробудного пьянства, сами глаза налились кровью, а одежда – старенькая химзащита и драный противогаз – окончательно превратилась в лохмотья.

После боя Зубочистка выглядел еще более потрепанным – видимых ран и повреждений на нем Пошта не заметил, но судя по подергиванию головы и глаз, то и дело сползающих к переносице, балаклавец заработал сотрясение мозга, а то и не одно. Казаки Тапилины, скрутившие вору руки за спиной джутовой веревкой, напоследок еще и отпинали его ногами, если не переломав ребра, то уж как минимум отбив нутро, и дышал Зубочистка тяжело, с хрипом.

– Ну что, копать-колотить? – спросил Пошта цинично. – Добегался, ворюга?

Зубочистка не ответил, только зыркнул недобро.

– Гаденыш ты лживый, – продолжал листоноша. – Я же тебе жизнь спас. Из Балаклавы вывел. А ты, мерзота? На Летучий поезд твои люди напали? В Севастополе своих же опять подставил под огонь. Теперь вот со Ступкой связался, с покойничком-то.

– Пошел ты… – сплюнул сквозь зубы кровавый сгусток Зубочистка.

Пошта покивал:

– А врал-то, врал! Я-де пилотом был! Гражданской авиации! Жена и дети погибли! Сталкером хочу стать! А на деле – обычный ворюга, да еще и неудачник к тому же. Лох – по-простому говоря, – продолжал глумиться Пошта.

– Сам ты лох! – взвился, насколько позволяли веревки Зубочистка.

Пошта мысленно ухмыльнулся. Первая часть допроса – выведение субъекта из равновесия – прошла успешно.

– Ты ничего не перепутал? – уточнил листоноша. – Это ты тут сидишь связанный и побитый. А я – стою над тобой, свободный. Так кто из нас лох?

– Ты! – прорычал Зубочистка. – Ты – лошара! Листоноша! Холуй сектантский! А я – вольный человек, вольный! Что хочу – то и делаю, нет надо мной никого! Вольному – воля!

– Так уж и никого? – прищурился Пошта. – А перфокарту ты небось для собственного удовольствия спер. Так, почитать на досуге… А ну отвечай, кто тебя нанял?! – вдруг гаркнул листоноша.

Зубочистка съежился в ожидании удара и пискнул:

– Профессор…

– Кто-кто?

Тут бандит спохватился и горделиво вскинул подбородок:

– Не твоего ума дела, листоноша!

Пошта не был большим сторонником пыток – негуманно да и не практично, но когда допрашиваемый уже «поплыл», небольшое болевое воздействие было, увы, необходимо.

Он присел на корточки над Зубочисткой, взял его двумя пальцами за локтевой сустав и надавил на нервный узел. Зубочистка взвыл от боли.

– Слушай сюда, Зубочистка, – проникновенно начал Пошта. – Я же тебя убивать не стану. И даже пытать не стану. Я тебя просто-напросто отдам казакам. Есаулу Тапилине. И скажу, что это ты, сучонок, дочку его Олесю продал сектантам Серого Света. А казаки знаешь что с тобой сделают?

Зубочистка завертел головой.

– Тут два варианта. Либо в Казачью Сечь отправят, к гетману Дорошенко, – продолжал Пошта, – где будет ждать тебя хороший кат… Знаешь, что такое кат? Палач. Который умеет на палю натягивать… то бишь на кол сажать, есть такой старинный обычай в Казачьей Сечи. Либо – если я попрошу – продаст тебя есаул Тапилина бахче-сарайскому хану Арслаю Гирею Второму, с которым я тоже лично знаком. А уж хан… у Хана, знаешь ли, гарем есть. А в гарем нужны кто? Ну-ну, не бледней. Наложниц и без тебя хватает. Евнухи туда нужны, уразумел? Чикнут твои причиндалы – и будешь евнухом.

Зубочистка совсем сник и задрожал.

– Понял теперь, с кем ты связался? – уточнил Пошта. – Я всех знаю. И есаула, и гетмана, и хана, и бога, и черта. С листоношами лучше не ссориться, неужели не слыхал? Поэтому кончай строить из себя крутого бандюка и выкладывай все как на духу. Где перфокарта, кто такой профессор, и нафига ты все это замутил.

Зубочистка вздохнул и промямлил:

– Нету перфокарты. Стырили ее у меня.

– Кто?

– Кто-кто… Подельнички мои, сучьи потроха. Опоили меня, как маленького, в Симферополе. Есть там такой кабак, «Мрiя» называется. Там и опоили. Клофелином, что ли. Как очухался – ни подельников, ни перфокарты, ни оружия, ни патронов. Как лоха, – чуть не всхлипнул Зубочистка.

Пошта скривился. Погоня за перфокартой начинала ему надоедать. Что ж за кусок картона такой заколдованный?

– Так, давай по порядку. На хрена тебе вообще эта перфокарта?

– Для Профессора, – вздохнул Зубочистка. – Он меня нанял.

– Какого еще Профессора? – уточнил Пошта.

– Года два назад в Симферополе познакомились. Мы – я и моя банда – как раз с мыса Айя вернулись. С хабаром, как полагается. Ну, загнали хабар, пошли отмечать. И тут он нарисовывается. Очкарик. Щуплый, лысинка, глаза умные, но дикие какие-то. И респиратор у него – фирма, швейцарский, со сменными фильтрами. В общем, подходит такой весь из себя, говорит: есть у меня работа для такого талантливого молодого человека. Давно, говорит, слежу за вашими карьерными успехами и хочу предложить вам новый путь реализации своих уникальных способностей.

– Ну а ты чего? – спросил Пошта.

– А я чего? Я губу раскатал, уши развесил, слушаю – только успеваю лапшу с ушей снимать. А Профессор этот и так говорит, и эдак, и хвалит меня, и нахваливает, а потом как бы невзначай – бывали ли вы в Балаклаве, молодой человек? Я говорю: нет, не бывал. А он: хотелось бы побывать? А за каким хреном, неделикатно отвечаю я, нутром чуя подвох. Тут он напрягся, по сторонам огляделся, ко мне нагнулся и шепчет: есть у меня денежное поручение для отважного сталкера, готового проникнуть на балаклавский подземный завод по ремонту подводных лодок. Я аж прифигел от такого поручения. Ну, думаю, сбрендил старикашка. А он все плетет: мол, стало мне – то бишь ему – известно, что сохранилось на этом подземном заводе довоенное оборудование, в частности – некий узел связи. Не могли бы вы – то есть я – проникнуть внутрь и слить всю информацию на портативный носитель – на дискету или перфокарту. Ну, тут я ему чуть в лицо не рассмеялся. Говорю: сбрендил, дядя? Какое, к чертям, оборудование? Какой завод? Да там одни мутанты, даже выживших нет.

Пошта покивал. Про балаклавскую общину он сам узнал совсем недавно.

– А он, такой, обиделся весь, – продолжал колоться Зубочистка. – Надулся, как индюк, и вещает: мол, я – Профессор из Тортуги, меня тут все знают, я порожняк не гоню и пургу не несу. А любому, кто проникнет в Балаклаву, заплачу миллион купонов золотом за информацию с узла связи. А я про Тортугу слышал уже тогда – там народ серьезный, словами бросаться не будут. Лям купонов – это ж можно домик у моря и никогда больше не работать… – Взгляд у Зубочистки сделался мечтательный. – Ну, повелся я, в общем… Жадность фраера сгубила.

– Что дальше было? – поторопил Зубочистку Пошта.

– Ну что-что… Собрал бригаду. Слишком опытных брать было опасно – еще кинут меня, нож в спину воткнут, а совсем лошков – стремно, разбегутся при первом шухере. Поэтому набирал долго, чтобы и преданные, и смелые, и не слишком умные. Рассказал им, что в балаклавской штольне хабара столько, что хоть жопой ешь. Они поверили. Внедрился в штольню, сказочку придумал про пилота гражданской авиации, который несколько лет по пещерам мыкался, пока не решил попытать счастья и найти постоянное убежище в известной на весь Крым ремонтной базе для подводных лодок. Я же натурально, до Катаклизма, пилотом был. Вроде поверили. Выяснил, где пункт связи, – обломался, этот уровень штольни контролировался морлоками. Выждал удачного момента, во время рейда решил проникнуть в святая святых – и выкусил по полной, – скривился Зубочистка. – Что называется, вот те нате, хрен в томате. Какой-то борзый листоноша пролез впереди меня, слил информацию на перфокарту и свалил из штольни. Пришлось падать ему на хвост, строить из себя лошка педального и ловить момент, чтобы стырить перфокарту.

Пошта вздохнул. Вот так вот веришь человеку, помогаешь ему, тащишь за собой – а он ждет момента, чтобы ударить в спину. Верь после этого людям…

– Ну, про поезд ты знаешь… Если бы не козел Буйен… Но – все равно я карту добыл, в Севаст добрался, с пацанами встретился. Пацаны, правда, бухтеть начали – много, мол, наших полегло у поезда, да и хабара не достали из штольни, и вообще – когда бабло делить будем? Короче, начался разброд и брожение умов. И тогда я решил провести чистку рядов. Взял с собой самых преданных – таких нашлось всего с десяток – и выехал в Симферополь, а остальных натравил на крейсер «Адмирал Лазарев» – знал, что их в капусту пошинкуют…

– Дальше что было? – спросил Пошта, преодолевая брезгливость. «Гнида, а не человек», – решил он про Зубочистку.

– А что – дальше… Двинулись мы в Симферополь. Там – в кабак «Мрiя». Оставили сообщение у бармена для Профессора и стали ждать. Ну и бухать по мере сил и возможностей, че еще в Симфере-то делать? Тут мои подельнички, козлы поганые, меня и опоили…

Пошта кивнул. «Так тебе, гаденышу, и надо, – подумал он. – Круговорот дерьма в природе это называется. Не делай другим того, чего не хотел бы себе. Как подставить бойцов своей бригады под ураганный огонь “Адмирала Лазарева” – так это чистка рядов. А как свои же в бухло клофелину сыпанули – так это они козлы поганые. Двойные стандарты, как они есть…»

– Ты как в коше-то очутился? – спросил Пошта.

– Как-как… – скривился Зубочистка. – Я по пьяни своим пацанам проболтался, кому перфокарту загнать собирался. Вот они и двинули в Тортугу самостоятельно, чтобы без меня, значит, сделку закрыть. А я Профессору маляву оставил, что перфокарта у меня – вот и выходил мне капец со всех сторон: и мимо денег пролетаю, и для тортугских пацанов звездоболом окажусь, а они такое не прощают. Решил я своих козлов нагнать и перфокарту отнять. А ночью оно по Степи стремно ехать – вот и напросился к Ступке на хутор, думал – переночую спокойно и дальше поеду, до Тортуги нагоню козлов. А хрен вам. Даже поспать не получилось. Вы когда штурм начали, я тебя увидел – думал, по мою душу листоноша явился.

«Не так уж ты и ошибался», – подумал Пошта, но промолчал.

– Ну, а дальше ты уже знаешь, – подвел итог своей грустной истории Зубочистка.

– Земля – она круглая, – глубокомысленно заметил Пошта. – Сколько ни крутится, а встречи нам с тобой было не миновать. Ладно, не отдам я тебя казакам. С собой возьму. Поедем перфокарту вызволять.

– Правда? – обрадовался Зубочистка, просветлев лицом.

– Правда, – кивнул Пошта. – Но не сразу. Есть у меня одно дело еще – письмо от крымского хана доставить для гетмана Дорошенко. Я же, как ни крути, листоноша!

Глава 7

Хозяин неба

После Катаклизма Крым жил, как Дикий Запад, – по закону револьвера. Не было больше стран, государств, полиции и пограничной службы. Были более-менее организованные банды вооруженных людей, присвоивших себе древние названия аналогичных организаций седой старины.

Казачья Сечь (как и Бахче-Сарайское ханство) была образованием скорее политическим, чем географическим. Никто не мог бы сказать, какую площадь она занимала и какое население приютила под защитой гетманской булавы. Есаулы резали друг дружку, как Тапилина и Ступка, хутора переходили из рук в руки, татары совершали набеги, а более всего досаждали выжившим, разумеется, степные мутанты.

Однако у Казачьей Степи была столица – знаменитый Гуляй-город. Названный в честь гуляйпольского приюта знаменитого батьки Махно, Гуляй-город полностью соответствовал своему названию – ибо был не городом в классическом смысле слова, а караваном телег и повозок, странствующих по Степи.

Поэтому лучшей защитой столицы от вражеского нападения было то, что никто не знал (кроме казаков, разумеется), где тот находится – маршрут и расписание движения Гуляй-города были самой охраняемой тайной Сечи. Есаул Тапилина, донельзя благодарный Поште за все, рассказал ему, где по его расчетам будет находиться Гуляй-город через два дня. Листоноша, сдержанно поблагодарив, приторочил связанного Зубочистку к седлу Одина и выехал в гости к атаману.

Если бы не пленник, Пошта доскакал бы за день, но Зубочистка, семенящий стреноженными ногами, заставлял листоношу сдерживать Одина, готового пуститься во весь опор.

Так они и ехали два дня, почти не разговаривая – не о чем было да и незачем. Пошта торопился поскорее разделаться с поручением хана Арслана Гирея Второго и пуститься в погоню за бандой Зубочистки, пока та не добралась до Тортуги.

Наконец вечером второго дня на горизонте показался Гуляй-город.

Зрелище это было эпично и колоссально – почти как Летучий Поезд, разве что менее технологично. Основную инфраструктуру Гуляй-города составляли не фуры или грузовики, а самые обыкновенные телеги и повозки – это освобождало казаков он нефтяной зависимости, а уж лошадкам в Степи корм всегда найдется. Телеги эти и повозки были не из простых – усиленная пуленепробиваемым кевларом, невоспламеняющимся номексом, универсальной спектрой, старомодными титановыми и керамическими пластинами, выковырянными из бронежилетов, каждая телега представляла собой мини-броневик, способный выдержать обстрел из легкого оружия в течение получаса.

Собранные в караван, повозки образовывали гужевой аналог бронепоезда. На стоянках же, следуя заветам древних римлян и скифов, телеги ставили в круг, образуя непрошибаемый периметр, способный отразить набег как степных мутантов, так и татар с бандитами. Татары, впрочем, на Гуляй-город не нападали, следуя заключенному пару лет назад перемирию между Казачьей Сечью и Бахче-Сарайским ханством…

По периметру внешнего круга через равномерные отрезки располагались сторожевые башни – быстросборные конструкции из алюминиевого профиля, наверху которых дежурили пулеметчики и огнеметчики. К одной такой башне и направился Пошта, ведя в поводу Одина и Зубочистку.

– Пошта, – представился он. – Листоноша. У меня письма для гетмана Дорошенко.

– А это кто с тобой?

– Один и Зубочистка, – назвал Пошта своих спутников.

– Один – это восьминогий? – уточнили с вышки.

– Угу.

– А тощий – Зубочистка?

– Ага.

– А ему че тут надо?

Пошта хмыкнул:

– Вы же не спрашиваете, что надо Одину? Вот и про Зубочистку не спрашивайте. Место в стойле я оплачу за обоих.

На башне заржали, Зубочистка зашипел от ярости и унижения.

– Проходи, листоноша! – разрешили с башни. – Гетман любит хохмачей!

Пошта вошел внутрь.

Изнутри Гуляй-город напоминал любое поселение выживших крымчан – разве что поднятое на колеса и привычное к кочевой жизни. Бегали полуголые дети, таская дохлых крыс на палочках, стирали в лоханях и куховарили на кострах женщины, махал кадилом пузатый поп, пьяный в стельку, где-то щелкали нагайки – казаки упражнялись в меткости, где-то ржали лошади, а над телегами, повозками и трейлерами тянулся очень домашний запах – дыма, еды, человеческого пота и самогона.

Казаки, встав на постой, расслаблялись за картишками и мордобоем, собираясь компашками по десять-пятнадцать человек. Бродячие певцы зарабатывали на жизнь, истошно голося: «Это все-о-о-о, что останется после меня…»

Пошта поймал за рукав проходящего мимо не слишком пьяного казака и спросил:

– Где гетман?

– Та-а-ам, – махнул рукой казак, пьяно пошатнувшись. – В шинке.

Шинком оказался трейлер, переделанный под питейное заведение. Гетмана Дорошенко Пошта узнал сразу, хоть никогда и не видел его прежде: огромный, пузатый, с моржовыми седыми усами и длиннющим оселедцем, нос-картошка, глазки-пуговки, ярко-красный татарский халат и меховая казачья папаха, за кушак заткнута булава и «маузер», в руке – штоф самогона, а вокруг толпа прихлебателей, адъютантов, секретарей и высшего командного состава Сечи, пьяного в жопу, веселого и довольного жизнью.

– Гетман! – поклонился Пошта.

– Ты кто? – попытался сфокусировать взгляд гетман.

– Пошта. Листоноша. У меня для вас письмо.

– А-а-а-а, Пошта! Знаем, слыхали! Ты Олеську Тапилину спас. Любо, братец, любо! А ну давай выпьем!

– Нет, – покачал головой листоноша. – На работе не пью. Вот письмо.

Он протянул гетману конверт.

– От кого? – нахмурился Дорошенко, крутя ус.

– От хана Арслана Гирея Второго из Бахче-Сарая.

– Ох ты, ах ты, все мы космонавты! – хохотнул гетман, и казаки подхватили смех. – Хан! Крымского ханства хан! Арсланушка черножопый, шаурма-пилав-чанахи! Ханом себя величает, повар задрипанный!

Казаки уже хохотали вовсю.

– Давай сюда письмо! – Гетман протянул руку, и Пошта с облегчением отдал надоевшее послание.

Гетман разорвал конверт, покрутил письмо в руках и раздраженно ткнул секретарю:

– Читай!

«Вот так вот, – подумал Пошта, пока тщедушный секретарь, нахмурив лоб, напряженно шевелил губами над текстом, – руководитель одной из могущественнейших сил Крыма не умеет читать. Вот и возрождай с такими людьми цивилизацию!»

– Беда, гетман! – побледнел секретарь. – Хан войну объявляет. Пишет – отныне считаю перемирие законченным.

– Что-то?! – аж привстал гетман Дорошенко. – Ах он лживая паскуда! То-то я думаю – чего он листоношу отрядил, а не своего татарина прислал с депешей! Татарина-то за такие известия мигом бы на палю натянули! Хитер Арслан, хитер, да мы хитрее! Войны хочется? Будет ему война!

Казаки воинственно загудели, кто-то шмальнул в воздух из пистолета, и весть о грядущей войне мигом облетела Гуляй-город, все население которого, включая седых стариков, женщин и детей, подтянулось к шинку, где бушевал гетман.

Пошта с тоской подумал: «Опять война. Мало им. Не навоевались. Сколько ж можно?!»

– Пиши, – велел гетман секретарю. – Жалкому недомерку, чья шаурма сделана из кошки, а шашлык – из собаки, узкоглазому и черножопому Арсланке, облыжно величающему себя ханом, от гетмана Петра Дорошенко из Гуляй-города, столицы Казачьей Степи – увесистый пинок под задницу заместо поклона…

Под ржанием казаков секретарь, высунув язык от усердия, записывал за гетманом каждое слово.

– Подождите, – встрял Пошта. – Это не моя война. Мне надо ехать.

Гетман нахмурился, а потом расцвел лицом и махнул рукой:

– Спасибо за службу! Я распоряжусь, чтобы ты получил припасов в дорогу! Только меня не отвлекай! Пиши, секретарь: депешу твою, отставной ты козы барабанщик, мы получили и использовали по назначению…

Пошта украдкой выбрался из толпы и вернулся к Одину и Зубочистке. На душе у листоноши было тоскливо и противно. Опять война, опять кровь зальет половину Крыма – но поделать листоноша ничего не мог.

Потому что у него была своя миссия.

И он собирался ее исполнять.

– Поехали, – сказал он Зубочистке, запрыгивая в седло. – Догоним твоих подельников!

Зубочистка обреченно вздохнул и побрел следом за восьминогим конем. Выбора у него не было.

* * *

Зубочистка оказался не самым хорошим попутчиком в дальнюю дорогу. Во-первых, он все время ныл – то ботинки ноги натерли, то в химзащите жарко, то веревка слишком туго затянута, то фильтры пора в противогазе поменять, то Один слишком быстро идет… Во-вторых, когда Зубочистка не ныл, он разговаривал. Точнее, коммуницировал. Это было даже противнее, чем нытье.

Например, Зубочистка мог долго, с кучей абсолютно не нужных подробностей вспоминать, что и как он жрал два года назад в Симферополе, или как они с друзьями сходили в бордель в Алуште, или как его развели на бабки пацаны в Судаке… Историй у него в запасе было множество, все они были однотипные и заунывные, но Зубочистку это не останавливало.

Иногда Поште хотелось его просто-напросто пристрелить. Листоношу останавливала лишь мысль о том, что подобный поступок опустит его на один уровень с Тапилиной и прочими озверевшими мясниками. Поэтому Пошта терпел. А Зубочистка разговаривал. И речь его была так же заунывна, как окружающий их пейзаж.

Ехали на север, в направлении Джанкоя, но сильно забирая к западу. Вокруг простиралась Степь – плоская, как стол, поросшая травой и кривыми, скрюченными от радиации и недостатка воды деревьями. Изредка мелькала пятнистая спина степного тигроскунса да кружили над падалью стервятники-грифы. По ночам окрестности оглашала хохотом гиеноподобная чупакабра. На ночлег Пошта старался останавливаться в ложбине, чтобы огонь костра не был заметен издалека. Под очаг рыл яму, рядом рыл еще одну и ладонью выгребал туннель – соединяющий очаг и поддув; получался утопленный в землю костер, дающий ровный жар и почти без взвивающихся в небо языков пламени.

Как-то очень не хотелось привлекать степных мутантов…

Спали по очереди; не то чтобы Пошта доверял Зубочистке, но бежать тому было некуда, в одиночку по Степи далеко не уйдешь, да и Один присмотрит: если что – для начала откусит предателю ухо.

Питались сухпаем, выданным гетманом, и иногда – свежим мясом, если Поште удавалось подстрелить тушканчика. Мясо приходилось долго вымачивать в физрастворе (читай – вода с солью), чтобы вывести радионуклиды.

Так и путешествовали – пока на горизонте не показалась колонна беженцев.

Это была примета времени: в убежищах, так срочно построенных или расконсервированных накануне Катаклизма, тех самых убежищах, куда можно было попасть только по большому блату или за очень большие деньги, где народ надеялся пересидеть последствия войны и выйти в прекрасный новый мир, – так вот, в убежищах заканчивалась жратва.

То ли армейцы не рассчитали количество людей, то ли тушенку закупали просроченную, то ли прапорщики-снабженцы воровали больше положенного – но в одном убежище за другим начинался голод. Фильтры еще работали, вода рециркулировалась, генераторы функционировали – а жрать было нечего.

Поначалу обитатели подземных оазисов снаряжали экспедиции на поверхность – на охоту. Охотнички повыбили всю дичь в округе, нарывались на мутантов, а то и вовсе не возвращались: кто погибал, а кто решал обосноваться на поверхности, влившись в общину выживших, и не кормить больше золотопогонных дармоедов-подземников.

В результате убежища одно за другим начинали эвакуироваться. Выглядело это обычно так: толпа смешно одетых людей (мало кто из них знал, что творилось на поверхности, поэтому кто-то надевал химзащиту, а кто-то – оленью доху), крайне бледных и страдающих анемией (спортзалы в убежищах предусмотрены не были) выползали на поверхность, строились колонной и брели в сторону Симферополя. Все без исключения жители убежищ (крымчане называли их «отдыхайками» – мол, пока мы тут парились, они там прохлаждались) считали, что Симфер им поможет, что именно там рай на земле…

Очередная колонна «отдыхаек» пересекла дорогу Поште и Зубочистке ближе к вечеру, когда листоноша стал уже подыскивать место для ночлега.

– Стой! Кто идет?! – окрикнули из колонны, ощетинясь стволами.

– Пошта, – представился тот, подъехав поближе, – листоноша.

С беженцами следовало быть предельно вежливыми – перепуганные, ни черта не соображающие в реальном мире, они могли быть опасными и начинали палить во все стороны по малейшему поводу.

– Кто-кто? – не поняли в колонне.

– Листоноша из клана Листонош.

– Опусти ствол, Сан Саныч, – посоветовал кто-то из колонны. – Про листонош я слыхал, они безобидные…

От такой характеристики Пошта саркастически хмыкнул, а Зубочистка пробубнил что-то обиженно, вроде «ну да, безобидные, как же»…

– Куда путь держите, уважаемые? – спросил Пошта.

– В Симферополь, – ответствовали ему.

«Ну да, конечно, – подумал Пошта. – Куда же еще!»

– А сами кто будете? – спросил он из вежливости.

– Убежище номер четырнадцать-бис. Эвакуированы распоряжением номер триста семьдесят восемь штрих десять в связи с окончанием продовольственных запасов.

– Ясно, – покивал Пошта. – На привал становиться планируете?

– А как же…

– Тогда мы с вами переночуем, – решил Пошта. – Вместе оно как-то спокойно. А то я слышал, тут саблезубые собаки шалят…

При слове «саблезубые» «отдыхайки» испуганно примолкли. Пошта на это и рассчитывал: теперь будет им тема для разговоров у вечернего костра – листоноша будет делиться деталями о флоре и фауне Крыма, а «отдыхайки» наперебой рассказывать страшилки, которыми пичкали друг друга все годы в убежище.

Но самый большой ажиотаж вызвал, конечно, Один. Беженцы один за другим подходили к коню, спрашивали разрешения погладить, гладили, отходили в сторону и зачем-то терли руки об одежду, видимо, боясь подхватить неведомую заразу.

Пошта научил «отдыхаек» правильно разводить костер и вымачивать в соленой воде мясо радиоактивных сусликов, после чего все беженцы собрались вокруг огня, поужинали и начали травить байки.

– А еще говорят, – бормотал седой старик, прикладываясь к фляжке с горячительным, – что бродит по плоскогорьям Южного Крыма Черный спелеолог. Заманивает в пещеры, запутывает, гробит людей.

– Все ты путаешь, дед, – возразил ему кто-то из юнцов. – И вовсе не Черный, а Пьяный спелеолог, а еще он – оборотень: когда баба, а когда мужик.

– Оборотни – это да, – весомо заявил кто-то из дальних рядов, невидимый во тьме. – В Крыму таких много. Днем – вроде человек нормальный, грамотный, умный, а как ночь наступит – все, бегает по степи, сталкеров жрет, женщин насилует.

– Враки! Не бывает такого!

Пошта знай себе посмеивался да дергал за веревку Зубочистку, который порывался вступить в диалог и развести лохов на бабло. Тут и о лохах речь зашла:

– А лох – это вообще растение, чтобы вы знали. По земле стелится, кто вступит – не выберется, у него шипы ядовитые, оцарапаешься, в лоха превратишься…

Тут уже заржали все – слишком уж невероятной оказалась байка.

– Все это байки и анекдоты, – степенно начал Сан Саныч, коренастый мужик с седой бородой и шрамом через все лицо. – А расскажу я вам, дети мои, легенду истинную, на реальных фактах основанную.

Пошта затаил дыхание. Собирать фольклор «отдыхаек» не входило в обязанности листонош, но у Пошты подобные легенды всегда вызывали интерес. Что могут напридумывать люди, проведшие полжизни в коробке под землей, а потом вылезшие в реальный, но абсолютно незнакомый мир? Под какие шаблоны подгонят они все непонятное, непостижимое, новое, ранее не виденное? Как обзовут мутанта? За кого примут сталкера? Как преодолеют пропасть временную и культурную, отделяющую их от реального мира?

– Где-то в этих самых краях, – начал Сан Саныч, как и всякий уважающий себя боян, неторопливо и солидно, – обитает странное существо. Никто его не видел вблизи – а те, кто видел, уже никому ничего не расскажут. Появляется оно по ночам и только когда нет луны. Вот как раз в такую ночь, как сегодня…

Все настороженно притихли. Пошта мысленно зааплодировал рассказчику.

– Сначала, – нагнетал обстановку Сан Саныч, – человек слышит негромкий рокот. Потом – такое назойливое жужжание, как будто рой пчел вырвался из улья на свободу. А потом – начинается шум, гром, рев и светопреставление. С неба доносится ужасный гул, сверкают зарницы, полыхает пламя – и рассказывали мне, что существо это за раз уничтожало до двух колонн беженцев и более пяти-шести разъездов казаков.

– Знаем мы это существо, – с апломбом юношества заявил кто-то из молодых. – Читали. Змей Горыныч его зовут. Но на всякого Змея о трех головах найдется свой Илья Муромец с бензопилой!

Все опять заржали, но как-то неуверенно: обстановочка не располагала к бурному веселью. Солнце окончательно завалилось за горизонт, на затянутом облаками небе не было ни звездочки, и полная тьма – густая, как чернила, осязаемая тьма – окутала степь.

– Может, и Змей. – Сан Саныч набил трубочку ароматным табаком, пыхнул, выпустив колечко дыма. – Может, и Горыныч. Только рассказывали мне знающие люди, что зовут это существо – Хозяином Неба. И не дай вам бог оказаться на его пути, когда он летит осматривать свое владение. Те немногие, кто смог издалека разглядеть Хозяина Неба – и остаться в живых, что немаловажно! – рассказывали, что похож он на гигантскую птицу. Мне же сдается, что после Катаклизма эволюция обернулась вспять и небо Крыма опять бороздят летающие динозавры – птеродактили. Так что гипотеза о Змее Горыныче может быть не так уж далека от истины.

Тишина повисла над лагерем, и только потрескивали поленья в костре.

– Слышите? – спросил кто-то. – Вроде гул.

– Да нет, – отмахнулись от него. – Чего пугаешь-то? Нет никакого гула.

– А я говорю – есть! – настоял первый голос.

– И я вроде слышу…

То ли массовая истерия охватила лагерь, то ли на самом деле раздался какой-то звук – но Пошта готов был поклясться, что он тоже что-то слышал. Что-то, похожее на…

– Жужжание, – подсказал Зубочистка. – Ну точно как пчелы. Знаешь, на Тарханкуте такие водятся? С кулак размером, как ужалят – капец. Неужели рой сюда залетел?

– Нет, – сказал Пошта. Теперь и он был уверен, что слышал этот звук. – Нет, копать-колотить! Это не рой!

Яркий сполох озарил небо, и жужжание превратилось в рев. Никаких молний, лишь вспышки багрового света подсветили тучи, бросили длинные тени на степь.

– Хозяин Неба! – завопил кто-то истошно. – Спасайся кто может!!!

Паника охватила и без того взвинченных от страха людей. Беженцы-«отдыхайки» ломанулись кто куда, сшибая друг друга с ног, затаптывая женщин и детей. Кто-то опрокинул котелок в костер, тот зашипел и погас. Стоянку заволокло сырым дымом, стало совсем темно.

Грохот! Щелчок кнута – как будто самолет преодолел звуковой барьер! Рев! Сполохи! Паника!

Нет, это был не звуковой барьер. Это были бомбы – кассетные боеприпасы с напалмом. Разлетевшись веером, они обрушили на беженцев огненный дождь. Напалм – смесь нафтеновой и палмитиновой кислоты – и сам по себе ядовит; загоревшись, он страшен. Коллоидная взвесь прилипает к коже, прожигает одежду и практически не поддается тушению. Человек, облитый напалмом, сгорит заживо – причем именно сгорит, а не задохнется от дыма, как жертвы испанской инквизиции, – напалм дыма почти не дает.

Живые факелы из людей с воплями носились по степи…

Не поддаться общему настроению «бей-беги-спасайся!» было крайне тяжело – но Пошта был листоношей и справился. Подсечкой он свалил запаниковавшего Зубочистку на землю, придавил коленом и переждал, пока «отдыхайки» разбегутся кто куда.

Источник шума и сполохов тем временем проревел прямо над головой и спикировал куда-то в степь, озарив неземным сиянием один из холмов.

– Надо убегать! – вопил Зубочистка, бешено вращая глазами. Как все воры и предатели, он был труслив донельзя.

– Обожди, – одернул его Пошта. – Поехали лучше глянем, что это за Хозяин Неба такой…

– Ты что, с ума сошел? Да он же нас сожжет дотла! Вдруг это динозавр?!

– Динозавры не были огнедышащими, – нравоучительно произнес Пошта. – Не надо путать легенды с былью.

Он залез в седло, привязал веревку к луке седла и тронул Одина с места – Зубочистка, у которого не осталось особого выбора, засеменил следом.

Пошта осторожно подъехал к холму и глазам своим не поверил. Никакой это был не холм, а самолетный ангар, таким образом замаскированный. Сейчас ворота внутрь были открыты, на короткую посадочную полосу уже сел старенький «кукурузник» Ан-2НАК и теперь неторопливо заруливал внутрь холма. Пошта много раз слышал байки про подземные аэродромы, но, насколько он знал, ни один не сохранился.

Так вот ты кто такой, Хозяин Неба! Пилот, возомнивший себя безнаказанным!

У Пошты дух захватило от злости. Копать-колотить, как можно убивать беззащитных и мирных людей?! Да еще с такой жестокостью.

Он спешился и приказал Одину с Зубочисткой:

– Ждите здесь.

А сам взял обрез и отправился в гости.

Створки ворот медленно закрывались – они были достаточно тяжелыми, и Пошта успел скользнуть внутрь.

Здесь горел яркий свет, освещая внутреннее убранство: железные стены, инструменты, какие-то конструкции для ремонта, топливные баки, в углу – непонятная груда, накрытая железом. Из основной комнаты в подсобные, видимо, помещения вело несколько запертых дверей. Из «кукурузника» неторопливо выбирался летчик – компактный, кривоногий, в летном шлеме и кожаной куртке.

Пошта молча ждал, целясь в него из обреза.

Пилот стянул шлем и оказался желто-бледным мужичком с дряблой, обвисшей на щеках кожей. Было ему лет пятьдесят, а может, и больше. Выглядел дядька сосредоточенно-погруженным в свои мысли. На губах его блуждала довольная улыбка. И Пошта вдруг понял, что сейчас убьет его без суда, следствия и переговоров. Просто уничтожит, прихлопнет, как таракана.

И этим опустится до его уровня.

– Эй! – негромко окликнул мужика листоноша.

Пилот вздрогнул и уставился на обрез, а потом медленно поднял руки.

– Что тебе нужно? Деньги? Еда? Фильтры?

– Жизнь твоя мне нужна, урод, – почти без выражения сообщил листоноша. – Но сначала я хочу знать, откуда ты такой выкопался и какого фига творишь. Давай на колени.

– Зачем?!

– На колени и руки за голову, – повторил Пошта.

Он прекрасно понимал, что даже против огнестрельного оружия у человека есть шансы. Кинется сейчас, уйдет с линии огня, сократит дистанцию, схватит обрез… Нет уж, мы подстрахуемся. До встречи с Зубочисткой Пошта раньше никого не допрашивал, но сейчас холодная ярость, презрение и отвращение, которые листоноша испытывал к Хозяину Неба, руководили его действиями.

– Имя?

– Игнат, – пробормотал пилот.

– И как же ты, Игнат, дошел до жизни такой? Откуда ты, копать-колотить, здесь взялся?

– Я… Не убивайте! Я все расскажу!

– Рассказывай, рассказывай.

Стоя на коленях и захлебываясь словами, пилот принялся рассказывать.

Он сбежал от ужасов мира еще до Катаклизма. Люди вокруг были либо уродами, либо еще большими уродами, а он один – прекрасный. Бабы – суки, дети – орут постоянно, все дорожает, межнациональные распри, политическая напряженность…

В общем, сделал вывод Пошта, мужик был не только социопатом, но и изрядным мизантропическим дерьмом.

Игнат поступил просто: отчаявшись объяснить окружающим, что им прямая дорога в биореактор, и убедить покончить жизнь массовым самоубийством, неоцененный и очень гордый, он удалился в степь.

Было ему в те годы чуть за тридцать. Делать Игнат толком ничего не умел. Только стихи писать. Гениальные, естественно, и, естественно же, непонятные.

– Хотите, я вам почитаю?

– В другой раз, – внутренне содрогнувшись, ответил Пошта.

– Нет, ну хоть немного. Вот, послушайте: «Ты можешь меня ненавидеть, ты можешь меня не любить, хочу я тебя развидеть, хочу я тебя убить, тупая ты жирная сволочь, во всем обвиняешь меня, но ты же меня недостойна, и я не люблю тебя».

– Хватит. И чтобы больше ни строчки не цитировал, понял? Рассказывай дальше.

Стихи можно было писать и в степи. Чем Игнат и занимался все долгое крымское лето. С людьми он не общался, не считая редких вылазок в чужие сады и огороды – есть-то надо было. Зарос бородой, загорел дочерна, извел несколько пачек бумаги на свою нетленку. Душа требовала, конечно, признания, но воспоминания о жизни среди людей были пока что слишком свежи.

Но осень пришла, по словам пилота, внезапно. Неожиданно подкралась, дрянь такая, нанеся поэту чувствительный удар. Дожди, холодные ветра… Игнат понял, что либо загнется, либо вернется к людям.

Листоноша представил, как этот желчный никчемный человечишка мучается непростым выбором. Но сочувствия не испытал. Игнат между тем продолжал рассказ.

Его силы воли хватило на две недели. Игнат даже пытался вырыть землянку, но ее заливало. А потом изгой и правда заболел. Метался в горячечном бреду, его колотил озноб, а кашель раздирал легкие. И все время не хватало воздуха. Мобильного телефона у Игната не было, и тут бы ему и помереть. Но, видно, у Бога были на этого уродца свои планы. Потому что больного Игната нашел прежний Хозяин неба, такой же упоротый социопат, разглядевший в психе родственную душу. Хозяин неба отволок его в ангар, где давно уже жил отдельно от цивилизации, наладив крепкое хозяйство и запасшись всем необходимым на случай войны, которая – в это летчик свято верил и где-то даже ждал – вот-вот грянет.

Нашлись у него и достаточно сильные, чтобы излечить от пневмонии, антибиотики.

Через несколько недель Игнат окреп и с удивлением понял, что привязался к своему спасителю. Долгие вечера проводили они в беседах, сладострастно ругая весь мир в целом и отдельных людей. Хозяин неба научил Игната всему, что сам знал: управлять самолетом, восстанавливать топливо при помощи присадок… А потом-таки грянул Катаклизм.

Для двух пилотов это был подарок судьбы.

Хозяин неба к тому времени уже начал сдавать, но умом был силен, как прежде. Он решил, что никто не должен подобраться к ангару.

Времена были неспокойные, по острову бродили тяжело больные, умирающие, обезумевшие люди. Свое спокойствие следовало охранять.

Дело это оказалось вполне простым: раз в неделю Хозяин неба облетал свои владения (ту территорию, которую считал своей). Если внизу, на земле, кто-то копошился, его из баков заливали горящим топливом. Сначала Игнат отнесся к такому убийству себе подобных с недоверием. Но потом вошел во вкус.

Старик уже почти не вставал. Игнат царил в небе самостоятельно.

Убивать людей ему нравилось – хотя бы потому, что ему не нравились сами люди.

– Любишь запах свежего напалма по утрам? – поинтересовался Пошта.

Игнат не понял.

Потом старика не стало. Игнат похоронил его. Без наставника было одиноко, но скучать-то некогда. Втайне Игнат лелеял мечту долететь до какого-нибудь большого города и уничтожить его. Над тем и работал, ломая голову, как бы увеличить количество топлива.

Безумец закончил. Глаза его блестели. Только вот смотрел он уже не на дульный срез обреза, а куда-то за плечо Пошты.

Листоноша успел развернуться вовремя: дряхлый старик уже заносил топор на длинной рукояти, целясь ему в голову.

Стрелять было некогда. Пошта развернулся на опорной ноге, перебросив себя за спину старику. Топор был тяжелым и по инерции продолжил движение. Листоноша поднял обрез и изо всех сил ударил старика в основание черепа. Тот упал.

– Нет! – Игнат вскочил и бросился на листоношу.

Одно дело – наврать, что единственный друг и наставник умер. Другое – увидеть, что его убивают. Инстинкт самосохранения у выродка выключился.

Что хорошо в огнестрельном оружии: из него можно не только стрелять. При желании оно превращается в дубину. Пошта решил патроны экономить и встретил Игната ударом в морду. Безумец упал, но тут же вскочил. Скула у него была рассечена, кровь текла на куртку. Но он, похоже, этого не замечал.

Другого выбора не было, и Пошта выстрелил ему в грудь. Бабахнуло громко, звук отразился от металлических стен ангара. Игната отшвырнуло. Пошта приблизился и заглянул ему в лицо. Второй патрон можно было не тратить – глаза безумца остекленели.

А вот старик еще дышал. Пошта перевернул его на спину. Старый Хозяин Неба открыл глаза. И столько в них было ненависти, что листоноша отшатнулся.

– Сука, – прошептал старик. – Добрались. Проклятые жидомасоны. Заговор. Кровь христианская. Пидорасы все. Ненави…

Шепот перешел в хрип, а затем стало совсем тихо. Хозяев Неба больше не было.

Пошта задумчиво посмотрел на самолет.

Тут же, наверное, полно всякого полезного. Надо бы обыскать ангар.

Но сначала он сходил за Одином и Зубочисткой. Увидев трупы безумных летчиков, вор одобрительно усмехнулся:

– Ну ты зверь…

– А они? Между прочим, эти двое людей угробили кучу. Натуральные психи были. Сидели здесь еще с докатаклизменных времен и мочили всех, кто близко подходил. И что, я с ними чайку выпить должен был?

– Нет, конечно, но ты же у нас вроде пацифист…

– Добро должно быть с кулаками, – фыркнул Пошта. – Ладно, проехали. Давай посмотрим, что тут есть полезного.

Полезного в ангаре действительно было много. Помимо самолета и топлива нашли еще запас консервов, воды, фильтров и защитной одежды, неплохую аптечку (правда, большинство лекарств было давно просрочено), а также – удивительно! – рабочую рацию.

Первым делом Пошта попробовал связаться со своими.

Частоту он помнил, но сколько ни крутил ручку настройки, Джанкой поймать не получалось. То ли далеко, то ли рация не такая уж и рабочая… Зато Пошта вышел на связь с Летучим Поездом.

И сразу понял, что у Буйена и его пассажиров проблемы.

– Встречай в Тортуге, братан, – бормотал незнакомый сипатый голос. – Полный поезд добра. Людишек продадим, поезд разберем, будет зашибись!

Тортуга – это Красноперекопск, самый север Крыма. «Не знаю, как в Лондоне, а у нас в Житомире это называется Тетерев», – вспомнил Пошта старую шутку про Темзу.

Да что ж ты будешь делать, копать-колотить! Тут своих дел полно, надо бы догнать воров с перфокартой, но бросать в беде симпатичного Буйена и его пассажиров… Нет, никак не успеть. Не перехватить поезд. Один хоть и быстрый конь, но не самолет же!

О! Кстати!

– Ты это водить умеешь? – спросил Пошта у Зубочистки, молча слушавшего переговоры бандитов.

– А что тут уметь, – отмахнулся Зубочистка. – Примитив.

– До Красноперекопска долетим?

– Должны. А зачем?

– Карму свою хоть частично добрым делом исправишь, – фыркнул листоноша и пояснил в ответ на недоуменный взгляд: – Не могу я людей в беде бросить.

Глава 8

Тортуга

Карта у Хозяина Неба была так себе – дрянь, а не карта. Не нормальная геодезическая, а развлекушка для туристов, примитивная схема с указанием достопримечательностей. Но масштаб был соблюден, и Пошта с помощью спичечного коробка (длина которого, как он знал, ровно три сантиметра) и нехитрых вычислений вывел расстояние до Красноперекопска, он же – Тортуга.

Ровно пятьдесят семь километров. Даже с учетом набора высоты, захода на курс и поиска подходящей взлетно-посадочной полосы – минут двадцать лета. «Успеем, – подумал Пошта. – Обязаны успеть».

Первым делом надо было открыть ворота. Никакая гидравлика в убежище покойного Хозяина Неба, конечно же, уже не работала, и на помощь Поште и Зубочистке (негодяя пришлось развязать) пришел Один, тягловая единица в одну лошадиную силу. Потом Пошта и Зубочистка, навалившись на крылья, дотолкали странно легкий самолет до выхода.

– А почему он такой легкий? – спросил листоноша.

– Потому что пустой, – пояснил бывший пилот гражданской авиации, а ныне вор, лжец и убийца по прозвищу Зубочистка. – Бомбы он сбросил, горючее сжег. Вот и легкий.

– Черт! – выругался Пошта. – Горючее! Совсем забыл!

Авиационный керосин нашелся в подвале, в громадных двухсотлитровых бочках. Тяжелее всего было выкатить их по рампе и затащить на крыло. Потом Зубочистка открыл крышку бензобака и, отсосав чуток керосина из шланга, заправил самолет.

Пустые бочки небрежно отшвырнули в стороны: возвращаться к подземному аэродрому Пошта не планировал. Пускай мутанты разорят это проклятое место!

– Ну что, полетели? – предложил Зубочистка. – Только коняшку придется бросить. Не влезет коняшка-то!

Глаза его горели азартом и злорадством: Одина Зубочистка недолюбливал с тех пор, как Пошта пообещал, что конь откусит ему уши.

– Сейчас, – сказал Пошта. – Минуточку.

Он спрыгнул с крыла, подошел к Одину, погладил его по могучей шее:

– Ну что, дружище, – сказал листоноша, – вот и пора прощаться. Скачи домой, в Джанкой, к Бандерольке и Штемпелю. Дорогу найдешь?

Один фыркнул и затрепетал ушами. «Конечно, найду», – читалось на его морде презрительное выражение.

– Вот и славно! – Пошта хлопнул коня по крупу и отвернулся, чтобы Один не видел выступивших на глазах листоноши слез.

Ржание и топот копыт возвестили о том, что Один отправился в Джанкой самостоятельно.

– Полетели! – решительно сказал Пошта, забираясь обратно на крыло.

– Не туда, – сказал ему Зубочистка, когда листоноша решил сесть во вторую, заднюю кабину. – Там мое место. Второй пилот сидит спереди. И ничего не трогай! Понял?

– Понял.

Пошта устроился поудобнее в тесном кресле, пристегнул ремни, проверил под сиденьем наличие парашюта, с резким хлопком закрыл колпак. Сзади возился Зубочистка.

Пошта не видел, что делал пилот, но самолет вдруг чихнул, приборная доска засветилась, как новогодняя елка с довоенной открытки, мотор прокашлялся. Зашевелились со скрипом закрылки и элероны. Дрогнул, потом сорвался с места и бешено завертелся пропеллер. Завибрировал фюзеляж. И – наконец-то – «кукурузник» стронулся с места.

Медленно-медленно он выполз на взлетно-посадочную полосу и начал разбег. Ускорение постепенно вдавливало Пошту в спину кресла. Степь за окном колпака слилась в одну мутную полосу, мотор взревел, нос самолета задрался в небо, качнулись крылья – и «кукурузник» оторвался от земли.

Впервые в жизни Пошта полетел – как птица.

«Не обманул, и впрямь пилот», – подумал листоноша, глядя как завороженный, как уменьшается земля и приближаются облака. Страшно ему не было – напротив, неземной восторг охватил Пошту, когда на его глазах степь превратилась в плоский рисунок, а облака стали объемными, рельефными, выпуклыми.

– Мы летим! – проорал Пошта, сам того от себя не ожидая.

Сзади счастливо расхохотался Зубочистка.

Самолет нырнул в облака – на миг все вокруг стало темным, сырым и влажным, будто мокрую перину проткнули – а потом воспарил к чистому, начинающему розоветь на востоке небу.

Близилось утро, и если на земле еще царила ночь, то тут, над облаками, розоперстая Эос уже вступала в свои права.

«А ведь когда-то люди летали, – подумал листоноша, – и видели такую красоту регулярно. Пока не стали убивать друг друга в промышленных масштабах. После Катаклизма мы потеряли не только небо – мы потеряли себя».

– Что это? – спросил он, завидев слева клин мелких точек.

– Ах ты ж твою мать! – разволновался Зубочистка, заваливая «кукурузник» на крыло и круто уводя в сторону. – Это удоды!

– Кто-кто?

– Степные попугаи! Мутанты! Они нападают стаей на любую птицу больше себя!

Пошта захохотал.

– Ну и что они сделают самолету? – спросил он.

– Бросятся под винт! Забьют турбину и воздухозаборник! Тогда нам крышка!

Стая удодов стремительно приближалась, двигаясь наперерез «кукурузнику».

– Расчехляй пулемет! – приказал Зубочистка.

Пошта послушно сдернул брезентовый чехол, под которым обнаружился древний пулемет «Максим» – хорошая, надежная машина для убийства. Плохо только, что ствол с водяным охлаждением – вода в кожухе закипит, и пиши пропало, как пить дать заклинит.

Лента нашлась под сиденьем, возле парашюта. Пошта откинул крышку ствольной коробки, заправил ленту, захлопнул крышку, передернул затвор и положил пальцы на гашетку.

Оставалось только надеяться, что спуск пулемета синхронизирован с вращением винта – устройство, известное с Первой мировой войны, патент не кого-нибудь, а самого Антона Фоккера – иначе Пошта отстрелил бы к чертям лопасти и превратил бы «кукурузник» в летающую торпеду-камикадзе.

– Давай! – заорал Зубочистка.

Пошта поймал стаю удодов в прицел и нажал на гашетку. «Максим» затарахтел, как сварливая старуха. Раскаленные, дымящиеся гильзы полетели по кабине. Удоды порскнули в разные стороны, но лишь для того, чтобы зайти на новый круг.

– Не отобьемся! – прикинул Пошта, оценив скорость расхода боеприпасов и их изначальное количество. – Патронов не хватит!

– Тогда надо прыгать!

Зубочистка бросил «кукурузник» в штопор, вывел его из пике, крутанул «бочку», потом «иммельман» и исполнил еще пару фигур высшего пилотажа в тщетной попытке стряхнуть с хвоста разъяренных удодов – но все было тщетно. Чертовы птички не отставали.

Некоторые из степных попугаев-мутантов летели так близко, что Пошта смог оценить их размеры – не меньше грифа или орла. Да, попади такая птичка в винт – кранты «кукурузнику»…

– Надо прыгать! – повторил Зубочистка, и Пошта услышал, как щелкнул отстреливаемый колпак. Бравый пилот решил покинуть самолет первым.

Трус и предатель всегда останется таковым. Пошта попытался удержать безвольно болтающийся штурвал – бессмысленное занятие, листоноша все равно не умел пилотировать самолет, – и вытащил из-под сиденья парашют. Надо было, конечно, надеть его перед взлетом, но выбора не оставалось – удоды все-таки добрались до винта, пытаясь раздолбить «кукурузник» гигантскими клювами. Колпак кабины залепил кровавый фарш из перьев и мяса. Такая же субстанция попала в мотор – тот кашлянул, рыкнул и заглох.

Самолет начал стремительно терять высоту.

Пошта наконец-то разобрался с парашютом, застегнул пряжки, дернул рычаг аварийного сброса колпака, вылез наружу – ветер трепал волосы и резал глаза, отовсюду доносилось разъяренное гыгыканье удодов, – ступил на крыло и прыгнул.

Страшно хотелось дернуть за кольцо сразу – но тогда, понимал Пошта, вытяжной парашют зацепится за хвост самолета и падающая стальная птица утащит его за собой.

Листоноша заставил себя досчитать до трех и дернул за кольцо. Парашют, уложенный бог знает сколько лет назад безымянным прапорщиком, – о чудо! – открылся!

Свободное падение прекратилось, лямки врезались в подмышки – но Пошта парил. Мимо с ревом и свистом пронесся «кукурузник», врезавшись в землю и превратившись в огненный шар (ну еще бы, с полными баками-то!).

Земля приближалась значительно быстрее, чем хотелось Поште. Видимо, для прыжка с парашютом высота оказалась маловата. Теперь главное было – правильно приземлиться, не переломав ноги и не насадившись промежностью на какое-нибудь дерево или телеграфный столб.

Пошта плотно сжал ноги, согнул их в коленях, прижал подбородок к груди, вцепился в стропы и – вдох-выдох! – принял удар о землю.

В общем-то, принял неплохо, без вывихов и переломов – но не учел, что купол парашюта, несомый ветром, потащит его за собой. Не в силах ничего поделать – до ножа-стропореза он дотянуться не успевал – Пошта увидел, как его тащит прямо на здоровенный валун.

Потом был удар, треск, звездочки перед глазами – и темнота.

* * *

Когда Пошта очнулся, Зубочистки поблизости, разумеется, не обнаружилось.

«Сбежал, капать-колотить», – подумал Пошта меланхолично. Странно было бы ожидать чего-то иного. Пилот, вор, бродяга и бандит Зубочистка поступил так, как велели ему все его инстинкты. Пошта же, будучи тем, кто он есть, должен в своих поступках руководствоваться кодексом листонош.

Он должен проникнуть в Тортугу и спасти пассажиров Летучего Поезда.

«Кстати о Тортуге. По идее, мы почти долетели, – прикинул Пошта, поднимаясь на ноги и отстегивая лямки парашюта. – Если бы не проклятые удоды…»

На голове у Пошты обнаружилась солидных размеров шишка, но перед глазами не плыло, не тошнило, голова не кружилась – значит, сотрясения нет. Будем жить.

Пошта наконец-то освободился от парашюта, выпрямился и огляделся.

На горизонте сверкали огни Тортуги.

После Катаклизма Крым окунулся в хаос; с течением лет хаос этот слегка структурировался, появились очаги стабильности, зачатки государств – то же Бахче-Сарайское ханство и Казачья Степь, например.

Но отщепенцы и бандиты, подонки всех мастей, шваль со всего Крыма, воры, насильники, убийцы – слишком отмороженные, чтобы вписаться в любую общину выживших, стекались сюда, в Красноперекопск, крошечный городок на севере Крыма, переименованный каким-то остряком в Тортугу.

В отличие от Тортуги исторической здесь не было пальм, кокосов и обезьян, зато пираты водились в избытке и нравы царили соответствующие.

Закона как такового в Красноперекопске-Тортуге никогда не было. Было право сильного, закон револьвера – и исторически сложившиеся традиции, насаждаемые самыми крутыми группировками бандитов.

Выжить в Тортуге можно было только одним способом: примкнув к одному из кланов бандитов и мародеров. Одиночки тут долго не существовали, доказательством чему служила виселица на входе в город. Сейчас там болталось шесть трупов различных степеней разложения – те несчастные, кто дерзнул нарушить неписаные понятия преступного братства или понадеялся на удачу, пытаясь сделать в Тортуге сольную карьеру.

Клан Листонош, оплот порядка в мире хаоса, в Тортуге искренне ненавидели. Понимали бандюки своим рудиментарным мозгом, что если листоноши добьются своей цели и возродят цивилизацию Крыма – не будет места убийцам и мародерам на острове, уничтожат их подчистую. Поэтому листонош в Тортуге убивали, так сказать, превентивно, из классовой ненависти.

Таким образом, перед Поштой стояла дилемма, не имеющая решения: инкогнито, в одиночку, он бы не прожил на здешних улицах и дня, а представившись листоношей – мигом бы присоединился к трупам, болтающимся на виселице.

В раздумьях Пошта присел на землю, скрестив ноги по-турецки, и посмотрел на ворота Тортуги. Там, за бронированными створками, ощетинившимися стволами пулеметов и огнеметов, сидел проклятый Профессор – тот самый, кто нанял Зубочистку добыть перфокарту из Балаклавы, попутно заварив всю эту кровавую кашу, которую теперь предстоит расхлебывать Поште. Профессор, который должен быть в курсе, с кем выходил на связь таинственный радист из Балаклавы, и который готов за безумные деньги нанимать такую шваль и подонка, как Зубочистка, чтобы добыть коды доступа на спутник.

Дано: необходимо проникнуть внутрь, туда, в шумно-пиратскую Тортугу, разыскать среди буйного веселья и фейерверков, среди пьяных драк и бандитских разборок, в кабаках и борделях, ломбардах и казино вора и предателя Зубочистку и вытрясти из него, где живет Профессор.

Вопрос: как?

Ответ на этот вопрос появился сам. Правду говорили древние китайцы: если долго сидеть на берегу реки, мимо рано или поздно проплывет труп твоего врага.

Пошта, видимо, достаточно долго просидел у ворот Тортуги, чтобы его шанс сам подъехал к оным воротам.

Шанс выглядел как сильно потрепанный, а местами даже обгоревший и обугленный караван повозок с веселым флагом всех цветов радуги. Надпись на флаге гласила: «Цирк-шапито Великолепного Лоренцо».

«Тесен мир», – подумал Пошта, глядя, как циркачи – те немногие, что уцелели после их последней встречи и не разбежались в панике, когда в цирке (не без участия Пошты) вспыхнул пожар, – выгружают свои пожитки из фургонов и повозок и начинают импровизированное представление перед воротами, чтобы доказать, что они действительно циркачи, а не, скажем, переодетые казаки-пластуны.

Жонглеры жонглировали, фокусник (его Пошта запомнил) извлекал из шляпы… нет, не голубей, как показалось листоноше вначале, а карликовых удодов, при виде которых Пошту передернуло, извивалась женщина-змея, танцевал медведь-телепат и суетились лилипуты.

Один из них, в котором Пошта узнал Лоренцо, отделился от общей движухи и пошел к воротам – видимо, добиваться, чтобы цирк пустили в город.

«А это мысль, – подумал Пошта. – Идеальное прикрытие. Поможет объяснить и странный наряд, и необычное поведение в городе. Ну чем я не циркач? Осталось уговорить Лоренцо…»

Переговоры лилипута с тортугской стражей, по всей видимости, увенчались успехом – Лоренцо поспешил обратно к каравану, его труппа прекратила выпендриваться и быстренько погрузилась обратно в фургоны. Пошта, украдкой приблизившись к цирковому поезду, легко и непринужденно запрыгнул на подножку новенького (ну еще бы, старый-то сгорел!) фургончика с надписью «Администрация».

– Куда? – попытался остановить его охранник, двухметрового вида даун с оплывшей, точно огарок свечи, мордой.

Пошта схватил его за палец, завернул руку за спину, применил удушающий захват «мата леон» – «убить льва», досчитал до пяти (больше нельзя, мозг без кислорода погибает, а даун ведь не виноват в том, что даун) и отпустил обмякшее тело.

Переступив через бесчувственного охранника, Пошта вошел в вагончик.

При виде листоноши Лоренцо взвизгнул и попытался забиться под кровать.

– Здравствуй, Лоренцо! – поприветствовал его Пошта.

– Что тебе надо?! – заверещал лилипут.

– Тихо ты! – одернул его Пошта. – Дело есть.

– Дело? Дело?! Ты, ублюдок, сжег мой шатер! Убил моих людей! У меня разбежались все клоуны и половина зверей! Я сорвал гастрольный тур в Симферополе! Понес убытки! А у тебя есть дело?!

– Ну, тебя же я не убил, – резонно заметил Пошта. – Да и шатер ты, я посмотрю, новый купил…

– Убирайся, пока я не позвал охрану! – завопил Лоренцо, багровея от гнева.

Пошта недобро усмехнулся.

– Ты, я погляжу, на своих ошибках не учишься, – произнес он угрожающе. – Давно не обновлял персонал?

Лоренцо побледнел и сглотнул.

– Я выдам тебя пиратам Тортуги! – пискнул он. – Они ненавидят листонош!

– И тогда весь наш клан обратится против тебя, – сказал Пошта. – Хочешь узнать, каково это: быть мишенью для клана Листонош? Впрочем, нет. Вряд ли узнаешь. Я тебя просто убью. Прямо сейчас. Веришь?

Лоренцо судорожно закивал.

– Тогда ты окажешь мне услугу. Мне надо проникнуть в Тортугу и найти там одного человека, известного под именем Профессор. Также меня интересует местопребывание воришки по кличке Зубочистка. В город я проберусь под видом одного из твоих артистов… так, за лилипута вряд ли сойду… о! Будут спрашивать, скажешь – клоун. Если надо – рассмешу. До смерти. А ты в городе по-тихому отправишь своих зазывал на разведку и сбор информации. По рукам?

Лилипут нахмурился, что-то прикинул в уме и протянул маленькую ладошку:

– По рукам!

Так и поступили. Никто из тортугской стражи даже не поинтересовался профессией Пошты – красного носа и рыжего парика хватило, чтобы полностью изменить внешность листоноши. Караван беспрепятственно пропустили в город, и, попетляв по узким улочками Красноперекопска, среди обшарпанных «хрущоб» и древних деревянных домиков, известных среди крымчан как «скворечники», цирковой поезд вышел к бухте, где гнездились местные злачные заведения.

Тут было шумно, грязно и воняло. По тротуарам бежали потоки нечистот, в канавах валялись трупы и сильно пьяные бандиты. Слонялись ленивые проститутки, хрипло каркали зазывалы игорных домов. Среди разномастного сброда выделялись одетые в черные кожаные штаны и кожаные же безрукавки боевики Короля Олафа – представители самой крутой группировки, возглавляемой негласным правителем Тортуги. Эти бритые наголо, украшенные татуировками, с пирсингом в носу и туннелями в ушах, а кое-кто – и с разноцветными «ирокезами» на голове, молодчики выглядели как стая панков, обсмотревшихся «Безумного Макса».

Пока труппа Лоренцо ставила шатер на берегу моря – новый, куда лучше прежнего, сгоревшего при пожаре, – Пошта прошвырнулся по бухте, потусил в кабаках, радостно изображая клоуна, но Зубочистки нигде видно не было – видать, залег на дно.

Жизнь в Тортуге тем временем бурлила, как дерьмо в выгребной яме, если бросить туда пачку дрожжей.

– Герыч натуральный, недорого!

– Девочки! Свежие девочки! Мальчики! Что угодно для души!

– Уникальный аттракцион «Замочи чурку»!

– Самые здоровые рабы на всем побережье!

– Книжки! Самые лучшие книжки! Горят ярко, дают много тепла, идеально подходят для растопки мангала и на самокрутки!..

На Пошту в клоунском парике и красном носе никто не обращал внимания, и он этим вовсю пользовался – в разведческий талант лилипутов Лоренцо, а главное, в их энтузиазм он верил слабо.

В пятом, что ли, по счету кабаке с веселым названием «Яшка-Попугай» он услышал, как один из бойцов Короля Олафа обронил ненароком:

– Профессор хорошо платит… Но мозги выносит по полной.

Пошта навострил уши, вручил «кожаным штанам» флаер шапито и поставил выпивку.

– А кто такой этот Профессор? – ненароком уточнил листоноша.

– А, – махнул рукой тот, – есть тут один яйцеголовый… Живет на окраине, построил там себе цельную крепость. Два периметра обороны, пушки-пулеметы-минные поля, все как полагается. Он у Короля нашего, Олафа, на хорошем счету – когда-то помог ему радиопереговоры торговых караванов расшифровать. Ох, и намутили мы тогда дел!

– А зачем яйцеголовому столько охраны? – удивился Пошта, сняв парик и сдвинув на лоб красный нос.

– Дурак он потому что, – буркнул «кожаный». – Связался в Симферополе с какими-то бандюками. Нанял их. Потом они его кинули. Или он их, я не понял. Короче, зуб у них на него. Не рассчитался он с ними, да еще и подставил по-крупному – говорят, эти вмешались, как их… листоноши, во! Те еще отморозки. Один из них целую бригаду в Севасте положил, в мелкий фарш порубал. В общем, бандюки хотят своих денег и даже сверху в качестве компенсации, а Профессор хочет от них хабар. Только Король на него обиделся: он же, Профессор то есть, в обход Олафа свои махинации крутил, за спиной у Короля. А наш такое не прощает. Убивать яйцеголового, конечно, не станет – вдруг еще на что сгодится? – но и вписываться за него не торопится.

– И че Профессор? – подлил самогонки «кожаному» Пошта.

– Наемников вербует. Для охраны жилища. Платит хорошо, но он же, блин, параноик! Дежурства круглосуточно! По три человека в наряде! Ни поссать сходить, не вздремнуть на посту! Знай бди! Пока бандюки придут… Не, нафиг, такая работа не по мне. Мне приключений надо, азарту…

«Кожаный», совсем захмелев, начал клевать носом. Пошта потеребил его за плечо:

– А где он живет? Профессор?

– Что, клоун, завербоваться хочешь? – пьяно ухмыльнулся бандит. – На западной окраине Тортуги – самый большой дом за самым высоким забором. Ты только шнобель свой красный сними – а то собеседование не пройдешь!

Бандит заржал, а Пошта украдкой выскользнул из кабака. Поставленной цели он добился: теперь он знал, где Профессор, и подозревал, что там же встретит Зубочистку с подельниками.

Оставалось разрулить ситуацию так, чтобы Профессор остался в живых и успел рассказать свою историю.

* * *

Насчет дома затянутый в кожу бандит не обманул – пройти мимо такой махины было затруднительно. Когда-то давным-давно, еще до Катаклизма, это была типичная крымская дача, выстроенная из пористого песчаника и крытая черепицей. Паранойя Профессора вкупе с неограниченным финансированием со стороны Короля Олафа превратили дачу в самую натуральную крепость. Пористый песчаник обложили силикатным кирпичом, а потом еще и обшили стальными плитами – такой «сандвич» выдержит даже прямое попадание тяжелой пули со стальным сердечником, например из СВД. Окна частично тоже заложили кирпичом, превратив в высокие узкие бойницы с проемами, забитыми армированными стеклопакетами с триплексом и решетками, сваренными из толстой, в два пальца, арматуры. Крышу усилили оцинкованной жестью и панелями солнечных батарей.

Наверняка была на территории поместья (назвать этот комплекс «дачей» не поворачивался язык) и артезианская скважина, и дизель-генератор, и запасы продуктов на леднике в погребе, так что Профессор мог при необходимости выдержать осаду длительностью в пару месяцев.

«А быстрее крепость штурмом и не возьмешь», – прикинул Пошта, оценив оба периметра. С внутренним все было просто – высокий забор из бетонных плит, колючая проволока поверху, прожектора, вышки, пулеметы. Все стандартно. А вот внешний, невидимый периметр мог доставить нападающим парочку весьма неприятных сюрпризов. Были там и мины-растяжки, и инфракрасные датчики движения, и «кричалки», и – наверняка – волчьи ямы с острыми кольями, и обычные противопехотные мины-попрыгунчики…

А еще вокруг поместья постоянно бродили патрули, каждые пару минут переговариваясь по рации.

«Да, – понял листоноша, – тут силой не возьмешь. Придется действовать хитростью».

Он избавился от клоунского наряда, потуже затянул лямки рюкзака, проверил, не гремит ли что из снаряги (старым проверенным способом – попрыгав на месте), и ползком двинулся вперед, прощупывая почву перед собой лезвием ножа, чтобы не нарваться на мину и не провалиться в яму.

Первый патруль прошел у него над самой головой – но не заметил листоношу. Пошта воспользовался тем, что человеческое зрение в сумерках более-менее различает движущиеся предметы – и почти не видит неподвижных. Поэтому листоноша при приближении патруля либо замирал, становясь частью ландшафта, либо замедлял свои перемещения до такой степени, что они становились неразличимы, как ход часовой стрелки механических часов.

На четвертом по счету патруле случился облом: когда он протопал мимо и Пошта возобновил движение, один из охранников решил вернуться – то ли забыл что-то, то ли просто отлить захотелось.

Поште повезло: у охранника затрещала рация.

– Сьомый, сьомый, як справы? – спросили из рации на украинском.

«Сьомый», то бишь седьмой, как раз увидел ползущего чужака и остолбенел, отвесив челюсть. Пошта прыгнул из положения лежа – не самый легкий трюк, ему обучают лишь листонош высшего уровня профессионализма, – и ударил охранника сдвоенным апперкотом в подбородок. Видимо, слегка перестарался – хрустнул позвоночник и седьмой стал заваливаться, будучи уже мертвым.

Пошта подхватил тело на лету и бережно опустил на землю.

– Сьомый? – надрывалась рация.

Листоноша вытащил из рук покойного охранника рацию и негромко ответил:

– Це сьомый. Всэ файно. Кинець звьязку[1].

Остаток пути до особняка Профессора Пошта проделал без приключений. А вот на пороге его встретили два свежих трупа – у одного было перерезано горло, а второму пробили череп чем-то тупым и длинным, вроде лома.

Первый труп был одет в униформу охранника, а второй выглядел как заурядный бандит.

Зубочистка и его подельники? Наверняка. Больше некому.

Значит, они уже внутри. Грязно работают, балбесы. Сейчас еще тревогу поднимут.

Пошта как в воду глядел – в доме вдруг зажегся свет, мявкнула и тут же смолкла сирена, и раздался топот кованых сапог охранников.

Пошта метнулся внутрь, чуть не споткнувшись об очередной труп, подобрал с пола автомат Калашникова и затаился под лестницей, ведущей на второй этаж. По лестнице прогремели шаги, раздалась короткая автоматная очередь, а в ответ – тихие, похожие на змеиное шипение выстрелы из пистолета с глушителем.

– Доигрались! – раздосадованно проорал кто-то, и Пошта по голосу узнал Зубочистку. – Я же говорил, тревогу поднимем.

– Не бзди, командир, – ответили ему с ленцой в голосе. – Ща мы их всех положим…

Но класть бойцам Зубочистки никого не пришлось. То ли Профессор застращал собственную охрану россказнями о крутизне симферопольских бандитов, то ли тортугская шваль не отличалась верностью и преданностью идеалам дела, но при звуках стрельбы и сирены охрана поместья отважно бросилась наутек. Шаги, доносившиеся из сада, стремительно удалялись.

– Смылись, трусливые твари! – торжествующе заметил Зубочистка. – Айда наверх, он наверняка там сидит, в кабинете!

Зубочистка и трое его подельников выскочили из соседней комнаты (Пошта наблюдал за ними из-под лестницы, укрывшись за раскидистой диффенбахией). Все они были вооружены пистолетами с глушителями и автоматами с приборами бесшумной и беспламенной стрельбы (тот же глушитель, только побольше размером) – видимо, подготовились к тайной ночной операции. Лишь у Зубочистки был помповый дробовик за спиной – короткий «Моссберг-500».

Пошта еще успел удивиться, как быстро его горе-пилот нашел своих бывших подельников, примирился с ними после досадного недоразумения с клофелином – и снова занял позицию главаря.

А потом все утонуло в оглушительном грохоте – с верхней ступеньки лестницы заговорил пулемет М-60, поливая бойцов Зубочистки свинцом.

– Ну, жалкие личности, – кричал пулеметчик, очевидно – сам Профессор, – поздоровайтесь с моим маленьким другом!

Одного из подельников Зубочистки разорвало пополам – бронебойно-зажигательные пули буквально перерезали бедолагу по талии. Кровь хлынула рекой, запахло паленым мясом.

Остальные (и Зубочистка среди них) брызнули в разные стороны, прячась кто где: один укрылся за колонной, другой залег за порогом соседней комнаты, а сам Зубочистка нашел укрытие за белым роялем, стоявшим в холле.

– Не стреляйте, Профессор! – заорал он. – Это я, Зубочистка! Мы принесли перфокарту!

Грохот очередей смолк.

– Что-что? – переспросил Профессор, наверняка оглохший от такой пальбы в замкнутом помещении.

– Перфокарту! – заорал Зубочистка опять. – Мы готовы произвести обмен!

– Ну так что ж вы сразу не сказали? – удивился Профессор. – Прошу вас, поднимайтесь! Деньги в сейфе, в кабинете. Надеюсь, вы не повредили перфокарту?

Тут подельники Зубочистки, демонстрируя свой недалекий ум и чудовищную жадность, среагировали на слово «деньги». Стоило Профессору опустить пулемет, как они выскочили из укрытия с четким намерением завалить ученого мужа и отжать все бабло, сохранив товар, – а вдруг кто-то еще захочет его купить?

Пулеметная очередь срезала их в момент. Пока Зубочистка тупо пялился на тела мертвых подельников, листоноша поспешил покинуть свое укрытие.

– Не дергайся, Зубочистка, – велел он, выходя из-под лестницы и держа старого недруга на прицеле «калаша». – Бросай стволы на землю. И ты, Профессор, не дергайся. Я – Пошта из клана Листонош и пришел поговорить о перфокарте. Хватит пальбы на сегодня. Хватит кровопролития. Давайте просто поговорим.

Проследив, чтобы Зубочистка избавился от всего оружия, Пошта пропустил его вперед под дулом автомата и стал подниматься следом.

* * *

– И что привело листоношу в мою скромную обитель?

Профессор был брит налысо, с короткой черной с проседью бородой-эспаньолкой, мощной шеей и руками бывшего борца. Лет ему было, наверное, за сорок, а может, и все семьдесят – чувствовалась в овале лица и разрезе глаз азиатская кровь, не дающая понять возраст. А еще его взгляд… дикий, как правильно его охарактеризовал Зубочистка.

– Понимаете… сударь. Эта жалкая личность, которую вы изволили нанять к себе на службу, украла у меня мою собственность.

Профессор снял круглые очки и сунул дужку себе в рот. Пожевал. Вернул их на место.

– Но при чем тут, кхм-кхм, я?

Пошта ткнул Зубочистку обрезом в спину. Говори, мол.

– Перфокарта! – простонал Зубочистка, показывая зажатый в руке картонный лист. Пошта, недолго думая, вырвал перфокарту и убрал в нагрудный карман.

Профессор поднялся. Был он на голову выше Пошты и уж точно сильнее. Листоноша напрягся.

– Как это понимать, любезный?! – вопросил Профессор.

– Это я нашел перфокарту. И она является собственностью клана Листонош. А ваш наймит ее у меня украл.

Профессор картинно схватился за голову и зашагал по кабинету от стены к стене. Пошта от нечего делать разглядывал книги. Чего тут только не было! И научные труды, и справочники, и художественная литература на самых разных языках. Видимо, профессор был полиглотом и эрудитом.

– Рассказывайте, – попросил Профессор.

И Пошта рассказал.

Когда он закончил, Профессор сел на стол и снова сунул дужку очков в рот. Листоноша не прерывал раздумий. Наконец Профессор надел очки и начал свой рассказ:

– Когда я был еще молод и наивен, я занимался наукой в Балаклаве. В моем распоряжении был мощный по тем временам компьютер, все данные, которые я только мог пожелать, подчиненные, достаточно смышленые, чтобы только ругать их, а не бить ногами. Я понимал, что война вот-вот начнется. Вам, нынешнему поколению, сложно даже представить себе ужас тех дней.

Пошта слушал, и образная речь Профессора, представившегося как Кайсанбек Аланович, разворачивалась картинкой перед его внутренним взором.

Двадцатый век не был самым спокойным временем. Передел территорий, смена правительств, гражданские войны… Государства образовывались и рассыпались, ни одно поколение не жило в мире. С наступлением века двадцать первого все только ухудшилось. Когда разразилась последняя, ядерная война всех против всех, Профессору повезло работать в бункере, и он с тоской взирал на гибель цивилизации.

С его точки зрения все началось даже не с техногенной, а с экологической катастрофы: начали таять ледники. То ли пресловутый озоновый слой продырявился, то ли ядерная зима привела к глобальному потеплению, то ли Гольфстрим разогрелся, то ли Земля слетела от взрывов со своей оси… Кайсанбеку Алановичу оставалось только догадываться. Знал он только одно: льды стремительно таяли. Из полуострова Крым превратился в остров, а что стало с другими государствами – и вовсе неизвестно. Вокруг кипел океан, Мировой океан – непознанный, неизученный и оттого очень опасный.

Профессор не мог этого принять. У него там – в Киеве, бывшей столице Украины, – осталась дочь, пусть взрослая, но такая маленькая…

Кайсанбек Аланович запрограммировал балаклавский компьютер на прием сигналов со спутников, смутно надеясь, что хоть один уцелел, и отправился в Киев.

Естественно, он не дошел.

На этом месте Пошта горестно покачал головой, давая понять: он знает.

Но он не знал.

Профессор продолжил рассказ.

Солнце скрылось за тучами пыли, на планету опустилась ядерная зима. Вместо снега землю устилал хлор це аш. Йод не помогал. Профессор, укравший противорадиационный костюм высокой защиты, шел через ад.

Он видел многое. Такое, от чего у Пошты с перебоями работало сердце, чего не мог себе представить и самый бывалый сталкер.

Профессор видел умирающих людей.

Когда военные и богатые укрылись в бункерах, основное население Крыма осталось один на один с ужасами ядерной зимы. Немногие знали, что от осадков нужно закрыться – чем угодно, хотя бы брезентом. Не все понимали, что не поможет и это. Вылезали волосы, кожа покрывалась кровоточащими язвами. Кашель. Слабость. Кровавая рвота и кровавый понос.

И – безумие.

Люди не умеют умирать тихо.

Закончилась еда, закончилась вода, толпы штурмовали склады и здания администрации. Грабили магазины, лишь на часы отсрочивая гибель. Убивали друг друга. В обреченных толпах проснулась агрессия. Профессор двигался задворками, чтобы не попасться толпе, готовой разорвать тебя лишь за то, что ты живой и здоровый.

У него были фильтры. У него была установка для очистки воды. Были питательные смеси.

Ему было не так уж много – за сорок – и он шел в Киев, уже понимая, что не дойти.

…закутанные в брезент от радиоактивных хлопьев «снега» женщины протягивали ему слабо пищащих детей.

Он снимал оружие с трупов солдат. Он стрелял в себе подобных. Однажды ему пришлось убить собаку – несчастную облезлую собаку, суку добермана, которая брела за ним, не понимая, куда делся хозяин и куда вообще идти теперь.

…он выскочил из засады. Изо рта у него шла кровь. Глаза уже почти не видели, руки дрожали. Облысевшая голова покрыта была язвами. «Моя дочь беременна! – орал он. – Отдай костюм, отдай, сука, ей нужнее!» Помповое ружье плясало в слабых руках. Профессор выстрелил первым – и попал. В доме за спиной убитого кто-то заплакал. Наверное, беременная дочь. Профессор не стал заходить в здание.

Крым только кажется небольшим. Путешествие стало для Кайсанбека Алановича целой жизнью.

Потом фильтры стали сбоить.

Отравленный, в тумане собственных грез и кошмаров, Кайсанбек Аланович сбился с курса.

Он вышел на северный берег Крыма, в Красноперекопск.

Бандиты, завладевшие городом, казались ему титанами, а сам город – Тартаром. Кайсанбек Аланович упал на руки нежданным спасителям.

Спасителям? Ха! Его бы убили, не задумываясь, но король бандитов, Олаф, не был дураком. Он оценил снаряжение, оценил упорство и приказал вылечить Профессора. Бандиты уже захватили бункер, где было все необходимое.

Когда Кайсанбек Аланович поправился, он уже не мог уйти.

Во-первых, связи с Киевом не было, как не было и транспортного сообщения. Во-вторых, он был должен. Он был обязан этим неотесанным бандитам своей жизнью.

И Профессор остался.

Он помог наладить связь между разрозненными «теневиками» Крыма. Он давал Олафу ценные советы.

А за это ему подарили жизнь и относительно комфортное существование.

Когда ветра согнали радиацию, когда стало возможным выходить на поверхность, Кайсанбек Аланович остался в Красноперекопске. Оброс, понимаете ли, знакомствами. Постарел. Привык.

И только иногда, раз в месяц, не чаще, снилась ему взрослая дочка.

Которую он не смог спасти тогда, в самые страшные первые недели. Которую тем более – если только она осталась в живых! – не мог спасти теперь.

Снилась и молча смотрела на отца.

Глазами тех младенцев, которых протягивали ему умирающие женщины…

– И вот, не поверите, я вспомнил про Балаклаву, – завершил Профессор свой рассказ. – Про мною настроенный компьютер. Олафу, будем честны перед собой, дела нет до спутников. Я сомневаюсь, что он вообще представляет себе, что такое космос… Но Олаф меня уважает. Я символизирую науку и разум в его порочном мирке. Поэтому он позволил мне связаться с этой вот, – кивок на Зубочистку, – жалкой, ничтожной личностью. Однако я предположить не мог, что перфокарту с записанными координатами придется у кого-то красть. Листоноша, говорите? А расскажите-ка поподробнее.

Пошта покосился на Зубочистку. Профессор верно истолковал взгляд:

– Эй, вы, ленточный червь! Ползите, жалкое беспозвоночное, на кухню. Там вас накормят.

Оскорбленный Зубочистка удалился.

– Итак, я слушаю вас, Пошта.

Пошта замялся. Пожалуй, впервые за все время службы он имел дело с человеком умнее и образованнее себя.

– Ясно-понятно, что Украина перестала существовать. Сам я родом из Киева, хоть и не помню его совсем. Мне было всего три года, когда родители приехали в Крым. Тогда-то и случился Катаклизм.

Профессор с пониманием кивнул.

– И я, наверное, не совсем человек. Мы умеем изменять себя. В клан Листонош принимают совсем маленьких детей. Занимаются образованием… ну и физической стороной дела. Например, заражение мне не страшно, я на поверхности спокойно обхожусь без СИЗ.

– Казаки тоже.

– Да, люди приспосабливаются. Но при этом перестают быть людьми. Наш же клан… как бы это без пафоса лишнего сказать… Мы хотим возродить цивилизацию. Мы хотим, чтобы люди перестали резать друг друга в междоусобицах. Чтобы культура. И ценность жизни. И гуманизм.

– Это утопия, юноша, просто утопия.

– Нет. Мы спасаем выживших. Так я и попал в Балаклаву – мы случайно узнали о колонии выживших, укрывшихся в штольне. В общем, я поехал на разведку. Живут они плохо, борются с бывшими военными, которых называют морлоки. Вы знаете, что мутации пошли даже среди зрелых особей?

– Знаю. Даже взрослая особь может измениться. Мы не обладаем достаточными средствами, чтобы понять, как влияет излучение на живых существ и что это за излучение вообще. Вы тому – наглядный пример, Пошта.

– Это все ясно-понятно. Я не о том. В общем, я туда попал. Нашел компьютер. Понял, что связь со спутником. Унес координаты на перфокарте. А ваш Зубочистка у меня ее забрал. А потом у него отняли. Я по всему Крыму за этой картонкой бегал.

Повисло тягостное молчание.

– Листоноша, – неожиданно сказал Профессор, – по-русски значит «почтальон». Пошта – почта. Вы – связные. Вы связываете людей между собой. И знаете… Кхм-кхм. Будь я помоложе, все бы бросил и ушел с вами. Посмотреть, как упрямые молодые люди, не желающие прозябать в кровавом болоте нового феодализма, борются за свое право быть хомо сапиенс, а не просто хомо эректус. Но я уже не так молод и не столь активен.

Он поднялся, подмигнул растерянному Поште.

– Раз уж перфокарта ваша, то позвольте мне хотя бы скопировать с нее данные. Перфокарта – не самый современный носитель информации. Сейчас мы все сделаем, и я поделюсь с вами кодами связи, поделюсь всем, что знаю. Даже научу настраивать компьютер, может, выдам рабочий ноутбук, если понадобится.

– А что взамен? – спросил Пошта, привыкший к тому, что задаром ничего не бывает.

– Как я уже говорил, у меня в Киеве осталась дочь… Но я попрошу не найти ее – это малореально. Я попрошу об одном: когда я стану стар и отойду от дел, когда устану от вспыльчивости этого необразованного хамла Олафа… Пустите меня к себе. Я смогу как минимум учить детей.

– Пустим, – пообещал растроганный Пошта, – обязательно пустим, Кайсанбек Аланович!

К немалому удивлению Пошты, профессор «слил информацию», как он выразился, не только на перфокарту, но и продублировал ее на «флешку» – микрочип, заключенный в маленький стальной прямоугольник, который можно было носить на цепочке на шее. Чтобы никто не украл.

– Можно надеяться, что у вас в Джанкое найдется рабочий компьютер или ноутбук, – мечтательно пробормотал Профессор, вручая листоноше флешку.

– Кстати, профессор… У меня в вашем славном Красноперекопске есть одно дело. Гуманистическая, так сказать, миссия по вызволению из плена экипажа и пассажиров Летучего Поезда. Вы ничего об этом не слышали? Вы же не последний человек в Тортуге.

– А как же, – задумчиво ответил профессор. – Слышал. Кстати, если вы думаете, что это была спланированная атака, то заблуждаетесь. Эти одноклеточные… впрочем, не буду оскорблять амеб подобным сравнением… Одним словом, все получилось случайно. Некий не слишком чистоплотный охранник Летучего Поезда задолжал Одноглазому Хью. Бандит и подговорил его подпоить охрану и взять поезд, чтобы преподнести Королю на свадьбу.

– На свадьбу? – не понял Пошта.

– Олаф женится. Король Тортуги, понимаете ли, собрался обзавестись наследным принцем.

– Ясно-понятно… Так значит, где поезд-то сейчас?

– Команда – в тюрьме, я полагаю, а сам поезд – на вокзале, в тупиковой ветви. Вся Тортуга уже знает, что он здесь, но делают вид, что не видели и не слышали – типа сюрприз.

Больше Профессор ничем не мог помочь. В криминальном мире он, может, и ориентировался, а вот отдельных его представителей так и не научился понимать. Человек может изучить свою собаку, но вряд ли поймет, о чем лает чужая.

А между Кайсанбеком Алановичем и средним жителем Красноперекопска разница была даже больше, чем между человеком и удодом-мутантом…

– Постойте, – засуетился Кайсанбек Аланович, поправляя очки. – Там же люди. Я пойду с вами.

– Нет, копать-колотить. Вы у нас умный, я – шустрый. Мне договариваться не привыкать. Пойду и найду нам помощника, чтобы тюрьму взять – один я не потяну. А вы тут сидите. Вон, за Зубочисткой присмотрите, надоел мне этот горе-вор хуже горькой редьки.

– А вы редьку хоть пробовали? – неожиданно поинтересовался Кайсанбек Аланович.

Пошта опешил. Он понятия не имел, что это за «редька» такая. Правда, был у него знакомый листоноша, осевший на базе и занимающийся живописью. Редька у него прозвище было… Но кусать знакомца Пошта не кусал и о вкусе его судить возможности не имел.

– Это такой овощ, бедное вы дитя постапокалипсиса, – с тоской в голосе сказал профессор. – От кашля редька с медом – первое средство было.

– Пареная?

– Пареная – это репа… Ладно уж, Пошта, ступайте. Я жду вас ровно три часа, а потом иду выручать.

– Это чтобы в Джанкой попасть? – уточнил Пошта.

– Это потому что есть в вас хорошее. Настоящее. А я давно не видел настоящих людей…

Интерлюдия

Новобранец

Захар очнулся от ужасной тряски. Повозку, в которой его везли, подкидывало на каждой кочке, от чего сознание молодого казака тут же затуманивалось от боли. Собрав последние силы, Захар простонал:

– Воды…

В ответ на его просьбу кто-то протянул видавшую виды армейскую флягу, при этом неосторожно стукнув алюминиевым горлышком по губам раненого казака. Захар, стерпев новую боль, принялся жадно глотать спасительную влагу.

– Спокойней. – Невидимый благодетель отнял флягу. Захар попытался как следует рассмотреть его лицо, но этому мешали яркие солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь прорехи в матерчатом пологе, служившем повозке в качестве крыши. Все, что удалось рассмотреть казаку, так это нагромождение тюков вдоль бортов крытой телеги и ссутулившуюся фигуру рядом с собой. Тогда Захар попробовал приподнять голову и сразу же пожалел об этом. Голова закружилась, а к горлу подкатил неприятный ком. Захару пришлось приложить максимум усилий, чтобы его не стошнило прямо на сутулого попутчика.

– Спокойней, – повторил благодетель, прижимая Захара за плечи к полу. – Сейчас в твоей крови столько медикаментов бродит, что любое лишнее движение может привести к весьма печальным для тебя последствиям. А я не для того потратил четыре часа, чтобы зашить твои раны и заставить биться сердце с новой силой.

– Кто… кто вы? – просипел Захар. Язык слушался его с трудом, сил в теле действительно практически не осталось.

– Меня зовут Антон Юрьевич. Я штатный лекарь отряда листонош.

– Лекарь кого? – с удивлением переспросил Захар.

– Листонош. – Антон Юрьевич вновь поднес флягу ко рту казака. На этот раз он позволил юноше сделать на пару глотков больше, после чего встал. Придерживаясь руками за борт повозки, он высунул голову наружу и позвал: – Эй, командир! Штемпель! Раненый очнулся!

Через несколько мгновений повозка остановилась, чему Захар несказанно обрадовался. Но радость его моментально улетучилась, когда заместо добряка Антона Юрьевича над казаком нависло суровое лицо, исчерченное глубокими шрамами. По всему было видно, что сейчас начнется первичный допрос и церемониться с казаком тут не намерены.

– Кто таков? – спросил командир неведомых листонош. Тон его голоса был не менее суров, как и его лицо, поэтому Захар решил не запираться и отвечать честно. В конце концов, они спасли ему жизнь. А раз не убили сразу, значит, есть шанс продлить свою жизнь хотя бы еще на несколько часов.

– Захар… Захар Микулович. Десятник.

– Так я и думал. Опять казацкие разъезды к Джанкою подбираются. – Командир, которого Антон Юрьевич называл дивным прозвищем Штемпель, задумчиво погладил один из шрамов, тянущийся практически через все лицо, от правого виска до левой скулы. – Какая была задача у твоего отряда? Где твои люди? Кто тебя ранил?

– Я… мы… – Сознание вновь решило покинуть Захара, но он отчаянным усилием воли смог ответить. – Мы патрулировали обычный маршрут, когда столкнулись с бандой мародеров. У них было численное и техническое превосходство, но мы…

– Что, казачье тщеславие взыграло? – усмехнулся Штемпель. В этот момент Захару захотелось от души засветить листоноше по лицу, чтобы содрать эту гадкую улыбку. Поняв перемену в настроении раненого, Штемпель вновь нахмурился. – Да ладно, казак, не сердись, ты сейчас не в том состоянии, чтобы кулаками махать. Рассказывай, как дело было.

Следующие полчаса Захар говорил практически без остановки, прерываясь лишь на пару глотков из фляги, заботливо подносимой Антоном Юрьевичем. Штемпель не перебивал, лишь кивал и все больше хмурился. История о том, как банда мародеров чуть не изнасиловала бедную девочку, явно затронула какие-то нити в душе сурового командира. Закончив, Захар решился задать вопрос, который мучил его с самого момента пробуждения:

– Скажите, кроме меня еще кто-нибудь выжил?

Штемпель отрицательно мотнул головой, подтверждая самые худшие опасения казака.

– К сожалению, нет. Хоть для меня и нет разницы между простыми бандитами и чубастыми наездниками степей, мне искренне жаль твоих ребят. Когда мы тебя нашли, тела остальных уже остыли. Да и ты, Захар, был практически на пороге смерти. Грудная клетка проломлена, пять пулевых отверстий… но еще живой. Видимо, ты так сильно любишь жизнь, что не расстанешься с ней ни за какие коврижки. А быть может, кто-то имеет на тебя большие планы.

– Кто? Бог? – не понял Захар.

– Может, и Бог, может, и дьявол. – Казак уже во второй раз за день увидел улыбку на лице Штемпеля. – Но кто-то определенно за тобой присматривает… Ладно, отдыхай. Я загляну к тебе вечером.

Осторожно похлопав казака по плечу, Штемпель выпрыгнул из повозки, уступив место Антону Юрьевичу.

– Надо заметить, что командир Штемпель явно вам симпатизирует, юноша, – произнес Антон Юрьевич вполголоса, проверяя повязки на ранах. Захар недоуменно посмотрел на лекаря и смог наконец-то рассмотреть черты его лица. Аккуратно постриженная седая борода, прямоугольные очки с толстыми стеклами и не по возрасту яркие, юные голубые глаза. Антон Юрьевич тем временем снизошел до разъяснений. – Именно Штемпель настоял на том, чтобы я взялся выходить вас. Как по мне, скажу прямо, вы были напрасной тратой ценнейших препаратов, но наш командир не измеряет жизни людей в деньгах. Для него жизнь каждого разумного существа – священный дар.

– Даже бандитов, насилующих и убивающих детей? – язвительно бросил Захар. В ответ Антон Юрьевич укоризненно покачал головой.

– Я же сказал: каждого разумного существа. А бандиты, с которыми вам довелось схлестнуться, это не люди, а животные.

Разговоры о животных напомнили Захару о старом друге.

– Стойте! Там же мой конь… – Казак вновь попытался вскочить, и на этот раз волна боли накрыла его с такой силой, что он моментально потерял сознание.

Когда Захар очнулся, Антон Юрьевич как раз вынул из его вены иголку шприца.

– Молодой человек, перестаньте дергаться! – строго велел доктор. – Я не намерен тратить на вас все свои запасы. Жив ваш конь, жив. Зверюга хоть и страшная, но листоноши умеют находить подход к лошадям. Даже к таким мутантам, как ваш. Его ведут на привязи где-то в конце обоза.

Захар расслабился и улыбнулся. Жив Один, не бросил друга.

Следующие несколько дней Захар провел в повозке, наслаждаясь компанией лекаря. И первым делом Антон Юрьевич рассказал казаку о том, кем являлись Штемпель и его люди.

Из обрывков разговоров сопровождавших обоз охранников Захар с удивлением узнал о том, что в тот же день, когда он поведал Штемпелю о причинах стычки казаков и банды мародеров, листоноши спешно отправились в карательный рейд. Отряд вернулся тем же вечером. И если слухи были правдивы, листоноши не просто догнали и убили бандитов. Говорили, что Штемпель приказал закопать выживших мародеров по шею в землю и оставил на растерзание ночным обитателям степей. А всем обитателям острова Крым известно, что ночною порой в степи бродят самые страшные порождения Катаклизма.

* * *

– В результате глобальных изменений в климате и поднятия уровня Черного моря узкий перешеек, соединявший Крымский полуостров с Украиной, скрылся под водой, образовав на этой территории Донское море. Эти события привели к окончательному отделению Крыма…

Монотонный голос учителя Микиты убаюкивал Захара. Все тело бывшего казака ныло, но не от ран, а от тяжелых физических нагрузок. Вот уже шесть месяцев он проходил тренировки в Джанкое, обители клана Листонош.

Поначалу казак думал, что листоноши сделают из него послушного раба или продадут на невольничьем рынке Бахче-Сарая. Но они даже не потребовали у Захара платы за потраченные на него медикаменты.

По прибытии в Джанкой казака поселили в небольшой каморке рядом с бараками для новобранцев и сказали, что он может тут пожить, пока не оправится от ранений. Даже Одина пристроили на местной конюшне. Пару недель Захар слонялся по Джанкою без дела и наблюдал. Он видел, как листоноши помогают простым людям, охраняют переселенцев и не требуют за это никакой компенсации. Да им и не нужно было этого делать – люди сами несли им еду и патроны.

«Что посеешь, то и пожнешь, – назидательно произнес Антон Юрьевич в ответ на вопрос Захара о том, за счет чего живут члены клана. – Мы помогаем людям выживать в этом страшном мире, и за это они оказывают нам определенные услуги. Клан имеет счета с солидными денежными суммами во всех новообразованных банках. Практически в каждом крупном городе или поселении листоноши гарантированно найдут кров и еду у тех, кого мы когда-то спасли. Казачья Сечь и бахче-сарайский хан поддерживают с нами нейтралитет. Конечно, есть в этом правиле и исключения. Бандиты Тортуги, одичалые колонии. Да и мутантам плевать на то, хуторянин ли попал в его лапы или листоноша».

Через три недели, когда от страшных ран на груди Захара благодаря лекарствам листонош остались лишь шрамы, казак принял для себя решение. Он подошел к Штемпелю и сказал, что хочет вступить в их клан, чтобы приносить пользу людям.

– Захар, ты, конечно, малый неплохой… – Штемпель задумчиво оглядел юношу с ног до головы, будто видел его в первый раз. Худые черты лица, острый хищный нос, короткая копна иссиня-черных волос, которые, несмотря на юный возраст казака, уже подернула седина. – Но учитывая специфику нашей работы, мы стараемся набирать новых членов клана с младенческого возраста. Прости, но ты вряд ли выдержишь нашу программу обучения.

Но казак не растерялся:

– Скажите, Штемпель, а сколько было вам лет, когда вы стали членом клана? – По изменившемуся лицу листоноши Захар понял, что его выпад попал точно в цель.

– Ты прав – после минутного молчания ответил Штемпель, – когда я стал листоношей, я был твоим ровесником.

– Вот видите! Если вы смогли, то почему бы не дать шанс и мне?

– Ты не понимаешь, о чем просишь, мальчишка! – неожиданно зло одернул его Штемпель. И, немного успокоившись, продолжил: – Окружающий нас мир меняется. И, к сожалению, меняется он не в лучшую сторону. Мутируют люди, растения и животные. Радиация медленно, но верно убивает все вокруг. И для того, чтобы спасти этот вывернутый наизнанку мир, листоноше необходимо измениться самому! Пойми, речь идет не только об изменении сознания, но и тела. Ты… ты просто можешь умереть. Зачем это тебе нужно? Бери своего коня и езжай обратно в Сечь! У тебя же есть родители, друзья. Ты что, совсем их не любишь?

– Люблю! – прокричал в ответ Захар. – Люблю, но это и есть причина, по которой я хочу стать листоношей! Для того, чтобы спасти их. Вы видели, как живут люди в степи? А я видел! И хочу помочь им.

Долгое время они буравили друг друга взглядом. Наконец Штемпель сказал:

– Ну, ты сам так решил… Хорошо, завтра я лично запишу тебя в ряды новобранцев. Но учти: если погибнешь, то виноват в этом будешь только ты. Так что даю тебе последний шанс, чтобы передумать и уйти.

– Я не изменю своего решения! – Глаза у Захара светились яростным огнем.

В число новобранцев его включили не сразу, ибо пускать степного волка в свои ряды было опасно. Но за Захара замолвили слово Антон Юрьевич и, что более важно, Штемпель. Вдвоем они смогли уговорить своих товарищей рассмотреть кандидатуру изнуренного тяжелыми ранами казака на роль возможного нового члена клана.

«Смотри, не подведи нас», – сказал тогда Штемпель, проходя мимо ошарашенного Захара.

Постепенно перед Захаром открывались более глобальные цели клана. А хотели они, ни много ни мало, объединить всех выживших на острове и построить новое государство. На первый взгляд задача абсолютно невыполнимая и даже самоубийственная. Но листоноши были полны решимости осуществить задуманное. И кто знает, какие козыри припрятаны у них в рукаве?

– …В основном на территорию Крымского полуострова сбрасывали не ядерные заряды, а тысячи электромагнитных бомб. В результате вся электроника была выведена из строя. Бензин, телевидение, сотовая связь исчезли. Радиоприемники давно замолчали. Это привело к стремительной деградации и обнищанию общества. Крым погрузился во мрак Средневековья…

Многие слова, произносимые учителем Микитой, были для Захара полной бессмыслицей. Что такое «телевизор», бывший казак узнал совсем недавно, на уроке по истории утраченных технологий прошлого. Учитель Ждан приволок из подсобки черный ящик, с одной стороны которого было вмонтировано черное стекло, а с другой торчал длинный шнур. Как утверждал Ждан, когда-то этот аппарат, телевизор, показывал движущиеся картинки. Конечно, учитель Ждан объяснял не столь кратко, щедро разбавляя свою речь еще большим количеством непонятных слов, таких как «художественные и мультипликационные фильмы», «новости», «ток-шоу», «спутниковое тэвэ», «частоты» и тому подобное.

У Захара голова разрывалась от такого потока новой информации, однако новобранец прилагал все усилия, чтобы как можно скорее понять и выучить новые термины. Все эти знания когда-нибудь могут спасти жизнь не только ему, но и другим людям.

– …Но как мы с вами прекрасно знаем, на острове остались выжившие. Благодаря сотням бункеров и секретных военных объектов некоторому количеству украинцев удалось спастись. Окопавшись в своих подземных убежищах, они постарались наладить свой быт, но через несколько лет случилась новая беда. Ядерная бомбардировка, которая все же повлияла на флору и фауну острова, а также вирусное и бактериологическое оружие – в первую очередь – дали свои страшные плоды. Мутировали не только животные и растения, радиация стала менять тела людей. А за мутацией тела последовала мутация человеческих душ…

О том, сколько точно видов мутантов сейчас населяют остров, не подозревали даже всезнающие листоноши. Новые виды обнаруживались каждый день. На земле, под землей, в воздухе и в водоемах обитали миллионы хищных тварей, готовых в один момент укусить, ужалить, задушить и умертвить свою жертву тысячами различных способов. Эта планета больше не принадлежала человеку. В результате своей гордыни он потерял место на вершине пищевой цепочки, скатился к ее подножию и трусливо поджал хвост.

– …Самые развитые с гуманитарной и индустриальной точек зрения населенные пункты превратились в удельные княжества, управляемые тиранами и диктаторами, не желающими объединяться с остальными правителями и восстанавливать государства. Самым распространенным вооружением, пришедшем на смену пороховому оружию, стали луки, арбалеты, копья, ножи и мечи. Лишь немногие поселения сохранили технологии изготовления пороха и до сих пор производят и ремонтируют огнестрельное оружие кустарными методами. Север Крыма находится под контролем бандформирований, ведущих непривычную борьбу за власть и уцелевшие энергоресурсы. Степной Крым находится под властью восставшей из пепла Казачьей Вольницы. Южные земли контролируются Ордой крымских татар…

Казачья Вольница. С тех пор как Захар оказался в тренировочном лагере, он практически не вспоминал о своей жизни в рядах вольного братства. Конечно, он скучал по приемной матери и немного по отчиму, но сейчас для него начиналась новая жизнь. В конце концов, у Захара будет еще шанс вернуть казакам долг за то, что они воспитали в нем мужчину и не бросили умирать маленького мальчика посреди безразличной к людским судьбам степи.

– …Также часть выживших укрылась в бункерах и шахтах, созданных военными еще во времена СССР. Но эти общины, как правило, считают себя единственными уцелевшими и не пытаются наладить связи с остальными. Смельчаки-одиночки, которые зачастую самовольно отправлялись для разведки, никогда не возвращались, погибая в неизведанных общинами территориях.

– …Но как вы все прекрасно уже об этом знаете, группа бывших военных и примкнувшие к ним ученые, организовали в Джанкое новый форпост цивилизации. Благодаря тому, что город практически не пострадал от радиации, они смогли быстро обустроить хорошо защищенный лагерь, в центре которого расположилось здание бывшего почтамта. Именно из-за почты, в которой они организовали свой штаб, их стали называть листоношами. Постепенно название прижилось, и мы сами стали так именовать свой клан – клан Листонош. На этом на сегодня все!

Последнюю фразу учитель Микиты подкрепил громким ударом ладони по столешнице парты, за которой дремал Захар. Поняв, что учитель поймал его на горячем, бывший казак спросил поникшим голосом:

– Десять кругов?

– Пятнадцать! И не вздумай филонить, я специально сяду у окна и буду считать.

Захар даже не подумал пререкаться с учителем, ибо на собственном опыте уже знал, что подобная дерзость приведет лишь к увеличению наказания. А пятнадцать кругов вокруг крепостной стены тренировочного лагеря листонош – это уже само по себе жестокое наказание за невнимательность на уроке. Так что новобранцу нечего не оставалось, как подхватить свой рюкзак с учебниками, закинуть его на спину и броситься на улицу выполнять приказ наставника. Если Захар поспешит, то управится как раз ко времени вечерней трапезы. А если нет, то придется спать голодным.

К ужину Захар не успел. На прохождение последних четырех кругов он потратил столько же времени, сколько на все предыдущие вместе взятые. Все мышцы болели от напряжения. Ветер загонял за шиворот горсти песка, который смешивался под одеждой с потом и натирал кожу почище наждачной бумаги. Так что у Захара только и хватило сил, что доковылять до казармы и рухнуть на свою койку, точно тряпичная кукла.

– Держи. Ешь.

Захар с трудом открыл тяжелые ото сна веки и с удивлением обнаружил перед собой протянутую руку с зажатым в ладони куском лаваша. Подняв взгляд, он увидел сидящую на соседней койке девушку. Выцветшие на солнце соломенного цвета волосы, красивое личико и глаза, в которых блестели озорные огоньки.

– Меня Бандеролькой кличут. А тебя? Да ты бери, ешь. Я специально для тебя приберегла, видела, что ты вторую ночь голодным спать ложишься.

– Сытое брюхо к учению глухо, – процитировал Захар любимую присказку учителя Микиты. Но лаваш взял и жадно, в один присест, проглотил. – Спасибо. Но с чего ты вдруг так обо мне заботишься?

– Да просто так, – неуверенно пожала плечами Бандеролька. – Ты не подумай чего, я в тебя не втюрилась. Просто… Просто раньше у меня не было семьи. Меня листоноши в младенчестве из одной передряги в Симферополе выручили и к себе забрали. Выростили, выкормили, обучили. Я только месяц назад полноправным членом клана стала. Теперь у меня много братьев и сестер. Ну и вот…

– Постой. Если ты уже член клана, то чего ты среди новобранцев все еще трешься?

Бандеролька вздохнула:

– Черт, ты меня подловил. Меня Штемпель приставил за тобой приглядывать.

– Что, он мне все еще не доверяет? – Захар почувствовал, как его накрывает чувство обиды на человека, которого он искренне считал другом и наставником.

– Да нет, наоборот. Доверяет. Просто он переживает за тебя, вот и попросил меня помогать тебе по мере необходимости. А мне только в радость. Я же говорила, вы все для меня как одна семья…

– Можешь дальше не продолжать, я понял.

Захар действительно понимал, что движет поступками этой белобрысой девчонки. Все они, юноши и девушки, оказавшиеся в числе новобранцев клана Листонош, прошли через адские жернова жизни в мире после Катаклизма. И здесь, в Джанкое, они воспитывались с малых лет не просто как товарищи по оружию, а как члены одного клана, семьи. И забота о членах своей семьи была у листонош на первом месте.

* * *

Помимо изучения истории ушедшего мира, тренировок и стрельбы в учебном тире Захар много времени уделял верховой езде. Один скучал по своему другу, и каждый раз, когда молодой новобранец заходил в конюшню, конь резвился и ржал в своем стойле, словно молоденький жеребенок. Захар седлал коня и отправлялся на прогулку вокруг Джанкоя. Часто компанию ему составляла Бандеролька или кто-нибудь из новобранцев-ровесников. В таком неспешном ритме прошел первый год жизни Захара в обители клана Листонош.

Перемены наступили внезапно, когда посреди ночи в барак к новобранцам, освещая себе дорогу керосиновыми лампами, вошли трое. Двоих Захар узнал сразу, это были Штемпель и Антон Юрьевич. Третьего же ночного гостя он видел впервые. Штемпель подошел к койке, на которой спал Лазарь, лучший боец из числа новобранцев. Листоноша осторожно разбудил парня и жестом велел следовать за ним. Ничего не понимающий новобранец поспешно натянул штаны и рубаху, надел ботинки и вышел из барака вслед за ночными гостями.

Захар не придал тогда большого значения этому событию. Мало ли зачем понадобился Лазарь учителям. Возможно, набедокурил и они прознали об этом. Волноваться бывший казак начал через пару дней, так как Лазарь не только не возвращался в барак, но и не появлялся ни на занятиях, ни в столовой. Захар пробовал задать вопросы о судьбе товарища учителям, но те лишь отмахивались от него, как от надоедливой мухи.

– В свое время ты все узнаешь, – вот и весь ответ.

Учителя не обманули. Через неделю Лазарь вернулся. Выглядел он неважно – бледным, осунувшимся. Горло скрывала повязка, по бокам которой проступали бурые пятна.

На вопросы товарищей Лазарь не отвечал, лишь требовал оставить его в покое. Той же ночью в бараке вновь объявились ночные гости. На этот раз настал черед Захара.

– Новобранец, подъем! – Изуродованное шрамами лицо Штемпеля нависло над бывшим казаком. Захар кивнул и принялся одеваться. Его била крупная дрожь, но это был не страх, а волнение. Он полностью доверял листоношам и знал, что они не причинят ему вреда. По крайней мере, точно не убьют. Но для чего они уводят новобранцев посреди ночи и что с ними происходит в компании неизвестного пока Захару человека? Скоро он узнает ответы, как и предсказывали ему учителя.

Захар думал, что его отведут в учебный корпус, но ошибся. Трое старших практически сразу свернули в противоположном направлении, в сторону медблока. Не задавая вопросов, новобранец поспешил за ними. Антон Юрьевич покопался в складках своей хламиды и извлек связку ключей, один из которых отпирал огромный амбарный замок на двери, которой на памяти Захара никто никогда не пользовался. Он думал, что дверь скрывает какую-нибудь подсобку с ведрами и метлами, но вместо этого за ней обнаружилась лестница, уходящая в глубь строения. Первым зашел Штемпель, за ним неизвестный. Лекарь, пропуская новобранца вперед, заметил его волнение и успокаивающе положил руку на его плечо.

– Не волнуйтесь, юноша. Вам ничего не угрожает.

Захар кивнул в знак благодарности, но слова Антона Юрьевича не смогли до конца развеять его опасения.

Они спускались несколько минут. Осторожно ступая в свете керосиновых огоньков, Захар старался прикинуть в уме пройденное расстояние, Получалось, что они прошли не менее трех десятков метров и сейчас находились чертовски глубоко под землей. Бывшему казаку, привыкшему жить в степи, такая обстановка пришлась не по душе, но что-то, скрытое в глубинах его памяти, заставило его успокоиться. Полумрак и низкие коридоры, запах сырости и тонны земли над головой почему-то не пугали его. Некий опыт из той жизни, что навсегда осталась для него стертой.

«Соберись! – мысленно приказал себе Захар. – Сейчас не время для бесполезных попыток вспомнить свое детство. Впереди тебя ждет нечто важное».

И на этот раз он не ошибся. Дойдя до конца лестницы, Штемпель открыл еще одну дверь, ведущую в довольно просторное помещение. Несмотря на низкие потолки и несчитаное количество поддерживающих своды балок и стропил, в ширину это помещение было не меньше тренировочного плана на поверхности. На стенах висели плакаты с малопонятными графиками и таблицами. То тут то там были расставлены койки, большинство из них пустовало. Но те, что были заняты, окружали горы медицинского оборудования и группы людей в белых халатах.

– Что это? – От изумления у Захара чуть не отвисла челюсть.

– Это наша секретная лаборатория. Ею руководит Трофим Радимирович. – Штемпель указал на молчавшего до сих пор незнакомца.

Вот оно что! Ночной незнакомец оказался тем самым знаменитым профессором Опраксиным, чья личность окутана столькими мифами и легендами, что новобранцы используют в роли самого страшного злодея в байках, которые рассказывают по ночам в казарме. И хотя Трофим Радимирович был приближенным к самым высшим чинам клана Листонош, воочию его новобранцы никогда не видели.

– Мне рекомендовали вас, Захар, как весьма перспективного юношу. – Трофим Радимирович приветливо улыбнулся, но руки для приветствия не подал. – Поэтому я хочу вас сразу предупредить о том, что все, что вы здесь увидите и услышите, должно остаться в строжайшем секрете. Рассказывать обо мне и об этой лаборатории вы не в праве не только своим друзьям и знакомым, но и вообще никому. Даже другим членам клана Листонош.

– Но… – в горле у Захара пересохло, – но я же еще не член клана, я только новобранец…

– Ошибаетесь, молодой человек. – Трофим Радимирович достал блестящий жетон, украшенный изображением почтового рожка. – Когда вы согласились вступить в число рекрутов нашего клана, то вы перестали быть Захаром Микуловичем, десятником Казацкой Сечи, и стали новобранцем Захаром. А с того момента, как новобранец Захар переступил порог моей обители, он официально исчезнет из всех документов и ведомостей. На его место пришел Пошта, младший член клана Листонош.

– Благодарю за честь! – Захар, а точнее, с этого момента Пошта, вытянулся по струнке и с благоговением наблюдал за тем, как Штемпель прицепляет на его грудь долгожданный жетон. Но радость новоиспеченного листоноши была недолгой. То, что профессор Опраксин рассказал дальше, заставило Пошту на миг усомниться в правильности своего решения.

– Здесь, в этой лаборатории, мы подвергаем тела членов нашего клана некоторым изменениям. Не скрою, изменения эти весьма болезненные и в редких случаях могут привести к летальному исходу. Но не стоит волноваться, в последние полгода у нас не было подобных случаев, все операции заканчиваются успешно. После них ваш организм сможет находиться на зараженных радиацией территориях без защитных приспособлений. Вы сможете дышать под водой гораздо дольше обычных людей. Да и в целом ваше тело станет физически намного сильнее. Конечно, есть и обратная сторона медали: средняя продолжительность жизни членов клана сокращается на треть. Но это, как нам кажется, небольшая цена за возможность спасать десятки и даже сотни жизни других людей. Так что скажете, юноша? Вы согласны?

Пошта ответил не задумываясь:

– Я готов.

Глава 9

Побег

В том, что в Красноперекопске-Тортуге настоящих людей днем с огнем не сыскать, профессор был прав. Уж насколько Пошта привык к контингенту нынешнего Крыма, Красноперекопск выделялся. И далеко не в лучшую сторону.

Если Бахче-Сарай маскировался под богатое ханство со всеми атрибутами, быт казаков был неприкрыто-гадостен, как и быт их исторических предшественников, Севастополь лежал в руинах (и то моряки строили свое квазигосударство на кораблях), а Симферополь гнался за иллюзией прежней жизни, то Тортуга никуда не стремилась и ни за чем не гналась. Ей не нужна была иллюзия как таковая. И правили ею не бандиты и не пираты – просто мелкие гопники, волей случая ставшие во главе стаи.

Пошта шел грязными улицами.

Это был даже не Дикий Запад, это были даже не трущобы, нет. Средневековый город после чумы или во время эпидемии – вот чем стал Красноперекопск. Трупы на улицах раздувались от жара, лопались, истекая зловонной жижей, а после усыхали, в их глазах мухи откладывали личинки, а опарыши выедали мягкие ткани… Похоронных бригад не было видно.

Парик Пошты слипся от пота и смердел, а клоунский красный нос листоноша заменил респиратором.

Он остро ощущал свою чужеродность здесь.

Он – листоноша, борец за цивилизацию.

Вокруг – рвань, шваль, грязь.

У него на шее под одеждой – флешка и перфокарта, с помощью которых можно связаться со спутником.

Ни один из встречных понятия не имеет не только о спутнике, но и о форме Земли. Более того, он не знает, что существует такая планета – Земля. Он не понимает, что есть земли за морем. Что не всегда была Тортуга и не всегда Крым был островом. Останови, начни объяснять – в лучшем случае в лицо плюнет. И не потому, что у него другая космогония. У него попросту нет космогонии, нет представления об окружающем мире. Он даже не язычник, не дремучий анималист. Ему пофиг, Зевс ли, трясущий молнией, или электрический заряд порожает молнию в небесах, – ему вообще на молнию плевать. Ему важно дозу достать. Ближнего подсидеть. Подарить Королю Олафу Летучий Поезд…

На солнечных, говорите, батареях поезд? Полноте! Они не в курсе, что такое «батарея», а солнце для них – не звезда и даже не бог на колеснице. Солнце для них – «долбаный фонарь». Поэтому обитатели Тортуги ненавидели листонош. Тут «самый умный» – не похвала, а ругательство.

Пошта попытался отогнать мысли и перестроиться на предстоящую операцию.

Если тебе нужно завербовать рядового члена банды, не начинай «с низов». Начальство сразу пронюхает, внимание обратит. Да и сами мелкие бандиты склонны действовать с оглядкой на начальство. Так что иди сразу к главному. Полюбопытствуй, покажи фокус. И тогда твой интерес к его подчиненным покажется естественным: ты уже как бы принят в круг, ты идешь знакомиться с теми, кто близок тебе по социальному статусу. Обнюхайся, короче, с вожаком. Покажи розовое беззащитное пузо. И если вожак тебя не тронет, не тронут и остальные.

К счастливому жениху Олафу Пошта соваться, конечно же, не собирался. Перед первой брачной ночью даже такое быдло лучше не дергать. А вот Одноглазый Хью вполне подходил для его целей.

Во-первых, Хью сейчас предвкушает официальное вручение подарка, можно сказать, заранее наслаждается славой. Как он всех уделал и слюнявей всех лизнул. Во-вторых, Хью после завершения операции в эйфории и, скорее всего, бухает с утра, дожидаясь официального пира. Расслабляется и поздравляет сам себя. Скорее всего, Хью склонен к развлечениям. К грошовым шоу.

Лилипут Лоренцо не мог опередить Пошту – он наверняка сейчас дрессировал труппу, чтобы не ударить в грязь лицом, чтобы на вечернем торжестве дать такое представление – пираты в море утопятся от избытка эмоций.

– Скажи-ка, милочка, – остановил Пошта тощую девицу с трофическими язвами на грязных голенях.

– Два купона – ночь.

– А чего так дорого?!

– Ну… В честь праздника… Для тебя, красавчик! Рыженький! Полкупона.

Пошта вытащил полкупона и сунул в протянутую ладонь.

Тебя бы, милая, отмыть. Пролечить. И была бы ты нянечкой в яслях, выносила бы горшки и целовала пахнущие молоком круглые макушки перед дневным сном. Или стала бы санитаркой в хосписе, бабью нежность свою нерастраченную, природное сопереживание, сердце свое никем не занятое – на неизлечимо больных тратила бы. А ты телом немытым торгуешь…

– А мне не надо, – улыбнулся Пошта. – У меня все от радиации отвалилось.

– Чегой-то? – не поняла девка.

– Не важно. Подскажи лучше, где мне Одноглазого Хью найти?

Девка хихикнула. У нее не было верхних зубов, бесстыдно обнажались розовые десны.

– А у себя!

– Это где же?

По выражению лица девки Пошта понял, что сейчас будет долгая и нудная лекция с путаньем лева и права, поэтому спешно уточнил:

– Ты рукой покажи!

Девка обрадованно закивала и изобразила сложный зигзаг. Впрочем, указательный ее палец показывал на довольно приметное здание, крыша которого торчала над окружающими – то ли кинотеатр был прежде, то ли гостиница, то ли что-то административное.

– Спасибо, солнышко! – Пошта послал ей воздушный поцелуй и пошел прочь.

– А ночевать?! – обиженно крикнула она вслед.

Он не стал оборачиваться.

* * *

Вопреки ожиданиям, Одноглазый Хью обосновался не в самом здании (об автономных генераторах электричества жителям Тортуги оставалось только грезить в наркотическом забытьи), а рядом с ним. И увидев, как живет правая рука Олафа, Пошта, мягко говоря, офигел.

С каких-то армейских складов пираты добыли старые брезентовые палатки, из тех, в которые человек двадцать спокойно влезает. Палатки эти стояли кругом на перекрестке, а по центру горел костер. У него сейчас и пировали.

Пошта замедлил шаг. Стражи не видать – наверное, надеются на городскую охрану.

У костра пирует сброд… поправочка, не сброд, а местная элита. В центре веселья – жирдяй. Пошта вообще воспитывал в себе толерантность, в том числе к человеческим недостаткам, тем более – физическим. Но эту тушу назвать по-другому не смог бы и Александр Сергеевич Пушкин. Один глаз жирдяя закрывает черная повязка. Стало быть, это и есть герой сегодняшнего дня – Одноглазый Хью.

Он сидел на старом диванчике – в кресле Хью просто не поместился бы. Его щеки нездорового желтушного оттенка лежали на плечах, мешки под глазами наползали на носогубные складки, а безволосая грудь плавно перетекала в пузо, которое закрывало монументальные колени. Не было понятно, совсем Хью голый или все-таки в трусах – складки жира на животе и по бокам не давали рассмотреть наличие нижнего белья. Перед Хью стоял столик, на который бандит облокачивался. На столике – трехлитровая банка мутной жидкости, судя по всему – самогона, и закуска.

Такого не то что излучение – такого пуля не возьмет. Завязнет.

Хью что-то втирал почтительно обступившим его пиратам.

Пошта поправил парик. Импровизируем? Импровизируем! И решительно направился прямо к жирдяю.

Его заметили, тут же нацелили стволы. Пошта был к этому морально готов.

– Внимание, внимание! – подражая глашатаям шапито, заголосил он. – Только сегодня! Только для Великого Хью! Уникальное представление! Чтение мыслей на расстоянии!

– Дайте пройти, – просипел польщенный Хью.

Пошта приблизился.

Вблизи стало видно, что Хью давно и серьезно болен не только ожирением. Белок единственного его глаза был пронзительно желтым, что свидетельствовало о гепатите, а скорее – о циррозе, одышка выдавала нездоровые легкие, а мешки под глазами, черные, налитые кровью, говорили о проблемах с сердцем. Но ведь жив. И любого переживет, уродец!

– Хью… – Пошта склонился в шутовском поклоне.

– Я бы попросил! Андрей Михайлович меня зовут, – солидно поправил пират.

Оп-паньки, вот оно как!

– О, великий Андрей Михайлович! Слава о ваших подвигах известна даже в самом Симферополе! – продолжал юродствовать Пошта.

Шутов вообще любят. В сознание этих людей должна быть впечатана простая мысль: тот не царь, у кого нет придворного дурака.

– И я, ведущий маг-телепат, академик трех академий, профессор всея Крыма и знатомыслец, пришел к тебе, дабы попробовать прочитать твои мысли! Если дозволишь, о великий Андрей Михайлович, если тебя не оскорбит попытка презренного прикоснуться к глубинам твоего разума!

– А прикоснись. Один хрен – ничего не поймешь.

– О! – Пошта закатил глаза и изобразил пляску святого Витта на ногах. – Вижу глубины разума! Бездны! Что за хитрый ум! Что за уникум! О-о! Блуждаю по извилинам, пытаюсь проникнуть! Глубже! Глубже! Глубже!

Окружающие грохнули дружным хохотом. Правильно, Пошта!

– О, великий! – Листоноша бухнулся на колени. – Позволь слово молвить!

– Хрен с тобой, позволяю. Молви.

– Ты одержал великую победу над Летучим Поездом! Хитростью и умом пленил всех! И теперь преподнесешь знатный трофей в подарок могущественнейшему человеку!

Одноглазый Хью расхохотался. Он тряс жирами, хлопал в ладоши, из-под повязки катились слезы.

– Нет, слыхали? Да все об этом знают! Иди отсюда! Иди, иди. Накормите его, он смешной!

Пошта отполз. Он был совершенно и абсолютно доволен проделанным. Правда, с не меньшим удовольствием он убил бы Одноглазого… Но всему свое время, и потом, Пошта от природы был гуманистом.

Цель была достигнута. Теперь окружающие, пусть и потешались над ним, считали его за своего. Оставалось выяснить, кто не особо доволен командованием Хью и Олафа. И переманить его на свою сторону.

Пошта устроился у костра. Гостеприимный Кайсанбек Аланович, конечно, вдоволь накормил его интеллектуальной, духовной пищей, но не догадался предложить даже той самой репы. Или редьки.

А тут в котле что-то варили.

Судя по запаху, это были даже не крысы – чайки. Птицы наглые, вонючие, расплодившиеся по берегам Крыма без всякой меры. Правда, повариха, круглая, под стать Хью, сдобрила варево какими-то травками, почти отбив сомнительный аромат тины и тухляка, а Пошта, как и всякий листоноша, был обучен есть то, что дают. Тут, копать-колотить, не до гурманства особо, тут бы брюхо набить.

– Эй, телепат! Телепаешь?! – Взрыв хохота.

Пошта изобразил придурковатую улыбку, подумал – и прошелся на руках, как доброй памяти матрос Воловик. Телепаю, мол, изо всех сил и во все стороны.

– Тош-ший-та, – пробормотала повариха. – Кобеляка драный… Смотри, шевелюру уронишь.

Пошта кувыркнулся обратно, придержав парик. Ему улыбались. Все, его приняли в стаю. Пусть на место омеги, пусть распоследним щенком, но зачислили. Теперь – ритуальное причащение пищей, а то уж очень жрать охота, если говорить честно.

Давным-давно один из учителей Пошты учил его: правильно приготовить чайку можно только одним образом. Возьмите кастрюлю. Возьмите чайку. Залейте чайку холодной водой. Меняйте воду каждые пятнадцать минут в течение двенадцати часов. Потом выкиньте. Чайку – в одну сторону, кастрюлю – в другую.

Мелкий Пошта смеялся…

А потом было всякое. Случалось, что тех же чаек приходилось сырыми жрать, и не было на свете еды вкуснее. Это когда он ногу сломал в скалах и пока не сполз кое-как вниз, единственной его пищей были чаячьи яйца. Однажды Пошта прибил камнем саму птицу, пил горячую кровь, рвал мясо зубами. Потом его мучительно рвало, потом он спал, потом – догрызал оставшееся.

В общем, на безбабье и медуза – подушка.

Повариха начала раскладывать еду по мискам. К удивлению Пошты, это оказалось не рагу: чаячий, видимо, фарш был завернут в виноградные листья. Долма, однако. К кушанью полагался густой белый чесночный соус, мягкие свежие лепешки и кисловатое, но холодное пиво.

Глядя на него с сочувствием, баба навалила Поште полную глубокую миску.

У листоноши аж слюнки потекли. Кругом уже жрали, прославляя повариху. Пошта последовал примеру бандитов.

«А ведь хорошая баба, – думал он, целиком отправляя крохотные, истекающие соком голубцы в рот. – Такая… добрая бабуся. Ей бы внуков, ей бы свой дом с белеными стенами, ей бы соседок-сплетниц, дедка крепкого, чтобы попивал в меру, чтобы ругаться с ним и скалкой замахиваться, но любить. А внуков она бы баловала, от родителей защищала, и пекла бы она великолепные пироги с вишней и курагой – традиционное южное лакомство. Тесто пышное, сдобное, начинка – аж брызжет сладостью».

Судя по возрасту, повариха застала мир до Катаклизма. Обычно в нищих и криминальных кварталах так долго не живут. Значит, у женщины остались какие-то принципы, не опустилась она.

Пошта решил с ней поговорить. Торопливо слупив свою порцию, он сунулся за добавкой, изобразив самую искреннюю заискивающую улыбку (особо лицемерить не пришлось):

– Можно мне бы… добавочки.

– Любишь?

– Кого?! – опешил Пошта.

– Гречку… – Заметив непонимание, повариха улыбнулась. – Долму. Кино такое было, «Девчата», очень его моя бабушка уважала. Там похожее было. С гречкой. Поди, не ел гречки-то?

Пошта гречку очень даже уважал, но по легенде пробовать не мог, поэтому помотал головой.

Повариха положила добавку и села рядом с Поштой прямо на землю, подобрав пышные юбки. Была она вся в ямочку, мягкая, добрая, волосы под платок убраны. Пошта мимоходом пожалел таких вот несостоявшихся бабушек, одиноких, которым все равно было о ком заботиться – все «сынки» да «дочки», всех накормить бы.

– Меня Раиса Петровна зовут.

– Пошта.

– Затейники у тебя родители были! – рассмеялась она.

– А я их не помню. Подобрали, вырастили. Цирковые.

– Бедолажка ты… зря ты к нам прибился, Поштушка. Звери они. Только едой и приручить. Загрызут. Мальчик ты, я вижу, славный, интеллигентный.

Пошта подавился долмой.

Раиса Петровна улыбнулась снова:

– Слово незнакомое? Эх, вы, безотцовщина… Я же учительницей была. Литературы и русского языка. Ты, наверное, и книжек не читал? И я уж забыла, когда читала. А вы все – как детки из «Республики ШКИД». Ты глазами-то не лупай, ты ешь, ешь, когда еще наешься… Я уж русский язык с этими забывать стала. Поговорить не с кем.

– А профессор? – невольно вышел из образа Пошта. – Кайсанбек Аланович?

– Так кто он – и кто я… – Повариха глянула с подозрением. – А ты почем знаешь?

– Раиса Петровна, – тихо сказал Пошта. Ему надоело врать. Надоело изображать из себя черт-те что, надоело бросать столь редких настоящих людей в неведении и чужом окружении. – Листоноша я, Раиса Петровна. Шпион.

Она прижала ладони к лицу, глаза налились слезами, задрожали бесцветные брови.

Пошта потупился. Сейчас закричит – и хана.

– Родненький… Сынок… Ты что же, пришел гнездо это пиратское разрушить?

– Поезд. Я узнал про Летучий Поезд. Я должен освободить людей. – Пошта замялся. Говорить такое он не привык. – Кайсанбека Алановича в Джанкой заберу, к листоношам… Раиса Петровна, а давайте я вас тоже заберу? Детей учить будете. С умными людьми говорить. К чему вам эти котлы?

Она плакала. Тихо и неприметно, как жила.

– Сыночек… Родненький… Убьют же тебя… Что же ты один…

Пошта дождался, когда она успокоится. Окружающие на их диалог не реагировали.

– Раиса Петровна, я вам честное слово даю: если сегодня не заберу, вернусь через неделю или своих пришлю. Мы вас отсюда вытащим. А я не один. Я помощника ищу. Кто согласится Олафу и Хью насолить?

Бывшая учительница задумалась.

– У Олафа есть враг, – наконец сказала она. – Его бывший конкурент, Рыжехвост. Олаф его в свое время пощадил – отдал Хью в услужение, не стал убивать. Рыжехвост затаил обиду, как мне кажется. Сейчас от Хью ушел, живет отдельно. Пьет, правда… Вот он тебе точно поможет.

– Спасибо вам, Раиса Петровна.

Женщина залилась румянцем и снова всплакнула:

– Ты ступай, Пошта, освободи их. И возвращайся. Я же теперь ждать буду, надеяться буду. Как жила – в этом во всем, у котлов, – уже не смогу…

* * *

Раиса Петровна рассказала, где найти Рыжехвоста, и Пошта, довольно благодушно настроенный после сытной еды и приятного общения, удрал из лагеря Хью. Впрочем, что его никто не хватится, было понятно.

Рыжехвост обитал в трущобах даже по меркам Тортуги. В поисках его берлоги Пошта заблудился, спугнул стаю крыс-мутантов и чуть не задохнулся от вони.

Разрушенные панельные дома напоминали о Севастополе и множестве других городов. Похоже, здесь обитали изгои, окончательно опустившиеся наркоманы и грошовые проститутки. Власть Олафа то ли закрывала глаза, то ли просто забила на окраины с их стайными законами…

Настоящих, опасных, мутантов здесь не было – съели, наверное.

Бормоча адрес, Пошта наконец-то отыскал нужную улицу и нужный дом. Раиса Петровна сказала, что Рыжехвоста он скорее всего найдет во дворе. Пусть бывший соперник Олафа и обиделся на всех, он не скололся, только бухал и потому вел относительно социально активную жизнь.

Так оно и вышло. Стоило Поште завернуть во двор, он увидел объект своих поисков.

Рыжехвост был ожидаемо огненно-рыжим и длинноволосым. Он занимался, мягко говоря, нехарактерным для Тортуги делом: что-то мастерил за столом, предназначенным, видимо, для пьянок и «козла». Листоноша остановился в тени акаций, приглядываясь. Бомба, что ли? А, черт его разберет.

Копать-колотить, двум смертям не бывать, одной – не миновать!

Поште настолько уже осточертело это путешествие, эти твари, мимикрирующие под людей, что он решил не церемониться. Шагнул вперед, содрал парик, сел на лавку.

– Рыжехвост?

– Есть такое дело.

– У меня к тебе деловое предложение. Ты, я слышал, крепко любишь Олафа. И радуешься его свадьбе.

– Есть такое дело.

– Отомстить хочешь?

Тут только Рыжехвост удостоил листоношу взглядом.

– А ты кто?

– Враг, – спокойно ответил Пошта, – и предлагаю тебе испортить свадьбу нашему общему врагу.

– Интересное у тебя дело. – Рыжехвост задумчиво почесал бороду. – Продолжай.

– Помоги мне освободить людей и вывести из Тортуги Летучий Поезд.

Рыжехвост ухмыльнулся, и от этой улыбки Поште сразу стало не по себе.

– Кто тебя послал?

– Клан Листонош.

Повисла опасная пауза. Бандит наклонился над столом и шепотом предупредил:

– У нас за такое убивают.

– Хочешь меня убить? Попробуй, копать-колотить! А я потом твой труп спрячу под лавку и другого помощника найду.

– Чем докажешь? – Похоже, Рыжехвост уже принял для себя решение, но многолетний опыт общения с бандитской публикой не позволял ему так просто взять и согласиться пойти против своего короля в компании чудаковатого парня в клоунском парике. Понимая его сомнения, листоноша решил пойти ва-банк, надеясь только на свою удачу.

– С нами Профессор. – Пошта не спеша расстегнул рубашку, продемонстрировал флешку. Незнакомый приборчик, как и следовало ожидать, оказал на аборигена гипнотическое действие. Рыжехвост сразу поверил Поште. – Ты в подрывном деле сечешь?

– Есть такое дело. – Рыжехвост покосился на провода, разложенные на столе. – Взорвать думал. Свадьбу. Олаф, сука, девку мою увел.

О такой удаче можно было только мечтать. Пошта поднялся:

– Тогда предлагаю объединить наши усилия. Надеюсь, хотя бы взрывчатка у тебя найдется?

Он был неправ.

У Рыжехвоста нашлось все.

* * *

План диверсии, на вкус Пошты, был избыточно сложен и мудрен: слишком много было в нем движущихся деталей, слишком много событий требовали точной синхронизации во времени, слишком многое могло пойти не так. Но в условиях острейшего цейтнота времени на другой план уже не оставалось.

Пошта полагался на то, что Рыжехвост – бандит опытный, люди у него проверенные, надежные и Тортугу знают хорошо, особенно ту ее часть, которая касается исправительных учреждений вроде тюрьмы.

Да-да, в Тортуге была тюрьма – даже в этом оплоте разбоя и бандитизма была власть, сосредоточенная в руках Короля Олафа, и все недовольные этой властью отправлялись на эшафот или в тюрьму. Также тюряга служила местом временного содержания заложников, похищенных ради выкупа, и рабов перед их продажей.

Под здание тюрьмы отвели бывшее отделение городской милиции – небольшое, но крепкое здание на окраине Красноперекопска. Был у здания двор, огороженный забором высотой в полтора человеческих роста, плюс недавно построенная вышка с пулеметом и стрелковые гнезда на крыше. Вполне себе образцовая крепость, если бы не одно «но» – задняя стена здания выходила на узенькую улочку, круто спускающуюся к бухте и практически не просматриваемую и не простреливаемую с крыши или вышки.

За этой-то стеной, по данным Рыжехвоста, и находилась камера, где сидели Буйен и уцелевшие после резни члены экипажа Летучего Поезда. Сюда по темной и грязной улочке и добрались Пошта, Профессор и три бойца Рыжехвоста – два стрелка и один подрывник.

Добраться было неожиданно легко – весь город праздновал свадьбу Короля Олафа, Тортуга пела, пила и гуляла, захмелевшие бандиты валялись вдоль тротуаров, на ночном небе расцветали огни фейерверков, боевики палили в воздух из «калашей» – в такой суматохе и веселье не то что беглый Профессор и листоноша Пошта – весь цирк лилипута Лоренцо мог бы проскользнуть куда угодно совершенно незамеченными.

У самой стены тюрьмы Пошта уточнил у подрывника:

– Точно здесь?

– Точно, – ухмыльнулся тот. – Я тут первый раз на гауптвахту загремел за то, что бухал на посту. Первая ходка – как первая телка, не забывается…

Пошта поглядел на часы. Половина первого. Ровно через пятнадцать минут Рыжехвост с группой самых преданных людей начнет штурм железнодорожного депо, где держат состав Летучего Поезда. Это отвлечет людей Олафа от тюрьмы – и ровно через тридцать минут подрывник разрушит наружную стену, выпуская Буйена с экипажем на волю.

Задача Пошты – организовать встречу Буейна и Летучего Поезда, а потом уехать из Тортуги вместе с Профессором и перфокартой в долгожданный Джанкой.

Лишь бы Рыжехвост не подвел…

Подрывник вытащил из рюкзака брикеты пластиковой взрывчатки С-4 и стал разминать их в ладонях, как глину, катая толстые колбаски. Их он налепил на стену квадратом со стороной метра два. Потом подрывник воткнул во взрывчатку пяток детонаторов, подсоединил провода и начал разматывать их, отходя подальше.

– Постойте! – возмутился Кайсанбек Аланович. – Но там же люди внутри!

– Ну и что? – пожал плечами подрывник. – Заряд не кумулятивный, внутрь не пройдет, только стену обрушит.

– Но надо их предупредить! – потребовал Профессор.

– Подумаешь, контузит слегка… – махнул рукой подрывник. – Не сахарные, не растают.

– Профессор прав, – решил Пошта. – Кроме Буйена и его людей водить Летучий Поезд не умеет никто. Если они не ровен час погибнут – вся операция насмарку. Надо их предупредить – чтобы хоть под нары залезли.

– И как мы их предупредим? – взвился один из стрелков, тощий кадыкастый тип, которого Пошта окрестил про себя Дергунчиком. – Может, телеграмму пошлем? Или маляву на зону передадим? Времени нет вообще!

– Не бзди, – сказал Пошта, одернув уголовника на понятном для него языке. – Разберемся. Сдается мне, что комендант Летучего Поезда должен знать азбуку Морзе. Как у вас с морзянкой, Профессор?

– Посредственно, – признался Кайсанбек Аланович. – Но могу освежить в памяти.

– Уж будьте любезны…

Пошта вручил Профессору нож, и тот принялся выбивать рукояткой по стене тюрьмы точки и тире, передавая послание под диктовку листоноши:

«Буйен. Это Пошта. Через десять минут мы взорвем стену. Укройтесь. Как поняли?»

После минуты мучительной тишины Пошта попросил Профессора повторить послание.

И Буйен ответил. Запинаясь и путаясь в буквах, Буйен (или кто-то из его людей) отстучал по стене следующее:

«Понял тебя, Пошта. Мы готовы. Взрывайте!»

Пошта выдохнул, махнул рукой подрывнику и побежал в укрытие, таща за собой Профессора.

Подрывник присоединил провода к динамо-машине, вставил затычки в уши, открыл рот и крутанул рукоятку.

Ничего не произошло.

Подрывник выматерился и принялся разбирать динамо-машину. В эту секунду откуда-то издалека – со стороны железнодорожного депо, догадался Пошта, – донесся взрыв, слишком сильный, чтобы списать его на фейерверк, за которым последовала ожесточенная пальба. Потом грянул еще один взрыв, уже в другом конце города, и Пошта вообще перестал что-либо понимать.

Складывалось впечатление, что в Тортуге началась полномасштабная гражданская война. Пошта мельком подумал, как там Раиса Петровна, учительница? И сделал себе зарубку на память: организовать спасательную экспедицию, когда все закончится, и вытащить ее отсюда.

Подрывник наконец-то разобрался с динамо-машинкой (не без помощи Профессора, который ко всему прочему разбирался еще и в электротехнике) и сделал попытку номер два – очень вовремя, если учесть, как засуетилась охрана тюрьмы при начале пальбы.

Вторая попытка оказалась удачной, и даже слишком – видимо, подрывник перестарался с количеством пластита. Взрыв громыхнул так, что Пошта испугался, как бы на месте тюрьмы не осталось котлована. В соседних домах повылетали стекла, ударная волна опрокинула пустую лавку торговца крысиными шашлыками и погнула фонарный столб. Осколки кирпичей разлетелись на два квартала в каждую сторону, смертоносные, как шрапнель. Пошта едва успел дернуть, свалить и накрыть своим телом Профессора, которому было любопытно и который, разумеется, высунулся из укрытия посмотреть, как оно рванет.

Когда осела пыль и перестало звенеть в ушах, Пошта поднял голову.

В стене тюрьмы зияло отверстие три на три метра – почти в полтора раза больше, чем рассчитывал подрывник. Крыша опасно покосилась, некоторые балки треснули и прогнулись, здание вот-вот собиралось рухнуть. Но Буйен со товарищи – слегка оглушенные, белые от известковой пыли – были целы и невредимы.

– Прикрывай! – приказал Пошта Дергунчику и побежал вытаскивать Буйена.

После взрыва тот соображал не очень хорошо, и Поште пришлось в буквальном смысле пинками гнать его и прочих машинистов к дыре в стене. Охранники тюрьмы, тоже потрясенные взрывом, пытались вяло стрелять, но Дергунчик с напарником подавили всякое сопротивление ураганным огнем из двух ручных пулеметов.

– Бежим! – проорал Пошта прямо в ухо оглушенному Буйену. – Скорее!

И они побежали: подрывник впереди, Пошта с Буйеном следом, потом Профессор – за ним Пошта приглядывал краем глаза, чтобы тот не отстал, потом четверо машинистов, а замыкали колонну беглецов Дергунчик и второй стрелок, прикрывающие отход.

От тюрьмы до железнодорожного депо путь лежал неблизкий, через всю Тортугу. Вопреки ожиданиям Пошты, особого сопротивления со стороны местных они не встретили. Улицы сплошь и рядом попадались пустынные, безлюдные, и только доносился откуда-то ожесточенный треск пулеметных очередей. Складывалось впечатление, что все бандиты сейчас воюют где-то в другом месте.

– Что происходит? – спросил Пошта у Профессора. – Куда все подевались? Неужели Рыжехвост нас кинул?

– Не имею ни малейшего представления! – на бегу пожал плечами Кайсанбек Аланович.

И тогда Пошта снизил скорость и подождал, пока его нагонит арьергард отряда – Дергунчик и тот второй стрелок, чье имя листоноша забыл, а кличку придумывать не стал.

– Где все? – спросил Пошта Дергунчика. Тот ощерил зубы в довольной ухмылке:

– Сейчас увидишь!

Дергунчик не соврал. Дорога к депо вывела их на центральную площадь Тортуги – место, где из бывшей мэрии Король Олаф устроил свою королевскую резиденцию.

И вот тут-то и кипел бой. Вернее, шла бойня: бойцы Рыжехвоста, которых можно было отличить по притороченным к кожаным штанам лисьим хвостам, обстреливали дворец из крупнокалиберных пулеметов, превращая празднично украшенное здание в решето. Кто-то начал швырять бутылки с «коктейлем Молотова», и вскоре дворец радостно заполыхал. Изнутри робко отстреливалась дворцовая стража. Самого Олафа и его новоиспеченной супруги нигде не было видно – то ли погибли в бою, то ли сбежали через какой-нибудь тайный ход.

Листоноша побледнел и в отчаянии сжал кулами. «Вот оно что, – подумал он. – Вот почему Рыжехвост так легко согласился нам помочь. Наша диверсия идеально легла на его план. Два инцидента в разных концах города – возле тюрьмы и железнодорожного депо, плюс праздничная суматоха, минус трезвые бойцы короля Олафа равняется… дворцовый переворот! Прекрасно. Подковерные интриги в царстве воров и убийц. Борьба за право называться самым главным подонком в этом болоте».

И он, Пошта из клана Листонош, послужил разменной монетой в этой борьбе.

Поняв, что он бессилен что-либо изменить, Пошта отвернулся от полыхающего здания.

– Пошли, – поторопил он Буйена и Профессора, глядящих словно зачарованные на бойню в королевском дворце. – У нас еще много дел.

Интриган Рыжехвост не обманул в одном – его люди действительно освободили Летучий Поезд – тот стоял, прекрасный в своем величии, возле депо, а вокруг валялись трупы бойцов Олафа. Депо было наполовину разрушено, раненым бойцам Рыжехвоста оказывали помощь местные знахари и парамедики.

– Поезд! – расцвел в улыбке Буйен. – Здравствуй, мой родной! Целехонек! Сейчас поедем, мой хороший…

При виде родного эшелона он полностью оправился от последствий контузии и радостно бросился к головному вездеходу «Харьковчанка». Машинисты привычно заняли свои рабочие места, а Пошта с Профессором поднялись в штабной вагон.

– Э! – сказал Дергунчик. – Команды не было вас отпускать! Рыжехвост велел ждать!

– Ты что, дурак? – удивился Пошта. – Куда ж мы без Рыжехвоста поедем? Мы сейчас состав на площадь пригоним, к дворцу, пусть новый король порадуется. Давай запрыгивай!

Дергунчик, недоверчиво хмурясь, залез в вагон, а подрывник и второй стрелок остались на перроне.

Буйен наконец-то справился с управлением, и Летучий Поезд, расправив крылья солнечных батарей и зашипев гидравликой, тронулся с места.

– Восхитительно! – произнес Профессор, любовно оглаживая поручни вагона. – Какое элегантное решение! Сухопутный поезд, не требующий рельсов! Да еще и на солнечной энергии! Гениально! Торжество инженерной мысли! А еще говорят, что после Катаклизма человечество обречено на деградацию!

Плод гениальной инженерной мысли Буйена постепенно набирал скорость, и Дергунчик занервничал.

– Чего-то мы кудой-то не тудой едем! – забормотал он. – А ну, поворачивай!

– Как это не тудой? Тудой! – успокоил его Пошта. – Сам посмотри!

Дергунчик послушно обернулся. Пошта врезал ему в затылок – безрезультатно, стрелок только охнул, и тогда Пошта схватил ремень пулемета, висевшего на шее Дергунчика, и затянул петлю. Дергунчик забился в припадке, пару раз конвульсивно вздрогнул – и потерял сознание. Приглядевшись, Листоноша выпихнул тело из вагона так, чтобы бессознательный бандит мягко приземлился в огромную кучу мусора.

– Что вы делаете?! – удивился Профессор.

– Что Олаф, что Рыжехвост – местные мне одинаково омерзительны, – пояснил свой поступок Пошта. – Не собираюсь работать ни на одного, ни на другого. Надо вырываться из Тортуги.

– Согласен, – кивнул Профессор.

Вырываться пришлось с боем – переворот переворотом, а внешние рубежи бандитского города охранялись по-прежнему крепко. Правда, охрана эта была рассчитана на нападение извне, а не на прорыв изнутри – да и оружия на Летучем Поезде хватало. Пошта сел за турель автоматического миномета, Буйен и Профессор – за спаренный пулемет ШКАС каждый.

Пошта открыл огонь первым. Мины из миномета летят не по прямой траектории, как пули или ракеты, а по настильной – рассчитать угол при стрельбе из едущего поезда задача не из простых, но листоноша справился классическим методом «вилки» – сначала стреляешь целенаправленно на недолет, потом – на перелет, потом начинаешь сужать диапазон.

Когда мины стали падать возле КПП Тортуги и фонтаны земли накрывали ворота, охрана ворот ответила огнем – и тут в дело вступили пулеметы Буйена и Профессора (последний оказался весьма неплохим стрелком). Подавив всякое сопротивление и подорвав крепления ворот прямым попаданием из миномета, Летучий Поезд пошел на таран.

Под шквалом огня и мин ворота Тортуги рухнули, и Летучий поезд под звонкий перестук рикошетящих от брони пуль вырвался из злачного города на простор Степи.

– Все, – выдохнул чумазый от пороховой гари Буйен, спускаясь из пулеметной башни. – Прорвались!

– Ура! – закричал Кайсанбек Аланович. – Свобода!

«Да, – мысленно подтвердил Пошта. – Теперь – свобода. Никаких больше воров, убийц и бандитов. По крайней мере, в ближайшее время…»

Но планам его не суждено было оправдаться.

Дверь штабного вагона взорвалась фонтаном щепок, и внутрь вошел Зубочистка, размахивая дробовиком «Моссберг-500».

– Всем стоять на месте, листоноше лечь мордой в пол! – рявкнул он.

«Ах ты ж прилипала! – злобно подумал Пошта, опускаясь на покрытый ковром пол вагона. – Спелся с Рыжехвостом? Следовало ожидать. Рыбак рыбака…»

– Ты, – Зубочистка ткнул дулом ружья в грудь Профессора, – яйцеголовый! Будешь моим заложником! А ты, – он показал на Буйена, – разворачивай поезд!

– Вы сошли с ума! – пробормотал растерявшийся Кайсанбек Аланович. – Но зачем?!

– За деньги! – ощерился Зубочистка. – Это же свадебный подарок Короля Олафа! Если я верну Летучий Поезд в Тортугу, мне заплатят столько золота, сколько ни за одну перфокарту не выручишь.

– Дурак ты, Зубочистка, – подал голос с пола Пошта. – Олафа свергли, ты что, не слышал? Кому ты собрался возвращать Летучий Поезд?

– Найдется, кому, – не растерялся Зубочистка. – Тому же Рыжехвосту! Это ж какая махина, ваш поезд! Да на нем можно хоть Бахче-Сарай, хоть Балаклаву штурмом взять! И Гуляй-город по Степи размазать тонким слоем!

– Ну уж нет! – выпрямился Буйен. – Не для того я Летучий Поезд строил, чтобы всякие тортугские бандиты его в своих набегах использовали!

– А ну сидеть! – рявкнул Зубочистка, размахивая ружьем. – А то всем мозги повышибаю!

Но Буйен сидеть не собирался. У него с Зубочисткой были старые счеты, и капитан Летучего Поезда решил довести начатое до конца. Буйен бросился вперед, на ходу превращая прыжок в кувырок, и обеими ногами врезался в грудь Зубочистке. Тот отлетел от удара назад и выпалил в потолок. По всей видимости, заряд картечи перебил какие-то провода, скрытые за фальшпанелью потолка – в вагоне тут же погас свет. Лишь мелькание проносящегося за окнами пейзажа освещало происходящую в вагоне схватку.

Буйен и Зубочистка сцепились за «Моссберг» – Буйен пытался отобрать дробовик, а Зубочистка – передернуть затвор-цевье. Пошта метнулся к Профессору и ловким броском через бедро швырнул несчастного Кайсанбека Алановича за кушетку, подальше от шального выстрела. Но пока листоноша разворачивался, чтобы помочь Буйену, Зубочистка, верткий как угорь, все-таки умудрился дослать патрон в ствол дробовика и упереть этот самый ствол в грудь Буйена.

– Нет! – заорал Пошта, но было уже поздно: Зубочистка выстрелил, и заряд картечи в упор превратил внутренности Буйена в фарш. Уже мертвый капитан Летучего Поезда вцепился в ствол ружья и, падая на спину, вырвал его из рук Зубочистки.

– Конец тебе, гнида, – прорычал Пошта, бросаясь на Зубочистку.

Тот бросился наутек, в тамбур.

Пошта последовал за ним.

Зубочистке хватило ума сообразить, что в следующем вагоне – точнее, не вагоне, а локомотиве, в роли которого выступал вездеход «Харьковчанка-2», его будут ждать машинисты Летучего Поезда и мучительный конец от рук Пошты. Поэтому бандит и убийца решил выбраться на крышу поезда – благо туда вела служебная лестница из тамбура. Пошта только и успел увидеть, как мелькнули ботинки Зубочистки над головой.

Вцепившись в ступеньки лестницы, листоноша одним рывком забросил себя на крышу вагона. Тут дул лютый ветер и пощелкивали, перестраиваясь, солнечные батареи.

Оглядевшись по сторонам, листоноша увидел скрюченную фигуру Зубочистки, который на четвереньках полз к хвосту поезда.

– Стой! – проорал Пошта. – Стой, тварь!

Зубочистка обернулся, увидел, что Пошта один, и хищно ухмыльнулся. Он медленно поднялся на ноги, сунул руку в карман. В руке убийцы сверкнуло лезвие ножа.

Пошта был безоружен, но ему стало плевать. Зубочистка должен был умереть.

И листоноша двинулся вперед.

Драться голыми руками против человека с ножом – все равно что играть в шахматы двумя пешками против ферзя. Надо быть гроссмейстером против новичка, чтобы выиграть при таком раскладе. А Зубочистка в этой игре был далеко не новичок.

Бандит начал размахивать ножом крест-накрест – широкие, бестолковые движения, так и приглашающие попытаться схватить руку в захват. Но Пошта на это не повелся: слишком хорошо, чтобы быть правдой – значит, это финт, обманка. Он осторожно попытался сблизиться, и Зубочистка мигом перешел от дилетантского размахивания клинком к смертельно опасным колющим выпадам.

Пошта едва успел отпрыгнуть, разорвав дистанцию, и сбить руку Зубочистки отводящим блоком, когда мерзавец лягнул листоношу по голени, ткнул пальцами свободной руки в глаза и перешел в яростную атаку, известную как «швейная машинка».

Пошта умудрился отбить первые два удара, а потом пнул противника в пах. Попасть не попал – но отступить заставил и с ритма сбил. А в ножевом бою ритм, наверное, самое важное.

Ритм и дистанция.

Вот с этим и приходилось теперь играть. Зубочистка двигался в манере «челнок» – подскакивая на дистанцию удара, прощупывая защиту Пошты – и опять отскакивая назад. Пошта же искал дырки в защите Зубочистки – и не находил их.

– Конец тебе, листоноша! – злобно выкрикнул Зубочистка.

«А парнишка не так прост, как хотел казаться. Кто бы ни учил его драться на ножах, дело он свое знал туго», – подумал Пошта.

Но все-таки вопрос защиты от ножа – это не столько вопрос техники рукопашного боя, сколько тактики. Осознав, что совать руки под клинок бесперспективно, Пошта поглядел по сторонам.

Они дрались на крыше вагона, что отменяло, например, такой классический трюк, как горсть земли, брошенная в глаза. Но это же был вагон Летучего Поезда! А значит, над головами дерущихся крутились, подстраиваясь под солнце, будто гигантские подсолнухи, панели солнечных батарей.

Пошта подпрыгнул, вцепился в одну из панелей и двумя ногами лягнул Зубочистку в лицо. Тот успел отскочить. Тогда Пошта спрыгнул обратно, инерцией закрутив панель вокруг собственной оси. По идее, та должна была сбить Зубочистку с ног – но бандит успел отойти в сторону.

– Не выйдет, листоноша! – оценил он попытки Пошты и опять пошел в атаку серией секущих ударов.

Панель докрутилась до конца, ударилась о стопор – и пошла обратно, теперь уже метя в спину Зубочистки. Поште оставалось только отвлечь противника.

– Дурак ты, Зубочистка, – сплюнул он. – Такой шанс профукал!

– Какой шанс? – нахмурился Зубочистка.

– Сдохнуть безболезненно, – пояснил Пошта.

Панель солнечных батарей ударила Зубочистку в спину, и бандит полетел вперед. Пошта поймал его за руку и одним движением сломал запястье. Нож полетел в сторону, бандит завопил.

– А это тебе за Буйена, – сказал Пошта и зарядил Зубочистке коленом в грудь. Хрустнули ребра, бандит судорожно выдохнул, рухнул на колени и, потеряв равновесие, покатился к краю вагона.

Пошта даже не попытался остановить падение Зубочистки. Тот провалился в щель между вагонами – прямо под колеса Летучего Поезда. А уж там детище Буйена отомстило за смерть своего творца, перемолов Зубочистку могучими колесами.

– Ну, вот и все, – сказал Пошта. – Отбегался, гнида. А мог бы стать человеком…

Он повернулся к лесенке и стал спускаться обратно в вагон, где его ждал один из последних нормальных людей в Крыму после Катаклизма.

Тело Буйена Профессор успели накрыть ковром. На полу вагона растекалась лужа крови. Из простреленного потолка сыпались искры. Профессор был бледен и печален.

– Какой был человек, – сокрушался он. – Какой инженер!

– Ничего, – сказал Пошта. – Там, куда мы едем, будет много настоящих людей. И инженеров. И поэтов. И профессоров.

– А это куда? – поинтересовался Кайсанбек Аланович.

– В Джанкой, – ответил Пошта. – В клан Листонош. Мы едем домой.

Глава 10

Путь домой

Машинист, буйнобородый брюнет, кажется, был всерьез опечален смертью Буйена. Никак не мог собраться с мыслями, все дергал себя за кончик носа и приговаривал:

– Как же так, как же так!

Пошта не знал, что ответить. Он стоял рядом с машинистом в кабине Летучего Поезда, идущего от Тортуги в… А погодите-ка! Пошта внимательно пригляделся к местности. Конечно, степной Крым не блещет разнообразием пейзажа, но поезд ехал отнюдь не в Джанкой.

И Пошта повторил недавний вопрос Дергунчика, пусть и сформулировав его по-другому:

– А кудай-то мы едем?

– Да тут… – Печальный машинист вздохнул. – Недалеко. Заехать надо.

– Зачем?

– Ну, командир погиб, а дело-то продолжается. Надо товар забрать. Я заберу, потом подброшу вас в Джанкой, в память о Буйене, как договаривались. Это ненадолго.

Поште основательно надоели проволочки. Копать-колотить, как же домой хочется! И ведь не просто так, нет, ради великого дела. У Пошты при себе источники с бесценной информацией, а дешифратор, который он просил передать, наверняка уже обогнал его и ждет в Джанкое. А машинисту, видите ли, приперло крюк сделать, да еще и с остановкой.

Пока что все такие «остановки ненадолго» оборачивались для Пошты изрядной нервотрепкой и потерянным временем.

– Это быстро, – повторил машинист. – И недалеко совсем, на хуторе Изобильный. Все равно на ночь останавливаться, солнце-то…

В этом он был прав. Пошта прикинул: вдвоем с Профессором, без Одина, он в Джанкой все равно быстрее не придет. Ладно. Остановимся в Изобильном, заберем товар (копать-колотить, да что там за товар может быть, на этом забытом всеми хуторе?!), а с утречка пораньше двинемся домой.

– Что за товар-то? – просто так, для поддержания разговора, уточнил Пошта у машиниста.

– Да так. Животные.

На этом листоноша интерес к разговору потерял и предпочел общество Кайсанбека Алановича. Профессор осматривал поезд и не прочь был поболтать, поделиться с Поштой огромным запасом накопленных за долгую жизнь знаний.

Впрочем, мысли листоноши витали далеко. Сейчас, в конце пути, он вспоминал все случившееся с ним после Балаклавы. Людей помогавших, людей мешавших. Уродов, почему-то наделенных человеческим обликом. Вот тот же Зубочистка – разве человеком он был по сути своей? Таким же, как Пошта или Профессор? Нет. Он был гаже и хуже любого морлока, любого грязного и злобного мутанта. Потому что маскировался, дрянь такая. Казался достойным гордого звания «хомо сапиенс». Ни разу за всю свою прошлую жизнь Пошта не чувствовал такого безнадежного отчаяния. Дело листонош казалось ему обреченным на провал, а борьба – заранее проигранной.

«Нас осталось слишком мало. Скоро весь мир заполонят зубочистки, тролли, олафы, одноглазые хью и прочий мусор. А мы вымрем, как мамонты – морально устаревшие, никому не нужные, не желающие приспособиться, не умеющие глотки рвать за кусок мяса или мешок монет. Мы ничего не сможем сделать и под конец будем лишь с отчаянием смотреть по сторонам и жаловаться друг другу: вот куда катится мир. Что же делать, что же нам делать… А потом дикость и мерзость поглотят нас…»

Пошта изложил свои мысли Профессору, но Кайсанбек Аланович только покачал головой:

– Так всегда было и так всегда будет. История движется по спирали. Вслед за темными веками Средневековья придет и эпоха Ренессанса. Мы этого, конечно, уже не увидим, но и монахи, переписывая труды Аристотеля, не думали, что когда-нибудь их будут изучать в университетах в рамках общего курса философии. Надо верить. Только вера в победу человечества, наша с вами, юноша, вера даст этому человечеству шанс.

Пошта про себя усомнился в том, стоит ли давать шанс такому человечеству. Конечно, Профессору он этого говорить не стал.

Поезд замедлил ход – приближались к хутору «Изобильный».

Листоноша решил воспользоваться остановкой, чтобы привести себя в порядок. Темнело. Хутор был абсолютно типичным – несколько беленых хат под соломенными крышами, загоны для скота, где происходило какое-то бурное шевеление. Там орали дикими голосами, и Пошта даже понять не смог, кто издает эти чудовищные звуки. Наверное, какие-нибудь мутировавшие коровы. Или козы. Или кого там собирался забирать с хутора машинист?

Хозяин Изобильного, мелкий и верткий татарин в вышиванке, суетился, встречая дорогих гостей. Пошту с Профессором провели в хату, где дебелая баба с русой косой уже накрывала на стол. Полное смешение стилей: борщ, вареники, эчпочмаки, плов… Профессор выразил сомнения в безопасности местной кухни. Ясно, что с дозиметром никто не заморачивался, хорошо, если воду очищенную взяли. Поште было все равно. Поразмыслив, Кайсанбек Аланович принял его аргумент – двум смертям не бывать, а одной не миновать.

Поужинали сытно и обильно, не утруждая себя застольной беседой. Пошта уже даже смирился с вынужденной задержкой. В конце концов, отдохнуть даже неплохо, а если подумать – и вовсе необходимо. Утречком же, когда мычащее стадо погрузят в поезд, выспавшийся Пошта отправится в Джанкой и будет дома уже через несколько часов.

Перед сном листоноша вышел во двор.

В поезд грузили смутно различимое в свете звезд стадо. Сельское хозяйство Пошту не интересовало чуть более, чем полностью – ему было вообще пофиг, лишь бы мясо не кончилось… Машинист стоял в распахнутых дверях вагона-теплушки с накладной в руках – сверял количество голов, надо полагать.

Пошта глубоко вдохнул прохладный воздух. Завтра, уже завтра он будет дома. И отправился спать.

* * *

Поднялись с первыми лучами солнца. Профессор и Пошта шли вдоль поезда к кабине машиниста, когда листоноша заметил странное. Точнее, даже не заметил – поймал краем взгляда и тут же отвернулся. Сознание яростно сопротивлялось: ну чего ты по сторонам глазеешь, новые приключения на задницу ищешь, тебе домой пора. Давно пора, между прочим.

И все же, пройдя еще несколько шагов, Пошта остановился и обернулся.

Сквозь щели вагона-теплушки к нему тянулись тонкие и очень грязные детские руки.

Листоноша тронул Профессора за рукав, шепотом позвал:

– Кайсанбек Аланович!

Профессор проследил за его взглядом и все понял без дальнейших объяснений. Лицо у него вытянулось, побледнело, руки мелко задрожали. Это что же получается, копать-колотить, Летучий Поезд рабов перевозит?

Работорговля – явление, увы, неистребимое. С конкретными случаями листоноши пытались бороться, но силы были малы для систематического уничтожения ублюдков. А невольничьи рынки и караваны обычно очень и очень хорошо охранялись. Нечего и думать было вдвоем с Профессором захватить Летучий Поезд.

Да и… стоило ли?

История идет своим чередом, перемалывая отдельные судьбы. Кто сказал, что быть рабом в нынешнем Крыму – плохо? Здесь вообще плохо быть, и не важно, в каком качестве.

Пошта с Профессором переглянулись, будто поговорили об этом. Кайсанбек Аланович пожал плечами.

– Мы ничем не рискуем, – сказал Пошта.

Он подошел к вагону и тронул тонкие, судорожно сжавшиеся пальчики.

– Ты кто? Где твоя мама?

Молчание. Странные звуки, слышанные еще ночью. Пошта с Кайсанбеком Алановичем снова переглянулись, ничего не понимая. Что-то в детских руках насторожило листоношу. Под странным углом они изгибались, как будто… Да не как будто, а так и было на самом деле: дополнительные суставы. Мутантик.

Пошта вздохнул с облегчением. Ему показалось, что Профессор – тоже.

Нет нужно вмешиваться. Безмозглые, деградировавшие мутанты часто использовались как рабочая сила. В рабство везли не негров, а обезьян. Как по Поште, им в неволе было даже лучше: хотя бы кормят да и опасностей нет. Никто тебя не сожрет.

Утратив интерес к теплушке, он уже собрался было идти, когда ребенок ответил.

– Где мама? – спросил кроха-мутант.

Пошта и Профессор застыли, будто громом пораженные. Что это? Частный случай звукоподражания, по случайности кажущийся осмысленным вопросом? Или маленькое существо в отчаянии спрашивает про маму у первого попавшегося взрослого, пожелавшего с ним заговорить?

– Не знаю, маленький, – на всякий случай ответил Пошта.

В какофонии звуков, доносящихся из вагона, он все равно расслышал молчание.

– Хочу к маме, – с упорным отчаянием вздохнул наконец ребенок.

Профессор оттер Пошту в сторону, взял ладошки в свои. По лицу его видно было: ни черта не понимает. Но у Профессора точно больше опыта общения с детьми. У Пошты, в силу крайней занятости и еще невеликого возраста, своих не было, а братьев и сестер он помнить не мог. Он рос в интернате в Джанкое, и как-то ему не до малявок было.

– Ты откуда? Где ты живешь?

– Хочу к ма-аме! – Малыш разревелся.

Пошта отвернулся. Можно было бы предположить, что он – человеческий ребенок, случайно затесавшийся в один вагон с мутантами. Но руки… Копать-колотить, да как же это?!

Машинист, видимо, озабоченный исчезновением пассажиров, спешил к ним вдоль поезда. Заметив, что Профессор с кем-то разговаривает, расплылся в улыбке:

– Кайсанбек Аланович! Ну что вы с ними беседуете! Это же мутанты! Они же безмозглые!

Ребенок надрывался уже нечленораздельно, и Поште показалось, что его успокаивают там, внутри, вроде бы кто-то бубнил ласково…

– Однако, – развернувшись мощным корпусом к машинисту, с достоинством ответил Профессор, – они поддерживают беседу.

– Да ладно вам! Мутанты это. Дикие, степные. Обычное дело.

– На продажу? – уточнил Пошта.

– Да, вся партия сговорена уже. В Евпаторию повезу, там вроде на карьерах нужны, что ли. Не мое это дело.

– И часто вы таким подрабатываете?

– Чем – таким? – оскорбился машинист. – Ничего не «таким». Не людей же вожу! Людей Буйен никогда не брал, он против работорговли. А тут – скот.

– Ма-ама-а!!!

– Скот?! – в бешенстве переспросил Профессор, ткнув в сторону теплушки. Жест был гневным и изобличающим. – Говорящий скот?!

– Не может быть. – Машинист побледнел. – Случайность.

– Откройте двери. Мы должны проверить. Вдруг ребенок человеческий. Тогда я его заберу. Могу даже купить. – Листоноша прикинул, хватит ли у него денег, и решил на этот счет не заморачиваться. – В конце концов, вы обязаны нам жизнью.

Машинист поскреб в бороде.

– Так не мои же… Я по накладной получил, по накладной передам. Хотите – с хозяином и разбирайтесь, мне репутацией рисковать нельзя.

М-да, ситуация. Проще всего было продолжить путь в Джанкой. Забыть обо всем. И… «И – что? Предать все возможные свои принципы? Ты же листоноша, ты должен защищать людей. Разумных людей. А этот ребенок… разумен ли он? И сможешь ли ты жить, так и не узнав это наверняка?»

– Мы поедем с вами в Евпаторию.

Никогда еще ни одно решение не давалось листоноше так легко и так тяжело одновременно. Он ставил под удар успех своего мероприятия – кто знает, чем закончится поездка в Евпаторию и сможет ли в итоге Пошта привезти ценную флешку домой… Но он просто не мог поступить по-другому.

– Это называется «категорический императив», – улыбнулся Профессор, заметивший внутреннюю борьбу. – Вы поступили правильно, юноша. Единственно верным образом.

* * *

Путь в Евпаторию занял всего несколько часов. Пошта вспомнил, как от Инкермана до Бахче-Сарая поезд полз чуть ли не два дня, и задумался: какие поручения по пути выполнял Буйен, в какие поселки заезжал, какие круги наворачивал? Нет, обвинять погибшего инженера в работорговле листоноша не собирался. Но вот так, по неведению, из вековечного принципа «моя хата с краю», можно натворить много не совсем красивых вещей. А то и – совсем некрасивых.

Поезд полз по однообразно-унылой местности. С одной стороны – выжженная солнцем степь, в которой даже мутанты не живут, разве что суслики какие-нибудь, с другой – море. Полоска песчаного пляжа, штиль, блики солнца на воде. Пошта и раньше бывал в этих краях, и никогда они ему не нравились. Однообразие утомляет, смущает душу неясной тоской; хочется то ли выть, то ли плакать, то ли стихи сочинять. Даже Профессор, казалось, приуныл. В опасной близости от зараженного моря он был вынужден облачиться в защитный костюм и противогаз, и это не добавляло оптимизма.

О том, что будет дальше, Пошта старался не задумываться.

К удивлению его, в саму Евпаторию заезжать не стали – взяли в сторону и еще несколько часов тащились по бесплодной унылой равнине куда-то в сторону мыса Тарханкут. Завидев уцелевший маяк, Пошта убедился в своей правоте.

Даже до Катаклизма жизнь здесь была скудная и неинтересная. Правда, говорят, на самом Тарханкуте тогда было модно заниматься дайвингом… Да еще чуть в стороне оставались каменные гряды Атлеша, будто напластованные огромным ножом. Но здесь – только степь, соляные озера, выцветшее небо над головой и хрусткая трава под колесами уникального поезда, едущего без рельс.

– К маяку, – подтвердил мысли Пошты машинист. – Там условились с покупателем встретиться.

– Кто хоть покупатель?

– Да местный какой-то. Мое дело – маленькое: товар забрать, привезти, отдать. Плату взять за перевозку. Жить-то надо…

«Жить-то надо». Когда речь заходит о собственном благосостоянии, человек готов придумать оправдание любой подлости, любой мерзости. Листоноша заглянул в свою душу, обратился к жизненному опыту. Нет, он так не поступал. И приложит все усилия, чтобы не поступать так и впредь.

Маяк гордо высился на мысу – память о тех днях, когда по морю ходили корабли, когда вспышки света в ночи служили указателем. Сейчас башня пребывала в плачевном состоянии: она уже начала разваливаться, и чем ближе подъезжал поезд, тем яснее листоноша видел приметы разрушения. Маяк больше не работал. Незачем было.

Поселок, некогда обслуживавший маяк, тоже казался нежилым, разрушенным. Но когда поезд остановился в условленном месте, из тени уцелевших деревьев начали выходить люди. Пошта выпрыгнул из кабины.

Встречал поезд целый отряд оборванцев в старых защитных костюмах. Трудно даже предположить, что у них нашлись деньги на покупку мутантов. Заправляла всем, похоже, женщина – невысокая, коренастая, с резкими движениями и визгливым голосом. Она командовала оборванцами, держащими наготове колодки и цепи. И таким унынием веяло от этой картины, что не только листоношу проняло, но даже машинист, завидев покупателей, поморщился.

– Накладную! – потребовала женщина. Машинист протянул ей пачку исписанных листов.

– Сколько голов?

– Ровно пятьдесят.

– Позвольте, мадам. – Пошта оттер машиниста в сторону. – У меня есть к вам деловое предложение.

– А ты что за хрен с бугра?

– Листоноша.

Женщина нетерпеливо передернула плечами.

– И? Что, письмо привез?

– Нет. Позвольте мне посмотреть на вашу… покупку.

– Это с какой еще радости?

Листоноша в растерянности оглянулся на Профессора. Нет, Кайсанбек Аланович ему в переговорах не помощник. Он вряд ли сумеет опуститься до уровня дамочки и говорить на ее языке. Опять придется действовать самому.

– Любопытно. Может, захочу купить один экземпляр.

– Ну, смотри. Только не продам никого. Мы на это стадо год копили. Нам без них не прожить.

Наверное, это была правда. Поселение явно бедное, рабочих рук не хватает, еду добывать тяжело, море рядом. Они заплатили за полсотни рабов, точнее, «голов», и они не уступят ни одного, хоть в десять раз дороже переплати. Но Пошта все-таки надеялся хитростью или подкупом выманить ребенка. Если, конечно, он разумен.

– В сторону отойди, листоноша, и глазей сколько хочешь. Только руками не трогай.

Он послушался. Экипаж поезда открыл двери теплушки, оборванцы тут же переместились поближе – началась выгрузка мутантов.

Пошта и раньше сталкивался с этими созданиями, поражаясь причудливости природы. Казалось бы, мутации должны идти куда-то в одну, продуктивную сторону. Но зачем человеческому существу лишняя пара рук, еще можно предположить. А хвост? Или, например, чешуя? Кожа, висящая тяжелыми складками? Третий, слепой, сочащийся гноем глаз? Густая темная шерсть? Выступающая вперед нижняя челюсть с острыми, как у акулы, мелкими зубами?

И, главное, почему мутанты безмозглые? Те же морлоки в Балаклаве были некогда людьми. И таких примеров масса. Будто с утратой человеческого облика мутанты теряли и разум. Так оно и было, в общем-то – листоноши ни разу не сталкивались с цивилизованными мутантами.

Эти тоже не были исключением. Пошта наблюдал, как их выгоняют из поезда. Он думал, мутанты ринутся в открытые двери, но они предпочли укрыться в вонючем вагоне – наверное, теплушка казалась созданиям достаточно надежным укрытием. Один из оборванцев, выматерившись, подтянулся и влез внутрь.

– Выходи, задохлики. Ну-ка, пшел!

Видимо, его слова сопровождались вдохновляющим и направляющим пенделем, потому что в вагоне нечленораздельно, но явно обиженно замычали.

– Пош-шли!

Никто, однако, не выходил.

– Мирные, – заметил другой оборванец.

Дамочка-командир уперла руки в боки и крикнула в вагон:

– Гони их!

– Упираются!

– А ты толкай!

– А если укусит?!

– Мне что, самой туда лезть?!

Видимо, эта женщина была страшнее стада мутантов. Послышалось бормотание, шлепки, и в дверях показалась первая тварь. Существо было сплошь покрыто длинной, свалявшейся в колтуны шерстью и растопыривало многосуставчатые, непомерно длинные руки, упираясь. В такой позе оно напоминало паука.

– Пшел!

Пинок под зад придал существу ускорение, и оно вывалилось на землю. Тут же подскочили оборванцы, нацепили на мутанта ошейник, цепь от которого тянулась к длинной слеге.

Дело, однако, снова застопорилось.

– Да не могу я один! – в отчаянии воззвал оборванец из вагона. – Пусть еще кто-нибудь!

– Хрипатый и Боец! – распорядилась женщина.

Еще двое скрылись в вагоне. Пошта ждал с интересом. Не хочется мутантам выходить. Догадываются, что ничего хорошего их здесь не ждет. Пока что поведение стада вполне укладывалось в рамки привычных представлений. Коровы тоже не ломанутся из вагона – они не понимают, куда и зачем их привезли, запахи чужие. А тут еще и море рядом. Должны же мутанты чуять море и понимать, какой опасностью оно им грозит. Все-таки поумнее жвачных животных, где-то на уровне собак.

Даже листоношу близкое море заставляло нервничать. Аж волосы на затылке вставали дыбом. Ветра не было, и штиль казался зловещим предзнаменованием.

– Выходи!

– Пшел, пш-шел!

– Вперед, скотина безмозглая!

Теперь мутантов выталкивали одного за другим, еле успевали привязывать. Пошта внимательно следил, не появится ли ребенок, но пока что все твари были здоровыми и мало напоминали разумных существ. Пошта и Профессор переглянулись. Странно это.

Твари не сопротивлялись, Пошта даже не понял, зачем их приковывать к слеге. Хватило бы пастуха с кнутом.

На третьем десятке в теплушке вновь произошла какая-то заминка.

– Какого… – услышал Пошта удивленный голос одного из оборванцев.

А потом выпрыгнула тварь. Расслабившиеся покупатели оказались не готовы к встрече с агрессией и потому растерялись. Мутант этот был особенно отвратительным: он стоял на четвереньках, на спине у него гребнем топорщились выросты позвонков, удлиненная морда заканчивалась подвижным пятаком, а выступающие клыки наводили на мысль об отнюдь не дружелюбном характере. Кроме четырех основных у твари оказались две дополнительные конечности – пара хлипких, будто детских, ручек с локтевыми суставами торчала у него из плечевого пояса. Пальцы их судорожно сжимались.

– Мама! – завопил мутант. – Где моя мама? – Пошта вздрогнул, будто его ударили. Все замерли. – Мама! – повторила тварь.

Нет, она не была разумной. Наверное, эти слова – все, что осталось в измененном мозгу создания. Но фраза подействовала даже на оборванцев – они замерли. У них было огнестрельное оружие (правда, вряд ли в избытке патронов), но никто не стрелял. А листоноша вообще позабыл о том, что нужно действовать.

Рыча, тварь разворачивалась, обводила собравшихся ненавидящим взглядом маленьких желтых глаз.

– Мама! Где моя мама?

На листоношу нахлынули воспоминания.

Он практически не помнил родную мать, так как был ещё мальцом, когда её убили. Приемные родители относились к нему как к собственному сыну, и маленький Захарка отвечал им взаимностью. Два года назад он узнал, что на хутор атамана Микулы напала спасавшаяся от пожара стая степных волков-мутантов. И те, кто не погиб от лап и зубов огромных хищников, сгорели в огне. Пошта так и не успел повидаться с ними после своего вступления в клан и рассказать, что он жив и здоров. И теперь его третьей и единственной семьей стали члены клана листонош. В широком смысле Пошта не отличался от существа, яростно скалящего зубы и твердящего: «Где моя мама?»

Ему больше повезло – только и всего. Он не мутировал под действием излучения, не только и не столько радиационного, а изменялся под чутким руководством медиков клана. Ему вводили химические препараты, его подвергали жестким воздействиям, зная, какой результат и как хотят получить. Временами воздействия были мучительными, и сознание Пошты вытеснило всякую память о них, теперь вот нахлынувшую вновь. Ночи, проведенные в кошмарах. Боль в меняющемся организме, не имеющая ничего общего с обычными хворями. Суставы выворачивало, было трудно дышать, поднималась температура.

Все – ради высокой цели.

Ради того, чтобы сделать будущего листоношу практически неуязвимым, укрепить организм, приспособить под реалии окружающей среды. Чтобы он стал защитником обычных людей – слабых, вымирающих, нуждающихся. Чтобы нес свет цивилизации.

Но где-то глубоко остался такой же вопрос. Крик напуганного ребенка, оказавшегося в незнакомом месте:

– Где моя мама?

Пошта смотрел не на рычащую тварь. Он смотрел на себя самого, и ему было мучительно стыдно. Он думал спасти ребенка и для этого поехал в Евпаторию. Но чего Пошта никак не ожидал, так это встретить кривое зеркало, показывающее, чем листоноша был для окружающих, для дамочки, целящейся в мутанта (винтовка в руках ее ходила ходуном). А был для них Пошта чудовищем. И не нужна им была его помощь. От стыда он зажмурился.

– Не могу, – вздохнула командирша оборванцев. – Не могу. Да замолчи ты!

Пошта открыл глаза. Тварь, почуявшая свою безнаказанность, кинулась на женщину.

И раздался выстрел. Грохнуло за спиной у листоноши, тварь кувыркнулась через голову и упала. Пошта обернулся. Профессор Кайсанбек Аланович опускал пистолет.

Женщина опустилась на колени и заплакала, тряся головой. К ней бросились помощники. Разгрузка временно прекратилась, уже привязанные мутанты, испугавшиеся звука выстрела, жались друг к другу.

– Благими намерениями вымощена дорога в ад, – пробормотал Кайсанбек Аланович. – Несчастное создание. Несчастные мы все.

Пошта ничего не ответил. Он развернулся и побрел к маяку. Наверное, им двигала интуиция.

Маяк стоял над обрывом, и непонятно было, почему морские твари решили именно здесь и сейчас выбраться на сушу. Наверное, они услышали людей, а может быть, почуяли их запах. Когда речь идет о морских тварях, ничего нельзя знать наверняка.

От увиденного Пошта на миг онемел.

Мутанты, живущие в степи, мутанты, прячущиеся в пещерах, хищные растения, изменившиеся звери и птицы, бывшие люди в принципе понятны. Отвратительны, уродливы, пугающи, но понятны. Они дышат воздухом и передвигаются естественным образом – с помощью лап и крыльев или ползком. С ними можно бороться, они не хитрее, чаще всего – не быстрее, их можно остановить огнем и пулями, а то и простым ножом.

То, что ползло на Пошту, было порождением другой стихии. Даже до Катаклизма люди практически ничего не знали об обитателях океана, а уж теперь… Теперь Пошта даже предположить не мог, от кого произошло ЭТО.

Через край обрыва переливался студень. Этакий оживший холодец с вкраплениями то ли внутренних органов, то ли проглоченных и переваренных живых существ. Неряшливо-серый, плотный, подрагивающий студень. Он пер медленно и неотвратимо, он обтекал препятствия и переползал через них. И совершенно ясно было, что цель у него есть. Цель эта – люди, такие вкусные…

Несмотря на свою аморфность, студень двигался довольно быстро – не убежать. Пошта наконец-то проглотил тугой комок немоты и заорал. Потом перекинул через плечо дробовик, выстрелил в студень. Тот вздрогнул, но поглотил дробь и даже не замедлил движения. Пошта, не поворачиваясь к нему спиной, начал отступать. Еще выстрел, еще. Дозарядить. И еще. Бесценные боеприпасы уходили точно «в молоко».

– Пошта! – Он узнал голос машиниста. – В поезд! Скорее!

А Пошта и хотел бы бежать быстрее, но не мог отвести от студня взгляда.

Вот и все. Вот и кончился листоноша Пошта. Он задохнулся от ужаса.

Студень все пер, и сколько его там – было непонятно. «Это – агрессивная серость мира, – подумал Пошта. – Тупость, мерзость. Ее можно пытаться извести, но она непобедима. И сейчас эта, копать-колотить, метафора меня сожрет».

Жахнуло.

Кто-то явно выпалил по студню из гранатомета. На холодец, однако, не подействовало и это, только волна прошла. Более того, студень даже как будто попер быстрее.

– Беги, дурак!

С рычанием и дребезжанием завелся поезд. Это подействовало на Пошту, как пинок. Листоноша развернулся и увидел, что все уже погрузились в поезд, даже оборванцы. Только несчастные мутанты, сбившись в кучу и вереща от ужаса, оставались на выжженной и вытоптанной траве.

Пошта рванул вперед. Никогда еще он не бегал так быстро, и никогда еще за ним по пятам не следовал первобытный ужас. Наверное, древние люди, сгрудившиеся в пещере у костра и вглядывающиеся в тьму ночи, где бродили неизвестные чудища, чувствовали себя так же. Мошкой под пяткой неизвестности.

Тело налилось тяжестью. Будто свинцовыми стали руки и ноги. Листоноша словно продирался сквозь следовавший за ним кисель. Вот оно, разрушительное воздействие страха! В ночных кошмарах, удирая от монстров, человек движется так же – через силу. Медленно.

Пошта очень удивился, когда оказался вровень с тронувшимся поездом, и дружественные руки подхватили его, втянули в вагон.

– Живой!

– Молодец, листоноша!

– Спасибо тебе, друг, всех бы сожрали!

Прикосновения, прикосновения. Оборванцы и их командирша, оказавшаяся без противогаза молоденькой, с припухшими губами, зареванной девчонкой (Поште достался поцелуй в щеку), Кайсанбек Аланович, машинист, люди из его команды…

Поезд набирал ход, а Пошту молотили по плечам:

– Молодец, теперь оторвемся!

– Что это было? – наконец смог спросить он, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Студень, – ответила командирша оборванцев. – Мы его уже видели. Он неглубоко на сушу может, километра четыре, потом обратно ползет. Зато все органическое, что встретил, сжирает. Ни огонь его не берет, ничего. Пытались даже травить – не помогает.

– А как же мутанты? – вспомнил Пошта.

– Да не до денег. Жалко, конечно. Ничего, сколько-то в вагоне осталось. А грузить этих – не успеем.

А ведь, наверное, она неплохая девушка. Умная и волевая. Недаром ее слушаются эти мужики… Впрочем, без противогазов они не выглядели мужиками. Самому старшему – лет двадцать. Мобильный отряд? Поселение молодежи? В своих странствиях по Крыму листоноша встречал всякое.

И такой цинизм – тоже.

Да, мутанты неразумны. Ради человека Пошта, не задумываясь, рванул бы стоп-кран, а тут… Но ведь они – мутанты эти – связаны, им не убежать. Не укрыться от студня.

Так чем же люди, бросающие беззащитных тварей без шанса на спасение, отличаются от оскаленного, рычащего мутанта, зовущего маму? Чем он, Пошта, отличается? Что делает его не чудовищем, а все-таки человеком, пусть и не боящимся излучения?

У него не было ответа на эти мучительные вопросы.

Но Пошта понимал, что они отравят его. «Категорический императив» – когда не можешь поступить иначе – сменился рассудочным решением.

– Ну, я пошел.

Товарищи не успели его остановить.

Поезд еще недостаточно разогнался, и прыжок на землю был практически безопасным. Пошта сгруппировался, перекатился, вскочил и кинулся обратно к маяку. Студень уже практически подобрался к мутантам, их вопли стали почти человеческими – всякое существо перед смертью кричит одинаково.

Пошта бежал и думал. Он вспоминал всех, кого ему пришлось спасти. Олесю – потому что обещал Огневу. Обитателей станицы есаула Ступки, запертых в горящем доме, – потому что не мог иначе. Предателя и вора Зубочистку – и то спас от Хозяина Неба. Потому что человек. Буйена вот не уберег, правда. Но ведь пытался выручить, без дураков. Остальные-то с Летучего Поезда – живехоньки.

И все – ради высшей цели, ради принципов, заложенных воспитанием.

Да, мутанты – не люди. И Пошта даже не спасет их, максимум – развяжет, а после погибнет сам заодно с неразумными тварями.

«Копать-колотить, что же я делаю? Зачем я это делаю?.. Неужели только ради того, чтобы зеркало отражало не чудовище, но человека? Только из гордыни? Тщеславия? Или из желания показать всем, какой я героический парень? Да ведь не героический, выходит, а идиотический. Сгину не за грош, и никому из тех настоящих людей, кому успел бы помочь за оставшиеся мне годы жизни, не помогу. Наставники вряд ли станут гордиться мною. Но сбеги я – никогда не смог бы сам собой гордиться…»

Листоноша прибавил ходу. Холодец накатывал волнами. Надо бы что-нибудь заорать такое… боевое – вдруг он отступит…

К мутантам листоноша успел раньше студня. Несчастные обреченные твари уже бились в панике, и Поште досталось немало толчков и укусов, прежде чем он отцепил всех. Освобожденные, не дожидались товарищей, припускали прочь от хищного студня. Сам Пошта даже не смотрел в сторону опасности. Толку-то. Глянешь – и силу воли утратишь, побежишь, тщетно надеясь на спасение.

Бандеролька, наверное, будет плакать. Друзья помянут. Кайсанбек Аланович, который в Джанкое станет учить студентов и ругаться на них «жалкими, ничтожными личностями», вспомнит. Наставники тоже. А больше Пошта никому и не нужен, мир даже не заметит, что его не станет. Не будет ни лучше, ни хуже без одного-единственного листоноши.

Последний мутант рванул вслед поезду, и Пошта наконец-то смог посмотреть вперед.

Студень был в нескольких шагах от него.

Четыре километра? Столько не пробежать.

И все-таки он побежал. На этот раз не было ощущения свинцовой тяжести, Пошта будто парил над землей: «Я смог, я сделал, я не поступился своей совестью!»

Над степью светило безжалостное солнце. Белый злобный глаз его смотрел – и не видел. Мир – такой, как он есть. История идет по спирали. Из тьмы Средневековья вырастают небоскребы Нью-Йорка, чтобы быть разрушенными фанатичными последователями религии. Ядерные грибы растут над горизонтом, пожирая цивилизацию. Серость торжествует, чтобы снова сдаться разуму, и борьба их вечна. Только в душе каждого отдельно взятого человека – или листоноши – тьма или свет могут выиграть битву.

Пошта не поверил своим глазам.

Поезд, который должен был удаляться, сдавал задним ходом.

Из распахнутой двери вагона торчал Кайсанбек Аланович с гранатометом через плечо.

И Пошта понял, что успеет, что обязан успеть.

Ему еще рано умирать. Теперь, когда он разобрался в себе самом, он должен жить. Не амебой недумающей, но человеком.

В конце концов, именно за это он боролся. За то, чтобы людей стало больше.

И начал с себя.

Пошта улыбнулся и прыгнул вперед, протянув руки.

Эпилог

Если и было в Крыму после Катаклизма такое место, где Пошта чувствовал себя как дома, то это был Джанкой. Город, некогда бывший вратами Крыма, ныне превратился в оплот и цитадель клана Листонош – очаг спокойствия, безопасности и просвещения.

Клан или, как его называли чаще, клан Листонош обосновался здесь давно, чуть ли не с первых дней своего создания. Начали, как водится, с высокого забора, минированного периметра и оборонительных рубежей – цепочка дотов и блиндажей тянулась вокруг Джанкоя извилистой линией, пересечь которую было не под силу даже казачьему войску – по крайней мере, без массового кровопролития. Но основную безопасность листоношам обеспечивала не сила оружия, но сила науки. В отличие от всех прочих объединений и общин выживших листоноши не ограничились едой и патронами – помимо казарм и тренировочных площадок в Джанкое были построены (наверное, первые и уж совершенно точно – единственные на территории постъядерного Крыма) библиотека, научно-исследовательский институт и прикладные лаборатории, и многое, многое другое… Когда Пошта миновал контрольно-пропускной пункт и ступил на пыльную улочку Джанкоя, навстречу ему бросилась Бандеролька.

– Пошта! – истошно завопила она, вешаясь ему на шею.

Пошта закрутил девушку в объятиях и бережно поставил на землю.

– Ну, здравствуй, Бандеролька, – сказал он.

– Пошта! Живой! – всхлипнула девушка. – А мы думали – все, убили тебя.

– С чего бы это? – удивился Пошта.

– Ну как? Сначала про сектантов говорили – Серый Свет, слыхал? Они на тебя заказ распространили по всему Крыму, полмиллиона купонов за мертвого и миллион – за живого листоношу по прозвищу Пошта.

– Круто, – хмыкнул польщенный Пошта.

– Потом из Тортуги слухи дошли, про переворот, говорят – тоже ты был замешан. И тут Один сам прискакал, без всадника… Я уже не знала что и думать.

– Да нормально все, – отмахнулся Пошта. – Живой и даже невредимый. Штемпель как?

– Штемпель в порядке. Тебя сам Филателист хотел видеть! Так и сказал: как только Пошта явится – мигом ко мне.

Пошта вздохнул. Больше всего ему хотелось принять горячий душ, смыть с себя дорожную пыль, выпить бутылку ледяного пива и проспать часов этак двадцать. Но Филателист – глава клана, а когда тебя хочет срочно видеть глава клана, невежливо заставлять его ждать.

– Понял, – сказал Пошта. – Один хоть добрался без приключений?

– Да что ему сделается? Это он может с кем-нибудь приключиться! – хихикнула Бандеролька. – В конюшнях он, овес жует. Пошли, я тебе до Штаба провожу.

Здание со столь претенциозным названием располагалось в самом центре Джанкоя; несмотря на ранний час, вокруг Штаба и возле конюшен царила необыкновенная активность. Суета и ажиотаж царили и в самом Штабе – листоноши всех возрастов и чинов не ходили, а бегали по лестницам и коридорам, переговариваясь негромко, но возбужденно.

Если бы клан Листонош был военной организацией, Пошта решил бы, что в нем полным ходом идет подготовка к войне. Но война никогда не была целью клана; что же происходит?

В приемной Филателиста сидело человек десять – потных, злых, раздраженных. Бандеролька подскочила к секретарю и прошептала так громко, как смогла, чтобы все услышали:

– Пошта приехал!

Секретарь вздрогнул, вскочил и распахнул перед Поштой дверь кабинета лидера клана.

– Прошу! – сказал он, и никто из потно-раздраженной очереди не стал спорить.

Филателисту было лет семьдесят, но выглядел он от силы на пятьдесят. Высокий, очень худощавый, жилистый, с седой косицей и седыми усами до подбородка, Филателист казался семижильным, вечным и бессменным, а еще – неисчерпаемо харизматичным. Но суета последних недель измотала даже лидера клана: под темными пронзительными глазами залегли синяки, и без того худое лицо осунулось, черты заострились, глубже прежнего прорезались морщины.

– А, Пошта, – сказал он устало. – Проходи, садись.

Пошта молча сел в предложенное кресло. Бандеролька тихонько ретировалась.

– Твоя посылка? – спросил Филателист, извлекая из-под стола флотский дешифратор.

– Моя.

– Странные времена настали. Посылки доставляют люди крымского хана, а листоноши бродят незнамо где, – пробурчал Филателист.

Пошта промолчал.

– Где взял эту штуку? – спросил Филателист.

– На крейсере «Адмирал Лазарев», у капитана Воронина. В Севастополе.

– А зачем?

Вместо ответа Пошта вытащил из кармана перфокарту. Филателист аж просветлел лицом при виде дырчатого куска картона.

– Это запись со станции связи в Балаклаве, на подземном заводе по ремонту подводных лодок. С помощью дешифратора можно будет раскодировать перфокарту, – сказал Пошта. – Когда я там был – в рубке, мне удалось наладить контакт с выжившим по кличке Батон. Он застрял где-то во льдах в окрестностях Южного полюса.

– Так, – сказал Филателист и задумчиво пожевал ус. – Значит, не только Крым… Интересно. Что еще происходит в мире? Ты как наш самый опытный полевой агент должен быть в курсе лучше других.

Пошта пожал плечами.

– Война близится, – доложил он. – Бахче-сарайский хан Арслан Гирей Второй бросил вызов гетману Дорошенко, тот вызов принял. Будет кровавая каша.

– Это и ежу было понятно, – буркнул Филателист. – Еще что?

– В Тортуге переворот. Вместо Короля Олафа – некий Рыжехвост, проходимец еще тот, но умный и коварный. Я, кстати, отправил вперед себя профессора Кайсанбека Алановича – на экспрессе, он добрался нормально?

– Был такой.

– Я бы хотел выступить его поручителем для вступления в клан Листонош, – твердо сказал Пошта. – Он – хороший человек, и ему место среди нас. Не боец, но в научном отделе ему цены не будет.

– Это понятно, – отмахнулся Филателист. – Уж кого-кого, а настоящих ученых мы отбирать умеем…

Он вертел в руках дешифратор и перфокарту, будто не зная, что с этим делать.

– Вот что, Пошта, – принял решение глава клана. – Прежде чем продолжить нашу увлекательную беседу, мне надо знать, что записано на этой перфокарте. Поэтому – марш спать, а завтра в шесть ноль-ноль чтобы был здесь, ясно?

– Ясно! – с облегчением сказал Пошта.

У него были планы на вечер, включавшие в себя Штемпеля, Бандерольку, Профессора и некоторое количество алкоголя, но после душа в казарме Пошта прилег – буквально на минуточку! – на свежую, до хруста накрахмаленную подушку, а когда открыл глаза, за окном уже было утро.

«Черт, – подумал Пошта. – Эк меня вырубило. Видать, здорово я устал. Не опоздать бы на аудиенцию к Филателисту…»

Ровно в шесть утра Филателист хлопнул по столу перфокартой, как козырным тузом в карточной игре.

– Ну, Пошта, – сказал он, азартно поблескивая глазами, – порадовал ты старика! Ты хоть знаешь, что добыл?

– Нет, откуда? – пожал плечами Пошта.

– Ну, тогда слушай. Во-первых, все, что я тебе расскажу, – совершенно секретно и не предназначено для ушей рядового листоноши. Но ты уже не рядовой – сейчас готовится приказ о назначении тебя командиром группы особого назначения.

Пошта мысленно охнул. Группы осназа – это элита листонош, лучшие из лучших, самые проверенные и самые надежные члены клана.

– Теперь во-вторых. Информацию, которую ты услышишь, ты обязан сохранить в тайне любой ценой. Даже ценой собственной жизни. Если ты попадешь в плен и подвергнешься пыткам – твой долг убить себя до того, как тебя сломают. А ломают всех. Ты согласен?

– Да, – внезапно охрипнув от волнения, сказал Пошта.

– Тогда слушай. На этой перфокарте записаны координаты трех сверхсекретных объектов – бункеров восстановления. Когда мир катился в пропасть и Катаклизм был неизбежен, были созданы три убежища – не для людей, для цивилизации. Они под завязку набиты оружием и технологиями, позволяющими восстановить цивилизацию в прежнем виде в одном отдельно взятом регионе, а в перспективе – во всем мире. Сам понимаешь, что тот, в чьи руки попадет хотя бы один из этих трех бункеров, в одночасье станет самым могущественным человеком на планете. И мы, листоноши, обязаны не допустить того, чтобы о существовании бункеров узнали не те, кто надо.

Филателист помолчал, подкрутил ус и продолжил:

– Ты прав, Пошта, грядет война. Война между татарами и казаками, в которую вмешаются тортугские бандиты под предводительством Рыжехвоста, сектанты Серого Света, мутанты, да все кто угодно. В этой войне бункеры станут заманчивой игральной картой, которую все захотят заполучить. Тузом в рукаве, если угодно. Поэтому нам надо найти бункеры раньше, чем Крым вновь погрузится в хаос, который неизбежно возникнет в результате войны амбиций между гетманом Дорошенко, Рыжехвостом и ханом Арсланом Гиреем Вторым.

– Я готов, – вытянулся Пошта. – Готов принять участие в экспедиции.

Филателист довольно усмехнулся в усы:

– Я в тебе не сомневался. Но видишь ли, брат Пошта, есть одна маленькая закавыка. Бункеры находятся далеко на севере… по ту сторону Донского пролива.

Пошта с трудом удержался от того, чтобы присвистнуть. Донской пролив, образовавшийся после Катаклизма в результате повышения уровня Мирового океана, превратил Крым в остров и до сих пор оставался непреодолимым препятствием для любых судов – быстрое течение и подводные камни делали любую попытку форсировать пролив смертельно опасным предприятием.

– Поэтому, – сказал Филателист, глядя Поште в глаза, – если ты согласишься возглавить экспедицию, то тебе придется набрать людей, запастись всем необходимым и найти способ преодолеть Донской пролив. После чего разыскать бункеры и переправить хранящиеся там сокровища в Джанкой. Ну, как задачка, не из тривиальных?

«Да уж, – подумал Пошта. – По сравнению с этим вся моя предыдущая эпопея покажется детской прогулкой. Но разве у меня есть выбор? Когда на одной чаше весов – судьба человечества, а на другой – желание отдохнуть… О чем тут думать?»

– Я готов, – твердо повторил он и неожиданно даже для себя добавил: – Давно готов.

Крым-2

Часть 1

Тени сгущаются

Глава 1

Цитадель

Вечер в степи – зрелище завораживающее. Солнце, еще совсем недавно палящее, ослепительно-белое, выжигающее, беспощадное, вдруг наливается багрово-малиновым и начинает опускаться за горизонт. Линия горизонта подрагивает в жарком мареве. Небо сначала синеет, потом становится фиолетовым. Последние лучи засыпающего светила отбрасывают розовые отблески на выгоревшие ломкие степные травы.

Спадает ненавистная жара. Начинают стрекотать цикады.

Пошта смахнул пот со лба, взвалил на спину самодельное коромысло с двумя пластиковыми бадейками воды из колодца и побрел в сторону конюшни. Всем хороша цитадель листонош в Джанкое – но с водопроводом тут, как и во всем Крыму, туго. Приходится таскать на своем горбу.

Верный восьминогий конь-мутант приветствовал Пошту негромким ржанием. Конь, неизменный спутник листоноши во всех опасных странствиях, ожидал хозяина в стойле, переминаясь с ноги на ногу и нетерпеливо взбрыкивая. Пошта налил верному другу воды в корыто, насыпал овса, потрепал коня по холке. Тот благодарно фыркнул и приступил к вечерней трапезе.

Теперь можно и самому поесть.

Последние две недели Пошта только и делал, что ел и спал, да еще парился в русской баньке, построенной специально для тех членов клана, что вернулись из тяжелого похода – изможденные, израненные, измученные. Судьба Пошты в последнее время была щедра на приключения. Не будь он листоношей – выносливым, устойчивым к радиации, сильным и быстрым мутантом (против правды не попрешь, хотя сам Пошта не любил, когда клан листонош приравнивали к безмозглым жертвам радиации; с его точки зрения, те мутации, что листоноши переживали в подвалах цитадели, скорее делали членов клана новой ступенькой в эволюции людей, чем жертвами Катастрофы) – так вот, будь Пошта простым человеком, давно бы помер, и даже не от ран, а от обычной усталости, от переутомления.

Поэтому свой отпуск Пошта считал заслуженным. Тем более, пока Филателист, глава клана, вместе со своими криптоаналитиками не расшифрует содержимое добытых с таким трудом перфокарт, делать Поште, в общем-то, пока нечего.

Листоноша неторопливо брел по цитадели, обмениваясь кивками со встречными коллегами. Кто-то заступал в караул, кто-то готовился к походу – доставлять сообщения в самые удаленные уголки Крыма, кто-то просто чистил оружие и проверял снаряжение. Из окон столовой тянуло аппетитными запахами – каши, мяса и тушеных овощей.

Столовая, как всегда, служила неформальным центром цитадели – не казармы, не штаб Филателиста, не арсенал, обшитый железными листами внахлест, не конюшни и не сортировочная для писем и посылок, а именно место приема пищи (которое Кайсанбек Аланович пафосно именовал трапезной) собирало всех не занятых делом листонош в свободное время. Тут ели, пили и, конечно, общались.

Готовили в столовой сносно; не то чтобы очень вкусно, но съедобно, хотя и однообразно. Если бы еще не проклятый песок, приносимый степными ветрами и проникающий повсюду, скрипящий на зубах и налипающий на тарелки…

Заведовала столовой Раиса Петровна. Неделю назад, исполняя свое обещание, Пошта с огромным трудом, но все же смог вывести кухарку из Тортуги и устроил её на кухню. Пошта взял на раздаче тарелку каши с мясом, кружку пива и подсел к друзьям – Штемпелю, Бандерольке и Кайсанбеку Алановичу.

– Вечер добрый, – поздоровался он.

– А добрый ли? – хмуро отозвался Штемпель. Пошта отхлебнул пива.

– Есть причины думать по-другому?

Кайсанбек Аланович произнес, как всегда, велеречиво:

– Есть основания полагать, что затишье, которым мы имеем удовольствие наслаждаться последние пару недель, есть явление временное и предвещает череду недобрых событий, как полный штиль предвещает шторм.

– Ты же сам говорил, что на острове сейчас неспокойно, – заметил Штемпель, – что будет война. Листоноши, которые вернулись из Судака, Севастополя, Феодосии, Евпатории и Керчи, в один голос говорят, что надвигается большая драка.

– Прямо так и говорят – драка? – поинтересовался Пошта, уминая кашу и запивая пивом.

– Да, – сказала Бандеролька. – Народ стал нервный. Оружие покупают. Боеприпасы в дефиците. Медикаментов не достать. И общая атмосфера как перед грозой. Душно, давит. И все будто чего-то ждут. Чего-то нехорошего.

Пошта пожал плечами.

– Может быть, это все и глупости, – в задумчивости произнес Кайсанбек Аланович. – Но история знает много случаев, когда войны начинались именно по глупости.

– Говорят, что Катастрофа случилась тоже по глупости, – вставил Штемпель. – Мы этого, конечно, никогда не узнаем, но последствия будем расхлебывать долго.

Бандеролька буркнула:

– А я вот думаю, что не глупости. Меня мое чутье никогда не подводило. Просто мы же не знаем всего – так, крупицы данных, обрывки информации. А может быть, кому-то нужна война. Кому-то она выгодна. И пока мы тут кашу едим да пиво пьем, кто-то где-то готовится.

Пошта допил пиво и сказал:

– Никогда не следует приписывать злому умыслу то, что можно объяснить глупостью и разгильдяйством. В любом случае, листоноши – не солдаты, нам суждено не воевать и разрушать, а объединять и восстанавливать. Что же до войны – я всегда к ней готов. Все-таки в Крыму живем, тут совсем мирно и не было никогда после Катастрофы…

На этой не самой оптимистичной ноте Пошта собрался было закончить беседу, но ему помешал посыльный – мальчишка лет четырнадцати, прыщавый и курносый. Он влетел в столовую, взволнованный важностью своего поручения, и выкрикнул:

– Листоношу Пошту вызывает к себе глава клана Филателист!

– Та-ак, – мрачно прокомментировал Штемпель. – Накаркали!

– Да погоди ты паниковать, – ответил Пошта, поднимаясь из-за стола. – Рано еще…

Пошта встал, вышел из столовой и быстрым шагом направился к штабу.

На улице уже успело стемнеть. На небе зажглись первые звезды. Воздух посвежел, стрекотание сверчков вплеталось в гул засыпающей цитадели. Мальчишка-посыльный шел чуть позади Пошты. Через некоторое время парнишка все же осмелился задать мучивший его всю дорогу вопрос.

– А правда, что вы в Балаклаве были? – не выдержав, спросил посыльный.

– Правда, – усмехнулся Пошта. – Я много где был.

– А мутантов видели?

– Я много чего видел, – многозначительно ответил листоноша и внимательно посмотрел на посыльного. Этого парнишку он уже встречал в цитадели. Он то ли чей-то сын, то ли внук, то ли племянник. И судя по слабо развитой мускулатуре, явно не состоял в числе рекрутов – будущих листонош.

Пошта вдруг остановился. Неспешному течению праздных мыслей в его голове помешало внезапно возникшее чувство тревоги. Что-то было не так. Какой-то посторонний звук – или запах – или мелькнувшая тень – насторожили Пошту.

Другой бы отмахнулся – ну что может случиться здесь, в самом сердце цитадели, когда вокруг сотни друзей, а на стенах стоят караульные со снайперскими винтовками, – но Пошта, наученный горьким опытом, сосредоточился на своих ощущениях, усилием воли обострив слух, зрение и обоняние.

– А поподробней можете рассказать? – не унимался мальчишка, подпрыгивая от нетерпения. – И почему мы стоим? Филателист ждет!

Мальчишка мешал. Слишком много звуков, слишком много лишних движений.

– Беги обратно в столовую, – прошипел Пошта. – Быс-с-стро!

Нехорошо, конечно, обижать детей – но, как выяснилось позже, решение это было единственно верным. Посыльный надулся, развернулся и убежал в неизвестном направлении, оставив Пошту наедине со своими чувствами.

Итак, диспозиция. Узкая улочка с деревянными тротуарами по бокам. Ветерок гоняет маленькие пыльные вихри по центру, где телеги разъездили колею. Дома по бокам – переделанные грузовые контейнеры с ветряками и баками для воды на плоских крышах. Впереди – штаб, двухэтажное здание из белого песчаника под наклонной крышей из бурой черепицы. Перед штабом – два автомобиля, «УАЗ-Патриот» кого-то из шифровальщиков и «Мародер» Филателиста. Людей на улице нет – и правильно: что им тут делать после заката? Движения особого тоже нет, все дневные твари давно спят, а ночные – пауки и прочая живность – еще не выползли. Пахнет, как во всей цитадели, – бензином и степными травами.

Что же не так?!

Движение.

Возле машин. Там, где его быть вроде не должно.

Очень медленное – так движется часовая стрелка на циферблате. Не будь Пошта листоношей, он бы и не заметил. Одна из теней двигалась. Слишком крупная для бродячей собаки, коих листоноши любили и подкармливали. Слишком медленная для человека.

Но тень двигалась. Теперь уже точно не показалось: Пошта сфокусировал взгляд на черном силуэте, почти неразличимом на фоне сгущающихся сумерек. Ага, а вон там еще одна такая же.

Поднять тревогу? Закричать, позвать на помощь? А вдруг это кто-то из своих – те же шифровальщики-криптоаналитики вышли покурить? Глупо может получиться.

Сунуться на разведку? В одиночку? Еще глупее. Пошта почти без оружия, и если это враг – его просто убьют по-тихому и труп спрячут, после чего вернутся к исполнению своей вражеской миссии, каковой бы та ни была.

Пошта принял решение. Самое умное – сделать вид, что ничего не заметил. Двигаться дальше к штабу как ни в чем не бывало. Дать противнику, если это противник, сделать ошибку первому. Тем более пацан-посыльный, судя по доносящемуся сопению, ушел недалеко, дуется где-то за углом, тщится понять, с чего вдруг Пошта стал такой грубый. Если Пошту убьют, мальчишка поднимет тревогу.

Листоноша спокойно приблизился к штабу. Одна из теней замерла, вторая будто бы уменьшилась в размерах. Человек – а теперь Пошта был уже уверен, что это человек, – присел, как перед прыжком. Пошта сунул руку в карман и нащупал нож – старинный «ка-бар», подарок Штемпеля по случаю удачно выполненного задания.

Чего они ждут?

«Пока я постучу, – подумал Пошта, – мне откроют дверь, и тогда лазутчики неведомого врага ворвутся в штаб. А пока затаились, как зверь в засаде. Ну что ж, будем выманивать».

Пошта наклонился, будто бы завязать шнурки, вытащил из ножен на голени второй клинок – метательный, выкованный джанкойскими умельцами из рессоры, подобрал камешек и, выпрямившись, подкинул его на ладони.

Потыкаем в зверя палочкой. Спровоцируем на ошибку.

– Эй, – громко сказал листоноша. – Ты, в тенечке! Ноги не затекли? – И швырнул камешком в присевшего врага.

Как Пошта и ожидал, противник не шелохнулся. Зато напарник его, засевший за «Мародером», начал заходить со спины. Пошта зажал «ка-бар» в правой руке, метательный клинок – в левой, и повторил:

– Выходи, я тебя вижу. Ты кто такой? Что тебе тут надо?

Он нарочно говорил громко – чтобы было слышно и в штабе, и мальчишке-посыльному.

Собеседник упорно прикидывался невидимкой – мол, я не я, и тень не моя. Почудилось тебе, листоноша.

Второй тем временем выбрался из-за «Мародера», и Пошта краем глаза уловил отблеск стали. Ага. Все серьезно.

Пошта развернулся, и метательный нож будто бы сам вырвался из его руки, серебристой молнией вонзившись в плечо нападавшего.

Бить на поражение Пошта не стал – вдруг это кто-то из своих озорует. Бывали случаи, когда молодые листоноши, только-только получив нашивки клана, перебирали со спиртным и бродили по цитадели в поисках приключений. Конечно, за подобные шутки следовало жестко наказывать. Но не убивать же! Пошта до последнего момента не мог поверить в то, что в самое сердце его клана могли пробраться лазутчики.

Листоноша тут же ушел в кувырок, сокращая дистанцию между собой и первым – и очень кстати, потому что первый вскинул пистолет с толстой сарделькой глушителя. Выстрелы были похожи на громкое шипение потревоженной змеи.

«Копать-колотить, – выругался про себя Пошта. – Это точно не захмелевшие рекруты, а самые настоящие диверсанты!»

Поэтому дальше Пошта действовал уже без всяких сантиментов и ограничений. Поднырнув под ствол, схватил глушитель, отвел пистолет в сторону и ударил «ка-баром» снизу вверх, в район паха. Удар этот смертелен – человек умирает от болевого шока раньше, чем от потери крови.

Противник Пошты – листоноша наконец-то смог его разглядеть вблизи – был одет во все черное. Комбинезон, маска-балаклава, перчатки, разгрузочный жилет с туго набитыми карманами (но не магазины, что-то другое, квадратное – скорее всего, брикеты пластиковой взрывчатки).

Смертник? Диверсант?

Некогда разбираться. Под разгрузочным жилетом на противнике был еще один – кевларовый, с керамической пластиной внутри. А значит, у его напарника, скорее всего, такой же.

Выдернуть «ка-бар». Кровь хлынула рекой.

Еще один кувырок. Подбить противника под ноги, свалить, оседлать, выбить из руки пистолет, приставить нож к горлу. Этого желательно взять живым.

Противник оказался на диво сильным – он вцепился Поште в руку, будто тисками сжал, и одним рывком перевернул листоношу на спину. За полсекунды ситуация в корне изменилась, и не в пользу Пошты. Листоноша сжал ребра врага своими ногами, скрестил лодыжки, сдавил коленями. Противник захрипел, но продолжал давить обеими руками на кисти листоноши, пытаясь зарезать джанкойца его же ножом.

Хотя у противника был свой – рукоятка кинжала торчала из ножен на плече разгрузочного жилета. Листоноша решил рискнуть. Вложив всю свою силу в левую руку, Пошта правой выдернул из ножен кинжал диверсанта и всадил обоюдоострый клинок над ключицей врага.

Кевлар хорошо останавливает пулю, а вот против холодного оружия он не так эффективен.

Кинжал вошел в тело, как в масло. Видимо, Пошта пробил подключичную артерию – кровь ударила фонтаном. Противник задергался и обмяк. Листоноша оттолкнул труп ногами и встал.

Да уж, взять живым не получилось. Впрочем, в одиночку против двоих, с ножом против пистолетов – не такой уж плохой результат.

Кто же вы, ребятки, такие? Пошта нагнулся и сорвал балаклаву. Бритый череп, сломанный нос, расплющенные уши. И татуировка за ухом – змея и казачья шапка.

Пластуны! Казачий спецназ, ниндзя, убийцы-невидимки!

Какого дьявола они тут делают? Казаки объявили войну листоношам? Мир сошел с ума?

– Сверху! – раздался крик сзади.

Пошта вскинул взгляд. Третий! Как же я его прозевал?

Третий пластун залег на крыше штаба и уже выцеливал листоношу из короткого автомата, тоже с глушителем. Времени на маневр не оставалось. Пошта рухнул на труп врага, прижал его к себе и перекатился, прикрываясь бездыханным телом. Треск короткой очереди – и тело мертвого пластуна приняло на себя град крошечных пулек, дырявящих кевлар так же легко, как бумагу. Благо тело они пробить не сумели.

Пошта, прикрываясь трупом (кровь из того все еще текла, но уже не хлестала – сердце остановилось), попытался подобрать с земли выбитый ранее пистолет. Куда там! Следующая очередь ударила в землю, взбив фонтанчики пыли, как раз между Поштой и пистолетом.

«Кажется, мне крышка», – успел подумал Пошта.

В небе что-то прожужжало, раздался глухой удар. С крыши донесся приглушенный матерок. Пошта улучил момент, схватил пистолет и, оттолкнув труп, вскинул оружие. Третий пластун озадаченно уставился на бумеранг, попавший ему в руку и почти выбивший автомат. Пошта не стал дожидаться, пока пластун придет в себя и опять начнет палить. Листоноша выстрелил трижды – два заряда в грудь, третий в голову.

Пластун упал с крыши, как мешок с картошкой. Рядом с ним упал и бумеранг. Интересно, кто его метнул?

Пошта поднялся с земли, весь в пыли и крови, продолжая держать поверженного противника на прицеле, и огляделся.

Мальчишка-посыльный стоял возле «уазика», бледный, с горящими глазами и страшно взволнованный.

– Вот это да, – прошептал он. – Во блин!

– Спасибо тебе, пацан, – сказал Пошта. – Если бы не твой бумеранг…

Вся схватка, она же перестрелка, заняла от силы минуту и протекала почти в полной тишине, если не считать приглушенных выстрелов и предупредительного вопля мальчишки.

Поэтому, когда дверь штаба распахнулась, оттуда донесся раздраженный вопрос:

– Что за шум-гам? Кому там не спится в ночь глухую? – Не иначе, парень разбудил задремавшего вестового.

– Это Пошта, – раздраженно ответил листоноша. – И спать, похоже, нам сегодня больше не придется.

* * *

У Филателиста были длинные седые усы, седая же косица и шершавая, будто потертая кожа на лице. Глаза, глубоко посаженные, смотрели хитро и насмешливо. Руки с длинными, как у пианиста, пальцами перебирали четки, вырезанные из можжевельника.

– Та-а-ак, – протянул глава клана листонош. – Что тут у нас?

Трупы лазутчиков выволокли на открытое пространство и сложили рядышком, сорвав с них маски и жилеты со взрывчаткой. Включили прожектор на крыше штаба, и мертвецы лежали, выставленные на всеобщее обозрение, будто на столе в морге.

– Трое, – констатировал очевидный факт Контейнер, начальник службы безопасности клана. Имя его полностью соответствовало внешности: квадратный, угловатый, с тяжелой походкой и мощной шеей борца. – Проникли через северный блокпост. Часового убили. Ножом. С собой имели суммарно тридцать килограмм пластита.

– Ого! – удивился Филателист. – Именно пластита? Не самопальных бомбочек из аммонала?

– Пластит, – подтвердил Контейнер. – Чешский. «Семтекс». Видимо, из каких-то армейских складов.

«Известно, каких», – подумал Пошта, но промолчал. Он и мальчишка-посыльный стояли в сторонке, наблюдая, как Филателист, Контейнер и трое охранников изучают трупы. Пошта даже не вытер вражескую кровь с лица, и теперь та подсыхала – кожу неприятно пощипывало. Мальчишка вертел в руках бумеранг.

– Кто такие, установили? – спросил Филателист.

– Пластуны, судя по татуировкам.

– Хреново, – сморщился Филателист. – Казачий спецназ. Что они тут забыли?

– Ну, если брать в расчет то количество взрывчатки, что они на себе притащили, – предположил Контейнер, – то, скорее всего, пластуны намеревались взорвать половину Джанкоя. Нашу базу – так точно.

– Ага, – кивнул Филателист. – И остановили их случайно, листоноша и мальчишка-посыльный. Плохо работаете, охрана. Мышей не ловите.

– Виноват, – хмуро потупился Контейнер. – Но они – профи.

– Мальчонке это расскажи… Тебя как звать, малой?

– Костя, – подал голос паренек. Филателист хмыкнул.

– Молодец, Костя. Сколько лет-то тебе?

– Четырнадцать.

– Далеко пойдешь… Вот что, Контейнер. Убери этих красавцев куда-нибудь на холод, чтобы не завоняли. Пластит – в арсенал. Охрану на блокпостах – удвоить, бдительность усилить. Но кипеш пока не поднимать. А ты, Пошта, иди со мной. Разговор есть.

– А я? – обиделся Костя.

– А ты погуляй пока. Мал еще.

Костя надулся, сунул бумеранг за пояс и побрел по улице, бормоча себе под нос что-то раздраженное вроде «как пластунов мочить, так не мал, а как разговоры разговаривать – так мал, не поймешь этих взрослых». Пошта молча усмехнулся и пошел следом за Филателистом в штаб.

Там, среди складных брезентовых стульев и огромного письменного стола, некогда бывшего биллиардным, их ждал плюгавенький человечек в толстых очках. В руках у человечка была стопка бумаги и до боли знакомая Поште перфокарта.

– Знакомьтесь! – Филателист запер дверь и махнул рукой. – Это Пошта. Тот самый молодой человек, что добыл перфокарту в Балаклаве. А это – Шифр, наш главный криптоаналитик. Он ее декодировал.

Шифр кивнул. При виде окровавленного листоноши кабинетный ученый слегка побледнел. Пошта дождался приглашающего жеста Филателиста и присел в кресло. Страшно хотелось вытереть лицо.

– Держи, боец. – Филателист самолично протянул листоноше полотенце и кувшин с водой. – Умойся.

– Что там произошло? – спросил Шифр.

– Казаки к нам пожаловали. Взорвать нас хотели.

– Казаки?! Это что же? Война?!

– Пока нет, – ответил Филателист. – Но все может быть.

– Это точно? – спросил Пошта, закончив утирать лицо. Полотенце стало бурым. – Точно – война?

– К тому все идет.

– Зачем? – удивился Пошта. – Кому оно надо?

– Хотел бы я знать… – вздохнул Филателист.

– Я знаю, – встрял Шифр. – Кажется…

– Ну, выкладывай!

Шифр поправил очки, перетасовал стопку распечаток и начал:

– У нас ушло около двух недель на расшифровку данных с перфокарты из-за того, что был использован очень старый и сложный шифр, основанный на двойном ключе… – Когда криптоаналитик заговорил на знакомые темы, глаза его загорелись юношеским задором. – Его использовали военные в конце двадцатого века, на заре компьютеризации…

– Короче, – оборвал его Филателист. – К черту технические подробности. Переходи к делу.

– Если короче, то перфокарта – это еще и карта. Вернее, координаты расположения трех бункеров. Так называемых объектов восстановления.

– Это мы уже знаем! – Филателист нетерпеливо махнул рукой. – Но что конкретно представляют собой эти бункеры?

– К сожалению, на самой перфокарте лишь кодовые обозначения бункеров и их координаты. Но! Я порылся в архивных документах и нашел кое-какие сведения. Бункеры «РД2», «КП7» и «АВ5» построили на случай ядерной, бактериологической и климатической войны. На случай полной гибели цивилизации. Задача бункеров – способствовать восстановлению научно-технической базы после Катастрофы. Для этого там, в этих трех бункерах – хотя на самом деле, я подозреваю, их гораздо больше, – складировано оружие и технологии, которые дадут владельцу серьезное, я бы даже сказал, глобальное преимущество в новом витке гонки вооружений.

– Ясно-понятно. Я правильно вас понял, Шифр? – подключился к разговору Пошта. – Там может быть оружие сродни тому, что привело к Катастрофе?

В кабинете повисла тревожная тишина.

Филателист отложил четки, вытащил трубку, набил ее табаком-самосадом, чиркнул спичкой и выпустил облако сизого дыма:

– Полагаю, ты все правильно понял. Тот, кто овладеет хотя бы одним из бункеров, сможет с его помощью привести мир на грань новой, еще более страшной Катастрофы.

– Да, – кивнул Шифр. – Или возродить цивилизацию в том виде, в каком она существовала до начала Третьей мировой.

– Веселенькие дела, – вздохнул Пошта. – Думаете, что сегодняшнее нападение пластунов как-то связано с этой перфокартой?

– Больше не из-за чего. – Филателист стиснул зубами мундштук трубки. – И где эти бункеры располагаются?

Шифр опять суетливо поправил очки и порылся в распечатках.

– Два из них – на материке, за Донским проливом. Один… сейчас, секундочку… вот, в жерле затопленного вулкана Кара-Даг, что находится под Коктебелем.

Пошта расслабленно выдохнул. На материке – все равно что на Луне, фиг туда доберешься. А уж про подводный бункер и думать нечего. Туда с аквалангом не нырнешь, слишком глубоко. Так что мир может спать спокойно – новая Катастрофа, как и возрождение, ему не грозят.

Но Филателист, похоже, придерживался прямо противоположного мнения:

– Что скажешь, листоноша? – спросил он почти ласково. – Сможем мы туда добраться? До этих самых волшебных бункеров?

– Нет, – покачал головой Пошта. – Донской пролив преодолеть еще можно – чисто теоретически, на хорошем судне, да с подготовленной командой, а вот что нас будет ждать на материке – это вопрос. Всем вопросам вопрос. Мутанты? Дикари? Зараженная зона? Нет же сведений.

– А подводный бункер? – прищурился Филателист.

– Забудьте, – махнул рукой Пошта. – Как? С аквалангом? Там глубина метров сто. И неизвестно, какие подводные твари там обитают.

– Простите, что вмешиваюсь, – Шифр, словно первоклассник, поднял согнутую в локте руку, – но мне кажется, я могу подсказать вам решение данной проблемы. Для доступа к подводному бункеру следует использовать батискаф Карадагской биостанции. Если, конечно, он еще в рабочем состоянии.

У Пошты вдруг зародилось нехорошее предчувствие. Все, отдых кончился. Собирайся-ка ты, брат листоноша, в очередную невыполнимую миссию. Пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что.

«Что ж за судьба у меня такая? – спросил Пошта сам себя и сам ответил: – Нормальная судьба листоноши. Кто-то же должен это делать».

– Ну, Пошта, – хмыкнул Филателист, – вот и настало твое время. Неспокойно нынче в Крыму, сам видишь. Большая буча затевается. Кровопролитная и бессмысленная. И если кто из участников, кто угодно – казаки, татары, да хоть инопланетяне, – до бункеров доберутся, не миновать нам большой беды. Второй Катастрофы человечество не переживет. Поэтому сроку тебе даю – день на сборы. Команду выбирай сам, мешать не буду. В арсенал заходи, как к себе домой, только ногой дверь не открывай, Контейнер обижается. Бери что надо. Транспорт – любой. Бензину много не дам, потому что много нету. Но ты парень находчивый, найдешь. Выдвигаетесь завтра после обеда.

– Задача? – спросил Пошта.

– Первая – и главная – пересечь Донской пролив. Найти бункеры. Вскрыть. Содержимое переправить в Джанкой.

Пошта мысленно присвистнул. Ничего себе… Приятно, когда в тебя верят. Но чтобы настолько?!

– Вторая, – продолжил Филателист, – добраться до бункера в Кара-Даге. Выпотрошить. Не получится – затопить, чтобы никому не достался. Понятно?

– Сколько людей дадите? – уточнил Пошта.

– Много не дам. Нельзя базу обескровливать. Бери самых лучших. Проверенных.

– Сроки выполнения?

Филателист нахмурился.

– Откуда ж мне знать… Пока не началось. В общем, поторапливайся, листоноша. Время не ждет.

Глава 2

Сборы

После разговора с начальством Пошта сразу же отправился на поиски своих друзей. Профессор и Штемпель убивали время за партией в шахматы, а Бандеролька с вялым интересом следила за этой битвой интеллектов.

– Ну что, друзья, вы готовы отправиться в увлекательное путешествие? – с порога спросил Пошта.

– Для ответа на этот вопрос, – заметил Штемпель, – неплохо было бы знать, куда, собственно, нам предстоит идти?

Пошта улыбнулся.

– Как говорится – на кудыкину гору. А если серьезно, – Пошта взял стул и подсел за их столик, – то мне поручено сформировать и возглавить небольшую экспедицию по поиску трех бункеров, где хранятся вооружение и технологии, способные возродить – или снова погубить – цивилизацию.

– Всего-то делов-то! – хмыкнула Бандеролька. – Так, а после обеда чем займемся?

– Все тебе шуточки, – проворчал Штемпель. – Что за бункеры, где находятся?

– Два – на материке, за Донским проливом. Один – под водой, в вулкане Кара-Даг.

Профессор вздохнул.

– Возможно, я плохо знаком с морским делом, – сказал он, – но каким образом вы планируете форсировать Донской пролив? На своих восьминогих чудо-конях?

Пошта поднял руку.

– Проблема в том, профессор, что кроме нас найдется очень много желающих добраться до бункеров. И если мы будем сидеть сложа руки, то можем прозевать начало второй Катастрофы. Поэтому надо выдвигаться немедленно.

– Но как мы доберемся до материка? – спросила Бандеролька.

– Я вижу три варианта, – ответил Пошта. – Первый. Угоняем корабль у пиратов Тортуги. Самоубийственный вариант. Второй – отправляемся в Севастополь, пробуем договориться с тамошними моряками. В принципе, на их кораблях это возможно, вопрос, что они потребуют взамен. И третий – едем в Керчь, переправляемся паромом. И – не забывайте – есть еще подводный бункер. Конечно, соваться на Кара-Даг и биостанцию – не лучший вариант, но не менее реальный, чем паромная переправа.

– Ни фига себе крюк, – удивился Штемпель. – А почему не попробовать через Красноперекопск? Он же ближе всего к Джанкою!

– Боюсь, что в свете последних событий с Летучим Поездом нам там будут не рады. Не идти же на них войной, в самом деле…

Штемпель покивал.

– Согласен. Мне кажется, что вариант с Керчью самый реальный из нереальных. Второй вариант – подводный бункер в жерле Кара-Дага. Но время в дороге… Пока доберемся, пока договоримся… Я предлагаю разделиться.

– Я сам хотел это предложить. Вместе добираемся до Феодосии, там – смотрим по обстановке. Один отряд направляется в Керчь, второй – в сторону Коктебеля, потом – через горы или в обход гор к биостанции.

– Мне не нравится идея разделять отряд, – возразила Бандеролька. – Любой мутант захарчит и не подавится. И к тому же, сколько бойцов планируется в отряде? Не пойдем же мы втроем?

– Что значит «втроем»? – возмутился профессор, – Вы планируете выполнить эту миссию лишь силами простых солдат? При всем моем уважении, как вы планируете обойтись без высококвалифицированного ученого? Тем более что я очень хорошо знаю биостанцию, так как мне посчастливилось некоторое время работать на ней в качестве молодого специалиста.

– Простите, Кайсанбек Аланович, – ответил Пошта, – но я просто не имею права рисковать вашей жизнью. Вы больше нужны здесь, в Джанкое. Ваш педагогический опыт…

– Молодой человек, позвольте мне прервать поток вашего красноречия, – прервал листоношу профессор, – но если я правильно понял вашу мысль, то найти эти бункеры раньше остальных жизненно важно не только для нас, но, возможно, и для всего Крыма, и даже нашей многострадальной планеты? И вы хотите, чтобы я тихонько отсиживался в тылу? Ну уж нет!

– Хорошо, я сдаюсь, – Пошта поднял руки вверх. – Прошу вас войти в состав нашей экспедиции.

– Благодарю, – с достоинством ответил Кайсанбек Аланович.

– Теперь нас четверо, – резюмировал Штемпель. Но все равно маловато для столь серьезной операции.

– Поэтому мы возьмем с собой подмогу, – сказал Пошта. – Принуждать я никого не могу, но вот добровольцев собрать попробую. Хорошо бы еще пять-шесть бойцов в наш отряд, для, так сказать, огневой поддержки. Согласны?

– Угу. А как быть с Кара-Дагом? Я нырять не буду, я медуз боюсь! – заявила Бандеролька.

– Нырять не придется, – вновь вклинился в разговор профессор, – там есть батискаф. Я умею им управлять. Могу и вас научить, это не очень сложно.

– Что бы мы без вас делали, профессор! Значит, после Феодосии мы разделяемся. Бандеролька со Штемпелем поедут в Керчь, а я с Кайсанбеком Алановичем пойду на биостанцию. Так, брифинг окончен, три часа на поиск добровльцев – и выступаем. Надо еще с транспортом разобраться…

– Так кони же есть! – удивился Штемпель. – Твой Один поди застоялся, да и мой Сирко не прочь меня покатать.

– Кони – это хорошо. Только как мы верхами будем трофеи в Джанкой возвращать? Телегу соорудим? Мы же не в разведку едем, а брать бункера и вывозить все ценное, чтобы другим не досталось. Но ничего, Филателист с транспортом обещал помочь.

– А бензин? – спросил Кайсанбек Аланович. – Где мы бензин-то возьмем? Бензин не овес, на каждом углу не нарвешь!

– Знаю, – мрачно кивнул Пошта. – Но «Мародер» Филателиста ездит и на соляре, и на угле, и даже на подсолнечном масле. А грузоподъемность у него – будь здоров, как и проходимость.

– Ну правильно, – пробурчал Штемпель. – Как себе – так «Мародер» главы клана. Как нам – так, небось, «уазик» какой-нибудь подсунешь или еще какую рухлядь.

Пошта хлопнул его по плечу.

– Копать-колотить! Не волнуйся, я тебя не обижу, брат! Иди, ищи людей. Желательно – с боевым опытом и без морской болезни. А с транспортом я разберусь. Пока предлагаю сходить в арсенал.

Здание арсенала клана листонош представляло собой старинное, чуть ли не позапрошлого века одноэтажное строение из типичного для Джанкоя белого песчаника. Стены тут были толщиной в полметра, что позволяло сохранять прохладу даже жарким крымским летом. Окна, узкие и высокие, были забраны решетками из толстых прутьев, а дверь была обшита листовым металлом. Замок, громадный, древний, с фигурным ключом длиной в две ладони, оберегал запасы оружия клана. Ключ от замка, естественно, хранился лично у Контейнера.

– Ну, – неприветливо поздоровался начальник безопасности, – заходите, коль пришли.

Дверь протяжно скрипнула, из арсенала дохнуло холодом. Контейнер посторонился, пропуская гостей.

Пошта, Бандеролька, Штемпель и Кайсанбек Аланович ступили внутрь. В руке Пошта держал письменное распоряжение Филателиста «предоставить личному составу секретной экспедиции все необходимое». Бумажку он эту всучил Контейнеру, и тот взглянул на нее свирепо, будто на свой смертный приговор. О прижимистости и бережливости Контейнера в Джанкое ходили анекдоты.

Изнутри неказистый, снаружи арсенал внушал благоговение. В сумрачном освещении – окна-бойницы не пропускали много света – тянулись бесконечные стеллажи и ящики с оружием.

– Выбирайте, – буркнул Контейнер. – Что угодно для души.

– Я – пас, – сразу сказал Кайсанбек Аланович. – Мое оружие – мозги, а не пушки. Я вообще пацифист. Ну разве что для самозащиты, – добавил он, беря с ближайшего стеллажа длинноствольный револьвер с рукояткой орехового дерева и матово-черным покрытием. Глаза у профессора заблестели, как у мальчишки в кондитерской лавке. – «Кольт-Питон»! «Магнум-357»! С ума сойти! Откуда? Такая редкость, его еще до Катастрофы сняли с производства!

Контейнер хмыкнул. Жадность рачительного хозяина уступила место гордости.

– Тут еще и не такое найти можно, – сказал он довольно. – Годами копилось.

Пошта медленно побрел вдоль стеллажей. Глаза разбегались. Оружейные запасы клана листонош отличались разнообразием – тут смешались разные эпохи, разные страны, разные концепции оружия, от самооборонных девайсов до армейских штурмовых винтовок. Рядом с «калашниковым» стоял древний «Томпсон», охотничья двустволка соседствовала с короткоствольным револьвером «Детектив Спешиел», снайперка Драгунова стояла возле короткого бельгийского ФН-П90, разнообразные клоны знаменитой М-4 теснились на одной полке с помповыми дробовиками, пулеметы, винтовки, ружья и пистолеты безо всякой системы загромождали полки.

Похоже, Контейнер тащил все в свою норку, как жадный хомяк, не удосужившись систематизировать и каталогизировать коллекцию. Теперь придется рыться.

– Ух ты! – выпалил Пошта, схватив устрашающего вида ружье с барабанным магазином. – АА-12, автоматический дробовик! Круто!

– Поставь на место, – велел Штемпель.

– Что не так? – Хотя Пошта и числился номинальным командиром в этой экспедиции, но в вопросе выбора оружия и снаряжения он безоговорочно уступал роль лидера Штемпелю, как старшему и более опытному члену клана.

– А ты прикинь, – предложил Штемпель. – У него скорострельность – 300 выстрелов в минуту. В барабане – 32 патрона. То есть один барабан ты расстреляешь секунд этак за десять.

– Я возьму больше патронов! – решил Пошта.

– Угу. Только каждый патрон весит грамм пятьдесят, так? С нормальной пулей или навеской картечи. Значит, десять патронов – полкило. Сто патронов – три барабана, или тридцать секунд ведения боя, – уже пять килограмм. И сколько ты упрешь на себе? Нет, ружье, конечно, классное, но больше для оборонительной войны. А нам в поход.

– Зато патроны двенадцатого калибра везде достать можно! – парировал Пошта. – В отличие от «Магнумов» револьверных, – подколол он профессора, не выпускавшего из рук «Питон». – В крайнем случае – самому накрутить, машинка-то наверняка тут есть!

– Согласен, – кивнул Штемпель. – Дробовик возьмем обязательно. Но не автомат и даже не полуавтомат – поставь «Вепрь» на место, а самую обычную помпу. «Моссберг-590» или «Ремингтон-870». А лучше даже – пятисотый «Моссберг», укороченный. Патронов всего пять, но зато под курткой спрятать можно. И будешь дважды думать, перед тем как стрелять. Есть у вас в запасах «пятисотки»? – спросил Штемпель у Контейнера.

– Мало, их часто берут, – пожаловался тот. – Но для вас найдем.

У найденного дробовика оказался никелированный дырчатый кожух на стволе (и хорошо, и плохо: с одной стороны – блестит, может выдать, с другой – ржавчина ему не страшна) и прикрепленный к ствольной коробке патронташ на пять гнезд (однозначно хорошо, существенно ускоряет перезарядку). «Моссберг» Штемпель вручил Поште, а потом крепко задумался, чем бы вооружить Бандерольку. С ее-то субтильной комплекцией!

– Как у тебя с терпеливостью? – спросил он девушку.

– Чего? – не поняла та.

– С выдержкой как, говорю?

– Да вроде нормально, не жаловался никто, – пожала плечами Бандеролька.

– На животе спать умеешь?

Бандеролька от удивления открыла рот и хлопнула ресницами.

– Не в смысле – слюни на подушку пускать, – пояснил Штемпель, – а в смысле – спина не болит, если долго лежишь на животе в одной позе?

Бандеролька густо покраснела.

– Не болит, – тихо ответила она.

– Прекрасно. Тогда дам я тебе, красна девица, снайперскую винтовку. Только не Драгунова, а что-нибудь с ручным перезаряжанием. Дабы неповадно было жечь боеприпасы. «Ремингтон-700» есть у вас?

Контейнер насупился и покачал головой.

– А что есть из болтовок?

– «Баррет М-98» – съязвил Контейнер. – Под патрон «Лапуа-338».

Штемпель хмыкнул.

– Ну да, ну да. Один выстрел – одно вывихнутое плечо. А менее злобное что есть?

Контейнер задумался.

– Есть «Блейзер-93», – сказал наконец он, выдержав длинную паузу.

– О! Годится. Берем!

Футуристического вида винтовку Штемпель покачал в руках, проверил работу затвора, заглянул в прицел (не забыть пристрелять!) и протянул оробевшей Бандерольке.

– И запомни, Бандеролька. Один выстрел – один труп. Что чувствует снайпер, когда стреляет в человека?

– Не знаю…

– Отдачу винтовки!

Пошта улыбнулся, а Кайсанбек Аланович нахмурился.

– Не нравится мне все это. Вы же листоноши, а не головорезы какие-то! И мы в экспедицию собираемся, а не на войну!

– Вполне возможно, – возразил Пошта, – что война сама придет к нам.

О вчерашних казаках-пластунах он пока друзьям не рассказал, отложил на потом. Чтобы не сеять слухи и панику.

– Но ведь задача клана листонош – восстановить связь, а значит – возродить цивилизацию! – с жаром сказал профессор. – Снайперская винтовка, знаете ли, доставляет только один вид сообщений – некрологи!

– Зато уж наверняка, – угрюмо подтвердил Пошта. – Понимаете, профессор, пока мы восстанавливаем связь, а значит – цивилизацию, очень много людей в Крыму желают обратного. И будут стараться нам помешать.

– Но зачем?! – изумился Кайсанбек Аланович. – Цивилизация несет благо всем!

– Не всем, – встрял в разговор Штемпель. – Вам ли не знать, профессор! Каждый уездный царек, местный феодал, возомнивший себя богом, – ну кем он будет при возрожденной цивилизации? Никем, и звать его будут никак. Вот они и сидят по своим норам, управляют стадом таких же кретинов, и наша миссия им поперек горла.

– Ну да, ну да, – погрустнел профессор. – Лучше быть первым в деревне, чем вторым – в Риме…

– Где? – удивилась Бандеролька.

– Был такой город… Плохо кончил.

Штемпель решительным жестом прервал беседу.

– Мы отвлеклись. Продолжим. «Кольт-Питон», конечно, это прекрасно, профессор, но, как справедливо заметил Пошта, с патронами к нему в Крыму напряженка. Поэтому я бы вам рекомендовал что-то более распространенное и скорострельное. «Глок» найдется?

– «Глоки» разбирают первыми. Есть «Зиг-Зауэры».

– Тоже сгодится. И пару запасных магазинов.

Профессор разочарованно вернул харизматичный револьвер на место и взял угловатый, но куда более практичный пистолет.

– А кобуру? – застенчиво спросил он.

– Снаряжение – потом, – отрезал Штемпель. – Вообще-то, всем надо бы взять по пистолету. Запасное оружие не повредит. Перейти с автомата на пистолет – всегда быстрее, чем заменить магазин в автомате. И желательно, чтобы все оружие было одного калибра, чтобы не таскать с собой ящики разных патронов. Что еще есть под девять миллиметров?

– «Парабеллумы» есть, не желаете?

– А посовременней?

– Есть «Беретты» девяносто вторые. И «Чезеты».

– Мне со Поштой по «Беретте», – решил Штемпель, – а Бандерольке «чизу» – у нее ладошки-то поменьше будут. Так, а чего это я без основного ствола остался? Дайте-ка мне, уважаемый Контейнер, во-он тот «Тавор». Израильский? Оригинал, не клон?

– Оригинал.

«Тавор» приглянулся Штемпелю из-за компактности (схема булл-пап – магазин в прикладе позади рукоятки, укорачивает оружие почти вдвое) и из-за удобной кнопки сброса магазина. Да и коллиматорный прицел – штука полезная, раздобыть бы еще к нему батареек…

– Ну что, все укомплектованы? – Штемпель оглядел отряд. – Вроде все. Теперь боеприпасы. Берем по две сотни патронов к основному стволу, по сотне – на пистолет. На первое время хватит, прав профессор, не воевать едем, оружие только для самозащиты. По три магазина. Кобуры, ремни двухточечные. Гидросистемы. Противогазы и химзащита. Знаю, что нам не надо, – предупредил он возражения Пошты. – Профессору понадобится. Да и нам не помешает, мало ли куда занесет. Мы, листоноши, конечно, существа живучие, но зачем зря организм насиловать? Да и для маскировки хорошо, от окружающих не будем сильно отличаться. Рюкзаки…

Штемпель крепко задумался. Был соблазн взять крутые тактические рюкзаки – были у Контейнера трофейные, и «5.11», и «Макспедишн» – да только со всей этой системой «молле» и прочими прибамбасами по Крыму ездить – все равно что с флагом «Мы идем в секретную экспедицию». Поэтому листоноша остановил свой выбор на неприметных, но вместительных туристических рюкзаках – достаточно поношенных, чтобы не возбуждать нездорового интереса у грабителей и мародеров, но все еще крепких, с хорошими жесткими каркасами.

Для запасных магазинов, светошумовых гранат, фонариков и прочих мелких радостей (вроде «герберовского» ножа-мультитула, который Пошта откопал в завалах холодного оружия) Штемпель выбрал компактные разгрузочные системы Д-3, которые легко можно было спрятать под курточкой.

Штемпель надел разгруз, рюкзак, сунул в кобуру пистолет, за спину закинул «Тавор» и попрыгал. Тяжеловато, зато ничего не бренчит. Спутники, глядя на манипуляции Штемпеля, неуклюже повторили ту же процедуру.

– Ну что, – бодро спросил Пошта. – К походу готовы?

До предела нагруженные листоноши и профессор вышли из арсенала. После сырого полумрака («Как там оружие не ржавеет? – мимоходом удивился Пошта и сам себе ответил: – В смазке оно, Контейнер масла не жалеет») крымское утро ослепило их ярким солнцем и дохнуло в лица раскаленным воздухом.

– Возьмите меня с собой, – раздался ломающийся подростковый голос.

– Костя! – удивился Пошта при виде вчерашнего посыльного. – Ты что тут делаешь? Подслушивал небось?

– Нет… – как-то неубедительно ответил Костя. – Но я никому не расскажу. Только возьмите меня с собой. Я стрелять умею. И бумеранг метать. Машину могу чинить, я движок «Мародера» раза три перебирал, с дядькой, он у меня механик!

Профессор улыбнулся.

– А не мал ты еще?

Мальчишка побагровел.

– Я, между прочим, вчера вон ему, – он яростно ткнул пальцем в Пошту, – жизнь спас!

– Это правда, – подтвердил Пошта. – Но мы все равно тебя с собой не возьмем. Экспедиция – не место для детей.

– Я не ребенок!

– Об этом пусть судят твои родители.

– Нет у меня родителей! Только дядька! И он разрешит!

– Ага, конечно, – хмыкнул Штемпель. – Забудь, пацан. Подрастешь – станешь листоношей и находишься еще по Крыму. На твой век приключений хватит.

– А будешь болтать про нашу миссию, – добавил Пошта угрожающе, – отдам тебя Контейнеру. Он запрет тебя в арсенале и заставит чистить стволы. Все.

– Не заставит, – Костя едва не плакал, осознав, что его все-таки не берут. – Контейнер – это мой дядька. Он меня скорее заставит конюшни чистить, к оружию не подпустит.

– Ну вот видишь…

Пошта потрепал мальчишку по голове и повел свой маленький отряд в сторону столовой – как раз наступало время завтрака, а значит, там соберутся все свободные в данный момент листоноши. Идеальное время и место для рекрутирования добровольцев в самоубийственную миссию.

Глава 3

Враг у ворот

– С ума спятили, что ли? – пожилой листоноша Телеграф пожал сутулыми плечами. – Какая еще экспедиция? Я только из рейса, почту доставлял в Симфер. Вы вообще в курсе, что на острове творится? Татары лютуют, казаки воюют, бандиты грабят. Порядка нет и скоро совсем не будет. Не, мужики, не пойду. Если б Филателист велел – другое дело, приказ есть приказ, а добровольцем не пойду. Я бы до своих лет не дожил, если б вызывался добровольцем во всякие опасные авантюры.

Пошта вздохнул. Требовать от Филателиста приказать он не мог; да и Филателист, будь он хоть трижды глава клана, не имел права посылать листонош не в регулярные рейды, а в самоубийственные экспедиции. Да и толку от рекрутов, идущих в бой из-под палки? Листонош, особенно таких, как Телеграф, надо было уговорить, замотивировать – но как это сделать, не выдав тайны бункеров?

– Телеграф, – сказал Пошта. – Ты мужик взрослый и серьезный. Видал виды, как говорится. И Филателиста давно знаешь.

– Ха! – Телеграф ухмыльнулся. – Да мы с ним вместе начинали эту цитадель возводить!

– Вот-вот, – кивнул Пошта. – А теперь подумай. Будет Филателист впустую рисковать своими людьми? В такое сложное время – отправлять лучших в непонятную экспедицию?

– Ну… Нет, – пожал плечами Телеграф. – К чему ты клонишь?

– А если на острове дело идет к войне, как ты думаешь, надо листоношам что-то по этому поводу предпринять? – продолжал интриговать Пошта.

– А что мы можем сделать? – Телеграф поднял брови.

– Многое. Ты пойми, Телеграф. Пока ты не согласишься – я тебе не могу рассказать все подробности. Не потому, что не доверяю, а потому что права не имею. Не моя это тайна.

Телеграф хохотнул.

– Ни черта себе расклад. Пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что, а пока не подпишешься, даже не скажу, зачем идем. Ох, темнишь, брат Пошта! Ох, темнишь!

Пошта улыбнулся.

– Ясно-понятно, что темню. На то есть свои причины.

Очень Поште хотелось завербовать Телеграфа – тогда процесс рекрутинга прочих листонош пошел бы гораздо легче. Пошта не знал, как обстояли дела у Штемпеля и Бандерольки, но его самого уже четыре раза послали вежливо и дважды – в грубой форме. Если Телеграф согласится, дальше пойдет легче. Во-первых, Телеграф отличался феноменальной везучестью, был этаким живым амулетом любой экспедиции. А во-вторых, если такой матерый член клана, как Телеграф, на что-то соглашается, молодым следует брать с него пример.

– Эх, – Телеграф отхлебнул пива, – нравишься ты мне, Пошта. Есть в тебе что-то похожее на меня, каким я был лет двадцать назад. Пожалуй что подпишусь. Двум смертям не бывать, а одной не миновать.

Пошта радостно поднял пивную кружку и замер – странный высокий звук (почти на пределе слышимости) донесся с улицы. Вой? Писк? Гул? Нет, что-то другое.

Телеграф вдруг вскочил и заорал:

– Ложись! Воздух!

И прежде чем Пошта понял, что старый листоноша имел в виду, Телеграф схватил его за шкирку и сунул под стол. На улице глухо ахнуло, земля вздрогнула, и зазвенело битое стекло. Моментально запахло пылью, дымом, разрытой сухой землей и кровью. Кто-то истошно завопил, и поверх крика опять раздался этот странный звук – вой падающих бомб.

– Артобстрел! – сообразил Пошта, уже сидя под столом. Телеграф кивнул, прикрывая голову руками. С улицы донесся еще вой, потом взрыв. И еще. И еще.

Остро и кисло запахло кровью. Листоноши, кто успел, попрятались под столами и рухнули плашмя на пол. Осколки битого стекла устилали все горизонтальные поверхности, и если бы не пыль от взрывов, оседавшая сверху, все вокруг бы сверкало и переливалось. От грохота звенело в ушах. Пошта вспомнил, что при близких взрывах надо открыть рот, чтобы уравнять давление воздуха внутри носоглотки – иначе повылетают к чертям барабанные перепонки. А оглохнуть ему совсем не улыбалось.

Телеграф приподнялся на локтях, огляделся и по-пластунски пополз к выходу.

– Ползи за мной, – скомандовал он Поште. – А то накроют нас тут, как цыплят в курятнике! И вы тоже, – прикрикнул он остальным листоношам, оцепеневшим и растерявшимся. – Ползите давайте, здесь вам не бомбоубежище! В арсенал, брать стволы и по боевым позициям! За артподготовкой наверняка будет штурм!

Пошта мысленно согласился со старым собратом. Это не разовая атака из разряда «проезжали мимо – дай, думаю, шмальну из гранатомета» каких-нибудь одичалых кочевников. Нет, бомбили плотно и серьезно, чуть ли не пытаясь раскатать цитадель листонош в плоский блин.

Но кто? Казаки? Вчера заслали диверсантов, сегодня решили разбомбить? Смысл тогда слать лазутчиков-пластунов?!

Когда листоноши доползли до дверей столовой, снаружи раздались первые автоматные очереди. Итак, штурм. Пошта осторожно выглянул: улицы поселка были пусты и изрыты воронками – но в целом пострадали гораздо меньше, чем можно было ожидать, учитывая количество взрывов.

Прямо перед столовой на земле валялась неразорвавшаяся минометная мина – этакий вытянутый черный лимон с хвостовым оперением, пузатый, смертоносный.

Минометы? Ни фига себе! Это не РПГ, который на плечо взвалил – и стреляй. К каждому миномету полагается три человека обслуги, стреляли часто – значит, минометов много, следовательно, численность противника высокая.

Пошта привстал на четвереньки, быстро посмотрел по сторонам – никого! – и с низкого старта рванул в арсенал.

Над крышами домов виднелись столбы дыма: противник обстреливал окраины цитадели, скорее всего, пытался разрушить неприступные стены. Где-то кипел ожесточенный бой: трещали автоматы, басовито гудел пулемет, слышались одиночные хлопки ручных гранат. Сухо щелкали снайперские винтовки.

– Копать-колотить! – Пошта добежал до угла, выдохнул, выглянул.

Инстинкты велели прижаться к стене, чтобы не зацепило шальной пулей, но Пошта знал, что делать этого не следует. Пуля – не биллиардный шар, угол падения которого всегда равен углу отражения. Пуля же, остроконечная автоматная пуля со стальным сердечником, попадая в стену, рикошетит под непредсказуемым углом и чаще всего летит дальше вдоль стены, на расстоянии где-то в полметра. Поэтому ближе, чем на полметра, к стене во время боя прижиматься опасно – не пуля, так осколки кирпича заденут обязательно.

– Чего встал? – прикрикнул на него Телеграф.

– Вроде можно, – оценил обстановку Пошта и крикнул: – Вперед!

Короткими перебежками от укрытия до укрытия Пошта, Телеграф и еще трое молодых листонош добежали до арсенала. Там царил хорошо организованный бардак: все, кто успел добраться до складов оружия, спешно хватали хоть что-нибудь, что под руку подвернется, и спешили на посты. Контейнер, ошалевший от такого наплыва клиентов, проявлял чудеса щедрости и ловкости, следя за тем, чтобы листоноши не схватили, скажем, патроны не того калибра, или что-нибудь совсем уж эдакое, из чего только стрелять полгода учиться надо, а попадать – так целых два.

То, что Пошта, Штемпель и Бандеролька отобрали для экспедиции, сейчас хранилось уже в багажнике «Мародера», то бишь – слишком далеко. Поэтому Пошта, оценив иронию ситуации (выбирали-выбирали, выбрали, спрятали, а теперь будем воевать чем попало), схватил с полки первый попавшийся «калаш», старый «лифчик» с четырьмя кармашками – в каждом по два магазина, итого восемь и один в автомате, двести семьдесят патронов, должно хватить на какое-то время – и выскочил на улицу.

По боевому расписанию Поште следовало охранять Южные ворота. По идее, Штемпель и Бандеролька уже должны были быть там. Телеграф, подписавшись на экспедицию, тем самым признал главенство Пошты и последовал за ним.

Когда они добежали до Южных ворот цитадели, их ждал сюрприз: ворот больше не было. Их разбомбили в щепки, и только два блиндажа из мешков с песком уцелели. В одном блиндаже сидела Бандеролька с древней трехлинейкой в руках, а в другом – Штемпель с пулеметом и парочкой выстрелов для РПГ. Самого гранатомета у него не было.

– Прибыл! – доложил Пошта, врываясь в блиндаж Штемпеля. Краем глаза он увидел, что Телеграф решил пойти на помощь Бандерольке.

– Ленту подай, – спокойно попросил Штемпель, отрываясь на секунду от стрельбы.

Пошта схватил с пола цинк с патронами, откинул крышку и протянул другу ленту. Штемпель прекратил стрелять длинными очередями, откинул затвор пулемета – изнутри пыхнуло жаром, как из доменной печи – и деловито стал менять ленту. Пошта занял позицию и начал постреливать короткими, в три выстрела, очередями по бегающим в дыму фигуркам.

– С кем воюем? – осведомился он.

– Фиг их знает, – ответил Штемпель, возвращая пулемет на бруствер. – По-моему, татары…

– Татары? Египеткая сила! – удивился Пошта. – С какого перепугу? Чего им здесь надо? Я бы еще понял, если казаки…

– А почему казаки? – спросил Штемпель.

– Да так… Был вчера один инцидент, – уклончиво ответил Пошта, не вдаваясь в подробности. – А почему ты решил, что это татары?

– Лопочут не по-нашему. Тут один пробрался через стену – кошку закинул, по веревке залез, двоих наших успел положить, ножом, прикинь! Так вот он перед смертью – Бандеролька ему башку прострелила – крикнул чего-то типа «аллах акбар». Ну кто еще, если не татары?

«Совсем хан Гирей с ума спятил, – решил Пошта. – Додуматься надо – на листонош нападать! Чего ж им всем у нас надо?».

Как чего! Перфокарта им нужна. Карта бункеров. Технология. Власть над миром.

Но откуда они о ней узнали?!

Возможно, среди листонош завелся «крот».

Самая мерзкая мысль на свете. После нее перестаешь доверять братьям, товарищам, друзьям. Начинаешь всех подозревать. Парализуешь весь клан одной фразой.

«Нет, об этом я подумаю завтра, – решил Пошта. – Если доживу. И вслух пока произносить не буду. Потому что это пока даже не предположение, а так – догадка, основанная на интуиции».

Пока займемся делами насущными.

– Сколько их, не прикидывал? – спросил Пошта, меняя магазин.

– Сложно сказать, они пока особо не высовываются, – ответил Штемпель.

– А где наша артиллерия?

В клане листонош было целых две пушки – обе стреляли, но ездила только одна. Постоянный предмет шуток и повод для насмешек над Контейнером – ему еще предлагали подводной лодкой обзавестись, куда ж без нее в степи! А вот и дошутились – сейчас бы пальнуть по позициям противника парочкой подкалиберных, а потом еще парочкой осколочных – и вопрос бы снялся сам собой.

– Кончилась артиллерия, – Штемпель резко дернул подбородком. – Первую гаубицу накрыли первым же залпом из миномета, как будто специально целились и знали, где она стоит. А вторая – безоткатка – взорвалась при собственном выстреле. Что-то в стволе.

«Пахнет диверсией», – подумал Пошта, но промолчал.

– Эти черти, – продолжал говорить в перерывах между очередями Штемпель, – разбомбили все сторожевые вышки и блокпосты, взорвали ворота. Но саму цитадель не трогали – видно, что-то им тут надо. Или кто-то. Но, я думаю, у них с боеприпасом напряженка. Видно, нашли где-то армейский склад, да весь и выпуляли. Сейчас в штыковую пойдут, мы их и положим. У нас-то патронов поболе будет, да и обороняться всегда легче, чем наступать.

Но тут случилось непредвиденное. Атака татар вроде захлебнулась, сменившись короткими наглыми вылазками, которые листоноши пресекали в зародыше. Татары залегли и вяло постреливали по блиндажу, Бандеролька отвечала точными выстрелами из трехлинейки (все-таки Штемпель в ней не ошибся – девчонка прирожденный снайпер). Казалось, вот-вот и татарское начальство, какой-нибудь там юз-баши или он-баши – Пошта не помнил, как точно в Ханстве называются десятники и сотники, – даст команду отступать, но у мусульман нашелся свой козырь в рукаве.

БТР!

Древний, весь побитый, латаный-перелатаный, пятнистого серо-буро-малинового цвета, он выполз из клубов дыма, натужно воя движком и фыркая выхлопом.

На башне БТРа стоял, как и полагается, пулемет КПВТ – калибра двенадцать целых и семь десятых миллиметра. Такая дурища разнесет блиндаж из мешков с песком с одной очереди.

– Где РПГ?! – заорал Пошта, хватая выстрелы к вышеозначенному оружию.

– За воротами валяется, – ответил Штемпель. – Гранатометчик, салага неопытный, выскочил – вот его и убило.

– Прикрой меня, я сгоняю!

– С ума сошел?! – закричал Штемпель, но Пошта уже выскочил из блиндажа.

В беготне под пулями есть один секрет: каждые два шага надо менять направление бега, а каждые пять-шесть – уровень своей головы относительно поверхности земли, то бишь приседать, кувыркаться, ползать по-пластунски и так далее. От шальной пули это, конечно, не спасет – но на то она и шальная; а вот от снайпера – очень даже.

На том месте, где когда-то были Южные ворота цитадели листонош, сейчас зияли воронки от бомб. Возле одной из воронок лежал убитый. Пошта кувыркнулся в сторону трупа, спрыгнул в воронку и стащил тело противника за собой. Над головой рассерженными осами гудели пули.

Пошта сорвал с трупа маску. Точно, татарин! Так, а что у тебя в разгрузе? Аптечка, сухпай, малая пехотная лопатка, ошибочно именуемая саперной, ты что, дружок, не на войну, а на строительные работы собрался? Ага, вот они. Дымовые шашки. То, что мне нужно.

Каждая дымовуха представляла собой алюминиевый цилиндр, сантиметров двадцати в длину и около пяти – в диаметре. Пошта выдернул зубами оба запальных шнура и швырнул дымовые шашки в сторону неторопливо приближающегося БТРа.

Когда поле боя основательно заволокло серым дымом, Пошта продолжил свой бег с кувырками и так далее к убитому гранатометчику. Тому на вид было лет двадцать. Неудивительно, что пацан сглупил и решил идти в атаку. А вот и РПГ, заряженный, мальчишка даже выстрелить не успел.

Пошта подхватил гранатомет, встал на одно колено, поймал в прицел уродливую тушу бронетранспортера.

Выстрел! И ракета, оставив после себя густой белый след, пронеслась в паре сантиметров от брони.

Мимо! Ну что ж за день сегодня такой!

Бронетранспортер, оценив угрозу, начал разворачивать башню с КПВТ в сторону Пошты.

А взять с собой пару запасных выстрелов Пошта, конечно же, не догадался. Вот что значит принимать решения впопыхах!

Пошта стремглав метнулся обратно, когда басовито зарокотал КПВТ. Каждая пуля выбивала из земли фонтан грязи метра в полтора. Пошта бежал, как заяц, петляя и прыгая, и только благодаря этому ни одна из маленьких, но стопроцентно гарантированных смертей его не задела.

Пробегая мимо второго блиндажа, Пошта услышал, как Телеграф ругается с Бандеролькой:

– Не трать зря патроны! – отчитывал девушку пожилой листоноша. – Все равно броню не пробьют!

– Я по смотровым щелям стреляю! – азартно отвечала Бандеролька.

Когда Пошта кувырком ввалился в блиндаж Штемпеля, тот приветствовал его восхищенным выдохом и отеческим подзатыльником:

– Ну ты и дурак! Везучий, конечно, но такой дурак!

– Подай гранату, пожалуйста, – как ни в чем не бывало попросил Пошта. – А то забыл с собой захватить.

Дальнейшее было просто: зарядить РПГ, проверить, нет ли чего позади стрелка на расстоянии пары метров, взять упор о бруствер, подпустить бронетранспортер поближе. Прицелиться. Выстрелить.

В этот раз Пошта не промахнулся – реактивная граната попала точно в тупое рыло бронетранспортера. Кумулятивный заряд прожег броню, волна сжатых раскаленных газов убила экипаж, а потом сдетонировал боезапас и баки с соляркой.

БТР превратился в огненный шар.

От взрыва содрогнулась земля. Потеря столь ценной техники, очевидно, деморализовала противника и послужила сигналом к началу отступления. Листоноши проводили убегающего противника дружескими очередями из пулеметов и автоматов.

Пошта закинул «калаш» за спину и резюмировал:

– Ну что, вроде отбились?

– Ф-фу, – выдохнул Штемпель. – Отбились. Но с трудом. Если бы не ты и твоя дурная везучесть…

– Ладно, – отмахнулся Пошта, – не надо оваций. Пойдем, проверим, как на остальных постах. Кстати, я Телеграфа уговорил с нами пойти, а значит, и остальные подтянутся. Вот он-то как раз везучий, мне до него еще расти и расти.

Клану удалось отбить набег татар, но с существенными потерями – и в личном составе, и материальными. Минометный и ракетный обстрел полностью уничтожил Южные и Северные ворота цитадели, серьезно пострадал склад провианта и сортировочная станция. Через Северные ворота, вернее, то, что от них осталось, в Джанкой прорвались разрозненные группы татар, но были уничтожены листоношами в ожесточенных уличных боях. Диверсанты успели обстрелять арсенал, прежде чем Контейнер смел их ураганным огнем из шестиствольного пулемета на крыше здания. Также татары попытались штурмовать офицерский барак, он же штаб клана, и, если бы не племянник Контейнера, шустрый мальчишка Костя, нападение бы удалось. Пацан успел подать сигнал тревоги и даже срубил одного из нападавших своим бумерангом, после чего на помощь поспешил отряд листонош и выкосил диверсантов всех до единого, не взяв, к сожалению, ни одного пленного. Хотя и без «языка» было очевидно, что именно штаб Филателиста интересовал нападающих больше всего…

Детали головоломки складывались в одну картину.

Филателист отозвал Пошту и, пока остальные члены клана убирали тела своих и чужих убитых, подметали гильзы и укрепляли поврежденные здания, сказал мрачно:

– Началось. Даже раньше, чем мы предполагали. Сначала казаки, теперь татары. Чует мое сердце, следующими будут бандиты Рыжехвоста. Времени нет совсем. Вам пора выдвигаться, пока нас не смяли. Долго мы не продержимся.

– Мы не успели толком набрать отряд, – возразил Пошта. – Снаряжение, оружие, карты…

– Выезжайте прямо сейчас, – Филателист был непреклонен. – Скорость прежде всего. Или мы доберемся до бункеров первыми, или нам конец.

– Понял, – кивнул Пошта и пошел собирать своих людей, потрепанных, усталых, жаждущих холодного пива и сна – чтобы обрадовать, что им прямо сейчас в экспедицию.

Что поделать, не всегда лидера любят. Иногда и матерят сквозь зубы.

Интерлюдия

Позывной «Буревестник»

Словно ленивый неповоротливый зверь, баркас «Буревестник» пытался уйти от погони, неспешно маневрируя среди обросших кораллами спин горбатых китов. Капитан Воха уверенными движениями крутил штурвал то вправо, то влево, бросая баркас в узкие просветы между многотонными тушами животных. В машинном отделении, ругаясь благим матом, орудовали лопатами матросы Железняк и Бакула. Отработанными за долгие годы службы на флоте практически до автоматизма движениями матросы закидывали в топку древесный уголь, не забывая при этом поглядывать на датчики давления и пара.

Капитан, спокойный, словно индейский вождь, пристроил баркас параллельным курсом меж двух китов, самцом и самкой. Левиафаны то и дело появлялись из воды, чтобы совершить очередной глубокий вдох, прежде чем вновь уйти на глубину. От каждого подобного всплытия на баркас обрушивались мощные волны, грозящие того и гляди перевернуть судно на бок. Но Воха слыл бывалым моряком и всякий раз успевал отвести баркас чуть в сторону, чтобы с противоположного борта его поддержала волна от всплытия второго кита. Таким образом он не только поддерживал баркас на плаву, но и весьма успешно прикрывался китовыми тушами от пушек и пулеметов преследователей. Единственным недостатком подобной тактики было то, что в результате страшной болтанки всех членов экипажа и единственного пассажира «Буревестника» безжалостно мотало по палубе. Если бы, перед тем как укрыться в китовой стае, Воха не отдал приказ всем обвязать себя страховочными тросами, то к этому моменту капитан мог бы недосчитаться нескольких человек.

Почуяв небольшую передышку, капитан включил рацию и в очередной раз попытался призвать кого-нибудь на помощь.

– Всем, кто меня слышит. Говорит капитан корабля «Буревестник». В водах неподалеку от Гурзуфа мы подверглись нападению пиратской флотилии. Нужна помощь. Повторяю. Всем, кто меня слышит…

Радиоэфир отвечал лишь помехами и шумами. Капитан было подумал, что пираты глушат его сигнал, но потом отбросил эту мысль. Откуда у морских падальщиков подобные технологии? Скорее всего, у его рации просто не хватает мощности для того, чтобы пробиться сквозь эфирные помехи, доставшиеся в наследство от Катастрофы.

– Капитан! Хватить глотку драть. Лучше сдай свой «Буревестник» нам, и, возможно, мы сохраним жизнь тебе и твоим людям.

Голос, обратившийся к нему по рации, капитан Воха знал гораздо лучше, чем ему бы хотелось. Рыжехвост, один из главарей отребья, что называет себя пиратами. Много лет назад сотни воров, убийц, насильников и прочих маргинальных элементов общества собрались в городе Краснопресненске и переименовали его в Тортугу. Собрав уцелевшие после Катастрофы катера, яхты и другие оставшиеся на плаву суда, так называемые пираты стали промышлять в водах вокруг острова. Далеко от берега они не ходили, так как там могла встретиться живность, которая запросто могла бы использовать прогулочный катер вместо зубочистки. Вот и промышляли пираты набегами на прибрежные поселения или грабежами цивилизованного флота.

К последним и относился баркас капитана Вохи. В этот раз «Буревестник» совершал не вполне стандартный для него рейс из Ялты в Судак. Судно зафрахтовал молчаливый парень, оплативший проезд настоящими драгоценными камнями. Но за такой щедрый куш он потребовал выйти из порта глубокой ночью, не зажигая огней. Как говорится, хозяин – барин. «Буревестник» шел вдоль берега медленно и степенно, делая узлов десять, не больше. Но ранним утром из неприметной бухты наперерез баркасу бросился пиратский лайнер на подводных крыльях.

У баркаса еще был небольшой шанс дотянуть до Гузуфа и укрыться там, но в этот момент на мостик ворвался наниматель и принялся уговаривать капитана Воху не пытаться уйти от погони, а тихо-мирно сдаться на милость пиратам.

– У меня еще есть горсть золотых цепочек с бриллиантами, мы легко и безболезненно откупимся от пиратов. Больше на вашем баркасе нет ничего ценного. Они пороются в трюме и отпустят нас.

– Во-первых, плохо ты знаешь повадки пиратов, приятель, – как всегда невозмутимо ответил капитан, – во-вторых, у нас неплохие шансы оторваться от этих бакланов.

Но пока капитан и пассажир пререкались, со стороны Гузуфа появились еще несколько лодок и катеров с черными полотнищами на флагштоках.

– Грот-мачту вам всем в задницу по самый такелаж! – выругался Воха, разворачивая баркас прочь от береговой линии. После чего капитан склонился к медной трубе рядом со штурвалом и закричал: – Железняк! Бакула! А ну подкиньте угольку, у нас гости нарисовались!

– Есть, капитан! – откликнулся из трубы искаженный глухой голос то ли Железняка, то ли Бакулы.

Шансов у «Буревестника» уйти в открытом море от быстроходного судна не было никаких. Но Воха заметил водяные фонтаны и черные силуэты выныривающих из воды горбатых китов. Эти древние млекопитающие каким-то образом смогли противостоять мутациям и практически не отличались от своих довоенных сородичей, вот только размерами стали побольше. Другое дело, что поблизости от китов вполне мог обнаружиться кракен или другой морской хищник. Но капитан предпочитал об этом не думать.

– Что вы делаете? – взвыл дурным голосом пассажир, понимая, что сдаваться капитан не намерен. – Заглушите двигатель!

Пассажир успел сделать всего один шаг в сторону застывшего у штурвала капитана, как тут же путь ему преградил шкипер Куркулис. Старый морской волк, служивший когда-то на сухогрузах в водах Прибалтики, вырос перед пассажиром, словно неприступный утес.

– Капитан знает свое дело. Попрошу покинуть мостик.

Сказано это было таким тоном, что пассажир не посмел ослушаться, лишь, злобно сверкая глазами, выбрался на палубу и сел рядом с бухтой якорной цепи.

– Спасибо, шкипер, – не оборачиваясь, поблагодарил капитан, – передай всем на палубе, что нужно закрепить груз. И проверь, чтобы каждый обмотался страховочным тросом. Сейчас нас слегка покачает.

– Да, капитан.

Шкипер отправился выполнять поручение капитана, а Воха тем временем пристально вглядывался в просветы между черными китовыми тушами. В небе появились десятки огромных чаек, пикирующих одна за другой в воду и подбирающих оглушенную и дезориентированную движениями китов рыбу. Одной из птиц не повезло. Стоило ей приблизиться к водной глади, как навстречу ей взлетела толстая, покрытая блестящей на солнце чешуей морская змея. Гадина буквально слопала чайку на лету и рухнула обратно в воду. Пернатые недолго оплакивали неудачливую товарку и вскоре вновь принялись опускаться на воду в поисках добычи.

Капитан счел развернувшуюся на его глазах драму хорошим знаком. Если вода кишела морской живностью, следовательно, крупнее китов в этом районе никого не было. Отбросив последние сомнения, Воха смело повел «Буревестника» в центр китовой стаи.

И вот уже час как баркас укрывался за горбатыми спинами. Быстроходный пиратский лайнер неотступно сопровождал их, следуя параллельным курсом между китами и береговой линией, таким образом отрезая баркасу всякую возможность прорваться и укрыться в одной из многочисленных бухточек. Остальные пиратские суденышки уже давно отстали, не способные поддержать заданный «Буревестником» и китами темп.

Но Фортуна – капризная женщина, переменчивая, словно роза ветров. Вскоре она оставила капитана Воху.

Пираты, утратив терпение, открыли огонь. Целились они не в баркас, а в одного из горбатых китов. Вспенив морскую гладь, от лайнера в сторону кита устремилась торпеда. Бум! На этот раз водяной фонтан окрасился алым. Вместе с каплями на палубу «Буревестника» посыпались куски китовой плоти. После чего море словно обрело возможность разговаривать.

Отчаянные протяжные завывания буквально заставили людей закричать от боли, упасть на колени и пытаться заткнуть уши, лишь бы не слышать этот леденящий душу звук. Горбатый кит умирал и плакал от непонимания. За что? За что эта стальная рыба причинила ему такую адскую боль? Его сородичи, горбатые киты, отвечали ему. И вся эта какофония была просто невыносима для человеческого слуха.

Киты остановились и закружили на месте.

Капитан Воха, пытаясь не потерять сознание, из последних сил маневрировал между горбатыми исполинами, стараясь увести баркас как можно дальше от умирающего левиафана. Заметив это, пираты обошли стаю по широкой дуге, и буквально через несколько минут их лайнер догнал баркас. Закинув абордажные крючья, пираты ловко подтянули судна борт к борту.

Поняв, что дальнейшее сопротивление бесполезно, Воха склонился к переговорной трубе.

– Железняк! Стоп машина!

– Есть! – судя по голосу, матросы в кочегарке были только рады окончанию погони. Скорее всего, они просто рухнули на месте, обессиленные и уставшие.

Утирая со лба пот, капитан Воха вышел на палубу, чтобы первым встретить захватчиков.

С лайнера на баркас уже перекинули деревянные сходни, по которым на узкую палубу «Буревестника», словно тараканы, высыпались пираты. Грязные, в засаленной одежде, они больше напоминали бездомных, нежели моряков. Однако в руках они держали вполне работоспособное новенькое оружие – автоматы Калашникова, охотничьи ружья и дробовики. Один рослый патлатый пират зачем-то притащил с собой ручной пулемет. Стоило экипажу баркаса сделать хоть одно неосторожное движение, как их тут же превратили бы в нашпигованную свинцом отбивную. А если учитывать наличие пулемета, то сразу в кровавый фарш.

Экипаж захваченного баркаса встал вдоль борта, угрюмо поглядывая на пиратов. Пассажир так и остался сидеть у бухты, словно происходящее на палубе его не касалось в принципе.

Капитан лишь покосился на пассажира и встал перед своими подчиненными, словно пытаясь закрыть их своим телом. Воха до последнего не терял надежду на то, что пираты их отпустят, но стоило ему увидеть главаря захватчиков, как настроение его резко ухудшилось. Вальяжной походкой на палубу баркаса ступил сам Рыжехвост, один из самых прославленных среди пиратской флотилии душегубов. Не узнать его было просто невозможно. Огненная грива была его визитной карточкой.

Рыжехвост вскользь посмотрел на экипаж и уставился на сидевшего к нему спиной единственного пассажира «Буревестника».

– Ещё кто-нибудь на судне есть? – спросил главарь властным голосом.

– В машинном отделении два кочегара, – капитан Воха по-прежнему был невозмутим. Он смело смотрел в глаза Рыжехвоста, в отличие от своих подчиненных, старавшихся не привлекать к себе ненужного внимания. – Остальные все здесь.

– Хорошо, если так, – весело цыкнул языком рыжеволосый главарь и бросил одному из подчиненных: – Проверь!

Сразу трое пиратов ринулись в трюм, через несколько минут на палубу выползли чумазые от угольной пыли Железняк и Бакула. У последнего, видный даже под толстым слоем копоти, под глазом наливался синяк. Было ясно, что просто так подчиняться командам захватчиков матросы не пожелали.

Вслед за кочегарами появились пираты и отрапортовали:

– Чисто, капитан.

– Хорошо, – повторил Рыжехвост и обратился к притихшему пассажиру. – Позвольте узнать, любезный, вы чьих будете?

Пассажир наконец-то обернулся и посмотрел на Рыжехвоста снизу вверх.

– Моё имя Мирон. Я простой путешественник, плыл домой в Судак.

– Да-да, всего лишь простой путешественник, – расхохотался в ответ Рыжехвост, и пираты тут же поддержали своего главаря дружным гоготом, – у которого хватило средств, чтобы нанять баркас. Любезный, вы мне тут не лепите горбатого. А то мои ребята уже продемонстрировали, как у нас принято поступать с такими.

Рыжехвост ткнул толстым пальцем в сторону плавающей неподалеку туши мертвого горбатого кита. Пассажир взглянул в указанном направлении и неприязненно поморщился.

– Капитан, мы могли бы поговорить с вами наедине?

– Я что, по-твоему, красна девица, чтобы со мной наедине разговаривать? У меня от моей команды секретов нет! – Палуба вновь затряслась от всеобщего приступа пиратского веселья.

– Хорошо, раз вы настаиваете. – Пассажир потянулся достать что-то из внутреннего кармана своей куртки, и тут же ему в лоб уперся ствол капитанской беретты.

– Не так шустро, любезный. – В голосе Рыжехвоста зазвенел металл.

– Простите, капитан, – миролюбиво ответил пассажир и как можно медленней достал из кармана связку золотых цепочек, на каждой из которых сверкали бриллианты. По палубе пронесся общий восхищенный вздох, бриллианты заблестели во взглядах пиратов искрами алчности.

– Тихо! – рявкнул Рыжехвост и вырвал драгоценности из руки пассажира. – И что вы за это хотите, любезный? Чтобы я удовлетворился этими побрякушками и убрался восвояси?

Пассажир напряженно смотрел на пиратского капитана, понимая, что его затея может с треском провалиться.

– Можно и так сказать.

Рыжехвост еще некоторое время полюбовался игрой света на драгоценных камнях, после чего, не глядя, швырнул их за спину. Цепочки еще не успели упасть на палубу, как в том месте тут же образовалась куча мала. Пираты отчаянно дрались за добычу, отвешивая друг другу увесистые тумаки и зуботычины. Рыжехвост даже не взглянул на эту безобразную свалку, продолжая допрос пассажира.

– Мне кажется, у вас найдется что-то гораздо ценнее этих цацек. Взять его, тащите на наш корабль и бросьте в трюм.

Четверо дюжих пиратов бросились выполнять приказ капитана. Но скрутить пассажира они смогли с большим трудом. Несчастный сдался лишь тогда, когда в затылок ему вновь уперся ствол пистолета. Пираты быстро связали пассажира по рукам и ногам и словно ценный груз понесли на руках на свой лайнер.

Проводив их взглядом, Рыжехвост подошел к бухте якорной цепи и внимательно осмотрел ее изнутри. После чего радостно хмыкнул и жестом фокусника достал из нее небольшой стальной чемоданчик с кодовым замком.

– Джек-пот! Это как раз то, что мы искали.

Фальшиво насвистывая какую-то мелодию, главарь пиратов поднялся на сходни. Кинув последний взгляд на застывшую вдоль борта команду «Буревестника», Рыжехвост отдал распоряжение своему помощнику:

– Экипаж связать и оставить на палубе. Как только отойдем подальше, пустите им торпеду по ватерлинии. Будет им наука, что не стоит пытаться убежать от капитана Рыжехвоста.

– Будет сделано, – радостно осклабился помощник и бросился выполнять приказ.

Когда пиратский лайнер отошел на безопасное расстояние, установленная на его корме крупнокалиберная пушка плюнула огнем, послав снаряд в сторону беззащитного баркаса. Пираты одобрительно загудели, глядя на то, как обреченное судно начинает медленно погружаться в холодную морскую воду. Взревев двигателем, пиратское судно умчалось прочь.

Стоило лайнеру исчезнуть из виду, как из-под воды рядом с баркасом показался аквалангист. Облаченный в допотопный костюм для подводного плавания, шкипер Куркулис медленно забирался по специальным поручням на борт «Буревестника».

– Я уж думал, тебя катраны съели, – ворчливо поприветствовал шкипера капитан Воха.

– Я сам кого хочешь съем, – отмахнулся Куркулис, скидывая тяжелый баллон с дыхательной смесью. Разоблачившись, шкипер достал из ножен на поясе узкий нож и перерезал путы на руках капитана. Вдвоем они быстро освободили остальных членов экипажа.

– Так, Железняк и Бакула, пулей дуйте в трюм и включайте насос. Шкипер, ты зачем костюм снял?

– Что значит «зачем»?

– А кто пробоину снаружи латать будет? Натягивай костюм обратно и лезь в воду! Раз тебя катраны есть не хотят, твоя кандидатура лучше всего подходит на роль подводного ремонтника.

– Вот так всегда, – заворчал в ответ Куркулис, – даже элементарного «спасибо» от тебя не дождешься.

– «Спасибо» я тебе выставлю в жидкой валюте по возвращении в порт. А сейчас марш за работу, бездельники!

Матросы приступили к ремонту судна. Глядя на их слаженные действия, капитан испытал чувство гордости. Жаль, конечно, что пираты захватили в плен пассажира. Но судя по тому, что они знали о чемоданчике с кодовым замком (о наличии которого даже Воха был не в курсе), действовали пираты по чьей-то наводке.

– Мы ещё встретимся, Рыжехвост, – пробормотал капитан Воха, – обязательно встретимся.

Глава 4

Заяц и мыши

Шоссе М-17, соединяющее Джанкой с Феодосией, знавало и лучшие времена – хотя, как говаривали знающие люди, и до Катастрофы не отличалось качеством асфальта. Сейчас же, много лет спустя после чудовищного катаклизма, от шоссе осталось только название да направление. По сути, это была разъезженная колея посреди степи, отличавшаяся от окружающей пустоши лишь чуть более серым цветом из-за рассыпавшегося в мелкую крошку древнего асфальта. На обочинах колеи росли дикие травы, желтые, зеленые, даже красные, – сухие и ломкие от жары. Само шоссе пересохло и растрескалось, местами зияли рытвины и выбоины.

Если бы листоноши ехали верхом, наверное, скорость была бы даже выше: кони-мутанты легко бы скакали что по степи, что по шоссе, срезая углы и перескакивая через препятствия. Но, увы, Один и его собратья остались в конюшне клана, а Пошта сидел за рулем «Мародера», рядом с Бандеролькой, на заднем сиденье дремал профессор Кайсанбек Аланович. Телеграфу и Штемпелю достался старый, но еще крепкий «Тигр» с переделанным под грузовик кузовом – туда сложили все наспех собранные припасы, в том числе бочки с солярой и мешки с углем.

Обе машины, теоретически, считались внедорожниками – но Пошта не хотел рисковать и гнать напрямую через степь. Влетишь в какой-нибудь овраг и русло пересохшего ручья, и дальше придется идти пешком. Поэтому ехали по дороге.

Вскоре на горизонте показался старый покосившийся знак «Азовское». За ним виднелись десятка полтора полуразрушенных строений из белого песчаника. Пошта притормозил на въезде в поселок – хоть и заброшенный, тот мог служить прибежищем каким-нибудь мутантам или бандитам – и поехал очень медленно, поглядывая по сторонам.

Со слов Филателиста Пошта знал, что здесь, в ближайшем населенном (поправка: некогда населенном) пункте, у листонош был тайный склад с горючим. Филателист, будучи трезвомыслящим человеком, не складывал все яйца в одну корзинку, и, обустраивая цитадель клана, предвидел возможную эвакуацию в случае массированного нападения.

Поэтому на черный день в Азовском были зарыты в условленном месте несколько цистерн с дизельным топливом – достаточно, чтобы дозаправить караван с эвакуированными листоношами. На черный день, так сказать.

«Вот он и настал, черный день», – подумал Пошта грустно. Ему было больно и горько покидать родную цитадель в таком состоянии – разбомбленную, обстрелянную, залитую кровью. Еще горше было потрошить запасы клана, сделанные на всех.

Но ведь и миссия у Пошты – одна на всех. Важнее дела нет ни у кого в Крыму.

Условленным местом была, как ни парадоксально, бывшая заправка. Ну логично – кто же станет искать запасы топлива там, где уже все давным-давно обыскали и выкачали до капельки.

Пошта остановил «Мародер» возле здания заправки – оно, как ни странно, практически уцелело, только окна разбили, и из рам торчали острые, как клыки, осколки стекла, – и вылез из машины, с наслаждением размяв ноги.

Телеграф припарковал «Тигр» чуть сзади и сбоку, чтобы не перекрывать выезд, если придется удирать, и тоже вылез наружу. Следом выбрался Штемпель. Судя по настроению, они всю дорогу ругались из-за чего-то не слишком серьезного – то бишь не ругались по настоящему, а так, переругивались для поддержания беседы.

– Что, приехали? – осведомился Телеграф.

– Почти, – сказал Пошта. – Пополняем запасы.

Телеграф скептически выгнул бровь:

– Здесь? В этих руинах?

– Угу, – кивнул Пошта. – Именно здесь. Под этим зданием Филателист и Контейнер спрятали цистерну с соляркой. На всякий случай. Здесь мы наполним бочки – мы же взяли пустые бочки, да, Бандеролька? – и поедем дальше, в Советский. А там уже будем думать, как нам одной задницей сесть на два стула и успеть и в Керчь, и в Феодосию…

– Ай да Филателист, – восхитился Телеграф. – Старый лис, все предусмотрел. И главное – место какое выбрал, заправку! Ха!

Кайсанбек Аланович степенно выбрался из «Мародера» и туманно заявил:

– Где умный человек прячет лист…

– Чего? – не поняла Бандеролька.

– А, – отмахнулся Кайсанбек Аланович. – Была такая фраза из старого рассказа. Где умный человек прячет лист? В лесу. Честертон.

Бандеролька ничего не поняла, но на всякий случай сказала:

– Круто, – после чего принялась выкатывать пустые бочки из кузова «Тигра».

– Что обидно, – продолжил рассуждать профессор, – что в тех злополучных бункерах, из-за которых заварилась вся эта кровавая каша, мы наверняка найдем массу оружия и технологий для смертоубийства – но вряд ли хоть одну художественную книгу. Так уж было заведено до Катастрофы (а впрочем, и после нее), что важнейшим из искусств считалось убийство себе подобных. Заготовить бункер с боеприпасами, ну или там с соляркой – это правильно, это мудро. А вот заготовить библиотеку на случай ядерной войны – об этом как-то не думали.

– А толку с той библиотеки, – хмыкнул Штемпель, – если жрать нечего и все хотят тебя убить?

– Ты не прав, – перебил его Телеграф. – Жрать нечего и все хотят убить – проблемы сиюминутные, легко решаемые при наличии оружия. А вот отсутствие книжек – это очень хреново. Отсиживались мы как-то в бункере под Симферополем, пережидали набег муранчи.

– Кого? – переспросила Бандеролька.

– Муранча. Мутировавшая саранча. Страшная хрень в виде огромных насекомых. Слава богу, рой тогда прошел стороной и больше в Крыму не появлялся, – пояснил Телеграф, – так вот. Человек семь нас было, и провианта достаточно, и воды, наружу не сунешься, сиди себе да в ус не дуй. Неделю сидели. На третий день скандалы начались, склоки. На пятый – драка. К концу недели чуть не поубивали друг друга. Страшное дело, когда сидишь взаперти и почитать нечего. С ума сходишь.

– Ну сейчас-то мы не взаперти! – хохотнул Штемпель. – Еще чего не хватало, книжки читать!

– Еще как взаперти, – возразил Телеграф. – Только не в бункере, а в Крыму. Он побольше будет, конечно, но все равно с него нам деваться некуда…

– Ну ты еще скажи – взаперти на этой планете! – завелся Штемпель.

– Я не про то, – перебил их Кайсанбек Аланович. – Я про возрождение цивилизации. Технологии и оружие – это, конечно, хорошо. Это важно. Без этого нельзя. Но цивилизация не сводится к оружию. Цивилизация – это еще и культура. Традиции. Музыка, литература, поэзия, живопись. Мы же все это потеряли. Безвозвратно.

Пошта не выдержал:

– Ну вы даете, мужики! Пока вы тут о культуре-литературе рассуждаете, там маленькая щуплая девушка бочки разгружает. А ну-ка отставить дебаты, марш Бандерольке помогать!

– Не такая уж она и щуплая, – прокомментировал Штемпель, и тут раздался истошный женский вопль из кузова «Тигра».

Листоноши на миг оцепенели, потом сорвали с плеч автоматы и, взяв их наизготовку, начали обходить грузовик с двух сторон.

«Надеюсь, Бандеролька просто уронила пустую бочку себе на ногу», – подумал Пошта.

Визг оборвался так же внезапно, как начался, а потом сменился другим звуком, больше всего напоминающим хныканье. «Совсем не похоже на Бандерольку», – успел подумать Пошта, прежде чем кувырком выкатиться из-за машины и взять на прицел кузов.

В кузове происходило следующее. Валялась опрокинутая бочка. Стояла Бандеролька. Держала в руке – за ухо – хныкающего и вырывающегося пацаненка, чумазого, как черт, который дергался и причитал:

– Пустите, тетенька, ухо больно!

– Ухо вспухнет, – добавил Кайсанбек Аланович, со вздохом облегчения убирая пистолет в кобуру.

Телеграф и Штемпель чуть ли не хором выматерились и опустили оружие.

– Ну, что тут у нас? – осведомился Пошта, тоже убирая автомат за спину.

– Заяц! – доложила Бандеролька. – В пустой бочке прятался. Напугал меня до… э… дрожи в коленках, вот!

– Я не заяц, я Костя! – возразил пацан, размазывая грязь по лицу. – Я же вам жизнь спас, Пошта, помните?

– Костя? – Пошта прищурился. В чумазом, как негритенок, мальчишке с трудом узнавался племянник Контейнера. Впрочем, верный бумеранг торчал у парня за поясом. – Чего ж ты грязный-то такой, Костя?

– Так это все бочка, – пожаловался Костя. – Она ж оказалась из-под мазута!

– Ну да, ну да, – покивал Кайсанбек Аланович, – а должна была быть из-под яблок. Чтобы ты ехал, так сказать, с комфортом и собственным продовольствием, подслушивая разговоры пиратов.

– Каких еще яблок? – не понял Костя ни черта. – Каких пиратов? Тортуга? Они здесь? За нами следят?!

Профессор разочарованно махнул рукой.

– Проехали. Долго объяснять.

Пошта скрежетнул зубами. Манера профессора давить интеллектом временами раздражала. Вот так живешь себе спокойно, мир спасаешь, а потом перекинешься парой слов с Кайсанбеком Алановичем – и чувствуешь себя неграмотным идиотом. Ведь наверняка профессор опять какую-нибудь книжку имел в виду.

– Что ж с тобой делать, Костя? – задумался Пошта. – Вроде и отъехали от Джанкоя недалеко, а возвращаться неохота – темп потеряем, полдня впустую. Не с собой же тебя тащить. А может, бросить тебя здесь, а?

– Бросайте! – дерзко вскинулся мальчонка, чье ухо наконец-то отпустила Бандеролька (и теперь брезгливо вытирала пальцы ветошью). – Все равно я вас догоню! За бампер уцеплюсь – и поеду!

– Дурак ты, Костя, – вздохнул Пошта. – Ну куда тебе в экспедицию? Тебе учиться надо, испытания проходить, нормативы сдавать и еще много чего другого сделать, прежде чем тебя одного за ворота цитадели выпускать можно будет. Нет, не проси. Не можем мы тебя с собой взять. Да меня Контейнер прибьет!

– А если вернете меня в Джанкой, – парировал хитрый пацан, – дядя Контейнер прибьет меня. Неужели вам не жалко ребенка?

– Ни капельки! – сказал Телеграф. – Я сейчас сам тебя прибью – и дело с концом. Нет мальчишки – нет проблемы.

– Не прогоняйте меня, я вам пригожусь! – взмолился мальчишка.

– Пригодишься, – решил Пошта. – Вылезай из кузова, выкатывай пустые бочки и ставь их возле во-он той колонки. Потом берись за насос и качай соляру. Как всю выкачаешь – подумаем, что с тобой делать дальше.

– Понял, командир! – расцвел Костя и метнулся выполнять задание.

Листоноши с удовлетворением наблюдали, как вкалывает парнишка. Щуплый, он оказался на диво выносливым, качал насос так, что работа споро близилась к финалу.

– И что, – негромко спросил у Пошты Телеграф. – Ты серьезно хочешь тащить пацана с нами?

– Чего я, сдурел? – ответил Пошта. – Сейчас он докачает – и домой отправим, Штемпель на «Мародере» завезет, а потом нас нагонит.

– А зачем тогда работать заставил?

– А чтоб была мальцу наука… – Листоноши негромко захихикали.

– Готово, – отрапортовал Костя, вытянувшись по стойке «смирно».

– Молодец, – оценил его работу Пошта. – А теперь умойся, и дядя Штемпель отвезет тебя в Джанкой.

– Сам ты «дядя», – ругнулся Штемпель и побрел прогревать «Мародера».

– Так нечестно! – лицо у Костяа было – как будто лимон съел.

– Зато разумно, – парировал Пошта, понимая, что выглядит в глазах мальчишки последним гадом – но оно и к лучшему, меньше будет творить себе кумиров.

Костя вдруг прищурился, хищно пригнулся и схватился за бумеранг. «С ума он спятил, что ли?» – подумал Пошта, судорожно размышляя – педагогично или нет будет поймать сопляка и отходить ремнем, если тот вдруг решит метнуть бумеранг в его, Пошты, голову?

Но Костя круто развернулся, отводя плечо для замаха, и запустил бумеранг по пологой дуге. Раздался тупой удар и почти неслышный, зато пробирающий до костей ультразвуковой вопль.

Остроглазый мальчишка сбил на лету гигантского нетопыря – опаснейшего мутанта, оглушающего жертву ультразвуком, а потом выпивающего из него всю кровь.

Листоноши и профессор собрались возле бьющейся в конвульсиях твари и с отвращением смотрели на кожистые крылья с перепонками (размах этих крыльев был – метра два, не меньше), противную, похожую на свиную, морду и трубчатые уши-локаторы. Клыки у твари были сантиметров по десять длиной.

– Ого! – сказала Бандеролька. – Откуда он днем?

– Ходили слухи, – сообщил Штемпель, – что в Советском этих тварей – целая колония. А нам туда ехать. Ох, чует мое сердце, добром это не кончится. Может, в объезд? Представляешь, сотни две таких гадов, пикирующих с неба?

– Нет, – покачал головой Пошта. – В объезд – время потеряем. Попробуем пробраться через Советский по-тихому, не разбудив нетопырей.

– Это как? Машина – не конь, ей копыта тряпками не обмотаешь. Перебудим мышек – и они нас сожрут.

– А мы их всех убьем! – запальчиво выкрикнул Костя. – Вон как я этого!

– Боюсь, что сделать это будет не так-то просто… – пробормотал Кайсанбек Аланович. – Если они будут драться за потомство и свою территорию, то драться будут до последнего. Законы природы в этом смысле распространяются и на мутантов.

– Пацан-то молодец, – вполголоса сообщил Поште Телеграф. – Не растерялся, не промахнулся. Горяч, конечно, но это нормально в его годы. Может, с собой возьмем? Как талисман экспедиции.

Пошта вздохнул. К черту такие талисманы. Сначала выбраться в экспедицию впопыхах, даже толком не собравшись. Потом потерять пару часов на возврат Кости в любящие руки дяди Контейнера. Потом – вляпаться в колонию нетопырей в Советском либо потерять часов десять на объезд.

Да что ж это такое! Вот уж, ей-богу, экспедиция не задалась.

– Поехали, – решил Пошта. – Поедем напрямик, через Советский. На малых оборотах, тихонько-тихонько. Костя с нами, но слушаться меня во всем: скажу прыгать, будешь прыгать, скажу падать – сразу падай, понял?

– Понял! – расцвел Костя, подобрал бумеранг и воинственно заткнул его за пояс.

– И не радуйся раньше времени, – сказал ему Пошта. – У нас просто нет времени возвращать тебя в Джанкой. Доберемся до Феодосии, найдем там листонош – и отправлю тебя домой заказным письмом. Или двумя, если будешь плохо себя вести, понял?

Костя кивнул.

– Если разбудим нетопырей, – продолжал инструктаж Пошта, – в бой не вступать, профессор правильно сказал – им отступать некуда, полный газ и идем на прорыв. Главное – не потерять друг друга. Но до заката еще далеко, а летучие мышки – твари ночные, пока крепко спят, есть шанс проскочить. Поэтому – по машинам и в путь!

– Не нравится мне это, – пробурчал Штемпель. – Нехорошее у меня предчувствие.

– Ничего не могу с этим поделать, – пожал плечами Пошта. – Ехать-то надо!

* * *

Уже на подступах к Советскому начало темнеть.

– Нехорошо, – сказал Пошта. – Ой как нехорошо!

– Погоди причитать, прорвемся, – обнадежил его Телеграф. – Если колония большая, то гнездиться они должны где-то в центре, а мы – огородами, по окраинам, тихонечко-тихонечко.

По машинам листоноши распределились следующим образом: Пошта, Телеграф и заяц Костя ехали в «Мародере», Штемпель, Бандеролька и Кайсанбек Аланович – в «Тигре». Пошта сидел за рулем, Телеграф – на пулемете, Костя старался не отсвечивать лишний раз и не напоминать о себе, нервно поглаживая бумеранг.

Небо над горизонтом стремительно темнело, наливалось синевой. Черной громадой маячили предгорья – заканчивалась степь, начинались Крымские горы с их обманчиво пологими склонами и громадными плоскогорьями-яйлами. В свое время Пошта протоптал не одну сотню километров по горам и тихо их ненавидел.

Дорога вильнула, свернув к Советскому. Даже в лучшие времена этот поселок не насчитывал и десяти тысяч жителей; после Катастрофы его одно время использовали в качестве базы бандиты – уж очень удачно он был расположен на пересечении торговых путей, потом захватили полуразумные мутанты, которых в итоге истребили нетопыри.

Теперь листоношам предстояло проехать сквозь логово гигантских летучих мышей – и в сумерках, после заката, идея уже не представлялась Поште такой удачной. Скорость скоростью, но добровольно соваться в это логово совсем не хотелось.

Впрочем, было уже поздно менять решение.

Пошта заглушил двигатель, выбрался наружу, открыл капот. Поколдовал над движком, переключившись с соляры на уголь, проверил, есть ли уголь в топке. Во-первых, так будет тише, во-вторых, соляру надо экономить.

– Значит, так, – сказал он подошедшему Штемпелю. – Ехать за мной, держать дистанцию три метра. На самых малых оборотах. Огонь не открывать, вернее, открывать при самой крайней необходимости. В первую очередь использовать бесшумное оружие – у профессора и Бандерольки есть глушители, вот их пусть и используют. Словом, крадемся и не шумим. Понял?

– Понял, – угрюмо подтвердил Штемпель.

Въезжали в Советский, словно похоронная процессия на кладбище, – степенно, мрачно и неторопливо. Название поселка довольно точно отражало его внешний вид: обшарпанная статуя Ленина на въезде, угрюмые панельные пятиэтажки, невесть почему называемые «хрущобами», разбитый асфальт, разбитые окна, разбитые фонари, пустынные улицы и непонятные белые пятна на земле и стенах домой.

– Что это? – шепотом спросил Пошта.

– Очевидно, помет летучих мышей, – вполголоса пояснил Телеграф. – Дерьмо, проще говоря. Главное, в него не вляпаться…

С центральной улицы, носившей, разумеется, название «ул. Ленина», они почти сразу свернули в сторону, в какой-то узенький переулок, потом выехали на дорогу чуть пошире – и опять свернули, уже на грунтовку, тянущуюся среди покосившихся заборов, за которыми виднелись приземистые одноэтажные домики. Заборы были оплетены густыми зарослями дикого винограда, у домиков местами прохудилась и провалилась крыша.

«Мародер», попыхивая угольным котлом, полз неспешно и грузно, как большая черепаха. Похрустывала щебенка под могучими покрышками. Сзади постанывал на низких оборотах движок «Тигра». Пошта, судорожно всматриваясь в темную дорогу (фары он решил не зажигать), периодически поглядывал в зеркало заднего вида.

И не зря! «Тигр» вдруг замер и отчаянно замигал поворотниками.

– Черт, – выругался Пошта. – Неужели заглохли? Только этого не хватало!

Он остановил машину, вылез наружу. Штемпель уже стоял перед «Тигром» с автоматом наперевес и беззвучно матерился.

– Что такое? – спросил Пошта.

– Радиатор закипел. Перегрелся.

– Блин. Ну что поделать, – решил Пошта. – Надо обождать.

– Не нравится мне тут, – поежился Штемпель. – Нехорошее у меня предчувствие, – в который раз повторил он.

Словно поддерживая его разгулявшуюся к ночи интуицию, с черного неба на исходящий струйкой пара «Тигр» спикировала черная же тень размером с крупную птицу.

– Не стреляй! – прошипел Пошта.

Нетопырь – маленький, размах крыльев меньше метра, детеныш, наверное, – уселся на крышу грузовика, растопырил свои кожистые крылышки и беззвучно заклекотал.

Мороз прошел по коже, засвербило внутри черепа, заныли зубы. Ультразвук!

«Как бы он не позвал сюда маму и папу, гаденыш маленький», – успел подумать Пошта, с трудом преодолевая желание выстрелить в мерзкую тварь.

Раздалось тихое жужжание – и бумеранг (когда только Костя успел вылезти через люк в крыше «Мародера»?) с чавканьем снес уродливую башку нетопыря. Тушка, судорожно забившись, свалилась с крыши на землю.

Ультразвуковая атака тут же прекратилась.

– Детеныш? – поинтересовался Кайсанбек Аланович.

– Он самый, – подтвердил Пошта. – Молодец, Костя, – добавил он, возвращая мальцу перемазанный кровью бумеранг. Оказывается, пацан успел заточить края метательного снаряда, и теперь бумеранг, ставший еще более смертоносным, следовало брать аккуратно, чтобы не остаться без пальцев.

– Тогда родители его должны быть поблизости, – сказал профессор и оказался прав.

Два нетопыря – взрослые особи, раза в три крупнее детеныша, спикировали с неба, оглашая окрестности беззвучным ультразвуковым воплем. От акустического удара зазвенело в ушах, Пошта испугался было, что полопаются барабанные перепонки – и экспедиция, начавшаяся славно, погибнет тут же от проклятых нетопырей, – но профессор (кто бы мог ожидать от интеллигента!), преодолевая нагнетаемую ультразвуком панику, вытащил «Зиг-Зауэр» с заранее прикрученным глушителем и снял первую мышку, что называется, влет, положив полмагазина экспансивных пуль прямо в отвратительную морду.

А вот Бандеролька подвела. Она, конечно, успела высунуть дуло снайперской винтовки в окно и выстрелить, но промазала – не так-то просто пользоваться оптикой, тем более в сумерках, – а потом не смогла быстро передернуть затвор.

«Надо было ей полуавтоматическую винтовку дать», – успел подумать Пошта, уходя кувырком от атакующего нетопыря. Сложнее всего было удержаться и не срезать тварь очередью из автомата.

Профессор выстрелил еще пять раз, звуки выстрелов были похожи на шипение змеи, – но промахнулся. У Бандерольки, видимо, заклинило гильзу – девушка судорожно дергала затвор, но безрезультатно. Костя метнул бумеранг, тот пролетел в сантиметре от нетопыря и с жужжанием описал дугу в воздухе, после чего воткнулся в землю. Телеграф выхватил нож – здоровенный тесак с клинком полметра в длину и пилой на обухе и приготовился вступить в рукопашную.

И тут у Штемпеля сдали нервы. Листоноша вскинул дробовик и выстрелил.

Грохот двенадцатого калибра разорвал тишину поселка Советский на миллион осколков. Заряд картечи превратил нетопыря (папашу или мамашу невинно убиенного детеныша) в мясной фарш, но ночь уже огласилась хлопаньем кожистых крыльев.

– Заводи! – заорал Пошта. – По машинам! На прорыв!

Телеграф метнулся в «Мародер» и уже через мгновение торчал в пулеметном люке, сжимая рукоятки управления огнем. Бандеролька, отчаянно матерясь, перебралась на водительское сиденье «Тигра» и повернула ключ. Стартер беспомощно заскрежетал. Перегревшийся радиатор пыхнул паром.

Пошта рванул к «Мародеру», открыл капот, вернул кабели зажигания на дизель, после чего вытащил из багажника трос и накинул на задний форкоп.

– Держи! – крикнул он, протягивая буксировочный трос Штемпелю. – Мы вас вытащим!

– Нет, – покачал головой Штемпель. – Езжайте, я прикрою. Это моя вина. Я стрелял. Я их разбудил.

– Кончай фигню нести! – рассвирепел Пошта. – Выберемся все! Привязывай!

Штемпель вдвоем с профессором закрепили трос на бампере «Тигра» и залезли внутрь.

– Костя, водить умеешь?

– Обижаешь, командир! Меня дядька в прошлом году научил.

– Тогда садись за руль! – скомандовал Пошта. – Телеграф, прикрывай!

Телеграф послушно полоснул по небу с мельтешащими тенями длинной очередью. Звук был похож на треск разрываемой ткани. Каждый пятый патрон в ленте был с трассирующей пулей, от чего небо озарилось сполохами и стало видно, сколько тварей перебудил неосторожный выстрел Штемпеля.

Тысячи их!

«Мародер» натужно взревел, трос натянулся как струна – и могучая машина потащила за собой заглохший «Тигр». «Да, с такой скоростью мы далеко не уйдем», – понял Пошта. Он запрыгнул в кузов «Тигра», схватил ближайшую бочку с бензином и, крякнув от усилия, вышвырнул ее наружу, после чего выскочил сам, выхватил нож и начал дырявить толстую жесть.

Бензин хлестал во все стороны, от паров закружилась голова. Это хорошо, это славно, пары нам и нужны – без паров фиг ты пулей бензин воспламенишь…

Отстреливаясь из «Тавора» короткими очередями по пикирующим нетопырям, Пошта запрыгнул обратно в «Тигр» и, дождавшись, пока возле бочки соберется достаточное количество тварей, выстрелил по ней.

Тщетно! Крошечные пульки «Тавора» пробили бочку, ударились об асфальт – но не высекли ни единой искорки. Эх, были бы бронебойно-зажигательные, или хотя бы трассеры.

– Так не получится, – констатировал очевидное Штемпель, методично пополняя патронами магазин дробовика. – Погоди, я сейчас.

Он как-то очень спокойно, почти меланхолично выпрыгнул из еле ползущего на буксире «Тигра», пару раз выстрелил из «Моссберга» и пошел к бочке.

– Штемпель, стой! – заорал Пошта, но друг не обратил на него внимания.

В руке у Штемпеля появился фальшфейер. Штемпель дернул шнур, сигнальный патрон вспыхнул и загорелся, разбрасывая искры. Штемпель коротко размахнулся и швырнул факел в бочку.

Взрыв был до неба. Огненный столб взметнулся метров на пятнадцать вверх, превращая кружащих нетопырей в обугленные скелеты – и, что более важно, привлекая к себе всех остальных, летящих на шум и на тепло.

На фоне пылающего бензина даже ревущий движок «Мародера» и кипящий радиатор «Тигра» казались нетопырям слишком незначительной мишенью.

Штемпель стоял перед гигантским пламенем, широко расставив ноги, и стрелял по нападающим мутантам из дробовика.

– Надо остановиться! – заорал Пошта. – Посигналь им! – велел он Бандерольке. – Надо его подождать!

– Не надо, – мягко, но настойчиво возразил профессор. – Он не затем выпрыгнул. Если мы остановимся – они нас догонят. И все будет напрасно!

– Но его же сожрут! – едва не всхлипнула Бандеролька.

– Это его решение, – сказал Кайсанбек Аланович. – Он жертвует собой, чтобы спасти нас. Давайте уважать его выбор.

– Твою ж мать, – простонал Пошта, глядя, как пикируют на Штемпеля все новые и новые твари.

«Мародер» ревел, пулемет в руках Телеграфа огрызался короткими очередями. Пошта и профессор стреляли по шальным, одуревшим от громкого звука и яркого света нетопырям. Буксируемый «Тигр» подпрыгивал на ухабах.

А в поселке Советский отстреливался, прикрывая отход товарищей, листоноша Штемпель.

Пошта искренне надеялся, что старый друг сможет выбраться из этой передряги хотя бы живым.

Глава 5

Люди в черном

Для есаула Николы Дорофеева это был уже сотый выезд на патрулирование; для хорунжего Данилы Осадчего – первый. Разумеется, Данила нервничал, но виду старался не подавать. Суетился перед выездом, все проверял и перепроверял по двадцать раз, прикрикивал на подчиненных, то и дело заставлял их прыгать, чтобы проверить, не звенит ли снаряга, переупаковывал свой рюкзак трижды, а то и четырежды – словом, вел себя точно так же, как Дорофеев перед своим первым выездом в Степь.

Сам есаул Дорофеев, глядя на всю это возню, только посмеивался в усы. «Чай, не пластуны, не в разведку идем», – ругались казаки, но приказания хорунжего выполняли. Наконец, Данила Осадчий остался удовлетворен итогами сборов и скомандовал:

– По коням!

По коням сели только рядовые казаки – молодые, необстрелянные еще бойцы оседлали полтора десятка понурых лошадок, навьюченных патронами и тюками с провизией, а есаул и хорунжий заняли места в «уазике», запряженном четверкой першеронов.

– Ну, с богом! – сказал Данила и перекрестился.

– С богом так с богом, – кивнул Никола.

И казачий разъезд тронулся в путь. Было их всего восемнадцать человек, считая Кирилла по кличке Дебил – умственно отсталого парнишку взяли с собой как амулет, этакий оберег, для везучести, а в обязанности вменили роль кучера в «уазике» и повара на привале. В последнем есаул сомневался: вряд ли умственных способностей Дебила хватит даже на то, чтобы сварить кулеш; ну да ладно, зато посуду мыть будет!

Хорунжий Данила тоже, с точки зрения Дорофеева, особым умом не отличался – зато бредил оружием и рвался повоевать хоть бы с кем, и все мечтал, что гетман определит его в пластуны. Молод, рвется с поводка, надо приглядывать, как бы не натворил глупостей.

Пятнадцать же казаков, не нюхавших пороха, были отправлены в легкий степной разъезд именно с этой целью – понюхать вышеозначенный порох и приобрести хоть какой-нибудь опыт настоящего патрулирования.

– Ну и где эти бандиты? – спросил Данила Осадчий уже на третьем часу патрулирования.

Окружающий пейзаж не отличался разнообразием: ровная, как стол, степь тянулась от горизонта до горизонта, и лишь колыхание трав на ветру придавало жизни мертвой крымской равнине.

– Гы-гы! – отозвался с водительского сиденья Кирилл-Дебил. Это был самый популярный звук в его лексиконе.

– Потерпи, – сказал Дорофеев назидательно. – У нас выход – на две недели, а ты хочешь сразу бандитов найти. Сами нас найдут, не переживай.

– Ну да, ну да, – заныл Данила. – Эх, поздно я родился, все самое интересное пропустил! Войну с мутантами – пропустил. Войну с татарами – пропустил. Катаклизм – тоже пропустил. Даже налет на Летучий Поезд неделю назад – и то пропустил. Как скучно мы живем, хлопцы!

– Ы? – не понял Кирилл. Никола усмехнулся.

– Ничего, и на наш век приключений хватит…

Начинало темнеть, небо наливалось багрянцем. Остановились на привал. Никола вытащил из багажника толстый моток джутовой веревки и протянул Даниле:

– На, разложи по периметру лагеря.

– Это зачем еще?

– Чтобы змеи не заползли!

Осадчего передернуло. Змей он боялся. И не напрасно – в Степи встречались твари до двенадцати метров длиной, способные заглотить человека целиком; есаул видел однажды, как такая гадина, похожая на пожарный шланг, лежала неподвижно, переваривая крупную добычу – одна половина змеи была раза в три толще другой…

– Тогда тут не веревка, а канат нужен или цепь якорная!

– Где я тебе посреди Степи цепь найду? Используй что есть.

Наконец, разбили лагерь, вырыли яму под костер – огонь в Степи виден издалека, а вот дым ночью почти незаметен, поставили Кирилла варить кашу. Потом выбросили горелое месиво, надавали Дебилу подзатыльников и заставили песком драить казан, сами же открыли консервные банки с тушенкой.

– Тысяча девятьсот семьдесят девятый год, – прочитал Данила на дне банки и облизал ложку. – Надо же. А вкусно, не испортилось.

– Умели делать, – веско сказал Никола. – Не то что нынче. В дерьме живем, дерьмо жрем, дерьмом станем.

– А отчего так, Никола Богданович?

– А оттого, что после Катастрофы людей и так осталось мало, а с мозгами и того меньше. Повыбили их. До Катастрофы как оно было? Есть мозги – иди в ученые, нет – иди в солдаты. Вот тупые умных за жратву и поубивали. Правильно один умный человек говорил: ежели в государстве отделяют умственное воспитание от физического, то править этим государством будут трусы, а охранять его будут дураки. Ну вот, так и вышло.

– Но ведь сколько лет уже прошло после Катастрофы! Неужели новых умных не нарожали?

– Может, и нарожали, да только смысл-то в их уме? Сколько всего утеряно, сколько забыто! Даже тушенку делать разучились, только и можем, что старые склады искать да потрошить. А как кончатся запасы? Закрома Родины, они, знаешь ли, тоже не бездонные.

– Эх, – мечтательно вздохнул Данила. – Вот бы найти такой склад, чтобы на всю жизнь хватило!

– Я и говорю: только про свою жизнь и думаем. О будущем надо думать…

Из темноты донесся условный свист – часовые кого-то засекли. Есаул и хорунжий подскочили, схватились за автоматы. Но пришельцы, похоже, попались мирные и дружелюбные: не крались, а шли в полный рост и издалека приветствовали казаков кличем:

– Э-ге-гей, служивые! Пустите к костру переночевать?

– Кто такие будете? – строго осведомился есаул Осадчий.

– Листоноши мы, – ответили из темноты. – Я – Марка, а это – Конверт. В Судак идем.

– Не ближний свет… Ладно, проходите. Хоть новостями поделитесь…

Листоноши оказались парнем и девушкой – коротко стриженная, худенькая, она издалека казалась ребенком. Дорофеев сразу определил: любовь у них, зуб даю! – вон как друг на дружку зыркают, молодежь!

Присели к костру, разговорились. Особых новостей из мира листоноши не знали, потому что уже почти месяц шли из Джанкоя, своей цитадели, в полуразрушенный Судак – заходя в каждый попутный хутор и собирая корреспонденцию.

Никола Дорофеев листонош уважал. Смелые ребята, хоть и мутанты. Нужное дело делают.

– Глядишь, так и связь наладится, потом газеты начнем выпускать, – посмеивался он.

– Что газеты, – отвечал Конверт. – Журналы! Альманахи! Книги – почтой!

Кирилл издавал звуки «гы» и «ага».

Ближе к полуночи стали укладываться спать. Бедняга Данила, перепуганным россказнями про гигантских змей, решил ночевать в «уазике», для верности обложив веревкой и его. Никола проверил, стреножены ли лошади, и расстелил спальник под открытым небом. Конверт и Марка споро поставили небольшую палатку-черепашку, забрались внутрь и начали возиться – тихо, но слышно.

Часовых сменили. Кириллу налили рюмку водки, чтобы крепче спал – а то совсем разошелся Дебил на ночь глядя. Никола задремал.

Разбудило его бормотание Кирилла – традиционные «гы-гы» да «угу-угу». Чего Дебил разбушевался, оставалось непонятно, но спать под это было невозможно. Наверное, на водку так его дебильный организм отреагировал… Никола, мысленно матерясь, вылез из спальника и пошел бить Дебилу морду – но тот вдруг затих, да как-то странно, очень резко затих. Словно стукнули его чем-то тяжелым по затылку. Наверное, кто-то из разбуженных казаков опередил есаула…

Ну, раз уж вылез – не грех и посты проверить. А то казаки-то совсем зеленые, такие любят и подрыхнуть на посту, дуралеи. Никола тихо прошел через спящий лагерь, нашел веревку и прошел вдоль нее.

Первого часового он обнаружил почти сразу и, как и ожидалось, в горизонтальном положении. «Спишь, собака, – злорадно подумал Дорофеев. – Ну, сейчас я тебе устрою». Он подошел к спящему казаку и со всей дури пнул того по ребрам. Казак не проснулся.

Он и не мог проснуться. Когда Дорофеев присел на корточки и перевернул тело, голова молодого казака запрокинулась под странным, неестественным углом.

Горло часовому перерезали мастерски – повыше кадыка, чтобы не смог заорать, и глубоко – почти до позвоночника. Очень-очень острым клинком.

Дорофеев подобрал уже не нужный мертвому казаку АК-74, бесшумно сдвинул вниз флажок предохранителя, аккуратно оттянул затвор на полдлины и пальцем проверил, есть ли патрон в патроннике. Есть.

По уставу следовало дать очередь в небо, трассерами, заорать: «Тревога!», поднять лагерь на уши, найти проклятых бандитов и перебить, но Дорофеев – старый охотник – нутром чуял, что лазутчики где-то поблизости. Зарезанный бедолага даже остыть не успел.

Начнешь шуметь – получишь пулю с вероятностью сто процентов. Да и взыграло старое, тоже охотничье: загнать гадов и положить наверняка, без шума и пыли, пока они не поняли, что обнаружены.

Дорофеев поудобнее перехватил автомат и начал красться обратно в лагерь, высматривая врагов. В темноте лучше смотреть чуть вниз, так угол периферийного зрения больше – а именно оно и работает в полумраке, замечая резкие движения.

Вот оно! Слева, на десять часов. Что-то черное шелохнулось в траве. Дорофеев вложил приклад в плечо, позиция «патрульной готовности», и развернулся на движение. Предохранитель он опустил в крайнее нижнее положение, одиночные выстрелы – нечего палить очередями, только патроны переводить, все равно только первая пуля летит в цель, остальные куда придется…

И в этот момент кто-то набросился на него сзади. Грамотно, надо сказать, набросился – не стал сбивать с ног или пытаться перерезать горло, а схватил за ремень автомата и дернул. Автомат вырвался из рук и ударил есаула в горло. Тот захрипел и попытался развернуться, но не тут-то было: нападающий уперся ему коленом в спину, аккурат в позвоночник.

«Доигрался, старый хрыч, довыпендривался, – в отчаянии подумал Дорофеев. В глазах у него потемнело, ноги ослабли. – Сейчас додушит меня – и всех ребят вырежет, гад!»

Из последних сил Никола рванулся вперед, падая на одно колено и уходя в кувырок. Горло, придавленное ствольной коробкой автомата, едва не хрустнуло – но выдержало, такие мы, казаки, жестоковыйные, а невидимый лазутчик, не успев выпустить ремень, полетел кубарем над головой есаула.

Вот теперь мы повоюем, мрачно подумал Дорофеев, поднимаясь с колен.

– Тревога! – попытался заорать он, но из полураздавленной гортани вырвался лишь неясный хрип.

Ладно, придется своими силами. Нагибаться за автоматом есаул не стал – в руках одетого во все черное бандита в маске сверкнул кинжал. Есаул прыгнул и вцепился в руку бандита, пока тот не успел подняться с земли. Держа запястье двумя руками, Никола начал колотить этим запястьем об землю, твердую, спекшуюся на солнце крымскую землю – и нож все-таки вылетел из ослабевшей ладони. Но бандит оказался тоже не промах – ловко извернулся, обхватил есаула ногами и так сдавил ребра, что те затрещали.

Есаул размахнулся и от души врезал по черной балаклаве. И тут же пожалел об этом – бандюга подставил под удар лоб, у Николы заныли разбитые костяшки кулака. Ведь знал же, старый дурак, что в драке лучше бить открытой ладонью. Ну ладно!

Локтями Никола ударил по бедрам бандита, тот расцепил ноги, и Дорофеев тут же вскочил. Черный сбил его подсечкой и уселся сверху, пытаясь задушить. Бедное горло саднило дико, сил терпеть не было.

Краем глаза Никола увидел, как из «уазика» выскочил Данила – в одних трусах и с автоматом наперевес. С перепугу и недосыпу хорунжий лупанул длинной очередью – и, разумеется, промазал. За спиной у него нарисовался еще один черный – схватил Данилу пятерней за глаза, запрокинул голову и полоснул по горлу.

Данила упал и даже не захрипел.

Никола напрягся из последних сил, сопротивляясь удушению, – сейчас должен был проснуться весь лагерь, но никакого движения вокруг не наблюдалось.

«Оглохли они, что ли?», – угасающим сознанием удивился Никола – и тут до него дошла страшная правда: некому было просыпаться.

Загадочные люди в черном перерезали всех.

«Двое в черном, – пронеслось в голове у Дорофеева, – листонош тоже было двое! Неужели это…»

Лишенный кислорода мозг наконец-то отключился, и есаул казачьего войска Никола Дорофеев умер. Поэтому он не узнал, что к нападавшим присоединился третий человек в черном, чье лицо скрывалось за искусно выкованной серебряной маской.

* * *

В гареме хана Арслана Гирея Второго после полуночи наступала тишина. Укладывались спать даже самые непоседливые наложницы, понукаемые старшими женами, разбредались по кельям евнухи, прекращал бренчать на гитаре невольник-музыкант, возвращался в свои покои сказитель по прозвищу Телевизор. И даже охрана, грозные янычары, начинали потихоньку кемарить на постах – спокон веков дежурить в гареме означало для янычар хорошенько выспаться на работе, потому что ну кому в здравом уме и трезвой памяти придет в голову нападать на гарем?

Никаких государственных секретов жены и наложницы хана не знали, сам хан здесь бывал редко – все дела, дела, все некогда, а когда есть время, проще вызвать кого-то к себе в покои, чем приходить в курятник лично и выслушивать кудахтанье почти сотни сексуально неудовлетворенных цыпочек. В общем, с точки зрения захватчика, буде таковой отыщется, гарем был не целью, а добычей.

Вот и дремали янычары, поставив автоматы на предохранители и спрятав традиционные ятаганы в ножны.

Спали наложницы вповалку – отдельных спальных мест младшему обслуживающему персоналу не полагалось, один общий матрас на десять – пятнадцать человек. На время сна были забыты дневные распри и дрязги, девушки сопели и обнимались, чтобы было теплее, ночи в этом году в Бахчисарае стояли холодные.

Спали любимые жены Арслана Гирея – было их пять, но особенно хан выделял двух, Диляру и Таглиму, за красоту, молодость и ум; чаще других приглашал он их к себе в спальню, что вызывало нездоровую зависть среди прочих. Диляра и Таглима, в свою очередь, терпеть не могли друг дружку и всячески боролись за звание самой любимой, самой желанной, самой главной жены. Хан Арслан Гирей Второй об этом знал и всеми силами вражду между женами поддерживал, искренне полагая, что здоровая конкуренция между поставщиками услуг всегда на пользу потребителю.

Спал жирный, как и полагается, евнух по прозвищу Гусь, формальный глава гарема, он же – завхоз, он же – прораб, он же – внештатный психолог и жилетка для рыданий.

Замерло все в гареме. Замерло все до рассвета.

И только одинокая тень отделилась от стены, почти неразличимая на фоне узорчатого персидского ковра, и бесшумно двинулась в сторону опочивален жен. Шаги тени были медленны и плавны, как у ленивого кота.

Тень миновала посапывающих наложниц, не обратив внимания на обнаженные руки и ноги, торчащие из-под куцего одеяла, прошла мимо сопящих янычар. Возле одного из них, здоровенного амбала, спящего стоя, словно боевой конь, у дверей в покои жен, тень задержалась.

Янычар, огромный, как скала, прислонился к дверям, сложил руки на автомате и тихонько похрапывал. Если бы он стоял чуть левее и выбрал бы в качестве точки опоры дверной косяк, а не саму дверь, тень бы не обратила на него особого внимания.

Но он стоял в дверях.

Тень шагнула к янычару, в руке черного человека сверкнул короткий клинок. Ладонью тень зажала рот несчастному охраннику, а ножом пырнула снизу вверх, под челюсть. Клинок пробил кость, пригвоздил язык янычара к небу и достал до мозга. Самым сложным для тени было удержать падающую тушу амбала и его автомат одновременно – чтобы ничего не загрохотало.

Тень справилась.

Уложив труп часового, тень переступила через него и вошла в женскую спальню. Здесь посапывала Диляра – пышнотелая блондинка лет тридцати, изощренная в искусстве любви. На мгновение тень замерла над спящей женщиной, потом убрала кинжал и вытащила небольшой флакончик.

Стянув черную маску с прорезями для глаз, тень (а это оказалась девушка лет двадцати, с наголо бритой головой) надела респиратор и открыла флакончик, после чего поднесла горлышко к носу Диляры. Через пару секунд Диляра перестала дышать.

Тень нарочито небрежно уронила флакончик на кровать и пошла к выходу.

Только Аллах, Всеведущий и Всемогущий, ведает, что понадобилось Таглиме в спальне своей конкурентки и заклятой соперницы, но именно в эту минуту Таглима, стройная и изящная брюнетка, решила проведать уже покойную Диляру. То ли спереть у той косметичку, то ли подсыпать битого стекла в пудреницу…

Столкнувшись в дверях с крадущейся тенью, Таглима успела лишь коротко взвизгнуть – тень зажала ей рот, скрутила голову набок и резким рывком сломала шею.

Но взвизга было достаточно, чтобы растревожить гарем.

Пока янычары просыпались и матерились, евнух Гусь – ближайший к покоям жен хана – бросился выяснять, что случилось.

Его тень убила быстро и почти бескровно: когда колышущаяся туша евнуха пронеслась по коридору навстречу лазутчице, та легко запрыгнула на стену, оттолкнулась ногой, повисла на люстре и – спрыгнула вниз, целя обеими ногами в затылок Гуся.

Треск ломаемого позвоночника был почти не слышен. В отличие от звука падения стокилограммой туши.

Янычары начали орать: «Тревога!» – но было уже поздно: тень, порхая по стенам, точно призрак, добралась до ближайшего окна, выскочила за него и растворилась в ночи.

Спустя минут десять, когда улеглась паника, верещащих и бегающих наложниц загнали кнутами обратно под одеяло, янычарам пригрозили расстрелом, а жен обрадовали известием о гибели ханских любимиц Диляры и Таглимы, в гарем вошел Телевизор, приглашенный ханом Арсланом Гиреем в качестве эксперта-криминалиста – потому что основу репертуара сказителя составляли именно детективные истории-сериалы.

– Ну? – спросил хан, нависая над трупами любимых жен. – Кто это сделал? Казаки? Пластуны? Они?!

Телевизор присел на корточки, осмотрел Таглиму и ее сломанную шею, потом обнюхал синюшное лицо Диляры и заметил валяющийся под кроватью флакончик.

Зажав нос платком, Телевизор взял флакончик и посмотрел на этикетку.

– «Сделано в Джанкое», – прочитал он. – Нет, мой хан, это не казаки. Судя по почерку и мастерству исполнения, это сделали листоноши.

Хан Арслан Гирей Второй насупился и угрожающе щелкнул костяшками.

* * *

Матрос Воловик вязал на спицах. Увлечение это, несколько странное для молодого парня атлетического сложения, зачастую служило предметом насмешек со стороны сослуживцев – но недолго. Помимо вязания на спицах Воловик занимался рукопашным и ножевым боем, хорошо стрелял и все свободное время с энтузиазмом качал мышцы, что отбивало желание подшучивать над безобидным хобби.

Благодаря которому, между прочим, Воловик, к вящей зависти коллег, щеголял долгими и промозглыми крымскими зимами в теплом свитере плотной аранской вязки. А зимы в Севастополе выдались длинными и холодными, хоть и бесснежными.

От бухты постоянно дул сырой холодный ветер, заметая весь город капельками соленой мороси. Трупы дохлых медуз плавали на маслянистой поверхности моря. Судоходства не было, пираты Рыжехвоста лютовали на каботажных маршрутах, матросы Черноморского флота дурели от тоски и спускали все деньги на гладиаторских боях на атомном крейсере «Адмирал Лазарев». Пришвартованные к флагману три десятка прочих судов покачивались на медленных волнах Севастопольской бухты, матросы жрали медуз во всех видах и способах приготовления, глушили «Боцмановку», а капитан Воронин продолжал провоцировать американцев, зазывая их бойцов-гладиаторов на призовые схватки.

Воловик боев не любил, ему было жалко зверушек. Хоть и мутанты, хоть и уроды, а живые, чего ради их убивать? То ли дело твари из развалин города, нападающие на караваны, или бандиты, захватывающие заложников ради выкупа.

Так неторопливо протекала жизнь в плавучем городе.

Капитан Воронин поставил Воловика присматривать за гладиаторами, кормить их, поить и чистить клетки. Работа не самая чистая, но и не тяжелая (если соблюдать осторожность), да и возиться со зверями Воловику было по душе.

А в перерывах между кормлениями Воловик вязал на спицах.

Прозвенел старый, откопанный в руинах механический будильник, и Воловик отложил спицы, встал, взвалил на широкие плечи коромысло с двумя ведрами с едой для мутантов (которую кок «Адмирала Лазарева» называл просто и незамысловато – хавчик) и пошел кормить питомцев.

Мутантов держали в клетках в трюме атомного крейсера, в два ряда по десять клеток. Шагая мимо голодных тварей под жадное рычание, скуление, подвывание и верещание, Воловик машинально осматривал подопечных.

Первым по левую руку сидел медведь-мутант по кличке Балу. Тварь медлительная и крайне опасная. Обычные животные перед тем, как броситься, скалят зубы, вздыбливают шерсть или еще каким способом проявляют агрессию; Балу же атаковал всегда внезапно, с тем же меланхоличным выражением на морде, что и всегда. И фиг поймешь, что у него в голове.

Напротив Балу обитала Погремушка – полусобака, полуобезьяна, проворная, хитрая, злобная и умеющая пронзительно верещать, за что бои с ее участием пользовались особой популярностью.

Рядом обитал Крекер – нечто малопонятное, смахивающее на гибрид алабая и маламута, ласковое, умильное существо, способное сбить с ног и не загрызть, а задушить оппонента мощным хвостом.

Его соседом был Данди – мускулистая тварь, по виду напоминавшая помесь крокодила с ротвейлером. Вывести его из себя было крайне трудно, первые пару минут боя он спокойно сносил наскоки и укусы противника, не особо их чувствуя мощной чешуйчатой шкурой, зато потом… Словом, те, кому все же удавалось сделать Данди больно, жили недолго, зато умирали быстро.

Следующая клетка пустовала – там некогда обитала Химера, разорванная напополам конем-мутантом по кличке Один, принадлежавшим классному парню Поште из клана листонош.

Хороший он был мужик, Пошта, честный, цельный. Воловик ходил с ним в рейд – вместе с мичманом Зиняком и доктором Стасом – и понял, что листоноше можно доверять. К сожалению, Пошта ушел по своим загадочным делам, а Воловик остался на «Адмирале Лазареве», прозябать в вонючем вольере…

«А чего это я вдруг про листоношу вспомнил?» – удивился Воловик, и тут же понял: возле пустой клетки Химеры стояла холщовая сумка для писем и висели защитные очки-гогглы вроде тех, что носил Пошта.

«Откуда они здесь?» – удивился матрос, но обдумать эту мысль как следует не успел.

Кто-то спрыгнул на него сверху – кто-то, одетый во все черное. Видимо, черный человек что-то делал с клетками, когда Воловик пошел кормить животных, и спрятался, уцепившись за балки на потолке – а про сумку и очки забыл (или нарочно оставил) и теперь торопился убрать свидетеля.

От удара Воловик полетел вперед и врезался в прутья клетки. Навстречу ему метнулся Стригач – смесь камышового кота со скунсом, больше всего любивший жевать шерсть противника, – но Воловик отпрянул от клетки до того, как мерзкая тварь вцепилась ему в бороду, и сразу обернулся.

Человек в черном стоял в боевой стойке, выставив перед собой руку с кинжалом. Воловик же, как назло, был почти безоружен. Почти – потому что коромысло для ведер с хавчиком тоже вполне себе оружие, особенно в умелых руках. А руки у Воловика были умелые.

Он раскрутил коромысло над головой, сделал ложный выпад, выманивая противника на атаку – тот не поддался, опытный, гад, и рубанул наотмашь по колену. Черный подпрыгнул и коротко ужалил клинком, едва не достав Воловику до лица.

Бойцы закружили в узком коридоре, переступая мягко и осторожно. Звери бесновались в клетках. Воловик пнул ведро с хавчиком, разливая содержимое – густую жижу с кусками мяса – под ноги врагу, а потом футбольным ударом отправил ведро в лицо противника, скрытое черной балаклавой.

Черный отскочил, вцепился в прутья ближайшей клетки (там сидел Данди) и до того, как ротвейлер-крокодил оттяпал ему пальцы, ловким изящным прыжком перескочил на клетку Погремушки. Воловик прыгнул следом через скользкую лужу разлитого хавчика и ударил коромыслом, как копьем. Промазал, прутья клетки зазвенели, Погремушка заверещала. Черный крутанул сальто в воздухе и приземлился за спиной у матроса.

«Вот же ловкий, сволочь», – восхитился Воловик, нанося тычковый удар назад. Черный попятился. Еще два шага – и он поскользнется на хавчике. Воловик закрутил коромысло мельницей, наступая вперед. Черный присел, уклонился и выбросил ногу в стремительном ударе в пах. Но Воловик успел поставить блок.

Наступила пауза – как оно всегда бывает в драке, ежели та длится дольше пяти секунд. Воловик перехватил коромысло, а черный сделал странное – поглядел на часы.

«Интересно, кто ты такой? – подумал Воловик. – Простой бандит? Не похоже. Лазутчик букмекеров, хочешь притравить наших бойцов, чтобы были сонные и вялые на арене? Вряд ли. Тогда что ты забыл в вольере?!»

И почему он смотрит на часы?!

Черный взмахнул кинжалом и перешел в наступление. Короткий клинок в его руке порхал как бабочка и жалил как пчела. Судя по интенсивности атаки, черный торопился удрать из вольера. Опаздывал, наверное. На званый ужин.

Воловик ответил серией коротких отбивов и парой выпадов контратак. Тактика матроса была проста – если враг торопится, надо его задержать. А там, глядишь, и свои подтянутся. Тот же мичман Зиняк, например.

Но черный все никак не хотел задерживаться. Он отступил, переводя дыхание, опять глянул на часы, потом – на потолок, где раньше прятался, а потом – на дверь ближайшей клетки.

Это, конечно, могло оказаться хитростью – типа как посмотреть через плечо врага и сделать удивленное лицо, мол, гляди, кто у тебя за спиной, но дистанция позволяла, и Воловик тоже скосил глаза.

Мать моя женщина!!!

На шпингалете клетки Балу висел крошечный брикетик пластиковой взрывчатки с прикрученным к нему таймером из дешевых электронных часов. И таймер помигивал. Воловик окинул взглядом остальные клетки. М-мать…

Так и есть, черный человек, псих ненормальный, заминировал все клетки в вольере! Когда заряды взорвутся, мутанты-гладиаторы вырвутся на волю! И драться они станут отнюдь не друг с дружкой.

Воловик вдруг вспомнил, что не запер дверь, ведущую из вольера в трюм. Матрос на миг представил себе, как это будет – рычащая волна пронесется по кораблю, сметая все на своем пути, разрывая людей в мелкие клочья, отрывая головы и руки зубами, когтями и шипастыми хвостами; озверевшие от сиденья в клетках, натасканные на агрессию, бойцовские мутанты не пощадят никого. А когда атомный крейсер «Адмирал Лазарев» опустеет, гладиаторы переметнутся на пришвартованные к нему корабли – и вода в Севастопольской бухте станет красной от крови.

Этого нельзя было допустить. Матрос пошел ва-банк – он метнул коромысло в лицо черному и прыгнул следом. Черный человек отбил метательный снярад, а вот Воловика отбить не сумел и рухнул на пол под его весом.

Воловик тут же схватил его за горло и спросил требовательно:

– Как их отключить? Таймеры?

Черный промолчал.

И тут бомбы взорвались. Два десятка негромких – с пистолетный выстрел – хлопков слились в один, оглушительный в замкнутом пространстве, и двери клеток распахнулись.

Воловик кормил тварей два раз в день, приносил им воду и убирал клетки, но не питал иллюзий насчет благодарности мутантов. Отпустив черного, матрос подпрыгнул и вцепился в балки под потолком, поджимая ноги.

Черный подпрыгнуть не успел. Данди, первым выскочивший из клетки, походя снес ему голову ударом могучей лапы. Следом за Данди наружу хлынули остальные.

И не было на свете силы, способной остановить освобожденных (и очень голодных) гладиаторов.

«Пропал атомный крейсер «Адмирал Лазарев»», – подумал матрос Воловик и пополз в сторону вентиляционного отверстия.

Надо было выбираться на берег, пока оставался шанс.

Глава 6

Неожиданная встреча

Остаток пути до Феодосии листоноши и примкнувший к ним профессор Кайсанбек Аланович проделали в гробовом молчании. Героическая гибель Штемпеля подействовала на всех удручающе, а на Бандерольку, которой прежде не доводилось терять друзей в бою, – и вовсе гнетуще. Периодически девушка начинала беззвучно рыдать, и тогда профессор обнимал ее за плечи и нежно гладил по голове.

Радиатор «Тигра», единожды закипев, в себя так и не пришел; вдобавок полетели свечи зажигания и карбюратор. Старую колымагу пришлось бросить прямо на дороге, перегрузив запасы в многострадальный «Мародер». Ехали в тесноте, да не в обиде: Телеграф за рулем, Пошта рядом, профессор с Бандеролькой и Костей на заднем сиденье. Все, разумеется, в багажник «Мародера» не влезло, поэтому взяли только самое необходимое – патроны, провизию и бензин. Бензина оказалось до обидного мало – одну бочку Пошта пожертвовал в качестве зажигательной бомбы против нетопырей-мутантов, а в другую, видимо, прилетела шальная пуля во время схватки в Советском, и половина бензина вытекла.

Горючего оставалось впритык. Патронов, как выяснилось, тоже оказалось не так уж много (Пошта вспомнил, как любил говаривать Контейнер: патронов много не бывает, патронов бывает слишком мало или некуда класть). Стрельба длинными очередями из пулемета основательно проредила боезапас.

Больше всего места занимала еда – под грузом консервных банок даже могучий «Мародер» натужно ревел, взбираясь в горку.

На привал остановились на окраине Феодосии. Дырчатые скелеты домов возвышались на холмах, просвеченные насквозь заходящим солнцем. Торчали башни Генуэзской крепости, где, по слухам, обустроили логово местные мутанты. Сам же город более-менее плотно заселили местные – не сильно отличавшиеся от мутантов ни по характеру, ни по интеллекту. Соваться туда ночью не было ни малейшего желания.

– Помянем Штемпеля, – предложил Телеграф, когда листоноши развели костер и откупорили банки с консервированными овощами. В руке у Телеграфа появилась фляжка с коньяком. – По пять капель, пусть земля ему будет пухом.

Налил всем, кроме Кости. Бандеролька, возившаяся с похлебкой, украдкой всхлипнула. Выпили. Кайсанбек Аланович крякнул и сказал:

– Эх, разве это коньяк. Вот, помнится, пил я в Коктебеле…

– Не надо, – попросил Пошта. – Не время для историй. Можно, я скажу?

Все промолчали, и Пошта расценил это как знак согласия.

– Сегодня погиб наш друг и собрат Штемпель. Погиб героически. Спас всех нас. Спас экспедицию. Благодаря ему мы можем продолжать выполнять нашу миссию дальше. И поверьте мне – наша задача того стоит. Потому что если мы ее не выполним, если мы не доберемся до бункеров первыми, в Крыму начнется такая бойня, какой мир не видел со времен Катастрофы. Ради нашей миссии стоит погибнуть, уж простите за высокопарные слова. Спасибо тебе, Штемпель.

Телеграф доразлил коньяк из фляжки, все пригубили.

– И о делах наших насущных, – продолжил Пошта, когда Бандеролька наконец-то сварганила ужин. – Я провел инвентаризацию. Последняя схватка нам дорого обошлась. Мы потеряли одну машину, почти все горючее, много патронов. Завтра утром надо будет заехать в Феодосию – знаю, что не хочется, но надо, и как следует прибарахлиться. Поедем все вместе. Вопросы? Нет? Тогда всем спать. Сегодня был тяжелый день, а завтра, возможно, будет еще тяжелее.

Спал Пошта эту ночь глубоко и крепко, без сновидений. Будто провалившись в бездонную черноту.

Утром двинулись в Феодосию.

Руины города производили удручающее впечатление. Он, говорят, и до Катастрофы не отличался ровными улицами и красивыми домами. Некогда это была древняя греческая колония (как рассказал профессор Кайсанбек Аланович) совершенно немыслимого возраста – то ли две, то ли три тысячи лет, успела побывать и генуэзским форпостом, и частью Османской империи, потом вошла в состав империи Российской… Профессор все вещал и вещал, пока листоноши медленно ехали по кривым и захламленным до невозможности улочкам Феодосии, а Пошта слушал его вполуха.

Во-первых, ему ничего не говорили эти названия – Генуэзская, Османская, Российская… Да, когда-то это были империи, могучие образования, диктовавшие свою волю остальному миру. И что? И где они все теперь? Додиктовались до Катастрофы, сволочи. Так и нынешние царьки – хан Арслан Гирей Второй, гетман Дорошенко, пират Рыжехвост – все они хотят править Крымом, повелевать, приказывать, а через пару веков от них не останется даже пыли…

А во-вторых, как-то трудновато было поверить в великое прошлое Феодосии, глядя по сторонам. По грязным переулкам между покосившимися домами с выбитыми стеклами слонялись местные – тоже грязные, покосившиеся, опустившиеся. Кое-кто толкал перед собой тележку с барахлом, кто-то прикладывался к бутылке, кто-то кололся. Аборигены стремительно вырождались, прозябая в окружающем убожестве и не делая никаких попыток из него вырваться.

– Ф-фу, – сказала Бандеролька. – Ну и уроды. Мутанты и то лучше!

– Чем это они лучше? – осведомился Костя.

– Мутант не виноват, что он мутант. Он таким родился. Радиация, гены и все такое. А эти когда-то были людьми. Надо же так опуститься!

Наконец, выехали на привокзальную площадь, где раскинулся блошиный рынок. Костю и профессора листоноши оставили сторожить «Мародер», а сами двинулись за покупками.

Цены, мягко говоря, не радовали. Все тут было раза в два дороже, чем в Севастополе или, скажем, в Симферополе. Бартер совершали неохотно и вообще смотрели на листонош недобро, с подозрением, как на воришек.

– Чего это они? – удивился Пошта. – Совсем тут озверели, в своей Феодосии? С каких это пор к листоношам такое отношение? Придурки…

– Давай-давай, – прикрикнул на них случайно услышавший разговор местный торгаш. – Иди отсюда, почтальон недоделанный. Вам тут не рады, понял? Козлы вы, листоноши!

– Бред какой-то, – заявила Бандеролька. – Нет, я понимаю, конечно, что алкоголь в больших дозах приводит к необратимым изменениям в мозгу, но не до такой же степени! Идиоты! Почем патроны? Семь шестьдесят два на тридцать девять?

– Один патрон – одна банка консервов, – расплылся в хитрой улыбке другой торгаш. – Берите, вам скоро много понадобится.

Бандеролька удивленно выпучила глаза, а Телеграф уточнил:

– Это еще что значит?

– Значит – кирдык вам, листоноши. Всех уже достали ваши выходки. Скоро вас резать будут, как баранов.

Пошта схватил Телеграфа за рукав (тот уже порывался бить морду торгашам) и оттащил от прилавка. Ошарашенная Бандеролька догнала их несолоно хлебавши – то бишь без боеприпасов.

– Что вообще в Крыму происходит? – спросил Телеграф. – Сначала этот дурацкий штурм Джанкоя. Теперь – такое вот отношение людей. С чего это вдруг?

– Позже разберемся, – махнул рукой Пошта. – Сейчас главное – боеприпасы, но с такими ценами много мы не купим. А без патронов нынче в Крыму придется туго. Похоже, наш клан резко перестали уважать.

– Ничего, – мрачно насупился Телеграф. – Это мы поправим. Может, силой отнять? Нам же для хорошего дела, сам говорил – миссия, то да се…

– Мы не бандиты, – отрезал Пошта. – Придется покупать.

– Тс-с-с! – раздался звук из-за угла ближайшего дома. – Молодые люди! Уважаемые листоноши! Минуточку вашего внимания!

Листоноши переглянулись, на всякий случай привели оружие в боевую готовность и заглянули за угол.

Там их ожидал крайне колоритный субъект. Высокий, широкоплечий, одетый в невообразимой расцветки пиджак в горошек, узкие брюки и галстук на голое тело, в толстых очках и с гривой взъерошенных волос.

– Уткин, – представился он. – Изобретатель. Готов решить вашу проблему с боеприпасами.

– Это каким образом? – поинтересовался Пошта.

– Тише, тише, умоляю! – зашептал изобретатель, судя по всему – совершенно безумный. – Если конкуренты прослышат о моем ноу-хау, я не смогу защитить патент и пойду по миру! Надо быть осторожнее с коммерческой тайной!

«Точно псих», – решил Пошта.

– Слушайте меня очень внимательно! – вещал Уткин. – Как известно, до сего дня инженерная мысль в области военного дела двигалась исключительно в сторону удорожания боеприпасов. Всякие хитрые пули с разной степенью экспансивности, самонаводящиеся бомбы, умные ракеты, термобарические боеприпасы и так далее… В результате процесс стрельбы становился все более и более накладным. Но! Я! Нашел решение!

– Пойдем отсюда, – негромко сказала Бандеролька. – Он же сумасшедший, сразу видно.

– Я – сумасшедший? Я?! – возмутился Уткин. – Я изобрел оружие, которое может стрелять чем угодно, лишь бы из металла! Пуговицами, гвоздями, железным ломом! Мое изобретение может разогнать любой металлический предмет до такой скорости, что никакие бронебойные пули и рядом не валялись! Пробивающая способность чудовищная! Клянусь вам – пробивает даже керамическую плиту от бронежилета! Четвертый класс – вдребезги!

Пошта усомнился:

– Четвертый? – Он знал, что этот класс бронезащиты держит даже утяжеленную пулю от СВД. – Верится с трудом!

– Пари! – загорелся Уткин. – Готов держать пари! Если не разобьет – с меня ящик патронов! Идет?

– А если разобьет? – осторожно поинтересовался Телеграф.

– Тогда вы купите мое изобретение! Вам, листоношам, оно скоро ох как понадобится!

«Что ж они все заладили одно и то же, как попугаи, – подумал Пошта раздраженно. – Понадобится, понадобится… Войну, что ли, против их клана кто затевает? Так она уже вроде началась. И ничего, справились».

– Договорились, – сказал Пошта. – Показывайте свое ноу-хау!

Изобретатель Уткин жил в старом двухэтажном доме из серого песчаника в самом центре Феодосии. Дом напротив – панельная пятиэтажка – носил на себе следы многократных попаданий самых разных снарядов всевозможных калибров; проще говоря, фасад дома был рябым, как лицо переболевшего оспой человека. Стоит ли говорить, что пятиэтажка давно была необитаема? Даже аборигены Феодосии сохраняли те остатки инстинкта самосохранения, что не позволяли им лезть в зону испытания нового чудо-оружия.

– Я сейчас! – заявил Уткин, на минуту забежал к себе домой и тут же вернулся со слегка изогнутой металлокерамической пластиной. – Секундочку!

Вприпрыжку от добежал до пятиэтажки и очень скоро появился в окне второго этажа, закрепив там пластину с помощью пары кирпичей.

– Мишенная обстановка готова! – доложил он. – Прошу на огневой рубеж!

Листоноши прошли в дом Уткина – запущенный и замусоренный, но вполне жилой. Под ногами валялись обломки старинных микросхем и мотки проволоки, обрывки изоляции и горы батареек.

– А псих-то, похоже, не шутит, – вполголоса прокомментировал Телеграф. – Ты стену напротив видал? Чем это он ее так разукрасил?

– Скоро узнаем, – пожал плечами Пошта.

Бандеролька же, отвесив челюсть, ошеломленно смотрела по сторонам.

В комнате, носившей гордое название «Зал испытаний» (так, по крайней мере, гласила рукописная табличка на двери), стоял длинный верстак, накрытый черным полотном.

– Прошу! – торжественно провозгласил Уткин и сдернул с верстака покрывало. – Гиперболоид инженера Уткина, хе-хе!

Шутку никто не понял. А вот под покрывалом обнаружилась странного вида труба, со всех сторон увешанная магнитами-соленоидами и белыми цилиндрами конденсаторов. От трубы тянулись толстые силовые кабели в соседнюю комнату.

– Это же пушка Гаусса, – сказал Пошта удивленно. – Офигеть. Я такие только на кораблях видел, причем на натовских, в Севастопольской бухте! Зенитки у них такие были, бесполезная в наше время вещь…

– Я попрошу! – взвился обиженный Уткин. – Это не просто пушка Гаусса! Это пушка Гаусса-Уткина, в конструкцию которой я внес серьезные изменения!

Бандеролька пожала плечами:

– Я думала, что пушка Гаусса – это типа лазера. Ну там пиу-пиу, все дела…

– Глупости! – отрубил Уткин. – Пушка Гаусса – великий, кстати, был математик, кривая Гауссиана, слыхали? Тоже его изобретение! Так вот, пушка Гаусса – это последовательно соединенные электромагниты, которые, включаясь по очереди, могут разогнать любой металлический предмет до сверхзвуковой скорости. Пушка же Гаусса-Уткина отличается от классической тем, что работает на суперконденсаторах. Была такая старая, но основательно подзабытая технология, дающая возможность моментально высвобождать огромное количество энергии!

– Короче, – перебил его Телеграф. – Мы стрелять будем или нет? Вроде поспорили…

Уткин чуть не подпрыгнул от восторга.

– Конечно, будем! Еще как будем! Сейчас как жахнем!

Он склонился над своим изобретением, пощелкал тумблерами, что-то подкрутил, поправил, заглянул в перископический прицел и закричал:

– Всем отойти! Стрельбище под огнем! – после чего нажал большую красную кнопку.

Пару секунд ничего не происходило. Потом пушка негромко загудела, на ней загорелась красная лампочка, потом желтая и, наконец, зеленая.

Выстрел был похож на хлопок в ладоши. Сразу после выстрела раздался еще один звук, больше смахивающий на щелчок кнута – снаряд преодолел сверхзвуковой барьер, или, образно говоря, обогнал свой собственный звук. А потом со стороны многострадальной пятиэтажки донесся звон бьющейся керамики.

– В яблочко! – обрадовался Уткин.

Пошта посмотрел. От металлокерамической пластины не осталось буквально ничего. Только пыль. «Крутая вещь», – подумал Пошта.

– А чем стреляли? – поинтересовался он.

– Вот! – Уткин протянул металлический шарик около сантиметра в диаметре. – Шарик от подшипника. Обыкновенный. Себестоимость – нулевая. Поражающее действие – ну, вы видели…

– Впечатляет, – признал Пошта. – И сколько вы хотите за свою пушку?

Уткин задумался.

– Ну, вообще-то это прототип, – сказал он чуточку стеснительно. – Коммерческое производство я еще не запустил… Знаете что? Я вам ее подарю. В обмен на маленькое одолжение.

– Какое еще одолжение?

– У нас в городе есть одно нехорошее место… Генуэзская крепость, слыхали? Ну видели так точно – этакая махина торчит прямо на побережье. Обитает там всякая дрянь – мутанты, выродки, пушистики всякие.

– Кто-кто? – переспросила Бандеролька.

– Пушистики, не сталкивались? Столкнетесь – поймете, – туманно объяснил Уткин. – В общем, по моим данным, в крепости есть схрон. Чуть ли не во время Катастрофы или сразу после нее умные люди спрятали там почти весь книжный фонд городской библиотеки. Если вы достанете мне некоторые из книг… Мне нужны лекции Фейнмана по физике, таблицы Брадиса и подшивка бюллетеня Академии наук СССР за тысяча девятьсот восемьдесят второй год…

Пошта вздохнул. Все они – от хана Арслана Гирея Второго до полубезумного изобретателя Уткина – хотят добраться до знаний, практически утраченных с Катастрофой. И добраться с одной целью – чтобы научиться лучше, больше, дешевле, эффективнее убивать.

А с другой стороны, пушка Гаусса-Уткина, заряди ее гвоздями и настрой на стрельбу очередями, могла бы спасти жизнь Штемпеля, скосив полчища мутантов-нетопырей одной очередью… Да, такая штука могла бы им пригодиться в экспедиции.

– По рукам, – сказал Пошта. – Добудем мы вам библиотеку.

* * *

Генуэзская крепость Феодосии – даже после Катастрофы, многочисленных осад, выветривания соленым морским бризом и разрушений, причиненных мутантами и, даже в большей степени, мутировавшей флорой Крыма, – все еще внушала уважение, не столько своими размерами, сколько стойкостью к внешним воздействиям.

– А ведь построили ее бог знает когда, – прокомментировал Кайсанбек Аланович. – Четырнадцатый век, кажется. И до сих пор стоит. И до сих пор – крепость, с наскока не возьмешь. Хорошо хоть гарнизона там сейчас никакого нет, а то бы держать нам осаду до скончания времен.

«Что не так уж долго, – мрачно подумал Пошта, – учитывая обстановку на острове». В крепость выдвинулись полным составом: Пошта, Телеграф, Бандеролька, профессор и прибившийся к компании Костя. Непонятно было, что это за мутанты такие – пушистики, поэтому каждый ствол (в случае Кости – бумеранг) был на счету.

– А почему она Генуэзская? – спросил Костя.

– Был такой город в Италии, славился своими мореплавателями, – пояснил Кайсанбек Аланович.

– А что такое Италия? – продолжал любопытствовать Костя.

– Была такая страна в Европе…

– А что такое Европа?

Вместо ответа профессор только вздохнул:

– О времена, о нравы… Знаете, любезный Пошта, надо поскорее добраться до бункеров. Господь с ним, с оружием, знания, знания надо вернуть! Которое уже поколение невежд растет!

На «невежду» Костя не обиделся – просто не понял, что это значит, и предпринял попытку сорвать гигантский, в человеческий рост сорняк с шапкой густых, как у одуванчика, перьев сверху, за что тут же получил по рукам от Бандерольки:

– Не трогай, он же ядовитый! И вообще, без команды – никаких действий! Понял, сопляк?

Похоже, Костя пробудил в Бандерольке дремавший до сих пор материнский инстинкт.

– Значит, так, – сказал Пошта решительно. – Двигаемся следующим порядком. Я – первый. Профессор за мной. Бандеролька и Костя – идете боковыми, ваши сектора – лево и право. Телеграф замыкает. Коммуникация жестами, стараемся не шуметь. По словам нашего безумного изобретателя, библиотека находится во-он в той башне, – Пошта указал на квадратное строение из серого известняка.

– Башня Святого Климента, – подсказал Кайсанбек Аланович.

– Вопросы? Нет? Тогда двинулись. Оружие привести в боевую готовность.

Клацнули затворы. Группа листонош ступила на территорию крепости, пройдя сквозь полуразрушенные ворота. Внутренний двор крепости густо зарос вышеупомянутым ядовитым сорняком, кое-где были протоптаны дорожки – и, судя по размеру, совсем не человеческими ногами. Солнце припекало, сорняки источали дурманящие ароматы. Земля была густо усеяна битым стеклом и стреляными гильзами.

– Ой! – вскрикнула Бандеролька, нарушая режим молчания. – Извините, – тут же сконфузилась она. – Тут череп и кости…

– Будешь шуметь, – назидательно сказал Пошта, – и кто-нибудь ойкнет, наступив на твои череп и кости. Ясно?

До башни Святого Климента добрались без приключений – видимо, полуденный зной загнал всех мутантов в спасительную тень сводов крепости. У ворот разделились на две группы – Пошта, Бандеролька и Костя встали слева, Телеграф и профессор – справа.

– Заходим на счет три, – шепотом приказал Пошта и начал загибать пальцы. – Раз, два, три!

Пошта и Телеграф ворвались в крепость первыми и тут же прошли внутрь, чтобы не загораживать проход остальным. Бандеролька и Костя вошли следом, профессор слегка замешкался – и тут с потолка сорвалось что-то напоминающее густую паутину, только живое и злобно верещащее.

Костя метнул бумеранг, но промазал. Пошта влупил по паутинной твари очередью из «Тавора», профессор и Бандеролька выстрелили из пистолетов, и тварь буквально разорвало на куски.

– Это что, и есть пресловутый пушистик? – поинтересовалась Бандеролька, брезгливо пиная ботинком ошметки твари.

– Не думаю, – сказал Пошта. – Это что-то вроде наших знакомых нетопырей, местный подвид. Мы его разбудили. Профессор, а зачем вы стреляли?

– Не понял? – удивился Кайсанбек Аланович. – Она же первая напала!

Пошта вздохнул.

– Профессор, нам предстоит двигаться по опасному помещению – фактически лабиринту, группой вооруженных людей. Мы не можем себе позволить стрелять во все, что хочется. Вы обратили внимание, что Телеграф не стрелял? А потому что он следил, чтобы никто другой не выскочил в его секторе обстрела. А вы, профессор, должны были прикрывать тыл, а вместо этого отвлеклись на чужую мишень. А вдруг на нас напали бы сзади? Да, я понимаю, когда возникает угроза, хочет палить по ней из всех стволов, но делать этого нельзя. Каждый боец держит свой сектор и доверяет спину товарищам. Ясно?

– Ясно, – вздохнул профессор.

Времени было слишком мало, чтобы продолжать читать лекцию об азах ведения боя в замкнутом пространстве, поэтому Пошта скомандовал продолжать движение. На второй этаж поднялись без приключений. Мутантов не было. Попрятались? Передохли от жары? Были уничтожены одним доминирующим видом? Последнее казалось наиболее вероятным.

– Ну и где эта чертова библиотека? – проворчал тихонько Телеграф, пока они поднимались на третий этаж.

– Должна быть здесь… – ответил Пошта.

– Ой, какая прелесть! – вдруг воскликнула Бандеролька.

На подоконнике узкой бойницы сидела зверушка размером с котенка, с огромными, как у лемура, глазищами, белой пушистой шерсткой и толстыми смешными лапками. Не устояв перед обаянием зверушки, Бандеролька убрала пистолет в кобуру и погладила лемурчика по голове. Тот совершенно по-кошачьи заурчал и подставил шею – чесаться.

Костя тоже убрал бумеранг и потянулся гладить зверька. В глазах парнишки читалось неумолимое желание забрать находку и сделать своим питомцем. Даже Пошта не смог сдержать улыбку при виде умильной зверушки.

– Какое милое создание, – сказал Кайсанбек Аланович, – надеюсь, его родители столь же милые. Кися-кися! Кто у нас такой пушистый?

– Пушистик? – запоздало сообразил Пошта.

И стоило только листоноше произнести это злополучное слово – как зверушка выпустила длинные, сантиметра по три, загнутые когти и бросилась Бандерольке в лицо. Грохнул выстрел – Телеграф не утратил бдительности, снял милое создание влет, крупнокалиберная пуля оторвала зверьку голову.

– Так вот они какие, пушистики, – произнес Пошта. – Теперь понятно.

Снизу донесся топот маленьких лапок. Милые пушистые зверьки живым ковром покрыли лестницы и резво взбирались наверх, стремясь растерзать пришельцев и отомстить за собрата.

– Копать-колотить! – заорал Пошта. – Огонь! Огонь из всех стволов!

«Сюда бы огнемет», – успел подумать он, опустошая магазин за магазином в живую волну смертоносной миловидности. Телеграф, похоже, пришел к той же идее – выдернул из разгруза пару гранат и метнул вниз.

От взрыва вздрогнули стены. Лестница обвалилась в клубах пыли, унося с собой полчища мутантов.

– Круто, – сказал Костя. – А как мы теперь будем спускаться?

– Придумаем что-нибудь…

Отрезав себе путь к отступлению, листоноши продолжили подъем. Наконец, на пятом этаже они увидели ящики с книгами. Та самая злополучная библиотека, ради которой им пришлось рисковать жизнями. Кайсанбек Аланович, сверяясь со списком, принялся с энтузиазмом рыться в ящиках, периодически издавая восхищенные вопли:

– Надо же: Стивенсон! Майн Рид! Булычев! Стругацкие! Да это просто клад! Надо будет обязательно взять что-нибудь с собой. Костя, ты читать-то умеешь?

– Умею, – буркнул мальчишка.

– Прекрасно! Я подберу тебе те книги, которые обязательно должен прочитать юноша в твоем возрасте! О, как я тебе завидую! Сколько дивных открытий тебе предстоит!

– Отставить, – скомандовал Пошта. – Не хватало только книги с собой тащить. Ликвидацией безграмотности среди молодежи займемся потом, дома, в безопасности. Брать только то, что просил Уткин. Никакого лишнего груза! Телеграф, подумай, как бы нам отсюда спуститься… И не попасть в мягкие лапки пушистиков.

Телеграф задумался.

– Ну, можно отцепить ремни от оружия. Плюс наши пояса. Плюс у меня есть десять метров паракорда, как раз на такой случай. – Телеграф продемонстрировал браслет и темляк от ножа, сплетенные из тонкого, но сверхпрочного шнура, способного выдержать нагрузку до трехсот килограмм.

– И как мы будем по нему спускаться, с оружием без ремней?

– Спустим первую Бандерольку, она легкая. Скинем ей стволы и Костю. А потом сами. Книги придется сбросить вниз, ничего им не сделается.

– Варварство, – проворчал профессор. – Смотрите, карты! Атлас Крыма! Подробнейший!

Карты Пошту заинтересовали. На древнем ветхом атласе были подробным образом отображены скалы Кара-Дага со всеми поселками. Пошта свернул атлас трубкой и запихал себе в карман, потом начал отцеплять ремни от антабок и скреплять их в одну систему. Из поясов они соорудили систему наподобие альпинистской «беседки», усадили в нее Бандерольку, пристегнули карабином и аккуратно спустили с высоты пятого этажа. Пушистых монстриков пока не наблюдалось.

– Теперь ты, – велел Пошта Косте.

Парень ловко, как обезьянка, соскользнул вниз по импровизированной веревке. Листоноши сбросили стволы (Пошта без оружия почувствовал себя голым) и очень осторожно спустили профессора. Телеграф пошел следующим. Перед тем как спуститься самому, Пошта перевязал узел крепления на двойную восьмерку – теперь, оказавшись внизу, он сможет просто дернуть, и сложная система из ружейных ремней и паракорда упадет к его ногам.

Спускался Пошта дюльфером, пропустив ремни под левой ногой и правой подмышкой, отталкиваясь ногами от стены башни Святого Климента и раскачиваясь, как маятник, под злобное курлыканье няшмяшей внутри.

Наконец, ощутив под ногами твердую почву, Пошта хитрым образом дернул конец шнура и едва успел отскочить, чтобы все ремни не упали ему на голову.

Когда он принялся распутывать и расцеплять ремни, над головой у него прожужжала пуля.

– Египетская сила, – ругнулся он, падая на землю и выставляя перед собой «Тавор».

Листоноши заняли круговую оборону у подножия башни, оказавшись между молотом и наковальней. За спиной у них бесновались пушистики, спереди и сбоку залег неизвестный противник с огнестрельным оружием.

Причем противник весьма настойчивый. Листонош обстреляли еще трижды, с разных направлений, короткими очередями, не столько стараясь попасть, сколько заставляя приникнуть к земле. Хотят подойти поближе и закидать гранатами? «А почему тогда не стреляли, пока мы спускались из башни? – недоумевал Пошта. – Или хотят взять в плен? Но кто? Татары, казаки, пираты?»

Эх, попали мы, как кур во щи!

Пошта ответил парочкой выстрелов наобум – мол, не лезьте, у самих стволы найдутся, Телеграф поддержал его из дробовика. Бандеролька поползла занимать более выгодную позицию для снайпера, то бишь на пригорок, но была встречена зарядом картечи в землю перед носом – мол, сиди и не рыпайся. Костя порывался сунуться в разведку по-пластунски, но был остановлен Кайсанбеком Алановичем.

Ситуация складывалась патовая. Нападающие, кем бы они ни были, не рисковали соваться под пули листонош. Осажденные, в свою очередь, не могли ни атаковать, ни отступить.

Пошта решил вступить в переговоры.

– Эй, вы! – заорал он, меняя магазин в «Таворе». – Какого лешего вам надо?! Давайте поговорим!

– С предателями и убийцами не разговариваем! – ответил ему странно знакомый голос.

«Что за бред?! – поразился Пошта. – И откуда я знаю этот голос?»

– Господа! – закричал Кайсанбек Аланович. – Вы нас ни с кем не перепутали?

– Нет! – однозначно ответили ему другим голосом, тоже знакомым.

– Тогда, может быть, вы поясните, в чем причина вашей неприязни? Это что-то личное или, может быть, профессиональное?

Нападающие затихли, потом раздался третий голос:

– Ха! Можно подумать, вы не знаете!

И тут Пошта вспомнил. Это «ха!» ни с чем не перепутаешь. Доктор Стас из Севастополя. Память услужливо подсказала: первого говорившего звали Воловик, матрос Воловик, а второго – мичман Зиняк. По поручению капитана Воронина с атомного крейсера «Адмирал Лазарев» они вместе с Поштой зачищали от бандитов руины Севастополя.

Какого дьявола?! Боевые товарищи вдруг решили выстрелить в спину?!

Пошта подумал и принял решение. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Будь что будем.

Листоноша отложил «Тавор» и встал в полный рост.

– Если вам есть что сказать, – выкрикнул он смело, – и в чем меня обвинить, сделайте это в лицо. А не стреляйте в спину, как трусы!

– Это мы трусы?! – Матрос Воловик тоже вскочил, размахивая «калашниковым». – Это вы, листоноши, трусливые твари! Предатели!

– Я ничего не понимаю, – пробормотал Кайсанбек Аланович. – Откуда такая неприязнь к клану листонош?

Пошту не убили сразу – и это был хороший знак. Теперь оставалось выяснить, из-за чего весь сыр-бор. И поскорее, пока пушистики не выбрались из крепости, из-под рухнувшей лестницы, и не сожрали всех к чертям.

– Воловик! – рявкнул Пошта. – Зиняк! Доктор Стас! Мы с вами дрались плечом к плечу! Я заслуживаю объяснений! Ну?!

Воловик подошел поближе. Левую половину лица его уродовал свежий шрам, на плече и предплечье виднелись следы укусов.

– Несколько дней назад, – прошипел он. – Севастополь. «Адмирал Лазарев». Кто-то – я его убил, не успев расспросить, кем он был, – выпустил из клеток мутантов-гладиаторов. Звери убили всех на крейсере и пришвартованных к нему судах. Почти четыреста человек. Разорвали на куски. Я чудом спасся, успел вытащить мичмана и доктора. Из улик – сумка листоноши и очки-гогглы вроде твоих, Пошта.

– Что за бред, – побледнел Пошта. Он представил себе сцену чудовищной резни. Узкие корабельные коридоры, лестницы, палубы. Полчищая разъяренных тварей, натасканных на убийство. Реки крови, оторванные конечности, стоны умирающих.

– Это еще не все. В Степи под Судаком. Двое ваших вырезали казачий разъезд. Подчистую. Но казаки смогли постоять за себя и убили парочку нападавших. Ими оказались листоноши. Конверт и Марка, так их звали. Тут уже не отвертитесь, при них были жетоны.

– Я их знал, – сказал Телеграф негромко. – Молодые хорошие ребята. Нафига им резать казаков?

– Вчера. Бахче-Сарай. Гарем хана Арслана Гирея Второго. Листоноши отравили его первую любимую жену и зарезали вторую. Яд был из Джанкоя.

– Безумие, – прошептала Бандеролька. – Какой яд? Мы же не ассасины, мы листоноши…

– И таких случаев за последние пару недель, – продолжал Воловик, глядя на листонош с ненавистью, – почти две дюжины. И все улики против вас!

– Теперь понятно отношение к нам в Феодосии, – прокомментировал Телеграф.

– Но зачем?! Зачем нам это надо? – почти завопил Пошта.

– Говорят, – сказал мичман Зиняк, – что листоноши задумали захватить власть над островом. Выдавить татар, казаков, пиратов и даже Союз Вольных Городов Крыма подчинить себе. Говорят, ваш глава клана Филателист бредит мировым господством. Ищет чудо-оружие, чтобы получить перевес в тотальной войне.

За спиной у Воловика что-то зашевелилось в траве. Что-то маленькое. И наверняка – умильное, с огромными глазищами и не менее огромными когтями.

Пушистики выбрались на улицу и заходили с тыла к матросам с «Адмирала Лазарева». У Пошты встали дыбом волосы на затылке. Достать пистолет? Пристрелят к чертовой матери. И так все на взводе, у Воловика глаза белые от ярости. Попытаться предупредить? Не поверят, сочтут военной хитростью. Дать мутантам расправиться с матросами?

Этого Пошта сделать не мог. Пусть они и считали листонош бездушными тварями, какие-то понятия о чести у Пошты останавливали его от этого поступка. Да, матросы хотят нас убить. Но не отдавать же их на растерзание мутантам.

Пока Пошта размышлял, Костя действовал. Проворный мальчишка кувырком выкатился из-под прицела мичмана Зиняка и пустил бумеранг по пологой дуге. Отточенный стальной бумеранг скосил высокие сорняки и, судя по визгу, парочку умильных голов.

– Берегись! – завопила Бандеролька.

Матросы обернулись и открыли огонь. Листоноши схватили отложенное оружие и присоединились.

Пушистики набегали со всех сторон – расплодилось их тут, в Генуэзской крепости, совершенно безумное количество. Объединившись перед общей угрозой, листоноши и моряки начали организованное наступление. Безумно жалко было тратить драгоценные патроны на мелких тварей, и доктор Стас решился пожертвовать самым дорогим – вытащив из-за пазухи флягу с прозрачной жидкостью («боцмановка», вспомнил Пошта название напитка, а потом, вспомнив его вкус и крепость, содрогнулся), плеснул самогону на заросли сорняка и бросил туда спичку.

Сухой тростник вспыхнул, няшмяши заверещали. Вскоре весь двор Генуэзской крепости заволокло дымом и пламенем, жар стоял адский.

Покрытые потом, кровью и копотью листоноши и моряки вырвались из ворот наружу и, тяжело дыша, рухнули от усталости на землю.

– Ну, – отдышавшись, сказал Пошта, – не придурок ли ты, матрос Воловик? Стали бы мы вас предупреждать, будь мы такими сволочами, как ты думаешь? А?

Воловик не ответил, дыша тяжело и неровно.

– Нас подставляют! – сказал Пошта. – Хуже того: я подозреваю, что среди клана листонош завелся предатель! А вы и поверили, салаги… Нехорошая каша заваривается сейчас в Крыму, и кому-то очень выгодно, чтобы листонош возненавидели все действующие стороны. Это надо прекратить. Пресечь на корню. Пока не поздно.

– У нас вообще-то есть другая миссия, – напомнил Телеграф, набивая магазин дробовика патронами.

– Если мы не остановим волну клеветы и ненависти – не для кого будет выполнять эту миссию.

– Что вы предлагаете? – спросил Кайсанбек Аланович.

– Разделиться. На две группы. Одна продолжит искать бункеры, вторая – постарается разобраться, кто подставляет наш клан.

– Нас слишком мало, – подал голос Телеграф.

– Мы с вами, – сказал доктор Стас. – Я тебе верю, Пошта. Мне с самого начала вся эта фигня с листоношами-убийцами показалась странной. Что скажете, Воловик, Зиняк?

Матрос и мичман кивнули.

– Поможем, чем сможем…

– Тогда сделаем так. Телеграф, бери Бандерольку и доктора. Возьмете «Мародер» и поедете в Керчь. А мы, профессор, Костя, Воловик и Зиняк, пойдем через горы в Старый Крым. Там расположен штаб Союза Вольных Городов Крыма – начнем с них как самых вменяемых. Заручимся их доверием – постепенно разберемся с остальными обиженными. С татарами, казаками и прочими.

– Хороший план, – сказала Бандеролька. – Только есть одно но. У нас почти нет бензина для «Мародера».

– Не беда, – махнул рукой Пошта. – Попросим Уткина. Поможет, выменяет на какое-нибудь свое изобретение. Зря мы, что ли, жизнями рисковали ради этих книжонок?

И объединенная команда двинулась обратно в Феодосию.

Обратный путь занял у них чуть больше получаса, но вернулись они совсем не в тот город, из которого уходили. Да, Феодосия – вернее, руины Феодосии – была сонным, унылым, выпаленным солнцем городком, где обитали медленно вырождающиеся аборигены, склонные впадать в алкогольное или наркотическое оцепенение уже ближе к обеду (это называлось у них сиестой), а к закату – и вовсе достигать состояния коматоза. Но сегодня, после ожесточенной схватки с пушистиками в Генуэзской крепости, будто какой-то вирус поразил жителей Феодосии.

Все они – а оказалось их совсем не так мало, как думал Пошта, – вывалили на улицы Феодосии и молча слонялись, поглядывая на листонош и матросов с плохо скрываемой ненавистью. Просто молча проходили мимо, недобро глядя и сплевывая сквозь зубы. Немое напряжение было разлито в воздухе.

– Чего это с ними? – удивилась Бандеролька. – Как будто эпидемия запора! Рожи-то, рожи какие напряженные!

– Не знаю, – негромко ответил Кайсанбек Аланович. – Но мне это не нравится. Очень напоминает начало массовой истерии.

Листоноши и матросы шли медленно, украдкой перетягивая оружие со спины на грудь, в позицию патрульной готовности. Так люди идут мимо стаи собак на незнакомой территории – те еще не рычат и не лают, но в любой момент могут броситься.

– Слушай, – спросил вдруг Пошта матроса Воловика. – А фиг ли вы в крепости делали? Случайно, что ли, забрели?

Воловик хмыкнул.

– Как же, случайно! – ответил он угрюмо. – Вас искали. Мы же когда из Севастополя сбежали – еле ноги унесли, сначала от мутантов-гладиаторов, потом от бандитов. Ну и пошли листонош искать.

«Ну да, – подумал Пошта, – все наши тогда в Джанкой стягивались, по особому распоряжению Филателиста. Старый лис что-то знал наперед. Или предчувствовал».

– Бродили-бродили, – продолжал Воловик, – и выбродили в Феодосию. И тут нате: цельных отряд вашего брата только что ушел в Генуэзскую крепость за какими-то своими листоношьими делами. Ну мы и погнали. Расспросить вас хотели – что за фигня, зачем вам это надо? А уже на подходе, когда пальбу и взрывы услышали, решили, что конструктивного разговора не получится. А уж когда я тебя, сволочь такую, опознал, не удержался…

– Ясно-понятно, – пробормотал Пошта и за шкирку подтянул к себе поближе Костю.

Пацан все порывался выяснить, почему окружающие смотрят волком, причем собирался сделать это в типично пацанской манере с традиционным вопросом: «Че зенки вылупил, козлина?»

Это могло плохо кончиться. Толпа вокруг собиралась – как рыбки-прилипалы вокруг акулы. Отряд почувствовал себя в окружении – как-то незаметно все отходы, все улочки-переулочки вдруг оказались забиты феодосийцами.

В толпе началось недоброе гудение. Много-много тихих, почти неразличимых фраз начали сливаться в монотонный неодобрительный гул.

– Надо смываться, – совсем не изысканно сформулировал профессор Кайсанбек Аланович. – Иначе нам труба. Сейчас они могут кинуться в любой момент. Это называется «эффект заражения», когда много людей собираются в одном месте, поступок одного может спровоцировать аналогичную реакцию всех остальных. «Все побежали – и я побежал».

– Да чего это они? – громко возмутилась Бандеролька, не вняв предостережению профессора. – Чего вам надо?! – крикнула она в толпу.

– А то ты не знаешь! – ответили ей, и толпа тут же загомонила: – Листоноши! Приперлись! Сволочи! Из-за вас все!

Листоноши и матросы на чистом инстинкте самосохранения образовали защитный строй, или, проще говоря, встали в круг и ощетинились стволами.

– Что вы несете! – возмущалась Бандеролька, хотя профессор дергал ее за рукав и умолял заткнуться. – Что из-за нас?

– Война! – прозвучало страшное слово.

– Война из-за вас!

– Весь Крым поднялся!

– Хватит вас терпеть!

– Мутанты проклятые!

– Выродки!

Особенно пикантно последнее звучало из уст опустившихся наркоманов и алкоголиков.

– Молчать!!! – рявкнул Пошта, и толпа испуганно затихла. – Р-разойтись! По домам! Быс-стро!

– Хрен тебе, листоноша! – выкрикнул кто-то, и из толпы полетел первый камень.

Пошта с трудом удержался, чтобы не ответить очередью из «Тавора». Дурное дело нехитрое – покрошить толпу безоружных людей, залить улицы Феодосии кровью. Но сейчас такой поступок будет только на руку тем, кто хочет подставить клан. «Кровавая резня в Феодосии!» «Листоноши-убийцы!» «Расстрел мирного населения!»

Пошта увернулся от камня, потом от второго. Третий отбил прикладом. Остальные члены клана и матросы поступали аналогично. Профессор удерживал Костю с его смертоносным бумерангом.

«Эх, сюда бы пушку Гаусса-Уткина, – злобно подумал Пошта. – Зарядить мелкой дробью – и по ногам. Вмиг бы размело эту шушеру!»

– Назад! – орал он. – Назад, а то буду стрелять!

И тут из толпы вылетело что-то горящее. Бутылка с торчащим из горлышка куском пылающей тряпки. Прежде чем мозг понял, что это, руки среагировали сами. Пошта выстрелил, «коктейль Молотова» взорвался в воздухе, горящая смесь масла и бензина огненным дождем пролилась на головы толпы. Люди завопили и бросились врассыпную.

Улица опустела в мгновение ока.

– Сейчас они вернутся, – сказал мичман Воловик. – Вооружатся и придут. Делаем ноги! Быстро!

– К Уткину! – велел Пошта. – Берем «Мародер», меняем книжки на пушку и валим!

К дому изобретателя пришлось бежать, что в полном снаряжении делать не так-то просто. Пока феодосийцы готовились к продолжению линчевания неугодных гостей, запасаясь оружием и боеприпасами, листоноши и матросы ворвались к Уткину – взмыленные, уставшие, запыленные.

Уткин аж рот разинул от удивления.

– Ну надо же! – только и сказал он. – Добрались! Живые!

«Ах ты гад, – подумал Пошта. – Удивляется еще».

– Что происходит в городе? – спросил Телеграф. – Нас чуть не растерзали!

– А вы не в курсе? – пожал плечами Уткин. – Ах, ну да, вы же были в крепости, когда прибыл гонец. Война, друзья мои, большая война в Крыму началась. Объединенные силы хана Арслана Гирея Второго, гетмана Дорошенко и Союза Вольных Городов Крыма выдвинулись к Джанкою.

Пошта похолодел. Опоздали. Надо во что бы то ни стало очистить доброе имя клана листонош – иначе не будет больше такого клана. Против всего Крыма им не выстоять.

– Позвольте спросить, – продолжал Уткин, – а добыли ли вы ту литературу, о которой я имел скромность упомянуть?

– Добыли, – сказал Пошта и швырнул к ногам изобретателя мешок с книгами. – Радуйтесь.

Уткин упал на колени и принялся рыться в мешке, издавая восхищенные вопли. Прямо как Кайсанбек Аланович в Генуэзской крепости. Интеллигенция. Не от мира сего. Война на острове, а им все книжечки подавай.

– Мы забираем вашу пушку, – продолжил Пошта. – Как договаривались.

– Да-да, конечно, берите! – бормотал Уткин, листая ветхие страницы. – Договор дороже денег.

Пошта сдернул с пушки Гаусса-Уткина покрывало и критически ее осмотрел. Ага, кронштейн стандартный, как от станкового пулемета. Можно будет смонтировать на крыше «Мародера», Бандерольке может пригодиться. Боеприпасы хоть в ящик ссыпай, металлолома тут достаточно. А что у нас с электропитанием? Батарейки где? Или аккумуляторы?

– Где источник питания? – спросил Пошта.

– В соседней комнате, – махнул рукой Уткин. Предчувствуя недоброе, Пошта пошел по силовому кабелю к ближайшей двери, распахнул ее и обомлел.

Его взору предстал чудовищный механизм – с дровяной топкой, паровым котлом и динамо-генератором. Все это пыхтело, коптило, свистело, щелкало клапанами высокого давления и жужжало. Копать-колотить! Пушка Гаусса-Уткина на дровах!

И как мы это упрем?!

– Уткин, – негромко сказал Пошта. – Сдается мне, вы нас кинули. Как мошенник на базаре.

– Почему же кинул? – возмутился изобретатель. – Договор есть договор. Вы мне книги – я вам пушку. Забирайте вместе с генератором. Видите ли, – начал оправдываться он, – у меня не получилось создать достаточно мощную батарею, ничего сложнее лейденской банки в кустарных условиях не сделаешь, ну где я возьму азотную кислоту? Суперконденсаторы я добыл в Симферополе, был там один военный заводик, а вот электричество приходится извлекать старым дедовским способом…

Пошта присел на корточки и почесал в затылке. Ситуация складывалась – хуже некуда. Весь Крым возненавидел листонош – раз. Чудо-оружие Уткина нетранспортабельно – два. Феодосийцы собираются нас разорвать на части – три. Что он забыл?

– У меня плохие новости, – доложила Бандеролька, входя в комнату.

– Я не удивлен, – ответил Пошта. – Что там еще?

– Солярки почти нет в «Мародере». Кто-то слил. И уголь стырил. Ехать не на чем.

– Копать-колотить…

Пошта открыл атлас и посмотрел на карту. Да-с, вляпались. Ладно, им с профессором, Костей и матросами всяко придется идти пешком – через горы даже «Мародер» не проберется, так, собственно и планировалось. А вот Бандерольке, Телеграфу и доктору до Керчи будет далековато. Могут не успеть, и бункеры попадут не в те руки. И – все, пиши пропало.

Гонка со временем, гонка со смертью. И листоноши ее проигрывали.

– Уткин, – спросил он. – Где в Феодосии можно достать соляру? Или уголь?

– Нигде, – ответил изобретатель. – Тем более в сложившейся острой политической ситуации я бы вообще не рекомендовал выходить на улицу.

Пошта выглянул в окно. По улицам рыскали группы озлобленных аборигенов, вооруженные кто чем – палками, граблями, двуствольными ружьями.

– Как глупо, – сказал Кайсанбек Аланович. – Отправиться в экспедицию с благородной миссией, пытаться остановить новую Катастрофу и возродить человечество – и погибнуть из-за отсутствия солярки и мозгов у толпы озверелых аборигенов. Ирония судьбы.

Пошта ощутил острое желание долбануть по толпе из пушки Гаусса-Уткина. Приманить побольше туземцев и превратить в мелкий фарш. Примитивное кровожадное желание убивать. С трудом листоноша отогнал эту мысль.

– Ну почему же так пессимистично, коллега? – спросил Уткин. – Не все потеряно. Если ваш автомобиль способен ездить на угле, значит, поедет и на дровах, а уж дров у нас достаточно. Надо только слегка модифицировать котел, уж поверьте мне, я на эти паровых технологиях собаку съел. Возьмем запчасти от генератора – и поедет ваш броневик как миленький!

Пошта почувствовал робкую надежду.

– Сколько на это надо времени? – спросил он.

– Час-полтора, – ответил Уткин.

Как раз стемнеет. Хорошо. Очень хорошо. Главное – продержаться.

– Приступайте, – велел Пошта. – Ночью будем вырываться из города.

Глава 7

Кошкин дом

Бандеролька считала себя опытным листоношей. Операций и экспедиций – десятка два, везучесть повышенная, наглость прокачанная. Она умела стрелять, но предпочитала разруливать конфликты на словах и уж точно не нуждалась в защите.

Однако разделение отряда далось Бандерольке тяжело.

Неспокойно было за Пошту. И за себя, что уж там говорить, тоже было неспокойно: отряд маленький, хотя Телеграф в бою десятерых стоит, а в экспедиции – и всей сотни; места незнакомые. Раньше Бандерольке не приходилось посещать Керчь. Говорят, город и до катастрофы был мелким и богом забытым, а теперь – и подавно.

Севастополец Стас весело насвистывал, пакуя вещи. И бросал на Бандерольку жадные взгляды.

Вообще она была бы не против – при других обстоятельствах. Моряк – мужчина видный, а к врачам Бандеролька питала слабость.

Но речь шла о выживании не конкретных людей даже – всей цивилизации, всего человечества. А значит, амуры и интрижки стоило отложить до мирного времени.

Развалины Феодосии, кажется, затаились в ожидании отъезда листонош. Автомобиль, доставшийся в наследство от Пошты, уже фырчал, изрыгая облака дыма, а Бандеролька все медлила, не отдавала приказ выходить. Телеграф кашлянул в кулак, в очередной раз проверил, удобно ли приторочен груз, и произнес:

– А не пора ли нам пора?

– Вообще да, – откликнулась Бандеролька, – но что-то мне не нравится, а что – не пойму.

– Мало нас, – кивнул Телеграф, – но ты не переживай, оно и хорошо. Большой отряд издалека видно. А парочку молодоженов с пожилым дядюшкой, кочующих в Керчь, никто и не заметит. Только не забывайте в людных местах защиту надевать. Сами видели, как к листоношам относятся. Последние времена настали: мы бьемся, значит, чтобы цивилизацию защитить, а разное топливо для биореактора нам палки в колеса ставит.

– Хорошо, не кидает палки, – хохотнул Стас. – А то топливо такое. Оно может.

– Отставить пошлости, – покраснела Бандеролька. – Тихо оба два. Не чувствуете?

Что-то было не так.

Она не могла бы сформулировать, что именно «не так». Слишком тихо? Но извилистая древняя улица с дворами столь старыми, что они казались продавленными (культурный слой нарастал, и местным приходилось откапываться, чтобы окна и двери под землю не ушли), с раскидистыми абрикосами и шелковицей всегда, видимо, была тихой. Где-то заблеяла овца – лениво так, сонно. Было жарко. От близкого моря к городу поднималось томное марево. Воздух над сопками чуть дрожал, небо светилось выгоревшей синевой.

Жителей не видно?

Те, кто приспособился, мутировал, ясно, укрываются от взглядов листонош.

Остальные же сидят по убежищам, в противогазе и костюме защиты ходить по солнцепеку – мучение. А зверей здесь вообще мало.

Пошта выдвинулся в сторону Генуэзской крепости, Бандерольке же надо было идти в противоположном направлении.

Но она медлила.

Сонный покой города казался ненатуральным. Бандеролька планировала ехать вдоль железнодорожных путей, идущих по кромке моря, чтобы потом свернуть на шоссе и быстро добраться до Керчи. И вот сейчас ей активно не хотелось к железной дороге.

Она надеялась, что опытный Телеграф сформулирует неявное ощущение опасности, но листоноша молча крутил носом, будто принюхивался, и молчал. «Мародер» пыхтел, крякал и чихал, как животное – двигатель гениального, но сумасшедшего ученого Уткина переваривал дрова. Бандеролька принюхалась к выхлопу и поняла наконец: поблизости жгли костер.

Приморские города пахнут водорослями, йодом, выгоревшим на солнце разнотравьем. Жильем, костром они пахнуть не могут – мутанты огня не знают, а люди не живут на открытой местности, если не мутировали, как моряки из Севастополя.

Если бесшумных засад не бывает по определению, то не вонючих засад не бывает по правде.

Бандеролька не выдержала – обернулась в сторону крепости, куда отправился Пошта. Он близко, если выстрелить в воздух – прибежит. Только не дело это – начинать операцию, полагаясь на подмогу. Своими силами надо.

– Засада, – тихо, едва шевеля губами, произнесла она.

Объяснять не понадобилось. Телеграф сунул руку в притороченный к «Мародеру» куль и выдернул ее обратно уже с пистолетом. Стас никуда руку совать не стал – два «Глока» были у него в кобурах – поясной и набедренной. У Бандерольки винтовка висела на груди, и девушка лишь подняла ее, переведя рычажок с одиночных выстрелов на очереди по три.

– Во дворах, – прошептал Телеграф.

А может, и не засада. Но проверить не мешало. Бандеролька внутренне собралась, готовясь взять на себя командование операцией. Командиру и идти первым. Она сделала шаг по направлению к ближайшему дому – дряхлой развалюхе, еще до Катастрофы пришедшей в нежилое состояние. Кажется, именно за ней и расположились неизвестные.

На огромном кряжистом абрикосе, усеянным зелеными ягодами, висела, неприятно поскрипывая, полустершаяся от дождей и зимней непогоды табличка.

– Опять скрепит потертое седло… – довольно сносно пропел Стас и хохотнул.

Бандеролька шикнула на него. Стиль боя севастопольцев – нападать нагло, весело и не думая о тактике и стратегии – ей не очень нравился. Листоноши действуют по-другому.

Она указала спутникам на дом, дав понять: обходим с двух сторон.

Идти первой совершенно не хотелось. Бандеролька сердито дунула вверх, убирая с глаз челку, и на полусогнутых как можно тише двинулась вперед. Телеграф сопел сзади.

За домом, в заросшем дворике, расположилась компания. Увидеть всю сразу Бандерольке не удалось: она выглядывала, «вскрывая» угол, и тут же пряталась под защиту стен, нарезая пространство секторами.

Горел костер, на нем булькал походный котелок, и рядом сидели четверо: одна женщина и трое мужчин. Все одеты в черное. На шее у женщины, обритой наголо, болталась «балаклава». Рыжий, с небольшим хвостиком, бородатый мужик, узколицый, в очках, помешал в котелке длинной ложкой.

– Не пора снимать, Иванович? – спросила женщина. Бандеролька машинально отметила, что фырчанье «Мародера» сюда не доносится: это бывает в складках местности, звук будто блуждает и уходит в сторону. В саду было полутемно из-за переплетенных веток деревьев и увившего их винограда.

– Осмелюсь предположить, что не пора, – подчеркнуто вежливо ответил Иванович.

Второй мужчина, полный, коротко стриженный шатен, интеллигентно улыбнулся.

– Этот спор лишен смысла, проверить можно только эмпирическим путем.

– Однако, уважаемый Артем, ваш ответ, как обычно, лишен смысла.

Бандеролька спряталась за угол и оттуда прислушивалась к вежливому диалогу.

– Почему это лишен? Нет, Иванович, тут я с вами не согласен!

– Тихо вы, – лениво бросила барышня, – подумаешь, каша. Орете, как потерпевшие, а поблизости листоноши шастают.

У костра замолчали. Бандеролька обернулась и обменялась взглядами и жестами с Телеграфом. Бывалый листоноша давал понять: нападаем и берем тепленькими, желательно взять «языка». Бандеролька, в принципе, не возражала, хотя предпочла бы еще немного посидеть в засаде.

– А что мне листоноши?! – горячился Артем. – Подумаешь, листоноши! Богдан рассказывал, как их делал – ну чисто котят раскидать.

– Не накликай! – в унисон оборвали его спутники. Все интереснее и интереснее.

Телеграф тронул Бандерольку за плечо: пора. Она прижалась к стене, пропуская Телеграфа вперед: конечно, командир в отряде – Бандеролька, но боевой опыт в данной ситуации важнее.

Листоноша скользнул за угол. У костра стало очень-очень тихо, а потом с другой стороны раздался вопль:

– Полундра! Всем лежать, руки за голову, и бояться! Ты, морду опустил! Кастрирую, разделаю, как папа Карло Буратино!

Это в бой вступил Стас. Стрельбы не последовало. Бандеролька осторожно выглянула: Телеграф и Стас нависали над людьми в черном, уложенными мордами в пол. Варево в котелке убежало, и, шипя и воняя подгоревшим жиром, проливалось на угли. Телеграф подошел к пленникам, пинками заставил их расставить ноги, вытащил из кармана пластиковые стяжки:

– Руки за спины. Быстро! Кому говорю!

Черные не сопротивлялись. Женщина подняла голову и пронзила Бандерольку ненавидящим взглядом.

– Не смотреть! – заорал доктор. – Глазные яблоки удалю!

Женщина послушно уткнулась лицом вниз. Телеграф скрепил руки пленных за спинами.

– Теперь можно и поговорить, – сказал он. – Кто будет хорошо себя вести и отвечать на вопросы, останется жив. Начнем с простого: вы кто?

Молчание было ему ответом. Телеграф кивнул доктору, Стас подскочил к рыжему Ивановичу и дернул его за волосы вверх, приставив к горлу нож.

– Отвечай. Быстро.

– Проклятый листоноша, – пробормотал рыжий. – Все равно вам хана.

– Это – второй вопрос! – обрадовался Телеграф. – Почему нам хана?

– Вы не на своей территории, – ответила бритая женщина. – Вы здесь чужие. Шастаете, вынюхиваете по всему Крыму. Ваше время прошло.

Бандеролька напряглась. Ей почудилось движение в заброшенном доме. Заглянуть внутрь не было ни малейшей возможности: окна покрыты толстым слоем паутины, дверь покосилась и ее явно не открывали десятки лет. И все же за грязно-белыми стенами, под проваленной крышей кто-то перемещался. Подмога?

– А чье время пришло? – поинтересовался Телеграф.

– Людей. Не мутантов.

– Ой, как интересно! – оживился Стас. – Люди у нас, значит, могут пикники устраивать на зараженной территории? Без средств защиты? И не мрут от лучевухи?

– Мы – люди, – продолжала женщина. Она снова подняла голову, и глаза ее зажглись фанатичным блеском. – А листоноши – погань, мутанты. Вам пора на свалку истории.

– Продолжай, дорогуша, – мурлыкнул доктор, – слушал бы и слушал. Какой у тебя диагноз? Не паранойка ли, случаем?

– Никто не подаст вам руки! Все люди Крыма будут вас ненавидеть! Вас уже ненавидят!

В доме кто-то был. Бандеролька даже утратила интерес к допросу: расколются эти черные, никуда не денутся. Гораздо важнее – не оставить врага за спиной.

Она сместилась так, чтобы оказаться рядом с окном. Попыталась вглядеться в темноту помещения. Паутина. Но кажется, что там, за мутным стеклом, кто-то перемещается, кто-то ловкий и небольшой. Крысы? После Катастрофы крыс полно, была же теория, что эти грызуны придут на смену человеческой цивилизации.

– А я ничего больше не скажу! Убивайте – не скажу! Я буду молчать и наслаждаться!

– Ага, – согласился Телеграф. – Я тебе пятки из котелка поливать стану, а ты молчи, кто же мешает.

– Звери! Нелюди!

Спутники бритоголовой помалкивали. Только кареглазый пузанчик Артем натужно сопел.

Нет, определенно, в доме кто-то был. Бандеролька не могла оторвать от окна взгляда. Комната кишела мелкими созданиями, стремительными настолько, что не удавалось рассмотреть подробности. У Бандерольки волосы дыбом встали.

– Кто в доме? – спросила она у бритой.

– А ты не знаешь? Вы, листоноши, делаете вид, что все знаете, а не в курсе даже элементарных вещей! – бритая рассмеялась.

«Скорее всего, они давно с ума посходили», – печально констатировала Бандеролька.

– Запущенный случай. – Похоже, Стас пришел к аналогичным выводам. – Медицина бессильна. Оперативное вмешательство оправдано в единственном случае: если удалим пораженную часть тела, сиречь голову.

Бандеролька снова отвлеклась на дом. Еле слышный звук: как будто кто-то карабкается по стенам. Кто-то некрупный, с кошку размером. Непроизвольно она запрокинула голову: некогда в доме было печное отопление, и осталась труба. Не полезут же они, кто бы там ни скрывался, через трубу?

– Убивай! Давай же, мутант!

– Заткнись, Настасья, – приказал рыжий, Иванович. – Что ты с ними разговариваешь, с палачами? Разве не в курсе, что листоноши устроили в гареме хана? И про историю с казачьим разъездом не знаешь? Они же – больные. Они нас всех положат.

Бандеролька не знала, что случилось с гаремом хана и казаками, и открыла рот, чтобы спросить…

…они все-таки лезли по трубе. Звук ни с чем нельзя было перепутать: когти скребли по кирпичу.

– Там, в доме, – начала было Бандеролька, но не успела договорить.

Она все это время смотрела на крышу. И вот из трубы показалось первое существо.

Приплюснутая, как у летучей мыши, и почти лишенная шерсти лишайная морда принадлежала дальнему родственнику кошки. Только вот морда была раза в два больше, чем у дворовой Мурки. Глаза, затянутые розоватыми бельмами, обломанные пеньки усов.

Тварь шевельнула рваными короткими ушами и ощерилась. Бандерольку мороз пробрал по коже.

После Катастрофы почти все домашние животные погибли, но некоторые мутировали, приспособились – вроде как листоноши или севастопольские моряки. На характере мутации у животных отражались по-разному. Так, кони казаков и листонош были практически разумными и крайне полезными в хозяйстве. Многочисленные крымские козы – по-прежнему глупыми и вредными, страшнючими на вид, но безобидными. Молоко их, правда, пить не стоило, если с детства не привык к радиации.

А вот местные кошки желания погладить и потискать не вызывали.

Под взглядами обалдевшей команды мутант вылез из трубы, выгнул спину с перепончатым, как плавник, гребнем, ударил себя по бокам облезлым хвостом с игольчатой кисточкой и спрыгнул на ветхую кровлю. Весу в твари на вид было килограммов десять – пятнадцать, но ступала она бесшумно, только шипела и плевалась, то ли отпугивая, то ли устрашая.

Бандеролька неуверенно подняла винтовку. Стрелять? Подождать? Из пушки по воробьям…

Следом за первым мутантом появились другие, похожие на него как две капли воды – лишь окрас различался – и такие же злобные. Второй, третий, пятый… Стрелять или не стрелять?

– Чего вы ждете?! – крикнула бритая Настасья. – Стреляйте, они же нас сожрут сейчас.

В то, что кот, пусть и с половину рыси размером, может сожрать человека, не верилось. Бандеролька стояла, обмерев, под невидящими взглядами бельм. Ее будто приморозило к месту, руки налились сонной тяжестью, в ушах зашумело. Нельзя стрелять по котам, человек создан, чтобы пресмыкаться и служить, чтобы подносить хвостатым божествам рыбу и свежее мясо, а за неимением оных – жертвовать собой.

В конце концов, двуногое недоразумение – лишь ошибка эволюции, но Катастрофа все исправила, расставила по местам, явив миру истинных правителей – котов.

И вот людишки посмели вторгнуться на территорию настоящих хозяев города. Да еще и шумят. И вооружены.

Впрочем, не важно, вооружен корм или нет.

Бандеролька послушно отпустила оружие, винтовка повисла на ремне. Энтузиазма от встречи с повелителями она не ощущала, но ослушаться была не в состоянии. Выучка и опыт подсказывали: команда столкнулась с мутантами-телепатами. Освободиться очень сложно, неподготовленный человек сдастся моментально и пойдет кормить мутантов собой.

Ее все-таки готовили – в клане листонош особое внимание уделялось накоплению, преумножению и передаче знаний.

Она не могла даже оглянуться и понять, что с командой. Но Настасья заткнулась и молчала, остальные не издавали ни звука, а значит, даже Телеграфа коты подмяли под себя. Телеграф – дядька опытный, авось, освободится.

Мысли начали путаться, и Бандеролька сосредоточилась на собственном дыхании. Вдох – на четыре счета, задержка на четыре и на четыре же – выдох. Простейшая дыхательная гимнастика. Концентрация адреналина в крови снижается, сердцебиение замедляется, а главное, контроль и сосредоточенность позволяют избавиться от присутствия своих или чужих – на выбор – мыслей. Этакая элементарная медитация.

Хвостатый повелитель приказал отойти в сторону и сесть в тени. Стая желала отобедать.

Бандеролька немного пришла в себя, но решила приказам пока не сопротивляться. Целых тридцать секунд, пересекая двор и усаживаясь рядом с Телеграфом и Стасом, она думала, что хвостатые претендуют на варево из котелка.

Все оказалось куда проще и куда страшнее.

Второй приказ – отложить оружие в сторону – выполнять совершенно не хотелось. Бандеролька заметила, что Телеграф послушался с небольшой заминкой, и обрадовалась: бывалый листоноша тоже оставался в относительно здравом уме. Перестрелять мутантов он пока не мог, но контроль над своим разумом сумел оставить.

Мутанты ссыпались с крыши во двор. Их было несколько десятков. Мельтешение гребнистых спин, облезлых боков, слепых морд. Шипение и хриплое мяуканье.

Вожак приказал всем заткнуться.

И медленно приблизился к пленникам. Люди в черном, видимо, к общению с телепатами не подготовились – они валялись лицами вниз и беспокойства не проявляли.

Вожак заорал и, растопырив лапы, выставив когти, кинулся на Настасью. Женщина дернулась, из сонной артерии на листья брызнула кровь. Жертва умирала молча, а вожак, урча, трапезничал. Потом позволил остальным присоединиться. Бандеролька не выдержала – отвернулась.

Мутантов стало гораздо больше, такое ощущение, что они стекались на пир из всех окрестных домов. Интересно, все коты обладают даром внушения или только вожак? Его интеллекта хватило на то, чтобы сначала сожрать безоружных и обездвиженных, а остальных оставить на потом. Но понять, что Телеграф и Бандеролька сопротивляются приказам, кот не сумел.

К счастью.

Бандеролька покосилась в сторону пленников – кажется, они все уже были мертвы. Тел не видно под сплошным ковром котов. Вот ведь мерзость какая! Листонош воспитывали в терпимости к внешнему облику. Самый уродливый, не похожий на человека, мутант может оказаться разумным и гуманным существом.

Котов Бандеролька готова была поубивать.

Но как?

Шанса поделиться соображениями с Телеграфом и выслушать его план не было. Коты сейчас отобедают, но ближе к ночи снова проголодаются – и закусят листоношами. А значит, будут стеречь и внимание не ослабят.

Оставался мизерный шанс, что телепатией все-таки владел только вожак. По крайней мере, все приказы исходили только от него. Значит – убить вожака. А что потом? А потом – по обстоятельствам.

То ли Бандеролька заразилась телепатией от кота, то ли у гениев мысли сходятся, но додумать она не успела – Телеграф дернул из внутрипоясной кобуры пистолет и выстрелил прямо в вожака – его облезлая, белая, в розовых проплешинах морда, заляпанная кровью, как раз показалась над мельтешением спин. Кот успел отреагировать, и пуля разорвала ему ухо. Бандеролька ощутила панический приказ: убей этого негодного человека. К счастью, она достаточно пришла в себя, чтобы вместо этого прыгнуть на получившего аналогичное указание и не контролирующего ситуацию Стаса. Хук у Бандерольки был хороший, особенно с левой – по крайней мере, еще никто не жаловался. Стас тоже не стал жаловаться – обмяк и упал на траву.

А Телеграф снова выстрелил. Бандеролька обернулась – стая кинулась врассыпную, коты карабкались по стенам, стремясь в убежище. Вожак издыхал на изувеченном трупе Настасьи. Никто из пленных не шевелился.

Телеграф, глубоко и часто дыша, поднялся и приблизился к мутанту. Бандеролька, оставив Стаса отдыхать, последовала за старшим товарищем.

Все-таки единственным телепатом на стаю был вожак – повезло. Сейчас он умирал, пуля разворотила грудную клетку. Мутант дышал часто, поверхностно, с хрипами, лапы его непроизвольно дергались, но в своем разуме Бандеролька все равно чувствовала присутствие кота.

Он был уже не вполне в этом мире. Кот оказался стар, нереально стар для животного – он помнил времена до Катастрофы, когда был пушистым любимцем семьи, малышом по кличке Маркиз. Сейчас шерсть у него не белая, седая. Он помнил людей, приносивших еду по первому требованию, помнил ласковые руки, мягкую теплую постель. Помнил ужас первых дней Катастрофы, когда хозяева умерли, а другой пищи не было… Он выжил и осознал: двуногие предали, двуногие бросили. Теперь на них можно охотиться.

Он собрал кошек себе в прайд, кошки принесли котят. Их разум так и не пробудился, подчинять коз, редких собак и людей по-прежнему мог только Маркиз.

Вожак умирал, как и жил, в одиночестве.

– Вот ведь тварь, – проронил Телеграф.

– А мне его даже жалко.

Бандеролька, не обращая внимания на то, что пачкает брюки человечьей и кошачьей кровью, опустилась рядом с вожаком на колени и положила руку ему на голову. Почесала за ухом. Кот попытался огрызнуться, но странно затих.

В умирающем сознании родилась сладкая греза: любимая хозяйка вернулась, любимая хозяйка рядом, и теперь все у Маркиза будет хорошо.

– Ты пойдешь в славное место, – то ли вслух сказала, то ли подумала Бандеролька. – Где вдосталь еды, где тебя любят, где люди всегда будут рядом. Спи, Маркиз. Спи, маленький.

Мутант дернулся и затих.

– Из-за этого «маленького Маркиза», между прочим, гибли люди, – пробурчал Телеграф. – В частности – полезные пленники.

– Мы его все равно убили. Почему бы не отдать ему долг? Люди ведь в ответе за тех, кого приручили.

– Кстати, – Телеграф покосился на дом. – О прирученных. Не можем же мы оставить в славной Феодосии гнездо кошек-каннибалов. Они теперь без руководства. Эта тварь дохлая хоть умная была. Он же тут засады устраивал, особо не светился. А без вожака стая пойдет вразнос.

– И что ты предлагаешь?

– Да сожжем их всех нафиг!

– Кого? – Стас подошел сзади. – И вообще, что тут произошло?

– А ты не помнишь? – удивилась Бандеролька. Доктор внимательно посмотрел на обглоданные трупы.

– И не хочу знать, – твердо ответил он. – Такое чувство, что тут чайки порезвились. Чайки – редкостные твари. Зазеваешься – глаза выклюют или пальцы отхватят. Почему-то им пальцы нравятся…

– Это – кошки, – просветил Телеграф.

– Никогда кошек не любил. И что, они в доме укрылись?

– Ну да, – согласился Телеграф. – И я предлагаю устроить им групповой погребальный костер. Только трубу завалить, чтобы не выскочили.

Бандеролька все еще переживала смерть пленных и – гораздо больше – смерть вожака. Может быть, с ним удалось бы наладить контакт? Перевоспитать, объяснить, что люди – не корень всех бед? Одним разумом в мире, и так небогатом на интеллект, стало меньше. Печально. Поэтому она отмалчивалась и в обсуждении грядущего аутодафе участия не принимала.

– Я на крышу не полезу, – сразу открестился доктор. – Во-первых, у меня сотрясение мозга. Голова болит. Спасибо нашей боевой подруге. А во-вторых, подо мной это сооружение просто развалится. – Тут натура взяла свое и Стас заржал: – Конечно, котов я при падении изрядно передавлю…

– Не надо никуда лезть. Я выстрелю и трубу завалю. Давай-ка, доктор, обложим домишко хворостом. Строили явно из дерьма и палок, полыхать будет знатно. А Бандеролька, как натура тонкая, вернется к машине и останется ее сторожить.

Бандеролька хотела было напомнить, что она – глава отряда и начальник операции, но не стала. Жечь животных ей не хотелось, пусть и была эта мера не просто оправданной – необходимой. Поэтому она обогнула дом, залезла в машину и приготовилась ждать. Выстрел, еще выстрел, небольшой обвал – это снесли трубу. Хруст – видимо, тащат хворост, сухую виноградную лозу, например, она прекрасно горит, жарко и ярко. А главное – быстро. Как бы на другие дома не перекинулось… Но ветра почти не было, и насчет этого можно было не беспокоиться.

Бандеролька вцепилась в руль, опустила лицо и закрыла глаза.

Чтобы отвлечься, стала думать о миссии, возложенной на нее.

Бункер, где укрыты секреты сгинувшей цивилизации. Путь предстоит неблизкий и опасный – одно путешествие в Керчь чего стоит, не говоря уж об остальном. От Феодосии – ехать и ехать. Потом нужно отыскать паром, договориться с капитаном, как-то уломать его пересечь пролив и попасть на материк.

Дохнуло жаром – дом занялся. К счастью, коты не орали. Слышались одиночные выстрелы – наверное, кто-то из мутантов попытался выбраться.

Будь с нею Пошта – Бандеролька бы не нервничала. Поште всегда везло, их отряд потерял только Штемпеля, а могли ведь все полечь в той переделке. Но с нею были Телеграф и Стас.

Ответственность давила на плечи. Не так-то легко это – когда на тебя возложена забота о судьбе целой цивилизации.

Бандеролька долго сидела так, уткнувшись в руль, а потом услышала: заскрипели под шагами камешки и бодрый Телеграф окликнул:

– Пусти-ка за руль, красавица. Дорога зовет.

Путешествие началось.

Глава 8

В осаде

Осада Джанкоя началась стихийно и быстро превратилась в натуральный бедлам. Это только так называется – объединенные силы, а на самом деле на войне, как в большой цыганской семье: кто первый встал, тот лучше всех и оделся. Первыми к цитадели листонош подоспели казаки, точнее, передовой отряд разведчиков-пластунов. Первая вылазка их закончилась неудачно, все лазутчики погибли, но казаки к таким вещам относились философски, на то она и война, чтобы на место каждого павшего в бою становилось два его товарища.

Третий экскадрон пластунов насчитывал почти восемьдесят шашек, и действуй казаки в одиночу, Джанкой бы долго не простоял. Да, стены, да, листоноши, да, сторожевые башни и тяжелые пулеметы. Но диверсионная война – а на ней специализировались пластуны – и рассчитана на то, чтобы подрывать обороноспособность противника изнутри. Поэтому пластуны готовы были изматывать оборону листонош постоянными, методичными вылазками. Там – снять часового, там – поставить растяжку, там – взорвать склад боеприпасов или заминировать гараж… В такой войне главное – не торопиться, изнурять, выводить противника из равновесия и наносить следующий удар до того, как он это самое равновесие, в первую очередь – душевное, успеет восстановить.

Словом, у пластунов был подробный план неторопливой войны на измор – но им все карты спутали татары.

Эти любили махать саблей на скаку. Кавалерийский наскок, храбрость и принебрежение долгосрочными стратегиями. Нам, татарам, все равно, что водка, что пулемет, лишь бы с ног валило! Массой задавим, шапками закидаем. Нас много, нас – орда!

На орду, конечно, силы хана Арслана Гирея Второго, крайне обиженного на листонош за гибель любимых жен Диляры и Таглимы, не тянули, но человек триста он в Джанкой послал. Чуть ли не половина полегли при первом же необдуманном штурме. Остальные разбили лагерь и стали ждать подкрепления, когда осознали, что Джанкой так, с кондачка, не возьмешь.

Тут же вспыхнули первые распри между казаками и татарами. Вражда, берущая свое начало в незапамятные времена, не угасает со временем, а лишь тлеет, подобно горящему торфу – практически бесконечно, периодически взрываясь ненавистью и жаждой крови. Кто-то кого-то толкнул. Кто-то кого-то назвал чернозадым. Кому-то помешали завывания муэдзина с призывом к вечерней молитве. Кому-то – запах жареной свинины.

Начиналось все с банального мордобоя – пара синяков, пара сломанных ребер. Потом в ход пошли ножи. Пролилась кровь, казаки и татары схватились за огнестрельное оружие. Еще чуть-чуть, и листоношам оставалось бы только убрать трупы незадачливых осаждающих. Но казачий есаул встретился с минг-баши, то есть тысячником, татарского войска, выкурили трубку (в случае минг-баши – кальян) мира и порешили распри прекратить, самых ретивых и неугомонных – примерно наказать и сосредоточиться на осаде Джанкоя. Извечным противникам удалось достичь хрупкого перемирия. Вражда стихла.

Осада вошла в будничное русло: татары обстреливали Джанкой из минометов, казаки засылали отряды диверсантов, листоноши по ночам минировали подступы к городу и укрепляли стены. Артезианские скважины обеспечивали цитадель водой, запасы продовольствия были солидными, и война в таком режиме могла длиться пару месяцев.

Такой расклад не устраивал инициаторов осады – Союз Вольных Городов Крыма, во главе которого стояли управители Симферополя.

Вольные Города, копирующие по своей сути древние средневековые независимые бюргерские поселения с Магдебургским правом, регулярной армии не имели, но собрали ополчение – вчерашних фермеров и ремесленников, относящихся к войне как к очередной работе – грязной, нудной, но необходимой.

Ополчение СВГК прибыло под стены Джанкоя на разномастном транспорте – от автопоездов до караванов мулов – и тут же занялось строительством собственного лагеря. Транспорт поставили кольцом, вырыли колодцы и отхожие места, обустроили караулы и приступили к инженерной войне.

Каждый вечер после заката бригада копателей начинала рыть туннели под стены Джанкоя с целью их заминировать. Листоноши, быстро сообразив, что к чему, ответили симметрично. Туннельная война происходила невидимо и неслышно, лишь изредка над степью раздавались приглушенные хлопки подземных взрывов, да порой ополченцы возвращались, притаскивая с собой трупы – когда два туннеля случайно соединялись, и в узкой норе завязывался ожесточенный бой между ополченцами и листоношами.

Ополченцы в лагере держались особняком, ни с татарами, ни с казаками не контактировали, ни о каком взаимодействии родов войск слышать не хотели – и в результате на заложенных ими минах подорвался разъезд пластунов. Есаул и минг-баши позвали полковника ополчения на очередной совет. Постановили: хотя бы раз в день собираться и обмениваться планами – дабы татары не бомбили казаков, те не рубили ополченцев, которые, в свою очередь, обещали не подрывать ни тех, ни других.

Война, казалось бы, вошла в нормальное русло, Джанкой атаковали и днем, и ночью, и грубой силой, и хитростью, и инженерной мыслью – и цитадель листонош неминуемо бы пала, если бы в лагере (точнее, во всех трех лагерях) объединенных сил не появились бы странные личности в сером.

Это были сектанты Серого Света, у которых имелись свои старые счеты с кланом листонош.

У них даже палаток с собой не было – сектанты, точно серая пыль, равномерным слоем оседали на чужой территории и начинали мутить воду. Сами они в атаку не ходили, предпочитая вести просветительскую работу по ночам, у костра, агитируя людей. Вскоре стали происходить странные вещи: десятка два татар не явились на намаз, променяв муллу на гуру Серого Света; трое казаков пошли в самоубийственную атаку на Джанкой, обвязавшись динамитными шашками; ополченцы-саперы начали строить храм Серого Света…

Прежде чем руководство объединенных сил успело решить проблему сектантов, возникла еще одна трудность: к осаде Джанкоя примкнули пираты Рыжехвоста. Вместе с пиратами к стенам цитадели стянулись бандиты чуть ли не со всего Крыма. За ними подтянулись торговцы наркотой и, разумеется, маркитантки.

В лагере началось полное моральное разложение. Грабежи, драки, азартные игры и глупые смерти по пьянке происходили чуть ли не ежедневно. Осада отошла на второй план после разборок «кто кого пырнул» и «кто что украл».

Есаул отреагировал решительно и молниеносно. Отряд пластунов за одну ночь вырезал большую часть сектантов (некоторым удалось сбежать), а татарская сотня вынесла самых безбашенных бандитов, едва не спровоцировав крупномасштабную бойню с пиратами.

Словом, осада Джанкоя при таком развитии событий имела немного шансов на успех.

Поэтому когда клан листонош предложил переговоры, весь руководящий состав осаждающих – есаул, минг-баши, полковник ополчения и капитан пиратской баржи – с радостью согласились.

Каково же было их удивление, когда парламентером оказался не кто иной, как сам Филателист!

Могучий старец в просторном белом балахоне (заменяющем белый флаг переговорщика) явился в штабной шатер один, без оружия, и абсолютно спокойным.

– Приветствую, – сказал он. – Салам алейкум!

Первым отреагировал пират.

– Давайте его скрутим! – взвился он. – Это же Филателист! Самый главный! Без него они не продержатся и дня!

– Погоди, – сказал ополченец. – Не торопись. Не дурак же он являться сюда один и без козыря в рукаве.

Филателист улыбнулся в усы:

– Верно мыслите, уважаемый.

Листоноша распахнул свой бурнус и продемонстрировал два десятка брикетов пластиковой взрывчатки, закрепленных на жилете.

– Стоит мне отпустить эту кнопку, – сказал он, показал зажатый в руке детонатор, – и от вашего лагеря останется только большая воронка. Я свое пожил, смерти не боюсь, а умереть во имя клана – большая честь.

– Чего вы хотите? – спросил есаул.

– Прекратить эту дурацкую войну.

– Это не в наших полномочиях.

– А в чьих же тогда?

– Хана Арслана Гирея Второго, гетмана Дорошенко, адмирала Рыжехвоста и совета управителей Симферополя, возглавляющих Союз Вольных Городов Крыма, – прилежно перечислил полковник ополчения.

– О-хо-хо! – вздохнул Филателист. – Правду говорят – у семи нянек дитя без глаза, а у четырнадцати – без двух. Ну и где я могу видеть всех этих уважаемых личностей?

Осаждающие замялись, а потом минг-баши сказал:

– В Старом Крыму. Там ставка командования.

– Прекрасно. Тогда я прошу права беспрепятственного проезда по вашей территории – для меня и моей охраны. И прекращения огня на время ведения переговоров. Идет?

– Удрать хочешь? – ощерился пират.

– Дурак, – искренне сказал Филателист. – Это у вас, пиратов, удрать – нормально. А я листоноша. Таким родился, таким и умру. Без клана меня нет. Куда я удеру?

– Идет, – кивнул есаул, и вслед за ним выразили свое согласие минг-баши, полковник ополчения и, чуть погодя, пират. – Неделю перемирия мы вам дадим. Заодно порядок наведем. Бандитов к ногтю, сектантов на кол… Поэтому если у нас будут постреливать – не обращайте внимания, это не по Джанкою, это так, уборка территории. Но если кого из ваших поймаем или из цитадели хоть один выстрел в нашу сторону раздастся – не обессудьте, ответим всем, чем сможем, невзирая не перемирие.

– Вот и славно, – усмехнулся Филателист. – Не бойтесь, у нас в клане дисциплина железная, не то что в вашем цирке. Обороной цитадели будет ведать в мое отсутствие Контейнер, а у него не забалуешь…

Интерлюдия

Сигнальные ракеты

Степной ветер принес с собой не только прохладу, но и тучи красного песка. Песчинки оседали за ворот широкой рубахи Пахома, смешивались с потом и моментально превращались в подобие наждачной бумаги, натирая плечи и спину погонщика. Почесываясь и чертыхаясь на каждом шагу, Пахом побрел к своему рюкзаку, притороченному к раме самодельного велосипеда. Немного покопавшись в рюкзаке, мужчина нашел то, что искал, – видавшую виды арафатку. Платок этот достался ему от деда, а тот привез его из далекого Египта, еще до Катастрофы. Что это за место такое, Египет, Пахом не знал. И почему дед называл клетчатый платок столь необычным словом, «арафатка», тоже не ведал. Однако он любил хвастаться последним подарком деда во время очередного возвращения в Джанкой, пропуская стаканчик в одной из харчевен в компании таких же простых работяг, как и он сам.

Укрыв лицо и шею от надоевшего песка, Пахом поразмышлял несколько мгновений и решил укомплектоваться по полной программе. Отцепил от одного из поясных карабинов обмотанные изолентой гогглы и нацепил их поверх арафатки.

Теперь порядок, можно и оглядеться в поисках напарника и браминов.

Пахом и Ярик уже третий год пасли многочисленное стадо браминов, двухголовых коров, принадлежавших джанкойской общине. Стадо было общим, на его содержание собирались средства не только с рядовых обитателей Джанкоя, свою лепту вносил и клан листонош. Ведь только ученые мужи из клана умели обрабатывать мясо браминов так, чтобы не только удалить из него все токсины и радиацию, но и оставить его после обработки пригодным для употребления в пищу. Эта говядина высоко ценилась не только внутри стен цитадели или в Джанкое, но и далеко за их пределами.

А Пахом и его напарник вносили плату своим трудом. Они, как и еще несколько погонщиков, посменно приглядывали за браминами, перегоняя стадо с одного пастбища на другое. Конечно, растительность в окрестностях Джанкоя сейчас небогатая, но для прокорма нескольких сотен хвостов ее хватало. Почему хвостов? Да ведь хвост у брамина один, а головы – две.

Пахом оглядел раскинувшиеся перед его взглядом степные просторы. Судя по пылевым столбам и витающим в небе птицам (погонщик надеялся, что это просто птицы, а не степные попугаи), стадо отошло немного на юг. Конечно, это небольшое отклонение от традиционного маршрута, но иногда погонщики позволяли животным самим выбирать куда идти. Вдруг там травы больше? А если возникнет необходимость, то погонщики всегда могли пустить в дело свои длинные хлысты и направить стадо в нужную им сторону.

Где-то вдалеке громыхнуло, и Пахому показалось, что в небе он увидел отблеск молнии. Неужели гроза?

Понаблюдав ещё какое-то время за белесым небом и так и не заметив на нем ничего подозрительного, Пахом достал из рюкзака старенькую, но исправно работающую рацию. Вытянув антенну на максимум, он щелкнул тумблером и стал прослушивать частоты. Почти все каналы были забиты помехами и шумами, но иногда сквозь весь этот гул и скрежет прорывались обрывки фраз. В основном это были частицы так называемого «радио эхо», или «радиопризраки». Слова, произнесенные десятки лет назад, все еще блуждающие в эфирном потоке. Но если найти свободную частоту, то можно обмениваться сообщениями с напарником, используя азбуку Морзе.

Неожиданно «белый шум» в динамике рации сменился барабанной дробью и хрипловатым мужским голосом.

– Здорово, это диджей Алмаз! Сегодня я и мой коллега эмси Топоров поставим для вас самые забойные хиты семидесятых и восьмидесятых! И первой композицией в нашей вечерней программе прозвучит «AC/DC»… и их «Highway to Hell»… шьию… трррр…

Эфир вновь заполнили помехи. Пахом еще некоторое время провозился с рацией, после чего выругался и спрятал аппарат обратно в недра рюкзака.

Оседлав железного скакуна, погонщик направился к своему стаду. Стоит отметить, что велосипед у него был не простой, а специально модернизированный для передвижения в степи: небольшие, но широкие колеса, которых насчитывалось не две, а три штуки. Конечно, в отличие от детских трехколесных велосипедов байк погонщика был изрядно больших размеров. Рама из прочных, но легких металлов, хорошо смазанная цепь и специальные защитные полусферы на педалях, способные уберечь ноги седока от укусов различных ползучих гадов.

Пахом заработал ногами, с трудом вращая педали на первых метрах своего пути. Это было нестрашно, так как стоило велосипеду разогнаться, на помощь погонщику приходила сила инерции. С каждым новым оборотом цепи скорость велосипеда увеличивалась, и уже через минуту для ее поддержания от Пахома только и требовалось, что совершить пару вращений педалями.

Через некоторое время погонщик даже поймал себя на мысли, что сегодняшний день больше напоминает ему прогулку, нежели рабочую смену. Но судьба не прощает подобные приступы беззаботности.

Что-то пошло не так. Пахом понял это в тот момент, когда осознал, что стадо не приближается к нему, а отдаляется, все быстрее и быстрее двигаясь в южном направлении. А еще через минуту Пахом увидел первого мертвого брамина.

Кто-то буквально располовинил бедное животное. На острый запах крови уже слетелись тысячи насекомых и птицы-падальщики, чьи силуэты в небе Пахом приметил еще издалека. Времени на осмотр туши брамина у погонщика не было, поэтому он просто объехал его по широкой дуге, намереваясь как можно скорее нагнать стадо.

Бешено вращая педалями, Пахом молился степным богам, чтобы погибший брамин стал единственным. Возможно, это всего лишь какой-нибудь мутант выполз из-под земли и убил двухголовую скотину, напугав тем самым остальных браминов и вынудив сорваться с места в карьер. Такое редко, но случалось. Так почему Ярик не подал напарнику условный сигнал, выстрелив в небо из ракетницы? Решил, что справится в одиночку? Это на него не похоже – Ярик опытный погонщик и никогда не стал бы рисковать понапрасну, особенно если дело касается общинного стада.

Вскоре Пахом понял, что все гораздо хуже, нежели он предполагал. На его пути все чаще и чаще стали попадаться трупы животных. Вот еще один брамин, разделенный неведомой силой на две равные половины, только на этот раз не вдоль, а поперек. Следующему оторвали обе головы. А эту парочку словно накрыло исполинского размера стальной сеткой, порубившей их тела на ровные аккуратные квадраты из мяса и костей.

Глядя на эти расчлененные трупы, Пахом почувствовал себя нехорошо. В глазах у погонщика помутилось, а к горлу подкатил ком. Погонщику стоило невероятных усилий побороть рвотный позыв. В этом ему, как ни странно, помогла мысль о том, что если его вырвет, то прямо на арафатку деда. А совершить подобное неуважение к памяти предка любящий внук не мог себе позволить ни при каких обстоятельствах.

Оставляя за собой хвост ярко-оранжевого цвета, в небо устремилась сигнальная ракета. При взгляде на нее у Пахома немного отлегло от сердца – значит, Ярик еще жив. Но почему он медлил и не подавал сигнал раньше?

Вслед за первой ракетой взвилась вторая, а затем и третья.

– Да ты что там, грибов объелся? – закричал Пахом. – На хрена ты все ракеты разом запустил?

Быть может, он предупреждает меня об опасности?

Холодная неприятная мысль словно парализовала Пахома. Задумавшись над ней, он перестал вращать педали и дальше ехал лишь по инерции. Что, если напавшие на стадо – это не монстры, а люди? Мало ли в степи бандитов и мародеров. Конечно, нужно быть последним идиотом, чтобы напасть на собственность клана листонош. Но в степи может случиться все что угодно.

Из ступора погонщика вывела грянувшая громкая музыка. Чей-то голос, под аккомпанемент ревущих гитар, запел на незнакомом погонщику языке.

No stop signs, speed limit

Nobody’s gonna slow me down

Like a wheel, gonna spin it

Nobody’s gonna mess me round.

Hey Satan, payed my dues

Playing in a rocking band.

Hey Momma, look at me,

I’m on my way to the promised land,

I’m on the highway to hell,

I’m on the highway to hell,

Highway to hell.

I’m on the highway to hell.

Наконец, до Пахома дошло, что песня играет из динамика его рации. Похоже, что, когда он убирал ее обратно в рюкзак, погонщик просто забыл ее выключить. Держа руль велосипеда одной рукой, вторую Пахом засунул в рюкзак и попытался на ощупь отыскать истошно верещащую рацию. Выполнить подобную задачу на полном ходу было непросто. Тогда погонщик отпустил руль и стал искать рацию двумя руками.

And I’m going down, all the way down

Highway to hell

I’m on the highway to hell,

I’m on the highway to hell,

I’m on the highway,

I’m highway to hell

Highway to hell!

Именно в этот момент на пути велосипеда возник раненый брамин. У животного не хватало задней пары копыт и одной из голов. Обессиленное создание просто лежало на земле и безмолвно смотрело на приближающегося к ней велосипедиста. Лишь перед самым столкновением брамин протяжно замычал.

– Твою же!.. – только и успел крикнуть Пахом, врезаясь на полном ходу в истекающее кровью животное. Переднее колесо приняло форму знака бесконечности, руль и рама велосипеда едва заметно погнулись, но выдержали удар. А вот погонщик просто вылетел из седла и, совершив в полете несколько кувырков, с грохотом упал на твердую землю с противоположной от велосипеда стороны.

При ударе у Пахома клацнула челюсть, а перед глазами вспыхнули искры. Приземлился он относительно удачно, отделавшись несколькими ушибами, ссадинами и синяками. К его счастью, обошлось без переломов. Но при этом он чувствовал, что его легкие словно уменьшились в два раза, и каждый вдох или выдох сопровождался сильной болью.

Погонщик не знал, сколько времени он вот так пролежал на земле, судорожно хватая ртом воздух. Боль накатывала на него волнами, проходя через все тело и словно циркулируя от затылка к пальцам на ногах и обратно.

От удара стекла в гогглах покрылись трещинами. Пахом смотрел сквозь них на исчерченное причудливым узором небо и думал лишь об одном: кто же первым найдет его, раненого и не способного оказать маломальское сопротивление? Друзья или враги?

«Скорее всего, это будут птицы или змеи, – с некой безысходностью подумал Пахом, прежде чем изломанное небо над его головой не сменилось темным силуэтом. – А вот и смерть за тобою пришла, Пахоша…»

Но почему-то вместо того, чтобы вцепиться погонщику в горло или вонзиться в его тело ядовитыми зубами, нависший над ним силуэт заговорил:

– Копать-колотить, это же Пахом. И долго ты тут собираешься в пыли валяться?

* * *

Штемпель, возглавлявший отряд новобранцев, оказался поблизости как никогда вовремя. Пахом не знал, какие дела обделывали в степи молодые листоноши, но был благодарен богам за то, что те привели их ему на выручку.

Пятеро юношей и девушка, восседавшие на горячих восьминогих скакунах, окружили распростершегося на земле погонщика. Руководивший ими ветеран по имени Штемпель с тревогой смотрел вслед удаляющемуся стаду браминов и недовольно хмурил брови. Затем он обратился к склонившемуся над Пахомом юноше:

– Пошта, ну как он там, живой?

– Да жив вроде, – отозвался юноша, осторожно осматривая и ощупывая тело погонщика, – руки-ноги целы. Я его знаю, его Пахомом кличут. Один из погонщиков в Джанкое. Можешь говорить?

Последняя фраза предназначалась лежащему на земле. Тот попытался ответить, но вместо слов получались лишь слабые стоны и хрипы.

– Тихо-тихо, не напрягайся, – успокоил его Пошта. – Похоже, у него сильный ушиб или сотрясение. А может, и то и другое.

– Хорошо. Оставим его пока здесь. Бандеролька, приглядывай за раненым. Остальные за мной.

– Есть, – хором ответили листоноши и бросились выполнять указания начальства. На месте Пошты возникла юная симпатичная брюнетка. С собой она прихватила белую пластиковую коробку с красным крестом на крышке.

– Сейчас я сделаю вам обезболивающий укол, – обратилась к погонщику Бандеролька, набирая иглой лекарство в многоразовый стеклянный шприц, – и вам сразу же станет легче.

Пахом вспомнил, что уже видел эту девушку прежде. Как и того паренька, Пошту. Они приходили в харчевню, где Пахом с Яриком отмечали завершение очередной трехдневной смены. Стоило парочке войти в зал, как все посетители разом притихли. В Джанкое к листоношам относились спокойно, даже с уважением, но все же самым сильным чувством простых горожан по отношению к обитателям стоящей по соседству цитадели был страх. Ведь обитатели Джанкоя практически ничего не знали о том, что происходило за стенами твердыни клана листонош. А незнание всегда порождает страх.

Пищи для непонимания хватало. Взять, к примеру, Бандерольку. Когда Пахом видел ее в тот раз в харчевне, ее волосы были светлыми, как выгоревшая под солнцем солома. А сейчас они были чернее воронова крыла.

Листоноши часто давали приют сиротам, особенно охотно принимали младенцев. И год от года эти дети претерпевали изменения, как внешние, так и внутренние. По Джанкою ходили слухи, что будущих членов клана подвергают искусственным мутациям, делающим листонош невосприимчивыми к радиации. Также горожане много раз становились свидетелями невероятной живучести членов клана. Огнестрельные ранения, укусы ядовитых змей или насекомых, ужасные раны от лап мутировавших зверей. Но проходит пара дней, и казавшийся еще вчера покойником листоноша вновь, как ни в чем не бывало, ходил по улицам Джанкоя.

Много чего ещёеговорили о листоношах. Но все жители города сходились в одном мнении: не будь клана, Джанкой дивным-давно бы превратился в руины. А пока листоноши рядом, все будет хорошо.

– Все будет хорошо, – будто услышав его мысли, повторила Бандеролька.

«А вдруг она и вправду умеет читать мысли?» – ужаснулся Пахом, судорожно пытаясь вспомнить, не надумал ли он сейчас чего лишнего. Но тут боль наконец-то покинула тело погонщика и он погрузился в благостное забытье.

* * *

Отряд всадников выстроился клином. На острие атаки, само собой, оказался ветеран, Штемпель, жестами раздавший поручения новобранцам. В этот день листоноши как раз отрабатывали командные взаимодействия в условиях боя верхом, и сейчас им неожиданно выпало сдать экзамен на практике.

Заметив в небе сразу три сигнальные ракеты, Штемпель отправил в цитадель за подмогой двух самых молодых и неопытных членов клана, а остальных повел вслед за собой. Для листонош охрана жителей Джанкоя входила в число первоочередных задач. Ведь если ты не способен защитить своих ближайших соседей, то как ты можешь гарантировать безопасность тем людям, которые живут на другом конце острова? Репутация – вот один из краеугольных камней фундамента клана листонош.

Сперва отряд наткнулся на нескольких мертвых браминов, а затем на раненого погонщика. Штемпелю вновь пришлось ослабить свой отряд, оставив приглядывать за джанкойцем Бандерольку. Поступил он так не из-за того, что Бандеролька была единственной девушкой в его отряде, – в клане не было и быть не могло дискриминации по половому, национальному или расовому признаку. Просто из числа новобранцев позаботиться о Пахоме могла только она.

Но вскоре эти мысли были вытеснены из головы Штемпеля впечатляющим видом новых трупов – еще пять расчлененных туш браминов и еще один погонщик. Но этому человеку листоноши помочь были уже не в силах: голова и конечности погонщика были аккуратно отделены от туловища и разбросаны неподалеку от тела.

При виде этого месива одного из новобранцев стошнило.

– Еще слабые животом и нервами есть? – Командир сурово оглядел подчиненных, но встретил лишь взгляды, полные решимости догнать убийц и отомстить врагам общины. – Тогда поехали дальше. Оружие держать наготове, но без моей команды огонь не открывать. Делаем всё, как сегодня на тренировке.

– Есть!

Вновь загремели копыта восьминогих лошадей. Листоноши стремительно нагоняли стадо браминов, которые уже устали от столь продолжительного забега по степи. Похоже, что животные решили наконец-то остановиться и дать противнику отпор. Брамины сбивались в кучу, в центре которой оказались телята и самки. Двухголовые самцы, грозно мыча и сверкая рогами, встали по периметру и готовы были сражаться до последнего, лишь бы не подпустить неведомого агрессора к своему потомству.

– На три часа! – жестами просигналил Пошта, вскинул руку и указал в направлении черной точки, неподвижно стоявшей неподалеку от стада.

Штемпель кивнул в ответ и так же, жестами, отдал отряду приказ рассредоточиться. В степи практически негде было укрыться, и приближаться к предполагаемому противнику тесной группой являлось фактически самоубийством. Поэтому листоноши разделились на три группы по двое. Штемпель и Пошта продолжили ехать прямо к черной точке, которая при ближайшем рассмотрении оказалась автомобилем, больше всего похожим на джип с открытым верхом. На заднем сиденье в машине был установлен некий аппарат, представлявший собой панель управления с рычагами и длинной широкой трубой, на конце которой блестел металлический шар.

За панелью сидел щуплый, абсолютно лысый субъект в некогда белом, а ныне посеревшем от времени и множества стирок халате. Лысый подвигал рычаги, и сфера на конце трубы налилась красным цветом. Затем раздался громкий хлопок, и сфера ослепительно сверкнула.

Один из стоявших неподалеку двухголовых браминов протяжно замычал, и прямо на глазах изумленных листонош тело животного развалилось на четыре части. Фонтан крови оросил землю и стоявших неподалеку от бедняги собратьев.

Штемпель с Поштой были уже совсем близко от автомобиля, когда лысый их заметил. Хоть он и прятал глаза за толстыми очками с черными стеклами и все свое внимание уделял стаду браминов, но каким-то образом он увидел или услышал приближающихся всадников. Задергавшись, лысый принялся быстро-быстро крутить один из вентилей на панели управления.

Штемпель почувствовал, как волосы у него на голове встают дыбом. Лысый поворачивал свою чуду-пушку в их с Поштой сторону. Если они не успеют достичь джипа первыми, то их тела просто порубят на кусочки.

– Расходимся! – крикнул Штемпель, потянув удила в сторону. Серко, его верный восьминогий конь, послушно изменил направление. Пошта на своем Одине устремился в противоположную сторону.

Лысый запаниковал. Дуло его пушки судорожно дергалось вправо-влево, и он все никак не мог решить, в кого из листонош выстрелить первым. Наконец, он решился и направил сферу на Штемпеля.

– Простите, любезный, – на плечо лысого легла чья-то тяжелая ладонь, – закурить не найдется?

– Что? – удивленно обернулся лысый. Следующее, что он увидел, – кулак молодого листоноши Индекса, стремительно приближающийся к его очкам с черными стеклами.

* * *

– И что же это ты, тварюга, тут делаешь, а? – Штемпель сопроводил свой вопрос тяжелой оплеухой. Голова лысого мотнулась, а зубы клацнули с такой силой, что просто удивительно, как он при этом не откусил себе язык.

– Я просто испытывал оружие! А это стадо показалось мне идеальным вариантом. Большие животные, к тому же у них две головы. Это же просто бесценный материал для исследований! Как долго брамин сможет просуществовать без одной головы? Когда наступит летальный исход, если отделить передние копыта. А если задние?

– Сейчас мы это и проверим, отделив тебе задние копыта, – пообещал Индекс, протягивая руки к рычагам управления смертоносной машины.

– Постойте, что вы делаете! – истерично заверещал лысый. – Остановитесь! Я же никому не хотел причинить вреда! Я просто экспериментировал…

– Просто экспериментировал? Просто?! Экспериментировал?! – Штемпель чувствовал, что еще немного, и он утратит над собой контроль. Но этого нельзя было допустить ни в коем случае, особенно перед новобранцами. – Я еще могу понять убийство браминов, они все равно выращиваются на мясо. Убить одним ударом, чтобы животное не мучилось, – это нормально. Но отрезать им копыта и головы и смотреть, как долго они будут издыхать… Это уже болезнь, патология. Тебя что, в школе чморили? Ты, небось, в детстве котят и щенков мучил? Потом вырос в лысого урода и решил заняться чем-то более масштабным, а?

Лысый молчал и лишь бросал на окруживших его листонош взгляды, полные злобы и презрения.

– А погонщика ты зачем убил, живодер? – тихо спросил стоявший в стороне от остальных Пошта. Глаза у лысого забегали из стороны в сторону.

– Какого еще погонщика? Я никого не трогал! В смысле, из людей…

Теряющий терпение Штемпель вновь отвесил лысому увесистый подзатыльник. Неожиданно лысый заплакал, из носа у него потекло.

– Случайно! Я случайно его задел! Он полез в самую гущу браминов, вот и попал… попал под удар! Но я богом клянусь, что не хотел…

Не окончив фразу, лысый вцепился зубами в держащую его за ворот рубахи руку Штемпеля. Не ожидавший такого поворота событий, ветеран разжал кисть, не столько от боли, сколько от удивления. Воспользовавшись ситуацией, живодер рванул что есть сил прочь от машины.

– Стой, тварюга! – закричал ему вслед Штемпель.

– Сейчас я на нем самом эксперимент поставлю! – Индекс плотоядно улыбнулся и развернул трубу с шаром-излучателем в сторону беглеца.

– Нет! – Пошта совершил невероятный прыжок и оказался перед смертоносным шаром, загородив своим телом лысого экспериментатора.

– Пошта, ты чего творишь? – заорал на него Индекс. – Ты что, эту гниду пожалел?

– Нет, мне его абсолютно не жалко, – спокойно ответил Пошта. – Но ты не должен его убивать. Мы листоноши, мы спасаем людей, а не стреляем им в спину.

– С ума сошел? Отойди! – ярился за пультом Индекс. – Он же уйдет!..

– Нет, не уйдет, – все так же спокойным тоном возразил Пошта.

Лысый изобретатель не придумал ничего лучше, как попытаться спрятаться среди браминов. Он бежал из последних сил, втянув голову в плечи и не оглядываясь. Лишь за несколько метров до сбившихся в кучу браминов он понял, какую он совершил ошибку.

Хоть и лишенные интеллекта, двухголовые животные смогли опознать в лысом двуногом своего мучителя. Но может быть, они просто были взвинчены до предела и поступили бы так с любым, кто рискнул приблизиться к ним в этот момент.

Сразу три двухголовых самца бросились на лысого, поочередно тараня тщедушное тело изобретателя и подбрасывая его в воздух при помощи острых рогов. Минуту брамины буквально не давали ему коснуться земли, перебрасывая лысого, словно волейболисты мяч. Наконец, изобретатель грохнулся оземь, словно поломанная кукла. Но и этого браминам показалось мало. Они еще долго топтались на теле своего мучителя, буквально втаптывая его в грязь.

– Вот и высшая справедливость в действии, – пробормотал Штемпель, глядя на кровавое месиво под копытами разъяренных животных. После чего обернулся к новобранцам и скомандовал. – Возвращаемся в лагерь. По дороге назад подберем Бандерольку и раненого. До тех пор за браминами будет следить Индекс.

– Почему я? – обиженно взвыл Индекс.

– Потому что направил оружие на своего брата по клану. Когда прибудут ребята из подкрепления, дождитесь, пока брамины успокоятся, и отгоните стадо в Джанкой. Но только когда они успокоятся! Или ты видел, что будет.

– Есть, – уныло ответил провинившийся.

– А что с этой штукой делать будем? – Пошта кивнул на машину с излучателем. Штемпель немного подумал, после чего достал из седельной сумки пару гранат Ф1 и протянул их юному листоноше.

– Конечно, Филателист моего решения не одобрит, но поймет. Отгони эту дрянь подальше и взорви к чертовой матери.

– Но как же… – опешил Пошта. Остальные новобранцы также посмотрели на командира с недоумением. – Это же новая технология! Ее можно использовать во благо…

– Поверьте мне, ребята, далеко не все технологии идут во благо человечеству. Из-за подобных изобретений наш мир и оказался в этой помойке, которую вы привыкли называть жизнью. Надеюсь, Пошта, когда-нибудь ты это поймешь.

Новобранцы поспешили выполнить поручения своего командира. Поглощенные своими делами, листоноши не заметили, как в отдалении появилась одинокая фигура. Человек, задрапированный черной тканью, чье лицо скрывала украшенная затейливой чеканкой серебряная маска, наблюдал за листоношами через мощный бинокль военного образца.

Человек в маске что-то бормотал себе под нос и переводил окуляры с одного новобранца на другого. Глядя на то, как они уничтожили автомобиль с излучателем, наблюдатель расхохотался. Его смех, приглушенный маской, больше напоминал глухую барабанную дробь.

– Ваше время еще не пришло, листоноши. Но мы еще встретимся.

Глава 9

Крабий гон

От Феодосии до Керчи по трассе – чуть меньше ста километров. Для пешехода – огромное расстояние, на переделанном же безумным ученым Уткиным «Мародере», делающем по тридцатке в час, его можно преодолеть очень быстро. Точнее, можно было бы преодолеть, сохранись трасса и не встречайся по пути неприятных и неизбежных неожиданностей.

Первая часть пути шла вдоль моря – из Феодосии в сторону Берегового.

Город прощался с листоношами и примкнувшим к ним севастопольцем, будто с дальними и нелюбимыми родственниками – с молчаливым облегчением. Никто не вышел из домов, никто не полюбопытствовал, кто же тут рассекает на громогласном джипе, еще и дымящем, как «буржуйка», даже ограбить не попытались. Шоссе шло вдоль моря. По левую руку тянулись невысокие сопки, покрытые выжженной жесткой травой.

Бандерольке нравились эти места.

На уроках истории, обязательных для каждого листоноши, она усвоила: Феодосия – один из древнейших городов Крыма, грецкая колония. Был такой народ – грецки, разводили орехи, жали из них масло и торговали по всей Европе. Кажется, гречку тоже они культивировали. Как бы то ни было, зажиточные купцы основали в Крыму поселение – Феодосию. Кажется, ссылали туда собственных ханов, проигравших на Олий-Пильских играх. Про игры Бандеролька запомнила потому, как видела в них пример мудрости древних: вместо того, чтобы устраивать Катастрофу или идти рать на рать, грецки выставляли собственных ханов и просто влиятельных людей на соревнования. Метали пушечные ядра, кидались копьями и, кажется, бегали на высоких, как табуретки, сандалиях. Проигравший отправлялся в Феодосию, бывшую тогда городом северным – то ли относительно грецкой метрополии, то ли потому, что климат был неласков, только-только закончился ледниковый период.

В Феодосии ханы дичали и начинали промышлять морским разбоем. А еще они писали стихи. Бандерольке запали в душу строки одного из ссыльных:

Скоро осень, все изменится в округе…

Смена красок этих сладостнее,

Постум, чем наряда перемена у подруги…

Так обращался неизвестный хан к своей подруге-листоноше, по имени видно. И еще ниже тот же хан жаловался, упрекая девушку по имени Постум в корыстолюбии:

Протекаю, говоришь? Но где же лужа?

Чтобы лужу оставлял я, не бывало.

Вот найдешь себе какого-нибудь мужа,

Он и будет протекать на одеяло!

На этом месте Бандеролька всегда сочувствовала древней коллеге Постум. Надо же было найти себе такого! И нытик, и еще вдобавок хан в отставке. Наверняка гарем мечтал завести, и чтобы его еще и обеспечивали.

Как бы то ни было, в окрестностях Феодосии прямо чувствовался грецкий дух.

По сглаженным ветром холмам наверняка бродили печальные изгнанники, призывая вдохновение и любуясь Черным морем – Понтами, как они его называли, намекая на непростой характер водоема. Здесь было удивительно спокойно и вместе с тем печально. Яркое солнце, гладкое (стоял штиль) темно-синее море, полоска галечного пляжа (среди обычных камешков попадались сердолики и халцедоны, а еще яшма и агаты, из которых местные умельцы делали колечки и серьги) – все было не только безлюдно, но и безжизненно.

Бандеролька тряслась на переднем сиденье «Мародера» рядом с Телеграфом, и ей захотелось поделиться впечатлениями, чтобы хоть как-то нарушить смертную, сладкую тоску пейзажа.

– Вот и до Катастрофы здесь все было таким, – пробормотала она, будто бы ни к кому не обращаясь.

– Ошибаешься, – не без удовольствия откликнулся бывалый листоноша. – Я читал воспоминания о Феодосии и окрестностях. Тут до Катастрофы было людно и неспокойно: то ли великое переселение народов, уже и не поймешь, то ли оккупация, в общем, каждое лето Феодосию пытались захватить варвары-«отдыхайки». Их описывают как людей с ярко-красной, облезающей пластами кожей, вороватых, толстых и ненасытных в удовольствиях. Короче, «отдыхайки» имели все, что удавалось расшевелить, жрали все, что удавалось найти, бухали и ширялись. Даже местную траву курили. Я так и не понял, мутанты они были или просто другой народ, но «отдыхайки» занимали дома коренного населения и вынуждали аборигенов трудиться на их благо.

Бандеролька этого не знала и глубоко задумалась.

– У нас в Севастополе, говорят, тоже были, – подал голос с заднего сиденья Стас. – Сам не видел, от стариков слышал. Мол, обожрутся «отдыхайки» зеленых слив – и все кусты загадят. Какое-то дикое кочевое племя, наверное.

Бандеролька представила себе толпу облезлых толстых краснокожих мутантов, обрывающую неспелые фрукты, и содрогнулась. Неужели Катастрофа – логичный итог цивилизации? Листоноши стараются сохранить ее – в виде истории, технологий, памяти. Несут идеалы гуманизма уцелевшим людям, позволяют им обмениваться информацией. А отличаются ли нынешние люди от прошлых, угробивших себя и весь мир? Не завершилась ли история единственно возможным и логичным путем – всеобщей гибелью? И не принесут ли знания, сокрытые в бункере, новую войну? На эти вопросы у нее не было ответов, и Бандеролька надеялась, что умный, никогда не ошибающийся Филателист все рассчитал верно и действует во благо.

Точнее, она, Бандеролька, действует.

Дорога убаюкивала. Подвеска у «Мародера» была достаточно хорошей, чтобы не очень трясло, и солнце припекало. Бандерольку начало клонить в сон. Она лениво поглядывала на море и не сразу заметила движение.

Они уже выехали за городскую черту, поблизости не было ни жилых строений, ни эллингов, и опасности ожидать было неоткуда. Именно поэтому Бандеролька не сразу поняла, что море шевелится.

Сначала ей показалось, что просто поднялся ветер или начался прилив и к берегу прибило обломки плавника и серую пену, но уже через несколько минут дрема слетела, и Бандеролька осознала: там, в едва намеченном шевелении моря, что-то копошится. Ждать от воды хорошего не приходилось.

– Справа, – негромко сказала Бандеролька, – в воде.

Телеграф притормозил.

«Мародер» оглушительно чихнул, выпустив облако густого, как чернила каракатицы, и едкого дыма, и заглох.

Стас нервно рассмеялся.

Бандеролька подтянулась на руках, ухватившись за раму, и выбросила ноги вперед, выпрыгнув из автомобиля на растрескавшееся дорожное покрытие, сквозь которое пробивались верблюжья колючка и чертополох.

Узкая полоска почвы между шоссе и прибоем поросла рыжей травой. Тут и там разбросаны были бледно-сиреневые звездочки бессмертника. Одинокая олива трепетала серебристыми листьями.

Бандеролька вытащила пистолет. Стреляла она хорошо, но попадала не всегда, поэтому надеялась на огневую поддержку Телеграфа. Листоноша, однако, не встал с ней плечом к плечу. Он открыл капот и разразился ворчливой тирадой:

– Ах ты ж, изобретатель! Наизобретал, мастер-ломастер, очумелые ручки! Черт знает что, а не двигатель! Ты заведешься или нет, скотина дровяная?! Ем-мелина печь!

– Стас, – окликнула Бандеролька, поняв, что Телеграф слишком занят, – иди-ка сюда. Я, наверное, перегрелась.

Доктор как-то сразу оказался рядом. Огромный, на полторы головы выше мелкой Бандерольки, здоровый и надежный. От него вкусно пахло нагретой на солнце и просоленной морским ветром кожей. Бандеролька сама на себя мысленно прикрикнула: нашла время мужским обществом наслаждаться, дура!

– Ты не перегрелась, – медленно и чересчур спокойно отозвался Стас. – Видали мы такое. Телеграф, дружище, ты драндулет быстро заведешь?

– А черт его знает! Тут радиатор закипел. Если это можно назвать «радиатором». Так что моментально – не обещаю. А что, опаздываем?

– Ну как тебе сказать. Меня нервирует, когда мною пытаются пообедать. А уж если второй раз на дню… Ты про «крабий гон» слышал?

– Слышал, – прошептал Телеграф. – Я постараюсь. А вы их держите. Возьмите оставшийся бензин.

Бандеролька, в отличие от старшего коллеги, о «крабьем гоне» услышала только что. Но поняла, что подробностей знать не желает. Подробности, однако, копошились в воде, взбивая устойчивую пену.

– Сперва идет мелочь, – проинформировал все еще необычайно серьезный Стас. – Миллионы маленьких крабиков. Они не очень опасны, просто неприятны. А следом за ними – особи побольше, уже перезимовавшие. У этих клешни… Их предки предпочитали падаль, а эти не гнушаются и свежей убоиной. Хищные они. Двигаются быстро, спрятаться – нереально, только уйти с линии миграции. Потому что с каждым рядом крабы становятся все больше. Я один раз видел тварь с нашу машину размером.

– А зачем им на сушу? – удивилась Бандеролька.

– Инстинкт сбоит. Выбираются из моря, дружными шеренгами топают в степь, там и дохнут целыми стаями. Кстати, мясо у них вкусное, только радиоактивное.

Крабья мелочь, тем временем, выползла из моря – выглядело это так, будто галька зашевелилась и шустро поползла к дороге. Размером ракообразные были с ладошку Бандерольки, двигались боком, угрожающе подняв крошечные мягкие клешни.

Первый экземпляр, похожий на паука, доковылял до берцев Бандерольки и попытался заползти на ногу. Она взвизгнула, подпрыгнула, стряхнула крабика и раздавила его. Панцирь влажно хрустнул. Бандерольку передернуло.

– Фигня, – напряженным голосом сказал доктор. – Ерунда. Телеграф! Ну что там?

– Стараюсь. Я же не Уткин, а в его машинерии сам черт голову сломит.

Стас метнулся к «Мародеру» и вытащил канистру с остатками бензина.

– Стрелять бесполезно, – пояснил он. – Все патроны истратим. Будем жечь. Что за день сегодня такой – всех жечь приходится?

Крабья мелочь огибала людей, больше не делая попыток вскарабкаться по ногам. Телеграф ругался. Автомобиль не заводился.

– Не поможет, – пискнула Бандеролька, – бензина слишком мало. Единственный выход – бежать.

– Пешком далеко не удерем. Посмотри, сколько их.

На смену мелочи пришли особи покрупнее – сантиметров по тридцать в диаметре. Клешни у них были внушительные, серые панцири казались твердыми, а глаза на стебельках свирепо вращались.

Поборов врожденную женскую реакцию – завизжать и убежать, – Бандеролька чудом сохранила хладнокровие. Кошек победили – и крабов как-нибудь победим. Но очень уж они похожи на пауков. Или тараканов. Короче, страшные.

Как слепые, крабы перли в холмы, чтобы найти там свою смерть.

Самоубийственное движение завораживало. Стас дернул засмотревшуюся Бандерольку за руку:

– К машине!

Крабы уже заползли под колеса, автомобиль покачивался, Телеграф приплясывал на месте, из-под капота шел пар. Ничего не понимающей в двигателях и механизмах Бандерольке стало ясно: остановка получится долгая.

– Дави их! – скомандовал Стас.

Бандеролька зажмурилась, чтобы набраться сил, и принялась выбивать чечетку. Крабы хрустели. Пока что они были не опасны – слишком мелкие, чтобы причинить серьезный вид. Клешни скользили по коже ботинок, не в силах ее прокусить. Но Бандеролька помнила слова Стаса и понимала: когда из моря полезут по-настоящему серьезные твари, так не спасешься. И, конечно, бесполезны будут остатки бензина, единственный путь – «ноги, ноги, несите мою попу».

Телеграф выдавал такие коленца, что завидки брали, но «Мародер» заводиться не желал. Положение сложилось по-настоящему опасное и глупое: погибнуть от клешней крабов еще нелепей, чем от кошачьих когтей и зубов. В полосе прибоя зашевелилось нечто с канализационный люк. Бандеролька смотрела как зачарованная: на тонких, подгибающихся ногах (которых почему-то оказалось с дюжину, многовато для краба) по мелкой гальке, переваливаясь, ступает взрослая особь. Клешни у нее были с кисть Бандерольки и выглядели достаточно острыми.

– В машину! – рявкнул Стас. – Держим оборону. А не то они нас на крабовые палочки порубят!

Телеграф перебрался в салон и, перевалившись животом через ветровое стекло, продолжил манипуляции с устройством. Стас втащил внутрь Бандерольку, сунул ей саперную лопату:

– Сбивай!

Мелочь по автомобилю не карабкалась, а вот твари покрупнее решили препятствие не обтекать, а штурмовать. Когда первый мутант влез на дверцу, Бандеролька от неожиданности присела и завизжала, и только потом скинула его, ткнув лопатой. На место упавшего пришло три свежих. Стало ясно: так не выстоять.

– Телеграф, миленький! – взмолилась Бандеролька. – От нас судьба цивилизации зависит! Сделай уже что-нибудь!

– Да вскипел он, вскипел, понимаешь? Только ждать, пока остынет. Если я смогу потом завести движок. Ну, Уткин, ну, изобретатель…

Стас размахивал черенком лопаты, как древний богатырь – дубиной. Крабы падали десятками, но количество их только росло, как и размеры – неторопливо и неотвратимо из морских глубин ползли обещанные твари «размером с дом», с джип, во всяком случае, точно. И все побережье в поле зрения шевелилось.

Неожиданно чихнул двигатель, «Мародер» окутался облаком черного дыма.

Телеграф, не закрывая капот, рухнул на сиденье, дернул рычаг переключения скоростей, повернул ключ, выжал педаль.

– Бандеролька! – рявкнул он. – Смотри на дорогу и командуй, куда рулить, я ни черта не вижу!

Бандеролька поднялась, уцепившись за раму. Автомобиль трясло и подкидывало, крабы хрустели под колесами, как семечки на зубах. Появились птицы, точнее, то, что по традиции называлось «чайками» после Катастрофы. Бандеролька знала, что раньше чайки были другими: без зубов и чешуи, зато с перьями. Нынешние походили на предков (хотя Кайсанбек Аланович утверждал, что произошли они не от птиц, а от рептилий) только размерами и крыльями. Кожистыми такими крыльями, как у нетопырей. Ну и клювы имелись с зубами в три ряда.

Чайки для людей опасности почти не представляли – не считая случаев, про которые упоминал Стас, когда выклевывали глаза или пальцы поедали. Сейчас они охотились на крабов – с истошными воплями пикировали на пляж и взмывали, унося в лапах и клювах добычу – мелочь, конечно.

Дорога, к счастью, была достаточно прямая. «Мародер» разогнался, капот хлопал на ветру, дребезжал, Телеграф приглушенно матерился, рискуя прокусить язык, Бандеролька командовала:

– Прямо, на одиннадцать часов, на час… Не на половину второго же! – автомобиль едва не вылетел в канаву.

Впрочем, он вряд ли перевернулся бы, а шоссе было в таком состоянии, что без разницы – по нему или по сопкам.

Дорога плавно изгибалась, крабов стало намного меньше, и Стас предложил:

– Тормози, Телеграф. Хоть капот закроем.

Остановились. Обернулись. Темно-голубое небо над морем кишело чайками. Ор стоял – хоть уши зажимай.

– Хорошо, что нам не надо обратно пока что, – заметил Телеграф. – А дальше дорога идет в стороне от моря. Мы как раз въезжаем на Керченский полуостров.

Бандеролька вытащила карту и уставилась в нее. Ближайший к Феодосии населенный пункт – поселок Приморский – они проскочили, не заметив. Шоссе забирало левее, в глубь полуострова, но пейзаж вокруг оставался тем же: невысокие холмы, синее небо и никаких деревьев. Даже оливы не попадались. Это слегка обеспокоило Бандерольку, но причину беспокойства она поняла не сразу, а когда разместились в «Мародере» и не спеша продолжили путь.

– А запас дров у нас большой? – спросила Бандеролька. Повисла напряженная тишина, прерываемая загадочными звуками мотора. Листоноши не привыкли путешествовать на «самоходной печке», как в сердцах обозвал детище ученого Уткина Телеграф. Для коней всегда был корм, автомобили же «питались» традиционным бензином. Поэтому о запасе дров попросту никто не подумал.

– Твою ж казачью мутантоматерь за левое копыто! – вдумчиво сообщил Телеграф. – Ах, чтоб тебя раскукожило и закукожило, свинтус ты, Уткин, морда твоя изобретательская! А предупредить?!

– Сами хороши, – заметила Бандеролька, озираясь в поисках топлива. – Эдак мы до Керчи не дотянем. А ближайший лес, если верить карте, аж на Казантипе.

– Есть еще Северокрымский канал, – заметил Телеграф. – Вокруг него тоже могут быть деревья. Хотя он вроде пересох. А может, и не пересох. В общем, свернем в районе Ленино, там посмотрим.

– Далеко Ленино?

– Километров тридцать, ерунда, за час доберемся.

«Мародер» шуршал по дороге, Бандеролька со Стасом любовались окрестностями, Телеграф рулил. Места были совершенно безлюдные, а главное, не контролируемые ни одной группировкой. Наверное, так получилось потому, что засушливый и мало приспособленный полуостров даже до Катастрофы никому не был нужен.

Листоноши забирались сюда нечасто, поэтому никаких слухов о Керчи среди них не ходило. Про историю славного города Бандеролька тоже ничего не знала.

А вокруг все было обыкновенное. Изредка попадались развалины, покинутые сразу после войны и до сих пор не обжитые. Один раз дорогу перебежала то ли собака, то ли мелкая лисица. День едва перевалил за середину, и у Бандерольки появилась надежда закончить путь засветло, переночевать уже в Керчи. Должен же быть предел человеческому, то есть листоношьему, невезению?

Где-то через час Телеграф свернул к Ленино, и за очередным холмом открылся непривычный для Керченского полуострова вид.

Наверное, некогда здесь проходил Северокрымский канал, обмелевший после Катастрофы, – вода с материка больше не поступала по естественным причинам, но зимние дожди худо-бедно наполняли канал, превратившийся в мутную и мелкую речушку. По берегам буйно росла зелень. Бандеролька обрадовалась было, решив, что уж здесь-то дров будет достаточно, но Телеграф досадливо крякнул и снова выругался.

Бандеролька присмотрелась и поняла причину: то, что издалека она приняла за деревья, кусты и камыш, оказалось мхом, густо укрывшим холмы.

Стас раньше такого не видел и потому спросил:

– Это что, трава такая?

Изумрудный ковер и правда можно было сравнить с травой. Только вот был он сплошным, упругим, с редкими стрелками по колено Бандерольке. Трасса скрывалась подо мхом.

– Дела, – протянул Телеграф. – Ну что за экспедиция такая? Ни часа без приключений.

– Поехали вперед, – скомандовала Бандеролька. На Казантипе отмечены озера и леса. Не знаю, сохранились они или нет. Но нас вполне устроят даже сухие деревья.

– Я по мху не поеду, – уперся Телеграф.

– Тогда я поеду. Пусти за руль.

– Баба за рулем, – пробормотал бывалый листоноша, – как обезьяна с гранатой. Ладно. Потрюхали потихоньку.

Передние колеса «Мародера» подмяли мох. Трясти стало меньше. Телеграф сбросил скорость, теперь машина еле ползла. Бандеролька перегнулась через борт и смотрела вниз.

Мох как мох. На скалах иногда вырастает такой. Хорошо ему, радиация только на пользу, поэтому пласт мощный, сантиметров пятьдесят. А так – ничего особенного. Ну, пахнет странно. Будто бы пряностью какой. Сладковато-остро, уютно. И вообще, хорошо здесь, на зеленых холмах, не то что у моря. Солнце припекает. Остановить бы машину, поваляться, поспать – в тишине и безопасности.

Стас зевнул.

– Слушай, Телеграф, притормози, а? Выйдем, ноги разомнем.

– Отдохнем, пообедаем, – поддержала его Бандеролька. – Когда еще такое приятное место встретится? Пикник устроим.

– Пикник, говоришь? Пообедаем? – сквозь зубы прошипел Телеграф. – Связался с молодежью. Влево посмотрите.

– А что… – начал было Стас и осекся.

Бандеролька тоже увидела то, на что указывал Телеграф. Скелет, отбеленный солнцем, лежал, раскинув руки, и сквозь грудную клетку проросли метелочки мха. Если приглядеться, то под каждым пучком спороносных метелок белели кости. Бандерольку передернуло.

– Ну и что? – Голос у доктора снова стал безмятежным. Бандеролька саданула ему локтем под ребра. Стас закашлялся.

– Слушай, ты весь поход меня лупишь! Сколько можно! Так. Ладно. С психопатией потом. Сейчас давайте разберемся, чего нас так прибило.

– Испарения, – проворчал Телеграф. – Надень респиратор, если сильно действует.

Бандеролька отследила свои эмоции: вид костей, а главное, сознание того, что изумрудно-зеленый мох – хищный, избавило ее от желания позагорать или остановиться на обед. А вот севастополец оказался внушаемым, впрочем, на него и кот-телепат сильнее, чем на других, подействовал. Поэтому Стас послушно нацепил респиратор.

– Естественно, – пробормотала Бандеролька. – Почва здесь бедная. Воды мало. Естественно, нужно удобрение. Вот и выживает мох, как умеет…

– Ты, Бандеролька, даже маньяка-убийцу пожалеешь, – заметил Стас глухо – респиратор мешал.

– Может быть. Лучше пожалеть маньяка, чем разучиться любить мир, в котором живешь. Лучше в каждом видеть если не хорошее, то целесообразное. Если не целесообразное, то естественное. Растения лишены нравственности. Этот мох не плохой и не хороший, он – естественный. Плохими бывают только люди, и то большинство можно понять. Это называется гуманизм. Мы, листоноши, всегда на стороне разума, каким бы он ни был.

– Ага, – согласился Стас. – Особенно Пошта. Он сначала прибьет, потом будет разбираться. И Телеграф…

– А что – Телеграф? – надулся он. – По мне, Бандеролька права. Ей можно быть идейной гуманисткой. И даже нужно. А убивать будут такие, как мы с Поштой, – простые ребята, не романтики. Если у нас и женщины станут циничными стервами, грош цена такой цивилизации. Женщины должны проявлять сострадание. Хотя мох я бы подпалил.

– Ты бы все подпалил, – обиделась Бандеролька. – Пироман.

К счастью, колония мха оказалась небольшой – уже минут через десять автомобиль пересек то, что осталось от канала, и покатил дальше, на мыс Казантип.

Глава 10

Восхождение

Скалы Кара-Дага возвышались на горизонте, словно огромный обеденный стол, выточенный из цельного куска камня. Извилистая грунтовка, по которой пылил отряд Пошты – он сам, профессор Кайсанбек Аланович, Костя, матрос Воловик и мичман Зиняк, перед подножьем скалы круто забирала влево, в обход, и, судя по атласу, добытому в Генуэзской крепости, долго и нудно петляла в предгорьях, прежде чем вывести к поселку Старый Крым.

– Умный в гору не пойдет, – изрек мичман Зиняк. – Умный гору обойдет.

Пошта повертел в руках атлас.

– Да, дорогу прокладывали умные. А мы зато решительные. Нам нельзя терять еще два дня на брожение по ущельям. Надо идти прямо.

– М-да? – переспросил Костя. – Прямо – это в гору, что ли, карабкаться?

– Угу, – кивнул Пошта.

– Не нравится мне эта идея, – сообщил профессор Кайсанбек Аланович. – Из меня и в лучшие годы скалолаз был так себе. А Крымские горы – не из простых, камень колючий, выветренный, у меня даже перчаток нет.

– А веревки у нас есть? – деловито осведомился матрос Воловик, которого, похоже, трудности не пугали, а наоборот – вдохновляли.

– Есть у нас веревки, – успокоил его Пошта. – Есть и карабины, и беседки, и «восьмерки». Я бывалый, я знал, куда идем. Лазить умеешь? – спросил он матроса.

– А то! – обиделся Воловик.

– Мичман?

– Научусь по ходу, – пообещал Зиняк.

– Тебя, Костя, не спрашиваю, в твоем возрасте любой пацан лазить умеет, хотя бы по деревьям.

– Так то по деревьям! – Пацан, похоже, слегка струсил при виде сорокаметровой отвесной стены.

– А вас, профессор, мы поднимем в беседке, это несложно, главное – не хвататься за веревку, а то останетесь без пальцев, – пообещал Пошта Кайсанбеку Алановичу. – Будете сидеть в беседке, как в любимом кресле, с комфортом.

Распаковали рюкзаки, вытащили все необходимое. Веревки перемотали, сложили аккуратными бухтами, карабины проверили и перепроверили. Когда от снаряжения зависит твоя жизнь, поневоле будешь проверять все по пять-шесть раз. Потом Пошта научил Зиняка и Костю вязать пару простейших узлов, чтобы они могли перевязываться на высоте самостоятельно.

Раздали беседки, подцепили «восьмерки». Зиняк коротко помолился, Костя пробормотал что-то матерное, для храбрости.

И начали подъем.

Скалолазание – тяжелая, изнуряющая работа, которую следует выполнять аккуратно и методично.

– Запомните, – сказал Пошта напоследок товарищам. – Есть три кита, на которых стоит скалолазание. Три главных правила. Первое: иди ногами. Если будете подтягиваться на руках – быстро устанете, руки нужны только для того, чтобы держаться за скалу. Второе правило: всегда надо иметь три точки опоры. Две руки и нога. Две ноги и рука. Не отрывайте руку и ногу от скалы одновременно, а если пришлось – то всегда разноименные, иначе вас оторвет от скалы вашим же весом. И третье: прижимайтесь к скале, обнимайте ее, любите. Не отодвигайтесь. Чем ближе центр тяжести к скале – тем меньше требуется усилий, тем легче лезть. Ясно? Ну, с богом!

Пошта шел первым, прокладывая страховочную веревку и забивая костыли, на которые цеплял карабины для веревки. Скала поначалу оказалась простой: Пошта всего пару раз застревал, не зная, за что зацепиться, но выручал совет одного из инструкторов – не знаешь, за что взяться рукой, посмотри вниз и подумай, куда можешь поставить ногу.

Где-то на высоте четырех метров поверхность скалы, выглаженная ветрами, стала скользкой. Называется такое место «зеркало», и проходить его крайне сложно – надо ставить ногу не на упор (потому что упоров там и нет), а на трение, и пока подошва медленно скользит вниз, забрасывать руку и искать, за что схватиться.

Зацепы на «зеркале» если и встречаются, то крошечные, с монету размером. Тут на помощь пришел еще один трюк из арсенала скалолазов: если сгибать палец как обычно (как это делают все люди, когда, скажем, нажимают на спусковой крючок), руки быстро онемеют. Если же исхитриться и согнуть только суствав после первой фаланги пальца, а второй сустав, наоборот, постараться выгнуть наружу, жесткость конструкции намного выше.

Иногда приходилось просто засовывать кулак в расщелину и растопыривать пальцы, чтобы хоть как-то удержаться.

Добравшись до удобного места – уступа шириной сантиметров десять, этакой скамеечки на высоте метров пятнадцати, Пошта присел отдохнуть и посмотрел вниз.

Отряд полз по скале медленно, неумело, но упорно.

Следом за Поштой карабкался Зиняк, в его обязанности входило перецеплять веревки из карабина в карабин. Потом – Костя, этот за счет малой массы тела даже не взопрел, лез себе, как муха по стеклу. Потом шел Воловик и тащил на себе беседку с профессором. Впрочем, Кайсанбек Аланович оказался не лыком шит, быстро понял все хитрости и помогал матросу, как мог, перебирая ногами и цепляясь руками.

«Вроде нормально, – оценил Пошта. – Полмаршрута уже прошли».

И тут, как назло, Костя сорвался.

Дело нормальное и обычное, без срывов не бывает скалолазания, для того и вяжутся в звенья и цепочки, страхуют друг друга.

Но у Кости это был первый раз. Вместо того чтобы расслабиться и спокойно дать веревке остановить падение, мальчишка завопил, судорожно задергался и попытался вцепиться в проносящуюся перед носом скалу.

Естественно, безрезультатно.

Костю закрутило в беседке, стукнуло пару раз об скалу, и вдобавок он вызвал небольшой обвал, ссыпав горсть мелких камней на голову Воловику, на что матрос отреагировал коротко и нецензурно.

– Ты как там, живой? – поинтересовался Пошта, глядя, как пацан болтается в метре от скалы. Костыль сидел прочно, веревка была в карабине, карабин замуфтован, причин для паники никаких.

Но Костя-то этого не знал. Он вытащил свой остро отточенный бумеранг и собрался пилить веревку.

– Ты что, идиот? – завопил Пошта.

– А ну прекратить! – присоединился мичман Зиняк.

– Вы меня не вытащите, – упрямо заявил Костя. – Я для вас – только обуза. Бросьте меня. Продолжайте экспедицию. Миссия важнее!

И вот тут матрос Воловик (вот уж от кого не ожидал Костя) продемонстрировал все богатства великого и могучего русского языка, конкретнее – матерной его составляющей, еще точнее – флотский вариант, известный как «большой шлюпочный загиб», состоящий минимум из двадцати предложений без повторения эпитетов и метафор.

Костя – да и не только Костя – аж заслушался и перестал пилить веревку, на которой висел. Воловик же, завершив тираду, снял свой флотский ремень, намотал один конец на кулак и, словно лассо, захлестнул за веревку, подтягивая Костю обратно к скале.

– Геройствовать он вздумал, сопляк, – приговаривал матрос, отвешивая тумаки мальчишке. – Работать надо, а не самопожертвованием заниматься! Ползи давай, жертва! А то ремня выпишу, будешь знать, как без команды погибать!

Дальнейший путь до вершины проделали с трудом, но без приключений. Хуже всего пришлось на последних трех метрах – стена тут нависала над землей, так называемый отрицательный угол, когда гравитация тебе не помогает, а, наоборот, отрывает от скалы. Даже Пошта едва не сорвался – но вылез, закрепился и вытащил остальных.

Минут десять все просто лежали на спине, скинув рюкзаки, и смотрели в белое крымское небо. Потом подал голос Кайсанбек Аланович, как наименее уставший.

– Уважаемый Воловик… Простите, не знаю, как вас по имени…

– Алексей, – представился матрос. – Можно просто Леша.

– Алексей. Если вас не затруднит. Будьте любезны. Не могли бы потом – как-нибудь, в приватной обстановке – повторить то, что говорили этому дуралею, – профессор кивнул на Костю, мальчишка густо покраснел, – на скале? Я хотел бы записать, негоже такому филологическому сокровищу пропадать.

– Да ладно, – смутился Воловик. – Я что… Вот наш боцман – тот мог загнуть, за ним даже капитан ходил и записывал…

Посмеялись, попили воды, сложили снарягу обратно в рюкзаки. Дальнейший путь – слава богу, прямой – пролегал через яйлу, крымское плоскогорье, которое больше всего напоминало Степь, если забыть, что находишься на высоте сорока метров. Судя по атласу, плоскогорье обрывалось ущельем, носившим название Дубовое, а оттуда уже рукой подать было до дороги, ведущей к Старому Крыму.

– Вроде бы дальше все просто, – прикинул Пошта.

– Э, я бы не торопился с такими выводами, – заявил Зиняк. – Это горы, а я, морская душа, горам не доверяю. Мало ли какая нечисть тут обитает…

И всю дорогу через плоскогорье Кара-Дага мичман Зиняк травил байки – про Черного Спелеолога, Белого Альпиниста, Жука-Глазоеда и неведомую зверюгу Бабайку, которой боялись даже мутанты-отдыхайки. Словом, дорога прошла весело. Рассказчик из Зиняка был великолепный, пару раз пришлось сделать привал просто для того, чтобы нахохотаться вволю.

Ближе к сумеркам вышли к ущелью.

Хорошо, что Пошта шел первым – он успел заметить, как блеснула в траве тонкая леска. Пошта замер, вскинул кулак – отряд дисциплинированно остановился. Пошта присел на корточки и проследил путь лески в ближайшие кусты.

Это была классическая растяжка – два колышка, вбитых в землю, к одному привязана граната Ф-1, леска крепится к чеке, предохранительные усики заблаговременно отогнуты. Заденешь ногой леску, и через три секунды весь отряд посечет осколками, у которых радиус разлета – метров двести, убежать не успеешь.

– Так, похоже, нас тут ждали. Или не нас, без разницы. Здесь ходить опасно, под ноги смотреть внимательно, обращать внимание на все – поврежденный дерн, слишком желтая трава, странные кусты и так далее.

В ущелье Пошта нашел и обезвредил еще четыре ловушки. Одна – тоже растяжка, но с самодельной миной-«лягушкой» (та же «лимонка», подпертая снизу пружиной от автомобильной рессоры; перед взрывом гранату подкидывает в воздух метров на десять, и она убивает даже тех, кто сообразил залечь). Вторая – простейшая мина нажимного действия, алюминиевая трубка с патроном от «калаша» внутри, под капсюлем – самодельный боек. Наступаешь – и пуля отрывает полстопы. Третья – еще примитивнее: остро заточенный кусок бамбука, измазанный фекалиями. Наступил, проколол ступню, получил заражение крови и гангрену.

Четвертая – сложная система веревок, валиков и шкивов, зацепишь такую – и на голову обрушится обвал здоровенных камней.

– Серьезно ребята относятся к собственной безопасности, – оценил матрос Воловик. – Дальше, подозреваю, будет хуже…

Поэтому на дорогу отряд выходить не стал, пошел по обочине, стараясь не шуметь и контролируя все на триста шестьдесят градусов. И не зря – за первым же поворотом их поджидал блокпост.

Блокпост представлял собой лишенный колес БТР, намертво врытый в землю и окруженный со всех сторон мешками с песком. На блокпосту курили четверо людей с оружием и в разномастном камуфляже, еще один отошел в кусты, видимо, отлить. Плевое дело для отряда, но Пошта решил блокпост обойти. Ну снимут они часовых по-тихому, не проблема, но все равно ведь смена караула обнаружит тела (или их отсутствие). Поднимут тревогу, начнут прочесывать окрестности. Оно нам надо? Нет. Поэтому стали дожидаться темноты.

– Будем надеяться, – прошептал Кайсанбек Аланович, когда Пошта объявил свое решение отряду, – что у них нет тепловизоров.

– У этих-то? – усмехнулся Воловик. – Да у них даже СИБЗов нет!

– Чего-чего? – переспросил Костя.

– Средств индивидуальной баллистической защиты, – пояснил Воловик.

– Это он выпендривается, – вмешался мичман Зиняк. – Бронежилеты он имеет в виду.

– Так, тихо! – шепотом скомандовал Пошта. – Сидеть тихо, ждать, пока стемнеет.

– А пожрать можно? – осведомился Воловик. – А то так в брюхе урчит, что за километр слышно.

– Можно, – разрешил Пошта.

Открыли консервы, перекусили всухомятку. Стали ждать темноты. Пошта, измотанный длинным переходом по горам, умудрился даже задремать. Разбудил его дружеский толчок под ребра от Воловика.

– Машина, – прошипел матрос.

Потрепанный жизнью «КамАЗ», натужно взревывая движком, подъехал к блокпосту и затормозил, зашипев гидравлическими тормозами. Ополченцы нехотя оторвали задницы от земли и приступили к досмотру, который заключался в проверке документов у водителя и откидывании тента с кузова. Последнее водитель делать категорически не хотел, а когда его под дулом автомата все-таки убедили, стало ясно, почему он так сопротивлялся. В кузове ехали свиньи – пять здоровенных зверюг по тонне весом каждая, и аромат они источали соответствующий…

– Я придумал, – зашептал Костя с энтузиазмом. – Пока они будут пропускать машину, догоним сзади по-тихому, спрячемся в кузове или под днищем и проедем спокойно.

– Не отмоемся потом, – ответил Пошта. – Нет уж, лучше ножками. И как раз сейчас – самое время, пока они пытаются отжать одну свинку себе на барбекю…

И действительно, спор с водителем по поводу дорожного сбора настолько поглотил бойцов на блокпосту, что мимо них мог проскользнуть не то что отряд Пошты, а целая татарская тысяча, причем верхом.

Двинулись через кусты, цепочкой с интервалом в три метра, пригибаясь и глядя под ноги, чтобы не хрустнула сухая ветка и не вспорхнула случайно потревоженная птица.

Глава 11

Переговоры

Наконец, блокпост остался позади, а перед листоношами раскинулся поселок Старый Крым – крошечный даже в лучшие времена, практически безлюдный после Катастрофы, поселок нынче переживал бурный ренессанс. Ничто так не сказывается на экономике маленьких городов, как ввод войск на постой. Поселок, несмотря на поздний час, бурлил жизнью. Где-то маршировали солдаты-ополченцы, фермеры спешно возводили палатки и казармы, казаки пьянствовали по кабакам и бегали за девками (те, разумеется, визжали и старались бежать не слишком быстро), татары успели воздвигнуть походную мечеть с минаретом и внимали проповеди муллы. Где-то далеко ревели моторы тяжелой техники, по улицам ездили БТРы и грузовики с длинными зелеными ящиками в кузове.

– Ого! – присвистнул Кайсанбек Аланович. – Давненько я такого не видал. Они же готовятся к полномасштабной войне! И кто? Казаки, татары, пираты и горожане! Лебедь, рак и щука! Или нет, скорее, волк, коза и капуста… Как же им удалось объединиться?

Этот вопрос Пошту занимал в последнюю очередь. Он понимал, что вся эта силища – тысячи людей, сотни единиц бронетехники, миллионы пуль и снарядов – скоро будет обращена против его клана. Их следовало остановить. Любой ценой. Рассорить между собой, как вариант…

Он вытащил из рюкзака бинокль и внимательно оглядел Старый Крым. Больше всего патрулей и охраны было возле помпезного здания с колоннами – наверное, бывшего Дома культуры или чего-то в этом роде. Пошта предположил, что там располагается штаб объединенных сил. Не зря же там припарковано с полдюжины бронированных «Хаммеров».

Значит, нам туда и надо.

Вопрос: как? Просто тупо пойти по улицам, выдавая себя за добровольцев или наемников? Не проканает, патрулей до чертиков, на каждом углу проверяют документы, и если Воловик и Зиняк еще сойдут за беглых матросов-дезертиров, то Пошту вычислят сразу. А уж Кайсанбеку Алановичу и Косте вовсе туго придется, старик и ребенок – ну какие они наемники?

Значит, надо маскироваться. Под кого?

За татар мы никак не сойдем. Казаков попробуй возьми в плен, чтобы завладеть оружием и униформой. Фермеры и горожане держатся всегда кучками, все друг друга знают, незнакомцев сразу заподозрят. Пираты? Нет, у этих ребят татуировок на теле больше, чем извилин в голове.

Кого же выбрать?

Ответ пришел сам собой: среди бродящих по улицам пьяных казаков и деловитых фермеров Пошта различил до боли знакомый силуэт человека в капюшоне.

В сером капюшоне.

Сектанты Серого Света!

«Ну, голубчики, – злорадно подумал Пошта, – вот уж не думал, что буду так рад вас видеть. Очень уж у вас униформа славная».

Он через бинокль проследил, в какой дом нырнул сектант, выждал пару минут и велел отряду двигаться в ту сторону, предварительно рассредоточившись.

Костя пошел первым, вместе с Воловиком (после инцидента на скале мальчишка зауважал матроса как никогда прежде). Воловик изображал ополченца, Костя – назойливого нищего.

Потом Зиняк и профессор потащили на себе Пошту, который старательно строил из себя пьяного – заплетающиеся ноги, неясная, преимущественно матерная речь, и все такое прочее.

Благодаря этому нехитрому камуфляжу отряд добрался до дома сектантов без приключений.

У входа отряд собрался вместе, и Пошта послал Костю, как самого проворного, заглянуть в окна. Окна оказались зашторены, но парнишка, вспомнив свежеприобретенные навыки скалолазания, забрался на крышу одноэтажного домика и заглянул в слуховое окошко.

– Молятся, – доложил он, мягко, как кошка, спрыгнув обратно. – Собрались в круг, зажгли лампадку и бормочут. Одни капюшоны видать.

– Сколько их там? – спросил Пошта.

– Пятеро.

– Как раз. Надеюсь, ростом они вышли. Воловик и Зиняк – в окна. Костя – через крышу. Мы с профессором ломимся через парадный вход. Без стрельбы – услышат. И без поножовщины – перепачкаем балахоны кровью. Поэтому только рукопашка. И желательно не убивать.

– Чего это? – удивился Зиняк. – Тебе их жалко, что ли?

– Нет, – сказал Пошта. – Мне их более чем не жалко. Но я привык не убивать людей просто так, без особых на то причин. Ясно?

– Ясно.

– Тогда за дело.

Пошта выждал две минуты, пока его бойцы занимали позиции, а потом нагло и требовательно постучал в дверь, сначала кулаком, а потом – ногой. Через какое-то время из-за двери робко спросили:

– Кто там?

– Открывайте, патруль! – рявкнул Пошта. – Проверка документов!

– Мы мирные люди, – залепетали из-за двери. – Религиозная община…

– Открывайте! – крикнул Пошта. – А то вышибу дверь к чертям собачим! Подхорунжий, неси взрывчатку!

– Не надо взрывчатки! – испугался сектант. – Сейчас-сейчас, открываю, минуточку.

Загромыхали многочисленные засовы, и дверь со скрипом приоткрылась. Пошта тут же саданул по ней ногой, дверь распахнулась и сбила сектанта с ног. Пошта ворвался в помещение, оставив профессора, как говорится, «на шухере». Тут же раздался звон разбитого стекла – Зиняк, Воловик и Костя приступили к штурму.

Скрутить и вырубить пятерых противников – не такая уж и легкая задача, даже если преимущество внезапности на стороне нападающих. Того незадачливого сектанта, что открывал дверь, Пошта схватил за капюшон и что было силы приложил головой об стенку, сведя таким образом число противников до четверых.

Потом он проскочил через короткий коридор и кувырком вкатился в центральную комнату, исполнявшую роль места для богослужений (если этим словом можно назвать поклонение Серому Свету). Испытав короткий приступ дежавю – он уже бывал в святилище сектантов в Бахче-Сарае, – Пошта встряхнул головой и приступил к делу.

По большому счету, чтобы привести человека в бессознательное состояние, нужно воздействовать на головной мозг, либо напрямую, либо перекрыв к нему доступ кислорода. Проще говоря, надо либо бить по башке, либо душить, стараясь пережать обе сонные артерии, но не сломать дыхательное горло.

Ближайшего сектанта Пошта сбил с ног подсечкой, захватил в «гильотину», сам упал на спину, обхватил серую тушу ногами и прогнулся назад, запихивая свое предплечье под подбородок врага. Сектант задергался, захрипел и вырубился.

Зиняк отдал предпочтение ударной технике: ворвавшись в окно, он рубанул серого предплечьем по затылку, а потом для верности ударил туда же локтем. Серый балахон обмяк, сектант упал.

Воловик для начала врезал противнику под дых, в солнечное сплетение – серый сложился вдвое, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, не в состоянии даже закричать – и Воловик отправил его в нокаут классическим апперкотом.

Костя же, спрыгнув на своего клиента сверху, повис у того на спине, обхватив руками за шею и ногами – за корпус, заплел руки в хитром захвате «мата леон» и сосредоточенно душил. Руки у мальчишки были тонкие и работали не хуже удавки. Через пару секунд схватка была закончена.

Еще около двух минут ушло на то, чтобы раздеть сектантов и примерить их балахоны. Огромные капюшоны прекрасно скрывали лица, просторный покрой одеяний позволял спрятать под ними любое оружие вплоть до гранатомета.

– Что с ними делать? – поинтересовался Воловик, кивнув на белые дряблые тела раздетых сектантов. Воняло от них, как от козлов. – Добьем?

Пошта покачал головой. Причин любить сектантов Серого Света у него не было, но резать беспомощных людей, как баранов… Он все-таки был листоноша, а не отморозок какой-нибудь.

– Связать. Упаковать. Кляпы в пасть и пусть валяются. Придут их собратья – развяжут.

Последний балахон Пошта вынес профессору. Кайсанбек Аланович нехотя его напялил и тут же стал неотличим от остальных членов отряда.

– А сейчас медленно и осторожно идем к штабу, – скомандовал Пошта. – В режиме молчания, общаемся жестами. На вопросы посторонних не отвечаем.

Впрочем, последнее напутствие оказалось лишним. От серых в Старом Крыму сторонились даже пьяные казаки, поэтому до штаба отряд добрался без приключений.

Внутрь они тоже проникли без особых сложностей: у часовых на входе при виде серых балахонов вытянулись лица, они чуть ли не взяли под козырек и опасливо, суеверно скрестив пальцы, посторонились. Видимо, сектанты в Старом Крыму уже успели заработать себе вполне определенную репутацию.

Отряд занял места в зале штаба (бывшем концертном зале провинциального Дома культуры) как раз посередине между входом и сценой, где стоял круглый стол и кресла для заседающих. Из окна было видно, как подъезжают кортежи самых могущественных людей Крыма, объединившихся, чтобы уничтожить клан листонош.

Первым прибыл гетман Дорошенко. Причем прибыл с помпой, верхом на гнедом жеребце и в окружении отряда личной охраны – тоже на конях, причем исключительно вороной масти. Сам гетман был облачен в традиционные красные шаровары, вышиванку и бронежилет. На боку у него болталась кривая сабля, на поясе висела деревянная кобура с древним «маузером», а на бронежилете, подцепленные прямо к стропам «моле», колыхались с полдюжины гранат.

Войдя в зал, гетман Дорошенко обнаружил, что он первый, и всем своим видом выразил недовольство. Тем не менее торжественно промаршировал к сцене, бренча шпорами, и занял самое большое и помпезное кресло, смахивающее на трон.

Хан Арслан Гирей Второй приехал на БРДМ, в который была запряжена шестерка коней-тяжеловесов, их еще называют першеронами. Из охраны при нем был лишь один янычар с М-4 на одноточечном ремне, да рядом суетился жирный евнух в расшитом халате. Впрочем, шитье халата блекло по сравнению с роскошью одеяний самого Арслана Гирея Второго: от золота на одежде болели глаза, и даже тюбетейка сверкала алмазами и сапфирами не хуже мигалки.

Хан занял место напротив гетмана Дорошенко и принялся играть с ним в гляделки, играя желваками.

Потом прибыл Главный Управитель Вольного города Симферополя, он же – глава Союза Вольных Городов Крыма, некто Волобуев – невзрачный, серенький человечек в сереньком же костюме и безвкусном кричащем галстуке. Этот был вообще без охраны, руководствуясь принципом «никому не нужен – никто и не убьет». Должность Главного Управителя была выборной, выборы проводились раз в месяц, и смысла убивать именно этого человечка не было никакого. Ну убьют, горожане следующего выберут…

Управитель Волобуев присел на самый дальний стул и постарался не отсвечивать.

Явление пиратского короля Рыжехвоста было достойно пера художника-баталиста. Сначала в зал вошел конвой – донельзя колоритные пираты в банданах, кожаных жилетах, кожаных штанах и драных тельняшках. Парочка пиратов были одноглазыми, и на кожаных нашлепках, закрывающих отсутствующий глаз, красовался «веселый роджер». Один был, согласно канону, одноногим и ковылял на деревянном костыле. Следом явился сам Рыжехвост. В ухе его сверкала серьга с бриллиантом, шею украшало ожерелье из засушенных человеческих ушей, эфес абордажной сабли бы инкрустирован изумрудами и рубинами, а мускулистые руки от запястий и до плеч покрывала замысловатая татуировка – с русалками, драконами, якорями, голыми девками и игральными картами. Пресловутый же рыжий хвост, которому пират был обязан своим прозвищем, был заплетен в толстую косицу, к которой пират прикрепил хвост натуральный, тоже рыжий, но лисий.

Пират вальяжно развалился на первом попавшемся кресле и громко спросил:

– Ну что? Все собрались? Можем начинать!

– Позвольте, – робко возразил Волобуев, – а кто назначил вас старшим на этом собрании?

– Я и назначил, – хохотнул Рыжехвост. – Пока вы тут сидите, языки проглотив! Поехали, братья, пиво греется, девки томятся! Чего тянуть-то?

– Не возражаю, – сухо ответил гетман Дорошенко.

Хан Арслан Гирей Второй кивнул. Только тут Пошта заметил на рукаве роскошного ханского халата черную ленту. Хан носил траур, скорбел по любимым женам.

– Итак, – продолжал Рыжехвост. – В Джанкое объявлено перемирие. Взять цитадель наскоком не удалось. Глава клана листонош предложил переговоры. Мы согласны на переговоры?

– Согласны, – по очереди кивнули Дорошенко, хан и Волобуев.

– Прежде чем пригласить сюда этого… как бишь его, – сделал вид, что не помнит, Рыжехвост. – А, точно, Филателиста, хотел бы спросить у вас, коллеги. А не проще ли отрубить этому мутанту голову и отправить ее в Джанкой, дабы листоноши поняли, что с нами шутки шутить не следует?

– Не проще, – возразил гетман Дорошенко. – Во-первых, это нарушение условий перемирия. Убийство парламентера. А во-вторых, в голове Филателиста есть некая информация, которая, как я полагаю, и послужила причиной ныне происходящего конфликта.

– Не знаю, как там насчет информации, – скривился хан Арслан Гирей Второй, – а для меня причиной конфликта послужила смерть моих жен от рук вероломных убийц. И я бы с превеликим удовольствием отрезал бы Филателисту не голову, а другую часть тела, после чего взял бы его к себе на работу. В гарем. Евнухом.

– Ну, господа, – попытался вразумить всех Волобуев. – Это эмоции. А у нас, между прочим, война. А война – занятие не из дешевых. Если не получается ее быстро выиграть, может быть, лучше ее прекратить?

– Торгаш, – сплюнул сквозь зубы гетман Дорошенко, и с ним согласились и хан, и король.

– Но господа! – возмутился Волобуев. – Не вы ли просили Союз Вольных Городов Крыма профинансировать ваши военные кампании? Патроны, дизельное топливо, бронежилеты. Я понимаю, дело нужное, нужное всему Крыму, хватит терпеть этих мутантов, но мы же не можем платить вечно! Тем более что мы были вынуждены мобилизовать почти всех трудоспособных мужчин!

– Тихо! – хлопнул рукой по столу Рыжехвост. – Отставить торг! Не на базаре! Будем говорить с Филателистом или секир-башка ему сразу?

Главы объединенных сил задумались и по очереди заявили: мол, отчего бы не поговорить? Чувствовалось, что при всем своем военном энтузиазме и татары, и казаки, и пираты, не говоря уже о горожанах и фермерах, листонош все-таки побаиваются. Вон, цитадель Джанкой уже сколько взять не могут, а что будет, если казнить главу клана? Вдруг листоноши решат отомстить?

– Введите Филателиста, – распорядился Рыжехвост.

Может быть, конвоиры из оцепления парламентера и верили в то, что Филателиста «ввели» именно они – но со стороны это выглядело совсем иначе. Филателист, пуще прежнего поседевший и изрядно похудевший – лицо стало острым, изможденным, и в то же время хищным, – шел первым, уверенно и размашисто, гордо подняв подбородок, а за ним семенили ополченцы, с трудом поспевая за длинными шагами главы клана листонош.

– Вечер добрый, – поздоровался Филателист, одним прыжком вскочив на сцену и оставив конвоиров позади. – Если он, конечно, добрый. Ну что, друзья мои, будем договариваться?

– О чем с тобой, собака, договариваться?! – взвился татарский хан. – Ты моих жен убил!

– Моих казаков убил!

– Водопровод отравил!

– Корабли потопил!

Следом за начальством загудела и толпа, собравшаяся в зале. Ненависти к листоношам тут накопилось столько, что хоть в бутылки собирай и продавай. Народ собрался хоть и разномастный, но галдел в унисон: бей мутантов, надоели, сволочи, наших бьют, месть, месть!

Пошта украдкой огляделся из-под капюшона (пока Филателист терпеливо пережидал всплеск ненависти) и обомлел. Среди толпы он увидел знакомое лицо.

Сургуч. Листоноша из числа приближенных Филателиста. Специалист по особым поручениям. Почему-то в пиратском прикиде и с пиратской же саблей.

Неужели это он и есть – тот самый предатель, о существовании которого Пошта начал догадываться еще во время первого штурма Джанкоя?

Да нет. Не может быть. Не мог старый лис Филателист пригреть такую змею у себя под носом. Скорее, Сургуч тут с тайной миссией, шпионит или прикрывает главу клана.

Успокоив себя таким образом, Пошта перевел взгляд на своего командира.

Тот поднял руку и, дождавшись тишины, заявил:

– Нас оболгали. Нас подставили. Нас хотят уничтожить.

Очередной взрыв негодования был короче – всем хотелось узнать, что листоноша скажет дальше.

– Подумайте. Дайте себе труд хоть на секунду – задумайтесь. Зачем? – вещал Филателист со сцены. – Зачем нам делать все то, что нам приписывают? Убивать ханских жен. Топить пиратские корабли. Резать казацкие разъезды. Травить водопровод Симферополя. Зачем?! Наш клан с момента своего возникновения трудился на благо Крыма. Восстанавливал связь. Налаживал контакты. Возрождал цивилизацию. И вдруг – волна бессмысленной жестокости.

– Потому что вы мутанты и ненавидите нормальных людей! – выкрикнул кто-то с места.

Филателист выкрик проигнорировал.

– Кому выгодно уничтожение клана листонош? – спросил он. – Кто выиграет, если остров Крым опять погрузится в пучину средневековья, лишится связи, лишится торговых путей и надежды на восстановление цивилизации?

Толпа притихла.

– Что вы предлагаете? – робко спросил Волобуев, раздавленный авторитетом Филателиста.

– Я предлагаю сделать перерыв. Дать людям подумать. В том числе и вам, господа главнокомандующие. Переспать с этой мыслью, как говорится. А потом – прекратить эту бессмысленную войну, пока она не перешла в ту фазу, когда месть за падших товарищей затмевает собой изначальные причины войны.

В зале повисла гнетущая тишина. Все-таки Филателист, как с удовольствием отметил Пошта, умеет завоевывать внимание аудитории. И ведь не побоялся, старый черт, сунуться в одиночку в самое логово врага. Ну, или почти в одиночку, если допустить, что Сургуч его страхует.

– Кажется, – прошептал из-под капюшона Кайсанбек Аланович, – ему удалось. По крайней мере самые горячие головы подостыли. Конечно, глупо предполагать, что одной пламенной речью обойдется, но было бы крайне интересно, о чем Филателист и эта разношерстная компания будут общаться в кулуарах, без свидетелей.

– Боюсь, туда нас не пустят, – пробормотал Пошта.

– Значит, так! – Рыжехвост встал и рявкнул во весь голос: – Объявляется перерыв! Президиум удаляется для закрытого обсуждения!

«Надо перехватить Филателиста до того, как он уйдет в комнату для тайных переговоров», – сообразил Пошта. Другого шанса может и не быть.

Пошта встал и двинулся наперерез Филателисту. Того якобы конвоировали, а на самом деле – уважительно провожали в сторону дальней двери, ведущей, очевидно, в тот самый закрытый зал заседаний. Пошту в сером балахоне попытались остановить, но листоноша оттер ополченца плечом и осенил остальных сложным жестом, который только что сам и выдумал.

– Именем Серого Света, – пробормотал Пошта зловеще, – предлагаю вам, глава клана листонош, совершить таинство причастия перед важной беседой.

Ополченцы-конвоиры все как один начали суеверно плеваться через плечо, а Филателист, несколько офигев от такой дерзости, приготовился раздавить жалкого сектанта всей мощью своего авторитета. Но Пошта приподнял капюшон, показал Филателисту свою физиономию и подмигнул. Лицо у главы клана вытянулось, и он проворчал:

– Ладно, ладно, таинство так таинство… Где бы мы могли уединиться, уважаемые?

Место для совершения таинства нашлось в крошечной комнатушке, служившей кладовкой. Пошту и Филателиста оставили наедине. Пошта запер дверь, для верности подпер ее шваброй и начал было что-то говорить, когда Филателист сгреб его своими ручищами за грудки и оторвал от пола:

– Ты что здесь делаешь?! – прошипел рассвирепевший глава клана листонош. – Ты где должен быть?!

– Успокойтесь, – попытался вразумить взбесившегося старика Пошта. – И поставьте меня на землю. Я все объясню.

Филателист наконец-то отпустил листоношу, от поправил балахон и начал сбивчиво говорить:

– У меня есть предположение… точнее, гипотеза… я еще в Джанкое заподозрил… – Перед тем, как сказать самое страшное, Пошта замялся. Такого обвинения еще никогда не звучало в клане листонош. – Среди нас есть предатель.

– Что-о?! – округлил глаза Филателист.

– Кто-то в клане работает против нас. Не знаю, на кого, в чьих интересах… Но уж очень много информации утекает наружу. Враги знают каждый наш шаг, постоянно нас опережают. Мы попадаем из ловушки в ловушку, да еще и эта череда дурацких подстав, после которых на нас ополчился весь Крым…

Филателист недоверчиво покачал головой.

– Бред, – заявил он безаппеляционно. – Не может быть. Мы же – листоноши. Это у нас в крови, в ДНК, в наших генах и в наших способностях. Листоноша не может перестать быть листоношей, как волк не может перестать быть волком.

– Но и волки превращаются в собак, – подметил Пошта. – И среди таких мутантов, как мы, могут случиться выродки.

– Не может этого быть, – Филателист, мрачнее тучи, присел на какую-то коробку и огладил усы. – Не верю. Если такое случилось – тогда все зря. Весь наш клан, вся борьба за возрождение цивилизации.

«Ох, лукавишь, старый лис, – подумал Пошта. – Красивые слова говоришь, а сам шпиона Сургуча к ополченцами небось не вчера заслал, давно он тут под прикрытием тусит, слишком уверенно себя чувствует…»

– Ты мне, Пошта, лучше скажи, какого хрена тебя в Старый Крым занесло? Тебя с какой миссией отправляли? И куда? В Керчь и на Карадагскую биостанцию, так? А ты, доброхот энергичный, на что время тратишь? А?

– Я хотел очистить имя клана, – твердо ответил Пошта.

– Балбес! – сплюнул в сердцах Филателист. – Да если мы не доберемся до бункеров первыми, не будет больше никакого клана! И никакого Крыма, вероятно, тоже не будет!

Пошта понурился.

– Как далеко вы продвинулись в своей экспедиции, пока вас не потянуло на подвиги?

– Не знаю.

– Как это – не знаю? – изумился Филателист.

– Я Бандерольку с Телеграфом и доктором Стасом отправил в Керчь, на связь они пока не выходили, поэтому о прогрессе не осведомлен, – доложил Пошта.

– Та-ак, – зловеще протянул Филателист. – И кто такой этот доктор Стас?

– Севастопольский военный врач. С атомного крейсера «Адмирал Лазарев». Хороший мужик, надежный.

– А где Штемпель, профессор, в конце концов?

– Штемпель погиб. Еще в Советском. Прикрывая наш отход. Мутанты-нетопыри.

Филателист вздохнул. Еще одним листоношей стало меньше в Крыму… Слишком быстро они уходили – надежные друзья и товарищи.

– Слыхал, – сказал глава клана неформально, по-дружески, – у Контейнера племяша похитили. Помнишь пацаненка с бумерангом? Того самого. И кто похитил – неясно, выкупа не требуют, условий не ставят. Прямо из Джанкоя, как – ума не приложу.

Пошта замялся.

– Ну, вообще-то он сам сбежал, Костя-то, – виновато сообщил Пошта. – С нами. В экспедицию.

– Да ну? – хлопнул себя по коленям Филателист. – Ай да Костя, ай да сукин сын! Весь в дядьку пошел! Ну, хоть одна хорошая новость за сегодня, жив, негодяй! А чего ж вы его обратно-то не вернули?

– Времени было жалко, да и пацан толковый…

– Ну да, ну да, – покивал Филателист. – Может, оно и к лучшему. Всяко безопаснее, чем сидеть в Джанкое под бомбами и испытывать на себе гнев Контейнера. Где он, пацан этот? Куда пристроили?

– В актовом зале сидит, в сером балахоне…

– Что-о?! – Филателист аж привстал. – Ты притащил ребенка в это змеиное логово?!

– У меня не было выбора, – начал оправдываться Пошта. Филателист горестно вздохнул.

– Ох и времена настали! Уже и дети воюют… Ладно, Пошта. Слушай меня внимательно. Твоя миссия – важнее всего на свете. Важнее тебя, меня, Кости, всего клана листонош. Ты должен во что бы то ни стало добраться до бункеров. Ты и Бандеролька, раз уж вы разделились. Проникнуть в них, добыть содержимое и сделать все, чтобы оно не попало в руки таким, как эти придурки – Рыжехвост, Дорошенко, Арслан Гирей и прочие Волобуевы.

Сделав паузу, Филателист опять погладил свои знаменитые усы.

– Здесь я уж как-нибудь сам разберусь, – продолжил он. – То, что противников много, иногда играет на руку не только им. Слишком глубоко гнездятся корни ненависти в их сердцах. Пираты ненавидят татар, татары – казаков, казаки презирают горожан, те, в свою очередь, боятся, а значит – ненавидят пиратов. Ты замечал, что в основе ненависти всегда лежит страх? В первую очередь – страх непонятного, чужого. Молится не так – враг. Кожа другого цвета – враг. Говорит на другом языке – архивраг! Нет, эти ребятки каши вместе не сварят. Нервы они нам, конечно, под Джанкоем знатно потрепали, но цитадель взять не смогли. Я так думаю, что за пару деньков челночной дипломатии рассорю я всю эту гопкомпанию к чертовой матери.

Филателист самодовольно хмыкнул, а Пошта подумал: этот может.

– Ты же, брат Пошта, отправляйся туда, куда шел, – на Кара-Даг. Самый короткий путь лежит через Коктебель, но будь осторожен, по слухам, там активизировались морские гады, подводные мутанты выбрались на берег и бесчинствуют там. Когда дойдешь до Кара-Дага, найди батискаф, профессор Кайсабек Аланович должен разобраться, как им управлять. И спускайся в бункер, не медли…

– Я все понял, – кивнул Пошта. – Я все знаю. Но у меня сердце кровью обливается при мысли, что я оставлю вас здесь одного, среди врагов.

– Иди-иди, брат, – усмехнулся Филателист. – Я ведь тоже листоноша, а значит, все будет хорошо.

Когда Пошта и Филателист выбрались из кладовки, в коридорах Дома культуры (ныне – штаба ополчения) царила нездоровая суета. Конвоиров отчитывал немолодой казак: «как это потеряли? Какой еще, к чертям, сектант забрал?», публика, жаждущая продолжения спектакля, нервничала, личная охрана пиратского адмирала повздорила с казаками, которые, в свою очередь, задирали татар… Обстановочка была – как открытая бочка с бензином, только спичку кинь.

Вдобавок в зале прибавилось серых балахонов – наверное, адепты Серого Света, теперь уже настоящие, пошли искать пропавшие комплекты униформы.

– Так, – оценил ситуацию Филателист. – Пойду я переговоры переговаривать. А ты давай-ка сматывайся отсюда, пока тебя не разоблачили, сектант липовый. И отряд уведи. А то устроите тут драку – и все переговоры коту под хвост.

– Служу Серому Свету… – пробормотал Пошта и пошел пробираться к своим.

На полпути его схватили сзади за рукав – неагрессивно, но требовательно.

– Стоять, сволочь сектантская!

Пошта обернулся, не поднимая головы. Из-под низко опущенного капюшона видны были только ботинки обидчика.

– Что вам было надо от Филателиста? – спросил назойливый незнакомец.

– Именем Серого Света, – забормотал Пошта, готовясь лягнуть противника в пах.

Но тут с него сорвали капюшон, и Пошта осознал, что стоит нос к носу с братом листоношей по имени Сургуч.

– Пошта? – изумился тот.

– Тише, – прошипел Пошта, натягивая капюшон обратно. – Не шуми, Сургуч.

– Ты что тут делаешь?!

– То же, что и ты, – ответил Пошта. – Выполняю тайную миссию. А ты мне мешаешь.

– Понял, – сказал Сургуч. – Расходимся.

Листоноши синхронно развернулись и пошли в разные стороны: Пошта к своему отряду, а Сургуч (как предположил Пошта) – негласно охранять Филателиста.

– Уходим, – сказал Пошта своим. – Быстро, но тихо.

– А как же переговоры? – осведомился голосом профессора Кайсанбека Алановича один из серых балахонов.

– Без нас разберутся, не маленькие. Нам надо двигаться в Коктебель, а оттуда – в Кара-Даг.

– По морю пойдем? – с надеждой спросил самый маленький балахон, висящий складками на тощей фигуре Кости.

– Нет. Поверху. Через горы.

– Опять! – заныл Костя. – Не хочу в горы, хочу в море.

– Молчать! – чуть повысил голос Пошта. – И идти за мной. Сейчас нам надо выбраться из толпы, никого не убить при этом и не попасться настоящим сектантам на глаза. Поэтому – отряд, за мной тихим шагом марш!

Часть 2

И грянул гром…

Глава 12

Республика Казантип

Озеро Акташское, отмеченное на карте, не просто обмелело – оно перестало существовать. «Мародер» вскарабкался на очередной холм, и взглядам команды предстало странное унылое зрелище. Вода ушла, оставив грязь. Серые наплывы местами бурлили – это на дне били грязевые фонтаны. Воняло сероводородом, ветер казался горячее, чем прежде. Густые испарения бывшего озера туманили воздух, и противоположный берег не просматривался.

– Интересно, здесь есть лес? – пробормотала Бандеролька.

– И мне интересно, – согласился Телеграф. – На нашем запасе мы не просто до Керчи не доедем – к Ленино не вернемся. Еще километр-другой – и все.

– Значит, пойдем пешком. Невеликое расстояние – пятьдесят километров. Листоноша ты или как?! На нас такая миссия возложена, а ты готов остановиться в полушаге от цели, когда Пошта там рискует жизнью!

– Успокойся, Бандеролька, не кипятись. Я разве сказал, что не дойдем? Я сказал, что не доедем. А сейчас мы попробуем в Щелкино добраться.

Вдоль грязевого озера – по левому его берегу, потому что правый был сильно заболочен – они двинулись к городу. Довольно густой вонючий туман по-прежнему заслонял обзор. Леса не было, даже намека на деревья. Даже вездесущая крымская трава, живучая и жесткая, здесь не росла – только серая растрескавшаяся почва под колесами и серая же булькающая грязь внизу.

Места унылее Бандеролька и представить себе не могла.

Внезапно с обеих сторон от «Мародера» показалось море. Бандеролька ойкнула и потянулась за картой.

– Перешеек, – объяснил Телеграф, – он всего-то полтора километра в ширину был до Катастрофы, а сейчас, может, и того меньше.

Они одолели невысокий перевал и оказались в долине, окруженной холмами.

На дне этого естественного котла виднелись остатки сооружений и, как ни странно, целое кладбище автомобилей всех эпох и мастей. Кузова и крыши проржавели – наверное, зимой здесь дули недобрые сильные ветра.

– А деревьев по-прежнему нет, – заметил Телеграф, – ни одного бревнышка. Придется «Мародера» тут оставлять, а дальше – пешком.

– Может быть, бензин найдется? – предположила Бандеролька. – В любом случае, давайте вниз.

Телеграф послушался, и джип, шурша по грунтовке, пополз вниз. Ветер стих, моря уже не было видно. Жара стояла липкая, душная, у Бандерольки даже голова закружилась. Воздух на дне долины дрожал, и откуда-то доносились странные ритмичные звуки, будто били молотком по листу железа. «Наверное, хлопает незакрытая дверца, – успокоила себя Бандеролька, пристально вглядываясь в приближающееся кладбище автомобилей, – хотя… нет же ветра!»

Та же мысль посетила доктора Стаса.

– Ну-ка стой, Телеграф, – попросил он, – не нравится мне это кипешение. И откуда здесь взялись автомобили?

– Остались после Катастрофы, наверное, – предположил Телеграф, но двигатель заглушил.

– Да за столько лет и в здешнем климате они рассыпались бы к чертовой бабушке! Значит, кто-то их сюда свез. Не жалея на это времени и сил. А если кто-то этим занимается, значит, ему это зачем-то нужно.

– Логично, – согласился Телеграф. – Но не обязательно нас подстерегает опасность. Хотя, конечно, лучше перебдеть. Я бы предложил оставить автомобиль и прогуляться, но не хочется ценные вещи без присмотра бросать. Поэтому просто подъедем поближе. Если кто-то стаскивает сюда автомобили, у него вполне может найтись топливо в обмен на тушенку.

Доверились опыту Телеграфа. Автомобиль подкатил к первым брошенным машинам – и замер.

Бандеролька аж привстала, чтобы лучше разглядеть.

Свалкой это место язык не повернулся бы назвать, скорее, правда, кладбищем автомобилей – машины не были брошены кое-как, а стояли упорядоченно, и между рядами оставалось достаточно места, чтобы проехать. Вблизи в расстановке прослеживалась определенная система: по цветам – от более темного к более светлому, по размерам – на окраине оказались крохотные машинки, Бандеролька раньше таких и не видела, на одного или двух пассажиров. На земле остались отпечатки шин.

– Ничего себе, кто-то заморочился, – пробормотала она.

Неведомый коллекционер почему-то не казался опасным. Кто-то собирает крышечки от пивных бутылок, кто-то – книги, кто – приключения, ножи, пистолеты. А вот тут человек машины собирает. Похвальное и мирное занятие, если разобраться.

– Поедем посмотрим? – спросил Стас.

– Постоим подождем, – в тон ему откликнулся Телеграф. – Сейчас хозяин к нам сам пожалует, вот увидишь.

Он был прав: по прямой, между рядами машин, к ним спешил невысокий темноволосый бородач в рубахе с вышитым воротом.

– Добро пожаловать в мой музей! – издалека крикнул он. – Прошу опустить оружие! На Казантипе царит мир, не будем его нарушать!

Только после этих слов Бандеролька заметила, что их небольшой отряд ощетинился стволами – совершенно автоматически – и устыдилась. Вот так и теряют последние капли человечности, превращаются в зверей, всегда готовых к убийству и только к убийству же и годных.

Она поспешно опустила винтовку и крикнула в ответ:

– Извините! Мы – листоноши! Мы не причиним вам вреда.

Мужчина приблизился, и Бандеролька поняла, что это – не борода, а противогаз, а вышитая рубаха надета поверх защитного костюма.

– Валентин Валентинович, – представился мужчина, – хранитель музея и Республики Казантип. Вы привезли машину на обмен? Это хорошо.

– Н-нет, – Бандеролька в нерешительности оглянулась на спутников и поняла, что переговоры вести предстоит именно ей. – На самом деле мы искали топливо.

– Бензин, дизель?

– Дрова, – она почувствовала, что краснеет.

Хранитель наклонил голову к плечу, стекла противогаза насмешливо блеснули.

– Милая барышня, вы считаете, что автомобиль ездит на дровах?

– Этот – да. Его переделал изобретатель в Феодосии.

– Так вы из Феодосии? Это хорошо. Может быть, пройдем в помещение? Вам, я вижу, радиация не страшна, это хорошо. Но мне бы не хотелось умереть от лучевухи на старости лет.

– Я вещи не оставлю, – пробурчал Телеграф, поудобнее устраиваясь на водительском сиденье. – Может, у вас и правда тут мир и хорошо, но сопрут запасы – и что мы делать будем? Нет уж.

– Оставайся, – решила Бандеролька. – А мы со Стасом прогуляемся. Интересно же.

– Жду вас до заката, потом всех перестреляю. Понятно, Валентин Валентинович?

– Экий вы недоверчивый. Это хорошо. Но я верну вам молодых людей задолго до заката.

Бандеролька со Стасом выбрались из джипа. Доктор не стал разоружаться, только убрал пистолет в кобуру. Сама она честно оставила в автомобиле все, кроме ножа.

– До заката, – напомнил в спину Телеграф.

Бандерольке показалось, что он перегибает палку: хранитель выглядит достаточно безобидным, а его поведение – логичным. Люди, если они не мутировали, не способны выдерживать воздействие радиации. Валентин Валентинович сначала шел прямо, потом свернул на перекрестке – за очередным рядом машин оказалась дощатая будка совершенно ненадежного вида. Стас указал на сооружение и покрутил пальцем у виска: этот ящик не мог защитить даже от жары или холода… Хранитель открыл дверь и сделал приглашающий жест. С облегчением Бандеролька увидела, что будка выстроена над люком, ведущим, видимо, в настоящее убежище.

Все подземные бункеры похожи друг на друга.

Валентин Валентинович повозился с запорным механизмом, люк открылся. По лестнице они спустились в небольшой тамбур, где пришлось раздеться и принять дезактивирующий душ, и только потом через низкую, но тяжелую дверцу Бандеролька, Стас и хранитель попали в коридор собственно убежища.

Далеко гостей не повели, и представить, насколько велик бункер, Бандеролька не могла. Похоже было, что он совсем крошечный, рассчитанный на небольшую команду или семью.

– Прошу. – Валентин Валентинович включил свет.

Они стояли на пороге библиотеки. Меньше всего ожидаешь в бункере встретить библиотеку с настоящими бумажными книгами! Или их собрали еще до Катастрофы, или же кто-то долго возился, дезактивируя их. Бандеролька сразу прониклась симпатией к Валентину Валентиновичу.

Без противогаза и защитного костюма хранитель оказался пожилым мужчиной, сутулым, но не полным, с редкими темными волосами и небольшой бородкой-эспаньолкой. Глаза его светились умом и ехидством.

– Вам нравится? Это хорошо.

Белую вышитую рубаху он сменил на черную.

– Присаживайтесь.

Бандеролька с доктором устроились рядом на потертом кожаном диване. В библиотеке чудесно пахло старой бумагой и почему-то табачным дымом. Курить в бункере мог только крайне беспечный человек, поэтому Бандеролька решила, что аромат ей почудился.

– Вот, извольте видеть, мое скромное собрание. Если в мире и есть ради чего жить, то это, конечно, книги и автомобили.

– Можно я посмотрю? – Бандеролька нерешительно приподнялась.

– Конечно, милая барышня! Конечно!

Книги Бандерольку удивили. Они оказались похожими – яркие переплеты, картинки с воинственными, но обаятельными девушками в длинных платьях и с мечами. Некоторые девушки были полуобнаженными. Названия ничего Бандерольке не говорили: «Ведьма в законе», «Трудно быть ведьмой», «Ведьмак на обочине», «Ведьмам здесь жить» и прочее, и прочее.

– А почему – ведьмы?

– Люблю, – коротко ответил Валентин Валентинович. – Ведьмы, драки – это хорошо!

Слегка разочарованная, Бандеролька вернулась на место.

– А почему машины? Вы их тоже коллекционируете?

– Именно так, милая барышня, именно так! Кстати, если не секрет, как вас зовут?

Доктор и Бандеролька представились.

– Бандеролька? – поразился Валентин Валентинович. – Весьма необычное имя!

– У нас просто так принято: моего друга зовут Пошта, в машине остался Телеграф… Ну, так принято. Символ.

– Ясно-понятно, – неожиданно Валентин Валентинович произнес одну из любимых присказок Пошты. Бандеролька почувтвовала в этот момент, как по коже пробежали мурашки. – Я особо не интересуюсь современными обычаями и традициями. Раз сейчас модны такие имена, то кто я такой, чтобы судить.

Он поднялся и начал прохаживаться по библиотеке.

– Например, совсем недавно я узнал, что здесь неподалеку была заброшенная недостроенная атомная станция. Но что толку от этих знаний? Не буду же я жить в отсеке, предназначенном для реактора. Или вот, например, я прочитал про Республику Казантип. Мысль показалась не лишенной смысла, поэтому в силу своих возможностей я решил воспроизвести благое начинание. Республика – это хорошо. Это свобода, это – мир. Лето и счастье. Сюда приезжали на автомобилях – и я начал собирать автомобили. Однако это тоже было практически лишено смысла.

– А как вы их собираете? – очнулся заскучавший было Стас. – У вас есть топливо?

– У меня есть упряжка выносливых мулов. Топлива у меня, увы, нет.

Бандеролька с доктором переглянулись, даже не пытаясь скрыть разочарование. Выносливые мулы им бы ничем не помогли.

– Нам нужно в Керчь, – вздохнула Бандеролька, – и кончилось топливо. Отсюда можно как-то добраться?

– Пешком или на дрезине по рельсам. Завтра утром как раз поедут на дрезине, думаю, вас возьмут.

– Кто поедет? – поразился Стас.

– Как – кто? Молодежь. Молодежь – это хорошо. Без молодежи Республики бы не было. Оставайтесь сегодня на дискотеку, – посоветовал Валентин Валентинович. – Все равно засветло до Керчи не доберетесь, а ночевать в чистом поле – плохая идея. Завтра с ребятами поедете, по времени только выиграете.

– Ладно, – неохотно согласилась Бандеролька. – Доверимся вашим советам.

– И это хорошо! – воскликнул Валентин Валентинович, достал из кармана брюк мятую сигаретную пачку и с удовольствием закурил.

* * *

Уговорить Телеграфа остаться оказалось делом непростым: листоноша отовсюду ждал подвоха. К тому же он категорически не хотел оставлять «Мародер» на хранение Валентину Валентиновичу. Бандеролька подозревала, что Телеграф просто был не готов превратиться из автомобилиста в пешехода, вот и привередничал.

– Вы поймите, – убеждал его Валентин Валентинович, сверкая стеклами противогаза, – на обратном пути топливо завезете – и заберете. Я же не вор, я даже не коллекционер, я – хранитель. У меня ничего не пропадает и ничего не портится.

– Допустим, у вас – нет. А если налет?

– Да какой налет! Это у вас на Большой земле, – видимо, так на Керченском полуострове называли Крым, – войны, налеты. У нас же все мирно, все друг друга знают. Вот сами посмотрите, какие люди замечательные. У нас хорошо. Исторически так сложилось. – Тут Валентин Валентинович запнулся, и глаза его забегали, даже под противогазом было видно.

Телеграф шумно вздохнул.

И вдруг откуда-то повеяло шашлыком. Бандеролька носу своему не поверила. Ее спутники принялись принюхиваться, недоверчиво раздувая ноздри. Солнце было еще высоко, но тени от окружающих долину холмов стали длинными и густыми. Ветер сюда не задувал, дневная жара придавливала сковородкой. «А который, собственно, час, – подумала Бандеролька. – Наверняка уже около семи. А значит, до Керчи все равно не добраться до наступления темноты и стоит переночевать в предположительно безопасном месте, где к тому же пахнет шашлыком».

– Ну, если мирно, – внезапно сдался Телеграф.

– Хотите долговую расписку? Что беру «Мародер» в полной комплектации и обязуюсь вернуть?

Листоноша аж крякнул от неожиданности и удовольствия. Документы – признак цивилизации, письменные свидетельства ее. В нынешнем мире их признают единицы. И вдруг человек сам, по доброй воле, предлагает составить расписку!

– Уговорили, – расплылся в улыбке Телеграф. – Если расписка, сразу ясно – человек серьезный.

Оставшееся до дискотеки время провели с пользой и приятностью: отмылись в бункере у Валентина Валентиновича, переоделись в чистое. Бандеролька уломала Телеграфа выдать из запасов несколько банок консервов на общий стол.

На танцах она была единственный раз в жизни – в Джанкое, на выпускном, когда подростки становились полноправными листоношами. И теперь очень хотелось этот опыт повторить. Расспрашивать Валентина Валентиновича о порядках, царящих на мысе Казантип, Бандеролька не решилась и все переживала, что в походной одежде будет выглядеть глупо, а платья с собой не взяла (не только по причине полной несуразности такой идеи, но и по причине отсутствия платья в гардеробе).

Время близилось, солнце уже не освещало долину.

– Вы готовы? – В комнату, выделенную гостям (две двухъярусные кровати и столик), постучался Валентин Валентинович. – Поспешим же! Дискотека вот-вот начнется, а дискотека – это хорошо!

Они выбрались на поверхность. Запах шашлыка стал сильнее. Над долиной неслись ритмичные звуки, будто кто-то молотил в лист жести. У Бандерольки аж дыханье сперло.

Следом за хранителем они пересекли долину и вскарабкались на перевал. Берег круто обрывался – песчаный пляж был в нескольких метрах внизу, по обрыву шла еле заметная тропинка.

Вид открывался фантастический.

Солнце только зашло, воды моря были абсолютно спокойны, недвижны и отражали все оттенки закатного неба – только на тон светлее. В густой синеве неба зажглись первые звезды, круглые и любопытные.

А на изгибающейся дугой полоске пляжа уже собралась толпа.

Там был крытый камышом навес, видимо, бар, окруженный высокими скамейками. Был костер, полыхающий ярко и празднично. Было несколько мангалов с исходящим соком и запахами мясом. Была музыка – та самая, похожая на барабанную дробь. И была целая толпа отдыхающих, уже начинающих танцевать под открытым небом.

Сначала взгляд Бандерольки выхватил только вскинутые к небу руки, разноцветную, очень яркую, одежду, но потом она заметила, что люди, танцующие на песке, пренебрегают защитными костюмами и противогазами. Мутанты. Несмотря на непредвзятость и на то, что листонош с трудом можно было отнести к людям, Бандерольку передернуло: населяющие Крым мутанты слыли тварями злобными.

Впрочем, в танцующих агрессии не было.

Валентин Валентинович спустился к морю, Бандеролька последовала за ним, обмирая.

Чем бы ни была «Республика Казантип», которую смотритель пытался реконструировать, получилось у него симпатично. Под камышовым навесом действительно был бар, между бутылок (старинных, произведенных до Катастрофы, но с явно современным содержимым) горели невысокие свечи. За стойкой хозяйничала очень улыбчивая и очень зубастая шестирукая девушка в майке с надписью «Кали». У самого обрыва находился источник загадочных звуков – сложная музыкальная установка, совмещающая ударные, гитару, пианино и что-то еще. Управляли установкой и задавали ритм всему собранию сиамские близнецы, похожие бородами и залысинами. Правый, в черных очках и бандане с черепом, увлеченно бил в барабаны.

– Труевая дискотека, – похвастался Валентин Валентиныч. – Братья Труи – лучшие из лучших на Керченском полуострове! Отдыхайте, друзья. Отдыхать – это хорошо.

Он улизнул, оставив листонош в некоторой растерянности. Бандеролька аж вцепилась в руку Стаса – ладонь у доктора была мокрая и холодная.

Вокруг бесновались. Руки и ноги, изогнутые под немыслимыми углами, локти и колени в невероятном количестве, глаза красные и светящиеся, волосы белые, как проростки картошки, и зеленые, носы самых разных форм, и все это – слепленное в нелепые, фантасмагоричные вариации. Кони листонош здесь не особо выделялись бы.

– Вот ведь пакость, – пробормотал Телеграф. – Нет, молодежь, стар я для этого непотребства. Идите, развлекайтесь. Только шашлык этот не ешьте, хрен знает из кого он приготовлен. А я пойду в машину и спать лягу, заодно имущество наше переберу, для завтрашнего похода перепакую.

Он ушел. Бандеролька плотнее прижалась к Стасу.

– Может, и нам в машину? – спросила она.

– Да ты что?! Всю тусовку пропустить? Ладно тебе, не бойся, держись рядом. Пойдем плясать.

Плясать Бандеролька не умела, и только топталась рядом со Стасом, недоумевая: зачем ей это?

Возле нее ритмично подергивалась молодая брюнетка абсолютно нормального вида: две руки, две ноги, два уха и два глаза. Лицо отрешенное, волосы слегка волнистые, фигура атлетическая – сразу видно, что девушка ведет не диванный образ жизни. Бандеролька аж залюбовалась резкими и четкими движениями. Брюнетка обернулась.

– А, это вы завтра в Керчь?

– Да, – растерялась Бандеролька, чувствуя себя мелкой, ненужной и незначительной.

– Кто такие?

– Я – Бандеролька, листоноша. Это – доктор Стас.

– Доктор?

– Врач, – пояснил галантный Стас и почему-то засмеялся, с ним бывало.

– Тоже в Керчь?

– Ну да. У нас там общее дело.

Брюнетка смотрела теперь только на Стаса, Бандерольку и не замечала. Ту кольнуло ревностью: понятно же, что молодая особа положила на симпатичного доктора глаз.

– А вы кто? – напомнила о себе Бандеролька.

– Я? Атаман Пеева. Мне тоже в Керчь утром, и у меня дрезина. Валентиныч велел вас подвезти. Так что на рассвете встретимся у выезда из долины.

Она окатила Бандерольку презрением, отвернулась и оттанцевала в сторону.

– И что это было? – спросил Стас.

– Стерва какая-то, – в сердцах ответила Бандеролька. – Впрочем, нам с ней, кажется, по пути.

* * *

Ближе к полуночи мутанты перепились. Бандеролька от алкоголя отказалась сразу и решительно, Стас же позволил себе бокал. Бандерольку терзали угрызения совести: мир в опасности, Пошта и остальные рискуют жизнями, а она – будто в отпуске, по гостям и дискотекам. Приходилось напоминать себе про котов-людоедов и крабов, про хищный мох – и все равно Бандеролька чувствовала себя прогульщицей.

Сюда, похоже, сплетни о листоношах не дошли. Никто не обвинял их во всех грехах, никто не припоминал якобы совершенные злодеяния. Может быть, здесь вообще о листоношах не знали, кажется, даже о Катастрофе только догадывались: память у мутантов была короткой, и занимали ее танцы, обнимашки и прочие радости жаркого лета.

А что будет зимой, они не думали.

И о том, что зима близко, не подозревали.

И о бункерах за морем понятия не имели.

Они просто наслаждались жизнью.

Бандеролька им отчасти завидовала. Ровно до того момента, когда заметила, что большая часть танцоров уже не стоит на ногах. Патлатый и крайне грязный мутант упал посреди пляжа и начал дергаться, изображая лежачий танец. Остальные хлопали в ладоши и подбадривали его. Рядом с Бандеролькой нарисовался пьяный в хлам сморщенный мужичок карманного размера – едва ей по плечо.

– Мадам, – проникновенно начал он. – Силь ву пле. Авек плезир. Мон ами.

– Я не танцую, – наугад ответила она.

– У меня ай-кью – сорок девять! – оскорбился мутант.

На нем была истошно-розовая футболка. Бандеролька поморщилась.

– Не трогай девушку! – набычился Стас.

И началось. Сморчок в розовом неожиданно ссутулился, поднял руки на уровень лица, прижал подбородок к впалой груди и, пошатываясь, попер на почти двухметрового доктора.

Тот от неожиданности опешил и просто отступил. Сморчок поднырнул, как волнистый попугайчик, и выстрелил вперед, в направлении доктора, сухенькой ручкой. Кулак прилетел Стасу в солнечное сплетение, доктор согнулся пополам и закашлялся. Бандеролька среагировала моментально: зашла сзади, схватила мутанта за лицо (пальцами в глаза) и аккуратно уложила агрессора на спину.

– Ах ты… – прошипел мутант и вскочил одним прыжком.

У Бандерольки в драке сначала работали ноги, потом – руки, и только потом включалась голова. Поэтому она попыталась достать мутанта топчущим, но сморчок, проявив неожиданную сноровку, провел удар мимо, перенаправив ногу. Бандеролька пнула снова – и снова с нулевым эффектом. Мутант зашагнул вперед и в сторону, оказавшись почти вплотную к девушке – она услышала смрадное дыхание.

Так близко к Бандерольке, особенно – Бандерольке злой и уставшей, а потом позабывшей о гуманистических идеалах – стоять не стоило. Локтями она била уверенно и метко.

Но почему-то секущий с правой прошел мимо, а когда Бандеролька попыталась ударить снизу вверх в подбородок, мутант умудрился обогнуть ее и взять на удушку. Локоть он завел грамотно: прямо под подбородок, и свел худые руки так быстро, что Бандеролька ничего не успела сделать. Перед глазами потемнело, в ушах зазвенело, последнее, что она подумала, было: «Мамочки, как глупо!»

Очнулась Бандеролька в эпицентре массовой драки.

Вокруг были ноги, и разобрать, кто с кем дерется, не представлялось возможным.

Было очень светло. Сначала Бандеролька решила, что от костра, но потом рассмотрела: пылал камышовый навес. В воздухе пахло кровью и дымом, раздавались молодецкие вопли и надсадное кхеканье. Бились братья Труи, обрушивая на остальных сокрушительные удары. Вертелся волчком мутант в розовой рубашке. Атаман Пеева отмахивалась оглоблей и орала:

– Подходи, уроды, за свежей люлечкой!

К удивлению Бандерольки, в драке обнаружился доктор Стас – с разбитыми губами, но абсолютно счастливый. Голые барышни катались в песке, тягая друг друга за волосы.

Бандеролька вскочила на четвереньки и поспешила убраться подальше, пока не затоптали. Видно было: это не серьезное побоище с членовредительством, это такой народный вид спорта, развлечение.

Но принимать участие не хотелось.

Бандеролька отряхнулась и побрела вдоль полосы прибоя подальше от шума и гама. Не полная, но яркая луна освещала пляж, и бежала по морю светлая ребристая полоска. И что-то шевелило прямо у кромки прибоя длинным усом. Бандеролька осторожно приблизилась, готовая в любой момент либо начать драться, либо удрать.

Но это был всего лишь рыбак с удочкой. Похоже, он не боялся того, что может принести море. Бандеролька решила, что рыбак – достойное завершение этого безумного дня, подошла и села рядом на песок.

– Отец, – прочувствованно говорил рыбак в темноту и пустоту, – отец! Ты себе не представляешь, отец!

Был рыбак грузным, всклокоченным и усатым.

– Извините, – решилась Бандеролька. – А с кем вы разговариваете?

– Призрак отца Гаррисона, – представил невидимого собеседника рыбак. – А что вы здесь делаете, барышня?

– От драки убежала.

– Да, подраться у нас любят, – согласился рыбак. – Поэтому Валентиныч оружие и забирает. А то поубивали бы друг друга. Надолго на Казантип?

– Завтра утром уезжаем, нам в Керчь надо.

– Керчь! – обрадовался рыбак и обратился к призраку. – Слышишь, отец? Передавайте там Олегу Игоревичу привет, капитану. Скажите, Константиныч его уважает.

– Хорошо, – Бандеролька решила, что с нее хватит, и поднялась. – Передам. До свидания.

Она обогнула дискотеку, где уже братались и залечивали раны, и побрела к «Мародеру» – очень хотелось спать.

Глава 13

Змеиный рай

Тихим маршем выбраться у Пошты не получилось. Из штаба вышли без приключений, несмотря на то, что на площади перед бывшим Домом культуры собралось, похоже, все население Старого Крыма, жаждущее посмотреть на живого листоношу (ну, или на то, как он перестанет быть живым). Пробираясь сквозь толпу, Пошта и его спутники особенно тщательно следили за тем, чтобы не нарваться на других людей в серых балахонах. Пару раз Костя (из-за маленького роста и капюшона несколько ограниченный в поле зрения) едва не налетел на настоящих сектантов, но успел увернуться, хотя один раз ему пришлось для этого нырять под брюхо припаркованного «КамАЗа».

Выйдя на центральную улицу поселка, Пошта и его спутники двинулись в сторону окраины, подальше от пиратов, казаков, татар и ополченцев. На блокпостах и заставах на них не обращали внимания – во-первых, сектантов побаивались, а во-вторых, они же выйти из города хотят, а не зайти. Чего их досматривать-то?

На крайней заставе – за ней начиналась двухполосная дорога, ведущая в Коктебель, их поджидал неприятный сюрприз.

У самого шлагбаума собрались семеро сектантов. Встав полукругом, они обратили взоры на заходящее солнце и стали раскачиваться в странном ритме, приветствуя угасающее светило. Наступали сумерки, любимое время адептов Серого Света, и отряд Пошты угораздило нарваться на, если так можно выразиться, богослужение.

– Братья! – обрадованно вскинул руки один из серых. – Вас пятеро! Сам Свет послал вас! Вместе нас будет двенадцать, сакральное число.

– Не будет, – ответил Пошта и хлестким ударом в висок отправил сектанта в отключку. – Валим всех, – прошептал он, подхватив падающего сектанта в братские объятия. – Только по-тихому, а то весь городишко перебудим.

По счастью, товарищи его услышали, и уже через несколько мнгновений почти все настоящие адепты Серого Света оказались в бессознательном состоянии, лишь двоим удалось укрыться за грудой мешком с песком.

– Что вы творите, – пискнул кто-то из них. – Мы же братья!

– Шакал тебе брат, – ответил мичман Зиняк, вытаскивая мачете. В отличие от Пошты, он предпочитал избавляться от врагов радикальными методами. – А акула тебе мама.

Двое уцелевших адептов Серого Света выбрали единственно верную тактику из всех возможных: бросились максимально быстро бежать в разные стороны. Одного успел срубить бумерангом Костя; второй на ходу обернулся, капюшон слетел с головы, и оказалось, что это девушка.

– Ты! – завопила она, глядя на Пошту. – Убийца! Мы отомстим!

Мичман Зиняк метнул мачете, но промахнулся. Девица-сектант запрыгнула на подоконник ближайшего одноэтажного домишки, схватилась за карниз крыши, подтянулась и шустро, как сайгак, поскакала к следующей крыше.

– Вы что, знакомы? – уточнил Воловик, меняя магазин АКМ.

– Лично – нет, – ответил Пошта. – Но у меня дурная репутация в их секте.

– Заслуженная?

– Не без того.

– Тогда предлагаю валить быстро, – сказал Воловик. – Религиозные фанатики – народ злопамятный. Сейчас эта сучка к своим прибежит, всех на уши поставит, и будут они за нами гнаться, пока не надоест.

– Им не надоест, – влез в разговор профессор Кайсанбек Аланович. – Они готовы на все ради Серого Света, они никогда не останавливаются.

– Ничего, – пообещал Пошта. – Остановим. Не впервой.

По его расчетам у них была фора во времени – минут сорок. Пока девица доберется до святилища (коих, по идее, в Старом Крыму должно было быть несколько), пока оповестят остальных, пока те соберутся в праведный крестовый (или как там у них он называется) поход… А сорок минут – это километра три-четыре по пересеченной местности, если бегом.

– Вперед! – скомандовал Пошта. – Бегом марш! Воловик, ты замыкающим, увидишь пригодное место для засады – свисти.

– Как свистеть? – не понял Воловик.

– Громко!

И они побежали. Бег с рюкзаком – вообще увлекательное занятие, а уж с оружием в руках он становится еще интереснее. Не подстрелить себя – раз, не подстрелить товарища – два, не споткнуться и не выронить автомат – три. Поневоле все внимание сосредотачивается на том, как переставлять ноги, не до любования окрестностями.

Сзади раздался свист. Пошта резко остановился, на него тут же налетел профессор, в которого затормозил Костя. Один лишь Зиняк мудро бежал чуть в стороне и ни в кого не врезался.

– Ну что? – крикнул Пошта.

– Есть хорошее место, – отозвался Воловик.

Пошта огляделся. Они бежали по узенькой тропинке, вокруг которой возвышались покатые холмы, которые тянулись до самых предгорий Кара-Дага. Холмы густо поросли папоротником и невысокими кривоватыми деревцами. После заката резко стало холодно, на листве выступила роса. Тропинка тут делала поворот, забирая влево, и за поворотом виднелись развалины какого-то дома.

– Ну, что задумал? – спросил Пошта матроса.

– Сажаем профессора в дом, как ложную цель. На дороге бросаем один балахон, зря его, что ли, пацан не выбросил. Сами садимся по кустам, только не напротив друг друга, а то перестреляем сами себя, а так, чтобы линии огня сходились под острым углом. Когда они дойдут до этого места – тут одна дорога была все время, так что они не промахнутся, – над балахоном наверняка остановятся. Если у них есть с собой собаки – дадут понюхать, чтобы вернее след взяли. Кайсанбек Аланович долбанет по ним из дробовика, и они решат, что в домике засада, уж очень место удобное. И когда решат домик взять штурмом – мы их покрошим в мелко нарезанный салат.

– Не нравится мне эта идея, – заявил профессор. – А что, если они решат не штурмовать домик, а, скажем, расстрелять из гранатомета?

– Откуда у них гранатомет? – удивился Воловик.

– Ладно, в домике посижу я, – вызвался мичман Зиняк. – А вы, профессор, постарайтесь не кашлянуть в засаде.

План удалось реализовать в мельчайших деталях. Серое воинство действительно нагнало их минут через сорок (Пошта успел подремать, у профессора разнылась спина от долгого неподвижного лежания на животе, как вел себя Костя в другой засаде с Воловиком, оставалось загадкой, но Пошта предположил, что вел себя пацан образцово – очень уж он зауважал матроса после случая на скале), действительно остановились при виде серого балахона и даже (опять Воловик угадал) подвели к тряпке двух доберманов, чтобы те взяли след.

Тут Зиняк ударил по сектантам из автомата, серые залегли по обочинам дороги и начали сползаться к домику. Гранатомета у них не было, зато в избытке водилось дымовых шашек. Закидав их куда можно и куда нельзя, серые всю лощину заволокли густым черным дымом, под прикрытием которого приблизились к руинам домика почти вплотную.

Тут в дело вступили две огневые точки – Пошта и профессор с одной стороны, Воловик и Костя с другой встретили адептов Серого Света кинжальным огнем. Парочку успели отправить непосредственно в Серый Свет (или что их там ждет в загробном мире), остальные с воплями разбежались кто куда.

Враг был рассеян, морально повержен, но не уничтожен.

Воловик и Зиняк рвались в погоню, додавить гадину, нельзя оставлять за спиной живых врагов, но Пошта был непреклонен.

– И так много времени потеряли. Нам в Кара-Даг надо. А тут еще до Коктебеля идти и идти! Причем ночью, через предгорья и в хорошем темпе. Не до сведения счетов.

Идти по горам – ну ладно, еще не по горам, по предгорьям – в темноте занятие неблагодарное, скорость передвижения низкая, опасность получить травму – высокая, а даже пустячный вывих притормозит весь отряд весьма значительно, поэтому Пошта решил пренебречь режимом маскировки и переломил парочку химических факелов. Прозрачные пластиковые палочки озарили окрестности призрачным зеленоватым светом, и сразу стало казаться, что в кустах и между деревьями таятся полчища хищных мутантов.

Костя решил включить свой тактический фонарик мощностью в семьсот люмен и тут же пожалел об этом: листва обладает неплохим отражающим свойством, и ночью светить в лесу таким прожектором – верный способ ослепить самого себя.

Шли молча, контролируя сектора. Какое-то странное гнетущее беспокойство овладело всеми.

– Мне кажется, – сказал Костя шепотом, – что за нами кто-то идет.

– Это нормально, – ответил мичман Зиняк. – В лесу ночью всегда что-то чудится.

– Да нет же, – возразил пацан. – Я ж после фонарика не вижу ничего, зато слышать стал лучше. Вот послушайте! Точно чьи-то шаги.

Отряд по команде Пошты остановился. Все прислушались. Кроме уханья сов и сопения ежиков до них не донеслось не звука.

– Тебе показалось, – решил Пошта и скомандовал продолжить движение.

– Не показалось, – упрямо возразил мальчишка, но развивать дискуссию не стал.

Миновали заброшенный поселок с милым названием Козья Балка. Дорога пошла вверх, идти стало тяжелее. «Надо бы устроить привал, – подумал Пошта, – но нельзя – вполне возможно, сбежавшие сектанты поднимут казаков или пиратов, и за нами уже отрядили погоню».

Интересно, как там Филателист? Справляется? Или Сургучу пришлось выйти из-под прикрытия и спасать главу клана?

– Пошта, а Пошта, – позвал мальчишка, которому, наверное, было немного страшновато ночью в лесу, – а мне показалось или там, в Старом Крыму, был один из наших?

– Не показалось, – ответил Пошта. – Не думаешь же ты, что Филателист сунулся во вражье логово без поддержки?

– Я думал, мы – его поддержка, – удивился Костя.

– Поддержки много не бывает. Да и не ждал нас Филателист. Он был уверен, что мы выполняем миссию, а не ломимся напролом спасать своего командира.

– Так тот мужик, который тебя на выходе перехватил, – он наш, да? Я его, кажется, в Джанкое видел.

– Сургуч его звать, – неохотно сообщил Пошта. – По особым делам порученец.

– Смотрите! – прервал их беседу Кайсанбек Аланович. – Что это там, в небе?

Горизонт перед ними полого забирал вверх, в гору, а над горой, плоской, как стол, сверкали какие-то сполохи, над которыми призрачно мерцали гигантские капли, похожие на светящихся медуз.

– Свят-свят-свят, – перекрестился мичман Зиняк. – Огни святого Эльма! Я такие только на мачтах видел, перед штормом.

– Тьфу на тебя, – ответил матрос Воловик, – обычное атмосферное электричество.

– Да нет, не похоже это на огни святого Эльма, – возразил профессор. – Статическое электричество – оно же на чем-то должно скапливаться, а тут прямо в небе висят.

Пошта вытащил атлас и сверился с ним.

– Если мы не заблудились, это гора Узун-Сырт, она же гора Клементьева, – сообщил он.

– А, тогда понятно! – расслабился профессор. – Колыбель крымской аэронавтики!

– Чего-чего? – не понял Костя.

– Планеризма и полетов на воздушных шарах.

– Так это чего – воздушные шары? Не может быть!

– Ну, подойдем поближе – узнаем, – пожал плечами профессор. – Очень на них похоже.

Подъем на гору Клементьева, она же Узун-Сырт, занял у отряда почти два часа. Пологая-то она пологая, но, черт побери, высокая. Взобравшись на яйлу, отряд сделал привал, и Пошта поднес к глазам бинокль. Профессор был прав – сполохи оказались огнями горелок, что подгревали воздух в двух десятках воздушных шаров, висящих неподвижно над плоскогорьем.

Сами шары были заякорены над землей и соединены паутиной тросов. В паутине виднелись вагончики-трейлеры, лестницы, мостки, палатки и будочки.

– С ума сойти, – пробормотал профессор, когда Пошта молча протянул ему бинокль. – Настоящий летающий город! Лапута!

– Интересно, – задумался Воловик, – а чего они там парят? Чем им на земле плохо?

– Не знаю, – ответил Пошта. – Но думаю, что неспроста они выбрали небо.

Причина тяги обитателей летающего поселка к небу выяснилась очень скоро. Отряд не прошел и ста метров, как Костя наступил на змею – здоровенную такую тварь метра полтора длиной. Она встревоженно зашипела и уползла в высокую траву, а спустя пару минут травяное море, покрывавшее яйлу, заволновалось, будто бы колышимое ветром – только вот ветра никакого не было. Шипение начало раздаваться со всех сторон, трава гнулась под движением множества скользких чешуйчатых тел.

– Змеиный рай! – закричал Воловик. – Бежим!

Отряд бросился бежать, прорубаясь сквозь заросли травы с помочью мачете, топора и бумеранга Кости. За ними по пятам следовало бесчисленное множество змей, блестящих в темноте. Пошта слыхал легенду про змеиный рай – место, где змеи расплодились в таком количестве, что пожрали все живое и стали питаться друг другом, пока не остались только самые большие и самые сильные; что люди, живущие неподалеку от змеиного рая, приносят гигантским тварям жертвы – чтобы те не расползлись по всему острову и не уничтожили человеческое население подчистую.

До сего момента Пошта считал эту легенду очередной страшилкой для детей, которую следует рассказывать на ночь глядя, дабы внушить трепет подрастающему поколению.

Но – легенда оказалась правдой. Теперь понятно, почему эти чудики не слезают со своих воздушных шаров.

Змеи догоняли.

– Надо поджечь траву! – предложил Зиняк.

– Не загорится, слишком сырая, – ответил на бегу Воловик.

– Может, расстрелять парочку – и остальные передумают? – спросил Костя, воинственно взмахнув бумерангом.

– Не сработает, у змей нет стадного инстинкта, – ответил профессор.

– Они ядовитые? – уточнил Пошта.

– Не думаю, – сказал Кайсанбек Аланович, – но при таком количестве и размерах это уже и не важно.

Выхода из сложившейся ситуации не было. Змеи ползли быстрее, чем люди бежали; переводить на них патроны было бессмысленно. «Эх, сюда бы огнемет», – подумал Пошта мечтательно; но огнемета не было и не было из чего его соорудить.

От отчаяния Пошта сорвал с разгрузочного жилета пару гранат и швырнул в траву позади себя. Взрыв, столб земли, ошметки змеиных тел. И тут с неба раздался протяжный вой.

– Мать моя женщина! – Мичман Зиняк от неожиданности аж присел.

– Это еще что за иерихонские трубы? – удивился профессор.

– А что такое иерихонские трубы? – уточнил Костя, вертя головой в поисках источника звука.

– Потом объясню, – пообещал Кайсанбек Аланович.

– Это сирена, – догадался Пошта. – С летающего города!

И тут на землю обрушился огненный дождь. С каждой гондолы, с каждого шара, трейлера, кабинки и корзины вниз полетело что-то горящее – бутылка ли, бочка, баклажка, коробка или самодельная граната – но, пролетев положенное расстояние, метательный снаряд взрывался, уничтожая десяток-другой ползучих гадов и сотрясая землю взрывной волной.

– Так вот зачем они там висят! – догадался профессор. – Не жертвы змеям приносить, а контролировать численность популяции! Наверняка это филиал какой-то биостанции, может быть, даже Кара-Дагской!

«Ох уж эти яйцеголовые, – подумал Пошта. – Что тут контролировать, тут уничтожать все под ноль надо. А они, значит, только на массовые перемещения змей реагируют. Ну что ж, спасибо и на этом».

Однако вскоре выяснилось, что судьба отряда Пошты занимала обитателей воздушных шаров меньше всего – зажигательные бомбы падали все ближе и ближе к листоношам, профессору и матросам.

– Теперь нам точно труба, – обреченно заявил мичман. – Если не змеи, так бомбы. Ну что за ночка!

«Да уж, – мысленно согласился Пошта, – попали из огня да в полымя». Впрочем, бомбы – это не так страшно, если ты листоноша и твои рефлексы лучше, чем у простых людей.

– Уходите, – скомандовал он. – Я прикрою.

Пошта вскинул «Тавор» к плечу и пошел в хвосте отряда спиной вперед. Каждую бомбу, грозящую упасть поблизости, он сбивал на лету – обычно они взрывались метрах в двадцати над землей, орошая травяное море пылающим содержимым. От гари и копоти лицо и руки Пошты покрывал слой черной маслянистой пленки, глаза слезились от дыма, но рефлексы работали исправно. Один выстрел – одна бомба.

Пока отряд выбирался из зоны поражения, Пошта израсходовал три полных магазина. Значит, сбил девяносто бомб. Нехилый у летунов боезапас оказался. Интересно, как они его пополняют… Наверняка у них есть и наземная база где-то. А вот с летающим городом точно никто связываться не будет – обрежут якорные канаты, разбомбят все к дьяволу и улетят. Грозная сила, хорошо что змеями занимаются, а не политикой. Пошта содрогнулся, представив себе эту махину над Джанкоем.

– Все, вырвались, – выдохнул Пошта, когда они приблизились к обрыву. Здесь заканчивалось плоскогорье и начиналось побережье. Над морем вставало солнце.

Перед отрядом лежал Коктебель.

Интерлюдия

Кротовый гольф

– Принес? – угрюмо спросил водитель. Забравшийся в салон старенького комбайна курьер утвердительно промычал в ответ и продемонстрировал угрюмому водителю брезентовый вещмешок, внутри которого что-то загромыхало. – Тогда поехали.

Взревел двигатель, из выхлопной трубы рядом с кабиной вырвались клубы черного дыма и копоти. Громыхая и поскрипывая, комбайн тронулся с места и поехал в сторону холма, возвышающегося в центре огромного поля. На холме стояла колоритная парочка: тучный усатый мужчина в цветастой гавайской рубашке и бежевых шортах, а рядом с ним высокий худощавый старик в синей робе. В руках у той парочки были длинные стальные трубки, концы которых зачем-то расплющили в неаккуратные блины. Мужчины что-то живо обсуждали, указывая руками в направлении заходящего солнца.

Завидев приближающийся трактор, мужчины прервали свой разговор и спустились к подножью холма. Теперь курьер смог вблизи увидеть двух самых влиятельных управителей Союза Вольных Городов Крыма. Толстяка звали Иван Зарубка, но среди подчиненных его именовали не иначе как Правдорубом. Не потому что он всегда говорил правду, а потому что мог легко за неё убить. Так что собеседники Зарубки старались не делать тому замечания касательно излишней любви Ивана к мучному и сладкому.

Настоящее имя старика не знали даже его многочисленные жены и дети. Все звали его Ферзем. Скорее всего, это прозвище старик получил за пристрастие к плетению многоходовых интриг и любовь к свершению неожиданных и порой весьма жестоких ходов.

– Привезли? – Зарубка повторил вопрос водителя, и курьер вновь утвердительно промычал, протягивая Правдорубу вещмешок. – А чего мычишь? Немой, что ли?

– Да, – поспешно отозвался курьер и только потом сообразил, какую глупость сморозил. Но, на его удачу, Зарубка не обиделся, а, наоборот, разразился громким смехом.

– Туповаты у тебя подчиненные, Ферзь! – улыбнулся Иван, развязывая вещмешок. – Но исполнительные.

Запустив руку вовнутрь, Зарубка принялся перебирать содержимое мешка. Наконец он извлек на свет небольшой круглый череп. Это был вываренный и высушенный череп степного крота. После Катастрофы с кротами в крымских степях случилось что-то странное. Нет, они не выросли до невероятных размеров и не отрастили себе лишние конечности. Но кости их стали тверже, чем сталь.

Подкинув несколько раз черепок на ладони, Зарубка удовлетворенно кивнул.

– Пойдет!

Закинув вещмешок на плечо, толстяк пошел обратно на холм. Ферзь задержался, давая подчиненным указания.

– Заберете нас через пару часов у третьей лунки. Охрана, я надеюсь, не дремлет?

– Что вы, шеф, как можно? – обиженно насупился водитель, неуклюже выбрался из кабины и взмахнул пару раз руками над головой. В ту же секунду по периметру холма стали появляться силуэты людей с оружием. Лица охранников скрывались за масками респираторов или противогазами, все они щеголяли в новеньких противорадиационных костюмах. Ферзь хорошо заботился о своих подчиненных, обеспечивая им самую надежную амуницию, какую только можно было достать на заброшенных военных складах крымского острова.

– Молодцы, – похвалил старик и пошел вслед за Зарубкой. Водитель вновь помахал руками над головой, и степь вокруг холма вновь стала ровной, словно поверхность обеденного стола.

– Ферзь, давай быстрей! – прокричал с вершины холма Правдоруб. – Солнце скоро уйдет!

Вернувшись в кабину, водитель завел двигатель и погнал комбайн в сторону третьей лунки. Когда начальство играло в гольф, лучше не попадаться им на глаза. Иначе вместо черепа крота управители могли использовать голову провинившегося подчиненного.

* * *

– Как ты думаешь, Иван, есть ли выжившие кроме нас?

– Ты сейчас о чем? – удивился Зарубка, устанавливая кротовый череп на пластиковой подставке, нижняя часть которой глубоко уходила в грунт холма. Ферзь стоял неподалеку, опершись двумя руками на самодельную клюшку для гольфа и глядя куда-то вдаль. – Выжившие на острове? Конечно же есть, ты и сам знаешь. Севастополь, Симферополь, Феодосия, Керчь…

– Да нет, я сейчас не о Крыме спрашиваю. У нас-то поселения выжившие почти каждую неделю обнаруживаются, благодаря неустанной работе листонош. Но как, по твоему мнению, обстоят дела на материке? Ты никогда об этом не задумывался?

– А что тут думать? – Иван встал рядом с черепом-мячом, примериваясь для удара. – Если бы кто и выжил, правительство там какое-нибудь, то они давно к нам нагрянули. А уж сколько лет тишина! На остров никто не приплывает. Пираты и севастопольские моряки никого в море, кроме мутантов, не встречают. Погибли все, поубивали друг дружку.

– Но если у нас на острове выжило столько людей, то почему ты думаешь, что подобное не удалось кому-то еще? Ядерные бомбы, конечно, мощные штуки, и слава богу, что по Крыму ими не утюжили, но и от них можно найти спасение. Укрыться где-нибудь.

– Где?! – свой вопрос Зарубка сопроводил ударом по мячу-черепу. Вжииих! И гудящий на лету снаряд устремился в поле. Собеседники проводили его взглядом.

– Да мало ли где можно было пересидеть. Бункеры, бомбоубежища. В метро можно было спрятаться, в конце концов.

– В метро? Ну ты и шутник! – расхохотался Зарубка, уступая Ферзю место. Старик достал из мешка черепок и установил его на подставку.

– Зря ты так, Иван. Метро строили как бомбоубежище, и во время большого бума там наверняка оказалось огромное количество людей. Переждали, освоились и начали быт налаживать. Совсем как мы.

– Не знаю, Ферзь, не знаю, – скептически протянул в ответ Зарубка. – Может, ты и прав. Но боюсь, ответа на этот вопрос мы с тобой не узнаем. Даже если кому-то удалось спрятаться и переждать этот ядерный ад в подземных каменных бункерах, то вряд ли они в ближайшие годы будут стремиться наладить отношения с другими выжившими. Вокруг мутанты, инфраструктура разрушена, радиационный фон зашкаливает. Вопрос выживания для них на первом месте. Тут не до туризма.

Старик примерился и сделал свой удар. Проследив за полетом мяча и запомнив место его падения, Ферзь достал из земли подставку и стал спускаться с холма. Иван двинулся следом.

– В твоих словах есть резон. Человечество всегда стремилось к выживанию, а не к саморазвитию. Банка тушенки сейчас стоит больше любой картины Пикассо. Черт побери, скорее всего, эту картину порвут на лоскуты и бросят в огонь, чтобы разогреть ту самую тушенку!

– О чем я тебе и толкую, – кивнул Зарубка, на ходу выбирая в мешке очередной черепок. – Это мы в Крыму, считай, как на курорте! Хоть люди и мрут как мухи от мутантов и лучевой болезни, но зато под ясным солнышком. Хлеб у народа есть, зрелища мы ему обеспечиваем. Я, кстати, вчера с одним карликом, Лоренцо его кличут, контракт подписал. Сделаем передвижной цирк шапито. Наберем гимнастов, клоунов, акробатов. А с уродами так вообще проблем не будет, ассортимент нынче широк.

– Цирк? – удивился Ферзь.

– Да. Думал построить что-то вроде Колизея, как в Древнем Риме, но потом посчитал и понял, что цирк мне дешевле обойдется.

– Думаешь, с помощью этого ты сможешь отвлечь горожан от насущных проблем? А что, может сработать. – Старик даже почувствовал легкий укол зависти, что такая блестящая идея пришла не ему, а усатому собеседнику. – Пусть жрут свои радиоактивные продукты и веселятся, глядя на бородатых женщин. Меньше будут задумываться над тем, что управители живут в надежных бункерах с очищенным воздухом и чистой водой.

– Кстати! – воскликнул Зарубка и достал из кармана шорт маленькую жестяную коробочку. Старик последовал его примеру и достал точно такую же коробочку из нагрудного кармана своей робы. Внутри коробочек оказались большие желтые таблетки. Управители приняли по одной и следующие несколько минут шли молча.

Когда таблетка окончательно растворилась, Иван сглотнул горький ком слюны и скривился.

– Черт! Не могли высоколобые ученые придумать антинуклидовую таблетку с приятным вкусом? Клубничным или банановым, например.

– Ты как маленький, честное слово, – укоризненно поцокал языком Ферзь. – Живешь в хоромах, питаешься здоровыми продуктами, радиация тебе не страшна. А все равно чем-то недоволен! Вот такие, как ты, Катастрофу и устроили.

– Что значит «такие, как я»? – набычился в ответ Зарубка.

– А такие, кому всегда мало. Мало денег, мало власти, мало женского внимания.

– И это говорит мне человек, у которого шесть жен и черт знает еще сколько любовниц! – поддел Ферзя в ответ Зарубка. Но старик лишь примирительно поднял руки вверх.

– Тут ты меня уел. Но в свою защиту хочу сказать, что никогда не брал женщин силой. Они сами ко мне липнут. А если силы позволяют, то почему же не пригреть красавицу?

– Ох, Ферзь, шалишь. Может, ты, помимо желтых, еще и голубые таблетки принимаешь? – Иван заржал, довольный своей нехитрой шуткой. Старик ничего не ответил, так как его внимание в тот момент привлек одинокий всадник, скачущий по степи по направлению прямо к игрокам. Гонец?

Но пока всадник был далеко, старик не стал обращать на него внимание. Если что, охранники задержат и разберутся.

– Не о том ты думаешь, Иван, – ответил он наконец собеседнику. – Нас сейчас не потенция должна волновать, а будущее. Вот успокоится, наладится жизнь в Крыму. И что дальше?

– К чему ты ведешь, старик? Я не понимаю.

Ферзь тяжело вздохнул и остановился, вновь используя клюшку в качестве трости.

– Ты пойми, что рано или поздно наступит время передела власти. Когда общество очухается от прошедшей Катастрофы и начнет возрождать старые связи. Думаю, что там, на материке, есть свои листоноши. И в любой момент к нам на остров могут нагрянуть представители какой-нибудь Новой Украины или Возрожденной России. Да хоть Объединенные Турецкие Эмираты.

– Что с того?

– А то, что они могут не признать самостоятельным государством. Скажут: «Союз Вольных Городов? Казачья Сечь? Крымское ханство? Что еще это за банановые республики?» И посадят тут своего наместника, поддерживаемого маленькой армией.

Зарубка посмотрел на старика со смесью удивления и страха. Похоже, подобные мысли были для Ивана в новинку. Он-то уже решил, что его власти ничего не угрожает. Что до конца своих дней он просидит на вершине этого вывернутого наизнанку мира. И вдруг оказывается, что в любой момент этой власти может прийти конец. Наконец, Зарубка спросил осипшим от волнения голосом:

– Ты серьезно думаешь, что такое возможно?

– Не стал бы ставить на это свою жизнь, но отрицать подобный вариант развития событий нет смысла.

– И что ты предлагаешь? – Зарубка уже забыл об игре. Взбудораженное воображение толстяка рисовало картинки высадки на крымские берега многотысячного турецкого десанта.

– Я предлагаю быть готовым к такому повороту. Нам нужно самим объединить разрозненные поселения в единое государство.

– Похоже, ты просто перегрелся на солнце, и от этого у тебя разыгралось воображение, – нервно хохотнул Зарубка. – Как ты хочешь объединить жителей острова? Пираты никому не подчиняются. Листоноши тоже себе на уме. Казаки никогда не сядут за один стол с татарами. Я уж не говорю о бандитах и мародеров.

– Всё очень просто. Для того, чтобы объединить столь разношерстную компанию, потребуется всего одна вещь. Внешний враг. Могущественный, способный уничтожить всех и вся. И единственный способ противостоять ему – это заключить союз.

– И где же мы возьмем такого врага?

– Да мы просто его придумаем. – Ферзь расплылся в холодной улыбке маньяка-убийцы, глядя на которую даже Зарубка почувствовал себя не в своей тарелке.

– Охренеть, – только и нашел что ответить Зарубка.

– Конечно, лучше всего внешний враг. Но один мой новый приятель подсказал мне идею, которая показалась куда более перспективной.

– Что за приятель и что за идея?

Зарубка с нетерпением ждал ответов на свои вопросы, но Ферзь даже не смотрел на него. Все внимание старика было обращено на подъезжающего к ним всадника в серебряной маске.

– Идея? Она проста. Вместо того, чтобы пугать окружающих выдуманным внешним врагом, мы сделаем для них реального врага, но внутреннего.

– То есть? Ты можешь объяснить по-человечески, без намеков и недомолвок? – чувствовалось, что еще немного, и Правдоруб взорвется от нетерпения и ударит Ферзя своей клюшкой для гольфа. Но старик лишь кивнул в сторону всадника в серебряной маске.

– Вот тот человек, что придумал этот план. Пусть он сам его тебе и расскажет.

В эту самую минуту солнце окончательно скрылось за холмами. На Крым опускалась тьма.

Глава 14

Под землей

Растолкал Бандерольку Телеграф. Солнце только взошло, и от холмов протянулись длинные тени. Под утро стало прохладно, и Бандеролька залезла в спальник. Так себе и дрыхла, пригревшись, и снились ей мутанты.

– Где Стас? – вместо «доброго утра» прорычал Телеграф.

– То есть?

События прошедшей ночи выплывали из тумана. Атаманша Пеева…

– Ой, – спохватилась Бандеролька, – мы же с атаманшей должны встретиться, чтобы на дрезине до Керчи доехать. Наверное, Стас с ней.

– А где встретиться договаривались?

– Да здесь вот, у выезда.

– Я давно не сплю, и никто не появлялся, – пробормотал Телеграф, – сдается, не к добру это. Но подождем.

Они позавтракали. Никто не появился. Телеграф явно нервничал, хоть старался не подавать вида. Бандеролька сдалась первая.

– Пойду я к Валентину Валентиновичу.

Уже понятно было: что-то случилось, но Бандеролька пыталась храбриться и держаться. Телеграф угрюмо кивнул:

– Даже идти не надо. Вон он чешет, разлюбезный ваш хранитель.

Между рядами брошенных машин шустро ковылял Валентин Валентинович. Бандеролька хотела пойти ему навстречу, но не смогла сдвинуться с места: нехорошее предчувствие сжало сердце, и колени стали ватными.

– Если с доктором что-то случилось, – угрожающе пробормотал Телеграф. – Если эти твари…

– Уважаемые! – не добегая метров пяти, Валентиныч поднял руки. – Уважаемые! Случилась небольшая неприятность. Ничего страшного, вы не переживайте, мы все исправим.

– Куда доктора дел, сволочь?! – прорычал Телеграф, вскидывая ствол.

– Собственно, я не… Опустите оружие, Телеграф. Дайте отдышаться.

Голос у него через противогаз звучал глухо.

– Дыши, – разрешил Телеграф сквозь зубы. – Пока можешь. Повторяю: ты куда нашего доктора дел?

– Я никуда его не девал. – Валентин Валентинович выпрямился и попытался сохранить остатки собственного достоинства, что трудно сделать, когда в тебя целятся. – Собственно, я не пришел бы к вам, если бы его куда-то дел. Я хочу помочь.

– Давай-ка к делу. – Телеграф поморщился так презрительно, что Бандеролька испугалась: выстрелит.

Сама она ничего не могла сказать и ничего не могла сделать – испугалась. Не пасовала перед мутантами и зверями, не терялась в перестрелках, а тут почему-то испугалась.

– Похоже, вашего доктора увезли в Керчь без вас, – развел руками Валентинов. – Ночью его видели с атаманшей Пеевой. А утром выяснилось, что пропала одна дрезина.

– Не понял. В сексуальное рабство, что ли, угнали Стаса?

– Вряд ли. Насколько я знаю, у Пеевой есть отец, его зовут Диким Барином. И он болен. Так что, наверное, атаманша просто позаимствовала у вас врача. Вреда ему не причинят…

– Где у нее… логово? И как туда добраться?

– В Керчи, в каменоломнях. Логово, скажете тоже. Логово – это хорошо… А добраться можно на дрезине. Собственно, я хотел вам предложить воспользоваться моей личной механической дрезиной, чтобы догнать Нату Пееву. Так и предположил, что вы захотите вернуть друга. Только умоляю, без стрельбы! В конце концов, никто не желал ему зла.

– Это мы посмотрим, – хмуро пообещал Телеграф.

* * *

Дрезина оказалась платформой с рычагом и двумя скамейками. Она стояла на рельсах и не производила впечатление чего-то, могущего ехать. Бандеролька с Телеграфом, нагруженные необходимыми вещами, в сомнении уставились на нее.

– Беретесь за рычаг, – консультировал хранитель, – и качаете. Это приведет в движение двигатель. Едет довольно шустро, рельсы в приличном состоянии, зверье еще Пеева распугала, так что доберетесь быстро. Где каменоломни, в курсе?

– Найдем, – сказал Телеграф.

Был он мрачнее тучи: бросать доктора не годилось, хоть Валентинович и утверждал, что ничего плохого со Стасом не случится, а освобождение спутника из лап неизвестных противников могло поставить под угрозу операцию. Бандеролька прекрасно это понимала и сама мучилась теми же размышлениями.

– Нам все равно надо в Керчь, – сказала Бандеролька. – Мы не сильно отклоняемся от маршрута.

Валентин Валентинович, кроме дрезины, запаса воды (немного фонит, но для листонош годится) и еды дал карту. На ней были отмечены Аджимушкайские каменоломни, точнее, «подземный музей». Что такое музей, Бандеролька представляла, почему его надо делать под землей – не очень.

– Валентин Валентинович, а вы там были? – решила она уточнить.

– Бывать не бывал – не люблю подземелья, а слышал много.

– Там ходы запутанные?

– Как во всяких каменоломнях, – пожал плечами хранитель Казантипа, – говорят, ориентироваться можно. И потом, там есть отметки на стенах, чтобы не блуждать.

Бандеролька с Телеграфом переглянулись. Задача отыскать в «подземном музее» Стаса казалась трудновыполнимой. Действовать стоило не нахрапом, а хитростью.

* * *

На то, чтобы в деталях разработать план, времени было достаточно: орудуя рычагом дрезины, они ехали по пустынной местности: слева – холм, справа – холм, ни животных, ни людей. Видимо, дрезина атаманши Пеевой и правда распугала всех в округе.

Дело немного осложнялось тем, что Пеева видела листонош, но Телеграф, помимо прочих достоинств, обладал навыками маскировки. Они остановили дрезину, не доезжая до цели три километра – не хотели сразу себя выдавать.

Телеграф порылся в рюкзаке, вытащил респираторы, в принципе листоношам не нужные, клетчатые платки-арафатки и коробку грима. Им предстояло переоблачиться в бродячих торговцев.

Расчет был на то, что Керчь – не самое посещаемое место Крыма, и даже ватаге атаманши Пеевой свойственно любопытство.

Что будет, когда они проникнут в каменоломни, Бандеролька не задумывалась. Точнее, задумывалась, но гнала от себя эти мысли. Пейзаж был все тем же безрадостным и однообразным: холмы, постепенно становящиеся все ниже и переходящие в степь, синее небо с безжалостным солнцем, безлюдье.

Переоблачившись и перетасовав рюкзаки так, чтобы лежащие сверху вещи сошли за товар, Бандеролька и Телеграф взобрались на очередной холм и увидели внизу и вдали странное нагромождение камней. Телеграф сверился с картой:

– Это, должно быть, и есть каменоломни.

В респираторе и арафатке, закрывавшей лицо и шею, было жарко. К тому же Бандеролька нацепила солнечные очки и перчатки. Свободный комбинезон должен был скрыть отсутствие костюма защиты. Телеграф тоже обмотался арафаткой, но оставил открытым лоб и нос, на которых довольно достоверно изобразил язвы. Бедствующие странники, отец и дочь, торгующие добычей, собранной по всему побережью.

Бандеролька поправила лямки рюкзака и зашагала вниз.

Быстренько закончить – и в Керчь.

Ну почему атаманша просто не договорилась с доктором? Разве Стас отказался бы осмотреть больного? Ответ на этот вопрос Бандеролька знала: Пеевой просто в голову не пришло решить вопрос мирно и цивилизованно.

Все-таки Катастрофа вызвала некие необратимые изменения. Раньше, до нее, люди помогали друг другу и придерживались общепринятых правил: например, нельзя было просто убить не понравившегося тебе человека, надо было сперва получить разрешение на оружие, а его давали не всем, только уравновешенным и спокойным. Поэтому лишних смертей почти не было. И уж точно предки не стали бы похищать врача, они бы его пригласили, и доктор не смог бы отказаться. Теперь все это забыто, и миром правит жестокость.

Странные камни оказались архитектурным сооружением: мускулистые вооруженные исполины, кажется, собирались с кем-то драться.

У скульптуры Бандеролька заметила часовых. Двое молодых парней в полной защите расположились в тени и резались в карты. «Торговцев» они заметили не сразу, Бандерольке пришлось откашляться.

– Стой! – подорвался один из часовых, сверкнул стеклами противогаза и навел на Бандерольку с Телеграфом автомат. – Кто идет?

– Мы – торговцы, – представилась Бандеролька. – Меня зовут Гривна, а это – мой отец, Длинный Рубль. Мы несем товары из Симферополя. Впустите нас, пожалуйста, чистая вода кончилась и папа заболел. Мы заплатим. А может быть, вы захотите что-нибудь купить?

– Вали в Керчь, – посоветовал часовой. – Нам зараженных на базе не надо.

– Погоди, Иванов, – встрял второй, – давай хоть посмотрим, что там у них. Любопытно же.

– Ладно, – без всякого энтузиазма отозвался Иванов. – Только учтите, торговцы, я в вас целюсь. Открывайте рюкзаки.

Телеграф предусмотрительно молчал и слушался, предоставив эту часть операции Бандерольке: актерских способностей бывалого листоноши не хватило бы даже блоху обмануть.

Бандеролька открыла клапан рюкзака и принялась нахваливать:

– Вот, посмотрите, тушенка! Просрочена всего на четыре года, но банки не вздулись!

– Зараженная, – прокомментировал Иванов.

Второй часовой отмахнулся, взял банку, завороженно повертел в руках.

«Странно, – подумала Бандеролька. – Атаманша Пеева разгуливала по дискотеке без защитного костюма, а эти боятся радиации. Не мутанты?»

– У нас есть не только пища, – залебезила Бандеролька. – Понимаю, тушенку нельзя деактивировать, но мы принесли много полезного! Вот, смотрите, одежда, – она вытащила запасные штаны Стаса и его же тельняшку.

– А патроны есть? – поинтересовался Иванов.

Вопрос был провокационный. Понятно, что мирные торговцы не ходят без оружия, но покажи патроны – обыска не избежать.

Бандеролька замялась было, и тут ее осенило.

В каменоломнях темно. Наверняка освещают чем могут: карбидными лампами, свечами, факелами.

– Вот! Специально для вас! – она вытащила фонарик. Часовые уставились с недоумением.

Фонарик был не старый, а сделанный в мастерских Джанкоя. Он не требовал батарейки: для того, чтобы светилась лампочка, достаточно было сжимать и разжимать рукоятку. Мастера называли свое создание «динамой».

Бандеролька нажала на ручку, в фонарике что-то зажужжало, и лампочка загорелась: сперва тускло, потом – ярче. Часовые выпучили глаза. Иванов даже ствол опустил.

– Один? – с придыханием поинтересовался он.

– Три, – Бандеролька готова была расстаться не только со своим фонариком, но и с фонариками Стаса и Телеграфа. – Редчайшая вещь из Джанкоя.

– Джанкой. – Иванов подобрался, напрягся и снова прицелился. – И давно ты была в Джанкое, Гривна?

– Давно, еще в марте. Мы с отцом выменяли эти фонарики у листонош и пошли дальше. Покупателя не было до сих пор, но я будто знала, что мы к вам заглянем.

– И листоноши вам ничего не сделали?

– Нет, – удивилась Бандеролька. – Гостеприимные были, как всегда. Мутанты, конечно, но мирные.

Неужели и сюда дошли нереальные слухи о листоношах, якобы нападающих на людей?!

– И с тех пор вы в Джанкое не были? – продолжил допрос дотошный Иванов.

– Нет, мы по другому маршруту шли. Чаще раза в год мы не возвращаемся, если очень не попросят. Иногда заходим в новое место – вот, как к вам заглянули. А что такое случилось?

– Неужто не знаете? – с издевкой спросил Иванов. «Пропали, – подумала Бандеролька, – что-то общеизвестное прошло мимо нас потому, что мы – листоноши».

– Папа болел, – грустно проговорила она, – мы останавливались, лечили его, почти ни с кем не общались, да и мне было не до новостей.

– Чем болел-то? – поинтересовался второй охранник.

– Да лучевухой, наверно, никто нам так и не сказал. Прошло, я не заразилась, но вот язвы остались, и голос у папы пропал.

Часовые переглянулись. От лучевой болезни вообще нет лечения, но кто знает, какие формы она может принимать. Живут же люди, та же атаманша, без защиты, и не умирают.

– Скурвились твои листоноши, – сказал второй, безымянный, часовой. – Решили власть над Крымом взять, вот и творят непотребства.

«А на Казантипе все делали вид, что не в курсе, – вспомнила Бандеролька, – интересное кино получается».

– Неужели?! – ахнула она. – Вот сволочи! Так вы фонарики, значит, брать не будете?

– Как – не будем? – поразился Иванов. – Почему это? Вещь хорошая. Возьмем и атаманше один подарим. Еще есть листоношьи штучки?

Бандерольке очень хотелось ответить: есть, и даже две – Бандеролька и Телеграф, но она сдержалась.

– Листоношьих нет, но есть хороший универсальный нож, – принялась перечислять она, выкладывая «товар», – фляжка, походный котелок, огниво…

Снаряжение часовых заинтересовало. Бандерольке жаль было расставаться с хорошими вещами, но делать нечего. Впрочем, ничего на обмен часовые сию секунду предложить не могли и вздыхали горестно.

– Так впустите? – жалобно спросила Бандеролька. – А я вам – два фонарика. А деньги потом отдадите. Папа очень устал.

Телеграф вспомнил, что он – больной лучевухой торговец Длинный Рубль, и очень натурально закашлялся.

– Черт с вами, – решил Иванов, – пойдем, провожу. Дезактивацию пройдете, зараженные вещи в камеру спрячете.

Внутри оказалось обыденно.

Бандеролька уже много раз была в пещерах, каменоломнях, бункерах, канализационных ходах и убедилась: все они, в принципе, одинаковы. Разнятся только перекрестки и ходы, где-то все коридоры горизонтальны, а где-то – в несколько уровней и связаны шахтами; где-то приходится ползти или идти пригнувшись, а в других – Один, конь Пошты, спокойно проскачет, но общего больше.

Во-первых, под землей всегда тише, чем на поверхности. Многометровая толща камня отделяет идущих (ползущих) по пещере от привычной суеты, от свиста ветра, шелеста листьев, шагов прохожих, птичьих трелей, голосов людей, лая собак, шороха волн. Во-вторых, под землей пахнет только тем, что ты принес, да еще сыростью. В-третьих, одинаковая температура, здесь нет дня или ночи, нет весны и нет зимней стужи. Здесь вообще нет времени. Ну и, конечно, сама путаница ходов, изгибы и углы, кажущаяся бесконечность темных коридоров, их повторяемость… Все системы одинаковы.

Аджимушкайские каменоломни, естественно, не были исключением из правил.

После обычной системы очистки и дезактивации Бандеролька с Телеграфом (точнее, Гривна с Длинным Рублем) оказались в центральном коридоре. Такое ощущение, что здесь прошли бои – стены были местами обрушены и заложены известняковой кладкой, пол – неровный, то вверх, то вниз, исшарканный шагами за десятилетия. Вдоль стен тянулись толстые жилы кабелей и горели редкие светильники – тускло, в половину накала. Проводником выступал уже знакомый листоношам Иванов, без противогаза он оказался мелким, по плечо Бандерольке-Гривне, белобрысым вечным мальчишкой. Ему могло бы быть семнадцать – двадцать, но носогубные складки, красные белки и нос в прожилках, а также порядком поредевшая шевелюра выдавали мужчину хорошо за тридцать. Плечи у Иванова были узенькими и покатыми, ноги – кривоватыми, и вообще он производил впечатление крепко поддающего (водка, говорят, от радиации спасает) и нездорового подземного жителя. Этакая бледная поганка.

Покинув пост, Иванов стал разговорчивым и дружелюбным – наверное, почуял наживу.

– Аджимушкайские каменоломни – мы зовем логово «Мушками» – место легендарное, овеянное славой. Тут сначала просто добывали камни, а потом война шла. Вроде не та, которая перед Катастрофой, а подревнее. Вот и поставили памятник при входе героическим защитникам не помню чего. Какого-то союза или какого-то альянса, что ли. Потом сделали музей, а после мы уже тут заняли. Атаманша с Барином тут организовали все.

– А не страшно под землей? – поддержала беседу Бандеролька.

– Да чего тут бояться! – отмахнулся Иванов. – Я каждый камень знаю.

Бандерольке хотелось бы, чтобы его голос звучал несколько уверенней. Телеграф, скованный нежданным обетом молчания, только хмурился.

– И никто тут не водится, кроме людей? – задала Бандеролька наводящий вопрос.

– Болтушки разве что. – Иванова конкретно передернуло. – Но они не смертельные. Идиотом только стать можно.

О болтушках Бандеролька не слышала – но мало ли что водится в Крыму. Развивать тему она не решилась – накликаешь еще.

– Далеко нам идти? Мы к атаманше идем?

– К ней, а к кому же. Она в Штреках смерти, – Иванов произнес название и нервно заозирался. – Не любит публичность. Пока доберешься – проголодаешься. Атаманша, как я говорил, людей не любит. А Барин, напротив, очень любит. Почти как болтушка. Забалтывает насмерть. Поэтому любящая дочь его и держит в Штреках.

– Название нехорошее – Штреки смерти…

– Это чтобы люди боялись.

– Как болтушек? – не сдержалась Бандеролька.

Они как раз свернули с главной тропы в какой-то темный штрек, Иванов тут же зажужжал новым фонариком. Бандеролька же воспользовалась обычной «зеркалкой» – консервной банкой, надрезанной с одной стороны, со свечой внутри. По опыту она знала, что обитатели пещер обожают рассказывать страшные истории. Конечно же, Иванов не упустил случая напугать пришлых.

– Болтушки – страшные существа. Во-первых, они бессмертные. Не, серьезно. Если кого поймают, начинают рассказывать о Сталине. Вот ты знаешь, кто такой Сталин? А я знаю, один раз еле от болтушки ушел.

– Они разумные?

– Не думаю. Повторяют одно и то же по сто раз, как будто заело. Про Сталина, значит, своего. Это был такой вождь в доисторические времена. И вот вроде ничего болтушка не делает, только держит и говорит. Но люди не выдерживают, мозги-то не резиновые, идиотом стать можно. Так что увидишь – не здоровайся, беги.

– А как они выглядят-то?

– Как бабки.

– В смысле?

– Как древние бабки в синих халатах. Говорят, они тут то ли уборщицами были, еще во времена музея, то ли билетершами. А потом приключилась Катастрофа, и они мутировали. И никак не перемрут. Одно хорошо: территориальные. Где одна водится, там другие не ходят. И медленные, удрать можно, если уши вовремя заткнешь.

Телеграф не удержался – хмыкнул недоверчиво. Бандеролька только головой покачала. Разное, конечно, существовало в подземельях, но бессмертные бабки? Нет, вряд ли. Очередная страшилка, легенда для новеньких, чтобы не совались, куда не след.

Штрек изогнулся и раздвоился. Иванов помедлил секунд пятнадцать – и это напугало Бандерольку больше легенды о болтушках. Кажется, не так хорошо здесь проводник ориентируется. Заметив испуг спутников, Иванов поспешил объясниться:

– Редко здесь хожу, этот путь и на карту-то не нанесен, чтобы Барина и Пееву не тревожили. Но вы не волнуйтесь, я дорогу найду. Дальше каменоломен не заблудимся.

Звучало не слишком обнадеживающе.

Этот коридор был совсем узким – еле-еле протискивался плечистый Телеграф. И довольно низким – даже Бандерольке периодически приходилось пригибаться. Потолок не производил впечатления надежного: над головой нависали плиты, готовые вот-вот обвалиться, желтоватые, белые, зеленые… Под ногами – каменное крошево. Приходилось одновременно смотреть и вверх, и вниз, чтобы не упасть и не задеть какой-нибудь «висяк».

Иванов двигался сноровисто, убегал вперед, ждал Бандерольку и Телеграфа. Они шли гораздо медленнее, осторожно. Кажется, над головой похрустывало и поскрипывало.

Снова свернули, пришлось перебраться через завал. Иванов встревоженно зыркал по сторонам, Бандеролька нервничала. Катастрофа загнала в подземелья огромное количество людей, процентов восемьдесят населения, наверное. И все-таки человеку плохо без простора и свежего воздуха, без солнца и воды: начинает мерещиться всякое.

Бандерольке, например, уже несколько минут казалось, что неподалеку кто-то бормочет, тянет и тянет старческую скороговорку про «а вот в наше время» и «проститутки и наркоманы». И нудит, и нудит, и гундосит, и гундосит. Сначала не замечаешь, а потом действует как комар: вроде и не кусает пока что, но лучше бы уже крови напился и заткнулся. Да что угодно, лишь бы заткнулся, не нудел, а то мозги закипают. И уже ничего, кроме этого звука, не слышишь, не замечаешь.

Поймав себя на том, что злится, Бандеролька остановилась.

– Вы ничего не слышите?

Телеграф с раздражением мотнул головой, Иванов же напрягся:

– Кажется…

– Да вы прислушайтесь!

– Водокап, – постановил Иванов. – Пойдем, заодно и попьем. Вода чистая, через много метров известняка фильтруется.

Водокап действительно вскоре обнаружился: система пластиковых стоков и труб, по которым сочилась, накапливаясь в старой эмалированной ванной, вода. Прозрачная и холодная, подернутая тонкой известняковой пленкой. Но капанье воды не было тем звуком, который раздражал Бандерольку – тот будто бы немного отдалился или скрылся за поворотом, но никуда не делся.

Может быть, подземные осы? Но откуда бы взяться насекомым на такой глубине? Должно быть, давящая тишина пещеры так действует – мозг обманывает сам себя, придумывает несуществующие раздражители.

– А чем вы питаетесь? – напившись, спросила Бандеролька, только чтобы заглушить бормотание.

– Грибами питаемся и кротятиной. Кротов разводим. Ну и топинамбур тоже выращиваем для витаминов. А то, говорят, пока не додумались, были случаи цинги.

Навязчивый звук не прекращался.

– Вы точно ничего не слышите?

Телеграф попытался подать знак: покрутил пальцем у виска и сделал жест, будто сам себя душит. Кажется, он слышал.

Иванов покрутил головой и побледнел – даже в тусклом свете фонарика было видно.

– Болтушка, – прошептал он. – Ох, попали. Все, теперь – только драпать. Понять бы еще, откуда подкрадывается.

Бандеролька почувствовала себя голой: оружие она оставила в камере хранения вместе со всем радиоактивным и дезактивации не подлежащим. Респиратор, кстати, пришлось оставить там же, и теперь Бандеролька закрывала лицо арафаткой, как и Телеграф, грим которого смылся под душем.

Иванов-то их в лицо не знал, а вот атаманша – знала.

Впрочем, кажется, атаманша не была самой большой проблемой на данный момент. Они поспешили прочь от водокапа, но звук не отдалился, напротив, заполнил весь коридор, совсем низкий, пришлось идти, согнувшись. Нудели стены, стенал потолок, покряхтывал пол, и воздух дрожал от ненависти ко всем моложе семидесяти лет.

В конце концов, неуважительно было бы просто убежать. Пожилым людям тяжело, у них вечный дефицит общения, их игнорируют, не замечают. А обязаны замечать! Ведь не было бы нынешней беспокойной молодежи, если бы не старшее поколение.

«Стоп, – подумала Бандеролька, – это как с феодосийскими котами, не мои мысли, просто эмоции от нудежа. Что ж за болтушки такие?»

– В шкуродер, – скомандовал Иванов и принялся протискиваться в дырку в стене.

Бандерольку передернуло. Каменная кишка была очень и очень узкой – верткий Иванов туда пролезал, а вот Телеграфу могло прийтись туго. Пока она размышляла, Телеграф схватил ее за шкирку, встряхнул и прорычал еле слышно:

– Ты – следующая.

– Вперед! – донеслось из дырки. – Здесь по прямой, не бойтесь.

Пришлось послушаться. Бандеролька загасила свечу – все равно не удержишь – и нырнула в шкуродер.

Стало очень тесно и очень страшно.

Камень сдавил Бандерольку со всех сторон: здесь приходилось ползти по-пластунски, цепляясь коленями и локтями и рискуя приложиться макушкой о потолок. Дыхание стало громким, и, кажется, воздуха стало меньше. Впереди мерцал огонек: это Иванов, выбравшись, подсвечивал путь, чтобы ползущие следом не пугались. Заблудиться было нереально: прямой коридорчик, недлинный, метров в пятнадцать – двадцать.

Но хоть голоса болтушек заглохли.

Бандеролька, однако, не могла заставить себя пошевелиться. Будто уже съели и переваривают, будто лежишь в могиле, и жизнь закончена.

Мигал фонарик.

Она приказала себе ползти: пусть руки и ноги как чужие, пусть каждое движение дается через силу, надо вперед. Обязательно надо. Глупо получится, если сейчас Телеграф начнет подталкивать в задницу.

Бандеролька заработала конечностями, пребольно царапнулась животом о выступ и вывалилась из шкуродера в небольшой зал, где сидел Иванов и ждал ее.

Тут же вернулся звук болтушек.

Кажется, он стал даже ближе.

Телеграф пролез шустро, Бандерольке показалось, что гораздо быстрее ее. Высунулся по пояс из норы, прислушался. Видно было – его разрывает, так хочется что-то сказать, но пока что стоило поддерживать реноме. Бандеролька отрицательно покачала головой. Телеграф нахмурился, выпростал руки и повторил жест, будто его кто-то душит.

– Длинный Рубль хочет что-то сказать, – заметил Иванов.

– Папа, ты слышишь болтушек? – осведомилась Бандеролька. Телеграф энергично закивал.

К бубнежу, уже вполне различимому – понятно было, что это слова, но разобрать удавалось лишь отдельные: «в наше время», «неблагодарные», «при Сталине» – прибавилось энергичное шарканье. Бандеролька прям видела стоптанные тапки, шелестящие по камням. Тяжело, наверное, дряхлой бабке карабкаться по завалам.

– Что делать будем? – спросила Бандеролька.

– Вы хорошо бегаете?

– Неплохо.

Телеграф уже выбрался наружу и теперь сосредоточенно отряхивался. Всем видом он демонстрировал, что маскировка его задолбала, и он с удовольствием бы принял командование.

– Тогда надо драпать, – обрисовал стратегию Иванов.

Бандерольке вспомнился древний анекдот: пришли белки к мудрой сове и стали жаловаться, что их все обижают; мудрая сова посоветовала белкам стать ежиками. Когда белки спросили: «Сова, но как нам это сделать?!», она ответила: «Я стратег, а не тактик». Вот и Иванов – стратег, а не тактик.

– Куда – драпать?

Белобрысый пожал плечами.

– Не знаю. Мне казалось, мы выберемся в другой штрек по шкуродеру. Но оказались ближе, а не дальше.

– Так что, обратно?

– В системе нельзя возвращаться тем же путем, она этого не любит.

Телеграфа прорвало:

– Ты во все приметы веришь, моль подземная?!

От неожиданности Иванов растерялся. Бандеролька шикнула на листоношу – бесполезно, его было уже не остановить.

– Ты вообще соображаешь? Ты ходы хоть знаешь?

– Каждый сталкер знает ходы, – надулся Иванов.

– Сталкер? – переспросила Бандеролька, тщательно выговорив незнакомое слово.

– Мы так себя называем. Атаманша Пеева говорит, что сталкеры – древний мудрый народ, скрывавшийся от взглядов обывателей и воевавший с мутантами. А тебе, Длинный Рубль, смотрю, на пользу пошел пещерный воздух.

– С перепугу вылечился, – подтвердил Телеграф. – Давай быстрее соображай, вынь голову из задницы: куда эти кошелки-балаболки не суются?

– В Штреки смерти не заходят, в центральные ходы и в жилую зону тоже.

– А мы где?

– Не знаю. Системник водит, Черный спелеолог. Заплутал я немного. Сейчас сориентируюсь.

– Так. Нафиг. – Телеграф заметался по залу в поисках выхода.

Бандеролька затеплила свечу. При быстром передвижении зеркалка была практически бесполезна, но сейчас выручала: зал стал виден. Из него вели два хода и все – через завалы. Левее или правее? Потолок весь в трещинах, кажется, вот-вот рухнет, под ногами – плотная рыжая глина. Наверное, здесь было подтопление.

– Главное – спокойствие, – сказала Бандеролька и не узнала собственный голос, такой внезапно рассудительный. – Ну что нам сделает одна-единственная бабка?

– Была у меня теща, – поведал Телеграф, окончательно выйдя из образа папочки-торговца, – скажу тебе, та еще змея. Тоже – одна-единственная бабка. А хуже ядерной войны по разрушительному эффекту.

– Люди, – Иванов аж рот открыл от удивления, – вы кто?!

– Торговцы, – мрачно ответила Бандеролька. – Юань… тьфу, Рубль и Гривна. Давай не спрашивать, а ноги уносить.

Предложение было на редкость своевременное, но трудновыполнимое. Совершенно неясно было, откуда движется болтушка.

– Налево, – решила Бандеролька просто для того, чтобы что-то решить.

Как ни странно, этот вариант всех устроил. Пропустив Иванова как самого опытного и к тому же с фонариком, вперед, они ломанулись в левый проход. Бандеролька, карабкаясь по обломкам известняка, едва не подвернула ногу и сбила локоть. Свет беспорядочно метался, высвечивая извивы черных трещин, белоснежную каменную крошку, разноцветные плиты. За завалом оказался штрек – прямой и довольно высокий, Телеграфу не пришлось нагибаться.

И прямо посреди коридора, подбоченясь, стояла бабка.

Стояла и бубнила.

Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять: эта не отстанет. Линялый уныло-синий халат до середины голени облегал толстый живот и сдувшиеся, но все еще большие груди. На тощих варикозных ногах были стоптанные тапочки неясно-серого цвета. Зубы высверкивали золотом, сморщенные губы шевелились, морщинистые щеки подрагивали. Злобно поблескивали глаза из-под нависающих дряблых век. При этом лицо было тронуто косметикой, а крашеные короткие каштановые волосы уложены «с начесом». На пальцах – облупленный алый лак. Воплощение бабкинского духа.

– В наше время кто попало по музею не шастал, – завела бабка, – нет, вы послушайте меня, в наше время оборванцев всяких сюда бы не пустили. А уж девка в штанах – позорище, проститутка, куда родители смотрят, и ходят тут всякие, разворовывают народное достояние, Сталина на вас нет!

Всю тираду она произнесла монотонно и на одном дыхании, с плачуще-негодующими интонациями. Бандерольке стало дурно. «Нет, – подумала она, – такая сама не сдохнет, такую даже не убьешь так сразу».

– И шастают, и шастают, а я – убирай. А раньше как? Приходят вежливые, Тамал, может, чайку попьете, отдохнете, а я говорю: нет, всю жизнь трудилась и дальше буду, пока не помру, на благо родины, а то вы же без меня пропадете, грязью зарастете, у вас только гулянки на уме да мужики, проститутки вы валютные, откуда вот у вас деньги-то на украшения да на Крым? Курвы вы, шлендры! А парни у вас – наркоманы и алкоголики, каждый вечер пьяные валяются, вот ведь непотребство, вырастили неблагодарных, сумку до дома не донесут, место в транспорте не уступят, только и норовят с работы пораньше сбежать, а я такой не была, в наше время таких сразу в лагеря отправляли, труд из обезьяны сделал человека…

Бандеролька поняла, что больше не в силах выносить эту муть. Монолог гипнотизировал, подавлял волю.

– Нет чтобы помочь, чтобы сказать: Тамал, давайте, мы здесь уберем, а вы отдохните, научите нас, как жить, вы жизнь-то прожили, опыта много, знания передать надо. Вот вам и передам знания, вы послушайте старую женщину, я же Сталина помню…

Захотелось кричать и колотить по стенам. Бандеролька в отчаянии посмотрела на спутников: Телеграф бешено вращал глазами и сжимал кулаки, Иванов, кажется, поддался гипнозу, разве что слюну не пустил. Еще несколько минут – и они превратятся в зомби. Наверное, следуя логике бабки-болтушки, будут мести штреки и следить, чтобы не шлялись тут всякие.

Прилив ненависти был внезапным и очень сильным.

Бандеролька не знала бабушку, у нее не было двоюродных тетушек, престарелых соседок и учительниц и всяких ископаемых родственников, нуждающихся в присмотре. Она выросла в Джанкое среди листонош и ни разу не сталкивалась с тем, что возраст и опыт могут быть не равны мудрости. Если человек был идиотом в двадцать, он таким и в восемьдесят останется. Раньше Бандеролька об этом не задумывалась, не задумалась и сейчас – мысли промелькнули в одно мгновение, ошпарив неприятием: эту тварь нужно убить.

Она, мягко говоря, зажилась. Она – опасный мутант, по каким-то причинам получивший бессмертие, если верить Иванову, и окончательно свихнувшийся от сознания собственной значимости. Понятно, что болтушка одинока: никто не сможет выносить подобное общество. И все желания бабки, прикрытые красивым предлогом передачи знаний – только желания подчинять, унижать, не давать жить тем, кто моложе, красивее, умнее, кто – не она.

– Старая ты сволочь, – прошипела Бандеролька, чувствуя, как что-то в ней переворачивается.

Наивная вера в людей и победу разума, кажется, приказала долго жить. Бодрящий цинизм омыл восприятие.

Бабка заквохтала. Бандеролька не вслушивалась в ее бормотание.

– Старая ты облезлая развалина! Внуков, небось, заела, в могилу свела? Дети тебя знать не желали, ждали, когда помрешь? Невестка ревела по ночам, да? Да так тебе и надо!

Болтушка, кажется, увеличилась в размерах и поперла на Бандерольку. Оружия не было. В способностях бабки листоноша не сомневалась: растопчет, глаза выцарапает, а мужики, скованные культурным запретом на убийство пожилой женщины, и пальцем не пошевелят. Бандеролька подхватила камень и запустила в бабку.

Обломок известняка прошел мимо – бабка уклонилась с неожиданной для ее возраста и комплекции скоростью. Бандеролька потянулась за следующим обломком, болтушка внезапно оказалась рядом, слышен был ее запах – нафталина, приторных духов, лака для волос и гнилых зубов.

Бандеролька зажмурилась и опустила камень на голову бабке.

Хрустнула кость, и стало тихо. Она осторожно открыла глаза: болтушка валялась грудой тряпья у ног.

– Хренасе, – пробормотал Телеграф, – хренасе…

– Сильна, – подтвердил Иванов. – Из наших так только Пеева может.

– Я ее что, убила?

– Оглушила. Но это не беда, – обрадовал сталкер, – кровь есть, сейчас вылезет падальщик и заберет.

– Кто?! – поразилась Бандеролька.

– Падальщик. Насекомое с человека размером, на заду – раздвоенный хвост, вроде вил. Накалывает раненых или больных, утаскивает к себе и личинок в них откладывает. Так что бабка теперь – просто консерва.

– Может, добить? – засомневался Телеграф.

– Я не смогу, – развел руками Иванов. – А вы?

– Нет, – сказала Бандеролька. – Не смогу. Точно унесет ее падальщик?

– Абсолютно точно. Здоровых не трогают, а больных – всегда.

– Сурово у вас здесь, – заметил Телеграф, с брезгливой миной отходя от бабки.

– Не суровей, чем у вас, листоноши, – ответил Иванов.

* * *

– Но как ты догадался?

Они убрались подальше от тела бабки, Иванов, кажется, начал ориентироваться, и Телеграф решился задать волнующий его вопрос.

– Ну, во-первых, ты начал говорить. И язвы твои смылись. Двигаетесь вы не как торговцы, а как бывалые воины. Во-вторых, мало кто способен убить бабку. Я серьезно. А кто может? Правильно, другие мутанты. А вы внешне на мутантов не похожи. Значит, вы – листоноши.

– А ты не такой дурак, каким кажешься, – вставил Телеграф.

Бандеролька молчала. Она с трудом переживала собственный поступок. В бою – да, Бандеролька могла убить врага. Но бабку? Безоружную? Только потому, что решила – такое не должно существовать? И какой ты после этого листоноша, какой носитель идей гуманизма и радетель за цивилизацию?

Телеграф, оказывается, был в курсе ее переживаний. Он положил руку на плечо Бандерольке:

– Добро пожаловать в реальный мир. Рано или поздно каждый из листонош понимает: не все то человек, что на двух ногах.

– Это точно, – согласился Иванов.

– Кстати, – очнулась Бандеролька, – Иванов. Ты нас к атаманше ведешь?

– Пытаюсь. А ты боишься, что я тебя сдам? Не сдам. Вы могли меня убить, могли бросить. Не сделали. И вы безоружны, иначе ты бы болтушку мочила не камнем, а чем-нибудь более удобным.

Бандеролька кивнула:

– Ты пойми, мы не ссориться пришли. Нам нужен доктор. Которого к Барину забрали. Он – из нашей команды, я не могла просто забить на то, что его похитили.

– Похитили?! Доктора??? Да он сам приехал, на Пееву слюной капая.

Новость слегка ошарашила Бандерольку. Произошедшее предстало в ином свете, не лучшем для доктора Стаса.

– Правда, – тут же добавил Иванов, – если Пеева захочет, за ней мертвый пойдет. Потому и атаманша: дар убеждения уникальный. Папа ее, Барин, просто убалтывал, что та болтушка, а Пеева как посмотрит – и клиент готов. Так что вашего доктора я бы не винил.

Телеграф задумчиво кивнул.

– Но вы не думайте, силой его держать не будут. Тем более после того, как ты, Гривна…

– Бандеролька, – улыбнулась она.

– Даже так? Ну хорошо. После того как ты, Бандеролька, Тамалиху прикончила. За это тебе все сталкеры в ноги поклонятся, уверяю.

Коридоры пошли прямые, но без признаков цивилизации. Иванов зашагал уверенно. Откуда-то тянуло табачным дымом, карбидом, керосином и жареным мясом, должно быть, кротятиной.

– Штреки смерти, – провозгласил Иванов. – Мы почти на месте.

Он свернул с тропы в неприметный отнорок, отодвинул занавеску – кусок полиэтилена, и сказал:

– Доброго времени, атаманша Пеева. Я к тебе гостей привел.

У Бандерольки нехорошо засосало под ложечкой: сомнительно, чтобы Ната Пеева обрадовалась листоношам.

– Ну заводи, раз привел, – раздался знакомый резкий голос. Бандеролька с Телеграфом протиснулись следом за Ивановым.

Они оказались в просторной комнате – то ли гостиной, то ли столовой. По крайней мере, там был деревянный грубый стол и деревянные же скамьи. По стенам висели светильники – электрические, но в центре стола красовался подсвечник, с которого натекла целая лужа воска. Каменные стены были кое-где драпированы коврами, и ковер же был под ногами – истертый, но все еще яркий. Все вместе производило впечатление жилища разбойников, чего-то средневекового.

Во главе стола, в единственном кресле, сидела атаманша Пеева. Под землей не бывает тепло, а эта комната не отапливалась, и атаманша была в длинном вязаном платье, а на плечи накинула шаль. Увидев столь домашний облик воинственной женщины, Бандеролька совсем растерялась. Атаманша отложила книгу (еще один диссонирующий с образом штрих) и поднялась навстречу гостям.

– Листоноши, – удивилась она. – Зачем вы здесь? С тебя, Иванов, я попозже спрошу, почему ты их впустил и привел.

– Мы пришли за своим другом, – ответила Бандеролька, чувствуя, что невольно поддается очарованию атаманши.

Высокая, резкая, спортивная, с тонкими чертами лица и горящими черными глазами, она была очень притягательна даже для гетеросексуальной Бандерольки. Хотелось стать ее подругой, что ли. Или хотя бы не быть врагом.

Ну и, конечно, на фоне такой яркой женщины Бандеролька ощущала себя бледной молью, что уверенности и наглости не придавало.

– А с чего ты взяла, что он захочет с вами уйти? Ему тут неплохо.

– Вообще-то, это – его долг, – заявил Телеграф, чарам атаманши не поддавшийся. – Вы вот сидите тут под землей… Кстати, я присяду. – Он опустился на лавку и скрестил руки на столешнице. – И думаете, что так будет продолжаться вечно. Что вы приспособитесь – ну да, мы-то с вами, товарищ атаманша, прекрасно можем есть зараженную еду и существовать на поверхности, так что доля разумного в этом есть. Мы приспособимся. И скатимся в каменный век. Это сейчас у нас феодализм…

– И листоноши, – с ехидной улыбкой перебила Пеева, – все делают для того, чтобы перейти к стадии централизованного государства.

– Ерунда и провокация, – отмахнулся Телеграф, но с мысли сбился.

– Мы скатимся в каменный век, утратим остатки знаний, – сказала Бандеролька. – Человечество перестанет существовать. И неизвестно, сможет ли когда-нибудь восстановиться. Мы пытаемся этому препятствовать. У нас есть информация, которая может все изменить. И нам очень-очень нужно для этого в Керчь.

– Звучит красиво, продолжайте. Люблю сказки.

– Да не сказки это! – Бандеролька неожиданно для себя жахнула кулаком по столу. – Что, нравится править подземным народцем? Сталкерами своими командовать? О большем и не думаем, папочку лечим?

– Ты моего отца… – побледнев, атаманша поднялась Бандерольке навстречу.

В дальнем конце зала шевельнулся ковер, и в комнате стало на одного человека больше. Вошедший был абсолютно лыс, голову имел бугристую, нос – картошкой, фигуру атлетическую.

– У меня есть идея, – с порога начал он, – предлагаю выслушать и обсудить. Если уж у вас и правда есть информация, и это не является сказкой или обычной чушью, которую цивилизованные листоноши впаривают неразумным селянам, – тараторил мужчина с нереальной скоростью. Бандеролька заметила, что Иванов отвернулся и старается расслабиться, не слушать, – то давайте попробуем поступить следующим образом. В нашем мире надо помогать друг другу, но бескорыстная помощь исключена – она разлагает население и…

– Папа! – простонала атаманша.

Барин на секунду заткнулся, но тут же продолжил, правда, с другого места:

– Так о чем это я? О вашей якобы существующей информации. Мы готовы выделить вам еще одного человека, надежного, для помощи, потому что группа даже из трех обученных бойцов – это мало. Я пошел бы сам, но без моего интеллекта, если мне доведется погибнуть, здесь все рухнет, хотя генофонд и был передан дочери. Но больше одного бойца я вам не дам, а то вы будете нервничать. С вами пойдет Зяблик. Во-первых, она очень быстро бегает, во-вторых, хорошо соображает и знает Керчь.

– Стоп. – Бандеролька тряхнула головой, чтобы собрать в кучку звенящие от напряжения мозги.

Вспомнились болтушки. Монолог Барина был более информативным, но все равно немудрено было запутаться.

– Давайте по пунктам, пожалуйста. Вы хотите, чтобы ваш человек пошел с нами и таким образом вы получили часть информации?

– Да, и…

– Подождите, пожалуйста. Вы даете нам одного человека в сопровождение.

– Да, но…

– Да подождите же! Дело в том, что толку от информации не будет. Мы ищем… место. Оно – за проливом. А когда найдем, поделимся со всем цивилизованным миром.

– Легенда о чаше Грааля? – улыбнулся Барин. – Которую стоит перевернуть – и блага посыплются?

– Примерно, – согласилась Бандеролька, хотя и не знала, что за кружку такую упомянул собеседник. – Но это не легенда, а правдивая информация.

– Допустим. Допустим. – Он прошелся по комнате. – Ваш доктор хорошо меня подлатал, спасибо ему большое. Прям человеком себя чувствую. Доктора я с вами, конечно, отпущу, несмотря на матримониальные планы Наты. Но Зяблик все равно пойдет с вами. Я же глубоко в душе идеалист, хоть и ненавижу быдло. А людей люблю. И готов благами поделиться.

– Папа! – снова простонала Пеева. – Ну помолчи ты минуту. Дай людям в себя прийти.

Бандеролька остро пожалела атаманшу: это же с рождения такой психической атаке подвергаться – свихнуться можно. Барин, кажется, обиделся, а может, внял мольбам.

– Ладно, – сказала Пеева с досадой, – как папа решил, так и будет. Может, вы устали с дороги и хотите отдохнуть?

– Пожрать мы хотим, – ответил Телеграф. – Ни разу не пробовал кротятины.

– Хорошо. Сейчас я вас размещу, вы пообедаете, а я схожу за доктором и найду вашу сопровождающую – Зяблика.

Бандеролька поняла, что Пеева хочет попрощаться с доктором, и возражать не стала.

Глава 15

Ктулху

Улицы Коктебеля были зловеще пустынны. Нет, понятно, час ранний – только-только взошло солнце, и всем порядочным горожанам (за исключением тех, кто мобилизован Союзом Вольных Городов Крыма и сейчас хлебает лаптем щи под Джанкоем) положено спать, но ощущение было такое, что город вымер, причем довольно давно.

Конечно, после Катастрофы такое можно было сказать про любой из городов Крыма. Руины и обломки – вот что характеризовало большинство населенных пунктов острова, но люди, живучие, как сорняки, умудрялись как-то приводить эти руины в порядок, налаживать мирный быт, вешать занавески на выбитые окна, закладывать свежим кирпичом дыры в стенах, затевать какую-никакую, а все-таки жизнь. Как ни странно, для Пошты первым признаком цивилизации в незнакомом городе были дворники – казалось бы, мелочь, но если здесь озаботились чистотой улиц, то, скорее всего, тебе не перережут горло за понюшку табаку.

Коктебель же был похож на черно-белую фотографию самого себя. Все вокруг выцвело, выгорело под беспощадным крымским солнцем, утратило фактуру, стало плоским и ненастоящим, как театральная декорация. Дома стояли пустые и мрачные, ветер гонял по улицам засохшие клубки перекати-поля, разросшийся на стенах плющ и дикий виноград имели темно-фиолетовый, неживой цвет.

На первый труп отряд наткнулся еще на входе в город. Мумия, а не труп, – иссохшийся, коричневый, весь сморщенный, в полуистлевшей одежде. Не поймешь даже, мужчина это был или женщина. Профессор осмотрел тело.

– Странно как-то, – сказал он. – Глаз нет совсем – ну ладно, птицы склевали. Но такое впечатление, что он не сам сгнил, а будто бы его… ну не знаю… в духовке запекли. Предварительно выкачав кровь и лимфу. Следов разложения нет, гнили тоже. Странно.

И чем дальше продвигался отряд по улицам Коктебеля, тем чаще профессор произносил это слово. В одном из узеньких переулков, где неба не видно из-за смыкающихся над головой балконов, они нашли тела трех человек, судя по всему, семьи – папа, мама и ребенок лет пяти. У всех на лицах лежали дохлые осьминоги или что-то очень на осьминогов похожее – желеистое, с присосками. В руке мертвый отец семейства сжимал мачете, лезвие которого покрывала засохшая голубая кровь.

– Не нравится мне эта хрень, – пробормотал Воловик.

Три квартала спустя они снова наткнулись на голубую кровь – теперь уже на асфальте, совсем свежую, не успевшую засохнуть. На стенах домов тоже были странные потеки, больше смахивающие на слизь – зеленовато-белую, как гной.

И пахло от стен и асфальта йодом и морем.

– Что же здесь произошло? – потрясенно спросил мичман Зиняк, когда за следующим поворотом перед отрядом предстала поистине ужасающая картина: гора трупов, разорванных на куски, – руки, ноги, головы отдельно – сваленная у ворот какого-то гаража.

– Ужас, – прошептал профессор. – Ужас. Последние слова полковника Куртца.

– Чего-чего? – переспросил Костя.

– Неважно, – сказал профессор. – Похоже, друзья мои, что в своих поисках мы достигли сердца тьмы.

– Я знаю, что здесь было, – мрачно поведал матрос Воловик. – Я слыхал от таком. От старых моряков. Мне боцман на «Адмирале Лазареве» рассказывал. Это морской народ. Твари из моря. Они иногда приходят с приливом. Их никто не видел. Точнее, те, кто их видел, уже мертвы и никому ничего не расскажут. Они оставляют такие следы. Рвут людей на части. Высасывают мозг через глазницы. Пьют кровь. У них есть щупальца. С присосками. Могут высосать человека досуха за полминуты. Но я думал, что все это байки…

– И зверь выйдет из моря… – опять непонятно забормотал Кайсанбек Аланович.

– Я тоже про это слышал, – кивнул мичман Зиняк. – Их еще называют ктулками.

– Ктулху, – поправил профессор. – Правильно говорить – ктулху, а не ктулку.

– Тссс! – зашипел на них Воловик. – Нельзя произносить вслух! Они услышат и придут!

– А! – махнул рукой профессор. – Это уже, извините, детская страшилка. Очевидно, мы имеем дело с новой формой жизни, биоценоз Черного моря после Катастрофы претерпел значительные изменения, о которых мы, к сожалению, очень мало знаем…

Его прервал странный звук, донесшийся с соседней улицы. Чавк. И потом еще серия – чавк-чавк-чавк.

А потом биоценоз Черного моря протянул над крышей гаража щупальце размером с телеграфный столб – бледно-лиловое, усеянное сотней тошнотворно-розовых присосок.

– Тентакль! – взвыл профессор. – Бежим!

Пошта, Зиняк и Воловик вскинули автоматы. Пули из «Тавора» и «калашей» с грохотом врезались в резиноподобное щупальце – и отскакивали, не причиняя твари ни малейшего вреда. «Если у этого осьминога, – мельком подумал Пошта, потянувшись за гранатой, – такая нога, то какого же размера он сам?».

Граната по пологой дуге пролетела над гаражом и взорвалась. В небо ударил фиолетовый фонтан, больше всего похожий на чернила. Но зловещее чавканье раздавалось уже со всех сторон, а гранаты у Пошты, как ни прискорбно, закончились.

Отряд снова бросился бежать. Впереди бежал профессор, причем с таким видом, как будто знал дорогу. Матросы отстреливались, Пошта держал в поле зрения запаниковавшего Костю.

– Сюда! – махнул рукой профессор.

Он вывел их на набережную коктебельской бухты – и тут выяснилось, куда подевалось все население Коктебеля. Сотни, если не тысячи людей слонялись по каменистому пляжу, а вместо лиц у них были все те же кальмары, присосавшиеся к глазам, ушам и рту. Только эти кальмары, в отличие от виденных ранее, были живые и жадно пульсировали. Люди же бродили, точно зомби, ничего не видя и натыкаясь друг на друга.

В море раздался плеск, и над горизонтом взметнулось еще одно щупальце, больше всех прежних – диаметром метров пять и метров сто в длину. Выгнувшись вопросительным знаком, щупальце, точно перископ подводной лодки, покрутилось из стороны в сторону и безошибочно указало на отряд Пошты.

Все это происходило в полной тишине, завораживающе-гнетущей. Но Пошта почувствовал странную вибрацию в черепе, и волоски на затылке зашевелились – как тогда, в Советском, где погиб Штемпель, а мутанты-нетопыри обменивались ультразвуковыми воплями.

Пораженные кальмарами-мозгоедами коктебельцы развернулись и почти организованным строем двинулись на отряд. Благо скорость передвижения у них была крайне низкая – из-за плохой координации движений.

– И куда вы нас завели, профессор? – поинтересовался Пошта, меняя магазин в автомате.

– Тут рядом дом Волошина… – запыхавшись, ответил Кайсанбек Аланович. – Был такой хороший поэт, – пояснил он, упреждая очередное «чиво» от Кости. – И дом у него славный, почти крепость, можно отсидеться, пока твари не уберутся обратно в море. Только до него надо еще добраться.

– Ну ладно, – сказал Пошта. – Попробуем. Очередями не стрелять, патроны экономить. Цельтесь не в голову – туда тяжело попасть, а в тазовую кость. С разбитым тазобедренным суставом даже эти твари не смогут двигаться.

Под канонаду одиночных выстрелов отряд медленно продвигался по набережной. Стреляли только в тех зомбаков, что подбирались слишком близко. Одного коктебельца по неосторожности подпустили почти вплотную, и кальмар, присосавшийся к его голове, внезапно отлепился и прыгнул, метнув реактивную струю чернил, прямо на лицо Воловику.

Если бы не Костя и его верный бумеранг – быть бы матросу еще одним источником протеина для морских гадов. Остро отточенный бумеранг рассек летящую тварь напополам. Завоняло страшно – как тухлыми яйцами.

Костя брезгливо подобрал изгвазданное оружие и пробормотал услышанное от профессора слово:

– Тентакли…

Пошта сделал себе отметку в памяти – поинтересоваться, что это значит.

Наконец, они добрались до пресловутого дома Волошина. Это оказался довольно-таки большой особняк на набережной, который, похоже, строился в несколько приемов. По крайней мере, архитектурных стилей в нем было намешано много. Тут тебе и шестигранная башня из песчаника, и классическая коробка из кирпича, и высокие стрельчатые окна, и пафосный фасад с колоннами, и балконы с наружной лестницей…

– Внутрь, скорее! – скомандовал Пошта, заметив, как подтягиваются поближе зомби, за которыми уже маячили щупальца выбравшихся на землю гигантских осьминогов.

Они едва успели заскочить внутрь и захлопнуть за собой тяжелую дверь, как в нее грузно врезалось щупальце размером с грузовик.

– Ну, профессор, загнали вы нас в угол, – сплюнул Пошта. – И как теперь будем выбираться? Сейчас эта гадина весь дом обхватит своими щупальцами. Воловик, Зиняк, Костя! Марш баррикадировать окна!

– Если я правильно понимаю, и если фольклор не врет, морские гады не очень любят ультрафиолет. То бишь солнечный свет и крымская жара им не по нраву, – заявил профессор авторитетно. – Так что надо просто немного обождать, и они уберутся обратно, к себе, в глубины Черного моря.

– Ну-ну, – скептически процедил Пошта. – А если не уберутся?

– Тогда мы что-нибудь придумаем, – беззаботно махнул рукой профессор, которого в данный момент безраздельно занимала экспозиция дома-музея. – Костя, дружочек, когда освободишься, я дам тебе почитать великолепные стихи, – причитал Кайсанбек Аланович, водя пальцем по корешкам книг в шкафу. – Это первые издания, с автографом автора!

С улицы донеслись выстрелы.

– Так, – нахмурился Пошта. – Это еще что такое? Зомбаки научились стрелять? Или в городе есть кто-то еще?

– Больше похоже на второе, – кивнул Воловик.

– А я говорил, что за нами кто-то идет! – встрял Костя.

– После плоскогорья змей и бомбежки с летучего города вряд ли этот кто-то остался бы в живых, – сказал Пошта. – Наверное, случайно кто-то забрел.

Окна забаррикадировали, двери подперли книжными шкафами (невзирая на протестующие вопли Кайсанбека Алановича – «как так можно обращаться с первоизданиями!»). Зомби вроде бы угомонились и побрели на звук выстрелов. Щупальце еще потыкалось в окна, разбило присосками пару стекол и принялось выжидать, пока добыча сама вылезет из ракушки.

Отряд стал ждать, пока солнце поднимется достаточно высоко и припечет настолько, чтобы проклятый осьминог убрался обратно под воду.

После бессонной ночи и марш-броска через плоскогорье все устали. Пошта назначил вахты – первым должен был дежурить Зиняк, потом Костя – и объявил привал на четыре часа.

Уснули сразу – как в воду провалились.

А когда проснулись – Костя пропал. Его не было нигде: ни на чердаке, где он вообще-то должен был дежурить с одолженным у Пошты «Тавором» (коллиматор позволял использовать короткий булл-пап как снайперскую винтовку на вполне приличных для городских условий дистанциях, до двухсот метров); ни в подвале, куда мальчишка сразу же полез с большим интересом – что-то там его дико заинтересовало; ни в библиотеке, куда профессор чуть ли не пинками загнал сорванца, приговаривая: «Читать надо больше, читать надо лучше».

Костя как будто испарился. Самое интересное, что все двери были закрыты и забаррикадированы изнутри. Следов силового или еще какого проникновения не было. Редкие зомби все еще слонялись по прокаленным солнцем улицам, щупальца гигантских спрутов втянулись туда, откуда росли, – ктулхи ушли обратно в море; окна тоже были все заперты, кроме одного, на третьем этаже шестигранной башенки.

Пошта высунулся из окна и осмотрелся. Следов «кошки» не было, какое-либо альпинисткое снаряжение к стене тоже не крепили, остались бы выбоины в песчанике. Правда, была старая, ржавая водосточная труба возле окна – но залезть по ней наверх, по-тихому скрутить Костю, а потом спустить его вниз было нереально.

– Итак, – подвел итоги листоноша. – Это не зомби – раз. Они бы убили на месте и одним пацаном бы не ограничились. Это не ополченцы – два, те бы постарались скрутить всех или закидали бы нас гранатами. И вряд ли Костя сам удрал – три, ну не дурак же он, в самом деле, вылезать из безопасного места прямо в щупальца морских гадов. Вывод: ни хрена не понятно.

– Надо искать щегла, – заявил Воловик.

– Каким образом? – осведомился Пошта. – Следов-то нет. Зачистить Коктебель от зомби? Патронов не хватит. А к вечеру опять ктулхи полезут.

– Ну не бросать же его! – возмутился профессор Кайсанбек Аланович.

– Кто бы – и как бы – ни похитил Костю, его взяли живьем, без шума и пыли, и живьем же вытащили из дома. Значит, мальчишка все еще цел и таковым останется, пока от него не добьются того, чего хотят. А чего от него могут хотеть? Что он знает? Только наш маршрут. И если Костя не дурак – а он не дурак, – маршрут он им сразу и выдаст, не будеть ждать интенсивного допроса…

– Вы имеете в виду пытки? – побледнел профессор.

– Угу, – подтвердил Пошта. – Костя всю жизнь прожил при листоношах, так что должен знать: пыток не выдерживает никто. Поэтому лучше сразу все сказать, поберечь здоровье. Что сделают похитители, узнав наш маршрут? Пойдут по следу, а Костю возьмут с собой как разменную монету. Вывод: оптимальная тактика – работа на опережение. Выдвигаемся на Кара-Даг, готовим засаду и встречаем гостей.

– Рискованно, – заметил Зиняк.

– Жизнь вообще рискованная штука, – холодно ответил Пошта. – Костя понимал, на что шел, когда за нами увязался. Я не буду рисковать своей миссией из-за одного пацана.

Принимать непопулярные решения – одна из обязанностей лидера. Все члены отряда понимали, что Пошта прав, что миссия важнее всего – но каждый в глубине души радовался, что не ему пришлось это озвучить.

Еще до того, как село солнце, выдвинулись на Кара-Даг.

Глава 16

Капитан и его пес

Зяблик оказалась поджарой дамой лет тридцати с короткими иссиня-черными волосами. От невзрачной птички в ней не было ничего, кроме, пожалуй, веса – ростом она была с Бандерольку, но уже в плечах и вообще значительно тоньше. Казалась она вполне приветливой, держалась ровно и вызывала симпатию.

– Меня с вами отправили, потому что я мутант, – с ходу пояснила Зяблик. – Как и вы, могу жить на поверхности без защитных средств. Понимаете? То есть мне не нужно специальных условий. И путешествия я люблю. А еще очень быстро бегаю. – Тут она заразительно рассмеялась.

Доктор, напротив, был хмур. Бандерольке даже показалось, что Иванов не ошибся: никто Стаса не крал и не умыкал, а пошел он за атаманшей по доброй воле и вывалив язык.

Они сидели в одной из комнат атаманши за столом. Кротятину (Бандерольке не понравилось) уже доели, печеные грибы (а это – понравилось) – тоже, и теперь Телеграф с Барином и Стасом употребляли самогон (который Бандеролька пить отказалась), атаманша пила наравне с мужиками, Зяблик слегка пригубила. Обсуждали план.

– В Керчи сейчас спокойно, – утверждала Пеева. – Из моря ничего в этом сезоне не лезет, с той стороны залива только изредка приплывает. Здесь же, знаете, недалеко. А на материке всякое водится. Один раз по Митридатской лестнице огромный спрут полз. Представляете? От площади наверх. И как добрался-то…

Про какую лестницу говорит атаманша, Бандеролька не знала.

– Вам нужно в район порта, – растолковывал Барин. – Там найдете капитана Олега Игоревича – Зяблик знает, где искать.

* * *

Керчь производила впечатление города деятельного и очень живого: по улицам сновали люди, у подножия той самой Митридатской лестницы – широкой, идущей уступами от площади на холм, местами разрушенной и наверху украшенной помпезными скульптурами крылатых львов – раскинулся рынок. Чего там только не было: и посуда, оставшаяся с времен до Катастрофы, и часы с кукушкой, и украшения, и одежда, и даже продукты: часть населения, как и по всему Крыму, приспособилась к радиации и больше не нуждалась ни в средствах защиты, ни в очищенных продуктах.

А вот оружия на рынке Бандеролька не заметила: максимум – столовые ножи. Подобная ситуация для дикого, в общем-то, города была явно необычной. Поняв, что ничего не знает об общественном устройстве Керчи, Бандеролька решила уточнить у Зяблика:

– А почему оружием не торгуют?

– Олег Игоревич запретил. У нас тут вам, говорит, не фронтир, у нас тут люди молодые и сильные, сами разберутся. Интеллигентно, без оружия. И запретил.

– И его вот так прямо сразу послушались?

– Ну не прямо так сразу… Пришлось, конечно, изрядно повоевать. Но зато потом все признали, что Олег Игоревич прав, и сложили оружие.

– А что это за капитан такой, откуда он взялся?

– А кто его знает. Он капитан парома и всегда вроде им был. Хотя поговаривают, что до Катастрофы он артиллеристом служил. И еще у него есть огромная собака-мутант. Ну, скоро увидишь.

Порт ничем не отличался от других виденных Бандеролькой портов: шумно, бестолково, все куда-то бегут и что-то кричат, толкаются, ругают друг друга на чем свет стоит. Отыскать что-то в этом бардаке, если не знаешь, куда идти, проблематично. Зяблик, похоже, знала. Она увидела в толпе какого-то тощего подозрительного типа, замахала рукой и заорала:

– Ренькас! Где кэп?

Тип приблизился и оказался очень тонким высоким молодым человеком в черном. У него был большой нос, занимавший, кажется, все худое лицо, рыжеватая бородка, солнцезащитные очки, черные брюки, черная рубашка и начищенные до блеска черные кожаные туфли. На поясе и бедре – кобуры, из которых торчат рукоятки внушительных пистолетов.

– Зяблик! – обрадовался молодой человек и поцеловал девушке руку. – Вы как всегда обворожительны! А кто ваши спутники, позвольте узнать?

– А это гости нашей атаманши. Кто они такие и по какому делу – тебе знать вовсе не обязательно.

Молодой человек сдвинул очки на кончик носа и оглядел листонош очень пристальным недобрым взглядом.

– А это – Ренькас, – представила Зяблик, – лучший ганфайтер Олега Игоревича.

– То есть ему оружие можно? – уточнил Телеграф.

– Можно, – согласился Ренькас, – но только потому, что я умею им пользоваться и никогда не употреблю не во благо.

Листоноши переглянулись: заявление звучало, мягко говоря, сомнительно. Благо – понятие уж очень растяжимое.

Ренькас заразительно улыбнулся.

– Пойдемте, я вас провожу. Олег Игоревич дома.

Бандеролька подумала, что их уведут куда-то в город, но они запетляли по порту и, наконец, выбрались к гаражам – Бандеролька не знала, как они называются правильно, – для лодок. Еще до Катастрофы гаражи достраивали, возводя второй и даже третий этаж – жилые помещения. Перед одним из таких гаражей, глядя на лениво шевелящееся море, дремала огромная мохнатая собака.

Не то чтобы Бандеролька боялась собак, но она их опасалась. Особенно таких. Собака напоминала помесь медведя с волосатым крокодилом.

Она подняла длинную морду и открыла глаза.

Взгляд был совершенно не собачьим – цепким, как у ганфайтера Ренькаса, и уставшим. Вся скорбь собачьего племени и многие знания читались в нем. Собака поднялась, потянулась и зашла в дом. Через несколько секунд оттуда высунулся мужчина. Высокий, лет за сорок, с длинными, темными с проседью волосами, очень правильными чертами некогда, безусловно, красивого лица.

– Олег Игоревич! – окликнул Ренькас. – Тут к вам гости, листоноши.

– Очень приятно, – отозвался капитан. – А зачем пожаловали?

Все молчали, и Бандеролька поняла: признали ее главенство. Она вообще сильно изменилась с начала похода – стала не то чтобы взрослее, но ответственнее. И, кроме того, из идеалистки превратилась в человека, видящего реальный мир.

– Олег Игоревич, у нас очень важное дело, – сказала Бандеролька. – И очень ответственное. Речь идет о судьбе человечества. Можно мы поднимемся и поговорим с глазу на глаз?

Собака высунулась из двери и посмотрела на Бандерольку, склонив голову и вывалив язык.

– Не врете, – заключил Олег Игоревич, – ладно, поднимайтесь. И ты поднимайся, Ренькас, я тебе доверяю.

* * *

Они сидели в тесной, заваленной снастями и запчастями от двигателя комнатке над гаражом. Олег Игоревич, похоже, не признавал чай и прочие безалкогольные глупости: он сразу сообщил гостям, что предпочитает вести переговоры под «рюмочку крепкого» и выставил на стол пятилитровую бутылку с жидкостью мутно-кофейного цвета. Непьющую Бандерольку передернуло от одного вида. Зато Телеграф и Стас оживились, признав в напитке «тот самый виски», а Ренькас облизнулся с самым плотоядным видом. Из закуски предполагались выставленные листоношами консервы «килька в томате» севастопольского завода – из личных запасов доктора Стаса. Одну банку, торжественно открыв, капитан вывалил в собачью миску, больше напоминающую раритетную золоченую супницу.

Вообще все в комнате больше предназначалось для собаки, чем для человека: у псины – шикарный матрас, покрытый пледом, у человека – раскладушка, у нее – две огромные чистые миски, у него – заляпанные и захватанные разнокалиберные стаканы и тарелки. При этом шерсти в комнате не было, да и сама собака выглядела ухоженной. Она сидела тут же, положив умную морду на столешницу. Ничего не клянчила, просто участвовала в разговоре.

– Итак, – сказал Олег Игоревич после первых ста грамм. – Излагайте.

Бандеролька принялась излагать: начала с подвига Пошты, Балаклавы и получения перфокарты, потом принялась рассказывать историю расшифровки, коснулась провокаций, направленных против листонош, живописала их путь и надежды: конечно же, Олег Игоревич не откажет в путешествии на материк.

Капитан поскреб подбородок и пригорюнился. Смотрел он только на свою собаку, а собака не мигая смотрела на него и шевелила носом, будто принюхивалась. Такое чувство, что они совещаются.

– Далеко плыть, трудно, – наконец озвучил он. – Паром на ходу, я слежу. Я за всем здесь слежу, чтобы порядок был и каждый на своем месте.

Не совсем понятное утверждение, но Бандеролька сделала вид, что с ним согласна.

– Вы не представляете, листоноши, что водится в заливе. Здесь же рядом материк, а что там – вам не ведомо. И мне не очень известно. Материку пришлось гораздо хуже в Катастрофу, там почти никто не выжил, там нет приспособившихся к радиации, там – мертвая пустыня, в которой обитают только мутанты. Может быть, бункеры и сохранились, но цивилизация давно умерла, люди – тоже. А то, что выжило… Зимой они переползают через пролив. Если зима особо суровая и пролив замерзает, они ползут по дну, иначе – переплывают, видимо, спасаясь от страшных холодов и голода. Огромные, как левиафаны или кашалоты, уродливые, как моя жизнь.

Тут капитан замолчал, налил себе и выпил. Видно было, что он переживает воспоминания заново.

– Один раз, – голос Олега Игоревича звучал глухо, – такое отродье выползло в рыбацкой деревушке и уничтожило всех. Детей. Женщин.

Теперь капитану понадобилось перекурить рассказ. Все внимали в молчании – очень уж эмоционально повествовал Олег Игоревич. Собака обвела всех внимательным взглядом. Телеграф и Стас смотрели на капитана, разве что рты не открыв, Зяблик явно положила на бравого мужчину глаз, а Ренькас думал о чем-то своем, покачиваясь в такт одному ему слышной музыке. Бандерольке же это лирическое отступление порядком надоело.

– Так вы нам поможете? Всем людям?

И тут ее осенило, тут прям вдохновение снизошло.

– Это же ваш шанс спасти человечество, Олег Игоревич, как и подобает настоящему мужчине!

Кажется, подействовало. Капитан встряхнулся и со стуком поставил стакан на стол.

– Наверное, это – мой долг, – скромно сообщил он, – всегда хотел свершить нечто подобное.

Собака приоткрыла пасть, вывалила язык и улыбнулась, Бандеролька готова была поклясться – осознанно. Закралось нехорошее подозрение: вспомнились коты Феодосии, бабки-гипнотизерши болтушки… Собака, должно быть, была телепатом. Разумным мутантом-телепатом. Озвучивать это Бандеролька не стала – собака общалась только с хозяином. Или?.. А не хозяйка ли общалась с неразумным человеком?

Тряхнула головой, отгоняя непрошеные мысли.

– Мы снарядим экспедицию, – капитан встал и поднял стакан, – мы поплывем на материк, отстреливаясь от мутантов. Подвергнемся множеству опасностей. Отыщем бункер, добудем рецепт возобновления цивилизации. И спасем человечество. Так выпьем же за это!..

Даже Ренькас очнулся и выпил, и Бандеролька омочила губы в бокале. Неужели миссия почти выполнена? Неужели все почти закончилось?

В дверь затарабанили.

– Капитан! Кэп! Тут парнишка какой-то, ищет каких-то листонош. Говорит, беда. Костей его зовут!

Бокал выпал из ослабевших пальцев Бандерольки.

Интерлюдия

Предатель

Предатель ждал. Предатель ждал уже два года – с того самого проклятого дня, когда его, опытнейшего листоношу, специалиста по тайным поручениям, взяли в плен пираты.

И взяли-то обидно, по глупости, по ротозейству. А что поделать, и на старуху бывает проруха, и матерые шпионы попадаются случайно. Предатель был в экспедиции, как всегда, с тайной миссией – настолько тайной, что Филателист даже самого Предателя не стал посвящать во все детали задания. С виду все было просто и тривиально: берешь посылку в пункте А, доставляешь в пункт Б. Пунктом А служил Джанкой, пунктом Б – Судак. Банальное, на первый взгляд, задание.

Но было в задании одно странное уточнение – в Судак следовало добираться морем, причем не из Феодосии, а из самой Ялты. Предатель приказы обсуждать не привык. Морем так морем, подумаешь, крюк какой.

В Ялте Предатель зафрахтовал небольшой баркас с командой, вышел, согласно инструкции, из порта глубокой ночью, не зажигая огней. Посылка – небольшой стальной чемоданчик с кодовым замком – была надежно спрятана в бухте якорной цепи. Шли вдоль берега, медленно и степенно, делая узлов десять, не больше.

Под утро напротив Гурзуфа наперерез баркасу бросился пиратский лайнер на подводных крыльях. Шансов уйти от быстроходного судна у баркаса не было никаких, и Предатель велел капитану не затевать дурной погони, а по-тихому сдаться. На этот случай у листоноши была горсть золотых цепочек с фальшивыми бриллиантами, дабы легко и безболезненно откупиться от пиратов. Больше на баркасе не имелось ничего ценного. Однако капитан попытался укрыться среди проплывавшей неподалеку китовой стаи.

Лайнер догнал баркас, закинул абордажные крючья, подтянул борт к борту. И тут случилось нечто необычное: на палубу баркаса ступил не кто иной, как сам Рыжехвост, адмирал пиратской флотилии, личность более чем колоритная. Предатель сделал вид, что не узнал знаменитого пирата, и предложил тому мзду за право прохода через его владения (коими пират полагал все Черное море).

Рыжехвост золота не взял, а велел скрутить Предателя и переправить того в трюм лайнера. Листоноше этот расклад совсем не понравился – захват заложников с целью выкупа для пиратов дело обычное, прибыльное, но уж очень тягомотное. Порой бедолаги месяцами сидели в зиндане, пока пираты торговались с родней. А Предатель спешил. И тут он сделал глупость – в лицо заявил Рыжехвосту, что он-де член клана листонош, задерживать его пираты не имеют никакого права, а в противном случае будут иметь дело с Филателистом лично.

Рыжехвост обрадовался.

Следующие пара недель, слава богу, практически изгладились из памяти Предателя. Он запомнил только сырой и холодный зиндан, вонючее ведро, вонючий матрас, бегающих по камере крыс. Предателя постоянно и методично били – и били по голове. От несильных, но регулярных сотрясений мозга листоношу все время тошнило, кружилась голова, двоилось в глазах. Обычного человека это бы сломало, но Предатель выдержал.

Тогда его стали пытать током. Два зажима-крокодила, провода, клеммы, аккумулятор, реостат. Запах паленой плоти. Запах озона. Крики.

Это тоже не сработало – все-таки болевой порог у листонош повыше, чем у простых смертных.

Как уже понял Предатель, его хотели сломать психологически – но не причиняя заметного физического ущерба. По крайней мере, дальше угроз выколоть глаза и отрезать гениталии дело не пошло.

Сломался листоноша на пытке водой. Старой как мир, но крайне эффективной процедуре. Предателя привязали к наклонной лавке головой вниз, на лицо положили полотенце и стали лить сверху воду. Через час постоянного захлебывания – вода, попадая на ткань, превращалась в мелкодисперсную пыль, Предатель все время ее вдыхал вместе с воздухом и не мог вдоволь надышаться – листоноша понял, что хочет жить. Хочет жить так сильно, что пойдет на все – даже на предательство.

Любовь к жизни оказалась сильнее любви к клану.

Предатель поклялся сотрудничать с пиратами. Его отвязали и следующие трое суток (или больше, листоноша затруднялся определить) пытали лишением сна, включая свет и сирену через неравномерные промежутки времени – больше двадцати минут подряд спать Предателю не давали.

Окончательно обессиленного, сломленного, едва не сошедшего с ума листоношу наконец привели к Рыжехвосту. Был укол обезболивающего, холодное вино, горячая еда, услужливая массажистка. И разговор, он же – вербовка.

Рыжехвост задумал грандиозное. Он хотел стравить между собой татар и казаков, листонош и жителей вольных городов, затеять кровопролитную тотальную войну и остаться единоличным правителем Крыма. Предателю за сотрудничество он предложил пост городского управителя Симферополя.

Предатель согласился. Да, конечно, он мог обмануть Рыжехвоста. Вернуться в клан, рассказать, как все было, посвятить Филателиста в коварные планы главного пирата. Но Предатель знал, что не быть ему после этого начальником тайной службы и доверенным лицом Филателиста – нет и не может быть доверия тем, кто единожды сломался под пытками. В лучшем случае оставят в Джанкое тренировать молодежь. А то и вовсе сошлют в какую-нибудь глушь, на Тарханкут, где Предатель и будет доживать свой век вдалеке от больших и важных дел.

Так он стал предателем. Вернулся в клан, рассказал байку про шторм и утонувшую посылку, про то, как его держали в плену какие-то местные бандиты, как сбежал и ныне готов вернуться к своим обязанностям. Ему поверили – не могли не поверить, ведь это он! Проверенный, свой, надежный листоноша!

И Предатель стал ждать. Ждать распоряжений от Рыжехвоста, ждать удобного момента, ждать своего шанса в жизни – перестать наконец быть порученцем и стать начальником, да не чего-нибудь, а самого Симферополя – почитай, всего сухопутного Крыма.

Пока ждал, Предатель готовил свою маленькую частную гвардию. Набирал всех – бандитов, бродяг, мутантов, даже расстриг-сектантов. Устроил небольшой тренировочный лагерь под Раздольным. В процессе подготовки отсеивалось девяносто процентов. Подготовка включала в себя стрельбу и рукопашный бой, скалолазание и водолазное дело, езду верхом и вождение любого транспорта, минно-взрывное ремесло и знание ядов. К концу первого года обучения у Предателя осталось всего двенадцать бойцов из набранных полутора сотен.

Но это были уже настоящие ниндзя. Скрытные, тихие, неприметные. Ловкие и беспощадные. Отчаянно смелые. И беззаветно преданные.

Их Предатель и пустил в ход, когда поступила весточка от Рыжехвоста с коротким приказом: «Давай!»

Именно Предатель отправил людей в черном убивать татар, казаков, горожан, сектантов, матросов – да кого угодно, лишь бы улики указывали на клан листонош. И ниндзя справились со своей задачей блестяще. Всего за пару недель Крым закипел от ненависти к некогда всеми обожаемым листоношам. Каша заварилась знатная, кровавая и густая. Традиции вендетты были в Крыму как никогда сильны после Катастрофы.

Война разразилась глобальная. Если бы татары, казаки и горожане не изображали бы из себя лебедя, рака и щуку, Джанкой не продержался бы и пары дней. Но ниндзя сработали и тут на отлично, потихоньку стравливая союзников между собой, сея вражду и раздоры, устраивая диверсии и саботаж.

Но тут Предатель узнал о перфокарте и о бесценной информации, что на ней хранилась. Информация о чудо-бункерах с чудо-технологиями особого доверия не вызывала, но была отложена Предателем в копилочку полезных знаний. Неизвестно ведь, как оно повернется после реализации плана Рыжехвоста – вдруг старый пират решит обмануть Предателя или сдаст его в качестве виновника всего произошедшего.

С другой стороны, Предатель не мог допустить того, чтобы листоноши добрались до бункеров первыми. К сожалению, отправленные им в Джанкой лазутчики не смогли достать перфокарту, и ему пришлось вновь вернуться к выполнению своей основной миссии.

Кульминацией плана Рыжехвоста стал совет в Старом Крыму. Неслыханной удачей было появление на совете Филателиста – старый лис вылез из норы и самолично поехал наводить порядок, остужать горячие головы и щелкать по зарвавшимся носам.

Когда Предатель узнал о приезде Филателиста, сердце его радостно забилось. Наконец-то. Все яйца – в одной корзине. Одним-единственным ударом можно было обезглавить весь Крым.

А вот неприятной неожиданностью для Предателя стал Пошта. Вот уж кого Предатель не ожидал увидеть в Старом Крыму, так этого молодого проходимца. А тот возьми и припрись в Старый Крым!

Благо Филателист в долгие дискуссии с Поштой не вступил, а в приказном порядке отправил (Предатель подслушал) того продолжать выполнение секретной миссии, то бишь поиск злосчастных бункеров. Такой шанс упускать было нельзя – но и разорваться Предатель не мог. Поэтому за Поштой и его друзьями, переодетыми сектантами Серого Света, Предатель отправил ударный отряд пиратов, оставив ниндзя для выполнения основной задачи.

С поставленной задачей ниндзя справились. Первым убили Арслана Гирея Второго – перерезали ему горло казацкой шашкой, которую крайне удачно оставили на месте убийства, то бишь в походном шатре хана. Охранявших покои своего владыки янычар ниндзя тоже порубили грубо и неделикатно, в манере пьяных казаков.

Когда татары нашли своего повелителя в луже крови, горячие восточные парни возжаждали мести. Как раз в это время Предатель лично загнал гетману Дорошенко кривой татарский кинжал аккурат между четвертым и пятым ребром, точно в сердце. Ниндзя тем временем передушили удавками пластунов.

Татары и казаки схлестнулись страшно, прямо в зале для заседаний. Начали со словесной перепалки и взаимных обвинений, перешли к мордобою, от него плавно перетекли на поножовщину, ну а когда загремели первые выстрелы, уже никто не выяснял, кто, кого и почему зарезал. В ход пошли автоматы и дробовики, какой-то дебил бросил гранату, управители Союза Вольных Городов Крыма со свойственной им трусостью бросились наутек – но на выходе их поджидали трое ниндзя, наряженных матросами Черноморского флота. Бойня была короткой, но кровавой.

Последним погиб Филателист, забрав с собой в могилу пять лучших ниндзя Предателя. Умел старый хрыч драться, у него этого не отнимешь. Листоноша все-таки…

Предатель с большим трудом эвакуировал из опасной зоны Рыжехвоста – пираты, разумеется, тоже полезли в драку, просто так, кайфа ради, а их король хотел лично всех покрошить в капусту, но Предатель его остановил и вывел через окно, укрыв в единственном безопасном месте – доме, где обитали его ниндзя.

К утру население поселка Старый Крым сократилось на две трети. Кровь текла по улицам, как вода после дождя. Весь руководящий состав основных сил Крыма – татар, казаков и горожан – был уничтожен под корень, вместе с элитными отрядами личной охраны и спецназа.

План Рыжехвоста был реализован почти полностью. Оставалось взять Джанкой и добить логово листонош.

Но Предатель – вместо того, чтобы отправляться громить свой клан – предпочел догнать пиратов, последовавших за Поштой. Из подслушанного разговора он знал, что Пошта направляется куда-то в район Кара-Дага, и двинулся наперерез. Рыжехвост, нутром чуя подвох, последовал за ним.

Глава 17

Джунгли

Горный массив Кара-Даг – место изумительной красоты, вызывающее чувство искренней и неподдельной ненависти приблизительно на втором часу пешего похода. Идти все время приходится в гору, но угол подъема то и дело меняется, от чего дико ноют икроножные мышцы. Твердая порода все время сменяется сыпуном, подошвы скользят, на головы сзади идущим сыплется мелкий щебень. Иногда тропинка так круто забирает вверх, что приходится хвататься за торчащие из земли корни кустов – а те зачастую обрываются, и, чтобы сохранить равновесие, приходится совершать незаурядные акробатические этюды.

Плюс – тяжеленные рюкзаки, плюс – оружие и боеприпасы, плюс (точнее – минус) – запасы воды. В Коктебеле с водой было туго, все запасы – бочки с дождевой водой, колодцы, скважины – покрывал слой сиреневой слизи от ктулху, и профессор настрого запретил пить оттуда, поэтому в горы пришлось идти почти без воды. А по жаре такое решение – медленная и мучительная смерть от обезвоживания и гипертермии.

Поэтому все время отклонялись от основного маршрута, искали родники и ключи, набирали фляги и кэмелбеки из луж и горных речушек, основательно пересохших по этому времени года, дезинфицировали таблетками, процеживали сквозь фильтр, пили по чуть-чуть, по глоточку.

И то и дело совершали остановку, чтобы проверить, не идут ли по следу таинственные похитители Кости. Те самые, которых мальчишка засек еще на пути из Старого Крыма. Те самые, что стреляли на улицах Коктебеля, когда отряд Пошты забаррикадировался в доме Волошина. Те самые, что умудрились украсть пацана из запертого дома, не оставив при этом никаких следов.

– Надо было морем идти, – пробурчал Зиняк. – Срезали бы километров двадцать, да и дорога по берегу была бы легче.

– Угу, там бы нас и сожрали, – ответил Воловик. – Или ктулхи, или карадагское чудовище.

– Кто-кто? – заинтересовался профессор.

– Вы что, не слыхали? – удивился матрос. – Это старая история. Еще до Катастрофы у подножия Кара-Дага, прямо на пляже Коктебеля, неоднократно находили выброшенных на берег дельфинов со следами укусов… ну, скажем так – неизвестного науке существа. Пасть у него должна была быть такая, чтобы пол дельфиньей тушки за раз оттяпать. Потом очевидцы говорили, что видели какого-то морского змея с гривой – тут и на Азове. Причем замечали его разные люди на протяжении пятидесяти лет – и моряки, и отдыхающие на пляже. Потом на биостанции решили его изловить, даже соорудили специальную ловушку, а в качестве приманки использовали живого дельфина, только ничего не вышло. Ну, а после Катастрофы тварь, видимо, мутировала, потому что начала топить корабли. Никто ее толком не видел, но все моряки боятся. Поэтому от побережья тут лучше держаться подальше.

– Ну да, ну да, – покивал профессор Кайсанбек Аланович. – Ведь и Лаокоона растерзали подводные змеи…

– Кого-кого? – переспросил Зиняк вместо временно отсутствующего Кости.

– Это из греческой мифологии… У Вергилия хорошо описано. Впрочем, неважно. А вы знаете, друзья, – сменил тему профессор, – что мы идем по скальному массиву, который считается самым старым вулканом на Земле? По некоторым оценкам, ему сто пятьдесят миллионов лет!

– Сровнять бы его с землей, – злобно пробормотал Воловик. – Задолбало уже по горам скакать! Я моряк, а не горный козел!

– Да ладно тебе, – успокоил его Зиняк. – Ты глянь, красота-то какая кругом!

Горы вокруг действительно отличались изумительной красотой. Густо поросшие зеленью, величественные, они вздымались до самого неба. Там, где от ветра и штормов обнажилась земля, среди бурых и рыжих вулканических пород посверкивали вкрапления кварца, халцедона и сердолика. Прямо по курсу грозно нависала скала Святая – самая высокая точка Кара-Дага.

– Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет, – заявил Пошта и вытащил атлас. – Путей обхода у нас два. Налево пойдем – пройдем через хребет Кок-Кая, мимо Чертова Пальца, через хребет Хоба-Тепе к Мертвому городу. Маршрут живописный, но длинный, и воды там почти нет. Направо пойдем – преодолеем Гяур-Чешме, хребет Карагач и выйдем прямо к биостанции. Там должны встретиться родники, если верить карте. Но Мертвый город – идеальное место для засады, раз уж мы предполагаем, что похитители Костика идут за нами.

– А что, если они выберут правую дорогу? – спросил Зиняк. – Они же знают конечную точку нашего маршрута и могут попытаться нас обогнать.

– Да уж, – насупился Пошта. – Хоть монетку подкидывай.

– Не будем мы ничего подкидывать, – сказал Воловик. – Мертвый город – это напротив скалы Золотые Ворота, правильно? Такая арка из воды торчит недалеко от берега. Между Львом и Иваном-Разбойником.

– Ну да, – сверился еще раз с картой Пошта.

– Вот там последний раз карадагское чудовище и видели.

– Ну оно же не сухопутное! – заявил профессор Кайсанбек Аланович. – На берегу-то нам ничего не угрожает.

– Да? – прищурился Воловик. – Только вот с берега его и видели. А выжил из видевших только один, и тот с ума сошел от ужаса. Нет уж, давайте от берега держаться подальше. Хоть я и ненавижу горы, а в лапы к морскому змею попадать не хочу.

– Решено. – Пошта захлопнул атлас. – Пойдем через Гяур-Чешме и Карагач. Засаду устроим непосредственно на биостанции.

Дорога до биостанции заняла у них остаток дня и часть ночи. Привал сделали короткий, спали вполглаза. С рассветом вышли на хребет Карагач. Отсюда открывался изумительный вид: изумрудно-зеленое море (в глубинах которого обитали ктулхи и карадагское чудовище), изрезанный скалистый берег и густые заросли джунглей на пути к частично затопленной биостанции.

– Это еще что за дендропарк? Откуда в Крыму тропические растения? – удивился Кайсанбек Аланович и тут же сам себе ответил: – А! Понял! Это, видимо, Ботанический сад! Эк его за годы запустения! Разросся, одичал… Боюсь, что этот отрезок пути нам дастся нелегко. Читал я про джунгли, готовьте мачете, друзья.

Сразу после спуска с хребта отряд будто попал в другой мир. Душно, влажно, сыро. Ветвистые деревья смыкаются над головой, папоротники в рост человека полностью поглотили тропу. Толстые, как колонны, лианы свешиваются с гигантских стволов, заплетаются хитрым макраме. Вздыбленные корни путаются под ногами. Земля – не земля даже, а мерзкая смесь грунта и перегноя – чавкает под ногами. Пахнет болотом, ядовитыми испарениями. Поште любая отрава была нипочем, все-таки листоноша, организм сильнее человеческого, иммунитет будь здоров, а вот Воловику, Зиняку и профессору пришлось замотать нижнюю половину лиц тряпками, за неимением противогазов, что, конечно же, комфорта прогулке не добавило.

Шли крайне медленно. Первыми шли матросы, деловито размахивая мачете и с утробным хаканьем срезая особо толстые лианы. Лианы падали под ноги с тяжелым стуком. Потом осторожно ступал профессор, то и дело удивленно присвистывая при виде новых, неизвестных науке видов флоры. Замыкал процессию Пошта, весь мокрый, потный, уставший, с «Тавором» наперевес. За каждым деревом ему чудилась опасность, каждый кустарник таил в себе смерть, а еще по пятам догоняли отряд неизвестные похитители Кости…

Наконец, вышли на небольшую поляну, где можно было перевести дух.

– Уф, – выдохнул Зиняк и воткнул мачете в землю. – Понасажали тут, мать их якорная бухта! Будто своей травы не хватало!

– Вы не понимаете, уважаемый мичман, – возразил Кайсанбек Аланович. – Ведь это же был уникальный объект, часть Карадагского заповедника! Сюда свозили культуры со всего мира, с трудом выращивали. Конечно же, после Катастрофы многие погибли – вступил в дело его величество естественный отбор, но уж зато те, что выжили, – мутировали так хитро, что теперь борются за звание доминирующего вида, за место под солнцем, так сказать…

– Да и пусть себе борются! – махнул рукой Воловик, – лишь бы нам не мешали. Что за вонь тут стоит, кстати?

Запах вокруг действительно стоял специфический – слегка сладковатый и донельзя противный, как от гниющего мяса.

– Наверное, это орхидеи так пахнут, – предположил профессор, указав на заросли гигантских, изумительно красивых цветов – оранжевых, лиловых, синих, бледно-розовых.

– Я всегда считал, что орхидеи не пахнут, – пожал плечами Пошта.

– О, дружище, – всплеснул руками Кайсанбек Аланович, – тут вы заблуждаетесь! Орхидей, да будет вам известно, более тысячи видов – и это до Катастрофы и всех мутаций! Некоторые очень даже пахнут. А некоторые…

– Пойду понюхаю. – Зиняк вытащил мачете и зловеще взмахнул им. – Посмотрим, как они будут нам вонять, когда я их, сволочей, под корень изведу…

– А некоторые, – повторил профессор, – были даже плотоядными. Ловили мух, да-да, и переваривали живьем.

С предупреждением профессор несколько запоздал. Стоило мичману приблизиться к орхидеям, как несколько тонких, но прочных веток обвили его лодыжки, а сам цветок приглашающе раскрыл лепестки, обнажив маленькую, но самую натуральную пасть – с сотней мелких зубов и потеками густой слюны.

– Берегись! – закричал Воловик.

Зиняк отмахнулся мачете, и зубастый цветок упал к его опутанным ногам. Но на место одного погибшего цветка тут же встали два. А к побегам присоединились еще с полдюжины, оплетая ноги мичмана, будто паутиной.

Схватка мичмана с хищными цветками происходила в полной тишине (у Зиняка не было времени даже материться), и оттого казалась совершенно нереальной. Зиняк махал мачете, срубая все новые и новые орхидеи, пытался распутать ноги, запутываясь еще больше, а Пошта, Воловик и профессор не приближались, чтобы не угодить в ту же ловушку.

«Копать-колотить! Чем ему помочь? – судорожно думал Пошта. – Стрелять? Бессмысленно, пули цветкам не страшны. Кинуть гранату? Зиняка посечет осколками. Полезть в рукопашную и оказаться в таком же плену? Нет, это не выход. Эх, сюда бы Костю с его бумерангом!».

Выход нашел Воловик. Смекалистый матрос снял свой флотский ремень, намотал на запястье и, раскрутив как следует, метнул конец с пряжкой в мичмана.

– Лови!

Зиняк отбросил бесполезное мачете и двумя руками вцепился в пряжку.

– Тянем! – заорал Воловик.

Профессор Кайсанбек Аланович обхватил матроса сзади и вдвоем они, словно в сказке про репку, потащили мичмана из западни. Пошта же выхватил свой нож и принялся обрубать тянущиеся за ускользнувшей добычей побеги. Пару раз лепестки плотоядных орхидей мазнули листоношу по лицу, обдав вонью гниющего мяса, но в путы Пошта умудрился не попасть.

Разорвав дистанцию до безопасной, весь отряд устало повалился на землю.

– Фига себе, понюхал цветочков, – пробормотал Зиняк. – Может, гранату туда кинуть?

– Не надо. Не переводи боеприпас. Опять-таки, – сказал Пошта, – если за нами действительно идут те, кто похитил Костю, не будем портить им сюприз. Все, привал окончен, в путь!

Где-то через полчаса – солнце уже поднялось над горизонтом и уверенно карабкалось к зениту – вышли к биостанции.

После Катастрофы уровень Черного моря значительно поднялся, из-за чего часть строений биостанции – в частности, старый дельфинарий, питомник для тюленей и научно-исследовательские лаборатории, – оказались частично затопленными. Вообще, биостанция сейчас больше всего напоминала город, который Пошта видел только на картинках в старых книгах, – Венецию, что в Италии. Протоки вместо проходов, каналы вместо улиц, торчащие из воды крыши домов.

– Вон то большое здание, – махнул рукой листоноша, – наверняка ангар для техники. Если где-то тут и остался батискаф, так это там.

– И что же, мы вот так с ходу полезем искать батискаф? – не поверил Кайсанбек Аланович. – А осмотреться? Место ведь уникальное! Какие исследования тут велись! Вы не поверите!

– Осмотримся обязательно. И разделимся. Вы, товарищи матросы, устроите засаду. А мы с вами, профессор, отправимся на поиски бункера.

– Зверь ты, Пошта, а не листоноша, – пробурчал Зиняк. – А отдохнуть? А поспать? Я уже не помню, когда спал последний раз. Про пожрать уже и не говорю, живот к спине прилип. А тебе все – бункер, бункер…

– Миссия превыше всего. – Пошта был непреклонен. – Надо раздобыть какую-нибудь лодчонку, неизвестно, какая там глубина. Воловик, поищи чего-нибудь.

– Как что – так сразу Воловик, – заворчал матрос.

От усталости, недосыпа и голода отряд начинал проявлять признаки недовольства. Назревал бунт, Пошта это понял. Если пойти на поводу у людей – черта с два их потом заставишь что-то делать. Нет, только дело, только работа. Чтобы времени не было бастовать.

На территорию биостанции ступили осторожно. Поначалу пытались пробираться верхами, чтобы не замочить ног: улицы были затоплены, где по колено, где по пояс; лезли на фонарные столбы, на подоконники, на крыши, но крыши были провалены, столбы покосились, а из оконных рам опасно торчали осколки стекла, и отряд вскоре плюнул на акробатику и побрел дальше по пояс в воде. Разумеется, скорость передвижения сильно упала. Хорошо еще солнышко пригревало по-летнему, вода была теплая – но смердело от нее страшно, гниющими водорослями и чем-то кислым.

– Так мы далеко не уйдем, – заметил Пошта. – Где этот матрос Воловик?

– Тут я, – крикнул матрос, появляясь из заброшенного ангара с легкой углепластиковой лодкой на плечах.

– О, байдарка! – обрадовался Кайсанбек Аланович.

– Не байдарка, а каноэ, – поправил профессора Пошта. – А еще точнее – каяк.

– Чего ж ты ее на себе прешь, балбес! – заржал Зиняк.

– Там на дне всякая всячина торчит, – объяснил Воловик. – Рельсы какие-то, штыри. Боюсь днище пропороть. Сейчас выйдем, где поглубже, и погрузимся.

Когда вода дошла до груди, Воловик удовлетворенно кивнул и перевернул каяк днищем вниз. А вот залезть с такой глубины оказалось проблематично: утлая лодчонка все время норовила перевернуться. В качестве балласта в лодку побросали рюкзаки и оружие, потом Зиняк и Воловик удерживали каяк за нос и корму, пока туда забирался Пошта и втаскивал профессора, ну а потом уже и морские души легко забрались внутрь.

– А почему весло всего одно? – возмутился Зиняк.

– Потому что кончается на «о», – объяснил Воловик. – Кто нашел весло – тот и гребет.

Зиняк негромко, но замысловато выматерился и опустил весло в воду, отправляя изрядно просевший под весом четырех человек каяк в плавание по улицам биостанции.

– Тихо тут как-то, – заметил Пошта. – Необычно тихо.

И действительно, лишь плеск единственного весла нарушал гробовую тишину, царившую на биостанции.

– Ни чаек, ни бакланов, – продолжал рассуждать вслух Пошта. – Ни единой рыбки в воде. Странно.

– Бакланов нет – и слава богу, – рассудительно заметил Зиняк. – Местные бакланы – те еще твари, не знаю, мутанты они или нет, а глаз выклевать могут запросто, причем так – из спортивного интереса, по приколу. А вот то, что рыбок нет, – плохой признак. Может, вода отравлена?

– Вполне вероятно, – подтвердил Кайсанбек Аланович. – Тут ведь разные исследования велись в свое время, в том числе и для военных нужд. Может быть, какую-нибудь хитрую лабораторию затопило, и вся фауна всплыла кверху брюхом.

– И где тогда дохлые рыбы? – поинтересовался Воловик. – Где медузы, где рапаны, где вообще хоть одна тварь, неважно, живая или нет?

– Гляди! – ткнул пальцем Пошта. – Плавник!

Метрах в пятидесяти от каяка, в узкой протоке между двумя кирпичными домами над водой мелькнул треугольный плавник.

– Неужели акула? – испугался Кайсанбек Аланович. – Мутировавший катран? Но как он сюда заплыл?

– Не акула, – покачал головой Воловик. – Хуже. Дельфин.

Кайсанбек Аланович хохотнул:

– Ну конечно же! Ох, и сглупил же я! Тут же был старейший и один из крупнейших дельфинариев Крыма! Конечно же, они вырвались на волю и начали размножаться… Погодите, а почему – хуже? Дельфины – милейшие животные, по интеллекту не сильно уступающие не только собаке, а вполне вероятно, что и человеку. А сколько жизней они спасли!

– Вы, профессор, ерунду какую-то говорите, – возразил Воловик. – Вы про дельфинов только в книжках читали небось. А я их живьем видел. Умные – да, еще какие. Хитрые. Ловкие. Но добрые? Черта с два! Хищные и опасные твари, вот кто они такие. Хотя, говорят, мясо у них вкусное…

– Не может быть! – заспорил профессор. – Сколько было случаев, когда дельфины спасали людей, толкали их к берегу во время шторма…

– Это потому, – заметил Воловик, – что те люди, которых дельфины толкали от берега, никому ничего рассказать не успели. Давайте без романтизма, – предложил он и, когда плавник мелькнул уже метрах в двадцати, подтянул к себе поближе автомат Калашникова. – Нам с ними контакт налаживать незачем. Вы пасть дельфина видели вблизи? Зубы пересчитывали? То-то же. Один укус – и нет человека. Подплывет поближе – замочу гада.

Дельфин будто услышал матроса и приближаться не стал, выбрав тактику патрулирования вокруг каяка. Через пару минут к дельфину присоединились еще два его сородича, и обстановка стала, мягко говоря, угрожающей.

– Надо убираться отсюда, – сказал Пошта. – Выбрать место для засады и искать батискаф. А то нас банально и тривиально сожрут.

– Смотрите! – вскинулся профессор, едва не опрокинув каяк. – Морской котик! Тоже из дельфинария, наверное!

– Наверное… – пробормотал Зиняк. – А что это у него на голове?

Морской котик нежился на солнышке, распластав свою глянцевую тушу на крыше затонувшего автофургона. При приближении каяка и барражирующих вокруг него дельфинов котик вскинулся, издал немелодичный звук и захлопал ластами. На голове у морского млекопитающего была надета странная металлическая штуковина, больше всего напоминающая каску – только почему-то с антенной наверху.

– Кажется, он не из дельфинария, – сказал Пошта. – Военные, говорите, эксперименты?

Дельфины начали двигаться вокруг каяка с удвоенной скоростью. Появился еще один плавник. И еще. Издалека донесся ответный вопль котика, похожий на рассерженное курлыканье.

– Ну да, военные, – подтвердил профессор. – Давно, еще с позапрошлой войны. Дельфинов и котиков хотели использовать в море, как собак на суше, – для разминирования, поиска пропавших людей, ну и, как ни прискорбно, как камикадзе.

– С тех пор наука значительно шагнула вперед, – сказал Пошта, глядя, как вращается антеннка на шлеме котика и почти кипит вода вокруг каяка – дельфины пришли в такое возбуждение, что начали выскакивать из воды. Котик верещал уже не переставая, отклики доносились со всех сторон.

– Жаль только, – продолжил свою мысль Пошта, – что это был ее последний шаг.

– Я понял, – сказал Воловик. – Сейчас будет разборка. Дельфины и котики враждуют. Точно вам говорю. Тот, первый, охранял свою территорию, куда мы без спросу вперлись. Он позвал корешей, они стали нас пасти. А мы привели их на территорию котиков, и вон тот радист собирает кодлу для разборки с дельфинами. Если они начнут драться в воде – нам каюк, точнее, каяку – каюк. На сушу, ясное дело, дельфины не полезут. Сейчас морские котики соберут ударную группу – и пойдут прогонять чужаков. Надо бы где-то причалить до того, как они затеют драку.

– Греби вон туда! – скомандовал Пошта, указывая на высокое цилиндрическое здание. – Там отсидимся.

На самом деле выбор здания был не случаен – листоноша заприметил торчащие из окна железные балки, больше всего похожие на направляющие для спуска на воду крупного судна. А какое судно будут хранить на суше? Правильно, батискаф.

Но планам этим было не суждено осуществиться. На фоне курлыканья морских котиков и плеска воды под плавниками дельфинов, визгливо верещащих в преддверии большой драки, раздался звук, который менее всего ожидали услышать члены отряда Пошты на заброшенной биостанции.

Звук мотора. Точнее даже – рев лодочного двигателя.

Вспенив воду, наперерез утлому каяку из-за ближайшего дома, заросшего плющом по самую крышу, выскочил катер – обычный научно-исследовательский катерок, коих на биостанции было множество (Воловик выбрал каяк, потому что бензина-то все равно не было). Этот конкретный катер отличался от остальных тем, что на станине у него был закреплен крупнокалиберный пулемет, а из всех иллюминаторов и даже шпигатов торчали стволы автоматов и дробовиков.

На палубе же, на самом носу, сидел Сургуч со снайперской винтовкой наперевес, окруженный десятком тяжеловооруженных пиратов. На корме, за штурвалом, возвышался не кто иной, как сам Рыжехвост.

– Твою мать, – пробормотал Пошта. – Так вот кто предатель… А я-то, дурак, думал – тайный агент Филателиста…

– Вот кто за нами по горам брел, – проворчал Зиняк. – Пиратское отродье. Ненавижу, – добавил он со всей искренностью честного моряка.

– Они же, видимо, и Костю похитили, – предположил Кайсанбек Аланович.

Катер сбросил скорость и неторопливо подплыл поближе. Пираты приготовили абордажные крючья.

– Листоноши, сдавайтесь! – рявкнул в мегафон Рыжехвост.

– Листоноши не сдаются! – крикнул в ответ Пошта, глядя в подлое лицо Сургуча. – Тебе ли этого не знать, предатель!

– Моряки Черноморского флота тоже! – добавил Воловик, передергивая затвор «калаша».

– А сейчас нас потопят, – тихонько проговорил профессор.

– Нет, – уголком рта прошептал Пошта. – Мы им нужны живыми.

– Сдавайтесь! – упрямо повторил Рыжехвост и, бросив мегафон, самолично начал раскручивать над головой абордажный крюк на длинной цепи.

И именно в эту секунду, когда численность встревоженных морских котиков достигла критической, они один за другим начали грациозно соскальзывать в воду, где их уже поджидали взбудораженные дельфины.

Вода закипела. Начался подводный бой. Чья-то массивная туша – не разберешь чья, то ли дельфина, то ли бронированного котика – ударила в дно каяка, тот встал на дыбы, и отряд Пошты в полном составе полетел в воду.

Глава 18

Морской бой

Вода на затопленных улицах биостанции была аномально прозрачной, как дистиллированная. Сверху – слой ряски и водорослей, а под ней – идеальная жидкость, чистая, с прекрасной видимостью метров этак на пятьдесят.

Поэтому Пошта, задержав дыхание – а листоноши умели это делать аж на десять минут, правда, перед этим надо было как следует продышаться, помедитировать, но и быстрого вдоха при их метаболизме хватало минут на пять-шесть активной деятельности – очень хорошо видел, что происходит под водой.

А происходила там кровопролитная схватка между морскими котиками и дельфинами. Дельфины нападали стаями, окружали врага и рвали на части своими острейшими зубами. Котики же, будучи индивидуалистами, предпочитали убегать, вытягивая преследователей по одному, били их хвостом с разворота и таранили головой, при этом антенна на шлеме каждого морского котика служила своеобразным штыком.

Вскоре прозрачная вода, взбаламученная сверху гребными винтами пиратского катера, окрасилась в бледно-розовый цвет.

Сквозь эту розовую дымку Пошта разглядел, как матрос Воловик оплывает днище пиратского катера, держась подальше от винта и выискивая способ забраться наверх – единственное, что можно попытаться сделать, когда ты в воде, а противники – нет. Мичман же Зиняк держал под мышки профессора Кайсанбека Алановича, помогая тому периодически всплывать и жадно хватать воздух перед следующим погружением.

Еще Пошта увидел, как бурлит поверхность воды – очень красивое зрелище, если смотреть снизу. Сначала ему показалось, что внезапно пошел дождь; потом дошло, что дождь был свинцовый – пираты открыли огонь, разнеся в щепки каяк и пытаясь достать отряд листоноши.

Стрелять по воде – занятие дурацкое и в корне бессмысленное; вода не поддается сжатию, пуля ее не пробивает. И чем выше скорость пули, тем выше вероятность того, что ее – пулю – разорвет при ударе о воду (поверхностное натяжение – великая сила!).

Была, правда, у пиратов пара древних (или наоборот – самопальных, кустарно изготовленных) стволов, чьи пули летели со скоростью меньше звуковой и умудрились-таки войти в воду. Один такой деформированный кусочек свинца проплыл ко дну прямо перед лицом Пошты.

А потом в Пошту врезался дельфин. Не со зла – листоноша не дергался, не атаковал и не паниковал, лишь слегка работал ногами для сохранения плавучести – и дельфин лишь зацепил Пошту плавником, но листоношу закрутило, перевернуло вверх ногами, он дернулся – и на него тут же бросились два морских котика.

Подводный бой не допускает резких движений. Все следует делать плавно. Пошта выждал до последнего, схватил первого атакующего котика за антенну и дернул. Шлем слетел с головы млекопитающего, и грозная тварь будто бы растерялась, заверещала (звук под водой вышел особой пронзительности) и закрутилась на месте. Второй же морской котик совершенно неожиданно атаковал первого, лишенного головного убора – и пропорол тому брюхо антенной.

Хлынула кровь, и Пошта отгреб подальше, чтобы видеть, как развиваются события. Он предположил, что шлемы морских котиков не только стимулировали мозговую деятельность, но и обеспечивали взаимодействие между мутантами.

Воловик тем временем добрался до катера – видимо, нашел трап или просто шпигат, за который можно было зацепиться, – и полез наверх, пару секунд под водой болтались только его босые ноги – опытный матрос успел избавиться от обуви, в которой особо не поплаваешь.

Потом Воловик полез на абордаж. Через четыре секунды в воду упал пират со сломанной шеей, еще через две – еще один, с простреленным черепом. А потом рыбкой в воду нырнул сам Воловик, сжимая в зубах нож, а в руке – трофейный пистолет. Град огня сверху стал максимально интенсивным. Найдя под водой Пошту, Воловик отрицательно покачал головой – мол, не выйдет, слишком много их там.

Пошта огляделся. Зиняк и профессор продолжали играть в прятки со смертью: вынырни, вдохни, нырни и молись, чтобы в следующий раз вынырнуть и не нарваться на пулю. Долго так продолжаться не могло – даже у листоноши запас воздуха в легких был на исходе.

Пошта поискал какое-нибудь убежище под водой – мог остаться воздушный пузырь в машине, доме, где угодно – но ничего подходящего не было. Котики и дельфины, всплывавшие за кислородом, периодически возвращались с пулевыми отверстиями в телах, отчего остальные зверели и принимались таранить катер. Парочка дельфинов выпрыгнула из воды, чтобы расправиться с пиратами, но, судя по тому, что в воду они не вернулись, огнестрельное оружие победило звериные инстинкты.

Пошта отплыл подальше, поднялся по телеграфному столбу со стороны кормы катера и сделал живительный вдох.

Пираты, как он и ожидал, палили как оголтелые во все стороны, выцеливая уже не столько отряд Пошты, сколько агрессивных морских млекопитающих, то бишь котиков и дельфинов. У парочки пиратов была пробита грудная клетка антеннами котиков, еще одному дельфин умудрился оттяпать полруки; но морская фауна тоже несла тяжелые потери, с полтора десятка животных уже плавали кверху брюхом.

Рыжехвост орал на Сургуча, тот орал на пиратов, пираты стреляли, а трое странных людей в черных костюмах, которых Пошта сначала и не заметил, свисали с бортов, держа в руках не менее странное оружие – вроде гарпунных ружей, только заряженных дротиками со шприцами и оперением.

«Сургуч хочет взять нас живьем, – понял Пошта. – Это ружья с транквилизаторами, для усыпления животных, наверняка раздобыли тут же, на биостанции. А Рыжехвост так перепугался дельфинов и котиков, что приказал открыть огонь».

Налицо конфликт интересов. Надо этим воспользоваться.

Пошта перетянул «Тавор» со спины на грудь, приложился к прикладу (вот где пригодилась компактная компоновка «булл-пап» – фиг такой фокус проделаешь с полноразмерным автоматом, целиться одной рукой, другой удерживаясь за столб и бултыхаясь в воде!), поймал в красную точку коллиматорного прицела одного из черных людей (интуиция подсказывала, что эти черные на порядок опаснее пиратского отродья) и выстрелил.

Черный без звука ушел под воду, где на него набросились дельфины.

– Эй, на борту! – заорал Пошта, сильно рискуя. Ружья с дротиками на такой дистанции были ему не страшны, а вот пули… – Предлагаю поговорить!

Кто-то из пиратов пальнул в его сторону, пуля прожужжала в метре над головой – и Сургуч самолично тут же вышиб мозги этому пирату, чем наглядно продемонстрировал, кто на катере главный. Рыжехвост только рот разинул.

– Вылезай, Пошта, простудишься! – крикнул Сургуч весело. – Или дельфины сожрут!

– Кончай пальбу, Сургуч! – ответил Пошта. – Я же тебе живым нужен!

– Ты – да. А друзья твои – нет. Сдашься – отпустим их.

«Как же, – не поверил Пошта, – отпустит он их…»

– Ты лучше подумай, – предложил Пошта предателю, – что с тобой сделает Филателист. И весь клан.

– Филателист мертв! – крикнул Рыжехвост. – И клану вашему скоро крышка! Хан мертв! Гетман мертв! Я один остался! Присягай мне, листоноша! Вот Сургуч присягнул – и как сыр в масле!

Пошта не ответил. Известие о гибели Филателиста оглушило его.

Клан листонош, конечно же, выдержит. Вся структура клана была подчинена правилу «незаменимых нет». Но Филателист… Больше чем глава клана. Отец. Дед. Старый мудрец. Слишком много ролей он играл в Джанкое.

На миг Пошта почувствовал себя сиротой.

– А я тогда тебе зачем? – закричал он.

– Сам знаешь! – ответил Сургуч, косясь на Рыжехвоста.

«Ага, – сообразил Пошта. – Сургучу нужны бункеры. А делиться с Рыжехвостом он не хочет. Эх, подонки вы, подонки… Все вы одинаковые».

Пока Пошта отвлекал пиратов и Сургуча с его черными человечками светской беседой, Воловик предпринял еще одну попытку атаковать – но уже не в лоб, а путем диверсии. Достав со дна разгрузочный жилет убитого черного человека, Воловик подплыл к корме катера и принялся деловито наматывать прочнейшую кордуру и кевлар на гребной винт. Теперь стоит запустить мотор катера – и либо лопасти погнутся, либо движок сгорит. Преследовать их теперь пиратам придется на веслах.

Профессор же, в очередной раз всплыв при помощи Зиняка, занимался чем-то странным – он держался за плавник курсирующего рядом дельфина и будто бы что-то тому нашептывал. Дельфин, самое удивительное, не атаковал и не уплывал, а внимательно слушал.

Похоже, что Кайсанбек Аланович умудрился о чем-то договориться с дельфином.

Значит, время действовать. Плохо, когда члены команды не могут согласовать свои действия – но пара сотен километров, пройденных вместе, и сотня-другая убитых мутантов сближают.

Пошта на середине фразы Рыжехвоста – тот как раз что-то там вещал про перспективы для листоноши в пиратской среде – вскинул «Тавор» и двумя прицельными выстрелами убил оставшихся черных людей Сургуча – после чего сразу нырнул поглубже, спасаясь от ответного огня.

Какой-то придурок из команды Рыжехвоста бросил за борт гранату, а это пострашнее стрельбы в воду. Разрыв гранаты под водой сравним с хорошей авиабомбой, ударная волна в разы сильнее и распространяется дальше. Дельфины и котики всплыли, как дохлые рыбки, Пошту же основательно контузило и, самое неприятное, вышибло почти весь воздух из легких. Всплывая в полуобморочном состоянии, Пошта разглядел, как уплывают от пиратского катера Воловик, Зиняк и профессор, держась за плавники буксирующих их дельфинов.

У Пошты шансов догнать их не было. Видимо, профессор принял то же решение, что и Пошта вчера – после пропажи Кости: миссия для отряда важнее, чем жизнь одного человека.

Пираты попробовали завести мотор катера – что-то громко хлопнуло, из трубы повалил черный дым, раздался громкий мат. Диверсия Воловика увенчалась успехом.

Пошту неожиданно вырвало в воду – причем вырвало кровью, видимо, ударная волна повредила что-то внутри. У него было такое ощущение, будто бы его на полной скорости сбил Летучий Поезд. А граната взорвалась у него в желудке. Мутило страшно, двоилось в глазах, из ушей текла кровь. Слух остался, но постоянно фоном что-то свистело, гудело, выло. Барабанным перепонкам тоже пришел каюк.

Пошта попытался отплыть в сторону – и понял, что не может шевелить ногами. Руками еще кое-как, а вот ногами – вообще. Словно их нет. Он даже посмотрел – на месте, бултыхаются безвольно. И травма позвоночника. Для комплекта.

Что еще? Пошта продолжил инвентаризацию полученных повреждений. Так, ребра целы, глаза тоже (только картинка двоится, легкое сотрясение мозга), язык слегка прикушен. «Тавор» утонул – ремень лопнул. Остался пистолет на бедре… поправка: уже нет, выпал из кобуры и тоже утонул. В спине временами резкая боль в районе поясницы – не перелом, иначе листоноша бы уже умер, скорее, какой-то из межпозвоночных дисков вылез и защемил нерв.

Итог: огнестрельного оружия нет, в рукопашной беспомощен, как котенок.

Пошта решил сдаться. Пока его будут пытать – а в этом он не сомневался, профессор и матросы успеют добраться до карадагского бункера.

Миссия превыше всего.

– Эй, на корыте! – захрипел он, сплевывая кровавые сгустки. – Ваша взяла! Сдаюсь!

Пираты, гребя прикладами автоматов, кое-как заставили катер двигаться. Сургуч склонился над бортом:

– Правильное решение, листоноша, – одобрил он. – Не пожалеешь!

«Зато ты пожалеешь», – мрачно подумал Пошта. Пираты кинули ему спасательный круг, листоноша вцепился в него и, к счастью, когда его начали вытягивать на борт, – потерял сознание от боли.

Глава 19

Воссоединение

Выбор, вставший перед Бандеролькой с появлением Кости, потрепанного, вконец отощавшего, напуганного, но живого и готового драться, только казался сложным. Казалось бы: на одной чаше весов – судьба человечества, на другой – жизни друзей, но для Бандерольки было очевидным – надо спасать Пошту. Бункеры обождут. Если клан листонош будет оклеветан и погибнет, миру не выстоять. А Пошта – надежда клана.

Костя, конечно, поступил стратегически не совсем верно. Заметив после Старого Крыма слежку, мальчик смекнул: что-то здесь не то. Он пытался обратить внимание товарищей по отряду на это, но паренька не послушали. Костя решил сначала разведать обстановку.

Ночью в Коктебеле, когда все спали, Костя выбрался на разведку. Ему повезло – он засек следовавший по пятам отряд и увидел людей в черном. Тут бы ему вернуться и все рассказать Поште, но Костя сглупил: сунулся поближе, чтобы подслушать, о чем разговаривают. И его засекли. Поймать проворного мальца, удирающего лесом и горами, – задача сложная, к счастью, с нею не справились. Но Костя с перепугу перестал соображать и, вместо того чтобы вернуться и рассказать об опасности, решил бежать за подмогой.

Путь его лежал через Старый Крым. Когда Костя, ободрав руки и ноги, несколько раз чуть не сожранный мутантами, уставший, вернулся туда, он застал конец бойни. Все уже были мертвы. Костя, как потерянный, бродил по опустевшим улицам, пытаясь понять, что же произошло. Толком не понял, только перепугался еще сильнее и рванул к Керчи почти без остановок. К счастью, ему повезло и он добрался живым.

Кто бы ни учинил бойню в Старом Крыму, поняла Бандеролька, ему нужно одно: власть. А значит, ему нужны бункеры, иначе откуда бы такой интерес к миссии Пошты.

А значит – этот некто будет ловить Пошту и пытать. Или следить за ним и убивать. Надо сделать то, чего не сделал Костя, – предупредить.

Телеграф решение идти на выручку поддержал. Капитан Олег Игоревич поклялся заняться подготовкой парома и дождаться возвращения листонош. В качестве вклада в общее дело он приписал к отряду ганфайтера Ренькаса.

Бандеролька, Телеграф, доктор Стас, Костя, Зяблик и Ренькас выдвинулись в сторону Кара-Дага почти незамедлительно. Путь предстоял долгий, на своих двоих они бы просто не успели, а «Мародер» так и остался на Казантипе, заезжать туда означало потерять время. Но в Керчи было, как некогда в Одессе, всё. В том числе – автотранспорт и неприкосновенный запас топлива. Капитан выделил отряду старый «уазик» – машину нулевого комфорта, но повышенной проходимости.

Снаряжением занимался Телеграф. Бандеролька не могла сосредоточиться, она рвалась вперед и думала: лишь бы успеть. Они решили сначала заехать в Старый Крым, а потом спуститься к Щебетовке и биостанции – Костя уверял, что обязательно надо заехать в Старый Крым. Весь путь до поселка прошел для Бандерольки как в тумане…

…а в Старом Крыму ей стало страшно.

Автомобиль, плотно набитый членами отряда, вкатился в опустевший городок. Вонь трупного гниения, свернувшиеся лужи крови под ногами, ржавые пятна на земле и асфальте, стаи воронья и чаек, крысы и прочие мелкие падальщики. В городе, казалось, не осталось живых.

Остановились.

Телеграф, сидевший за рулем, гулко сглотнул.

Костя смотрел вперед белыми невидящими глазами.

– Что же здесь произошло? – пробормотала Бандеролька сквозь сжатые зубы. – Кто и с кем воевал?

– Наверное, с нашими, – прошептал Костя.

– Нам надо спешить. Пошта, наверное, уже на биостанции. Он шел напрямик через горы, и наверняка шел быстро, – пробормотала Бандеролька.

– Тишина, – очень спокойно сказал Ренькас. – Замерли все.

Его послушались. У помпезного здания с колоннами – видимо, бывшего помещения клуба – кто-то двигался. Очень странно, учитывая, что после такой бойни выжившее население должно попрятаться. Может быть, мутант, может, собака-падальщик, а может – враг.

Отряд немедленно ощетинился стволами, а Костя достал любимый бумеранг. Ганфайтер Ренькас целился с двух рук: в левой – «Беретта», в правой – «Глок». Выглядел он достаточно грозно. Бандеролька уже поняла, что этот муху на лету в глаз бьет, и не нужны ему ни дробовик, ни автомат – достаточно пистолетов, тем более на дистанции метров в двадцать – а до здания было не больше.

Кажется, это все-таки был человек.

– Прошу вас, не стреляйте! – раздался знакомый голос, и из здания вышел Кайсанбек Аланович. – Как хорошо, что вы приехали! Костя, как я рад, что ты жив!

Бандеролька с Костей и Стасом выпрыгнули из машины, Телеграф вышел степенно, и поспешили к профессору. Сердце у Бандерольки сильно колотилось, она ждала, что вот-вот из дома выйдет Пошта, но вышли хмурые и какие-то виноватые Воловик с Зиняком.

– Пошта? – пробормотала Бандеролька, останавливаясь. Она будто наскочила на невидимую стену. Ей показалось, что случилось самое страшное, Пошта умер. И сейчас ей об этом скажут.

– Он жив, девочка, жив! – замотал руками профессор. – Но ранен и в плену. Мы подозреваем, где-то недалеко от биостанции. Надо отбить его и двигаться в Джанкой – перемирие нарушено, и цитадель снова осаждают.

Матросы молчали.

– Погодите, Кайсанбек Аланович, – попросил Телеграф. – Мы же ничего не знаем.

– Давайте отъедем отсюда, – предложил Воловик. – Не надо вам смотреть, что внутри. И по дороге мы все расскажем.

* * *

В «уазике» стало совсем тесно: девять человек умещаются в легковой автомобиль, только если их очень сильно утрамбовать. Девушек разобрали по коленям, Воловик пытался посадить к себе Костю, но парень уперся, и пришлось занимать это место компактному Зиняку. По дороге профессор обстоятельно и подробно рассказал о произошедшем: о предательстве Сургуча, о смерти Филателиста, о бегстве на дельфинах. Втроем матросы и Кайсанбек Аланович ничего сделать против банды Рыжехвоста не могли. Но зато подсмотрели, в какую сторону уплыла лодка с Поштой, после чего двинулись в Старый Крым в надежде, что кто-то из листонош там остался.

Надежда была тщетной. Перебили всех.

Это означало возобновление осады Джанкоя и скорый крах цивилизации.

Гибель Филателиста потрясла листонош, известие о большой войне – тем более. Ну что могут сделать девять человек против целого Крыма? Бандеролька задала этот вопрос вслух.

– Не целого, – поправил профессор, – не единого. Не забывай, нападающие принадлежали к разным группировкам. Даже учитывая, что Рыжехвост вырезал главарей – ему не взять командование так просто, его не станут слушаться. Но до того, как война перерастет в гражданскую, в стычки между группировками, она сметет листонош. Этого допустить нельзя. О, я предпочел бы, чтобы вы уже входили в бункер… Но – увы. Нам предстоит действовать самостоятельно.

– Что же делать? – пробормотала Бандеролька. – Что же делать?

И тут ее осенило. Вспомнились древние истории про Ковчег.

– Костя, – решила она. – Ты один раз добрался до Керчи, доберешься и второй раз. Бери Зиняка и дуйте туда, спросите Олега Игоревича. Скажите капитану, что листоноши просят помощи. Он должен подогнать паром как можно ближе к Джанкою. Дайте карту.

Ей протянули карту. Бандеролька уставилась на нее: какие-то острова, Арабатская стрелка…

– Позвольте. – Кайсанбек Аланович мягко отобрал у нее карту. – Смотрите. После Катастрофы Арабатской стрелки не существует, Сиваш стал частью моря, кроме того, там достаточно глубоко. Значит, Олег Игоревич может привести паром вот сюда, в Мысовое – это не так далеко, мы сумеем добраться. Костя, ты меня понял?

– Понял, – пробурчал Костя, – опять самое интересное без меня.

– Может быть, – проговорила Бандеролька, – ты – единственный листоноша, которому суждено остаться в живых.

– Но я же ещё не листоноша! – возразил мальчик. – Я даже основную программу не проходил, не говоря об… испытаниях.

– Сейчас наш клан на грани уничтожения, и каждый боец на счету. А ты, Костя, настоящий боец, – грустно улыбнулась в ответ Бандеролька. – Считай, что с этого момента ты официально становишься полноправным членом клана листонош.

– А меня за что отсылаете? – возмутился Зиняк, трясясь у Воловика на коленках.

– А ты поможешь мальчишке выжить любой ценой, – пояснила Бандеролька. – Первый раз ему повезло, но не будем полагаться на везение.

– Понятно, – приуныл Зиняк. – Ну, тогда высаживайте нас. Нам много вещей не надо.

Простились коротко, по-деловому. Проверили запасы оружия.

– В Курортное его повезли, – сказал Воловик. – Там санаторий заброшенный и есть лодочный причал. Значит, Пошта там. И нам туда.

Телеграф остановился выше поселка, на холме, где некогда была деревня Щебетовка, стертая с лица земли Катастрофой и годами разрухи. Здесь открывался потрясающий вид на синее море и зелень, дальше холмы становились выше, и виднелась трехрогая вершина горы.

– Спустимся тихо, – решил Телеграф. – Проникнем на территорию санатория. Ниндзя не может быть много, отряд был большой, но мы его сильно потрепали, а подкрепления им ждать неоткуда.

– Надо разработать план, – решила Бандеролька.

Угроза потерять Пошту мобилизовала все ее мыслительные способности и сделала странно спокойной. Бандеролька знала: надо действовать, и действовать осмотрительно, чтобы не потерять все самое дорогое. Нельзя ни на кого полагаться, только на себя. Поэтому сейчас симпатичная голова Бандерольки работала, как вычислительные машины из прошлого: быстро, перебирая все варианты и, как она надеялась, без сбоев.

– Если мы просто заявимся и откроем стрельбу – сейчас, ясным днем, – продолжила Бандеролька, – нас перебьют. Нам следует отвлечь противника и создать у него иллюзию нашего численного превосходства. Ренькас, у тебя только пистолеты?

– Вообще-то – нет, – смутился стрелок, – у меня еще снайперка. Старенькая, Драгунова, но верная.

– Прекрасно. Выберешь точку и по сигналу начнешь вести отвлекающий огонь. А сделаем мы вот что.

Глава 20

Операция по спасению

Сургуч ненавидел Рыжехвоста. Вот получить бы бункер с секретными технологиями – и сразу можно пирата прищучить. Но пока Рыжехвост был сильнее, и на его стороне было больше людей – проклятые листоноши перебили всех ниндзя, после чего Пошта, вдобавок ко всем неприятностям этого дня, потерял сознание, лишив шанса его допросить. Листоношу погрузили на лодку и перевезли в убежище – заброшенный санаторий в Курортном. Там пираты обосновались давным-давно: место уединенное, людей нет вообще, санаторный парк разросся, закрыв корпуса, и в дальнем от моря можно было почувствовать себя в безопасности. Агрессивная же флора биостанции сюда не доползала.

Заняли люкс. В одной комнате, заранее оборудованной для содержания пленных (конечно же, пираты не гнушались похищениями и требованием выкупа), – решетки на окнах, кровать с ремнями, ведро в углу, повеситься не на чем, оружия нет – положили Пошту. Листоноша, похоже, был совсем плох, а выполнявший функции врача в отряде пират погиб от зубов морских тварей. Сургуч, как мог, осмотрел пленника. У наглого юнца сочилась кровь из ушей и рта, дышал он хрипло. Внутреннее кровотечение? Черт его знает, лишь бы очухался.

Рыжехвост, похоже, заподозрил предательство.

По крайней мере, догадался, что Сургуч хочет его кинуть. Но пока Сургуча не убивал – ждал, что тот выдаст себя и тайные знания.

После трудов праведных и неправедных стоило выпить и помянуть усопших. Рядом с Поштой оставили караульного и закрыли дверь. Во второй комнате, примыкавшей к камере, расположились на отдых: накрыли стол, достали бутылку. Дозорные бдели на балконах и крыше и, в общем, было почти спокойно.

– Помянем наших друзей, – предложил Рыжехвост, подняв стакан.

Выпить не успели – раздался условный свист, вызывающий главарей на балкон номера. Дозорный кого-то засек.

Сургуч нехотя поднялся (все-таки при пиратах он делал вид, что подчиняется Рыжехвосту) и вышел посмотреть, в чем дело.

К санаторному корпусу по тропинке меж диких, буйно цветущих роз шла девушка. Черноволосая, хрупкая, в брюках и футболке, завязанной на плоском животике узлом. Загорелая полоска кожи, впадина пупка, тонкая талия. Девушка остановилась, задрала голову и помахала рукой обалдевшему Сургучу.

– Привет, красивые! Меня Зяблик зовут. Я тут гуляю. Погуляем вместе?

Ситуация была непонятная и потому опасная. Сургуч напряг мозги, слегка разжиженные утренним боем и предвкушением пьянки.

– Ты откуда? – крикнул он. – Кто такая?

– Зяблик я. Живу здесь, – она сделала широкий жест и закружилась, будто пытаясь обнять весь мир. – Пришла из Лисьей бухты, дай, думаю, посмотрю, кто с утра у биостанции развоевался. Люблю военных – красивых, здоровенных!

– Чокнутая, – пробормотал дозорный пират.

Сургуч с ним согласился. Безмятежная улыбка, отсутствие страха – девушка точно свихнулась. Симпатичная девушка. Решение Сургуч принял моментально:

– Поднимайся! Эй, внизу, проводите в штабной!

Зяблик счастливо рассмеялась и танцующей походкой направилась ко входу. Движения у нее были вроде плавные, но беспорядочные. Ну явно – психическая или слабоумная… что для целей Сургуча значения не имело. У него очень давно не было подруги, и листоноша-предатель соскучился по женской ласке.

Сургуч вернулся в комнату:

– Девочка полоумная, – сообщил он, потирая руки, – хорошенькая, но глупая. Военных, говорит, любит.

– Понял, – кивнул Рыжехвост, – тогда я – полковник, а ты – майор.

Сургуч хотел обидеться, но не успел – дверь отворилась, и дозорный впустил Зяблика.

– Безоружная, – сообщил он и жадно посмотрел на стол.

Но рядовым пиратам при пьянках начальства присутствовать не полагалось. Конвоир понял это, вздохнул и убрался.

– Присаживайся, – проворковал Рыжехвост, подвигая к столу третий стул и наполняя еще один стакан. – Выпей с нами. Вот, и рыбка есть на закуску, и капустка морская. Любишь военных? Так я – полковник Рыжехвост, а это – майор Сургуч.

– Ой. А я думала, вы – генералы, – округлила глаза девушка.

– Генералы, – согласился польщенный Сургуч. – Это товарищ генерал так шутит. Генералы-адмиралы. Гуляешь, значит?

– Гуляю, – Зяблик томно улыбнулась. – Тяжело мне в одиночестве, хочется опереться на мужское плечо…

Рыжехвост уже чуть ли не слюну пускал, и девушка смотрела на него с интересом. Сургуч решил перехватить инициативу:

– Выпьем же за присутствующих здесь дам!

Выпили стоя.

Потом как-то так получилось, что тосты пошли один за другим. Рыжехвост и Сургуч пытались перещеголять друг друга, девушка улыбалась обоим сразу и по очереди, и было так хорошо, что Сургуч не сразу понял: стреляют.

По санаторию вели огонь.

Рыжехвост хлопнулся на пол, увлекая за собой Зяблика, и крикнул:

– Что там?

– Снайперы! – ответил дозорный. – Много, но кривые, не попадают.

– Откуда стреляют?

– С холмов!

Рыжехвост выругался. Он прижимал девушку к полу и совсем не хотел подниматься и снова воевать.

– Я спущусь, посмотрю. – Сургуч решил показать себя героем.

Ползком он преодолел расстояние до двери, выбрался в коридор и по лестнице пошел вниз. Никакой дисциплины у пиратов, понятно, не было, и у входа несли вахту только двое – залегли и пялились в проем на парк.

– Идиоты, – пробурчал Сургуч. – Если стреляют с холмов, там никого нет.

Он вообще был осторожным, но алкоголь и ревность к Рыжехвосту, предвкушение развлечений, пленный Пошта сделали Сургуча безбашенно-смелым. Он вышел в парк, обернулся к пиратам:

– Видите, никого!

И тут его окликнули. Голос был женский, знакомый и неприятный.

– Что, Сургуч, паскуда, думал, нет на тебя управы? Повернись уж, милок.

Он медленно развернулся. Бандеролька целилась из пистолета-пулемета и нежно улыбалась. Только глаза у нее были крайне злые. Девушка стояла под защитой дерева так, что пираты ее не видели, а она видела вход и успевала выстрелить первой.

– Ненавижу предателей, – сообщила она. – Пошта здесь?

– Д-да, – Сургуч решил поторговаться за свою жизнь. – Только ранен. Забирай и уходи. Я сам его к тебе прикажу вынести.

– Хорошо, – кивнула Бандеролька. – Заберу. Только ты уже ничего не прикажешь. Это тебе, дорогой Сургуч, за Филателиста.

Боль была адская – пуля вошла в ногу. Сургуч рухнул, заорал, сжимая пробитое колено.

– Так где, ты говоришь, вы держите Пошту?

Сквозь боль к Сургучу пробилась дикая надежда: сейчас эта стерва узнает необходимое и отпустит его.

– На втором этаже! В двести третьем, в люксе, в задней комнате!

– Охрана?

– Рыжехвост и один пират! Не стреляй! Отпусти меня, я пригожусь, я много знаю, я все знаю, я тут главный!

– А это – за Пошту.

Вторая пуля вошла ему прямо в глаз, и Сургуч мгновенно умер.

* * *

Пираты растерялись – не ожидали нападения из парка. Ренькас, перебегающий с места на место, создавал иллюзию снайперов, ведущих огонь на подавление, и казалось, что противник засел в холмах. Поэтому у листонош появился шанс освободить Пошту.

Воловик, засевший в розовых кустах, контролировал входы, Телеграф огибал здание по стене, Кайсанбек Аланович, ввиду невысокой подготовки, был оставлен охранять машину и следить в бинокль, а доктор Стас сейчас прятался недалеко от Бандерольки и должен был войти в здание вместе с ней.

Обоих вахтеров Бандеролька сняла сразу – высунулись, идиоты, и получили по пуле. Стас появился рядом.

– Заходим, – бросила Бандеролька.

Она знала: Воловик будет стрелять в любого, кто высунется из окна.

Брать укрепленную базу силами семи человек – безумие. Но безумие серберка, как говорил Кайсанбек Аланович. Были в седой древности такие воины – серберки. Они жрали собственные щиты, рвали на груди бронежилеты и кидались с голыми руками на амбразуру, вопя: «Джеронимо!» Джеронимо – это такой боевой бог.

Доктор Стас хотел оттереть ее за спину, но Бандеролька вошла первой: в конце концов, ее неплохо подготовили, да и боевой опыт у нее был большой, и к тому же она руководила операцией.

На стрельбу начали сбегаться пираты.

К счастью, Бандеролька давным-давно усвоила, как вести себя на лестнице: не переть вперед, а аккуратно выглядывать по секторам, контролируя несколько пролетов сразу. Пиратов, видимо, этому не учили. Бандеролька даже удивилась: как это стадо умудрилось устроить в Крыму такую заварушку, победить самого Филателиста? Наверное, в Старом Крыму перебили элиту пиратов, а то, что осталось, было ровным счетом ни на что не способно.

Итак, пираты шумною толпою, мешая друг другу и перекрывая линию огня, неслись вниз. Бандеролька с доктором Стасом заняли удобную позицию – он прикрывал угол – и открыли огонь. Пулю из автомата Калашникова стена не остановит, но пираты были вооружены всякой ископаемой и самодельной дрянью. Они, конечно, начали стрелять в ответ, частью попадая в своих товарищей, а частью просто в молоко – пули летели куда угодно, только не в цель. Лишь бы рикошетом не задело… Бандеролька выглянула из-за угла и сняла еще двоих. Ряды защитников санатория поредели, но опасность все еще сохранялась. К тому же часть пиратов додумалась укрыться на лестничной клетке второго этажа.

Теперь в невыгодной ситуации оказались Стас с Бандеролькой.

– Что делать будем? – шепнул доктор.

– Стрелять будем, – ответила Бандеролька, – выхода у нас нет. Подождем, пока спустятся, и перемочим всех нафиг.

Ждать, впрочем, не пришлось. Наверху произошло какое-то движение, раздались крики и выстрелы, кто-то лупанул очередью – раз, другой, третий, а потом с воплем: «Отстаивайте же Севастополь!» – бросился, видимо, в рукопашную, потому что выстрелы прекратились, а крики – нет. Голос Бандеролька узнала – это Воловик мстил за погибших друзей.

Доктор Стас, взвыв обиженно:

– Мне оставь парочку! – кинулся вверх по лестнице. Бандеролька едва за ним поспевала.

Стас мог не спешить: драка была в самом разгаре. Воловика, может, и пристрелили бы, но он умудрился вклиниться в самую гущу пиратов, и пытаться достать его, не задев никого другого, было нереально.

– За Севастополь! За капитана Воронина! – заорал доктор и присоединился.

Происходящее напоминало шуточную драку на Казантипе, с одной только разницей: на этот раз все было серьезно. Бандеролька отступила в сторону, прикрывая спины: вдруг подвернется подходящий пират и можно будет его пристрелить? А в рукопашном бою от Бандерольки было немного толку: главным образом, не потому, что она не умела драться, а потому, что мало весила и была существенно ниже противников ростом. Ее бы просто тюкнули по голове или отбросили в сторону.

Поэтому она оставалась наблюдателем.

Воловик, казалось, танцевал. По крайней мере, он красиво прыгал, крутил «солнышко» и бил ногами в головы. Кажется, это искусство называлось «капуэйрой». Впрочем, не гнушался матрос и простыми приемами: оплеухами, например, и восходящими ударами в пах. Стас же действовал менее изящно, но столь же эффективно. Здоровенными кулачищами он щедро раздавал хуки, апперкоты, джебы и кроссы, бил коленями и локтями подобравшихся совсем близко – в общем, пираты от него так и летели. Один вылетел спиной, шлепнулся, но тут же сел, оторопело мотая головой. Он был около Бандерольки – и, не удержавшись, она зашла к нему со спины, завела правую руку так, чтобы локоть был под подбородком, взяла себя за бицепс левой, ладонь левой ласково положила на затылок пирату и свела локти. Пират задергался, попытался руки сорвать – но Бандеролька была девушкой очень, очень цепкой, и через пару минут противник затих. Подождав немного для верности, Бандеролька отпустила труп.

Драка тем временем перешла в ножевой бой. Вообще, когда противники берут ножи, скорее всего, могилы можно копать для обоих, но здесь был явно не тут случай.

Воловик, проворный и гибкий как змея и неотвратимый как смерть, попросту резал пиратам глотки, а Стас колол и рубил огромным тесаком.

Кровь заливала вытертый палас коридора. В считаные минуты все было кончено. Осторожно, чтобы не вляпаться в красную лужу, Бандеролька обошла трупы. Ее бойцы были в крови (Воловик голый по пояс, перемазал весь торс), но живы и довольны.

– Как ты сюда попал?

– По стенке влез, – пожал плечами матрос. – Подумаешь, проблема.

Путь к люксу, где держали Пошту, был свободен.

* * *

Дверь вышибать не пришлось – она была открыта, и никто не выбежал навстречу. Заглянув в первую комнату, Бандеролька поняла, отчего: Рыжехвост валялся на полу, а на его спине, удерживая предводителя пиратов на болевом, расположилась Зяблик.

– Привет, – бросила она. – Я его слегка придушила и ребра сломала, когда он на меня полез. Представляешь, только Сургуч из комнаты – а этот козел на беззащитную полоумную девочку!

– Как – сломала? – опешила Бандеролька.

– Как, как… Гарду закрыла. У меня ноги сильные, я же говорила, бегаю хорошо. Но он жив и готов дать показания. А дверь в камеру звуконепроницаемая, и там вооруженный пират. Я пока не заходила.

Рыжехвост неразборчиво замычал.

– Так, – решила Бандеролька. – Поднимаем его.

Стоять пират мог, но морду имел ошалевшую, бледную и потную, и постоянно пытался скрючиться то в одну, то в другую сторону.

– Он безоружный, я проверяла, – похвасталась Зяблик.

– Очень хорошо. Рыжехвост, ты знаешь, кто мы?

– Листоноши, – просипел он (Зяблик, слегка придушив, повредила пирату горло), – проклятые листоноши! Все из-за вас! Ненавижу! Все равно вы подохнете, не могут мутанты заправлять людьми!

– А ты кто? Не мутант? А радиация тебе тогда почему не страшна? – поинтересовалась Бандеролька.

Сзади раздался топот ног. Она резко обернулась – и увидела Телеграфа.

– Жив? – вместо приветствия спросил Телеграф.

– Жив. Во второй комнате. Там вооруженный охранник. Сейчас Рыжехвост откроет дверь, прикажет охраннику не дурить, а сдаваться, и мы заберем Пошту. А потом побеседуем с этим отродьем.

– Хороший план, – одобрил бывалый листоноша.

– Так что повернись-ка, Рыжехвост, лицом к двери, ко мне задом, – проворковала Бандеролька. – И помни: если что, я тебя убью.

Рыжехвост кивнул, перекособочился и распахнул дверь.

– Пристрели козла! – успел крикнуть пират.

Два выстрела слились в один: Бандеролька снесла Рыжехвосту половину черепа, выстрелив в затылок, а второй прозвучал в комнате. Пират еще падал, Бандеролька оттолкнула его и ворвалась в комнату. Первое, что она увидела, – охранника. Проблему удалось решить при помощи одной пули, разорвавшей ему горло. А второе – Пошта, привязанный к кровати, с красным пятном, растекающимся по футболке в районе груди.

* * *

– Ему нужна серьезная помощь. – Стас поднялся с колен и вытер окровавленные руки о простыню.

Пошта дремал или был без сознания. Стас наложил давящую повязку на рану.

– Я бессилен без оборудования. Кажется, у него не только эта рана, и я бы не исключил внутреннего кровотечения. Нужна хирургия. Иначе – никак. Вы, листоноши, живучие, но не настолько.

Бандеролька расплакалась.

– Хирургия есть в Джанкое, – сказал Телеграф. – Мы потеряли Филателиста, но не потеряли пока что Цитадель. Осада идет, но я знаю подземные ходы, связывающие Джанкой с остальным миром. Мы попадем внутрь.

– Тогда шанс есть. У человека бы не было, – честно сообщил Стас. – А у листоноши – вполне есть. Но выдвигаться надо немедленно.

Бандеролька присела на край койки и погладила Пошту по щеке.

– Не раскисай, – посоветовал Воловик. – Он бы не хотел, чтобы ты ревела. И не хорони его раньше времени, наш Пошта живее всех живых. Я в него верю.

– Я тоже, – шмыгнула Бандеролька. – Ребята, простите, что я Рыжехвоста убила.

– Не ты – так я бы его убил, – признался Телеграф. – Ты просто ствол у его затылка держала, поэтому успела первая. И ничего бы мы нового от него не узнали. С пиратами покончено, но народ так просто не успокоить.

– Чем беседовать, – тихо напомнила Зяблик, – давайте лучше раненого в машину перенесем. И надо как-то забрать Ренькаса с холмов.

– Он увидит, что мы уходим, – сказала Бандеролька. – Давайте соорудим носилки. Стас, командуй.

* * *

Пошту с трудом уместили в машину наиболее безопасным, по мнению доктора Стаса, для раненого образом. Бандеролька почувствовала знакомую уже сосредоточенность: командование операцией все еще лежало на ней, и задача – спасти Пошту – почти не изменилась. В перспективе предстояло еще спасти остальных листонош, но Бандеролька так далеко не загадывала. Может быть, Пошту вылечат, и остальная часть операции станет его проблемой.

Кайсанбек Аланович, увидев Пошту, переменился в лице, и, что для него не характерно было, замолчал.

– Есть несколько путей домой, – сказал Телеграф, развернув карту, – предлагаю, однако, чтобы не ехать через горы и через перевал – мало ли, что там, – вернуться прежней дорогой. Бензина у нас должно хватить.

С ним согласились. Конечно, возвращаться тем же путем – плохая примета, но ничего не поделаешь, путь через перевал может быть гораздо опаснее. Когда Бандеролька проходила там последний раз, начался камнепад, и она едва не погибла. Кроме того, в высоких горах обитало разное, не всегда приятное. И Симферополь, через который пролегал один из маршрутов, ей не нравился.

– Ехать будем быстро, но осторожно, – продолжил Телеграф, – избегать, по мере возможности, крупных населенных пунктов. Хорошо, машина у нас проходимая. За дорогой следите как можно внимательней, малейшее движение – стреляйте, не ждите, пока бросится. Подземный ход начинается в районе деревни Яркое. О нем мало кто знает, прорыли как раз на такой случай – когда нужно будет тайно попасть в город или из города. А заканчивается под складом. По понятным причинам.

– Думаешь, удастся проскользнуть? – уточнила Бандеролька.

– Естественно. На машине, конечно, нет, поэтому придется спускать Пошту и нести. Но мы справимся, я уверен.

– Было бы преступлением думать иначе, – очнулся от тяжких раздумий Кайсанбек Аланович. – Рассуждая и сомневаясь, мы теряем драгоценнейшее время! Давайте обдумаем все по дороге – пора выдвигаться.

Глава 21

Цитадель в огне

Телеграф явил миру истинное мастерство водителя: он гнал так, что Бандеролька, баюкающая на коленях голову раненого Пошты (он так и не пришел в сознание, лишь тихо стонал иногда, и сердце Бандерольки разрывалось от жалости), не понимала, почему дорога туда заняла так много времени, а дорога обратно сама бросается под колеса.

Для Бандерольки окружающей реальности не существовало. Она не видела, в кого постреливают, проносясь на полной скорости, друзья, кого, матерясь и выкручивая руль, объезжает Телеграф, только на каждой кочке стискивала зубы, переживая боль Пошты как свою, и желала одного: пусть еще немного побудет в забытьи, может, так ему не очень больно…

То ли они всех перестреляли, когда ехали к Феодосии, то ли все обитатели Крыма двинулись в Джанкой. До Бандерольки долетал голос Кайсанбека Алановича, рассуждавшего, в чем дело:

– Джанкой – лакомый кусочек. Толпы под стенами цитадели листонош не обладают историческим мышлением, они вообще не обладают мышлением и потому не могут просчитать последствия поступка даже на день, что там, на час вперед. Им кажется, стоит разгромить «врага» и «все забрать и поделить», – и наступит мир и благорастворение… увы, опыт мировых революций показывает, что это не так. Что отобранное будет разграблено, причем начнется передел имущества, и у захапавших больше все шансы присоединиться к умертвленному «врагу». Цивилизация сделает еще шаг назад, в пустоту темного средневековья. Сохранить и тем более восстановить цитадель толпа не сможет и не захочет – она, толпа, даже не понимает, что блага дались листоношам не просто так, не с неба упали. Блага надо заработать. А работать не хочется. И будет новый враг и новая война…

Потом машину снова подбросило, и Бандеролька, зашипев, перестала его слушать. Снова мир схлопнулся до бледного лица Пошты. Он верил в людей. Он все делал во имя сохранения человечества – и как человечество поступило с ним? Во что верить теперь, если даже товарищ-листоноша, Сургуч, оказался мерзким предателем?

Черная тоска захлестнула Бандерольку, и вдруг раздался незнакомый, слегка дребезжащий, но мелодичный звук. Матрос Воловик выводил на губной гармошке смутно знакомую мелодию, и Зяблик с Ренькасом внезапно начали подпевать, а потом к ним присоединился и доктор Стас, и даже Кайсанбек Аланович, обладатель мощного баса, и насвистывать под нос принялся Телеграф. И Бандеролька поняла: вот во что надо верить. Не все – быдло, не все – толпа. Людей мало, но они есть. Есть атаманша Пеева и ее папа, Дикий Барин. Есть спешащие к Олегу Игоревичу Костя и Зиняк, и есть сам Олег Игоревич. Есть склонившийся над книгами по математике и довольно улыбающийся изобретатель Уткин. И даже хранитель Казантипа Валентин Валентинович.

Листоноша шел, шел к себе домой,

От семи смертей убежал живой!

Письма нес он в рюкзаке по-тер-том.

За околицей встретился мутант,

Поднял ржавый пыльный он автомат:

Все, прощайся с жизнью, ты теперь как мертвый!

Песенка тянулась и тянулась, и смелый листоноша хитростью побеждал мутанта, а потом заставлял его раскаяться и грамоте научиться, и становился озлобленный мутант верным его другом и помощником… Песня была отчасти и про Пошту, и Бандеролька это понимала.

Потом Воловик играл еще и еще, и все пели, и даже Бандеролька начала шевелить губами, неслышно повторяя слова. Пели про ежика (препохабнейшую песню), про Мурку, про легендарный Севастополь и много всего другого. И дорога летела под колеса, и легче было переживать боль.

Бандерольке показалось, что даже Пошта слабо улыбается в забытьи.

Внезапно «уазик» остановился. Бандеролька огляделась: вокруг были поросшие лопухом остролистным развалины деревушки.

– Приехали, – сказал Телеграф.

Губная гармошка потянула последнюю ноту и оборвалась. Стало очень тихо, только кузнечики стрекотали в выгоревшей траве. Пахло полынью и бензином.

– Вылезаем. И вытаскиваем Пошту.

Ноги у Бандерольки затекли – голова Пошты была умная и тяжелая. По бедрам пробегали холодные мурашки.

Солнце садилось над степью, перистые облака расчерчивали небо, превращая его в картину. И всходила луна – красноватая, круглая, полная, очень большая сквозь жаркое марево. Налетели комары.

Выгрузились, проверили снаряжение, возблагодарив Олега Игоревича за достаток патронов. В стороне Джанкоя, на востоке, небо подпирали столбы дыма от костров осаждающих крепость орд. Периодически слышались глухие взрывы и треск выстрелов.

Соорудили носилки из подручных средств, уложили на них Пошту. Стас и Воловик, как самые мускулистые, взялись за ручки, а остальные ощетинились стволами. Впрочем, стрелять было пока не в кого – разве что в комаров, атакующих по всем правилам малой авиации.

Подземный ход и раньше, наверное, был замаскирован, а теперь все вокруг густо заросло кустами, и различить, куда лезть, стало и вовсе невозможно. Если бы Телеграф не знал наверняка, никто бы не подумал, что нужная им постройка – капитальный, пусть и покосившийся, сортир, типичная такая будка, некогда беленая, с косой плоской крышей и кривой дверкой.

– Я же туфли запачкаю, – с тоской произнес Ренькас. Слова его вызвали всеобщее одобрение и осуждение такого входа в подземелье.

– Спокойно, – веско сказал Телеграф, – только спокойно. Там ничего такого нет и никогда не было. Маскировка, не маленькие, должны же понимать!

Он распахнул присохшую, скрипящую дверь сортира. Внутри обнаружилось ожидаемое отверстие прямо в бетонном, растрескавшемся полу. Бандеролька прикинула: никто из них, даже Зяблик, в него пройти не могли, не говоря уже о носилках с Поштой.

На немой вопрос Бандерольки ответил Телеграф: нажал на незаметную, укрытую паутиной, выпуклость на стене. Пол начал плавно подниматься, хорошо, что все стояли снаружи. Наконец, образовался люк, достаточный, чтобы туда прошли все, и косые лучи заходящего солнца высветили земляную, но утоптанную лестницу в подземелье.

– Спускаемся, – распорядился Телеграф, – освещения внутри нет, поэтому первый и последний подсвечивают фонариками, остальные ориентируются…

Зяблик тихо фыркнула и спросила:

– Ловушек много?

– Достаточно. Я не все знаю, поэтому пойду вперед.

– Нет, поэтому я пойду вперед. Я выросла в каменоломнях под Керчью.

Не слушая возражений, она скользнула во тьму, и там затеплила фонарик – не «динамку», принесенную в каменоломню Бандеролькой, а самый обычный, с тусклой оранжевой лампочкой. Бандеролька не смогла бы ориентироваться по этому свету даже в ночной степи. Следом спустился Ренькас, за ним – Стас с Воловиком, потом – Телеграф, Кайсанбек Аланович и сама Бандеролька. Она очень хотела бы идти рядом с носилками, но узкий проход не позволял. Бандеролька по команде Телеграфа захлопнула за собой люк, и стало совсем темно. У нее как раз была «динамка», и под ноги впереди идущим лег подрагивающий, но яркий луч света.

В подземелье было влажно и пахло землей, с потолка (метра два) свисали корни растений, похожие на мочало. Дыхание вырывалось белыми облачками.

– Далеко? – спросил Стас.

– Нет. За час доковыляем.

Тут внимание Бандерольки, уставшей от душевных терзаний, снова рассеялось. Ей казалось, они вечно шагают по коридору. Периодически приходилось обходить ямы, прижавшись спиной к стене, по узкому – в стопу шириной – перешейку. Изредка из боковых ответвлений веяло холодом, и Зяблик поясняла: коридоры заканчиваются колодцами. Основной ход изгибался и завораживал, одинаковый, монотонный. Иди Бандеролька первой – утратила бы бдительность, сорвалась. Потянуло гарью.

– Мы под лагерем осаждающих, – пояснила Зяблик, – тут вентиляция, иначе мы задохнулись бы. Осталось немного.

Пол пошел под уклон, ход теперь пролегал ниже – наверное, под стеной Цитадели. Тишина подземелья по-прежнему нарушалась только хриплым дыханием: Стасу и Воловику было тяжело. Сделали короткий привал, доктор проверил состояние Пошты – без изменений.

Потом пол постепенно начал идти вверх. Телеграф отдал приказ: всем молчать. Неизвестно, стоит еще цитадель Джанкой или же враг взял ее.

Передислоцировались: доктор остался с раненым, носилки опустили на землю. Воловик, Ренькас и Телеграф выступили вперед, готовые драться. Бандеролька и Зяблик шли за ними. Медленно поднялась крышка люка, квадратная, как и предыдущая, и Ренькас отчетливо произнес:

– Ой, блин.

Кто-то, свесив лобастую голову, всматривался в подземелье. Прошел миг, прежде чем листоноши узнали Одина, коня Пошты. Он фыркал, принюхивался и тихо ржал, учуяв хозяина.

* * *

На складе было пусто: никого, и все ценное вынесли. Естественно, ведь вооружали всех листонош, от мала до велика. Один переминался на всех своих восьми ногах, фыркая и изредка издавая короткое тихое ржание. Когда Пошту подняли наверх, в озаренную пожарами темноту, конь сунулся к носилкам и лизнул хозяина в лицо. Бандеролька немного испугалась: язык у коня был шершавый, как терка. Но Пошта вдруг вздрогнул и открыл глаза.

– Один, – слабо сказал он, – дружище.

Бандерольку швырнуло вперед, к Поште. Она упала на колени, погладила пальцами его щеку – горячую щеку лихорадочного больного.

– Как же ты нас напугал! С тобой все в порядке?

– Нет, – четко, но по-прежнему тихо ответил Пошта. – Прости, дружище, я умираю.

Повисла неловкая и гнетущая тишина. Заплакала Зяблик. Но для Бандерольки в пустом помещении склада были только они с Поштой.

– Ты не умираешь! Сейчас доктор тебя заштопает!

– У меня повреждены внутренности. И контузия. Кажется, ничем мне скальпель не поможет.

– Но ты пришел в себя!

– Это перед смертью.

Оттеснив Бандерольку, к больному придвинулся доктор Стас. Ощупал, задал несколько вопросов и отошел, бессильно опустив могучие руки.

«Все», – поняла Бандеролька. Пошта прав. Ничем ему не поможешь. Но нельзя же сдаться, нельзя же просто уйти и похоронить его?!

– Бандеролька, – позвал Пошта, – Телеграф.

Листоноши приблизились.

– Я пока что в сознании. Недолго осталось, но я пришел в себя. Бандеролька, командование – на тебе. Прости, Телеграф.

– Да что уж. Я – просто исполнитель. Я-то знаю.

– Пойдите посмотрите, что происходит. Мы в арсенале? В цитадели?

– Да, – хором ответили они.

– Со мной оставьте Одина и доктора – на всякий случай.

Бандеролька отвернулась.

– У меня есть морфин, – шепнул доктор Стас, – если что…

– Рано, – отрезала Бандеролька. – Ты не слышал? Вы с Одином остаетесь здесь, мы идем на разведку.

Пошта прикрыл глаза. Отряд осторожно придвинулся к дверям – мимо опустевших полок, под потухшими лампами. Бандеролька распахнула створку.

Цитадель горела, но еще держалась.

Отсветы горящих зданий лежали на улицах, повсюду суетились листоноши, где-то плакал ребенок. Слышны были взрывы и выстрелы, отрывочные команды.

«Они же осиротели, – поняла Бандеролька. – Как все мы. Филателист и Штемпель мертвы, командование никому не передано. Как сказал Пошта? Командование на тебе, Бандеролька. Действуй».

Отодвинув спутников, она вышла наружу. Ренькас, молчаливый и смертоносный, держался за левым плечом. Кто-то заметил Бандерольку. Это был Контейнер, заведующий складом.

– Бандеролька! – поразился он и опустил короткий автомат.

– Я, – согласилась она, – и мои друзья. Филателист мертв. Принимаю командование Цитаделью. Доложить обстановку.

Контейнер, кроме прочего числившийся при Филателисте начальником службы безопасности, весь подобрался, даже щеки втянул. Из квадратного он сделался параллелепипедным.

– Докладываю! Цитадель штурмуют превосходящие силы противника! Джанкой пока что держится, но часы наши сочтены! Противник собирается применить метательное оружие! У них есть гранаты и зажигательные смеси! От разведчиков доходят слухи о напалме! Листоношам остается только погибнуть с честью…

– Отставить, – приказала Бандеролька. – Проводи нас на стену.

Пригибаясь и шарахаясь от снарядов и пуль, грозящих на излете достать листонош, они пробрались на стену. Оборона пока держалась, но противник и правда численно превосходил защитников цитадели. Неприятно удивило Бандерольку то, что наступлением командовал кто-то один. Кто – она не могла понять. Вероятные лидеры – Сургуч и Рыжехвост – были убиты.

Значит, за войной против листонош стоял кто-то еще.

Кто-то по-настоящему умный и хитрый, облеченный достаточной властью и любимый народами Крыма. Кто-то, сумевший направить недовольство жизнью против «врага» – против листонош.

Его не было видно, но рука его чувствовалась во всем: в слаженных действиях, в тактике и стратегии, в грамотном применении оружия.

«Не выстоять, – поняла Бандеролька. – Никак. Не нашими силами».

Она вспомнила про собственный план отступления, про то, что паром Олега Игоревича должен ждать листонош совсем недалеко.

Но – как отступать? Снять со стен защитников? Тогда орда проломит линию обороны и все погибнут. Оставить кого-то? Это несправедливо, пусть каждый листоноша готов погибнуть за сородичей.

– Собирайте архив, – скомандовала Бандеролька Контейнеру, – пакуйте в ящики. Кайсанбек Аланович подскажет, что брать. А вы назначьте помощников из толковых, но которым не место на стене.

По мере того, как на степь опускалась тьма, все ярче разгорались огни костров и отсветы пожарищ. Бандерлька чувствовала, как жар гибнущей в лихорадке цивилизации опаляет ее лицо.

– Мне нужно… – она запнулась. – Мне нужно посоветоваться.

Неловко спустившись по приставной лестнице, она побежала в арсенал.

Пошта, конечно же, был там, и при нем – Один и Стас. Доктор глянул на нее с выражением беспомощного отчаяния, конь – с холодной уверенностью.

– Пошта, – Бандеролька села около него на пол, – мы все погибнем сегодня.

– Не все, – слабо, со свистом, возразил он.

– Я не могу послать людей на смерть, оставить погибать, охраняя отступление.

– Послушай. Только не перебивай, сил мало. Есть оружие. – Пошта замолчал на несколько секунд, восстанавливая сбившееся дыхание, и продолжил с неожиданным пылом. – Не о том. Сохрани клан, Бандеролька. И найди бункер. Спаси Крым, спаси людей. Мы ради них жили, ради них и умирать, не ради себя… Так вот. Есть оружие. Мощная взрывчатка. Я знаю где. Даже Контейнер не знает, одному мне Филателист как-то рассказал. На случай такого. Мы должны взорвать Джанкой. Документы – вывезти, а технологии – нельзя им оставлять. Тут, под полом. Один, отойди.

Конь сдвинулся и цокнул левым третьим копытом по какому-то одному ему ведомому месту.

Из пола выдвинулся с тихим жужжанием невысокий столик. На нем под стеклянным колпаком была красная кнопка.

– Сеть бомб. Никто за пределами не пострадает. Ничто не пострадает. Джанкою – конец. Все дома. Все постройки. Помещения. Коммуникации. Машинный зал. Вычислительный. Нельзя оставлять варварам, технологии погубят их.

– Кто должен нажать на кнопку, милый? – ласково, уже понимая, что услышит, спросила обмирающая Бандеролька.

– Любой. Я. Я умираю. Я заберу их с собой. Они хлынут в Джанкой, когда вы уйдете. И я нажму на кнопку. Или Один ударит копытом. Если меня уже не будет. Это – мое решение. Уводи людей, ты же знаешь куда. Ты справишься. Давай простимся.

– Нет!

Слезы потекли у нее по щекам сами собой.

– Да. Ребятам скажи… Ничего не говори. Уходи. И доктора забери. И я взорву все это. А ты просто продолжи мое дело. И дело Филателиста. Тогда я как будто останусь жив.

– Нет! – Бандеролька схватила его руку и сжала в своих ладонях. – Нет, нет, я же не смогу просто взять тебя и бросить!

– Ты не бросаешь меня. Ты выполняешь миссию. Нашу общую миссию. Спасти это несмышленое человечество. И теперь пришла моя пора внести свой последний вклад во имя этой цели. Придет твоя. Мы встретимся там, где нет темноты. Где свет разума прогонит ее.

– Хорошо, – Бандеролька шмыгнула носом. – Хорошо. Договорились. Ты только меня там дождись.

Она наклонилась и нежно поцеловала Пошту. Слова больше не были нужны.

Девушка поманила за собой Стаса и вышла в кровавую ночь, под свет полной красноватой луны – готовить отступление.

Она знала, что любовь ее погибнет в огне взрыва. И верила, что любовь ее при этом будет длиться вечно, как цивилизация и свет человеческого разума. Кайсанбек Аланович, волокущий куда-то коробку с бумагами, заглянул в ее глаза и остановился, траурно склонив голову.

Листоноши отступали подземными ходами, неся раненых и все необходимые припасы. Бандеролька уходила последней. Возле нее был только Ренькас – ганфайтер отказался спускаться вперед, держал спину. Молчали. Даже дети уже не плакали. Цитадель пала.

Глава 22

Прощание

Из последних сил Костя тащил Зиняка – хищный мох успел-таки сцапать мичмана. Тот хрипел: брось, командир; но Костя, даром что тощий, с упорством муравья волок его в Керчь, к капитану. Взошла красная луна. Косте, голодному, страдающему от жажды и перенапряжения, казалось, что еще очень, очень далеко.

– Эй, пацан! – окликнули его. – Ты куда?

– А ты кто? – прохрипел Костя.

– Предположим, атаманша Пеева. Так куда ползем?

– В Керчь. К капитану Олегу Игоревичу. Меня Бандеролька послала. Листонош бьют.

Он не понял, почему его вдруг под мышки подхватили сильные руки.

– Мужики! – рявкнула атаманша. – Раненого – в лазарет, сопляка – к капитану. Быстро. Шустро. БЕГОМ!!!

Костю несли, передавая друг другу. Он, забывшись, твердил:

– Туда, где раньше было озеро Сиваш, паром должен пройти. Спасите листонош… Пошта… Бандеролька… спасите…

* * *

Огромная собака, похожая на помесь медведя с волосатым крокодилом, подняла голову и шевельнула обрубками ушей, прислушиваясь к чему-то.

Капитан Олег Игоревич поднялся из-за стола, отставил начатую бутылку и удивительно твердым шагом направился сначала к двери, потом – на пристань. Паром был готов. Он всегда был готов, долгие годы он ждал своего предназначения.

Капитан ни о чем не задумывался.

Собака шла на шаг позади него, но казалось – именно она ведет капитана.

Ему отдали честь.

– Приготовиться, – приказал капитан и по-собачьи дернул носом. – Через полчаса мы отплываем. Взять по максимуму еды и воды, у нас будет много пассажиров.

* * *

Поште не было страшно. Он сделал все, что мог, и боль, терзающая его, разрывающая внутренности, должна была вскоре отпустить. Тогда Пошта будет свободен – от обязательств, от привязанностей, от всего.

– Беги, Один, – попросил он коня.

Верный боевой друг мотнул головой. Нет, он не убежит. Хозяин не взял его в предпоследний поход, но в последний-то Один отправится вместе с Поштой, должен же кто-то нести его на спине. А то пропадет ведь. Вот – пропал почти.

– Уходи, друг. Уводи остальных… – ослабевшей рукой Пошта оттолкнул морду Одина. В ответ послышалось обиженное ржание. Конь не хотел бросать своего хозяина и друга, не желал оставлять его наедине со смертью. Листоноша не мог найти в себе силы, чтобы объяснить коню, что ему вовсе не обязательно погибать вместе с ним. Что он должен жить, должен провести сквозь осаду оставшихся в цитадели лошадей. Восьминогие скакуны просто не смогли бы пройти по туннелю, ведущему к тайному выходу в степи. Но это не значило, что листоноши с легкой совестью могли оставить своих помощников на растерзание захватчикам. Конечно, лошади могли постоять за себя, но сперва им следовало убраться прочь из заминированной крепости.

Эту мысль Пошта попытался донести до Одина без помощи слов. Листоноша знал, что его конь (как и все его восьминогие сородичи) имеет зачатки телепатии. И похоже, на этот раз Пошта вновь не ошибся.

Один еще ржал и разгневанно бил шипованым копытом по полу, но потом все-таки согласился с доводами хозяина. В последний раз ткнувшись мягкими губами в щеку Пошты, Один выбежал прочь. Листоноше показалось, что он успел заметить слезы, бегущие из огромных лиловых глаз.

На улице послышалось громовое ржание Одина. Тут же ему ответили десятки не менее грозных ржаний. Это лошади клана сбивались в табун, для того чтобы в последний раз помочь своим хозяевам. Словно живое воплощение богов природы, табун восьминогих коней бросился сквозь горящие ворота, створки которых, объятые жарким пламенем, уже развалились и еле висели на некогда мощных кованых петлях. Первым, само собой, скакал Один. Удар его мощных копыт буквально разметал остатки ворот на горящие щепки. Не сбавляя темпа, табун отчаянным галопом прорвал строй противника. Нападавшие даже не попытались открыть огонь по грозным скакунам. Лишь казаки дернулись было снарядить погоню за столь лакомой для них добычей, но были остановлены окриками гетмана.

Конечно, всего этого Пошта уже не видел. Из последних сил листоноша подтащил себя к низкому столику с красной кнопкой. Откинул стеклянный колпак. На стенах орали – в Джанкой ворвались захватчики.

Наверное, листоноши уже далеко. Пошта надеялся на это. Надеялся на то, что Бандеролька в безопасности и сумеет увести людей, сумеет отыскать бункеры и возродить цивилизацию.

Его палец лег на кнопку.

Пошта медлил. Ему хотелось вспомнить что-нибудь по-настоящему значимое или за несколько оставшихся секунд прожить всю жизнь. Он старательно вспоминал друзей, Бандерольку, профессора, Штемпеля, Филателиста, Буйена, свои приключения. Но никак не мог выбрать, за что уцепиться, что прижать к себе перед последним шагом в пустоту.

Он просто жил и просто выполнял свой долг.

Он был листоношей – передавал новости и весточки, хранил знания и приумножал их.

Он отыскал перфокарту, могущую изменить мир, по чистой случайности.

Рядом с ним были друзья и рядом с ним были враги.

Что же, что?!

Ликующие вопли – штурмовики обнаружили, что цитадель сдана без боя – слышались совсем рядом.

И Пошта вспомнил.

Это было очень давно. Так давно, что до смертного часа воспоминание не являлось ему ни разу.

Он вспомнил нежное, доброе, похожее на Бандеролькино, но покрытое язвами лучевой болезни лицо. Лицо его матери. «Ты будешь великим человеком, сынок. Ты будешь человеком, что бы там ни говорили. За тобой будущее».

«Да, – подумал Пошта. – Будущее за нами, за мной. Потому что мы разумны».

Он улыбнулся. Еще напоследок вспомнил Бандерольку – как видел в последний раз. Конечно, он подождет ее – там, где нет темноты. И нажал кнопку.

* * *

– Живей-живей-живей! – надрывала голос Бандеролька. Стоя у выхода из подземного туннеля, она подгоняла растерянных и напуганных женщин и детей, которых в цитадели листонош оказалось довольно много. Мужчины из Джанкоя и оставшиеся в живых члены клана экстренно выносили остатки арсенала, архив и самую ценную технику, которую могли унести на руках. – Не разбегайтесь и не толпитесь у выхода!

В цитадели эвакуацией руководил Контейнер. Сверкая грозными очами, бывший начальник службы безопасности клана рассылал посыльных в уцелевшие строения и объяснял, что именно им нужно вынести. Контейнер понимал, что в цитадель листоноши больше не вернутся. А если это все-таки случится, то ничего кроме пепелища и воронки от взрыва они тут не найдут.

Мимо Бандерольки, в окружении десятка маленьких детей, прошла Раиса Петровна, тащившая за спиной циклопического размера рюкзак, отзывающийся на каждый шаг поварихи звоном посуды.

– Раиса Петровна, вы что, половину кухни на себе вынесли? – Бандеролька в изумлении и восхищении смотрела на героическую женщину.

– А как же иначе, дочка, – с буддийским спокойствием ответила кухарка, – война войной, а обед по расписанию.

Через некоторое время из туннеля стали появляться мужчины. В первую очередь выносили носилки с тяжелоранеными, затем мешки с документами, оружие и технику. Последним цитадель покинул Контейнер, весь увешанный оружием, с двумя ящиками патронов в руках, при этом толкающий перед собой ногами ящик с горючим.

– Всё, я последний, – тяжело прохрипел Контейнер, передавая ящики с патронами доктору Стасу и Воловику. Потом с тоской оглянулся в темный провал туннеля и чуть слышно добавил: – Почти последний.

Взрыв застал листонош в степи, заставив детей заплакать, женщин – взвизгнуть, мужчин – втянуть головы в плечи. Взрывная волна ударила по затылку, взъерошив волосы дуновением горячего воздуха.

Бандеролька обернулась.

Светящийся купол нарывом вздувался там, где некогда стоял Джанкой, оплот знаний, цитадель клана листонош.

– Прощай, – прошептала Бандеролька.

– Прощай, – проговорил Кайсанбек Аланович, – мой юный храбрый друг.

И все остальные вслух попрощались с Поштой. Она стояла еще, наверное, минуту – облако расплылось, пыль начала оседать.

– Какой план, командир? – рядом с Бандеролькой возник Телеграф. Старый листоноша, наверное, самый старый из всех выживших членов некогда многочисленного клана.

Бандеролька с надеждой посмотрела на него.

– Какой из меня командир? Думаю, ты или Контейнер лучше справитесь с этой ролью.

Но тот лишь помотал головой.

– Мы старые развалюхи, чье место на лавке возле хаты. Нам давно пора ворчать на молодежь и вспоминать старые времена. А клану сейчас необходим молодой лидер. Пошта был прав, из тебя получится идеальный командир.

– Но… – попыталась было протестовать девушка, но Телеграф не дал ей договорить.

– Никаких но, командир, – после чего вдруг неожиданно подмигнул, – да не волнуйся ты так. Ты всегда можешь обращаться к нам за советом. И поступить в точности наоборот. Так какой у нас план?

Грустно улыбнувшись, Бандеролька оглядела собравшихся вокруг нее людей.

– Сейчас нам нужно двигаться в сторону озеро Сиваш. Там нас должен ждать паром Игоря Олеговича. Ведь так, Ренькас?

– Ага, – отозвался юноша, успевший отдать свою щегольскую куртку продрогшей от утренней сырости Зяблику. – Если ваш парнишка и матрос не подвели и добрались до Керчи, то паром уже на месте.

– Они не подведут, – уверенно сказала Бандеролька, хотя в глубине души она понимала, что всякое могло случиться. Но пока что девушка предпочитала решать проблемы по мере их появления. – На пароме мы отправимся в Керчь, отдохнем и как следует окопаемся. А потом решим, что нам делать дальше. Вопросы? Возражения? Тогда выдвигаемся.

Все отправились готовиться к трудному переходу, а к Бандерольке подошел невесть откуда взявшийся Шифр.

– Простите, Бандеролька, если я правильно помню ваше имя?

– Да, все верно. А вас зовут Шифр, вы криптоаналитик, один из ближайших помощников Филателиста. Мы с вами встречались как-то в его кабинете.

– Рад, что вы меня помните, – улыбнулся Шифр и протянул девушке сложенный вдвое лист бумаги. – Поскольку вы теперь наш командир, то я думаю, это должно быть у вас.

– Что это? – спросила девушка, разворачивая листок и вглядываясь в сумраке в непонятный набор символов и цифр, показавшийся ей смутно знакомым.

– Это координаты бункеров возрождения, на поиски которых отправлялась ваша группа. – Шифр встал рядом с девушкой и принялся пояснять: – Верхняя строчка – координаты бункера в затопленном вулкане, следующие две – бункеры на материке.

– Спасибо, – протянула в ответ Бандеролька, – это очень важная информация, но я не думаю, что у нашего клана сейчас найдется время на поиски эти объектов. Сейчас нам нужно элементарно уцелеть.

– Понимаю, – кивнул Шифр, – но перед своим отъездом Филателист попросил меня передать эту информацию тому, кого выберут новым лидером клана. Он словно чувствовал, что может и не вернуться обратно в цитадель.

Еще раз поблагодарив криптоаналитика, Бандеролька спрятала листок во внутренний карман своей куртки и решила пока о нем не думать.

А потом Бандеролька повела уцелевшие остатки клана листонош и присоединившихся к ним обитателей Джанкоя дальше.

* * *

Человек в серебряной маске был опрокинут взрывом навзничь. Кругом орали раненые, сверху сыпалась земля и горящие головешки.

– Твою мать! – выругался рухнувший на пятую точку Иван Зарубка. – Что это было?

– Перехитрили-таки, – прокомментировал случившееся Ферзь, единственный, кто смог устоять на ногах во время взрыва цитадели.

Серебряная маска не сомневался, что взрыв – всего лишь прикрытие. Наверняка члены клана успели покинуть цитадель до начала этого пиротехнического представления, унося с собой все ценное. И, несомненно, координаты бункеров.

Проклятые листоноши! Всегда на шаг впереди!

Он поднялся, отряхнулся. Посмотрел на красную, очень круглую луну. И под маской, на ничем не примечательном лице, появилась хищная улыбка.

Несмотря на это досадное обстоятельство со взрывом цитадели, ему удалось разыграть свой план как по нотам. Он стравил между собой обитателей Крыма, уничтожил главнокомандующих, выгнал с острова надоедливых листонош. Теперь осталось лишь найти того, кто знает координаты бункеров возрождения, и тогда он станет единственным властелином этого острова. А быть может, и всего мира!

Человек в серебряной маске подошел к черному джипу, на котором он приехал полюбоваться на падение цитадели листонош. Вновь рассмеявшись гулким смехом, человек снял скрывавшую его лицо маску и убрал ее в бардачок. Если бы кто-то из клана листонош в этот момент оказался рядом и увидел, кем же являлся их неведомый заклятый враг, они бы не поверили своим глазам. Для них этого человека уже давно не было в живых.

На соседнем с водителем кресле лежал небольшой стальной чемоданчик с кодовым замком. Когда-то Филателист попытался спрятать этот чемоданчик, поручив выполнение миссии Сургучу. Но человек в серебряной маске не только успел перехватить ценный груз, но и с помощью своего помощника, Рыжехвоста, завербовать Сургуча на свою сторону.

Теперь настала пора воспользоваться содержимым этого чемоданчика.

Установив нужные цифры, он открыл чемодан. Салон джипа наполнился тусклым мерцанием и монотонным попискиванием электроприборов.

Куда бы ни пошли листоноши – он будет следовать за ним. И когда-нибудь настигнет.

И Крым навсегда погрузится во тьму!

Эпилог

С усилием провернув колесо затвора-замка, мускулистый казак встал в центре кабины и огляделся. Три кресла, установленные в шахматном порядке: два впереди – перед ними располагались баранки штурвалов – и одно сзади. Выпуклые линзы иллюминаторов из толстого сверхпрочного пластика. Множество цветных огоньков на всевозможных пультах и панелях управления. И пара длинных деревянных ящиков, внутри которых хранилось снаряжение для подводного плаванья.

Первым делом казак осмотрел датчики давления и уровня топлива. Стрелка показывала полный бак, а вот датчик давления был сломан.

Порывшись в карманах, казак достал спичечный коробок с лежащим внутри свинцовым грузиком и кусок тонкой лески с крючками на концах. Протянув леску между наружной и внутренней частями коробка, казак закрепил крючки на противоположных стенках батискафа. Леска слегка провисала по центру. Тогда мужчина перевязал крючок с правой стороны лески, чтобы увеличить натяжение. Критически посмотрев на результат своих загадочных манипуляций, казак довольно хмыкнул и занял одно из передних кресел.

Некоторое время потребовалось казаку на то, чтобы освежить свои знания и навыки по запуску и управлению подводного судна. Хорошо, что ему не нужно было сразу же погружать аппарат на глубину, а всего лишь подогнать батискаф к пирсу, на котором его уже заждались спутники.

– С богом! – выдохнул казак и нажал на кнопку запуска двигателя. Батискаф качнуло. Корпус вибрировал, тонкие струйки воды просачивались сквозь обшивку. Что поделаешь, время не щадит ни людей, ни машины. Главное, чтобы батискаф смог совершить хотя бы одно погружение и, что немаловажно, хотя бы еще одно всплытие.

Но об этом казак старался сейчас не думать. Глядя сквозь иллюминаторы на набегающие на батискаф со всех сторон холодные волны Черного моря, мужчина уверенно вел старенький агрегат к бетонному пирсу, на котором неподвижными изваяниями застыли силуэты его друзей.

В свою очередь, люди на пирсе заметили приближающийся к ним батискаф, радостно замахали руками и поспешили к единственной стальной лестнице, по которой можно было спуститься к морской глади.

– Вот же нетерпеливые! – заворчал казак, глядя на то, как спутники неуклюже спускаются вниз, перебирая руками и ногами по скользким сваям. Каждый из троих нес на себе внушительного объема рюкзак и оружие, что добавляло их спуску дополнительные сложности. Наблюдая за этим со стороны, казак то и дело вздрагивал от предчувствия того, что кто-нибудь сорвется и камнем рухнет в холодную воду, в которой несчастного уже могли поджидать голодные морские обитатели.

Не выдержав этого напряжения, казак увеличил скорость до максимума и через минуту уже пришвартовывал батискаф прямо под лестницей. После чего вернулся к входному люку и прокрутил колесо замка в обратную сторону.

Тут же люк распахнулся и в кабину вполз обессиленный старик. Казак подхватил его под мышки и усадил, оперев спиной о стену, на один из деревянных ящиков.

– Доктор, вы как, в норме? – казак помог старику освободиться из хитросплетения лямок рюкзака. Тот, кого назвали доктором, тяжело дышал и бешено вращал глазами. На вид ему было не меньше семидесяти лет: седой ежик волос и исчерченное морщинами лицо. Правый глаз доктора скрывался под черной повязкой.

– Да-да, Влад, я в порядке. Помогите остальным, а я пока отдышусь.

Казак Влад пошел встречать следующего пассажира батискафа. Это была девушка, обладательница некогда кудрявых рыжих волос, которые в данный момент превратились в тоненькие мокрые сосульки. Голову, одежду и снаряжение девушки густо покрывала бесцветная слизь. Чистым осталось только ее лицо, на котором подобно двум зелеными фонарям яростно сверкали удивительно большие глаза. Неблагодарно оттолкнув протянутую казаком руку помощи, девушка самостоятельно забралась в кабину и принялась ругаться, словно заправский портовый грузчик.

– Вашу… так… гребаный кибастос… меня и… об забор… ненавижу! И почему эта гусеница-переросток из джунглей решила напасть именно на меня?

– Тише, Марика, – шикнул на девушку казак, – опусти пятую точку на свободный ящик и успокойся. Во-первых, с тебя какая-то овсянка капает. Во-вторых, я тут индикатор давления натянул, не порви.

Последнюю фразу Влад сопроводил жестом, указывая на леску в центре кабины. Марика злобно зашипела, словно кошка, но все же подчинилась приказу казака. Усевшись на ящик, она скинула рюкзак и автомат, после чего сняла испачканную куртку и внимательно на нее посмотрела.

– Жалко, выбросить придется. А ведь совсем новая была, я ее всего месяц назад на Казантипе выменяла. – В зеленых глазах полыхала ярость пополам с разочарованием. – Может, ее отстирать удастся?

– Ща мы все постираемся в этой стиральной машине! – в люке показалась голова последнего члена отряда. Щуплый высокий брюнет с выдающимся длинным носом бросил на пол кабины свои вещи и повернул затвор внешнего люка. – Если корпус не выдержит давления, то будет нам и «режим ручной стирки», и «отжим», и «слив».

– Что за чушь ты городишь? – недобро посмотрела на брюнета Марика. – Какая «стиральная машина», какой «отжим»?

– Не забивай свою прекрасную головку моим трепом. Это я от нервов, болтаю, что первое на ум приходит, все никак не могу остановиться, – виновато пожал плечами брюнет, после чего втиснулся в кабину и помог Владу закрыть люк. – Ну, вот мы и добрались до батискафа. Док, что дальше?

– Дальше, Игорь, мы должны как можно скорее отойти от берега, – старик все еще тяжело дышал, каждое слово давалось ему с трудом, – котики сказали, что неподалеку от нас сцепились два отряда чужаков. И, что самое неприятное, похоже, что в одном из отрядов есть листоноши.

Пока Игорь удивленно смотрел на старика, пытаясь переварить полученную информацию, Влад вернулся к штурвалу и завел двигатель. Подводные винты вспенили воду и понесли батискаф подальше от пирса.

– Док, я, конечно, верю в факт того, что вы можете как-то обмениваться мыслями с котиками… – начал было брюнет, но тут на него вновь набросилась Марика:

– Доктор Верховцев тебе уже сто раз говорил, что котики и дельфины на этой биостанции разумны. Чего ты такой зануда?

– Молодые люди, прошу вас, не ссорьтесь, – постарался успокоить их старик, – просто Игорь недавно в нашей компании и не знает всех подробностей этой истории.

– Каких подробностей я не знаю? – насупился брюнет. Марика демонстративно принялась рыться в своем рюкзаке в поисках сменной верхней одежды.

– Я работал на биостанции еще до Катастрофы, руководил одним проектом для наших военных. Мы тренировали морских котиков и дельфинов для ведения диверсионной деятельности. Минирование и разминирование морских судов, в основном. Но военным этого было мало. Они хотели, чтобы мы дрессировали наших подопечных как сторожевых псов. Конструировали специальные ножи и даже пистолеты, которые закреплялись на плавники или спины котиков и дельфинов. И много чего в таком духе. Последним шагом в этой программе стала попытка стимулирования развития интеллекта. Ты же сам видел у котиков шлемы с антеннами на головах?

– Да, видел, – растерянно кивнул Игорь.

– Разработанные с учетом особенностей морских котиков, шлемы запрограммированы на развитие определенных участков коры головного мозга. У дельфинов мы использовали другой подход, вживление микрочипов.

– Постойте, док, – замахал руками Игорь, – Шлемы и чипы я могу понять. Но каким образом они передают их по наследству? Вы хотите сказать, что те котики, плескавшиеся вокруг нашей лодки на биостанции, те же самые животные, над которыми вы экспериментировали до Катастрофы?

– Скорее всего, так оно и есть, – невозмутимо ответил Верховцев, – И дельфины и морские котики живут до тридцати лет. К тому же, ты заметил на биостанции хоть одного детеныша? И я нет. Если они и есть, то вряд ли чем-то отличаются от обычных сородичей. Хотя в наше время всякое может случиться.

– Хорошо, с этим, предположим, мы разобрались, – кивнул Игорь, хотя во взгляде брюнета по-прежнему читалось недоверие к словам доктора. – Но о каких отрядах говорили дельфины? И что там делали листоноши?

– Сложно сказать. – Верховцев достал из своего рюкзака флягу с водой и сделал из нее несколько жадных глотков, после чего передал флягу Марике. Девушка благодарно кивнула. – Скорее всего, данные с координатами бункеров, которые мне удалось заполучить после двадцати лет беспрерывного мониторинга спутниковых сигналов, каким-то образом узнал кто-то еще. В конце концов, я не единственный на этом острове, у кого сохранилось необходимое оборудование. Что касается листонош…

Доктор сделал паузу, погружаясь в неприятные для него воспоминания.

– Несколько лет назад я был вынужден скрываться от одного субъекта, проявлявшего нездоровый интерес к моим изысканиям. Я разобрал свою лабораторию и переправил ее из Ялты в Судак несколькими партиями. Часть оборудования доставляли караванщики, часть моряки, а самое ценное я погрузил на Летучий Поезд. Но была одна вещь, которую я не мог доверить посторонним людям. Чемодан с ключами доступа в бункеры.

– Тот самый чемодан, который вы прихватили с правительственного вертолета? – включилась в разговор Марика.

– Да, тот самый, – кивнул старик, – и поскольку держать чемодан при себе было опасно, я поручил его доставку в Судак листоношам.

– И что в итоге? – нетерпеливо спросил Игорь.

– В итоге случилось ранее неслыханное. Листоноши потеряли посылку.

– Или оставили ее себе! – воскликнула Марика.

– Я не исключаю такой вариант развития событий. Особенно после того, как листоноши объявились так близко к жерлу вулкана. Хотя это может быть всего лишь простое совпадение.

– Как говорил один мудрец: совпадений не бывает! – безапелляционно заявил Игорь, перешагивая натянутую посреди кабины леску и усаживаясь в одно из свободных кресел. Следующие полчаса экипаж батискафа провел в молчании.

– Судя по координатам, мы на месте, – неожиданно нарушил тишину голос Влада, – сейчас мы прямо над жерлом Кара-Дага.

* * *

Обшивка батискафа неприятно гудела, но зато внутрь кабины перестала течь вода. Как завороженные, Игорь и Марика следили за спичечным коробком, который все ниже и ниже опускался в сторону пола, натягивая вслед за собой леску.

– А что случится, если леска порвется? – осторожно спросила Марика.

– Если она порвется, то вслед за ней нас расплющит давлением. Ведь только благодаря этой леске стены батискафа и держатся, – попытался пошутить в ответ Игорь, за что получил от Марики болезненный пинок. – Ай! С ума сошла?

– Тихо там! – прикрикнул на них Влад. – И так ничего не видно, так вы двое еще мешаете.

Брюнет и рыжая виновато потупили взоры. За то время, что они опускались к тайному подводному проходу в бункер Кара-Дага, доктор и казак буквально на ощупь вели батискаф сквозь мутную толщу морской воды. В любой момент старенький аппарат мог выйти из строя и превратиться в общую могилу для их небольшого отряда. Не стоило исключать возможность столкновения с каким-нибудь морским монстром, которые в изобилии водились после Катастрофы в этих некогда тихих водах.

– Я что-то вижу, – вдруг оживился Верховцев, указывая пальцем в иллюминатор, – вот там, Влад, чуть левее скалы, внешне напоминающей трезубец.

Казак посмотрел в указанном направлении, но кроме упомянутой скалы пока больше ничего разглядеть не смог. Спорить с доктором он не решился, лишь молча повернул штурвал на несколько градусов влево и вниз.

Свет слабенького прожектора, установленного над иллюминаторами, выхватил провал в поверхности вулкана. Это была пещера, стены которой образовывали форму ровного квадрата.

– Никаких сомнений быть не может! – воскликнул доктор, – Это вход в бункер! Влад, полный вперед!

Казак не разделял оптимизма старшего товарища. Пещера могла закончиться тупиком или завалом. А еще она могла стать прибежищем для какой-нибудь громадины, которая будет не рада столь бесцеремонному вторжению.

На этот раз Влад решил поделиться своими опасениями с доктором.

– Скажите, Влад, разве у нас есть выбор? – Старик внимательно посмотрел в глаза казаку. – Мы прошли столь долгий путь, полный смертельных опасностей, и только ради того, чтобы в самом конце дать задний ход? Вы это мне предлагаете?

Неизвестно, сколько бы продлилась эта молчаливая дуэль, но тут вмешался Игорь.

– Давайте быстрее решать. А то воздуха у нас тут не много! – Брюнет демонстративно постучал пальцем по датчику запасов кислорода, в результате чего стрелка на датчике дрогнула и переместилась с отметки «шестьдесят» на отметку «сорок». – Ой!

– Я же сказал, ничего руками не трогать! – рыкнул в сторону брюнета Влад. – Идем дальше. Молча. Экономим кислород.

Спутники решили, что спорить в сложившейся ситуации нецелесообразно, и послушно замолчали. Лишь доктор Верховцев широко улыбнулся, предвкушая скорое окончание своих двадцатилетних поисков.

Квадратный коридор тянулся на несколько десятков метров в недра вулкана. Вопреки опасениям казака, коридор оказался прямым и необитаемым, так что вскоре батискаф достиг огромного зала, предназначенного для принятия подводных судов.

Труд, потраченный военными на возведение столь монументального тайного бункера, был воистину героическим и невероятным. Стены зала, выдолбленные в толще затопленного вулкана, достигали в высоту пятидесяти метров. А его длина и ширина позволяли пришвартоваться небольшой подводной лодке. Или батискафу.

– Всплываем, – сам себе скомандовал казак, одной рукой аккуратно потянув штурвал на себя, а второй пощелкал тумблерами, предназначение которых было известно лишь ему и доктору Верховцеву.

– С собой берем только оружие и оборудование, – распорядился доктор, – Влад, вам придется остаться в батискафе, на тот случай, если нам придется экстренно уносить отсюда ноги.

Казак кивнул, хотя такой расклад ему явно не нравился. В их группе именно он отвечал за безопасность, Марика и Игорь были лишь ассистентами доктора. Из самого Верховцева боец был совсем никакой.

Марика, успевшая за время погружения переодеться в чистое, повесила на одно плечо автомат, а на второе чемоданчик с инструментами. Игорь закинул на спину громоздкий аппарат с множеством индикаторов и встроенной клавиатурой. Вдвоем с доктором они подняли эту бандуру на железный помост, служивший причалом в подводном бункере.

– Пожелай нам удачи, – махнул Владу на прощание Верховцев, и вскоре троица ученых скрылась в темноте.

* * *

– Вот мы и достигли врат Нового Эдема! – Голос доктора дрожал от возбуждения.

Проплутав несколько минут в темных недрах бункерного причала, ученые догадались включить налобные фонарики и практически сразу же наткнулись на вход во внутреннюю часть бункера возрождения. Высокие железные створки полностью перекрывали проход.

– Если судить по размерам, – Игорь снял с головы фонарик и осветил дверь по периметру, – туда можно танк целиком затащить! Доктор, что же они там спрятали?

– Надеюсь, совсем скоро мы узнаем ответ на этот и другие вопросы. Игорь, поставьте дешифратор сюда, рядом с панелью. Марика, подайте, пожалуйста, мои инструменты.

Пока его подопечные восхищенно рассматривали дверь, доктор нашел покрытую толстым слоем пыли панель кодового замка. Не желая терять времени зря, Верховцев, подсвечивая себе налобным фонариком, снял при помощи отвертки защитный кожух с кодовой панели, обнажив электронную плату. Затем он аккуратно подключил к плате дешифратор, с трудом отыскав нужные разъемы.

– Если бы листоноши не потеряли тот чемоданчик, то нам не пришлось бы таскать с собой все это громоздкое оборудование, – в очередной раз посетовал доктор.

– Док, а вы уверены, что ваш аппарат сможет открыть эту дверь без всяких проблем? – насторожился Игорь. – А то мало ли что эти военные могли придумать, лишь бы не допустить посторонних на столь секретный объект.

– Не волнуйтесь, Игорь, – Верховцев постарался, чтобы его ответ прозвучал как можно уверенней, – я сам сконструировал этот дешифратор. И я гарантирую, что…

Закончить фразу он не успел. В кодовом замке что-то щелкнуло, посыпались искры. Но хуже всего, что вслед за этим окружающее пространство наполнилось тревожными красными всполохами аварийного освещения, а из динамиков на стенах зазвучал лишенный всяких эмоций голос.

– Внимание! Активирован протокол ликвидации! Введите код отмены! До начала процесса ликвидации осталось три минуты. Внимание! Активирован протокол ликвидации! Введите код отмены! До начала процесса ликвидации осталось две минуты сорок пять секунд.

– Доктор, что нам делать? – Марика в ужасе оглядывалась по сторонам. Игорь в панике попытался было схватить дешифратор, но Верховцев оттащил его в сторону.

– Бегите, глупцы!

Побросав все, кроме оружия, ученые устремились обратно к батискафу. В налобных фонариках больше не было необходимости, все вокруг освещали многочисленные красные лампы. Брюнет и девушка подхватили приотстававшего доктора и, закинув его руки себе на плечи, буквально потащили старика на себе.

– Влад! Запускай двигатели! – на ходу прокричал Игорь. Но в этом не было нужды, казак уже сам догадался, что что-то пошло не так и пришла пора убираться.

На этот раз погрузка ученых на судно заняла всего несколько секунд. Быстро задраив люки, Марика и Игорь усадили запыхавшегося доктора в кресло.

– Марика, пристегнись! – раздавал приказания Влад, уводя батискаф под воду. – Игорь, помоги доктору, а после выброси все содержимое одного из ящиков и полезай внутрь!

– Зачем? Не полезу я в ящик! – заартачился брюнет, пристегивая к креслу находящегося в полуобморочном состоянии Верховцева.

– Делай что я говорю, придурок! – закричал в ответ казак, выводя батискаф из подводного туннеля. – Если бункер сейчас взорвется, то ударная волна вытолкнет нас на поверхность, как пробку из бутылки. Из-за перепада давления тебя расплющит в лепешку!

– Хорошо-хорошо, – ответил Игорь, открывая ящик и выгружая из него аквалангистские костюмы. – Только я не понимаю. Если это произойдет, чем мне поможет тот факт, что я буду лежать в ящике?

– В этом случае твои внутренности не заляпают кабину! – злобно прошипела Марика, – Лезь в ящик, тебе говорят!

– Кругом одни командиры, – проворчал брюнет, захлопывая крышку ящика изнутри.

В следующую минуту батискаф затрясло, а затем невидимая сила резко подтолкнула его вперед и вверх. Марика тихонько взвизгнула, из ящика раздался сдавленный стон Игоря. Спутники приготовились к тому, что сейчас их маленькое судно устремится к поверхности, а их кости и внутренние органы начнут деформироваться в результате резкого перепада давления…

Но неожиданно все закончилось. Батискаф двигался не быстрее обычного. Коробок на леске медленно возвращался в горизонтальное состояние.

– Неужели пронесло? – с осторожной надеждой спросила девушка.

В ответ казак неопределенно пожал плечами и медленно развернул батискаф. Сквозь иллюминаторы и толщу воды они увидели, как та часть кратера Кара-Дага, в которой до недавнего времени был спрятан один из бункеров возрождения, медленно оседает вовнутрь. Не было взрывов, всполохов пламени или потоков огненной лавы. Медленно, практически в абсолютной тишине, исчезала одна из последних надежд человечества на спасение.

– Неужели это конец? – подал голос Игорь. Оказывается, он успел выбраться из ящика и тоже наблюдал за раскинувшейся в иллюминаторах панорамой катастрофы.

– Нет, друзья мои. Это только начало, – все оглянулись на очнувшегося доктора Верховцева, – остались еще бункера. И на этот раз я не допущу ошибки и смогу обойти систему самоуничтожения.

– Док, вы с ума сошли? Как вы хотите перебраться через донской пролив и добраться до оставшихся бункеров. На этом батискафе? – брюнет истерично рассмеялся. – Да нам несказанно повезет, если эта посудина сможет хотя бы всплыть и добраться до берега…

– Конечно, Игорь, мы поплывем не на этом судне. Нам помогут перебраться на материк и добраться до нужного места.

– И кто же проявит такую щедрость?

– Листоноши. У них передо мной числится один неоплаченный должок. И пришла пора его вернуть.

01.07.2014

Санкт-Петербург – Крым

Крым-3

Пролог

Надо было жить.

Бандеролька повторяла себе это снова и снова, день за днем решая бытовые проблемы уцелевших листонош: где достать пропитание (повариха Раиса Петровна, конечно, унесла из разрушенной Цитадели много всего, но этого категорически не хватало, как не хватало и запасов Олега Игоревича), как утешить скорбящих и успокоить паникеров, как разместить, как… Она крутилась, словно белка в колесе, и была этому рада – так собственное, личное горе отступало, и боль от потери Пошты, постоянный безмолвный спутник, пряталась на дне сердца.

Хорошо, что рядом были друзья и соратники, но ночью, оставшись наедине с мыслями, Бандеролька никак не могла заплакать: стискивало горло, и рвались наружу не тихие слезы прощания – вопли раненого зверя, утратившего самое дорогое.

Перегруженный паром медленно двигался против течения Днепра. Стояло раннее утро, и над бесконечными зарослями тростника по левую руку стелился туман. Вот показался первый луч солнца – и включился птичий гомон, многоголосый, радостный. Чернокрылая стая взвилась над зеленым растительным морем.

– Красиво, – сказала стоявшая на носу Бандеролька капитану Олегу Игоревичу.

Мохнатая собака, похожая на помесь медведя с крокодилом, сидевшая у ног капитана, кивнула.

– Но опасно, – заметил капитан и, не наклоняясь, потрепал собаку за коротким ухом, – в тростниках всякое живет. Там сплошные протоки, болотца, и водится… разное. Поэтому жители Острога обороняются, как могут. Им пригодятся новые руки. Тем более, вам, листоношам, не обязательно носить защитные костюмы.

– Может, они нам завидовали? Наши враги? Не могли же они в самом деле не понимать, кто мы и что хотим сделать. За что с нами так?

Олег Игоревич положил девушке руку на плечо.

– Вы разберетесь, я верю в вас. Вы найдете врага и справитесь. И выполните свою миссию.

– Все наши наработки, исследования… Хорошо, что спасли архив. Но его нужно разбирать, а рук не хватает.

– Отставить жаловаться, глава клана! – Собака согласно чихнула. – Вон, смотри, Острог.

Справа и спереди из зелени тростника и деревьев вставали бревенчатые стены крепости.

* * *

Чего Бандеролька никак не ожидала увидеть – так это настоящую крепость, будто из средних веков. Она такие только на картинках видела – все укрепленные города Крыма строились из кирпича, известняка, железа и остатков прежней цивилизации. Некоторые умудрялись огораживаться автомобилями и автобусами, да и БТРы пригоняли. Но так, чтобы из бревен сложенная стена…

Крепость спускалась к самой воде, от нее шел причал, на котором нежданных гостей встречали до зубов вооруженные люди в защитных костюмах и противогазах. Бандеролька сразу почувствовала себя голой. Листоноши и друзья уже кишели на пароме – перекладывали вещи, но, заметив охрану, затихли. Слышно было, как гукает чей-то младенец. Рука Олега Игоревича соскользнула с плеча Бандерольки.

– Вы предупредили о нашем прибытии?

– Да, естественно, связался с ними.

Вперед, на край причала, выступил один из аборигенов, подняв руку, что-то нажал на маске, и звонкий женский голос отчетливо потребовал:

– Замедлите движение. Карантинная служба подплывет к вам на лодке, впустите наших карантинщиков и дайте досмотреть груз. Вы заходили в Херсон?

– Добро! – крикнул капитан. – Мы плыли без остановок!

Бандеролька недобро сощурилась, сложила ладони у рта и завопила в ответ:

– Я – Бандеролька, глава клана Листонош. Мы просим убежища.

– Мы знаем, кто вы, но правила есть правила.

– А вы-то кто?

– Ольга.

«Информативно», – отметила Бандеролька. Однако сопротивляться не было смысла – в общем-то, руководство крепости поступало правильно. Несколько человек погрузились на лодку и погребли в сторону выключившего двигатель парома.

К счастью, карантинщики оказались людьми вежливыми, досмотр произвели мягко, убедились, что листоноши – народ здоровый, а моряки из Севастополя – тем более.

– А если бы вы нашли у нас язвы, кожные поражения? – спросила Бандеролька Ольгу, миниатюрную, с коротко стриженными русыми волосами и широкими прямыми бровями женщину, тоже поднявшуюся на борт.

– Вынуждены были бы завернуть обратно. Мы живем не в самом благополучном месте, Бандеролька, и, хотя не боимся чужаков, относимся настороженно. Про вас, листонош, я слышала только хорошее, но одно дело – слышать, а другое – проверить, правда ли.

«Эта Ольга, – отметила про себя Бандеролька, – только выглядит нежным цветком с длинными тонкими пальцами. Чувствуется, что внутри – несгибаемый стержень. Такая друзей в обиду не даст…»

– И как? – спросила она.

– Поживем – увидим.

Жители Острога, однако, не спешили снимать защитные костюмы, зато помогли перегрузить на лодки барахло и переправить к городским стенам. Олег Игоревич с командой остался на борту – перегнать паром туда, где его можно будет пришвартовать. Телеграф, Шифр и даже Кайсанбек Аланович были заняты, а Бандерольку от погрузки освободили, и теперь она стояла рядом с Ольгой на причале, толком не зная, что делать дальше.

– Раньше этот остров назывался Карантинным… – сказала Ольга.

– Остров? – удивилась Бандеролька.

– Да, основная часть города – на берегу, но мы туда почти не ходим, только в случае крайней необходимости. Твари из проливов там хозяйничают. А в воду они не суются. В Днепре, конечно, много мутировавшей рыбы, да и сама вода фонит, но почему-то на землю ничего не лезет и гастрономического интереса к людям не проявляет. Так вот… в карантине мы вас держать не будем – нет условий, но жилье предоставим. Ресурсов тоже хватит. Только, Бандеролька, мы попросим об услуге за услугу. Я говорю это сразу, чтобы потом не возникло вопросов. Нам нужно в центр Херсона.

– Мы поможем, – пообещала Бандеролька. – Мы же – листоноши. А что там?

– Непонятный источник заражения. – Ольга подняла руку и коснулась маски. – Поэтому мы вынуждены постоянно ходить в защите. К обычному-то фону все выжившие притерпелись. А там… мы называем это радиоактивной чумой, эр-чумой.

Бандеролька почувствовала, как дыбом встают волосы на голове.

– Поэтому я и спрашивала, не причаливали ли вы в Херсоне, поэтому мы вас осматривали. Эр-чуму видно сразу, у нее практически нет инкубационного периода. Бандеролька, нам очень, очень нужна помощь. Без нее мы попросту вымрем. Или нам придется искать другое место.

– Я вас понимаю, – медленно произнесла Бандеролька. – Мы поможем, даю слово главы клана. Только дайте время прийти в себя – хотя бы сутки.

* * *

С формальностями покончили быстро. Немногочисленные остатки клана расселились по бывшему карантинному острову, ныне – Острогу, и Бандеролька получила возможность выдохнуть.

Изнутри крепость выглядела не столь архаично – как ей объяснила Ольга, когда-то, еще до Катастрофы, здесь был жилой квартал, панельные многоэтажки и промзона. Все это постепенно ветшало, но разрушено не было, и уцелевшие жители Херсона, перебравшиеся сюда «с материка», как могли, поддерживали порядок. Мост, ведущий в большой город, пришлось разобрать, со всех сторон отгородиться стенами и использовать в качестве транспорта лодки. Ни земледелия, ни особых припасов не было – промышляли охотой, собирательством и рыбалкой, хотя добыча частенько фонила. Аборигены приспособились, и дети – немногочисленные, но все же рождались относительно здоровыми.

Область мало пострадала, здесь не рвались бомбы, жить бы и жить… но что-то, засевшее или появившееся в центре города, распространяло заразу. К счастью, недалеко, и все же были смертельные случаи. Ни механизма передачи заразы, ни того, как с нею бороться, местные не представляли.

Бандерольке со спутниками отвели несколько квартир, и только к вечеру ей удалось остаться одной – в крохотной комнатке, забитой архивными документами, зато отдельной. Бандеролька опустилась на узкую, видимо, подростковую кушетку и закрыла лицо руками.

И здесь не будет листоношам покоя. Нигде в этом мире не осталось места, безопасного настолько, чтобы люди оставались людьми, чтобы появилось у них время заниматься наукой и искусством. Надо помочь, конечно, и друзья поддержат – но не сейчас, не сию секунду, когда все вымотаны дорогой, когда всем нужно хотя бы несколько часов, хоть одна ночь, чтобы оплакать погибших и побыть в одиночестве.

Она почувствовала, как подкатывает отчаяние, решительно встала и начала разбирать архивы. Знания – то, ради чего листоноши рисковали и побеждали. То, что они должны нести дальше, осторожно, как живую бабочку в ладонях. Эти тетради, книги не должны пропасть.

Бандеролька бесцельно перекладывала и листала отчеты из экспедиций, заметки наблюдателей и ученых.

Знакомый почерк на одном из отчетов заставил ее замереть.

Бандеролька осторожно заглянула внутрь. Это был дневник Пошты, отчет о его первой экспедиции.

* * *

На Совет Бандеролька пошла не одна – прихватила с собой Контейнера и Телеграфа как опытных и Кайсанбека Алановича – как умного. Костя тоже просился, но его не взяли – мал еще. Она впервые представляла свой клан, и потому нервничала, но виду старалась не подавать.

Стояло раннее утро, с Днепра поднимался туман, пахло травой и сыростью. Городок еще спал, когда листоноши с профессором прибыли в Зал Совета – по-видимому, до Катастрофы это был супермаркет – ангар с плоской крышей и просторной парковкой, ныне занятой ярмарочными навесами, пока еще пустыми.

Изнутри ангар оказался разделен на несколько помещений щитами ДСП. По коридорам сновали озабоченные люди, нагруженные бумажными папками, проводами, запчастями генераторов, оружием.

Листоноши остановились в растерянности.

Никаких мер безопасности – внутри Острога аборигены чувствовали себя так же спокойно, как листоноши – внутри Цитадели. Здесь все свои, и стены охраняются, а значит, можно расслабиться.

– По-видимому, – заметил Кайсанбек Аланович, – нам необходимо спросить дорогу, иначе мы рискуем заблудиться.

Бандеролька заступила путь девушке в медицинском халате:

– Не подскажете, Совет…

– Прямо, прямо, налево, прямо, третий направо, вторая дверь слева! – оттарабанила девица, ни капли не удивившись.

Бандеролька поняла, что все равно заблудится. Оставалось уповать на могучий разум профессора, житейскую мудрость Телеграфа и на профессиональную сметку Контейнера.

– Спасибо, – поблагодарила она девушку, но та уже бежала дальше, забавно притопывая на ходу.

Делегация не спеша и осторожно потопала к залу Совета. Вопреки опасениям, не в ту дверь сунулись всего один раз и через несколько минут попали, почти не опоздав, в нужное помещение.

Здесь стояли в ряд парты – обычные, школьные, довольно обшарпанные, и за ними по одну сторону сидели представители Острога, а по другую оставались свободные офисные стулья для листонош. Окон не было, помещение освещалось несколькими лампами дневного света, запитанными от генератора, как и все в Остроге.

Почетные места в центре занимали женщины: уже знакомая Бандерольке Ольга, слева от нее – другая дама, повыше этак на голову, а справа – маленькая, огненно-рыжая иудейка с прекрасными томными глазами.

– Здравствуйте. – Ольга поднялась. – Позвольте представить вам Анну, – она указала на высокую, – и Диану Михайловну. Мы – Триумвират, мы управляем Острогом.

Бандеролька в ответ представила спутников. Расселись. Помимо Триумвирата, в зале были и другие люди, в основном – женщины, и Бандеролька мимоходом подумала, что мужчин у них мало, на Совете – всего несколько, и в глаза бросается демонстративно сидящий в сторонке жилистый азиат с морщинистым лицом и не тронутыми сединой волосами. Он улыбался и кивал в такт словам Ольги, но при этом цепко осматривал гостей. Контейнер сразу это считал и принялся зыркать в ответ.

– Мы приветствуем листонош и рады нашему сотрудничеству, – начала Ольга явно заготовленную речь и вдруг сбилась, улыбнулась немного беспомощно. – Друзья, нам нужна помощь. Вы уже слышали, что в развалинах Херсона – очаг эр-чумы, и мы не знаем его природы. Защитные костюмы, увы, не помогают – чем ближе подходишь к центру города, тем больше шансов заразиться…

– А зачем вам в центр города? – перебил невежливый Контейнер. – У вас и здесь неплохо.

– Незачем, – пожала острыми плечами Ольга, – но…

Поднялась высокая и решительная Анна. В лице ее было что-то от любящей мамы или тетушки, и через несколько десятков лет она обещала превратиться в бабушку – из тех, кого обожают внуки и дети, кто рассказывает замечательные сказки и поет малышам на ночь…

– Но ареал распространения заразы растет. Еще год назад это была зона в два километра, потом она резко выросла до четырех с половиной километров в диаметре, а сейчас… А сейчас, – Диана Михайловна тряхнула рыжей головой, – заболели обходчики, побывавшие на том берегу протоки. Это совсем близко.

Повисло нехорошее молчание.

– И вы думаете, милые дамы, – Кайсанбек Аланович улыбнулся, – что листоношам зараза не страшна?

Члены Триумвирата переглянулись. «Хорошие люди, – отметила Бандеролька, – не хотят обманывать и посылать других на верную смерть».

– Мы не знаем, – развела руками Ольга. – Поэтому просим о помощи и не ставим обязательных к исполнению условий. Решать вам.

– Но прежде, чем решать, – азиат встал со своего места в уголке и прошелся вдоль стены, все головы повернулись к нему, – вам стоит узнать несколько фактов. Кстати, меня зовут Раис.

Бандеролька никак не могла понять, сколько ему лет – слегка за сорок, за пятьдесят или все сто? Невысокий, жилистый, наверняка отличный и быстрый боец. Бандеролька поняла, что видит перед собой истинного правителя Острога.

– Факт первый: Херсон – наименее зараженная территория на юге бывшей Украины. Одессе досталось гораздо сильнее, а чем севернее – тем ситуация хуже. Вы сами понимаете: Харьков, Киев, крупные промышленные центры… Именно в Херсоне можно было бы жить. Растить детей, развиваться. Можно сказать, Острог – последний оплот спокойствия по эту сторону моря, не знаю, как дальше.

– Крым, – заметил Телеграф.

– Судя по вашим рассказам, Крым раздираем смутой. Так вот, мы могли бы жить неплохо и относительно мирно, приютив листонош и развивая с вами науку, искусства. Но нам мешает эр-чума, ни механизмов распространения, ни причин возникновения которой мы не знаем.

– Позвольте, – прервал его Кайсанбек Аланович, – вы не проводили анализы? Не представляете, вирус это или, допустим, бактерия, или же лучевое поражение?

– Трупы, – Раис остановился и впился в профессора глазами, – тоже заразны. Мы ждем, увы, когда наши друзья умрут. Мы ничем не можем им помочь. И потом с расстояния сжигаем из огнеметов. Мы хотели взять пробы, конечно, и это привело к гибели двоих лаборантов.

Кайсанбек Аланович кивнул и глянул на Бандерольку. И все смотрели на нее: Телеграф, Контейнер, Триумвират, другие члены Совета. Бандеролька лихорадочно просчитывала ситуацию. Вообще-то листоноши собирают знания и развивают их, осуществляют связь между людьми, рискуя собою, но не выполняют заданий «пойди туда, не знаю, куда». Но вот – хорошие, видно же, настоящие люди, а не быдло. Они хотят нормально жить, но столкнулись с проблемой, решить которую не в состоянии. Им грозит страшная, лютая смерть, а остаткам клана Листонош – именно сейчас, когда передышка необходима! – новые странствия. Отступать некуда, возвращаться некуда. Не имея крепкого тыла, нет смысла ввязываться в распрю на территории родного острова.

Но рисковать жизнями своих ради чужих…

– Я не могу решать сама, – сказала Бандеролька. – Очень хочу вам помочь, но не могу решать. Я спрошу своих людей и, если найдутся добровольцы, завтра мы отправимся в город.

* * *

Добровольцы нашлись практически сразу, и к полудню все было уже решено, а отряд – готов к выходу.

Бандеролька решила сама возглавить экспедицию, хотя осторожный в силу опытности Телеграф отговаривал ее от этого. Контейнеру Бандеролька запретила идти – кто-то в случае ее гибели должен был возглавить клан и помочь жителям Острога. Молодежь не пустили в силу неопытности, Кайсанбека Алановича – как самого умного и ценного, и Бандеролька отобрала троих: мичмана Зиняка, матроса Воловика (доктор Стас – кадр ценный и незаменимый, оставался в Остроге) и Карачуна.

Последний раньше непосредственно с Бандеролькой не работал, проходил по ведомству Контейнера – безопасности. Был он маленьким, шустрым, с быстрыми карими глазами мужчиной лет сорока, улыбчивым и крайне опасным. Бандеролька понимала, что Карачун, возможно, один из лучших бойцов клана и что в городе он будет незаменим. А с Зиняком и Воловиком она чувствовала себя защищенной – как-никак, севастопольцы были с Поштой в самые опасные моменты.

Триумвират и Раис предоставили все возможное оборудование. Его было не так много – склады Острога не шли ни в какое сравнение со складами Цитадели. И все же нашлось оружие – ручные огнеметы, пистолеты Макарова и автоматы Калашникова, боеприпасы, защитные костюмы. От шлемов и «химзы» Бандеролька думала отказаться, как-никак, и листоноши, и матросы Севастополя обладали повышенным иммунитетом, но Карачун сказал веско:

– Защиты много не бывает, – и она с ним согласилась.

В противогазе и желтом «чумном» костюме Бандеролька чувствовала себя персонажем старого фильма про эпидемии. Ранец огнемета оттягивал плечи, автомат болтался на ремне, а «макаров» застревал в кожаной потертой кобуре. Однако стоило быть благодарными и за это.

Их – нелепо одетых, напряженных – провожали.

Возле выхода из Острога собралось, наверное, все население. Бревенчатые стены со стороны неширокого рукава Днепра, отделявшего крепость от разрушенного города, были в три-четыре человеческих роста высотой, и выстроены оказались по всем правилам фортификации, насколько могла судить Бандеролька: отвесные со стороны реки, с острова они позволяли подняться наверх. У основания стена была толще, чем вверху, и к тому же в ней имелись ворота, ведущие на причал. Толстые, обшитые железом, снабженные засовами.

Их открытия и ждал сейчас отряд Бандерольки.

В толпе провожающих было тихо. Бандеролька оглядела жителей Острога сквозь запотевшее забрало защитного шлема. Многие из собравшихся потеряли из-за эр-чумы близких, и жизнь остальных была под угрозой. Налаженный быт, относительная безопасность, планы на будущее – сейчас все это было в руках чужаков, только вчера прибывших в крепость.

Бандеролька нажала кнопку микрофона и объявила:

– Выходим.

– Наконец-то! – отреагировал матрос Воловик и аж подпрыгнул на месте от нетерпения.

Ему любых приключений было мало. Лиц спутников Бандеролька не видела, но подозревала, что все они выражают одно: радость от предстоящего похода. Листоноши любят быть полезными. Листоноши любят чувствовать себя незаменимыми. А Воловик и Зиняк просто любят опасности и любой кипиш, кроме голодовки.

Охрана Острога открыла ворота. Если бы лицо девушки не пряталось за опущенным забралом шлема, то она смогла бы насладиться синью реки, отражающей высокое жаркое солнце, ветром и зеленью камышей на другом берегу. У причала покачивалась лодка. Между лопатками у Бандерольки зачесалось, она обернулась: за спиной стояла Ольга.

– Мы будем ждать вас до вечера. Раций настолько мощных, чтобы добивали до центра города, у нас нет. Если кто-то из вас заразится – подайте сигнал, разожгите дымный костер. Я надеюсь, у вас все будет хорошо. Мы все мысленно с вами. Мы надеемся на вас.

– Спасибо, – поблагодарила Бандеролька. Отвернулась и поспешила на причал следом за отрядом.

Воловик и Зиняк, вспомнив морское прошлое, принялись командовать. Точнее, Воловик уже устроился на скамейке и схватился за весла, а Зиняк осуществлял общее руководство, как будто погрузиться вчетвером, без оборудования, в качающуюся шаткую лодку – такая уж проблема… «А кстати, – осознала вдруг Бандеролька, – как в нее лезть-то в этом костюме? Да еще жители Острога смотрят, руками машут… ох, навернусь в воду, опозорюсь, растеряю весь авторитет». Заметив ее замешательство, Карачун ловко «прилоднился» и протянул руки. Бандеролька благодарно приняла помощь. Лодка качнулась, она едва не взвизгнула и осторожно уселась. «В конце концов, здесь ничего, кроме смешной нелепости, не угрожает, вот до города доберемся – там будет страшно».

С воды Херсон производил впечатление сонного и мирного городка – разрушения минимальные, не то что в Севастополе или Балаклаве, движения не заметно, все зелено и спокойно. Плескали весла, и, если бы не костюм, в котором было невыносимо жарко, можно было бы представить себя на речной прогулке с друзьями.

Впрочем, приплыли быстро. Нос лодки ткнулся в берег, и Бандеролька собралась, от романтического и беззаботного настроения не осталось и следа.

– Первым делом, – сказал Карачун, – надо бы главного определить. Прости, Бандеролька, ты, конечно, листоноша опытная, но тут я бы принял командование на себя. Потому что нам не мутанты и местные угрожают, а неведомая, извините, фигня. И к ней надо, во-первых, подобраться, во-вторых, с ней надо разобраться. Хотя разбираться я бы не стал, а просто сжег бы.

– Что сжег-то? – удивился Воловик.

– А что найдем, то и сожжем. В этом мире все горит, надо только температуру правильно подобрать.

– Кое-что взрывается, – заметил Зиняк.

– Ну и взорвется – лишь бы больше не пакостило. Так что, как голосуем? Я за главного?

– Да командуй, если так приперло, – позволил Воловик. – Мы тебе доверяем.

– Вот и славно. Значит, построились цепью и двинулись к цели.

Цель была отмечена на карте, врученной Бандерольке перед походом. Центр неведомой заразы притаился в Ботаническом саду, до которого по одной из центральных улиц было всего пять километров – час бодрым шагом или два-три, если осторожно.

– Странно, что здесь нет опасной фауны, – заметил Карачун.

– Повымерла, – предположила Бандеролька. – Заразилась и вымерла.

Ей самой не нравилась такая теория, но другой не было.

Городок был как городок – невысокие обшарпанные дома, бурно разросшиеся акации и прочие деревья, колючие кусты, плети роз, выползающие из дворов. Ни аномальной растительности, ни явной опасности. Дорога к ботсаду относительно расчищена: видимо, до того, как радиус действия заразы увеличился, жители Острога навели здесь порядок.

– Мы на самом краю заражения, – заметил Зиняк. – Вы же помните, что говорили: радиус увеличился почти до пяти километров. В двух километрах – красная зона, повышенная опасность. Друзья, двум смертям не бывать, но может, Бандеролька, ты нас тут подождешь?

– Не выдумывай. Как глава клана я обязана…

– А как наша подруга – нет, – вклинился Воловик.

– Я так решила. Я иду с вами. Я не трус.

– А зря, – Карачун проверил автомат. – Страх – замечательный инструмент интуиции, для выживания необходимый. Ну ладно, раз все такие упертые – потопали, что ли?

И они потопали. Жарило солнце, по спине градом катился пот, линза шлема запотевала, хотелось пить, а главное, ничто не предвещало беды – было просто скучно. Внимание рассеялось – ему попросту не за что было зацепиться. Ну, дома, ну, деревья, ну, брошенные автомобили.

– Птицы не поют, – обратил внимание Бандерольки Зиняк. – Нет здесь птиц. Сдохли.

Трупы пернатых, впрочем, на дороге не валялись – то ли зараженные птахи успевали улететь, то ли их кто-то жрал. Всегда найдется устойчивая к любой инфекции форма жизни.

– Если бы болезнь распространялась через животных, – сказал наблюдательный Карачун, – она давно бы вышла за пределы Херсона.

– Поживем – увидим, – отмахнулся Воловик.

Несмотря на окружающее сонное спокойствие, вперед продвигались медленно. Карачун то и дело вскидывал руку, призывая замереть, и отбегал в сторону, заглядывая в переулки, окна, разбитые витрины магазинов. Правильно, если кто-то там притаился, лучше не оставлять его за спиной.

В заброшенных городах обычно кипит не всегда приятная и не всегда понятная, но жизнь. Шарятся в поисках поживы сталкеры, одичавшие аборигены грабят до того уже разграбленные магазины и склады; периодически банды и поисковые отряды затевают перестрелки, вопят раненые и мирные жители; бродят по своим делам в поисках пропитания и партнеров животные-мутанты; кто-нибудь верещит, попавшись в плети хищного растения; сопят разумные и не очень существа в засадах; что-то с грохотом рушится, падают перекрытия, лопаются уцелевшие стекла, гремят далекие взрывы; переговариваются по рации, орут песни, громко занимаются любовью… И всегда, всегда звенят мелкие кровососы – москиты, комары.

Здесь же было тихо.

Ни птиц, ни москитов, ни цикад (хотя откуда взяться цикадам в Херсоне?). Ни единого звука жизни. Даже ветра не было – он поднимется после заката, а пока что – спит в тростниках.

Бандерольку, несмотря на жару, пробрала дрожь. Будто ты в пещере, и нет звуков, кроме собственного дыхания. Будто планета погибла, не пережив Катастрофу, и ты – пришелец из космоса, высадившийся на гигантском могильнике.

Она включила громкую связь и крикнула на весь Херсон:

– Есть живые?!

Эхо отозвалось: «ые… ые… ые…».

Карачун глянул неодобрительно:

– Ты, это, не кричала бы. Мало ли, что здесь.

– Здесь. Никого. Нет.

Она не сразу узнала голос Зиняка, такого жизнерадостного, с упоением идущего навстречу опасностям. Мертвый был голос, лишенный интонаций. Бандеролька с тревогой присмотрелась к отряду: даже Воловик приуныл, подволакивал ногу и сутулился. Нелегко дался бравым защитникам Севастополя абсолютно пустой Херсон.

Бандеролька постаралась вызвать в памяти хоть что-нибудь хорошее. Улыбку Пошты, детский смех в Цитадели, пейзажи родного Крыма… Тщетно. Тлен и пустота.

Она снова зажала кнопку громкой связи и отрапортовала:

– Упадок сил, депрессивное состояние, ничто не радует. А как у вас?

– То же самое, – отозвался Воловик.

– Да вообще капец… – прокомментировал Зиняк.

– Работаем, – скрипнул зубами Карачун. – Уныло.

Что бы ни ждало в ботсаду, оно уже начинало влиять. Бандеролька несколько раз сталкивалась с мутантами, воздействующими на психику, но там было другое.

– Докладывать о своем состоянии, – велел Карачун, – о любом изменении. Говорите, друзья, говорите. До красной зоны – триста метров. Как поняли?

Все подтвердили информацию. «Триста метров, – подумала Бандеролька, – всего триста шагов. Так мало. По относительно свободной дороге и вовсе… Да вон уже и видны впереди ворота, и за ними – буйная зелень. Пожалуй, слишком буйная. Такое чувство, что из дряхлой ограды силятся выплеснуться первозданные джунгли. Кипят смрадной пеной, высверкивают пятнами цветов, одурманивают, манят…»

Карачун вскинул руку. Все остановились.

– Красная зона, – Бандерольке показалось, или голос у него звучал более сдавленно? – Мы – смертники, друзья. Уже без разницы, пойдем дальше или останемся здесь, все равно зараза долетает.

– Попробуем все-таки добраться до самой сердцевины и выяснить. Хотя бы запись оставим. Назад дороги нет. Как самочувствие, отряд?

Все были немного подавлены, но, в целом, ощущали себя здоровыми. Привычные для любого листоноши заботы отвлекали от неопределенности будущего.

– Привал, – объявил Карачун. – Попробуем прикинуть, как быть дальше.

Они уселись прямо на нагретый асфальт, спина к спине, чтобы контролировать обстановку. Бандеролька сознательно расположилась так, чтобы смотреть на ботанический сад – если там что-то шевельнется, она будет стрелять. Но ветви растений оставались неподвижными.

– Итак, что мы знаем? – рассуждал неунывающий глава отряда. – Пункт первый: если мы могли заразиться, мы уже это сделали. Пункт второй: если мы заразились, смерть близка и неминуема. А когда, спрашивается, было иначе? Пункт третий: нам нужно зайти в сад, и мы не знаем, что нас там ждет. Опять же: а когда было по-другому? Значит, все хорошо и относительно в норме. Остается определить порядок продвижения. Голову даю на отсечение: все дорожки заросли, и нам предстоит пробиваться…

– Да не проблема! – воскликнул Зиняк и отстегнул с пояса мачете.

Карачун на пару секунд примолк. Даже Бандеролька оценила эффектный жест.

– Значит, прорубаться, и Зиняк… мичман, ты же умеешь этим пользоваться? И Зиняк идет первым. Следом – я, Бандеролька, замыкает Воловик. Как сильный, но не очень смышленый. Вопросы?

– Только один, – подала голос Бандеролька. – Что мы будем делать, когда найдем ЭТО?

– По обстановке, – отреагировал Карачун. – Или сжигать, или бежать. Третий вариант – ложиться и умирать, но он мне не нравится…

* * *

Это и правда были джунгли. Дорожки, если они вообще имелись, давным-давно заросли так, что и следа не осталось. Зиняк с хрустом прорубал тропинку в сплетении лиан, роз, разросшихся сверх всякой меры, и высоченной травы. Налево и направо разлетались брызги зеленого сока. Бандеролька топала под прикрытием сильных мужчин, поглядывая по сторонам. По-прежнему тихо и безжизненно. Ноги по щиколотку утопают в прелой листве и перегное.

Фильтры защитного костюма не давали Бандерольке почувствовать запах этого места, а ведь по запаху многое можно было бы понять. С другой стороны, хотелось верить, что именно эти фильтры защищали ее от быстрой и мучительной смерти.

Внезапно заросли кончились. Не поредели, а именно кончились, и Бандеролька, ослепнув от хлынувшего сверху солнечного света, налетела на Карачуна. Проморгалась и только тогда смогла осмотреться.

Прямо перед замершим отрядом была проплешина – прямоугольная, со всех сторон обхваченная будто бы отступившими джунглями. За спинами ребят Бандеролька не видела, что там, но отметила странный звук: нечто булькало и хлюпало, как густая каша в походном котле.

– Ну и мерзость! – Карачун сплюнул под ноги. – Это оно?

– Сдается, что так, – отозвался мичман, – жечь будем?

– По-любому, – высокому Воловику, конечно же, было видно происходящее.

Бандеролька раздвинула спутников и наконец-то увидела источник звука.

Наверное, до Катастрофы в ботаническом саду были и бассейны, и фонтаны, и неведомая тварь облюбовала один из них. Никогда прежде Бандеролька не сталкивалась с таким. Переваливая и переплескивая через бортики искусственного водоема, в прямоугольной чаше бурлила непонятная слизневая субстанция, цветом и консистенцией напоминающая переваренную, с пригорелыми ошметками, овсяную кашу. Мучнисто-серая, вязкая, она шевелилась, будто снизу припекало, и вздувались на поверхности мутные пузыри, лопающиеся с характерным еле слышным, и оттого еще более противным, «чпоком». Бандерольку замутило. Она сразу поверила и поняла: вот – источник заразы. И удивительно, что севастопольцы и листоноши еще не упали замертво, покрывшись зловонными, сукровицей сочащимися язвами, не превратились в комки этой дряни…

– Жги! – приказала она, и перекинула через плечо гибкий шланг, соединяющий ранец с горючим и раструб огнемета.

Оружие непривычное, но понятное: нажми на кнопку и поливай врага огнем…

Отряд выстроился, и пламя полыхнуло одновременно.

Зашипело, и обзор заволокло дымом, копотью оседавшим на забралах. Субстанция запищала – тонко, не как живое существо, а как жирная сосиска над раскаленными углями. Бандеролька выключила огнемет и перчаткой обтерла шлем, чтобы хоть что-то видеть.

Оно увеличилось в размерах. Подернулось трескающейся коркой, но вздыбилось и перехлестнуло через край бывшего бассейна, и трава на подступах пожухла. Теперь субстанция двигалась – пенно, неотвратимо, хотя и очень медленно.

– Мы его активизировали, – убитым голосом констатировал Карачун. – Оно на тепло реагирует.

– Отходим! – осознав, что отряд в опасности, Бандеролька перехватила командование. – Живо.

Приказывать дважды не пришлось. Бравые севастопольцы и опытные листоноши ломанулись обратно в заросли и остановились только метров через пятьдесят, тяжело дыша. У Бандерольки стучало в ушах.

– Все живы? – спросил Карачун.

Ему хрипло, но дружно, ответили, что все.

– Привал, – решила Бандеролька. – Давайте пораскинем мозгами.

И без Кайсанбека Алановича было ясно, что жечь субстанцию не стоит. Расстреливать живую, дышащую кашу, скорее всего, бесполезно. Но остановить ее нужно. Ветки там, где осталась тварь, подозрительно трещали, как под гусеницами танка. Бандеролька порадовалась, что взяла с собой так мало добровольцев.

– Попробуем тварь замочить, – предложил Воловик, – любым доступным способом. Может, ее в прямом смысле водой полить?

– Нет, – выступил адвокатом дьявола Зиняк, – если она от дождей не сдохла, это не поможет.

– Расстрелять? – подбросил идею Воловик, и тут же сам ее отмел. – В кисель стрелять – гиблое дело…

– Взорвать! – осенило Карачуна. – Если она и может поглотить энергию пламени, то при взрыве…

Бандеролька задумалась. Неправильно выбранная стратегия чревата тем, что все здесь останутся, а тварь разрастется и захватит Острог. Риск слишком велик. С другой стороны, ничего не предпринимать – обречь жителей Карантинного острова на смерть. Наверняка и без вариантов. И принимать решение предстоит ей, Бандерольке, и ответственность ляжет на нее…

– Хорошо, – она поднялась и сняла огнемет. – Поступаем так. Я беру гранату. Кстати, кто взял гранату? Ага, спасибо, Карачун, я знала, что ты запасливый. Давай ее сюда. Давай, давай, пока что я – глава клана, и ты обязан подчиниться. А теперь, друзья, вы уматываете на берег так быстро, как можете. Я остаюсь. Попробую ее убить.

– Фига, – отреагировал Воловик.

Зиняк и Карачун кивнули, соглашаясь с ним. Бандеролька опешила.

– Извольте повиноваться, господа!

– Ага, а нас потом Контейнер притопит, – резонно заметил Карачун. – Нет уж, подруга, вместе пошли, вместе и вернемся. Или не вернемся. Можешь потом нам хоть публичную порку устроить, хоть изгнание.

– А мы вообще не листоноши, – напомнил Воловик и подпрыгнул на месте от нетерпения. – Знаете, что? Этот кисель прогорклый хотя бы в голову не «торкает» – и то хорошо. С остальным можно справиться. Раз уж мы вплотную подошли и живы остались…

– А может, вовсе не каша заразу распространяет? – спросил Зиняк. – Может, эта биомасса только локальную опасность представляет?

– Да вряд ли, – отмахнулась Бандеролька, – куда птицы подевались? Думаешь, кто-то еще здесь притаился? Не плоди сущности.

– Верни гранату, – попросил Карачун.

Бандеролька завела руки с оружием за спину – на всякий случай – и отрицательно замотала головой.

Ребята подозрительно переглянулись. Она ничего не успела, да и не смогла бы, сделать: Воловик прыгнул сбоку, Зиняк прошел в ноги и повалил, а Карачун уже выкручивал руку, отбирая оружие. Бандеролька валялась на земле и смотрела на друзей в желтых костюмах, испятнанных зеленым солнечным светом, пробивающимся сквозь заросли, и чуть не плакала от безысходности.

– Подержите командира, – буднично посоветовал Карачун. – А я сейчас. Если что…

Ее охватило тревожное чувство повторяемости. Пошта остался в Цитадели прикрывать отход… Сейчас вот в неизвестность уходит Карачун. Она попробовала дернуться, но севастопольцы держали крепко, и Бандеролька попыталась воззвать к их совести:

– Я же – глава клана!

– Вот поэтому, – пробурчал Карачун, – ты нам и нужна живой. Ну, я пошел.

Дальше все было очень буднично и очень страшно. Бандеролька зажмурилась, но зеленые тени скользили по векам, и трещал зарослями уходящий прочь Карачун. Моряки крепко держали ее, не давая вырваться и кинуться следом.

Карачун отчитывался о том, что видит, и в мертвенной тишине сада разносился его голос, усиленный громкоговорителем:

– Все по-прежнему, похоже, движение заразы остановилось. Следов не вижу. Иду дальше. Слышу треск. Кажется, движется в мою сторону. Принял решение выждать минуту. Отсчитываю. Шестьдесят. Пятьдесят девять.

– Во дает, – пробормотал Воловик.

Перед закрытыми глазами Бандерольки вместо мельтешения пятен возникла картинка: вот Карачун, небольшой, крепко сбитый, но очень подвижный и ловкий, пробирается сквозь заросли…

* * *

Карачун пробирался сквозь заросли. Это в компании легко и весело, когда Зиняк орудует мачете, Воловик настороженно сопит в ожидании приключений, а Бандеролька контролирует обстановку. Одному на верную смерть идти вообще ни фига не весело. А в том, что впереди – верная смерть, он не сомневался.

Достаточно уже повидал, чтобы понимать: этот кисель, распространяющий инфекцию, просто так не сдохнет, заберет с собой по возможности больше врагов.

У знания не было рационального обоснования, и вовсе не жалел листоноша Карачун о прошедшей жизни. В конце концов, жены нет, детей нет, товарищи оплачут – и пойдут дальше, много пришлось пережить листоношам в последнее время, еще одна потеря ничего не изменит. И кто бы пошел вместо него? Девчонка, волею судьбы ставшая главой Клана? Да Карачун бы себе этого в жизни не простил! Пацан Воловик? Такие вот мальчишки и заставляют верить: не зря живут листоноши, есть надежда у человеческой цивилизации. Зиняк? Хороший парень. Без него не вернуться Воловику с Бандеролькой в Острог. Так и получается – лучше идти Карачуну.

– Пятьдесят, – считал он вслух, надеясь, что друзья его слышат – все не столь одиноко.

Под счет «тридцать» каша выперла из джунглей.

Она двигалась плавно, исполненная тупой силы, как гигантская амеба, только неоднородная, комковатая. По прелым листьям, между корней, бурлила вязкая слизь. Слышнее стал треск ломающихся веток. Карачун поднял обе руки и снял шлем защитного костюма – ему уже не страшна была смерть от заразы.

– Вижу противника. Уходите к лодке, я действую.

В нос ударило смрадом тлена и гнили. Карачун дал очередь из автомата по псевдоподиям, и тварь замерла, будто бы даже втянув отростки. Он успел улыбнуться, и тут слизняк, будто переварив пули, попер в наступление. Скорость резко увеличилась, но между стволами и корнями по-прежнему мелькали лишь фрагменты, и центра тела не было видно. Карачун понял, что швырять гранату вслепую – значит, еще больше раззадорить тварь.

Если она движется, тем более, к определенной цели – у нее должен быть если не мозг, то аналог. Его и предстоит поразить.

Оставив на земле ненужные шлем, автомат и огнемет, листоноша ухватился за ближайшую лиану и шустро, как мог, полез наверх. К счастью, ветки растений сплетались, образуя если не сплошной ковер, то сетку, по которой можно было сносно передвигаться, посматривая вниз, на биомассу.

А посмотреть было на что. Неровный, тоньше у краев и чем ближе к бывшему фонтану, тем толще, ковер киселя шевелился, обтекая большие деревья и подминая более мелкие. Растения покачивались и, как показалось Карачуну, постепенно утрачивали блеск и упругость листьев, будто их высасывали.

Он приказал себе не отвлекаться и полез вперед, к чаше заброшенного фонтана.

Ноги скользили и воняло все интенсивнее, но Карачун не останавливался. Вот показалась знакомая поляна…

Биомасса – или кисель – или каша – вздыбилась грибом. Листоноша даже не сразу понял, что за покачивающийся белый столб перед ним, а когда понял – обомлел. Не было в нем ничего от животного, и единственное, что действительно напоминала тварь, – ножку поганки, пораженной плесенью. Вырост был далековато, не добросишь гранату, и стволы деревьев мешали – был риск, что снаряд отскочит… Карачун медленно, на выдохе, произнес все, что думал о блудливом мицелии, породившем такое плодовое тело, и начал карабкаться дальше. Он полз осторожно и осмотрительно, шипя сквозь зубы и примериваясь: пора ли уже бросать гранату? Не пора ли?

А еще он надеялся, что друзья ушли далеко. Эта надежда поддерживала, не давала рукам дрожать и запрещала думать о будущем.

Граната была самодельная, изготовленная после Катастрофы, и потому Карачун даже примерно не представлял радиус ее действия. Понятно, что засандалить бы ее в самый центр ползучей дряни, но как бы при этом самому не пострадать. Карачун не особо верил в то, что выйдет из переделки невредимым, но был оптимистом по природе.

Наконец он достиг дистанции, с которой ничто не мешало добросить гранату. Сероватый вырост, весь покрытый пузырями и будто бы язвами, покачивался метрах в пяти. Карачун тяжело сглотнул – слюна стала вязкой, и нос заложило, надо полагать, милосердно, чтобы зловоние не добивало. Зачесалось лицо, начало печь руки. Карачун, правой рукой уцепившись покрепче, стянул зубами защитную перчатку с левой. И его тут же прошиб холодный пот, и такое отчаяние взяло, что пришлось закусить губу, чтобы не заорать.

Кожу покрывали язвы – как будто плеснули кислотой или щелочью, и состав разъел кожу до самой соединительной ткани. Карачун зажмурился. Значит, он все-таки заразился. И скоро умрет. Проверять, насколько мучительно, ему не хотелось.

– Ну, каша, посмотрим, как тебе это понравится, – пробормотал листоноша и выдернул чеку. – По крайней мере, теперь я точно знаю: заразу разносишь ты.

Он последний раз посмотрел на синее небо, видное в переплетении ветвей и, по-обезьяньи оттолкнувшись, прыгнул вперед, прямо в центр субстанции.

* * *

Воловик и Зиняк дотащили упирающуюся и ревущую от злости Бандерольку почти до берега, когда услышали взрыв.

Они обернулись – из центра города поднимался столб жирного чадного пламени.

– Как думаете? – начала Бандеролька, осеклась и села – ноги не держали.

Воловик пнул стену ближайшего дома и выругался. Зиняк, не отрываясь, смотрел на дым, потом задумчиво произнес:

– Светлая память Карачуну. Хороший был листоноша. Хочется надеяться, он сделал это не зря.

До вечера Бандеролька с севастопольцами сидели на берегу, у лодки, и жгли костер. Признаков заражения у них так и не появилось, и уже в сумерках они причалили к стенам Острога. Дозорные встретили их тревожными новостями: во-первых, на остров прибыли нежданные гости, жаждущие повидать главу листонош, а во-вторых, буквально час назад один мальчишка-рыбак свалился с признаками эр-чумы. И, самое страшное, рыба, которую он вытащил, тоже была больна – вся в язвах, ни с чем не спутаешь.

Зараза попала в воду.

* * *

Этот совет не походил на прошлый. Бандеролька еще не оправилась после гибели Карачуна, как сейчас стало видно – бесполезной. И все понимали, сочувствовали, но не могли скрыть разочарование и страх – если вода в реке отравлена, Острог обречен.

Кроме Бандерольки, Кайсанбека Алановича, Телеграфа и Контейнера, и уже привычного Триумвирата с Раисом, в зале Совета находилась незнакомая и крайне расстроенная команда. Грызла ручку рыжеволосая кудрявая красавица, бурчал себе под нос крепкий, почти квадратный казак с прической-оселедцем, а щуплый брюнет с выдающимся носом что-то рассматривал на потолке.

– Верховцев, – буркнул невыразительный сутулый тип с морщинистым лицом, седым ежиком волос и черной повязкой через правый глаз, – доктор Верховцев. И мои ассистенты. Марика, – указал на рыжую, – Влад, – ткнул пальцем в квадратного, – и Игорь.

Со стула он даже не поднялся и руки не подал. Ассистенты Верховцева дружно вздохнули. Бандеролька, вопросительно подняв брови, глянула на Ольгу – она, как и другие жители Острога, присутствовала на Совете в защитном костюме. Та пожала плечами:

– Доктор принес плохие новости. Сегодня день плохих новостей.

– Да. – Доктор вздохнул и уставился в стол, потом сделал над собой усилие, встряхнулся и вскочил. – Листоноши? Очень хорошо. Вы мне нужны. Вы знаете про Бункеры Возрождения?

– Предположим, знаем, не настолько мы жалкие и ничтожные личности! – возмутился профессор Кайсанбек Аланович.

– Поэтому я вас ждал. Не хотел объяснять… Вы же искали бункеры, да? Пошта искал.

– Пошта мертв, – сказала Бандеролька.

Доктор вздрогнул и всплеснул руками. Взгляда он, правда, по-прежнему не поднимал.

– Жаль. Перспективный, отчаянный… Очень жаль. Мои соболезнования нам всем. Наша команда… Я хочу извиниться. Да! – Он вдруг выпрямился и уставился на Бандерольку повязкой. – Наша команда должна извиниться перед всем обитаемым миром. Потому что мы… Нет, я решительно не могу, не могу это произнести!

Он обхватил голову руками и забегал по залу.

– Потому что мы уничтожили Бункер Возрождения, – промолвил Игорь, тоже глядя в потолок.

Ольга вскрикнула. Бандерольку будто ударили в солнечное сплетение – невозможно стало дышать. Она закрывала и открывала рот, словно выброшенная на берег рыба – немо и отчаянно, хватая воздух.

– Но позвольте… – Кайсанбек Аланович снял круглые очки и протер их носовым платком. – Как же вы умудрились? Как… Нет, но нашими современными средствами это невозможно!

– А вот оказалось возможно! – зло сказал Верховцев, и видно было, что злится он на себя. – Заставь дурака богу молиться – он и лоб расшибет. Мы запустили систему самоуничтожения Бункера.

– Но мы надеялись, – проговорила высокая Анна, – что там – спасение…

– Предки нас переоценили, – буркнул Верховцев. – Я не знаю, чем искупить. Хотите, совершу харакири?

– Уважаемый, коллега, – Кайсанбек Аланович навис над доктором и взял его за локоть, – не убивайтесь так…

– …так вы не убьетесь, – будто бы в сторону прокомментировал Игорь.

Бандеролька не удержалась – улыбнулась.

– Вам же известно, что это – не единственный Бункер?

И тут же все закричали и пришли в движение. Команда Верховцева требовала подробностей: как, где, собиралась чуть ли не бежать на поиски. Триумвират совершенно недостойно вопил от счастья. Раис призывал к порядку. Контейнер с Телеграфом излагали то, что знали, и безбожно путали и перевирали. Кайсанбек Аланович и Верховцев рассыпались во взаимных реверансах и убеждали друг друга в уважении… Гвалт стоял невообразимый, и только Бандеролька внезапно обнаружила, что отделена от него почти непроницаемой стеной – существующей только в воображении стеной безнадежности, безэмоциональности, без…

– Так когда выступаем?! – во всяком шуме бывает пауза, и ее заполняет одна реплика. Сейчас все примолкли, и Верховцева стало слышно.

Успокоились. Расселись по местам. Бандеролька пыталась пробить несуществующую стену – и не могла. Как прошлой ночью, в одиночестве, над дневником Пошты – и уже все равно, и будущего нет. Она заставила себя хотя бы слушать под заботливыми взглядами Триумвирата – мудрые женщины все замечали, и ее состояние от них не ускользнуло.

– Нам необходим Бункер Возрождения, – слово в нахлынувшей тишине взял Раис. – Острогу угрожает опасность. Даже не так: времени не осталось. Эр-чума уже здесь, в водах Днепра. У нас нет лекарств, чтобы противостоять ей. Мы должны уйти, но отступать некуда. Мы надеялись на вас, Верховцев, и надеялись на вас, листоноши, но против судьбы не попрешь, – он перевел дыхание. – Однако не все потеряно.

– Так когда выступаем? – повторил Верховцев.

И Бандеролька поняла, что отвечать предстоит ей и что времени практически не осталось. И передышки не будет.

– Выступаем завтра после обеда, – сказала она. – Мы, листоноши, разделимся. Часть вернется в Крым, часть останется здесь, с народом Острога – вам нужны будут лишние руки… А часть, и я в том числе, пойдет с Верховцевым искать действующий Бункер. Подождите, не шумите, поясню. В Крым нам нужно. Нас, листонош, оклеветали, все наши достижения пошли прахом, и что-то недоброе творится на острове. Что-то настолько же плохое, как обстоятельства, приведшие к Катастрофе. Наша миссия – выяснить и предотвратить. Но также наша миссия – помогать и собирать информацию. Мы знаем о Бункерах. Поэтому, повторю, мы разделимся. Я очень устала. Я очень хочу спать. О составе команд от Листонош я объявлю завтра утром.

Интерлюдия 1

Дневник Пошты

Старая потрепанная тетрадь. Кажется, в стародавние времена такие тетради называли общими. Обложка цвета запекшейся крови, заклеенная сверху полосками широкого скотча. Засаленные края страниц, покрытые слоем дорожной пыли. Путевой дневник Пошты. Каким образом дневник оказался среди прочих документов, никто не знал, но Бандеролька сочла это обстоятельство если не чудом, то точно хорошим предзнаменованием.

Аккуратно раскрыв тетрадь на первой странице, Бандеролька долгое время просто рассматривала строчки, написанные от руки убористым почерком, будто могла разглядеть в них образ погибшего друга. Он был для нее гораздо ближе, важнее и дороже всех остальных людей на этой земле. И пусть она еще не до конца осознала всю глубину своих чувств, но с каждым часом, с каждым прожитым днем после падения Джанкоя, Бандеролька все чаще вспоминала Пошту. Она тяжело вздохнула и приступила к чтению.

…День двадцать первый.

Чем дальше мы с Лазарем отдаляемся от Джанкоя, тем чаще спорим по поводу и без оного. Конечно, нам всем пришлось несладко в подвалах Цитадели. Каждый, кто проходил процедуру инициации клана Листонош, заплатил за это не только физическими изменениями своего тела, но и частичкой своего разума. Частичкой – это еще если тебе сильно повезет. Говорят, некоторые новобранцы попросту сходили с ума и годились после инициации только на то, чтобы стирать портки и портить воздух. Но это случалось редко. По крайней мере, за те несколько месяцев, что я провел в Джанкое, я встретил всего одного несчастного по имени Тютя. Тютя помогал поварам в столовой, выносил помои и чистил овощи. Да и сам он был практически как овощ, глядя на окружающий мир абсолютно пустыми глазами.

Что же касается меня, то по результатам тестов врачам клана удалось невероятным для меня способом ускорить процессы регенерации моего организма. Банальный порез пальца, пусть даже очень глубокий, заживал буквально за несколько минут. Говорили, что я за день смогу восстановиться после прямого пулевого ранения в грудь, но проверять эту гипотезу на практике я пока не спешил.

Лазарь стал двоякодышащим и не боялся радиации. Единственная моя подруга в клане, Бандеролька, после инициации стала невероятно сильной и выносливой. Я собственными глазами видел, как она разогнула подкову моего Одина. А еще, по непонятным для меня причинам, ее некогда светлые волосы вдруг стали цвета вороньего крыла.

«Скажи спасибо, что рога или хвост не выросли!» – подшутил я тогда над ней. После чего и стал свидетелем ее способности гнуть подковы.

А вот Лазарь сам на себя не похож. Все время жалуется на погоду, на окружающий ландшафт, на мое поведение. Так и хочется как следует врезать ему по морде и велеть успокоиться. Но всякий раз я мысленно одергиваю себя. Потому что понимаю – Лазарю страшно. Страшно от того, что он не может узнать свое собственное тело, ставшее будто чужим. Жабры на шее, канаты мышц, перекатывающиеся под огрубевшей загорелой кожей, и способность видеть даже в кромешной тьме. Отныне, всякий раз приходя в поселение выживших, он будет ловить на себе испуганные взгляды местных и слышать за спиной испуганный шепоток «Листоноша… Мутант»… Так и будут бояться друг друга.

На подходе к Судаку мой напарник немного успокоился. И хотя это было наше первое задание в качестве членов клана, поводов для волнения у нас было немного. Судак – относительно спокойное поселение, сюда редко наведываются бандитские шайки. Город был наполовину разрушен и жил за счет порта, из которого совершались регулярные рейсы вдоль берега в Ялту. Нам с Лазарем было приказано прибыть в город и встретить судно под названием «Буревестник», совершавшее как раз один из подобных рейсов.

Практически все уцелевшее население обосновалось на Колесе. Мне прежде не доводилось бывать в этих краях, и представшая передо мной картина произвела довольно сильное впечатление. Колесо обозрения, или просто Колесо, на первый взгляд поражало своими размерами, хотя сама конструкция еще советских времен. Замершее сразу после Катастрофы, Колесо долгое время стояло, никому не нужное, до тех пор, пока несколько энтузиастов не догадались переоборудовать кабинки в маленькие жилые комнатки. За несколько лет люди перемонтировали Колесо, перенеся нижние кабинки ближе к центру и образовав с их помощью длинный коридор. Издалека эта конструкция была похожа на огромную улыбающуюся рожицу с глазами, или как говорили до Катастрофы, – на смайлик.

Позднее Колесо обрастало бочками для сбора дождевой воды, солнечными батареями и новыми жилыми надстройками. И попасть внутрь без разрешения хозяев было крайне проблематично.

– Ну что, пойдем устраиваться на ночлег?

Лазарь ничего не ответил, лишь бросил в мою сторону очередной, полный раздражения, взгляд исподлобья.

Несмотря на подобные моменты в его поведении, я без малейшего колебания доверю ему прикрывать мне спину. Я все понимаю. Его враждебность скоро пройдет, стоит ему только принять свою новую сущность. Хотя я до сих пор не уверен, принял ли свою новую сущность я сам. Кажется, из всех новобранцев, вступивших в клан одновременно со мной, это удалось лишь Бандерольке…

Почему-то следующие несколько страниц из дневника были выдраны «с мясом», оставив после себя лишь обрывки бумаги у корешка. Бандеролька не придала этому особого значения, надеясь узнать ответ в последующих записях…

… Естественно, первая реакция местных жителей была настороженной и даже агрессивной. И не мне их судить. В мире, где каждый готов порвать тебе горло за глоток чистой, не зараженной радиацией воды, быстро разучиваешься добродушно верить всем на слово и без тени страха открывать дверь незнакомцу.

Так что стволы дробовиков, упершиеся нам с Лазарем в лица, не стали для нас большой неожиданностью.

– Ясно-понятно. – Я постарался улыбнуться как можно спокойней, ведь улыбку тоже можно истолковать двояко. Например – как признак излишней нервозности очередного психа из пустошей. – Всецело разделяю ваше негодование и желаю доброго вечера. А вот разрешите вам пропуск показать?

Глаза одного из привратников, сверкающие из-под косматых бровей, пристально следили за моей рукой, медленно опускающейся в перекладную сумку и достающую бляху с символикой клана: изогнутым почтовым горном, блестящим под лучами заходящего солнца.

– У моего друга такой же, – кивнул я в сторону насупившегося Лазаря. – Показать?

Косматый отрицательно мотнул головой и убрал обрез. Его напарник, немного помедлив, спрятал свой ствол в заплечную кобуру и принялся проворачивать металлическое колесо, открывавшее замок на воротах.

Объяснив охране причину нашего прибытия в их поселение, мы сдали оружие и отвели лошадей в стойла во внутреннем дворе. За Одина я не переживал. Даже если кто-то из местных решит позариться на коней листонош, то его даже хоронить не придется. Его или восемь мощных копыт в землю втопчут, или просто съедят (все зависит от того, какое будет в этот момент настроение у моего верного скакуна).

На само Колесо можно было подняться лишь на лифте, работающем на ручной тяге. Оказывается, мужики с дробовиками трудились не только привратниками, но и своеобразными лифтерами. Дождавшись, когда мы с Лазарем встанем в подвесную кабину, мужики взялись за ручки огромной лебедки и с видимым усилием привели механизм в действие. Кабина двигалась рывками, что вызывало весьма неприятные ощущения в желудке.

– Копать-колотить! Лучше под землей окопаться, чем с такой верхотуры упасть! – подмигнул я Лазарю. И впервые за время нашей совместной поездки я увидел на его лице призрачную тень улыбки.

«Буревестник» опоздал на три дня от условленной даты. Когда экипаж баркаса наконец-то завалился, будучи уже в дупель пьяным, в единственный бар на Колесе, мы загрустили еще больше.

– Нет вашего груза, – развел руками едва бормочущий от излишков алкоголя в крови капитан Воха.

– Как это нет? – моментом вспылил Лазарь и едва не бросился на капитана с кулаками. Я едва успел оттащить друга, пока его выходка не привела к кабацкой потасовке.

– А вот так! Пираты на нас напали. Рыжехвост, якорь без мазута ему под ватерлинию.

– Ладно, черт с ним, с грузом. А что с Мироном? – я пытался выдавить хоть какой-то вразумительный ответ из изрядно накаченных пивом и вином матросов. Но в результате часового допроса смог узнать лишь то, что напавшие на баркас пираты забрали Мирона и его груз с собой.

Похоже, мое первое задание оказалось проваленным. Надеюсь, что это случилось со мною в первый и в последний раз…

Глава 1

Союз врагов

Вокруг Керчи простиралась степь – бескрайняя, до самого горизонта, выжженная беспощадным крымским солнцем, рыжевато-белая, в пятнах солончаков и рытвинах оврагов. Горячий ветер-суховей гонял колючие шары перекати-поля. Солнце припекало в зените. Был почти полдень, когда отряд Контейнера вышел к первому блокпосту.

Предводитель отряда, некогда – начальник службы безопасности клана Листонош, главный оружейник и эксперт по силовым конфликтам, ныне – бродяга без роду и племени, изгой и разыскиваемый на всем острове мутант-листоноша Контейнер, прищурясь, проводил взглядом переплетение сухих и ломких ветвей.

«Вот и мы теперь, – подумал Контейнер, – стали перекати-поле – бездомные, никому не нужные, гонимые ветром. А ведь когда-то листонош уважали и, чего греха таить, побаивались во всем Крыму…»

Контейнер оглядел свой отряд. Олег Игоревич, неразлучный с мохнатой псиной. Помощник такого же лохматого, как собака, экс-капитана – костлявый и жилистый Ренькас. Бравая атаманша Пеева, оставшаяся без своей банды. Адъютантша атаманши – Олька по кличке Боевой Зяблик, с Ренькасом два сапога пара, маленькие, щуплые, злобные, что называется – ярости больше, чем веса, а веса в обоих вместе взятых – меньше, чем в одном Контейнере.

Некомбатанты – бой-баба повариха Раиса Петровна и криптоаналитик Шифр. Первая берет здоровой агрессивностью, второй – мозгами, но в открытом бою толку от обоих – ноль, обуза.

И сам Контейнер – полтора центнера мышц и смертоносных навыков. К счастью, за все четыре дня, пока отряд скучно и нудно, без особых приключений добирался на перекладных от Херсона до Керчи, навыки эти не пригождались.

Но развитая интуиция подсказывала Контейнеру, что в Керчи они вот-вот понадобятся.

Очень уж недружелюбно выглядел блокпост. Бетонная конура с бойницами, откуда торчали стволы спаренного пулемета КПВТ, гора мешков с песком, сваренные из железнодорожных рельс противотанковые «ежи», растянутый поперек пыльной дороги шипастый «дикобраз», серебристые паутинки растяжек на обочине и подозрительно срытый дерн (первый признак минного поля) вокруг блокпоста наводили на мысли о том, что Керчь чужаков не жалует.

– Значит, так, – сказал Контейнер. – Снижаем скорость, повышаем внимание. Сейчас нас будут, по всей вероятности, шмонать, и шмонать будут основательно. Вести себя тихо, мирно, драку не затевать, на конфликт не нарываться. Ренькас, Зяблик, все ясно?

– А что сразу Ренькас? – вскинулся парнишка. – Я тут вообще самый мирный человек. Старший помощник капитана, можно просто – старпом. Верно я говорю, Олег Игоревич?

Капитан не отреагировал, зато мохнатая псина оскалила угрожающего вида клыки и радостно завиляла хвостом.

Олька Зяблик сделала невозмутимое лицо, как будто не про нее речь.

– А вас, Олег Игоревич, – продолжил Контейнер, – я убедительно попрошу держать собаку на коротком поводке, мало ли – вдруг там кто испугается.

Капитан медленно кивнул, а псина еще шире распахнула пасть. Контейнер готов был поклясться, что собака ухмыльнулась. Из крокодильей пасти капала слюна.

– Раиса Петровна, Шифр, вы – повар и снабженец. Мы – мирные торговцы вторсырьем, покупаем металлолом, продаем шмотье фирмы «секонд-хенд». Оружие спрятать, работаем по схеме «серый человек».

– Это как? – не понял Шифр.

– Это значит – сливаемся с окружающей обстановкой, не выделяемся, не привлекаем к себе внимания. Ясно?

– Звисно, – ответил Олег Игоревич густым басом, а псина негромко гавкнула.

Олька Зяблик хихикнула.

– Хотела бы я посмотреть, как ты будешь сливаться с окружающей обстановкой, толстяк, – бросила она.

Контейнер вздохнул. Тема его веса была излюбленной мишенью для подколок со стороны Зяблика.

– Сейчас увидите…

Ловкими привычными движениями, выработанными до автоматизма – ночью разбуди, руки сами сделают, – Контейнер разобрал «калаш» и рассовал запчасти по рюкзаку так, чтобы даже самый пытливый ум не признал в них детали оружия. Благо, «калаш» был древний, ржавый, металлолом и есть металлолом. Хорошо хоть стреляет… Кобуру с «макаровым» перетянул на пузо, поближе к пряжке ремня – в паху никто ощупывать не станет. Запасной магазин сунул за голенище ботинка, нож спрятал в рукаве. Рубашку выпростал из-за пояса, пустил навыпуск, поля панамы помял и опустил, придал лицу расслабленно-одутловатое выражение, чуть-чуть ссутулился, приоткрыл рот и для завершения образа поковырял пальцем в носу.

– Ну шо, – спросил он. – Пидемо? Чего стоять тут, идти надыть. Керчь сама до нас не придет. Топать надыть. Ножками. Чего стоим, кого ждем?

Зяблик восхищенно ахнула, Раиса Петровна рассмеялась, а Шифр и Ренькас изобразили аплодисменты. Пеева одобрительно улыбнулась, капитан и собака синхронно покивали. Всего парочка простых манипуляций – и грозный воин Контейнер превратился в туповатого селянина-торгаша.

Прочие члены команды с той или иной степенью достоверности попытались повторить перевоплощение лидера. Контейнер смотрел на их попытки скептически, и после нескольких правок – взлохматить волосы Зяблику, снять бандану с Пеевой и поправить косынку поварихе – счел камуфляж удовлетворительным. Оружие – благо, его было не так уж много, куда меньше чем хотелось бы Контейнеру, учитывая специфику миссии, – попрятали, кто где.

«Впрочем, оружие – это ерунда, – мельком подумал Контейнер. – Оружие всегда раздобыть можно. Люди, вот что важно. Страшно не люблю работать с незнакомой, не мной выдрессированной командой. Ну, ничего. Сработаемся».

– Пошли, – скомандовал он. – Будем досматриваться.

Навстречу им уже лениво брел разморенный на жаре боец с блокпоста.

– Куда путь держите? – спросил он, прикрывая ладонью лицо от солнца.

– В Керчь, – после недолгой паузы, призванной сымитировать тугодумие, ответил Контейнер.

– А зачем?

– По торговым делам.

– Чем торгуете?

– Железо продаем. Шмотье покупаем.

– Железо? – подозрительно прищурился боец. – Радиоактивное, небось? Фонит?

– Чушь! – возмутилась Зяблик, передернув плечами. – Ничего у нас не фонит! А ну, тащи свой дозиметр, фонит ему, видите ли!

Девица расправила плечи, выставив весьма скромных размеров грудь, готовая ринуться в бой за честь товара.

– Мы – порядочные торгаши, не сталкеры какие-нибудь! Честным трудом деньги зарабатываем! Тащи дозиметр! Мериться будем!

Солдатик, ошалев от такого напора, уставился на Олькину грудь в вырезе майки и сглотнул.

– Тащи давай! – наседала Зяблик.

– Цыц, соплячка! – окоротила ее атаманша Пеева. – Вы уж извините ее, служивый, девка молодая, горячая. А железо у нас чистое, сами резали, под Симфером, там не фонит, как известно.

Солдатик перевел взгляд на могучую атаманшу и совсем скуксился.

– Пирожочек не желаете? – сердобольно поинтересовалась Раиса Петровна. – Тяжко, небось, цельный-то день на блокпосту, один сухпай, поди, жрете-то. А пирожочек-то с ливером, домашний, можно сказать, сама пекла…

Добила растерявшегося бойца псина Олега Игоревича. Подошла, деловито обнюхала, вильнула хвостом и спокойно вытерла слюни о камуфляжные штаны.

– Проходи! – не выдержал такого дружелюбия боец. – Быстро! А то встали тут, понимаешь ли, полдороги перегородили.

Пряча ухмылку, Контейнер повел свой отряд в Керчь.

«А команда, – подумал он мельком, – у меня ничего. Неплохая команда. Сработаемся!»

* * *

На улицах Керчи пахло страхом – фигурально выражаясь, конечно же. Запах стоял обычный: густой и плотный аромат конского навоза и дизельного топлива, гниющих отходов и перезрелых фруктов, пыли и грязи, раскаленного металла и горящих костров, где сжигали мусор. Откуда-то тянуло жарящимся шашлыком, пыхтел тандыр в татарской забегаловке и кисло воняло капустой из больших железных бочек.

На первый взгляд на улицах Керчи, а именно – в окрестностях центрального базара, все было как всегда. Люди торговались, ссорились, кричали, воровали кошельки и били морды, ругались из-за места на дороге и места в торговых рядах, но при этом – вели себя странно. Не то что бы совсем тихо – но на полтона ниже, чем обычно. И все время пришибленно озирались – кто на флаги Союза Вольных Городов Крыма, расставленные щедро, на каждом углу, кто – на солдат в разномастном камуфляже, увешанных оружием, как новогодняя елка игрушками, кто – на молчаливых и неприметных личностей, шнырявших в толпе. Несмотря на все усилия, на лбах этих самых личностей будто бы было написано: «соглядатай», «шпик», «стукач»…

Еще из примет нового времени выделялись бронетранспортеры – такие же разномастные, как и солдаты. Были тут и древние «БТР-80», и американские «Хаммеры» и «Страйкеры», и относительно целые (вернее, ухоженные) «Тигры», и всякого рода самодельные, обшитые ржавыми бронеплитами и решетками против кумулятивных гранат «Уралы» и «уазики».

Военная техника, судя по реакции местных, давно и прочно прописалась на улицах Керчи.

В воздухе веяло предчувствием большой войны.

С разобранным «калашом» в рюкзаке и жалким «макаркой» за поясом Контейнер чувствовал себя почти голым. Не дай бог какая заварушка – сразу сбегутся пятнистые мальчики с пальчиками на спусковом крючке. А с таким разношерстным табором особо не повоюешь…

Впрочем, до постоялого двора добрались без приключений. Заселились, заняв все свободные комнаты – Пеева, Зяблик и Раиса Петровна в одной, Шифр с Ренькасом в другой, а Контейнер с капитаном Олегом Игоревичем и лохматой тварью – в третьей. Собака тут же облюбовала себе одну из кроватей, всем своим видом намекая, что Контейнер с капитаном поместятся на второй, ну или пусть ютятся на коврике, ей, собаке, все равно, никуда она с кровати не уйдет.

– Брысь отсюда, – осторожно приказал Контейнер, покосившись на Олега Игоревича. Тот робко кивнул, и псина, совершенно по-человечески вздохнув, грузно спрыгнула с кровати.

Контейнер тут же застолбил место, швырнув на кровать рюкзак, и сказал:

– Мыться и жрать. Собираемся в харчевне.

Харчевня при постоялом дворе оказалась на диво хороша – беляшей, правда, пришлось ждать сорок минут, зато пиво было свежее и холодное, да и беляши заслуживали столь долгого ожидания. Даже Раиса Петровна одобрительно кивнула, выражая профессиональное уважение местному повару. Остальные же молча накинулись на горячую еду, первую за неделю. Мясной сок стекал по подбородкам.

Отвалившись от стола, Контейнер распорядился:

– Задача на сегодня. Рассредоточиться. Попарно. Раиса Петровна – с Шифром. Пеева – с Олькой. Капитан – с Ренькасом. Я пойду сам. Побродить по городу. Меньше говорить, больше слушать. Вечером собираемся здесь. Обмен слухами. Систематизация полученной информации. Составляем план на завтра.

– Чё слушать-то? – поинтересовался немногословный обычно Шифр.

– Все. В первую очередь – кто в городе главный. У кого власть. Кому подчиняются люди с оружием. Кого боятся. Кто хочет главного подсидеть или свергнуть. Какие настроения в народе.

– И зачем это нам? – спросил Ренькас.

– Затем, – веско ответил Контейнер, – что из слухов можно будет понять текущую ситуацию и составить план дальнейших действий. Наш клан был опорочен и уничтожен не просто так. Это элемент большой игры. И когда мы разберемся, кто сейчас при власти, может быть, найдем ниточки, ведущие к главным игрокам. Все понятно?

– Так точно, – ответил Олег Игоревич.

Атаманша Пеева только вздохнула. Привычка Контейнера к армейскому канцеляриту и армейской же субординации ее раздражала уже не первый день.

«Ничего, – подумал Контейнер. – Привыкнешь, бандитка доморощенная. И не таких обламывали».

– Если вопросов больше нет, – заключил он, – приступайте. И помните: наше дело разведка, а не диверсии и война. Так что – по-тихому, без шума и пыли…

Идея побродить по городу и собирать слухи оказалась не такой уж и продуктивной. Конечно же, Контейнер начал с базара – где ж еще окунуться в атмосферу Керчи сегодняшней, перепуганной и напряженной. Но торгаши оставались торгашами всегда, даже накануне большой войны (в наступлении которой Контейнер не сомневался, все к тому шло). Продавцы овощей яростно торговались за каждый медяк, жестянщики нахваливали свое барахло, покупатели ныли из-за дороговизны (цены буквально за месяц взлетели втрое), коммерсанты оправдывались стандартно – мол, что вы хотели, и соляра подорожала, и овес, про патроны нечего уж и говорить, при таких расценках нормальный наемник обходится на вес золота, дешевле уж прикладом бить, чем стрелять.

Контейнер где-то часика полтора циркулировал в толпе, слушая, нюхая, наблюдая, то и дело натыкаясь то на Пееву, то на Ренькаса, то на Олега Игоревича с его псиной – члены команды тоже мудрить не стали и поперлись на рынок. Все было стандартно и шаблонно, никакой новой информации не несло. Контейнер совсем уж было разочаровался в своей идее и собрался идти напрямую к городскому управителю Керчи, когда на рыночной площади началось странное.

Он даже не сразу понял, что именно привлекло его внимание. Просто люди вокруг начали говорить на полтона ниже, движения стали чуть суетливей, взгляды опустились к земле.

Потом наметанный глаз Контейнера вычленил из толпы высокого и худого старика – классического такого восточного старца с крючковатым носом и обтянутым пергаментной кожей черепом. Казалось бы – старик как старик, таких на улицах Керчи тринадцать на дюжину, но Контейнер интуитивно почувствовал: не простой старик. Совсем не простой. Во-первых, взгляд. Цепкий, как у ястреба, все подмечающий. Во-вторых, одежда. С виду – старая, потрепанная, самая заурядная, а вот ботинки – новенькие, с «гортексом» и на «вибраме», явно с армейских складов, стоят такие – будь здоров! И под курточкой под мышкой знакомо топорщится кобура. Да и куртка явно великовата для жилистого старца, однако не висит мешком, а облегает плотно. Или старик чрезмерно накачан, или – что более вероятно – надел бронежилет.

И выражение лица – властное, брезгливое, надменное. Лицо человека, привыкшего управлять.

Что же он делает в толпе? Играет в Гаруна аль-Рашида? Хождение в народ?

А где его охрана? Контейнер пригляделся. Когда он знал, что искать, вычислить телохранителей оказалось проще простого.

Пятеро. Подтянутые, спортивные. В неброских балахонах, под которыми можно спрятать что угодно, хоть гранатомет. В удобных кроссовках. Защитные очки. Тактические кепки. И – финальный штрих – витой шнурок от уха к воротнику, гарнитура рации. Двигаются слаженно, как детали хорошо смазанного механизма. Четко выдерживают дистанцию до старика, держат сектора обстрела.

Взвесив все «за» и «против», Контейнер решил приблизиться (очень аккуратно, чтобы не положили мордой в землю) и познакомиться со стариком. Такой шанс упускать было нельзя.

Но стоило только Контейнеру двинуться в сторону старика, как на площади началось непонятное оживление. Торговцы засуетились, солдаты забегали, дети начали перекрикиваться, залаяли собаки. Торговые ряды спешно сдвигали в стороны, пару прилавков опрокинули, яблоки и персики рассыпались по земле к вящей радости детишек. Откуда ни возьмись на площадь высыпали солдаты в разномастном камуфляже и одинаковых коричнево-зеленых повязках на рукавах – как уже выяснил Контейнер, так обозначали себя бойцы армии Союза Вольных Городов Крыма.

Потом на площадь грузно и степенно выехал БТР – старый, битый, мятый, похожий на слона с обломанными бивнями. На башне торчали два мегафона, откуда донеслось неразборчивое рявканье:

– Прижаться к обочине! Пропустить кортеж! Не создавать помех! Будем стрелять на поражение!

А уж следом за бэтээром выехал собственно кортеж. В окружении десятка байкеров на разнокалиберных мотоциклах – от кроссовых «ямах» до тяжелых «Уралов» и «харлеев» – и дюжины всадников, вооруженных нагайками – татар, судя по внешнему виду, на рыночную площадь вольного города Керчь выехал самый странный экипаж из всех, виденных Контейнером за долгую, насыщенную приключениями жизнь.

Когда-то очень давно, еще до Катастрофы, это был автомобиль класса «люкс», известный под официальным названием «Чайка» и прозванный в народе «членовозом». Время его не пощадило, а крымские механики-умельцы сделали, что могли. Заменили колеса на гусеничные блоки. Приделали спереди небольшой таран, сваренный из обломков железнодорожных рельс. Матерчатую крышу бывшего кабриолета заменили кубом из пуленепробиваемого стекла. Двери укрепили решетками против кумулятивных гранат. На месте багажника оборудовали пулеметное гнездо со спаренным зенитным пулеметом. Из бортов торчали шипы, призывающие соблюдать положенную дистанцию между правителем и народом.

А в прозрачном (хоть и слегка помутневшем от времени) кубе сидел правитель Керчи, мэр Вольного Города Иван Зарубка.

Такой вывод Контейнер сделал из восхищенного выдоха толпы:

– Правдоруб едет! Сам Правдоруб! Посторонись!

Иван Зарубка, прозванный в народе Правдорубом, больше всего походил на гигантскую карикатуру, этакого складчатого человечка с древних рекламных щитов – то ли «мишлен», то ли «мишелин». Был он не просто толстый, а чудовищно жирный, весь в складку, с мучнистой кожей и рыхлым, одутловатым лицом. На вид – типичный даун, но глазки, утонувшие в складках плоти, смотрят внимательно – радуется ли народ своему властителю, выражает ли достаточную степень восторга и энтузиазма? Нет? А если нагайкой? Вот, так-то лучше…

Следуя подсказке интуиции, Контейнер обернулся на высокого старика. При появлении «членовоза» с Правдорубом тот весь подобрался и хищно вытянулся, точно гончая собака в охотничьей стойке.

«Сейчас что-то будет», – понял Контейнер.

Старик на мгновение поднял взгляд. Листоноша последовал его примеру.

На крыше ближайшего дома – бывшей аптеки, а ныне наркопритона – происходило какое-то шевеление. Силуэты людей, длинная палка… нет, не палка. Труба. Гранатомет.

На Правдоруба готовилось покушение. Средь бела дня. Прямо в толпе. И плевать было злоумышленникам на случайные жертвы.

Контейнер остро пожалел, что оставил «калашников» в номере. Таскаться по городу с автоматом по нынешним временам было бы, конечно, верхом идиотизма, но в такой ситуации огневой мощи «макарова» будет явно недостаточно…

Он завертел головой, прикидывая, у кого из солдатиков будет проще всего забрать оружие, и заметил Ренькаса, озадаченно глядящего по сторонам.

– Старпом! – крикнул Контейнер. – Сверху!

Ренькас вскинул голову, увидел торчащую с края крыши трубу гранатомета и сразу все понял. Щуплый, но проворный Ренькас ввинтился в толпу и уже через пару секунд нырнул в двери аптеки. Изнутри донеслись возгласы удивления и звуки ударов, потом – падающих тел.

Но Ренькас не успел всего лишь на мгновение. Гранатомет выстрелил. Странно, но целились убийцы не в «Чайку» Правдоруба, а в бэтээр – и попали. Тот сразу весь спыхнул, задымил и через секунду взорвался.

Толпа завизжала и бросилась врассыпную. Конные охранники с трудом удерживали вздыбленных лошадей, байкеры, сбитые взрывной волной, пытались подняться на ноги, придавленные мотоциклами.

Когда много людей в панике бежит навстречу тебе, очень сложно двигаться наперерез, вопреки людскому потоку. Контейнера выручала врожденная масса тела, помноженная на ускорение. Он ломился вперед, как грузовой локомотив, сшибая встречных, точно кегли. Краем глаза заметил, как к опаленной, но все еще целой «Чайке» бежит, огибая паникующих горожан, атаманша Пеева.

Стрелок на крыше, видимо, перезаряжал гранатомет – но бравый старпом Ренькас не дал ему этого сделать. Хлопнула пара пистолетных выстрелов, и до крайности удивленный стрелок, огласив окрестности стоном, рухнул с крыши вниз, прямо на прилавок с давлеными гнилыми абрикосами.

Контейнер успел заметить, как опешил от такого поворота событий худой старик – замер, открыв рот и расставив руки в жесте отчаяния, – а потом Контейнеру стало не до того: надо было спасать Правдоруба. Лучшего способа втереться к нему в доверие не существовало: спасти от покушения, Контейнер о таком случае и мечтать не мог!

Подбежав к «Чайке», Контейнер вышвырнул из-за руля совершенно ошалевшего, слегка контуженного и дико паникующего водителя и нырнул внутрь бронелимузина.

– Ты кто такой? – завизжал Иван Зарубка. Голос у него оказался до крайности противный – фальцет, не сочетающийся с грузной фигурой.

– Сознательный гражданин, – буркнул Контейнер, разбираясь в рычагах и педалях.

За бортом «членовоза» продолжали происходить странные события. Люди в черных лыжных масках, вооруженные новенькими автоматами «Крисс-Вектор» с глушителями и лазерными целеуказателями, деловито шли через толпу, расстреливая всех, кто становился у них на пути.

Спортивного вида молодчики в балахонах – охрана худощавого старика – вытащили из-под одежды укороченные «калаши» и так же деловито, не демонстрируя ни малейших признаков удивления, начали зачищать киллеров в масках.

Завязался бой.

Один из телохранителей рыпнулся было к «Чайке», но попал в цепкие руки Пеевой. Атаманша взяла его на удушающий захват, стиснула – и телохранитель обмяк. Дорога была свободна.

Контейнер выжал педаль газа, и «Чайка», взревев двигателем и пробуксовав гусеницами по древнему асфальту, увезла перепуганного Правдоруба с опасной площади.

* * *

В подвале мэрии было холодно и сыро. Вниз вела узкая лестница, по которой с трудом спустились Контейнер и Правдоруб в окружении крайне взбудораженной охраны. Еще бы, не каждый день во двор мэрии Керчи пригоняют обстрелянную и опаленную огнем «Чайку» с насмерть перепуганным мэром и незнакомым водителем, комплекцией напоминающим шкаф.

Все еще ожидающий повторного покушения Иван Зарубка визгливо приказал:

– В подвал! – и охрана с энтузиазмом подчинилась.

Как вести себя с Контейнером, инструкций не поступало; надевать наручники на могучего детину охранникам было боязно, вручать медаль «За спасение Правдоруба» – пока рановато. Ограничились тем, что предложили стул и стакан воды.

Мэр Правдоруб взгромоздился на циклопическое сооружение, некогда бывшее креслом и усиленное контрфорсами из арматуры, дабы трон мог выдержать вес седалища нынешнего обладателя.

– Ты кто такой? – все так же подвизгивая от страха, спросил он.

Кто-то из холуев принес ему графин с вином, и пока Зарубка жадно хлебал, у Контейнера появилась возможность продумать легенду.

– Телохранитель по найму. Вольный стрелок, – наконец ответил листоноша.

– Та-а-ак, – протянул Правдоруб, утолив жажду. – А может, ты убийца по найму? Ассасин?

Контейнер пожал плечами:

– Был бы я убийцей – вы были бы уже мертвы.

– Логично, – Правдоруб зачмокал губами и запустил жирную пятерню в поднос с медовой пахлавой. – И кто тебя нанял? – жуя, спросил он.

– Пока никто.

– А чего тогда полез в драку? – подозрительно прищурился мэр Зарубка. Сладкий сок стекал по тройному подбородку.

Контейнер опять пожал плечами:

– Рефлексы. Я же телохран. Вижу – покушение. Привычка сработала. Сделал эвакуацию охраняемого лица…

– Хм-м-м… А может, выпендриться захотел? Зарекомендовать, так сказать, себя? Чтобы потом продать подороже?

– Может, и так. Разве ж это плохо?

– То есть ты считаешь, что моя охрана никуда не годится? – вкрадчиво спросил Зарубка.

– А разве не очевидно? – удивился Контейнер. – Они ж разбежались при первом выстреле!

Зарубка тяжело задышал. Видно было, как обидно ему это слышать, но против фактов не попрешь.

– Ты знаешь, кто я такой? – спросил мэр.

– Знаю, – кивнул Контейнер. – Мэр Керчи Иван Зарубка.

– А прозвище мое знаешь?

– Угу. Правдоруб.

Зарубка скривился, как от зубной боли.

– Мало кто дерзает называть меня так в лицо… – процедил он.

– Почему? – опять удивился Контейнер. – Хорошее прозвище.

– Меня так прозвали за то, что я рублю головы тем, кто режет мне правду-матку в лицо! – заверещал Правдоруб.

«Ох ты ж, – мысленно засмеялся Контейнер, – ну и дурак же ты, мэр. Видимо, ты думаешь, что твоя истерика должна вселять в подчиненных ужас… Хотя, наверное, будь я гражданином Керчи, я бы испугался. Невесело жить под началом жирного дурака-психопата».

– Я – телохранитель, – повторил Контейнер. – А с телохранителем – как с врачом. Только правду. Иначе можно и погибнуть ненароком. Если я говорю – дерьмо ваша охрана, так оно и есть. Сборище кретинов, кто их вообще готовил? Никакого взаимодействия, бегут, кто куда, палят в белый свет. Если б не я – вы бы там и остались на площади. Это – правда. Считаете, что за нее мне надо отрубить голову?

Ответить Правдоруб не успел. Дверь в подвал распахнулась, и внутрь вошли Пеева и Ренькас, изрядно помятые и в наручниках. Конвоировали их приснопамятные молодчики в балахонах, с укороченными АКСУ в руках. Замыкал процессию хищный старик.

– Ферзь! – вскинулся Правдоруб. – Ты здесь! Это хорошо!

«Ага, – сообразил Контейнер. – Старик – это Ферзь, легендарный заместитель Правдоруба. Интриган, говорят, еще тот».

– Рад, что ты жив, Иван, – скрипуче заявил старик. – Моя охрана задержала двух террористов.

– Сам ты террорист, – проворчал старпом Ренькас и легко, будто издеваясь над охраной, стряхнул наручники.

Атаманша Пеева напрягла могучие плечи и резким рывком порвала пластиковые браслеты. В мгновение ока оба оказались свободны.

Охранники старика вскинули автоматы, Правдоруба от повторной опасности едва не хватил кондратий, обстановка в подвале накалилась донельзя, и тут Контейнер рявкнул:

– Тихо все! Отставить!

Все замерли. Первым заговорил Ферзь.

– Давно я тебе говорил, Иван, что охрана твоя – так себе. Да и моя, как выясняется, тоже…

– Это не террористы, – пояснил Контейнер. – Старпом, отдай автомат. Ната, спрячь нож. Это мои бойцы. Из моего отряда. Тоже – вольнонаемные. На площади оказались случайно.

Ферзь скривился. Видно было, что появление Контейнера, Пеевой и Ренькаса спутало ему какие-то сложные, далеко идущие планы.

Старпом и атаманша тем временем разоружились, и обстановка стала постепенно успокаиваться.

Правдоруб вытащил откуда-то жестяную коробочку и воровато проглотил желтую пилюлю. Ферзь последовал его примеру. В пилюлях Контейнер с удивлением распознал антинуклидовые таблетки.

«Откуда у них? Неужели из Бункеров Возрождения?»

– Так, – проскрипел Ферзь. – Теперь, когда мы все успокоились, предлагаю удалить посторонних, сесть и во всем разобраться.

На слове «посторонних» старик выразительно посмотрел на Контейнера, Ренькаса и Пееву. Контейнер ответил тяжелым взглядом.

– А может, для начала стоит разобраться, кто стоит за покушением? – предложил листоноша.

– Ваше какое дело?! – прошипел Ферзь.

– Ни фига себе расклад! – возмутился Ренькас. – Как под пули лезть – так это наше дело, а как разбираться – давай, мол, до свиданья! А может, нам тоже интересно, кто это в Керчи так невзлюбил Правдоруба!

При упоминании своего прозвища Иван Зарубка помрачнел, но промолчал.

– Парень прав, – кивнул Контейнер. – Раз уж мы увязли в этой заварухе, то никакие мы не посторонние. Вмешавшись, мы могли легко стать кровниками каким-нибудь отморозкам с гранатометами.

– А вас никто не просил вмешиваться! – совсем уж по-змеиному прошипел Ферзь.

Тут до Контейнера начало доходить. А не мерзкий ли старикашка стоял за неудачной попыткой расстрелять кортеж мэра? Правят они Керчью вдвоем, а по слухам, после Джанкойской резни и уничтожения клана Листонош, и весь Союз Вольных Городов Крыма оказался у них под пятой. Если бы Ферзю удалось убрать Правдоруба, вся власть оказалась бы сосредоточена в руках старого интригана; а если нет – Ферзь приписал бы своей охране все заслуги по спасению драгоценного жирного тела Ивана Зарубки, укрепил бы, так сказать, свою позицию. Хитрый план, но Контейнер спутал ему все карты…

– Я думаю, – встряла в разговор атаманша Пеева, – что это могли быть листоноши. Ну эти, мутанты-недобитки.

Контейнер аж поперхнулся от такой наглости.

– У них нет причин любить нынешнюю власть, – как ни в чем не бывало продолжала нести пургу атаманша. – А поводов для мести – более чем достаточно.

– Листоноши, – пробормотал Правдоруб и слегка побледнел. – Неужели они думают, что чемоданчик у нас?!

– Какой еще чемоданчик? – вкрадчиво поинтересовался Контейнер.

– Не вашего ума дело! – отрезал Ферзь.

– Да ладно тебе! – махнул жирной рукой Зарубка. – Я ему доверяю. Честный наемник, работает за деньги. Нет ничего надежней преданности человека, которого можно купить.

– Ага, пока его не перекупят, – сварливо возразил Ферзь.

– Кто? – спросил Правдоруб. – Мы – самые богатые и сильные люди Крыма. У нас вся власть и все деньги. Если мы заполучим чемоданчик Серебряной Маски, все попытки свергнуть власть Союза Вольных Городов будут обречены на неудачу. Чего нам бояться?

Контейнер слушал, навострив уши. Особым умом нынешние властители Крыма не блистали и вполне могли проболтаться о чем-то важном. Например, кто эта загадочная Серебряная Маска и что в искомом чемоданчике?

Молодой же да рьяный старпом Ренькас сразу взял быка за рога:

– Если кто чего спрятал, – сказал он безапелляционно, – другой завсегда найти сможет. За соответствующую плату, разумеется. Мы готовы, да, командир? – проявил он подобие субординации, поглядев на Контейнера.

«Шею бы тебе намылить, нахал молодой», – мрачно подумал Контейнер, но на всякий случай кивнул. Вдруг получится…

– Искали тут некоторые! – скрипуче рассмеялся Ферзь. Глаза его горели жадным огнем. Видимо, тема чемоданчика всерьез взволновала старика. – Чемоданчик этот, к вашему сведению, прятал не кто-нибудь, а сам Филателист, ныне уже покойный, глава клана мерзких мутантов-листонош, ныне, слава богу, уже не существующего.

Контейнер скрипнул зубами, но промолчал. «Это ты, козел старый, думаешь, что нас больше нет. А мы – есть. И клан возродится, точно мифическая птица Феникс из пепла. И Филателист будет отомщен».

– Филателист поручил этот злополучный чемоданчик некоему Сургучу, но того перевербовал Рыжехвост, подручный Серебряной Маски. Теперь все они – и Филателист, и Сургуч, и Рыжехвост мертвы! Где Серебряная Маска – никто не знает! Куда делся чемоданчик, остается только гадать!

– Кажется, я знаю, где он может быть… – задумчиво проговорила атаманша Пеева.

– Где?! – чуть ли не хором вскинулись Правдоруб и Ферзь.

– На Казантипе. Рыжехвост приезжал туда незадолго до старокрымской резни. Тусил с местными бандитами, вербовал людей. И повсюду таскал с собой железный кейс с кодовым замком. Поговаривали, что там слитки золота, только уж больно легко он его таскал. А уезжал он уже без кейса. Наверное, спрятал где-то…

– Чего ж ты раньше молчала?! – завопил Ренькас.

– Так откуда я знала, что этот чемоданчик такой важный? – удивилась Пеева. – Чемоданчик как чемоданчик, на Казантипе многие с чемоданчиками ходят, преимущественно желтыми, – традиция такая, символ фестиваля. А про Серебряную Маску я вообще первый раз слышу…

«Да, – подумал Контейнер. – Так оно и бывает – когда драгоценный приз у тебя под носом, а ты ни сном, ни духом о его ценности и важности. Потом до крайности обидно».

– Казантип… – повторил Ферзь задумчиво. – Хреново. По слухам, там сейчас полный хаос и анархия, были случаи каннибализма. Без армии туда соваться опасно.

Атаманша Пеева фыркнула.

– Да ладно, можно подумать раньше на Казантипе была тишь да благодать! – хохотнула она. – Я там сколько лет атаманствовала, и скажу я вам – туда с армией соваться неблагодарное дело. Казантип, знаете ли, имеет свойство морально разлагать личный состав.

Контейнер принял решение.

– Если чемоданчик на Казантипе, – сказал он медленно, – мы его добудем. Безо всякой армии. Но за соответствующее вознаграждение.

Правдоруб жадно потер толстые ладошки и быстро спросил:

– Договорились! Что вам для этого надо?

– Оружие, – ответил Контейнер. – Много оружия.

Глава 2

Дорога на Харьков

Прощание вышло тяжелым. Бандеролька с группой Верховцева уходила далеко – в те края, где листоноши еще не бывали, где все по-другому, и даже климат не тот. С ней шел Воловик, а Зиняк и Стас – старые друзья – оставались в Остроге. Еще с Бандеролькой отправлялся опытный Телеграф, заявивший, что в его возрасте пора уже мир повидать, неугомонный юнец Костя (этого попробуй не возьми!) и, конечно, Кайсанбек Аланович, нашедший в докторе Верховцеве родственную душу.

Острог, конечно, был беднее Цитадели, и снарядить сразу две экспедиции городу оказалось не по плечу. Автомобиль нашли – полноприводную «Ниву», переделанную местными умельцами в неубиваемый, безопасный, но чрезвычайно много топлива жрущий внедорожник, выдали еду и кое-какие боеприпасы, но Бандеролька понимала, что этого мало.

Отряд Контейнера собирался пополнить запасы в Керчи, да и вообще, в Крыму листоноши представляли, где и что можно найти. Выдвигающимся на поиски Бункера было сложнее.

Бандеролька сидела у себя в комнатушке, по-прежнему заваленной коробками с архивом листонош, вместе с криптоаналитиком Шифром, Кайсанбеком Алановичем и доктором Верховцевым. Прямо поверх коробок была расстелена древняя бумажная карта. Ученые сверялись с распечатками и спорили о ширине, долготе, километрах. Бандеролька не вникала. Она полуприкрыла глаза и откинулась на подушку, то задремывая, то выныривая на поверхность. За окном шумели – там командовал громогласный Контейнер, да периодически взлаивала собака Олега Игоревича.

– Фарерские острова, – говорил Шифр, – я уверен в этом. Конкретно – остров Шпицберген.

– Не буду спорить, – пробасил Кайсанбек Аланович. – Но как же далеко!

– А как далеко? – Бандеролька села и протерла глаза.

Мужчины смотрели хмуро, Верховцев нервно оглаживал седой ежик и поправлял повязку.

– В северной части Атлантического океана, – Кайсанбек Аланович ткнул в верхний край карты, выше большого острова, похожего на даму в платье и шляпке. – Это – Британия, вот здесь – Дания. А мы тут.

Бандеролька прикинула расстояние. На карте мира Крым казался совсем маленьким…

– А как мы туда доберемся? – спросила она. – Там же море. И вообще. Это что, через всю Европу?!

– Особого выбора нет, – «утешил» Кайсанбек Аланович. – Но над техническим оснащением экспедиции я предлагаю подумать. Нам понадобятся надежные средства передвижения…

– И корабль. А лучше – батискаф, – заметил Верховцев.

– И переносная радиостанция! – оживился Шифр, которому все, выходящее на пределы мешанины символов, было глубоко по фигу.

– И где мы их найдем? Ладно, давайте пока не думать о батискафе. Но где мы достанем автомобиль? Имеющийся просто развалится. И потом, – Бандеролька снова посмотрела на карту, – нам придется идти через очаги поражения. Нам нужна защита. Даже листоноши не выживут в центральной Европе. Там же бомбы рвались…

Все приуныли. То есть, Бандеролька надеялась, что не приуныли, а погрузились в глубокие размышления.

– И еще нам нужно будет оружие, – сказал Верховцев. – Аборигены и мутанты. Неизвестно, что хуже.

– Я предполагаю, что вы, жалкие и ничтожные личности, сейчас присматриваете прямой и наикратчайший путь? – Кайсанбек уже улыбался. – Нормальные герои, как говорилось во времена моей глубокой юности, всегда идут в обход. Нам нужно посетить большие города. Там мы имеем все шансы найти единомышленников и необходимое снаряжение.

Верховцев снова поправил повязку:

– Вы предлагаете идти через Киев?

– Я не стал бы соваться в Киев без современного оружия. Я предлагаю ехать через Запорожье и Харьков. Потом уже – Киев и, может быть, Москва.

– Это же крюк какой! – поразился Верховцев. – Ну-ка, ну-ка, прикинем…

– Уважаемый доктор, я уже все прикинул. Вот, посмотрите: мы можем подняться по реке до разрушенной ныне ГЭС, но я бы не рискнул идти по воде, к тому же, у нас автомобиль, а не лодка. Поэтому логичнее будет доехать до Мелитополя – относительно безопасное направление, – а после уже по шоссе – до Запорожья и Харькова. До Мелитополя нам около двухсот пятидесяти километров, а всего чуть больше восьмисот. Даже на «Ниве» довольно быстро…

– А если быть реалистами, то на «Ниве» нам ехать дня три, – буркнул Верховцев.

Бандеролька с ним согласилась. Даже учитывая, что путешествие до Мелитополя может быть относительно спокойным, так как дорога пролегает по местам почти необитаемым и относительно чистым, дальше – Запорожье и Харьков… Бандеролька раньше даже не слышала этих названий и теперь ощущала внутри что-то вроде щекотки: она повидает мир.

– Три дня – не так много, – решила Бандеролька. – Вы уверены, что в Запорожье и Харькове мы найдем необходимое? И зачем оттуда в Киев, нелогично как-то? Не проще сразу на север?

– Москва очень грязная, – напомнил Кайсанбек Аланович, – и мы даже не представляем, что происходит в ее окрестностях.

* * *

Уходили после отряда Контейнера, ранним утром следующего дня, когда Острог еще спал, и лишь часовые в желтой защитной форме несли службу. Для города наступило трудное время ожидания: если эр-чума подберется ближе, если будут зарегистрированы новые случаи заболевания, жителям придется отходить. Все понимали это, и настроение было траурным, а Триумвират дружно вытирал заплаканные глаза.

«Нива» фырчала и воняла, ее, как и автомобиль группы Верховцева, потрепанную «Волгу» со спиленной крышей на твердотопливном котле, загнали на паром и переправили на берег. Город остался за спиной. Впереди, насколько хватало взгляда, простирались заросли тростника – изумрудно-зеленые, сочные – и мелькали над ними птицы.

– Тут есть шоссе, – Верховцев показал направление Телеграфу, сидящему за рулем «Нивы». – Я им несколько раз пользовался. Живности хватает, но дорога безопасная.

– Расслабляться все равно нельзя, – ответил самый старший листоноша.

Бандеролька разглядывала ассистентов Верховцева: в суете сборов так толком и не познакомились. Видно, что команда сработанная, опытная, но кто что из себя представляет, понятно будет позже, в походе. Марика, например, выглядит абсолютно безопасной, а Игорь – погруженным в мечты. Вот Влад – да, видно, что профессионал… С другой стороны, Кайсанбек Аланович вовсе не производит впечатление опытного бойца, а Костю хочется обнять и накормить. Да и Телеграф в силу возраста кажется ни на что не годным. А Шифр постоянно витает в облаках. А вместе – сила. «Поживем – увидим», – решила Бандеролька.

Свежий ветерок приятно обдувал лицо, было влажно, прохладно и удивительно мирно. Пахло близким морем, зеленью и речной водой, и предстояло долгое путешествие.

Решено было ехать колонной, Верховцев впереди, листоноши следом (просто потому, что доктор знал дорогу). На штурманском месте рядом с Телеграфом устроился Кайсанбек Аланович, а Бандеролька, Воловик, Шифр и Костя – на заднем сиденье. В тесноте, да не в обиде. Воловик и Бандеролька сели по краям, чтобы держать сектора и отстреливаться, если что.

Тронулись.

Бандеролька честно смотрела направо и назад, но ничего, кроме тростника, видно не было. Разве что стаи птиц с криком и хлопаньем крыльев взлетали к небесам и кружили там. Костя заскучал и принялся болтать: о том, что успел подсмотреть в Остроге («а здорово там у них, что бабы… прости, Бандеролька, женщины правят, правда? А у них тоже обучение как в Цитадели?»), Шифр вытащил из-за пазухи бумажки и внимательно их изучал, Воловик не реагировал. Бандеролька пыталась внушить себе, что в зарослях тростника может скрываться опасный зверь, но по-прежнему было спокойно, только трясло сильно так, что копчик разболелся.

Шоссе здесь, наверное, было, но давным-давно, а после Катастрофы и отделения Крыма рельеф изменился, и от дороги осталось только направление. Бандеролька представила: две с половиной сотни километров – это часов пять при такой скорости передвижения. Пять часов скуки и тряски. Конечно, придется делать привалы.

Шум не позволял расспросить Кайсанбека Алановича поподробнее о маршруте, и Бандеролька стала припоминать узнанное вчера.

Мелитополь, как говорил Верховцев, необитаем. Когда-то в городке было больше ста пятидесяти тысяч человек, и через него проходила крупная железнодорожная ветка. Теперь – пусто. По сведениям доктора, из города ушла пресная вода, и вслед за ней привычное место покинули люди и звери.

До Мелитополя – тоже пусто. В тростниках – заводи и болотца, но ту воду пить нельзя. Говорят, рыбы много. Точно много птицы. И комаров. И все.

Из Мелитополя надо будет повернуть на север. Крупное шоссе идет к Запорожью, промышленному центру, и дальше – в Харьков, огромный по меркам знакомого Бандерольке мира город. Тут все окутано легендами, и жители Острога, казалось бы, материковые, толком ничего не знают. Обрывки информации: в Запорожье когда-то была ГЭС, вроде бы, давала электричество из воды. Как – непонятно, Кайсанбек Аланович объяснял, но Бандеролька не запомнила. Там же, в Запорожье, были заводы по производству автомобилей и чего-то еще. Вроде бы, город до сих пор обитаем, и местные называют его «Городом молодости и смеха».

А потом – Харьков. Был вторым по численности после столицы Украины – Киева, и Бандеролька, как ни пыталась, не могла представить себе миллионы людей, бродящих по улицам. Фон там должен быть высоким – все крупные населенные пункты бомбили… И тем не менее, там живут. По крайней мере, по сведениям Триумвирата. В Харькове должно быть оборудование, должны найтись единомышленники. А куда двигаться дальше – лучше и не загадывать. Почти тысяча километров пути – выжить бы.

Стая птиц над тростниками вела себя странно, и этим привлекла внимание Бандерольки.

Пернатые заворачивались воронкой, будто монолитный организм, и вдруг эта масса ухнула вниз, в заросли – камнем. Бандеролька вскрикнула от неожиданности, и только спустя долю секунды, когда птицы брызнули осколками во все стороны, беспорядочно, словно в панике, обратилась к водителю:

– Телеграф! Опасность – слева!

– Опасность вижу! – отозвался Кайсанбек Аланович, проворонивший все на свете. – Продолжаем движение!

– Опасность справа!!! – не своим голосом заорал Воловик. – И сверху!!! – снова закричал он.

Идущая впереди «Волга» резко остановилась, и Телеграф затормозил так, что машина взвизгнула, а пассажиров бросило вперед. Бандеролька этого почти не заметила: она наблюдала за творящимся в небе.

Там метались уже тысячи пернатых – от стрижей до крупных хищных птиц. Все они кричали и выделывали в воздухе невообразимые кульбиты, будто тренировались специально, чтобы удивить людей. Свечой взлетали вверх, падали, сложив крылья, сталкивались. Кружась, опускались на землю перья – черным и серым снегом.

– Ни фига ж себе! – выразил общую эмоцию непосредственный Костя. – Они что, все дружно с ума посходили?!

– Жалкая вы, Костя, ничтожная личность! – отозвался Кайсанбек Аланович, внимательно рассматривавший очки – не пострадали ли в результате экстренного торможения. – Нет у птиц «ума» в нашем понимании, и расстройств личности быть не может. Я бы предположил психократа.

– Кого-кого? Психопата? – не понял Воловик.

Бандеролька тоже не поняла, но решила не переспрашивать.

– Психократ. – Верховцев подошел к «Волге» и оперся на капот. – Мутант, обладающий столь сильными телепатическими способностями, что может повелевать другими особями.

– В голову торкает, – перевел Воловик и кивнул. – Ну да. Нужно его найти – и убить. А можно не находить, а ехать дальше – если до сих пор не торкнул, слабоват он против человека.

– Я бы не был столь уверен, – Верховцев посмотрел в небо и скривился. – Дело в том, что мы остановились не по своей воле. У нас заглох двигатель.

– Ну, коллега, это бывает, учитывая устройство данных драндулетов.

– А мне кажется, все не так просто…

Пока ученые мужи препирались, Бандеролька сочла лучшей стратегией выбраться из автомобиля и осмотреться. Ассистенты Верховцева поступили подобным образом: ощетинившись оружием, у кого какое было, они высыпали на дорогу. Влад, тот, что с оселедцем, аж пританцовывал от нетерпения, Марика смотрела на птиц, разинув рот, а тощий брюнет Игорь, кажется, по-прежнему витал в облаках. По крайней мере, выражение его лица оставалось мечтательным, а взгляд – расфокусированным. Под глазами у юноши набрякли заметные при ярком свете синяки, столь основательные, что Бандеролька заподозрила: Верховцев помощника бьет по голове. Наверное, чтобы привести в чувство.

Телеграф тоже покинул автомобиль и спросил у Влада:

– Чего не заводится?

– Ничего не заводится, – буркнул казак.

– Ну так пойдем посмотрим. Открывай драндулет.

Драндулет открыли. Воловик прикрывал Верховцева и Кайсанбека Алановича, занятых беседой, Бандеролька с Марикой и Игорем караулили склонившихся над двигателем знатоков, Шифр все еще возился с распечатками, в воздухе стоял многоголосый птичий грай, а Костя… Бандеролька встрепенулась:

– А где малой?!

Все одновременно встрепенулись, и выяснилось сразу несколько занимательных фактов: двигатель не заводился, потому что «искры не было», и получить ее не удавалось. «Волга» тоже отказывалась заводиться; у Игоря и Шифра разболелась голова; Воловик чувствовал себя пьяным, хотя сроду не пил, и потому верить в этом ему было нельзя; куда подевался Костя, никто не знал.

Бандеролька, несмотря на злость – могли бы за пацаненком и последить! – чувствовала себя разбитой, больной. Не то чтобы болела голова, или, там, шатало, как пьяную. Просто сложно ориентироваться, жесты получались чересчур размашистыми или скованными, шаги – разной длины, и язык тяжело ворочался во рту. Это не было похоже на воздействие мощного мутанта-телепата, скорее, на последствие нокаута или контузии.

– Не нравится мне это, – промямлил Кайсанбек Аланович.

Его смешно перекосило, и держался он на шершавой дороге неуверенно, будто на льду.

– Надо уходить…

И тут все прекратилось. Птицы перестали сталкиваться и начали вести себя самым обычным образом – как перепуганные, но адекватные птицы. Будто волна схлынула. Стена тростника – высокая, метра в два – затрещала, и из зарослей высунулась довольная, нахальная, но немного испуганная предстоящей взбучкой рожица Костика.

– Видали?! – спросил юный листоноша.

– Видали, – Бандеролька отпустила автомат, и он повис на ремне. – А сейчас ты у нас увидишь небо в алмазах! Где был, паршивец?!

– Смотрел, что творится. Вот профессор говорил: психопат-мутант, а это вовсе даже не психопат и не мутант, а здоровая железная каменюка!

– Жалкая ты, Костя, ничтожная личность! – простонал Кайсанбек Аланович. – И с подобным… электоратом мне, коллега Верховцев, приходится работать! Ну какая «железная каменюка»?

– Железная, – Костя шмыгнул носом и стер длинную зеленую соплю рукавом. – Глыбень такая, что тот танк. И вокруг нее всех колба-асит!

– Константин! – Телеграф взялся за ремень. – Ну-ка давай-ка по-русски, тебя вот ученые люди слушают – и ни хера не понимают! Извините. Вырвалось.

– Так я рассказываю. Но лучше покажу. А потом каменюку выключили.

Верховцев и Кайсанбек Аланович переглянулись.

– Надо идти и смотреть, – вздохнула Бандеролька. – Воловик, Шифр, Марика, Игорь! Остаетесь здесь. Охраняйте машину. Веди уж, Иван Сусанин.

Костя буркнул «и вовсе я не Иван, и сами вы с усами!», а потом пошуршал в тростники.

* * *

Продираться через заросли тростника – сочного, жесткого, толстого – то еще удовольствие. Без Зиняка с мачете делать это было трудно, так что отряд проявлял потрясающее единодушие – костерил Костю. Растения стояли близко, частоколом, и под ногами то и дело оказывались лужи и целые протоки со стоячей черной водой, над которой столбиками вилась мошкара. Птицы, видно, не оправившиеся после коллективного помешательства, безмолвствовали.

Дорогу Костя находил по собственным следам, и всем остальным пришлось довериться мальчишке – на расстоянии вытянутой руки ничего, кроме шуршащей стены, видно не было. Костя пыхтел, сопел и комментировал:

– Да тут недалеко, тут идти всего ничего, ща увидите, увидите – офигеете. Натуральная железная каменюка.

Они вышли на край озера, покрытого зеленым ковром ряски, в разрывах которого виднелась черная торфяная вода. Пахло перегноем, сыростью и чем-то непонятным, резким, вроде озона. Посреди озера выпирала та самая «натуральная железная каменюка». По-другому зеленоватую, округлую, будто оплавленную глыбу охарактеризовать не получалось. У Бандерольки волосы встали дыбом – не от ужаса, а сами собой.

– Надо же, – удивился Кайсанбек Аланович, – какое сильное статическое электричество. Коллега, что бы это могло быть?

– Понятия не имею, – Верховцев поправил повязку, – я ни разу не забредал в заросли, да и машина раньше не глохла. Похоже на метеорит.

– Но не метеорит! Разве вы не знаете, что камни, падающие с неба…

– Погодите-ка, уважаемые, – Телеграф раздвинул ученых и по колено влез в воду. – Никакая это не каменюка. Это же прибор. Просто немного, кхм, пострадавший. Разве вы не видите?

Все-таки многое зависит от установок. И Бандеролька, и остальные собирались увидеть в тростниках странный валун, и только после слов Телеграфа стало понятно: это и правда прибор. Капсула, сброшенная или вывезенная сюда в давние времена. Капсула формой напоминала яйцо, снесенное металлической птицей, и была покрыта толстым слоем прелых листьев, ила, грязи и помета. Поэтому, наверное, никто сразу и не сообразил, что перед ними.

– Та-ак, – протянул Кайсанбек Аланович, – так-так-так… увы, с нами нет достойнейшего Уткина. Этот безумный изобретатель сообразил бы, что к чему, я же не силен… а вы, коллега?

– Увы, – Верховцев развел руками, – техника предков.

– Да что вы тут, – Телеграф плюнул на ладони и энергично их потер, – рефлексируете! Разберемся! Значит, для начала надо это оттуда вынуть, а потом уже – думать, как оно включается. Оно ж не постоянно работает, а периодически. Будем надеяться, времени хватит. А и не хватит – не помрем: тошно, но не смертельно.

– А как вытаскивать? – подпрыгнул Костя. – Выкатить?

– Эх, малой… Думаешь, нам сил хватит? Трос надо и машиной тянуть. Пригоним «Ниву», прицепим веревку и вытащим на ровное место.

Сказать оказалось значительно проще, чем сделать. Через сорок минут все – и листоноши, и севастопольцы, и команда Верховцева – извозились в грязи и промокли. В черной воде, как оказалось, водились пиявки – жирные, лоснящиеся, и очень шустрые – стоило нечаянно опустить в озерцо незащищенную конечность, и несколько кровососущих тварей вцеплялись в нее. Оказалось, что Марика боится их до истерики и обморока. Ее и, на всякий случай, Бандерольку, изгнали на берег.

Кроме того, дно было илистое, засасывало, и приходилось к капсуле подплывать, что тоже представлялось не самым простым: водяные растения цеплялись за руки и за ноги.

И тем не менее, удалось кое-как обмотать капсулу веревками и прикрепить тросом к «Ниве». Телеграф вскочил за руль и газанул. Трос натянулся. Веревки затрещали. Ил жадно хлюпнул, комары взвились в воздух зудящей тучей, захрустел тростник, завоняло болотом, взвыл двигатель, из-под колес брызнула грязь… и капсула поддалась.

– Круглое – тащить, квадратное – катать, – прокомментировал ее неторопливое продвижение Воловик. – А главный вопрос: вот на хрена козе баян? Может, она радиоактивная!

– Счетчик показывает, что не больше, чем все остальное, – заметил мечтательный Игорь, ненадолго спустившись на грешную землю. – А в хозяйстве все пригодится, особенно – оружие предков.

– Так мы не знаем, оружие это или нет, – парировал матрос.

Одному Косте происходящее доставляло удовольствие – он подбегал к веревкам, лез в воду, что-то поправлял, и глаза его хитро блестели.

Наконец, капсулу выволокли на берег, Телеграф заглушил мотор и отправился осматривать добычу. Все еще бледная Марика топталась в сторонке и оттуда попросила:

– Посмотрите, пиявок на ней не осталось? Фобия, ну что поделаешь…

– Сейчас посмотрим, – пообещал Телеграф, – сейчас все проверим. Ух ты ж моя маленькая, ух ты ж моя сладенькая, расскажи дяде, как ты работаешь. Ты моя железненькая, ты моя толстая…

– А это точно не бомба? – засомневалась Марика.

Бандерольке ее метания были понятны, но на помощь пришел Кайсанбек Аланович:

– Что вы, барышня, бомбы выглядят совершенно иначе. Постойте, уважаемый Телеграф, что вы делаете?!

Телеграф подбирался к капсуле с молотком и зубилом.

– Должна же она как-то открываться.

Первый раз в жизни Бандеролька видела ошарашенного и даже напуганного Кайсанбека Алановича. Отряд шарахнулся врассыпную и залег в тростниках, боязливо оттуда высовываясь. Телеграф, помогая себе крепким словом, забрался на капсулу, оседлал ее, счистил грязь и, примерившись, долбанул по зубилу. Раздался металлический лязг. Бандеролька втянула голову в плечи и зажмурилась, но ничего не произошло: взрыва не было, только Телеграф бубнил под нос «открывайся, железяка, не переть же тебя целиком».

– А зачем вы хотите ее расколупать? – крикнул Верховцев.

– Чтобы достать то, что в ней спрятано! Оружие предков! Супер-пушка! Или еще что. А если не разобрать, оно по нам долбануть может в любой момент. Кнопок-то на поверхности никаких.

– Бросили бы и дальше поехали, оно тут столько лет лежало – и дальше лежало бы, – пробурчала Бандеролька. – Все бы мальчикам игрушки…

Но Телеграфа было уже не остановить. Он вошел в исследовательский раж. Вскоре остальным надоело прятаться по кустам, и к обсуждению «как бы ее открыть» присоединились все мужчины отряда. Бандеролька и Марика оставались в стороне – наблюдали и переживали. Потом решили приготовить перекус из сушеной рыбы и крупы, развели костер, котелок поставили… Бандеролька смирилась с тем, что отсюда до следующего дня не уедет, придется комаров кормить.

– Агааааааа! – заорал Телеграф так, что Бандеролька чуть не упала. – Ага! Вот, вот он, шов, а вы, профессор, были неправы! Ну-с…

Лязгнуло. Бумкнуло. Бандеролька обернулась, почувствовав, что волосы на голове встали дыбом.

Капсула развалилась на две части, как огромный железный грецкий орех. Телеграф не удержался и свалился вниз, сопроводив падение нелестным высказыванием в адрес гравитации. Мужчины отпрыгнули. Скорлупки покачнулись и замерли. Телеграф, держась за поясницу, подковылял к ним и заглянул внутрь:

– Вот! Так я и знал! Большая магнитно-резонансная пушка!

* * *

Отмыться не было никакой возможности, грязь трескалась на коже и отваливалась кусками. Донельзя довольные листоноши упаковали оружие в багажник, завернув в ветхое покрывало. Агрегат, обозванный Телеграфом «магнитно-резонансной пушкой», пушку не напоминал нигде и никак. Была это коробка с таймером (установленным на двадцать минут через каждые 36 часов), рычажками включения и выключения да присобаченной сверху катушкой проволоки, намотанной непонятно на что.

– Магнит, – веско заметил Кайсанбек Аланович. – Значит, и правда, магнитные волны. Интересно, интересно. Однако полевые испытания проводить не будем.

Штуковина была здоровенная, метр на метр, и тяжелая. Зачем ее с собой тащить, Бандеролька так и не поняла. К счастью, путешествие больше не откладывали – наскоро пообедали и прежним порядком двинулись в путь.

Пейзаж все так же не радовал разнообразием: тростники, озерца, изредка – заброшенные, разрушенные домики. До самого заката – степного, огненно-красного, зловещего – ничего не происходило. А на закате они дотелепались до Мелитополя.

Городок был основательно разрушен – не в результате войны, а по причине геологических изменений, превративших Крым в остров. Естественно, прибрежную полосу и некоторые города на материке это затронуло. Тряхнуло так, что от панельных домов остались груды мусора, а рельсы на железной дороге выгнуло дугой. Отсюда ушли все, даже животные. Делать в Мелитополе было нечего. Путники с трудом отыскали место для ночевки – как раз в заброшенном здании вокзала, от которого остались только стены с выбитыми стеклами – крыша рухнула.

Пока готовили ужин и ели, молчали. Не потому, что начало путешествия вымотало – просто каждый думал о своем и прикидывал, сколько всего предстоит. Для листонош это была, в общем-то, первая вылазка так далеко на материк.

Бандеролька определила очередность дежурств и заползла в спальный мешок. Закрылась с головой. Раньше она любила походы – в первую очередь потому, что за спиной всегда оставался крепкий тыл, оставалась Цитадель Листонош.

Теперь же тыла не было, дома не было. Позади – как и впереди – неизвестность.

С этой мыслью Бандеролька уснула.

Посреди ночи ее разбудил странный звук: кто-то наигрывал на губной гармошке, тихо-тихо, на самом краю слышимости. Бандеролька встрепенулась, вылезла из спального мешка. Все было тихо, у теплящегося костра бдил казак Влад. Остальные спали. Звук точно доносился из города, в котором, вроде, не осталось живых.

Влад заметил движение:

– Что случилось?

– Ты слышишь губную гармошку?

– Нет.

– Значит, со сна показалось, – соврала Бандеролька.

Она была уверена как в том, что звук ей не приснился, так и в том, что он значим, и, возможно, предназначается только ей, раз уж другим не дано его слышать…

* * *

От Мелитополя до Запорожья – всего сто двадцать километров, меньше, чем от Острога до Мелитополя. Однако к этому отрезку пути готовились тщательно, гораздо тщательнее, чем к предыдущему: чем дальше на север, тем сильнее будет фонить, тем меньше известно о племенах и животных, об общественном строе и грозящих опасностях.

«Город молодости и смеха». Само название, конечно, внушало энтузиазм, но Бандеролька не могла отделаться от навязчивого видения: широкие улицы заполнены хохочущей молодежью. Стоило представить эту картинку – и становилось, мягко говоря, жутковато.

Выехали рано утром, сосредоточенные и готовые ко всему. По прикидкам, путь не должен был занять больше четырех часов, а что такое четыре часа в хорошей компании? – ерунда!

Но неприятности начались уже через час.

Шоссе тянулось через степь, и все просматривалось, как на ладони – засаду устроить негде. Свечками протыкали синее небо пирамидальные тополя, колосились какие-то злаковые, белели остатки построек. Автомобили шли бодро, солнце припекало, и Бандеролька натянула зеленую шляпку с подогнутыми полями, пропустив резинку под подбородком, чтобы ветром не сдувало.

Тут что-то привлекло внимание Воловика.

– Справа движение! – заорал он скорее удивленно, чем взволнованно. – Какая-то ерунда!

– Контроль! – подтвердил Телеграф, но скорость не снизил.

Бандерольке стало любопытно, и она, несмотря на инструкции, посмотрела вправо. По степи неслись лошади. Не восьминогие скакуны листонош, а обычные кони. Гривы их развевались, рыжие и черные бока блестели на солнце, галоп был прекрасен и грациозен. Бандеролька залюбовалась, и только спустя несколько секунд соотнесла видимые детали и расстояние.

И тут же потеряла дар речи. Табун скакал по диагонали, наперерез автомобилям, и выходило по самым скромным прикидкам, что кони те – раза в четыре больше обычных. Выкормились на сочной траве…

– Ходу! – скомандовала Бандеролька. – Газу!

Телеграф два раза нажал на гудок: это был сигнал для автомобиля Верховцева.

– Удивительно! – Кайсанбек Аланович протер очки и вернул их на нос. – Они огромны! Конечно, травоядные кони не представляют для нас опасности…

Табун приблизился.

С этого расстояния Бандеролька видела морды в клочьях пены и безумные красные глаза. В вегетарианство этих лошадок совершенно не верилось.

От топота копыт содрогалась земля – ощутимо, даже сквозь вибрацию автомобиля. Телеграф снова прибавил скорость, но из перестроенного двигателя не удавалось выжать слишком много. Бегущий впереди табуна жеребец – вороной, с роскошной блестящей шерстью – вдруг вскинул голову и заржал. Остальные животные, послушные воле вожака, повернули, не сбавляя скорости, и выскочили на дорогу, отрезая автомобили друг от друга. Перекрывая путь как вперед, так и к отступлению. Телеграф ударил по тормозам столь резко, что Бандерольку швырнуло вперед, на пассажирское кресло, а мелкий Костя вылетел на рычаг переключения скоростей и хорошо, что водитель, изогнувшись, успел его подхватить. Взметнувшаяся пыль не давала Бандерольке рассмотреть, что творится вокруг, но кони хрипели и фыркали, и нос закладывало от их духа – звериного, мускусного.

Листоноши любят животных.

Собственно, восьминогие кони-мутанты, верные спутники и практически члены клана – крайнее проявление этой любви. Уходя из Цитадели, погибших коней оплакивали, как погибших товарищей. Ни одного не осталось, хотя, может, и бродят сейчас по крымским степям неприкаянные восьминогие жеребята, испугавшиеся стрельбы и взрывов…

Именно поэтому Бандеролька, хотя все ее инстинкты вопили: гигантские лошади опасны! – не испугалась и не могла поверить собственным чувствам. Конь – друг и соратник в бою и на выезде. Он надежнее автомобиля и, в отличие от человека, никогда не предаст. Ждать от лошадей плохого?!

Реальность внесла коррективы в сбивчивые не размышления даже – чувства Бандерольки.

Прямо над ее макушкой клацнула зубами лошадиная морда. Зубы, насколько успела рассмотреть Бандеролька, уже выпрыгивающая из машины, были острые и, кажется, в три ряда. Листоноша сгруппировалась и покатилась по растрескавшемуся, покрытому пылью асфальту. Перед ее лицом переступали ноги, заканчивающиеся не копытами, а острыми когтями.

Автомат она не выронила – сказались годы выучки и рефлексы, вбитые на подкорку. Бандеролька вскочила и кинулась на обочину – туда, где, кажется, было посветлее и меньше топталось странных коней, решивших полакомиться человечинкой.

Она не могла разобрать, все ли выскочили из машин, но криков слышно не было – только алчное фырканье.

Ни куста, ни холма – спрятаться негде. Бандеролька упала в густую, жесткую, выгоревшую траву и заняла позицию для стрельбы из положения «лежа» – ноги прижаты друг к другу, локти – к бокам. Ответный огонь со стороны лошадей, конечно, ей не угрожал, но в таких ситуациях Бандеролька доверяла только выучке, привычным, вдолбленным намертво движениям.

Она не могла начать стрелять – не видела людей, а одно из основных правил – не открывай огонь, пока не убедился, что за целью нет того, кого поразить не хочется. Вполне возможно, в пыли, за конями мечутся друзья и соратники. Бандеролька скрипнула зубами.

Как бы поступил на ее месте Пошта? Отлеживался бы, надеясь, что его не заметят, пережидая опасность? Ждал и нервничал, мучился неизвестностью, страхом за судьбу спутников? А если бы там, в машине, оставалась Бандеролька?

Он бы вступил в бой. Кинулся туда, разогнал хищных тварей, обманом увел куда-нибудь…

Ни секунды бы не раздумывал.

Бандеролька не была трусихой. Ей доводилось рисковать жизнью и смотреть опасности в лицо. И она переживала за Кайсанбека Алановича, Телеграфа, мелкого Костю… Меньше переживала за Воловика – в звериной ловкости и истинной доблести матроса успела уже убедиться, этот не пропадет. И казак Влад не пропадет. А вот Верховцев? Марика? Игорь, наконец? Их Бандеролька в бою еще не видела и не представляла, на что они способны.

Главное – не слышно ни выстрелов, ни голосов. Возможно, все так же притаились и выжидают.

Бандеролька попробовала подняться и кинуться вперед, навстречу друзьям и опасностям, – но тело не слушалось. Она скрипнула зубами от отчаяния. Что за внезапный приступ страха, да еще столь сильного, до паралича?!

Нужно сделать хоть что-нибудь, а то невозможно потом будет на себя в зеркало смотреть. И невозможной станет память о Поште – он бы не простил, а если бы простил – тем стыднее.

Бандеролька крепко зажмурилась и напрягла все мышцы и всю силу воли в попытке встать.

Тщетно.

От обиды и злости слезы полились из глаз. Бандеролька хотела вытереть их – и снова не смогла пошевелить рукой.

Внезапная догадка заставила листоношу покрыться холодным потом. Паралич не был следствием испуга, по крайней мере, не прямым следствием. Бандеролька просто не могла шевельнуться. Кажется, более-менее работали пальцы, но руки выше запястий и ноги от лодыжек оставались холодными и будто чужими.

Вряд ли она повредила спину, когда выпрыгивала из машины – тогда не успела бы добраться сюда…

Пазл сошелся. Голосов и выстрелов не слышно. Это может значить только одно – все остальные, как и сама Бандеролька, находятся под воздействием лошадей. Это воля животных не дает двинуться с места. Неподвижных удобнее жрать.

Бандеролька попыталась крикнуть – и не смогла.

Значит, ее догадка верна. Слезы высохли. Сейчас главное – не дать отчаянию завладеть собой. Что бы сделал Пошта? Пошта бы что-нибудь придумал. «Думай, голова, думай, – приговаривала про себя Бандеролька. – Пусть они хоть десять раз телепаты, пусть “в голову торкает” – они всего лишь звери, а значит, глупее листоноши и даже обычного человека. Они не ждут нападения и расслабились. Решают, наверное, кто вкуснее – умный Кайсанбек Аланович или молоденький Костя?»

В табуне, это видно сейчас, когда пыль улеглась, десять особей. Они действительно огромные – не меньше четырех, а то и пяти метров в холке, выше любого человека… «Стоп. Это – правильная мысль, – поняла Бандеролька. Если они выше любого человека, стреляя в голову, можно не бояться попасть в своих. Расстояние маленькое, бошки у тварей большие – не промахнешься. Позиция нормальная. Пальцы работают. Перенести линию огня, конечно, не получится, но достать вон тех двоих, значит, на одну пятую уменьшить количество противников и обнаружить себя. С другой стороны, это – шанс донести до друзей: вы можете стрелять. И мизерная возможность коней спугнуть. Вдруг они опасаются резких и громких звуков?»

На помощь в необитаемой степи рассчитывать не приходилось.

Бандеролька старательно, как на учениях, прицелилась, совместила мушку и целик с мишенью – ближайшей мордой. Это был, кажется, вожак – вороной, злобный даже на вид.

«Палец на спусковом крючке, и это хорошо. Нажать. Медленно, на протяжном выдохе, серединкой крайней фаланги. Нежно-нежно, будто ямочку на щеке ребенка гладишь».

Она не почувствовала отдачи – наверное, паралич делал тело нечувствительным. Бандеролька читала про это или от Кайсанбека Алановича слышала: есть осы-наездницы, они вводят в тело жертвы яд и свои личинки. И жертва, парализованная, продолжает существовать. А личинки пожирают ее изнутри. Живые консервы – такую участь приготовили для отряда Бандерольки хищные кони.

Выстрел получился очень громким, или Бандерольке так показалось. Вороной покачнулся, сделал несколько мелких нетвердых шагов в сторону Бандерольки и рухнул. Остальные кони замерли. Не тратя времени, листоноша поразила вторую цель.

Словно в ответ выстрелы зазвучали с других сторон – друзья были живы и верно поняли! Бандеролька надеялась, что паралич ослабнет, но, увы, по-прежнему не могла пошевелиться.

А лошади заметались.

Или их и правда напугали громкие звуки, или же обескуражила смерть вожака – они скакали между машинами, и полуоглохшая от выстрелов Бандеролька слышала недоуменное ржание и растерянное фырканье. Впрочем, далеко они не уходили, и надежда спастись таяла с каждой секундой. «Буду отстреливаться, – решила Бандеролька, – палить до последнего патрона, и пусть хоть одна клыкастая зараза ко мне попробует подойти!»

– Трупоеды!!! – заорали над ухом так, что, не будь Бандеролька парализована, непременно подпрыгнула бы и заорала.

Она не могла обернуться, но вскоре источник крика возник перед глазами.

Это был худой высокий мужчина, невообразимо гибкий, почему-то весь в белом – в просторных штанах и смешной длинной куртке, запахнутой и подвязанной черным поясом. Мужчина одним прыжком взвился на капот «Нивы» и застыл в странной стойке, вывернув руки и ноги.

– Трупоеды! – повторил он с нажимом, обращаясь, кажется, к лошадям. – Неправедные твари, презревшие природу! Капец вам!!!

Столь неожиданно оборвав речь, он прыгнул на ближайшего коня. Бандеролька глазам своим не поверила. Такого просто не может быть. Наверное, воздействие продолжается, и начались уже галлюцинации. По крайней мере, другого объяснения тому, как мужик в белом оказался на спине у каурой кобылы, не находилось.

Кобыла встала на дыбы, замотала головой, заплясала. Неожиданный спаситель – или же забавный глюк – держался за гриву и что-то делал ногами… душил, поняла Бандеролька, когда кобыла, захрипев, опустилась на колени. Душил он ее. Четырехметровую лошадь. Ногами в белых штанах. Босыми ногами в белых штанах.

Вот так и сходят с ума, так и переселяются в абсурдный мир сновидений.

Приглючится же!

Тем временем глюк разделался еще с двумя лошадьми. От табуна осталась ровно половина. Огромный, заметно больше других выживших, белый конь вдруг заржал, развернулся и кинулся наутек, задрав хвост.

Через несколько минут Бандеролька с удивлением поняла, что может шевелиться. Она встала на четвереньки и поползла к машинам – проверять, живы ли друзья. О глюке решила пока не думать – или рассосется, или объяснится.

Он предпочел второе. Подхватил Бандерольку под мышки, поставил на ноги и галантно придержал.

– Услышал ваши выстрелы и поспешил на помощь, не без основания решив, что келпи напали на мирных путников! – глюк улыбнулся.

Вблизи он выглядел донельзя живым. У него было мосластое лицо очень тощего мужчины за тридцать, яркие глаза, подвижные черные брови и редкие, с залысинами, коротко обстриженные волосы.

– Позвольте отрекомендоваться. Илья Романцов, адепт ордена боевых веганов, пограничная служба Запорожья.

– Бандеролька. Листоноша. Мы с друзьями направлялись в Запорожье. Где мои друзья? Вы не видели.

– Сейчас поищем, – он помрачнел. – Будем надеяться, они живы.

* * *

Живы были все, но моряк Воловик сильно повредил колено и теперь не мог ходить – пришлось нести его и устраивать на переднем сиденье. Кайсанбек Аланович и доктор Верховцев занялись осмотром мертвых мутантов – заглядывали в пасти, переговаривались. А Бандеролька решила поддержать светскую беседу с Ильей, назвавшим себя адептом ордена боевых веганов. Мужчина по-прежнему казался ей очень странным, хотя кто знает, что за мода на материке. Может, тут все себя так ведут.

– А что за боевые веганы? – осторожно спросила она.

– О, это очень просто. Мы не едим мяса, считаем, что каждой твари дано право на жизнь. Мы употребляем в пищу орехи, овощи, фрукты, молоко. Знаете, какое молоко дает моя котокорова Чернуша? Аж желтое от жира!

– Котокорова?!

«Если здесь все такие чудные, – решила Бандеролька, – то за время путешествия я сойду с ума».

– Ну да. Корова, воспитанная кошками…

– А почему «боевые веганы»?

– Мы сражаемся с трупоедами. Нет, не с людьми, употребляющими мясо, и не со стервятниками, а с тварями навроде этих, – он небрежно пнул дохлого коня босой ногой. – Однако у меня тоже есть вопросы. Куда и зачем вы направляетесь?

Бандеролька собралась с духом и изложила краткую версию проблемы: они из Острога, города на побережье, им нужны техника и оружие, чтобы помочь своим – проникнуть в Киев, где, по легенде, есть данные о неведомой хворобе, поразившей население.

Илья задумчиво грыз ноготь.

– И вы решили ехать через Запорожье и Харьков? С одной стороны, разумно, с другой – в окрестностях Харькова сейчас дороги контролируются бандой Ладыги и Грома, страшные это люди, в сам город лучше не лезть. А у нас… Как бы вам сказать… Чтобы у нас хотя бы день выжить – привычка нужна.

Бандеролька опешила. «Город молодости и смеха»? Привычка нужна?! Что же там такое происходит?

– Заводы, – пояснил Илья. – До войны их успели автоматизировать, и вот – не разбомбили. Электричество есть – ГЭС. Заводы работают. Нашим воздухом нельзя дышать. А «молодости и смеха» – это потому, что до старости никто не доживает, а когда ветер дует на одну половину города – смеется другая. Нет, к нам без противогазов нельзя. Да и вообще. Вагонетки автоматизированные, машины-убийцы, киберуборщики… Нет, я бы посоветовал объехать Запорожье.

Бандеролька крепко задумалась.

– Но в Харьков тоже нельзя?

– В сам – нет, но все необходимое вы отыщете в пригородах…

– Нам бы проводника, – прямо сказала Бандеролька.

Боевой веган помрачнел.

– Я не могу отправиться с вами, но могу показать на карте, как объехать особо опасные места. И порекомендовать местного, у которого можно остановиться. А вы добросьте меня до Запорожья, хорошо? Пешком туда далековато, за день не дойду.

* * *

Запорожье они увидели издалека, и Бандеролька сразу поняла, что имел в виду Илья, отговаривая от посещения этого города. Над горизонтом вставали вертикальные (ветра не было) столбы разноцветного дыма: зеленого, желтого, красного, черного. Целый лес дымных столбов. Еще через несколько километров отряд почувствовал вонь. Это была непередаваемая смесь запахов горячего металла, угольной копоти, машинного масла и чего-то противного, тошнотворно-сладкого, но неопределимого. Пришлось надевать противогазы.

Илья от защитных фильтров отказался:

– Родной город, родной запах. Я привык.

Он держал на коленках Костю – мальчишка надулся и теперь ни с кем не хотел разговаривать, но по-другому в машину боевой веган не помещался.

– Я свяжусь по радиосвязи с паном Сашко, у него небольшая крепость недалеко от Харькова. Езжайте прямо туда, остерегайтесь банд! Ни с кем не вступайте в контакт, пока не доберетесь до места.

Место он пометил на карте и продемонстрировал Кайсанбеку Алановичу, тихому и пришибленному после знакомства с местной фауной.

Запорожье приближалось, и трава вдоль дороги окрасилась во все цвета радуги – полосами. Полоса травы ярко-красной, полоса травы истошно-зеленой…

– Дождем прибивает копоть с заводов, – заметил Илья. – Это еще что! Вот если неудачно белье повесить сушиться, можно вместо белого кимоно черное получить. Вы всё запомнили насчет Харькова? Тогда высадите меня вон на том перекрестке.

* * *

Предстоял самый длинный отрезок пути – без малого триста километров. Немного отъехав от Запорожья и оставив столбы дыма за спиной, решили остановиться на привал. Настроение у всех было не похоронное, настороженное. Воловик горевал из-за потери подвижности, остальные переваривали обрушившиеся на них новости.

Бандеролька поймала себя на том, что хотела бы посмотреть на автоматизированные заводы и киберов – никогда не видела и даже не представляла себе такого. Хотя, похоже, уцелевшему человечеству толку от этих плодов прогресса – ноль.

Верховцев проверил фон счетчиком Гейгера – прибор тревожно защелкал, доктор помрачнел:

– Я делаю замеры каждые десять километров пути. Чем дальше на север – тем сильнее фон, и растет он в геометрической прогрессии. Боюсь, скоро даже листоношам понадобятся защитные костюмы. И, конечно, встанет вопрос хранения припасов, воды… представьте: мы не сможем найти «чистую» воду! Наша экспедиция все больше напоминает мне групповое самоубийство.

– Пессимизм не делает чести ученому! – воздел палец к небу Кайсанбек Аланович. – Не допускайте поспешных выводов, коллега. Лучше давайте прикинем, через сколько мы сможем быть у гостеприимного пана Сашко? Мне совершенно не хочется ночевать в степи.

– Часов пять-шесть, до темноты успеем, – ответил Телеграф. – Если рассиживаться не будем и колымаги наши не сдохнут. И если какие-нибудь хищные кролики на нас не нападут.

Через час пришлось-таки надеть защитные костюмы и убрать припасы в специальные контейнеры. Фон вырос настолько, что нападений «хищных кроликов» можно было не опасаться – здесь не выжило бы ничего, кроме растений. Зато флора перла, цвела и пахла! Обычная степная трава, тополя и какие-то колючие кусты превратились в настоящие джунгли, и дорога теперь шла просекой. Джунгли безмолвием напоминали ботанический сад в Остроге – сплошная зеленая стена, непонятно уже, из чего состоящая. Отряд нервничал, все то и дело поглядывали вверх, но там не видно было даже птиц.

– Очевидно, мы недалеко от эпицентра взрыва, – тихо сказал Кайсанбек Аланович. – Сейчас проедем – и будет легче. Растения любят радиацию…

Что радовало – вряд ли обещанные банды Ладыги и Грома могли бы подобраться к листоношам и внезапно выпрыгнуть из зарослей.

И все-таки…

Бандерольку всегда пугали лишенные жизни места. Она понимала, что остались растения, бактерии, может, червяки какие-то или насекомые, но без птиц и зверей мир выглядел мертвым. «А ведь это человек виноват, – впервые подумала Бандеролька. – Человек попытался убить свою планету. Не она восстала, не метеорит упал, нет, во всем виноваты люди.

Строили, строили цивилизацию, а построили кладбище.

И теперь цепляются за возможность вернуть утраченное могущество. А листоноши помогают в этом…

И ведь, если так посмотреть, вовсе не благая у нас цель, а правильно было бы добить остатки рода человеческого и дать эволюции пойти на новый виток, а планете – восстановиться. Получился бы странный мир на руинах, мир, где хищные кони охотятся на саблезубых мышей, где стеной поднимаются неприступные джунгли вокруг очагов поражения, где сами по себе живут заводы Запорожья, и звери обходят их стороной… Память о людях исчезла бы. Может, и к лучшему. А мы цепляемся за память, не строим новое, но пытаемся возродить старое, злое. Кайсанбек Аланович рассказывал, что перед Катастрофой будто из могилы выкарабкался призрак фашизма – это такое политическое течение, когда во всем виноват сосед, и соседа надо убить, если он отличается от тебя.

К чему и привело. Поубивали друг друга…»

Заросли начали редеть, постепенно превращаясь в заросшую степь, а потом – и вовсе в привычную равнину. Показались первые дома – как на протяжении всего пути, разрушенные, с провалившимися крышами. Они въезжали в пригород Харькова.

* * *

Если верить карте и указаниям Ильи, до дома-крепости пана Сашко оставалось совсем немного: повернуть направо на проселок, проехать несколько километров вглубь, «а там увидите».

Заметить скромное обиталище друга боевого вегана, и правда, оказалось несложно. Через несколько километров после поворота дорога упиралась в забор – не какой-нибудь самодельный тын, не частокол даже, а добротный, сложенный из кирпичей, бетонных блоков и известняка, высотой не меньше семи метров. Ворота тоже были основательными: жестяными, ржавыми, в заклепках.

– И правда – крепость, – заметил Кайсанбек Аланович. – в прошлом такие крепости называли «хуторами», в них жило племя хуторян, разрозненное, но крайне воинственное. Известен ритуал выкалывания глаза у своих коз – по поверью, это должно было принести несчастье соседу.

– Значит, пан Сашко из хуторян? – уточнил Костя. – И он будет нам глаза выкалывать?

– Не обязательно. Но, думаю, в предках у него хуторяне были.

Из первой машины вылез Влад, откинул со лба чуб, приблизился к воротам и пнул их. Ворота отозвались протяжным металлическим стоном.

– Эй, хозяева! – заорал казак. – Открывайте! Гости к вам!

В пути прошел весь день, и солнце клонилось к закату, пачкало своей кровью стены, бросало под ноги длинные тени. Владу никто не отвечал, и он, выждав минуту, снова принялся стучать в ворота и звать хозяев.

– Вполне может быть, – прокомментировал Кайсанбек Аланович, – что местные не говорят по-русски и нас не понимают. Насколько мне известно, хуторяне пользовались для повседневного общения украинским. Эй! Уважаемый Влад! Попробуйте обратиться к ним по-украински!

Казак откашлялся в кулак и заорал с новой силой:

– Здоровеньки булы! Шановный! Видчиняй!

Кайсанбек Аланович восхищенно прицокнул:

– А парень-то молодец, вон, как шпарит.

Однако, наверное, Влад не так уж «шпарил» – на его призыв снова никто не откликнулся.

– Давайте пальнем в воздух? – предложил Воловик. – Сразу выбегут!

– И пальнут по нам со стен! – продолжил Телеграф. – Сиди уж, калека, без тебя разберемся.

Сидеть пришлось долго, солнце успело заползти за горизонт, и над степью сгустился вечер – томно-синий, с яркими гвоздиками звезд в глубоком небе, с треском сверчков и ароматом нагревшейся за день травы. Бандерольке стало тревожно: ночевка в чужом краю под открытом небом – то еще удовольствие…

– Так ты будешь видчинять или нет, вурдалак проклятый?! – в отчаянии воззвал к совести пана Сашко Влад.

– Нет, я подожду. Ты красиво орешь, громко, – сказали со стены.

Разглядеть хозяина или охранника Бандеролька не смогла.

– Мы от вегана Ильи, – хмуро буркнул Влад, – он сказал, можно у тебя переночевать.

– Хм. На всех кроватей не напасешься. Кто такие сами? Давай сюда главного, буду с ним разговаривать.

Бандеролька подошла к воротам и задрала голову.

– Ну, предположим, это я. Бандеролька, глава клана Листонош.

– Как-как?! – на стене засмеялись.

Смеялись долго, со вкусом – хрюкая, отдуваясь, до икоты.

– Извини, – отдышавшись, собеседник счел возможным продолжить беседу. – Это имя, да? Ну и имечко! Тебя б еще Посылкой назвали, ха-ха, ну или почтовой маркой!

Бандеролька обиделась.

– А тебя-то как зовут, остряк-самоучка?

– Сашко Олександрович.

– Ты нас, может, в дом пустишь, Сашко Олександрович? А то Илья за тебя ручался, порядочный, говорит, человек, дружественный. А главное – не веган. Мясом накормит.

– Накормлю, да если у вас найдется, чем горло промочить. Зачекай, видчиняю.

Несколько минут спустя машины въехали в ворота.

* * *

Когда ворота закрылись, отряд оказался в благоустроенном и продуманном дворе. Огромный дом красного кирпича – явно оставшийся с прошлых времен, трехэтажный, под черепичной крышей, но немного переделанный: окна узкие, будто бойницы, а на первом этаже и вовсе заложены. Основную постройку окружали разнокалиберные сараи и гаражи – от деревянных до кое-как слаженных из ржавых листов жести. По вытоптанной земле носились, квохча, куры, истошно блеяла привязанная коза и заходился в лае здоровенный цепной пес, лохматый и толстый, под стать хозяину. Гостеприимный пан Сашко стоял на крыльце, уперев руки в боки. Румяные щеки, объемный живот, перетянутый красным широким поясом. На Сашко красовалась белая рубаха, вышитая по вороту, а на коротко остриженной круглой голове – соломенная шляпа.

– Спокойно, Пушкин, спокойно, – увещевал он пса, добродушно улыбаясь. – Это свои. Ну-ка, гости дорогие, по одному из машин выходи, подняв руки. И без фокусов: малой мой в вас из окошка целится. У него, кстати, пулемет, он не промахнется.

Немного ошарашенные позитивным приемом, листоноши и отряд Верховцева покинули автомобили. Воловик прыгал на одной ноге, Костя поджимал губы, Кайсанбек Аланович смущенно откашливался.

– Ну ладно. Допустим. Вы не зомби, случайно? Хотя, наверное, не зомби.

– А вы что, пан Сашко, жалкая, ничтожная личность, сами не видите? – съехидничал профессор.

– Вообще не вижу, – признался хозяин. – Прадед мой, тоже Олександр, все это построил в расчете на массовое появление зомби. Так и называл: зомби-коллапс. От него мой дед узнал, а от деда – отец. У прадеда много книжек было про зомбей, но батяня, тоже, значит, Сашка, читать не выучился – не до того было, и меня не научил. На обложке что-то намалевано, а что, как… Но зомби придут, это я точно знаю. Главное – их вовремя опознать. А вы знаете про зомбей?

– Про зомби? Да, молодой человек, я слышал эту легенду. И, пожалуй, смогу пересказать. Но если вы позволите нам опустить руки и накормите ужином.

– Пожалуй, это разумная плата, – согласился Сашко. – Под горилочку и сальце хорошо рассказывается. Так что же вы стоите, шановны?! Что же вы, гости дорогие, в дом не идете?! Проходите, проходите, жена сейчас и помыться вам организует, и на ночлег определит, а как обустроитесь – милости просим к столу!

Им отвели комнаты – Марике и Бандерольке отдельную, а мужчинам – одну большую на всех, под самой крышей. Была в доме и горячая вода, и кровати со свежим, хрустящим от крахмала постельным бельем, и мебель была – частью древняя, а частью – самодельная, крепкая, основательная. С кухни, где хлопотала жена Сашко и откуда слышался звонкий мальчишеский голосок, пахло домашней выпечкой. Жена у хозяина оказалась скромная, миловидная, огромный живот ее намекал на скорое прибавление в семействе. Ждали, конечно, девочку, мальчик Сашка уже был…

Глядя на чужой налаженный быт, Бандеролька ощутила острый укол если не зависти, то сожаления. Она – перекати-поле. Ни дома своего, ни спутника жизни. Некуда возвращаться и не к кому, и никогда такого не будет у нее, чтобы хозяйство, мебель, перешедшая по наследству, дети. Может, и к лучшему, может, судьба – защищать тех, у кого это есть.

Марика, приветливо улыбаясь в зеркало, расчесывала длинные рыжие локоны. Бандеролька решила наладить контакт, но из-за дурного настроения и усталости не нашла ничего лучшего, как ляпнуть:

– А тебя, подруга, как в такую компанию занесло?

Девушка смутилась – до резкого румянца.

– Ну… Доктор Верховцев – мой дядюшка, точнее, двоюродный дядюшка…

Бандеролька поняла, что сейчас услышит очередную трагичную историю, но Марика закончила неожиданно:

– А меня всегда манили приключения! Мне всегда хотелось изменить скучный мир! Я же сама из Острога, там и родные. И так, ну так тянуло за эти стены! Все повидать!

– Понятно… А остальные из вашего отряда?

– Дядюшка Верховцев – ученый, он всю жизнь положил на поиски Бункера Возрождения. Игорь – писатель, ему необходим жизненный опыт.

– Игорь – кто?!

– Писатель. Ну как… он собирается написать гениальный роман. Как в древние времена. Говорит, у него есть задумка и не хватает малого – фактов. Я сама тоже пишу… – снова смутилась Марика. – Стихи. Иногда песни. Но Игорь хочет создать произведение, которое перевернет умы!

– Большинство не умеет читать, – приложила Бандеролька нежные девичьи мечты.

– Значит, им будут читать вслух! Я верю в Игоря. Он замечательный и умеет рассказывать истории, заставляющие видеть истинную сущность вещей… А Влад – это Влад. Когда-то дядюшка спас его от верной смерти, и Влад охраняет нас. Называет «богадельней». Хотя, в общем-то, мы все умеем драться и с опасностью сталкивались не раз. Не так, как вы, Бандеролька, – она заробела, – конечно, я тут похваляюсь, а вы…

– А что – я. Я бы многое отдала за такой вот дом, Марика. И за любимого рядом.

– А он бы согласился? На жизнь вдали от всех, в таком доме?

Бандеролька бросила на девушку быстрый взгляд. Вот дает поэтесса! В корень зрит, в самую душу. Дар, наверное.

– Нет, – она попыталась улыбкой смягчить слова. – Он мертв. А был бы жив… о, нет, Пошта не согласился бы. У него было предназначение, и он следовал за судьбой, ловил ее за хвост. Он спас нас всех, всех листонош. И наши друзья сейчас пытаются выяснить, от чего. Кто хотел уничтожить мирный клан ученых, что за зло пробудилось на острове Крым?

– Значит, ваши мечты – просто от усталости.

– Скорее всего, ты права. И я боюсь нашей задумки. Киев, Москва… Мне страшно.

– Это большая храбрость – осознать свой страх, так ведь? Мне вот рядом с вами ничего не страшно. Я бы хотела быть на вас похожей!

– Ну… Для начала давай перейдем на «ты», – рассмеялась Бандеролька. – Спасибо, Марика. Что-то я, и правда, расклеилась.

* * *

Ужинали на первом, лишенном окон, этаже, при свете масляных ламп. Хозяин шутил, жена его улыбалась, еда была вкусной и обильной, Сашка-младший шкодил в меру, лазая под столом, и не рекой, тонким ручейком лился самогон – чистый, ароматный, настоянный на корочках грецких орехов.

Пан Сашко вынес из спальни несколько старых книг в ярких обложках и с великими предосторожностями передал их в руки Кайсанбеку Алановичу:

– «Война зомби», – прочитал названия профессор, – «Зомби против зомби», «Рассвет зомби», «Зомби возвращаются». Автор – Александр Александров… Хм. Так это же…

Бандеролька догадалась, что сейчас скажет профессор: это – беллетристика, романы, выдумка. Профессор рассказывал ей о таком и даже как-то подсунул книжку, правда, в ней не хватало первой трети и последней… Она чувствительно пнула Кайсанбека Алановича под столом. Нельзя разрушать семейный миф! Если романы помогли этой замечательной семье выжить – пусть так будет и дальше. Профессор ойкнул, но осознал:

– Ваш предок, пан Сашко, кажется, написал всеобъемлющую энциклопедию зомби! Сразу видно, он был крупным знатоком в этом вопросе. Вслух прочитать все я вам не смогу, нет времени, но изложить тезисно…

Пан Сашко с женой обрадованно согласились, и Кайсанбек Аланович принялся излагать.

Бандеролька аж заслушалась. По всему выходило, что зомби – отдельный вид мутантов, по-русски говоря, ожившие мертвяки. Они обладают зачаточным, почти неразвитым интеллектом и озабочены только вопросами пропитания. Охотятся стаями, света и огня не боятся, обладают повышенной способностью к регенерации, плотоядны, точнее – людоеды. А самое главное, в зомби превращаются не после смерти, а при жизни, при близком контакте с уже зараженным. Впрочем, зомби можно убить, если отделить голову от туловища.

Сашко кивал, вскрикивал, вставлял замечания вроде: а если лопатой по куполу? А если растяжечку, не заметит?

Беседа велась плавно и ко всеобщему удовольствию. Удовлетворив любопытство и взяв с сердобольной Марики обещание прочитать ему утром несколько отрывков из сочинений своего предка, пан Сашко начал отвечать на вопросы листонош и Верховцева.

– Харьков, как и ваш остров, практически не подвергся ударам оружия массового поражения во время Катастрофы. Слобожанщину до последнего прикрывал Белгородский противоракетный щит, а близость с российской границей частично уберегла город от смертельно опасной радиации и прочих губительных воздействий. Итог – заражение минимально. После войны люди попрятались в туннелях и станциях Харьковского метрополитена, а также на поверхности рядом со станциями метрополитена в особых укрепленных фортах. Поэтому уцелевшие после войны люди долгое время ничего не знали о мутантах. Но через два года после Катастрофы твари, во множестве плодящиеся на зараженных территориях, добрались и до Харькова.

В самом городе есть особые аномальные зоны, и выжившие на поверхности вынуждены часто спускаться в метро. В метро тоже обитают людишки. В основном это сектанты, люди-мутанты, наемники и прочий сброд. Где-то там находится стометровый резервуар с чистой питьевой водой. Вода поступает в резервуар из глубокой подземной речки, проходя путь через сеть сложных фильтров. Доставкой воды и развозкой ее на дрезинах по станциям занимаются бойцы группировки «Лимб».

Часть станций принадлежит Ваххабитам, которые враждуют с сатанистами, фашистами и бандитами. Лидер – муфтий Самир Рамди. Есть там банда Шепелявого. Есть дети Атома – полулюди-полумутанты. Есть так называемое «Племя», это Белые вудуисты.

– Вудуисты? – воскликнул профессор.

– Ага, – Сашко шумно отхлебнул из своей кружки, – практикуют жертвоприношения. За главного у них – спятивший фанатик по кличке Хирург. А еще есть сталкеры Комбрига, рейдеры, то есть работорговцы. Да много кто там живет. Плохое место стало после Катастрофы, совсем плохое…

Оказалось, Харьковская область контролируется множеством банд. Действует право сильного, закона и порядка нет и в помине, как нет центрального правления. Банды взимают оброк, охраняют селения друг от друга… Семью Сашко не трогают: во-первых, как единственный знаток зомби на всю округу, он пользуется авторитетом. Во-вторых, Сашко дружит с головой и умеет строить такие дома, чтобы не только зомби – люди не подобрались. В-третьих, еще со времен прадеда у него полон погреб оружия… А в-четвертых, он дружит с двумя атаманами – Громом и Ладыгой.

Гром и Ладыга не близнецы и даже не родственники, но отличить их друг от друга практически невозможно. Хитры и умны они не по-человечески, подчиненных держат в лютом страхе, народ в ближайшей округе и местные молиться на них готовы. При этом – не жадные, не подлые, но… В общем, в Харькове порядка нет, контроль атаманов не распространяется на все районы, и молодые и борзые все норовят прибрать власть к рукам, занять хлебное место.

Расклад получался неутешительный.

Бандеролька понимала, что без снаряжения им не продвинуться дальше, но идти в Харьков не хотелось. Может, Сашко с загадочными Громом да Ладыгой и дружит, но правило «друг моего друга – мой друг» не всегда работает. Обменять листоношам нечего, а за красивые глаза им вряд ли подарят транспорт и оружие.

Кайсанбек Аланович, вероятно, подумал о том же и приуныл. Что есть у листонош? Новости, письма, знания. Но здесь они чужие, и ни того, ни другого, ни третьего предложить не могут.

– Скажите, Сашко, – профессор протер очки. – Вы не поможете нам советом?

И он коротко изложил ситуацию. Жена Сашко пригорюнилась, чуть не плакала. Бандеролька даже пожалела, что трагическую историю листонош и ужасы, грозящие Острогу, живописали перед беременной.

– Вам нужен вездеход с защитой, припасы и оружие? И все? Так из чего вы делаете проблему, дорогой вы наш, прекрасный Кайсанбек Аланович! Вы же мне раскрыли тайну! Всю жизнь батяня думал, да и я думал: а против чего мы по дедовым заветам боремся? Чего ждем? Зачем учимся стрелять с малолетства, премудрости выживания изучаем? Я же костер разведу без спичек, дождевых червей приготовлю и сожру, и семью уведу в глушь, если зомби… и не знал, что же такое – зомби! А вы! Вы же смысл существования мне дали, понимаете? Враг теперь понятен, и можно готовиться дальше. И сыну я расскажу! И ученого дядьку из города попрошу, чтобы грамоту ему втолковал!

Профессор хмыкнул – ему было понятно, что в таком случае ребенок узнает о выдумке предка…

– Так вот. Налей, жена! Всем налей, кроме Кости, он мал еще. Ну. – Сашко поднялся. – За вас, бесценные мои гости! Никуда вы завтра не поедете, конечно, и не мечтайте. Завтра у вас отдых. И послезавтра, если пожелаете, – печень Бандерольки при этих словах мучительно заныла. – А как сил наберетесь, снарядим вас по высшему разряду! За припасами барышни с женой в предместья съездят, ее там знают, не тронут. Заодно развлекутся, там, говорят, цирк приехал. Сам Лоренцо! Хрен его знает, кто такой, но все в восторге…

– Мы знаем, – обрела дар речи Бандеролька. – Мы знаем, кто такой Лоренцо. Пошта мне рассказывал.

Далеко-далеко, на границе слуха, послышалась мелодия – будто кто-то наигрывал на губной гармошке. Бандеролька знала, что звук этот слышит только она, и звук этот наделен каким-то смыслом, который пока не удается разгадать.

* * *

На ярмарку поехали в «экипаже», а точнее, потряслись на телеге, запряженной толстым и чинным мерином преклонных лет.

– Тут недалеко, – объяснила застенчивая супруга Сашко, Люда, – нечего топливо тратить. Портос мирный и дорогу знает.

На дне телеги разбросано было свежее сено, у бортов закреплены бидоны с молоком и сметаной, заботливо укутанные головы козьего сыра, пахнущего остро и аппетитно, и прочие дары сельского хозяйства – на обмен. По дороге, трясясь рядом с Людой и Марикой на прикрытой куском ковра лавке и разглядывая сонную утреннюю степь, Бандеролька вспоминала все, что знала о карлике Лоренцо и его шапито.

Историю рассказывал ей Пошта – он тогда занимался поисками пропавшей девушки, и выяснилось, что девушка эта, дочь казацкого гетмана, бывала в шапито лилипута. Пошта пришел к Лоренцо, но карлик попытался сжечь его живьем – он, как узнал Пошта, занимался работорговлей, и за казачку подонку пообещали неплохую сумму. В общем, ничего хорошего от Лоренцо ожидать не приходилось, и Бандеролька прекрасно это понимала.

Сперва занялись делами: быстро, под руководством Люды, обменяли продукты на необходимые вещи: иголки, нитки, материю для пеленок, свекольный сахар, соль и порох. Оставили нагруженную (Марика и Бандеролька порядком вспотели, перетаскивая покупки) телегу на стоянке под присмотром дюжих хмурых ребят (как шепнула Люда, ребята эти находились в подчинении Валентиныча, местного авторитета) и отправились к шапито.

И, выбирая себе историю,

Я не спрошу о последних словах

Узнаю о песнях ночью у моря

И о наличии волшебства

И я обязуюсь листать страницы

От корки до корки,

Чтобы даже месье писатель

Смог бы гордиться таким

Добросовестным персонажем.

Мелодия доносилась со стороны потрепанных, заплата на заплате, и выцветших на солнце шатров. Слышно и видно цирк было издалека, к тому же от шатра исходил густой смрад зверинца.

Бандеролька по рассказам Пошты помнила, что Лоренцо жил в фургоне радужной расцветки с загадочной аббревиатурой «ЛГБТ» на борту. И про непростой, точнее, подловатый характер директора цирка тоже помнила, но он был единственной ниточкой, связывающей листонош с родной землей. Бандеролька не знала, как давно Лоренцо приехал в Харьков из Крыма, но циркачи могли знать про происходящее на острове.

Вокруг шатра толпились дети, орали в клетках разнообразные звери и мутанты, сновали туда-сюда странные люди: слишком гибкие девушки в обтягивающих трико, бородатые матроны в пышных платьях, великаны ростом с две Бандерольки… Марика, Бандеролька и Люда затравленно озирались.

– Может, Люда, тебе нас подождать в повозке? – предложила Бандеролька. – Нервничать в твоем состоянии…

– А я не нервничаю, – улыбнувшись, ответила жена Сашко. – Я хочу на представление сходить, как раз скоро начало. А вы уладите свои дела, и встретимся на стоянке, хорошо?

Бандеролька с радостью согласилась. Она бы и Марику с собой не тащила – девочка, конечно, боевая и храбрая, но вдруг карлик задумал какую-нибудь мерзость. Оружия у них при себе не было (если не считать двух ножей у Бандерольки) – на ярмарке нельзя было ходить с пистолетами и автоматами.

Она – сама себе – принцесса и принц,

Полцарства и место для новых темниц,

Набеги врагов, трехглавый дракон,

И даже замок с придворным поэтом…

А у меня дешевый бродячий цирк,

Жонглеры, кибитка и бубенцы.

Зато у меня вакантно место коня.

Нет, серьезно, подумай об этом…[2]

Задорную песню исполняла группа музыкантов, игравших на невиданных ранее Бандеролькой инструментах: маленькой гитарке, по струнам которой почему-то водили палочкой, и очень длинной свистульке. Остальные инструменты вообще не поддавались идентификации.

Радужный фургон они отыскали на удивление быстро – надо было только обойти шатер. Дверь оказалась открыта, и слышно было, как внутри фургона кто-то распекал, видимо, подчиненного брюзгливым надтреснутым голосом:

– Не умеешь работать – не берись! Здесь тебе не Крым, тут цивилизация. Гром и Ладыга знаешь, что с работорговцами делают? Вот то-то и оно-то. Будешь у нас новым уродом, одноглазым и однояйцевым. Короче, всех отпустишь и извинишься.

Бандеролька поднялась по приставной лесенке и постучала по борту фургона.

– Кто еще?! – возмутился «надтреснутый».

– Листоноши.

Раздался шум и шорох – что-то срочно прятали, ругаясь вполголоса, звенели ключами и вообще суетились.

– Удерет, – шепнула Марика, дыша Бандерольке в затылок.

– Не посмеет. Тут кругом ярмарка. – Бандеролька говорила нарочито громко, чтобы Лоренцо услышал.

– Заходите! – истерично взвизгнули из глубины фургона.

Девушки вошли.

За письменным столом, по размеру подходящим разве что ребенку лет пяти, сидел надувшийся, аж красный карлик. Собеседника его видно не было – наверное, удрал в окно, а может, притаился в шкафу.

– И что надо?

– Да так. – Бандеролька огляделась в поисках стула, но стула не было, зато за занавеской, отделявшей вторую – жилую – половину фургона, угадывалась огромная двуспальная кровать. – Поговорить.

– Да вы присаживайтесь, – Лоренцо уставился на Марику и громко сглотнул слюну, – милые девушки, присаживайтесь.

Бандеролька и Марика уселись на пол, скрестив ноги. Теперь их с Лоренцо лица находились на одном уровне.

– Между прочим, – директор цирка обращался исключительно к Марике, – у нас не хватает красивых женщин. Вы не хотите объездить весь обитаемый мир в приятной компании, объявляя номера? Мы бы пошили вам блестящее платье, в котором отражались бы ваши чудные волосы…

– Заманчиво, но у меня есть работа. И вообще, мы по делу.

Карлик вздохнул. Видно было, что надежды он не теряет. «Не украл бы подругу, – забеспокоилась Бандеролька, – выручай ее потом. Это же половину труппы придется перестрелять, патронов жалко…»

– Мы давно не были в Крыму.

– Да я вообще думал, что вас всех перебили. Конечно, я тогда не знал, что встречаются столь очаровательные листоноши…

– Мы просто хотели узнать новости. Мы хотим знать, что происходит дома.

Карлик поскучнел.

– Век бы вашего племени не видел. Один… как его? Марка? Посылка? А, Пошта. Чуть из меня душу не вытряхнул.

– Пошта умер, – сказала Бандеролька, каменея лицом, – спасая нас.

По Лоренцо было видно, что в нем борются надежда заполучить Марику в свою постель и ехидство. Надежда победила, и карлик выдавил:

– Сочувствую вашему горю. Но, боюсь, ничем не могу помочь – я не знаю, что происходит в Крыму, потому что давным-давно отбыл на гастроли. Наше шапито пользуется известностью, мы буквально купаемся в роскоши…

– И неужели такой умный мужчина, такой успешный богач, – замурлыкала Марика, – не знает, что творится в Крыму? Ах, как бы я хотела, чтобы мне все объяснили. Иногда я чувствую себя такой глупенькой, такой беспомощной!

Карлик расцвел. Если уж купился на такую неприкрытую лесть, значит, и впрямь считал себя умным и успешным. И готов был подставить Марике не только крепкое мужское плечо, но и другие части тела.

– Ну, конечно, кое-что я понимаю. Вы же слышали про Вольные Города? И про их правителей? Это настоящие убийцы. Слово «вольные» можно воспринимать только как издевку. Психи и убийцы, тупые фанатики, закручивающие гайки и не дающие жить простому предпринимателю! То им фургон мой не нравится, то поведение мое не нравится, то им не нравится то, что я не хочу делиться прибылью. И никому не хочу раскрывать маленькие секреты своего бизнеса! Почему они ополчились на листонош? Да потому что сила вы были, си-ла! Независимая и им неподконтрольная. А они хотят все контролировать. Особенно этот, в Серебряной Маске…

Бандеролька с тоской поняла, что информации не будет, только эмоции. Вся история сводилась, в общем, к одному: власть на острове решили прибрать к рукам правители Вольных Городов. Лоренцо не захотел, чтобы им командовали. И удрал.

Собственно, так и оказалось:

– И я решил, что мир огромен и прекрасен и на материке есть места, где «Шапито Лоренцо» не встанет никому костью в горле, где живут поклонники искусства. Я угадал. Давно надо было с родины уезжать.

– Спасибо, – Бандеролька поднялась. – А что за Серебряная Маска?

Карлик побледнел и заозирался, будто здесь, в нескольких днях пути от Крыма, его могли услышать.

– Я… я точно не знаю… нет, не могу сказать. Но, девочки, послушайте доброго Лоренцо. Если вдруг вы услышите о нем… нет, если кто-то при вас обмолвится о нем – бегите. Бегите как можно дальше, бросайте все и спасайте свои жизни. Потому что он уничтожает не только листонош. Дай ему волю – он уничтожил бы из ненависти саму жизнь…

Поблагодарив и пообещав заглянуть при случае, подумав над предложением карлика остаться работать в цирке, Бандеролька с Марикой двинулись обратно к стоянке.

– Я волнуюсь за наших, – поделилась Бандеролька. – Мне не нравятся эти рассказы про Вольные Города и совсем не нравится, что люди бегут из Крыма. У нас и раньше было опасно, много всякого, но – весело… И никто не хотел уезжать.

Марика не успела ответить – небо загрохотало.

Никогда в жизни Бандеролька не испытывала такого пронзительного животного ужаса. От паники она совершенно перестала соображать.

Грохот волнами наплывал слева, будто воздух разрывался, и понятно было: это летит бомба. Летит в вихре огня, и скоро упадет на ярмарку, и все живое сгинет в пламени новой войны. Заржали, вставая на дыбы, лошади, завыли волкособаки в клетках зверинца, заорали дети, но все это потонуло в нарастающем гуле и громе. Бандеролька упала на колени, зажимая уши руками. «Это будет быстро, – убеждала она себя, не замечая, что плачет, – это по крайней мере будет быстро: мы не успеем ничего почувствовать. А потом я увижу Пошту – он выедет ко мне на Одине, и я вскочу на коня, прижмусь щекой к спине Пошты, и мы поскачем к морю, теплому и гостеприимному, а сейчас, ой, как страшно, лишь бы уже кончилось, побыстрее кончилось!»

Ударил порыв ветра, настолько сильный, что едва не опрокинул Бандерольку, она онемела, дыхание остановилось, Бандеролька взглянула на небо, на собственную смерть…

Это напоминало акулу, и над акулой вращался огромный винт – так быстро, что лопасти сливались. Сперва Бандеролька перепугалась еще сильнее – она не представляла, что бомбы настолько велики, и потом ее обожгло мучительным стыдом.

Вертолет. Конечно же, вертолет, как на старых записях. Он прошел низко над ярмаркой, развернулся и сделал еще круг. А потом убрался – рокот лопастей затихал и, наконец, стал едва различим. Бандеролька поднялась, отряхнула колени. Посетители ярмарки приходили в себя после потрясения. Марика – настолько бледная, что ярко проступили веснушки на носу – обнаружилась совсем рядом. Она дрожала, но выглядела скорее злой, чем перепуганной до смерти, и очень, очень лохматой.

– Люда, – опомнилась Бандеролька. – Только бы не родила от страха!

Со всех ног они кинулись к стоянке.

Мерин пана Сашко панике не поддался – может быть, потому, что от старости был глуховат, а может, просто характер имел спокойный, как говорят – нордический. Люда не родила и чувствовала себя нормально, хотя призналась, что перепугалась.

– Ни разу не видела. Это кто-то не наш, – рассказывала она, – это чужаки. Будто ищут кого-то.

В памяти Бандерольки всплыли слова Лоренцо о Серебряной Маске.

– Может статься, что ищут нас, – сказала она. – Люда, нам пора собираться. Не хочу, чтобы вы пострадали. Нам нужно ехать дальше.

Глава 3

Союз друзей

Арсенал вольного города Керчь внушал благоговение. Сразу становилось ясно, в чью пользу мародерствовала армия СВГ на разрушенных базах листонош и в поселениях татар. Сюда тащили все и отовсюду, сваливали в кучу и хранили в ужасном состоянии. Контейнер с трудом сдержал мат при виде груды оружия, подернутой паутиной и покрытой пятнами ржавчины.

«А все потому, – подумал он, – что войну выигрывают не пушки, а солдаты. Понабирали селян, а те ничего сложнее автомата Калашникова в руках не держали, вот и пришлось наворованные ништяки свалить в груду и назвать этот бардак арсеналом».

– Ох ни фига себе! – восторженно выдохнул старпом Ренькас, который столько стволов не видел никогда в жизни. – Богато живут!

– Да уж, – скептически процедила атаманша Пеева. – Не бедствуют. Кажется, я знаю эту партию венгерских «калашей» – она показала на слегка странно выглядящие из-за дополнительной деревянной рукоятки на цевье автоматы. – С Казантипа, точно. Наши ребята подняли с затонувшего крейсера. Помнишь, Зяблик?

– Как не помнить! – отозвалась Ольга. – Я там чуть воспаление легких не поймала. Суки, если автоматы здесь – что же это выходит, всю нашу банду перебили эти поганые солдафоны?

Псина Олега Игоревича, хранившего меланхоличное молчание, негромко тявкнула, и капитан, будто очнувшись от тяжелого сна, проговорил:

– Шановни, не треба ругаться. Такова нынешняя картина мира. Иных уж нет, а те – далече. Подозреваю, что и из моих матросов мало кто выжил. Но оплакивать загинувших товарищей будем потом, зараз надо вооружаться и собирать под свои знамена тех, кто остался.

– Ох-хо-хонюшки, – запричитала Раиса Петровна. – Опять воевать. Что ж за судьба у меня такая? Я ж повариха, я людей кормить хочу, а не потрошить… Мне и работу тут как раз предложили, в харчевне напротив мэрии. Эх, если б не война…

– А вы оставайтесь, Раиса Петровна, – предложил Контейнер. Он прикинул в уме – атаманша Пеева и Олька Зяблик образовывали вполне сработавшуюся боевую пару, капитан Олег Игоревич был туговат в решениях, а старший помощник Ренькас – излишне резок, прекрасно дополняли друг друга, псина внушала ужас одним своим видом, особенно когда зевала, сам Контейнер предпочитал воевать в одиночку, так что при любом раскладе места поварихе в отряде не оставалось. – Устройтесь на работу, сделайте карьеру. Постарайтесь пробиться в ресторан, где столуются Правдоруб и Ферзь. Держите ухо востро, а мышьяк наготове. Как шпионка вы нам принесете больше пользы.

– Ой, правда? – обрадовалась Раиса Петровна. – Ну надо же! На старости лет побуду шпионкой. Я тогда ножичек себе возьму, можно?

Она выудила из груды металла обоюдоострый кинжал «Эпплгейт-Фэйрберн», потом, подумав, захватила еще «Рэндал» и внушающий ужас тесак-кукри.

– Это чтобы косточки удобнее рубать было. У барашка, – словно извиняясь, пояснила она.

Контейнер понимающе улыбнулся. Горе тому клиенту, которому не понравится стряпня Раисы Петровны. Будет барашком. В шурпе.

– Так, отряд, – скомандовал листоноша, – налетай, вооружайся!

В силу скудоумия и необученности солдаты Союза Вольных Городов Крыма оставили в арсенале все незнакомое и высокотехнологичное оружие вместе с тепловизорами, ночными прицелами, лазерными целеуказателями и дальномерами – проку от этих игрушек без батареек.

Из джентльменских соображений первыми к пиршеству милитаризма пустили барышень. Олька Зяблик сразу схватила «Крисс-Вектор» с глушителем. Контейнер выбор одобрил. Автомат был мудреный, с хитрой системой компенсации отдачи, что позволяло лупить из сорок пятого калибра длинными очередями, не рискуя раздробить себе плечо. При субтильной комплекции Боевого Зяблика это было кстати. Не слушая громогласные возмущения Контейнера, пистолет Олька выбрала редкий – бельгийский ФН «Файв-севен», «дырокол» калибра пять и семь десятых миллиметра. Прекрасное оружие против человека в бронежилете, но малополезное против диких зверей и мутантов. Да и боеприпас редкий, закончится – хрен найдешь.

Атаманша Пеева взяла себе помповое ружье-полуавтомат «МР-153» и обвешалась патронташами, набитыми патронами как с крупной дробью, так и с картечью, и даже со страшной пулей «тахо», пробивающей двигатель грузовика или череп носорога, на выбор. Из короткоствола Пеева, не мудрствуя лукаво, взяла револьвер «Манурин» под патрон «357 магнум» – простой, надежный и точный.

– Револьверы морально устарели, – назидательно заявил Ренькас, вцепившись в классический «кольт 1911» фирмы «Кимбер Кастом».

– Не советую, – покачал головой Контейнер.

– Почему это?! Классный же пистолет!

– Не спорю. Но не для наших целей. Тебе же не дуэлировать с ним, а, вероятно, спасать свою задницу от мутантов или каких еще уродов. А они всегда набегают стаей. В «кольте» же всего семь патронов в магазине, замаешься перезаряжать. Бери лучше «Глок».

– Зато калибр сорок пятый! – возмутился Ренькас.

– И что? – пожал плечами листоноша. – С точки зрения раневой баллистики – что сорок пятый, что сороковый, что старый добрый девятимиллиметровый – все одинаковые. А вот количество дырок – роль играет, поэтому чем больше патронов – тем лучше.

Но Ренькас командира не послушал, сунул «Кимбер» за пояс, и набрал как можно больше магазинов – чуть ли не десяток, и на всякий случай прихватил крошечный «Вальтер ППК» – скорее игрушку, чем пистолет. Его он сунул за голенище. Из автоматов старпом предпочел старую добрую «М4» с укороченным стволом и подствольным гранатометом.

Капитан Олег Игоревич нехотя выудил из кучи помповый обрез «Хатсан» с пистолетной рукояткой, взял пару ножей и метательный топорик.

– И все? – удивился Контейнер.

– Мне хватит, – ответил Олег Игоревич. – Мое оружие за мной следом ходит.

Псина радостно завиляла хвостом.

Настал черед Контейнера. К чему-чему, а к выбору оружия бывший начальник службы безопасности клана Листонош всегда подходил ответственно. Пистолет – конечно же «Глок». Полноразмерный, семнадцатая модель – семнадцать же патронов в магазине. Запасной пистолет – тоже «Глок», но уже двадцать шестой, всего десять патронов, но при желании можно вставить магазин от семнадцатого. Магазинов – десяток длинных, два коротких. Это сто девяносто патронов в сумме, маловато, конечно, но ничего, в бою добудем.

Теперь автомат. Сердце Контейнера лежало к «Калашникову», причем старому, калибра семь шестьдесят два – тяжелая пуля перебивает железнодорожный рельс и насквозь пробивает кирпичные стены. Но Ренькас выбрал «эмку» под натовский патрон пять пятьдесят шесть, а взаимозаменяемость боеприпаса для отряда важнее, чем личные предпочтения любого бойца.

Из всего изобилия карабинов на платформе «АР-15» (слишком сложных и незнакомых, по всей видимости, для местной солдатни) Контейнер, порывшись, выбрал «Зброяр» – карабин простой, надежный и удобный, с «магпуловским» прикладом и ручкой переноса огня.

Разгрузочный жилет. Шесть магазинов. Пять гранат – три осколочные, одна дымовая, одна светошумовая. Аптечка. В аптечке – два жгута, два перевязочных пакета, гемостатик, окклюзионная пленка и игла на случай напряженного пневмоторакса, одеяло из фольги, замечательная вещь при обильной кровопотере – не дает пациенту умереть от переохлаждения.

«Кэмэлбэк» с водой. Две упаковки «регидрона» – ему, листоноше, без надобности, а вот членам отряда могут понадобиться, идти-то пешком да по жаре. Выцыганить бы у Ферзя и Правдоруба желтые антирадиационные… так ведь не дадут, гады.

Вроде все. Все? Точно.

– Можем выступать, – скомандовал Контейнер.

* * *

Дорога от Керчи до Казантипа заняла у них почти два дня и прошла практически без приключений. Так долго шли потому, что дороги Крыма внезапно оказались запружены караванами военной техники. Кое-где танки и бронетранспортеры стыдливо прикрывали брезентом и тащили волоком на железнодорожных платформах, в которые были запряжены першероны-мутанты – не такие сильные и далеко не такие умные, как восьминогие скакуны клана Листонош, но вполне выносливые и достаточно тупые, чтобы целый день идти под палящим солнцем Крыма через пыльную степь.

Контейнер и его отряд почтительно пропускали караваны, сходя на обочину и провожая технику молчаливыми взглядами. А чего тут было говорить? И так все было ясно: война будет, войны не миновать.

Ближе к Казантипу техника ездила своим ходом: рыхлила могучими колесами степь, добивала гусеницами асфальт, взревывала моторами, коптила небо черным дымом.

Контейнер удивлялся: откуда столько соляры у Союза Вольных Городов Крыма? Неужели распечатали один из Бункеров Возрождения? Или просто надыбали где-то подземное хранилище топлива, забытое после Катастрофы?

Ответа на этот вопрос не было, но факт оставался фактом: в Крыму происходили масштабные военные маневры, и куча силы – даже нет, не силы, силищи! – стягивалась в одно место.

Знать бы еще, какое…

Чем ближе подъезжали к Казантипу, тем мрачнее становилась Пеева. Атаманша хмуро глядела по сторонам, то и дело тихо материлась и сплевывала сквозь зубы. Олька Зяблик тоже мрачнела, но ее по мере сил развлекал старпом Ренькас, еще не решивший, к кому он на самом деле собрался подбивать клинья: к бравой атаманше или ее миниатюрной помощнице.

Капитан Олег Игоревич на суше впадал в апатию, и лишь псина его бодро трусила по дороге, виляя хвостом.

– Черт знает что! – процедила атаманша Пеева.

– Что не так? – спросил Контейнер.

– Все! Все не так! До мыса – километров пять, так? А с чего вдруг так тихо? Где музон? Где ум-ца-ца? Где плясуны, мать их так? Вымерли?!

– Может, их того, – предположил Ренькас, – в рекруты забрали?

– Плясунов?! Не смешите мои тапочки! – отрезала атаманша, у которой, наверняка, тапочек сроду не водилось.

Тайна исчезновения мутантов-плясунов открылась им на закате, когда отряд встал на привал в степи – последний перед Казантипом (Контейнер не хотел приходить к месту назначения на ночь глядя, утро вечера мудренее).

Вроде все было нормально – выбрали место, поставили палатки, Контейнер установил пару растяжек, и тут вдруг капитанская псина начала скулить и рыть землю.

Контейнер подошел поближе, ковырнул носком «берца» грунт. Свежий, рыхлый. И это в степи, где земля напоминала запеченный на солнце глиняный кирпич.

Минное поле? Не похоже. Листоноша присел на корточки, достал нож, аккуратно потыкал в землю – и сразу наткнулся на что-то твердое. Разгреб руками. Это был человеческий череп.

Псина нашла место массового захоронения.

Контейнер прикинул, стоит ли говорить о своей находке остальным, и решил сказать. Лишние тайны им были ни к чему. Свистом подозвал остальных, велел раздать лопаты…

Через полчаса, когда совсем стемнело, в свете факелов и пары фонариков, перед ними открылась круглая яма метра три в диаметре и метров пять глубиной. Яма была доверху заполнена трупами разной степени разложения.

– Плясуны, – сказала атаманша Пеева, нарушив гробовое молчание при виде мрачной находки. – Они зачистили плясунов. Сволочи.

– Сначала листонош, потом плясунов. Логично, – сказал Контейнер. – Крым без мутантов, чистый Крым. Так, кажется?

Псина гавкнула.

– Их надо остановить, – сказал Олег Игоревич, будто переводя собачий лай. – Любой ценой. На мутантах они не успокоятся.

– Это точно, – кивнул Ренькас.

– Какие же они гады… – проговорила Олька Зяблик.

Ночевать в этом месте никто не захотел. Двинулись дальше, сквозь темноту, подсвечивая фонариками. Вдалеке на горизонте заметили отблеск костра.

– Хиппари, – сказала атаманша. – Нюхом чую.

– Опасно? – спросил Контейнер.

– Не, – махнула рукой атаманша. – Они безобидные.

– Поэтому до сих пор живы, – предположила Боевой Зяблик.

– Ладно, попросимся на огонек…

Когда они подошли поближе к костру, Контейнер понял, что имела в виду атаманша Пеева под своим «нюхом чую». Хиппари – грязные, немытые, волосатые, сидели у огня и пускали по кругу пластиковую бутылку, заполненную дымом. По очереди прикладывались к дырке, затягивались, блаженно улыбались, передавали дальше. Пахло вовсе не табаком.

– Можно к огню? – попросился Контейнер.

Ему ответили что-то невразумительное. Контейнер истолковал это как согласие. Хиппарей в мини-колонии было всего ничего: человек двадцать, тощих и болезненных настолько, что, начни они бузить, на всех хватило бы одного Ренькаса.

Остальные расселись вокруг костра, но Контейнер устроился чуть вдалеке. Ему, листоноше, не так был страшен ночной холод, а если долго смотреть на огонь, даже его великолепное ночное зрение начинало деградировать. А Контейнер хотел держать темноту под контролем. Мало ли что. Он вообще все любил держать под контролем.

Опять залаяла собака. Теперь радостно, но хиппари шарахнулись, как от чумы.

– Слушай, Олег Игоревич, заткнул бы ты свою псину, а? – попросил Контейнер. – Как ее, кстати, зовут?

– Карма, – ответил капитан, пробираясь между хиппарей и высматривая причину лая собаки.

Причиной оказался щуплый и очень грязный пацан, которому Карма вылизывала лицо, а тот хохотал от восторга.

– Юнга? – изумился Олег Игоревич. – Мишка, ты? Ты что тут делаешь?

Мишка – лет ему было семнадцать от силы – вскочил на ноги, покачнулся (успел накуриться уже), принял некое подобие стойки «смирно» и козырнул.

– Товарищ капитан! – пробормотал он заплетающимся языком. – Разрешите доложить! Судно затоплено! Команда разбежалась! Все подались, кто куда! Я примкнул к колонии хиппарей! Тут кормят и дают шмаль!

– Ох, дурень… – вздохнул Олег Игоревич. Карма согласно заскулила. – Ох, балбес малолетний… Что ж они, суки, творят? Детей – или в армию, или на дурь сажают?

Контейнер подошел поближе. Мишка-юнга выглядел хреново: бледная кожа, запавшие глаза, тусклый взгляд. Будто сто лет ему, а не семнадцать.

– Разрешите пригласить вас к костру! – отрапортовал мальчишка-наркоман. – Угощайтесь, на ужин – кулеш!

– Спасибо, воздержусь, – сухо ответил Контейнер.

Юнга едва не разрыдался.

– Нельзя отказываться, – сказал капитан Олег Игоревич. – Флотская традиция. Преломить хлеб, похлебать из одного котла.

– Ладно, – махнул рукой Контейнер. – Давай свой кулеш.

Жрать хотелось адски.

Пока отряд расправлялся с подгорелой кашей с мясом, капитан выспрашивал у юнги Мишки о судьбе остальных членов команды. Мишка ничего не знал, только глупо улыбался и осоловело кивал. Карма лежала на земле, положив голову мальчишке на колени. Он гладил собаку и опять улыбался – не по-наркомански, накурившись, а искренне, совершенно уверенный, что теперь, когда капитан и его собака рядом, все будет хорошо…

Контейнеру даже стало жалко пацана. Для того, чтобы все было хорошо, предстояло много и долго работать. Для начала надо было убить очень много злых людей. Ради таких вот мальчишек – чтобы они не курили дурь у костра ночью в степи, а бороздили Черное море на белоснежных парусниках…

У Контейнера вдруг закружилась голова. От хиппарей отделилась маленькая тень и спросила тонким девичьим голосом:

– Как вам кулеш? Понравился?

Из последних сил, уже проваливаясь в забытье, Контейнер подтянул к себе котелок и понюхал. Пахло странно – но даже обостренное обоняние листоноши не предупредило его о неизвестном наркотике.

– Сука, – сказал он. Тень ответила переливчатым хихиканьем.

Потом Контейнер потерял сознание.

* * *

Очнулся он в темноте – настолько плотной и густой, что, даже открыв глаза, он не сразу понял, что действительно пришел в сознание. В ушах гудело, во рту было гадко.

«Что же они нам подмешали, сволочи?»

Сделав пару глубоких вдохов и выдохов – провентилировав легкие и насытив кровь кислородом, Контейнер сел. Могучий организм листоноши боролся с токсинами, в печени покалывало. После недолгой рези в глазах заработало ночное зрение.

«Так, где это мы? Ага, понятно. Яма. Земляная тюрьма. Она же – зиндан. Сверху решетка, поверх нее – лист жести, поэтому тут так темно.

Атаманша Пеева в глубоком отрубе, едва дышит. Боевой Зяблик Олька дышит часто и неровно, веки подрагивают, видимо, что-то снится – значит, скоро проснется. Старпом Ренькас спит, как младенец, чуть ли не улыбаясь во сне. Капитан Олег Игоревич в кататонии. Псины Кармы не видать – ну да, она умная тварь, она кулеш не ела. Юнга Мишка лежит, как бревно.

Подсчет окончен. Бравый разведывательно-диверсионный отряд остатков клана Листонош в ходе выполнения миссии был обманут и одурманен бандой хиппарей, накачан наркотиками и посажен в яму. Печальный финал героического задания.

Хотя почему – финал? Вроде все живы, еще побарахтаемся. Откуда такая тоска? Интоксикация, вот откуда. Здорово нам дали по мозгам».

Контейнер встряхнулся, как капитанская псина после купания, и пошел будить отряд.

Зяблик и Ренькас очнулись легко и быстро. Пеева просыпалась мучительно долго, а очнувшись окончательно, уползла в сторонку блевать. Капитана разбудить не удалось – он дышал, пульс был ровный, но ни на какие внешние раздражители не реагировал, будто впал в кому. А вот юнга Мишка…

Видимо, для молодого и истощенного наркотиками организма доза кулеша оказалась летальной. Мальчишка успел окоченеть, никаких шансов на реанимацию.

– Вот гады, – возмутилась Олька Зяблик. – Детей травят, твари!

– Добро пожаловать в прекрасный новый мир, – цинично проговорил Ренькас. – Здесь мутантов убивают и сваливают в братские могилы, а детям предлагают выбор – идти служить в армию или тихо гнить от наркотиков. Всех несогласных сажают в земляные ямы. Ах, как славно живется в освобожденном от мутантов Крыму! Да здравствует Союз Вольных Городов Крыма! Многая лета Ферзю и жирному ублюдку Правдорубу!

– Хватит, – сказал Контейнер. Он понимал, что так из старпома выходит испуг, но сарказм был тут неуместен. – Надо думать, как отсюда выбраться и что делать потом.

– Как выбраться, я пока не знаю, – хрипло сказала атаманша Пеева, – а вот что делать потом – прекрасно себе представляю. Я ведь эту стерву узнала…

– Какую еще стерву? – не поняла Олька.

– А ты что, не узнала повариху? Ту, что нас кулешом угостила? Это ж Светка Новикова, потаскушка лагерная! Наркоманка конченная! Я ей кишки выпущу, спину сломаю, голову оторву! Паскуда!

Запас ругательств в лексиконе атаманши внушал уважение.

Ее гневные вопли привлекли внимание охраны. Лист жести мерзко загромыхал и сдвинулся в сторону. В яму упали косые лучи солнца. Над краем ямы показалась бритая голова охранника.

– А ну тихо там! – рявкнул он. – Молча сидеть! А то помоями оболью!

– Пожрать дай, – потребовал Контейнер. Надо было любой ценой заставить охранника открыть решетку и спуститься в яму, остальное было бы уже делом техники.

– Еще чего! Жрать не положено! И так вон харю отъел! – заржал охранник.

– Ну хоть парашу спусти, – попросил Ренькас. – Что нам, на стены гадить? С нами женщины!

– Ссы, куда хочешь, – охранник был неумолим.

– А нас в кустики проводишь? – хлопнула ресницами Олька.

– Не-а. Знаем мы вас – сначала в кустики отпусти, потом обедом накорми, потом – женись. Вам только и надо, чтобы мужику на шею сесть! – охранник откровенно издевался.

– И долго нам тут еще сидеть? – поинтересовалась атаманша Пеева.

– Пока атаманша не придет!

– Какая еще атаманша? – прищурилась Пеева.

– Светка Новикова, новая наша атаманша.

– Убью сучку… – прошипела Пеева.

Тут сверху донеслось негромкое рычание. Охранник обернулся – и его сбила с ног темная лохматая тень. Охранник плюхнулся спиной на решетку и попытался было сопротивляться, но против Кармы у него шансов не было. Огромная, будто у крокодила, собачья пасть сомкнулась на горле бедолаги, клацнули могучие челюсти, хлынула кровь. Не удовлетворившись достигнутым результатом, Карма взяла голову истекающего кровью охранника – судя по фонтанирующей алой жидкости, собака прокусила тому обе сонные артерии – и как следует встряхнула. Хрустнули шейные позвонки.

– У него на поясе ключ от замка, – подал голос капитан Олег Игоревич. – Я… То есть, Карма не может отцепить, там карабин с муфтой, надо отвинчивать. И Карма советует поторопиться – у охраны скоро пересменка.

Контейнер прищурился:

– Как это – Карма рекомендует? Она что у вас, телепат?

– Не совсем, – смутился капитан. – Потом объясню. Давайте выбираться отсюда.

Вдвоем с капитаном Контейнер образовали подножие человеческой пирамиды; Пеева и Ренькас, залезши на плечи, стали вторым ярусом, а Боевой Зяблик Олька, как самый легкий член команды, вылезла на «третий этаж» и с трудом, но дотянулась до ключа.

Остальное было делом техники. Олька открыла и отбросила подвесной замок, запиравший решетку. Сняла с себя ремень (штаны чуть не свалились, к вящей радости Ренькаса), перекинула его через решетку, Карма взяла ремень в зубы и потащила. Силищи в собаке было немерено. Через образовавшуюся щель команда выбралась наружу. Контейнер огляделся.

Зиндан располагался на краю лагеря хиппарей – сборища палаток и хижин на самой дальней оконечности Казантипа. В лагере все еще спали – судя по высоте солнца над горизонтом, стояло раннее утро, а хиппари привыкли пробуждаться к обеду. Кое-где еще тлели ночные костерки, и стоял над хижинами устойчивый сладковатый смрад. На другом конце лагеря виднелись более капитальные постройки – бетонный блокпост и парочка трейлеров, врытых в землю.

– Нам туда, – определил Контейнер. – Там наверняка штаб. У меня глаз наметанный.

– Подождите, – сказал Олег Игоревич. – Мы Мишку забыли. Надо похоронить по-человечески.

– Нет времени, – отрезал Контейнер. – Если нас опять повяжут или убьют, что более вероятно, такие, как Мишка, будут дохнуть каждый день – от наркотиков, от голода, от войны. Юнга сам сделал свой выбор. Наше дело – сделать так, что гады вроде Ферзя и Правдоруба не давали пацанам такого гадкого выбора – стать наркоманом или пушечным мясом.

Капитан вздохнул и сказал:

– Вы правы…

Они отошли от зиндана метров на сто, когда в лагере хиппарей поднялся шум – видимо, кто-то обнаружил мертвого часового. Отряду пришлось плюхнуться на пузо и остаток пути проделать так.

На самой границе песчаного пляжа, где поросшая жесткой колючкой сухая крымская земля сменялась мелким, точно пудра, белесым порошком, был небольшой овражек; в нем и залегли.

– Они будут искать нас в сторону трассы – подумают, что мы сбежали, – сказала атаманша Пеева, прекрасно знающая здешние места. – Но я убегать не собираюсь. Мне еще с Новиковой побеседовать надо. Тоже мне, атаманша выискалась! Самозванка обдолбанная!

– Стремно тут как-то, – пожаловался Ренькас. – Путей отступления нет. Если найдут – прижмут к морю, и крышка.

– Не найдут, – заверил капитан Олег Игоревич. – Если попробуют, нас Карма предупредит. Она учует их раньше, чем они нас.

– Кстати, о Карме, – встрял Контейнер. – Она мутант? Телепат? Как вы общаетесь? Обещали рассказать – так рассказывайте.

– Ну… – Олег Игоревич замялся, – бачите, шановный, тут все не так просто. Карма, безусловно, мутант. И я, увы, тоже. Дальше больше того: мы с ней – один и тот же мутант.

– Это как? – выкатила глаза Олька Зяблик.

– А вот так. Симбиоз человека и собаки в высшем своем проявлении. Мы с ней однажды попали в одну неприятную ситуацию… Короче говоря, я чуть не погиб, а она меня вытащила, без сознания. А когда я очнулся, у нас оказался один разум на двоих.

– Ни хрена себе, – пробормотал Ренькас.

– Вот такие пироги, – развел руками капитан. – Связь поддерживаем на расстоянии до ста метров, проверено. Если хотите, могу сходить – собачьим своим телом – на разведку, я тут буду видеть, слышать и обонять все, что будет видеть, слышать и обонять Карма.

– Рано, – сказал Контейнер. – Пусть сначала хиппари угомонятся.

В скрытых способностях Олега Игоревича таился огромный потенциал. Кто обращает внимание на бродячих собак? Идеальный разведчик! Это следовало запомнить и при случае использовать.

– Вроде стихло все, – сообщила атаманша Пеева, выглянув из-за импровизированного бруствера. – Костер разводят. Курултай держать будут. Отлично.

– Уйдем по-тихому? – предположил Ренькас.

Олька Зяблик фыркнула:

– Плохо ты, старпом, знаешь нашу атаманшу. Коло?

– Коло! – непонятно подтвердила атаманша Пеева, свирепо сверкнув глазами. – За мной!

Контейнер предпочел подчиниться. Что бы ни означало загадочное «коло», на пути разозленной атаманши лучше было не становиться. Проще было бы остановить товарный поезд, чем жаждущую крови Пееву.

Отряд гуськом двинулся за атаманшей в сторону центрального костра лагеря. Солнце поднялось тем временем в зенит, начало припекать. Контейнер поймал Ольку Зяблика и спросил тихонько:

– Что такое «коло»?

– Обычай такой на Казантипе, – ответила та. – Скоро сами увидите.

– Я, кажется, знаю, – проговорил Олег Игоревич. – У пиратов похожие законы. Стихийное самоуправление, сублимат демократии…

Хиппари, собравшиеся вокруг костра, были настолько возбуждены и взволнованы, что даже не заметили, как искомые беглецы влились в толпу. Благо, достаточно было набросить на голову капюшон или панаму, придать взгляду идиотическую рассеянность – и среди наркоманов можно было легко сойти за своего.

У костра бесновалась тощая, дочерна загорелая девица с выбеленными солнцем волосами.

– Братья! И сестры! – верещала она. – Надо найти их! Всех до единого! Они убили! Нашего брата! Они осквернили! Мыс Казантип! Они нарушили наши законы! Они съели юнгу Мишку! Они каннибалы! Они мутанты! Мы пойдем по следу! Мы будем гнать их, как диких зверей! До самой Керчи! До Симферополя! Мы догоним их! Они прокляты! Они бесы!

«Да она же сумасшедшая», – понял Контейнер. Глаза у псевдоатаманши Новиковой были огромные, а зрачки – крохотные. Еще и под кайфом. Да и никакая она была не девица, а баба лет за пятьдесят, все лицо в морщинах, шея дряблая, кожа висит, как у ящерицы. Просто мелкая очень, и голосок, как у девочки-подростка, вот издалека и кажется – молодая. Маленькая собачка – всегда щенок.

– Сколько ей лет? – уголком рта спросил Контейнер.

– Около тридцати, – тихонько ответила Олька.

– А чего ж она так плохо выглядит?

– Наркота. Сызмальства.

– Ясно…

Когда Новикова иссякла – даже ее истеричность имела пределы, толпа уже раскачивалась в экстатическом безумии. Весь праздник хиппарям испортила Пеева, выйдя к костру.

– А чего меня ловить? – спросила она густым басом. – Вот она я. Ни от кого не убегаю, ни от кого не прячусь.

– Убейте ее! – заверещала Новикова.

– Стоять! – гаркнула атаманша Пеева. – Коло!

Толпа, качнувшаяся было вперед, откатилась назад, точно морская волна.

– Коло! – повторила Пеева. – Помните, казантипцы?! Таков обычай! Если кто претендует на место атаманши с мыса Казантип, она должна вызвать действующую атаманшу на поединок! Что-то я не помню, Новикова, дрянь ты наркоманская, чтобы ты меня вызывала. Но ничего, я не гордая. Я сама вызываю тебя!

Новикова побледнела и сглотнула. До остатков ее наркоманских мозгов дошло, что Пеева настроена до крайности серьезно. И сейчас ее, вероятно, будут убивать.

Но отступать Новиковой было некуда. Традиции есть традиции, их надо чтить.

– Тогда я выбираю оружие! – взвизгнула она.

– Твое право, – кивнула атаманша Пеева.

– Мы будем драться на ножах! – завопила Новикова, выхватывая из-за пояса кривой нож-керамбит.

Толпа, предчувствуя кровопролитие, радостно загудела.

– Фу ты, ну ты, – вздохнула Пеева. – Я уж было испугалась, что ты предложишь дуэль на шприцах.

Новикова зашипела и кинулась в атаку. Пеева, все еще безоружная, – весь арсенал у них изъяли перед зинданом, очевидно, – спокойно отступила в сторону и подставила ногу. Новикова споткнулась и растянулась на песке, едва не угодив головой в костер.

– Нож мне дадут или забрать у кого-нибудь? – спокойно поинтересовалась атаманша Пеева.

Кто-то из хиппарей швырнул нож. Тот воткнулся в песок, и Новикова, вскочив, тут же заняла позицию между Пеевой и оружием. Керамбит в руке наркоманки поблескивал, точно коготь хищной птицы.

Пеева спокойно двинулась вперед. Новикова бросилась вперед, хаотично размахивая керамбитом. Пеева легко увернулась от размашистых выпадов, пнула соперницу ногой в пах (для женщин этот удар не менее – а, возможно, и более болезненен, чем для мужчин), огрела ладонью по затылку – Новикова опять пробороздила носом песок, после чего вытащила из земли свой нож, судя по виду – обычный кухонник.

– Вставай, тварь, – сказала атаманша. – Сейчас я тебя разделывать буду.

Новикова всхлипнула, лежа на земле, и пробормотала:

– Не убивай! – после чего, усыпив бдительность соперницы, метнула горсть песка Пеевой в глаза.

Атаманша ослепла на пару секунд, и за эти пару секунд наркоманка успела дважды ее полоснуть кривым клинком керамбита – по бедру, хорошо хоть с наружной стороны, и по плечу – не глубоко, но обидно. Хлынула кровь.

Пеева вслепую отмахнулась своим ржавым кухонником, ушла кувырком назад и встретила налетевшую Новикову ударом ноги в живот. Из наркоманки напрочь вышибло дух.

Пока самозванка приходила в себя, Пеева протерла глаза и встала на ноги. Время шуток прошло. Атаманша собралась убивать.

Новикова, отдышавшись, тоже это поняла. В свой последний бросок наркоманка вложила все, что у нее было – всю ярость, ненависть и амфетаминовое бесстрашие.

Атаманша Пеева перехватила руку противницы в сантиметре от своей шеи. Резко вывернула, сломав Новиковой запястье, и с размаху загнала ржавый кухонник в глазницу самозванки – глубоко, по рукоять.

Новикова умерла мгновенно и рухнула, точно мешок с костями.

Пеева обвела взглядом притихшую толпу и сказала:

– Теперь я тут атаманша. Есть несогласные?

Хиппари ответили разрозненным блеянием, общий смысл которого сводился к тому, что нет, конечно же, уважаемая, какие тут могут быть возражения после такой убедительной процедуры передачи власти?

– Вот и хорошо, – проговорила атаманша Пеева. – Тогда поговорим о важном. Кто последним видел металлический чемоданчик, с которым приходил Рыжехвост?

* * *

Как это часто бывает в жизни, короткие, но насыщенные адреналином дни приключений зачастую сменяются длинными периодами скуки, когда ничего не происходит. Вот и на Казантипе произошло то же самое: после драматического захвата (а вернее – возврата) власти атаманшей Пеевой, хиппари отпраздновали это грандиозной укуркой, после чего завалились спать.

А когда наступило утро, обитатели Казантипа проснулись с убеждением, что ничего существенного в их жизни не поменяется. Ну, подумаешь, была Новикова, стала Пеева… Главное, чтобы дури хватило до вечера, а там – будет новый день, будет новая дурь.

Пеева же по мудрому совету Олега Игоревича (точнее, его собаки – Контейнер никак не мог привыкнуть к этому странному симбиозу) некоторое время – пару дней – поддерживала в хиппарях веру в вышеупомянутое заблуждение. Мол, курите дальше, дорогие мои, все будет хорошо.

Втихаря же Пеева при помощи Ольки Зяблика разведывала каналы, по которым дурь поступала на мыс Казантип, и выведывала, кто из фракции покойной Новиковой ведал торговлей наркотой, кто отвечал за складирование, кто контролировал финансовые потоки.

Ренькас, удачно прикидываясь наркоманом, благо, субтильное телосложение помогало, втерся в доверие к наркоторговцам и подтвердил то, о чем Контейнер и так подозревал: наркотики на Казантип шли из Керчи, с ведома самого Ферзя. Ферзь же, по слухам, получал их из Симферополя, чуть ли не официально закупая их на средства из бюджета Союза Вольных Городов у татар и контрабандистов.

Олег Игоревич и мозг его, Карма, целыми днями где-то пропадали. О делах своих не распространялись, возвращались затемно, просоленные, будто весь день провели в воде, ели из одной миски и падали спать.

Контейнер бездельничал. Подзаряжал батарейки – валялся на солнце, загорал, пил местное дрянное пиво. Каждый из членов его отряда был озадачен, помимо основных целей, поисками чемоданчика покойного Рыжехвоста, но пока результатов не было. То ли не доехал чемоданчик до Казантипа, то ли прикарманил его кто-то из хиппарей и сменял на понюшку дури…

Так – буднично, рутинно, прошла неделя, а вечером седьмого дня Контейнер собрал совет.

– Докладывайте, – велел он, когда отряд расположился у костра.

– По чемоданчику – глухо, – первой начала Пеева. – По наркоте – везут два раза в месяц, цены – бросовые, ниже рыночных. Как будто специально насыщают рынок дурью, прикармливают клиентуру.

– Как везут? Когда?

– Двумя караванами. В первый и в третий понедельник месяца. В отряде – десять человек, два торговца и восемь охранников. Едут верхом, груз в повозке.

– То есть… – Контейнер напрягся и припомнил календарь, – следующий караван будет завтра?

– Выходит, так, – пожала плечами атаманша Пеева.

– Олька Боевой Зяблик, – обратился Контейнер. – Как там наш мысленный эксперимент?

Три дня назад Контейнер как бы невзначай попросил Ольку прикинуть, что начнется на Казантипе, если очередная порция дури не попадет на мыс.

– Хреново, – скривилась Олька. – По моим прикидкам, человек сто – сто пятьдесят будет два-три дня лежать пластом, в ломке, они уже хронические. Где-то треть может не выжить. А вот те, что недавно начали курить и ширяться – таких на Казантипе около двухсот, – могут озвереть и устроить массовое побоище.

– Подтверждаю, – сказал Ренькас. – Оружия у хиппарей припрятано много. В основном холодняк, конечно, – топоры, мачете, копья, но поубивать друг друга хватит.

– Так, – кивнул Контейнер. – А вы мне что скажете, Олег Игоревич? – Контейнер, произнося эти слова, смотрел на Карму. Та зевнула.

– А что я кажу, – развел руками капитан, – дело дрянь. Во всех смыслах. Ферзь гонит караваны с дурью по всему Крыму. Раздает чуть ли не задарма. Без какой-либо ясной цели. Обычно караван приезжает в деревню на следующий день после рекрутерского отряда армии Союза Вольных Городов. Хорошая тактика – либо ты служишь нам, либо мы сделаем из тебя пускающего слюни идиота, всецело зависящего от наших поставок наркотиков. Такое впечатление, что Ферзь с Правдорубом задались целью извести под корень все взрослое население Крыма. Не уничтожить, а заставить деградировать. Погано це.

– А что насчет матросов? – спросил Контейнер. – Они же всегда были сами по себе, не то что сухопутные крысы.

– Были, – мрачно ответил Олег Игоревич. – Были, да сплыли. После прошлогодней бойни… А, чего тут говорить. Кораблей на плаву нет, экипажи в растерянности. Кое-кто потихоньку начинает наркоманить.

Контейнер подумал, поиграл желваками.

– Значит, так. У меня есть план. Олег Игоревич, вам надо собрать под свое крыло всех бывших моряков, кто еще не утратил человеческого облика. Особенно ценно будет найти врачей или хотя бы фельдшеров. Сроку даю – два дня.

Капитан и его собака синхронно кивнули.

– Ренькас и Боевой Зяблик, ваша задача – обезоружить буйных хиппарей, приготовить их к утилизации на фронте. Атаманша Пеева – рекрутинг, обучение и подготовка будущей армии Казантипа.

– С кем мы воевать собрались? – скептически нахмурилась Пеева.

– С Союзом Вольных Городов, разумеется. Или вы хотите сидеть и ждать, пока они не подомнут под себя весь Крым?

– Да ну, – отмахнулся Ренькас, – это нереально!

– Отчего же? Если я правильно понимаю, наша дорогая Раиса Петровна сейчас делает карьеру в Керчи. В момент достижения должности придворного кухаря отравить Ферзя и Правдоруба будет делом техники, она еще и постарается, чтобы повкуснее вышло. А пока Союз будет – пускай и временно, обезглавлен, армия Казантипа нанесет первый удар.

– Да с какого бодуна этим хиппарям кому-то что-то наносить? – удивилась Олька Зяблик. – Удар они нанесут! Они и балабаху-то с трудом ко рту подносят… Смех, да и только.

– Как разозлить человека? – спросил Контейнер риторически и тут же сам ответил: – Забрать у него самое дорогое. Что самое дорогое у наркомана? Дурь. Что будет делать наркоман, если останется без дури? Злиться. Наше дело – дать выход праведному абстинентному гневу и направить его в нужном направлении.

– А с чего это хиппари останутся без наркотиков? – прищурилась Олька Зяблик.

– А с того, друзья мои, что завтра мы ограбим караван наркоторговцев.

* * *

Нет более неблагодатного места для организации засады, чем степь. Леса нет и в помине – ровная, как стол, земля тянется до горизонта. Трава растет желтая, ломкая, сухая, в ней не спрячешься. Рельеф не балует разнообразием: ни оврагов, ни старых русел рек, ни прочих природных укрытий, не наблюдается. Дорога – простая наезженная грунтовка – тянется по прямой, все вокруг просматривается и простреливается на километр.

И как прикажете силами четырех человек (Контейнера, Зяблика, Ренькаса и Пеевой) штурмовать отряд, охраняемый восемью тяжело вооруженными бойцами?

Благо, хоть арсенал отряду Пеева вернула до того, как его растащили хиппари. Но лезть по голой степи с ручным огнестрельным оружием на пулеметы и автоматические гранатометы являлось изощренной попыткой самоубийства.

Атаманша Пеева предлагала набрать людей из числа своих старых бойцов и задавить противника массой – бросить человек пятьдесят, авось половина выживет. Контейнер эту авантюру в стиле «да мы их шапками закидаем» с ходу отмел: во-первых, жалко было бойцов, во-вторых, шансов на успех это не прибавляло – пулеметчику в принципе все равно, что пятерых срезать одной короткой очередью, что полсотни положить парой длинных.

Поэтому листоноша решил прибегнуть к минной войне. Раздобыв через Олега Игоревича пару артиллерийских снарядов с затонувшего эсминца, Контейнер при помощи Ренькаса просверлил проржавевшие боеголовки и потом очень аккуратно нагревал снаряды над костром и сливал расплавленный тротил в старые латунные кастрюли. Далее в медленно остывающий тротил воткнули по лейке и притопили – она сыграет роль кумулятивного конуса, направит взрыв строго вверх, чтобы подорвать саму повозку, а не без толку разрыхлить землю и оставить большую воронку.

Таких мин Контейнер сделал две. Детонаторы соорудил из автоматных патронов, взрыватель нажимного типа – из старого шприца, уж чего-чего, а этого добра на Казантипе хватало. Один проводок вставляется в горловину шприца, второй – в поршень, батарейка примотана сбоку синей изолентой. Вся конструкция закапывается в землю поршнем кверху, чтобы тот слегка торчал. Колесо повозки наезжает на бугорок, поршень едет вниз, замыкаются контакты – и повозка взлетает на воздух.

Тут возникла проблема – грунтовая дорога по сути являла собой обычную наезженную колею, и попытайся Контейнер зарыть мину под отпечатком колеса, потревоженный грунт было бы видно издалека. Пришлось найти старую покрышку, вырезать кусок, закопать мину, провода, взрыватель – и очень осторожно пройтись куском шины поверху, имитируя след протектора.

Ренькас, Зяблик и атаманша тем временем рыли неглубокие, но длинные окопы вдоль обочины, оборудуя будущие огневые точки. Ренькас хотел было рыть по обе стороны дороги, друг напротив дружки, но Контейнер запретил – не хватало еще своих пострелять случайно. Поэтому огневые позиции разнесли под углом девяносто градусов – идеально для кинжального огня, максимально затрудняет противнику определение, откуда стреляют.

– Едут! – деловито доложила Олька, опуская бинокль, линзы которого она предусмотрительно вымазала сажей, чтобы не было бликов.

– Далеко? – спросил Контейнер.

– Километра два.

– По местам! Огонь до подрыва не открывать!

Команда залегла и начала ждать.

Караван наркоторговцев показался в виду через пятнадцать минут. Впереди конный разъезд – два наемника в камуфляже с автоматами наперевес. За ними на коне-тяжеловозе неторопливо ехал огромный бородач с ручным пулеметом с ленточным питанием. Следом четверка таких же тяжеловозов-першеронов тащила повозку – бронированную коробку, сваренную из стальных листов внахлест и поставленную на шасси от БМП. Спереди на повозке был приварен стальной цилиндр – кабина кучера с крошечной бойницей.

Еще четверо охранников ехали слева и справа, держа сектора, и замыкал колонну седоватый мужик на пегом скакуне. В осанке седого чувствовалась военная выправка. Старший группы, наверняка.

Торговцы, видимо, сидели в повозке.

Оценив степень бронированности каравана, Контейнер порадовался, что поставил не одну мину, а две. Одной могло и не хватить…

Как и все хорошо спланированные операции, захват каравана прошел быстро и гладко, практически без сучка и задоринки. Давно известно, чем больше времени тратишь на подготовку, тем легче и быстрее потом делается дело.

Повозка наехала на мину. Та сдетонировала, выбросив столб земли и оторвав правое переднее колесо. В ту же секунду Контейнер и Ренькас сработали из карабинов, сняв передний дозор. Бородатый пулеметчик – мужик бывалый, успел спешиться и нырнуть на обочину, занимая боевую позицию. Кони, запряженные в повозку, понесли – и тут сработала вторая мина, установленная в пяти метрах от первой. Повозку подкинуло в воздух и опрокинуло на бок.

Взрывом контузило и сбросило с коней двоих по правому борту повозки. Пеева безо всякой жалости добила их из дробовика. Зяблик же, приложившись к прикладу «Крисс-Вектора», поливала оставшихся охранников длинными очередями. Через пару секунд охранники стали напоминать решето, а Олька невозмутимо поменяла магазин.

Седой начальник охраны развернул коня и во весь опор поскакал назад, в сторону Керчи. Контейнер мог бы снять его из «Зброяра», но решил, что так даже лучше: пусть расскажет хозяевам, что на Казантипе власть переменилась. Ферзь и Правдоруб пошлют карательную экспедицию, и бывшим хиппарям будет на ком потренироваться.

Оставался бородатый пулеметчик. Открывать огонь он не спешил, оценивая ситуацию, только водил длинным стволом РПК влево-вправо. Контейнер ползком обошел его сзади, вытащил чеку из гранаты и бросил ее – чеку, а не гранату – пулеметчику в спину. Тот подобрал колечко с металлической чекой, повертел в руках, понял намек, бросил пулемет и встал во весь рост, подняв руки.

– Пакуй его, – скомандовал Контейнер, зажав гранату без чеки в руке, и пошел к перевернутой повозке, пока Ренькас надевал на бородача наручники.

Подойдя к броневику наркоторговцев, Контейнер постучал по борту ногой.

– Открывайте!

Изнутри донеслось что-то неразборчиво-матерное. «Мало вам подрыва было, сволочи? – злорадно подумал Контейнер. – Так нате вам гранату». Он закатил смертоносный металлический шар под повозку и отбежал. Глухо ахнуло. Тем, в повозке, наверное, показалось, что они сидят в железном ведре, по которому долбанули кувалдой.

Через пару секунд скрипнула и начала открываться дверца повозки. Контейнер вытащил «Глок», подождал, пока из дверцы покажется чья-то голова, поймал эту голову за ноздри, сжал – рот наркоторговца открылся, и листоноша сунул туда ствол пистолета.

– Выпустишь – выстрелю, – пообещал он.

Наркоторговец судорожно кивнул, насколько ему позволял «Глок».

– Вылезай, только медленно, – скомандовал Контейнер.

Контуженный и перепуганный торгаш вылез наружу.

– Второй где?

– Бехххохнахния, – неразборчиво пробубнил тот.

Контейнер ничего не понял и решил вытащить «Глок» из гнилой пасти торгаша – тот явно не собирался оказывать сопротивление.

– Повтори, что сказал? – потребовал листоноша.

– Он без сознания. Только не убивайте, пожалуйста, не убивайте! – взмолился наркоторговец.

– Да? – вступила в разговор атаманша Пеева, помахивая дробовиком. – А как моих людей дурью травить – так это просто бизнес, да? А как стволом в зубы – так не убивайте, да? Скотина!

– Не убивайте! Я все расскажу!

– И что ты можешь нам рассказать? – скептически нахмурился Контейнер. – Что наркотики на Казантип поставляют Ферзь и Правдоруб? Так это мы и без тебя знаем. На фига ты нам сдался?

– Я знаю, где чемоданчик! – понизив голос до шепота, сообщил наркоторговец.

Контейнер жестом велел ему отойти в сторону и сесть на землю. Разговор принимал интересный оборот.

– Как тебя звать, убогий? – спросил Контейнер.

– Шнырь меня кличут, из Феодосии я.

– Ну, Шнырь, колись, что за чемоданчик ты хочешь нам втюхать?

– Не знаю, честное слово, Катастрофой клянусь – не знаю, только видел один раз его, металлический такой, ребристый, очень ценный, все из-за него с ума посходили…

– Да ты не тараторь. Говори спокойно, по порядку, – успокоил паникующего Шныря Контейнер.

– В общем так. Полгода назад мы поймали выгодный фрахт: доставить курьера Рыжехвоста на Казантип. С собой курьер вез чемоданчик – ну, тот самый. Бабла у курьера было – немерено, как грязи. Нанял охрану. Много. Самую дорогую. Тот седой – его так и кличут, Седой, – бывший военный, тогда в Керчи крутую охранную фирму держал, взял по полной, но и охрану выставил взрослую, двадцать стволов. Ну, в общем, поехали мы. Встали на ночлег в степи. Утром встаем – у курьера горло перерезано от уха до уха, чемоданчика нет, никто из охраны ничего не слышал, даже не проснулся. Словом, пришлось аванс возвращать – с Рыжехвостом не шутят…

– Ну и что полезного ты мне сообщил? – пожал плечами Контейнер.

– Погодите! – засуетился Шнырь. – Я потом допер. Мы ведь сначала думали – казаки-пластуны подкрались, или татары, или еще какие ниндзи. А потом мы по косячку как-то с Толстым дернули – Толстый, это напарник мой, он там, в отрубе валяется, – и меня как осенило! Это кто-то из своих сделал! Ну, я на Толстого подумал, он на меня, набили друг другу хлебальники! А ведь это наверняка кто-то покруче нас был…

– Седой, – сделал вывод Контейнер.

– Точняк! – обрадовался Шнырь. – Я тоже так подумал. И стал за Седым приглядывать! Мутный он какой-то! Все какие-то депеши слал – ну, пока листонош не покрошили и почта работала, хмурый ходил. Видно, думал, кому бы ему чемоданчик впарить, когда Рыжехвоста тоже покрошили: вроде и нужная вещь, а впарить некому… А на прошлой неделе – радостный такой бегал, будто покупателя нашел, на этот фрахт за копейки согласился – будто ему самому на Казантип надо этим маршрутом. Нутром чую, где-то тут, в степи, чемоданчик прикопал…

Контейнер вздохнул.

– Короче, ни хрена ты не знаешь, Шнырь. Одни досужие домыслы…

– Вы же меня не убьете, правда? – заскулил наркоторговец. – Пожалуйста!

– Живи, гнида. И Толстого с собой забери. А на Казантип больше не суйтесь, и другим передайте. Сюда наркотикам путь заказан!

Оставив хлипкого Шныря вытаскивать тушу жирного напарника из перевернутой повозки, Контейнер вернулся к отряду. Атаманша Пеева яростно жгла на костре пачки с дурью. Зяблик и Ренькас сторожили пленного. Без лишних разговоров Контейнер направился к бородачу.

– Значит, так, – без обиняков начал листоноша. – Мы работаем на Ферзя и Ивана Зарубку. Наша миссия – найти чемоданчик Рыжехвоста. Я знаю, что его украл Седой. Знаю, что он спрятал его в степи. Возможно, он сейчас с ним скачет. У меня к тебе всего два вопроса: куда он скачет и кому собирается продать товар?

У бородача-пулеметчика глаза стали огромными от удивления.

– Не знаю ничего, начальник, – залопотал он. – Я простой боец, наемник, первый раз с этим караваном еду…

– Не ври, – строго пожурил Контейнер, будто ребенка. – Новичку огневую поддержку никто не доверит. С Седым ты уже работал, он тебе доверяет, раз уж выделил самую важную роль в команде. Не знаю, взял ли он тебя в долю, но ты наверняка в курсе его манипуляций. Так что давай, колись, хватит из себя дурачка строить.

Наркоторговец насупился и пожевал свою бороду. Ренькас и Олька с восхищением смотрели, как Контейнер по горячим следам колет подозреваемого.

– Ладно, – решился бородач. – Все расскажу. Если отпустите.

– Отпустим.

– Про чемоданчик – ничего не знаю. Седой нанял меня в этот рейд. Сказал, деньги небольшие, но по пути подберем в степи товар. Вчера подобрали. Меня он не посвящал. Сказал, если что – прикрывать его отход, мол, даже если меня положат – он потом мою семью все жизнь обеспечивать будет.

– И ты поверил? – криво ухмыльнулся Контейнер.

– Седой врать не станет. Он за товар серьезные деньги поднять собрался.

– Серьезные деньги сейчас есть у Союза Вольных Городов, а они за украденное платить не будут, им проще силой взять обратно то, что и так их по праву.

– Не, – помотал головой бородач. – Седой говорил – покупателя нашел. Точнее, тот сам на него вышел. Начальник убиенного Рыжехвоста.

– Да-а? – заинтересовался Контейнер. – И кто же этот загадочный начальник?

– Седой называл его… Серебряная Маска.

Глава 4

Киев

Евгений Петрович сидел в схроне и крутил патроны. Занятие это было медитативное и требовало от Евгения Петровича полной сосредоточенности и отрешенности от мирской суеты, поэтому дверь стерегли все четыре его дочери и две жены: бывшая и настоящая.

Машинка для патронов осталась с прошлых времен, привезенная еще тестем Евгения Петровича (в семье последнего рождались только девочки, и эту свою особенность тесть непонятным образом передал зятю, которому, несмотря на многоженство, так и не удалось зачать сына) из Америки: «для дома, для семьи», – говаривал тесть, тоже Петрович.

Они вообще были похожи – улыбчивые, полные, высокие, обманчиво-мягкие, с прозрачными, навыкате, голубыми глазами. Несколько наивное выражение лиц «Петровичей», как их прозвали в народе, заставляло врагов недооценивать этих цепких и опасных бизнесменов.

Сейчас Евгению Петровичу было глубоко за пятьдесят, но силы он оставался неимоверной, а нрава – крутого. Впрочем, женщины его обожали, и бывшая жена осталась в его доме, подтрунивая над «увальнем» и ведя хозяйство твердой рукой. Нынешняя жена ее опасалась, а дочери уважали.

Мужики же Евгения Петровича побаивались. Уж слишком он был умный и быстрый. И богатый. На богатство Петровича покушались многократно, но получали только «свинцовые таблетки от жадности» – и побольше, побольше.

Разумеется, такой образ жизни требовал независимости хотя бы в вопросах вооружения.

Крутить патроны, в общем-то, долго и муторно. Сначала нужно собрать стрелянные гильзы, проверить, нет ли стальных – они не пригодны для повторного использования, лопаются, – отмыть в кислоте, промыть дефицитной водой, обсушить. Потом – выбить капсюли, развальцевать, всыпать по мерке порох, вставить пулю, завальцевать. Повторить. Машинка была ручная, и каждое действие Евгений Петрович выполнял сам, нажимая на ручку пресса. Раз, два, три, четыре, звяк! – готовый патрончик отправляется в цинк к товарищам.

Хорошо хоть, Евгений Петрович имел почти неограниченный доступ к «запчастям» – еще несколько лет назад предпринял рискованную экскурсию в пригород Киева, Бровары, на завод «Зброяр»[3], где поживился и готовым боеприпасом, и всем оружием, которое отыскал, и целыми ящиками капсюлей, пуль и гильз, а также банками бездымного пороха.

С тех пор запасы уменьшились, но не истощились. Евгений Петрович боеприпасами почти не торговал – как раз в силу того, что на двести патронов уходило часа два драгоценного времени и километры нервов. Впрочем, он научился находить в этом даже некоторое удовольствие – род медитации, все-таки.

Мысли, не занятые доведенным до автоматизма процессом, текли плавно и причудливо, сменяя одна другую. Евгений Петрович не отслеживал логическую цепочку, знал, что именно в таком состоянии чаще всего приходят озарения. Не такие, конечно, как у его друга, изобретателя Уткина, уехавшего в солнечный и почти незараженный Крым из «грязной», фонящей столицы, но тоже вполне дельные.

Например, Евгений Петрович мельком отметил, что старшая дочь, похоже, беременна. Отцу четырех дочерей трудно не думать об этом постоянно и не подозревать всех встречных мужчин в желании покуситься на невинность дочерей. Еще он подумал, что убежище маловато и надо бы расширить место обитания. Всего тринадцать комнат и одиннадцать туалетов – куда это годится? Ну и кабинет еще, он же – склад, он же – «мужская пещера»… Вырыть, что ли, еще один этаж?

Потом в голову Евгению Петровичу пришла идея взять шестую собаку – к уже имеющимся свирепым на вид, но добрым и пушистым псам, размером с овцу каждый.

Потом Евгений Петрович затосковал по свежему воздуху, ясному небу, по солнцу и звездам, по запаху зелени. Но отправиться в дальнее путешествие хоть в тот же Крым, по слухам, населенный и чистый, мешала природная осмотрительность, несклонность к авантюрам и большая семья. Рисковать здоровьем дочерей, младшей из которых исполнилось десять, Евгений Петрович не мог.

Звякнув, упал в цинк очередной патрон.

– Пап! – в дверь просунулась младшая дочка. – Пап, там какие-то люди. Кажется, заблудились. Называются смешно – «письмоносцы». Просят помощи, они только что с поверхности, и с ними – двое разведчиков Ольшанского. Софийка вернулась!!! Живая!!!

Евгений Петрович так сильно надавил на ручку пресса, что гильза лопнула по шву.

* * *

На хуторе пана Сашко пришлось оставить матроса Воловика – колено все еще беспокоило его, а пану Сашко и его семье могла в ближайшее время понадобиться помощь сильного и смекалистого друга. Ну и кроме того, как подозревала Бандеролька, причиной такого решения стала светловолосая, высокая и улыбчивая, как тростиночка тонкая, соседка пана Сашко. Воловик сам, отводя взгляд, внес предложение остаться, и его не стали отговаривать.

Остался и Костя. Правда, для этого его пришлось обманом заманить в погреб и запереть там. Люда обещала присмотреть за непутевым мальчишкой.

Дальше нельзя было идти детям. Дальше было слишком опасно.

Шифр тоже попросил не везти его дальше – здоровье криптоаналитика внезапно дало сбой, он начал кашлять и чувствовал себя плохо. А может быть, просто положил глаз на радиопередатчик пана Сашко и надеялся довести его до ума.

Кроме того, пришлось оставить машины и всем вместе пересесть на защищенный вездеход – детище семейной паранойи пана Сашко и очумелых ручек местных умельцев. Выглядел вездеход как гибрид танка со спиленным дулом и подводной лодки, и весь был покрыт нашитыми внахлест бронеплитами. Внутри, впрочем, можно было расположиться с пусть минимальным, но комфортом, даже такой большой компанией. Два больших топчана, на которых вшестером вполне можно было спать, «биотуалет» за пластиковой загородкой (унитаз, слив в бак, слив на землю, никакого прямого контакта с внешней средой), резервуар для питьевой воды, резервуар для воды технической, шкаф для продуктов. Два ряда кресел за водителем, а рядом с ним – место штурмана. Последнее было особенно важно, потому что окон в вездеходе не было, и штурману предстояло пялиться в окуляры перископа. Обзор был хороший, потому что перископ можно было поворачивать, но водитель оставался слеп, и рулил (точнее, «рычажил», управлялась машина рычагами) по указаниям. Зато гусеницы давали надежду проскочить и бездорожье, и ямы, и болота, и даже неглубокие водоемы.

Вездеход выгнали в поле, и Телеграф в качестве водителя с Владом в качестве штурмана принялись упражняться, перепахивая целину гусеницами.

– Можно будет что-нибудь посеять, – заметила Люда.

Она руководила погрузкой продуктов, и Бандерольке приходилось сопротивляться: на запасах гостеприимного семейства можно было не только до Киева – до Северного моря доехать…

– Фильтры для очистки воды есть, – наставлял команду Сашко, – если припечет, можно и мочу фильтровать. Что рекомендую, кстати, делать. Воздух тоже очищается. Сухой, конечно, будет, поэтому гарантирую кашель и насморк у всей команды.

– А топливо, – спросил Кайсанбек Аланович, – топливо мы где найдем?

– Ну, как вам сказать… Топливо не нужно.

– То есть?!

– А в нем реактор. Маленький, но вполне ядерный.

Повисло нехорошее молчание. Даже задумчивый Игорь вынырнул из созерцания и выпучился при такой новости.

– То есть, он может рвануть? – пискнула Марика.

– Нет, жалкая вы, Марика, хотя и симпатичная личность! – Кайсанбек Аланович пришел в себя. – Не может. И не излучает. Потрясающе, Сашко, но как?!

– Секрет фирмы, – улыбнулся пан. – Я машинку берег и до ума доводил, а пользоваться – не пришлось, и, надеюсь, не придется. Поэтому забирайте. Мне для вас ничего не жалко!

В последнюю ночь Бандеролька снова услышала губную гармошку, а потом провалилась в тревожный, очень реалистичный сон.

… Она была совсем молоденькой, лет четырнадцать, не больше. Худенькой большеглазой девочкой, не листоношей, обычной. Она жила в небольшом городе, ходила в школу, гуляла с друзьями тихими вечерами ранней осенью, в тех краях – теплыми, сонными, золотисто-зелеными. Взрослые выглядели с каждым днем все более озабоченными, продукты дорожали, и многим семьям уже приходилось экономить. Взрослые спешили по своим делам, а девочка спешила на уроки, потом – на занятия живописью, потом брала большого и очень опасного для всех, кроме нее, ротвейлера, и выводила в сквер, где уже ждали приятели – одноклассники и просто знакомые со двора. Целая компашка ничего не понимающих, растерянных подростков: а папа учил меня стрелять; а моя мама в подполе припасы делает, а то на прошлой неделе в магазинах не было подсолнечного масла; моя бабушка сегодня плакала, думала, я не слышу, спрашиваю: что случилось? Война, деточка.

Война.

До этого война была в книжках и фильмах, ну еще на уроках истории – скучных и зевотных. Подумаешь, какие-то древние придурки мочили других древних придурков. Последний раз такое было, когда прабабушка была маленькой. И больше не повторится, все плохие уже умерли, и вообще – мы же не дураки!

Война бушевала далеко от мирного маленького городка, стертого с лица земли во время той, казавшейся последней, и восстановленного. Взрослые каменели и боялись «мобилизации». На улицах появились люди в новом, будто пиксельном, камуфляже. На полигоне в пригороде бу́хало и бахало – там шли учения, и низко над городом проходили истребители, такие быстрые, что звук отставал от самолетов.

Девочка научилась различать выстрелы, а ротвейлер перестал их бояться.

У девочки все было относительно благополучно: и папу не забирали на фронт, и родители приносили домой еду, даже ротвейлеру хватало на кашу с маслом. Но дорожала квартплата, а зимой грозились отключить отопление везде – и в домах, и в школах. Говорили, будут длинные дополнительные каникулы.

Золотистой ранней осенью холод казался далеким и несбыточным, и только учителя грустнели с каждым днем, да еще – меньше стали кидать объедков бездомным собакам, и каждую неделю собирали для бойцов – когда денежку, когда – «хоть пачку макарон принесите». Девочка приносила.

Потом настал ноябрь. И стало плохо. Девочка не могла даже представить, что бывает так плохо.

По-прежнему ничего не происходило в городе, но только вместо учебы девочки теперь плели маскировочные сетки, привязывая к веревкам лоскуты белой ткани – зима близко. Пальцы мерзли, теплый свитер кололся, трудовичка плакала: «бедные мои, за что же вам, жить бы и жить…». Мама объясняла: «Если вдруг артобстрел, ни в коем случае не беги в дом. И в подвал не беги – засыплет. Падай в канаву, главное, подальше от машин, и жди. Они залпами стреляют… Сто взрывов – и можно другое укрытие поискать. А если вдруг на улицах враги – лезь в погреб».

Девочка не хотела в погреб, ей приснился страшный сон – кругом стрельба, а любимый пес воет в вольере.

Закрывая глаза, она видела бесконечные тряпичные лоскуты на натянутой в спортзале огромной сетке и слышала далекие выстрелы, похожие на удары в гигантский гонг.

Убили знакомого. А потом еще одного. И еще. По телевизору орали оголтело, обвиняя врагов.

Городок, к несчастью, был близко от Киева, и, когда упали первые бомбы, оказалось, что нет спасения – ни убежищ, ни подземелий, ни лекарства от ставшего ядовитым воздуха. Девочка обнимала тяжело дышащего пса и ждала спасения. Она понимала, что больна, и слышала, как рыдает мама, и падал крупными хлопьями не снег – сыпался и сыпался на умирающий город с умирающими детьми радиоактивный пепел…

Бандеролька проснулась с сильно бьющимся сердцем, в холодном поту. Она не видела Катастрофу и ни разу не участвовала в массовых военных действиях – до нападения врагов на Цитадель. Но казалось, что новая глобальная напасть бродит рядом, тянет костлявые руки, скалит зубы: «Не должно, не должно быть живых, вы все умрете, умрете скоро».

«Я должна это остановить, – подумала Бандеролька. Бункеры Возрождения нужны не для спасения листонош, жителей Острога, не для спасения знаний. Они нужны для того, чтобы прекратить войну, чтобы люди снова стали людьми, и чтобы дети никогда больше не умирали, и чтобы не приходилось им плести маскировочные сетки…»

* * *

Внутренности вездехода казались комфортабельными только на первый, и то, не пристальный, взгляд. Но уже после первых нескольких часов поездки Бандеролька поняла, что не все так просто и не все так хорошо.

До Киева было почти пятьсот километров дороги, и не самой хорошей, а проще говоря – направления… Вездеход на ровной поверхности мужественно разгонялся до пятидесяти, обещая всего десять часов тряски, но уже в получасе езды от Харькова скорость снизилась, и дальше агрегат полз, мучительно и одышливо ворча.

В салоне стало жарко, воздушные фильтры, может, и обеспечивали экипаж кислородом, но функцию кондиционеров не выполняли. Лязг, рокот, тряска такая, что лежать на топчанах было невозможно, духота, да еще монотонный писк счетчика Гейгера, свидетельствующий о том, что выходить наружу опасно.

Листоноши, скорее всего, на фон и внимания не обратили бы, но открывать люк – значило подвергнуть опасности группу Верховцева. Бандеролька тряслась в кресле, лязгала зубами и слушала, как переругиваются водитель и штурман:

– Влад! Заснул?! Куда, едреный крот, ехать?

– Прямо ехай. Раз молчу – не сворачивай.

– А я, дырявый лапоть в рот, думаешь, вижу, куда еду?!

Кайсанбек Аланович с трудом сохранял обычную невозмутимость, Верховцев пытался дремать, но вздрагивал на каждой кочке, Марика делала вид, что углубилась в старую бумажную книгу, а Игорь – что размышляет. Бандерольке было одновременно скучно и страшно – то ли клаустрофобия разыгралась, то ли просто железная бочка на гусеницах действовала на нервы. Наконец, она не выдержала:

– Телеграф! И сколько нам так… ехать?

– Сутки, а может, и больше. Петрушка его знает, как дальше дорога. То яма, то канава, то лужа, то куча.

Затрясло особенно сильно.

– А тут лес повалило, – прокомментировал Влад и выругался. – Смените меня! Третий раз уже окуляром в морду получаю!

– А ты правь ровнее! Штурман-юрман!

– Прекратите, жалкие вы, ничтожные пустомели! – слабым голосом отозвался Кайсанбек Аланович. – И без вас тошно. Давайте я вам что-нибудь хоть про Киев расскажу, не знаете же ни черта.

– Знаем, – сквозь зубы буркнул Телеграф, – столица бывшая. Большой город. Вкусные конфеты, много каштанов.

– А что такое «каштаны»? – поинтересовалась Бандеролька.

– Эх, молодежь! – усмехнулся водитель в порядком отросшие усы. – Трава такая древовидная, навроде конопли.

Бандеролька крепко задумалась.

– Не мелите чепухи! – вскинулся Кайсанбек Аланович. – Не трава, а съедобный злак! Знаменитый «киевский» торт делался из муки на его основе![4] Кроме того, Бандеролька, некоторое время городом правил твой тезка, а возможно, и предок – Бандероль. Поговаривали, он был из племени хуторян. Я изучал фольклор, связанный со временами его правления, и могу сказать, что он родственен знаменитому румыну Цепеллину, ксенофобу и параноику. Взять хотя бы ванны из крови распятых младенцев! Кроме того, у каждого подданного Бандероля было по два раба, подвергавшихся жутким истязаниям. Впрочем, подобное было характерно для древних правителей. Вспомним хотя бы российского императора Стерха и сына его Медведя! В эпосе нашел отражение тот факт, что они владели искусством гипноза или же даром убеждения, и при этом вещали из сакральной башни, именуемой «Останкино», а название, несомненно, свидетельствует о том, что возведена она была на древнем кладбище, на останках героев. Во время ритуала поминок пили кисель, и речи Стерха и Медведя прозвали в народе «киселевщиной». В то же время в Америке правил великий О’Бама, по-видимому, ирландец, устраивавший ритуальные жертвоприношения.

Ошеломленный исторической справкой, экипаж попритих. Верховцев, с трудом сдерживающий смех, громко лязгал зубами и ехидно дополнил:

– Не забывайте про цветные революции! Молодежь выходила на площади и закидывала правителей цветами! Это символизировало погребение.

– Естественно, – склонил голову в учтивом поклоне Кайсанбек Аланович. – Как про это забудешь? В итоге, волна народного бунта, бессмысленного и беспощадного, вынудила правительства многих стран «закрутить гайки» и применить ядерное оружие.

– Так что же, – спросила Марика, – мы едем к этим, которые кровь каштанов пили?!

– Нет, мы едем к людям, выжившим в Киеве после Катастрофы, – поправил ее Верховцев. – Они такие же, как везде – от Крыма до Харькова. Есть подлые, есть добрые. Люди, племяшка, во все времена одинаковы. Не праведники и не грешники, просто – люди. Как везде одинаковы коты, и везде одинаковы собаки.

Бандеролька вспомнила котов-телепатов Феодосии и поежилась. Пошта тогда еле живым ушел. Но глядя на улыбающиеся лица профессора и Верховцева, она воскликнула:

– Да они над нами смеются!

Пожилые люди виновато развели руками и засмеялись уже в полный голос. Через несколько секунд хохотали уже все.

Но, продолжила размышлять Бандеролька, Верховцев был прав. Люди оставались людьми и в скальных городах Инкермана, и в убежищах Балаклавы, и в плавучем городе в севастопольской бухте. Люди жили в Евпатории, отстраивали заново Симферополь, и, конечно же, под слоем ядерной пыли в столицах государств тоже жили люди со своими стандартными горестями и радостями. Ведь боль Бандерольки от утраты любимого была той же болью, которую испытывали сейчас сотни и тысячи женщин. И тоска ее по утраченному дому была универсальной для всех, потерявших опору. И даже любовь к друзьям оставалась любовью.

* * *

Кажется, Бандеролька задремала – проснулась от резкого торможения и несколько томительных секунд не могла сообразить, где находится и что происходит.

– Приехали, – пробормотал Телеграф, вернув главу клана к действительности, – Борисполь!

– В чем дело? – спросила она. – Чего стоим, кого ждем?

– Да тут, командир, такое дело: какие-то летающие твари людей жрать собрались, – отозвался Влад. – Ваши приказания?

Штурман не зря спрашивал по всей форме, пусть и прильнув к перископу: выбор был непростой. Счетчик Гейгера по-прежнему щелкал, предупреждая о повышенном фоне, а выйти – значило подвергнуть риску экипаж. В то же время листоноши не могли бросить людей в беде. Если мутанты нападают – нужно выручать.

Бандеролька задумалась всего на пару мгновений.

Из листонош в вездеходе были только они с Телеграфом. Но никто, кроме пожилого коллеги, не смог бы вести агрегат. Кайсанбек Аланович и доктор Верховцев были важны как кладезь знаний. Влад – как штурман. Марику Бандеролька просто успела полюбить и не хотела рисковать ее жизнью…

– Влад. Со мной. Выходим, отбиваемся.

– Хорошо, командир, но руковожу я.

«Шовинист гнилой!» – возмутилась про себя Бандеролька, но озвучивать не стала. Конечно же, у Влада было больше опыта и навыков.

Собирались не просто в спешке – моментально. Благо, Бандеролька при текущем фоне в защитном костюме не нуждалась – при условии, что она не слишком много времени проведет снаружи. Поэтому подхватили оружие и выползли в тамбур, столь тесный, что стоять там было невозможно. Сидеть, впрочем, тоже. Пока ждали закрытия одного люка и открытия другого, Влад успел сориентировать Бандерольку:

– Короче, там летучие кротовины, перепончатокрылые. Такие, знаешь, с лошадь. И два человека. Боеприпасов, я так понимаю, ёк, отбиваются врукопашную. Наша задача: устно проинформировать двуногих о дружественности намерений, а потом колошматить по летучим из всего, что колошматит. Осознала?

– Так точно!

Палить, благо, было из чего: пан Сашко снабдил на совесть, и только прижимистость со здравым смыслом заставили Бандерольку отложить РПГ. Зато вот ранцевый огнемет – почти такой же, с которым она разгуливала по Херсонесу, только мощнее, надела. И любимую «М-16» взяла, переведя в автоматический режим, чтобы по множественным целям – очередями. И «Глок-17» удобно сидел во внутрипоясной кобуре на «час дня» – чуть правее пупка.

И боеприпаса, конечно же, хватало.

Люк плавно отъехал в сторону, и на Бандерольку упала ночная бархатная темнота.

Человеческий глаз привыкает к темноте довольно долго. На самом деле, это не «привыкание», а всего лишь переключение фоторецепторов сетчатки – колбочек, ответственных за «дневное» зрение и различающих цвета, и палочек, действующих при недостатке освещения и реагирующих, в основном, на движение. Сколько бы человек ни тренировался, объясняли Бандерольке в Цитадели, улучшить «ночное» зрение он не может: картинка останется черно-белой, нечеткой, и периферийное зрение будет работать лучше. Поэтому в темноте обычному человеку лучше смотреть расфокусированно и ловить «краем взгляда» то, что шевелится. Еще полезно посмотреть вниз несколько минут…

К листоношам это не относится. За счет особого строения зрачка и хрусталика, а также изменений сетчатки, глаза Бандерольки перестроились моментально. Конечно, она видела не как днем: все было монохромным и более плоским, но картинка стала четкой, и Бандеролька различила тени, скользящие на фоне черного, затянутого дырявыми облаками неба.

Влад же приглушенно матерился и скрипел зубами.

– Пали вверх, – посоветовала Бандеролька, – не ошибешься.

То ли патроны у Влада были с избытком пороха, то ли еще что, но при каждом выстреле из пистолета – а казак предпочел короткоствол – вырывались снопы искр и пламени. Это дополнительно слепило напарника и мешало сориентироваться Бандерольке. Тени, однако, новые мишени заметили и выстрелов вовсе не испугались.

Сложно было понять, что из себя представляют мутанты.

Большие, крылатые, с длинными шеями – и это, пожалуй, все. «Драконы, – подумала Бандеролька, – как в детских книжках. Натуральные драконы. Нападают на рыцарей».

А потом ей стало не до размышлений.

Бандеролька выбралась из люка на броню вездехода и попыталась вести прицельный огонь. Твари были слишком шустрые, так и сновали, и количество их Бандеролька затруднялась определить. Больше десятка – точно. Все-таки пули их доставали, как и все живое – вот с визгом, поймав сразу четыре «маслины», пошла на снижение одна тень. Вторая кинулась следом – то ли на помощь, то ли добить и сожрать.

– Помогите! – заорали откуда-то снизу. – Спасите нас! Люди!

– Огня! – вскрикнул Влад, и Бандеролька не сразу поняла, что он имеет в виду.

Она бросила винтовку, и та повисла на ремне. Раструб, кнопка… из огнемета в небо бьет ослепительный, болезненный для чувствительных глаз листоноши, факел. Вопя, шарахаются в стороны ночные твари.

Бандеролька получила несколько секунд передышки, чтобы отыскать пострадавших.

Их было двое – в костюмах радиационной защиты, неуклюжих. Они стояли спиной к спине, держа оружие неправильно на взгляд неподготовленного. Бандеролька же сразу сообразила: отбивались не прикладами, что чревато, а дульными срезами, что правильно и полезно. Рядом с застывшей парой копошилась летучая тварь, и правда, напоминающая дракона – с перепончатыми крыльями, длинношеяя, загребающая мощными когтистыми лапами… Двое заметили Бандерольку.

– Помогите! – закричал один из них. – Помогите нам! Мой друг ранен!

Влад сориентировался мгновенно:

– Бандеролька! Прикрой сверху!

И кинулся с вездехода вниз, на дорогу. Бандеролька, широко расставив ноги, водила струей пламени над головами пострадавших. Твари шарахались, свет мерцал, и круг видимого пространства то сужался, то расширялся… Следить сразу за Владом и летающими тварями было трудно, и Бандеролька выхватывала из тьмы фрагменты происходящего внизу.

Вот один из спасенных, будто только и дожидался появления Влада, оседает на землю. Второй (девушка?) опускается подле него на одно колено, бдительно поводя головой – охраняет. Вот подбегает в несколько прыжков Влад. Плюхается на землю. Откладывает пистолет. Осматривает пострадавшего – переворачивает его с бока на бок, тормошит, задает вопросы. До Бандерольки долетает:

– Чем?

– Зубами… Цапнул…

– Куда?

– Правое бедро. Внутренняя сторона.

– Давно?!

– Меньше минуты… Вы уже остановились…

– Тысяча мутантов в душу! Он же истекает кровью!

Время вернулось к нормальному течению – рывком, внезапно. Бандеролька едва успела осознать: возможно, у раненого повреждена бедренная артерия, и надо срочно… Впрочем, Влад уже действовал. Она отвлеклась на пару секунд, отгоняя огнем драконов, а когда глянула вниз, казак уже давил на ногу встречного коленом, одновременно выковыривая из аптечки на поясе жгут.

Твари снова кинулись в атаку – на Бандерольку, видимо, решив, что нужно ее устранить, и тогда питательный ужин из двуногих прямоходящих гарантирован. Она танцевала на броне, стараясь не провалиться в люк и не пропустить кого-нибудь из драконов за спину. В лицо дышало жаром, и волосы на затылке вставали дыбом. Бандеролька понимала, что не справится.

– Надо его эвакуировать! Внутрь! – крикнул Влад.

Ночной кошмар продолжался. Бандеролька уже не могла прикрывать Влада и двоих незнакомцев – драконы пикировали непрерывно. От злости она чуть не заплакала и до боли прикусила губу.

– Эй! – Голос раздался из-под ног, и Бандеролька едва не упала. – Чем помочь?

Это был Игорь, на помощь которого листоноша и не надеялась.

– Стреляй по драконам!

Конечно, она не учла, что у Игоря – простое человеческое зрение и богатое писательское воображение. Он ойкнул, и, судя по звуку, чем-то стукнулся о край люка.

– Ты в порядке? Каким драконам?!

Бандеролька выкрутила запорный вентиль на максимум, и новый залп огня показал, каким. Повторять и объяснять не пришлось. Может, Игорь и плохо видел в темноте, но это не мешало ему палить одновременно во все стороны, буквально заливая противника свинцовым дождем. И твари шарахнулись в сторону, отступили, вереща и хлопая крыльями, а Влад с девушкой успели подтащить пострадавшего к вездеходу. Влад вскарабкался вверх и потянул раненого за собой – тот висел безжизненно, видимо, был без сознания.

Бандеролька помогла переправить встреченных в тамбур и загерметизировала люк. Началась очистка – брызнула вода с дезинфекцией, зашумел воздух. Бандеролька стянула шлем и кинулась к пострадавшему.

Как все листоноши, да, наверное, и все жители мира после Катастрофы, она умела оказывать первую помощь. Влад наложил жгут прямо поверх защитного костюма – в разрыв резины видны были выпачканные кровью брюки, и крови было действительно много. Под прозрачным забралом видно было, что парень – совсем молоденький – бледен, но, несомненно, жив. Спасенная девушка разревелась и принялась сбивчиво благодарить «посланных мирозданием». Влад поглаживал ее по спине.

– Верховцев поможет, – решил Игорь, – кровь только нужна для переливания. Какая у него группа?

– Первая положительная, – сказала девушка, – как у меня. Меня зовут Софья.

* * *

Дальнейшую поездку пришлось отложить – оказывать экстренную помощь раненому при сильной тряске нереально. Верховцев и Кайсанбек Аланович возились с мальчишкой. К счастью, бедренная артерия не была порвана, иначе в полевых условиях все могло закончиться плохо, но, видимо, на зубах драконов был какой-то яд, и, хоть парень и не умирал, в сознание он не приходил. Состояние его было стабильным, но оптимизма не внушало, и доктор с профессором вполголоса спорили, как быть и какое противоядие давать.

– Его не лихорадит, – убеждал Верховцев, – и пока что нет причин опасаться! Может, в его состоянии повинно банальное переутомление!

Кайсанбек Аланович звенел склянками, выбирал что-нибудь подходящее.

– Мы с Михаилом, – Софья сидела на топчане, обхватив ладонями стакан с горячим чаем и глядя перед собой, – пришли из Одессы. Точнее, не так. Мы пошли в Одессу отсюда, из Метрограда.

Бандеролька понимала, что ей нужно выговориться, сидела рядом и слушала.

– Мы не знали, остались ли еще живые. Связи не было. Кто-то уходил, но ни разу никто не возвращался. Редкие бродяги… покрытые язвами, шелушащиеся, почти безумные, они бредили, рассказывали про Крым, что там чисто, и люди ходят без масок. И мы пошли. Нас было двенадцать. В нашем отряде – шестеро. Еще шестеро ушли на север…

Бандеролька слушала рассказ, прерываемый вздохами и всхлипами, и видела будто наяву.

После Катастрофы в Киеве мало кто выжил. Радиоактивная пыль, пепел, отсутствие припасов… редкие уцелевшие прятались в подземельях и дрались за еду, пока Ольшанский не объединил их в Метрограде – огромном подземном комплексе, сообщающемся со станциями метро. Работали тяжело, жили впроголодь, но – жили. Через пару десятков лет ученые решили, что на поверхность уже можно подниматься, и тут киевлян ждала новая напасть – мутанты.

Сложно сказать, откуда взялись драконы, занявшие Борисполь, слизни-телепаты из Бучи, хищные растения Склонов, плотоядные медведи Голосеево и прочие невообразимые твари. Выдвигали теорию, что их предки сбежали из зоопарка и зверинцев, одичали и мутировали. И расплодились.

В Метрограде хватало боеприпасов, но не хватало людей – Ольшанский трясся над каждым трудоспособным членом общества. Молодежь не хотела провести жизнь под землей. И Софья, и Михаил не раз и не два участвовали в местных экспедициях, выцарапывая у мутантов столь необходимые припасы и знания. Наконец на совете было принято решение обследовать возможно обитаемый мир.

Уходили с радостью. Правда, в крупные города решили не заходить и вообще сторонились населенных пунктов – вдруг там тоже хватает зверья? По дороге встречали людей, и чем дальше на юг – тем здоровее они были, а слухи о земле обетованной, где можно дышать, где дети бегают по улицам, где не рождаются уроды, казались правдой.

Конечно, здесь было опасно.

Степняки готовы были вырезать друг друга в «теологическом» споре – атеисты против любых верующих, и атеисты побеждали, оказываясь еще большими фанатиками, чем их оппоненты. Верховный жрец одного из племен за помощь потребовал шкуру белого веспертила, но выяснилось, что шкуру он намерен принести в жертву духам – и не одну, а вместе с головами разведчиков…

Встречались с пастухами гидр близ Василькова, неделю блуждали по Софиевской чаще – и все из-за происков сумасшедшего отшельника-телепата, использующего людей для развлечения и интеллектуальных игр вроде шахмат… Мутанта удалось убить, но лишь по счастливой случайности.

Чудом спаслись от ядовитого тумана Кривого озера, потеряв двух друзей.

Так они добрались до Новой Одессы и окунулись в иную жизнь, опасную и незнакомую.

Черное море потрясло Софию даже больше, чем бескрайние степи, населенные мутантами. Во-первых, ни разу еще она не видела такой массы воды. А во-вторых, оказалось, что море, обманчиво теплое и спокойное при первом знакомстве, вовсе не безопасно.

Это листонош трудно было удивить коварством морской стихии, а уж севастопольцы и вовсе знали про морских чудовищ почти всё. Для киевлян это оказалось в новинку. Никогда не забудет Софья огромного спрута, выползшего сперва на набережную, а после бравшего штурмом Потемкинскую лестницу – снабженные присосками склизкие щупальца цеплялись за истертые и раскрошенные ступени, и волочилось за ними непропорционально маленькое тело, похожее на тельце клеща… Жители Новой Одессы чудища не испугались, расправились с ним деловито и привычно, покорив сердца разведчиков.

Они остались в Новой Одессе – договориться о сотрудничестве, наладить контакт. Вместе с новыми знакомыми пережили множество потерь и испытаний: голод, осаду морян. Новая Одесса отчаянно боролась за жизнь – и побеждала.

Софья, Михаил и еще двое уцелевших киевлян выдвинулись в обратный путь… дошли не все. Горько было вспоминать Софье о погибших друзьях. Но радостно нести в Метроград весть: есть живые люди, и есть земли, пригодные для существования, и подмога придет, и по улицам древнего города можно будет ходить без опаски, и вновь зацветут каштаны.

– Из которых торты пекут? – спросила Марика, слушавшая, разинув рот.

– Что? – Софья рассмеялась и тут же помрачнела. – Нет, плоды каштана несъедобные, только на корм свиньям годятся. Но как же эти деревья цветут! Нет ничего красивее в мире – зеленая крона с разлапистыми листьями утыкана бело-розовыми свечами. Старшие говорят, цветущий каштан пахнет дыханием спящего младенца.

Михаил что-то пробормотал.

– Очухается, – сказал Верховцев. – Он, кажется, просто устал и истощен. Ну и укус оказался последней каплей. Драконы не ядовиты?

– Насколько я знаю, нет, – ответила Софья, – прожорливы, но не ядовиты. А зачем вы к нам? Тоже беженцы?

– Не совсем. Мы едем просить о помощи, – Бандеролька задумалась и сформулировала: – о помощи для всего этого проклятого мира.

* * *

Город Бандеролька так и не посмотрела – по причине отсутствия в вездеходе окон. Выехали утром, и всю ночь драконы мешали спать, бессильно царапая обшивку и вереща, а на рассвете Михаилу стало намного лучше, и решено было выдвигаться.

Софья предупредила, что напрямую к Ольшанскому они не попадут, и действовать лучше через ее старого знакомого, отца ближайшей подруги и местного олигарха Евгения Петровича. Бандеролька не возражала – Кайсанбек Аланович успел намекнуть ей, что в столице все всегда решалось «по знакомству», и называлось это явление «кумовство». «Собственно, – пожала плечами Бандеролька, – оно везде так».

Что такое «олигарх», она не знала, но предполагала нехорошее, вроде олигофрена. Спрашивать же было стыдно. Кем бы загадочный Евгений Петрович (ну и имена у них!) ни оказался, все равно он будет благодарен за спасение Софьи и поможет. А помощь была нужна. Ночное происшествие уверило Бандерольку в простой мысли: дальше будет только хуже. Только агрессивнее, радиоактивнее и безлюдней.

– Красивый был город, – вдруг сказал Влад. – Всегда мечтал увидеть. Ему же, страшно подумать, больше полутора тысяч лет!

– Феодосия старше, – заметила Бандеролька.

– А Киев интереснее. Тут чего только не происходило!

– Пусти-ка Софью к перископу, – попросил Кайсанбек Аланович, – а то ты города не знаешь, завезешь нас на Андреевский спуск, и покатимся мы, дребезжа, до самого Днепра. Думаю, купание в Днепре в твои патриотические планы не входит.

Влад, вроде бы, устыдился, и место у перископа уступил. Девушка тут же сориентировалась, хмыкнула: ну, нас и занесло! И принялась отдавать команды.

– Главное, – внушал тем временем Кайсанбек Аланович остальным членам команды, – информация. Снаряжение нам особо не нужно, спасибо пану Сашко, а вот знать, что происходило севернее, необходимо. Что там было во время Катастрофы и сразу после. У нас практически нет информации, как нет и дальнейшего маршрута следования. Признаюсь – мною овладевает уныние, когда подумаю о предстоящем. Конечно, мы одолели изрядный отрезок пути, но впереди ждут тяжкие испытания.

– Не поддавайтесь греху уныния, коллега! – воскликнул Верховцев. – Подумайте: на протяжении всего путешествия мы встречаем рекордное количество добрых и отзывчивых людей. А значит, человечество выживет. Об этом нужно думать, а не о трудностях.

– Правда ваша. Что-то стал я много ныть, жалкая я личность, ничтожная. Следует смотреть в грядущее с оптимизмом, тогда беды обойдут стороной. Ну-с, больной, как наше здоровье?

Разведчик Миша открыл глаза.

– Г-где?!

– Все хорошо! – ответила ему Софийка. – Нас спасли, домой едем. Не отвлекай, я навигацию осуществляю. Тут же не везде на этой бандуре проедешь!

Снова затрясло, и вездеход немного накренился.

– Стоп машина! – воскликнула Софья. – Вот мы и приехали. Я первая выйду, как договорюсь обо всем, вы – следом.

* * *

Не то чтобы Евгений Петрович был негостеприимным человеком, просто в подземелье мертвого города редко появляются вменяемые чужаки. В основном – перепуганные и больные странники или безумцы, прятавшиеся в подвалах со времен Катастрофы.

А если пришелец вдруг оказывался здоров, то наверняка был бандитом. Метроградовцы, сплоченные испытаниями и спартанскими условиями жизни, отбивались скопом, но в последнее время бандитов стало подозрительно много, и ходили разговоры о том, чтобы вывести на поверхность хорошо вооруженные патрули. Ученые Ольшанского в срочном порядке разрабатывали бронированные машины. Брошенных-то хватало, но они проржавели и пришли в негодность, а в подземельях пользовались дрезинами… В общем, надо было что-то делать.

В пользу загадочных «почтоносцев» говорило то, что они спасли Софийку, подружку дочерей Евгения Петровича, девушку симпатичную, но на всю голову авантюристку. Это, конечно, могло быть военной хитростью, о чем не стоило забывать, и Евгений Петрович писк счастливых девчонок притушил, решив самостоятельно разобраться с гостями.

Вмешались обе жены, прошлая и нынешняя.

– Не прав ты, Петрович, – сказала старшая. – Не надо допрос устраивать. Обыщем быстренько, посадим за стол, нальем – и они все сами расскажут. По человеку всегда видно, когда он врет. Уж мне поверь. Меня даже твоими глазами бесстыжими не проведешь.

Евгений Петрович кивнул, соглашаясь, погнал женщин накрывать на стол, а сам, прихватив любимый «Глок», выбрался в тамбур – встречать, на всякий случай отправив Ольшанскому короткое сообщение с просьбой, если Петрович через полчаса снова не выйдет на связь, прислать подкрепление.

Гости, надо отдать им должное, выглядели нормально. В защитных костюмах, чистые и здоровые, а главное – Софийка предупредила, наверное, – без оружия. Послушно разделись и дали себя обыскать (девушек, особенно темненькую, коротко стриженную, главную в отряде, Петрович обыскивал с особым удовольствием). Держались просто, скромно, что Евгению Петровичу тоже понравилось.

Чем хороша большая семья – не нужно ломать голову над угощением для внезапно забредших на огонек. Что есть в печи – на стол мечи.

В печи доходил свиной окорок, густо нашпигованный чесноком и сладкой подземной морковью, и млели под капающим с него мясным соком крупные шампиньоны, начиненные луком. Окорок достаточно было взять за косточку и встряхнуть, и мясо падало на подставленное блюдо, где тут же посыпалось обильно зеленью, выращенной под лампами дневного света. К этому великолепию непременно прилагалась бутылочка запотевшего самогона самой высокой очистки, прозрачного, как слеза младенца. А на сладкое жены Евгения Петровича сообразили пудинг, не пожалев дефицитной муки.

Гости, издалека учуяв угощение, дружно сглотнули, и в животах у них заурчало. Это было, наверное, добрым признаком, но Евгений Петрович решил не расслабляться. Это они пусть расслабятся и утратят бдительность, а он будет смотреть и слушать…

Пока рассаживались – знакомились, обменивались ничего не значащими фразами. «Письмоносцы» оказались листоношами, экспедицией, посланной на север могущественным крымским кланом.

– Крым! – обрадовался Петрович. – Туда давным-давно уехал в поисках лучшей доли мой друг, изобретатель Уткин. Даже не знаю, жив ли…

– Уткин?! – воскликнул самый пожилой листоноша. – А как же! Знаем!

Петрович не поверил своим ушам и потребовал доказательств. От радости он даже выпил и едва не пропустил время, когда нужно было выходить на связь с Ольшанским. Мир, тесный мир подземелий, раздвинул границы, и показалось, что пахнуло откуда-то сладким крымским ветром.

* * *

Никогда раньше Бандеролька не бывала в столь огромном подземном комплексе. После застолья у милейшего Евгения Петровича вся команда погрузилась на дрезины и собралась в путь – представляться Ольшанскому, лидеру Метрограда.

Как пояснил Петрович, жилыми сделали не только станции метро, но и огромные подземные торговые комплексы, так что места всем хватало.

В туннелях было темно и сыро, сверху капало, а путь освещали только фонари, установленные на дрезине – на носу и корме. Евгений Петрович предупредил, что даже близкие и обжитые ходы таят в себе немалую опасность: приходят крысы, и не обычные пасюки, а здоровенные злобные твари. Выползают из технических туннелей слизневики, тараканопауки и много еще тварей, не имеющих названия. И, хотя туннели метро завалены, чтобы преградить дорогу к Метрограду нежелательным гостям, случаются набеги одичалых Троещины, непонятно, как перебирающихся на Правый берег, мародеров и заезжих бандитов. Слишком много выходов на поверхность – все не закроешь…

С остальными линиями метро подземный комплекс сообщался в районе станции «Площадь Льва Толстого» Бандерольке это название ни о чем не говорило, но вот на станцию метро посмотреть было забавно.

Туннель внезапно стал выше, по правую руку оказался какой-то постамент, за ним в полумраке – станция была освещена – угадывались какие-то арки, слышались человеческие голоса, несло подгорелым жиром и свиным навозом.

– Можно посмотреть? – спросила Бандеролька. – Пожалуйста. Я никогда не была на станции метро.

– Давайте, – легко согласился Евгений Петрович, – проведу вам экскурсию. Здесь у нас просто, если можно так выразиться, площадь. Место общественное, спокойное – за спиной километры обжитых туннелей, заставы, охотники на крыс, патрули. Впереди – Метроград, столица… Пойдемте, посмотрим.

Они высадились на постамент, названный Петровичем «платформой», и нырнули в арку.

Зрелище Бандерольку поразило, но отнюдь не в хорошем смысле этого слова. От духоты у нее закружилась голова, от смешения запахов – защипало в носу. Они оказались в рукотворной пещере, не очень высокой и совсем не широкой, в которой кишели люди. Сотни людей. В проемах арок, отделявших платформу от путей, стояли лотки с товарами и палатки. На стенах развешены были тусклые электрические лампы, дребезжал где-то генератор, отовсюду доносилась музыка, смех, споры. Жарилось на углях мясо, нанизанное на шпажки, сновали под ногами дети… Словом, обычная ярмарка, только загнанная в тесноту подземелья.

– И вы здесь живете, – пробормотал Кайсанбек Аланович, – вы живете здесь десятилетиями! Эти дети ни разу не видели солнца.

– Зато они живы и здоровы, – ответил Евгений Петрович. – В первые годы рождалось много мутантов. Вы не представляете, сколько было трагедий. Эти дети… они же были обречены на медленную смерть. И некоторые родители считали, что нужно их избавить от этой участи, облегчить мучения… а некоторые… Мы были разрознены и озлоблены. Конечно, есть недовольные жизнью в Метрограде. Особенно молодежь, не помнящая ужасов прошлого. Им не нравится обязанность работать, тяжело работать и всем делиться. Им не нравится недостаток воздуха – хотя другого мира они не знают. Им не нравится строгость наших законов, и Ольшанского они называют диктатором. Если разобраться, с формальной точки зрения они правы. Но без твердой руки мы бы скатились в анархию… Не стоит забывать историю. Киевляне всегда были вместе, один за всех. Так и выживали.

– А какой он – Ольшанский? – спросила Бандеролька.

– Военный. Жесткий. Усталый. Хороший мужик, если разобраться. Ну, пойдемте, пора. Сувениров вы у нас не купите, только грибы и свинину…

* * *

Многоуровневый торговый комплекс когда-то, видимо, был роскошно отделан и еще сохранил следы былого величия. Конечно, витрины магазинов были разбиты или закрыты – досками, листами жести, занавесками – там жили семьи и одиночки. Конечно, полы были покрыты слоем грязи, а шикарные люстры не работали, и к стенам привинтили все те же тусклые лампы в мутных плафонах. Конечно, витали здесь запахи вовсе не праздничные: немытых тел, еды, гари, стирки… И все же местами Бандеролька могла представить, как здесь было раньше.

Стекло, мрамор, самодвижущиеся лестницы, радостные, пришедшие за покупками и в рестораны, богато одетые люди (как в книжках и старой кинохронике!), непременно – женщины в длинных платьях, джентльмены в костюмах, пушистые карликовые собачки на руках и запах духов, похожий на запах лучших цветов. И все чистое, все сверкающее, великолепное…

Бандеролька вынырнула из грез, оказавшись перед закрытой дверью, у которой несли караул крепкие седовласые ветераны.

– Петрович! – расплылся в улыбке один из них. – А кто это с тобой?

– Делегация из Крыма.

– Ох ни хера! А что там наш Уткин?!

– Потом расскажу, пропускай давай. Нас Ольшанский ждет.

Дверь распахнулась, и делегация оказалась в кабинете Ольшанского. Видно было, что диктатор рассчитывал на проведение больших совещаний, а может, и проводил их – Т-образный стол легко вместил и листонош, и команду Верховцева, и Евгения Петровича. Сам Ольшанский сидел во главе стола – подтянутый, суховатый, в военной форме без знаков отличия. Пегая щеточка усов, гладко выбритые щеки, ежик волос.

– Генерал, – Евгений Петрович стал серьезен, – вот, доставил.

– Я тебе, Женя, доверяю, но с гостями все-таки побеседуем. – Колючий взгляд обежал команду и остановился на Верховцеве, может быть, из-за схожести причесок. – Чем подробнее будет ваш рассказ, тем лучше. Кстати, как там, на Трое?

– Насколько я понимаю, генерал, – улыбнулся Кайсанбек Аланович, – славная древнегреческая Троя давно прекратила существование. Во времена, мягко говоря, легендарные.

– Хм. Я имел в виду несколько другое… ладно, допустим, вы не с Троещины. Допустим, вы и правда пришли из Крыма. Вы же понимаете, что обман легко вскроется.

– А мы вас не обманываем, – Бандеролька поднялась, – и даже помощи не просим. Мы спасли ваших разведчиков и привезли в Киев. Все, что нам нужно, – информация. Нам предстоит долгий путь, и мы просим о помощи: не оружием и не транспортом, они у нас есть, а информацией, картами. Взамен мы расскажем все, что знаем. Я – Бандеролька, глава клана Листонош.

Про листонош Ольшанский так же, как и Евгений Петрович, ничего не слышал, и Бандерольке пришлось повторить все сказанное ранее: и про Уткина (Кайсанбек Аланович красочно дополнял), и про трагическую судьбу листонош, и про загадочного Человека в Серебряной Маске, угрожающего народам Крыма.

Генерал слушал, задавал уточняющие вопросы, и в какой-то момент Бандеролька поняла: верит. Этот жесткий и битый жизнью человек верит потому, что хочет верить. Потому что устал от одиночества, от страха за жизнь своих соратников, стосковался по нормальному общению.

– Я был в Крыму еще малышом, – сказал Ольшанский. – Либо вы очень хорошо подготовились… но бандиты туповаты и не стремятся к качественной диверсионной подготовке. Либо вы и правда оттуда. Скажите, в Черном море можно купаться?

– Ваши разведчики расскажут в красках, – поморщилась Бандеролька. – Увы, море утрачено для нас. Я бы смогла, но вы…

– А почему?

– Я – мутант. Листоноши проходят ряд специальных модификаций еще в самом нежном возрасте, когда организм формируется. Мы устойчивы к радиации… собственно, большинство крымчан устойчивы – эволюция, остальные вымерли. Мы хорошо видим в темноте. У нас очень быстрая реакция, хорошая память и выносливость.

– Хоть на службу вас принимай… и за что Человек в Серебряной Маске на вас ополчился? Есть идеи?

– Ни малейших. Я знаю одно: он опасен для всего человечества. И мы идем на север, к Бункеру Возрождения, чтобы было, что противопоставить ему, чтобы возродить мир.

– Нет смысла возрождать, нужно строить новое. Хорошо. Давайте подумаем, чем могу помочь.

Ольшанский поднялся и вытащил из сейфа стопку старых карт.

* * *

Прямой путь на Шпицберген был невозможен – никто не знал, что делается в европейских странах, но кое-какое представление о происходящем в России и Беларуси Ольшанский имел – по обрывкам рассказов, по найденным военным планам…

Он считал, что мимо страшно зараженной, разрушенной Москвы не пройти. Ведь там, в столице России, могли сохраниться технологии, которые позволят листоношам двигаться дальше. Но и до мегаполиса добраться – задача нетривиальная.

Многие города на Европейской территории России были разрушены ядерными ударами. Например, Тула с ее оружейными заводами, Обнинск, где бомбили одну из первых АЭС… Нет, листоноши могли бы проскочить на своем вездеходе сквозь эти опаснейшие безлюдные места, но вместительность их транспорта такова, что много припасов на борт не возьмешь. Проще говоря, придется двигаться зигзагом, от города к городу, чтобы пополнить запасы воды и пищи, и, может быть, найти новую информацию.

– Минск, – предложил Ольшанский и показал маршрут.

– Через Зону отчуждения? – засомневался Кайсанбек Аланович. – Чернобыль…

– Бросьте. Сейчас вокруг – один сплошной Чернобыль. Реакторы не пострадали, насколько мне известно, иначе бы я тут с вами не сидел. Обойдете по краешку, а там до Минска рукой подать. Насколько я понимаю, в Минске должны были остаться выжившие. Правда, разведчики, отправленные туда, еще не вернулись, и связи нет, а мы постоянно «прощупываем» эфир. Но связи может не быть по причине высокого фона, а разведчиков могли сожрать мутанты или убить бандиты. Вы же представляете, сколько здесь банд? Меньше, конечно, чем в менее зараженных местах, но все же…

– Кстати, о Чернобыле, – Евгений Петрович хлопнул ладонью по лбу, – а ведь мне рассказывали, что живут там чудаки! Называют себя «сталкерами», поклоняются древнему богу Боблу, какая-то у них сложная иерархическая система. А! И реактору законсервированному тоже поклоняются. Один бродяга рассказывал, правда или нет – не скажу, не знаю.

– Ну, с ними встречаться необязательно. Да и не нападут мелкие банды на хорошо вооруженный отряд… Эх, было бы мне, на кого все это оставить, – Ольшанский повел рукой вокруг себя, – рванул бы с вами! А так… Отдохните, изучите карты, все, что нужно – дадим. Чем богаты, как говорится. И – в путь.

– Спасибо, – поблагодарила вежливая Бандеролька, – мы обязательно выйдем на связь, когда доберемся до Минска. По крайней мере, попытаемся.

Интерлюдия 2

Дневник Пошты

Улучив свободную минутку, что с каждым днем пути получалось сделать все реже и реже, Бандеролька достала из рюкзака тетрадь с дневником Пошты. Чтение путевых заметок молодого, еще немного наивного друга помогало девушке не терять хоть и малую, но все-таки надежду на успех этого безумного похода по выжженным радиацией пустошам.

Натянув резинку налобного фонаря, чтобы не мешать дрыхнущей рядом Марике, Бандеролька открыла тетрадь наугад и, прочтя буквально несколько строк, перенеслась в родные крымские степи.

… День двести пятый.

Сегодня на нашу Цитадель в Джанкое напали степняки. Конечно, в крымских степях, раскаляющихся в полдень до температуры, пригодной для жарки яиц на голых камнях, а ночью остывающей до ледяной росы на чахлой траве, люди быстро сходят с ума. Не все, конечно. Например, казакам удалось приспособиться к радикально изменившейся окружающей среде. Есть еще несколько поселений выживших, что окопались в землянках и отгородились от мира стеной частокола… так было в моем родном поселении. Но большинство обитателей степей – это обезумевшие убийцы, звери в человеческом обличии, жаждущие напиться крови любого, кто не входит в их стаю. Обычно такие шайки степняков обходят крупные поселения стороной, предпочитая нападать на одиноких путников или грабить караваны. Но вот чтобы так, посреди белого дня, наброситься нестройными рядами на одну из самых неприступных крепостей острова Крым… У них точно мозги запеклись, словно яичница на камнях.

– Что? Какая яичница? – спросил меня стоящий рядом на крепостной стене Лазарь. Похоже, что я уже некоторое время размышлял вслух.

– Не бери в голову, – отмахнулся я и посмотрел на приближающегося противника при помощи армейского бинокля. Оптика была хорошая, еще из запасов НАТОвской базы, и заполучил я ее довольно легко и просто, выменяв на кучу ненужного барахла вроде стопки порножурналов и консервов с просроченной тушенкой.

Степняков привалило изрядно, но обнадеживало то, что вооружены они были хуже, если не сказать – совсем паршиво. Видимо, на штурм Джанкоя их толкнуло отчаяние: то ли кочевники начали голодать, то ли у них патроны заканчиваются, то ли это была попытка группового самоубийства.

Я попытался обнаружить в суматохе и толчее под стенами признаки командования, но не смог: если и можно было назвать вот это вот боевым порядком, то только в лихорадочном бреду! Мохнатые степные кони носились беспорядочно, всадники орали и размахивали холодным оружием разных эпох и стилей… точнее, кустарно изготовленными и кое-как заточенными кусками металла.

– Вот что, Лазарь, – сказал я, – сходи-ка ты узнай, что нам…

Договорить не успел: ударил набат, созывая всех листонош на защиту Цитадели. На самом деле, порядок действий на случай нападения был прописан в уставе, но кто же читает устав? Я точно не читал и не собираюсь – скучный он и монотонный, сразу засыпаешь, уткнувшись мордой в книгу.

Мы с Лазарем переглянулись, и я понял: он тоже с уставом не ознакомился.

Ну кому в голову может прийти напасть на Джанкой?!

Признаться, мне стало стыдно: сейчас все будут заниматься делом, а мы с Лазарем – мешаться и путаться под ногами. Хоть бы не навредить, раз уж помочь не можем.

На счастье, на наш участок стены поднялся один из листонош постарше и поопытнее, Конверт. Вообще я его не очень уважал, считая человеком сугубо военным и, признаюсь, туповатым – насколько это применимо к листоноше. По крайней мере, Конверт был до крайности прямолинейным, и чувство юмора у него отсутствовало.

Но сейчас именно такой руководитель нам с Лазарем и был нужен: голову даю на отсечение, Конверт устав не просто внимательно изучил, что называется, с карандашом, он его наизусть знает.

Так и оказалось.

К счастью, стояли мы там, где и должны были находиться «согласно боевому расписанию», как изящно выразился наш старший товарищ. Вдохновляющая речь от Конверта была коротка и исполнена ораторского величия. Привожу целиком, потому что восхищаюсь до сих пор: я так никогда не смогу.

– Так, щенки, – произнес Конверт и плюнул со стены вниз, на голову врагу, – ща начнется мочилово. Мы будем их бить, они – нас. Ваших задач три: не навернуться со стены, это раз, стрелять во все, что внизу, это два, не попасть под пулю, это три. Вопросы?

– Ясно – понятно! – хором отрапортовали мы и выпучили глаза.

Впрочем, стрельба и мочилово начались не сразу. Степняки по-прежнему гарцевали внизу, может быть, надеясь нас таким образом деморализовать. От нечего делать я укрылся за выступом и открыл дневник…

На этом запись обрывалась и продолжалась на следующей странице. Видно было, что рука Пошты дрожала, когда он писал:

Все было страшнее. Как… Ладно. Надо записать. Я должен это записать, выдавить из себя, избавиться от тошноты бессилия.

Все было страшнее, чем я представлял. Степняки пошли на штурм внезапно и неожиданно организовано. Признаться, я ничего не понимал, вообще не соображал, когда началась стрельба, и советы Конверта стали актуальными. Стратеги, может, что-то решали, а я палил во врагов и пытался не нарваться на пулю.

Краем глаза я все время видел Лазаря – друг был бледный и сосредоточенный; наверное, я и сам выглядел примерно так же.

А потом Лазарь внезапно пропал. Я в первые секунды не понял, что случилось, и тут Конверт заорал над ухом:

– Тащи его к врачу! Срочно тащи его к врачу!

Кого? Куда? Зачем? Конверт схватил меня за шкирку и дернул вниз, и тогда мой взгляд наткнулся на Лазаря. Друг… Мне тяжело писать об этом. Я прожил достаточно и многое повидал, я сам убивал, в конце концов.

Но Лазарь был моим другом.

Вот самое страшное: не «мой друг», а «БЫЛ моим другом».

По рубашке в районе живота расползалось кровавое пятно, и Лазарь зажимал его ладонями. Ранен в первой же стычке, на стене Цитадели – признаюсь, я почувствовал только досаду, даже страха не было – я не верил, что с Лазарем что-то может случиться. Подхватив друга под мышки, я перевалил его через плечо и, придерживая, побежал вниз, к лекарю.

Наш Лекарь – Антон Юрьевич. Нет. Нашим лекарем тогда БЫЛ Антон Юрьевич. Тоже – был…

Лазарь стонал слабо, и его кровь промочила мою рубаху. Ощущение теплого и жидкого… кажется, я никогда не смою эту кровь, она впиталась в мою кожу. Я уже не буду прежним. У Антона Юрьевича было много работы, раненых сносили со всех сторон. Уже пятеро наших друзей нуждались в лечении. К облегчению, я не увидел среди них Бандерольки, хотя боялся этого.

Кинув беглый взгляд на Лазаря, Антон Юрьевич тут же оставил пацаненка, которому бинтовал руку, поврежденную стрелой, и кинулся к моему другу.

Я понял, что дела совсем плохи: помощь оказывают в порядке поступления, если повреждения примерно одинаковые, а «без очереди» принимают только самых тяжелых. Конечно, я знаю основы первой помощи, умею накладывать жгуты и повязки, но наивная уверенность в бессмертии тех, кто нам симпатичен, не дала мне верно оценить состояние Лазаря.

– Помогай! – буркнул лекарь.

Вдвоем мы разрезали одежду на Лазаре и занялись его раной.

Входное отверстие от пули – небольшое. Она не прошла навылет, застряла во внутренностях… разорвав их. Попадая в тело, пуля не движется по прямой, она сминает, разрывает и деформирует ткани вокруг себя и изменяет траекторию полета на слабо предсказуемую.

Лазарю не повезло.

– В операционную, – пробормотал Антон Юрьевич, – его нужно шить.

Наша фельдшер Марка, занимавшаяся до того перевязками, все поняла.

– Без меня справитесь? Я останусь здесь, тем более, – она прислушалась, – кажется, все заканчивается.

Стрельба и правда стихла, слышался уже не слаженный грохот выстрелов, а отдельные хлопки.

Мы с Антоном Юрьевичем взяли носилки, погрузили на них Лазаря и бегом кинулись к операционному блоку. Мы правда спешили. Я никогда себе не прощу, но, похоже, не в нашей скорости было дело.

Когда мы подошли к двери, заметили, что Лазарь уже не стонет.

Когда мы выгрузили его на операционный стол, он перестал дышать.

Дальше я помню смутно. Когда Антон Юрьевич дал мне стакан воды, я… откусил край стакана. Больше всего я жалею, что не держал друга за руку в его последние секунды.

Приступ мы отбили. И все, кроме Лазаря, в тот день остались живы.

Степняки скрылись.

Исторически сложилось, что своих погибших товарищей клан Листонош хоронил за стенами Цитадели. В первые месяцы строительства крепости редкий день обходился без жертв. Нападение мародеров, радиация и отравленная еда косили людей десятками. А тогда каждый метр внутри Цитадели был на счету. Поэтому и хоронили своих сперва в общих могилах неподалеку от Джанкоя, а затем и по отдельности, когда смерти стали почти столь же редким явлением, как и до Катастрофы. Теперь там целое кладбище, огражденное невысоким тыном.

На похороны Лазаря я поехать не смог – от нервного потрясения у меня сильно поднялась температура, и Антон Юрьевич убедил меня остаться в Джанкое. Чем, собственно, и спас.

Иногда я задумываюсь: всего шаг отделяет нас от смерти – каждую секунду жизни. Мы не знаем, сколько раз разминулись с Костлявой, сколько раз, не заметив, обошли – куда-то не поехали, что-то не сделали, не встретились с дурным человеком. На самом деле судьба хранит нас – ровно до того единственного случая, когда Безносая заступает дорогу. Грех жаловаться.

Антон Юрьевич сам правил похоронной телегой.

Этого я не видел – это мне потом рассказали – как было.

Небольшой отряд ехал вдоль реки, дорога шла над обрывом – я был там множество раз и могу представить, поэтому временами мне кажется, что я присутствовал при этом, что я шел рядом с телегой, едущей тихо – дань уважения, что на козлах сидел Антон Юрьевич, и ветер гладил сухую траву, а Лазарь, закрытый белой простыней, спал вечным сном.

Степняки напали внезапно – небольшой отряд, видимо, мстители. Сопровождающие Лазаря в последний путь успешно отстреливались, но у степняков непонятно откуда оказался миномет. Мина угодила прямо в телегу, у Антона Юрьевича не было шансов спастись. Лошадь рванула с места, и вместе с останками Лазаря рухнула с обрыва в реку.

Когда расправились со степняками, лекаря искали, но ниже по течению к берегу прибило только несколько досок, а тела моих друзей так и не нашли…

Глава 5

Человек в серебряной маске

Потолок был белый, стены белые, простыня белая. От белизны болели глаза. Болело лицо, болело все тело. Он лежал на кровати и не мог пошевелиться.

«Позвоночник, – пронзила страшная мысль. – У меня перебит позвоночник. Я теперь инвалид. Но почему же так адски болят ноги и руки? Я же не должен ничего чувствовать».

Очень осторожно, опасаясь вспышки дикой боли, он попробовал пошевелить пальцами ног. «Получилось! У меня получилось, я не калека!» Просто лодыжки были стянуты чем-то тугим и плотным. «Кандалы?»

Потом он пошевелил пальцами рук. Удача! Хотя с запястьями – та же беда.

«Значит, я не парализован. Просто прикован к кровати. Теперь надо попробовать пошевелить головой. Оторвать затылок от подушки, медленно, еще медленнее… Теперь все видно. Тугие кожаные браслеты охватывают запястья и лодыжки, натянутые цепочки тянутся к раме прочной металлической койки. Больница? Тюрьма? Точнее, тюремный лазарет.

Где я?

И, что еще важнее, кто я?»

Он не мог вспомнить своего имени. Он вообще ничего не мог вспомнить! Какие-то обрывки, яркие пятна… Он куда-то бежал. В кого-то стрелял. Потом – долго ехал. Дорога. Пыль. Жара. Опять перестрелка. Драка. Перестрелка. Взрыв. Темнота.

От попытки подхлестнуть отсутствующую память напряглись и задергались все мышцы. Стало больно.

«Надо расслабиться. Вдох. Задержка дыхания. Выдох. Еще раз. И еще. Пока не успокоится сердце, кровь не перестанет пульсировать в ушах и висках.

Я жив. Это самое главное. Ранен, привязан к кровати, не чувствую лица, не помню, как меня зовут – но жив! Я выжил! И буду жить дальше!

Почему так болит лицо? И что за фигня маячит в самом низу поля зрения? Какая-то белая бахрома… Марля. У меня забинтовано лицо. Обгорел при взрыве? Вероятно. Зато глаза целы.

Во всем надо искать позитив.

А что у меня с голосовым аппаратом? Челюсть двигается. Зубы на месте. Язык – шершавый и опухший, шевелится. Попробуем что-то сказать».

– Эй?

Он не понял, удалось ли ему издать членораздельный звук. Скорее всего, это походило на неразборчивое хрипение. Зато заработал слух. Что-то мерно попискивало рядом. Какая-то медицинская аппаратура. Из-под белой простыни тянулись провода.

«Меня подключили к монитору. Значит, тут есть технология. Есть электричество. Самое удивительное – есть люди, которые умеют всем этим пользоваться.

Куда же меня занесло?»

Раздался новый звук. Шипение. Гидравлика. Потом – щелчок. Металлический. Скрежет железа.

«Это гермодверь. С гидравлическим приводом и поворотным запирающим механизмом.

Откуда я все это знаю?»

Потом раздались звуки шагов. Резиновая подошва со стальными набойками. Кафельный пол.

– Очнулся? – прозвучал женский голос. – Хорошо. Не пытайся говорить. Ты обколот лидокаином, но это не сильно помогает при твоих травмах. И не дергайся лишний раз, за этим мы тебя и привязали.

Женщина, говорившая все это – очевидно, врач или медсестра, оставалась вне поля зрения. Опять шаги, где-то в изголовье кровати.

– Так-так-так, – сказала женщина. – Давление в норме, пульс тоже. Спокоен, как удав. Повышенный болевой порог… Слишком много эритроцитов. Ускоренный метаболизм, отличная регенерация тканей. Так я и думала. Уж не мутант ли ты часом?

Она склонилась над койкой, и он наконец-то смог ее увидеть. Блондинка, лет сорока, бледная кожа, тело скрыто мешковатым зеленым комбинезоном.

– Меня зовут Оксана, – сообщила она. – Я – медсестра. Не дергайся.

Оксана бесцеремонно оттянула ему веко и посветила фонариком в глаз.

– Ага. Супераккомодация, – проговорила она. – Точно, мутант. Небось, еще и в темноте отлично видишь, никталоп, а?

Что такое «никталоп», он не знал. А вот слово «мутант» вызвало в душе давнюю, застарелую обиду. Так его дразнили в детстве.

– Не повезло тебе, дружок, – продолжала Оксана. – У нас, в Легионе, мутантов не очень жалуют. Обидно, наверное, выжить во всех этих передрягах и быть пущенным на метан в одном шаге от новой жизни?

«На метан?! Ах вы твари!»

Он понял, что надо срочно валить отсюда. Убить эту Оксану, снять с нее комбинезон, переодеться и валить, пока гермодверь не закрылась. А для этого надо освободить хотя бы одну руку.

– Ну-ну, не дергайся, – успокоила его Оксана и поправила повязку на лице. – Шучу. Может, тебя и не распылят сразу. Если докажешь свою полезность. Будет так, как Командор решит. А сейчас, дружок без лица, лучше бы тебе поспать. Во сне ты регенерируешь быстрее, меньше тратишь энергии на бесполезные подергивания.

Он не хотел спать. Но Оксана уколола его в шею, и он провалился в черное забытье.

* * *

Плохо было то, что ему ничего не говорили. Через два дня он начал питаться сам – Оксана кормила его с ложечки жидкой мерзкой овсянкой. Через три – разговаривать, с трудом, шепелявя и глотая звуки, – но Оксана не отвечала на его вопросы. Вообще ни на какие. Ни «где я?», ни «как я сюда попал?», ни «что это за место?» не удостаивались даже короткого ответа.

Через неделю он смог ходить. Тут к Оксане приставили в помощники здоровенного и, по всей видимости, немого амбала в таком же мешковатом комбинезоне – видимо, опасались, что быстро поправляющийся пациент начнет дурить.

Дурить сил не было. Он еле ходил от койки до унитаза и обратно. Зеркала в палате (камере?) не было, но, ощупывая лицо под бинтами, он понимал, что лица у него больше нет. Только сплошная незаживающая рана, которая зверски болела, несмотря на все уколы обезболивающего.

«Ну, – подумал он как-то, – раз уж они тратят на меня дорогостоящие препараты, сразу убивать не станут. Планируют допросить, как минимум, – но тут их ждет суровое разочарование, память по-прежнему не возвращалась. Или как-то использовать. Но как?»

Он спал, ел, принимал таблетки и проходил процедуры.

Окончательно он восстановился через месяц. Все, кроме лица и памяти, пришло в норму.

– Поздравляю, – сказала Оксана. – Ты практически здоров. Хочешь на прогулку?

Он хотел. В сопровождении амбала и Оксаны он вышел через гермодверь – и оказался в темноватом коридоре, в стенах которого было еще десятка два подобных дверей. У стен стояли пустые больничные каталки, пахло дезинфектантом.

Лазарет. Строгого режима.

Они медленно прошли втроем по коридору и уперлись в лифт. Большой, грузовой, с решетчатой дверью.

– Дальше ты сам, – сказала Оксана, пока амбал открывал дверь. – Лифт поедет вниз, в подвал. Там темно и страшно, но ты же мутант, хорошо видишь в темноте. Пройдешь через подвал. Там будет лестница. Поднимешься по ней. Там тебя встретят.

– Зачем? – спросил он.

– Можешь считать, это твой выпускной экзамен. Или, если угодно, процедура получения входного билета.

– Не понял?..

– У нас небольшая, но очень могущественная организация, – пояснила Оксана почти ласково. – Очень могущественная – потому что мы не держим бесполезных членов. Чтобы попасть в Последний Легион, тебе надо продемонстрировать свою полезность. Все свои, так сказать, таланты. У тебя их, судя по мышечному тонусу, немерено. Давай, смелее, удача не любит робких.

Он прикинул, что, в принципе, мог бы сейчас сломать шею амбалу, взять Оксану в заложницы и пробиваться к выходу с боем. Но зачем? Проще было пройти тест и посмотреть, что будет дальше.

Он вошел в лифт. Захлопнулась дверь. Амбал дернул рычаг, и лифт поехал вниз.

Ехал долго. Подвал был глубоко. «Интересно, – подумал он отстраненно, – что меня ждет? Полоса препятствий? Битва с чудовищем? Ладно, поживем – увидим…»

Лифт наконец-то остановился.

Дверь пришлось открывать вручную. За дверью была темнота. Он зажмурился, дал глазам привыкнуть. Ночное зрение у него оказалось монохромным, все было серое, однотонное.

Он знал, что в режиме ночного зрения лучше всего видно быстро двигающиеся объекты. Откуда он это знал – не помнил. Хотя мог рассказать, как устроены его глаза, сколько там «колбочек» и «палочек», и сколько времени ему требуется для перехода в ночной режим.

А вот как его имя – вспомнить не мог.

Обидно…

Подвал оказался никакой не подвал, а огромный подземный ангар, даже потолка видно не было. Громадное помещение простиралось во все стороны без стен, как гигантская пещера.

«Что же тут было?»

Ответ дали рельсы под ногами. Ржавые, перекореженные, с измазанными мазутом шпалами. И высоковольтные линии, благо, давно обесточенные. Это было депо. Подземное депо для поездов метро.

«Занятно».

Он пошел вдоль железнодорожных путей, добрел до развилки. Тут была стрелка, ржавая и неработающая. На всякий случай он выломал рычаг для перевода путей – ржавую рифленую арматурину в метр длиной. Какое-никакое, а оружие.

«Интересно, что же меня ждет? Что придумали эти затейники из Последнего Легиона?

Попытаются задавить меня поездом метро? Вряд ли, тут все старое, сгнившее, нерабочее.

Натравят дюжину амбалов вроде того немого? Могли бы сделать это и наверху, в коридоре».

Он откуда-то знал – не просто знал, а был уверен, что и дюжина, и две дюжины обычных, пускай и очень здоровых людей ему не помеха. Особенно в ограниченном пространстве, где они будут вынуждены подходить по одному.

Что же?

«Какая-нибудь подземная тварь? Проверим мутанта другим мутантом?»

Последняя догадка нашла свое подтверждение в виде слизистых следов на рельсах. Что-то типа желе, серое и мутное, тянулось вдоль ржавых рельсов, капало на шпалы.

«Значит, мутант».

Он поудобнее перехватил арматурину и пошел дальше.

Дальше началось что-то странное: шпалы были выворочены из земли, рельсы выгнуты и скручены в бант.

«Ого! Ни фига себе силища! А у меня из оружия только палка. Хреново. Соорудить бы факел, да не из чего. Хотя есть бинты на голове – последние, которые не сняла Оксана. Но как добыть огонь? Если тварь подземная, она наверняка чувствительна к свету и огню.

Либо слепая и ей все равно».

На всякий случай он начал сматывать с головы бинты, стараясь не касаться лица. Лицо болело.

И тут из темноты донесся странный звук. То ли всхлип, то ли хлюп…

Еще один.

И еще.

Все ближе и ближе.

«Что бы там ни было, оно меня заметило. Ползет. Медленно, но неумолимо».

Он отступил от рельсов, присел, весь напрягся и стал ждать.

Тварь проступила из темноты. Тварь была огромна. Метра два в высоту и около трех в длину. Роговой панцирь, закрученный спиралью, слизистая туша на гигантской присоске, два глаза на длинных ножках жадно шевелятся, высматривают добычу.

Гигантская улитка!

Откуда-то пришло название – ахатин, точнее, мутировавшая крымская виноградная улитка.

При слове «Крым» память шевельнулась вяло – и тут же стихла, мозг был занят более насущной проблемой: как убить ахатина? И чем он опасен? При его-то неторопливом темпе движения?

Ответ дал сам ахатин-гигант. Он подобрал под себя присоску, втянул в панцирь – и прыгнул вперед и вверх, в долю секунды преодолев расстояние метров в десять и едва не расплющив беспамятного человека с жалкой железякой в руках. Тот успел отпрыгнуть – рефлексы не подвели. Ахатин проводил его своими жутковатыми глазами на ножках и снова стал втягивать присоску, готовясь к новому прыжку.

Человек ударил арматуриной дважды, целя по голове. От резиноподобной плоти ахатина арматурина упруго отскочила, а потом улитка втянулась в панцирь, и второй удар пришелся по ракушке, твердостью не уступающей бронеплите.

Бесполезно. Он принял решение о тактическом отступлении. Говоря проще – надо драпать.

«Успею ли я добежать до злополучной лестницы? Вряд ли. Во-первых, ее не видно, а во-вторых, есть ли она вообще? Вдруг это такой аттракцион: бросим мутанта на съедение мутанту и будем следить за этим через камеры наблюдения? Сидят там эти легионеры, жрут попкорн и смеются…

Ладно, об этом подумаем позже. На повестке дня – как убить ахатина, имея лишь бинт и железную палку?»

Он отбежал метров на двадцать, залег за старым, издырявленным ржавчиной вагоном метро.

Ахатин выбрался из раковины, зашевелил глазами. Видеть добычу он не мог, но безошибочно угадал направление и медленно, но неумолимо пополз в сторону вагона.

«Он чувствует мой запах. Это не глаза. Это… как же они называются? Не важно. Короче, сенсоры».

У человека появилась идея. Он нырнул в вагон, подобрал с пола пару валявшихся гаек, сунул в карман, вылез через разбитое окно на крышу. Ахатин оживился и пополз быстрее. Учуял, гад.

Гайки он завязал в узлы по краям бинта. Получился импровизированный болас. Выпрямившись во весь рост, он начал раскручивать метательное оружие над головой. Раздался характерный свист рассекаемого воздуха, ахатин вытянул сенсоры – учуял вибрацию и пополз еще быстрее.

Он метнул болас. Со свистом вращаясь, тот пролетел десять метров, отделявших вагон от гигантского слизняка, и намотался на глаза-сенсоры, туго стянув их ножки. Ахатин рефлекторно попытался втянуться в раковину – но не получилось, бинт с гайками мешал.

«Ну все, – подумал он. – Теперь дело техники».

Ахатин – ослепленный и оглушенный – прыгнул вслепую и ударился в стенку вагона. Вагон качнуло, человек едва не упал с крыши. Ахатин, наткнувшись на препятствие, пополз по вертикальной стенке вверх. Он дождался, пока над краем вагона покажется раковина, сунул туда арматурину и что было сил толкнул.

Преодолеть силу присоски гигантской улитки оказалось не так-то просто – пришлось напрячь до боли все мышцы, по спине градом катился пот, квадрицепсы взвыли от боли, протестующе захрустели колени – ахатин весил тонны две, не меньше! – но, в конце концов, удалось.

Слизень отлепился от вагона и упал раковиной вниз – беспомощный и неподвижный.

Он поудобнее перехватил арматурину и прыгнул на поверженного врага, с размаха втыкая железный прут в мягкое нутро твари. И еще. И еще.

Обезумев от ярости, он бил и бил арматуриной, пока ахатин не перестал подергиваться и издох, испустив напоследок омерзительную вонь.

Весь перемазанный слизью, он слез с гигантской улитки, кое-как оттер руки об землю, прихватил с собой металлический прут и пошел дальше, готовый убить еще десяток таких тварей.

Впервые за последний месяц он почувствовал себя живым. Не инвалидом, не пациентом – живым!

«Может, я охотник? Или… убийца?»

Больше ахатинов – равно как и ничего другого живого – ему не встретилось. Метров через сто была лестница. Он поднялся (ровно двести ступеней) и оказался перед дверью. Дверь была заперта. Он постучал арматуриной и присел на ступеньку.

Только теперь он понял, как устал. Схватка с гигантской улиткой не прошла даром – отняла все силы. «Видимо, я еще не до конца восстановился».

Он откуда-то знал – чувствовал, – что раньше, до того, что с ним случилось и о чем он не помнил, – он бы разделался с тремя ахатинами и даже не вспотел. Он точно знал, что уже убивал крымских улиток раньше. Правда, тогда у него было оружие…

Дверь скрипнула.

– Живой, – не без удивления констатировала Оксана. – Однако. Не ожидала.

Амбал тоже был тут, он смотрел на пациента со смесью уважения, удивления и отвращения.

– Ну, будем считать, что экзамен ты сдал. Командор ждет. Только тебе нельзя к нему в таком виде. Пойдем мыться.

Они провели его по коридорам-близнецам прежнего, больничного: такие же неоновые лампы, горевшие вполнакала, такие же гермодвери – и привели в душевую – громадную, рассчитанную на помывку минимум сотни людей одновременно.

Сейчас душевая пустовала.

Его наконец-то оставили в одиночестве. Он содрал с себя грязную одежду, встал под душ и долго с остервенением тер себя жесткой мочалкой, смывая пот, грязь и слизь ахатина.

Попадая на лицо, вода причиняла не боль, а странное онемение.

Закончив мыться, он с сожалением закрутил кран и вышел из душевой. Его ждал мешковатый комбинезон без опознавательных знаков и поношенные, но все еще крепкие «берцы». Арматурину забрали.

Он оделся, подошел к умывальникам. Над ними висело одно большое зеркало – не стеклянное, конечно, просто лист полированного металла.

Он посмотрел на себя – и едва не закричал от отвращения.

У него не было лица. Совсем. Кожу будто сняли скальпелем хирурга, открыв анатомическую схему лицевых мышц. Глазные яблоки, непривычно большие и круглые, вращались в глазницах. Зубы торчали из неприлично розовых голых десен. Мышцы и сухожилия ходили туда-обратно, управляя движением челюсти.

Он, наверное, пытался что-то сказать – рот открывался, точно у марионетки, но не издавал ни звука.

«У меня украли лицо! Они срезали мое лицо! Зачем?!»

Он повернулся боком. Ухо на месте. От линии уха и дальше, к затылку, начиналась обычная кожа – пергаментного оттенка, натянутая, как барабан, на бугристый череп. На границе между обнаженной плотью и кожей желтели следы химических ожогов.

«Вот оно что! Я попал в аварию. Какую-то катастрофу. Получил кислотой в лицо. Хорошо хоть глаза уцелели. А легионеры меня спасли. Почти. Не смогли восстановить внешний облик, но сохранили функционал лицевых мышц.

Как там говорила Оксана? Потрясающие способности к регенерации? Видимо, на отращивание нового лица даже моих мутантских способностей к восстановлению не хватило.

Боже, ну я и урод…»

– Ну что? – спросила Оксана из-за двери. – Закончил собой любоваться? Пойдем, тебя ждет Командор.

Он быстро оделся, стараясь не смотреть в зеркало, и вышел из душевой. Оксана и немой амбал ждали его у выхода.

– Спасибо, – сказал он.

– За что? – удивилась Оксана. – За ахатина? Он троих испытуемых до тебя сожрал, так что можешь не благодарить. Где мы теперь нового возьмем, ума не приложу…

– За жизнь, – сказал он. – За то, что не убили меня сразу. За то, что лечили. Спасибо.

– Рано благодарить, – неожиданно заговорил амбал. Голос у него оказался низкий, гудящий, как мотор самолета.

«Откуда я знаю, как гудит мотор самолета? – спросил он себя. – Я летал? Видел это своими глазами?

Нет, не помню…»

– Твоя жизнь, – продолжал амбал, – отныне тебе не принадлежит. Твоя жизнь теперь во власти Легиона. Сохранить ее или нет – решит Командор. Убив подземную тварь, ты всего лишь заслужил право с ним увидеться. Пойдем.

Они двинулись по коридору, вошли в еще один лифт, поменьше прежнего, и поехали – на этот раз вверх.

Ехали недолго. Лифт остановился, дверь открылась.

– Тебе налево, – сказала Оксана. – Мы подождем здесь. Не забудь постучаться и вытереть ноги.

Он вышел из лифта, повернул налево и сразу уперся носом в дверь. Самую обычную – деревянную, обитую дерматином, в заклепочку. Банальная такая конторская дверь. Круглая латунная ручка.

Он взялся за ручку и повернул. Дверь открылась без скрипа.

За дверью оказался еще один коридор – не брутально-подземный, с бетонными стенами и тяжелыми гермолюками, а какой-то… жилой, что ли. Нет, стены тоже были бетонные, но – криво обклеенные обоями в цветочек (там, где бетон отсырел, на обоях проступали серые волдыри), с кособокой тумбочкой и древней, рассохшейся вешалкой для одежды.

Еще одна дверь, сестра-близнец первой. Перед дверью – вязаный коврик с трогательной надписью «Вытирайте ноги!».

Он вытер ноги и постучал.

– Войдите! – раздался голос из-за двери, отрывисто, громко. Голос человека, привыкшего распоряжаться и отдавать приказы и привыкшего, чтобы его приказы исполнялись незамедлительно.

Он вошел.

Это был… то ли кабинет, то ли гостиная. Обои на стенах, тяжелые бархатные портьеры (без окон за ними), массивный комод, фальшивый мраморный камин, на каминной полочке – гипсовые бюстики неизвестных бородатых людей, то ли древнегреческих философов, то ли латиноамериканских диктаторов.

В центре комнаты возвышался стол. Не стоял, а именно возвышался. Монументальное сооружение из красного дерева, обитое сверху зеленым сукном. Не стол, а фортификационное укрепление. На столе были старинный письменный прибор из зеленоватой бронзы, кованая лампа с желтым абажуром, открытый, но неработающий ноутбук, кожаные папки с бумагами.

За всем этим антиквариатом он не сразу увидел хозяина кабинета.

Росту в том было – даже с учетом высокого стула – метра полтора. Сухенький, поджарый старичок в мешковатом зеленом комбинезоне с непонятными золотистыми шевронами на рукавах и погонах. Голова крошечная, седые волосы стрижены коротким ежиком, лицо похоже на сморщенное моченое яблоко.

– Проходи! – все так же отрывисто рявкнул старичок.

Не повиноваться этой команде было невозможно. Несмотря на неказистый вид и маленький рост, Командор был прирожденным лидером. Харизмы и властности – хоть отбавляй, на семерых хватит.

Он прошел и автоматически вытянулся в струну.

– Как зовут? – спросил Командор.

– Не помню, – честно ответил он.

– Буду звать тебя Мут, – сказал Командор. – Сокращенно от «мутант». Понял?

– Так точно, – кивнул Мут. Ему даже понравилось. Да, кличка, да, обидная, но все лучше чем ничего; оказывается, тяжело жить больше месяца без имени.

– Что помнишь о себе? – продолжал допрос Командор.

– Ничего, – сказал Мут.

– Слово «листоноша» тебе о чем-нибудь говорит?

Листоноша… Звучит знакомо, но… Мут напряг память. Напрасно. Пусто.

– Нет.

– Крым?

Крым. Да. Он был в Крыму. Родился там? Нет, не помню. Но был – точно.

– Да, – честно ответил Мут. – Я там бывал. Я узнал мутанта в подземелье. Это крымский ахатин – гигантская виноградная улитка. Я таких уже видел. Больше ничего про Крым не помню.

– Очень хорошо, – покивал Командор. – Продолжим. Имена Сургуч, Филателист, Контейнер тебе о чем-нибудь говорят?

– Нет, – пожал плечами Мут. – Пустой звук.

– Отлично.

Командор сплел пальцы под подбородком и положил на них свою маленькую голову, сдвинув брови к переносице. Мут терпеливо ждал.

– Ладно, – сказал наконец Командор. – Тогда я тебе расскажу. Только факты. Тебя нашли два месяца назад. В коме. С сильнейшими химическими ожогами. Сотрясение мозга, внутреннее кровотечение в области селезенки, пробитая грудная клетка, напряженный пневмоторакс, коллапс левого легкого. По всем законам природы ты должен был сдохнуть от таких ран. Но ты выжил. Это заинтересовало наших медиков. Тебя доставили сюда. Если еще не догадался, ты на одной из баз Последнего Легиона, но об этом позже. Тебя вылечили. Точнее, ты сам вылечился, мы просто поддерживали в тебе жизнь. Восстановил практически все, кроме кожи на лице.

Мут кивнул. Где-то так он себе и представлял свою историю попадания на базу Последнего Легиона. Знать бы еще, что было до того…

– Ты был одет в костюм химзащиты со знаками различия клана Листонош из Крыма. Шеврон «специалиста по особым поручениям», знак «посыльный-дипломат». С собой имел оружие, частично уничтоженное взрывом – полуавтоматический дробовик «Сайга-12» с барабанным магазином, автоматический пистолет Стечкина с прибором для бесшумной и беспламенной стрельбы, проще говоря – глушителем. Ни сумки, ни рюкзака при тебе не было, предположительно они были уничтожены взрывом.

Мут задумался. «Выходит, я был листоношей, что бы это ни значило. Причем не из рядовых. Посыльный-дипломат? А почему без охраны и так серьезно вооруженный?»

Командор тем временем продолжил излагать сухим канцелярским тоном:

– Наша контрразведка предположила, что ты был диверсантом, заброшенным с острова Крым на материк с целью проникновения и уничтожения одной из баз Последнего Легиона. В сумке нес химическую бомбу, при неосторожном обращении она и взорвалась. По другой версии – ты был посыльным, призванным наладить контакт с Легионом, и подвергся нападению племени мутантов из Припяти, пострадал в результате взрыва «грязной» ручной гранаты из обедненного урана, у них таких много. Обе версии сейчас имеют статус рабочих.

Командор сделал паузу.

– В любом случае, контрразведка присвоила тебе нулевой уровень благонадежности, ближе к отрицательному. Ты опасен для Легиона. Если ты хочешь, чтобы мы сохранили тебе жизнь, тебе придется доказать нам обратное. Вопросы?

Мут задумался.

– Что такое листоноши? – наконец спросил он.

Командор нахмурился. Видно было, что эта тема ему неприятна.

– Что ты знаешь о Катастрофе? – спросил он.

– То же, что и все, – развел руками Мут. – Это было давно. Цивилизация погибла. Никто не знает, почему.

– Ага. Значит, общеизвестные вещи ты помнишь? – подозрительно нахмурился Командор.

Вместо ответа Мут пожал плечами.

– Цивилизация погибла… – повторил Командор задумчиво. – Так-то оно так, да не совсем. Видишь ли, незадолго до Катастрофы люди – не все, а только очень умные и дальновидные – смогли ее предвидеть. И как следует к ней подготовиться. Не буду вдаваться в подробности, не твоего это ума дело, скажу только, что и сегодня цивилизация жива – не везде, а только в отдельных очагах. И настанет день, когда Последний Легион раздует пламя разума в этих очагах и возродит цивилизацию из пепла!

На последних словах голос Командора пошел по нарастающей, будто бы не перед беспамятным мутантом он выступал, а толкал речь перед личным составом всего Легиона.

– А при чем тут листоноши?

– Листоноши – выродки и мутанты. Им – вернее, их предкам – удалось сохранить некоторые технологии по манипуляции генами, в результате чего они сумели отсеивать неблагоприятные мутации организма и культивировать желательные. Ну, как у тебя – сила, выносливость, способность к регенерации, ночное зрение. В общем, наполовину мутанты, наполовину – плод генной инженерии и селекции. По стопам Мичурина, так сказать… Ладно, неважно. Они появились в Крыму. Давно. Никто не знает, сколько лет назад – связь с островом Легион наладил только недавно. Штаб у листонош в Джанкое. Главный – некто Филателист, хитрый старый лис. Он задумал захватить всю власть в Крыму…

– Как? – не понял Мут.

«Это что же получается, – подумал он про себя, – я тоже – наполовину мутант, наполовину плод генной инженерии?»

– Тихой сапой, вот как. Мол, цивилизацию будем возрождать. Начнем с почты, потом телеграф, наладим связи, культурный обмен… Втирают эту чушь аборигенам, а те и уши развесили. Письма пишут, на деревню дедушке. Листонош привечают. А на самом деле листоноши задумали геноцид: прибрать к рукам наши бункеры и вырезать все людское население острова. Ну или не все – нужны же им рабы. Они круто развернулись – и с татарами у них связи, и с казаками, и хрен поймешь с кем еще…

Командор замолчал, удрученный могуществом вражеской организации.

– Подозреваю, что тебя послали к нам с «грязной» бомбой, когда наши разведчики спалились. Мы потеряли связь с тремя агентами в один день. Наверняка Контейнер постарался, это их шеф службы безопасности, матерый мужик. Так они узнали о нашем существовании – и решили нанести упреждающий удар. Гады. Мутанты. Хуже – мутанта сразу видать, что твоего ахатина, а листоноши под людей маскируются, добренькими прикидываются. Тебя вон на верную смерть послали…

Мут молчал, пытаясь уложить описанную картину мира у себя в голове. Вроде все логично. Все сходится. «А я, как дурак, работал на листонош, верил им, рисковал ради них жизнью. Может, и к лучшему, что я все забыл…»

– Как я могу отблагодарить Легион за спасение своей жизни? – по-военному четко спросил он.

Командор улыбнулся.

– Молодец, Мут, верно мыслишь! Эх, был бы ты человеком – мигом бы тебя в кандидаты записал, а там глядишь, и легионером бы стал, вместе бы цивилизацию возрождали! Но увы – у нас в Уставе записано: легион – только для людей, «Закон о чистоте генофонда» называется.

– Что же мне делать? – растерялся Мут.

– Да ты не расстраивайся, боец, – успокоил его Командор по-отечески. – Найдем применение твоим талантам. Не мытьем, так катаньем приберем Крым к рукам, вычистим скверну листонош. Сделаем из тебя не легионера, а шпиона.

– Я не умею шпионить, – честно признался Мут.

– Научим. Навык специфический, но не такой уж трудноосвояемый. С твоей рожей, конечно, незаметным тебе не стать, но есть и другие пути… Спросишь у Шкафа.

– У кого?

– Он тебя провожал сюда вместе с Оксаной, – объяснил шеф. – Ты не смотри, что он такой здоровый и молчаливый. Это маскировка. Все смотрят – думают: тупой амбал. А он у нас начальник по боевой подготовке и специалист по координации тайных спецопераций. Как тебе Оксана, кстати? – невпопад спросил командор.

Мут пожал плечами.

– Огонь баба. Присмотрись. Одни сиськи чего стоят! А чего вытворяет в горизонтальной плоскости…

У Командора масляно заблестели глаза. Он совершенно по-мальчишески хихикнул:

– Нравится она тебе, а, Мут?

– Не знаю. Я ж мутант, зачем я ей…

– Для дела она у меня и с мутантом ляжет! Проявишь успехи в боевой подготовке – будешь премирован Оксаной. Легион своих не бросает!

Если бы у Мута оставалась кожа на лице, он бы, наверное, покраснел. Так он ощутил жар, исходящий от кровеносных сосудов на лице. Прекрасный теплообмен.

Почему-то именно это глупое, ребяческое обещание «премировать Оксаной» дало почувствовать Муту, что Последний Легион может стать его домом. Если уж сам Командор – мужик ой непростой – позволяет так по-дружески, запанибрата шутить с ним, беспамятным мутантом… Хорошие они ребята, легионеры.

– Я готов исполнить любое ваше приказание, – отчеканил Мут.

– Тогда ступай к Шкафу и передай ему, чтобы подготовил тебя к тайной миссии. Сроку вам – месяц. Знаю, что мало, но больше не дам.

– Разрешите выполнять?

– Выполняйте!

* * *

Перед третьим полигоном Шкаф принес холщовый мешок и протянул Муту:

– Держи.

Мут не спрашивал, что внутри – задавать дурацкие вопросы Шкаф отучил его на первом занятии, когда в лабиринте вместо безобидных ужей оказались ядовитые гадюки. Настоящий разведчик никогда ничего не спрашивает, он узнает информацию тысячью других способов.

– Значит, даю вводную, – как всегда, медлительно, изображая тугодума, проговорил Шкаф. – На полигоне будут люди. Не актеры, не подставные легионеры. Реальные цивилы. Чтоб ты знал – они пленные, их взяли при рейде на ГЭС… хотя этого тебе знать не обязательно. Побили слегка, конечно, но не сильно, и теперь уже третий день томят неизвестностью. Твоя задача: втереться в доверие, вычислить авторитетов, сместить их, взять власть в свои руки, развязать свару, довести конфликт до убийства. Первое же убийство не твоими руками будет считаться успешной сдачей экзамена. Понял?

Мут молча кивнул. «Раз у человека два уха и один рот, слушать следует в два раза больше, чем говорить», – еще одна любимая присказка Шкафа.

Перспектива послужить причиной чьей-то гибели Мута давно уже не пугала. Во-первых, ему доводилось убивать и раньше – на службе у листонош. Это стало ясно в первые дни тренинга: рефлексы убийцы от амнезии не пострадали. А во-вторых, люди – цивилы – с точки зрения Последнего Легиона были расходным материалом, сырьем, и относиться к ним следовало соответственно.

Вот Мут и относился.

– Ну открой мешок, чего тянешь-то? – добродушно разрешил Шкаф. – Тебе ж любопытно!

– Команды не было, – заученно повторил Мут, копируя туповато-вялую интонацию учителя.

Шкаф хохотнул:

– Открывай, в этот раз там гранаты не будет!

Мут открыл. Внутри лежало… ведро? Нет, маска. Железная маска с прорезями для глаз и рта, на тонких нейлоновых ремешках.

– Ух ты! – вырвалось у него.

Прочие разы перед выходом на полигон Мут заматывал обезображенное лицо бинтами и косил под раненого. Теперь у него была маска.

– Я покумекал тут на досуге, – сказал Шкаф, – что хватит тебе на жалость бить, калеку изображать. Пора научиться внушать людям ужас. Страх – вот самый главный стимул. Второй какой?

– Жадность! – ответил Мут, примеряя маску.

– Правильно, – одобрительно кивнул Шкаф.

Изнутри маска пахла ржавчиной и царапала обнаженные лицевые нервы. Мир приобрел привкус железа. Маску наверняка склепал из жести сам Шкаф, который, при всем незаурядном умище, талантами к рукоделию не обладал. Кузнец из него вышел так себе.

Но это все равно – маска!

Мут поклялся, что когда-нибудь сделает себе настоящую. Гладкую, блестящую, красивую.

Если сдаст экзамен.

– Процедуру вербовки помнишь? – переспросил Шкаф.

Мут мог ответить на этот вопрос, даже если бы его разбудили ночью. Со стороны Шкафа переспрашивать было издевательством. Но Мут оттарабанил:

– Втереться в доверие, разрушить прежнюю картину мира, предложить собственную, поставить объект в зависимое положение.

– Молодец. В общем, все, как Командор с тобой проделал… – похлопал ученика по плечу Шкаф.

Когда – буквально на втором занятии по шпионскому ремеслу – до Мута дошло, что беседа в кабинете Командора была не просто беседой, а вербовкой, и его, балбеса, разыграли как по нотам – он даже не обиделся. Дураки для того и существуют, чтобы ими манипулировали умные. Он, Мут – был дурак. Теперь он будет умный. И будет манипулировать другими.

– Ну, ступай. Сроку тебе на всю операцию – четыре часа!

А вот это было сурово. Обычно на полигон отводили минимум сутки, в прошлый раз – почти двое. А тут всего четыре часа! Цейтнот!

Мут не стал терять времени на споры и торговлю – бесполезно, Шкаф сказал четыре часа, значит, четыре часа, затянул тесемки маски и пошел на полигон.

Конечно, никакой это был не полигон, а филиал тюремных отсеков для потенциально заразных пленных. Карантин, а не полигон – огороженный колючей проволокой концлагерь в дальнем углу подземного депо для поездов метро. Вышки, прожектора на столбах, часовые-легионеры, для которых получить назначение на этот пост было сродни наказанию.

Внутри колючей проволоки скучились хижины и хибары и возвышался вросший в землю вагон метрополитена – дворец текущего пахана. Паханы сменялись, дворец же оставался желанной целью для следующего претендента.

Как найти пахана? Ищи самое большое жилье…

Появление Мута в лагере встретили гробовым молчанием, которое вскоре сменилось тревожным перешептыванием. Высокий незнакомец в черном комбинезоне и грубой железной маске произвел впечатление на заключенных одним своим видом. Мута это более чем устраивало – пока пленники Легиона думали-гадали, кто он такой, он мог спокойно изучить обстановку и потенциальных кандидатов на роль жертвы и убийцы.

В этом секторе полигона было восемь пленников: две женщины, с туповатыми обрюзгшими лицами, послушные, как скоты. Ни на что не годные. Одна девица лет семнадцати, все еще смазливая, аппетитная, пышногрудая – пройдет всего пару лет, и она превратится в такую же тупую бабу, но пока – кровь с молоком! Девица вполне может послужить яблоком раздора, хотя Шкаф говорил, что есть всего три причины для человека что-то сделать: баба, деньги, власть, и баба – самый хреновый мотиватор, а власть – самый сильный. Пятеро мужчин: дряхлый полоумный старикашка с козлиной бородой, мускулистый низколобый бугай, два брата-близнеца бомжеватой внешности и интеллигент в разбитых очках.

«Та-а-ак», – Мут задумался. Конечно, проще всего использовать бугая. Он легко грохнет старикашку или интеллигента за лишнюю пайку. Но – скорее всего – тупую мускульную силу уже прибрали к рукам, тот же старикашка, например. На перевербовку времени не хватит. Братья-близнецы? Пойдут на что угодно, если опасность будет угрожать кому-то из них, инстинкт не победить. Очкарика можно загнать в угол – даже крыса, загнанная в угол, бросается на человека.

– Добрый вечер! – поздоровался интеллигент, поправляя разбитые очки. – Добро пожаловать к нашему очагу.

«Однако, – подумал Мут. – Смелый оказался. Маски не испугался».

Он молча подошел к костерку, возле которого сидели заключенные, и замер.

Сейчас определится, кто из них пахан – кто живет во дворце-вагоне?

– Подай человеку жратвы, – прошамкал старик девице. Та метнулась в темноту и вернулась с засохшей краюхой хлеба, а потом замерла, не представляя, что делать дальше и как незнакомец будет жевать в железной маске. Не в щель же запихивать хлеб?..

Мут тем временем распределил роли. Старик – пахан. Бугай – его мускулы. Интеллигент – или серый кардинал, или просто приживала. Девица – наложница. Бабы – рабочая сила, постирай, убери, подай. А вот близнецы – темные лошадки, какова их роль?

– Меня зовут… – начал представляться интеллигент, выполнявший роль герольда, но Мут его перебил.

– Это неважно, – произнес он свои первые слова в лагере. Голос из-под маски звучал гулко и торжественно. – И как звали твоих спутников – тоже неважно.

Бугай напрягся, низкий лоб пошел морщинами.

– Чего это – звали? – прогундосил он. – Чего мы, померли, что ли? Меня вот Виталиком зовут. А не звали.

Старик хихикнул. Театральный эффект железной маски на него не подействовал.

– Неважно – так неважно, – легко согласился он. – А как вас прикажете величать, уважаемый?

– Можете звать меня Человеком в Железной Маске.

Старик расхохотался.

– Ну разумеется! А меня тут прозвали Хоттабычем. Видимо, из-за бороды.

Старик оказался опаснее, чем выглядел. Ничто так не разрушает авторитет, как сарказм, а уж чего-чего, а сарказма и цинизма в Хоттабыче было хоть отбавляй. «Надо бы свернуть ему шею для устрашения остальных, – подумал Мут, – но по условиям игры нельзя, Шкаф не зачтет сдачу экзамена. Значит, будем брать власть в свои руки».

Шкаф говорил: власть принадлежит тому, кто владеет чем-то таким, чего нет у других; знает что-то такое, чего не знают другие; может дать другим то, о чем они мечтают.

На этом Мут и решил сыграть.

– Не важно, как вас звали, – сказал он. – Через три часа вы все умрете. Легион принял решение: вы забракованы.

Этап первый: создать проблему. Лица у всех вытянулись, стали задумчивыми. Так всегда бывает с людьми, когда им обещают скорую смерть.

– Я пришел вас исповедовать и соборовать. Я священник Легиона, – продолжал нести чушь Мут, представляя, как саркастически ухмыляется сейчас Шкаф, который наверняка все видит и слышит.

Чего-чего, а религии в Последнем Легионе не было в принципе.

– У меня есть власть, дарованная мне самим Командором, – повысил голос Мут для пущей торжественности. – Я могу выбрать одного из вас для вступления в монашеский орден – и тем самым спасти его жизнь, посвятив ее Неназываемому Богу.

Этап второй: предложить людям решение проблемы.

– Но тот, кто хочет жить и служить, должен доказать искренность своих желаний.

Этап третий: озвучить цену вопроса.

Все замерли, а Мут замолчал. Тот, кто задаст вопрос первым, хочет жить больше всех. С ним и будем работать.

– Что надо делать? – визгливо спросила девица и выпятила грудь.

«М-да. Девочка привыкла всего добиваться сиськами. Нет, дорогуша, тут не проканает», – злорадно подумал Мут.

– Принести жертву, – заявил Человек в Железной Маске. – Человеческую. Прямо сейчас.

Шкаф бы не одобрил. «Тупо и в лоб» – так он называл такую стратегию. Шкаф предпочитал более изящные комбинации. Но времени было мало, и Мут пошел ва-банк.

Как стравить пауков в банке? Бросить им муху!

– Слышь, ты! – набычился бугай. – А если мы всем скопом свернем тебе голову вместе с этой дурацкой маской?

Так. Кто бы мог подумать – моральные терзания у этого мускулистого анацефала. Хотя нет, вряд ли, просто бугай привык получать приказы от старика, и его микроскопическому мозгу тяжело перестроиться и принять факт появления нового лидера.

– Пожалуйста, – развел руками Мут. – Моя жизнь – служение Неназываемому Богу. Я с радостью отдам ее за него.

Бугай шмыгнул носом, утер сопли и двинулся вперед. Старик жестом остановил его.

– Скажите, – вкрадчиво поинтересовался Хоттабыч, – а ваш Неназываемый Бог принимает только самолично принесенные жертвы или эти полномочия можно делегировать?

Хитрый, гад. Сейчас прикажет бугаю грохнуть интеллигента. Что в принципе – тоже зачет.

– Неназываемому угодны любые жертвы, – сказал Человек в Железной Маске и потянулся к тесемкам, удерживающим маску на голове. – Я отдал ему свое лицо.

При этих словах Мут снял маску. Бабы завизжали, девица хлопнулась в обморок. Интеллигент судорожно хватал ртом воздух, старик Хоттабыч отвернулся и блеванул. Лишь тупой бугай Виталик смотрел прямо и не моргая – видимо, до него туго доходило.

А один из братьев-близнецов схватил с земли камень и с воплем:

– Ненавижу тебя, гада, всю жизнь мне переломал! – обрушил оный камень на голову брата.

Голова раскололась, как грецкий орех. Брызнули кровь и мозги.

– Ну что, – задыхаясь от волнения, спросил братоубийца, стоя над телом единоутробного брата. – Неназываемому Богу угодна такая жертва?

Мут от неожиданности (кто бы мог подумать! Какие сложные внутрисемейные отношения!) смог только кивнуть.

Интеллигент же, осознав, что единственная вакансия монаха Неназываемого Бога внезапно оказалась занята, вскочил, вытащил из рукава заточенную отвертку и пырнул близнеца-убийцу в печень.

– Приношу эту жертву… – успел крикнуть интеллигент перед тем, как его сшиб с ног бугай Виталик по приказу старика.

Завязалась драка, интеллигент тыкал заточкой, окровавленный Виталик яростно молотил руками и ногами. Бабы набросились на старика, накинули тряпку ему на лицо и принялись душить.

Девица по-прежнему валялась без сознания и только благодаря этому имела шансы уцелеть в мясорубке.

Мут надел маску, пожал плечами на камеру – мол, извините, дорогой учитель, я несколько перестарался – и пошел к выходу с полигона.

* * *

Командор был суров и немногословен. Он сидел за своим огромным столом и молча перебирал листочки в толстой кожаной папке.

Мут стоял, вытянувшись по стойке «смирно», и старался не дышать. Шкаф стоял за спиной, и Мут чуть ли не физически ощущал его взгляд.

«А ведь сейчас решается моя судьба, – понял Мут. – Сейчас Командор дочитает мое досье – и либо Шкаф одобрительно хлопнет меня по плечу, как тогда, после последнего полигона – либо накинет удавку на шею и тихо придушит, как придушили бабы старика Хоттабыча».

– М-да, – сказал Командор и пошевелил пальцами.

Если бы у Мута было лицо, по нему бы сейчас градом катился пот. Но лица не было, и Мут прилагал огромные усилия, чтобы лицевые мышцы не дергались судорожно.

– Оценки у тебя неплохие, – проговорил Командор неохотно. Он вообще был скуп на похвалу. Мут сглотнул.

– Талантливый манипулятор, – зачитал Командор строчку из досье. – Склонен к насильственным методам решения проблем. Умеет импровизировать и принимать решения в условиях жесткого цейтнота. Мыслит масштабно, дерзко. Не считается с человеческими жизнями. Абсолютно аморален. Социопат. К Легиону относится преданно. Мечтает вступить в его ряды… Мечтаешь, Мут? – спросил Командор, оторвавшись от досье.

– Так точно! – сильнее прежнего вытянулся Мут.

Сердце у него колотилось от волнения.

– Как ты относишься к людям? – спросил Командор.

– Расходный материал!

– А к мутантам?

– Генетический мусор!

– Так почему же я, – хитро прищурился Командор, – должен взять тебя, мутанта – генетический мусор – в ряды Последнего Легиона?

Вопрос был с подвохом, но после учебки Шкафа Мут не сплоховал:

– Даже мусор бывает полезен! Я принесу пользу Легиону!

Командор покивал:

– Да, Шкаф хорошо тебя выдрессировал. Молодец. Скажи, Мут, а ты не боишься большой и грязной работы?

– Никак нет! – щелкнул каблуками Мут.

«Неужели мне доверят настоящее дело?»

Командор опять полистал досье.

– Тут сказано, что ты устроил бойню на полигоне. За полчаса стравил между собой восемь человек и заставил их убивать друг друга во имя… ха-ха, Неназываемого Бога! Молодец, хвалю. А сможешь устроить такое в масштабах целого острова?

– Так точно!

– Например, острова Крым…

Мут будто язык проглотил.

«Меня отправят в Крым? Убивать листонош за то, что они со мной сделали?»

– Я хочу, – жестко продолжил Командор, – чтобы ты вернулся в Крым. Уничтожил орден Листонош. Стравил между собой татар и казаков. Развязал несколько войн. Словом, чтобы Крым вернулся к своему природному состоянию – дикости и варварству, а не лез в возрождение цивилизации. Справишься?

– Да, – сказал Мут.

– Держи, – Командор достал из ящика стола коробку из красного дерева. – Держи. Мой тебе подарок к окончанию курса шпионажа.

Мут принял коробку и замер, не зная, что делать дальше.

– Открой, не бойся.

Мут послушался. В коробке лежала маска – не грубо склепанная поделка, а произведение ювелирного искусства из полированного серебра.

– Нравится? – спросил Командор.

– Да, – охрипнув от волнения, проговорил Мут.

– Теперь ты – Человек в Серебряной Маске. И твоя цель – нести смерть и разрушение в Крым. Запоминай – нашего главного агента в Крыму зовут Рыжехвост…

Глава 6

Минск

Генерал Ольшанский как в воду глядел: Чернобыль обогнули без происшествий, мелкие банды будто попрятались, а вот населенных пунктов, и правда, не было. Бандерольке, привыкшей к тому, что в Крыму деревни на каждом шагу, это представлялось странным. Неужели и правда повымерли все или попрятались в крупные города, в метро?

Бандеролька несколько раз работала штурманом, сменяя уставшего Влада, а вот подменить Телеграфа было некому – выяснилось, что вездеход обладает характером, притом – не лучшим, и вести себя кому попало не дает, блюдет верность старому листоноше. В перископ было видно одно и то же, навевающее тоску и желание повеситься. Бандеролька ни разу еще не попадала в настоящий лес – густой, угрожающе-темный и непроходимый, а тут леса эти, древние, еще больше разросшиеся после Катастрофы, обступали дорогу, будто зажимая между высокими щитами, и кто-то выл в их глубине так громко, что слышно было сквозь обшивку.

Счетчик Гейгера показывал неутешительное. Бандеролька понимала, что может, конечно, выйти и прогуляться без защитного костюма, но делать этого не хотелось – знакомство с местной фауной не входило в число интересных Бандерольке вещей.

Время коротали за разговорами, но вскоре даже Кайсанбек Аланович иссяк, Игорь совсем приуныл, и даже Марика перестала хихикать и болтать. Особенно трудно пришлось, когда измученный Телеграф попросил об остановке – ему хотелось отоспаться.

Поворочавшись на неудобном лежаке под аккомпанемент разноголосого мужского храпа, Бандеролька решилась-таки выбраться наружу. Стояла светлая лунная ночь, ветер приносил тревожные незнакомые запахи, и Бандеролька просто открыла люк тамбура и выбралась на броню – посидеть в одиночестве. Вокруг настороженно шумел непривычный лес. Высоченные деревья с золотистой днем корой и высокой, зеленой кроной – Кайсанбек Аланович сказал, что это такие сосны, а похожие на пирамиды и почти черные – «ели». Кого ели, впрочем, не обмолвился.

Бандеролька сосны раньше видела, но были они низкие, пушистые и корявые, а эти колонны ничем привычные не напоминали. Разве что пахли так же – хвоей. В лес было не пройти – нижний ярус заполонили кусты с крупными черными ягодами и, Бандеролька пригляделась, цепкими колючками. Как малина, только цвет другой. Ну его. Да и не хочется.

«Совсем не хочется, – убеждала она себя, – только вот ноги бы размять».

Бандеролька спрыгнула на дорогу – асфальт на ней раскрошился, и сквозь него пробились молоденькие деревца. Еще несколько лет – и все зарастет, все поглотит лес… Пройтись (недалеко! осторожно!) было приятно. Бандеролькины чувства обострились. Кто-то ходит в чаще, принюхивается шумно и фыркает. Но ходит с опаской и нападать не собирается. Огромная сова пролетела над головой, опустилась на ветку и застонала-заухала. Бандеролька поежилась.

Пора было возвращаться к вездеходу. Если Влад, например, заметит ее отсутствие (а Влад все замечает) – поднимет тревогу, и будет стыдно за то, что из-за глупой прихоти переполошила людей.

В симфонию леса вмешался новый звук – губная гармошка. На этот раз он звучал громче, и Бандеролька остановилась и огляделась: где же, где?

Тени в свете луны были черными, глубокими, и одна из теней шевелилась. Бандеролька замерла. Звук шел оттуда, но при этом тень не пахла живым и была лишена объема…

… а потом она провалилась куда-то, будто заснула наяву, с открытыми глазами.

Перед Бандеролькой стоял, не видя ее, Человек в Серебряной Маске. Его поза выражала злобное, нетерпеливое ожидание. Перед Человеком в Серебряной Маске была разложена карта, на которой вспыхивали, будто по волшебству, огоньки. Он давил огоньки пальцем – те загорались вновь. Карта жила и переливалась, и особенно густо светился крохотный ее кусочек – Крым. Человек в Серебряной Маске схватил со стола кинжал с костяной рукояткой и воткнул в родину Бандерольки. Брызнула кровь…

Она очнулась. Музыка смолкла.

«Приехали, – подумала Бандеролька вяло, – я сошла с ума. Сначала просто музыка, потом – странные сны, приветы из прошлого, причем не моего, теперь вот – прозрение. Пойду в Орден Серого Света, буду у них главной пророчицей. “Оооо, вижу будущее, нам всем хана!”»

Вариант пожаловаться доктору Верховцеву или Кайсанбеку Алановичу она отмела с ходу – пока не чудит и глюки не мешают работе, нечего жаловаться и людей пугать. В конце концов, может, это переутомление. Или просто такая особенность. Или подсознание выплескивает страхи.

Бандеролька на самом деле боялась Человека в Серебряной Маске, потому что враг этот был непонятен, цели его – неясны, а людской логики в поступках не наблюдалось. Будто персонифицированное древнее зло…

Она забралась обратно в вездеход и моментально заснула так крепко, что очнулась, лишь когда Марика принялась трясти ее за плечо:

– Поднимайся, выходим! Следующая станция – Минск!

* * *

Город встретил их простором разрушенных улиц и гробовым молчанием. Бандеролька с Владом, одетые в защитные костюмы, охраняли доктора Верховцева и Кайсанбека Алановича, пытавшегося с картой в руках отыскать вход в метрополитен – очевидно было, что без запасов листоношам дальше не уехать, а если тут и есть выжившие, то только под землей.

– Минску во всех войнах доставалось, – комментировал Кайсанбек Аланович, прыгая по обломкам. – Это документально зафиксировано. Судьба такая, видно, у города.

– Вход в станцию Петровщина должен быть где-то рядом. Если она обитаемая, то рано или поздно нас заметят.

– Да нет никаких признаков того, что обитаемая! За это время разобрали бы завалы. Вспомните хоть Киев, жалкая вы, ничтожная личность!

– Вас только слепой не заметит, – прокомментировал Влад. – Шумите, будто у себя дома. А между тем, нас вполне могут принять за бандитов. Я бы принял.

– Бросьте. Видно же, что мы пришли с миром.

Бандеролька спорить не стала, только подумала, что вход-то могли завалить специально, скрываясь от кого-то, а могли замаскировать, опять же – скрываясь. Только от кого? От мутантов? Но пока что их не видно. От других людей? Да на много километров – ни одного поселения!

– Руки вверх, – скомандовали откуда-то.

Бандеролька вздрогнула и подняла руки, медленно разворачиваясь.

– Стой, как стоишь! – говор был незнакомый, ускользающе-неправильный – слишком звонкие согласные, непривычные интонации… – Замрите все! Кто дернется – сразу стреляем! И помощи не ждите, ваш вездеход окружен!

– Мы пришли с миром! – крикнула Бандеролька.

Непонятно, где скрывается противник. Развалины, кажется, безлюдны. Наверное, у минчан защитные костюмы камуфляжные. Но кого они так боятся? Почему столь неприветливо встречают гостей?

– Молчи, шваль нямиговская!

– При всем уважении, молодой человек, – проговорил Кайсанбек Аланович, – мы не нямиговские. Мы даже не знаем, что это значит.

– Ага! – обрадовался невидимый собеседник. – Спортивная? Партизанская?

– Крымская, – подсказала Бандеролька, которой стоять с поднятыми руками, да еще и под прицелом, надоело.

– Это где? Не знаю такой станции… Что ты мне мозги пудришь?!

– Были бы мозги, было бы что пудрить, – отозвался Кайсанбек Аланович, – а так очевидно, что мозгов нет. Вы географию-то знаете, кроме схемы метрополитена? Из Крыма мы, с юга. Это вообще другая страна.

– Нямиговские, – обвинительно заключил второй голос. – Они все такие наглые. Ты смотри, поверху приперлись и вход ищут. Так мы им вход и сдали!

Бандеролька начала терять терпение. Почему-то враги казались ей неопасными, а происходящее – досадным недоразумением.

– Или с Академии Наук, – возразил первый. – Там все умные, типа. Вот как этот, высокий. Что, дядя, скажешь?

– Что вы – жалкие, ничтожные личности! – вспылил профессор. – Вам же русским языком объясняют, что мы приехали издалека! Хотели пополнить запасы…

– Мародеры! – возликовал первый.

– Путешественники! Мирные путешественники, и мне жаль ваших родителей, потому что ребенок-анацефал – горе в семье! Разуйте глаза и посмотрите на нас, послушайте, наконец. Неужели не слышите акцент?

– А и правда, – усомнился второй. – Как-то они чудно разговаривают.

– Это специально. Отвлекают.

Бандеролька сняла шлем. Как она и думала, от неожиданности палить в нее не стали. Повисла настороженная тишина. Держа шлем обеими руками, она медленно повернулась вокруг своей оси.

– Могут так ваши нямиговские? Спортивные и московские? Ну?

– Блин, девка сдурела…

– Я не сдурела. И не отвлекаю. Ну же, посмотрите на меня. Как по-вашему, я – местная?

– Да хрен тебя, мутантку, знает!

– Мы просим вас оказать гостеприимство. Мы просим вас предоставить нам еду. Если хотите, можем обменять на что-нибудь полезное. И мы уедем.

– Мы сами обменяем, – угрожающе произнес первый голос. – Вот вашу консервную банку вскроем.

– И не надейся, – Бандеролька разозлилась окончательно. – Открывашка у тебя еще не выросла, наш вездеход «вскрывать». Либо нормально разговариваем, либо хана вам, котята.

– Это кому как…

– У нас двигатель – ядерный реактор, – очень спокойно произнесла Бандеролька. – А терять нечего. Будете выеживаться – подорвем к ядрене фене.

Как ни странно, ее блеф подействовал. Патрульные зашушукались. «Их же всего двое, – сообразила Бандеролька, – никого они не окружали, тоже блефуют. И тоже напуганы. Да что же делается здесь такое?!»

– Ну ладно, давай говорить. Тебя как звать?

– Бандеролька, – она набрала побольше воздуха в легкие и принялась в который раз излагать историю их путешествия.

И чувствовала: эти не верят. Они вообще не верят людям, а странной мутантке, явившейся без приглашения, и подавно. Она не представляла, что сделать, чтобы их переубедить. И тут люк вездехода, замершего неподалеку, открылся, и в него высунулась Марика. Естественно, она была в шлеме и костюме, но видно было, что это – хрупкая девушка, и сквозь прозрачное забрало все желающие могли рассмотреть хорошенькое личико в обрамлении рыжих локонов.

– Ребята! – Марика подняла руки. – Вы чего такие упертые? Видите же сами: мы не враги! Ну кто на войну идет с девчонками? Ну вы подумайте, пошевелите извилинами! Идите сюда, загляните внутрь.

– Ага, а там вы нас и перебьете.

– Да зачем нам вас убивать? Хотели бы – давно убили бы, нас же больше. Давайте, вылазьте. Вы же нормальные парни, зачем вы претворяетесь глупее, чем на самом деле? Сделайте мыслительное усилие. Допустите существование кого-то не из вашего метро! В Киеве, знаете, совсем не такие параноики…

Обаяние Марики действовало даже на Бандерольку. Очевидно же – не врет.

Должно быть, патрульные пришли к тому же выводу. Откуда они появились – Бандеролька так и не поняла. Просто возникли из развалин, отделились от них и стали видимыми. Защитные костюмы действительно были камуфлированными – в серые, черные и песочные пятна. Вместо масок с прозрачными забралами – противогазы, в руках – автоматы Калашникова. Их на самом деле было только двое.

– Ну вот, – Кайсанбек Аланович опустил руки. – Сразу бы так. А то – стрелять, стрелять! Разве так гостей встречают?!

– Да какие гости, – отмахнулся один из ребят, осознав, что никто их убивать не собирается, – вы первые за много лет, к нам даже бродяги не забредают. А все из-за этих уродов…

* * *

В Минском метро, несмотря на его малую протяженность, страсти так и кипели. Буквально на каждой станции образовались независимые общины, почему-то люто ненавидящие соседей. Объединиться не получалось. Синяя ветка воевала с красной, а на пересадочной станции и вовсе творилось черт-те что. Станция Петровщина жила обособленно, община ни с кем не образовывала коалиций, но ни к кому и не лезла. Жили не то чтобы богато, но и не откровенно скудно, и соблюдали главное правило военного времени: не высовывайся.

Поэтому и вход замаскировали, и от остальных отгородились, и патрули выставляли по мере возможности.

А так люди оказались милейшие.

Спустившись под землю, Бандеролька, нагруженная «товарами для обмена», испытала шок. Казалось, что она – на природе, под звездным небом, темным, с яркими звездами. Здесь не было ламп, как в Киевском метрополитене, и не было арок, отделяющих платформу от путей. Плоская платформа густо уставлена была палатками, возле некоторых горели фонарики – тусклые, дающие лишь небольшой кружок теплого света. Поэтому небо казалось бездонным, и лишь присмотревшись Бандеролька поняла, что оно – плоское.

– Это потолок, – сказал один из провожатых. – Такое… У нас маломощный генератор, но мы решили – пусть будет небо, как задумывали архитекторы. Зимнее ночное небо. Дети же никогда не видели никакого. Пусть лучше так.

Бандеролька не нашлась что ответить.

Маленькая община была, по сути, одной большой семьей – именно сплоченность позволила им выжить. Недостаток людей не давал исследовать окружающий мир, а нехватка ресурсов заставляла думать о выживании, не о связи с другими выжившими. Они искренне обрадовались существованию других людей, не ослепленных войной, и рады были помочь, чем в силах. У них были консервы, питательные баллончики, нашлось вяленое мясо и сушеные грибы – свиней и шампиньоны, похоже, разводили во всех метро мира… Взамен минчане получили боеприпасы – сколько листоноши смогли отдать, – радиочастоту Киева, подробные описания пути и, главное, общение с новыми людьми. Бандеролька едва не плакала, видя такую жадную радость: здесь хотели мира, здесь мечтали о нормальной жизни.

– Уровень радиации, конечно, все еще высок, – рассказывал доктор Верховцев, – однако уже не вызывает смертельных заболеваний. Может быть, взрослым и придется думать о защите, но следующее поколение наверняка приспособится. Это я вам по опыту Крыма говорю.

– Да поубивают нас там всех, – с тоской отвечали ему. – За еду, за оружие и одежду.

Возразить было нечего. Посовещавшись, листоноши решили в Минске не задерживаться, а выдвинуться к Москве. Ехать было всего ничего, по меркам уже пройденного, но через зараженные и дикие земли – столица России приняла на себя один из основных ударов, может быть, потому, что в мире до Катастрофы русских никто не любил, зато все боялись и решили уничтожить заранее…

Грузились, едва отдохнув, сначала сложили груду провизии у входа, естественно, упаковав в защитные контейнеры, а потом уже принялись перетаскивать в вездеход, выстроившись цепочкой. Бандеролька, Телеграф и Кайсанбек Аланович избавились от защитных костюмов, скорее мешавших, чем приносивших ощутимую пользу. День был в меру жаркий, солнце едва проглядывало из мутного варева неба, ветер, шумевший в развалинах еще вчера, стих.

И все равно Бандеролька пропустила тот момент, когда на них напали.

* * *

Первые выстрелы заставили ее упасть на землю, не задумываясь, откуда стреляют. До ближайшего укрытия было несколько метров по совершенно открытой местности, и Бандеролька понимала, что рискует. Ящик консервов, который она собиралась передать Кайсанбеку Алановичу, выпал из рук, и банки раскатились по земле. Новая очередь. Бандеролька сжалась в комок, пытаясь слиться с ландшафтом. Дотянулась до винтовки, перекатилась – главное, двигаться, так будет тяжелее прицелиться. Выстрелы смолкли. Бандеролька осторожно огляделась, пытаясь понять, куда прятаться. Идеальный вариант – вездеход, но…

На броне появился чужой человек и нырнул в люк.

Дело было не просто плохо – хуже некуда. Телеграф, до этого торчавший на броне, куда-то делся – то ли внутрь, то ли спрыгнул вниз, когда началась стрельба. Стало тихо. Если никто не кричит – значит, или всех убили, или все здоровы и затаились.

Остальных противников (а Бандеролька не сомневалась, что их несколько) она не видела.

Команда Верховцева до начала пальбы стояла ближе к выходу из метро, листоноши – ближе к вездеходу. Бандеролька настороженно ждала развития событий.

– Сдавайтесь, – прогремел незнакомый голос.

«Как же это надоело, – со злостью подумала Бандеролька. – Ну что за город такой, где все поначалу норовят тебя прибить?!» Впрочем, патрульные из общины хотя бы не начинали с ходу палить. Поэтому с ними можно было договариваться, а с этими – не стоило.

– Сдавайтесь, листоноши!

Бандерольку прошиб холодный пот, задрожали губы. Об ее клане здесь, на материке, не знал никто… кроме Человека в Серебряной Маске. Это что же получается, он и здесь дотянулся?!

– Если вы бросите оружие и встанете на колени, руки за головой, мы не тронем ваших друзей из метро.

Во рту мгновенно стало сухо. Бандеролька не могла – и не хотела! – рисковать жизнями дружелюбных минчан. В конце концов, там же дети!

Она увидела, как поднимается Кайсанбек Аланович – медленно и осторожно.

– Молодец! – возликовал враг. – Пальцы сплети на затылке, лодыжки скрести. Смотреть в землю. Ну, листоноши, сдавайтесь. Или перестреляем вас всех к чертям поросячим!

Бандеролька снова огляделась. Никто из команды Верховцева не высовывался… ладно. Логично. Сдаваться предложили листоношам. Она надеялась, что друзьям удалось скрыться. Мысленно вздохнула, медленно отложила оружие и поднялась.

– И все?! – возмутился голос. – Вас было больше.

– Нас трое, – ответила Бандеролька, поморщившись – настолько заискивающе звучал ее голос. – Я, Бандеролька, глава клана. Кайсанбек Аланович, профессор. И Телеграф. Он был в вездеходе.

– С вами были еще четверо. Где они?

– Не знаю. Случайные попутчики. Не листоноши. Наши пути, видимо, разошлись.

Снова стало тихо – надо думать, враги совещались. Бандеролька понимала, что ничего не сможет сделать.

Если Верховцеву удалось сбежать…

Послышался шум двигателей, и на небольшой площади перед станцией метро стало тесно – БТР, БМП, просто автомобили самого дикого вида – увешанные защитой, пушками, обсиженные, как мухами, вооруженными людьми.

– Командору нужны только листоноши, – услышала Бандеролька где-то за спиной.

Оглядываться не стала. Первое правило, если попал в плен – будь послушным. Послушным и слабым (если ты не военный, с них другой спрос). Чего ожидают от девушки? Испуга. Это совершенно естественная реакция, и ее даже изображать не нужно – и так страшно. Если бьют и больно – кричи. Спрашивают – отвечай, если не знаешь – тоже отвечай, они будут выбивать ответы. Причем говори то, что враги хотят услышать. Налаживай с ними контакт. Понравься им. Найди общие точки соприкосновения, докажи: ты – человек. У тебя тоже была мама. Или любимая собака. И слушай, слушай, слушай. Когда-нибудь, если не убьют, появится возможность сбежать.

А если не убили до сих пор – значит, им что-то от тебя нужно, и вряд ли молодое женское тело.

– А ты в глаза ей посмотри. Если зрачки как у козы, значит, не врет, – посоветовал другой захватчик.

Бандерольку обошли – прямо перед носом она увидела запачканные глиной армейские ботинки с «гортексом». Хорошо живут товарищи бандиты…

– Башку подними.

Бандеролька посмотрела вверх. Мужчина был в защитном костюме, крутом бронике и противогазе. На плече – нашивка. Не разобрать, какая. Оружием просто увешан: и запасные магазины на поясе, и пистолет, и еще один – в набедренной кобуре, и винтовка в лапах.

– Тьфу, – сплюнул он, – пакость. Мутантка.

– А чего, думаешь, она без защиты ползает? – осведомились из-за спины. – Все они – выродки.

– У очкарика зенки нормальные…

– А насчет его Командор отдельно говорил. Этот подготовку не прошел, только к радиации устойчивый, зато самый умный. А девка, значит, главная.

– А старпер из вездехода?

– Сыч говорит, тоже листоноша. Знаешь, что мне не нравится? Их должно быть больше.

– Разбежались?

– Да не похоже. То есть, конечно, удрали, но то, реально, попутчики были. Запахло паленым – и сдристнули. А вот мутантов должно быть больше, в Харькове видели еще двух мужиков и пацана.

– Та-ак. Ну-ка, девка, – ее легонько пнули под ребра, Бандеролька послушно скособочилась и ойкнула, хотя могла терпеть и очень сильную боль. – Где остальные выродки?

– По дороге… В Борисполе напали летучие драконы. Там остальные и полегли.

– Врет ведь. Ладно, хрен с ним. Грузи.

Бандерольке на голову надели вонючий мешок, а потом чем-то огрели по затылку, и она отключилась.

Глава 7

Новая надежда

Бородатого пулеметчика звали по-простому – Бородач. Похоже было, что в их шайке никто хитрыми прозвищами вообще не заморачивался. Седой – будешь Седой. Бородатый – назовем Бородачем. А чего мудрить? И главное, зачем запоминать имена товарищей по оружию, когда сегодня они товарищи, а завтра – или обугленные трупы на обочине крымской дороги, или переметнулись к другому нанимателю, и совсем уже даже не товарищи, а враги?

Жизнь наемника трудна и многообразна, но боевое товарищество в нее никак не вписывается. Равно как и настоящая преданность. Вот и сейчас Бородач искренне, как на духу, выкладывал все, что знал про Седого.

– Он пару раз проговаривался, что собирается срубить большие и легкие деньги. Мол, есть такой чувак – никто не знает, как зовут, ходит в серебряной маске, и голос такой, как будто из ведра. Его боятся все – и казаки, и татары, и даже эти, новые, из Союза Вольных Городов. Говорят, даже сектанты Серого Света на него работают, всех подмял, скотина. Денег немерено, швыряется ими налево и направо. Рыжехвост на него работал, пока не помер. Листоношу Сургуча смог перевербовать. В общем, очень Седому хотелось на Серебряную Маску работать, мол, самый крутой чувак на острове.

Контейнер молча слушал. Они сидели возле костра на мысе Казантип. Бородача связывать не стали – куда он денется, так что наемник активно жестикулировал при разговоре и топорщил бороду.

– А еще Седой говорил, что Серебряная Маска ищет какие-то загадочные чемоданчики. Башляет за них столько, что до старости можно безбедно жить. Мол, один такой чемоданчик Рыжехвост потерял… Ну, а остальное вы знаете.

Закончив исповедь, Бородач посмотрел на Контейнера заискивающе.

– Знаю, – подтвердил он. – Куда мог направиться Седой с чемоданчиком?

– В Керчь, – сразу ответил Бородач. – Куда ж еще?

– В Керчи Серебряной Маски нет, – возразил Контейнер. – Я бы знал.

– Дык там же Ферзь, – удивился Бородач. – Он на Маску работает, это каждая собака знает!

«Да, – огорчился Контейнер, – каждая собака знает, а мы, некогда грозные и всеведущие листоноши – первый раз слышим. Разведка у нас хромает. А что у нас не хромает! Хорошо хоть еще трепыхаемся…»

Его охватила апатия. Новый враг, новая угроза, новые гнусные времена наступили в Крыму. А клана Листонош, по сути, больше нет – так, ошметки остались.

«Так, – сказал он себе. – Отставить панику и упаднические настроения. Один листоноша стоит десяти Серебряных Масок. Тоже мне, шаман выискался, голос как из ведра…»

– Кто за ним стоит? – неожиданно спросил Олег Игоревич, поглаживая будто бы задремавшую псину.

– За кем? – не понял Бородач.

– За Серебряной Маской. Откуда-то он взялся, так? – разъяснил свою мысль капитан. – Откуда он берет золото? Где взял чемоданчик? Не верю я в авантюриста-одиночку, метящего в диктаторы Крыма. За ним стоит какая-то организация, которой оказалось по плечу и по карману замутить войну в Крыму, стравить всех со всеми, уничтожить клан Листонош – но зачем? И кто эти люди? Уж не сектанты Серого Света – те разве что по пещерам камлать могут…

– Есть у меня одна мыслишка… – проговорил Контейнер задумчиво. – Ренькас, проводи нашего гостя в гостеприимный зиндан, нечего ему тут уши развешивать.

Ренькас встал, поправил автомат и жестом предложил пленнику пройтись до зиндана, где томились наркоторговцы. Бородач вздохнул и безропотно пошел, заложив руки за спину. Видно было – мужику не впервой, такая жизнь наемника: ты стреляешь, в тебя стреляют, ты берешь пленных, тебя берут в плен.

Дождавшись возвращения старпома, Контейнер проговорил:

– Я слышал об этом. Так, в формате слухов. Мол, есть на континенте некая военизированная организация, которая точит зубы на Крым. То ли бывшие военные, то ли психи-выживальщики объединились, раздобыли армейские запасы оружия, устроили тоталитарную секту. Точной информации не было – даже я, начальник службы безопасности клана Листонош, ничего не знал определенно. Покойный Филателист этой темой интересовался, но напрямую, в обход меня. Вроде бы даже агентов засылал из Джанкоя на материк – только не вернулся никто…

– Думаешь, – спросила атаманша Пеева, – это они? Материковые вояки? Заслали к нам агента влияния для создания пятой колонны и ослабления Крыма изнутри?

– А больше некому, – пожал плечами Контейнер. – Не с Луны же он свалился, этот Человек в Серебряной Маске. И не из Турции приплыл, верно, Олег Игоревич?

– Черное море никому не удавалось пересечь после Катастрофы, – подтвердил капитан. – По крайней мере, я о таких прецедентах не слыхивал.

– Да вы посмотрите вокруг! – вскинулась Олька Боевой Зяблик. – Во что Крым превратился! Только-только после Катастрофы начали с колен вставать. Связь кое-как наладили, спасибо листоношам. Торговля пошла вместо мародерства. Казаки опасных мутантов повыбили. Флот в Керчи и Судаке восстанавливать начали. И – нате, здрасте, приехали! Война, разруха, голод. И наркотики валом, никогда столько не было, даже на Казантипе. Нас как будто специально отбросили лет на двадцать назад, в каменный век. Я не помню, но старики рассказывали – сразу после Катастрофы такое было, беспредел и безнадега. А главное – выхода никакого нет!

– Выход есть всегда, – жестко перебил девушку Контейнер.

– И какой вы видите выход из сложившейся ситуации? – скептически спросил Олег Игоревич, а его собака заинтересованно подняла голову.

– Меня когда-то учили, – сообщил Контейнер, – что решать проблемы надо по мере их поступления.

– Проблем уже поступило больше, чем можем решить, – пожаловался Ренькас, тоже приунывший после речи Ольки Зяблика.

– Согласен, – кивнул Контейнер. – Поэтому тут будем руководствоваться другим правилом. Как съесть слона? По одной тарелке за раз! Будем делить проблемы на более мелкие и решать их по частям.

– Не все проблемы нам по плечу, – заявила атаманша Пеева. – Например, армия Союза Вольных Городов. У них куча солдат, оружия, бронетехники – а у меня наркоманы в ломке, и вооружить я их смогу в лучшем случае копьями и палками. Первый же карательный рейд – и все мое воинство сметут с мыса Казантип прямо в море.

– Это проблема на макроуровне. И силами пяти человек ее не решить, – опять согласился Контейнер. – Но за капитаном, например, стоит не только его собака, но и обширные связи в военно-морском флоте…

– В том, что от него осталось, – сварливо поправил капитан Олег Игоревич.

– Но осталось-то не так уж и мало! – возразил Контейнер. – Остались безработные матросы. Остались склады оружия. Остались никому не нужные корабли, на которых, между прочим, есть и ракетные установки, и артиллерийские орудия.

– Предлагаете обстрелять Керчь с моря? – скептически улыбнулся капитан. – Жертвы среди мирного населения вас не пугают?

– Любое орудие можно снять и поставить на другую платформу – грузовик, вездеход, да хоть железнодорожный вагон. А потом доставить туда, где мало мирного населения и много сил противника. Хотя на войне, мой капитан, без жертв среди мирного населения не обходится.

– Погодите, я не понял, – забеспокоился Ренькас. – Мы что, войну начинаем?

– Война уже началась, – сказал Контейнер. – И начали ее не мы. Но мы ее остановим.

– Мне понадобится месяц. Или два, – задумчиво проговорил Олег Игоревич. – Добраться до Судака. Поднять старые связи. Найти людей. Устроить диверсионную войну против армии СВГ. Захватить пару кораблей. Добыть наземный транспорт. Демонтировать орудия. Черт, обеспечить логистику всей этой авантюры – бензин, продовольствие, да блин, обмундирование и боеприпасы! Два месяца как минимум! И учтите, артиллерия – даже реактивная – без пехоты легкая мишень. Хоть и говорят, что артиллерия – бог войны, но задницы пушкарям должны прикрывать пехотинцы.

– Атаманша, – обратился Контейнер к Пеевой. – Тебе хватит двух месяцев, чтобы превратить местный сброд в пехоту? Поставить их под ружье?

– Недели две им надо на отходняк, – задумалась Пеева. – Еще две – на приведение в нормальную форму, физуха, муштра, то да се. Потом можно начинать нормальные тренировки. Если сформировать нормальный, человек в двадцать, корпус сержантов – да, реально, только под какое ружье мы их ставить будем? Из палки выструганное?

– С проблемой арсенала будем разбираться на микроуровне, – махнул рукой Контейнер.

– В смысле? – не понял Ренькас.

– Мы втроем, – Контейнер указал на Ренькаса и Ольку Зяблик, – отправимся в Керчь. Захватим с собой Бородача. Найдем Седого. Отберем чемоданчик. Выйдем на Раису Петровну и объясним задачу ее карьерного роста – быстрая, но мучительная смерть Правдоруба и Ферзя от острого пищевого отравления. После устранения руководства Союза Вольных Городов начнется суматоха и паника, и мы этим воспользуемся, чтобы наложить руки на арсенал их армии. Так и вооружим ваше казантипское воинство.

– А как же Серебряная Маска? – напомнила Олька Зяблик.

– Я думаю, он сам нас найдет – если мы захватим столь желанный чемоданчик.

– Ну, – рассудительно заметил капитан Олег Игоревич, – это уже похоже на план.

Собака Карма вывалила язык и одобрительно задышала.

* * *

План был хороший, но – как это всегда бывает – в его реализации возникли неожиданные и в принципе непредсказуемые сложности.

Контейнер заметил, что так бывает всегда: все можно просчитать, продумать тысячу раз, взвесить «за» и «против», утрясти мельчайшие детали – а потом случается какая-то совсем невероятная фигня, и все идет наперекос, и приходится импровизировать. Впрочем, чем лучше ты подготовился – тем легче тебе потом импровизировать.

Поэтому Контейнер всегда составлял три плана: основной, запасной и план побега, если первые два потерпят неудачу и придется валить.

Основной план был прост, как удар топором: направиться в Керчь, найти Седого, забрать чемоданчик, попутно отправить к праотцам руководство Союза Вольных Городов – Ферзя и Ивана Зарубку, известного так же как Правдоруб.

Простые планы, не без оснований полагал Контейнер, – самые надежные. Чем меньше двигающихся деталей, тем меньше шанс отказа – что в оружии, что в жизни.

Но. Одно большое «но». В день выхода Контейнера, Ольки Боевого Зяблика, старшего помощника Ренькаса и их полупленного, полусопровождающего Бородача – тот клялся в ненависти к Седому и верности Контейнеру, но верить до конца ему было рановато – так вот, именно в тот самый день, когда экспедиция покинула мыс Казантип, где атаманша Пеева начинала строить свою будущую армию, во всем Крыму (а точнее, в той его части, которой управлял Союз Вольных Городов) объявили военное положение и комендантский час.

– Началось, – прокомментировал Контейнер мрачно. – Я же говорил – дело идет к большой войне.

Первым признаком военного положения на острове стало множество – их и раньше было немало, а теперь просто до чертиков! – блокпостов на всех дорогах. Спешно были выстроены блиндажи из мешков с песком, пригнаны бронированные машины – от ветхих «уазиков» до могучих бронетранспортеров и танков – и толпились наряды патрульных в разномастном камуфляже. Каждую машину, повозку, пеший отряд останавливали и допрашивали, досматривали, обнюхивали, снова допрашивали…

Как следствие этих действий, на дороге моментально образовался затор километра два длиной. На жаре млели крестьяне, купцы, охранники, попрошайки, гадалки, шлюхи, бродяги и прочий дорожный люд. Томились и отмахивались хвостами от назойливых мух лошади и волы.

Затор не двигался – на блокпосту объявили обеденный перерыв.

– Та-а-ак, – протянул Ренькас. – Вляпались. Дня два тут убьем, точно, с их темпом работы.

Контейнер молча сплюнул.

– А самое печальное, – сказала Олька Зяблик, – что нас в Керчь могут и не пустить по нынешним временам. Военное положение, туда его в качель.

– Меня точно не пустят, – сказал Бородач. – Точнее, пустят, но не выпустят – я там в розыске.

– А что ж ты сделал такого? – развеселился старпом Ренькас.

– Банк грабанул, – шмыгнул носом Бородач.

– Ого! – округлил глаза Ренькас. – Молодчага, уважаю! Много взял?

– Два мешка медяков, – вздохнул Бородач. – Банкир, сука, еще жаловался – мол, как Ферзь к власти пришел, всех их – и банкиров, и ростовщиков, и перекупщиков к ногтю прижали, денег в кассе нет…

Ренькас расхохотался.

– Ну прям как в книжке! Как диктатура угнетает свободный рынок и предпринимательство! И сколько ж тебе светит за ограбление века?

– Пожизненное, – опять вздохнул Бородач. – На каторге. Или виселица – если деньги не верну. А как я их верну – проел-пропил давно. Только в комендатуре так спрашивают – там что хочешь вернешь, почку продашь, а вернешь…

– Где-где? – заинтересовалась Олька.

– В комендатуре. Там штаб армии – ну и военная тюрьма. И там же сидят дознаватели из тайной полиции, вот уж кому в руки лучше не попадать… – опасливо заозирался Бородач.

Контейнер снова сплюнул. Еще чего нам не хватало – местного гестапо!

Пора было переходить к запасному плану. Тот подразумевал двойную игру с Ферзем. Контейнер предполагал надеть на Бородача кандалы, доставить к Правдорубу, выложить всю правду про Седого и чемоданчик и, пользуясь ресурсами Союза Вольных Городов, найти чертова наемника до того, как тот выйдет на Серебряную Маску; потом – согласно плану – надо было перехватить чемоданчик под носом у Ферзя и перейти к плану номер три, плану побега – проще говоря, сваливать на фиг из Керчи.

Но по нынешним военным временам задействовать план номер два («мы честные наемники, выполняем поручение Ивана Зарубки») означало аннулировать план номер три. «В Керчь-то нас пропустят, – мрачно размышлял Контейнер, – а вот выпустить уже не выпустят». Отрезать пути к отступлению как-то не хотелось.

Но торчать в пробке на дороге хотелось еще меньше.

Контейнер принял решение.

– Поехали, – скомандовал он, направляя одну из трофейных лошадей наркоторговцев на обочину, в объезд пробки. – Ренькас, заковывай Бородача!

– Чего заковывай? – заволновался Бородач при виде наручников. – Я ж свой, я за вас!

– Не боись, не сдадим тебя Ферзю, – успокоил его Контейнер. – Ренькас, ключ от наручников сунь Бородачу в рукав. Только без моей команды браслеты не расстегивать!

Его небольшой, но сплоченный отряд двинулся следом за ним.

– Значит, так, – сказал Контейнер вполголоса, когда они приблизились к блокпосту. – Действуем по легенде. Мы – наемники, выполняем миссию Ивана Зарубки, везем к нему важного пленного, располагающего критической информацией. Поэтому проезжаем в Керчь без очереди. Ясно?

– Ясно, – сказал Ренькас и озвучил опасения Контейнера: – Только как мы оттуда будем выезжать, вот в чем вопрос.

– На месте разберемся! – махнул рукой Контейнер. – Будем действовать по ситуации.

Солдатик на блокпосту сначала воинственно взмахнул древней винтовкой – у него была ржавая, с рассохшимся ложем «мосинка», она же «трехлинейка», и лет ей было ну очень много, в несколько раз больше, чем солдатику, – а потом разглядел габариты Контейнера, внушительный арсенал отряда и наглые выражения лиц (всех, кроме Бородача, который очень правдоподобно изображал – или не изображал вовсе – дикий страх), опустил винтовку и спросил грозно:

– Кто такие? Почему без очереди?

– Командир, можно, я объясню? – спросила Боевой Зяблик.

Контейнер величаво кивнул. Девушка выехала вперед на своем першероне, изящно спешилась, взяла солдатика за пуговицу и начала проникновенно объяснять служивому, используя все богатство русского матерного языка, что с ним, тупым солдафоном, случится в самое ближайшее время, если он не вытащит голову из задницы и не пропустит элитный отряд спецназа, возвращающийся после секретной миссии самого Ферзя на аудиенцию к Ивану Зарубке. На звонкий девичий матерок из блиндажа высыпали еще солдатики и застыли, от удивления открыв рты – внешность изящной Ольки Зяблик резко контрастировала с ее богатым матросским лексиконом.

Пока девушка таким оригинальным образом очаровывала новых друзей, живописуя им перспективы несения службы в местах столь поганых, что даже выгребная яма под названием дорога на Казантип покажется им раем, Контейнер молча изучал солдат, точнее, их вооружение и поведение.

В принципе, это был обычный сброд от шестнадцати и до шестидесяти, в потертом камуфляже и самодельных бронежилетах, кто в каске, кто в кепке, а вот выбор оружия был несколько странный. Стрелковка – самая обычная, от обреза двустволки и древней «трехлинейки» до древних же «калашей» и «Вепрей», но зачем простым солдатам на блокпосту столько гранат? И ручных, и реактивных пусков для РПГ, а у некоторых за спинами болтались еще и зеленые трубы одноразовых гранатометов «Шмель».

Танки они, что ли, готовятся тут встречать? Откуда? Из Казантипа?

А еще солдатики то и дело нервно посматривали на небо, будто ожидали дождя – хотя день стоял солнечный и жаркий, на небе не было ни тучки. Вокруг блокпоста, на обочине, зияли свежие воронки, как будто после бомбежки или минометного обстрела.

Но кто мог бомбить блокпост с воздуха? Какие-нибудь безумцы на воздушных шарах, которым пришлась не по нраву новая власть? Любители-аэронавты, отреставрировавшие древний «кукурузник»? Не инопланетяне же тут высаживались…

Наконец Олька Боевой Зяблик закончила свою речь, и на блокпосту повисла тишина. Солдатики молчали, терзаемые выбором – им сразу разбежаться или сначала разразиться аплодисментами?

В итоге отряд Контейнера молча и быстро пропустили в Керчь.

* * *

Улицы Керчи были пустынны. Вроде бы и комендантский час еще не начался, его объявили с семи вечера, но торговцы поспешили убрать свой товар и закрыть лавки тяжелыми бронированными ролетами, а где ролет не было – просто заставили проемы деревянными поддонами и заколотили досками крест-накрест. Даже нищие вместе с карманниками пропали с улиц – чего им тут было делать, если вместо привычной толпы на улицах Керчи ветер гонял сухие и ломкие перекати-поле.

Отряд Контейнера, спешившись и ведя коней в поводу, неторопливо шел по вымершему городу и растерянно озирался по сторонам. Даже псевдопленный Бородач перестал ныть и жаловаться, что кандалы натирают ему запястья, и испуганно примолк.

Единственным местом, откуда доносился шум и крики, был подвальный кабак в цокольном этаже известного на всю Керчь борделя. Сам бордель будто вымер, даже шлюхи попрятались по домам, испугавшись пьяного угара гуляющей солдатни – вчерашние крестьяне и горожане, рекрутированные в солдаты, осознали, что оружие им выдали не просто так и что уже завтра, возможно, им придется в кого-то стрелять – а этот кто-то, более чем вероятно, будет стрелять в них. Игры в солдатиков кончились, начиналась настоящая война, и перспектива скорой смерти заставляла рекрутов отрываться по полной, с битьем стаканов и морд сослуживцам.

– Гуляют, солдатики, – заметила Олька Зяблик. – Эх, им бы мышьяку в пиво…

– Глупо, – возразил Контейнер. – Новых наберут. Нет, если бить – то в голову. В Ферзя и Правдоруба.

– Головы новые тоже отрастают, – заметил Ренькас. – Не будет Ферзя – будет кто-то другой.

– Будет, – согласился Контейнер. – Но не сразу. Сначала они перегрызутся друг с другом. А наша задача – выиграть время и перехватить инициативу. Надеюсь, Раиса Петровна не станет возражать против специфических приправ для уважаемого Ивана Зарубки и старого козла Ферзя.

Отряд свернул с площади на улицу, ведущую к ратуше, – и замер. За то время, что они провели на Казантипе, перед ратушей Керчи появилось новое украшение. Виселица.

Над жутковатой конструкцией из свежеспиленного бруса кружили вороны. Снизу дежурили автоматчики в черных комбинезонах и черных же бронежилетах. Лица автоматчиков скрывали «балаклавы».

– Вертухаи, – прошептал Бородач, объятый почти священным ужасом. – Тайная полиция Ферзя. Повылазили, твари, как тараканы из щелей. Раньше они на улицах не показывались, сидели в комендатуре, загребали жар чужими руками. Осмелели, гады.

– Что это у них за эмблема на рукаве? – обратил внимание Ренькас. – Яйцо какое-то белое с дырками?

– Нет, – покачал головой Контейнер. – Это не яйцо. Это маска. Серебряная Маска. И сдается мне, что работают эти гады вовсе не на Ферзя, а на кого-то неизмеримо более могущественного.

– Почему вы так решили? – спросил Ренькас.

– На оружие их посмотри. «ФН-2000», «Ауги», «Таворы». Все новенькие, нестреляные. Таких стволов в Крыму отродясь не было, даже до Катастрофы. По крайней мере, в таких количествах.

– Думаете, наладили канал поставок оружия с материка? – спросила Олька Зяблик.

– А откуда еще? Не с луны же, – пожал плечами Контейнер. – Осмелели, ты прав, Бородач. Больше не прячутся. Эмблему в открытую носят. Людей, вон, вешают…

Олька вдруг вскрикнула, и тут же зажала себе рот рукой.

– Что случилось? – спросил Ренькас.

Вместо ответа девушка указала рукой на виселицу.

– Там… – выдавила она, – там… смотрите.

Контейнер посмотрел и обмер. Среди десятка тел разной степени разложения, болтавшихся в петлях, одно оказалось знакомым. Не хотелось в это верить, но…

Раису Петровну, боевую повариху, варварски повесили на центральной улице Керчи и оставили на растерзание воронам. На груди у покойницы красовалась табличка с полустертой надписью: «Отравительница».

– Гады, – прошептал Ренькас. – Они за это ответят. По полной.

– Да, – сказал Контейнер. – Ответят. Эх, Раиса Петровна… Поторопилась ты с мышьяком для Ферзя и Правдоруба.

Двое черных автоматчиков с шевронами Серебряной Маски на рукавах отделились от общей группы и двинулись в сторону отряда Контейнера.

– Так, – сказал Контейнер. – Планы меняются. Бородач, доставай ключ и расстегивай браслеты. Как только подойдут – будем их мочить. Быстро и жестко. Потом – на коней и вперед, пока не очухаются, положим остальных. Дальше – по ситуации, если ратуша укреплена – рассыпаемся в разные стороны, встречаемся в солдатском борделе, там нас точно искать не будут. Если охрана ратуши не проснется так быстро – заходим, зачищаем первый этаж, Бородача на пулемет для прикрытия – и идем чистить бункер, по-жесткому.

Смерть поварихи разбудила в Контейнере древний могучий инстинкт – убивать.

– Мне план нравится, – заявил Ренькас. Глаза у парня горели.

Но и этому плану – как и всем предыдущим – не суждено было осуществиться, на сей раз уже по совсем невероятной причине.

Внезапно стало темно. Как будто на Керчь – это в половину шестого вечера! – опустилась ночь. «Затмение, что ли?» – недоуменно подумал Контейнер, поднял голову и не поверил своим глазам.

Над городом висела летающая тарелка. Точнее, целый летающий сервиз – немыслимых размеров корабль в сопровождении конструкций поменьше, удерживаемый в воздухе целой вереницей воздушных шаров, цеппелинов и дирижаблей. Вращались могучие турбины и винты, реактивные струи вздымали пыльные смерчи на улицах Керчи. Если приглядеться, можно было рассмотреть, что основное тело летающего корабля представляло собой несколько сваренных вместе морских судов – то ли эсминцев, то ли крейсеров. Главный шар, обеспечивающий подъемную силу всей этой махине, был настолько огромен, что терялся в облаках.

– Лапута! – восхищенно выкрикнула Олька Боевой Зяблик. – Она существует!

Появление летающего города вызвало среди черных автоматчиков нечто сродни панике. Они забыли про отряд Контейнера и охрану виселицы, забегали беспорядочно, засуетились. На ратуше взвыла сирена.

– Я не знаю, что это за хрень такая, – все еще потрясенно проговорил Контейнер, – но, похоже, нам лучше убраться с улицы.

– Внимание! – рявкнул громкоговоритель на ратуше. – Воздушная тревога! Всем пройти в укрытия.

Керчь, и без того безлюдная, при звуках сирены будто совсем вымерла. На летающем городе, который Олька Зяблик окрестила Лапутой, напротив, развернулась бурная деятельность. Взмыли в воздух крошечные самолетики-бипланы, отделились белые шары аэростатов, открылись люки… «Бомболюки», – понял Контейнер.

– За мной! – закричал он и бросился к ближайшему зданию. – Лошадей бросить! В укрытие!

Бомбардировка Керчи началась через несколько мгновений. Сначала раздавался протяжный свист, потом – глухой удар. За ним следовал разрыв, похожий на раскаты грома, и опять свист – на этот раз разлетающихся осколков. Периодически звучала череда взрывов потише – так рвались кассетные бомбы.

Отряд Контейнера успел укрыться в какой-то лавке, окна которой были заколочены досками, а входная дверь оказалась слишком хлипкой перед могучим ударом ноги листоноши. Брошенные першероны при первых же разрывах бомб дико заржали и разбежались в разные стороны.

Контейнер, Ренькас, Олька и Бородач залегли на пол лавки и замерли, наблюдая за бомбардировкой через щели в заколоченных окнах.

– Что ж это за фигня такая? – потрясенно спросил Бородач, потирая натертые кандалами запястья. – Мне что, снится, что ли? Никогда такого не видел. Летающий корабль, с ума сойти…

– Не корабль, – поправила его Олька Зяблик. – Город. Это летающий город Лапута. Я про него слышала. На Казантипе. Не верила, конечно, мало ли о чем плясуны треплются, а оказалось – правда. Говорят, он появился вскоре после Катастрофы. Когда все аэронавты Крыма собрались вместе и решили построить мобильное убежище – не плавающее, и не подводное, а летающее. И построили. Там тысяча воздушных шаров, плюс реактивные двигатели, плюс винты от боевых вертолетов… С ума сойти, оказалось – правда…

Контейнер встряхнул головой, как собака. Картина мира резко изменилась: сколько же всего есть в Крыму, о чем он – мужик бывалый, тертый калач, листоноша со стажем – даже и не слыхивал!

А сколько всего такого в целом мире? Представить страшно!

– Главное, – сказал он рассудительно, – что кем бы ни были эти лапутяне, Союз Вольных Городов Крыма они не очень-то любят.

И это было мягко сказано: бомбардировка продолжалась по нарастающей: бомбы падали одна за другой, разрывы сливались в сплошную канонаду. Если так пойдет и дальше, от Керчи камня на камне не останется.

Но тут в череду бесконечных разрывов и свиста вплелся новый звук – отрывистое тявканье зенитных пушек и жужжание спаренных многоствольных пулеметов. Бомбы стали падать реже, на корпусах Лапуты появились черные подпалины.

В ответ горожане летающего города выпустили целую стаю бипланов, злобно жужжащих, точно рой ос. С бипланов тоже заговорили пулеметы, высекая искры из мостовой и стен домов.

И тут с крыши ратуши подала голос большая зенитная установка, стреляющая реактивными снарядами. В отличие от обычных зениток, эта рокочущая громадина, озаряющая окрестности диким ревом и снопами пламени от взлетающих ракет, по-видимому, представляла собой реальную угрозу бронированному брюху Лапуты – летающий город заложил крутой вираж и начал удаляться, сбросив напоследок десяток термобарических бомб, в просторечии называемых «вакуумными».

Огненный смерч пронесся по улицам Керчи – термобарическая бомба выжигает весь кислород в окрестностях, люди гибнут от обратной ударной волны, когда воздух стремительно заполняет образовавшийся вакуум.

Но этот последний привет от лапутян не остался безнаказанным – одна из реактивных ракет достала-таки брюхо Лапуты. Летающий город вздрогнул. На металлическом подбрюшье расцвел огненный цветок взрыва. Видимо, ракета попала в топливохранилище. Точно раненый зверь, завалившись набок и подвывая винтами, Лапута поволочилась прочь от разбомбленной Керчи.

Один из бипланчиков, видимо, решил отомстить за родной город. Он круто спикировал на ратушу и выпустил длинную очередь по реактивной зенитной установке, но тщетно, калибр его пулеметов не позволял причинить серьезный ущерб этой махине.

В ответ ударили счетверенные КПВТ огневой поддержки зенитной установки. Бипланчик вздрогнул, одно крыло у него отлетело, самолет зарыскал, задергал носом и свалился в штопор.

Летчик успел выпрыгнуть и раскрыть купол парашюта – как раз когда биплан врезался в землю и взорвался, выбросив столб огня и дыма.

Контейнер и его друзья встали, отряхнули с себя пыль – при бомбежке дом вздрагивал, с потолка сыпалась всякая дрянь – и подошли к окну. Они молча глядели, как опускается парашют на окраину Керчи. Туда уже устремились проворные черные вертухаи на кроссовых мотоциклах.

– Капец мужику, – вздохнул Бородач. – Лучше бы ему было разбиться. Сейчас его поймают, отвезут в комендатуру и там будут пытать.

– А чего его пытать? – спросила Олька Зяблик. – Расстреляют, да и все.

– Эти твари просто так не расстреливают. Им надо сначала помучить.

– Они будут спрашивать у него про место стоянки Лапуты, – сообразил Контейнер. – Такая махина не может висеть в воздухе постоянно, должна же она где-то приземляться, швартоваться, заправляться.

– Ну да, наверное, – с сомнением согласился Ренькас. – Мужику от этого легче не будет.

– Ты еще не понял, да? – спросил Контейнер. – Лапута должна стать нашим союзником. Это наш шанс, наша новая надежда. Если мы вытащим пилота из комендатуры – мы выйдем на контакт с лапутянами. А совместная атака с земли, моря и воздуха – что может быть лучше!

– Ясно, – сказала Боевой Зяблик. – Рассказывай, Бородач, где эта комендатура, сколько в ней охраны и где держат важных пленников?

– Это что же, – отвесил бороду тот, – мы сами туда пойдем? Комендатуру штурмовать? Сначала хотели ратушу, теперь штаб-квартиру тайной полиции? Ну вы, ребята, психи!

– Что есть – то есть, – согласился Контейнер. – Но в этой войне только у психов есть шанс победить.

* * *

Улицы Керчи после бомбежки являли собой кошмарное зрелище. Все вокруг было затянуто дымом и бурой кирпичной пылью, дома еще полыхали – лапутяне использовали и зажигательные бомбы, уцелевшие стены были посечены шрапнелью. Жители, повыползав из убежищ, пребывали, мягко говоря, в унынии, а точнее, в том странном оцепенении, что предшествует посттравматическому синдрому. Нет события для человека страшнее, чем разрушение дома и гибель близких.

Видимо, это был не первый налет Лапуты на Керчь – пострадавших было на удивление мало, в основном люди успели укрыться в бомбоубежищах. Те же, кому не повезло, быстро получали достаточно квалифицированную медицинскую помощь: команды парамедиков с носилками бегали по улицам, накладывали жгуты и давящие повязки, мастерили шейные воротники из скрученных в тугие рулоны полотенец, фиксировали скотчем, клали пострадавших на щит и тащили в сторону горбольницы, где возник стихийный госпиталь. Давка там царила чудовищная, каждый контуженный, поцарапанный или просто испуганный горожанин считал своим долгом обратиться за немедленной медицинской помощью.

По тротуарам бежали ручейки крови, быстро впитываясь в пыль и приобретая бурый оттенок. Где-то голосили женщины, оплакивая погибших.

«Война – это ад, – в который раз убедился Контейнер. – Будь прокляты те, кто ее развязывает.

И мы? – спросил он себя тут же. – Мы ведь именно этим и занимаемся. Готовимся окунуть Крым в настоящую, полномасштабную кровавую бучу. Нет, – сказал он себе. – Не мы это начали. Не мы устроили джанкойскую резню. Не мы уничтожили клан Листонош и стравили между собой татар и казаков. Не мы заварили эту кашу, цель которой – война на уничтожение ради уничтожения.

И я не верю, что это все организовал один-единственный Человек в Серебряной Маске. Не под силу это одному человеку, даже очень незаурядному. За ним стоит темная и непонятная сила. Люди, которых надо за шкирку вытащить на белый свет, пощекотать штыком и спросить, как следует: кто такие и чего хотите?..»

Контейнер и Олька Зяблик сидели на третьем этаже заброшенного борделя, в комнате, пропахшей дешевым шмурдяком и махоркой, и смотрели в окно, как горит Керчь. На город опустились сумерки, и очаги пожаров напоминали поблескивание планктона в летнем море.

На лестнице раздались шаги. Контейнер вскинул карабин, Олька вытащила пистолет. Но тревога оказалась ложной – это были Ренькас и Бородач, оба чумазые, перемазанные сажей и кровью, напряженные, со стволами на изготовку.

– Во что это вы вляпались? – спросил Контейнер.

– Так, ерунда. Помогли парамедикам, попутно кончили парочку вертухаев Серебряной Маски, – махнул рукой Ренькас. – Не удержались.

– Как дети, честное слово, – рассердился Контейнер. – Ну зачем? Теперь нас будут искать, а у нас и без того забот хватает. «Не удержались»! О миссии надо думать!

– Не будут нас искать, – хмуро ответил Бородач. – Во-первых, им и без нас работы хватает. А во-вторых, мы все тихо сделали, ножами, и трупы к остальным подбросили. Пока они разберутся, что это не шрапнель…

– Знаешь, Контейнер, – сказал Ренькас задумчиво; глаза у него были стеклянные. – Ты, конечно, великий стратег, но что-то мне лапутяне в качестве союзников не очень нравятся. Как так можно – взять и разбомбить город? Звери они.

– А нам и нужны звери. Безжалостные и жестокие. Иначе нам не победить Союз Вольных Городов.

– Что мы потом будем с этими лапутянами делать? – спросил Ренькас.

– Ничего, – сказала Олька Зяблик. – Насколько я знаю – ну, из того, что слышала, – лапутяне в земные дела не лезут. Им главное – чтобы их не трогали. А, судя по бомбардировке, Ферзь и Правдоруб их тронули.

– Ладно, отставить лирику, – рубанул рукой Контейнер. – Что по пилоту сбитого биплана?

– Все, как вы и предполагали, – доложил Бородач. – Его взяли на окраине Керчи. Даже из парашюта не успел выпутаться бедняга. Доставили в комендатуру. Что дальше – не знаю, однако не думаю, что им занимаются – все вертухаи сейчас в городе, ловят мародеров и дезертиров.

– Дезертиров? – поднял бровь Контейнер.

– Угу. Солдатики-то из армии Союза Вольных Городов оказались не такими уж и бравыми вояками. Как первые взрывы начались – побросали оружие, посрывали шевроны и – кто куда.

– Это хорошо, – покивал Контейнер. – Когда моральный дух вражеской армии падает – это нам на руку. И бомбардировка для этого, пожалуй, лучшее средство.

– Не такой ценой… – покачал головой Ренькас, и Контейнер мысленно приказал себе приглядывать за парнем: очень уж сильное впечатление произвела на того картина разбомбленной Керчи. Может подвести в самый решающий момент, чистоплюй. Эх, молодость-молодость…

– Выдвигаемся к комендатуре, – приказал листоноша. – Порядок следования: Бородач впереди, Ренькас и Боевой Зяблик следом, я замыкающий. В конфликты с аборигенами не вступать. Оружие применять только бесшумное. Навинчиваем «глушаки» – и вперед. Темп движения высокий, но не бежим. Просто идем по своим делам. Бородач, постарайся провести нас дворами.

При свете горящих домов и полной луны отряд Контейнера двинулся за Бородачом, который лучше всех знал Керчь. В подворотнях испуганно жались к стенам кошки. Где-то в городе постреливали, но не сильно – видимо, вертухаи из тайной полиции расправлялись с мародерами и дезертирами.

До комендатуры добрались без приключений минут за двадцать.

Здание комендатуры напоминало крепость – да и было ею, по сути. И без того крепкое, с толстыми бетонными стенами строение, пережившее Катастрофу и сотни мелких конфликтов, по приказу Правдоруба (а на самом деле – стоящего за ним Человека в Серебряной Маске) обшили листовым железом внахлест. Окна частично заложили кирпичом, оставив небольшие узкие бойницы. У входа был построен натуральный барбакан – длинный коридор из пеноблоков, по которому посетители шли, как через расстрельный проход. Вздумай кто напасть, мигом окажется под перекрестным кинжальным огнем.

Все дома и лачуги в окрестностях комендатуры снесли, сквер сравняли с землей, вырубив все деревья и кусты. Пустырь в полкилометра радиусом простреливался насквозь. Подъездные пути преграждали шлагбаумы, лабиринт из бетонных блоков (чтобы машина не могла как следует разогнаться), блокпосты и баррикады из мешков с песком. Чувствовалось, что Ферзь и Правдоруб трезво оценивали степень любви крымчан к новой власти и приняли все необходимые меры предосторожности.

– Да, – сказал Контейнер. – Тут штурмом без артподготовки и трех десятков тренированных бойцов не возьмешь. Придется хитрить.

На краю пустыря стоял старый заброшенный киоск, некогда приспособленный под блокпост, а потом оставленный за ненужностью, когда построили новый, бронированный. В этом киоске и спрятались Контейнер с отрядом.

– Еще раз говорю, – упрямо повторил Бородач. – Вы – психи. Сами на рожон лезете. Суете голову в пасть льву. Ну на фига вам этот пилот?

– Отставить паникерские разговоры, – приказал Контейнер.

Он привстал, достал прибор ночного видения и начал изучать расположение постов на подступах к комендатуре.

Вечерняя бомбардировка Керчи и охота на мародеров вызвала серьезный кадровый голод в тайной полиции. Вместо обычных трех-четырех человек на каждом блокпосту вертухаи стояли в наряде по одному, что было грубейшим нарушением всех уставов караульной службы – и на руку Контейнеру. Ближайший противник с повязкой Серебряной Маски (та, оказывается, светилась в инфракрасном свете – очень удобно в ночном бою, когда у тебя есть прибор ночного видения, можно сразу отличить своих от чужих) стоял метрах в пятидесяти от заброшенного киоска возле шлагбаума. Следующий пост был еще дальше, в ста метрах. Идеальное расположение!

Контейнер принял решение.

– Значит, так, – сказал он. – Ждать меня здесь. Я ползком доберусь до первого поста. Уберу часового. Заберу его повязку. Дальше работаем по старой схеме – конвоируем пленного. Бородач, извини, но кандалы опять придется надеть.

Не слушая возражений Бородача, которому эти железяки уже в печенках сидели, Контейнер избавился от всего снаряжения, которое могло брякнуть или за что-то зацепиться, оставив только нож, пистолет с глушителем и кастет, и пополз к шлагбауму, нацепив прибор ночного видения на лоб.

Запах дешевой махорки Контейнер учуял издалека: часовой курил. Огонек самокрутки то вспыхивал, то гас. Еще одна грубая ошибка. «Расслабился, парень, – подумал Контейнер. – Рад, что поставили в наряд, а не заставили бегать по горящей Керчи и нарываться на пулю или нож. Как бы сподручнее тебя завалить? Из пистолета? Стремно – пуля пройдет навылет с такого расстояния, и неизвестно куда попадет. Ножом? Будет много крови, а мне нужна твоя повязка. Придется по-старинке, вручную».

Когда до часового оставалось около трех метров, Контейнер из положения «по-пластунски» перешел в «низкий старт» – и прыгнул, с разгона врезав кастетом в основание затылка вертухая. Хрустнула кость. Часовой рухнул, Контейнер успех подхватить падающий «Тавор», чтобы тот не брякнул или, не дай бог, не выстрелил. Выжить после такого удара не мог никто, но листоноша для надежности поставил колено на седьмой позвонок и одним рывком доломал бедолаге шею.

После этого он снял повязку с ненавистной Серебряной Маской, нацепил на себя и, выпрямившись в полный рост, пошел к киоску. «Если за мной следят в ночной прицел, – подумал он, – решат, что часовой пошел отлить».

Но никто не следил.

– Ну что, готовы? – спросил Контейнер.

Вместо ответа Бородач продемонстрировал ненавистные кандалы.

– Тогда выдвигаемся.

До следующего блокпоста дошли спокойно, держа оружие в положении стволом вниз.

– Кто такие? – спросил заспанный вертухай.

Контейнер показал ему повязку.

– Спишь на посту, боец? – грозно спросил он.

Полицай вытянулся в струнку.

– Никак нет!

Командирские интонации разом отбили у задремавшего часового желание задавать дальнейшие вопросы, но Контейнер на всякий случай пояснил:

– Ведем опасного диверсанта. Велено доставить к этому, летуну сучьему, которого сбили. Не знаешь, куда его определили?

– Как куда? – удивился часовой. – В подвал, разумеется.

– Ну да, ну да, – покивал листоноша.

Отряд миновал блокпост и спокойно добрался до комендатуры. Прошли опасный барбакан и очутились в гулком и темном вестибюле. В дальнем углу тусовались трое, судя по нашивкам – офицеры, а судя по перегару – алкоголики. Но еще не набравшиеся до нужной кондиции. «Ну, извините, ребята. Будь вы попьянее – остались бы живы», – мрачно подумал Контейнер.

– Кто такие? – заплетающимся языком спросил один из офицеров.

«Почему их всех так интересует этот вопрос? – подумал Контейнер и выстрелил офицеру в голову из пистолета с глушителем. – Им бы задуматься – кто они такие и зачем они творят то, что творят…»

Двух других офицеров грохнули Ренькас и Олька Зяблик.

– Разделяемся, – скомандовал Контейнер. – Бородач, снимай эти дурацкие кандалы и дуй наверх, на крышу. Там есть пулеметные гнезда. Зачистить персонал, взять под контроль подходы к зданию. Но тихо, не провоцируя штурм – полноценную осаду мы не выдержим. Ренькас – бери второй этаж, убедись, что живых там нет. Зяблик – за мной, в подвал. Встречаемся тут через десять минут. Исполнять!

В подвал вела крутая лестница, вымазанная давно засохшей кровью. То ли пленников сюда доставляли уже в изрядно потрепанном виде, то ли трупы выносили свежие, а может, кого на казнь вели, к проклятой виселице.

Должно быть, и Раиса Петровна побывала в этом подвале. Контейнер скрежетнул зубами.

Дверь в подвал была незаперта. Изнутри донесся сдавленный крик. Контейнер убрал пистолет, вскинул карабин, проверил, туго ли сидит глушитель. Удар ногой. Дверь нараспашку. Внутри – темно, тусклая лампа под потолком.

Человек – полуголый, избитый, висит под потолком. Руки заломлены за спину и стянуты колючей проволокой. Под ребро зацеплен крюк. На крюке и висит. Кровь течет, но не сильно – грамотный палач, не задел ничего жизненно важного. А вот и сам палач. Кожаный фартук, заляпанный кровью, резиновые перчатки. В руках – два зажима-«крокодила», от них тянутся провода к аккумуляторной батарее. По углам комнаты – четверо бойцов в полной броне. Ох, не подвела Контейнера интуиция! Черта с два он бы справился с пистолетом, а вот карабин эти бронежилеты пробьет, главное, чтобы рикошетом не убило пытаемого.

Все это Контейнер увидел, оценил и продумал за долю секунды.

– Олька, бери палача! – крикнул он и двумя быстрыми выстрелами свалил двоих вертухаев. Третий успел отпрыгнуть в сторону, спрятавшись за висящим пилотом. Олька свалила палача одним ударом – ребром ладони в основание шеи, а выживший вертухай выхватил пистолет и навел (сообразил, паскуда!) на висящего пилота:

– Одно движение – и я его убью! – сказал он, понимая, что застрелить обоих – и Контейнера, и Ольку он никак не успеет.

– Тихо-тихо-тихо! – сказал Контейнер, опуская карабин. – Убери пистолет, и мы тебя отпустим.

– Ага, конечно, так я вам и поверил! – оскалил зубы вертухай.

Он попятился, чтобы висящее тело (пилот слегка постанывал от адской боли) было между ним и Олькой – и, заметил Контейнер, вступил в лужу.

Палач, наверное, обливал пилота водой – чтобы пытка электрическим током была эффективнее. Вон и ведро пустое. И теперь вертухай стоял в луже, и в той же самой луже валялись электроды с зажимами-крокодилами. Достаточно повернуть тумблер на аккумуляторной батарее… Одно «но» – Олька Зяблик умудрилась вступить в ту же лужу.

– Оленька, – ласково попросил Контейнер. – Сделай, пожалуйста, шаг назад.

Боевой Зяблик удивилась, но просьбу выполнила. Контейнер нагнулся и крутанул тумблер. Раздался треск, сверкнул электрический разряд. Вертухай взвыл, выронил пистолет и рухнул на четвереньки в наэлектризованную лужу. Контейнер подождал, пока камеру пыток заполнит вонь горелого мяса, и выключил ток.

Вертухай поджарился. Олька убрала оружие и подошла к пилоту.

– Не жилец, – сказала она. – Если мы снимем его с крюка, умрет от кровотечения. Если не снимем – тем более умрет.

– Приведи его в чувство, – попросил Контейнер.

Олька Зяблик схватила бедолагу за верхнюю губу и сильно крутанула. От острой боли пилот очнулся.

– Слушай меня внимательно, – сказал Контейнер. – Я – Контейнер из клана Листонош. Нет, нас не перебили. По крайней мере, не до конца. Мы хотим уничтожить Союз Вольных Городов Крыма. Нам нужна помощь лапутян. Где ваша база? Как вас найти?

Пилот обвел Контейнера мутным взглядом, остановившись на повязке с эмблемой Серебряной Маски.

– Да пошел ты, – харкнул он кровью. – Вертухай хренов, подстилка материковая!

– Черт… – Контейнер сорвал повязку. – Это камуфляж, маскировка! Где ваша база?

Пилот помотал головой.

Олька взяла его голову в руки и подняла лицо.

– Ты умрешь, – сказала она парню. – Мы не можем тебя спасти, крюк сидит слишком глубоко. Но вопрос в том – зачем ты умрешь? Напрасно или принеся пользу всему Крыму? Поверь нам. Мы на твоей стороне.

Что-то было в голосе Ольки – отчаяние, наверное – что заставило умирающего пилота ей поверить.

– Чатыр-Даг, – выдавил он. – Ищите Лапуту на Чатыр-Даге…

Это были его последние слова.

Контейнер бережно снял труп с крюка, уложил на пол. Не было даже возможности похоронить его по-человечески. Ни его, ни Раису Петровну, никого из десятков погибших друзей.

Такая жизнь.

– Вперед, – сказал Контейнер. – Пора покинуть Керчь. Как-то мне тут надоело. Собираем отряд – и на Чатыр-Даг!

Глава 8

Последний легион

Бандеролька очнулась в небольшой комнате без окон. Под потолком горела блеклая лампочка. Голова раскалывалась, и очень хотелось пить.

Голые бетонные стены, бетонный низкий потолок, ведро без крышки в углу, вместо кровати – комковатый полосатый матрас. Бандеролька осторожно села. Ага, и дверь есть. С закрытым смотровым окошком.

Она была в камере, причем одна, без друзей. Как их сюда доставили, как втащили в камеру – не помнила. Слегка подташнивало, и Бандеролька сделала вывод, что у нее несильное сотрясение мозга.

Она с трудом поднялась, пошатываясь, добрела до двери и забарабанила в нее:

– Эй! Я пить хочу!

Окошечко скоро открылось, но кто по ту сторону, Бандеролька не увидела.

– Заткнись.

– Я пить хочу.

– Перебьешься. Не сдохнешь.

И окошечко закрылось. Бандеролька вернулась на матрас и села, притянув колени к груди и положив на них голову. «Интересно, а вездеход бросили или забрали? В нем дневники Пошты… И что стало с Верховцевым, Марикой, Игорем и Владом? Неужто их поймали? А с минчанами?»

На главный вопрос, кто и зачем их взял в плен, Бандеролька надеялась получить ответ в ближайшее время. Совершенно прозрачная и классическая тема: не дают пить, чтобы сломать. Могут еще лишить сна. Но до этого проведут первичный допрос, потом уже будут «дожимать». И если все сразу выложить – не поверят…

Но что выкладывать? Они знали, откуда ехали листоноши, знали, что Верховцев – попутчик, не член клана, знали, что куда-то подевалась половина отряда, но понятия не имели – куда. Или проверяли?

Ладно. Если следовать банальной логике, спрашивать будут сперва общее: кто, откуда, сколько лет, цель путешествия. И если на биографические вопросы Бандеролька готова была отвечать, то о Бункерах Возрождения, наверное, этим бандитам знать не следовало. Они наверняка связаны с Серебряной Маской, а от него ничего хорошего ждать не приходится.

«Только бы не вздумали насиловать, – подумала Бандеролька. – Я же не дамся. Буду сопротивляться, пока не убьют. А остальное можно пережить. И пытки можно. Главное – разыграть, что мне очень больно. Им совершенно не обязательно знать правду о болевом пороге листонош. И лишь бы на моих глазах не мучили друзей. Кайсанбек Аланович, Марика, Игорь, Верховцев – обычные люди… даже Влад, при всей его подготовке, имеет ту же проводимость нервных волокон, и боль отключить не сможет. Ладно, допустим, команду Верховцева им поймать не удалось, но Кайсанбек Аланович…»

Ожидание тянулось и тянулось. Бандеролька осознавала: это сделали специально, чтобы она успела себя как следует накрутить, понавоображать себе ужасов и поверить в них. Она попробовала успокоиться, начала дышать под счет: на четыре – вдох, задержка, выдох. Еще попыталась переключить мысли, уйти в воспоминания о доме, о прошлой жизни. Как ни странно, получилось. Бандеролька даже задремала, убаюканная уютными воспоминаниями.

Дверь распахнулась, скрипнув:

– Встать. Руки за голову. Мордой к стене. Пальцы на затылке. На меня не смотреть! Не смотреть, я сказал!

Бандеролька повиновалась. Ее по-прежнему слегка шатало, но идти она могла.

– Налево! Налево, я сказал, развернулась быстро! Вперед! Потопала! Живо! Руки на затылке!

От воплей охранника голова у нее разболелась еще сильнее. Тем не менее, Бандеролька замечала и анализировала происходящее: большой коридор, база явно подземная, освещение яркое, искусственное. Множество дверей, и не все – от камер. Много людей, мужчины в форме с непонятными шевронами, Бандеролька раньше таких не видела, некоторые – вооруженные, в брониках. И оружие, и снаряжение – по высшему разряду.

Это не бандиты. Точнее, это – не просто бандиты. Это какая-то неучтенная сила, новый фактор в картине мира. Их слишком много, они слишком военные, чистые и сытые. Будто из прошлого…

Бандеролька дошла почти до конца коридора. Ей снова приказали встать лицом к стенке, отперли дверь и, грубо взяв за плечо, втолкнули листоношу в помещение.

В кабинете, за столом красного дерева, под портретом какого-то сморчка в костюме, сидел мелкий и крайне неприятный тип лет шестидесяти, а то и больше, барабанил пальцами по столу и очень, очень ласково улыбался.

И вот теперь Бандерольке стало по-настоящему страшно.

* * *

– Командор! – щелкнул каблуками охранник.

– Руки ей за спиной скрепи и иди, – разрешил старикашка.

Бандерольку усадили на жесткий стул и сцепили запястья наручниками за спиной. Охранник вышел. Тот, кого назвали Командор, по-прежнему глядел ласково, будто на любимую дочь, вернувшуюся домой после долгой разлуки.

– Так вот ты какая, листоноша. А ведь почти не отличаешься от человека. На вид. Как внутри – не знаю.

Бандеролька съежилась. Если тебе страшно – демонстрируй страх. Будь слабой. Ты – слабая женщина, и ты перепугана.

– Что с моими друзьями? Кто вы?

– Меня зовут Командор, деточка. А друзья твои пока что целы… Мы с тобой немного побеседуем, а потом… и с ними побеседуем. – И тут же тон сменился на приказной: – Имя!

Бандеролька отвечала на вопросы по своей биографии честно, как и собиралась. Она все ждала, когда Командор перейдет к главному, но он изматывающе задавал одни и те же вопросы в разных вариантах, и она твердила, как магнитофонная лента, что зовут Бандеролькой, глава клана Листонош, родом из Крыма, не замужем, детей нет, зовут Бандеролькой… И снова, и снова, и снова.

– Молодец, – наконец, одобрил снова подобревший Командор. – Хвалю. Умная девочка, не врешь. А если я тебя спрошу, куда вы так спешили, что ты ответишь?

– Разведка. Поиски уцелевших. Налаживание межкультурных связей и контактов, – оттарабанила Бандеролька заранее заготовленный ответ.

– Находчивая! – восхитился Командор. – Готовилась? Или импровизируешь?

«Будет бить, – подумала Бандеролька. – Он же наверняка садист. По глазкам его крохотным видно».

– Давай попробуем еще раз? – предложил старикашка. – Цель поездки?

– Разведка…

Командор внезапно рассмеялся, шлепнув ладонями по столу, и нажал кнопку на телефонном аппарате:

– Приведите очкарика.

Бандеролька обмерла. Возможно, Командор откуда-то знал об особенностях листонош, а может, импровизировал.

Кайсанбека Алановича держали где-то недалеко, потому что привели практически сразу, через несколько минут.

Профессора усадили на стул и так же, как Бандерольке, сцепили ему руки за спиной. Кайсанбек Аланович выглядел уставшим, но не сломленным. Бандеролька заерзала на жестком сиденье. Повторился допрос: Командор хотел знать имя профессора, откуда он, другие детали биографии. Кайсанбек Аланович отвечал правдиво и с достоинством.

– Какова цель вашего похода?

Бандеролька обмерла. Они же не договорились…

– Исследование обитаемого мира.

– Профессор, зачем вы врете? Кого выгораживаете? Листонош? Вы же не один из них. Вы – человек, они – выродки, мутанты. Вы знаете, например, что они могут блокировать болевые ощущения?

С этими словами Командор поднялся, подхватил со стола металлическую перьевую ручку, шагнул к Бандерольке и воткнул ручку ей в бедро. Та не успела ничего сделать, даже подготовиться к такому повороту событий. Конечно, листоноши могут терпеть боль, могут и «отключать», но не сразу же!

Она заорала, из глаз брызнули слезы. Командор хмыкнул.

– Зря стараешься, деточка, мы с профессором прекрасно знаем, что тебе не больно.

С этими словами он провернул ручку.

Дыхание перехватило, Бандеролька выгнулась и зашипела сквозь зубы, перед глазами все стало красно-черным, в золотых звездах.

– Хватит! Прекратите! – сквозь звон в ушах услышала Бандеролька. – Немедленно прекратите ее мучить!

– Девочка притворяется. Листоноши – не люди.

Удар по лицу Бандеролька почти не почувствовала – включились защитные механизмы организма. И все-таки она закричала, потому что ей было страшно и потому что скрывать этого она не собиралась, да и не смогла бы скрыть.

Новый удар – мир взорвался ослепительно белой вспышкой, голова мотнулась, и Бандеролька, кажется, отключилась на несколько мгновений.

Когда она очнулась, поняла, что правый глаз почти ничего не видит.

Накатила ярость. Ну как можно назвать мужчину, избивающего пленную женщину? И ведь он – идиот. Он рассчитывает на то, что Бандерольке не больно, а значит, она не обезумеет. Но он недооценивает силу женской истерики.

Новый удар пришелся в правое ухо. Зазвенело.

Бандеролька встряхнула головой и радостно потребовала, чувствуя, как скатывается в бездну уже неконтролируемого безумия:

– И это все?! Еще!

И получила в уже заплывший глаз. На этот раз она не отключилась, хотя голова дернулась.

– Слабак! И это все, что ты можешь?! Да ты не мужик…

Новый удар разбил ей губы. Стало очень больно. Бандеролька зашипела, набрала полный рот крови и плюнула Командору в лицо.

Не попала. Снова получила в ухо – на этот раз правое – и погрузилась в звенящую тишину. Вопить ей это, впрочем, не мешало – и Бандеролька с удовольствием вопила, кажется, нечленораздельно. И требовала добавки.

Командор отступил, наклонился, уперев ладони в колени, и заглянул ей в пока что здоровый глаз.

– Ну, деточка, – пробилось сквозь звон. – Ну ты даешь.

– Прекратите! – Кайсанбек Аланович, кажется, чуть не плакал. – Прекратите это немедленно! Как вам не стыдно калечить девушку! Будьте мужчиной!

– Я бы мог, профессор, калечить вас. Но листоноши – бессердечные твари, ее так не расколешь. Поэтому… ну что же, пальцев у девочки десять только на руках, а у меня есть молоток.

– Хватит! Я все скажу! Хватит! – Кайсанбек Аланович задергался на стуле.

Бандеролька снова плюнула кровью, и на этот раз попала Командору на рубашку. Он выругался. Замахнулся.

– Мы ищем Бункер Возрождения!!!

Пауза. Командор замер. Бандеролька мысленно обругала профессора всеми доступными словами. А потом и некоторыми недоступными.

Командор начал хохотать. Он хохотал долго, с удовольствием, до слез. Вернулся к своему столу, налил себе стакан воды, выпил. Отдышался. Покачал головой.

– Да, профессор… не ожидал, не ожидал. Идете, значит, за чашей Грааля? А ее и нет, вот незадача.

«Врет, – подумала Бандеролька без особой надежды. – Он все врет».

– Единственный существующий Бункер Возрождения – тот, в котором вы находитесь, дорогие мои недруги. На Кара-Даге Бункер пропал из-за тупости, не побоюсь этого слова, вашего попутчика Верховцева. Он умудрился запустить механизм самоуничтожения…

Бандеролька молчала. Кайсанбек Аланович тоже безмолвствовал.

– Надо думать, вы рассчитывали на бункер на острове Шпицберген? Похвальное стремление, но…

Командор открыл ящик стола, вытащил какую-то пластиковую панель, открыл ее – внутри оказался экран. Командор потыкал в экран пальцами и повернул его так, чтобы Бандеролька и профессор видели происходящее.

На экране возник небольшой скалистый остров в свинцовом море.

– Прошу обратить внимание, остров Шпицберген. Съемка велась с беспилотника.

У берега острова – подводная лодка, отблескивает металлическим китом.

– На этом острове действительно БЫЛ Бункер Возрождения. Впрочем, смотрите сами.

Кадры хроники были беззвучны и беспощадны. Остров содрогнулся, и над ним вырос гриб взрыва. Лодка отошла от берега.

– Вы можете сказать, – Командор выключил запись, – что я вас обманываю. Что на видео не тот остров. Но зачем мне вам врать? Вы все равно не выйдете отсюда. Так хотя бы умрете без иллюзий.

Он снова потыкал пальцем в экран и развернул его к Бандерольке. Та обмерла. Это была анимированная карта мира из ее недавнего сна: вспыхивали огоньки в отдельных городах. Кайсанбек Аланович, обо всем забыв, подался вперед.

Огоньков было много. Они мерцали в России от Калининграда до Владивостока, в Украине, Беларуси, Польше, Шотландии, Англии, Италии, Америке, Южной Африке. Переливалась Австралия…

– Обитаемая часть мира, – прокомментировал Командор. – То, что вы хотели возродить и объединить. Но, понимаете ли, дорогие листоноши, ваши планы идут вразрез с нашими. С планами Последнего Легиона.

То ли ему хотелось поиздеваться, то ли Командор любил поговорить – он поведал Бандерольке с профессором историю Последнего Легиона. Бандеролька слушала – и обмирала. «Какие же мрази, – думала она с отчаянием, – какие же мрази… Давить любой очаг цивилизации, пресекать любую попытку объединиться, разжигать войны. Убивать всех, кто высовывается, чтобы… зачем, ну зачем?!» Она пыталась – и не могла понять больную логику Командора.

– Вы – псих, – прошептал Кайсанбек Аланович. – Вы опасный враг, но законченный псих, Командор. Нельзя желать спасения только для себя. Нет чести править руинами. Вы наслаждаетесь чужим горем и убеждением, и вы больны.

– О, нет, профессор, я здоров. Мое желание – быть хозяином – вполне естественно. Какое мне дело до, вот, например, крымчан? Мне надо, чтобы они были здоровы, счастливы и чтобы листоноши пришли «отнимать и делить» все, что есть у Легиона? Нет, мне этого не надо. И я отправляю в Крым Человека в Серебряной Маске. Не проходит и полугода, как все перессорились, жители острова думают только о выживании, а листоноши уничтожены, и их лидер сидит передо мной. Разве больной человек сможет это провернуть? Нет. Я просто гений. Смиритесь, профессор. Вы проиграли, я выиграл, это закономерно.

Шевелить разбитыми губами было больно, но Бандеролька все-таки возразила:

– Посмотрите. Нас много. Нас, выживших. А вас – мало. Мы победим. Можете меня убить, можете убить еще десятки, сотни, все равно вас уничтожат. Это – закон истории.

– Да ну? Почему же тогда у таких, как я, у моих предшественников, получилось разрушить старый мир? Мы – сильнее. Мы – хозяева. Вы – стадо.

– И как же вы дотянетесь до Австралии? Профессор прав, Командор, ты болен.

– Как дотянемся… а в этом и заключается главный секрет, деточка. Был еще один Бункер Возрождения. И мы его нашли. В отличие от твоего любимого Верховцева, я – не дурак и систему самоуничтожения не запустил.

Он сделал эффектную паузу, и Бандеролька с тоской поняла, что он скажет дальше. Последний (из известных) Бункер Возрождения достался Легиону. Тем людям, которые точно не будут использовать награбленное по назначению. Тем единственным, которые полученное обратят не во благо человечеству.

– Теперь все здесь, – он широко повел руками. – Последний Легион – единственная сила в мире! Единственная! И поэтому я предлагаю вам выбор: вы можете умереть, и безболезненную смерть не обещаю, ребята у меня горячие. А можете присоединиться к победителям. Профессор, буду откровенен: ваши мозги мне нужны. Листоноша же… деточка, не надейся, мы на твое тело не позаримся – у нас брезгуют мутантами, в Последнем Легионе только здоровые и сильные женщины, годные для воспроизводства безупречного потомства. Но ты пригодишься на грязных работах, требующих выносливости и устойчивости к инфекциям и радиации.

– Подавись. Своим. Выбором. Выродок, – выплюнула Бандеролька.

Прозвучало не так четко, как хотелось бы – из-за разбитых губ.

Командор рассмеялся:

– Ну-ну. Сейчас вас вернут в камеры, и будет время подумать, если тебе, деточка, есть чем думать. А вам, профессор, говорю: соглашайтесь. У нас лучшее оборудование. У нас лучшие архивы. У нас, представьте, все наследие прошлого! А с листоношами вас ждет только смерть.

Интерлюдия 3

Дневник Пошты

Бандеролька попыталась вспомнить, когда она в последний раз читала дневник Пошты и о чем была та запись. Кажется, Пошта тогда впервые попал на Ярмарку в Симферополе. Эта запись настолько понравилась девушке, что она перечитала ее несколько раз подряд и, вполне возможно, могла цитировать ее по памяти…

… День двести девяносто девятый.

Впервые за долгое время я оказался в большом поселении. Симферополь, сильнейший из независимых городов Крыма. До Катастрофы он был столицей полуострова, хотя негласно делил это звание с Севастополем. Сейчас, если верить картам клана, от Севастополя осталось лишь пепелище, да и живем мы не на полу-, а на самом что ни на есть острове. Но даже столько времени спустя Симферополю не удалось вновь стать полноценной столицей.

Остров наш раздроблен и поделен на сектора влияния. На севере промышляют бандиты и пираты, степь находится под контролем Казачьей Сечи, а на юге набирают силу крымские татары. Это не говоря о том, что каждый мало-мальски уцелевший после Катастрофы город мнит себя удельным княжеством, копать-колотить.

Но единственным светлым пятном в новых порядках Симферополя для меня стала Ярмарка. До сегодняшнего дня я много слышал о ней и от других членов клана, и от простых встречных путников. И из их рассказов мне представлялось нечто невообразимое. Толпы музыкантов и уличных артистов. Прилавки уличных торговцев, ломящиеся от свежих овощей и фруктов. Музыка, танцы, веселье, товары со всего острова!

На деле же все оказалось далеко не так радужно, как я нарисовал в своем воображении.

Пред моим взором предстала… не помойка, конечно, но что-то очень на нее похожее. Грязные постройки, привалившиеся друг к другу, толпы калек и прокаженных, пристающие к каждому прохожему с требованием «подать патрончик ветерану и инвалиду», и жуткий затхлый запах. Конечно, все это безобразие творилось на подступах к Ярмарке, проходившей в бывшем торговом центре, вход в который охраняли как местные мордовороты, так и наемники из числа казаков. Но, как говорится, первое впечатление самое сильное.

– Сынку, – я почувствовал, как кто-то дотронулся до моего ботинка. Я был верхом на Одине, так что и без того невысокая старушка, завернутая в тысячу грязных платков и шалей, казалась совсем крохотной. Я решил, что она тоже хочет попросить у меня патрон или банку тушенки, и уже было потянулся к сумке с припасами, притороченной к седлу, как старушка выдала: – Сынку, купи девочку! Хорошая девочка, чистенькая…

– Копать-колотить!

Мне впервые захотелось ударить женщину. Заехать мыском ботинка по ее гнилым редким зубам. Но я смог погасить вспыхнувший внутри меня огонь негодования и просто проехал мимо.

В этот момент я почувствовал у себя во рту тошнотворный привкус тухлого мяса. Боги, до чего же могут опуститься люди ради выживания? Продавать своих (а может, и чужих?) детей первым встречным. Гниль.

Стараясь как можно скорее забыть неприятную старуху, я пришпорил Одина и рысью промчался остаток пути до Ярмарки. Оставив верного скакуна на попечение мальчишки-конюха, предварительно велев строго-настрого не причинять ему малейшего вреда (велел коню, а не мальчику), я наконец-то шагнул в прохладу помещения торгового центра.

Здесь публика оказалась гораздо приятней. Опрятно одетые покупатели и просто пришедшие поглазеть на Ярмарку жители Симферополя и окрестных поселений. Длинные торговые ряды с одеждой, оружием (естественно, незаряженным), всевозможной утварью и разной мелочовкой, способной хоть немного скрасить убогие жилища небогатых обитателей острова.

Но мое внимание привлек огромный шатер в центре помещения. Цветастый, сшитый из белых и красных полотен ткани, он сиял разноцветными огнями неоновых ламп. Думаю, на одну только иллюминацию хозяева шатра потратили немалые средства. Хотя, допускаю, что все расходы компенсировали управители Симферополя.

Подойдя поближе, я услышал доносившуюся из шатра мелодию. С трудом пробившись сквозь столпившийся вокруг шатра народ, я смог оказаться напротив входа и понять, что это была не просто мелодия, а песня, исполняемая группой бродячих музыкантов.

Черные-черные-черные травы

сквозь асфальт до ее обнаженных колен —

она любит меня словно пленная,

приговоренная…

Черные-черные-черные реки

текут из ее опущенных век —

и я просыпаюсь простреленным

и беспомощным,

как ребенок.

И нет никого с нами,

и нет ничего проще —

наполнена снами

пустынная площадь.

Иди по ней медленно

(раз-два),

дыши теперь ровно

(раз-два-три),

и нет – никого не было,

и нет – ничего кроме!

– Так! Платить будешь? Если нет – то проваливай! Нечего тут на халяву уши греть! – огромный верзила в кожаном фартуке, пахнущий застарелым перегаром и чесноком, возник передо мной словно из воздуха.

Первым моим желанием было рефлекторно ударить вонючего бугая в кадык, но я вовремя вспомнил, что обещал не ввязываться в неприятности на территории Ярмарки. Так что я просто расплатился с неприятным типом двумя патронами и оказался внутри шатра.

Белая-белая-белая кожа

и синяя вязь из разорванных струн —

она скоро уйдет, бесшумная,

словно кошка.

Туда, где отброшено, будто одежда,

тело без боли и без следов.

Моя тонкая, грустная, нежная —

я почти готов…

И нет никого с нами,

и нет ничего проще —

наполнена снами

пустынная площадь.

Иди по ней медленно

(раз-два),

дыши теперь ровно

(раз-два-три),

и нет – никого не было,

и нет – ничего кроме!

Теперь я мог рассмотреть музыкантов вблизи. Песню исполняла удивительной красоты женщина. Если судить по ее седым локонам и неглубоким морщинам на лице и кистях рук, ей было не меньше пятидесяти лет. Но вот ее голос звучал пронзительно юным. А ее глаза! Они буквально светились жизнью. И это несмотря на то, что песня была довольно грустной.

Черные-черные-черные реки

текут из ее опущенных век —

и я просыпаюсь простреленным

и беспомощным…

Черные-черные-черные травы

сквозь асфальт до ее обнаженных колен —

она любит меня,

она любит меня…

Она любит меня!

Она любит МЕНЯ![5]

Аккомпанировавшие женщине музыканты замерли, инструменты их смолкли. На секунду в шатре повисла глубокая тишина, буквально через секунду уступившая место оглушительному шквалу аплодисментов.

Публика неистовствовала, сбивая ладоши и надрывая глотки. И пока музыканты благодарно принимали аплодисменты, вдоль зрителей перемещались несколько девушек со шляпами, в недра которых щедро сыпались патроны и прочие мелкие ценности.

Наблюдая за девушками со шляпами, я заметил в толпе весьма примечательного господина. Одежда на нем была сплошь черного цвета, а лицо скрывала маска, скорее всего из какого-то металла. Человек в маске моментально заметил мой пристальный взгляд и поспешно ретировался. И сколько я ни присматривался к толпе в тот вечер, больше он мне на глаза не попадался.

Но что-то подсказывает мне, что наши пути еще пересекутся…

Глава 9

Мышеловка

У подножия Чатыр-Дага встали на привал. Смеркалось, и Контейнер решил в горы на ночь глядя не лезть. Не бог весть какая гора, конечно, тропинка вилась серпантином под небольшим углом, но – сыпучка, мелкие камни, вполне вероятно – растяжки или древние мины. Лучше не рисковать.

Развели небольшой костерок в яме, чтобы не было видно издалека, вскрыли сухпай.

– Что за жизнь такая? – расстроился Ренькас. – Опять в горы пилить, всухомятку жрать. Козла, что ли, горного подстрелить, шашлык сделать?

– Сам ты козел, – сказала Олька Зяблик.

Всю дорогу от Керчи до Чатыр-Дага старпом Ренькас неумело, но энергично подкатывал к Боевому Зяблику – безуспешно, разумеется, но назойливо. Олька все время злилась.

Контейнер тоже злился, не хватало ему еще пубертатных разборок в отряде. Все они пребывали, что называется, «на тонком нерве» – хватит любой искры, чтобы полыхнул огонь разборок и обвинений. Что неудивительно – столько времени вместе, через столько мерзких и гадких событий прошли, да еще и с миссией, которая вроде бы и необходима, но никому не по нраву.

«Держать себя в руках, – приказал себе Контейнер. – И молодежи не давать расслабляться. Это вон Бородач – вольный стрелок, свалил на одном из привалов, и поминай как звали. А у нас есть цель. И мы ее добьемся. Любой ценой.

Любой?

Любой!»

– Чего это я козел? – обиделся Ренькас.

– Просто. Козел и все, – сказала Олька Зяблик.

– Ну и дура! – заявил старпом.

«Ну, началось», – подумал Контейнер.

– Отставить разговорчики! – приказал он. – Доедаем ужин – и спать. Первым дежурит старший помощник Ренькас. Вахта – два часа. Потом я. Потом Боевой Зяблик. На рассвете выдвигаемся в гору.

– Еще и не досыпаем все время… – пробурчал Ренькас.

Укладываясь, Контейнер прокрутил в голове события последних дней. Из Керчи выбирались трудно. Захват комендатуры не прошел даром: вертухаев с шевронами Серебряной Маски в город пригнали сотни, они прочесывали каждую руину и хватали всех подозрительных лиц. Отряд Контейнера три дня прятался в солдатском борделе – снизу, в подвале, накачивались дешевым вином и наркотиками перепуганные солдатики, по улицам шастали черные автоматчики, а листоноша со спутниками выжидал. На четвертый день отправил на разведку Ольку. Боевой Зяблик вернулась с хорошими новостями – на рынке (Керчь медленно, но верно оправлялась после чудовищной бомбардировки) говорили о странных событиях в Севастополе – мол, туда вернулись матросы, устроили бунт, захватили несколько кораблей…

Значит, капитан Олег Игоревич и псина его Карма живы и действуют.

С Казантипа вестей не было. Туда Правдоруб отправил два отряда солдат – и ни один не вернулся. Атаманша Пеева свое дело знала туго.

Море и суша были охвачены. Дело за воздухом. Надо искать Лапуту.

Контейнер рискнул – выходили из Керчи днем, внаглую. Почти проканало. Лишь на самом выезде из города пришлось чуть-чуть пострелять, и то – больше для острастки, чем на поражение.

Погони за ними не было. Видимо, решили, что это обычные дезертиры – чего их ловить, в любой деревне потеряются, за местных сойдут.

Потом была долгая и пыльная дорога до Чатыр-Дага. И вот – желанная цель перед самым носом. Выспаться и вперед, искать Лапуту.

«Все, хватит, – сказал себе Контейнер. – Спать. Завтра будет тяжелый день».

Он даже не представлял себе, насколько он был прав…

Контейнер провалился в тяжелый глубокий сон без сновидений, а очнулся от того, что на грудь ему наступила нога в тяжелом ботинке.

– Встать! – скомандовал резкий отрывистый голос, чем-то напоминающий собачий лай.

Листоноша открыл глаза. Нога, как и голос, принадлежали рослому человеку в темно-сером и очень грязном балахоне. В руках человек держал короткий АКСУ со спаренным магазином. И по тому, как он держал автомат, было видно – обращаться с оружием «серый» умеет. Контейнер медленно посмотрел по сторонам. В их лагере было около двадцати посторонних в серых балахонах. Ренькас лежал лицом вниз со связанными руками, Ольку Зяблик как раз связывали. Дергаться смысла не было.

– Я не могу встать, – сказал Контейнер максимально мирно. – Ты же на мне стоишь.

Серый человек убрал ногу. Контейнер медленно сел. Серые хозяйничали в лагере – потрошили рюкзаки, разряжали трофейное оружие. Опытного листоношу взяли в плен во сне. С ума сойти. Как такое вообще могло случиться?

«Ну, допустим, я устал за последние дни. И месяцы. Задрых. А Ренькас? Тоже уснул? Не может быть».

И тут Контейнер увидел, что из его бедра торчит крошечная стрелка с серым оперением.

Теперь все стало на свои места. Дротик с транквилизатором. Выстреливается из пневматического пистолета или ружья. Вырубает крупного зверя практически моментально.

«Странно, почему нас просто не пристрелили. Неужели работорговцы?»

Серый человек, пленивший Контейнера, жестом подозвал коллегу. Различить их было практически невозможно: серые балахоны, повязки на лицах – но этого выделяла командирская осанка и привычка размашисто жестикулировать.

– Покажи картинку, – велел главный серый.

Второй вытащил из складок мешковатого балахона мятый листок бумаги. Главарь посмотрел на бумагу, потом на Контейнера, потом опять на бумагу.

– Вроде, они. Тут сказано, что ты листоноша, так? И звать тебя Контейнер?

Отпираться смысла не было. Контейнер пожал плечами и кивнул.

– Ну, листоноша, и что с того?

– У нас давние счеты с вашим кланом, – заявил серый главарь. – Был один листоноша… Звали его, кажется, Пошта. Ох, и попортил он нам крови. Так что – не обижайся, Контейнер, но мы будем мстить за погибших братьев.

– Погодите, – попросил Контейнер, пока ему туго связывали руки серой веревкой. – Мы – это кто?

– Мы – адепты Серого Света.

«Твою мать», – успел подумать Контейнер за секунду до того, как на его затылок опустился приклад автомата – и наступила темнота.

* * *

– Контейнер!

Голос доносился откуда-то издалека.

«Контейнер. Так меня зовут. Где я?»

Он попытался открыть глаза – и не смог. Веки слиплись.

– Контейнер!

Вслед за слухом пришла боль. Дикая боль во всем теле.

«Меня били? Да. Совершенно определенно. Пинали ногами. Бесчувственного. Не будь я листоношей, сломали бы ребра и отбили внутренние органы.

Так. Я листоноша. Меня зовут Контейнер. Это мы установили. У меня наверняка было сотрясение мозга. Поэтому я ни черта не помню. Но где я и кто меня так зверски избил?»

– Погодите, – другой голос. Женский. – У него кровь засохла на веках. Рассечена бровь. Минутку.

Прикосновение к лицу. Влага. Мокрая тряпка бережно оттирает глаза. Еще чуть-чуть. Наконец-то.

Контейнер разлепил веки.

– Жив, старик! – прямо над ним нависало лицо.

«Я ее знаю? Да. Это атаманша Пеева», – вспомнил Контейнер. И следом вспомнил сразу все – долгую дорогу от Керчи до Чатыр-Дага, через Ангарский перевал, ночевку у подножия горного массива, Ренькас в карауле, дротики с транквилизатором, сектанты Серого Света, старые счеты с кланом Листонош.

Но откуда здесь атаманша Пеева?

– Что… ты… тут… делаешь? – запинаясь и с трудом шевеля разбитыми и пересохшими губами, спросил Контейнер.

– То же, что и ты, – ответила атаманша и поднесла Контейнеру металлическую чашку с водой.

Вода отдавала серой, но Контейнеру было все равно. Он начал жадно пить, и вскоре чашка опустела.

– Где мы? – спросил он, переведя дыхание.

– В плену у сектантов. Серый Свет. Меня взяли в Феодосии, – сообщила атаманша. – Я ездила за боеприпасами и медикаментами для армии Казантипа. Взяли, как девочку, без единого выстрела. Подсыпали какой-то дряни в пиво. Знала же, что не до шастанья по кабакам, – но вот не удержалась.

– Где мы – в географическом смысле?

Контейнер обвел взглядом помещение, в котором они находились. Пещера. Огромная, сводчатая, со сталактитами и сталагмитами. В потолке – дыры, оттуда падают косые лучи света. По пещере бродят пленники – все изрядно избитые.

– На Чатыр-Даге, – ответил Ренькас. – Вернее, внутри его. В святилище Серого Света. Точнее, в тюремной его части. Тут обширная сеть пещер.

– Давно? – спросил Контейнер.

– Второй день. Здорово тебя отделали. Думал – все, каюк. Ан нет, выкарабкался, – с уважением произнес Ренькас.

– Это потому что я листоноша, – сообщил Контейнер.

– Отделали потому, что ты листоноша или выкарабкался потому, что ты листоноша? – уточнила Олька Зяблик. Она тоже была тут, с красивым фингалом под глазом.

– И то, и другое, – ответил Контейнер. – Сектанты Серого Света не очень любят листонош, но в данном случае они искали конкретно меня. Интересно, откуда у них мои словесный портрет и имя?

Ренькас пожал плечами.

– У них все наши словесные портреты, – сказал он. – Даже Кармы. Они мне показывали, спрашивали, где найти капитана и собаку. Похоже, Олег Игоревич и Карма последние не попались в их лапы.

– То есть, они целенаправленно ищут членов нашего отряда? – уточнила атаманша Пеева.

– Видимо, так.

– Тогда все ясно, – сказал Контейнер, предпринимая осторожную попытку сесть. Спина болела зверски, но позвоночник и ребра были целы, внутренние органы – тоже, спасибо корсету стальных мышц. – Их послал Человек в Серебряной Маске.

– Почему ты так думаешь? – спросила Олька Зяблик.

– Потому что больше некому. Кому еще мы так досадили, что на нас натравили такую мразь, как поклонники Серого Света?

– Погодите! – взмахнула руками атаманша Пеева. – Кто такой этот Человек в Серебряной Маске?

– Хотел бы я знать… – пробурчал Контейнер, вставая на ноги. Его пошатывало и слегка подташнивало – обычное дело после сотрясения мозга, но он мог стоять. – Ренькас, расскажи ей. Я пойду пройдусь. Надо размять ноги. И мозги.

Оставив Ренькаса посвящать атаманшу Пееву во все подробности, Контейнер направился к дальнему концу пещеры, где из-под земли бил родник с той самой сернистой водой. Пленников – кроме них – в пещере было немного: три торговца, пара охранников, один бродяга и очень сильно избитый мужчина в грязно-белом комбинезоне и рваной кожаной куртке.

Добравшись до родника, Контейнер умылся и осмотрел себя. «Порядок, бывало и хуже. Организм листоноши быстро восстанавливается, дайте мне пару часов – а лучше дней – и буду как новенький. А вот чудаку в комбинезоне повезло меньше. Ему сломали руку, ногу и, видимо, переломали ребра – дышал он с трудом».

Кого-то он напоминал Контейнеру. «Ах, ну да – пилота в пыточной камере керченской комендатуры. Чем? Не знаю. Что-то в нем было… неместное. Выражение неземного превосходства на лице. Даже сквозь кровь и синяки. Смотрит сверху вниз. Неужели…»

– Эй, друг, – позвал Контейнер, опускаясь на корточки. – Ты откуда будешь? Не с Лапуты, часом?

Избитый криво ухмыльнулся окровавленными губами.

– Лапута – это миф, – сообщил он.

– Этот миф на моих глазах разбомбил Керчь, – сказал Контейнер.

Избитый сделал попытку сесть. Не получилось. Контейнер ему помог. Баюкая сломанную руку, избитый спросил:

– Ты из Керчи?

– Не совсем, – туманно ответил Контейнер.

– Кто ты?

– Листоноша, – честно ответил Контейнер. – Один из последних. Хочу разрушить армию Союза Вольных Городов Крыма и остановить Человека в Серебряной Маске.

Избитый, похоже, пропустил его слова мимо ушей, как пустой звук.

– Там, в Керчи… – начал он. – Там сбили биплан. Пилот успел выпрыгнуть. Что-то знаешь о нем?

– Да, – кивнул Контейнер. – Он погиб. Мы не успели его спасти. Перед смертью он нам поверил. Сказал, что база лапутян – здесь, на Чатыр-Даге. Поэтому мы сюда и пришли.

– Можешь звать меня Летуном, – сказал избитый и протянул Контейнеру здоровую руку.

Это могло бы стать началом длинного диалога, в ходе которого Контейнеру – может быть! – удалось бы завоевать доверие вероятного лапутянина, но их грубо прервали.

Раздался удар гонга, и в пещеру вошли две дюжины сектантов в серых балахонах, держа курносые АКСУ наперевес. Вперед выступил один – самый рослый.

– Пленники! – обратился он, и Контейнер узнал голос – это был тот самый главарь, который наступил ему ботинком на грудь. – Сегодня вам улыбнулась судьба! Ваша смерть обрела смысл! Вас принесут в жертву Серому Свету!

– Слава ему, – пробормотали остальные сектанты синхронно.

Ренькас с готовностью вскочил на ноги и сказал:

– Ну наконец-то! Где тут записаться на жертвоприношение?

– Не ты! – махнул рукой главарь сектантов. – И не ты! – Отрицательный жест в сторону атаманши Пеевой. – И не ты! – Боевого Зяблика тоже не допустили к жертвоприношению.

– А я? – спросил Контейнер саркастически.

Видно было, что главарю сектантов до ужаса хочется расправиться с листоношей, но указания Человека в Серебряной Маске ему дороже.

Главарь приблизился и понизил голос:

– Думаешь, выкрутился? Думаешь, продадим тебя, как остальных? Черта с два! Пойдешь на мясо! Вместе с этим инвалидом! – он указал на Летуна. – Взял его и пошел в храм! Быстро!

«Однако, – удивился Контейнер. Личная неприязнь пересилила жадность. – Ну, оно и к лучшему: не зря Ренькас так рвался на жертвоприношение. Там будет хоть небольшой, а все же шанс сбежать. А здесь, в пещере, можно сидеть долго…»

Пленников выстроили в две шеренги и повели к выходу. Летуна Контейнер поначалу вел под руку, но тот, со сломанной ногой, идти мог с трудом, и листоноша, недолго думая, взвалил бедолагу себе на плечи. Весил тот – всего ничего; видимо, долго пробыл в плену, успел исхудать.

Храмом сектанты Серого Света называли широкую, но низкую пещеру, освещенную, как и тюрьма, косыми лучами света, пробивавшимися через отверстия в потолке. Отверстия были затянуты паутиной, и свет в пещере действительно был серый.

«Подумать только – всего пара метров камня над головой, а там – яркое крымское солнце, выжженная яйла и где-то – летающий город Лапута. А тут – дремучее язычество, серые балахоны, бормочущие выродки, дикие ритуалы».

Впрочем, Контейнер уже ничему не удивлялся.

В центре пещеры был колодец – похоже, природный, но обложенный серыми валунами. Сверху валуны были заляпаны чем-то бурым. Впрочем, почему «чем-то»? Кровью. Старой засохшей кровью.

Пленников выстроили вокруг колодца, главарь сектантов вышел в центр. Навстречу ему вышел другой в сером балахоне, судя по походке – глубокий старик.

– Жертвы доставлены, о жрец! – торжественно объявил главарь.

Старик-жрец кивнул.

– Эта жертва будет угодна Серому Свету! – дребезжащим голосом объявил он.

Контейнер украдкой осмотрелся. За спиной у каждого пленника стоял сектант с автоматом наперевес. За спиной Контейнера, держащего на плечах Летуна (тот потерял сознание от боли), стояли двое. Логично, но хреново. Стоит дернуться – начнется пальба, кругом камни, будет много рикошетов и случайных попаданий. Не хотелось бы полагаться на удачу.

– Начнем ритуал! – провозгласил старик и выудил из-под балахона длинный и тонкий кинжал, выточенный из кости.

Сектанты забубнили громче, подталкивая пленников стволами автоматов в спину. Пленники не сопротивлялись, подавленные безысходностью.

«Пора», – решил Контейнер. Он собирался бросить тело Летуна в своих конвоиров, отобрать автомат – а то и оба, и покрошить сектантов в мелкий фарш. Давно надо было это сделать, жалко, Пошта не довел дело до конца.

– Прекратить! – раздался под сводами пещеры рявкающий вопль.

Сектанты замерли, перестали бубнить и развернулись ко входу. Там стоял человек в черном комбинезоне и с шевроном Серебряной Маски на груди, без оружия в руках и без страха на лице. Поверх комбинезона на человеке был надет объемный жилет типа разгрузочного.

– Этот мне нужен живым! – рявкнул пришелец, указывая пальцем на Контейнера.

Тот с интересом следил за развитием событий.

– Как ты смеешь нарушать ритуал?! – возопил главарь и кинулся к посланнику Серебряной Маски.

Сектанты вскинули автоматы, щелкнули предохранители. Еще мгновение – и наглеца убьют. Но тот не испугался. Жестом эксгибициониста он распахнул свой объемный жилет, явив взглядам сектантов ровные ряды тротиловых шашек, соединенных детонирующим шнуром.

– Вы не единственные фанатики в Крыму, – саркастически заявил человек в жилете смертника. – Если я вернусь без листоноши, меня ждет долгая и мучительная смерть в подвале керченской комендатуры. Поэтому я лучше сдохну здесь и заберу вас всех с собой. Ну что? Готовы отправиться в Серый Свет?

Сектанты призадумались. А Контейнер, решив, что лучше возможности не представится, начал реализовывать свой план. Удивительно легкое тело Летуна он метнул в ближайших сектантов («Лишь бы он не помер», – успел подумать листоноша). Больше от неожиданности, чем от удара, сектанты упали. Контейнер метнулся к ним, добил первого ударом ребра ладони по кадыку, схватил автомат.

– Не стрелять! – завопил посланец Серебряной Маски.

Сектанты подзависли на мгновение, и этого мгновения хватило Контейнеру, чтобы двумя короткими очередями срезать и главаря, и жреца. Началась паника, загремели ответные очереди, пленники бросились – кто врассыпную, кто драться с сектантами.

Посланец-смертник же, похоже, растерялся. Желанный листоноша собирался удрать, стрелять в него было нельзя, взрывать себя – как-то глупо.

Но Контейнер помог незадачливому самоубийце найти выход из сложившегося положения. Он подскочил к мерзавцу, схватил его за запястье и как следует сдавил нерв, парализующий ладонь. Палец посланца лежал на кнопке взрывателя, отпустишь – бабах! – но с онемевшей рукой он не сможет этого сделать в ближайшие тридцать секунд. Потом Контейнер вырубил прихвостня Серебряной Маски ударом локтя по сонной артерии и толкнул в толпу сектантов. Полминуты у него было.

Листоноша взвалил Летуна на плечи и бросился в тюремную пещеру.

– За мной! – заорал он. – Сейчас здесь все взорвется!

Атаманша Пеева, старпом Ренькас и Боевой Зяблик Олька беспрекословно выполнили команду Контейнера. Они побежали к выходу, лишь Ренькас отвлекся на мгновение, чтобы подобрать с земли чей-то автомат.

Они успели – но едва-едва. Буквально через секунду после того, как отряд Контейнера выполз из пещеры на жаркое крымское солнце, под землей раздался глухой взрыв. Земля вздрогнула и начала проседать. Своды пещеры не выдержали и обвалились, навсегда погребая остатки секты Серого Света.

Отбежав подальше от опасного участка – кто знает, насколько простирались лабиринты пещер Чатыр-Дага, Контейнер и его спутники рухнули на землю, переводя дыхание.

Летун по-прежнему не приходил в сознание.

– Разбуди его, – сказал Контейнер Зяблику.

Та прибегла к тому же жестокому методу, что с пилотом лапутян в керченской комендатуре – взялась за верхнюю губу и сильно выкрутила. Летун очнулся и обвел всех безумным взглядом.

– Ну что, Летун? – спросил Контейнер. – Теперь ты мне веришь? Я ведь мог бросить тебя под землей. Да и сейчас могу бросить, прямо здесь, на яйле, а со сломанной ногой и без воды ты протянешь не больше дня. Так что – хватит придуриваться, веди нас на базу. Лапута – наш последний шанс победить в этой войне.

Летун все еще колебался. А вдруг это тактическая хитрость Ферзя или самого Человека в Серебряной Маске? – читалось у него во взгляде.

Но особого выбора Контейнер ему не оставил.

– Хорошо, – сказал Летун. – Я отведу вас к Лапуте. Только вам придется меня тащить…

* * *

Как спрятать летающий город на крымской яйле – плоской, как стол?

Вырыть яму. Как вырыть яму достаточного размера, чтобы в нее уместился летающий город?

Взорвать бомбу. Если нет бомбы подходящего размера, найти старую, оставшуюся, вероятно, после Катастрофы, воронку.

Контейнер даже боялся предположить, что именно взорвалось на Чатыр-Даге много лет тому назад, но воронка осталась гигантская. Километра два в диаметре – и почти километр в глубину. А самое главное, можно было пройти мимо в ста метрах и не увидеть ее из-за высокой, в рост человека, травы ярко-желтого цвета, которой густо заросла чатырдагская яйла.

Летун, с трудом шевеля языком и похрипывая, проговорил:

– Вот она, Лапута.

И Контейнер с друзьями заглянули в воронку.

– Ого! – сказал Ренькас и присвистнул.

– Мать моя женщина, – отозвалась атаманша Пеева.

Олька Зяблик ограничилась пораженным «ах!».

Да, зрелище с края воронки открывалось апокалиптическое.

Склоны воронки поросли травой – но не желтой, как на солнце, а густо-черной, видимо, разорвавшийся боеприпас имел еще и химический компонент, навсегда изменивший состав почвы. Лапута – нагромождение железа – тоже была черной, как мазут, закопченной, в потеках сажи и пепла. Даже воздушные шары, пустые, обмякшие, как пузыри дохлых рыб, были грязно-серого оттенка.

Лапута представляла собой агломерацию самой разнообразной техники – от древнего эсминца, служившего осью летающего города, до разобранных и переделанных до неузнаваемости железнодорожных вагонов, автомобилей, кибиток, сваренных из жести будок, раздербаненных на запчасти вертолетов и, конечно же, многочисленных аэростатов и цеппелинов, обеспечивающих подъемную силу. Были у Лапуты и винты, и турбины – но только для маневрирования и экстренного набора высоты; основную массу металла поднимали в воздух старые добрые аэростаты, питаемые горячим воздухом из мощных горелок.

– Сколько же топлива оно жрет? – спросил Ренькас.

– Много… – мрачно ответил Летун и зашелся в приступе не то хрипа, не то кашля.

Контейнер подозревал, что в процессе побоев пленнику сломали пару ребер, а метание Летуна в сектантов и, мягко говоря, не самая нежная эвакуация из обрушивающейся пещеры, привели к тому, что осколки ребер пробили плевральную полость – и у Летуна развивался закрытый пневмоторакс, грозящий коллапсом легких и мучительной смертью.

«Вот и кадык у парня сместился влево, значит, правое легкое уже уменьшилось в размерах. Эх, была бы игла для декомпрессии… Но иглы не было, а ножом пробивать плевральную полость опасно. Будем надеяться, что Летун переживет спуск в воронку и успеет представить меня своему руководству, – подумал Контейнер. – А то как-то задолбало постоянно доказывать честность и благородность своих намерений. И будем надеяться, – добавил он, – что в Лапуте найдутся медики с декомпрессионной иглой, а то ведь загнется парень, как тот пилот в Керчи. Без того слишком много смертей…»

– Давайте спускаться, – предложил Контейнер. – Нас не пристрелят по ходу?

– Не должны, – прохрипел Летун. – Им сейчас не до того. Все заняты ремонтом…

По мере приближения к Лапуте стало ясно, что имел в виду Летун. Бомбардировка Керчи не прошла для летающего города даром: ракета, попавшая в брюхо Лапуты, проделала огромную зияющую дыру и стала причиной серии взрывов поменьше, разрушивших несколько моторов маневровых винтов и – самое страшное – повредивших топливные резервуары.

Лапута была похожа на кита с пробитым брюхом. Вокруг дыры копошились лапутяне, латая пробоины всем, чем придется. Трещала электросварка, пылали ацетиленовые горелки, стучали заклепочные молотки. Работа кипела, лапутяне сновали вокруг пробоины, словно муравьи, и Контейнер не сомневался, что дыру-то они заделают с таким-то энтузиазмом, а вот где они пополнят запасы топлива? Там хранилось, по самым скромным прикидкам, не меньше десяти тонн солярки…

Отряд Контейнера с Летуном на импровизированных носилках заметили лишь у самого борта эсминца-флагмана. С безопасностью у лапутян, как отметил Контейнер, было все плохо: привыкли, что в небе их никто не достанет, вот и на земле расслабились.

Самое удивительное, что их никто не стал останавливать или досматривать: небесные люди бросились к Летуну, захлопотали вокруг него, тут же нарисовался фельдшер, на месте пробил Летуну грудь декомпрессионной иглой и наложил окклюзионную повязку. Лишний воздух со свистом вышел из плевральной полости Летуна – и тот перестал хрипеть и начал нормально говорить.

– Отведите нас к Навигатору, – были первые его слова.

По приставному трапу они поднялись внутрь эсминца. Дальше был тускло освещенный коридор, стены из ржавого металла, зарешеченные иллюминаторы, запах мазута, бойко снующие люди в матросской форме, лязг железа, скрежет инструментов, вой болгарки… Если закрыть глаза и представить себе море, можно было легко забыть, что к эсминцу приварены еще десятки прочих судов, машин и строений, образующих летающий город Лапута.

Они шли по тесным коридорам, пробирались через забитые людьми кубрики, поднимались по трапам и, наконец, очутились в командной рубке.

И тут – неожиданно для всех – навстречу отряду Контейнера вылетела лохматая, виляющая хвостом псина по имени Карма.

Глава 10

Последний бункер

Регенерация у листонош – дело быстрое. Заживают и переломы, и раны, даже зубы отрастают. Разве что глаз новый не вырастет, ну и, конечно, сломанный позвоночник или артериальное кровотечение кого хочешь убьют, как и серьезные повреждения внутренних органов. Бандерольке было больно и обидно, но она знала: пара часов – и останутся только синяки и свежий шрам на бедре.

В камере с нее сняли наручники и даже дали воды напиться. Когда дверь закрылась, Бандеролька опустилась на матрас и закрыла глаза. Губы зудели, глаз и ухо чесались – подживали, а ногу покалывало.

И все было бы ничего, если бы не перспектива скорой смерти.

Согласиться на предложение Командора? Ни за что! Перед Бандеролькой просто не мог стоять такой выбор.

Значит – смерть.

Прийти на помощь некому: Контейнер с друзьями в Крыму, Верховцев – неизвестно где, а Кайсанбек Аланович и Телеграф – в соседних камерах. Интересно, допрашивали ли Телеграфа? Предложили ли предать дело всей жизни?

И не только – своей жизни. Согласиться на сотрудничество с Последним Легионом – не просто предать все, во что верил, саму суть своего существования, это значит – стать убийцей. Пусть не своими руками. Пусть просто помогать… У подлости нет и не может быть оправдания. Если ты поддерживаешь мразь, разрушающую мир, отбрасывающую его обратно в пучину ненависти и войны, если ты поддерживаешь подлеца, растаптывающего ростки нового, лучшего – ты становишься убийцей. Все просто, очень просто, нужно только слушать совесть, ее тихий, настырный голос – голос твоего сердца. Нужно просто верить в то, что видишь, верить себе, верить своим глазам.

И постоянно спрашивать себя: а что, если ошибаюсь?

Как только этот вопрос перестает звучать, как только ты приобретаешь каменную твердость прижизненного памятника и принимаешься изрыгать истины, как только цель становится прямой и ясной, и не важно, через сколько жизней кровавой дорожкой протянется твой путь, – ты умер как человек.

Ведь человек – не двуногое, прямоходящее, лишенное крыльев. У человека есть право выбора. Всегда. Свобода совести – всегда. Если с любым режимом надо соглашаться лишь для того, чтобы выжить – это плохой режим и дурное согласие. Если раз за разом убеждать себя «не высовываться», «не обсуждать», быть как все – ты растворишься в лупоглазой массе фанатиков.

Лучше уж честная физическая гибель.

Контейнер в Крыму, и Контейнер действует. Наверное, он уже узнал о том, что Человек в Серебряной Маске был послан на остров Последним Легионом, чтобы уничтожить листонош и перессорить города. И думающих, чувствующих – тысячи. Всех не передавить, Командор не вечен. Когда-нибудь придет его черед умирать, и не заберет он с собой ни выдуманное величие, ни богатство, ни соратников.

Спать в последнюю ночь жизни было глупо, но организм, восстанавливаясь, требовал своего, и Бандеролька задремала.

На этот раз сновидение было лишено всякого символизма.

Бандеролька увидела группу Верховцева, подкрадывающуюся к логову Последнего Легиона. Вот залегли в расщелине между холмами, откуда виден прекрасно охраняемый вход – четверо солдат, ворота. Совещаются. Вот Марика стягивает защитный комбинезон и остается в черных лосинах и черной майке. Распускает волосы. Взбивает их обеими руками.

«Сумасшедшая, – подумала Бандеролька, – дозу словит, лечись потом… Хотя, это же сон. Во сне можно».

Марика с поднятыми руками вышла к блокпосту. Охранники натурально офигели: высунулись и подались вперед. Бандерольке не слышно было, что говорит Марика, но это же сон, и можно увеличить громкость:

– …я из Минска. Со станции Нияга. Меня поймали бандиты с Петровщины, отняли защиту.

– Ну-ка стой, где стоишь. Знаем мы таких.

– Ма-альчики, – заныла Марика очень натурально, – я же с каждой секундой дозу ловлю! У меня же во-олосы выпадут! Ну помогите, вы такие сильные, такие ловкие! Неужели не поможете?! Посмотрите, – она провела по бедрам, по груди ладонями, – я же безоружна, так что же вы, мальчики?!

В Марике, безусловно, пропадал актерский талант. Бандеролька захихикала – бесшумно, потому что все это ей всего лишь снилось.

«Ма-альчики», конечно же, отреагировали. Посовещались. Посмеялись. И поманили Марику: давай, мол, подходи.

– Проверку устроим, – пообещал один из них сальным голосом, – что у тебя там под одеждой спрятано…

Марика зарделась и принялась шаркать ножкой. По мнению Бандерольки, она переигрывала, но дежурные видели перед собой готовую отдаться молодую привлекательную девушку, и мозги у них уже перестали работать, передав управление телу другим, обычно в этом незадействованным, органам. Виляя задом, как шлюха из Симферополя, Марика приблизилась к посту. Бандеролька с удовольствием и интересом следила за развитием событий.

– Ма-альчики, – с восхищением выдохнула подруга, – какие вы гру-убые, какие брутальные!

На это повестись мог только полный идиот, но патрульные сейчас интеллектом не блистали. И повелись.

Стоило Марике оказаться рядом – они утратили бдительность, и принялись обихаживать бедняжку. Бандеролька сделала вывод, что диверсии на базе Последнего Легиона до сих пор не случались…

Марика ныла, излагала подробности «нападения», брала слово, что «мальчики разберутся», ежилась, требовала сухого вина от радиации, укрытия, любви и ласки. Патрульные развесили слюни и потеряли силу воли.

И вот тогда Марика начала действовать.

Бандеролька не ожидала от подруги такого даже во сне. В Марике, конечно, угадывался несгибаемый стержень, но вообще она выглядела вполне нежным цветочком, и никак нельзя было представить, на что рыжая способна.

А меж тем, она оказалась превосходным бойцом. Беспощадным и быстрым.

Еще в Цитадели тренер наставлял Бандерольку: женщина всегда слабее мужчины. Так уж устроен мир и организм. Зато женщина быстрее. Поэтому удары у нее должны быть хлесткими, «как кошка – лапой», неожиданными и злыми. Пах, горло, глаза. Глаза, горло, пах. Самые уязвимые зоны… Любой человек, независимо от подготовки, зажмурится, получив пальцами в глаза. Согнется, если колено или крепкий кулачок угодят в пах. А горло – это же прелесть, а не зона поражения! Достаточно «вилочкой» ладони как следует ткнуть в кадык…

Именно так Марика и поступила. Она была не просто шустра – практически неуловима.

«Мальчика», стоявшего к ней лицом, Марика обезопасила, ударив с размаху рукой промеж ног. В левого засадила локтем – точно в горло, правому сначала плеснула в глаза уракеном, а когда он отшатнулся, присела и схватила за яйца, кажется, дернув на себя. Он упал.

Еще один легионер стоял поодаль и успел даже поднять автомат… Марика кинулась на оружие. Бандеролька знала, что этот навык отрабатывается особенно долго: кидаться вперед, на угрозу, не отступать и не убегать – от огнестрельного оружия все равно не убежишь.

Девушка буквально выломала автомат, повредив противнику указательный палец, лежащий на спусковом крючке, ткнула растерянному мужику в висок дулом, выхватила у него из ножен нож, отбросила автомат, развернулась и кинулась на остальных.

Бандерольку замутило. Она видела многое, но не такое хладнокровное убийство.

Охранники даже не успели закричать. Удар ножом в пах убивает мгновенно – не потеря крови, но болевой шок.

Так погиб первый.

Второго Марика полоснула по горлу – обратным хватом, наискось, успев уклониться от брызнувшей крови.

Третий принялся отползать, подняв ладони:

– Не… Н-нее…

Судя по голосу, он был совсем молоденький. Марика остановилась. Примерилась. И в один прыжок оказалась на поверженном противнике, прижимая нож к горлу:

– Проведешь, сученыш.

Она даже не запыхалась – вся схватка заняла около минуты. «Сученыш» осторожно кивнул:

– Проведу. Не убивай. Не убивай!

– Ну-ка тихо. Где тревожная кнопка?

– Внутри. В туннеле.

– Какая там охрана?

– Никого!

– Убью.

– Никого, клянусь, не убивай! Я тебя узнал! Ты – валькирия, ты приходишь за нерадивыми воинами![6] Я не хочу умирать!

– Там моя подруга, я пришла за ней.

– Чернявая? Мелкая? И с ней еще старик и очкарик? Я знаю, в каких они камерах, но, богиня, тебе одной не пройти, там охрана, богиня, даже ты…

– Заткнись и молчи, пока не прикажу говорить. А не то – заберу в ледяные пустыни навечно. Живьем. Осознал? Ты будешь жив в глыбе льда, жив и неподвижен, даже моргнуть не сможешь. Сотни лет. Тысячи. А вокруг будут пировать и любить женщин. Или нет… вокруг будет только ледяная пустыня. Ты свихнешься. Ты будешь молить о смерти – но никто тебя не услышит. Хочешь? Хочешь обмануть меня?!

– Нет, о богиня, о валькирия!

– Ну и добре. Заткнись и не шевелись. Камеры наблюдения?

– Нет, фон мешает…

– Хорошо. Пока – живи.

Марика неожиданно поцеловала мальчишку в противогаз и улыбнулась:

– Будешь хорошо себя вести – пойдешь со мной на пир воинов. Как тебя зовут?

– Заноза…

– Хорошее имя.

Марика свистнула, привлекая внимание Верховцева, Игоря и Влада.

Они выбежали из укрытия и потрусили к входу. Верховцев, даром, что пожилой, бежал впереди всех, а Влад замыкал, тревожно озираясь. Пленник принялся икать от испуга.

– А теперь, мой милый, – наклонилась к нему Марика, раскрасневшаяся и прекрасная, – скажи, есть ли у вас система самоуничтожения?

* * *

Командор даже предположить не мог, что бункер Последнего Легиона будут штурмовать столь незначительными силами. Он вообще не мог предположить, что их станут штурмовать – врагов Командор предпочитал уничтожать, пока те были далеко. Конечно, база охранялась, но от нахрапистых местных банд, которым хватало охраны на блокпосту. К тому же, минчане были заняты разборками между станциями, инициированными, конечно, Последним Легионом.

Командор был доволен собой. Он нисколько не сомневался, что профессор согласится на него работать. А что до листонош… ну, патронов не жалко. Пусть подыхают. Крым отныне был безопасен. Правда, Человек в Серебряной Маске настолько увлекся ролью вершителя судеб, что вышел из-под контроля, но это и к лучшему: больше хаоса, больше разрухи, больше насилия. Занятые выживанием, жители Крыма даже думать не будут о материке.

Власть. Глупая девка-листоноша просто не понимала, что это такое – настоящая, абсолютная власть, что такое – быть не пастухом неразумных, а начальником мясобойни…

В общем, Командор пребывал в облаке сладких грез.

Камер внешнего наблюдения у базы попросту не было и не могло быть – фон мешал передаче сигнала. А патрулям своим Командор полностью доверял. Точнее, так доверял, как хозяин аквариумных рыбок доверяет гуппи и меченосцам. Не взбунтуются же, правда.

Он был самым сильным, он был избранным, и никто не мог помешать ему править миром.

Именно так Командор размышлял, лежа в гидромассажной ванне – допросы всегда его утомляли. Две здоровые женщины, годные для воспроизводства генетически безупречного потомства, массировали ему плечи. Одна была бывшая гимнастка с белокурыми волосами и кукольным капризным личиком. Вторая – поплотнее и постарше, закаленная опытом боевая подруга. Ранние морщины легли впадинами от уголков губ к подбородку… Командор не любил ни одну из них – как можно любить существо, на порядок ниже тебя стоящее на эволюционной лестнице?

Собственно, женщины интересовали его скорее как атрибут, а мужчины не интересовали вовсе. Вопреки мнению Бандерольки, Командор не получал удовольствия от пыток. Удовольствие – схватка с равным тебе по уровню. У невысокого, белобрысо-лысыватого Командора равных не было. И не будет никогда.

– Какие у тебя кубики пресса, – прошептала блондинка, – мой Командор прекрасен! Не зря подростки подражают тебе! Твоим скачкам на слепом псевдомедведе, твоей страсти к подводному лову…

– Заткнись-ка, – велел Командор.

– Твои дочери… – начала та, что старше, но Командор оборвал и ее.

– Молчите обе. Дочери подождут. Я устал.

Как бы он хотел стать диктатором прошлого! Как он жаждал править миллионами, и чтобы в рот заглядывали, и чтобы повиновались, и ловили каждое слово, смерды! Чтобы верили в свою великую цель и в свое великое предназначение! А неугодных он бы позорил и сажал в застенки. Все должны служить ему – потому что не родилось еще лучше человека.

Но кто служит сейчас? Сколько их осталось?

Ничего, великая цель намечена, и цель будет достигнута.

Взрыв был такой силы, что тряхнуло всю базу, включая гидромассажную ванну Командора. Женщины брызнули в стороны с испуганными воплями. Командор поднялся, полюбовался своими кубиками пресса – всем бы так выглядеть в его годы! – обтерся вафельным полотенцем, прикрикнул на баб – они замолчали.

Снова тряхнуло, да так, что Командор едва устоял на ногах. До него начало доходить совершенно невероятное: на базу напали. Быть такого не могло, потому что такого не могло быть никогда, но факт оставался фактом, и мнение о неприступности и величии предстояло аккуратно свернуть в трубочку и засунуть в задницу.

– Внимание! – одновременно с бесстрастным голосом из динамика зажглась тревожная красная лампа под потолком. – Внимание! Активировано самоуничтожение бункера! Начинаю обратный отсчет. Внимание! Внимание! Активировано…

– Брысь отсюда!!! – заорал Командор на баб. – И детей! Детей выводите!

Дети – будущее нации. Многие из них генетически были потомками Командора.

– Брысь!!!

Он отбросил полотенце, натянул на влажное тело штаны.

– Начинаю обратный отсчет. Триста… двести девяносто девять…

Всего пять минут – на эвакуацию базы! Командор метнулся к кнопке громкой связи, набрал секретный код на специальной клавиатуре:

– Всем на выход! Хозяйственный батальон – спасаем имущество согласно существующему распорядку! Повторяю: все выносим. Три минуты на действие! Вперед!

Он поспешил в ангар – туда, где хранились сокровища предков и стоял единственный уцелевший самолет вертикального взлета.

* * *

Бандеролька очнулась от стука в дверь, но не шевелилась, пока ее не потрясли за плечо и Марика не сказала:

– Ну-ка, солнце, поднимайся – и на выход с вещами. Верховцевы своих не бросают.

Бандеролька потрясенно заморгала:

– Подруга, радиация…

– Во-первых, не только листоноши к ней устойчивые. Во-вторых, дядюшка вылечит. В-третьих, давай, поднимайся, доктор пошел бункер взрывать.

– К-как?!

Тут только Бандеролька заметила, что в камере, помимо Марики, Игорь, Влад, Телеграф и Кайсанбек Аланович.

– Ой, не волнуйся, он умеет, у него талант запускать систему самоуничтожения.

– Тут же все богатство предков! Все с последнего Бункера Возрождения!

Марика побледнела, Кайсанбек Аланович хлопнул себя по лбу:

– Мы обязаны спасти это! Единственная надежда…

– Тогда побежали, – вздохнул Влад.

Бежать было легко. Легионеры неслись навстречу, выпучив глаза, из динамиков ревел механический голос, отсчитывающий секунды, мигали красные лампы, бросая под ноги кровавые отблески. Никому не было дела до спешащей навстречу ободранной команды – легионеры спасались.

– Там наверняка охрана, – пояснял Влад на бегу, – грузят… У нас мало оружия…

– Фигня, – отмахнулась Бандеролька, ускоряясь, – полная и абсолютная чушь. Они не будут стрелять среди своих, а врукопашную не пойдут.

Она не стала рассказывать про сон, обернувшийся явью. Некогда и незачем. Но откуда-то снова звучала губная гармошка, наигрывала боевито, и Бандеролька исполнилась уверенности в успехе мероприятия.

Они ворвались в огромный ангар, посреди которого, под открытым люком, стоял треугольный самолет. У него копошились техники и грузчики и вопил, размахивая руками, Командор.

– Мой! – выдохнула Бандеролька. – Он – мой.

И ускорилась. Ускорение жжет прорву ресурсов, но человек не в силах уследить за листоношей, перешедшей в этот режим. За спиной Бандерольки раздались вопли: как она и ожидала, техники не палили, хотя и сопротивлялись, и команда Верховцева крошила их на салат. Некогда было оглядываться.

Бандеролька остановилась перед Командором. Каким-то чудом он не просто заметил ее – сумел среагировать. Командор двинулся по часовой стрелке, ступая так, чтобы не скрещивать ноги и не оставлять их на одной линии, руки он поднял к лицу, ссутулился и пригнул подбородок, при этом взгляда не сводил с ее лица.

Опытный боец – и опасный. Боксер?

Бандеролька пробила двоечку в голову – легко и не напрягаясь, прощупывая дистанцию и реакцию. Командор первый удар сбил, от второго уклонился и ушел в защиту. Еще одна двойка и неожиданный удар ногой – лоу-кик, ломающий колено. Командор успел поднять ногу, приняв подъем стопы Бандерольки на коленную чашечку. Это было больно. Бандеролька зашипела, плюнула на осторожность и ринулась в атаку.

Нелегко придется в схватке тому, кто привык защищаться, кто думает отбить все удары и заблокировать то, что не удалось отбить, кто не хочет пропустить ни одного касания. Бандерольку обстукивали – лицо, ребра, живот, но она все равно шла вперед. Она наступала, прижав локти к ребрам, резко выдыхая и не нанося ни одного удара. Она теснила отмахивающегося Командора, пока он не запаниковал.

Видимо, миф «листоноши не чувствуют боли» повлиял на его поведение, но Командор взорвался серией панических атак, не рассчитанных ни на что, необдуманных и дурных. Бандеролька легко нашла дырку в его броне и пробила – сперва прямым в нос, потом – чинджебом в челюсть. Чинджеб отличается от апперкота. При апперкоте удар все-таки не ломает шейные позвонки, а чинджеб, хотя и наносится «пяточкой» ладони и на вид безопасен – ломает. Резкий удар предплечьем в грудь противника. И – снизу вверх, так, чтобы резко запрокинулась голова, чтобы хрустнуло, чтобы подбородок уставился в потолок, а градус наклона превысил естественный.

При неудачном исполнении чинджеб просто роняет противника любого роста и любой массы.

Бандеролька поддержала Командора под поясницу, вытолкнув ее на себя, и получилось, что сделала «ножницы» руками.

И шея Командора не выдержала.

Он рухнул на бетонный пол ангара неаккуратной кучей – парализованный и практически мертвый. Глазные яблоки его шевелились, и он что-то силился сказать, но не смог пошевелиться.

– Листоноши чувствуют боль, – склонившись над ним, проговорила Бандеролька, – и моральную тоже.

Выпрямилась и огляделась. Задумчивый Игорь, так и не сменив выражение лица, добивал противника – колошматил его затылком о бетон. Остальные легионеры были мертвы, а команда Бандерольки – жива.

– Осталось двадцать… Девятнадцать…

– Грузимся!!! – заорала Бандеролька.

Они успели набиться в кабину самолета – тесно, как шпроты в банке, и Телеграф, безотказный водитель и бывший пилот, буквально за минуту разобрался с управлением, потянул какой-то рычаг на себя, и ушла вниз земля с ангаром, с ранеными и мертвыми, и Бандеролька подумала, что раньше не поступила бы так, что раньше она пожалела бы… но жалость выгорела.

Как база Последнего Легиона.

Самолет вертикально взмыл в синее безоблачное небо, когда под ним ухнуло и начал разрастаться обманчиво медленный гриб взрыва – как на той записи…

Самолет рванул вперед, обгоняя ударную волну, и Бандеролька услышала свой голос:

– Домой. В Крым.

– Они все погрузили, – сказал Кайсанбек Аланович. – Бандеролька, доктор! Они погрузили все: и оборудование, и ГМО-семена! Все, за чем мы шли!

– Значит, шли не зря, – что-то в Бандерольке замерло и не давало радоваться. – Осталась малость: спасти почву для этих семян…

Глава 11

Битва пяти армий

– Солярку я вам дам, – сказал капитан Олег Игоревич в десятый раз. – И бензин дам, и авиационный керосин. И боезапас – от автоматных патронов до тяжелых бомб. Мы разгрузили два крейсера и четыре миноносца. Вам надо только дотянуть до Судака, там мы вас заправим, переснарядим, и можно в бой…

– Нет! – Навигатор был непреклонен. – Можно в бой – еще не означает, что нужно в бой. Это не наша война.

Контейнер вздохнул. Все это он уже слышал много раз. Два дня Олег Игоревич (и, разумеется, Карма – мозг капитана) и листоноша пытались убедить Навигатора повторно задействовать изрядно потрепанную, но все еще грозную Лапуту в налете на Керчь. Тщетно.

Мысль задействовать авиацию пришла к капитану одновременно с Контейнером. Известие о бомбардировке Керчи плюс малый процент кораблей, способных не то что отойти от набережной Судака, а просто удержаться на плаву, натолкнули Олега Игоревича на идею заключить союз с Лапутой. О местонахождении секретной базы летающего города капитан узнал от казаков – Казачья Сечь, почти уничтоженная в прошлую войну, медленно, но верно возрождалась и была не в восторге от широких полномочий Союза Вольных Городов. Ферзь и Правдоруб привлекли на свою сторону татар, давних противников казаков, что окончательно склонило нового гетмана Сечи на сторону капитана.

Именно гетман – звали его Федор Чуб – и рассказал капитану, как несколько лет назад казачий разъезд наткнулся на чатырдагской яйле на пустую воронку от бомбы, оборудованную как верфь. Верфь посреди плоскогорья – явление странное, а налетевшие на разъезд верткие бипланы напрочь отбили у казаков желание что-либо выяснять. Информацию, что называется, положили под сукно. Гетман Федор Чуб все понял, когда услышал о бомбежке Керчи летающим городом, и сложил два и два. Капитан Олег Игоревич с небольшим отрядом морского спецназа отправился на Чатыр-Даг, едва не угодил в лапы сектантов Серого Света, но успешно отбился и нашел Лапуту за пару часов до прихода Контейнера с отрядом.

Все сходилось в одной точке. Близился финал.

У Пеевой стояли под ружьем почти три тысячи человек – народное ополчение из крошечных колоний и деревень, наемники, охранники, вчерашние бандиты и наркоманы, обитатели Казантипа и даже мирные мутанты.

Казаки выставили четыреста сабель – хорошо вооруженных и подготовленных всадников на бронированных лошадях.

У капитана – или его вернее было бы называть адмиралом? – Олега Игоревича ждала финальной команды эскадра из пяти кораблей и восьми торпедных катеров.

Силы были накоплены.

Решение принято.

Но Навигатор заартачился.

– Повторяю: это не наша война. Лапута вне политики. Нам неинтересны разборки наземных жителей. Мы живем в небе. Мы не будем умирать ради землян, – монотонным голосом повторил Навигатор. – Мы благодарны вам за спасение Летуна. Мы дадим вам оружие и лошадей. Но не более.

– А как же Керчь? – спросил Контейнер. – Ваши небесные убеждения не помешали вам разбомбить Керчь.

– Керчь – другое дело. Нам стало известно, что у Союза Вольных Городов появилось новое оружие, прежде в Крыму невостребованное – зенитные орудия. Разведка донесла, что орудия доставили с материка с непонятной целью. Это новый фактор в игре, он угрожает самому существованию Лапуты. Мы решили нанести упреждающий удар. Неудачно. Еле ноги унесли. И это еще одна причина, по которой мы не будем участвовать в битве за Керчь. Желаю успеха. До свидания!

Спорить дальше смысла не было. Контейнер и капитан с собакой вышли из каюты капитана, спустились на центральную палубу Лапуты.

– М-да, – сказал Олег Игоревич. – Столько усилий – и все впустую. Политика страуса. Наша хата с краю. Так нас всех и прижмут. Поодиночке. И передушат.

– Значит, – сказал Контейнер, – будем атаковать Керчь без поддержки с воздуха.

– Это серьезно снижает наши шансы на успех, – нахмурился капитан, а Карма легла на землю и положила голову на вытянутые лапы. – Я послал несколько матросов на разведку. Троих взяли – тайная полиция Союза Вольных Городов работает на диво хорошо, – остальные сумели вернуться. Они рассказали, что так называемся армия Союза – только верхушка айсберга. Настоящие силы Ферзь держит в резерве. По слухам, у них есть все: авиация, подводные лодки, торпедные катера, артиллерия, танки…

– А у нас – ополчение Пеевой, казаки, флот и фактор внезапности. Надо рискнуть. Другого шанса не будет.

Капитан и собака синхронно вздохнули с одинаково печальными мордами.

– Придется… – сказал Олег Игоревич, а Карма тихонько заскулила.

– Ладно, – махнул рукой Контейнер. – Иди собирать отряд. Через час выдвигаемся. А я схожу попрощаюсь с крестником.

– С кем-кем? – не понял капитан.

– С Летуном.

Летуна все еще не выпустили из лазарета. Он лежал на койке, бледный, но бодрый, а при виде Контейнера расцвел и даже попытался сесть.

– Листоноша! – приподнялся на локте юноша. – Как успехи?

– Никак, – мрачно ответил Контейнер. – Мы уезжаем. Навигатор не хочет нам помогать.

Летун усмехнулся.

– Этого следовало ожидать, – сказал он. – Отец всегда был себе на уме.

– Отец? Навигатор – твой отец? – удивился Контейнер.

– Ну да, – пожал плечами Летун.

– И он послал родного сына в рейд, когда на яйле охотились сектанты?

– Ну и что? – опять пожал плечами Летун. – У нас главное – Лапута, а уж родственные отношения потом.

Контейнер подумал.

– Вот что, Летун. Мы сейчас уедем. А через неделю, максимум десять дней – погибнем. Мы попытаемся взять Керчь приступом. Без Лапуты и поддержки с воздуха это очень сложно, чтобы не сказать – маловероятно. Постарайся как-нибудь донести до отца простую мысль – Союз Вольных Городов Крыма представляет существованию Лапуты куда большую угрозу, чем все зенитные комплексы мира. Во-первых, они всего лишь марионетки в руках Человека в Серебряной Маске и тех сил, что стоят за ними. А во-вторых, они не потерпят существования в Крыму того, что не смогут контролировать. Лапуты в том числе. И в-третьих, я не знаю, какие у них реальные цели, но, судя по их поступкам, они собрались или полностью уничтожить население Крыма, или загнать в скотское состояние.

Летун отмахнулся.

– Напрасно стараешься, Контейнер! Отец не будет рисковать Лапутой ради землян! Таков закон!

Контейнер взял с больничного столика шприц-тюбик с бутарфанолом.

– Видишь? – показал он ему. – Тебе кололи это, чтобы унять боль. Это называется наркотик.

– Не надо разговаривать со мной, как с ребенком! – обиделся Летун. – Я, конечно, провожу больше времени в небе, чем на земле, но что такое наркотики знаю!

– Отлично, – кивнул Контейнер. – Тогда представь себе, что кто-то из ваших разведчиков принесет обратно на Лапуту целый ящик такой дряни. Не завтра, и не послезавтра, может быть, через год, или два, или пять. И ты – или твои дети – станут пустоглазыми наркоманами, как обитатели Инкермана. Твой отец думает о настоящем, это его работа. Ты же – как наследник – должен думать о будущем. И Лапуты, и всего Крыма. Поговори с отцом, Летун. Иначе настанет день, когда Лапута не сможет подняться в небо. Некому будет летать. Мне пора идти. Прощай, Летун!

Контейнер встал, пожал руку Летуну и вышел из лазарета.

Впереди его ждала долгая дорога до Керчи.

* * *

Военный совет держали в блиндаже, наспех вырытом в чистом поле неподалеку от Керчи. Присутствовали: от клана Листонош – Контейнер, от черноморского флота – капитан Олег Игоревич, от Казачьей Сечи – гетман Федор Чуб и от ополчения Крыма – атаманша Пеева.

– Пойдем в атаку перед самым рассветом, – сказал Контейнер. – Бросим вперед ополченцев.

– Пешком на пулеметы?

– О пулеметах можешь не беспокоиться, – сказал Контейнер.

Весь периметр Керчи теперь украшали бетонные конусы укрепленных огневых позиций, способных вести огонь из счетверенных КПВТ как по наземному, так и по летящему противнику – урок бомбардировки не прошел для Ферзя и Правдоруба даром. Всю прошлую неделю, пока стягивались силы к месту битвы, Контейнер провел, ползая на брюхе и минируя эти самые бетонные дзоты. Теперь ему оставалось лишь повернуть ручку на взрыв-машинке, и пулеметные гнезда станут не страшны пехотинцам Пеевой.

Он вкратце обрисовал ситуацию атаманше, но та все равно осталась недовольна.

– Ну, добегут мои ребятишки до городской стены. И лягут на минных полях. Или – если повезет – преодолеют стену, лестницы у них есть, но завязнут в городских боях. Они ж такому ремеслу не обучены, просто времени не хватило. Нет, бросать пехоту вперед без артобстрела – глупость!

– Не глупость, а хитрость! – возразил Контейнер. – Они не должны ворваться в город. Наоборот, их задача – изобразить, что наступление захлебнулось, и откатиться обратно, на заранее заготовленные позиции – те самые траншеи и окопы, которые я заставил их копать. Твои бойцы должны будут выманить противника на открытую местность. Скорее всего, за ними погонятся татары, своих людей Ферзь будет экономить. А вот тут в дело вступите вы, – Контейнер указал на гетмана Казачьей Сечи.

Федор Чуб огладил бритую голову, потеребил оселедец.

– Ну, допустим, татар мы порубим, как бифштекс по-татарски. Дальше-то что? У нас кони и сабли, ну и автоматы, ясен пень, а в Керчи пушки, автоматические гранатометы, минометы, бронетехника…

– Задача первой волны наступления, – пояснил Контейнер, – не взять Керчь, а отвлечь внимание противника от моря. Дать флоту развернуться в боевые порядки и нанести артиллерийский удар по городу. Справитесь, Олег Игоревич?

– Отчего ж не справиться? Лишь бы подлодок в акватории не было.

– Этого я обещать не могу, – развел руками листоноша. – Сколько вам надо времени на построение флота?

– Час, может быть, полтора. Сначала должны пройти минные тральщики, потом торпедные катера. А там уже и основные суда смогут развернуться, – рассказал Олег Игоревич.

– Вы, – Контейнер указал на атаманшу Пееву и гетмана Чуба, – должны дать капитану эти полтора часа. Выманить противника, вымотать его, взять огонь на себя. А вот после того, как корабли отстреляются из всех орудий и отработает по Керчи наша самоходная артиллерия, спрятанная вот тут, – Контейнер ткнул пальцем в карту, – тогда вы пойдете в настоящее наступление. И ополченцы, и казаки, и десант морской пехоты. С трех сторон. При огневой поддержке артиллерии. Другой попытки взять Керчь не будет. Надо все сделать с одного раза. И помните – в этой битве решается судьба Крыма.

– План хороший, – сказал капитан Олег Игоревич. – Но… как бы это сказать… Без права на ошибку. Очень много в нашем плане движущихся деталей, как в сложном моторе. Если хоть одна откажет – если хоть что-то пойдет не так, – все пойдет насмарку. Запасных вариантов нет?

– Нет, – отрицательно покачал головой Контейнер. – У нас слишком мало сил, чтобы их хватило еще и на запасные планы. Если что-то пойдет не так – отдавайте команду наступать.

– Как говорил Наполеон, – прокомментировал Олег Игоревич, – главное – ввязаться в драку, а там посмотрим…

– Эх, нам бы авиацию! – мечтательно вздохнула атаманша Пеева. – Хотя бы крошечный аэростатик – для разведки!

– Авиации у нас нет, – отрезал Контейнер. – Зато есть козырь в рукаве.

– Какой еще козырь? – не понял гетман Чуб.

– Я, – сказал Контейнер.

* * *

Диверсионно-разведывательная группа в составе Контейнера, Ольки Боевого Зяблика и старпома Ренькаса выдвинулась в сторону Керчи в последний вечер перед наступлением – без оружия и средств связи.

– Самоубийство, – сказала Олька Зяблик, когда Контейнер изложил свой план.

– Не без того, – кивнул листоноша. – Зато героическое.

По замыслу Контейнера, диверсионно-разведывательная группа из трех человек должна была проникнуть в Керчь под видом беженцев – накопление сил вокруг города, особенно вчерашних бандитов Пеевой, не прошло незамеченным, многие крестьяне потянулись в город, подальше от ополченцев и казаков – и дождаться утра. Утром, с первыми признаками наступления, надо было завладеть оружием (это была самая простая часть плана) и, пользуясь суматохой, пробираться к ратуше.

С началом артиллерийского обстрела Контейнер с друзьями собирался проникнуть в ратушу и либо взять в плен, либо уничтожить Ивана Зарубку и Ферзя, а то – чем черт не шутит – самого Человека в Серебряной Маске.

Развитая интуиция листоноши подсказывала Контейнеру, что главный дирижер всего происходящего должен быть где-то поблизости…

Если обезглавить Союз Вольных Городов в самый разгар боя, у повстанцев появлялся хороший шанс на победу.

Плохо было то, что доверить эту миссию Контейнер мог только себе самому. А значит, объединенные силы повстанцев оставались без командира, и спасти их могла только железная преданность приказу и слаженность действий. В Пеевой и Олеге Игоревиче Контейнер не сомневался, не один пуд соли вместе съели, а вот гетман Чуб и полевые командиры рангом пониже особого доверия не внушали – равно как и капитаны торпедных катеров.

Лишь бы они не побежали.

Хотя куда им бежать? За свой дом сражаются. За свой Крым.

Другого у них не будет.

На подступах к Керчи отряд Контейнера легко влился в бесконечный поток беженцев – пейзане бежали от надвигающейся войны, стремясь укрыться за крепкими стенами Керчи. Сами того не зная, мирные люди пытались спрятаться от грядущей бури в самом ее эпицентре.

Контейнер знал, что многие из них завтра погибнут от шальной пули или снаряда.

Ему не было их жалко. Лучше погибнуть, чем жить под властью Ферзя или Зарубки.

Из-за наплыва беженцев людской поток даже толком не досматривали на блокпостах. Если бы Контейнер знал об этом заранее, он мог бы провести куда больше людей, да и оружие можно было бы легко спрятать. Но он не жалел и об этом. Лучше меньше людей, но проверенных; а оружие – что они, оружия себе в Керчи не добудут?

Сама Керчь, несмотря на резкий приток населения, словно притихла перед грозой. Солдаты ходили мрачные, в полном боевом облачении, улицы патрулировали усиленные наряды, местные по обыкновению прятались по домам. И лишь татары вели себя нагло, задирали прохожих, лапали девушек и всячески хорохорились перед дракой.

Татар Контейнер старался избегать. Не хватало только ввязаться в потасовку перед серьезным делом. А вот патрули его очень интересовали – в сугубо корыстном смысле.

Каждый уличный патруль теперь состоял из трех солдат и двух черных вертухаев из тайной полиции, и те, и другие в открытую носили эмблемы Серебряной Маски на униформе и снаряжении. Вооружены они были на славу – и автоматы, и пистолеты, и обязательно один пулеметчик на наряд, а уж гранат и дымовых шашек у каждого было в изобилии. Нет, не уличную шпану должны были ловить эти наряды – разведчиков и диверсантов.

Таких, как Контейнер, Ренькас и Боевой Зяблик.

Только Контейнер изменил правила игры: это они охотились на наряд, а не наоборот. Выбирали тех, кто смело сворачивал в темные подворотни, выжидали момент. Наконец, Контейнер показал:

– Этих берем!

– Понял, – кивнул Ренькас.

Главным аргументом в пользу именно этого конкретного патруля был длинный чехол за спиной вертухая в черном. Контейнер знал такие чехлы – в них носили снайперские винтовки.

То, что надо.

Отряд разделился: Ренькас и Зяблик пошли вперед, оставив Контейнера в тылу. Олька начала припадать на одну ногу, Ренькас поддерживал ее за плечо.

– Помогите! – простонала девушка. – На нас напали!

– Пошли вон! – рявкнул вертухай. – Нечего шастать после комендантского часа!

– Это были казаки! – крикнул Ренькас, и патруль заглотил наживку.

– Где?!

Ренькас указал в сторону подворотни, где прятался Контейнер.

Двое солдат и один вертухай – тот самый, с чехлом для снайперской винтовки за спиной – побежали к Контейнеру. Двое остались. «Как раз – один Ольке, один старпому, – подумал Контейнер. – Справятся ребята».

Залетев в подворотню, наряд наткнулся на спокойно сидящего на корточках Контейнера и оцепенел. На казака листоноша похож не был.

Контейнер медленно поднял взгляд и увидел, что на разгрузке ближайшего солдата висит «Ка-бар» в модных тактических ножнах. То, что надо. Контейнер схватил солдатика одной рукой за горло, другой – выдернул нож и загнал под бронежилет. Пока второй солдат соображал, что произошло, листоноша освободил клинок и одним движением вспорол бедолаге паховую артерию, а вторым – перерезал горло.

Вертухай успел достать пистолет – но Контейнер метнул нож. Тот вошел точно в глазницу, по рукоять. Контейнер метнулся к падающему телу и подхватил вертухая на лету – не дай бог, упадет на драгоценную винтовку и повредит оптику.

Освободив мертвеца от чехла с винтовкой, он пошел к своим ребятам. Там все тоже было уже кончено: солдат лежал со свернутой шеей – работа Ренькаса, а вертухай – с перебитым кадыком (почерк Боевого Зяблика).

Бойцы деловито проверяли трофейное оружие.

Контейнер поглядел на часы.

– До начала наступления еще пять часов. Надо где-то поспать.

– Поспать? – удивилась Олька.

– Ну да. Завтра надо быть свежими и полными сил. Что это за высокое здание напротив ратуши? – прищурился Контейнер.

– Бывший главпочтамт, теперь колокольня.

– Отлично, – кивнул Контейнер. Где еще листоноше встречать свою смерть, как не на почте? – Там и заночуем.

Вход в главпочтамт не охранялся. Зато вокруг ратуши войск было стянуто немерено. «А ведь нам завтра ее штурмовать, – подумал Контейнер. – Ну ладно, это все до поры, как начнется битва, никто столько солдат в тылу держать не станет».

Поднялись на самый верх колокольни. Позиция была идеальная – как для снайпера, так и для наблюдателя. Вся Керчь как на ладони. Вон освещенное здание ратуши – не спят владыки, переживают. Вот темная громада комендатуры. Казармы. Торговые ряды. Бараки. Руины, оставшиеся после налета лапутян. Жилые дома.

Тихо, темно, страшно.

Контейнер расчехлил трофейную винтовку. Марка незнакомая, с продольно-скользящим затвором и «леопольдовской» оптикой. Калибр 338 «Лапуа», можно спокойно поражать ростовую мишень на расстоянии в километр. До ратуши было значительно ближе…

– Все, спать, – скомандовал Контейнер. – Завтра будет тяжелый день.

– Я не усну, – пожаловалась Олька. – Адреналин бурлит.

– Ну, как хочешь, – пожал плечами Контейнер и провалился в глубокий спокойный сон.

* * *

Проснулись они от стрельбы. «Ух ты, – подумал Контейнер, – мы чуть не проспали решающую битву. Особенно Олька, которая сладко посапывала, несмотря на пальбу».

– По местам, – приказал Контейнер. – Ренькас, следи за лестницей. И разбуди Ольку, дай ей бинокль.

Сам он раскрыл сошку снайперской винтовки, лег поудобнее и стал наблюдать, что происходит в ратуше. Во всех окнах мелькали тени, внутри царила суматоха. «Готовились-готовились, а так и не подготовились», – злорадно отметил Контейнер. Наконец, из ворот гаража показался бронированный лимузин – та самая «Чайка». «Значит, кто-то из двоих – либо Ферзь, либо Правдоруб собирается куда-то ехать. Прекрасно. Тут я его и хлопну».

– Что там? – не оборачиваясь, спросил Контейнер у Ольки.

– Все по плану. ДОТы подорвались чисто, ополченцы пошли в наступление. К стене стягиваются войска.

– Что на море?

– Эскадры пока не видать, движения на берегу тоже. Ага! Татары перемещаются к стене, готовятся к наступлению…

Пока все шло нормально. Контейнер следил через прицел за лимузином. Никого. Но кому-то же его подали?

– Есть! – воскликнула Олька. – Татарская конница преследует бегущую пехоту. Ох, и рубят же они их! Ага! А вот и казаки. Отрезали. Окружили татар. Мясорубка.

И тут раздалось негромкое, но ритмичное бухание, сопровождаемое подвыванием. Контейнер оторвал взгляд от прицела. «Мать моя женщина! У них есть установки залпового огня!»

Три «Града», расположенные между казармами и торговыми рядами, лупили без устали. Ракеты, оставляя дымный след, улетали ввысь и падали прямо на ожесточенно рубящих друг друга казаков и татар. Да, Ферзь умеет преподносить сюрпризы. И своих людей совсем не жалеет.

– Море! – рявкнул Контейнер.

– Есть эскадра! Строятся! Разворачивают пушки! Залп!

Отголосок корабельного залпа докатился до колокольни с запозданием. Тяжелые артиллерийские снаряды легли россыпью по береговой линии, но, увы, не задели бетонные надолбы береговой батареи. Та ответила протяжной и раскатистой канонадой. Между кораблями и батареей завязалась ожесточенная артиллерийская дуэль.

– Что десант?! – спросил Контейнер.

– Спустили катера. Приближаются. Ох, черт!

– Что там?

– Катер подорвался на мине. Блин! Еще один! Это не мины, это торпеды! В акватории порта подлодка!

«Надеюсь, капитан сообразит сбросить глубинные бомбы», – подумал Контейнер, и в этот самый момент флагман эскадры, крейсер, переименованный в «Колесо Кармы» (именно так, с большой буквы) вспух изнутри оранжево-черным шаром. Прямое попадание в крюйт-камеру.

Прощайте, капитан Олег Игоревич и добрая псина Карма!

Остальные корабли еще вяло постреливали, батарея огрызалась, но десант захлебнулся в собственной крови.

С холмов заговорила наземная артиллерия повстанцев – пушки, снятые с кораблей и переставленные на автомобильные шасси. Батарея «Градов» скорректировала свой огонь. Артиллерия исчезла в клубах пламени и дыма.

Повстанцы медленно, но уверенно проигрывали битву. Пора было разыгрывать козырную карту.

Контейнер дослал патрон в патронник, прицелился в ближайшее окно. Человек. С рацией.

Ба-бах! Винтовка больно лягнулась в плечо. Ну и отдача у этого «лапуа»!

Перенос прицела. Еще один, серебристый галун на мундире, шеврон Серебряной Маски. Задержать дыхание, плавно выбрать спуск. Минус два.

Найти следующего.

Контейнер методично, как в тире, расстреливал здание ратуши, выискивая среди мельтешащих в окнах людей тех, кто вел себя увереннее прочих. Рубил голову гидре.

Они даже не сразу поняли, что по ним стреляет снайпер – наверное, списали пару первых смертей на шальной осколок, залетевший в окно. Жаль, ни Ферзя, ни Правдоруба в окнах не было, в бункере, поди, отсиживаются, гады!

– Как там наши? – поинтересовался Контейнер, не прекращая стрелять.

– Хреново. Пеева бросила в атаку последние резервы. Флот тонет, осталась всего пара катеров. Похоже, мы проиграли, – грустно поведала Олька.

– Мы еще живы, а значит, можем драться! – заявил Контейнер, и в ту же секунду шальная пуля высекла искры в сантиметре от его лица. Листоноша нырнул за парапет.

Все, тир закрывается. Снайпер обнаружен и сейчас будет уничтожен.

– Бегут, сволочи! – сообщил Ренькас, державший в поле зрения площадь и лестницу, ведущую на колокольню. – Штурмовать собираются. Вон вам!

Он швырнул вниз связку гранат и дымовых шашек. Ахнуло звонко, в ратуше повылетали последние стекла. Энтузиазма у штурмующих почтамт поубавилось.

Но все равно, теперь проигрыш был вопросом времени.

«Ну что, Контейнер, – спросил листоноша сам у себя, – не получилось? Развязал большую войну, погубил кучу людей – и проиграл?

Черта с два! Листоноши не сдаются!»

Он опять вскинул снайперскую винтовку и принялся стрелять – сначала по бегущим от ратуши вертухаям, потом по окнам ратуши. И тут небо закрыла тень.

Контейнер поднял голову.

Это была Лапута.

Они все-таки прилетели.

Никогда еще звук падающих бомб не был столь приятен слуху Контейнера.

Керченцы запаниковали. Как только первые термобарические бомбы уничтожили «Грады», а кумулятивные снаряды вспороли бетонные укрепления береговой обороны, защитники Керчи бросилась, кто куда. Бомбы – зажигалки с напалмом, обычные фугасы, кассетные боеприпасы – сыпались из Лапуты, словно из рога изобилия. В акватории порта всплыла брюхом вверх подводная лодка в луже горящего мазута.

Немногочисленные морские десантники все-таки добрались до берега и побежали взрывать казармы. Ополченцы атаманши Пеевой форсировали остатки крепостной стены и устроили ожесточенное добивание бегущего противника.

Появление Лапуты в небе над Керчью переломило ход сражения.

Это произошло так быстро и стремительно, что с трудом укладывалось в голове.

– Смотрите! – выкрикнул Ренькас.

К ратуше подъехал БТР, из которого выскочил человек в сером камуфляже и… неужели? Да, совершенно верно! В серебряной маске!

– Ну, на ловца и зверь бежит, – пробормотал Контейнер, приникая к прицелу.

Он поймал серый силуэт в перекрестье и мягко выбрал спуск. Боек сухо щелкнул. Бракованный капсюль. Контейнер яростно передернул затвор, но Серебряная Маска уже скрылся в ратуше. Тогда Контейнер расстрелял движок бронетранспортера – тяжелые пули триста тридцать восьмого калибра легко пробили броню, и выкрикнул:

– За ним!

Вниз по лестнице, через площадь. На бегу подобрать автомат. Контуженный охранник у ратуши? Срезать короткой очередью. Дверь? Выбить ногой. Вниз, в бункер. Еще два охранника? Два выстрела. Готово.

Дверь бункера! Открыта! Вот это удача!

Внутри все трое – Ферзь, Иван Зарубка и Человек в Серебряной Маске.

– Стоять! – гаркнул Контейнер. – Не двигаться!

Правдоруб и Ферзь замерли, оцепенев от страха, а Серебряная Маска, напротив, начал двигаться плавно и быстро, точно сгусток ртути. Контейнер трижды выстрелил ему вслед – и все три раза промахнулся. Потом в подобранном автомате закончились патроны.

«Он листоноша! – осенило Контейнера. – Никто другой не смог бы двигаться так».

– Я так понимаю, вы тот самый пресловутый Контейнер? – без тени эмоций спросил Серебряная Маска.

Ренькас и Боевой Зяблик, отставшие еще на площади – куда им угнаться за листоношей – ворвались в бункер.

– Пакуйте уродов, – сказал Контейнер, кивнув на Ферзя и Зарубку. – А с этим я сам разберусь.

Он отбросил ненужный автомат, размял плечи и двинулся к Серебряной Маске. Тот стоял и ждал.

Контейнер ударил – рукой в лицо. Ногой в пах. Оба раза – мимо. Серебряная Маска оттанцевал к выходу. Контейнер бросился за ним, молотя руками и ногами – но достал всего один раз, зато удачно, в бедро, да так, что у Маски парализовало нерв.

Чуть подволакивая ногу, Маска начал подниматься по лестнице.

Контейнер прыгнул, пытаясь поймать на удушающий захват – и попался, как мальчишка, на старый трюк, известный, как «поворот вниз».

Любому нормальному человеку такой бросок сломал бы шею. Контейнер был листоношей, поэтому выжил. И сознание потерял всего на пару секунд.

Но когда он очнулся, Человека в Серебряной Маске на лестнице уже не было.

Чуть пошатываясь, Контейнер пошел вверх.

«Почему он меня не убил, – думал он по пути. – Ведь мог. Он в несколько раз сильнее и быстрее меня. Точно – листоноша. Молодой, энергичный. Но как?! Как такое вообще возможно?»

Когда Контейнер вышел в холл ратуши, снаружи раздался звук мотора.

«Черт! Какой же я дурак! – выругал себя листоноша. – Бронетранспортер я расстрелял, а “Чайку”?»

Контейнер выскочил на улицу – и увидел лишь столб пыли за уезжающим лимузином.

Листоноша сел и вытер лицо рукой. Все было кончено. И война, и погоня. Войну он выиграл, а погоню – проиграл.

На площадь въехала атаманша Пеева на белом коне в окружении пеших и конных повстанцев. В небе по-прежнему висела Лапута. Из подвала Ренькас и Олька выводили связанных лидеров Союза Вольных Городов Крыма, и среди них изрядно потрепанных Ферзя и Зарубку.

– Кончено? – спросила атаманша Пеева.

– Кончено, – подтвердил листоноша.

Глава 12

Возвращение

В самолете, в отличие от вездехода, окна были, и Бандерольке, стиснутой со всех сторон друзьями, видно было: они приближаются к родному острову. Вот закончилась – в мгновение ока! – степь, перед ней промелькнули леса средней полосы, вот проскочили полоску тростников под Херсоном, и Бандерольке показалось, что она видит Острог и что из-за стен города машут вслед самолету. Именно показалось – конечно, жители не успели бы заметить промелькнувший вперед собственного звука треугольный призрак.

Но вот впереди распахнуло объятия негостеприимное Черное море, ярко-синее, в барашках волн, и Бандеролька скомандовала:

– Курс на Керчь.

Там должен быть Контейнер и друзья.

Ялтинская яйла понеслась под поджарым брюхом самолета, и Бандеролька провалилась в воспоминания, и нестерпимо громко запела губная гармошка, слышная только ей.

… Пошта. Молодой, наглый, задорный друг, просто друг – до последних месяцев. Смысл жизни, единственный настоящий человек в веренице одинаковых призраков, вспышки счастья в одинаковой бездумности дней. Наверное, только прочитав его дневник, Бандеролька поняла любимого и самого себя – детей, не знавших родителей, детей, призванных служить человечеству, осознающих свое предназначение.

Они всегда – сколько помнили себя – не сомневались в выборе наставников. Они страдали физически и морально, они отказывались от жизни – в пользу служения Человечеству.

Они не могли быть по-настоящему счастливы. У них не могло быть семьи и детей, у них не могло быть цели в жизни, кроме данного свыше Долга.

И это было правильно.

За это гибли друзья. За это отдал жизнь Пошта.

Кто-то должен жертвовать, но почему, о древние боги, почему жертвовать пришлось Поште и Бандерольке?!

А сколько их сгинуло бесславно – молодых и не очень, и вовсе детей, не понимающих, чем рискуют, не видящих пропасти под ногами, не различающих тьмы за пределами последнего шага?

Скольких пришлось похоронить, и не было времени оплакать – как нет его сейчас.

Что-то сломалось в Бандерольке.

Оно должно было хрустнуть и надломиться раньше – после череды смертей, предательств и потерь. Раз за разом переворачивался мир, выбивая почву из-под ног, раз за разом уходили наставники и любимые, но Бандеролька, даже став главой клана, не сутулилась под гнетом ответственности. Она оставалась собой – смешливой и не очень серьезной. Доверяющей старшим и опытным, но недоверчивой.

И вот сейчас – сломалось.

Ничего не осталось: ни радости от предстоящей встречи с друзьями, ни предвкушения: «Я привезла вам зерно и технологию! Я победила! Мы победили!»

Этот мир – каким бы он ни был – был ее миром. Она выросла в Цитадели, она ничего не видела, кроме выживания, разрухи и огонька надежды: спасем. Как должен себя чувствовать человек, поймавший за хвост жар-птицу мечты? Примерно как неудачливый самоубийца. Все кончено. Жить дальше? Но как и зачем?

– Ох ты ж крот твою медь! – завопил Телеграф.

Бандеролька очнулась и стиснула зубы. «Ну ее, философию, ну их, поиски смысла жизни. Жизнь – и есть смысл, и будем держаться этого».

До Керчи оставалось еще несколько километров, но уже отсюда было видно, что над городом зависла одна из известнейших легенд Крыма, подтверждая, впрочем, вполне зримо факт своего существования. Летучий город Лапута, огромный, неряшливый и уродливый, во все стороны торчащий и лишенный даже намеков на аэродинамику.

Телеграф направил самолет по дуге, огибая грандиозную летающую крепость.

– Внизу наши! – крикнул вдруг Кайсанбек Аланович.

На небольшой поляне стоял внедорожник, махал руками Олег Игоревич, прыгала собака, похожая на помесь медведя и крокодила, лаяла неслышно; атаманша Пеева стиснула в объятиях помощницу Зяблика и закружилась в танце, а тощий Ренькас просто широко улыбался.

– Садимся! – крикнула Бандеролька. – Это же наши!

Самолет приземлился мягко, даже не тряхнуло. Бандеролька откинула купол и первая выскочила из кабины – навстречу друзьям. Собака лаяла, Зяблик визжала, а у Олега Игоревича странно застыло лицо, Ренькас потупился. «Это от радости, – решила Бандеролька. – Не ожидал капитан».

– Мы привезли семена! Мы привезли все! Командор мертв! Последнего Легиона больше нет! – закричала она.

– Ну и?

Голос раздался сзади, и у Бандерольки зачесалось между лопаток. Губная гармошка, слышная только ей, не заиграла – вскрикнула болезненно.

– Прости, подруга, – шепнул Олег Игоревич.

– Простите, друзья, – Пеева опустила на землю помощницу, и оказалось, что Зяблик плачет.

Собака села, поджав хвост, и отвернулась.

– Да, и кстати. Попытаетесь взлететь – не успеете. У нас качественный гранатомет. Выходите все. Руки вверх.

– Весь флот погиб, – вдруг сказал Олег Игоревич. – Мы едва спаслись, выплыли. Тут – Зяблик, Ренькас и Пеева на машине. Ищут этого… урода. Контейнер – отдельно. Мы нарвались на засаду. Прости, подруга.

Он закрыл ладонями лицо, и собака завыла, вскинув морду.

Прогремел выстрел. Бандеролька почувствовала, как немеет лицо. Огромная лохматая псина, похожая на помесь бурого медведя с крупным крокодилом, упала на бок, поджав лапы. Вывалился из пасти розовый язык, на губах запузырилась кровавая пена, и крупные слезы потекли из глаз собаки. Олег Игоревич застыл. Собака тяжело дышала, загребала лапами, силясь встать, и даже рычала еле слышно. Капитан закрыл лицо ладонями. Бандеролька кинулась к собаке. Ей плевать было на целящиеся стволы и плевать было на тех, кто стоял сзади. Собака плакала. Этого не могло быть, но это было. Остро пахло мочой.

Оскаленная пасть, вываленный язык, испуганные глаза со зрачком во всю карию радужку. Бандеролька упала на колени рядом с собакой, коснулась вытянутой морды, запустила руки в жесткую шерсть. Пахло собачьей мочой, пахло псиной, пахло страхом, смертью, капала с шерсти на груди кровь – красная, как у человека.

– Миленькая, маленькая, – приговаривала Бандеролька, – миленькая, мы же тебе поможем, не бойся, я рядом, папа рядом, все мы рядом, мы тебе поможем…

Собака лизнула ее руку.

Бандеролька едва сдержала крик.

Почему-то все смерти мира, весь пережитый ужас, все только что всплывшие в памяти потери сконцентрировались для нее в этой бессловесной твари, в нормальном состоянии способной перекусить руку… а теперь – лижущей пальцы.

В глазах псины плескался смертный ужас и надежда: ты же не бросишь меня, ты спасешь меня, ты не оставишь меня? Последние шаги за грань – самые страшные.

Бандеролька дождалась, когда собака вздрогнула последний раз. Поражаясь собственной силе, подняла ее на руки – лохматая весила никак не меньше девушки. Она была еще теплая. Бандеролька выпрямилась и, с собакой на руках, пошла вперед – навстречу дулам автоматов и Человеку в Серебряной Маске.

Они не стреляли.

Бандеролька опустилась на корточки и осторожно положила труп собаки на землю.

– Ее-то за что? – голос звучал поразительно буднично, как будто речь шла о банке консервов.

– Мне так захотелось.

– Твои хозяева мертвы, – сообщила Бандеролька Человеку в Серебряной Маске. – Ваша база уничтожена. Тебя никто не защищает. Ты – один.

Это было не так, с ним было еще семеро автоматчиков, но Бандеролька не обращала на них внимания.

– А ты, листоноша?

– Со мною друзья.

– У меня нет и не было хозяев. Я – сам по себе. Я – повелитель Крыма.

Бандеролька посмотрела на мертвую собаку у своих ног. Карма уже ничего не боялась, и листоноша тоже ничего не боялась. Разве не на эту встречу звала ее призрачная губная гармошка? Разве не для этого жила Бандеролька? Все было предрешено.

– Замрите, – велела она друзьям, не оборачиваясь.

– Замрите, – повторил Маска, обращаясь к автоматчикам. – Не вмешивайтесь. Это – личное.

– Как твое имя? – спросила Бандеролька.

– Меня называют Человеком в Серебряной Маске.

По тому, как он двигался, по мельчайшему шевелению пальцев Бандеролька кое-что поняла.

– Человеком? – рассмеялась она. – Разве ты – человек? Сними маску.

Он вздрогнул, пальцы метнулись к лицу.

– Чего ты боишься? – настаивала Бандеролька. – Неужели того, что я узнаю тебя? Или ты боишься, что утратил собственное обличье?

Пальцы поддели маску.

Под ней не было лица. Вообще. У Человека в Серебряной Маске не было ни век, ни губ, и лицо его представляло собой один сплошной рубец.

Бандеролька закричала бы еще час назад, а сутки назад – билась бы в истерике. Сейчас она приблизилась к врагу танцующей, легкой походкой и приложила ладонь к его щеке.

И все-таки Бандеролька узнала его, конечно же, узнала. Но не могла вспомнить имени. Она вглядывалась в глаза своего врага, склонив голову.

– Как твое имя? – повторила листоноша.

– Трофим, – сказал он с удивлением. – Я вспомнил. Меня зовут Трофим. Трофим Радимирович.

– Главный специалист по физиологическим и мутационным изменениям тел новобранцев, – продолжила Бандеролька. – Коллега Антона Юрьевича. Листоноша. Как ты попал сюда, листоноша?!

Он дернулся, но щеку из-под ладони не убрал. Между ними лежала мертвая собака, и Бандеролька вспомнила загадочную смерть Антона Юрьевича – тело так и не нашли, вспомнила Филателиста и Цитадель, и то, что делали с ней, совсем девочкой.

– Я… хотел власти. Не над сопляками. Я хотел править Крымом. Филателист – благородный безумец, он мешал мне. Я… я сделал все, что мог.

Что-то изменилось – перед ней был не искалеченный листоноша, а опасный враг. Бандеролька отпрыгнула, сгорбилась, подняла руки. У нее не было оружия, и никто не мог помочь в этом бою, и никто не должен был помогать.

Трофим надел маску. Напружинился. Бандеролька сделала шаг назад и в сторону, разрывая дистанцию. Враг не пошел на сближение, принялся танцевать, легкий, как привидение, – ноги его, казалось, едва касались земли, а руки парили у лица, готовые отразить любой удар.

Он выбросил вперед правую руку, проверяя дистанцию. Бандеролька скрутилась и сбила удар, развернув не только корпус, но и бедра. Отскочила в сторону, но Трофим оказался не сбоку – сзади и ударил в затылок. Она нырнула, руководствуясь чутьем, а не зрением. Руки и ноги у врага были длиннее, и он запросто мог держать Бандерольку на расстоянии, не подпуская к телу.

Она попыталась достать ногой в живот, он отпрыгнул. Ринулась в атаку – и налетела на его защиту, непробиваемую, совершенную. Бандеролька пошла по спирали, сужая ее, заставляя противника поддаться ритму этого смертоносного танца. Вроде бы Трофим принял правила игры. Бандеролька не знала, что делать. Она была безоружна, а против мужчины нельзя так выходить, мужчины сильнее…

Хлопнуло прямо над ухом.

Бандеролька инстинктивно присела.

Трофим упал на колени. Он хватал ртом воздух, но, послушные последнему приказу, автоматчики не двигались.

Бандеролька осторожно оглянулась.

Олег Игоревич стоял за левым плечом, и в руке у него был пистолет.

– Я… – Трофим выплюнул сгусток крови. – Я очнулся… без памяти… мне сказали: иди и убей мутанта, это – испытание. Я пошел, убил. Потом убил… многих. Потом понял, хозяева – не хозяева мне, просто… уроды. Я – совершенен. За что ты пристрелил меня? За собаку?

Олег Игоревич молчал – его разум, тесно связанный с покойной собакой, видимо, сильно помрачился.

Глаза Трофима закатились.

– У меня – большая магнитно-резонансная пушка! – прорезался сквозь звон в ушах голос Телеграфа. – Оружие бросили! Бросили, я кому сказал!

Бандеролька обернулась: она совершенно забыла про агрегат, найденный в тростниках Херсонщины и валявшийся всю поездку в вездеходе, а потом, видимо, украденный солдатами Последнего Легиона и загруженный на самолет в спешке… Большая магнитно-резонансная пушка выглядела убедительно. По крайней мере, автоматчики прониклись и бросили оружие.

Трофим рухнул на землю – прямо поверх остывающего тела собаки.

Бандеролька вспомнила, что она – девочка, что она рождена для создания жизни, а не для уничтожения, что она везла домой семена и не собиралась стать причиной смерти – пусть даже листоноши-предателя.

И расплакалась так горько, как не плакала никогда в жизни.

* * *

С Контейнером связаться получилось только через час, из разрушенной Керчи. Развалины все еще дымились, и город лежал в тени Лапуты. Временный штаб организовали в брезентовой палатке.

Несмотря на встречу с друзьями, настроение у всех было похоронное: конечно, Союз Вольных Городов был разбит, Зарубка и Ферзь – сидят в темнице, и даже Человека в Серебряной Маске удалось убить, а крымчане снова сплотились…

Но Керчь уже не отстроить заново, флот потоплен, и множество людей погибло в последней войне, которой не должно было быть. Которая была развязана по воле свихнувшегося Командора и не менее безумного бывшего листоноши.

Разум к Олегу Игоревичу так и не вернулся. «Может быть, и к лучшему, – подумала Бандеролька. – Смерть любимой собаки, смерть любимого дела и любимого города… хорошо, что он не осознает этого».

Атаманша Пеева лишилась большей части своих людей и искренне горевала.

Остальные, пережив вспышку эйфории, вызванной победой, приуныли и впали в оцепенение. Бандеролька слушала рассказ Контейнера и поражалась: собственные приключения показались ей детским лепетом по сравнению с тем, что пришлось пережить друзьям.

– Теперь мы можем заново отстраивать Цитадель и возрождать клан, – заметил Контейнер.

– Можем, – вяло согласилась Бандеролька. – У нас – имущество предков, у нас семена и лекарства… Но ты понимаешь, адепты секты Серого Света… И множество другой гадости.

– И что ты предлагаешь? – спросил Контейнер хмуро. – Мы отстояли свой дом, Бандеролька, но мы не сможем спасти весь мир…

Бандеролька задумалась. Надо же с чего-то начинать, вот хотя бы с Крыма. Но она вспомнила киевлян, не видящих солнечного света, минчан, раздираемых внутренними распрями, вспомнила Харьков, где остались у семьи гостеприимного Сашко ее друзья, вспомнила разруху и радиоактивные пустоши, загадочные леса.

– Мы попробуем, Контейнер. Если не мы, то кто же? – сказала она.

Предстояло еще очень много работы.

Только сейчас, в очередной раз открывая дневник Пошты, Бандеролька заметила несколько листов плотной бумаги, сложенных пополам и засунутых под обложку. Должно быть, это те самые листы, пропажу которых она заметила еще при самом первом прочтении дневника. Еще не зная, что это, она вытащила их и развернула.

Милая Бандеролька!

Девушка вздрогнула, будто ее ударили, но принялась читать дальше.

Милая Бандеролька!

Извини, что называю тебя так только сейчас и что не называл раньше. Почему-то мне кажется, что скоро я погибну и что будущего у нас с тобой нет. Может быть, это – только дурное предчувствие, а может – оправдание для моей трусости, ведь я до сих пор не могу тебе признаться в том, что ты для меня – не только друг.

В любом случае, я надеюсь, что когда-нибудь ты это прочитаешь, а может быть, я наберусь храбрости и прошепчу эти слова тебе на ушко.

Ты мне нужна. Я тебя лю… /зачеркнуто/

А, ладно. Проехали. Никогда я тебе этого не скажу, и никогда письмо не отдам, потому что стыдно быть таким трусом и слюнтяем.

О чем бы я хотел с тобой поговорить, если бы ты была рядом? Знаешь, как ни странно – об истории. Я много думаю о том, что привело к Катастрофе, и о том, что мы все-таки выжили и пытаемся возродить цивилизацию.

Ты ни разу не задумывалась, Бандеролька, как возник наш клан? Нет, конечно, не задумывалась. «Секретные технологии, манипуляция с генетическим кодом, остатки интеллектуальной элиты», – Филателист нам всем это рассказывал.

А я решил копнуть глубже и подкатил к нему с прямым вопросом – ну, ты же меня знаешь, язык без костей и вагон наглого обаяния, да, я такой. Филателист, признаться, удивился, и рассказал любопытное. По крайней мере, меня это натолкнуло на определенные раздумья, может быть, натолкнет и тебя.

Технологии по изменению генов существовали еще до Катастрофы. Ученые, занимавшиеся этим, были, в общем-то, вне закона: такие игры с природой не поощрялись ни одним из существующих в мире правительств. Поэтому все разработки велись подпольно, как и эксперименты с управляемыми мутациями.

Филателист был в группе разработчиков, правда, лаборантом. Он учился на генетика и собирался посвятить любимому делу всю жизнь.

Когда началась война, разработчики принялись спасать самое дорогое – свои знания и эксперименты. Наверное, тогда у Филателиста и зародилась идея создать новое общество – в хаосе первых лет, когда правительства сгинули. Нам даже сложно представить, что тогда творилось, но именно в это время был создан наш клан – учеными и авантюристами. Филателист был самым молодым в команде. Представь, Бандеролька! Кругом – смерть, излучение, разруха, а он мечтал о новом мире!

Короче.

У него был старший товарищ и наставник, Роман Абрамов, к сожалению, не доживший до наших дней. Он всему Филателиста и научил. Вместе они решили перебраться из своего подпольного института где-то на материке (где – я не запомнил), погрузили оборудование и записи в машины и поехали. В Крым – не знаю, почему, может, воспоминания молодости…

У меня волосы на голове дыбом встают, когда я представляю это путешествие.

Костюмы радиационной защиты они достали, но старые. Машины у них были самые обычные – бензин еще не выдохся, и двигатели мощные. Так вот: все горит, на землю не снег сыплется – пепел, пить воду нельзя, под открытым небом находиться нельзя. Где была цивилизация – руины. Остатки военных сил пытаются что-то делать, но – тщетно. Люди – больные, умирающие, в язвах, без волос, голодные. И дети. И старики. Они, говорил мне Филателист, первые ушли в мир иной – самые слабые. Животные, опять же. Напомню: обычные животные, как в старой хронике или на картинках. Филателист говорил, плакал над собакой – она охраняла труп хозяина, сама едва живая, вся в струпьях.

Кое-где уже начался каннибализм. Филателист говорил: счастье, что доза облучения была высокой, и что многие погибли в первые же дни и недели, иначе человечество было бы уже не спасти. Иначе бы жители городов попросту сожрали друг друга.

Они ехали и не видели выхода. Они путешествовали через рукотворный ад, и казалось, что так будет всегда. Роман Абрамов предполагал, что фон снизится и радиоактивная пыль осядет, но и подумать не мог, что до этого доживем – людьми. То, что встречалось им по дороге, наталкивало на единственную мысль: человечество получило по заслугам.

Наверное, им было очень страшно и крайне одиноко, и они беседовали целыми днями, сменяя друг друга за рулем. Я не знаю, сколько они ехали, кстати, Филателист говорил – вечность. И постепенно вырисовывалось, что они будут делать: создадут базу, отберут детей, повысят устойчивость. Так и разработали программу.

И философию. То, что все мы знаем и с чем соглашаемся.

«Мы с тобой – как почтальоны, – пошутил как-то Роман Абрамов, – везем письма». У них, и правда, был полон багажник важных бумаг. А почтальон по-украински – листоноша. Вот.

Они не знали, что Крым – уже остров: связи не было, радио не работало, и эта штука, Филателист еще жаловался, как ее не хватает, «сеть», тоже не работала (чем бы она ни была, и не спрашивай – мне объясняли, я не понял, дикость и только).

Они собирались попасть на остров по перешейку. Но этого пути попросту не было, и все вокруг лежало в руинах из-за землетрясений и бомбардировок.

Нашлась моторная лодка. Они выгрузили все из машины и поплыли – кажется, их мечта о спокойном месте стала своего рода одержимостью, и логика уже не работала. Они понимали, что Севастополь, скорее всего, разрушен, что к морю вообще вряд ли стоит соваться, и осели в Джанкое.

Никакой крепости, конечно, и в помине не было. Ничего не было – ни еды, ни воды. Как ни странно, помощь пришла, откуда не ждали – аборигены прониклись симпатией к чужакам, тем более у Романа и Филателиста были противорадиационные препараты и кое-какие наработки.

Они, конечно, не могли вылечить взрослых полностью. Но… могли повысить сопротивляемость детишек. Благодарные матери и отцы готовы были с последним расстаться, только бы малышам помогли.

И как-то так получилось, что к ученым вернулась вера в человечество. Наверное, они полюбили детей, с которыми занимались, и решили: эти достойны жить в хорошем, добром и новом мире.

Понимаешь?

Наш клан начался с авантюры и страдания и создан был, извини, через любовь. Черт, опять я об этом… Ну да ладно.

Роман Абрамов вскоре умер, потому что все новые эксперименты по наведенной мутации они с Филателистом сначала ставили на себе, и не каждый опыт шел на пользу. А Филателист остался, окружил себя единомышленниками и построил Цитадель.

Крым – мой дом, Бандеролька. Не только Джанкой, весь Крым. Листоноши – моя семья.

Но все чаще я задумываюсь: это вовсе не признак щедрой души, скорее – эмоциональной скупости. Мой дом – мир. Весь этот мир, выживший, выстоявший и очень опасный. Такой большой. И все люди в нем – наша семья. Как ни странно это звучит для мутанта.

Мне почему-то кажется, Бандеролька, что ты меня понимаешь.

Что Киев, Минск, Москва, города Европы – не дальше от нас, чем Севастополь и Балаклава. Не в географическом смысле, в моральном. Почему мы зациклились на Крыме? Мы сильные, нас – много, и мы делаем вид, будто нас на нашем острове ничего не касается, кроме стычек со степняками и вот еще этих адептов секты Серого Света.

А сколько ТАМ сект? Сколько там «степняков»? И есть ли там листоноши, Бандеролька?

Вдруг там кто-то нас ждет, вдруг кто-то страдает от одиночества, как страдали Роман Абрамов и Филателист, которого тогда звали по-другому. Естественно, я спросил, он ответил: просто очень любил марки, вот и прикрепилось.

Если предчувствие меня не обманывает и жить осталось недолго, я хочу… Посмотри мир, Бандеролька. Нехорошо перекладывать на других свои ожидания, но проживи этот мир – за меня.

Помогай всем, до кого дотянешься. Это – наш дом, другого не будет, нет у нас другой планеты, и нам тут жить.

Ну вот.

Перечитал, и самого скрутило от пафоса.

Ты уж извини, подруга.

Хотя чего – извини? Не отдам я это письмо…

Бандеролька прижала листочки к груди и прошептала:

– Я все поняла, Пошта, правда, я все поняла. Я постараюсь.

Эпилог

Огромная стальная птица разрезала облака, словно раскаленный нож – масло. Треугольный силуэт бросал на землю хищную тень, а мощный рев двигателей заставлял в ужасе разлетаться и разбегаться всех мутантов от мала до велика. Даже огромный птеродактиль, привыкший считать себя хозяином небесных просторов, испуганно метнулся к земле и постарался как можно быстрее укрыться в недрах полуразрушенного высотного здания.

– Далеко еще? – спросила Бандеролька в микрофон своего шлема.

Телеграф, единственный пилот клана Листонош, способный управлять похищенным у Легиона самолетом, неопределенно пожал плечами.

– Судя по показаниям, лететь еще чуть больше двадцати минут. Но тут нужно учесть, что в небе полно всякой гадости. Да и видимость ни к черту…

Бандеролька согласно покивала, задумчиво глядя из-за стекла иллюминатора на проносящуюся под брюхом самолета землю. Исковерканные, искореженные многокилометровыми воронками от взрывов пустынные земли. Руины городов, застывшие вереницы проржавевших остовов автомобилей на дорогах. Руины и пепел. Пепел некогда великих империй.

Ради чего все эти разрушения и войны? Ради того, чтобы к власти пришли такие маньяки, как Командор или Ферзь? Уничтожить миллиарды людей ради призрачной власти над горсткой выживших? Безумство.

Бандеролька поймала себя на мысли, что все чаще она начинает смотреть на мир с точки зрения Пошты. Так же, как и он, она не всегда понимала, для чего спасать этот мир, требуется ли ему это спасение. Но всякий раз, как и ее погибший возлюбленный, осознавала: пока на этом свете есть хоть один человек, то Человечество заслуживает второго шанса.

Откинувшись в кресле второго пилота, девушка погрузилась в воспоминания последних месяцев. Они проделали колоссальную работу по восстановлению жизни на острове. Изловили и уничтожили последних адептов Серого Света. Усмирили бандитов и пиратов. Наладили прочные связи между оставшимися крымскими поселениями и культивирование чистой почвы под будущие посевы семян. Еще пара лет, и Крым вновь сможет стать пригодным для жизни. Они очистят почву и воду, наладят производство топлива. И окончательно очистят остров от всякой швали, вернув мир и спокойствие на эти земли.

Но не стоит забывать, что, помимо враждебной мутировавшей природы, всегда остается угроза со стороны Легиона и ему подобных. Совет клана Листонош пока строго-настрого запретил сообщать посторонним о реальном положении дел на острове. Пока они достаточно не окрепнут, для того чтобы дать отпор любому агрессору.

А сейчас они могут заняться главной целью, для чего и создавался клан. Налаживать связи. Помогать другим вернуться к нормальной жизни.

Самолет ощутимо тряхнуло.

– Твою дивизию! – выругался Телеграф. – Не то воздушная яма, не то аномалия, фиг поймешь.

– Все в порядке? – встревожилась Бандеролька.

– Нормально все, – успокоил ее товарищ и показал пальцем в только ему одному видимую точку на горизонте. – Цель по курсу.

Бандеролька улыбнулась и посмотрела назад, на грузовой отсек, где лежали приготовленные для выживших семена и другие блага из Бункера Возрождения. Листоноши не были жадными и хотели поделиться найденными сокровищами с другими.

Девушка раскрыла дневник Пошты, успевший стать и ее дневником тоже. В тетради еще осталось несколько чистых страниц, которые Бандеролька заполняла по мере наличия свободного времени и только по важным поводам.

Достав из нагрудного кармана химический карандаш, Бандеролька принялась писать.

«Первое января две тысячи тридцать четвертого года.

Вчера мы отпраздновали Новый год. Празднество проходило в отстроенной заново цитадели клана в Джанкое. Со мной были все мои друзья. Даже те, кого не стало в этот трудный год, были со мной в моих мыслях и в моем сердце.

Сегодня мы вылетаем с первой спасательной миссией за пределами нашего родного острова. Мы везем семена и оборудование в город, в котором, по нашим данным, могут быть тысячи выживших после Катастрофы. Хотя Командор мог нас и обмануть – нет никакой гарантии, что данные на его карте настоящие, а не плод его больного воображения. Так это или нет – скоро узнаем…»

– Внимание! Наш самолет приступает к снижению! – весело прогоготал в микрофон Телеграф. – Просьба пристегнуть ремни и отключить все мобильные устройства.

Бандеролька торопливо убрала тетрадь и карандаш и посмотрела в иллюминатор. Самолет подлетал к городу, в метрополитене которого могли укрываться тысячи живых людей. Или же он стал братской могилой для этих тысяч несчастных.

– Скоро узнаем, – тихо прошептала девушка.

Крым – Мюнхен – Санкт-Петербург – Пхукет.

2014–2015 гг.

Примечания

1

Это седьмой. Все хорошо. Конец связи (укр.).

2

Группа «Немного Нервно», «Песня о трудоустройстве коней».

3

Здесь и далее – фантазия автора. Завод «Зброяр» не производит патроны.

4

Кайсанбек Аланович, разумеется, путает или заблуждается. Просто на упаковке «Киевского» торта традиционно изображают один из символов Киева – каштан, которых в городе, и правда, множество.

5

Группа «Немного Нервно», песня «Черные травы».

6

Конечно же, легионер все перепутал. Валькирии – белокурые девы, уносящие души павших в бою викингов в Вальгаллу.

Content

Никита Владимирович Аверин
Метро 2033: Крым. Последняя надежда

Крым-1

Пролог

Глава 1 Перфокарта

Интерлюдия Мальчик

Глава 2 Летучий поезд

Глава 3 Плавучий город

Интерлюдия Казак

Глава 4 Серый свет

Глава 5 Цирк-шапито

Глава 6 Казачья сечь

Глава 7 Хозяин неба

Глава 8 Тортуга

Интерлюдия Новобранец

Глава 9 Побег

Глава 10 Путь домой

Эпилог

Крым-2

Часть 1 Тени сгущаются

Глава 1 Цитадель

Глава 2 Сборы

Глава 3 Враг у ворот

Интерлюдия Позывной «Буревестник»

Глава 4 Заяц и мыши

Глава 5 Люди в черном

Глава 6 Неожиданная встреча

Глава 7 Кошкин дом

Глава 8 В осаде

Интерлюдия Сигнальные ракеты

Глава 9 Крабий гон

Глава 10 Восхождение

Глава 11 Переговоры

Часть 2 И грянул гром…

Глава 12 Республика Казантип

Глава 13 Змеиный рай

Интерлюдия Кротовый гольф

Глава 14 Под землей

Глава 15 Ктулху

Глава 16 Капитан и его пес

Интерлюдия Предатель

Глава 17 Джунгли

Глава 18 Морской бой

Глава 19 Воссоединение

Глава 20 Операция по спасению

Глава 21 Цитадель в огне

Глава 22 Прощание

Эпилог

Крым-3

Пролог

Интерлюдия 1 Дневник Пошты

Глава 1 Союз врагов

Глава 2 Дорога на Харьков

Глава 3 Союз друзей

Глава 4 Киев

Интерлюдия 2 Дневник Пошты

Глава 5 Человек в серебряной маске

Глава 6 Минск

Глава 7 Новая надежда

Глава 8 Последний легион

Интерлюдия 3 Дневник Пошты

Глава 9 Мышеловка

Глава 10 Последний бункер

Глава 11 Битва пяти армий

Глава 12 Возвращение

Эпилог

Примечания