Тесса Дэр

Пленник ее сердца

Tessa Dare

ANY DUCHESS WILL DO

Печатается с разрешения издательства Ballantine Books, an imprint of The Random House Publishing Group, a division of Random House Inc. и литературного агентства Nova Littera SIA.

© Eve Ortega, 2013

© Перевод. Я.Е. Царькова, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

Глава 1

Грифф с трудом приоткрыл один глаз, но тут же зажмурился от острой боли.

Его мутило, лицо чесалось от прорастающей щетины, немытое тело требовало ванны. Сделав над собой усилие, он попытался припомнить, где был и что делал накануне вечером, но так ничего и не вспомнил, лишь голова разболелась еще сильнее.

Стараясь не обращать внимания на пульсирующую боль в висках, Грифф сосредоточился на иных, более приятных ощущениях. Спиной он прижимался к чему-то мягкому, как будто подбитому ватой. Не похоже, чтобы это была его кровать. Вероятно, это и не кровать вовсе. Грифф чувствовал, что его укачивает. Что это: побочный эффект похмелья или он действительно куда-то едет?

– Грифф. – И когда трудно, словно сквозь вату, в уши пробился спокойный голос, он не сразу понял, кому этот голос принадлежал. Понятно было лишь, что говорила женщина.

«Чума на твою голову, Халфорд! В следующий раз, когда ты решишь с кем-нибудь переспать после месячного воздержания, постарайся на худой конец остаться трезвым, чтобы потом было что вспомнить!»

Грифф проклинал себя за несусветную глупость. Лишь беспримерное по срокам воздержание могло заставить его поддаться искушению женской плоти, кому бы она ни принадлежала. Он понятия не имел, что это за женщина, лишь ощущал неуловимое женское присутствие. Сделав глубокий вдох, он почувствовал запах духов, отнюдь не дешевых.

Проклятье! Пожалуй, пятью фунтами тут не отделаться – придется раскошелиться на драгоценности.

Что-то не слишком острое воткнулось ему в бок.

– Просыпайся.

Похоже, ему знаком этот голос. Одной рукой по-прежнему прикрывая глаза, другой он пошарил вокруг себя и нащупал то, что ему показалось юбкой, сшитой из плотного шелка. Рука его заскользила вниз, и вот уже пальцы сомкнулись вокруг обтянутой чулком женской лодыжки. Виновато вздохнув, он нежно провел большим пальцем вверх и вниз по изящной ножке.

Уши его заложило от возмущенного окрика. Обладательница тонкой лодыжки чем-то больно шлепнула его по голове, которая и без того раскалывалась от боли.

– Гриффин Элиот Йорк, опомнитесь.

Вот черт!

Мгновенно забыв о боли в голове и рези в глазах, Гриффин подскочил, ударившись головой о низкий потолок. Подтвердились его самые худшие подозрения: он вовсе не в своей спальне и не в чужой, а в карете. И сидевшая напротив женщина ему очень даже знакома – знакомее некуда, как и двойная нить рубинов на ее шее, как и элегантная прическа из серебристых волос.

Грифф и женщина в ужасе уставились друг на друга.

– Мама?

Она еще раз ударила его по голове сложенным зонтиком.

– Проснись!

– Уже! Я уже проснулся! – воскликнул, вскинув руки вверх, Гриффин, заметив, что мать заносит зонтик для очередного удара. – Видит Бог, я, наверное, больше никогда не смогу заснуть – так ты меня напугала.

Несмотря на то что в карете было, пожалуй, даже слишком жарко, Гриффин зябко поежился. Желание поскорее принять ванну стало еще острее.

Выглянув в окно, он не увидел ничего, кроме бесконечных зеленых холмов, по которым пробегали тени от облаков, и, судя по этим теням, время близилось к полудню.

– Где мы, черт побери? И что все это значит?

Воспоминания о вчерашнем вечере оставались отрывочными и смутными. Положа руку на сердце, подобные ощущения при пробуждении не были для него внове, но все же с тех пор, как подобное случилось с ним в последний раз, немало воды утекло. Он думал, что пьяные загулы остались для него в прошлом. Так что же все-таки с ним вчера стряслось?

За ужином Гриффин выпил немного вина – не больше, чем обычно выпивал за ужином, но когда принесли рыбу, ему показалось, что посуда на столе поплыла куда-то.

И затем наступил провал в памяти.

Проклятье, ему подсыпали что-то в вино!

И похитили.

Голова его мгновенно прояснилась.

Те, у кого он оказался в плену, наверняка вооружены, тогда как при нем не было ни ружья, ни ножа – одни лишь кулаки. Принимая в расчет отличную реакцию и стремительно проясняющееся сознание, он оценивал свои шансы выйти из переделки живым пятьдесят на пятьдесят. Но ситуация усугублялась тем, что похитили еще и его мать.

– Надо сохранять спокойствие.

– А как же иначе? Беспокойство дурно сказывается на цвете лица, – ответила герцогиня, привычным жестом прикоснувшись к рубинам на шее.

Кстати, о рубинах. Гриффин нахмурился.

Трудно представить себе похитителя, который оставил бы при жертве драгоценности стоимостью несколько тысяч фунтов. Да и увозить пленников в их собственной карете с фамильным гербом тоже не очень-то умно.

Черт!

– Это ты…

– Что, простите? – Мать в притворном недоумении приподняла брови.

– Это сделала ты: что-то подсыпала мне в вино за ужином, а потом меня затолкали в карету. – Гриффин нервно провел рукой по волосам. – Господи, как ты до такого дошла?

Герцогиня, устремив взгляд в окно, пожала плечами. Вернее сказать, это был лишь легкий намек на движение: его мать не снизошла бы до такого пошлого жеста, как пожимание плечами.

– Ты бы никогда не поехал добровольно, даже если бы я попросила.

Невероятно!

Грифф закрыл глаза, напомнив себе, что мать у него только одна, как у всех смертных. Это она носила его в своем чреве и рожала в муках. Впрочем, лучше не думать о физиологии. Безуспешно попытавшись заставить себя забыть, что его мать женщина и у нее имеются лодыжки, он спросил:

– Где мы?

– В Суссексе.

Суссекс. Одно из немногих графств в Англии, где у их семьи нет никакой недвижимости.

– И с какой целью, смею спросить, мы так торопились попасть в Суссекс?

Едва заметная улыбка заиграла на губах герцогини.

– Чтобы ты встретился с будущей невестой.

Грифф лишился дара речи.

– Ты… Ты… Что за бес в тебя вселился? Тебе нечем себя занять? Как тебя назвать после этого?

– Смею напомнить, что ты восьмой герцог Халфорд, – с достоинством сообщила ему герцогиня. – Я знаю, что для тебя это мало что значит. Кутежи, карты, бесцельное прожигание жизни, а все это год за годом, – ты словно задался целью порочить имя, которым гордились многие поколения твоих предков. Самое меньшее, что ты можешь сделать, это дать жизнь новому поколению, к воспитанию которого я еще смогу приложить руку. На тебе лежит ответственность за…

– За продолжение рода. – Грифф закрыл глаза и ущипнул себя за переносицу. – Мне об этом уже говорили. Неоднократно.

– В этом году тебе исполняется тридцать пять, Гриффи.

– Да. Из чего следует, что я несколько староват, чтобы продолжать звать меня Гриффи.

– И, что еще важнее, мне уже пятьдесят восемь, а значит, необходимо обзавестись внуками до того, как сойду в могилу. До того, как мы оба станем старыми и дряхлыми.

Грифф расхохотался.

– Если бы преклонные годы могли заставить тебя угомониться, я был бы только счастлив. Скажи, что мне сделать, чтобы старость тебя одолела?

– Не дождешься, – с насмешливым блеском в глазах парировала герцогиня.

Грифф вздохнул. Мать есть мать, и другой такой женщины не сыскать во всей Англии. Господь, как видно, изваял ее по особому образцу. Подобно драгоценным камням, что так ей полюбились, она представляла собой уникальную комбинацию внешнего лоска и внутреннего огня.

Большую часть года мать и сын жили порознь – лишь на время лондонского сезона Грифф перебирался в семейный особняк. И, как показала жизнь, даже несколько месяцев в году под одной крышей с матерью были для него испытанием.

– Я долго терпела, – продолжала гнуть свое герцогиня. – Но теперь отчаялась. Ты должен жениться, причем в ближайшее время. Я находила для тебя самых завидных столичных невест: красавиц, умниц – но ни одна не смогла тебя соблазнить. И тогда мне стало ясно, что не в качестве дело, а в количестве.

– В количестве? Ты толкаешь меня в секту, где мужчины могут иметь жен сколько угодно?

– Не говори глупости!

– А я-то понадеялся…

– Ты несносен! – чуть заметно, как положено герцогине, скривив губы, констатировала мать.

– Спасибо. Я очень стараюсь.

– Это заметно. Если бы ты только прикладывал столько стараний к чему-то иному.

Грифф закрыл глаза. Скучнее и утомительнее разговора, чем диспут, начинающийся с вопроса матери: «Когда ты женишься?» – был лишь один – под общим названием «Ты одно сплошное разочарование». Только в этой семье «сплошным разочарованием» считался тот, кто осуществлял грамотное и эффективное управление гигантским состоянием, включавшим шесть поместий, несколько сотен наемных работников и тысячи арендаторов. С точки зрения большинства его успехи впечатляли, но Халфордам этого было мало. Для того чтобы добиться признания в собственной семье, надо по меньшей мере реформировать парламент или найти новые торговые пути в Патагонию. А без этого – увольте, никакие заслуги не в счет.

Гриффин устремил взгляд в окно. Пейзаж изменился – не иначе какой-то захолустный городок. Грифф опустил оконное стекло. Воздух пах морем и зеленью.

– Очень симпатичное местечко, – констатировала герцогиня. – Опрятное и тихое. Могу понять, почему оно так полюбилось молодым леди.

Карета остановилась в центре городка возле сквера, разбитого перед старинной церковью. Грифф высунул голову в окно и огляделся. Городок слишком маленький, чтобы быть Брайтоном или…

– Одну минуту, – сказал он, кое-что заподозрив.

Не может быть, чтобы она привезла его в…

Нет, это слишком даже для его матери.

Лакей в ливрее открыл дверь кареты.

– Добрый день, ваша светлость. Мы в Спиндл-Коув.

– Вот досада!

Когда нарядная карета с помпой въехала на главную улицу, Полина не удостоила ее и взглядом. Мало ли вот таких роскошных экипажей каждый день въезжает в их городок, привозя сюда на отдых знатных дамочек, которые твердо верят в то, что неделька-другая в Спиндл-Коув поможет затянуться сердечным ранам лучше, чем любые патентованные мази.

Впрочем, Полина не принадлежала ни к какому знатному роду, и проблемы барышень-аристократок, касающиеся то ли подмоченной репутации, то ли завышенной самооценки, не омрачали ее существования. Полина была девушкой практичной, и прямо сейчас настроение ей подпортил забрызганный подол – результат того, что она, задумавшись, проглядела лужу, а обнаружила свою ошибку лишь после того, как в нее наступила.

Существовала и еще одна причина для огорчения: глаза ее сестры – уже второй раз за утро – были на мокром месте.

– Список, – дрожащими губами произнесла Даниэла. – Его здесь нет.

Вот черт. Возвращаться на ферму времени нет: через пару минут она должна приступить к работе в таверне. Опаздывать нельзя – сегодня воскресенье, день, когда прибывшие из столицы знатные дамы традиционно устраивают посиделки в «Быке и цветке». В воскресенье самая работа. Мистер Фосбери, хозяин таверны, попусту не придирается, но за опоздание удержит из зарплаты и отец непременно заметит разницу.

Даниэла со слезами на глазах лихорадочно рылась в кармане.

– Его у меня нет, нет!

– Не беда. Я и так все помню. – Полина стряхнула грязные капли с подола и принялась вслух считать, мысленно ставя галочки в списке: – Изюм – раз, суровая нитка – два, еще немного мочала. Ах да, и алюминиевые квасцы – мать добавляет их в рассол, чтобы огурцы хрустели.

В единственной лавке Спиндл-Коув яблоку негде было упасть. В то время как столичные дамочки встречались по воскресеньям в таверне, горожане попроще приходили в лавку поболтать, а заодно и пополнить запасы круп и прочего. Окрестные фермеры и крестьяне выбирались в Спиндл-Коув не чаще раза в неделю. Миссис Уитли, престарелая вдова, к примеру, покидала свой покосившийся дом на ферме в паре милях от городка лишь для того, чтобы приобрести засахаренные фрукты и горькую настойку, которую считала лекарством от всех болезней. Неприветливая старуха недовольно фыркнула: ей пришлось потесниться, чтобы пропустить Полину и Даниэлу в лавку.

Салли Брайт, хозяйка лавки, трудилась не покладая рук, обслуживая покупателей, и ее младший брат Руфус, такой же светловолосый, как и сестра, носился, словно челнок, в кладовую и обратно.

К счастью, сестры Симмз дружили с Брайтами всю жизнь, и потому им не пришлось стоять в очереди в ожидании, пока их обслужат.

– Вытащи яйца из корзины, – велела сестре Полина. – Я принесу мочала и ниток со склада, а ты возьми изюму и квасцов. Две меры изюму, одну квасцов.

Даниэла осторожно поставила корзинку с коричневыми в крапинку яйцами на прилавок и направилась к стоявшим в ряд ларям. Шевеля от усердия губами, она отыскала взглядом ящик с надписью «изюм», и сосредоточенно насупив брови, сделала из оберточной бумаги кулек в виде конуса, потом зачерпнула изюм совком.

Убедившись, что сестра принялась за выполнение задания, Полина зашла в кладовую, а когда вернулась, Даниэла ждала ее с двумя кульками в руках.

– Слишком много квасцов, – сказала Полина. – Надо было взять одну меру, а не две.

– О нет! Я снова все напутала!

– Ничего страшного, – постаралась справиться с раздражением сестра. – Просто верни лишнюю меру обратно.

Полина перехватила глумливую ухмылку миссис Уитли, и обида в который раз сдавила сердце. Что сделала этой гнусной старухе бедная Даниэла?

– Не знаю, стоит ли мне и дальше отовариваться в лавке, – громко сказала старуха, – где полоумных пускают за прилавок.

Салли Брайт поспешила подавить конфликт в зародыше и, любезно улыбаясь, напомнила:

– Только, миссис Уитли, когда решите отказаться от наших услуг, предупредите нас, пожалуйста, заранее, чтобы мы больше не закупали для вас опийную настойку.

– Это полезное для здоровья тонизирующее средство.

– Разумеется, – сухо согласилась Салли.

Полина открыла бухгалтерскую книгу, чтобы вписать в нужные колонки, что приобрела и в каком количестве. Ей втайне нравилось это занятие – нравилось просматривать записи, сделанные аккуратным почерком Салли.

Когда-нибудь и у нее будет своя лавка, и она тоже будет вести гроссбух. Об этой своей мечте Полина не говорила никому, даже самой близкой подруге. Эта мечта воодушевляла ее, когда работа на ферме или в таверне валила с ног.

Когда-нибудь у нее будет собственное дело.

Полина нашла нужную страницу. С учетом стоимости принесенных яиц ее долг Салли составил всего шесть пенсов. Хорошо.

Полина вздрогнула от громкого стука и вскинула голову.

– Что же ты творишь, несчастное дитя? – воскликнула миссис Уитли, еще раз стукнув ладонью по прилавку.

– Я… я кладу квасцы обратно, – заикаясь, пробормотала Даниэла.

– Это не квасцы! – передразнивая речь девушки, которая и вправду едва ворочала языком, сказала старуха. – Это колотый сахар, дорогая.

Влипла так влипла! Полина знала, что ей следовало все сделать самой, а не поручать Даниэле то, с чем она может не справиться, но ей так хотелось доказать миссис Уитли, что сестра не так глупа и беспомощна, как она думает.

Но вышло по-другому, и теперь старуха ухмылялась с видом победителя.

Даниэла же, окончательно запутавшись, глупо улыбалась, переводя взгляд со старухи на сестру.

Полине было до боли ее жаль. Она была всего на год младше ее, но безнадежно отставала в развитии. Даниэле все давалось гораздо труднее, чем многим другим: произносить слова, которые заканчивались на согласные, складывать и вычитать, но труднее всего было понять, что люди не всегда говорят то, что думают. Она не осознавала, что существуют коварство и жестокость. И наверное, так даже лучше, иначе жизнь была бы для нее сплошным страданием.

– Если бы колотый! – простонал Руфус Брайт. – Я наскреб песка с сахарной головы – думал, так лучше, – почти полный ларь.

– Ну что же, теперь его придется выбросить, – злорадно констатировала миссис Уитли.

– Я заплачу за сахар, – предложила Полина, и к горлу подступила тошнота, словно она только что проглотила добрых пять фунтов песка: сахар стоит недешево.

– Ты вовсе не обязана, – тихо заметила Салли. – Мы же почти сестры, хотя могли бы стать настоящими, если бы у моего брата Эррола в голове были мозги вместо опилок.

Полина покачала головой. Когда-то она была влюблена в Эррола, но с тех пор как они расстались, прошло два года и сердечная рана уже почти затянулась. Как бы там ни было, она не хотела быть у него в долгу.

– Я заплачу, – стояла на своем Полина. – Это моя ошибка. Надо было все сделать самой, но я хотела управиться побыстрее. Вот и получила то, что получила.

А теперь она еще и опоздала в таверну, и ее наверняка оштрафуют. День сегодня с самого утра не задался. Не зря говорят: пришла беда – открывай ворота.

Салли кусала губы: и подругу жалко, и прибыль терять не хочется.

Между тем Даниэла наконец поняла роковые последствия своей ошибки и, набрав сахару из ларя, высыпала его в ящик с квасцами, обильно поливая слезами и то и другое.

– Я все исправила.

– Все в порядке, дорогая. – Полина подошла к сестре и осторожно забрала совок из ее рук. – Давай посмотрим гроссбух. Кажется, у меня кое-что накопилось.

Ей не казалось, Полина знала, что у нее накопления есть. В гроссбухе, помимо страницы под названием «Счета Симмзов», была и помеченная одним словом «Полина», и там значилась сумма в два фунта четыре шиллинга восемь пенсов, ее личные накопления. Последние несколько лет она откладывала каждое пенни, и Салли Брайт вела учет этим деньгам в своем гроссбухе. Очень похоже на банковский счет, но разве служанка может позволить себе открыть счет в настоящем банке?

Полина копила деньги ради лучшего будущего своего и сестры и верила, что когда-нибудь настанет заветный день, когда станет возможным начать свое дело.

– Давай, – решительно повторила Полина.

Один росчерк пера Салли, и почти все ее накопления испарились: осталось одиннадцать шиллингов восемь пенсов.

– Я не стала высчитывать с тебя за квасцы, – пробормотала Салли.

– Спасибо. – Слабое утешение, но все же кое-что. – Руфус, ты не мог бы оказать мне любезность и проводить Даниэлу домой? Мне пора в таверну, а она расстроена.

Руфус, который чувствовал себя виноватым, взял Даниэлу под руку.

– Пойдем, Дани, отвезу тебя домой – только повозку запрягу.

Даниэла никуда ехать с Руфусом не желала и продолжала горько плакать. Полина подошла к ней и шепнула на ухо:

– Поезжай домой, а я сегодня вечером принесу тебе пенни.

Слезы сразу высохли. Даниэла каждое утро собирала яйца, пересчитывала, просматривала на свет и складывала в корзинку. За это Полина давала ей по одному пенни в неделю.

Каждую субботу вечером Полина наблюдала, как Даниэла кладет свое пенни в старую жестяную коробку из-под чая. Сестра трясла жестянку над ухом и счастливо улыбалась, а на следующее утро честно заработанное пенни опускала в коробку для пожертвований в церкви. И так каждое воскресенье.

– Ну, до встречи, Дани, – улыбнулась сестре Полина, хотя ей было совсем не весело.

Как только Даниэла и Руфус вышли из лавки, миссис Уитли, раздуваясь от самодовольства, назидательно заметила, обращаясь к Полине:

– Чем таскать дурочку за собой, лучше бы дома ее запирала. Надеюсь, урок пойдет тебе на пользу.

– Эй, миссис Уитли, полегче! Вы же знаете: сестры Симмз совершенно безобидные и никому зла не желают.

Полина съежилась как от пощечины. Сколько раз за свою жизнь слышала она эту фразу, этот жалостливый тон. Мол, что с них, недотеп, взять: зла-то они никому не желают, только все у них выходит вкривь да вкось.

И зачем они только на свет родились? Никому от них никакого толку. Никому эти сестры Симмз не нужны, даже отцу с матерью. Родители просили у Бога сыновей, а он наградил их дочерьми и словно в насмешку одной недодал ума, а другой… другую сотворил похожей на мальчишку: никаких тебе приятных округлостей, только кожа да кости… ну и жил немного.

Но зато Господь не обделил ее умом и волей. Когда-нибудь она докажет всем, кто считает ее неудачницей, что они ее совсем не знают. Когда-нибудь, но не сегодня: сегодня явно не ее день, сегодня она не могла даже сказать про себя, что никому не желает зла. Внутри у нее все клокотало от гнева.

– Ну что, свалила свою проблему с больной головы на здоровую, и сразу легче стало, да? – подлила масла в огонь миссис Уитли, забирая с прилавка две бутылки тоника.

Руки Полины сами сжались в кулаки. Разумеется, она не стала бы распускать руки, чтобы научить уму-разуму старуху, как поступала с мальчишками, когда те дразнили сестренку, но искушение было велико.

– Даниэла не проблема. Она такой же человек, как вы или я.

– Я не полоумная, а про тебя – не знаю. Сдается, и у тебя не все дома, раз ты ее повсюду с собой таскаешь. Таким, как она, место в Бедламе.

– Что с того, что она ошиблась? Любой может совершить ошибку.

У Полины вдруг возникло непреодолимое желание сделать что-то такое, чего от нее никто не ждет: дать волю своему гневу. Взгляд ее упал на пресловутый ларь. Сахар в нем безнадежно испорчен, верно? И она уже за него заплатила.

– Полина, – тревожно окликнула ее Салли. – Не стоит.

Слишком поздно. Одно размашистое движение – и все содержимое ларя взлетело в воздух.

И в центре этого белого вихря оказалась злополучная миссис Уитли. После того как улеглась сахарная вьюга, все увидели вместо миссис Уитли белое изваяние, словно сами Небеса решили покарать ее подобно жене Лота, только вместо соли выбрали сахар. Полина почувствовала себя отмщенной – почти отмщенной, потому что заработанных денег все равно до слез жаль, – и уронила пустой ящик на пол.

– Ой, какая же я неуклюжая!

Грифф молча смотрел на мать, на ее скривившиеся в самодовольной ухмылке губы. На сей раз она зашла слишком далеко: это не просто вмешательство в его жизнь, это уже козни.

Спиндл-Коув – удар ниже пояса.

Гриффин никогда не бывал в этом городке, но зато хорошо знал репутацию этого места. Тихий курорт на морском берегу стал убежищем старых дев и туберкулезников. И те и другие здесь потихоньку чахли, с той лишь разницей, что первые еще находили в себе силы заниматься рукоделием.

Опираясь на руку лакея, герцогиня вышла из кареты и сообщила:

– Насколько мне известно, этот город изобилует незамужними девицами из приличных семей.

Царственным кивком она указала на вывеску на доходном доме, где сдавались внаем меблированные комнаты, которая гласила: «Королевский рубин».

Грифф в недоумении моргал, глядя на окна с веселенькими зелеными ставнями, тюлевыми занавесками и горшками с геранью на подоконниках. Скорее он согласится принимать ванну в компании акул, чем войдет сюда.

Развернувшись, он пошел прочь от наводящего ужас дома.

– И куда ты направляешься? – поинтересовалась герцогиня, едва за ним поспевая.

– Туда. – Гриффин кивнул на здание таверны на другом конце площади, где на вывеске над красной дверью было написано: «Бык и цветок». – Собираюсь выпить пинту эля и чего-нибудь поесть.

– А как же я?

Грифф пожал плечами.

– Ты вольна поступать так, как тебе угодно. Сними для себя апартаменты в «Королевском рубине». Наслаждайся морским воздухом. Через пару недель я пришлю за тобой карету. – Про себя же он добавил: «А лучше бы через пару лет».

Лакей следовал позади герцогини с раскрытым зонтиком, который держал над ее головой, чтобы солнце не испортило ей цвет лица.

– Нет, так дело не пойдет! – возразила она решительно. – Ты выберешь себе невесту, причем сегодня же.

– Разве ты не понимаешь, каких барышень сюда отправляют? Таких, кого невозможно выдать замуж!

– Именно так. И в этом суть. Ни одна из них тебя не отвергнет.

Грифф даже растерялся от неожиданности, но потом, резко остановившись, развернулся к матери лицом:

– Ты это серьезно? Я что, по-твоему, залежалый товар?

По причинам вполне очевидным он никогда не обсуждал с матерью свою личную жизнь, но его затянувшееся воздержание ни в коей мере не было обусловлено тем, что он не нравился женщинам. Немало дам красивых, утонченных, чувственных с радостью разделили бы с ним постель сегодня же вечером. Гриффина так и подмывало сказать об этом герцогине, но ни один мужчина не посмеет позволить себе ничего подобного с собственной матерью.

И она, похоже, интерпретировала его молчание на свой лад.

– Я не говорю о твоей привлекательности как партнера в плотских утехах. Речь о другом: насколько ты годишься в мужья. Твоя репутация оставляет желать лучшего. – Герцогиня стряхнула пыль с его рукава. – И потом, ты не становишься моложе.

– Ты считаешь, я старик? – Гриффину исполнилось тридцать четыре, и, по самым приблизительным оценкам, мужской силы у него хватит еще лет на сорок.

– Не хочу, чтобы ты понял меня превратно: выглядишь неплохо, но есть мужчины и поинтереснее.

– Ты уверена, что приходишься мне матерью?

Герцогиня развернулась и пошла прочь, бросив через плечо:

– Факт остается фактом: большинство барышень нашего круга поставили на тебе крест как на кандидате в мужья. И город, полный отчаявшихся выйти замуж девиц, – это как раз то, что нам нужно. Ты должен признать, что твой непутевый дружок лорд Пейн обрел свое семейное счастье именно благодаря этому городу.

Святые угодники! Так вот в чем дело. Будь неладен беспутный Колин Сэндхерст и его очкастая невеста, помешанная на своих книгах! В прошлом году Колин, заядлый игрок, проигравшись в пух и прах, вынужден был уединиться в этом курортном городке. Скоропалительный брак с «синим чулком» из числа старых дев, облюбовавших Спиндл-Коув, помог Колину решить финансовые проблемы. Сладкой парочке пришлось сбежать в Шотландию для заключения брака, и Колин вместе с невестой заехал переночевать в его холостяцкую берлогу в Уинтерсете, как раз на полпути между Лондоном и Гретна-Грин. Гриффин уже тогда решил, что никогда и ни за какие деньги не стал бы связывать жизнь с такой фурией, даже если бы пришлось стоять на паперти.

Но как можно ставить знак равенства между герцогом Халфордом и Колином? Грифф, в отличие от своего приятеля, отнюдь не испытывал нехватки средств, да и одиноким себя не чувствовал.

Зачем ему жениться?

Герцогиня пристально взглянула на сына.

– Ты ждешь настоящей любви?

– Что?

– Я задала простой вопрос. Ты все эти годы увиливал от женитьбы потому, что надеешься полюбить кого-то по-настоящему?

Вопрос простой, это верно, только вот такого же простого ответа у него не было.

Он мог бы пригласить мать в таверну, заказать вина и, никуда не торопясь, объяснить, что надежды ее напрасны: он не женится ни в этом году, ни в следующем и, будучи ее единственным сыном, бельмом в глазу всех Халфордов, станет последним в роду. Но духу на это не хватило. Возможно, когда-нибудь он и осуществит свою задумку, но не сегодня. Лучше пусть считает его непутевым, чем жестоким, готовым намеренно разбить ей сердце.

– Нет, – честно ответил Грифф, – никакой любви я не жду.

– Ну что же, вполне разумно и все упрощает. Мы можем решить вопрос этим же утром. Мы не станем искать идеальную невесту: ты выберешь девушку любую, а уж я превращу ее в бриллиант. Кто лучше подготовит будущую герцогиню Халфорд, чем нынешняя герцогиня Халфорд?

Гриффин молча выслушал весь этот бред, не удостоив мать ответом. Тем временем они подошли к таверне. Перед входом герцогиня остановилась, и лакей, что шел позади с зонтиком, забежал вперед и по ее кивку поспешил открыть перед ними дверь.

Войдя в зал, герцогиня едва не захлопала в ладони от восторга:

– Ты только погляди, какая удача. Похоже, все в сборе.

Грифф посмотрел по сторонам, и то, что увидел, превзошло самые худшие его ожидания. Таверна оказалась никакой не таверной, а скорее чайной, и была буквально набита юными леди, причем все они, сосредоточенно насупившись, смотрели на него. Похоже, все они занимались вошедшим недавно в моду квилингом, или, проще сказать, бумагокручением, созданием ажурных композиций из скрученных полосок бумаги. При этом бумага, которую они использовали, была не новой и белой, а больше походила на вырванную из книг или журналов. Ее они превращали в совершенно бесполезные филигранные подставки и чайные подносы.

Грифф скосил взгляд на стопку фолиантов, предназначенных, как оказалось, отнюдь не для чтения. Книги были совершенно одинаковые, и на всех стояло одно и то же название: «Мудрые советы миссис Уортингтон юным леди». Жуть!

Гриффину хотелось себя ущипнуть, чтобы убедиться, что он не спит и ему не снятся кошмары.

Одна из барышень подтолкнула товарку локтем, и та встала и сделала реверанс.

– Мы можем вам чем-то помочь, мадам?

– Ваша светлость, – уточнила герцогиня.

Девушка в недоумении сдвинула брови и, решив, что ослышалась, повторила вопрос.

– Я герцогиня Халфорд. И, следовательно, обращаться ко мне следует «ваша светлость».

– Мы чем-то можем вам помочь, ваша светлость? – исправила свою оплошность девушка.

– Я бы попросила вас всех подняться с мест и постоять пару минут, чтобы мой сын мог вас разглядеть. – Герцогиня окинула взглядом притихших барышень. – Прошу всех встать. Продемонстрируйте свою красивую осанку, леди.

У Гриффа скулы свело от противного скрежета, когда юные леди, отодвигая стулья, одна за другой начали подниматься с мест.

Он заметил пару подпорченных оспой лиц, у одной из девиц оказались кривые зубы. Ни одна из них не была вызывающе уродлива, но безупречных красавиц среди них тоже не оказалось: у кого-то фигура подкачала, у кого-то лицо покрывал вульгарный загар.

– Ситуация ясна, – резюмировала герцогиня. – Драгоценные камни в негодной оправе. В некоторых случаях, признаю, оправа из рук вон плоха, но сами камни вполне приличного качества. Насколько я могу судить, все девушки из приличных семей, так что, если постараться и кое-что подправить… – Герцогиня обратилась к сыну: – Выбор за тобой, Халфорд. Выбирай любую, что тебе по вкусу. Я превращу ее в герцогиню.

У всех девиц разом отвалились челюсти.

У девиц, но не у Гриффа.

Он, помассировав виски, пытаясь справиться с головной болью, начал готовить небольшую речь: «Дамы, прошу прощения. Не обращайте внимания на этот бред сумасшедшей. У нее от старости помутился рассудок».

Но тут Гриффу пришло в голову, что он лишь окажет матери услугу, закончив задуманное ею бесчинство так просто и быстро. Нет уж, раз выбор за ним, он доведет эту партию до конца. Пусть познает горечь поражения. Сокрушительного поражения, которое она, конечно, заслужила.

– Ты заявляешь, что можешь превратить любую из этих девиц в достойную титула герцогини? – на всякий случай уточнил Гриффин.

– Разумеется, могу.

– И кто будет тебе судьей?

Герцогиня вскинула бровь.

– Конечно, общество. Выбери себе невесту, и к концу сезона вся столица будет о ней говорить с восхищением.

– Она станет гвоздем сезона, говоришь? – переспросил Грифф с недоверчивым смешком.

Тогда он обвел зал взглядом во второй раз, выискивая среди девиц самую неуклюжую и страшненькую, такую, чтобы мать расписалась в своей беспомощности прямо здесь, на месте.

Однако, приглядевшись к насмешливо переглядывавшимся девушкам пристальнее, Грифф пришел к выводу, что первое впечатление о них оказалось обманчивым. Среди них не было ни одной простушки, и если у каждой и имелись кое-какие недостатки, то кто может похвастать полным их отсутствием? Одним словом, среди юных леди не было ни одной, кого с чистым сердцем можно было бы назвать безнадежной.

Вот черт. А ведь он уже предвкушал сладость своей победы. Или горечь поражения герцогини – кому что нравится. Но, судя по всему, концовка этой сцены выйдет скомканной. Ему лишь остается пробормотать извинения, затащить герцогиню обратно в карету и по дороге домой забросить в сумасшедший дом, где ей и место.

И как раз в тот момент, когда Гриффин уже открыл рот, чтобы попросить прощения у собравшихся, заскрипели несмазанные петли, открылась дверь черного хода, и… И вот оно – его спасение.

Она вошла – вернее сказать, запыхавшись, влетела – в зал. Не заметив порога, споткнулась и чуть было не растянулась на полу. Подол ее платья и носки грубых башмаков были в грязи, а все остальное покрывала какая-то подозрительная субстанция в виде белого порошка.

На шее ее повис линялый фартук. Когда она завела руки за спину и затянула тесемки, он увидел, что она по-мальчишески худа, без намека на округлые женственные формы, какими одаривает природа более удачливых представительниц ее пола.

– Ты опоздала на десять минут, Полина, – донесся из кухни мужской голос.

– Извиняюсь, мистер Фосбери. Так вышло. Больше не буду.

Грифф едва понял, что она сказала: похоже, не выговаривает половину звуков. Заподозрив отсутствие у девушки зубов, он посмотрел на ее рот, и ему стала ясна причина странной дикции: с зубами у нее был полный порядок, но в зубах она держала шляпную заколку.

Провинившаяся подавальщица вторую заколку зажала в руке, и когда ее глаза, зеленые, как весенние листья, яркие, на удивление смышленые, встретились с глазами Гриффина, она замерла, так и не успев заколоть под чепец растрепанные волосы.

Кстати, о волосах. Гриффин не был особенно сведущ в том, какие названия дамы дают своим прическам, знал, что существуют всякого рода пучки и крендели, но этой прическе он придумал название сразу: «гнездо». Гриффин ни разу не видел, чтобы прическу украшали стебельками травы и соломой, но тут был именно этот случай.

Очевидно, она рассчитывала попасть в зал незамеченной, но неожиданно для себя оказалась в центре всеобщего внимания. И эта таинственная белая пыль, что прилипла к ней, блестела и переливалась, играя всеми цветами радуги.

Грифф не мог отвести глаз.

Пока запыхавшаяся служанка переглядывалась с незнакомцем, его матерью и радующимися новой забаве посетительницами, недоделанный узел ее волос, больше похожий на воронье гнездо, окончательно развалился, и незакрепленные локоны рассыпались по плечам то ли вследствие небрежения, то ли повинуясь закону тяготения, то ли по двум причинам сразу.

Будь то обычная рядовая служанка, она бы, вжав голову в плечи, опрометью выскочила из комнаты, спасаясь от праведного гнева хозяина. И скорее всего при этом не обошлось бы без слез и шмыганья носом.

Но, очевидно, эта служанка не была рядовой. Эта девица, как видно, презирала приличия и здравый смысл и гордилась этим.

Решительно тряхнув головой и растрепав локоны цвета бренди, она отвернулась и выплюнула булавку.

– Фигня.

Кажется, Гриффин не ослышался и она пробормотала именно это слово.

Внезапно он поймал себя на том, что ухмыляется. Да, это идеальный вариант. Нахальная, дерзкая, скорее всего безграмотная. Может, чересчур хорошенькая – дурнушка больше подошла бы для его целей. Но, как справедливо заметила его мать, для того, чтобы блистать в свете, приятная внешность нужна девушке меньше всего. А что до всего остального – у матери не было ни одного шанса.

– Я выбираю ее.

Глава 2

«Вот он, принц, который, увы, прискакал не за мной», – такова была первая мысль Полины, когда, споткнувшись на пороге, она увидела в дверном проеме элегантно одетого мужчину.

Сцена была не нова. Время от времени такое случалось в Спиндл-Коув. Юные леди, которых ей сегодня предстояло обслуживать, искали здесь пристанища по разным, порой весьма странным причинам: то ли их умение играть на арфе оставляло желать лучшего, то ли цвет глаз как раз в этом сезоне оказался не в моде. А потом, на удивление всем, кроме Полины, какой-нибудь красавчик граф или армейский офицер приезжал сюда и брал в жены ту, что не пришлась ко двору в столице. Но ни один из заглядывавших в Спиндл-Коув потенциальных женихов не удостаивал и взглядом служанку в таверне.

Так за которой из этих барышень явился сей господин? Кем бы она ни была, ей определенно не придется больше думать о хлебе насущном, ибо все в этом господине от пуговиц из слоновой кости на сюртуке из дорогой шерсти до кожаных перчаток кричало о богатстве. И если его наряд свидетельствовал о состоятельности хозяина, то все прочее выдавало в нем человека, наделенного недюжинной властью. Он был из тех, кто правит миром, и, словно этого было мало, он обладал еще и завидной фигурой атлета, что странно для джентльмена, который наверняка проводит большую часть времени в праздности.

Все в нем говорило о силе, и лицо не было исключением: прямой нос, четкий абрис широких скул, крупный рот, насмешливо-презрительный изгиб губ. По отдельности – ничего особенного, а вместе получалось весьма впечатляюще. Одним словом, было на что посмотреть. Но даже если бы это было и не так, Полина все равно не смогла бы отвести взгляд от этого мужчины, потому что он не отводил глаз от нее. Он смотрел на нее так, словно в ней заключались все сокровища мира. Сердце ее затрепетало, как пойманный в капкан зайчонок.

– Я выбираю ее, – сказал он.

– Но ты не можешь выбрать ее, – раздраженно заметила герцогиня. – Она служанка.

Полина мельком взглянула на даму, отметив про себя, что гонора у нее, несмотря на отнюдь не впечатляющий рост, хватит на троих. И еще бросалась в глаза ее осанка. Впрочем, чтобы носить на себе столько драгоценностей, надо, наверное, иметь крепкую спину и жилистую шею.

– Ты же не станешь оспаривать, что она девица и что находится здесь, в этом зале? А ты сама сказала, что я могу выбрать любую девушку из тех, что находятся здесь.

– Когда я это говорила, ее тут не было.

– Зато теперь есть. И как только я ее увидел, все прочие перестали для меня существовать. Она само совершенство.

Совершенство?

Полина посмотрела в окно и удивилась, что не увидела летающих поросят, которые играли бы на арфе и пели баллады на древнем валлийском диалекте.

Джентльмен легкой походкой направился в ее сторону, и с каждым шагом, приближавшим его к ней, Полина все острее ощущала несуразность своей прически, облепленных грязью ботинок – всего своего вида, словно каждый кристаллик перемешанного с квасцами сахара, которым она была обсыпана с головы до пят, прожигал ее насквозь. Теперь она заметила его рыжеватую щетину и воспаленные глаза, как бывает от недосыпа или с похмелья.

Полина медленно вдохнула, считая про себя. До нее донесся слабый аромат одеколона, приятный, дорогой и мужественный, от которого разлилось тепло где-то внизу живота.

– Назовите мне свое имя, – почти официально потребовал незнакомец.

Голос его, низкий и звучный, манил и завораживал. Полина скорее почувствовала, чем увидела, как все присутствующие повернули к ним головы, стараясь не упустить ни одного слова, ни одного жеста.

– Меня зовут Полина, Полина Симмз.

– Назовите свой возраст.

– Двадцать три.

– Вы замужем или обручены?

Вот уж насмешил! Но Полина сдержала смех.

– Нет, сэр.

– Отлично! – Он удовлетворенно кивнул и счел нужным представиться: – Я Гриффин Элиот Йорк, восьмой герцог Халфорд.

Герцог?

– О господи!

– Вообще-то, Симмз, вы должны были сказать «ваша светлость».

Полина опустила глаза в пол и попыталась сделать реверанс, но он лишь досадливо отмахнулся, наблюдая за ее неуклюжей попыткой исправить оплошность.

– Моей матери надоело видеть меня холостяком, и она потребовала, чтобы я выбрал любую из девушек в этом зале, пообещав, что сделает из нее герцогиню. Я выбрал вас.

– Меня?

– Вас. Вы идеально подходите для этой цели.

Ум ее был не в состоянии переварить все сразу, разве что мелкими порциями. Итак… Этот видный, уверенный в себе, волшебно пахнущий мужчина – восьмой герцог Халфорд… Из всех присутствующих он выбрал ее, жалкую служанку… в качестве своей будущей жены и… герцогини.

И считает, что она идеально подходит для этой роли.

По спине ее пробежал холодок, дыхание перехватило. Либо мир перевернулся с ног на голову, либо впервые за все двадцать три года ее никчемного существования в ней вдруг смогли разглядеть что-то особенное, и не просто особенное, а идеальное. И разглядел это не один из местных парней, а знатный, сразу видно, столичный господин, и не просто знатный, а герцог.

Между тем герцогиня окинула сына презрительным взглядом и процедила:

– Ты моральный урод, посланный мне в наказание.

– Не понимаю, чем ты недовольна – я сделал в точности то, чего тебе хотелось.

– Хватит валять дурака.

– Я серьезен, как никогда. Вот она, девушка, которую я выбрал. – Грифф широким жестом обрисовал всю Полину, – от спутанных волос до грязных ботинок, и от унижения ей хотелось провалиться сквозь землю. – Так что можешь приступать к выполнению своей задачи – сделать из нее герцогиню.

Вот оно что! Теперь Полина поняла. В его глазах она и вправду идеал, только с обратным знаком. Он счел, что она напрочь лишена каких бы то ни было достоинств, а значит, идеально не подходит на роль герцогини, и, указав на нее, герцог хотел преподать матери урок, чтобы та впредь не мешала ему жить так, как нравится.

Как хитро он все придумал! И как жестоко поступил с ней…

«Ты сама виновата, Полина, выказала себя полной дурой, пусть и всего на мгновение».

Он больше не казался ей таким уж красавцем, но пахло от него по-прежнему волшебно, дери его черти!

Повисла тишина, которую никто из присутствующих не осмеливался нарушить. Словно все они оказались зрителями на каком-то там важном матче, где герцог только что забил решающий гол.

Взгляды присутствующих были обращены на герцогиню в ожидании ее хода.

Она не собиралась сдаваться.

– Ну что же, будь по-твоему. Сейчас же мы едем к родителям девушки.

«Храбрый ход, – подумала Полина. – Два очка в вашу пользу, герцогиня».

– Ни о чем другом я и не смел мечтать, – парировал Халфорд, одернув сюртук. – Но мне необходимо немедленно вернуться в Лондон. И потом, не думаю, что мисс Симмз разрешат покинуть ее пост.

– Никакого разрешения мне не требуется, – сказала Полина.

И герцог, и его мать разом обернулись к ней, явно раздосадованные неожиданным вмешательством, и что с того, что это ее судьбу они сейчас решали.

– Я могу оставить свой пост в любой момент. – Полина скрестила руки на груди. – Мне ведь теперь не нужна работа, верно? Зачем работать герцогине?

Герцог с удивлением посмотрел в ее сторону, но словно сквозь нее, словно она пустое место. Ясно как день: подобной реакции он не ожидал. Вероятно, предполагал, что она, сконфузившись, убежит на кухню, но ему не повезло: выбрал явно не ту девушку.

Разумеется, Полина поняла, что как раз «не та» девушка вполне отвечает его намерениям. И хоть обычно она тоже была не прочь повеселиться, но, утратив за сегодняшний день почти все свои накопления, не желала лишиться заодно и остатков гордости.

– Мистер Фосбери, – демонстративно развязывая тесемки фартука, произнесла она так, чтобы было слышно всем. – Я ухожу, и не ждите меня. Герцог желает попросить моей руки, так что я его провожу к родителям.

Фосбери, похоже, своим ушам не поверил или решил, что у подавальщицы в его трактире не все в порядке с головой. Когда он вышел из кухни в зал, растерянно вытирая о фартук обсыпанные мукой руки, Полина заговорщически ему подмигнула. Хозяин далеко не глуп, так что поймет, что она задумала.

– Ну что, едем, ваша светлость? – делано захихикала Полина, повернувшись лицом к герцогине, разыгрывая дурочку. – Ой, прошу пардону. Может, надо было назвать вас матушкой?

После этого уже ни одна из наблюдавших за представлением барышень не могла удержаться от смеха. Герцогиня явно почувствовала себя не в своей тарелке, к вящему удовольствию Полины.

Какую бы игру ни вели между собой герцог и его мать, решив вовлечь Полину в качестве девочки для битья, они, сами того не ожидая, приобрели достойного соперника.

Развернувшись к герцогу всем корпусом, Полина беззастенчиво окинула его с головы до пят оценивающим взглядом. Отличный экземпляр в смысле мужских достоинств: и рост не подкачал, и фигура. Широкие плечи, мускулистые ноги – все при нем. Если он считает возможным на нее пялиться, то чем она хуже?

– Ба! – Полина склонила голову набок, откровенно разглядывая упругие бедра аристократа. – Бьюсь об заклад, я вдоволь повеселюсь в нашу первую брачную ночь.

Глаза его вспыхнули на краткий миг, но и этого хватило, чтобы у нее все внутри сжалось от страха. Интересно, ее могут повесить за насмешку над герцогом? Сейчас она на коне, только как бы потом не пришлось горько пожалеть. Но опасения ее развеял дружный хохот зала. Она всего лишь служанка, и то, что никогда бы не простили этим холеным барышням, обученным светскому этикету, ей, неотесанной деревенщине, запросто сойдет с рук. К тому же все эти барышни, случись что, встанут горой за нее.

И словно в подтверждение ее мыслей, подала голос мисс Шарлотта Хайвуд.

– Ваши светлости оказали нам честь своим визитом, но, думаю, как раз сегодня мы не можем отпустить Полину. Кто же будет подавать нам чай?

– Тогда имеет место конфликт интересов, – возразил герцог. – Потому что я не намерен расставаться с ней ни сегодня, ни когда бы то ни было.

В словах его звучала мрачная решимость, что оказалось довольно неожиданным. Полину охватили смешанные чувства. Чего он хочет? Намерен ли продолжать этот фарс? Должно быть, упрямство в семье герцога такая же фамильная черта, как зеленые глаза в ее роду.

Герцогиня едва заметно кивнула, бросив взгляд в сторону входной двери.

– Что же, хорошо. Карета ждет.

И вот нежданно-негаданно Полина Симмз, служанка из таверны и дочь фермера, отправилась домой в герцогской карете, в компании его светлости и его матушки, напросившихся к ней на чашку чаю.

Вот и не верь после этого в чудеса!

Впрочем, так им и надо. Если они хотели опозорить ее перед всем городом, то не грех и им почувствовать на себе, что такое стыд. Полина дождаться не могла, когда увидит, как вытянется физиономия у герцогини, когда она увидит жалкую лачугу, в которой живет ее семья. Может, полезно будет им посмотреть, на чем сидит и с чего ест и пьет простой люд. Будет им с Салли что вспомнить и над чем посмеяться! Такое до смерти не забудешь.

Полина восхищенно провела рукой по сиденью из телячьей кожи. Ей не раз доводилось гладить телят, но такой мягкости она не ощущала.

Можно не сомневаться, что ни одна простолюдинка никогда не ступала в эту карету, и, судя по поджатым губам герцога и герцогини, удовольствия от компании обсыпанной сахаром служанки в грязных ботинках они не испытывали. Но Полину это не смущало, скорее наоборот, ей хотелось получить от происходящего как можно больше удовольствия, чтобы было потом что вспомнить.

Все те десять минут, что провела Полина в карете от таверны до фермы, она из кожи вон лезла, чтобы показать себя неотесанной деревенщиной: подпрыгивала на сиденье, проверяя крепость пружин, забавлялась оконной защелкой, то поднимая стекло, то опуская.

– Чем занимается ваш отец, мисс Симмз? – поинтересовалась герцогиня.

Когда не орет, не ругается и не грозит прибить?

– Пашет землю, ваша светлость.

– Фермер-арендатор?

– Нет, земля наша. Около тридцати гектаров.

Разумеется, тридцать гектаров – ничто для владельца поместья, а уж тем более для герцога: у Халфорда, наверное, земли в тысячу раз больше.

Между тем экипаж покинул пределы городка, и за окнами раскинулись поля мистера Уиллета. Старший сын фермера работал на участке, засаженном хмелем. Полина в тринадцатый раз опустила стекло, высунула руку и помахала парню, но тот, похоже, хоть и смотрел на проезжающую карету, Полину не узнал.

Тогда она сунула два пальца в рот и, громко свистнув, заорала:

– Джерри! Джерри Уиллет, смотри! Это я, Полина! Я скоро стану герцогиней, Джерри!

Повернувшись к их светлостям, Полина заметила, как они переглянулись, и, облокотившись о подоконник, хихикнула, прикрыв рот ладонью, и рассмеялась.

Через некоторое время она подала кучеру знак, что они на месте, постучав по крыше, и, как только карета остановилась, схватилась за щеколду, собираясь отодвинуть ее и выйти.

– Нет, – остановила герцогиня, ухватив Полину изогнутой ручкой зонтика. – У нас есть для этого слуги.

Полине сделалось не по себе: ведь и она, собственно, одна из них – служанка в таверне. Или старуха об этом забыла?

Герцог раздраженно выхватил зонтик из ее рук.

– Мама, перестань! Она не отбившийся от стада ягненок, в конце концов.

– Ты сделал свой выбор – дальше мои заботы. Обучение начинается прямо сейчас.

Полина пожала плечами. Если этой даме так уж хочется, чтобы она сидела в карете, пока лакей в ливрее откроет дверь, опустит приступку и подаст ей руку, так тому и быть.

Когда герцогиня, а следом за ней и герцог выбрались из кареты, Полина, нарочито глубоко присев в реверансе, сказала:

– Добро пожаловать в наш скромный дом, ваши светлости.

Открыв калитку, к дому она их повела через огороженный птичий двор. Местный старожил, гусак по кличке Мажор, тут же зашипел и бросился на нежданных гостей, размахивая крыльями, будто интуитивно почувствовал в них чужаков, представителей высшего, чуждого класса. Герцогиня попыталась применить к злобной птице проверенное средство – ледяной надменный взгляд, но, похоже, на гуся это не действовало, и тогда она прибегла к более традиционному средству защиты – зонтику.

– Хватит, Мажор. – Полина похлопала в ладоши, и гусак присмирел, но, продолжая недовольно гоготать, проводил непрошеных гостей недобрым взглядом.

Полине ничего не оставалось, как пригласить гостей зайти.

– Сюда, ваши светлости. Не стесняйтесь. Чувствуйте себя как дома. Мы ведь теперь одна семья.

Притолока была такой низкой, что герцогу пришлось пригнуться, чтобы войти. На пороге он замер, и на миг Полине показалось, что сейчас развернется и уйдет, а потом сядет в свою карету и укатит назад в Лондон, но он не оправдал ее ожиданий, а как ни в чем не бывало вошел в их убогое жилище.

Гости обвели взглядом тесное, скудно обставленное помещение: каменный очаг, несколько шкафов, стол и стулья, выцветшие пестрые занавески на окнах, сбоку – дверь в единственную спальню, а посредине – лестница-стремянка, по которой Даниэла и Полина забирались к себе на чердак, где спали вместе. Задняя дверь вела на летнюю кухню; и судя по плеску воды, там сейчас мать мыла посуду.

– Мама, – пропела Полина, – смотри, кого я привела к нам из таверны. Это девятый герцог Холстон и его матушка.

– Халфорд, – поправила ее герцогиня. – Мой сын – восьмой герцог Халфорд, а также маркиз Уэстмор, граф Редингем, виконт Ньюторп и лорд Херефорд.

– Ой! Ну и имечко. Это же сколько его придется учить? Ну ничего, – широко улыбнулась герцогу Полина, – ради моей новой семьи можно и постараться, верно?

Герцог едва заметно усмехнулся, но Полина даже не попыталась угадать, что скрывалось за этой усмешкой.

– Может, присядете? – предложила она герцогине.

– Нет-нет, благодарю вас, – поспешила отказаться та.

– Если хотите в уборную, – сказала Полина, понизив голос, – то вам надо выйти вон в ту дверь, обогнуть поленницу, а потом свернуть за угол у свинарника.

– Полина, это ты? – окликнула ее из летней кухни мать и, не дождавшись ответа, вошла в дом, вытирая полотенцем руки.

– Да, мама. А что, папа снова уехал в поле?

– Нет, – отозвался Амос Симмз, загородив собой дверной проем, – еще не уехал.

Полина, затаив дыхание, смотрела на отца, а тот в свою очередь переводил взгляд с герцога на герцогиню и обратно, пока, наконец, не припечатал к месту дочь злобным взглядом.

По спине Полины побежали мурашки: ей придется за все ответить, еще как придется.

– Что все это значит? – грозно спросил отец.

Полина жестом указала на гостей:

– Отец, позволь представить тебе его светлость восьмого герцога Халфорда и его мать. А насчет того, что они тут делают… Пусть лучше герцог все сам объяснит.

Превосходно!

Грифф вздохнул и провел ладонью по волосам, поскольку ему нечего было сказать этим людям: он и сам не знал, зачем притащился в эту чертову халупу.

В этот момент что-то острое уткнулось ему в спину, побуждая сделать шаг вперед. Это мать снова применила зонтик как оружие.

Ах да, он ведь здесь не просто так, и причина его незапланированного визита напомнила о себе. Она сама напрашивается, чтобы Грифф проучил ее за то, что не хочет оставить его в покое.

Он выхватил зонтик из рук матери и протянул жене фермера.

– Прошу вас, примите это в дар за гостеприимство.

Миссис Симмз, маленькая сутулая домохозяйка, такая же поблекшая, как старенькое, застиранное до дыр полотенце в ее красных, с разбухшими больными суставами руках, оторопело уставилась на сложенный зонтик от солнца с резной ручкой из драгоценной слоновой кости.

– Я настаиваю, – сказал Грифф.

Она неохотно приняла дар и, заикаясь, произнесла:

– Вы так добры, ваша светлость.

– Нельзя приходить в гости с пустыми руками – так меня учила матушка. – Грифф скосил взгляд на герцогиню. – Мама, присядь, – ведь, чай, не молодая, ноги уже не те.

Герцогиня скривилась.

– Не думаю, что…

– Сюда. – Грифф ногой подтолкнул к ней сколоченный из необструганных досок табурет, стоявший на земляном полу, устеленном соломой. – Ты же гостья в этом доме.

Герцогине пришлось подчиниться. Расправив пышные юбки, она даже не потрудилась скрыть брезгливость или хотя бы попытаться сделать выражение лица более приветливым.

Наступила неловкая пауза, во время которой Грифф сполна ощутил себя экспонатом кунсткамеры: все семейство Симмз смотрело на него с открытыми ртами.

– Миссис Симмз, – наконец нарушил тишину Грифф, – буду вам весьма признателен, если вы окажете нам любезность и принесете что-нибудь перекусить, а я тем временем хотел бы поговорить с вашим мужем.

С явным облегчением миссис Симмз, увлекая за собой дочь, удалилась в кухню. Грифф вытащил из-под стола еще один табурет и сел. Дородный фермер уселся напротив и недобро прищурился, выжидающе глядя на гостя.

– Слушаю, ваша светлость.

– Речь пойдет о вашей дочери.

– Это я и так понял, – недовольно проворчал Симмз. – Что она натворила на сей раз?

– Я здесь по желанию моей матери.

Симмз с расчетливым прищуром посмотрел на герцогиню.

– Вашей светлости нужна поломойка?

– Нет, моей матери нужна невестка, а мне, как она думает, жена. И она готова сделать из вашей дочери, – Грифф кивнул в сторону летней кухни, – герцогиню.

Фермер, казалось, впал в ступор, но потом физиономия его расплылась в ухмылке, обнаружившей нехватку нескольких зубов, и он сально хохотнул, прищелкнув языком:

– Полина в герцогиню?

– Надеюсь, вы не обидитесь, мистер Симмз, если я выражу сомнение в осуществимости этого плана.

– Полина – герцогиня, – повторил фермер, качая головой и посмеиваясь.

Что-то было очень недоброе, даже зловещее в его усмешке и взгляде. Гриффу сделалось настолько не по себе, что он заерзал на табурете. Разумеется, сама мысль была абсурдной, но разве отец не должен был встать на защиту собственной дочери?

Грифф прочистил горло.

– Вот мое предложение. Поскольку я очень уважаю матушку, сделаю так, как она хочет. Что скажете, если я заберу вашу дочь в Лондон? Уж коли герцогине взбрело в голову кого-то воспитывать, то пусть потешится вдоволь. А вдруг у нее и правда получится превратить служанку из таверны в светскую даму, достойную стать невестой герцога?

Симмз расхохотался.

– Конечно, в случае неудачи, что, согласитесь, вполне вероятно, мы вернем вам дочь. По меньшей мере она вернется домой с парой новых нарядов, не говоря уже о том, что ей представится возможность увидеть столицу и познакомиться с жизнью представителей… иных сословий.

– Моей девочке новые наряды ни к чему. И ничего из того, что вы можете показать ей в столице, тоже.

Как раз в этот момент та самая девушка, о которой они толковали, вернулась, чтобы накрыть на стол. Перед Гриффом она поставила чайную чашку, уродливее которой трудно представить. Аляповато раскрашенное фаянсовое изделие наверняка повидало на своем веку немало хозяев. Перед тем как поставить на блюдце, его потенциальная невеста быстро повернула чашку так, чтобы выщербина была не так заметна, и Грифф догадался почему – из гордости. И к тому же девушка далеко не робкого десятка, если не испугалась ерничать при герцоге и герцогине. Впрочем, ни гордость, ни дерзость не прибавляют достоинств ни служанке, ни тем более будущей невесте.

Как бы там ни было, Гриффу в принципе нравились эти качества, как начинала нравиться и эта Полина Симмз. Разумеется, не как женщина, а как личность. За пару минут, проведенных на кухне, она успела убрать волосы в хвост. Аппетитными формами, как он и прежде заметил, эта девица похвастать не могла, зато теперь Грифф разглядел, что она не просто хорошенькая, а весьма хорошенькая: с высокими скулами, маленьким носом, широко расставленными глазами, чуть приподнятыми по-кошачьи к внешним углам. Очень даже миловидная девица, насколько может быть миловидной простолюдинка. Должно быть, все деревенские парни в округе сходят по ней с ума.

«Ты же навсегда покончил с женщинами», – прозвучал насмешливый голос в его голове.

Похоже, пора внести кое-какие изменения в принесенную когда-то клятву. Путаться с женщинами и смотреть на женщин – разные вещи. Что ему теперь, глаза себе выколоть? Ну да, ему было довольно приятно на нее смотреть. И что в этом плохого? Для него ровно никакого вреда, а для нее, пожалуй, и кое-какая польза.

– Если она вам по нраву, мы могли бы договориться, – сказал Симмз и, почесав бороду, добавил: – Но я не могу отпустить ее просто так.

«Правильно, – подумал Грифф. – Ни один отец в здравом уме не стал бы отпускать умную и хорошенькую дочь неизвестно с кем неизвестно куда».

Фермер позвал:

– Подойди сюда, Поли.

Девушка повиновалась, но Грифф заметил, как плотно были сжаты ее губы в тот момент, когда она повернулась к ним.

– Посмотрите на ее руки, – сказал Симмз, взяв дочь за запястье и приподняв ее руку так, чтобы Грифф мог хорошенько рассмотреть.

Пальцы у нее тонкие и изящные, но ладонь покрыта мозолями и царапинами. Ей, видно, много приходилось работать руками, и не только обносить чаем старых дев в таверне, но и в поле трудиться.

Симмз потряс Полину за запястье.

– Ни у кого нет таких маленьких кистей. И таких худых рук. – Амос Симмз соединил большой и указательный пальцы и с легкостью пропустил в образовавшееся кольцо ее запястье. – У меня кобыла на сносях. И никто на этой ферме не сможет залезть внутрь и вытащить жеребенка за переднюю ногу, если понадобится.

Фермер, не разводя пальцы, провел вверх, до локтя девушки, наглядно демонстрируя, до каких непостижимых глубин может достать рука его дочери.

«Хорошо, что сегодня так и не удалось позавтракать, – подумал Грифф».

– Видите, – сказал Симмз. – Она до самой матки достать может.

– Отец, не надо, – тихо сказала девушка и отдернула руку.

– Это кое-чего да стоит, – гнул свое Симмз. – Не могу отпустить ее, не получив компенсации. Авансом.

Непостижимо!

Мистер Симмз – фермер. Бедный фермер, это верно, но ведь не нищий: владеет тридцатью акрами земли, дом хоть и скромный, но крепкий, и никто здесь не голодает. И предлагает чужаку собственную дочь как какой-нибудь товар?..

А как насчет благополучия девушки? Безопасности? Репутации, в конце концов? Гриффин не относился к тем, кто покупает девственниц для забав, но ведь мистер Симмз не может об этом знать. Переговоры их подошли к той точке, когда любой порядочный отец – да что там отец, любой нормальный мужчина – по меньшей мере потребовал бы гарантий безопасности для девушки, а еще вернее – послал Гриффина куда подальше.

Но мистер Симмз никуда его не послал, и это утвердило Гриффина в мысли, что перед ним жалкая пародия на отца и мужчину. Фермеру было плевать, вернется ли дочь живой и здоровой или где-нибудь сгинет. Нет, ему нужна лишь компенсация. Авансом. За дополнительные расходы, на случай если его кобыла не сможет разродиться самостоятельно.

– У вас действительно нет иных возражений? – уточнил Грифф, давая фермеру возможность реабилитироваться.

Мистер Симмз нахмурился.

– Нет, есть еще кое-что.

Слава богу!

– Ей за работу в таверне платят, а если она уедет с вами, то не сможет помогать семье. Мне нужна компенсация и за это тоже, и, как вы понимаете, авансом.

– Ее заработок, говорите…

Грифф внезапно испытал острое желание что-то или, скорее, кого-то хорошенько пнуть. Вот это чудовище в грубой домотканой сорочке, в сапогах с нашлепками грязи, с жадной ухмылкой вполне бы сгодилось. Решено. Придется проучить мать как-то иначе и в другой раз. А сейчас пора уходить, иначе разговор этот закончится плохо.

Генетическая память многих поколений герцогов Халфордов, известных своим умением сдерживать эмоции, дала о себе знать и сейчас. Грифф встал из-за стола.

– Пожалуй, этот план действительно неудачен. Шансы, что ваша дочь преуспеет в лондонском высшем обществе, минимальны, а рискует она слишком многим. – Грифф направился к выходу, задержавшись лишь ради того, чтобы подхватить мать под локоть и помочь встать. – Прошу нас простить, но нам пора…

– Пять, – сказал фермер.

– Что, простите?

– Я отпущу ее за пять фунтов.

Грифф даже споткнулся.

– Вы, верно, шутите?

Симмз почесал затылок.

– Ладно. Можете забрать ее за четыре фунта восемь шиллингов, но ни пенни меньше.

Грифф провел по лицу ладонью. Все выглядело так, словно он торговался, пытаясь заполучить девушку за наименьшую цену.

– Какая превосходная сделка! – с нескрываемым сарказмом заметила герцогиня. – А главное, экономически выгодная.

– Надеюсь, ты собой довольна, – процедил Гриффин.

Герцогиня приподняла бровь.

– А ты?

Нет. Он собой доволен не был, потому что чувствовал себя отъявленным подлецом. Он считал себя чертовски находчивым, когда выбрал в невесты из толпы засидевшихся в девках девиц служанку, а потом добился, чтобы его впустили в этот дом, а сейчас стал невольным свидетелем – нет, участником – постыдного торга, когда собственный отец готов сбыть ее с рук за четыре фунта восемь шиллингов.

Даже для него это слишком низко.

Мисс Симмз вернулась с чайником в руках. Взгляды их встретились, и его словно обожгло зеленым огнем. Он не мог подобрать определения для этого оттенка зеленого. Наверное, там, в глубине девственного леса, растет плющ вот такого же цвета и ждет, когда его отыщут. Нездешние глаза. И не только глаза были не к месту тут, в этой жалкой лачуге. Он чувствовал, он видел, что и душа ее тяготится этим местом, этим отцом, этой судьбой. Полина Симмз заслуживает лучшей доли. Грифф не был ни мистиком, ни фантазером, но по спине его вдруг побежали мурашки. Им овладело странное ощущение, что оказался он здесь не по воле случая, а по воле Провидения.

Вдруг с чердака донеслось невнятное бормотание и всхлипы…

Полина вздрогнула, оступилась на ровном месте и пролила чай на земляной пол.

– Полина, я велел тебе… – Фермер, набычившись, двинулся к дочери.

И девушка, которая не робела ни перед герцогом, ни перед его матерью, съежилась от страха.

Все. Это стало последней каплей.

– Мама, иди к экипажу. – Герцогиня хотела было возразить, но Грифф лишь махнул рукой. – Мисс Симмз, можно вас на два слова? Наедине. Выйдем отсюда.

Глава 3

Герцог вышел первым, девушка – следом. Грифф завернул за угол и остановился у южной стены коттеджа, не имевшей окон, так что никто из членов ее семьи не смог бы за ними подглядеть. Что тоже важно, здесь их не могла видеть из кареты герцогиня – лишь запоздало расцветшая яблоня могла стать свидетелем их разговора.

Все это было так нелепо и странно…

Сейчас он извинится за то, что шутка затянулась, они посмеются и расстанутся навсегда. И жизнь ее вернется в привычную колею. Честно говоря, ее утомили знатные господа со своими причудами.

Судя по всему, и герцогу тоже порядком надоело ломать комедию, и он молча мерил шагами двор: три – в одну сторону, три – в другую.

С хрустом отломив засохший сук от дерева, Грифф постучал им об ограду и заявил:

– Я принял решение: Симмз, вы едете со мной в Лондон. Сегодня же. Сейчас.

У Полины перехватило дыхание.

– Но… зачем? С какой целью?

– Для прохождения обучения, разумеется. Моя мать будет делать из вас герцогиню.

– Но ведь вы не собираетесь на мне жениться!

Грифф отмахнулся:

– Вне всяких сомнений, я не намерен на вас жениться.

Вот и славно. Хорошо, что хоть в этом они достигли взаимопонимания.

– Я хотел бы с самого начала внести ясность в ситуацию. Чтобы вас не ввел в заблуждение мой недешевый наряд и роскошный экипаж, могу с полной уверенностью заявить, что я не сказочный принц.

Полина усмехнулась в ответ:

– Примите мои заверения, ваша светлость, что я давно не верю в сказки.

– Полагаю, вы слишком практичны для такого рода заблуждений.

Полина кивнула.

– Именно так. Я знаю, что мне в руки с неба ничего не свалится, и готова работать не покладая рук, чтобы получить от жизни то, чего хочу.

Увы, все, что ей с таким трудом удалось скопить за год, все еще тонкой пылью покрывало ее волосы и платье.

– Замечательно. Я рад, что вы так думаете, потому что намерен предложить вам работу. Как вам должность компаньонки моей матери? Предоставьте герцогине возможность испытать на вас ее педагогические способности и докажите, что все ее усилия ни к чему не привели. Как видите, от вас ничего особенного не требуется.

Полина хотела было что-то сказать в ответ, но слова застряли в горле.

– Компенсацией за ваши труды будет тысяча фунтов. – Грифф ткнул сухим суком в стену домика. – И вы больше никогда не будете зависеть от того мужчины, который называет себя главой вашей семьи.

Тысяча фунтов!

– Ваша светлость, я… – Полина пребывала в полной растерянности. Как назвать его предложение: эксцентричной выходкой или волшебным ключом к заветной двери, за которой ждет мечта всей ее жизни?

Как бы там ни было, она не могла принять его дар.

– Я не поеду с вами, не могу.

Он приблизился к ней вплотную и оказался так близко, что она могла видеть янтарные крапинки вокруг его темных зрачков.

– Можете. И поедете. Я обещаю, что сдержу слово.

Полина отвела взгляд. Его начальственный тон раздражал, а еще сильнее раздражал необыкновенный аромат. Этот запах путал все карты и, вопреки всякой логике, заставлял верить каждому его слову.

– Не переживайте из-за одежды и прочего. – Видно, он по-своему интерпретировал ее смущение и вскользь брошенный в сторону дома взгляд. – Ничего с собой брать не нужно: у вас будет все новое.

– Ваша светлость…

Он нетерпеливо постучал палкой по голенищу сапога, обтянувшего мускулистую икру.

– Перестаньте ломаться! Что может вас здесь удерживать? Должность подавальщицы в трактире? Каторжная работа на ферме? Соломенный тюфяк на чердаке, где вы спите? Безжалостный папаша, готовый продать вас за пять фунтов?

– Пять фунтов для нас – огромная сумма, – сквозь зубы процедила Полина.

Даже если пять фунтов не такие уж большие деньги, то все равно больше, чем ничего. А отец ее всегда считал, что от женщин все равно никакого проку.

– Пусть так. Но вы не станете спорить, что пять фунтов значительно меньше тысячи. Думаю, что такого рода арифметика под силу и неграмотной деревенской девке.

Полина покачала головой. Удивительно, но как раз в тот момент, когда она решает, что этот холеный сноб уже исчерпал все способы ее унизить, ее самолюбию был нанесен самый болезненный укол.

– У моей матери слишком много свободного времени, – даже не заметив, что обидел ее, продолжал Грифф. – Ей непременно надо кого-то опекать и воспитывать. Сейчас она решила, что должна меня срочно женить, и я намерен отвлечь ее от этой сумасшедшей идеи на что-то другое, так что вы самое простое решение моей проблемы.

– Простое решение? Привезти меня в Лондон, поселить в своем доме, купить мне все новое, заплатить тысячу фунтов – и это все лишь ради того, чтобы ваша матушка отказалась от своих матримониальных планов?

Грифф лишь пожал плечами в ответ.

– Я бы не стала называть это решение простым, ваша светлость. Гораздо проще было бы честно ей сказать, что вы не желаете жениться, не думаете?

Грифф прищурился.

– Я думаю, вам просто нравится перечить, и не только мне, что укрепляет меня в мысли, что вы идеально подходите для той роли, которую я прошу вас сыграть.

Его слова вызывали у Полины смешанные чувства. Наконец-то хоть кто-то заметил, что она идеально подходит для какой-то там роли. Увы, роль эта состояла в том, чтобы стать занозой в чьей-то заднице.

Тем не менее предложение его показалось ей в определенном смысле заманчивым. Неудач на ее жизненном пути было более чем достаточно – она всегда была неудачницей и знала об этом, но впервые в жизни ей предлагали заработать на том, что у нее получалось само собой и без всяких усилий. Теперь ей уже никто не скажет «она хотела как лучше», потому что герцог и не просит от нее «как лучше», а требует прямо противоположного.

– Как бы там ни было, – сказала наконец Полина, – я не могу уехать из Спиндл-Коув.

– Я предлагаю вам финансовое обеспечение на всю оставшуюся жизнь, а в обмен прошу лишь несколько недель саботажа. Считайте, что вам несказанно повезло и вы оказались в сказке – сказке, придуманной для практичной девушки вроде вас. Вы поедете в Лондон в моей нарядной карете. Для вас сошьют новое красивое платье, а может, и не одно, но даже не пытайтесь измениться – оставайтесь такой, какая вы есть. И не стройте никаких планов на мой счет, то есть… не влюбляйтесь. Через несколько недель все закончится и мы расстанемся, а вы будете жить в достатке до конца своих дней. Чем не сказка? – Грифф взглянул на карету. – Просто скажите «да», Симмз. Не тяните. Нам пора ехать.

Как его убедить? Полина повысила голос и как можно более внятно, насколько это доступно неграмотной деревенской девушке, произнесла:

– Я не могу уехать.

Он тоже повысил голос.

– Ну а я не могу вас тут оставить.

Вдруг стало очень тихо. Герцог замер в неподвижности. Она могла бы принять его за статую, если бы не лепестки осыпающегося яблоневого цвета на его плече, если бы не легкий ветерок, играющий его темными волнистыми волосами. Где-то над ними раздалась трель какой-то певчей птички, и Полина судорожно сглотнула.

– Почему?

– Я не знаю.

Наклонив голову, он с какой-то новой, особой пристальностью заглянул ей в лицо. Полина приказала себе не краснеть и не дергаться, когда он, сделав еще шаг навстречу, приблизился так, что носки ее туфель уперлись в его сапоги. Теперь она видела каждый волосок на щетине, покрывавшей его скулы. Волоски эти были светлее, чем волосы, и на солнце казались огненно-рыжими.

– Что-то есть в вас такое… – Рука его, не затянутая в перчатку, коснулась ее волос, нежно их взъерошила, и белые кристаллики посыпались на землю. – В чем это вы?

Господи. Зачем он прикасается к ней? Наверное, это должно было повергнуть ее в шок, но почему-то этого не случилось. Было ощущение, словно нет ничего естественнее этого прикосновения, словно она к таким привыкла, причем настолько, что испытывала легкость и удовольствие.

«А я бы не отказалась, – поймала себя на мысли Полина, – чтобы он и вправду каждый день вот так прикасался ко мне». Она вдруг почувствовала себя хрупкой и трогательно беспомощной, словно там, внутри ее, привычно несшей бремя ежедневного тяжелого труда деревенской девушки, жила другая, трепетная и доверчивая, которую только он в ней и сумел разглядеть.

Грифф смахнул белую пудру с ее плеча.

– Что это такое? Чем вы вся обсыпаны?

– Сахар, – сдавленно прошептала Полина.

Он поднес большой палец к губам и рассеянно его лизнул, но тут же скривился и едва удержался, чтобы не сплюнуть.

– Сахар вперемешку с квасцами, – поспешила исправить оплошность Полина.

– Странное сочетание. – Он вновь потянулся к ней.

Полина поймала себя на том, что подалась ему навстречу в предвкушении его прикосновения.

– Полина! Полина, кто это?

Полину словно отбросило назад, и она стремительно обернулась на знакомый голос. Из-за угла выглядывала Даниэла, и, поколебавшись всего мгновение, Полина поманила сестру рукой. Вместо того чтобы долго объяснять, почему она не может ехать с ним в Лондон, лучше дать возможность самому все увидеть и сделать выводы.

– Ваша светлость, позвольте представить мою сестру Даниэлу. Даниэла – это наш гость. Он герцог. Это значит, что ты должна сделать реверанс и называть его «ваша светлость».

Даниэла неуклюже присела и, с трудом ворочая языком, произнесла:

– Добрый день, ваша светлость.

Ей всегда было трудно говорить, когда нервничала, а уж когда приходилось общаться с незнакомыми, язык ее вообще почти не слушался.

– Герцог как раз собрался уезжать.

Даниэла снова послушно присела.

– До свидания, ваша светлость.

Полина пристально наблюдала за ним. Люди его круга отправляют своих умственно отсталых родственников в специальные приюты или запирают на чердаке, поручая слугам уход за ними. С глаз долой, из сердца вон, как говорится. И все же он не мог не догадаться, что Даниэла не такая, как все. Тут уж шила в мешке не утаишь.

Но какой бы ни была, она оставалась ее сестрой, а за сестру Полина готова любому глотку перегрызть. Сколько раз приходилось защищать ее от жестоких мальчишек, швырявших в нее камнями, сколько раз ловила она брезгливо-жалостливые взгляды, глотая обиду.

Вот и сейчас ее руки рефлекторно сжались в кулаки.

Едва ли он произнесет то, о чем подумал, увидев ее сестру, благородным господам не пристало произносить такие слова, как «придурковатая», «чокнутая», «тронутая», так ведь? Но какая-то реакция все равно последует. Даже те, кто относился к Даниэле по-доброму, все равно обращались с ней как со щенком или неразумным младенцем, хотя она уже вполне взрослая девушка.

Скорее всего герцог брезгливо подожмет губы или отвернется и сделает вид, словно ее здесь нет. Возможно, его передернет от отвращения. Хорошо бы, потому что в этом случае у нее будет повод разозлиться на него, и тогда она без сожалений попросит его убраться подобру-поздорову.

Но Грифф не оправдал ее ожиданий.

– Приятно познакомиться, мисс Даниэла, – сказал он ровным тоном, так, словно ничего необычного в девушке не заметил, и поднес ее руку к губам.

Полина в остолбенении наблюдала, как герцог – святые угодники! Герцог! – целует руку ее несчастной сестре. Господи, да за одно это она готова была ему душу отдать. Задаром. И никакие деньги не нужны. Влюбиться в него было бы непростительной глупостью.

Полина зажмурилась, лихорадочно пытаясь уцепиться хоть за что-нибудь, что ей в нем не нравится.

– Мою руку вы целовать не стали, – выдала она себя с головой, так и не придумав ничего лучше.

– Конечно, потому что знаю, где она побывала, – как ни в чем не бывало заявил Грифф.

Полина густо покраснела при намеке на то представление, что устроил ее отец.

– Это и есть та причина, по которой вы не хотите уезжать?

Полина кивнула.

– Да. Я не могу оставить ее, а она не может покинуть дом.

После недолгих размышлений Грифф обратился к ее сестре.

– Мисс Даниэла, я хочу ненадолго забрать Полину в Лондон.

Девушка побледнела, подбородок у нее задрожал, на глаза навернулись слезы.

– Я привезу ее назад, обещаю, честное слово. А герцог никогда не нарушает своих обещаний.

Полина скептически вскинула бровь.

Грифф пожал плечами, да и что тут скажешь: повод для скепсиса у нее есть.

– Скажем так, этот конкретный герцог не нарушит данного слова.

– Нет, – намертво вцепившись в сестру, взвыла Даниэла. – Не уходи! Я не хочу, чтобы ты уходила.

Они никогда не разлучались. Ни на одну ночь. То, что для него, как и для всех прочих, было временным, для Даниэлы казалось вечностью, вечностью страданий. Каждый миг без Полины для нее был наполнен мукой, она чувствовала себя несчастной, брошенной. Но как бы ни было плохо Даниэле без сестры, ради награды, что ждала их по окончании этого безумного эксперимента, Полина могла бы ее оставить.

Тысяча фунтов стерлингов.

С этими деньгами у них будет все. Они заживут своей жизнью, без отца, и это станет только началом. У них будет свой собственный домик и хозяйство. Они смогут выращивать кур и гусей, а для тяжелой работы нанимать мужчин. Если не транжирить, то на безбедную жизнь им хватит одних лишь процентов с этой суммы.

И она сможет наконец открыть свое дело.

Собственное дело. Несбыточная мечта. Как мечта маленькой нищенки о прекрасном принце. Полина знала, что такие мечты сбываются только в сказках, и все равно продолжала мечтать. Но тысяча фунтов делала мечту вполне осуществимой.

– Только тебя тут не хватает для полного счастья.

Голос герцога вернул Полину в реальность.

Мажор, старый сварливый гусак, отыскал своего недруга и, вытянув шею и раздувая грудь, с боевым гоготаньем, бросился на непрошеного гостя.

От воинственной птицы пришлось отбиваться сухой веткой, которая, к счастью, все еще была в руке.

– При таком дурном характере жить ему, видно, осталось недолго, – заметил Халфорд, удерживая гусака на расстоянии вытянутой руки.

– Вы ему не понравились, – заметила Полина. – А он у нас очень умный.

Мажор, отскочив в сторону, все-таки исхитрился и ущипнул Гриффина за сапог. Дуэль продолжалась: герцог против гусака.

Халфорд занял классическую оборонительную позицию фехтовальщика, выставив одну ногу вперед. Роль рапиры выполнял сук.

– Предупреждаю: я заберу твою печень, – заявил он, с изрядным изяществом вращая импровизированной шпагой.

Гусак в долгу не остался, и пусть его ответ для человеческого уха казался набором звуков, угрозу в нем не услышал бы разве что глухой.

Прижавшись к сестре, Даниэла уже не плакала, а хихикала.

У Полины отлегло от сердца, и она попросила:

– Дорогая, загони Мажора в птичник, пожалуйста, а потом возвращайся к нам.

Раскинув руки в стороны, с грозным шипением Даниэла пошла на гуся, и Мажор покорно отступил. Как только она оказалась достаточно далеко, чтобы не слышать их разговор, Полина, скрестив руки на груди, повернулась к герцогу лицом:

– Если я соглашусь… если поеду с вами, вы вернете меня домой через неделю?

– Через неделю? – Грифф отбросил палку в сторону. – Нет, это для меня неприемлемо.

– Но неделя – это все, на что я могу согласиться. У нас с Даниэлой есть одна субботняя традиция, которую я не могу нарушить. Если я пообещаю ей вернуться в следующую субботу, она будет знать, что я уехала не навсегда. – Он молчал, и Полина добавила: – Уверяю вас: одной недели хватит, чтобы ваша матушка убедилась в моей полной безнадежности.

– О, в этом я как раз нисколько не сомневаюсь! Что ж, ладно, пусть будет неделя, но уезжаем мы немедленно.

– Как только попрощаюсь с сестрой.

Она обернулась и увидела Даниэлу, уже возвращавшуюся из птичника.

– Мне нужна монетка в одно пенни, – попросила Полина. – Скорее! Дайте мне пенни.

Он порылся в кармане и, вынув монету, положил ей на ладонь.

– Но это не пенни, а соверен.

– У меня нет мельче.

Она закатила глаза.

– Ох уж эти герцоги! Сейчас я вернусь.

Полина отвела сестру в сторонку, стараясь ничем не выдать волнение, чтобы не растревожить ее, и пытаясь держаться как можно увереннее. Только так она могла внушить Даниэле, что уговаривать и просить бесполезно. Стоит сестренке заметить трещинку в ее решимости, и слезы неизбежны. Как всегда, Полине должно хватить характера на них обеих.

– Вот твоя недельная плата за работу. – Полина раскрыла ладошку сестры и, положив монетку, тут же сжала ее пальцы, чтобы Даниэла не заметила разницу в цвете монеты. – Я хочу, чтобы ты сейчас же поднялась наверх и положила денежку в жестянку, а завтра опустила в церковный ящик для пожертвований.

Даниэла кивнула, а Полина твердо сказала:

– Я сейчас уезжаю с герцогом. В Лондон.

– Нет.

– Да. Это всего на неделю.

– Нет, не уезжай. – Слезы полились ручьем.

«Не плачь, заклинаю! Я этого не вынесу…»

Полина собрала все свое самообладание, чтобы не уступить мольбам сестры. Пытаясь отвлечься, она стала думать о той золотой монетке, что лежала в кулачке Даниэлы, и представила, что их не одна, а тысяча. Вот они перед ней столбиками по десять штук, аккуратными рядами. Десять, еще десять, еще…

Если бы только она могла объяснить Даниэле, что эти деньги значат для них, как изменится их жизнь… Но сестра и слушать не захотела бы о грядущих изменениях. Для нее счастье – это чтобы ничего не менялось, чтобы жизнь была простой и предсказуемой. Каждый день с утра – собрать и аккуратно сложить в корзинку яйца. Каждую субботу – пенни за работу. Каждое воскресенье – в церковь.

– Я вернусь в следующую субботу и привезу пенни за собранные за неделю яйца, но ты должна хорошо трудиться, а не лежать целыми днями в постели и плакать, слышишь? Собирай яйца каждый день. Помогай маме с готовкой и уборкой по дому. Пройдет неделя, и я вернусь. В следующее воскресенье мы вместе пойдем в церковь. – Полина обхватила ладонями круглое лицо Даниэлы в ладони, поцеловала. – И я больше никогда тебя не покину. А теперь иди в дом.

– Нет, не пойду.

Продолжать эту агонию не имело смысла. Долгие проводы – лишние слезы. Решительно повернувшись, Полина пошла прочь. Плач Даниэлы преследовал ее всю дорогу до кареты.

– Полина? – раздался с крыльца голос матери.

– Я вернусь домой через неделю, мама, – быстро проговорила Полина, не смея оглянуться.

Забираясь в карету, она едва не оступилась, но герцог протянул ей руку. Перчаток на нем не было, и когда его пальцы обхватили ее запястье, Полину пробила дрожь.

– С вами все в порядке? – встревожился Гриффин и другой рукой поддержал за поясницу.

Полина судорожно вздохнула: так хотелось превратиться в воск в его руках, таких надежных и сильных, – но смогла противостоять искушению.

– Да, в полном порядке.

– Если вам нужно еще время…

– Не нужно.

– Может, вам стоит пойти к ней?

Нет, от этого будет только хуже. Но разве ему объяснишь? Что с того, что он сочтет ее жестокой? Пусть думает что угодно, ей все равно. Главное, что в результате у нее будут деньги.

– Она всегда плачет, хотя и вовсе не беспомощна, как можно подумать. – Полина отпустила его руку и сама села в карету. – Как и я.

Мало кому удавалось добиться уважения Гриффина Халфорда. Среди его знакомых было немало важных государственных деятелей, снискавших себе славу на войне, награжденных орденами, возведенных в рыцари за службу короне. Кто-то заслужил такие почести, а кто-то – нет. Помпезность всех этих торжественных церемоний претила ему – и, Бог свидетель, он сам никогда не рвался в герои, – но было приятно думать, что отличить правду от лжи в состоянии.

У этой хрупкой девушки стальной характер. И это хорошо, потому что ближайшие несколько дней ей предстоит провести в компании герцогини Халфорд.

– У тебя на все про все неделя, – сообщил Гриффин матери, когда сел в карету.

– Неделя? – На скулах герцогини появились два красных пятна, как раз в тон рубинам на шее.

– Неделя. Симмзы отпустили ее всего на неделю, и это их окончательное решение.

– За неделю мне не справиться.

– Если Бог смог создать небеса, землю и всех тварей за шесть дней, то, полагаю, уж на одну герцогиню тебе недели хватит.

– Но я не Господь… – Герцогиня едва не задохнулась от возмущения.

– Подожди. – Гриффин полез в нагрудный карман, но не обнаружил того, что искал, и принялся рыться в других карманах.

– Что ты ищешь, скажи на милость?

– Карандаш и листок бумаги. Ты сказала, что не обладаешь божественным даром и не можешь совершить чудо. Я собирался записать твои высказывания слово в слово, а потом заказать таблички с твоими изречениями в таком количестве, чтобы хватило на все комнаты в доме. Обещаю развесить их в самых видных местах.

Герцогиня поджала губы.

– Ты заявила, что способна любую дурнушку превратить в светскую даму. Если тебе удастся сделать это с мисс Симмз за одну неделю, я на ней женюсь, но если потерпишь неудачу, то поклянешься никогда больше не приставать ко мне с подобными вопросами не только в этом сезоне, а вообще никогда.

Герцогиня смотрела на сына в угрюмом молчании, зато Гриффин довольно улыбался.

Вальяжно откинувшись на спинку сиденья, он закинул ногу на ногу и, раскинув руки, заявил:

– Если ты считаешь мои условия неприемлемыми, мы можем прямо сейчас развернуть карету.

Никаких комментариев не последовало, и они продолжили путь. Грифф притворился, что дремлет, пока мать долго и подробно рассказывала мисс Симмз об истории семейства Халфорд: многочисленных героях, законодателях, исследователях, ученых – обо всех, начиная с полулегендарных крестоносцев и заканчивая покойным отцом Гриффина, выдающимся дипломатом.

Как раз в тот момент, когда герцогиня перешла наконец к описанию личности последнего из Халфордов, снискавшего, в отличие от предков сомнительную славу, пришла пора поменять лошадей, а заодно и поужинать.

Грифф мысленно возблагодарил судьбу.

– Перед вами, – проинформировала свою новоявленную подопечную герцогиня, – один из лучших постоялых дворов в Англии. Они по праву гордятся безупречным сервисом.

Войдя в обеденный зал, мисс Симмз разочарованно присвистнула.

– На мой вкус, у нас в «Быке и цветке» не хуже. И обслуга приветливее.

– Герцогиня не станет искать место, где ее радушно примут, – наставительно произнесла ее патронесса. – Герцогиню с радостью принимают везде и в любое время. Для герцогини главное, чтобы туда, где она принимает пищу, не допускались посторонние.

– Неужели? – Мисс Симмз решила уточнить это у застывшего в неподвижности, словно каменный истукан, лакея. – Это действительно так?

Лакей выдвинул для нее стул из-за стола, глядя прямо перед собой, то есть в стену, и Полина, с веселым удивлением наблюдая за ним, решила помахать рукой у него перед носом.

– Привет! У тебя все дома?

Лакей никак не отреагировал, чем-то напомнив Полине деревянного щелкунчика. И, оставив попытки пробудить в нем человека, она села за стол.

Грифф тоже сел, взглядом подозвал лакея и принялся заказывать ужин из многочисленных блюд. Аппетит у него разыгрался не на шутку.

– Вот, блин дырявый, – со вздохом сказала мисс Симмз, водрузив локти на стол. – У меня от голода кишки сводит.

Герцогиня раздраженно постучала пальцем по столу.

– Что сейчас не так? – с досадой поинтересовалась подопечная.

– Для начала уберите локти со стола.

Полина повиновалась, опустив локти никак не больше чем на дюйм.

– Во-вторых, следите за словами. Леди никогда не упоминает о своем физическом состоянии в присутствии мужчины. И немедленно вычеркните это слово из своего вокабулярия.

– Какое слово?

– Вы знаете, о каком слове я говорю.

– Хм. – Изображая глубокую задумчивость, Полина уставилась в потолок. – Это «кишки»? Или «сводит»?

– Ни то, ни другое.

– Ну, вы меня совсем запутали. Мне ничего больше на ум не приходит. Я простая деревенская девушка. У меня голова кругом идет от всей этой чертовщины. Откуда мне знать, какое слово я не должна произносить, если ваша светлость не изволит меня просветить?

Пауза затягивалась. И Грифф, и Полина с затаенным злорадством ждали, пойдет ли герцогиня на провокацию. Трудно представить, что эта дама снизойдет до того, чтобы вслух произнести такое грубое и просторечное слово, как «блин».

Никогда еще от семейного ужина Гриффин не получал такого удовольствия.

Его матери непременно нужно было кем-то управлять. Он, ее собственный сын, не в счет, и те крайние меры, к которым она прибегла вчера вечером, служили лишним тому подтверждением. Слуги Халфордов были так вышколены, что не могли дать ей возможность получать удовольствие от бесконечных придирок за их нерадивость. Грифф подумывал подарить матери шкодливую собачонку, но мисс Симмз в этом смысле гораздо эффективнее, да и лужи на ковре оставлять не будет.

Возможно, после того как эта неделя закончится, он наймет матери такую же дерзкую компаньонку, но уж позаботится, чтобы она не была столь же хорошенькой.

Девушка сверкала. Сверкала, черт ее дери! Грифф не мог отвести от нее глаз. Кристаллы сахара так до конца и не осыпались за несколько часов пути, и взгляд его помимо воли выискивал их в ее волосах, на лице и платье. Даже ресницы ее переливались.

И, что всего хуже, какой-то шальной кристаллик угнездился в уголке ее губ и не давал ему покоя, постоянно напоминал о себе, досаждая несказанно. Гриффин понимал, что кристаллик не может оставаться там вечно: во время ужина она неизбежно его слизнет, но, если вдруг этого не произойдет, он с радостью сделал бы это за нее.

– Мисс Симмз, – сказала герцогиня, – если вы думаете, что вынудите меня произносить ваши вульгаризмы, то вас ждет разочарование. Могу лишь заметить, что в словаре леди нет места сленгу, богохульству и ругательствам. А о том, чтобы подобные выражения использовала герцогиня, вообще не может быть речи.

– А, теперь я поняла: ваша светлость никогда не ругается.

– Лично я – никогда.

– И такие слова, как «блин дырявый», «дерьмо», «черт», «японский городовой», – произнесла она со смаком, откровенно наслаждаясь эффектом, – никогда не слетают с губ герцогини?

– Нет.

– Никогда?

– Никогда.

Мисс Симмз задумчиво сдвинула белесые брови.

– Что, если герцогиня наступит на гвоздь? Что, если порывом ветра с нее сорвет ее лучший напудренный парик? Даже тогда?

– Даже когда какая-нибудь беспардонная девица доведет ее до белого каления, – ровным тоном ответствовала леди Халфорд. – Как бы ни хотелось герцогине осадить нахалку, какие бы резкие слова и выражения ни приходили ей при этом на ум, она не опустится до подобных словесных излияний.

– Вот так беда, – широко раскрыв глаза, протянула Полина. – Хочется надеяться, что этот запрет не распространяется и на герцогов тоже. Я слышала, что мужчинам вредно постоянно сдерживать свои излияния.

Грифф, нарушив все правила застольного этикета, водрузил локти на стол и зажал ладонью рот, однако так и не смог сдержать душивший его смех, попытавшись замаскировать его под приступ кашля. Он уже не помнил, когда последний раз так смеялся – весело и от души. Но, по правде говоря, не мог он и вспомнить, когда в последний раз терзался искушением перегнуться через стол и закрыть рот поцелуем сидевшей напротив женщине. Несколько последних месяцев он только тем и занимался, что всячески сдерживал подобного рода поступки.

– Не держите его в себе, ваша светлость. Это я о кашле. Дайте ему выход. Вы сразу почувствуете себя лучше.

Она смотрела на него с притворным сочувствием и хитрой заговорщической улыбкой.

А ведь она его и вправду зацепила, еще как зацепила.

И поскольку это вовсе не входило в его планы, Гриффин был зол на себя.

Глава 4

Черт. У нее почти получилось. Она почти заставила его смеяться.

Герцог нанял ее для того, чтобы изводить свою мать, но пару минут назад Полина поймала себя на мысли, что ей гораздо интереснее провоцировать его самого. Как бы он ни стремился показать, что ему все нипочем, она догадалась, что он не так уж непрошибаем, как хочет казаться. Чем дальше от Спиндл-Коув, тем плотнее окутывало его облако меланхолии, которое ей очень хотелось развеять, и не из благородных побуждений, это точно, но потому, что его настроение передавалось и ей, а у нее поводов для печали было никак не меньше.

Полине совсем не хотелось в Лондон: как хорошо было бы вернуться домой, к Даниэле, о которой она не могла не думать. Как там она: все еще плачет или успокоилась? Не испугается ли спать на чердаке одна? Может, мать догадается подняться к ней и успокоить, когда отец заснет? Догадается ли мать приготовить Даниэле ее любимые взбитые сливки, которые заставят бедняжку сразу забыть обо всех своих горестях?

Мысль о бланманже оказалась спасительной. После того как Полина вернется из Лондона, Даниэла сможет есть любимый десерт каждый день и сколько душе угодно.

Кстати, о еде… Количество принесенных слугами яств поражало воображение, и пустой желудок дал о себе знать громким урчанием. Полине так и не удалось толком поесть сегодня, а такого изобилия блюд она в жизни не видела.

– Мисс Симмз, – сказала герцогиня, – скажите, какие блюда вы видите на столе.

Полина искоса взглянула на нее, пытаясь угадать, что за проверку ей надумали устроить. Среди множества блюд не было ни одного экзотического, и ей не составит труда назвать каждое.

– Ветчина, – начала перечислять Полина, – говядина и йоркширский пудинг. Жареная курица, зеленый горошек, вареная картошка, суп – какой именно, не могу пока сказать…

Герцогиня забарабанила пальцами по столу.

– Неверно. Все неверно.

– Все? – Полина в недоумении захлопала глазами, уставившись на то, что имело вид, цвет и запах ветчины, и оно лежало на тарелке прямо напротив нее. Если это не ветчина, то тогда, скажите на милость, что?

– Это ветчина, мисс Симмз. – Герцогиня четко проговорила сочетание «тч» в середине слова. – «Ветчина», а не «вичина». И «отварной картофель», а не «вареная картошка». И мы едим курятину, а не вульгарную курицу. После ужина я вам покажу несколько упражнений на постановку дикции: очень полезно для правильной артикуляции.

«Дело табак», – решила Полина. Вместо того чтобы выполнять упражнения для губ и языка, она с удовольствием отведала бы этой самой «ветчины». Ухватившись за разделочный нож, который воткнули в ветчину, она с его помощью придвинула блюдо к своей тарелке.

И снова этот ставший ненавистным звук: стук пальцев о столешницу.

– Что я сейчас сделала не так? Даже слова не сказала.

– Вы поступили неправильно. Герцогиня сама себя не обслуживает, мисс Симмз.

– Хорошо. – Полина обернулась к лакею. – Эй, вы там, не соблаговолите ли…

Снова стук пальцев о стол.

– Герцогиня не должна просить, чтобы ее обслужили.

Полина в отчаянии уставилась на свою пустую тарелку.

– Тогда как, скажите на милость, мне быть?

– Наблюдайте за мной.

Полина подняла голову и уставилась на свою мучительницу.

– Вы внимательно наблюдаете?

– Да, ваша светлость.

– Я сделаю это только один раз. Герцогиня, к вашему сведению, ничего не повторяет дважды.

К этому моменту мозги у Полины закипели, тогда как суп под крышкой, наверное, уже остыл. Герцогиня была ходячей и говорящей копией пресловутой миссис Уортингтон с ее «мудрыми» советами, адресованными юным леди. Полина начала понимать, от чего именно сбегали в Спиндл-Коув все эти девицы.

– Я вся внимание, ваша светлость, – процедила она сквозь зубы.

Герцогиня искоса посмотрела на лакея, затем едва заметно качнула головой, что, по всей видимости, означало кивок, в сторону еды.

Слуги бросились к столу и принялись накладывать еду на тарелки.

– Слава богу, – пробормотала Полина.

– Спасибо, мисс Симмз, – сказал герцог, потянувшись за разделочным ножом. – Полагаю, ваши слова сойдут за молитву перед вкушением пищи.

– Слуги приносят овощи, суп, рыбу и другие блюда, – пояснила герцогиня, – а мясо за столом разделывают джентльмены.

И словно для наглядности, герцог отрезал толстый ломоть розовой ветчины и положил Полине на тарелку.

– Принимая во внимание, где вы служили, – заметила герцогиня, – я полагала, что вам известны эти правила этикета.

– В Спиндл-Коув у нас все по-простому, никаких строгих правил, да и за столом обычно сидят одни леди. Если бы они ждали, пока их обслужит джентльмен, то померли бы с голоду.

– Вижу, что работы у меня непочатый край. Как у вас обстоят дела с навыками, которыми должна владеть юная леди? – Встретив недоумевающий взгляд Полины, герцогиня уточнила: – Вы умеете, например, петь?

– Нет.

– А музицировать?

– Нет.

– Может быть, владеете иностранными языками? Или рисуете, вышиваете?

– Нет, ваша светлость. Ничего такого я не умею. Боюсь, не для меня роль герцогини, – с печальным выражением лица призналась Полина и лукаво улыбнулась герцогу.

Но вместо того чтобы ответить ей улыбкой, он недовольно нахмурился, и Полина не поняла почему, что ее раздосадовало.

– Мисс Симмз, – приступила к очередному нравоучению герцогиня, – не существует магической комбинации качеств, которые гарантировали бы успех в какой бы то ни было роли, в том числе и роли герцогини. Красота – качество полезное, но не жизненно важное. Остроумие также желательно. Обратите внимание на то, что я сказала «остроумие», а не «хитрость». Хитрость имеет то же свойство, что и румяна: стоит с ними перебрать, и женщина будет выглядеть безнадежно вульгарной, а острый ум с дозой никогда не ошибается.

Герцог откинулся на спинку стула и, казалось, забыл об ужине, наблюдая, как девушка с жадностью набросилась на отварной картофель. Она, в свою очередь, не могла понять, чем вызвала его недовольство: кажется, делала именно то, для чего ее и наняли. Он ведь хотел, чтобы она вела себя как неотесанная деревенщина, или нет?

– И наконец, – продолжала между тем его мать, – самое важное качество, которым должна обладать любая из герцогинь Халфорда, – это флегма.

– Флегма? – эхом откликнулась Полина, едва не подавившись картошкой. – То есть о голоде за столом говорить нельзя, а о флегме можно? – Полина подцепила вилкой ломоть ветчины. – Ну, если вам нужна флегма, так это пожалуйста. Меня научили плеваться мальчишки на ферме. Фокус в том, чтобы представить, что тебя душит кашель, а потом…

Герцогиня так и не донесла до рта ложку с супом из спаржи, сделавшись зеленее того самого супа.

– Я не эту флегму имела в виду, мисс Симмз. Я имела в виду хладнокровие. Спокойствие. Апломб, если хотите. Способность не терять головы, что бы ни произошло. Ни в коем случае нельзя недооценивать важность этого качества.

Ах, вот о чем она. Видно, она говорила про то, какими взглядами они с герцогом мерили друг друга в таверне «Бык и цветок». Словно два упрямца, не желавших ни в чем друг другу уступить. Или про то, как им хватило одного беглого взгляда, чтобы составить мнение о ее, Полины, жилище, – даже головой не пришлось вертеть.

Герцогиня отрезала мясо изящно и сноровисто, словно отпиливала, крохотными кусочками.

– Полагаю, это и будет для вас самым трудным – освоить искусство флегмы, – тщательно прожевав пищу, заключила герцогиня.

– Вы совершенно правы.

Когда кто-нибудь обижал Даниэлу или кого-то другого, кто был Полине дорог, она неизменно чувствовала одно и то же: в груди начинало саднить от гнева. Едва ли ей удастся сдержаться, да и не хотела она сдерживаться.

– Какой толк во всех этих титулах и богатстве, если даже собственные чувства вам не принадлежат? Вам вообще позволяется что-то чувствовать?

Ответ герцогини последовал незамедлительно:

– О, конечно, дозволяется, но нам не дозволяется идти на поводу у своих чувств. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

– Я понимаю. Было бы ужасно вульгарно, сидя за этим столом, открыто обсуждать наши чувства по отношению, скажем, к любви и браку.

– Разумеется, это было бы непозволительно пошло.

– А вот выкрасть собственного сына, а потом вынудить устроить весь этот фарс со служанкой и при этом делать вид, что ничего необычного не происходит, – это, по-вашему, не пошло?

Полина была уверена, что герцог подбодрит ее улыбкой, но не тут-то было: он буравил ее взглядом, словно хотел выжечь на ней дырку.

– Не могу сказать, что мне есть дело до какой-то там флегмы или как там ее. – Полина им назло говорила с набитым ртом. – Если честно, то мне не хотелось бы ее иметь.

– В последний раз повторяю, мисс Симмз: это не какое-то там блюдо, которое вы можете съесть или оставить нетронутым. Если вы хотите научиться быть герцогиней, то без хладнокровия вам никак не обойтись.

– Ну что же, тогда нам остается только ждать, пока моя кровь пожелает остыть до нужной температуры.

– Уверяю вас, я знаю массу способов ускорить процесс.

Полина покачала головой. Эта неделя обещает быть труднее, чем ей представлялось. Чувство юмора у герцогини имеется, но если она все же надеется скрутить подопечную в бараний рог, пусть знает, что не на ту напала.

Полина видела, что гордости Халфордам не занимать. Об их славной родословной она, кажется, узнала все, пока ехала в карете. Герцогиня Халфорд, конечно, была из очень знатного рода, а замуж вышла за представителя еще более знатного рода, что, по-видимому, приучило ее к мысли, будто все должны беспрекословно выполнять ее волю. Но и Полина умела за себя постоять – жизнь научила и не собиралась упускать шанс, который выпадает далеко не каждой деревенской девчонке: стать независимой и начать новую жизнь. Если уж она решила идти к цели, то сбить ее с пути не удастся никому, даже самой герцогине.

Свою тысячу фунтов она получит, чего бы ей это ни стоило.

Голод взял свое, и от разговоров все наконец перешли к еде. После закусок и горячего пришла очередь десерта. Слуги принесли фрукты: виноград, сливы, нектарины – и сыр. При виде бисквита с вишневым сиропом и взбитыми сливками у Полины потекли слюнки. Но пир на этом не закончился: лакей поставил перед ней блюдо с бланманже в форме пирамидки.

И тогда Полине вдруг стало трудно дышать и на глаза навернулись слезы.

Бедняжка Дани!

Ее захлестнула волна жалости к сестре, грудь сдавила тоска по дому. И, чтобы не разрыдаться на глазах у всех, она вскочила из-за стола и бросилась по лестнице вниз.

Не надо было ей соглашаться на эту сделку. Как далеко от дома они успели отъехать? Пятнадцать миль? Двадцать? На сытый желудок и по такой славной погоде она успеет дойти до дома до рассвета.

– Мисс Симмз? – Голос герцога отдавался гулким эхом, отражаясь от каменных стен лестничного колодца. – Вам что, плохо?

– Нет, – отозвалась Полина, торопливо утирая глаза. – Нет, я совершенно здорова. Простите, что вышла из-за стола без разрешения.

Звук его шагов по каменным ступеням казался особенно громким из-за эха.

– Не стоит. Вы были вполне убедительны, демонстрируя полное отсутствие каких-либо познаний о застольных манерах в приличном обществе, и я вас за это хвалю. Но моя мать выразила озабоченность состоянием вашего здоровья и потому я задал этот вопрос.

– Со мной все в порядке, правда. Дело в десерте.

– В десерте? – Гриффин нахмурился. – А что с ним не так? Я и сам терпеть его не могу, однако не настолько, чтобы рыдать.

Полина затрясла головой.

– Это любимое лакомство моей сестры. Я весь день по ней скучаю, но когда передо мной появилось бланманже…

– Вы расклеились, – закончил он и, спустившись еще на одну ступеньку, оказался с ней вровень.

– Точно, – кивнула Полина. – Мне вдруг стало трудно дышать и…

– Ничего не объясняйте: мне знакомо это ощущение.

– Правда?

«Возможно, и вправду знакомо», – подумала Полина, скользнув взглядом по его лицу. Почему она раньше не заметила этих скорбных морщинок в уголках его глаз, этой усталости во взгляде? Теперь она могла поверить, что он знаком с невеселой стороной жизни даже лучше, чем она сама.

– Ничего, все пройдет. Вам скоро станет лучше.

Внезапно стены лестничного колодца словно сдвинулись. Казалось, здесь не хватит места для них двоих. Он занимал собой все свободное пространство: высокий, плечистый, преступно привлекательный. Она остро чувствовала исходящее от него тепло, а еще острее его запах: крепкий, мускусный, невероятно мужской.

– Возможно, нам следует вернуться, – сказала она.

– Подождите. У вас что-то, – он прикоснулся к уголку ее губ, – здесь. Кристаллик сахара, я думаю.

Полина была готова провалиться сквозь землю – так ей было неловко.

Кончиком языка она медленно провела по кромке губ слева направо и обратно.

– Все?

Он сморгнул.

– Нет.

Она похлопала себя по щеке, пытаясь стряхнуть злополучный сахар!

– Позвольте мне. – Обхватив ее щеку ладонью, он большим пальцем провел по губам.

Боже, сжалься. Полина еще никогда в жизни не отъезжала так далеко от дома и сейчас чувствовала себя утлой лодчонкой, потерявшейся в бурном море эмоций. И его прикосновение… Оно было словно брошенный с берега спасительный канат.

Между ними возникла незримая связь.

– Да, – сказал он тихо. – Вам палец в рот не клади.

– Мне уже говорили, что язык мой – враг мой. Думаю, главный враг.

– Не уверен, что я с этим могу согласиться.

– Вообще-то недостатков у меня пруд пруди, – с деланой бодростью сообщила Полина. – Вот вам неполный список: дерзость, упрямство, гордость. Я ужасно неуклюжая, к тому же не прочь ввернуть бранное словцо.

Гриффин коснулся пальцем ее щеки, положил ладонь на затылок и приблизил ее лицо к своему.

– На этой неделе все ваши недостатки превращаются в достоинства.

Слова его лились ей в уши как самая сладкая музыка.

Полина попыталась улыбнуться, но дрожащие губы не слушались. Чувства ее были в смятении, ее бросало из жара в холод, опасение сменилось волнующим возбуждением, возбуждение – тревогой. В голове крутилась безумная мысль, что она ни в коем случае не должна шевелить губами, потому что…

Потому что этот мужчина вот-вот ее поцелует.

Полину целовали и раньше, пару раз, и она знала, как меняется при этом мужское лицо. Едва заметные складки в уголках его губ исчезли, и голова чуть заметно склонилась набок. Веки его потяжелели, опустились ровно настолько, чтобы она могла полюбоваться густотой ресниц, и взгляд сосредоточился на ее губах.

Лицо его было совсем близко, и она почувствовала, что дрожит. Настал момент что-то предпринять: закрыть глаза, если хочет, чтобы ее поцеловали, или ретироваться, если не хочет.

Только вот хотеть не следовало. Она догадывалась, чего избалованный герцог мог ожидать от служанки, и не хотела внушать ему ложные мысли о своей доступности. Но с тех пор как ее целовали, прошло столько времени, а уж доброго слова она не слышала и того дольше.

В конечном итоге Полина нашла компромисс, решив ничего не предпринимать, и будь что будет.

Но он ее так и не поцеловал: отстранился и, прежде чем спуститься по лестнице, бросил:

– Передайте от меня привет герцогине.

– А вы куда?

– В Лондон. Верхом. Сию минуту.

Гриффу удалось найти в конюшне постоялого двора мало-мальски приличного жеребца. Разумеется, его не сравнишь с племенными скакунами из его лондонских конюшен, но этот конь хотя бы выглядел пригодным для долгой дороги по пересеченной местности.

Взошла луна, полная и яркая, так что не придется скакать в темноте. Грифф старался не замечать неудобств от непривычно тонкой попоны и тесноватого в плечах сюртука. Дорога предстояла не самая приятная, но сейчас соображения комфорта волновали его меньше всего: главное – сбежать, и как можно скорее.

Только что на лестнице едва не случилось непоправимое. Она была так близко: теплая, волнующая, трогательно беззащитная. А губы… нежные, розовые, чуть приоткрытые и все еще влажно блестевшие, после того как она коснулась их язычком.

Ему ничего никогда не хотелось так, как поцеловать ее, испытать сладостное блаженство.

Проклятье!

Грифф был уверен, что справился: вот уже несколько месяцев ему удавалось избегать недвусмысленных предложений лондонских красавиц на любой вкус. Так неужели какая-то служанка со смазливой мордашкой, деревенская девка с обляпанным грязью подолом, в обносках, пусть и в сахарной обсыпке, сумела пробить этот защитный панцирь?

Послав коня в галоп, Гриффин вдруг поймал себя на мысли, что недостаточно тщательно продумал стратегию своего дальнейшего существования в совершенно непривычной ему ипостаси Гриффина Элиота Йорка, решившего воздерживаться от зова плоти до конца своих дней. Только теперь он осознал, что это до сих пор давалось ему легко лишь потому, что чувства и эмоции, владевшие им, не оставляли места для низменных влечений. А если и случалось испытывать определенного рода… беспокойство, проблема решалась легко с помощью физических упражнений или самоудовлетворения.

Оглядываясь назад, Грифф признавал: с его стороны было непростительной глупостью даже пытаться убедить себя в том, что получится хранить целомудрие. Следовало предвидеть нечто подобное данной ситуации – ведь не монах же он в конце концов!

Ну почему это произошло именно сегодня?

Что в этой Полине Симмз было такое, что вызвало в нем самый живой отклик? Для девушки без роду-племени она на удивление горда и в то же время умна и честолюбива.

Гриффин в очередной раз напомнил себе, что их связывает лишь сделка, не более того: девчонка ему нужна, чтобы позлить мать, а вовсе не для того, чтобы самому попасться ей на крючок. И его не должны искушать ни ее раскосые кошачьи глаза, ни живость и природная смекалка. Он должен рассматривать эти ее качества лишь с точки зрения полезности для целей, что перед ней поставлены. Точно так же, как, подбирая каменщика, мы оцениваем твердость его руки, меткий глаз и крепость мускулов.

Мысль о каменщике оказалась кстати, потому что сумела направить поток мыслей Гриффина в нужное, полезное русло. Необходимо предупредить слуг, что герцогиня приедет не одна, а с гостьей. К счастью, домоправительница, миссис Томас, понимала хозяев с полуслова, так что можно не сомневаться: к приезду герцогини и ее подопечной будет все готово – и комнаты, и горничные, и еда, и ванна.

Уж что-что, а помыться гостье точно не помешает. И не наспех ополоснуться, чтобы смыть с тела остатки сахара, а полежать в горячей ванне, и подольше, чтобы распарились мозоли на руках и свернулись в завитки коротенькие волоски у нее на висках. И еще ей понадобится брусок душистого мыла и большое пушистое полотенце, чтобы завернуться, когда, искупавшись, поднимется из воды…

Гриффин представил эту картину настолько ясно и четко, что, казалось, даже почувствовал запах лавандового мыла от ее такой нежной, шелковистой кожи… Чтобы вернуть себе самообладание, пришлось остановить коня посреди дороги.

Стука копыт больше не слышно, но сердце ухало едва ли не сильнее и громче.

Почему она? Почему сейчас?

Как и на другие «почему?», «зачем?», «отчего со мной?», он опять не получил ответа. Все эти проклятые вопросы, терзавшие его вот уже три месяца кряду, были не более чем беззвучным криком в темноту. Одно ясно: от себя не убежишь. Сегодня, возможно, ему удалось справиться с искушением, удрать, но уже завтра оно будет жить с ним под одной крышей.

Но это будет только завтра, а до прибытия в Лондон ему предстоит нанести один визит.

Гриффин прибавил ходу – времени оставалось в обрез – и, свернув с главной дороги, по знакомой извилистой тропке помчал коня вперед.

Крохотная деревушка тонула в предутренней серой дымке. Гриффин спешился на зеленой лужайке, радующей глаз весенними первоцветами и, размяв ноги, принялся собирать цветы: покачивающие синими головками колокольчики и желтые стыдливые примулы. Ему все казалось, что букет слишком мал, что нельзя идти туда, куда намеревался, со столь скромным подношением.

На горизонте забрезжил рассвет, и Гриффин поймал себя на том, что пытается отсрочить неизбежное. Эта мысль вызвала у него улыбку: ну что за малодушие, медлить нет смысла.

За белой церковью с островерхой крышей, огороженный каменной стеной, раскинулся на холме погост. Гриффин отворил скрипучую калитку и уверенно направился к неприметной могилке.

Перед тем как опустить на плиту перед крестом из белого известняка свой скромный букет, он постоял возле нее несколько минут в неподвижном молчании, а когда захотел распрямиться, не смог – скорбь как боль зажала его в тиски. Тоска выедала ему душу. Там, в груди, вместо сердца он чувствовал зияющую пустоту, которую никто и ничто не сможет заполнить.

Вот к чему приводит потакание своим желаниям.

Чуть погодя боль отступила, и он снова смог дышать, а перед тем как уйти, поцеловал кончики своих пальцев и приложил их к прохладному зернистому камню.

Вот и ответ на вопрос, как бороться с искушением.

Глава 5

– Мисс Симмз, – заметила герцогиня, – вы своим носом просверлите дыру в оконной раме. Герцогине не пристало так смотреть на что бы то ни было.

Полина послушно отвернулась от окна, вжалась в сиденье кареты и уставилась в одну точку прямо перед собой.

Они провели в пути всю ночь и все утро, и уже перевалило за полдень, когда за окнами показались пригороды столицы. Еще три часа пришлось пробираться по запруженным экипажами улицам Лондона. И все это время Полина не отрываясь смотрела в окно, потому что никогда не видела больших городов, столько стекла, кирпича и… копоти.

И такого количества людей.

Когда экипаж свернул с булыжной мостовой на дорогу, усыпанную кирпичной крошкой, вид за окном изменился: вместо жмущихся друг к другу домов появились нарядные особняки в окружении зеленых газонов. Участки отделялись друг от друга безукоризненно подстриженными живыми изгородями. И тогда Полина поняла, что они подъезжают к дому Халфордов.

Вообще-то Полине доводилось бывать в одном таком вот роскошном доме, только в Саммерфилде, у сэра Льюиса Финча, домоправительница которого иногда нанимала дополнительный штат прислуги для генеральной уборки перед Рождеством или Пасхой. Дом в Саммерфилде был огромным, со множеством флигелей, где хранились собрания разных причудливых вещиц. Каждая пыльная побрякушка стоила, видимо, целое состояние, потому что от девушек, нанятых для уборки дома, требовали обращаться с ними как с бесценными сокровищами.

К тому времени как экипаж подъехал к месту назначения, Полина успела убедить себя в том, что вряд ли столкнется с чем-то таким, о чем не имеет ни малейшего представления.

Но конечно же, ошиблась.

Ни жизненный опыт, ни чьи бы то ни было рассказы не смогли бы подготовить ее к тому, что предстояло увидеть, и как при этом не пялиться по сторонам, она понятия не имела.

Во-первых, дом оказался таким огромным – целых четыре этажа! – что целиком взглядом не охватишь: придется, пожалуй, отступить на добрую сотню ярдов к дальнему концу площади, куда он выходил фасадом. Полина, задрав голову и приоткрыв рот, во все глаза смотрела на этот дом, который был не дом даже, а настоящий дворец. В этот момент лучи предзакатного солнца упали прямо на дом Халфордов, и стекла засверкали, словно грани алмазов, а белый фасад вспыхнул золотым пламенем.

Сказка, просто сказка!

И внутри тоже все было, как в сказочном дворце.

Следом за герцогиней Полина прошла мимо выстроившихся в две шеренги лакеев в нарядных ливреях в холл, где их встречали повар, домоправительница, горничные, посудомойки – одним словом, целая армия слуг. Словно солдаты, они стояли по стойке смирно вдоль стен, разве что честь не отдавали.

Внутреннее убранство поразило Полину не меньше, чем внешний вид. Все стены были увешаны картинами в золоченых рамах. Мягкие пуфы, диваны, кушетки поражали красотой обивки. В этом доме все притягивало взгляд и все говорило о безупречном вкусе хозяев. Деревянные полы, натертые до блеска, покрывали ковры, такие мягкие и пушистые, что ступать по ним было одно удовольствие.

Полине представили домоправительницу миссис Томас, которая при иных обстоятельствах вручила бы ей ведро и швабру и отправила куда-нибудь мыть полы, но сегодня даже сделала реверанс, прежде чем проводить в приготовленную для нее комнату.

Следуя за ней, Полина подумала, что стоило бы прихватить с собой краюху хлеба, чтобы по крошкам найти потом обратную дорогу.

Сначала они поднялись по широкой лестнице до самого верха, потом повернули направо и по более узкой лестнице поднялись еще выше, затем, свернув налево, прошли по коридору. В нижней части стены были обшиты панелями из какого-то благородного дерева, а в верхней – обклеены шелком зеленого цвета. Или все же синего? При дневном свете можно было бы сказать точнее.

Полина считала двери, мимо которых они проходили, и к тому времени как домоправительница остановилась перед одной из них, у девушки уже голова шла кругом.

В комнате было темно, и слава богу, а то в глазах рябило от всего увиденного.

Полина покорно предоставила себя горничной: ее раздели и вымыли, после чего, пребывая в состоянии какого-то странного оцепенения, она забралась в постель, самую мягкую и теплую на свете. Глаза сами собой закрылись, накатила дрема, но перед тем как погрузиться в сон, она успела подумать, что кто-то согрел для нее простыни. Какая беспримерная услужливость! Впервые в жизни не она прислуживала кому-то, а прислуживали ей. В голове не укладывалось, что такое возможно. Наверное, ей все это снится, подумала Полина, и тут же уснула.

И проспала без просыпу несколько часов.

Полина открыла глаза в темноте и обнаружила, что больше не хочет спать. Несколько часов сна, конечно, не могли полностью восстановить силы, и, по правде сказать, она и не чувствовала себя вполне отдохнувшей: тело все еще ломило после долгого сидения в карете, пусть и удобной, с хорошими рессорами. Но еще хуже обстояло дело с головой – слишком много всего невероятного произошло за последние сутки.

Как бы там ни было, сон не шел, и Полина принялась анализировать ситуацию.

Итак, она в доме герцога. Но разве герцог или его матушка назвали бы так этот дворец? Вместо слова «дом» аристократы употребляют какое-то другое, более солидное: «резиденция», «особняк». Еще и названия своим жилищам дают: «особняк Бла-бла-бла». Или «замок Бла-бла-бла».

Полина отодвинула край балдахина и огляделась. К счастью, полная луна светила прямо в окна, которых оказалось аж три, и можно было разглядеть убранство спальни. Возле кровати, в изножье, стоял обитый тканью табурет, пол покрывал пушистый ковер с затейливым красно-золотым орнаментом. Впрочем, в лунном свете краски не казались такими яркими и кричащими. Напрягая зрение, она смогла разглядеть туалетный столик и большое, в полный рост, зеркало в золоченой раме, которое словно поддерживали два мраморных херувима.

Полина тихо присвистнула, и свист ее откликнулся эхом от кессонного потолка. Господи, акустика в этой комнате не хуже, чем в церкви. Впрочем, ничего удивительного: в этой спальне запросто мог бы поместиться весь их домишко вместе с птичником. И это всего лишь гостевая комната, к тому же едва ли самая лучшая. Так каковы же остальные спальни?

На приставном столике она заметила поднос с чаем. Наверное, перед тем как лечь в постель, надо было вызвать горничную, чтобы унесла, но сейчас Полина даже порадовалась, что не сделала этого: глоток прохладного чая с лимоном, говорят, хорошо успокаивает нервы.

Завернувшись в одеяло, девушка соскользнула с кровати, но та оказалась выше, чем можно было предположить, и Полина тяжело грохнулась на пол. Больно ей не было, потому что ковер в этом дворце оказался куда мягче, чем матрас у нее дома.

С запоздалым сожалением она уставилась на маленькую лестницу в изножье кровати, пытаясь вспомнить, как забиралась по ней, когда ложилась спать. Наверное, в спальне герцога лестница еще выше: ступеней шесть, не меньше, – ведь спит он, надо полагать, аж на трех пуховых перинах, застланных шелками, а голова его утопает в пуховых же подушках. Она представила себе герцога в ночной рубашке из багряного бархата и рассмеялась, но тут же перед ее мысленным взором возник совсем иной образ, и этот образ был настолько реален, что она заморгала, решив, что грезит наяву. На картине, представшей ее воображению, не было места ни бархатным ночным сорочкам, ни перинам. Она видела перед собой взъерошенные темные волосы, мускулистую руку, крепко обнимающую подушку, смятую белую простыню, едва прикрывающую бедра, и прорисовывающийся под ней силуэт крепких мускулистых ягодиц.

Опомнившись, Полина попыталась прогнать наваждение. И не смогла. Что тут скажешь? Сколько ни пей холодного чая с лимоном, уснуть, похоже, так и не удастся. Поднявшись с пола, она обмоталась одеялом и выскользнула в коридор, где было гораздо темнее, чем в комнате. Похоже, ей так и не удалось запомнить дорогу. Да и как тут запомнишь что-нибудь, когда на тебя со всех сторон глазеют развешанные по стенам портреты славных предков Халфордов!

Ее землячки наверняка сказали бы, что дом населен призраками. И будто в подтверждение этой мысли где-то над головой послышался скрип, а потом потянуло сквозняком. Волоски на затылке встали дыбом, и Полина судорожно сглотнула.

Налево. Надо повернуть налево. Точно, они пришли оттуда.

Полина медленно, на ощупь, двинулась в выбранном направлении. Судя по тому, что через каждые десять шагов пальцы ее соскальзывали с одной поверхности на другую, там были двери. «Раз, два, три…» – считала она двери в уме, а досчитав до шести, остановилась. Если идет правильно, то уже должна была добраться до лестницы.

Внезапная вспышка света заставила Полину замереть, и сердце ее едва не остановилось в ту же секунду. Призрак какого именно герцога Халфорда так ее напугал? Выставив вперед руку, словно пытаясь защититься от неведомого привидения, девушка приглушенно вскрикнула.

– Мисс Симмз?

Голос, конечно, принадлежал никакому не привидению, а вполне здравствующему герцогу Халфорду. Выходит, это он бродит среди ночи по собственному дому.

В одной руке он держал лампу, а другой закрывал дверь – Полина слышала, как повернулся ключ в замке.

– Что вы здесь делаете? – раздраженно поинтересовался герцог, пряча ключ в карман.

Полину удивил его тон.

– И вам доброго вечера, ваша светлость. До Лондона я доехала прекрасно, спасибо.

Он сделал вид, что не заметил иронии.

– Что вы тут вынюхиваете? Это мои личные комнаты.

– Я не знала, что тут запрещено ходить. И потом, ничего я не вынюхиваю: просто повернула не туда и заблудилась. Сейчас же отправляюсь обратно.

Полина, развернувшись, направилась было туда, откуда пришла, но Халфорд схватил ее за предплечье.

– Это моя мать вас надоумила?

Полина даже не знала, как отвечать: надоумила что – проснуться среди ночи? Или, может, повернуть не в ту сторону?

– Вы ищете, что бы украсть? Да или нет?

– Нет! – Девушка гордо расправила плечи.

– Тогда объясните, почему, когда все спят, вы бродите по дому, притом в той его части, где вам находиться запрещено. – Гриффин поднял лампу повыше и пристально окинул ее взглядом. – И еще у вас виноватый вид.

– А вы похожи на зазнайку, который и мысли не допускает, что может оказаться не прав.

Вообще-то она слегка покривила против истины. В свете лампы черты его лица стали резче, придавая ему изможденный вид, под глазами залегли тени. Глаза его сейчас казались не столько карими, сколько черными. И надменным гордецом он не выглядел, по крайней мере, в эту минуту.

Что бы ни делал герцог в комнате, которую только что запер на ключ, ее это не касалось. Она застала его в тот момент, когда ему не хотелось никого видеть, – застала, можно сказать, врасплох. И по этой причине, что его, такого крупного, сильного мужчину можно застать врасплох, он решил отыграться на ней.

Полина вздохнула.

– Ох уж эти мне герцоги с их проблемами!

– Ваша дерзость мне не по душе, мисс Симмз.

– Ну и плевать!

Он резко привлек ее к себе, и сердце ее заколотилось с утроенной быстротой. Их босые ноги соприкоснулись, и от этого касания ее словно молнией ударило.

– Благодаря своей дерзости я сейчас здесь и нахожусь, или вы забыли? Поэтому вы и выбрали меня, а не одну из благородных барышень, коих было в избытке в таверне. Ведь я идеально не подхожу на роль леди и олицетворяю все то, что вам в женщинах претит.

Он окинул ее оценивающим взглядом с головы до пят.

– Я бы этого не сказал.

Она видела, как поднялось и опустилось у него адамово яблоко, взгляд ее приковала темная впадинка у основания шеи, и отчего-то в этот момент дыхание ее сбилось, стало поверхностным и судорожным. Полине показалось даже, что того и гляди потеряет сознание.

– Можете меня завтра отправить домой, если хотите. Я не воровка, но даже если бы и собиралась вас обокрасть, то не стала бы этого делать в первую же ночь пребывания здесь. Кроме того, не приходится сомневаться, что у вашей домоправительницы имеется опись всего имущества вплоть до мелочей, что хранятся в выдвижных ящиках столов, и что она проводит инвентаризацию с завидной регулярностью. Если бы я и собиралась что-то украсть, то сделала бы это в самый последний момент перед отъездом. Так что, если уж не верите в мою честность, поверьте хотя бы в наличие головы у меня на плечах.

– Я ничему не поверю, пока не услышу правды.

– Какой правды? – Полина поплотнее закутала плечи в одеяло. – Мне не спалось, вот и решила спуститься в библиотеку.

– В библиотеку, значит, – с нескрываемым сарказмом повторил Гриффин. – И я должен в это поверить.

– Да, – просто ответила Полина, хотя готова была вернуться к себе в комнату, лишь бы прекратился этот утомительный допрос.

– Будь по-вашему. – Гриффин еще крепче стиснул ее предплечье и потащил следом за собой по коридору. – Если вам нужна библиотека, мы пойдем туда вместе.

Он злился на нее, на себя, потому что ситуация явно выходила из-под контроля. Искушение оказалось сильнее его.

Не думал он, что искушение явит себя во плоти в темном коридоре прямо перед дверью его спальни. Она вновь предстала перед ним с распущенными волосами, причем выглядела так, словно только что покинула любовное ложе, и ночью, освещенная мягким светом лампы, казалась куда соблазнительнее, чем днем.

Разумеется, все дело в особенности освещения, в призрачной игре света и тени: не могут ее ресницы быть такими длинными. Хотя кто знает, возможно, они удлиняются с каждым произнесенным ею лживым словом.

В библиотеку она собралась – что за нелепая выдумка!

Не могла придумать ничего правдоподобнее!

Словно преступницу под конвоем, он провел закутанную в одеяло Полину по коридору до лестницы и далее вниз, потом по другому коридору почти до конца и, распахнув перед ней двустворчатые двери, пригласил:

– Прошу! Вот вы и на месте. Можете выбрать себе книгу по вкусу, – сообщил он, вручив ей лампу, – а я подожду.

Полина взяла протянутую им лампу и замерла посреди комнаты в благоговейном восхищении. Грифф мог ее понять: собрание книг действительно поражало воображение. Коллекция пополнялась на протяжении веков: каждое новое поколение Халфордов вносило свой вклад. Помещение имело форму правильного шестигранника – прихоть пятого герцога Халфорда, – увлекавшегося к тому же архитектурой, натуралиста-любителя, и было в два этажа высотой. Одну из сторон шестигранника занимала входная дверь, а пять остальных заполняли полки с книгами от пола до самого потолка.

– Ну что же вы, приступайте, – сказал Гриффин.

– Я могу к ним прикасаться? Вы разрешаете? – прошептала Полина.

– Странный вопрос. Разумеется.

Но она так и осталась на месте, в растерянности глядя вверх.

– Даже не знаю, с чего начинать.

– Какие книги вы предпочитаете? – Герцог даже не пытался как-то замаскировать глумливую насмешливость тона. – Вы любите читать философские произведения? Или, может, исторические? А как насчет естествознания? В каких именно областях ваша начитанность проявляется всего полнее?

– Вообще-то мне нравятся стихи. Но начитанной я себя не считаю и никогда ничего подобного не говорила, ваша светлость.

Ну вот, добиться от нее признания труда не составило.

– И тем не менее вы заявили, что ищете библиотеку, – скрестив руки на груди, заметил Гриффин.

– Да. Мне хотелось увидеть книги, читать и не надеялась, возможно, составить список.

Наконец она осмелилась подойти поближе к стеллажу и провести пальцем по корешку какой-то тонкой книжонки в кожаном переплете, но даже не сняла ее, просто дотронулась боязливо, словно опасалась, что она от прикосновения рассыплется в пыль.

– Вы знаете, как организована ваша коллекция?

– Вообще-то нет, но, полагаю, книги подобраны по тематике. Мой дед составил нечто вроде каталога, но я никогда не давал себе труда его изучить, да и заглядываю сюда редко.

Полина приподняла лампу, и Гриффин увидел ее удивленное лицо.

– Вы хотите сказать, что обладаете всем этим богатством… – Она широким жестом обвела помещение. – … и не читаете?

Он безразлично пожал плечами.

– Мои предки были бы мной разочарованы – я это и без вас знаю.

– А сколько может стоить это собрание, вы знаете?

Гриффин уже не пытался искать логику в ее вопросах, да и, надо сказать, ночью у него вообще было плохо с аналитическим мышлением.

– Полагаю, стоимость книги зависит сразу от нескольких факторов: содержания, переплета, качества бумаги… Романы могут стоить крону или две, а вот полное собрание сочинений по истории Древнего Рима…

Полина жестом остановила его:

– Не думаю, что мне захотелось бы иметь историю Рима.

– Римляне не были такими скучными ребятами, как вы можете подумать, – возразил Гриффин (по правде сказать, история была одним из немногих предметов, которые он изучал не без удовольствия).

– Как скажете. Только я вот сомневаюсь, что даже самые начитанные из барышень, приезжающих в Спиндл-Коув, стали бы читать на каникулах историю Рима.

Грифф наблюдал, как она, подсвечивая корешки книг лампой, поднимается по приставной лестнице на колесах, а потом, повесив лампу на специальный крюк, наклонив голову, читает названия. Волосы ее в круге света походили на сияющий золотистый поток, струящийся по одному плечу, открыв с другой стороны шею, изящную, точеную, словно изваянную из мрамора.

– Вы хотите привезти книги в Спиндл-Коув?

– Да. Столько, сколько смогу. Видите ли, я собираюсь потратить свою тысячу фунтов… ну, если не всю, то часть суммы… Впрочем, не важно.

– Что значит «не важно»? Вы собираетесь потратить деньги на книги, а потом… Что потом?

Полина вздохнула.

– Если скажу, то вы надо мной посмеетесь, а я вас, в свою очередь, возненавижу на всю оставшуюся жизнь.

– Не буду смеяться, честное слово!

Она посмотрела на него с сомнением, и он поспешил исправиться:

– Хорошо, возможно, мне и станет смешно, но я постараюсь этого не показать, так что ненавидеть меня вам не придется больше пары дней.

– Я хотела бы дома, в Спиндл-Коув, открыть платную библиотеку.

– Платную библиотеку, – повторил Гриффин и… не рассмеялся вслух.

– Да. Буду выдавать книги на дом леди, что приезжают к нам на отдых. И поскольку у меня в этом деле нет опыта, я надеялась почерпнуть кое-какие идеи здесь, у вас. Теперь-то вы верите, что я не пыталась у вас что-то украсть?

Он действительно ей поверил. Библиотека для старых дев? Даже очень изощренной лгунье до этого не додуматься.

– Ладно, прошу прощения: я в вас ошибался.

– Вы просите у меня прощения? – Казалось, девушка была потрясена. – Не эти слова ожидала я услышать из ваших уст.

– Тогда вы во мне ошибались. – При всех своих недостатках Грифф был в состоянии открыто в них признаться.

– Возможно. – Полина задумчиво пожевала нижнюю губу. – Ну, тогда, может, ваша светлость, вы мне что-нибудь порекомендуете? Что вы сами любите читать?

– С меня хватает деловой переписки. Боюсь, на все остальное просто нет времени.

В качестве демонстрации Грифф взял с приставного столика газету и отшвырнул в сторону. Ему даже стало немного стыдно. Каждое утро его слуга Хиггс тщательно разглаживал газетные страницы для удобства хозяина, а тот редко удостаивал их даже взглядом.

Гриффин подошел к письменному столу и зажег пару свечей. На столе лежали сломанные часы, с которыми он давно собирался повозиться. Ей-богу, ему бы следовало родиться в семье ремесленника – он всегда чувствовал себя намного лучше, когда руки его были заняты чем-то полезным.

– Но если бы у вас было время на чтение, что бы вы выбрали?

– Пьесы, – ответил Гриффин первое, что пришло в голову.

– Да, пьесы, пожалуй, подошли бы для библиотеки. Леди в Спиндл-Коув любят театральные постановки. – Придерживая одеяло одной рукой, другой, свободной Полина толкнула стремянку, чтобы та подкатилась к другой полке. – Вы часто ходите в театр?

– Последнее время нет.

– Значит, раньше ходили часто. – В голосе ее звучал неподдельный интерес. – А что изменилось? Когда вы были в театре в последний раз?

Гриффин замер с отверткой в руке. Никто не расспрашивал его об этом, никто, даже собственная мать, и было ощущение, словно его ни с того ни с сего окатили ледяной водой. Сначала он разозлился, но потом, как ни странно, испытал нечто вроде облегчения и даже отчасти благодарность.

Приятели Гриффина, люди его круга, не могли не заметить в нем перемены, но если между собой и строили предположения, что могло эти перемены вызвать, то прямо его об этом никто не спросил, и трудно сказать, по какой причине: то ли храбрости не хватило, то ли не так уж он был им интересен.

А вот Полина Симмз решилась задать ему этот вопрос, из чего следовало, что он ей интересен, и от этого, как ни странно, на душе у Гриффина сделалось теплее. Был даже момент, когда он хотел так же прямо на ее вопрос ответить, но все же отказался от этой мысли. Чтобы герцог исповедовался перед служанкой? Даже для Гриффина, считавшего себя человеком передовых взглядов, это было бы слишком. Кроме того, у него тоже была своя гордость. Мисс Симмз приходилось терпеть не одну лишь нужду, но и насилие отца. Она не только зарабатывала себе на жизнь, но и была единственной опорой для своей умственно отсталой сестры и при этом не сделалась забитой и жалкой: и гордости у нее хоть отбавляй, и довольно своеобразного чувства юмора. Чего он ждал? Что эта девушка пожалеет его за то, что пропустил несколько театральных премьер, тогда как сама ни разу не была в театре? Нет, скорее осудит за нытье, опять сказав что-то наподобие «ох уж эти герцоги с их проблемами!».

Гриффин выкрутил еще один крохотный винтик на часах.

– Не думаю, что вас это как-то касается…

– Да, я знаю, – поспешно заметила Полина. – Вы правы, снова лезу не в свое дело. Надо бы держать язык за зубами, только вот не получается. Просто знаете, ваша светлость, среди всех этих старинных, покрытых пылью книг вы сами мне кажетесь книгой – причем самой непонятной и загадочной. Как только я начинаю думать, что понимаю вас, вы снова ставите меня в тупик.

– Мисс Симмз, я самый обычный мужчина, ничего особенного во мне нет.

Гриффин отодвинул в сторону наполовину разобранные часы, решив, что пора закончить этот разговор и проводить ее обратно в комнату, но в этот момент поднял глаза и увидел… ее, всю. И потерял дар речи.

Она стояла на самой верхней площадке приставной лестницы. Одеяло, соскользнув с плеч, валялось на полу как пушистое облако, а она словно парила над ним в одной лишь тонкой, почти прозрачной от ветхости, льняной рубашке. Впрочем, почему «почти»? Совершенно прозрачной, ничего не скрывавшей.

Оказывается, фигура у нее вовсе не мальчишеская, а просто очень изящная и миниатюрная. Груди напоминали налитые яблоки и венчались темными сосками, а от гладкого, с плавным изгибом живота невозможно было оторвать взгляд. Она приподнялась на цыпочки, потянувшись за очередной книгой, и, казалось, Гриффин никогда не видел ничего прекраснее ее изогнутой стопы, стройной икры и упругих округлых ягодиц.

Нет, ее фигура не была пышной, как на картинах Рубенса: ни один художник не стал бы изображать Полину Симмз раскинувшейся на белых простынях, но в ней чувствовалась какая-то первобытная сила, бьющая ключом энергия. Будь Гриффин художником, написал бы ее в образе танцующей нимфы или Дианы-охотницы. Красота ее тела лучше всего выявлялась в движении, и желательно без одежды.

Ну вот, случилось то, чего он так боялся: воображение заработало с лихорадочной силой.

Полина развернулась, и они оказались лицом к лицу.

«Сосредоточься на ее глазах, – приказал себе Гриффин. – Смотри только в глаза и никуда больше!» У нее действительно чудесные глаза: зеленые, как молодая листва, с необычайно длинными ресницами. Ему не пришлось прилагать особых усилий, чтобы смотреть в них, но вот чтобы только… и не опускать взгляд на эти маленькие упругие груди, на манящий темный треугольник между бедрами…

Проклятье!

Он же вовсе не святой, а самый обычный мужчина из плоти и крови, поэтому тело его среагировало вполне однозначно и стремительно. Неужели она не понимает, что стоит перед ним почти голая? Скорее всего нет, иначе мигом соскочила бы со стремянки и закуталась в одеяло.

– Где тут романы? – между тем продолжала Полина свои изыскания, по-деловому опершись локтем о перекладину стремянки.

И тут Гриффина осенило – если она не замечает его взглядов, значит, можно смотреть на нее сколько душе угодно, чтобы запастись впечатлениями на месяцы вперед, будет чем подстегивать воображение, когда тело и душа того потребуют.

– Думаю, вон там, – буркнул он довольно неприветливо и передвинул часы на столе, закрывшись ими как щитом, из-за которого можно было, оставаясь для нее невидимым, вволю наслаждаться зрелищем. При этом Гриффин отдавал себе отчет, что поступает дурно. Тот, кто ведет счет его прегрешениям там, наверху, наверняка сделал очередную зарубку.

– Так, может, все же порекомендуете что-то из ваших любимых романов?

– Вряд ли…

Ну кому, скажите на милость, понравится, когда женщина, которую ты раздеваешь взглядом, ведет себя с тобой словно с подружкой?

– Я тоже романы не очень люблю, – продолжала как ни в чем не бывало Полина. – Те несколько книг, что я пробовала читать, были для меня словно темный лес – того и гляди заблудишься. Стихи – другое дело: и слова красивые, и в душу западают, и запоминаются легко. В прошлом году к нам в Спиндл-Коув приезжала одна дама, которая считала себя поэтессой. Ее собственные стихи были ужасными, но вот книжки, что она по рассеянности оставляла в таверне, мне понравились. Я кое-что выучила наизусть, чтобы потом читать сестре.

– И какие стихи ваши любимые? – Гриффину это было совершенно неинтересно: главное – чтобы не задавала вопросы ему, а говорила сама.

Полина помолчала пару секунд, потом продекламировала:

На вольной воле я блуждал

И юной девой взят был в плен.

Она ввела меня в чертог

Из четырех хрустальных стен.

Гриффин отложил отвертку в сторону, а она продолжала, причем голос ее приобрел какую-то удивительную бархатистую мечтательность:

Чертог светился, а внутри

Я в нем увидел мир иной:

Была там маленькая ночь

С чудесной маленькой луной.

Гриффин уставился на то, что осталось от часов, и ему вдруг представилось, что не часы это вовсе, а тот самый хрустальный чертог из одноименного стихотворения Уильяма Блейка. И там, внутри, все было как в стихах:

Иная Англия была,

Еще неведомая мне, —

И новый Лондон над рекой,

И новый Тауэр в вышине.[1]

Грифф чувствовал себя как-то странно, словно пусть не до конца, но все же попал под влияние волшебных чар хрустального чертога.

– А с этого момента все пошло куда-то не туда, – с горечью констатировала Полина. – Но первые два четверостишия мне нравятся. Нарядная шкатулка из хрусталя, а в ней целый сказочный мир – мне нравится ее представлять, когда я мою посуду в таверне. Или, к примеру, когда помогаю разродиться кобыле, засунув в нее руку по локоть.

Гриффин оторвал взгляд от часов ровно на мгновение, но и этого мига хватило, чтобы перехватить ее озорную улыбку.

– Ну и как вы думаете, из этого может что-то получиться?

«Нет. Нет, колдовское создание. Ничего у тебя не получится. Никогда. Ни за что».

– Вы имеете в виду платную библиотеку, полагаю?

Она кивнула.

– Я, знаете ли, уже все спланировала. На площади есть одна пустующая лавка, там, где раньше была аптека. И полки там уже есть, и прилавок прочный. Надо только дерево отполировать, окна помыть и занавески поменять, чтобы света побольше стало. И еще пару стульев прикупить для тех, кто захочет присесть. Впрочем, – добавила она уныло, – к чему весь этот лоск наводить, если моя задумка не будет приносить прибыль.

– И вы хотите услышать мое мнение?

– Если вы платите мне тысячу фунтов, то, верно, не захотите, чтобы я пустила ваши деньги на ветер, так ведь?

Гриффин сдержанно засмеялся.

– Вы представить себе не можете, сколько денег я сам пустил на ветер.

– Просто скажите мне честно, что вы думаете. Пожалуйста.

Гриффин задумчиво смотрел на крохотные шестеренки: корпус часов он раскрутил и теперь добрался до часового механизма.

– Честно говоря, я не тот человек, кто мог бы дать вам добрый совет. Не сомневаюсь, что старые девы выстроятся в очередь за вашими романами и виршами, но меня лично если книги и интересовали, то лишь те, что называются пикантными. Иными словами, книжки с непристойностями.

– О, ваша светлость, вы просто гений!

Грифф с озадаченным видом откинулся на спинку кресла. Никто в жизни ему не говорил ничего подобного – ну разве что в постели…

– И что же именно во мне гениального?

– Платная библиотека, полная непристойных книжек! Это как раз то, что мне нужно. Я хочу сказать, что не обязательно все книги в моей библиотеке должны быть непристойного содержания, но многие – непременно. Любые скучные нравоучительные книжки эти дамочки могут получить и дома, верно? Но они приезжают в Спиндл-Коув как раз для того, чтобы нарушать правила.

У Гриффа сохранилось достаточно яркое воспоминание об увиденном в таверне: как все эти добропорядочные барышни вырывали страницы из книги о правильном поведении и использовании для изготовления чайных подносов. Да, он легко мог представить себе, как эти леди выстраиваются в очередь за неприличными книжками.

И теперь, предложив мисс Симмз столь неоднозначный выбор литературы для платной библиотеки, он взвалил на себя ответственность за растление целой армии старых дев. Как же низко он пал!

– Так где же эти ваши любимые книги? – Не дожидаясь ответа, Полина устремила взгляд на самую высокую полку. – Полагаю, вы запрятали их куда-нибудь подальше или даже заперли, а ключ носите с собой.

Гриффин рассмеялся.

– Если бы я и вправду хранил такого рода литературу в тайнике, то вам о его местонахождении уж точно бы не сказал.

– Отчего же? Я ведь не леди и к тому же вовсе не так невинна, как может показаться.

Только не это!

– Уже очень поздно, мисс Симмз.

– Скорее рано.

– Скажем так: уже очень темно, а вы едва одеты, да и мы наедине. – Если они начнут изыскания в области эротической литературы, то эта ветхая рубашонка на ней едва ли долго продержится. – И я не благородный принц, если вы помните.

Щеки ее вспыхнули.

– Вы могли бы по крайней мере назвать хотя бы несколько.

Гриффин в раздумье забарабанил пальцами по столу.

– «Молль Флендерс», «Фанни Хилл», «Монах», «Житейские премудрости для молодых особ» в хорошем переводе. Хватит для начала?

Симмз закрыла глаза.

– Все, запомнила.

– Вы не хотите ничего записать?

– Мне это без надобности. У меня хорошая память.

Полина перегнулась через перила лестницы, внимательно пробегая взглядом по корешкам на полке, и казалось, будто она парит в воздухе. Грифф затаил дыхание. Эта летящая поза, струящиеся волосы цвета бренди, изящный силуэт произвели на него неизгладимое впечатление. В паху все стало тверже того стола красного дерева, за которым он сидел.

– Ага! Вот то, что точно поможет уснуть. – Полина взяла книгу с полки. – «Методы бухгалтерского учета».

– Верный выбор, если у вас бессонница, – рассмеялся Гриффин. – Но шутки в сторону: я одобряю ваши планы и, хорошая у вас память или нет, советую все записывать. И ничего не давайте в кредит. А если уж все-таки решите дать кому-то в долг, требуйте залог. Имейте в виду: представители аристократии – самые необязательные и ненадежные в финансовом отношении.

Полина бросила на него тревожный взгляд.

– Вы-то сами от кредиторов не бегаете?

– Согласно последним данным, я один из самых богатых людей в Англии: в частности, четвертый в списке, так что бегать от кредиторов мне без надобности.

Полина прижала книгу к груди и, наклонив голову, глубоко вдохнула, а встретив недоуменный взгляд герцога, пояснила:

– Мне нравится, как пахнут книги. Вы находите это странным?

– Да. Немного.

Гриффин умолчал, что это его к тому же странным образом возбуждало. То, что сейчас между ними происходило, уже нельзя было даже условно считать дружеской болтовней в библиотеке. Все это куда больше походило на флирт. И пожалуй, он испытывал к ней еще и дружеские чувства, смешанные с острым, сильным, неотвратимым физическим влечением.

Но что бы между ними ни происходило, это должно закончиться здесь и сейчас.

Гриффин отодвинул разобранные часы и, поднявшись с кресла, поспешил отступить в тень, дабы скрыть свидетельство своего возбуждения.

– Я вас провожу, мисс Симмз. Уже действительно очень поздно, а моя мать, можете не сомневаться, много чего для вас приготовила на завтра.

– Насчет этого не переживайте, мне не составит труда доказать ей, что я совершенно безнадежна.

– Вот и славно.

Она спустилась на две ступеньки ниже.

– И чтобы доказать это, я даже не стану делать реверанс, перед тем как покинуть эту комнату.

– Прекрасное начало. Если вы хотите еще бо#льших потрясений, начните обращаться ко мне по имени.

Она как-то странно на него посмотрела.

– Вы это серьезно?

Гриффин поморщился: похоже, снова просчитался, хотя не имел в виду ничего дурного – просто лишний раз собирался указать матери на иллюзорность ее надежд превратить неотесанную деревенщину в леди. Но мисс Симмз, похоже, сочла себя польщенной и, возможно, даже вообразила, что теперь они приятели. Чрезмерная фамильярность всегда таит опасность – ему ли об этом не знать…

Кстати, об опасности.

– Осторожно! Нижняя ступенька…

Поздно!.. Она покачнулась и вскрикнула.

Глава 6

Время остановилось. За долю мгновения перед внутренним взором Гриффина пролетело все, что сейчас произойдет: она оступится на последней ступеньке, уронит книгу, беспомощно взмахнет руками, возможно, скользнет пальцами по стремянке, но ухватиться за нее не успеет, по инерции качнется вперед… и упадет на пол лицом вниз.

Поскольку высота небольшая – всего несколько футов, – она, разумеется, останется жива и даже, возможно, все обойдется без серьезных травм…

Добраться до финала сознание его не успело – тело пришло в движение раньше.

Опершись ладонью о спинку, Грифф стремительно перепрыгнул диван, широко развел в сторону руки и приземлился возле стремянки, успев в последний момент поймать ее в объятия и тем самым предотвратить падение.

Она рухнула к нему на грудь, и хотя ее жизни и здоровью уже ничто не угрожало, он все никак не мог заставить себя отпустить ее.

– Вот это да! – выдохнула Полина, окинув взглядом расстояние, которое он преодолел в прыжке. – Да вы настоящий атлет.

– Пустяки, – заметил он скромно.

Разумеется, только так и мог ответить настоящий мужчина. Не сообщать же ей, что в прыжке он потянул мышцу и она непременно дает о себе знать. Но Гриффин не думал о боли – его тревожили иные ощущения, куда более острые.

Видит Бог, любоваться ею было приятно, но держать в объятиях приятнее стократ. Соски ее упирались ему в грудь и требовали неотложного внимания, и не просто внимания, а немедленных действий.

С каким бы удовольствием сейчас он их ублажил!

– Ну, я бы не сказала, что это пустяки, – заметила мисс Симмз, обхватив руками его за шею. – Вы вон никак отдышаться не можете.

– Как, впрочем, и вы, – парировал Гриффин.

– Верно, – согласилась мисс Симмз и улыбнулась ему нежно и застенчиво, чем несказанно удивила. С трудом верилось, что эта девушка с характером способна вот так улыбаться. – У вас впечатляющая реакция.

Какая славная подача! Ему бы ответить привычное: «Вы и представления не имеете насколько…» – или, к примеру: «Годы тренировок даром не прошли», – но отчего-то как раз сейчас у него пропала охота упражняться в острословии. Его вдруг посетила абсурдная мысль: все эти годы активных занятий фехтованием, боксом, верховой ездой, то есть всем тем, что принято считать пустым времяпрепровождением, не были потрачены бесцельно – они готовили его к этой самой минуте, к тому, чтобы именно эта девушка оказалась в его объятиях.

– Не мог же я допустить, чтобы вы пострадали, – сказал себе Гриффин, не осознавая, что произнес это вслух.

– А я думала, благородные порывы вам не свойственны.

– И правильно думали!

Из соображений порядочности давно уже следовало ее отпустить. Но пусть он и чувствовал себя похотливым сатиром, ему нравилось ощущать, как она льнет к нему, причем так, словно весь мир превратился в сплошную ледяную пустыню и тепло его тела – единственное, что даст ей шанс остаться в живых. Сейчас так легко верилось в то, что он ей нужен, что она нуждается в тепле его рук, его губ, его разгоряченного дыхания, как в воздухе.

Поразительно, какие кульбиты может совершать распаленное похотью сознание! Он почти сумел убедить себя в том, что поступит благородно, если поцелует ее в спелые упругие губы.

Почти, но не совсем.

– Я сейчас опущу вас на пол.

Она кивнула и вдруг прижалась губами к его губам.

С ума сойти! Она сама сделала то, о чем он лишь мечтал.

Этот поцелуй накрыл его как океанский прибой, как волна, сокрушающая дамбы. Губы ее были сладкими, как спелые ягоды, а сама она пахла, как выбеленный на солнце лен.

Даже когда поцелуй завершился, чувства его пребывали все в том же смятении, каждый нерв тела звенел от напряжения. Основной инстинкт напомнил о себе с неумолимой силой.

Ему хотелось еще. Ему хотелось большего.

Похоть была его доброй старой знакомой. Он знал, что стоит за участившимся пульсом, за обостренным обонянием и вкусом, не говоря уже о шевелении в штанах, но сейчас к знакомым ощущениям добавилось и нечто новое: теснение в груди, там, где сердце… Словно сердце его узнало ту, которую готово в себя принять.

И Гриффин испугался.

Опустив ее на пол, он отвернулся и, коснувшись рукой губ, растерянно произнес:

– Что это было, черт возьми?

– Я вообще-то думала, что у вашей светлости больше опыта в таких делах, но, раз уж вы спрашиваете… это был поцелуй, как мне кажется.

Гриффин провел рукой по волосам.

– Этого не должно было случиться.

– Нет, не должно. Но случилось. И это было… хорошо.

Он стремительно обернулся к ней.

– Хорошо? Вы так считаете?

– Ну, я хотела сказать, что все удачно сложилось. – Полина судорожно сглотнула. – Вы же не станете отрицать, что между нами возникло определенного рода напряжение. Вот я и подумала, что поцелуй, возможно, его ослабит…

Он уставился на нее так, словно у нее вдруг выросли рога.

– Вот, значит, как…

– Ну ладно, теперь-то уж что об этом… – Она отвернулась и виновато пожала плечами. – Все позади, и ничего такого особенного и не произошло, так что не стоит беспокоиться.

О чем это она? Ничего особенного не произошло? Не стоит переживать?

Поразительно, с какой легкостью ей удается его унижать. Может, стоит вручить ей нож для вскрытия конвертов и предложить провести вивисекцию, используя его вместо подопытного животного?

Полина наклонилась, подняла с пола книгу, что нечаянно уронила, и, прижав ее к груди, повернулась к нему.

– Спокойной ночи, ваша светлость.

«Отпусти ее, – приказал себе Гриффин. – Пусть себе идет. Пусть все закончится».

– Вы не можете судить по одному поцелую.

Гриффин сделал шаг вперед. Никакая логика и никакие соображения здравого смысла уже не могли его остановить. Он понимал, что совершает неимоверную глупость, но ничего не мог с собой поделать.

– Не могу? – переспросила она.

– Не можете. То был не настоящий поцелуй, а лишь пародия на него. Если бы я поцеловал вас как должно, у вас был бы повод для беспокойства, мисс Симмз.

– Правда?

Он приближался к ней медленно и говорил тихо, с прохладцей.

– Еще какой повод. Настоящий поцелуй растормошил бы вас в самых потаенных местах. После него вы бы всю ночь уснуть не могли, места бы себе не находили в постели, не знали бы, куда деться от… – Гриффин сделал паузу, подыскивая женский эквивалент болезненно возбужденному члену. – От трепета.

Брови ее приподнялись, в глазах появились озорные огоньки. Похоже, он опять промахнулся и, вместо того чтобы напугать, всего лишь насмешил.

– От трепета?

– Да, – с решительным кивком подтвердил он. – От трепета.

Она едва сдерживала смех.

Грифф не желал верить в то, что это происходит с ним. Что за чушь он несет? «Трепет» – вычурное дурацкое словечко, от которого за версту несет сентиментальностью. Но какую бы глупость ни сморозил, отступать ему некуда. Он герцог, в конце концов, и находится в собственном доме, а она всего лишь служанка. Пришло время им обоим вспомнить, кто есть кто.

Но ведь мисс Симмз не просто служанка – вернее, не прислуга в его доме. Да, она не принадлежит к избранному кругу аристократии, но у нее были достойные устремления, деловая хватка, на удивление хороший вкус в том, что касается поэзии… и еще восхитительное тело.

Она манила его, как сладкая спелая ягода манит заблудившегося в лесу изголодавшегося странника.

«Это она», – шепнул ему внутренний голос.

«Отстань!» – отмахнулся Грифф.

– Трепет, – задумчиво повторила Полина.

Гриффин кивнул, поскольку был совсем не против, чтобы она смеялась. Когда она произносила это глупое слово, ее язычок так эротично высовывался и это очень его возбуждало.

Задумчиво покусав губу, Полина покачала головой и сообщила:

– Не знаю, испытывала ли я когда-нибудь этот самый трепет, ваша светлость. Возможно, такие ощущения свойственны только дамам высшего света – я же не обладаю необходимой для этого утонченностью.

Он неожиданно положил ладонь ей на затылок, пропустил между пальцами шелковистые пряди и привлек к себе для поцелуя, желая показать, что ее слова – полная чушь.

Так вот что такое «трепет»! И вот что такое в его представлении поцелуй: это не просто прикосновение губ, жаркие, страстные объятия, цель которых напомнить, что она всецело в его власти, отбить всякое желание сопротивляться.

Он целовал ее методично и при этом упоенно, словно исполнял приговор, который сам же вынес, который она заслужила. Двадцать хлестких ударов языком… Откуда ему знать, что это наказание для нее сродни блаженству, как раз то, что ей нужно, чего требует каждая ее косточка, каждая мышца, каждый нерв!..

«Да. Спасибо тебе! Можно еще?»

Те несколько мгновений после того, как она его поцеловала, стали самыми жуткими, самыми унизительными мгновениями в ее жизни. Он повел себя так, словно она совершила что-то ужасное, что-то непростительно глупое. Зачем она это сделала, Полина и сама не знала: скорее из благодарности за то, что он открыл для нее, простой служанки, эту огромную бесценную библиотеку, и за то, что, когда она поведала о своей тайной мечте, выслушал без насмешки и даже дал дельный совет.

Он не мог знать, как много это для нее значит.

А потом этот дерзкий маневр…

Когда она оказалась к нему так близко, блеск в его глазах навел ее на очень странную мысль. Едва ли эта ночь была первой, когда он бродил без сна по темным коридорам в полном одиночестве. И то, что она своим появлением нарушила его одиночество, расстроило его совсем не так, как он пытался показать, а может, и не расстроило вовсе – обрадовало.

И главное – поцелуй: это как раз то, что ему сейчас нужно. Она понимала: он тоже хотел, чтобы его спасли, вот только от чего – не знала.

Разумеется, он скорее согласился бы спать на гвоздях, чем признался в этом. Могла бы догадаться, какой будет его реакция, прежде чем лезть к нему с поцелуями. Все мужчины – гордецы, а уж герцоги – втройне. И меньше всего на свете им нравится признаваться в собственных слабостях.

И потому он обернул ее оружие против нее самой – ответил поцелуем на поцелуй, – только его поцелуй не имел ничего общего с ее. Он целовал ее со знанием дела, методично, подчиняя какой-то свой цели. И, признаться честно, Полина ничего не имела против.

Он прижимал ее к себе так тесно, одной ладонью поглаживая по спине, чуть сжимая рубашку, а другой ероша волосы. Потом ей придется долго-долго расчесывать их, но оно того стоило: ощущения были такие острые, что наслаждение почти граничило с болью.

Тепло его мощной груди воспламеняло ее, превращая соски в тугие острые пики. Между ними не было иных преград, кроме нескольких слоев тонкой ткани, но и эта преграда раздражала. Ей так хотелось быть к нему еще ближе, что она прижималась к нему, надеясь утолить желание, которое пронзало тело.

Когда она обхватила его руками, он застонал, и этот низкий вибрирующий звук отозвался в ней эхом и опустился вниз, оседая глухим гулом в развилке скрещения бедер. Она вжалось в него еще теснее, а он пробормотал:

– Вот так, то, что надо.

Так оно и было, она тоже это чувствовала – словно их тела сошлись как две половинки одного целого.

Гриффин уже не целовал ее: они целовали друг друга, наслаждаясь, утешая, пробуя на вкус…

Губы его уже не были столь настойчивы, движения стали более плавными, игривыми. Языки их сплетались в медленном чувственном танце. Она ухватила край нагретой теплом его тела сорочки: такая мягкая ткань, и столько силы в том, кого она облекает. Ею вдруг овладело ненасытное, жадное любопытство. Она захотела узнать о нем все. Интересно, его тело такое же загорелое, как лицо, или бледное, как мрамор? Есть ли у него волосы на груди? Отчего так сильно бьется его сердце?

«Хватит!» – приказала себе Полина, поскольку любопытство уводило ее все дальше вниз в буквальном смысле.

Судя по всему, он не отличался подобной щепетильностью.

И когда его ладонь, скользнув вниз по спине, добралась до ее ягодиц и по-хозяйски крепко стиснула, Полина едва сдержала стон удовольствия.

Удивительное дело, она всегда считала свое тело угловатым, но он заставил ее ощутить себя совсем иной – женственно-округлой. Никогда она еще не чувствовала ничего подобного, ни разу в жизни, не чувствовала себя такой желанной. Она откуда-то знала, что нужна ему, нужна отчаянно сильно, хотя он вообще вряд ли в чем мог нуждаться.

Когда он, наконец, прервал поцелуй, губы ее припухли и даже побаливали, в уголке саднило от его щетины, и она прикоснулась к этому месту языком. Наверное, пройдет не один час, когда она перестанет ощущать на губах его поцелуй.

А может, и не один год.

– Мисс Симмз, это нехорошо, – все еще не вполне отдышавшись, произнес Гриффин.

Полина усмехнулась.

– Если это нехорошо, то что же тогда хорошо? Приложи вы чуть больше стараний, и я бы, пожалуй, не выжила.

– Нет-нет, вы неправильно меня поняли. Я поступил с вами дурно: нанял вас, воспользовался своим преимуществом. – Он отвернулся и провел рукой по волосам. – Если мне нужна… компания, не составит труда ее найти. Я никогда не испытывал нужды в том, чтобы о…

– Опускаться до общения с такими, как я? – Полина плотнее завернулась в одеяло. – Если вы хотели деликатно указать мне на мое место, то вам это не удалось.

Почему мужчинам непременно надо все разрушать? Ответ напрашивался сам собой: потому что глупые женщины им это позволяют.

– Послушайте, я всего лишь пытаюсь сказать, что больше этого не произойдет. И еще – что я сожалею.

– Сожалеете о том, что меня поцеловали? Или о том, что этого больше не произойдет?

Гриффин бережно поправил одеяло у нее на плечах.

– И о том, и о другом.

Колеблющееся пламя свечи выхватывало из тьмы его лицо, такое несчастное сейчас. Если ему действительно не составляло труда найти себе компанию, а после их поцелуя Полине как-то с трудом в это верилось, почему он бродил в одиночестве по темным коридорам собственного дома, а не проводил время в объятиях любовницы?

Для убежденного холостяка, так дорожившего своей свободой, он как-то странно этой самой свободой распоряжался.

– Ничего такого между нами не было: подумаешь, какие-то поцелуи. Это же мелочь, пустяк.

Гриффин впился в нее взглядом.

– Вы сами-то себя слышите?

Полина не поняла суть вопроса.

– У вас превосходная дикция и идеально правильная речь.

– Правда? Надо же! – Полина зажала рот рукой и рассмеялась. – Это все благодаря вам: вы научили мой язык работать как положено.

Гриффин не оценил ее остроумие.

– Да не переживайте вы, ваша светлость, – со вздохом встретив его мрачный взгляд, заметила Полина. – Назови это как угодно – хоть пустяком, хоть мелочью, суть от этого не меняется: поцелуй всего лишь поцелуй.

«Лгунья!» – пропищал тоненький голосок у нее в голове.

– Меня уже целовали и до вас, – добавила Полина.

«Лгунья, лгунья! Тебя никогда не целовали так…»

– Я не настолько наивна, чтобы придавать какому-то поцелую слишком много значения, – заметила она для пущей убедительности.

«Лгунья, лгунья, лгунья!»

Гриффин наконец кивнул:

– Вы правы, у каждого из нас своя цель. Вы стремитесь открыть библиотеку с книгами непристойного содержания, а я, как и прежде, стараюсь наполнить непристойным содержанием свою жизнь, и женитьба будет тому лишь досадной помехой. Пусть все остается как есть. Главное – чтобы эта неделя не закончилась неожиданно нашей помолвкой. Но, видит Бог, это уже совсем из области невероятного.

Закрыв двери, он вновь обернулся к ней лицом, взгляды их встретились, и Полина выдавила смешок, прозвучавший фальшиво даже для ее собственных ушей:

– Да перестаньте вы себе льстить! Ваш поцелуй не был так уж хорош.

Итак, последнее слово осталось за ней! Полина помчалась по лестнице вверх, словно хотела поскорее убежать от голоса в голове, который укоризненно твердил: «Лгунья, лгунья…»

Глава 7

К середине следующего утра у Полины в голове успел сложиться довольно внушительный список запретов для герцогини: не сквернословить, не плеваться, не обслуживать себя за столом, не прогибаться (во всех смыслах слова), не говорить о своих внутренних органах в присутствии мужчины.

Но были и хорошие новости. Герцогине не полагалось выполнять никакую домашнюю работу: носить воду, кормить кур, доить коров, загонять в хлев поросят, готовить еду – как себе, так и кому-либо другому, – и это здорово.

А когда наставница неожиданно вошла к ней в спальню, Полина сделала еще одну мысленную зарубку: герцогиня не стучит и не спрашивает разрешения.

Вздрогнув от неожиданности, Полина спрятала под подушку учебное пособие по ведению бухгалтерского учета, но вовсе не потому, что считала это чтение чем-то предосудительным, а потому, что затруднилась бы объяснить, каким образом оно попало к ней. Вряд ли от проницательной герцогини укрылись бы ее впечатления от ночного бдения в библиотеке, которые были еще слишком свежи.

«Ах, что это был за поцелуй!»

Полина все еще чувствовала покалывание на губах.

– Рада видеть вас бодрствующей, – заметила ее опекунша, – несмотря на столь ранний час.

Она считает, что сейчас раннее утро?

– Уже почти одиннадцать, и я целую вечность как не сплю. – Ни разу в жизни Полина не вставала позже шести утра. – Полдня уже прошло.

– Вы привыкли мерить время по-деревенски, но в городе все не так. Время для утренних визитов начинается с полудня. Ленч обычно бывает в три. В девять вечер только начинается, а полночные ужины – норма.

– Как скажете, ваша светлость. – Полина своих привычек менять не хотела, поэтому решила, что утро станет посвящать чтению. Как только с трактатом по бухучету будет покончено, можно взять в библиотеке что-нибудь еще.

– Мой сын редко встает раньше полудня, – со вздохом сообщила герцогиня, – но мы не можем позволить себе подобную роскошь: у нас слишком много дел.

Полина обвела взглядом комнату.

– Я бы оделась, ваша светлость, но не смогла найти свое платье.

– Ах да, – небрежно взмахнула рукой герцогиня. – Мы его сожгли.

– Как сожгли? Это было самое лучшее мое повседневное платье. – Помимо него у Полины имелось всего два, одно из которых она носила исключительно в церковь.

– Отныне вы станете одеваться по-другому. Чуть позже мы отправимся за покупками, а пока я велела своей модистке прислать кое-что для вас, чтобы было в чем выйти сегодня из дому. Сейчас вызову Флер, и мы вас оденем.

– Как скажете, ваша светлость.

Полина пала духом, поскольку уже через две минуты после того как горничная начала ее раздевать перед сном, поняла, что они не поладят, – или, вернее, Флер с ней не поладит.

Горничная с волосами цвета спелой ржи и глазами как васильки впорхнула в комнату словно снежинка – безупречная, бледная и холодная – и издала какой-то французский звук, что лучше всяких слов сообщил Полине, как Флер относится к ее волосам, лицу, наряду и вообще к ней самой.

Кучер и каретный лакей были свидетелями всего, что произошло в Спиндл-Коув, а Полина знала, как быстро распространяются слухи среди прислуги. К этому времени всех, должно быть, уже известили, что она деревенская простушка, не достойная внимания горничной. Вряд ли прислуге понравится возиться еще и с ней: мало, что ли, у нее работы.

Флер распаковала обернутые гофрированной бумагой коробки и достала оттуда целую кучу нижнего белья и три почти одинаковых платья.

– Все – белого цвета, – не удержалась от комментария Полина.

– Разумеется, белые, – подтвердила герцогиня.

Никогда в жизни девушка не носила белых платьев, разве что таким было ее собственное крестильное, и то вряд ли: белый цвет не для простого люда, только леди могли ходить в белом, не рискуя испачкаться. Если бы она по глупости сшила себе белый наряд, то уже после третьей стирки он бы сделался серым. Если не считать фартука и чулок, вся ее одежда была либо коричневая, либо темно-синяя.

До этого момента.

Вначале ее облачили в белоснежную нательную рубашку, затем затянули в корсет, едва не выпустив из нее весь дух. Герцогиня выбрала самое простое из платьев: с завышенной талией, сшитое из нескольких слоев тонкого муслина. Флер надела на Полину платье через голову, и она с грустью посмотрела на свои руки – на белом фоне загар и веснушки стали особенно заметны.

Герцогиня окинула ее оценивающим взглядом.

– В плечах оно вам впору, и это уже хорошо. Хорошо, что вы стройная.

Стройная? Звучит как комплимент. До сих пор никто так лестно не отзывался о ее фигуре – чаще ее называли тощей.

Если платье и было слишком свободно в поясе, то Флер эту проблему решила быстро: перехватила талию девушки поперек широкой атласной лентой и, туго затянув, завязала на спине бант. Удовлетворенно хмыкнув, горничная в ожидании одобрения посмотрела на герцогиню.

– Да, так гораздо лучше, – согласилась та. – А что можно сделать с ее волосами?

Мало что, решила, очевидно, Флер.

После того как волосы Полины были расчесаны и заколоты в простой узел, ей дали в руки зеркало, чтобы могла увидеть свою голову сзади. Ни один волосок не выбился из прически, ни пятнышка не появилось на кружевной отделке платья.

Герцогиня отпустила горничную, что-то сказав ей по-французски, после чего обратилась к отражению Полины в большом трюмо:

– А сейчас я намерена сделать исключение из правила и поговорить с вами о моем сыне.

Полина открыла было рот, но даже если и хотела что-то сказать, герцогиня ей не позволила.

– Да, знаю, знаю, но с людьми моего круга я не могу говорить о таких вещах, а вести доверительные беседы со слугами тем более. Я уже голову сломала, что делать с Гриффи, и совершенно не с кем посоветоваться.

Гриффи?

– Он изменился. Все началось прошлой осенью: я заметила это в первый же день, как только приехала в столицу. Мой сын был сначала непоседливым ребенком, затем трудным подростком, а потом и беспутным юношей, прожигавшим жизнь за карточным столом и в пьяных разгулах в своей загородной резиденции. Мне известно, что у него было очень много женщин, самых разных.

«Кто бы сомневался, – подумала Полина. – Интересно, после этой ночи меня тоже можно считать одной из них?»

– Но прошлой осенью все изменилось. За всю зиму он ни разу не выезжал из города. Не могу даже вообразить, что с ним: в клубы не ходит, встречаться с друзьями перестал и вообще не появляется в свете. И еще эта запертая комната…

– Запертая комната, говорите?

Полина старалась не выдать своего проснувшегося интереса. Драматические события в библиотеке заслонили собой обстоятельства их ночной встречи в темном коридоре, возле комнаты, которую, как она заметила, он запер на ключ. А ведь и вправду он вел себя так, будто ему есть что скрывать.

И целовался с ней как мужчина, которому остро недостает тепла и понимания, но уж об этом она герцогине точно рассказывать не станет.

– Одну из комнат в своих апартаментах он держит под замком днем и ночью. И ключ один – только у него. Он даже горничным не позволяет вытирать там пыль. Это… очень странно. Кто знает, что он там хранит?

– От души надеюсь, что не коллекцию отрезанных голов. Возможно, он собирает по округе деревенских простушек, и я стану номером одиннадцатым.

Герцогиня не оценила юмора Полины.

– Никакой вы не номер одиннадцать. Вы будете его первой и единственной невестой.

– Но я не аристократка.

– Семейное древо Халфордов имеет достаточно прочные корни, чтобы не зачахнуть из-за внедрения одной простолюдинки, даже если эта простолюдинка станет герцогиней. Но вот если у моего сына не появится наследник мужского пола, на роду можно будет поставить крест.

– Смею заметить, у герцога впереди не один десяток лет, чтобы выполнить свой долг перед семьей. Признайтесь, вы ведь не думаете, что он действительно на мне женится!

– Ему придется: я не могу ждать десятки лет. Вы не понимаете… – Герцогиня запнулась. – Очень надеялась, что до этого не дойдет, но сейчас понимаю, что у меня нет выбора.

Герцогиня сунула руку в карман и что-то достала.

– Вот смотрите.

Полина взглянула на странный комок неизвестного предназначения, связанный из светло-желтой шерсти. Он чем-то напоминал чепчик, чем-то – перчатку, и мастерство вязальщицы явно оставляло желать лучшего.

– Что это? – спросила Полина.

– Это ужасно! Я даже не знаю, как это происходит. Не брала в руки спиц с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать. Ни спиц, ни иных инструментов для рукоделия, но последние несколько месяцев каждый вечер, только соберусь почитать что-нибудь или написать письмо, руки тянутся к спицам и спустя часа три выходит вот это.

Полина подавила желание рассмеяться в голос, но, по всей видимости, не вполне справилась с собой.

– Смейтесь, не стесняйтесь над тем, что и впрямь достойно осмеяния. – Герцогиня повертела в руках бесформенный комок. – Что это? Чепец для двухголовой змеи? Варежка для трехпалого инвалида, страдающего артритом? Этого не знаю даже я, хотя и создала эту вещь. Позор на мои седины. Не могу допустить, чтобы это увидели слуги. Мне надо спрятать эти изделия куда-нибудь подальше – возможно, в коробку из-под шляпы, а во вторник незаметно оттащить в приют.

Тут Полина не выдержала и расхохоталась, а герцогиня продолжила:

– Я всегда придирчиво относилась к выбору гардероба и драгоценностей и имею все основания считать себя дамой элегантной и стильной. Как я могла до такого докатиться!

– Возможно, вам следует посоветоваться с доктором.

– Ни порошки, ни микстура мне не нужны, мисс Симмз. – Герцогиня опустилась в кресло и прижала желтый комок к груди. Голос ее смягчился. – Мне нужны внуки, маленькие пухленькие шустрые младенцы, которые впитали бы всю мою нерастраченную нежность. Отчаянно хочется их понянчить, и я не знаю, что со мной станет, если их не будет. Однажды утром Флер зайдет меня разбудить, а обнаружит мой бездыханный труп, обмотанный длиннющим шарфом собственной вязки.

Полина взяла из рук герцогини вязанье и внимательно изучила.

– Местами у вас не так уж плохо получилось. Если хотите, я могу научить вас вязать носки или варежки.

Герцогиня выхватила из рук Полины свое изделие и сунула снова в карман.

– Как-нибудь потом я возьму у вас уроки вязания, а на этой неделе уроки вам буду давать я.

– Но, ваша светлость, вы не понимаете: я даже не…

Полина чуть было не сказала, что не хочет выходить за ее сына замуж, но вовремя спохватилась: что-то ее остановило. Она решила пощадить материнские чувства герцогини. И к тому же не представляла, как объяснить ей, почему служанка пренебрегает возможностью выйти замуж за герцога.

Впрочем, объяснять ничего и не надо было: герцог, о котором шла речь, не собирался делать ей предложение.

– Он мне платит, – не подумав, выпалила Полина, – за то, чтобы я доказала вам безнадежность любых попыток сделать из меня леди.

– Глупости, – возразила герцогиня. – Это он сам себе пытается внушить, потому что не может признать, что очарован вами. Но и у вас гордости в избытке. Заяви я сейчас, что и вы в него влюблены, вы бы, конечно, стали это отрицать.

– Я… Да, буду отрицать, потому что это неправда.

И пока Полина произносила эти слова, сердце ее гулко отстукивало: «Лгунья, лгунья…»

Он вскружил ей голову. Она безнадежно влюбилась в герцога… нет, не в герцога, а в Гриффа, в мужчину. За что? За то, как он ее слушал: без тени высокомерия, с искренним интересом; за то, что не дал ей упасть со стремянки; за страсть поцелуя; за его необыкновенный запах. Признаться честно, она мечтала выкрасть у прачки его рубашку и спрятать под подушку.

И ужас, у нее в самом деле был этот… трепет.

К реальности ее вернула Флер, которая вошла и поставила на трюмо обтянутый темно-синим бархатом поднос, нагруженный всевозможными драгоценностями, какие Полине и во сне не могло присниться: ожерельями, браслетами, серьгами, кольцами с камнями всех цветов радуги.

Герцогиня отпустила служанку взмахом руки и задумчиво пробормотала, перебирая несметные сокровища:

– Жемчуг нам не нужен, по крайней мере сегодня. Топаз тоже не годится. А пока вы научитесь носить бриллианты или рубины, пройдут годы.

Бриллианты? Рубины? О чем она? Неужели всерьез думает, что в один прекрасный день все эти драгоценности будут принадлежать ей, Полине? Как ее убедить, чтобы наконец поняла, что заблуждается?

– Ваша светлость, вы что, меня не слышите? Грифф… я хотела сказать, герцог платит мне за то, чтобы я вас разочаровала. Он хочет, чтобы вы оставили попытки его женить, и надеется, что я ему в этом помогу.

Герцогиня положила руки на плечи Полины. Взгляды их встретились в зеркале.

– Сколько он вам обещал?

– Тысячу фунтов.

Похоже, названная сумма герцогиню не впечатлила. Она зажала голову Полины между ладонями и слегка потянула вверх, заставив девушку вытянуться в струнку.

– Вот так. Теперь у вас правильная осанка. Надо сказать, что ваша шея идеально подходит для драгоценностей. – Герцогиня слегка наклонила голову Полины вправо, потом влево. – Никогда никому не позволяйте говорить, что вы должны носить изумруды лишь потому, что у вас зеленые глаза. Да и цвет ваших глаз скорее ближе к перидоту, но перидот всегда мне казался мещанским и пошлым.

– Не могу представить, чтобы кому-то пришло в голову давать мне советы, какие драгоценности носить, ваша светлость. – Голос Полины звучал приглушенно, потому что герцогиня сдавливала ладонями ее щеки. – Ну, кроме вас, конечно.

Герцогиня отпустила ее и, выбрав колье со светло-лиловыми камнями в золотой оправе, приложила к ее шее.

– Вот ваш камень. Аметист. Редкий, благородный и при этом вполне подходящий для молодой женщины.

Полина ошеломленно уставилась в зеркало. Герцогиня права – аметист действительно выгодно подчеркивал золотистый оттенок ее волос и придавал лицу нежный румянец.

Впрочем, вполне вероятно, румянец вовсе не заслуга аметиста – возможно, все дело в волнении, ведь до сих пор ничего подобного не касалось ее шеи.

– Итак, мой сын предложил вам тысячу фунтов, – повторила герцогиня. – Так вот, одно лишь это колье стоит в десять раз больше.

Господи! Десять тысяч фунтов! Десять тысяч фунтов на ее, Полины, шее…

И вдруг Полину охватил необъяснимый страх – стоит наклонить голову, и эта безумно дорогая безделушка соскользнет на пол, провалится в щель и исчезнет!

– Вы можете получить куда больше, чем предложил мой сын. Подумайте об этом, детка.

Странное дело, но осанистая седовласая женщина, которую Полина видела в зеркале, вовсе не выглядела безумной.

– Ваша светлость, из этого ничего не выйдет, – сказала Полина, глядя на отражение герцогини. – Я совсем не та, что ему нужна. Он восьмой герцог Халфорд, а я – простая служанка. Вы же сами все видите.

– То, что вижу я, значения не имеет. – Герцогиня расстегнула колье и убрала на место, после чего жестом пригласила Полину встать. – Пойдем со мной. Мы сейчас проведем эксперимент.

Озадаченная, Полина встала и пошла следом за своей наставницей. Они спустились на первый этаж, и герцогиня, остановившись перед открытой дверью, приложила палец к губам, давая Полине понять, чтобы та вела себя тихо.

Они вошли в просторный салон. Ковры были скатаны, и Полина быстро поняла почему: эта комната служила не гостиной, а гимнастическим залом.

В центре комнаты друг против друга стояли со шпагами в руках двое: герцог и некто в маске. На каждом из мужчин были плотно облегающие бриджи, стеганый жилет и белая рубашка с широким воротом.

Не замечая вошедших, мужчина в маске коротко скомандовал:

– Защищайтесь!

Зазвенела сталь, и Полина, позабыв про все на свете, как завороженная принялась наблюдать за поединком.

Если лицо соперника Гриффина она не могла разглядеть из-за маски, то лицо самого герцога ей видеть ничто не мешало. Он отдавался поединку целиком, без остатка, не щадя себя. Мелкие бисеринки пота выступили на лбу, волосы темными влажными кольцами прилипли к голове, льняная рубашка облепила тело. Его фигуре могли бы позавидовать те древние греки, с которых лепили статуи богов. Руки, плечи, икры, ягодицы поражали совершенством форм. Полина пыталась найти изъяны, но так и не смогла.

Противник в маске сделал очередной выпад, но герцог отразил удар быстрым взмахом клинка и сразу же перешел в атаку. Грудь его ритмично вздымалась, движения напоминали танец своим изяществом, но были исполнены могучей силы.

И звуки, сопровождавшие поединок, напоминали музыку: звон стали, свист рассекаемого клинком воздуха, сиплое дыхание соперников, полностью отдававшихся борьбе. Сам воздух этого зала, казалось, звенел от напряжения.

Если после поцелуя Полина испытала обещанный Гриффином трепет, то теперь это было ощущение куда большей интенсивности. Как бы его назвать? Встряской? Взбалтыванием? Нет, все не то – пожалуй, лучше и не пытаться найти определение этим эмоциям.

Между тем бой стремительно развивался. В какой-то момент сверкающее лезвие оказалось всего в паре дюймов от лица Халфорда, что, учитывая отсутствие защитной маски, могло привести к серьезной травме.

Ей хотелось окликнуть его, предупредить об опасности: не дай бог, потом останется шрам или, еще того хуже, он потеряет глаз.

Герцогиня, словно угадав порыв девушки, положила ладонь ей на плечо, напоминая о необходимости сдерживать эмоции.

Словно нехотя соперники разошлись, и, смахивая пот со лба, герцог на мгновение отвернулся от противника и увидел ее.

Никогда Полине не забыть, как обжег ее взгляд Халфорда, буквально пронзил насквозь, словно летящий клинок, брошенный с противоположного конца зала.

Должно быть, Гриффин тоже почувствовал что-то необычное, потому что вдруг застыл на месте, словно врос в землю, и в этот момент клинок соперника скользнул по его предплечью и на белом полотне рубашки показалась красная полоса.

Полина вскрикнула, вскинув обе руки к лицу, а герцогиня победно хмыкнула.

– Я бы сказала, что это успех.

Глава 8

Грифф застонал от боли, уронил шпагу и зажал рану ладонью.

– Что за черт, Дел!

– Я тут ни при чем, надо было защищаться. – Соперник Гриффина стянул маску и обвел взглядом комнату, а увидев мисс Симмз, широко улыбнулся: – Вот оно что! Тогда понятно.

Полина вежливо присела в реверансе, и Гриффин коротко кивнул в ответ.

Что его так удивило? Вроде бы ничего нового. Да и что могло измениться с прошлой ночи, когда они беседовали в библиотеке, а потом обнимались и целовались, исступленно, словно любовники, что провели десять лет в разлуке.

Боже правый!

Он уже решил для себя, что сегодня же поговорит с ней сухо, по делу, растолкует, что подобного вчерашнему больше не произойдет никогда, – но только не здесь и не сейчас. Во-первых, разговор этот не для посторонних ушей, а во-вторых, он намеревался встретиться с ней позже, после активных занятий фехтованием, когда совсем не останется сил и никакие похотливые мысли точно не забредут в голову. И конечно, он не мог с ней говорить, когда она выглядит… вот так.

– Вы в порядке? – одними губами спросила Полина.

Нет, не в порядке: он раздавлен, уничтожен.

Вчера она вскружила ему голову своей беспримерной дерзостью, затмила взор осыпавшими ее с головы до пят сверкающими кристаллами. Но сейчас-то в чем дело? Сахарной обсыпки на ней нет, а сияние стало еще ярче. Она словно светится изнутри, и белое скромное платье тому не преграда.

Гриффин никогда не был равнодушен к женщинам. Временами он и жил лишь ради этих мгновений неподвластного разуму, всепоглощающего влечения, ради того волшебного мига, когда она, та самая, что несла в себе божественную искру, способную зажечь в нем желание, входила в комнату. Все его чувства устремлялись к ней, и происходило чудо: упорядочивание хаоса, когда видишь цель и готов на все ради ее достижения. О, ему хорошо была известна разница между «что-то новенькое» и «это она».

Это она.

Проклятье! Грифф ничего не мог с собой поделать, потому что хотел ее с самого начала. Теперь он понимал, что уже тогда, в деревенском трактире, какая-то часть его, та, которую он считал мертвой, воспрянула, оживленная той самой божественной искрой.

Но как все некстати! Более неудачный момент нельзя было и придумать, как и выбор кандидатуры на роль его жены. И какое бы воздействие ни оказывала на него эта девушка, никто из окружающих – особенно она сама – не должен ни о чем догадаться.

А тут еще эта рана. Как некстати!

Гриффин отвернулся, острием клинка надсек полу рубашки и, оторвав полоску, перевязал рану.

– Мое почтение, ваша светлость! – прогнулся в куртуазном поклоне Дел.

Герцогиня ответила сдержанным кивком.

– Могу я просить вас представить мне вашу очаровательную спутницу?

«Даже не думай! – мысленно предупредил друга Грифф. – Она не для тебя».

Их с Делом связывала давняя история соперничества из-за женщин. Когда-то, в ранней юности, это было для них чем-то вроде игры – из спортивного интереса они даже вели подсчет покоренных сердец. Для Гриффина такого рода развлечения остались в далеком прошлом, но Дел, возможно, все еще им предавался.

– Это моя гостья, – представила Полину герцогиня, – мисс Симмз из Суссекса.

– Ну что же, мисс Симмз из Суссекса, приятно познакомиться. Я лорд Делакур, родом из тех мест, где меня меньше всего ждут. – Дел галантно поцеловал девушке руку.

Полина, приподняв бровь, взглянула на Гриффина. Ему даже показалось, что он услышал ее насмешливое замечание: «Вы, однако, мою руку целовать не стали».

«Зато я не дал рухнуть со стремянки», – парировал он беззвучно, едва заметно улыбнувшись ей в ответ.

И в этом их обмене улыбками было столько интимного, словно оба вспомнили о поцелуе, который последовал за этим событием. Почему-то им даже не пришло в голову, что своими переглядываниями они дают почву для всевозможных домыслов. Полина спохватилась первой и тут же почувствовала, как шею заливает краска стыда. Гриффин же отвернулся.

– Не стоит так волноваться за него, мисс Симмз, – заметил лорд Делакур. – Мы оба – опытные фехтовальщики. Даже скажу больше – лучшие в Лондоне, потому что для нас владение шпагой жизненная необходимость.

– Отчего же? – удивилась Полина.

– Все дело в нашей репутации… Если бы не слава лучших фехтовальщиков, нас бы то и дело вызывали на дуэль. А так, зная, что это равносильно самоубийству, обманутые мужья предпочитают мириться со своей участью рогоносцев. – Дел отложил шпагу в сторону. – Вы давно в Лондоне, мисс Симмз?

– Лишь со вчерашнего дня, милорд.

Герцогиня решила вмешаться в разговор.

– Родители мисс Симмз не имеют возможности вывести ее в свет, вот я и пригласила девушку в столицу, чтобы добавить ей немного светского лоска.

– Судя по царапине на руке Халфорда, начало уже положено, – усмехнулся Дел. – Догадываюсь, что вы задумали и, будучи верен своей клятве всячески противодействовать матримониальным планам в отношении друга, по идее должен выступить против вас, однако на сей раз, ваша светлость, мы могли бы стать союзниками. Невозможно отрицать тот факт, что Гриффин с начала сезона ведет себя как монах. И этому пора положить конец.

– Я все еще здесь – не забыли? – недовольно пробурчал Гриффин.

Проигнорировав замечание друга, Дел доверительным тоном продолжил:

– Разумеется, мы не можем быть союзниками в полном смысле: вы его мать, хотите, чтобы он обзавелся семьей, в то время как я остаюсь ему другом, и потому моя цель прямо противоположная. Было бы достаточно просто обеспечить ему…

– Дел!

– Повод выбираться в люди, – с самым невинным видом закончил Делакур. – Почаще выходить из дому. А ты что подумал, Халфорд? Ну и грязные же у тебя мыслишки!

Гриффин раздраженно взмахнул шпагой, словно хотел проверить, насколько серьезно пострадала рука. Впрочем, с такими друзьями…

– Превосходно! – воскликнул Дел, хлопнув в ладони. – Мисс Симмз пора представить обществу, Халфорду давно пора найти применение своему…

– Дел!..

– Остроумию. И еще ногам. – Делакур примирительно поднял руки. – Одним словом, нам всем пора на бал, и леди Бьюферристоун устраивает его как раз сегодня вечером.

Герцогиня вздохнула.

– Я не часто произношу такие слова: может, раз или два в жизни, – но ваше предложение, Делакур, пришлось как никогда кстати.

– Гнать бы тебя с такими предложениями в хвост и гриву! – пробормотал Гриффин.

– Ну что же, тогда до вечера! – Делакур подхватил шпагу и маску, вежливо откланялся. – Простите за спешку, господа, но мне предстоит нанести еще по меньшей мере три визита. – Уже у двери он обернулся и погрозил Гриффину пальцем. – Ты еще будешь меня за это благодарить, помяни мои слова.

«Я бы тебе за это кишки вынул!»

– Но мне даже надеть нечего, – растерянно возразила Полина.

– Вы меня недооцениваете, моя дорогая, – укоризненно произнесла герцогиня.

Грифф же знал, что мать горы свернет ради достижения своей цели, но даже если ей удастся превратить служанку в леди внешне, то с просторечным выговором «дебютантки», отсутствием надлежащего образования и воспитания не справиться за день никому.

А посему, не усмотрев в предстоящем мероприятии угрозы, Гриффин не слишком-то расстраивался.

Уже через несколько часов Полина начала понимать, почему герцог предложил ей тысячу фунтов за неделю пребывания под опекой своей матери, считая при этом, что дешево отделался. Всего за день герцогиня не моргнув глазом могла потратить сумму, вдвое превосходящую предложенную Гриффином.

Первый их визит был к модистке, стареющей даме с тюрбаном на голове и густо подведенными черным карандашом глазами, которая больше походила на прорицательницу, чем на модистку. Окинув Полину долгим придирчивым взглядом, модистка-прорицательница с ноткой отчаяния в голосе простонала:

– О, ваша светлость! Что это вы сюда привели?

– Ей нужен полный гардероб на неделю, – заявила герцогиня. – Присланные вами модели подогнали по фигуре, и на сегодняшний день их хватит, но на завтра нам необходимо что-то более приличное: утреннее платье, наряд для прогулок, вечерний туалет, а также бальное платье. И она должна затмить всех.

– Вот это создание? Вы шутите?! – Модистка прищелкнула языком. – Вы просите о невозможном.

Герцогиня вскинула бровь и отчеканила:

– Я не прошу, я требую.

Казалось, сам воздух в комнате сгустился от напряжения.

В конечном итоге, обреченно вздохнув, модистка сдалась, хлопнула в ладоши, и тотчас в комнату впорхнула целая стайка помощниц.

Несколько следующих часов Полина исполняла роль манекена – или скорее огородного пугала, – стоя с разведенными в стороны руками, в то время как помощницы модистки крутились вокруг, снимая мерки. Казалось, они обмерили ее всю, от запястий до щиколоток.

Когда со снятием мерок было покончено, настала пора очередного испытания. Полине казалось, что на ней живого места не останется, – так ее искололи булавками, оборачивая то в один отрез, то в другой. Для нее стало открытием, что розовый цвет имеет десятки разных оттенков, и герцогиня с достойным лучшего применения упорством искала тот самый, единственный, который бы ее устроил, отметая все, что ей предлагалось.

На этом мытарства Полины не закончились.

От модистки они отправились в галантерейную лавку, оттуда – в шляпный салон, затем надо было выбрать перчатки. Перемерив с десяток моделей балетных туфелек с узкими носками, в которых так неуютно пальцам, Полина уяснила, что элегантный вид просто так не дается, а требует неимоверных трудов.

Пока герцогиня руководила погрузкой четырнадцати свертков и шляпных коробок на крышу кареты, девушка вдруг увидела тот единственный магазин, который заинтересовал ее всерьез.

Книжная лавка!

Вытянув шею, она сквозь частый оконный переплет попыталась рассмотреть, что выставлено на витрине, стараясь запомнить каждую деталь, ничего не упустить, чтобы потом по памяти восстановить всю картину в мельчайших подробностях. Вот географические атласы. Кому они могли пригодиться? Разве что богатым господам, любителям путешествий.

Полина обратила внимание, с какой аккуратностью расставлены на полках тома без переплета. Увы, отсюда названий книг было не разглядеть. В каком порядке они стоят? По алфавиту? Или по темам? А может, по какому-то иному принципу?

Скосив взгляд на герцогиню, девушка убедилась, что ее вниманием погрузка недавних приобретений по-прежнему безраздельно владеет. Между тем из книжной лавки вышли две дамы, и похоже, покупателей там не осталось. Полина увидела через окно, как хозяин, записав что-то в гроссбух, вышел в подсобку. Любопытство пересилило соображения здравого смысла, и, оставив герцогиню командовать парадом, она шмыгнула в лавку буквально на минутку, но, оказавшись внутри, решила, что могла бы остаться тут навсегда, если бы позволили обстоятельства.

Как же ей нравился этот особенный запах кожи, переплетного клея и типографской краски! В нем настоящее мешалось с прошлым, и было что-то таинственно-праздничное, наводившее на мысль о чуде.

На грифельной доске за прилавком красовалась бросавшаяся в глаза надпись «НОВЫЕ ПОСТУПЛЕНИЯ», а под ней – целый список названий. На самом прилавке, аккуратно перевязанные шпагатом, лежали стопки книг в сафьяновых переплетах всевозможных цветов.

Полина подошла к полке и благоговейно провела кончиком пальца по корешкам. А вот и он, заветный томик стихов.

У Полины было хоть и мало общего с дамами, приезжавшими в Спиндл-Коув подышать морским воздухом, но кое-что все же имелось: любовь к чтению. Наверное, любая барышня, вне зависимости от сословной принадлежности, склонна искать утешение в книгах, когда жизнь преподносит неприятные сюрпризы.

– Кто это здесь?

Полина вздрогнула, обернувшись на резкий, неприятный голос. Оказалось, это хозяин магазина вернулся из подсобного помещения и теперь смотрит на нее с подозрением. Машинально она отдернула руку, словно томик обжег ей пальцы.

– Что вам нужно, девушка? Если вы торгуете пирожками или апельсинами, надо было заходить с черного хода.

– Нет, ничего я не продаю. – Никогда еще Полина так не стеснялась своего выговора, и новое платье не могло ввести в заблуждение: в ней сразу признали простолюдинку. – Хотелось только взглянуть на книги.

Хозяин скептически хмыкнул:

– Если вас интересуют бульварные романы, чуть дальше по улице есть лавка, а я не разрешаю кому попало трогать мои книги.

– Я компаньонка герцогини Халфорд. Она ждет меня на улице.

– Вот уж сказанула! Ты бы еще придумала, что служишь фрейлиной у царицы Савской. Убирайся-ка отсюда подобру-поздорову, пока я не погнал тебя прочь поганой метлой. Таким тут не место.

Полина оцепенела, дышать стало трудно, и с болезненной остротой она вспомнила свой стыд и свою боль, книгу, что вырвали из рук, хлесткий удар по лицу и злой, издевательский голос: «Не твоего ума это дело, девчонка!»

Как бы ни хотелось ответить обидчику, сказать ей нечего. Денег у нее нет, как нет и доказательств, что она не та, за кого ее приняли. С каким бы удовольствием она швырнула в него книгой, но если владельца магазина ей было совсем не жаль, то книгу губить не хотелось, поэтому она лишь молча развернулась и с горящими от стыда щеками пошла прочь.

«Придет день, – глотая слезы, сказала себе Полина, – и у меня будет собственная библиотека, где я смогу находиться столько, сколько захочу, даже ночевать. И мы с Дани будем рады всем, кто к нам заглянет, и никому не станем указывать на дверь».

Нагруженная покупками карета Халфордов теперь напоминала четырехслойный пирог, и герцогиня из окна уже махала ей рукой:

– Быстрее, нам пора ехать!

Полина не заставила себя ждать. С каким бы неприятным осадком ни покинула она книжную лавку, кое-что полезное все же успела для себя прояснить. Судя по ценам, выведенным мелом на грифельной доске, тысячи фунтов хватит на приобретение немалого количества книг.

Пора оставить всякие бесплодные мысли о поцелуях, трепете и страдающем бессонницей герцоге. Ее наняли с единственной целью: выставить себя полной безнадегой, и она не имела права провалить задание.

Глава 9

Четыре нижние юбки.

Полина и представить не могла, что одна женщина может носить аж четыре нижние юбки одновременно. Уставившись на свое отражение в зеркале, девушка поймала себя на мысли, что не она будет носить эти юбки, а скорее эти юбки понесут ее. Интересно, а как проходить в дверь? Полина ощущала себя этаким океанским лайнером. Неудивительно, если ненароком сметет по пути какую-нибудь собачонку или, того хуже, ребенка. А уж о том, что придется перетерпеть, если вдруг приспичит по нужде, и думать страшно.

Полина с тоской взглянула на чашку с чаем. Вечер предстоял долгий и крайне утомительный.

Между тем Флер закончила делать ей прическу, и герцогиня сказала:

– Слушайте меня внимательно. Сегодня на кон поставлено очень многое.

Полина кивнула.

– Если вы хотите добиться успеха, то должны быть на виду. Никаких укромных уголков, и даже не думайте прятаться за кадками с пальмами.

Полина взяла себе на заметку: пальмы в горшках – ее лучшие друзья.

– Но при том, что видеть вас должны непременно, слышать вас должны как можно меньше. Это не означает, что вы обязаны молчать как рыба. Улыбайтесь, отвечайте на приветствия, но никаких долгих бесед с дамами и тем более с джентльменами.

Как ее следует понимать? Неужели герцогиня считает, что у Полины хватит духу вести долгие беседы со всеми этими знатными господами?

– Сегодня вы предстанете перед сливками лондонского общества. Пусть они увидят в вас юную леди, которой присуща деревенская свежесть. Нежный бутон, еще не вполне раскрывшийся. В вас должна быть загадка. Вы не должны бежать общества, но при этом не должны открывать о себе почти ничего. Это ясно?

Ясно, как в потемках.

Полина медленно шла по коридору. Ей никогда не приходилось носить таких пышных юбок, новые туфли нещадно сдавливали пальцы, и свою походку она мысленно сравнивала с первыми шагами новорожденного жеребенка. Или даже новорожденного жеребенка, изрядно хлебнувшего сидра.

Уже на подходе к лестнице она зацепилась каблуком за край ковра и чуть было не растянулась на полу – хорошо, что успела ухватиться за край приставного столика. Полина пережила несколько мучительных мгновений, наблюдая, как потревоженная сотрясением фарфоровая пастушка качнулась вперед, потом назад, словно раздумывая, упасть или нет.

– Мисс Симмз, – раздраженно бросила через плечо герцогиня, опережавшая Полину на несколько шагов, – вы что, разучились ходить?

– Я умею ходить, – угрюмо глядя на улыбающуюся пастушку, проворчала Полина, – но только не в такой одежде.

– Вначале выпрямитесь.

Полина повиновалась. Больше всего на свете ей сейчас хотелось сбросить злосчастные туфли и спрятаться в спальне.

– Перестаньте думать о своих ногах. Представьте, что к вашему пупку прикреплена струна, – посоветовала герцогиня. – А теперь пусть эта струна потянет вас вперед.

Потрясающе!

Как бы нелепо это ни звучало, совет оказался действенным. Когда Полина почувствовала, что центр тяжести находится в области пупка, все прочие части тела сами нашли свое место, а ноги понесли вперед. Она почувствовала себя выше, увереннее и словно не шла, а парила над землей.

К тому моменту как они с герцогиней достигли главной лестницы, Полина вдруг почувствовала странное волнение. Разыгравшееся воображение услужливо подсунуло картинку словно из детской сказки, будто принц – перед ее внутренним взором это был, конечно же, герцог – стоял у подножия и ждал ее.

Да, она надеялась увидеть его там, надеялась, что в нужный момент он поднимет взгляд, увидит ее и уже не сможет оторвать от нее зачарованных глаз. А когда она окажется на последней ступеньке, он возьмет ее руку, поднесет к губам, поцелует восторженно и страстно и восхищенным шепотом произнесет: «Вы само совершенство».

Полина твердо знала, что чудес не бывает, но сейчас ей до боли хотелось, чтобы чудо случилось – пусть маленькое – здесь и сейчас. Это было бы как нельзя кстати после того унижения, что она пережила, когда ее с позором прогнали из книжной лавки.

Она шагнула на верхнюю ступеньку лестницы.

Герцога внизу не было, и потому он не мог видеть, как она, спотыкаясь, спускается. И когда спуск был закончен, никто не подал ей руку, и уж тем более не поцеловал, никто не произнес ни единого комплимента.

Им с герцогиней пришлось ждать в карете, которая из-за пышности юбок вдруг стала тесной, добрых десять минут, пока он наконец соблаговолил к ним присоединиться.

– Право, Грифф, неприлично заставлять дам ждать, – недовольно заметила герцогиня.

Извиниться он не счел нужным, лишь бросил:

– Мне надо было закончить письмо.

На Полину он мельком взглянул, но тут же отвел глаза.

Мечты покорить его своей необыкновенной красотой так и остались мечтами. В полутемной карете, с волосами, туго стянутыми в пучок на макушке, облаченная во множество пышных юбок, она, наверное, напомнила ему амбарную мышь, угодившую в безе.

Едва, казалось, тронувшись, карета остановилась.

– Вот мы и на месте, – сказала герцогиня.

– Правда? – удивилась Полина. – Мы могли бы и пешком дойти.

Наставница посмотрела на нее так, что и без лишних слов стало ясно: герцогини пешком не ходят.

Выйдя из кареты, они подошли к группе нарядно одетых господ, собравшихся возле парадного входа в импозантный особняк.

– Что происходит? – оглядываясь в недоумении, шепотом спросила Полина у герцога. – Почему мы тут стоим?

– Так надо. Входить можно только после объявления мажордомом наших имен.

– Он что, и мое имя объявит?

– Разумеется.

– Но… я уже не первый год обслуживаю знатных дам в Спиндл-Коув, и многие знают меня по имени. Что, если кто-то из них сегодня здесь?

– Симмз – распространенная фамилия, а Суссекс не так уж мал.

– Так ведь у них не только уши, но и глаза имеются. Что, если кто-то меня узнает?

– Тогда правда выйдет наружу и игра закончится, а мы все от души посмеемся за счет моей матушки. – Гриффин поправил фрак. – Но, по правде сказать, я не думаю, что сегодня в вас кто-то узнает Полину Симмз из Спиндл-Коув.

Герцог окинул ее долгим придирчивым взглядом – взглядом рачительного хозяина. Впервые с того момента, как он сел в карету, она позволила себе спокойно посмотреть ему в глаза. Освещение здесь было лучше, чем в карете, и – святые угодники! – от увиденного она едва не упала в обморок.

Они были знакомы уже третьи сутки. Так неужели же только сейчас он предстал перед ней чисто выбритым, свежим и прилично одетым? Получается, что так. Кто бы мог подумать, что бритва, мыло и горячая вода способны так преобразить мужчину! Как бы там ни было, он сделался по меньшей мере вдвое привлекательнее. Фрак и бриджи сидели на нем как влитые, подчеркивая размах плеч и мускулистость бедер. Легкие штрихи, придававшие элегантность облику: гладко выбритые скулы, подстриженные и аккуратно причесанные волосы, безукоризненно белый, туго накрахмаленный шейный платок – нисколько не умаляли его мужественности.

Одним словом, так хорошо он не выглядел никогда. И от него пахло… О, этот аромат пробудил самые смелые ее фантазии, и Полина невольно прикрыла глаза и потянула носом. К этому волшебному мускусному аромату – должно быть, слуга брызгает одеколоном его рубашки, перед тем как гладить, – примешивался запах мыла и чистого мужского тела.

Но, пожалуй, сильнее всего подействовал на нее даже не запах, а его взгляд: в нем сквозил голод, как у хищника, который примеривается к добыче, перед тем как напасть, выискивая самое нежное место, куда вот-вот вонзит зубы.

Может, он просто не успел поесть? Полине хватило ума не произнести это вслух. В конце концов, она ему не мать – не ее дело проявлять о нем заботу. А как бы хотелось!

«Помни, ты здесь не для того, чтобы о нем заботиться».

– Как ваша рука? – все же не удержалась Полина.

– Прекрасно. Ничего серьезного.

– Но я сама видела кровь…

Он лишь небрежно махнул рукой.

– Забудьте о моей руке, давайте лучше поговорим о вашей груди.

Щеки Полины вспыхнули, и она тревожно огляделась, опасаясь, как бы кто его не услышал.

– Ваша грудь увеличилась вдвое, – с удовольствием сообщил Гриффин, беззастенчиво окидывая ее взглядом. – Пожалуй, надо пригласить доктора. У вас, должно быть, что-то не так со здоровьем.

Полина почувствовала, что лицо ее горит.

– Вы прекрасно знаете, что все дело в корсете. Со здоровьем у меня полный порядок.

Если не считать того самого трепета, что он ей напророчил, и внезапно участившегося дыхания.

Грифф прищелкнул языком.

– Вам придется очень постараться, чтобы произвести нужное мне впечатление. Боюсь, с такой внешностью ваши дурные манеры останутся незамеченными, а этого допустить нельзя.

Зря он волнуется на этот счет.

Когда они наконец оказались в доме, лакей, обносивший гостей аперитивом и прохладительными напитками, подошел с подносом и к ним. Забыв о своем намерении ничего не пить, Полина взяла рюмку бренди и сделала большой глоток. Алкоголь обжег внутренности, и она едва не закашлялась.

– Чтоб меня! – сорвалось с ее губ прежде, чем пришло осознание того, что наделала.

По залу пробежал шепоток, и взгляды всех этих нарядных дам и джентльменов устремились на нее.

– Чтобы вас представили хозяевам бала лично, милочка? – как ни в чем не бывало пропела герцогиня. – Ну, для этого еще не пришло время.

Перешептывания постепенно прекратились, и внешне казалось, что все идет как должно. Впрочем, Полина не тешила себя иллюзиями: ловкий пас герцогини никого не ввел в заблуждение, но в то же время видела, что ее очевидный промах если и шокировал общество, то не настолько, чтобы им всем объявили бойкот.

Не успела она прийти в себя после пережитого потрясения, как к ним подошла элегантная дама средних лет в сопровождении барышень, похожих на нее как две капли воды, разве что значительно моложе. Все три леди бросали хищные взгляды на Гриффина.

– Добрый вечер, ваши светлости. Какая приятная встреча! – со слащавой улыбкой протянула матрона, в то время как ее спутницы, очевидно, дочери, скромно помалкивали. – Могу ли я полюбопытствовать, кто эта ваша очаровательная подруга?

– Мисс Симмз, – сказала герцогиня, – позвольте представить вам леди Юджинию Хауфнот и ее дочерей.

– Приятно познакомиться, леди Гавнот. Приятно познакомиться, мисс Гавнот, и… мисс Гавнот, – сделав реверанс, словно попугай протараторила Полина.

Она и сказала-то всего ничего, но и этого хватило, чтобы выдать ее с головой. Обе мисс захихикали, прикрыв лица веерами. Если уж они не постеснялись засмеяться ей в лицо, можно только догадываться, что будут говорить у нее за спиной.

– Откуда вы родом, мисс Симмз? – спросила матрона.

– Из Суссекса, миледи.

– И кто ваши родственники?

– Ее отец – землевладелец, – вмешалась герцогиня. – Родители не имеют возможности вывести ее в свет, поэтому я и пригласила мисс Симмз погостить у меня.

– О, ваша светлость, – сочувственно поджав губы, протянула леди Хауфнот, – у вас такое доброе сердце. Благотворительность – ваше призвание.

Окатив Полину ушатом ледяного презрения, леди Хауфнот и ее хихикающие дочки удалились.

– Хауфнот, девочка. Их фамилия Хауфнот.

Полина наморщила нос.

– А я что сказала?

– Гавнот.

– О!

Съежившись от стыда, Полина поискала глазами в толпе даму с трудной фамилией – та, оказывается, смотрела в их сторону со все той же брезгливой миной – и не без ехидства подумала, что новое имя ей, пожалуй, подходит гораздо больше, чем то, что досталось от мужа.

– Нет-нет, – поспешил вмешаться герцог. – По мне, так это прозвучало скорее как «леди Гав». В любом случае мисс Симмз попала в точку: все семейство гадкое, и давно пора было кому-то им об этом сказать прямо в лицо. – Он забрал у Полины бокал с остатками наливки и в один глоток его осушил. – А знаете, похоже, мы сегодня неплохо проведем время.

Очевидная радость герцога по поводу допущенных ею промахов не вызвала у Полины того удовлетворения, на которое можно было бы рассчитывать. Видимо, все дело в уязвленном самолюбии, она старалась не думать о том, что пострадала ее гордость. В конце концов, она пошла на этот шаг по практическим соображениям, так стоило ли удивляться, что магического превращения простушки в принцессу не произошло? Никто не обещал ей романтических приключений. Она здесь для того, чтобы выполнить свою работу, причем выполнить хорошо. И тогда мечта всей ее жизни – платная библиотека, а вместе с ней безбедное существование для них с сестрой – сбудется!

Тогда почему она не переставала надеяться на что-то большее? Возможно, потому, что бренди затуманил ей мозг.

Острое чувство неловкости лишь усилилось, когда они подошли к двери бального зала и Полина восхищенно уставилась на белые колонны, подпиравшие потолок.

– Коринфские колонны, – пояснила герцогиня. – Единственное их отличие от ионических – капители. Обратите внимание на их форму и растительный орнамент.

С запозданием Полина поняла, что наставница в очередной раз пытается ее выручить. Настоящая леди, в отличие от дремучей провинциалки, не станет, открыв рот, пялиться по сторонам.

Еще в холле Полина едва не зажмурилась от яркого света. Столько горящих свечей одновременно она никогда не видела, как не видела сейчас ни одного темного уголка, где могла бы спрятаться.

– Я к этому не готова, – проскулила она жалобно.

– Конечно, – согласился герцог. – Именно поэтому вы здесь.

Он предложил ей руку, и она опустила затянутую в перчатку кисть на его предплечье.

С верхней площадки лестницы мажордом объявил их имена.

– Его светлость герцог Халфорд. Ее светлость герцогиня Халфорд. Мисс Симмз из Суссекса.

Все присутствующие повернули головы в их сторону.

– И что сейчас? – натужно улыбаясь, пробормотала Полина.

– Мы непринужденно обойдем зал по кругу, затем разойдемся и весь оставшийся вечер проведем порознь. Вы будете рядом с моей матерью.

– А где будете вы?

– В другом месте.

Когда до завершения ритуального обхода оставалось не больше пяти шагов, Полина закрыла глаза, представляя себе бывшую аптеку в Спиндл-Коув с полками, плотно уставленными книгами, чудными новыми книгами. И еще как они с Даниэлой едят бланманже. И еще как она пересчитывает полученную от герцога тысячу фунтов.

Размечтавшись, она не заметила капли расплавленного воска на полу, а опомнилась лишь в тот момент, когда нога поехала куда-то в сторону.

Блин!

По счастью, герцог успел крепче прижать ее руку, предотвратив тем самым падение. Его реакция не могла не вызывать восхищения.

Они продолжили обход и через несколько шагов остановились у стола с огромной чашей, наполненной пуншем. Герцогиня проплыла мимо них, увлеченная беседой с дамой в тюрбане, из которого торчали страусовые перья, и жестом подозвала Полину к себе.

– Ваша светлость, – прошептала она Гриффину, – теперь вы должны отпустить мою руку.

– Я не могу.

– Сейчас не время демонстрировать свое благородство. Да, мне страшно. Да, я никого тут не знаю. И мне точно известно, что впереди – череда унижений. Но я согласилась на ваше предложение, хотя и не представляла, на что иду, так что позвольте мне просто делать мою работу.

– Я… не могу. – Гриффин продемонстрировал, что имеет в виду, отстранившись всего на пару дюймов. Дальше дело не пошло: что-то его не отпускало. – У меня пуговица зацепилась.

Полина попыталась отстраниться, но также безрезультатно. Не упуская из вида любопытную толпу, она скосила взгляд на то место, где его рукав оказался пришпилен к ее боку.

О нет!

Платье подгоняли на скорую руку, и в спешке швея, должно быть, оставила прореху в шве. В тот момент, когда он плотнее прижал к себе ее руку, чтобы не дать упасть, пуговица на его манжете зацепилась за незакрепленную нитку. Дергать было рискованно – платье могло расползтись по шву.

– Я попробую что-нибудь предпринять, – ровным голосом сообщил Гриффин и свободной рукой наполнил чашку пуншем – просто чтобы усыпить бдительность тех, кто за ними наблюдает. – Не волнуйтесь, сам впутался, сам и распутаюсь – у меня в этом богатый опыт.

Попытка закончилась неудачей – выпутаться ему не удалось, зато Полина почувствовала, как предательски треснул шов на боку, а пунш из ее чашки перелился обратно туда, откуда его налили.

– Не надо. – Она вцепилась в его руку, заклиная не предпринимать новых попыток. – Вы распустите весь шов, и я останусь без платья.

Тогда он повернулся к ней лицом и пристально посмотрел в глаза.

Нет. Не может быть, чтобы он все же решился на это.

Полина обвела взглядом зал. Они с герцогом уже не меньше минуты стояли вплотную друг к другу, рука об руку, и этот факт не остался незамеченным. Многие, не скрывая своего любопытства, наблюдали за ними, в особенности дамы. Кое-кто из них смотрел на нее с завистью, но тех, у кого во взгляде читалась ревность, было больше – очевидно, эти дамы успели побывать в постели герцога.

Не важно, к какой категории относились эти леди, – все они, несомненно, мечтали об одном: увидеть ее, Полины, позор.

Она знала, что самоунижение – главная цель ее сегодняшнего выхода в свет, и все же…

– Вы этого не сделаете.

– Конечно, нет, – легко согласился Гриффин. – Срывать с женщины одежду я предпочитаю наедине. – Он кивком указал на дверь в другом конце помещения. – Мы выйдем в сад и попытаемся решить эту проблему там.

По-прежнему плотно прижимая ее к себе, он направился туда, откуда они недавно пришли, однако на сей раз им не удалось проделать весь путь беспрепятственно: многие гости желали переброситься с герцогом парой слов, или тремя-четырьмя, или пятью…

Полина ограничивалась короткими ответами, преимущественно односложными, и вежливыми застенчивыми улыбками. И, что интересно, чем меньше она говорила, тем дружелюбнее реагировали на нее дамы и господа.

– Давайте-ка с этим заканчивайте, – сказал Гриффин, оттаскивая ее от очередной парочки сплетниц.

– С чем «с этим»?

– Хватит изображать из себя скромницу.

– Я всего лишь пытаюсь говорить как можно меньше, – возразила Полина.

– Да, но в этом как раз и состоит ваша ошибка. Самый верный путь расположить к себе тех, кто от скромности не страдает, – говорить как можно меньше, чтобы дать им возможность вволю поразглагольствовать о себе любимых.

– Халфорд! – Джентльмен с нездоровым румянцем на лице заступил им дорогу.

Откуда он взялся? И как далеко от них заветная дверь?

– Не видел тебя целую вечность! Куда ты пропал, старина? Прошел слух, что тебя оспа одолела. – Краснолицый господин, завладевший свободной рукой Гриффина, одарил Полину улыбкой во все тридцать два зуба. – Кто это с тобой?

– Мисс Симмз из Суссекса, гостья моей матери. Мисс Симмз, позвольте представить вам мистера Фредерика Мартина.

Джентльмен поклонился и заговорщически подмигнул Гриффину.

– Что, боишься ее отпустить, да?

– Она впервые в столице и нуждается в поддержке.

Между тем оркестр заиграл вальс.

– Но на один танец ты позволишь ее украсть? – Мартин протянул Полине руку в белой перчатке и поклонился. – Мисс Симмз, можно вас пригласить?

Полиной овладела паника.

– О, я не могу.

– Халфорд не станет возражать. В том, что касается дамского расположения, он на редкость щедр.

Полина не вполне поняла, что джентльмен хотел этим сказать, но что бы это ни было, тон ей не понравился.

– Она не станет с тобой танцевать, – с глубоким вздохом произнес Гриффин. Похоже, он и сам не верил в то, что сумеет сказать то, что собрался. – Этот танец обещан мне.

С этими словами он увлек ее за собой на середину зала, прочь от обескураженного Мартина.

Полина изо всех сил старалась не выдать мимикой своего ужаса.

– Я же не умею…

– Я поведу. Другого способа удрать отсюда у нас все равно нет.

Полина впервые в жизни танцевала вальс. Будучи до известной степени ограниченным в маневрах, Гриффин держал локоть на отлете, и поэтому, не имея возможность направлять движения партнерши нажимом ладони, вести ее в танце, как обещал, не сумел, так что Полине пришлось импровизировать на ходу, передвигаясь мелкими шажками на цыпочках.

Как бы там ни было, им удалось наконец добраться до заветных дверей.

– Какая необычная манера исполнять вальс, – заметила какая-то пожилая матрона, когда они устремились к выходу.

– Венгерская вариация, мадам, – сообщил ей Гриффин, прежде чем открыть перед Полиной дверь. – В Европе считается особым шиком.

– Ловко вы вывернулись! – едва сдерживая смех, заметила девушка, как только они вышли в сад.

Гриффин пожал плечами и сказал:

– А теперь отпустите меня.

– Будто я виновата! Пуговица-то ваша. И зацепилась она лишь потому, что вы бросились меня спасать. А если бы дали споткнуться, то мы давно уже были бы дома.

Полина попыталась нащупать пуговицу, но быстро поняла, что проблему не решить, если не снять перчатку, и попросила, протянув ему руку:

– Помогите мне ее стянуть.

Гриффин начал с того, что развязал тесьму у локтя, потом принялся расстегивать крохотные пуговицы от локтя до запястья. Только на то, чтобы их все застегнуть, у Полины ушло не меньше четверти часа, в то время как он справился секунд за десять.

– Что-то мне подсказывает, что у вас немалый опыт в таких делах, – заметила Полина, приподняв бровь.

– Было дело, пару раз… кажется.

«Скорее раз пятьсот», – подумала Полина.

Тем временем он поднес ее кисть к губам, ухватил зубами кончик перчатки на среднем пальце и медленно потянул на себя. Таким игриво-чувственным был этот процесс, и так он заворожил ее, что, когда перчатка была снята, она забыла, для чего.

Лишь спустя какое-то время, будто выйдя из транса, Полина спохватилась и принялась ощупью искать то место, где нитка обмоталась вокруг пуговицы, но как ни изгибалась, нащупать пуговицу ей так и не удалось. Увидеть это место она тоже не могла – мешала изрядно приподнятая корсетом грудь.

– Ничего не могу разглядеть из-за него! – заявила Полина раздраженно.

– Я и с этим могу справиться в два счета.

Полина бросила на герцога укоризненный взгляд, но он ничего не заметил, поскольку был целиком поглощен созерцанием ее декольте. Тогда, чтобы привлечь его внимание, ей пришлось выразительно покашлять.

– Ах да. Простите. Отвлекся.

Полина порозовела от удовольствия, хотя и понимала, что глупо обольщаться по такому поводу, тем более сейчас.

– Я вот о чем подумала… Если вы снимете фрак, у вас освободятся обе руки. Но если мы и после этого не сумеем распутать пуговицу, я могу подождать, пока вы сходите за ножницами или ножом.

– Я знал, что вы умнее, чем кажетесь.

Гриффин попытался последовать ее совету, но у него мало что получилось: фрак сидел как влитой, а руки у него далеко не худые.

– Для этого мне нужен слуга.

– Позвольте мне – в конце концов, я ведь служанка.

Он протянул ей руку:

– Держитесь за манжету.

Полина выполнила команду, и они начали второй нелепый танец за вечер. Герцог размахивал руками, в то время как она пыталась удерживать рукав на месте и при этом не делать слишком резких движений, дабы не разошелся шов на платье. Всякий раз, когда он тянул за рукав, Полина оказывалась к нему все ближе. В конечном итоге они поняли, что просто кружатся на одном месте без каких-либо видимых результатов.

– Стоит подумать о том, чтобы подыскать другого портного, рангом пониже, – недовольно пробурчал Гриффин.

– Может, мне все-таки удастся отмотать нитку.

Повернувшись к нему лицом, насколько позволяли обстоятельства, Полина просунула руку под лацкан его фрака, скользнула по шелковой полочке жилета, ощутив под ним твердую стену мышц. Сердце ее затрепетало, когда она прикоснулась к чему-то, подозрительно напоминавшему сосок, но не остановилась в своих изысканиях, медленно, но верно приближаясь к плечу в попытке отделить фрак от того, что находилось под ним.

– Поднимите руку, насколько сможете.

Он скривился словно от щекотки.

– Не шевелитесь, и у меня все получится. Главное – в это верить. – Вывернув руку, она продвинулась еще выше. – Никто не может добраться туда, куда могу добраться я, помните?

– Господи, мисс Симмз, моя рука не жеребенок, которому надо помочь появиться на свет.

– Почти получилось. – Пальцы ее скользнули по его плечу вниз, вдоль рукава рубашки.

– Мисс Симмз…

Полина подняла на него глаза и обнаружила, что их разделяют какие-то несколько дюймов, а губы его оказались в опасной близости от ее собственных. Пальцы ее непроизвольно сжались, вцепившись в его бицепс, и Грифф поморщился.

– О! – воскликнула Полина, осознав, что причинила ему боль. – Простите. Совсем забыла, что вы ранены.

– Дело не в этом, мисс Симмз. Мы одни в саду, и я не могу не смотреть на вашу грудь, ощущать, как ваша рука… терзает мой фрак. Пора признать истину, какой бы суровой она ни была. Все наши попытки разъединиться ни к чему не приведут. Так-то вот.

– Но… все могло бы быть и хуже.

– Разве? Не могу представить.

Полина не знала, что заставило ее сказать то, что сказала:

– Вы могли бы меня поцеловать.

Глава 10

– Поцеловать вас, – эхом откликнулся Гриффин, постаравшись произнести эти слова так, чтобы прозвучали как несусветная чушь, чтобы ей и в голову не могло прийти, что он уже довольно продолжительное время вынашивает ту же мысль.

Она так близко, что он чувствует тепло ее тела. Ее быстрые ловкие руки шарили по нему, напоминая о том, как давно он не испытывал этих восхитительных ощущений, как давно женщина не прикасалась к нему, не гладила, не ласкала.

И больше всего досаждало, что эти прикосновения никоим образом его не успокаивали, а, напротив, возбуждали, вызывая боль не только в раненой руке, но и в сердце, в той его части, что, как ему думалось, умерла для любых ощущений.

– Вы правы, поцелуй, несомненно, еще больше усугубил бы ситуацию.

– О боже! – Она подалась вперед, уткнувшись лбом в его грудь, затем чуть-чуть приподняла голову и снова уперлась лбом. И так несколько раз.

Гриффин наконец понял, в чем смысл ее странных действий. Грудь его твердая, как стена, – вот она и билась головой о непробиваемую стену.

– Это ужасно, – простонала Полина. – Я не могу еще и здесь потерпеть неудачу. Просто не имею права. Моя жизнь и до этого была далеко не сахар. Какой надо быть неудачницей, чтобы потерпеть неудачу даже в том, что должно было стать провалом!

– Я вас не понимаю.

Полина всхлипнула, утерла нос его белоснежным носовым платком, торчащим из нагрудного кармана, при этом не потрудившись его даже вытащить.

– Дома мы с сестрой были теми девчонками Симмз, которые всегда хотят как лучше. Все так говорят, потому что мы никогда ничего не делаем правильно.

Груди ее, такие мягкие и в то же время упругие, сейчас были прижаты к его груди. Гриффин перенес вес с одной ноги на другую, но это не помогло.

– Мне ли не знать, что такое унижение, – продолжала между тем Полина. – Тот день, когда вы зашли в «Бык и цветок», был самым худшим в моей жизни. Вернее, утро того дня. Все шло наперекосяк. И я согласилась поехать с вами в Лондон, потому что решила, что судьба дает мне шанс. Конечно, подумала я, уж опозориться я точно сумею. – Голос ее дрогнул. – Но, сами видите, у меня и тут ничего не вышло.

Она пошевелила рукой, которую хотела просунуть глубоко в его рукав, и от этого груди ее в опасной близости от его груди плавно покачнулись, словно в танце.

Гриффин сделал глубокий вдох. Пора брать контроль над ситуацией в свои руки и как можно скорее, иначе ему конец.

– Послушайте, мисс Симмз. Просто постойте смирно, ладно?

Гриффин опустил взгляд, мысленно посылая приказ вниз: «Это и тебя тоже касается».

– Во-первых, вытащите руку из моего рукава.

Полина повиновалась, и ему пришлось пережить ту же самую пытку в обратном порядке, когда ее пальцы мучительно медленно протиснулись по руке вверх, к плечу, потом по груди, но как только рука ее оказалась на свободе, он смог отстраниться, проложить дистанцию между ними. Теперь они соприкасались лишь в одной точке.

Гриффин кивком указал на ближайшую скамейку.

– А теперь сядьте. Дайте мне минутку, и я разрешу это недоразумение.

Гриффин стащил перчатки с рук, затем занялся исследованием места соединения своего рукава и ее платья. Ему удалось отыскать то место, где застряла пуговица. Нитка успела обмотаться вокруг нее несколько раз. Он пробовал повернуть пуговицу то в одну сторону, то в другую, с трудом удерживаясь от искушения оторвать ее напрочь, хотя и понимал, что спешка лишь повредит делу. Эта работа требовала терпения.

Терпения и выдержки.

Господи, что она с ним делает! Ее волосы цвета бренди вызывали у него жажду. Гриффин сделал глубокий вдох и тут же пожалел об этом: от нее пахло французским мылом, пудрой и еще свежестью. Сейчас ему отчаянно захотелось лизнуть ее обнаженную шею, провести языком по ключице.

Затем ниже…

Еще ниже и еще.

– У меня было сто способов опозориться этим вечером, – тихо созналась Полина. – И я каждый из них обдумала.

– Например?

– Начать с того, что я могла бы съесть гораздо больше, чем приличествует леди. Джентльмены презирают дам, которые потворствуют своим низменным желаниям.

Это стало для Гриффина откровением.

– Мы их презираем?

– Ну конечно, презираете. – Она смотрела на него с недоумением. – Во-вторых, я собиралась высказывать свои суждения по поводу и без повода, тогда как настоящие леди все мысли держат при себе.

– Не может быть, чтобы этому научила вас моя мать. Сама она никогда не держит свое мнение при себе, а предпочитает делиться с окружающими.

– Я об этом узнала не от вашей матери, а прочла в одной книге. – В голосе ее появились менторские нотки: – «Если не считать неприглядных усиков, мало что джентльмены так не любят в леди, как собственное мнение в вопросах политики». Ну, усы мне не отрастить, но я могла была сказать, что думаю о хлебных законах.

– О хлебных законах? – не удержался он от смеха.

– Вы не считаете это неуместным?

– Я думаю, вы сильно преувеличиваете способность мужчины вести беседу о новых правилах ввоза зерна, когда взгляду его открывается такой вид.

Он позволил себе заглянуть в ее декольте, туда, куда ему весь вечер хотелось нырнуть. Два нежных бледных холмика прижимались к кайме лифа. Как подушечки-близнецы. Его взгляд перескакивал с одной подушечки на другую, не в силах сосредоточиться.

– Да это ничего, – игривым шепотом сообщила Полина. – Я и сама то и дело на них посматриваю. Этот корсет – чудо инженерной мысли.

– Я думаю, это магия.

– Да не магия это, а фокус. Вот, чувствуете? – Она взяла его руку и поднесла к своей груди.

Грифф остолбенел. Похоть взяла его в тиски.

– Там, в корсете, ватная набивка. Вы что, ее не чувствуете?

Она накрыла его руку своей, демонстрируя, где набивка, а где живая плоть.

Грифф судорожно сглотнул.

– Да, теперь чувствую.

И набивку, и женскую грудь. Живую, теплую и манящую.

– Видите? Они не настоящие. И это еще один мой серьезный промах. – Она снова заговорила этим странным чужим голосом с назидательными нотами: – «Юная леди, которая пользуется поддельными прелестями для того, чтобы овладеть вниманием джентльмена, не может рассчитывать на восхищение со стороны оного».

С большой неохотой он убрал руку с ее груди.

– Поверьте, сейчас я мечтаю лишь о том, чтобы мое восхищение уменьшилось. А то оно… слишком велико.

Она посмотрела ему прямо в глаза и вдруг выпалила:

– Я не девственница.

Проклятье! В этот момент возбуждение его достигло максимума со скоростью, достойной фехтовальщика высшего класса. Нет, пожалуй, так быстро нанести удар настоящим клинком он бы не смог. Если бы на нем был сейчас металлический щиток пониже пояса, раздался бы звон металла о металл.

– Это не поможет. Что заставляет вас думать иначе? Я тоже не девственник.

– Я и не думала, что вы девственник, но…

– «Но» что? Я боялся, что у вас заразная кожная болезнь. Или, к примеру, в момент наивысшего наслаждения вы издаете лошадиное ржание, которое слышно за милю окрест. Вот это бы меня, возможно, от вас отвратило… Впрочем, насчет ржания я не уверен: любопытство сильнее страха, как говорят.

– Но благородные господа не желают в спутницы женщин, потерявших девственность. Насчет этого у миссис Уортингтон все предельно ясно сказано.

– Кто эта столь дурно осведомленная персона, которую вы постоянно цитируете? Эта миссис Всезнайка?

– Она написала книгу про этикет. Разве вы о ней не слышали? «Мудрые советы миссис Уортингтон юным леди». Благодаря этой книге я точно знаю, что следует делать юной леди и что не следует.

– Эту книгу вам моя мать дала? – Название показалось ему знакомым, но едва ли этой книжке нашлось место в их библиотеке.

– Нет. Я эту книгу читаю уже не один год. У нас в Спиндл-Коув такая была в каждом доме. Мисс Финч, теперь она леди Райклиф, хотела изъять весь тираж, кажется, даже скупила все книги и выбросила за ненадобностью. У нас в таверне, например, их целая груда.

Грифф вспомнил, где видел эти книги: они служили исходным материалом для изготовления чайных подносов.

– Верно. Ваши барышни вырывали из них страницы.

Полина кивнула.

– Раньше из них делали пиропатроны, но сейчас, когда война закончилась, переключились на подносы.

Грифф не понял логики, но перебивать не стал.

– Как бы там ни было, – продолжала Полина, – несколько лет назад я принесла книгу из таверны домой. У меня никогда прежде не было своих книг, и я знала, что пропажи никто не заметит. Мне хотелось понять, что в ней так злит знатных дам. Добрая половина сочинения миссис Уортингтон и вправду оказалась ни о чем, тут я с нашими дамочками полностью согласна, но дальше содержались вполне дельные советы: к примеру, рецепт апельсиновой воды, или как написать приглашения на праздник, или как самой сшить шелковые перчатки. Еще там есть темы для вежливых бесед за ужином. Читая эту книгу, я словно через волшебное окно смотрела на другой мир, и все было прекрасно, пока однажды… – Полина опустила глаза и закончила: – Пока однажды мой отец не захлопнул ставни на том окне.

– Ваш отец?

– Он нашел книгу. Как-то я вошла и увидела, что он держит ее в руке и смотрит на нее так, будто это черт с рогами. Он, знаете ли, не очень-то грамотен, но все же сумел понять, что все это значит. А значило это, что я хотела от жизни чего-то большего.

Полина рассеянно сорвала листок с соседнего куста и потерла между пальцами.

– Всю жизнь он не делал тайны из того, что я для него сплошное разочарование. Он хотел мальчика, чтобы тот помогал ему на ферме, и никогда не скрывал, что считает меня ни к чему не пригодной. Но когда он нашел ту книгу… до него дошло, что наши чувства взаимны. Что, возможно, я не так уж счастлива жить так, как привык он. И это так его разозлило!

Грифф поймал себя на том, что тоже в ярости. Но не на нее, совсем не на нее.

– Что он с вами сделал?

Полина колебалась с ответом.

– Скажите же.

– Он переложил книгу в одну руку… – Полина перевела взгляд на зажатый между пальцами листок. – … сказал: «Не твоего ума это дело, девчонка» – и ударил меня книгой по лицу.

«Я его убью!»

Гриффин живо представил, как встретится с Амосом Симмзом. Разговор будет коротким и кончится плохо для подлой крысы, называющей себя отцом Полины. Мысленно прикинув, сколько времени потребуется, чтобы доскакать до Суссекса засветло, он принялся размышлять, как расправиться с негодяем: стоит ли потянуть немного, чтобы заставить молить о пощаде, или прикончить одним ударом…

– Мне было девятнадцать, – ворвался в его мысли голос Полины.

Гриффин закрыл глаза и сделал глубокий вдох, заставляя себя отвлечься от мыслей о мщении. Тот негодяй сейчас далеко, а его дочь здесь, рядом, и защита нужна ей здесь и сейчас.

– Девятнадцать, – повторила она словно в трансе. – Я была уже вполне взрослой: помогала на ферме и зарабатывала деньги для семьи, а он ударил меня по лицу, словно ребенка, всего лишь за желание жить лучше, чему-то научиться. – Полина разжала пальцы, и листок упал на землю. – А потом он бросил книгу в огонь.

Грифф выругался и подвинулся ближе к ней. Он больше не пытался распутать нитку, что обмоталась вокруг пуговицы на его манжете. Ему было совершенно все равно, что подумают о них с Полиной люди в бальном зале, он видел одну цель: защитить ее от досужих домыслов, от унижения. И возможно, цель эта вовсе не сиюминутная, возможно, к ней он стремился всю жизнь – защищать эту женщину. А еще сделать так, чтобы она чувствовала себя в безопасности. И это будет непросто, учитывая ее печальный опыт.

– Но я не сдалась, – заявила Полина, гордо подняв голову, – и раздобыла еще один экземпляр, но, наученная горьким опытом, больше не оставляла книгу на виду. И все же вскоре книга исчезла. Тогда я принесла третью. Ее постигла та же участь. И так повторялось еще несколько раз, пока я не нашла способ решить эту проблему навсегда.

– И что же это за способ?

Губы ее сложились в улыбку.

– Я выучила ее наизусть. Страницу за страницей, от корки до корки. Всю книгу. Память он отнять у меня не сможет, верно же?

Грифф нежно повернул ее лицом к себе. В глазах ее отражалось пламя факелов, освещавших садовую дорожку, и в них не было страха или печали. Уже в который раз он поразился тому разнообразию эмоций, что она в нем пробуждала. Чувства сменяли одно другое словно в калейдоскопе: гнев, ярость, желание убить, желание совсем иного рода… и невыносимая нежность, от которой сжималось сердце. Ни одна женщина не пробуждала в нем таких чувств – во всяком случае одновременно.

Он погладил ее по щеке.

– Вы больше не вернетесь к нему. Никогда.

– Нет, не вернусь, – кивнула Полина. – Вы знаете о моих планах. А чтобы заработать средства для их реализации, мне необходимо вернуться в бальный зал.

Глядя на ее изящный профиль, Гриффин не сомневался в решимости и воле хрупкой девушки. Она даже не догадывалась, какая она прелестная.

Возможно…

О, проклятье! Возможно, стоит ей об этом сказать – привлечь к себе, посмотреть прямо в глаза и сказать правду:

«Вы замечательная. Вы умная. Вы выворачиваете меня наизнанку, и мне это не нравится. Я не хочу думать о вас, не хочу, чтобы вы были мне дороги. Я достаточно настрадался от женщин, которые пробирались в мое сердце, а спустя неделю покидали его. Но если я не сказал бы этих слов сейчас, то считал бы себя самым последним подонком. Ну вот, теперь вы знаете все».

– Ваша булавка, – прервала Полина его размышления.

– Что? – рассеянно переспросил Гриффин, мысли которого, словно обезумевшие кони, неслись бог знает куда, а сейчас вдруг остановились на самом краю пропасти.

– Ваша булавка. – Полина с надеждой уставилась на бриллиантовую заколку, нарядно поблескивающую в шейном платке Гриффина. – Вот оно, решение! С ее помощью мы перепилим нитку.

Он в ней не ошибся. Она оказалась даже сообразительнее, чем он думал.

Не теряя времени, она схватила заколку за торчащий кончик и потянула на себя, но та не сдвинулась с места.

– Как ее вытащить?

– Там есть зажим. – Гриффин просунул руку под шейный платок. – Вот, нашел. Я подержу снизу, а вы попробуете отстегнуть.

Полина крепко ухватилась за бриллиантовый кончик и принялась его выворачивать.

– Осторожнее, – предупредил ее Гриффин. – Не торопитесь.

Судя по тому, как ему «везет» всю эту неделю, не исключено, что она по ошибке воткнет булавку ему в сонную артерию и тем самым избавит от земных страданий.

– Почти получилось, – сообщила Полина.

Ему нравилось наблюдать за ее мимикой: как она сосредоточенно хмурилась, как покусывала нижнюю губу. Все это было не к добру.

Наконец булавка была извлечена.

– Вот! – торжественно сообщила Полина, демонстрируя вещицу с таким видом, словно то был древний меч, который лишь ей одной удалось извлечь из замшелого камня. – Мы это сделали!

Улыбка ее могла бы осветить ночное небо безлунной ночью.

Можно сказать, ему повезло: булавка не пронзила ему сонную артерию, хотя насчет везения не все так просто – сердце, похоже, уберечь не удалось.

– Видите, все в порядке: мы свободны друг от друга.

– Я бы не торопился это утверждать.

В то же мгновение Гриффин привлек ее к себе и завладел губами, словно хотел убедиться, что вкус ее остался прежним и на него никак не повлиял этот новый наряд. И хоть благодаря корсету ее прелести оказались выставлены на всеобщее обозрение, на ощупь она осталась все такой же. Он целовал ее жадно, нещадно, смакуя ее природный ягодный привкус, приправленный пьянящим ароматом бренди. Он торопился насладиться ею, забыв о сдержанности, забыв о приличиях, потому что в любой момент ожидал отпора.

Но она не оттолкнула его: напротив, ответила на поцелуй, приветствуя его натиск, встречая тихим стоном наслаждения, в котором было столько нежности и столько щедрости, что у Гриффина сердце защемило от благодарности.

Когда он наклонил голову, целуя шею, по спине ее прокатилась сладостная дрожь. Осмелев, он накрыл ладонью ее грудь, ощущая острую потребность осязать ее, проникнуться ее теплом, но вместо упругой плоти пальцы стиснули ватный валик.

– Проклятый корсет!

– Я думала, вам нравится.

– Мне нравитесь вы, – пробормотал Гриффин, целуя ее шею.

Ответом ему был сладостный вздох, позволивший продолжить путешествие. Опустив руку в вырез декольте, Гриффин нащупал тугой сосок и принялся теребить его пальцами, а когда вновь овладел ртом, она откликнулась, и это робкое ответное движение ее языка вызвало в нем новый бурный всплеск желания.

Чувственный голод овладел им настолько, что он едва сдерживал желание сорвать с нее одежду, прижаться к ней – кожа к коже, – сорвать с губ неистовый стон наслаждения.

Он хотел большего: многих часов, дней, проведенных в объятиях с ней, – чтобы никогда больше не расставаться, ни на миг. Чтобы навек забыть, что такое одиночество.

Но Гриффин слишком хорошо понимал, что это лишь мечты. Женские объятия далеко не всегда избавляют от одиночества, и он знал об этом по собственному опыту. Пусть она и не была невинной девушкой, но это не давало ему права тянуть за собой в бездну ее душу, такую добрую и такую храбрую.

Гриффин оторвался от ее губ и, целомудренно поцеловав в лоб, опустил руки.

– Мне не следовало… Это не должно повториться, потому что… неправильно.

Он в последний раз крепко чмокнул ее в губы.

Не открывая глаз – длинные ресницы отбрасывали тень на высокие скулы, – Полина прошептала:

– Что там неправильно? Покажите-ка еще раз.

Беда в том, что он готов был продолжать демонстрацию часами, уже по всему телу, но ограничился лишь легким касанием губами кончика ее носа.

Недовольно надув губки, Полина открыла глаза, и его затянуло в ярко-зеленый омут.

– Вы безжалостно меня дразните.

– А вы беззастенчиво со мной кокетничаете.

– Допустим. – Она с улыбкой пожала плечами. – Но вы сами напрашиваетесь.

Да, черт возьми! Очевидно, столько лет соблазняя самых искушенных красавиц света, он наконец понял, чего хочет на самом деле: чтобы его соблазняла деревенская кокетка.

Но ведь он сам себе поклялся, что никогда именно с этой женщиной у него ничего не будет.

Глава 11

– Прошлый вечер прошел идеально.

Герцогиня ловким движением намазала мед на хрустящий, сдобренный сливочным маслом тост. Взгляд Полины упал на подвеску из золотистого топаза у нее на шее, и сам собой возник вопрос, не подбирала ли ее наставница в тон своему завтраку.

Впрочем, не это сейчас должно ее заботить.

– Идеально? – переспросила Полина. – Это вы про вчерашний бал? Он прошел ужасно. Я была ужасной.

– Девочка моя, с результатами не поспоришь. – Она помахала стопкой конвертов с золотым тиснением. – Еще только утро, а уже столько приглашений.

– Это какая-то бессмыслица.

– Никакая это не бессмыслица. Все абсолютно логично. Возьмем для примера драгоценные камни. Одни ценятся за безупречную чистоту, в то время как другие коллекционеры обожают камни именно за несовершенства, хотя бы потому, что это делает их особенными.

– Но я никакая не особенная, – возразила Полина. – Совсем наоборот, самая обычная, простолюдинка.

Герцогиня неопределенно хмыкнула, смакуя тост.

– Он танцевал с вами.

– Всего секунд десять, от силы пятнадцать.

– Этого более чем достаточно. Вы не понимаете. Мой сын никогда не танцует. За последние несколько лет он ни разу не танцевал с незамужней леди, дабы не дать повода для определенного рода предположений. Каких именно – вы, надеюсь, догадываетесь.

Полина вздохнула.

– Но… он был вынужден танцевать со мной – иначе было никак не избавиться от того назойливого джентльмена.

– Вы уединились в саду, а когда вы вернулись, его шейный платок был измят.

– Нам пришлось вытащить булавку, которой платок был скреплен. Дело в том, что пуговица его рубашки застряла в шве моего платья, и он не мог от меня отцепиться.

– О, это уже знаю не только я, но и весь Лондон! – Герцогиня вытащила газету из-под груды конвертов. – Буквально то же самое напечатано в колонке светских сплетен: «Герцог Халфорд наконец угодил в капкан».

Только не это!

Полина с досадой пробежала глазами бульварную газетенку. Как и сказала герцогиня, статья пестрела предположениями, какие именно отношения связывают герцога и «загадочную мисс Симмз».

Вместо головокружительного восторга Полина почувствовала страх, причина которого была бы понятна любой девушке ее сословия: она может потерять работу! Если герцогиня казалась более чем довольной результатами ее вчерашнего выхода в свет, то герцог – в этом Полина была совершенно уверена – доволен не будет.

Но разве можно возлагать вину за то, что напечатали в этой дурацкой газете, на нее одну? В провале ее миссии в равной степени виноват и он. Разве не он поймал ее, когда она чуть было не растянулась на полу? И идея насчет танца тоже была его.

И поцеловал ее он тоже первый… Это он прикасался к ней так нежно, так сладостно.

Герцогиня небрежно отбросила газету в сторону.

– Мы делаем успехи, но успокаиваться рано – большую часть пути еще предстоит осилить. И уберите локти со стола.

Полина неохотно подчинилась.

– Тема сегодняшнего утра – достижения.

– Достижения?

– В следующий раз, когда вам доведется выйти в свет, одним часом дело не обойдется. И, так уж повелось, вас, как и любую другую дебютантку, могут попросить продемонстрировать свои достижения.

– Продемонстрировать мои достижения? – со смехом переспросила Полина.

Шутка, что надо. Все ее переживания относительно успеха безнадежного предприятия герцогини вмиг растаяли, как масло на ее поджаренном до светло-золотистой корочки тосте. В этом доме пережаренные тосты к столу не подавались.

– Вы надеетесь за одно утро сделать из меня леди, способную похвастать своими достижениями? Но это невозможно.

– Я рассчитываю обнаружить в вас природные таланты… ну, или хотя бы один, которым вы уже обладаете.

Рука Полины с тостом замерла на полпути.

– Ваша светлость…

Девушка опустила тост на тарелку, внезапно ощутив новый приступ тревоги. Герцогиня полагает, что у нее есть скрытые таланты? У нее, Полины Симмз?! Полина испытывала смешанные чувства. Неловкость – да, но ей, признаться, было необыкновенно приятно, что кто-то в нее верит, пусть даже совсем чуть-чуть.

В Спиндл-Коув приезжали леди, отличавшиеся, как они сами считали, широтой взглядов, но ни одна из этих продвинутых дам не проявила желания познакомиться с Полиной поближе. Мать ее, забитая женщина, пребывала в вечном унынии. В жизни самой Полины никогда не было ни подруг, ни наставниц – никого, кто хотя бы отдаленно напоминал герцогиню и искренне верил, что она годится на что-то большее, чем роль крестьянской жены или служанки, и не просто верил, но и требовал, чтобы девушка старалась стать лучше.

Но чем больше Полина проникалась доверием герцогини, тем больше тревожилась за исход этого эксперимента. Девушка поймала себя на мысли, что не хочет видеть, как надежды ее наставницы разобьются в прах.

– Пожалуйста, поверьте мне. Уверяю вас, между мной и герцогом ничего не будет. Мы никогда не станем супругами. Примите это. Тем не менее, ваша светлость, вы мне начинаете нравиться. Вы временами бываете удивительно добры ко мне, и я знаю, что под этой вашей «флегмой» скрывается доброе сердце. Я не хочу, чтобы вы строили планы, которым все равно не суждено сбыться.

Герцогиня, лишь слабо улыбнувшись в ответ, элегантным движением постучала по яйцу всмятку, помещенному в изящную подставку, так что по скорлупе побежали тонкие трещинки.

Полина, не представляя, как еще заставить герцогиню прислушаться к ее словам, тоже взяла ложку и со всего маху шарахнула по яйцу.

– Ваша светлость, пожалуйста, отнеситесь серьезно к тому, что я говорю. Не стоит питать надежду на скорое появление внуков, по крайней мере рожденных мной. Я говорю вам такие вещи, а вы себе спокойно едите яйцо. У вас что, проблемы со слухом?

– Вовсе нет. Я прекрасно вас слышу.

– Вы улыбаетесь.

– Я улыбаюсь, потому что вы сказали «питать надежду», к тому же этот ваш деревенский говор почти исчез.

Полина в ужасе зажала рот ладонью. Вот черт! Герцогиня-то права. Что же с ней происходит?

Она знала ответ, хотя боялась признаться в этом даже себе. Грифф. В нем все дело. Когда герцог ее целовал, голова у нее шла кругом, колени подкашивались и… речь улучшалась. Может, все дело в тренировке языка?

– Вот блин! – пробормотала Полина, не отрывая ладони от губ.

Герцогиня вздохнула: нет, над речью еще работать и работать…

Грифф проснулся в половине десятого утра – гораздо раньше, чем обычно. Ночь всегда была его любимым временем суток – он пребывал в ладу с самим собой, а за последний год и вовсе превратился в ночного жителя: спать ложился, как правило, с рассветом, а вставал далеко за полдень. Но вчерашнее фиаско утвердило его в мысли, что непозволительно спать, в то время как мать строит козни.

Как могло случиться, что вчерашний бал обернулся катастрофой?

Все началось с платья, этого проклятого платья, такого милого, нежного, невинного белого платья. Оно вскружило ему голову, и после этого он совершал одну непростительную ошибку за другой.

Если бы во время боя с Делом он не отвлекся, то и рану бы не получил, а если бы не рана, никогда не согласился бы принять приглашение на тот бал, а значит, не оказался бы наедине с мисс Симмз в темноте душистого сада. И всего остального тоже могло бы не случиться.

Вывод очевиден, больше никаких платьев, по крайней мере таких привлекательных. И конечно же, никаких поцелуев!

И самое главное – больше никаких сюрпризов…

Обходя дом в поисках тех самых сюрпризов, Грифф то и дело натыкался на беспорядок, столь нетипичный для этого дома. Создавалось впечатление, что слуги по неизвестным причинам побросали свои дела. Что же могло заставить их забыть о своих прямых обязанностях? Извержение вулкана?

В салоне на кушетке и столе валялись пяльцы с начатым, но так и не законченным вышиванием. В комнате для завтраков Грифф обнаружил мольберт с мутной мазней – видимо, акварелью, которая, признаться, производила впечатление скорее отталкивающее. Рисунки, выполненные пастелью, тоже оставляли желать лучшего, и карандаши, валявшиеся тут же, были поломаны словно в припадке раздражения.

И тут откуда-то послышались звуки музыки, и Гриффин, немало удивившись, решил заглянуть в музыкальный зал. Там никого не оказалось: все инструменты стояли на своих местах, но почему-то без чехлов и тщательно протертые от пыли. Судя по всему, на каждом из них – начиная с арфы и заканчивая клавесином – пытались играть.

Где же все-таки слуги? И почему во всех комнатах такой беспорядок?

А музыка продолжала звучать: странная, тягучая мелодия, словно пьяный шарманщик без остановки крутил ручку своего инструмента. Но вот музыка стихла, а после мгновения тишины раздался взрыв аплодисментов.

«Браво, мисс Симмз!» – услышал Грифф, а потом другой голос попросил: «Сыграйте еще!»

И снова полилась музыка.

Стараясь ступать бесшумно, Грифф пошел на звук. Музыка доносилась из столовой. Медленно приоткрыв дверь, совсем чуть-чуть, в дальнем конце комнаты он увидел Полину Симмз. Она стояла перед столом, на котором были выставлены неравномерно наполненные бокалы с водой, штук пятнадцать, постукивая по ним двумя крохотными вилками. Какими именно, столовыми или десертными – определить было трудно. И тут Грифф понял, что мешало ему спать, – это ее абсурдное занятие.

Как бы там ни было, сейчас она извлекала из бокалов довольно жизнерадостную мелодию.

Теперь понятно, почему в доме такой разгром. Все слуги собрались в столовой на импровизированный концерт и, заслушавшись, забыли обо всем. Никто из них даже не заметил стоявшего в дверях Гриффина.

Музыка лишь часть представления: не менее занятно было наблюдать за движениями и мимикой исполнительницы. Орудуя вилками, Полина то сосредоточенно хмурилась, то прикусывала язык, то вся словно сжималась, если случайно фальшивила. От усердия она то и дело вскидывала голову, и локон, выбившись из пучка, упал ей на лоб, и Полина, не прерывая игры, попыталась его сдуть.

Такой самоотдачи Гриффину не приходилось видеть. И пусть все происходящее казалось нелепым и бессмысленным, она… от нее невозможно было оторвать взгляд.

Все присутствующие смотрели на нее как завороженные, и Грифф их понимал: трудно сопротивляться чарам этой колдуньи.

Когда стихла последняя нота, зрители захлопали.

– Это был Гендель, моя девочка, – с триумфом объявила герцогиня. – Как вам удалось выучить это произведение?

Полина пожала плечами.

– Слушала нашего деревенского учителя музыки, и все. Он давал уроки у нас в «Быке и цветке».

– У вас природный музыкальный дар, – заметила герцогиня. – Вам бы не составило труда научиться играть на любом музыкальном инструменте, нужна лишь практика.

– Правда, ваша светлость? Но у нас нет времени… – Полина так и не закончила фразу, заметив стоявшего в дверях Гриффина.

У него было меньше секунды на то, чтобы принять решение: либо его поймают с поличным, и все, включая мать, увидят, что он не может отвести глаз от мисс Симмз, и поймут, что им владеет похоть, либо он сделает то, что научился делать мастерски, – спрячет все свои чувства под маской прожженного цинизма.

По правде говоря, выбора у него не было.

Циник – он циник и есть.

И Гриффин принялся аплодировать – медленно, самодовольно ударяя в ладоши в наступившей тишине.

Робкая, подкупающая своей искренностью улыбка давно сползла с ее лица, а он все хлопал и хлопал.

Еще один, последний хлопок… и ленивое замечание скучающим тоном:

– Браво, мисс Симмз. Настоящий класс. Вам непременно удастся выделиться в толпе дебютанток.

Полина смущенно опустила голову.

– Это же пустяк, безделица. Старый трюк, которому я научилась в таверне. Знаете ли, иногда посетителей бывает мало, вот я и… Герцогиня спросила, умею ли я музицировать… Это все, на что я способна.

– Может, вы и пивными кружками умеете жонглировать? Или сворачивать салфетки в форме шутовских колпаков?

– Я… нет, не умею. – Она положила вилки на стол.

– Жаль.

– Прошу прощения… – пробормотала Полина и опрометью выбежала из столовой через ближайшую к ней дверь.

Грифф уставился на то место, которое она только что покинула. Он не думал, что она примет сказанное им так близко к сердцу. Она ведь хотела стать преуспевающей неудачницей или нет?

После того как Полина покинула импровизированную сцену, взгляды всех присутствующих обратились к нему, и в глазах каждого, от герцогини до последней поломойки, читалось возмущение.

– Что?

Хиггс прочистил горло, умудрившись даже в этот звук вложить осуждение.

Господи! Он утратил их преданность. Так-то вот.

– Вот уж действительно, – сказал Грифф, вальяжно прислонившись к дверному косяку, – буря в стакане воды. Вы служите мне не один год, а некоторые и не один десяток. Я вас когда-нибудь обижал? Повышение жалованья каждый год. К Рождеству – подарки. Выходные дни. Мисс Симмз постучала вилками по стаканам, и вы все перешли на ее сторону?

В ответ – тишина.

– Вы слуги, так что нечего здесь торчать: идите… служить.

Слуги, один за другим, мрачно прошествовали в коридор, оставив Гриффина наедине с матерью.

Она открыла было рот, но он поднял руку, призывая ее к молчанию, и заявил:

– Говорить буду я.

Он в одиночку нес на плечах бремя ответственности за шесть имений, громадное состояние семьи и этот самый дом, и пора было употребить власть.

– Я не знаю, какие еще занятия ты уготовила для мисс Симмз на сегодняшнее утро, но все дальнейшее будет происходить с моего разрешения и в моем присутствии. Больше никаких тайных покупок, никаких сюрпризов в виде белых платьев или игры на бокалах. Я ясно выражаюсь?

– Да, – смерив сына презрительным взглядом, ответила герцогиня.

– Хорошо. – Грифф потер ладони. – Так что у нас сегодня на повестке дня после музыкальных представлений? Что бы там ни было, я с вами. Еще один поход за покупками? Уроки этикета? Очередная попытка приобщить девицу к искусству и культуре?

– Благотворительность, – отрезала герцогиня.

– Благотворительность?

– Сегодня вторник. Мы направляемся в воспитательный дом. Я посещаю его каждый вторник.

Воспитательный дом. Приют. У Гриффина все опустилось внутри. Провести день в сиротском доме у него не было ни малейшего желания.

– У тебя всего неделя на то, чтобы облагородить мисс Симмз. Почему бы не пропустить этот вторник?

– Потому что посещение приюта – мой долг. Мы обязаны делать благие дела для тех, кому в жизни повезло меньше, чем нам. Кстати, – добавила герцогиня, слегка приподняв бровь, – это и твой долг тоже.

Теперь он начал понимать, к чему она ведет. И ему это не слишком понравилось.

– Вообще-то я вспомнил: сегодня поехать с вами никак не смогу.

– В самом деле? Почему же?

– У меня важная встреча.

Герцогиня недобро прищурилась.

– С кем это, интересно?

– С… – Гриффин небрежно взмахнул рукой. – Это неважно. Кое-кому нужно срочно со мной увидеться. Управляющему имением.

– Так он ведь в Камберленде.

– Я хотел сказать, с поверенным – подумываю урезать твое содержание.

– Прекрасно, – невозмутимо сообщила герцогиня. – Тебе не придется ничем жертвовать. Контора нашего поверенного находится в Блумсбери, как раз напротив воспитательного дома.

Грифф тяжело вздохнул: день не задался с самого утра.

Глава 12

Полину ждало очередное потрясение. В Лондоне, похоже, даже сироты жили как короли.

Воспитательный дом размещался, можно сказать, во дворце – в зеленой ухоженной усадьбе за величественными коваными воротами. Внутри здания просторные залы и даже коридоры украшали картины и скульптуры. Потолки были такими высокими, что у Полины заломило шею, когда она рассматривала потрясающей красоты роспись. Впрочем, эта боль была ничто по сравнению с той, что причинило ей равнодушие Гриффина.

Она не могла на него смотреть после унижения, которое испытала.

Не то чтобы Полина гордилась своим умением извлекать мелодию из столь необычного инструмента, как наполненные водой сосуды, но сколько было злой насмешки в его взгляде, в этих издевательских хлопках… Девушка предполагала, что после вчерашнего бала он останется ею недоволен, но такой жестокости все же не ожидала.

Ох уж эти мужчины! Как же они непостоянны…

Выходит, опыт общения с Эрролом Брайтом ничему ее не научил. Стоило им урвать часок-другой наедине, он, не стесняясь, давал волю рукам, обещая едва ли не горы золотые, при людях вел себя так, словно между ними никогда ничего и не было. Вначале Полина пыталась убедить себя, что так даже романтичнее: у них есть тайна, о которой знают лишь они двое, но постепенно до нее дошло, что все его чувства направлены к одной-единственной цели и большего от нее он никогда не хотел.

Теперь она совершила ту же ошибку, только уже с Гриффином: если накануне вечером поверила, что красива и желанна, а сегодня утром ощутила себя полным ничтожеством. Пожалуй, надо было все же прислушаться к совету герцогини: облечься во флегму и запретить себе чувствовать.

Увы, такая задача была Полине не по зубам, не такой она человек. Если за эту неделю случится так, что она себя потеряет, то потеряет целиком и безвозвратно.

Пока они проходили по коридорам дворца, который называли воспитательным домом, герцогиня рассказывала об истории основания этого учреждения.

– Воспитательный дом появился в прошлом веке усилиями сэра Томаса Корама и еще нескольких выдающихся жителей Лондона, в числе которых были представители аристократии, купцы и художники, чьи картины вы сейчас можете видеть. Пятый герцог Халфорд был одним из учредителей, и каждый следующий входил в число попечителей, поддерживая традицию.

Может, предки теперешнего герцога Халфорда и относились к своим попечительским обязанностям со всей серьезностью, но ныне здравствующий герцог не знал, как поскорее вырваться отсюда. Единственное, чего не могла понять Полина, это зачем он вообще сюда приехал, если это место так его тяготит.

Когда парадные покои остались позади, обстановка сильно изменилась. Пожалуй, убранство внутренних покоев можно было назвать аскетическим. Со всей очевидностью стало понятно, что вся роскошь этого места была показушной и к жизни воспитанников не имела никакого отношения.

На заднем дворе воспитательного дома Полина увидела огромное количество детей, несколько сотен, и только мальчики, одетые в одинаковые коричневые костюмчики, которые, словно солдаты, стояли ровными шеренгами.

– Как их много!

Герцогиня согласно кивнула.

– А ведь это только мальчики школьного возраста. В другом крыле живут девочки – их столько же. И еще несколько сотен младенцев размещены в усадебных постройках. Брошенных матерями младенцев здесь выхаживают, а потом отправляют в приемные семьи, где они воспитываются, пока не достигают школьного возраста.

– А когда они достигают школьного возраста, их снова забирают из семей? Но это же вдвойне жестоко. Сначала ребенок лишается матери, которая его родила, а потом единственной матери, которую знает.

– И все же им повезло больше, чем многим другим, – сказала герцогиня. – Они сыты, одеты, обуты. Их обучают грамоте. Когда эти мальчики подрастут, им помогут найти работу, обучат ремеслу. Маргарет, наша горничная, тоже выросла здесь, в приюте, как и несколько конюхов и садовников из нашего поместья в Камберленде.

– Им повезло, что вы о них заботитесь.

– Это мой долг… наш долг, мисс Симмз. Для людей нашего сословия не достаточно желать людям добра, необходимо добро творить.

Слова герцогини задели Полину за живое. Всю свою жизнь она мечтала о лучшем: о лучшем для себя и своей сестры, но пока у нее мало что получилось. Герцогиня Халфорд обладала властью и, что немаловажно, финансами для того, чтобы творить добро для тех, кто в этом больше всего нуждается, тогда как она могла похвалиться лишь тем, что каждое воскресенье опускала по одному пенсу в ящик для пожертвований.

– Что это у него на голове? – отвлек Полину от размышлений голос герцога. Грифф смотрел на худенького мальчика лет девяти, сидевшего на скамье в коридоре. На нем был тот же костюмчик унылого коричневого цвета, что и на всех прочих приютских мальчишках, но головной убор представлял собой нечто бесформенное, связанное из пушистой шерсти тошнотного зеленого оттенка.

Назвать это шапкой Полина не решилась бы: скорее то был недовязанный рукав или что-то вроде того. Непонятная вещица наползала на лоб с одной стороны, но не дотягивала до виска с другой.

Полина едва сдержала улыбку: такое могла смастерить только герцогиня.

– Так что это? – в недоумении повторил Гриффин.

– Я думаю, кепи, – предположила Полина.

– Это черт знает что! – решительно заявил герцог и направился к мальчику. – Эй ты, дай мне свою шапку.

Мальчик отшатнулся, одной рукой прижимая к голове зеленое нечто, другой закрывая лицо. Судя по всему, эта оборонительная позиция была для него привычной. Полина заметила, что он был гораздо меньше и худощавее прочих детей, и на левой скуле у него темнел синяк: наверняка его травили ребята постарше.

– Не хочешь с ней расставаться? Отлично. – Халфорд снял свою фетровую шляпу и протянул мальчику. – Держи. Предлагаю обменяться: моя в обмен на твою.

В полной растерянности мальчик стащил с головы вязаное нечто и отдал странному господину, получив взамен вполне приличную фетровую шляпу.

– Ну давай, – сказал герцог, – надень ее на голову.

Шляпа закрыла мальчишке уши, но, приподняв поля и посмотревшись в ближайшее оконное стекло, он все же смог себя увидеть. Возможно, все дело в том, что мальчик приподнялся на цыпочки… Как бы там ни было, Полина могла поклясться, что ребенок стал чуть-чуть выше.

Почему-то сердце ее болезненно сжалось.

– Как тебя зовут? – спросил герцог.

– Хьюберт. Хьюберт Террапин.

– Это они здесь тебя так назвали?

Мальчик мрачно кивнул.

– Ну, по крайней мере шляпа теперь у тебя будет нормальная, а не это безобразное зеленое изделие. Выше нос. Я знаю, что жизнь в приюте не сахар, но это не дает тебе права цеплять на голову шутовской колпак.

Герцогиня отреагировала на слова сына нетерпеливым покашливанием, и все трое продолжили путь по коридору приюта.

Полина украдкой то и дело поглядывала на герцога. Как же легко она поддавалась его обаянию! Стоило ему совершить один достойный поступок, и она уже готова сменить гнев на милость.

Нельзя же быть легковерной! – попеняла себе Полина и стиснула кулаки для большей решимости. Подумаешь, отдал несчастному мальчишке свою шляпу. Что с того? Таких шляп у герцога, поди, не меньше дюжины, так что из этого ничего не следует.

Он бросил на нее быстрый взгляд.

– Вы не собираетесь это надеть? – спросила Полина, кивнув на зеленый кособокий колпак в его руке. – Обмен есть обмен.

Гриффин брезгливо поморщился:

– Он, должно быть, кишит вшами.

– Это исключено, – отрезала герцогиня. – Гигиена здесь образцовая.

– Не нравятся мне здешние порядки, – сквозь зубы процедил герцог. – Так нельзя поступать с людьми. Пусть они нищие, отбросы общества, но нельзя же лишать их остатков гордости.

У Полины сжалось сердце: в свертке, что герцогиня несла под мышкой, наверняка с десяток таких вот бесформенных, ни на что не годных изделий, и каждое из них – плод надежды и нерастраченной материнской любви.

Грифф, возможно, не хотел никого оскорблять, но все же его слова не могли не ранить любвеобильное сердце ее наставницы. И раны эти глубоки. Несмотря на это, никакой реакции не последовало: разве что два красных пятна появились на высоких аристократических скулах герцогини.

– Мы здесь не для того, чтобы выискивать недостатки в здешних порядках, – сказала она. – Сегодня у нас конкретная цель – посещение ясельного отделения. Идите за мной.

Ясли?

– Нет! – категорически заявил Грифф.

Герцогиня обернулась.

– Что?

– Я сказал «нет!». Есть грань, за которую я не перейду. И эта грань пролегает как раз здесь, – ткнул он пальцем в пол под ногами, – между этим местом и дверью ясельного отделения.

– Вам не нравятся младенцы, ваша светлость? – поинтересовалась Полина.

– Не особенно: шумные и назойливые создания, насколько я могу судить по своему ограниченному опыту. Полагаю, для одного визита я увидел достаточно.

– Мы почти обошли дом по периметру. Если хочешь вернуться, то кратчайший путь назад лежит через ясли, – заметила герцогиня.

Гриффин устремил на мать тяжелый взгляд.

– Я знаю, чего ты добиваешься: хочешь затащить меня туда, а потом сунуть в руки одно из этих пищащих созданий, потому что, как ты полагаешь, это заставит меня возжелать обзавестись таким же собственным. Возможно, с кем-то такой трюк и возымел действие, но, заверяю, не со мной. Я буду в карете, – бросил он через плечо и быстрым шагом пошел обратно.

– Подождите. – Полина виновато кивнула наставнице и догнала герцога. – Я пойду с вами. У меня с утра побаливало горло – не хочу, чтобы из-за меня заболел кто-нибудь из малышей.

– Мисс Симмз, вам следует остаться с моей матерью.

– Как и вам. – Полина почти бежала рядом, чтобы от него не отстать. – Вам здесь очень не нравится, да?

– Да, мне здесь не нравится.

– Вам бы надо быть чуть посговорчивее. – Полина покачала головой. – Я, кажется, начинаю понимать, что в вас так раздражает герцогиню, и вполне солидарна с ней.

– Моя семья оказывает поддержку этому учреждению со времен основания, и я не собираюсь эту традицию нарушать.

– Но вы могли бы давать больше.

– Пожалуй, вы меня убедили. Я увеличу сумму пожертвований на одежду воспитанников. Чтобы такого, – герцог брезгливо встряхнул зеленый колпак, – больше не повторялось.

– Знаете, можно обойтись и без ехидства. – Полина забрала у него колпак. – Да, эта вещь уродлива, но делали ее с любовью.

– Это? С любовью? Эта вещь – не знаю, как ее назвать, – выполнена настолько небрежно, настолько неумело, что поневоле наводит на мысль, что того, кому она предназначалась, хотели унизить. Какая уж тут любовь?..

Полина вздохнула.

– Вы не понимаете ни меня, ни свою мать. Когда я сказала, что вы могли бы давать больше, то имела в виду не деньги. Вы могли бы уделять этим детям больше времени и внимания.

Герцог покачал головой.

– Это вы не понимаете. Здешним докторам и воспитателям от меня не надо ничего, кроме вовремя переведенных денег.

– Мне кажется, они рады визитам вашей матери и не имеют ничего против… этих вещей.

Проходя через одну из комнат, они заметили в углу одинокую фигуру – это оказался мальчик, с которым они сегодня познакомились.

– Хьюберт? – удивился герцог. – Это снова ты?

Мальчик, едва переставляя ноги, подошел к ним, явно чем-то напуганный, и подаренной шляпы на его голове уже не было.

– Что стряслось с твоей новой шляпой? – поинтересовалась Полина, но можно было и не спрашивать: разбитая губа мальчика говорила сама за себя. – Старшие отняли ее у тебя, верно?

Паренек кивнул.

Оттащив Гриффина в сторону, Полина прошептала:

– Как раз об этом я и говорила. Вы могли бы кое-что для него сделать.

Грифф вскинул руки.

– Другой шляпы у меня нет.

– Да не в шляпе дело. Когда вы говорили с ним, он так на вас смотрел… Одним словом, вы произвели на него впечатление. Поговорите с ним сейчас. Дайте ему мужской совет или научите драться. Возможно, это и для вас будет полезно. Время от времени нам нужно чувствовать, что мы кому-то нужны.

Гриффин тоскливо посмотрел на дверь.

– Мисс Симмз, вы, похоже, забыли, что я нанял вас, причем нанял для того, чтобы вы развлекали мою мать, а не давали мне советы.

– Ну что ж, тогда считайте, что совет – это бонус.

Господи, да ее наглость не знает границ!

– Вы обладаете огромным влиянием, – как ни в чем не бывало продолжала нахалка. – И дело не только в вашем титуле или деньгах. У вас редкий дар убеждать: можете заставить человека поверить в себя, если захотите, или, напротив, почувствовать себя никчемным мусором.

Как ей объяснить? Он хотел помочь пареньку, действительно хотел, но только сейчас никакие слова ободрения и поддержки не шли на ум. В этом месте ему очень-очень плохо, словно ему распороли грудь и по обнаженному сердцу топают все эти маленькие детские ножки…

– Сожалею, но у меня нет на это времени.

Его тон не предполагал продолжения дискуссии, и тогда она изо всех сил врезала ему кулаком под дых, да так, что он чуть было не испустил дух.

– Хьюберт, – сказала Полина, глядя при этом прямо в глаза своему ошеломленному нанимателю, – поскольку его светлость не может уделить тебе время, драться буду учить тебя я.

– Мисс Симмз, вы что, не в своем уме?

– О, напротив, разумна, как никогда. – Она зубами стянула перчатки и бросила на скамью. – Что, вы не собираетесь дать мне сдачи?

– Вы прекрасно знаете, что я никогда не причиню боль женщине.

– Ах, оставьте! Вы делаете это мастерски. – Она ударила его под ребра и проворно отскочила.

Ясно как день, что мисс Симмз на него зла, и совсем не из-за шляпы или воспитанников приюта. Грифф с радостью предоставил бы ей возможность колотить его и дальше, но продолжать эту дискуссию сейчас не мог и потому взметнул руки кверху.

– Сдаюсь!

– Э нет, еще не время. – Она перекрыла ему путь к отступлению. – Если у вас не хватает духу нанести мне физический удар, то вы уж точно знаете, как можно отплатить иначе: унизить, например, оскорбить или помянуть добрым словом моих родственников. Или… да, вот еще что: достаточно просто поаплодировать – так, как умеете только вы!

– Так вот в чем дело? – Он прищурился. – Это все из-за того, что я помешал вашему триумфу? Смазал впечатление от шутовского представления с бокалами?

– Нет, ничего подобного! – воскликнула она запальчиво, но сразу же исправилась: – Впрочем, отчасти да: вы хотели сделать мне больно, и вам это удалось.

– У нас с вами договор, мисс Симмз, забыли? Вы согласились провалить ту миссию, что пыталась возложить на вас моя мать, и я обещал вам щедро за это заплатить. Мне казалось, вам нужны деньги.

– Да, но…

– Если условия нашей сделки вас больше не устраивают, я могу отправить вас обратно в Суссекс.

– Я готова терпеть унижения от этого вашего высшего общества, но не от вас или ваших домочадцев: глумиться надо мной я не позволю.

– Ну, тогда считайте, что получили дополнительный бонус.

– Ах вы…

Полина набросилась на него с кулаками, но на сей раз он был готов: молниеносный выпад, и ее кулак оказался в его ладони.

– Лишь накануне вечером я выложила вам все свои секреты, а наутро вы поступили со мной как… как с ничтожеством.

– Так что вы на самом деле хотите услышать, мисс Симмз? По-вашему, я должен сказать, что считаю вас ровней, что вы ничем не уступаете хорошо воспитанной леди?

– Разумеется, нет. Нет! Я не хочу быть похожей ни на одну из этих надменных напыщенных девиц вроде дочек этой, как ее… Леди Гав.

– А, теперь понятно, – с шутовским поклоном сказал герцог. – Вы не хотите слышать, что ничем не уступаете хорошо воспитанным леди. Мне следовало сказать, что вы их во всем превосходите, что вы лучше их.

Она ничего не ответила.

– Вы хотите, чтобы я признал, будто попытка музицирования с помощью вилок и бокалов с водой услаждает слух не хуже арии из итальянской оперы, или чтобы заявил, будто ваша деревенская непосредственность и отсутствие каких бы то ни было приличных манер радуют меня так же, как радовал бы глоток свежего деревенского воздуха того, кто всю свою жизнь провел в душном плену греха? – Гриффин расхохотался. – Что еще? Возможно, вы надеетесь услышать, что ваша чистота дурманит и завораживает сильнее, чем самые редкие духи, что ваши волосы пахнут молодой листвой, а глаза подобны осколкам неба и что, да поможет мне Бог, вы заставляете меня чувствовать то, чего я не чувствовал годами. Или вообще никогда не чувствовал. – Свободной рукой он театральным жестом схватился за грудь. – Что это там шевелится у меня внутри? Неужели… любовь?

Она уставилась на пуговицу на его жилете, упорно не поднимая глаз.

Голос разума не полностью заглушили эмоции, и этот голос говорил, что он ведет себя как последний ублюдок, но Грифф к нему не прислушался. Он разрывался между взаимоисключающими стремлениями: оттолкнуть ее как можно дальше от открытой раны, которую она не переставала ковырять, и привлечь как можно ближе, вобрать в себя, сделать свой частью.

И самое главное, следовало как можно скорее покинуть это место.

– Я нанял вас для дела, мисс Симмз, для выполнения конкретной задачи. Мне не нужна простушка со свеженькой мордашкой, которая наставляла бы меня в любви и жизни. И если вы ищете состоятельного джентльмена, готового боготворить вас за один лишь сварливый нрав… возможно, и найдете такового в Лондоне. Но это не я.

– Что за речь! – Полина подалась к нему навстречу. – И ведь как убедительна! Если бы не ваши поцелуи вчера ночью, я бы точно поверила…

От ее гнева, казалось, раскалился воздух, и это так возбуждало!

– О, мисс Симмз! За кого вы меня принимаете? Я стольких женщин целовал, не испытывая никаких глубоких чувств.

«Да, пожалуй, я никогда еще не видел такого оттенка зеленого», – неожиданно пришло в голову, когда он смотрел в ее глаза, и эта мысль была последней связной, а потом последовал сокрушительный удар в челюсть и мир взорвался фейерверком ослепительных искр на красном фоне боли.

Он попятился. Голова гудела как церковный колокол. Что ж, поделом ему!..

Когда мир снова вошел в фокус, Гриффин увидел, что мисс Симмз спокойно разговаривает с мальчиком, присев на корточки.

– Вот тебе мой первый урок, Хьюберт: не пытайся драться честно. Жизнь несправедлива, особенно в таких местах, как это. Не упускай шанс. Можешь ударить – бей. Не можешь – беги. Только так. Я, знаешь ли, выросла на ферме. На маленькой небогатой ферме. В мои обязанности входило следить за цыплятами. Знаешь, только что вылупившиеся цыплята такие милые, пушистые – самые невинные создания на земле. На первый взгляд. На самом деле это злобные твари, способные заклевать своих братьев и сестер насмерть, если почувствуют в них слабость.

Слушая ее, Грифф поймал себя на мысли, что самый мощный из человеческих инстинктов – инстинкт самосохранения в его случае дает сбой. Может, она все-таки колдунья? Чем еще объяснить тот факт, что он, вместо того чтобы бежать из этого проклятого места со всех ног, все еще здесь?

– В таких местах, как это, всегда действует закон сильного. Тот, кто больше, третирует того, кто меньше, а тот, в свою очередь, того, кто еще меньше, и так по цепочке. Все точь-в-точь, как у цыплят. Не мечтай, что все переменится. Не надейся, что сможешь одолеть любого обидчика. И сколько бы ты ни терпел, сколько бы ни молился, их не переделаешь. Все, что ты можешь, это ходить с гордо поднятой головой и получать от жизни то, что тебе тут дают: еду, одежду, обучение грамоте – и не позволять никому отбирать то, что тебе положено. Весь хлеб, что получаешь, должен идти сюда. – Полина коснулась пальцем его живота. – А все знания – сюда, – постучала она легонько по виску. – Не пытайся ничего нигде припрятать, ведь то, что у тебя внутри, уже отнять невозможно. Никому не удастся это сделать – ни мальчишкам постарше, ни злобному учителю…

«Ни жестокому отцу», – мысленно добавил Гриффин и живо представил себе Полину чумазой девчонкой, упорно зазубривающей правила этикета или стихи в редкие минуты отдыха от тяжелого крестьянского труда: вот она снова и снова перечитывает знакомые строчки, до тех пор пока намертво не врежутся в память, пока не окажутся там, откуда их никому не достать.

– … ни даже герцогу, – закончила Полина.

– Это вы, миледи, выращивали цыплят на ферме? – недоверчиво спросил мальчишка, подозрительно поглядывая на ее шелковое отороченное кружевом платье.

– Я. И в детстве мне крепко доставалось, уж поверь. Но я своего не упустила, потому что поступала так, как советую тебе. И, как видишь, не пропала, а совсем наоборот. – Полина распрямилась и похлопала мальчика по плечу. – А скоро заживу еще лучше.

Опалив Гриффина гневным взглядом, Полина вышла из комнаты, а тот, словно послушный пес, поплелся следом. Видит Бог, никому не удавалось до сих пор вить из него веревки… до нее.

Уже на выходе из здания Грифф не выдержал:

– Послушайте, по поводу сегодняшнего утра: я не цыпленок, не тиран и не чудовище, каким вы меня изображаете.

– Прошу вас, избавьте меня от ваших объяснений и тем более извинений: в противном случае мне придется извиняться перед вами за то, что ударила, а я, если честно, не испытываю по этому поводу ни малейших сожалений.

– Я не хотел задеть ваши чувства, мисс Симмз, но если вы действительно столь хрупки и ранимы, то не должны подпускать меня к себе на пушечный выстрел. Я предупреждал вас, что вовсе не принц.

Полина расправила плечи, очевидно, приняв решение. Какое – оставалось лишь догадываться.

– Вы правы, предупреждали. И мне должно быть абсолютно все равно, что вы обо мне думаете и думаете ли вообще.

«Нет, – хотелось ему возразить, как бы ни было это глупо. – Я беру свои слова обратно. Тебе не должно быть все равно. Пожалуйста, не пренебрегай мной».

Ему хотелось ей возразить, потому что решение было написано у нее на лице: он ей не нужен. Она намерена выполнить его условие, забрать свои деньги и уехать навсегда.

Но его это не устраивало: он хотел, чтобы она о нем думала, и не только на этой неделе – всегда.

Каким же он был негодяем, искушая ее всеми теми комплиментами, что она, возможно, надеялась услышать. Грифф вдруг увидел себя со стороны. Увидел самонадеянного эгоиста, рассчитывавшего на то, что она всю жизнь будет помнить его доброту, вспоминать своего добродетеля, красавца герцога, что вывез ее в столицу и кардинально изменил тем самым жизнь – к лучшему, разумеется. И, пусть и не оправдал ожиданий матери, он мог бы утешать себя мыслью, что где-то в Суссексе, в глухой провинции, живет лавочница, которая его боготворит, которая верит, что сердце у него из чистого золота, пусть и прячется за личиной гордыни и греха.

Она должна была стать тем единственным добрым делом, что он совершил в жизни, но сейчас смотрела на него с нескрываемым презрением.

– Вы правы, – повторила Полина, когда они вышли за ворота. – Разумеется, вы правы. Глупо было даже мечтать вам понравиться. Если бы вы нашли во мне хоть что-то достойное похвалы, то никогда не наняли бы для этой работы.

– Это не так.

Теперь, когда воспитательный дом остался за воротами, ему дышалось легче. На улице было слишком много народу, чтобы он мог позволить себе сделать то, чего ему действительно хотелось – заключить ее в объятия. – Грифф ограничился тем, что разгладил складку на ее рукаве.

– Вы не понимаете, мисс Симмз.

Она в недоумении посмотрела на его руку у себя на предплечье.

– О, я вас прекрасно понимаю. У вас добрые побуждения. Только все они задушены этой вашей аристократической флегмой: вы так связаны условностями, что боитесь привязаться хоть к кому-то или к чему-то, даже просто показать, что вам до чего-то есть дело.

Начался дождь. Холодные крупные капли застучали по мостовой, и вскоре одежда на ней намокла, влажные прядки прилипли к лицу, и она сразу стала казаться такой маленькой, потерянной и одинокой.

– Мисс Симмз.

Она отпрянула, словно он обжег ее своим прикосновением.

– Что, Грифф? Вы хотите мне что-то сказать – здесь, на многолюдной улице, среди бела дня, не в темном саду и не в запертой на ключ комнате?

– Я… – Помолчав, он процедил: – Ладно. Вы мне нравитесь.

– Я вам нравлюсь?

– Да, хотя мне сложно признаться в этом даже себе. И нравитесь как раз потому, что все в вас не так.

Она во все глаза смотрела на него, кусая нежные малиновые губы. Как давно он ее не целовал!

Грифф тихо выругался.

– Я не могу объяснить, не могу подыскать нужные слова, но ведь мы можем заключить перемирие? Пусть даже временно?

Ответить она не успела: в этот момент женщина в чем-то темном и бесформенном метнулась к Гриффину и что-то сунула в руки.

– Прошу вас, сэр. Я… я не могу! – прорыдала она сдавленно и тут же исчезла.

Все произошло так быстро, что он не сразу сообразил, что к чему, пока не раздался душераздирающий крик.

О боже! Да это же младенец!

– Какого… – Гриффин вытянул руки, в которых держал младенца как можно дальше от себя, от потрясения едва не впав в ступор. – Где она? Куда она подевалась?

– Бедная женщина. Должно быть, собиралась отдать младенца в приют, но побоялась войти внутрь.

Грифф лихорадочно огляделся в надежде заметить в толпе ту самую женщину, но в своей бесформенной темной одежде она была неотличима от других. Вполне возможно, стояла неподалеку и наблюдала, как беспомощно оглядывается этот франт, которому доверила свое дитя, и, возможно, испытывает горькие сожаления.

Младенец – он отчего-то решил, что это девочка, – должно быть, почувствовал, что с ним поступили дурно, и поднял страшный крик, сердито сжимая кулачки. Серо-голубые глаза, цепкие маленькие пальчики. Ни тебе нормального носа, ни шеи: одни складочки от головы до крохотных пальчиков на ногах. Господи, почему они все выглядят такими одинаковыми? Дождь капал на лицо, и кроха так широко открывала рот, что губы совсем исчезали. Гриффин в растерянности смотрел на ее беззубые десны и вибрирующий красный язычок.

– Что теперь делать? – спросила Полина.

Грифф не знал. Всей душой ему хотелось успокоить ребенка, но он не мог, просто не знал как, поэтому, сунув младенца в руки мисс Симмз, что-то пробормотал и зашагал под дождем прочь.

– Ваша светлость! Грифф! Подождите!

Он мог бы зажать уши и не слышать, как она его окликает, но крик младенца разрывал ему мозг, перекрывая звуки улицы и шум дождя. Крик, в котором словно звучало осуждение, преследовал его всю дорогу.

Глава 13

На следующее утро Полина проснулась еще до рассвета и, накинув халат, со свечой спустилась в библиотеку. Мужчины, что так сильно взбудоражил ее чувства прошлой ночью, конечно, там не оказалось, но на это она и рассчитывала, поскольку ее целью были те самые «пикантные» книжки.

Полина разожгла огонь в камине, достала томик с полки и устроилась на диване, погрузившись в чтение.

Прошло никак не меньше часа, любовник молочницы как раз успел забраться девушке под юбку, когда дверь в библиотеку вдруг с грохотом распахнулась и Полину обдало волной холодного воздуха.

Она вздрогнула от неожиданности и почувствовала себя так, как и должна была девушка, которую застали врасплох за непристойным занятием. Щеки ее пылали от стыда.

К счастью, на месте преступления ее застигла не одна из служанок, а всего лишь Грифф.

Всего лишь? Нет, «всего лишь» – самое неподходящее для него определение. Грифф кардинально изменил ее жизнь, растревожил душу, лишил покоя. И что с этим со всем делать? Кто он теперь для нее? Кто она для него? После того, что произошло вчера, все стало еще запутанней.

Он бросил на нее мрачный взгляд, по которому нельзя было понять, рад он ее видеть или совсем наоборот, и спросил:

– Почему вы здесь в такое время?

Полина закрыла книгу, вместо закладки воспользовавшись пальцем.

– Я же крестьянская девушка: просыпаюсь рано – после пяти утра мне не спится.

Грифф скинул сюртук и повесил на спинку стула. Полина заметила, что он не удосужился переодеться, к тому же был небрит и без шляпы, да и выглядел таким же несчастным, как у ворот приюта, с кричащим младенцем на руках.

Как бы он ни провел ночь, настроение у него не изменилось к лучшему.

Когда он закрыл за собой дверь, Полине вдруг пришло в голову, что эта встреча ранним утром в библиотеке в какой-то степени символична. Они во всех смыслах на разных полюсах: он еще не ложился, а она уже встала. Разные, как ночь и день.

– Где вы были? – поинтересовалась Полина.

Он тяжело хрипло вздохнул:

– Проще сказать, мисс Симмз, где я не был.

– Ну что ж, я рада, что сейчас вы здесь.

Ни слова не говоря, Грифф закатал рукава рубашки, подошел к столу, зажег две свечи и уставился на сломанные часы, которые так и не починил.

Полина попыталась пошутить:

– Надеюсь, вы провели вечер интереснее, чем я. После ужина ваша матушка усадила меня читать Священное писание для улучшения дикции, причем велела произносить вслух только слова на букву «г»: «Господень», «Господом», «глаголет»… Не самое увлекательное занятие. – Она раскрыла книгу на той странице, где закончила читать. – Теперь, когда я нашла эту книжку, упражнение уже не кажется мне таким скучным: «горячий», «гладкий», «грех»…

Он никак не отреагировал на ее слова, и тогда, отложив книгу, она пристальнее вгляделась в его лицо. Что-то с ним не так. Грусть, горе… Отчего-то в голову приходили слова только на букву «г». Что-то точило его изнутри. Ему явно плохо, хуже, чем прошлой ночью.

И что-то ей подсказывало, что он нуждается в утешении и ждет, чтобы его утешила именно она.

Полина пребывала в растерянности: с одной стороны, проявлять инициативу в ее положении по меньшей мере неразумно, и в то же время годы работы в таверне ее кое-чему научили, и, кажется, она догадывалась, как ему помочь.

Она встала с дивана, подошла к буфету, где хранилось спиртное, и налила в бокал немного бренди.

– Когда я только начинала работать в таверне – несколько лет назад, – хозяин, мистер Фосбери, предупредил, чтобы не докучала гостям заведения. «Полина, – заговорила она басом, – ты должна научиться различать тех, кто приходит поболтать, и тех, кто, напротив, хотел бы побыть один».

Неслышно ступая по ковру, она подошла к столу и поставила бокал возле локтя Гриффина. Он так и не взглянул на нее: сидел, уставившись на сломанные часы, будто хотел силой взгляда заставить их пойти или даже начать играть мелодию с боем.

– Я последовала его совету, но вскоре поняла, что кое в чем мистер Фосбери заблуждался. К нам приходили и те, кто хотел поболтать, и те, кто болтать не хотел. – Набравшись храбрости, Полина положила руку Гриффину на плечо. – Но ни те, ни другие не хотели оставаться в одиночестве.

Он судорожно вздохнул, и его сильное плечо в белой льняной сорочке поднялось и опустилось под ее ладонью.

Полина медленно просчитала про себя до пяти – настолько медленно, насколько позволяло ее состояние: нервы ее были как туго натянутые струны.

Ничего.

Ну что же, она дала ему шанс, но он им не воспользовался. Кивнув своим мыслям, Полина убрала руку и отвернулась.

– Ну, тогда я пойду.

– Не надо.

Его хриплый голос заставил Полину замереть.

Грифф развернул кресло так, что они оказались лицом к лицу, протянул к ней руки и, обхватив за талию, привлек к себе. Полина стояла, зажатая между его раздвинутыми ногами.

И тогда он наклонился вперед – медленно и неумолимо, до тех пор пока не уперся лбом в ее живот, – и повторил, уткнувшись губами ей в пупок:

– Не надо, не уходите.

Переполненная чувствами, которые даже назвать бы не смогла, она, ероша его густые темные волосы, тихо сказала:

– Не уйду.

– Мне жаль.

– Я знаю.

Время остановилось для них. Они дышали друг другом, согревали друг друга теплом своих тел. Сердце ее переполняла благодарность. Полина не смела признаться даже себе самой в том, что до того момента, пока он не вернулся домой целым и невредимым, она не находила себе места от тревоги за него. И вот он, слава богу, здесь. С ней.

– Как она? – пробормотал Грифф.

Что-то подсказало ей, что он говорит не о матери.

– Малышка?

Она почувствовала толчок головой в живот – он кивнул.

– Младенец оказался мальчиком. И с ним все хорошо. Я отнесла его в ясли, и там его перепеленали в чистое и напоили молоком. Я думаю, сейчас ему уже дали имя и даже окрестили.

– Надеюсь, с именем ему повезет больше, чем Хьюберту.

Полина улыбнулась и погладила его по волосам.

– Мне не надо было уходить, я не должен был вас оставлять там, но просто…

– Не будьте слишком строги к себе. Я видела, что вы там были как на иголках. Многие взрослые и сильные мужчины теряются и впадают в панику при виде плачущего младенца.

Грифф поднял голову и пристально на нее посмотрел.

И ее глупые девичьи мозги выбрали как раз этот момент, чтобы прийти к заключению, что этот мужчина самый красивый из всех, кого она когда-либо видела, возможно потому, что он был единственным, кто на нее вот так вот смотрел, и не просто смотрел, а обнимал своими сильными, мускулистыми руками, и она чувствовала, что тает от жара его взгляда.

– Мы можем продолжить наш разговор? Мы стояли у ворот. Вы говорили, как сильно я вам нравлюсь, и предлагали помириться. И я… – Полина нежно провела рукой по его щеке. – Я была готова извиниться.

– Не надо. Я получил по заслугам. Год назад я пришел к переосмыслению всей своей жизни и, ужаснувшись, сказал себе, что должен стать лучше. Но, похоже, у меня ничего не вышло.

– Я знаю вас всего неделю, но за это время вы дважды меня спасли, были очень добры к моей сестре и, кажется, предлагая эту работу, думали, что спасаете меня.

Впрочем, сейчас она не была в этом уверена.

Возможно, это она оказалась здесь по воле Провидения, чтобы спасти его.

– Как бы там ни было, я должен перед вами извиниться за все, что произошло сегодня, включая игру на бокалах с водой.

Полина тихо рассмеялась.

– Право, не стоит. Это такая мелочь. Глупый кабацкий фокус.

– Я тоже умею исполнять кое-какие трюки, и не просто глупые, а неприличные.

– Правда?

– О да. – Он отпустил ее и расслабленно откинулся на спинку кресла. – Я могу доставить удовольствие двум женщинам, действуя связанными за спиной руками и к тому же с повязкой на глазах.

– Вот уж действительно есть чем гордиться!

– Я вовсе не горжусь – просто констатирую факт.

Что бы он ни говорил, у Полины разыгралось воображение, хотя чувства она испытывала противоречивые: любопытство боролось с отвращением, но любопытство победило.

– По поводу книги, что я нашла здесь… у меня возникли вопросы.

– О, только не это! – Гриффин устало потер виски. – Не надо, мисс Симмз, не начинайте.

– Но мне больше не у кого спросить. Ответьте на мои вопросы, и я готова простить вас за то, что унизили меня перед своими домашними.

Гриффин безнадежно всплеснул руками.

– Ладно. У вас есть вопросы? Вот вам ответы: «да», «нет» и «только при хорошей смазке». Порядок можно менять на ваше усмотрение.

– Да вы шутник! – игриво шлепнула его по плечу Полина. – Просто, когда читаешь об этом в книге, выходит полная нелепица. Все эти непонятные пульсации, божественные ритмы, беспримерный экстаз, катаклизм, сплавление душ…

– Сплавление? Вы уверены, что у вас в руках не трактат по химии?

– Не придирайтесь! – отмахнулась Полина. – Оставим сплавление душ на совести автора. А как насчет беспримерного экстаза? Так… правда бывает?

Гриффин вздохнул.

– Ответ на этот вопрос, увы, можно получить, лишь опираясь на опыт.

– Так вот я об этом и говорю, – помявшись, сказала Полина. – У меня был опыт. Немножко. И ничего подобного я не испытала. Вообще никакого экстаза. И этого вашего трепета тоже не было. Вот поэтому я и спрашиваю: правду говорят книжки или лгут? Или просто дело… во мне?

– Мисс Симмз… – Гриффин поднялся с кресла и посмотрел ей в глаза.

Полине пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы заставить себя не отвести взгляд.

Обмирая от ужаса, она ждала его приговора.

– Дело не в вас.

Впору было забить тревогу. Не стоило начинать этот разговор. По правде говоря, не стоило вообще оставаться с ней наедине. Но, видит бог, сейчас он, как никогда, нуждался в участии, а ей так нужны были эти слова.

– Дело не в вас, – повторил Гриффин.

– Выходит, в книгах все преувеличено?

– Я этого не говорил.

Она сосредоточенно нахмурилась.

– Тогда я ничего не понимаю.

– На этот вопрос нет однозначного ответа. Может ли это быть блаженством? Может. Может ли это быть мучительным, тягостным опытом? Может. Взять, к примеру, разговор. Все зависит от собеседника. С кем-то у вас разговор не клеится, вам приходится вымучивать каждое слово, и вы ждете не дождетесь, когда закончится это испытание. Но бывает и по-другому: беседа льется как песня, поток мыслей не иссякает. Вы честны, и вам не становится от этого неловко. Вы удивляете друг друга, да и себя тоже.

– Но как отыскать такого собеседника? Не говорить же со всем городом!

Ответом ей был сухой смешок.

– Хороший вопрос. Тот, кто найдет на него ответ, смог бы сделать себе состояние. Я бы и сам не пожалел никаких денег, чтобы услышать его.

Он «имел беседы» со множеством женщин, но гордости по этому поводу уже не испытывал. Сейчас не испытывал, а были времена, когда это становилось едва ли не смыслом жизни: им тогда руководили не чувства, а некий спортивный азарт. Но Полина ему действительно нравилась, он получал удовольствие от их общения. Вот уже много лет он ни с кем не говорил так, как с ней, и только полный глупец мог ее бросить.

Гриффин обхватил ладонями ее лицо и нежно провел по губам пальцем.

– Могу лишь повторить, что дело не в вас.

Он чувствовал, как сгущается воздух, особенно когда ее ладонь легла к нему на талию.

– Грифф, я об этом не просила.

– Я знаю.

Он наклонил голову, и сердце забилось чаще в предвкушении.

– Но…

– Мисс Симмз, вы задали вопрос – так не перебивайте, когда вам отвечают.

Губы его были совсем близко, когда он вдруг передумал. Не поцелуй ей нужен: поцелуй дает ей возможность уйти в себя, спрятаться, а она должна видеть его, видеть себя, видеть, как она красива, как чувственна.

Он провел ладонью по ее телу и почувствовал возбуждающий отклик.

– Мне кажется, это уже было со мной во вчерашнем сне, – произнесла она едва слышно.

– Не говорите так…

Он живо представил ее сонной, разметавшейся на белых простынях…

– Тогда что я должна говорить? Что никого привлекательнее вас я никогда не встречала, что от одного лишь вашего аромата я горю так, что того гляди рубашка вспыхнет?

– Вам надо послать меня к черту. – Он уже почти развязал пояс ее халата, но на мгновение замер и поинтересовался: – Но ведь вы сказали бы мне, если бы хотели, чтобы я от вас отстал?

Полина улыбнулась ему.

– А то вы меня не знаете!

– Я знаю лишь то, что отчаянно хочу к вам прикасаться, хочу вас трогать… везде.

«Только прикасаться, – напомнил себе Грифф. – И не более того».

Халат ее распахнулся, открыв его взгляду белоснежную сорочку под ним, на сей раз новую, поэтому вовсе не прозрачную, не то что та, в которой она предстала перед ним в первый раз, но и эта возбуждала его не меньше.

Он водил ладонями по ее телу, лаская через рубашку грудь, бедра. Лен согрелся под его руками, стал мягче, податливее. Чуть сжимая пальцами соски, он расстегнул сначала одну пуговицу, потом другую, и вот наконец добрался губами до нежных округлостей, о чем мечтал все это время.

Проложив дорожку поцелуев от шеи к груди, он не оставлял без внимания и другие части ее тела. Рука его скользила от колена вверх, и даже через ткань он чувствовал жар и влагу ее лона. Видит бог, он мог с легкостью взять ее прямо сейчас: стоило расстегнуть пару пуговиц на штанах, задрать ее рубашку повыше – и все. Секундное дело.

– Ничего, кроме удовольствия, – пообещал и ей, и себе Гриффин, лаская ее лоно, увлажняя ткань ночной рубашки соками ее тела. – Даю вам слово, что ничего не возьму от вас, буду только давать.

Наверное, стоило отнести ее на диван или уложить на ковер, но ему этого было бы недостаточно. Он хотел чувствовать ее всю сам, а не делить ее тело с диваном, с ковром или со стулом.

Обхватив ее одной рукой, другой он ласкал ее лоно, исследовал ее укромные места, узнавал секреты.

Мало что в жизни приносило ему большее удовольствие, чем осознание, что он доставил женщине наслаждение. Во многих смыслах этот процесс был подобен решению головоломки. Анатомия у всех женщин одна, но ключевые с точки зрения наслаждения части тела поражают разнообразием и реагируют на одни и те же ласки женщины по-разному. По этой причине тот набор приемов, что прекрасно работает с одной, не годится для другой. Каждый раз словно совершаешь открытие, и путь к успеху лежит через самозабвение и неистощимость выдумки. Процесс познания чудесным образом вдохновляет сам по себе.

Но в тот миг, когда тайна раскрыта, когда видишь, что угадал и с техникой, и с точкой приложения усилий, ты чувствуешь себя на вершине мира. О, сладкий вкус победы! Когда женщина вдруг обмякает в твоих объятиях, а потом словно сжимается в кулак вокруг тебя. Ему нравилось ловить каждый вздох, каждый вскрик, извещавший о приближении пика наслаждения: одни женщины всхлипывали, другие стонали, были и такие, что смеялись или кричали. Он любил радовать каждую, что отвечала ему благодарностью за подаренное наслаждение, равно как и тех, что с умилительной стыдливостью кутались в одеяло.

Грифф не представлял, какой предстанет ему в такой момент Полина, но знал, что должен это выяснить, как знал и то, что ни одна женщина не остается собой на пике экстаза, меняются все, порой до неузнаваемости. Он ожидал потрясения: предчувствовал что-то необыкновенное, такое, чего прежде никогда не испытывал.

– Вы можете сказать «нет», – пробормотал он, приподнимая край рубашки.

– Не скажу.

Слава небесам! Он медленно продвигался вверх по ее обнаженному бедру, пока терпение его не иссякло. Все. Грифф понял, что взорвется, если не окажется не важно как, но в ней, и потому, раздвинув влажные складки, погрузил в нее палец.

Полина беззвучно вскрикнула, крепче стиснув его в объятиях, впиваясь ему в плечи ногтями.

– Вы испугались? – Он замер, несмотря на предельное возбуждение. – Хотите, чтобы я прекратил?

– Да, немного страшно. – Она посмотрела ему в лицо и судорожно сглотнула. – Но не останавливайтесь, иначе я умру.

Он снова завладел ее ртом, но на сей раз язык толкался в нее в том же ритме, что и палец: медленно внутрь, затем наружу. Почувствовав, что она готова, он добавил к первому пальцу второй, и мышцы ее лона сжались вокруг его пальцев. В паху у него болело нещадно. А Полина подалась навстречу и прижалась к нему животом. Он, конечно, мечтал не об этом, но все же лучше, чем ничего.

Грифф вынужден был прервать поцелуй, едва не задохнувшись, когда бедра ее стали совершать непроизвольные движения навстречу его руке.

Он начал шептать ей что-то на ухо, хотя знал, что она уже за гранью, что не в состоянии понять, что ей говорят, и потому бормотал все, что приходило на ум: какая она прелестная в лунном свете, какая храбрая и как он гордится ею, как она очаровала его прошлой ночью. Он говорил, как обожает целовать ее шею, как, увидев ее, усыпанную сахаром, представлял, будто медленно, с наслаждением слизывает с нее эту сверкающую сладость. А еще он сказал, что все еще не придумал, как пробраться в волшебную шкатулку из стихотворения Блейка.

Проводя пальцем по ложбинке между грудями, Грифф пробормотал:

– Я попробовал бы тебя здесь. Мне было бы так сладко, а потом…

Он протолкнул пальцы другой руки глубже, до самого конца, чуть сдавив в набухший бугорок.

Ответом ему был судорожный вздох и едва не мольба:

– Грифф…

– Да, вот так.

Ее дыхание участилось, ритм его сбился, словно одну за другой она брала все более высокие ноты. И наконец он услышал ту единственную, что так хотел услышать: полустон-полувздох, долгий, судорожный.

Чудесный звук. Мышцы ее сладостно сжались вокруг его пальцев, но в общем и целом пик ее наслаждения не был чем-то из ряда вон выходящим, на что он почему-то рассчитывал.

И все же он был потрясен не ее реакцией, а своей. Это был совершенно новый для него опыт. Он не испытывал уже знакомого привычного ликования: заслуженная гордость мужчины, сумевшего ублажить женщину, – нет, его переполняла нежность, мучительная и сладостная, желание холить ее и лелеять, оберегать от всяческих бед.

– Дело не в вас, – прошептал Гриффин, покрывая поцелуями ее макушку и борясь со слезами. – Кто бы он ни был, он вас не стоит. Это либо бесчувственный чурбан, либо глупец, либо просто зеленый юнец, который сам до конца не понимал, что делает. Но вы тут ни при чем. Понимаете?

Она прильнула к нему, тяжело дыша, и наконец подняла глаза:

– Вы проводите меня наверх?

Это было самым заветным его желанием – отправиться в спальню – а там пусть все летит к черту.

– Я ничего не стану требовать или просить, – заговорила она быстро. – Мне не нужны обещания – просто хочу знать, как это может быть хорошо. Вдруг это единственный шанс, что выпал мне в жизни. Я не леди, чтобы заботиться о собственной репутации, – до нее никому нет дела.

Нет, есть. Ему есть дело до нее и до ее репутации. Он привел ее в свой дом, взял под свою опеку. Леди она или нет, он должен обращаться с ней достойно.

Ладони скользнули по груди, по плечам сверху вниз, она быстро чмокнула его в шею и попросила:

– Пожалуйста, Грифф.

В паху с живостью отозвалось на ее приглашение.

«Это она, – прошептало неразумное сердце. – Я ее принимаю».

Но где-то там, глубоко внутри, вызревал и ширился страх: холодный, липкий. Слишком рискованно. Слишком рискованно для них обоих. Он не мог взять ее вот так, зная, что они неизбежно расстанутся. Расплатой за этот шаг будут долгие месяцы отчаяния.

– Я не могу. – Он погладил ее по волосам. – Дело не в вас: безумно хочу вас – сильнее, чем вы можете себе представить, но не могу.

Он отпустил ее и быстро, чтобы, не дай бог, не передумать, ушел, оставив ее в одиночестве.

Глава 14

Полина спустилась к завтраку поздно – поначалу она вообще подумывала отказаться от еды, сославшись на слабость или головную боль, но в этом случае неизбежно последовали бы расспросы, а этого ей хотелось меньше всего.

Она не знала, как поднимет глаза на герцогиню. Взгляд у этой женщины был цепкий и зоркий, как у сокола: от нее ничто не скроется, и обмануть ее вряд ли удастся.

Перед дверью в столовую Полина остановилась глубоко вдохнуть – для храбрости – и тут услышала голоса: герцогини и Гриффа.

Блин!

Она не ожидала, что он поднимется так рано – для него рано. Как же теперь быть?

Если он справляется, то справится и она, решила Полина. После вчерашней утренней сцены в столовой за Гриффа она была спокойна: уж он-то справится без труда. Хорошо еще, если удостоит ее кивком, а то и вовсе сделает вид, что они не знакомы.

Полина пошла еще дальше в своих предположениях, решив, что Грифф явился к завтраку как раз по той причине, что опасался, как бы она, уминая тосты, не призналась герцогине в том, что бесстыдно вешалась на ее сына всего пару часов назад, то есть хотел подавить мятеж в зародыше.

«Притворись, что ничего не было, – приказала себе Полина. – Ты не была с ним наедине в библиотеке. Он не сжимал тебя в объятиях, не покрывал поцелуями, не стонал от страсти. И, уж конечно, он не задирал тебе юбки, не трогал в запретных местах и при этом не шептал самые нежные, самые трогательные слова, каких никогда в жизни ты не слышала».

Воспоминания были такими свежими, такими яркими, что ей пришлось сунуть кулак в рот и укусить себя за палец, чтобы как-то справиться с эмоциями.

Решив, что уже готова, Полина вошла, скромно потупив взгляд.

– Прошу прощения за опоздание, ваши светлости. Я спала довольно…

Полина утратила дар речи, услышав, как ножка стула царапнула паркет. От этого звука кровь застыла у нее в жилах.

О нет, не может быть.

Она в ужасе подняла взгляд.

Оказывается, может: восьмой герцог Халфорд действительно встал, когда она вошла в комнату. Очевидно, он сделал это машинально, потому что джентльмен встает лишь тогда, когда в комнату входит леди – леди, а не служанка из деревенского трактира.

Никто из мужчин никогда не вставал при появлении Полины, ни разу в жизни. При иных обстоятельствах она, наверное, от радости подпрыгнула бы до потолка, но после того, что было между ними, готова была провалиться сквозь землю.

А потом он сделал уж совсем немыслимое – поклонился и сказал:

– Доброе утро, мисс Симмз.

Бровь герцогини взметнулась вверх.

– Ну-ну.

И это «ну-ну» стоило десятка других слов. Ее светлость все поняла. Ну, если не все, то многое. По крайней мере, ей было понятно, что между ними произошло. Полина могла лишь надеяться, что пикантные подробности произошедшего останутся для герцогини тайной.

– Присаживайтесь, мисс Симмз, – предложил Гриффин.

Она покачала головой.

– Только после вас, ваша светлость.

– Вы оба, стойте где стоите. – Герцогиня поднялась. – Я как раз собиралась уходить, так что избавлю вас от необходимости вставать дважды.

– У нас будут утром уроки, ваша светлость?

Она как-то странно посмотрела на Полину.

– Нет. Сегодня среда, а по средам у меня приемный день. Сегодня ожидается целый сонм любопытствующих дам.

– Вы не хотите, чтобы я посидела с вами?

– Пусть помучаются: не стану утолять их любопытство слишком скоро. А если они захотят взглянуть на вас еще разок, то сегодня вечером в Воксхолл-Гарденз будет праздник. А пока вы свободны.

Полина сделала реверанс, а как только за герцогиней закрылась дверь, шепотом обратилась к Гриффу:

– Зачем вы встали? Не следовало. Вы видели, какое у герцогини было лицо? Она уверена, что дело в шляпе, что между нами что-то изменилось.

– Между нами действительно все изменилось.

В ней все перевернулось при его заявлении.

– Когда закончите завтракать, мы с вами поедем в город, – сообщил Грифф.

– Мы? Кто «мы»? Зачем? – Полина сама удивилась странному звучанию своего голоса, точно это была не она, а какая-то визгливая собачонка.

– Мы – это вы и я. У вас что, имеются какие-то дела, которые не позволяют вам покинуть дом?

Вообще-то Полина собиралась почитать часок-другой, а потом, возможно, немного соснуть.

– Нет, никаких планов нет.

– Очень хорошо. Встречаемся в холле через полчаса.

Она все еще не могла сказать с уверенностью, что значила для него прошлая ночь – и даже что значила для нее самой, – но отказаться от возможности провести с ним время не могла.

Больше всего на свете ей хотелось быть с ним, а где – уже не важно.

Сердцем она понимала, что рискует, рискует очень сильно влюбиться в него и остаться с разбитым сердцем.

«Будь осторожна, Полина! Ничего хорошего из этого не выйдет».

Пусть так, но сегодня она не станет внимать доводам рассудка, а рискнет пройти по краю пропасти и остаться в живых.

В конце концов, что такое пара часов в городе, на людях? Подумаешь, покатаются в карете – и все.

Но на деле все вышло по-другому.

Гораздо лучше! И хуже.

Он повез ее в книжную лавку. В ту самую книжную лавку.

Когда экипаж остановился у знакомого фасада на Бонд-стрит, сердце Полины сделало кульбит. Жестокие слова лавочника все еще звучали в ее голове, отдаваясь болью: «Убирайся… Таким тут не место».

– Зачем вы привезли меня сюда? – спросила Полина, когда Гриффин подал ей руку, чтобы помочь выйти из кареты.

– Это книжная лавка. Вы же собираетесь открыть платную библиотеку. Разве вам не понадобятся книги? – Он потянул ее за руку. – Пойдемте. Мы скупим все самые скандальные, самые неприличные романы, которые тут отыщутся.

Полина осталась стоять на месте, чем немало удивила герцога.

– Если вы слишком горды, чтобы принять мой подарок, я вычту эту сумму из вашей тысячи фунтов.

– Дело не в этом.

– Тогда в чем?

Полина не хотела обидеть его отказом, потому что знала о его самых добрых намерениях: Грифф привез ее сюда для того, чтобы лишний раз доказать свою готовность и желание сделать ее мечту реальностью.

– Может, в Лондоне найдется другой книжный магазин побольше, с выбором побогаче? Эта лавка какая-то неказистая.

– Зато самая лучшая, и мы здесь постоянные заказчики. Не одно поколение Халфордов приобретает книги именно в этой лавке. К тому же они делают переплеты на заказ, причем очень хорошего качества. Для библиотеки важно, чтобы книжка не развалилась после первого прочтения.

Сердце ее сжалось от благодарности. Ему хватило чуткости угадать, что именно доставит ей наибольшую радость: не очередное платье, не драгоценности, а книги. Он понимает ее, а значит, знает.

– Вы были правы вчера, – уже мягче добавил Гриффин. – Насчет Хьюберта и шляпы. Я не могу вручить вам тысячу фунтов и, что называется, умыть руки. Если деньги вам нужны для осуществления мечты всей жизни, я хочу убедиться, что вы потратите их с максимальной пользой.

– Я не могу туда войти! – на одном дыхании выпалила Полина.

– Что мешает? – в недоумении спросил Гриффин.

– Меня… Меня там не ждут.

Гриффин нахмурился.

– Что вас заставляет так думать?

Полине ничего не оставалось, кроме как сказать ему правду. Гриффин слушал ее с каменным лицом. Конечно, еще раз пережить минуты унижения, но если она отказывается от его помощи, то должна по крайней мере объяснить почему.

– Теперь вы понимаете… Куда угодно, но только не в эту лавку.

Он ничего не сказал ей в ответ, а когда лакей открыл дверь, крепко взял за руку и чуть ли не силой затащил внутрь.

Хозяин торопливо вышел из-за прилавка и угодливо поклонился.

– Добро пожаловать, ваша светлость. Какая честь!

Грифф снял шляпу и положил на прилавок.

– Что привело вас сюда прямо с утра, ваша светлость?

– Позвольте представить подругу моей матери мисс Симмз. Она ищет книги для пополнения личной библиотеки. Насколько мне известно, вы с ней уже встречались на этой неделе.

У несчастного забегали глаза, язык перестал слушаться.

– Э… боюсь, не припомню, ваша светлость. Простите великодушно.

– Понимаю. У вас отбою нет от посетителей.

– Да, именно так: столько народу заходит, что всех не запомнишь.

Вот гад! Полина видела, что он ее узнал.

У нее язык чесался высказать лавочнику все, что о нем думает: сейчас, когда рядом был Грифф, у нее хватило бы смелости постоять за себя, но Грифф чуть заметно надавил ладонью ей на поясницу, давая понять, чтобы не вмешивалась.

– Так вы говорите, что не помните мисс Симмз?

– Боюсь, что нет, ваша светлость.

– Так позвольте освежить вашу память, – сделав акцент на слове «освежить», произнес Грифф, не повышая голоса, с безупречной артикуляцией, но при этом только глухой не почувствовал бы в его голосе угрозы.

Ничего более приятного для слуха, более возбуждающего Полина в жизни не слышала.

– Вы с ней говорили, Снайдлинг, – между тем ровным тоном продолжал Грифф, – об апельсинах, о царице Савской и о поганой метле.

Физиономия лавочника сделалась пунцово-красной, его заметно трясло, и, заикаясь, он пробормотал:

– Ваша светлость, примите мои самые искренние извинения: мне и в голову не могло прийти, что юная леди…

– Вы не передо мной должны извиняться, – оборвал его Гриффин.

– О да, разумеется, ваша светлость. – Лавочник развернулся лицом к Полине, но глаза на нее поднять боялся.

– Мисс Симмз, примите мои глубочайшие извинения: и в мыслях не держал ничего дурного. Я очень сожалею, что вы приняли мои слова близко к сердцу.

– Ну, что скажете? – обратился к ней герцог. – Вы принимаете его извинения, мисс Симмз?

Полина хмуро посмотрела на лавочника: в его извинениях не было ни одного искреннего слова. Сказать «сожалею» не то же самое, что извиниться за нанесенную обиду. Да он нисколько и не сожалел о сказанном, и, не будь с ней герцога, она бы непременно так ему и сказала, если бы у нее, конечно, хватило на это смелости.

Но она здесь с Гриффом, и он привез ее сюда, потому что хотел порадовать, разве не так? Потому что взял на себя роль доброго волшебника в сказке для практичной девушки по имени Полина.

– Пожалуй, да, – как можно спокойнее ответила Полина, свыкнувшись с отведенной ей ролью.

– Прекрасно, – потирая руки, кивнул герцог. – В таком случае составим список заказа. Возьмите бумагу, Снайдлинг.

Лавочник, вздохнув с облегчением и вернувшись за прилавок, открыл на чистой странице толстую тетрадь в кожаном переплете и обмакнул перо в чернила.

Грифф начал диктовать, уверенным тоном перечисляя авторов и названия книг.

– Мы начнем, пожалуй, с миссис Радклиф и миссис Уолстоункрафт. И еще всех современных поэтов. Байрона и ему подобных тоже занесите в список. «Монах», «Молль Флендерс», «Том Джонс». Хороший перевод «Житейские премудрости для молодых особ», «Фанни Хилл»… Этой, пожалуй, два экземпляра.

Снайдлинг перестал записывать и, подняв глаза на герцога, осторожно спросил:

– Я ослышался, или вы действительно сказали, что эти книги предназначены для библиотеки юной леди?

– Да.

– Ваша светлость, могу я предложить…

– Нет, – резко перебил его Грифф, – не можете! Не в ваших полномочиях что-то предлагать. Вы будете продолжать записывать то, что я говорю.

У Полины пересохло во рту. Если бы он заставил лавочника корчиться от боли, вонзив кинжал в его рыхлое тело, она и то не испытала бы большего удовлетворения. Грифф выглядел в ее глазах настоящим героем.

Между тем герцог продолжал диктовать названия книг, о которых Полина никогда даже не слышала, а когда весь лист с обеих сторон оказался исписан, сказал:

– Ну что же, для начала этого хватит. Теперь насчет переплета.

Грифф обернулся к Полине и жестом подозвал посмотреть на образцы кожи. Она подошла к нему, и сердце ее заколотилось. Прошлой ночью она млела под его ласками, но те восторги бледнели перед ощущениями, которые она испытывала сейчас. Ее словно пробила молния, а он, словно не замечая, что с ней происходит, продолжал говорить ровным, будничным тоном:

– Я бы посоветовал вам остановиться на сафьяне. Лучше его ничего не придумано. Золотое тиснение для заголовков и корешков. Какой ваш любимый цвет?

– Любимый цвет? – Она с трудом понимала, о чем он говорит, утонув в его глазах. – Я… мне нравится коричневый.

– Коричневый? – Он брезгливо поморщился. – Слишком заурядно.

– Как скажете. – Полина нежно провела рукой по песочного цвета обложке книги, которая так восхитила ее при первом посещении лавки. Нежная, как масло, кожа, но совершенно непрактичная. Она попыталась сосредоточить внимание на сафьяне, о котором он говорил, и наконец решилась:

– Пожалуй, красный бы меня устроил. Пусть все книги будут в красном переплете. Это самый подходящий цвет для книг фривольного содержания, вы не находите?

– Бесспорно, так.

– И люди с первого взгляда поймут, что книга из моей библиотеки. Это послужит мне хорошей рекламой.

– Значит, красный. Решено. С форзацами под мрамор и золотым тиснением. Запишите это, Снайдлинг.

Лавочник, предвкушая барыш, сделал последние записи, и герцог спросил:

– Можно мне взглянуть на список?

– Разумеется, ваша светлость. – Снайдлинг повернул тетрадь так, чтобы герцог мог прочесть написанное.

Грифф пробежал записи глазами и, удовлетворенно кивнув, безжалостно вырвал страницу, сложил пополам и жестко сказал:

– Мне это пригодится, когда буду делать заказ у вашего конкурента.

Лавочник попытался улыбнуться. Или это был нервный тик?

– Ваша светлость, я не понимаю…

– Не понимаете? Неужели? Тогда позвольте кое-что вам разъяснить. – Грифф подошел вплотную к хозяину лавки, который оказался ниже его на целую голову. – Может, мисс Симмз и готова принять ваши лицемерные оскорбительные извинения, но я – нет.

– Но, ваша светлость…

– Не стану кривить душой и желать вам всего хорошего на прощание.

Полине хотелось заулюлюкать. Или нет – поцеловать Гриффа у всех на виду. Или, на худой конец, задержаться тут еще на какое-то время и позлорадствовать вволю.

Грифф задерживаться не хотел, поэтому потащил ее к двери.

– Не переживайте, мы найдем другую лавку.

– Но это не обязательно прямо сейчас…

– Как раз обязательно. Карета ждет за углом, но хотелось бы пройтись немного пешком. Вы не против?

– Совсем не против.

Ее ответ был для него пустой формальностью: все еще в гневе, он уже шел широкими шагами прочь от лавки.

Полина едва за ним успевала, и, заметив это, Гриффин чуть замедлил шаг.

– Простите. Я просто очень зол.

– Спасибо вам за все, особенно за урок, что преподали этому лавочнику.

Не оборачиваясь, он раздраженно хлопнул перчатками по бедру.

– Постараюсь больше вас никогда не подводить, – пробормотала Полина. – И начну прямо сегодня, с Воксхолла. Я буду самой неподходящей из кандидаток на роль герцогини, неудачницей из неудачниц.

Гриффин небрежно отмахнулся от ее слов.

– Нет, вы не понимаете. Я серьезно. То, что вы сделали… – Она не могла найти иных слов и потому сказала честно: – То, что вы сделали для меня, дорогого стоит. Никто никогда для меня ничего не делал и никто никогда так ко мне не относился.

Гриффин остановился и повернулся к ней лицом.

– Вот это меня как раз больше всего и злит.

Его взгляд сразил ее наповал. Она узнала этот взгляд и увидела в нем отражение своих чувств и эмоций. То же чувствовала она, когда обижали ее любимую сестренку. В такие минуты она была зла на весь мир, на Создателя за то, что допустил такое, ее душила бессильная ярость от чувства собственной беспомощности, от сознания, что это будет повторяться снова и снова и она ничего с этим не может поделать.

И сейчас Грифф испытывал нечто подобное, только в отношении ее, Полины, и даже не потрудился как-то скрыть свои чувства.

Если до сих пор она лелеяла надежду, что ей удастся сохранить свое сердце в целости и сохранности и уберечься от того чувства к нему, которое разрушит ее жизнь, то теперь надежда растаяла. Полина знала, что, когда эта неделя закончится и они расстанутся навсегда, ее ждут вечные муки от безответной любви.

– Мисс Симмз?

Полина вздрогнула от неожиданности.

– Ах, так это действительно вы! – Прямо перед ними откуда ни возьмись выросла леди Хауфнот. – А это вы, ваша светлость. Какой приятный сюрприз! Мы как раз возвращаемся из вашего дома.

– Да? – с мрачной миной произнес Грифф.

– Да, мы надеялись засвидетельствовать свое почтение драгоценной мисс Симмз. Так хотелось услышать ее рассказ о ней самой и ее семье. К сожалению, в «Дебретт» на этот счет нет почти никакой информации.

От Полины не ускользнул намек дамы на ее низкое происхождение. Джордж Дебретт, по имени которого назван ежегодный справочник дворянства, начал издавать его с 1802 года, и, разумеется, о семье Симмз из Суссекса там не было ни слова.

– Нас не было дома.

– Это очевидно, – усмехнулась леди Хауфнот.

– Приношу извинения за доставленные неудобства, – никак не отреагировав на ее тон, холодно сказал Грифф. – Возможно, вы найдете время навестить нас как-нибудь в другой раз.

– Да-да, конечно. И еще позвольте мне выразить свою глубочайшую обеспокоенность состоянием здоровья вашей матушки и пожелать ей скорейшего выздоровления.

– Что? – совсем другим голосом воскликнул Грифф.

Леди Хауфнот в недоумении приподняла бровь.

– Вы не знали? Дворецкий нам сообщил, что герцогиня серьезно больна.

Глава 15

Как назло, доехать до дома быстро не получалось: то и дело возникали заторы на дороге. Грифф заметно нервничал, и Полина, как могла, старалась его успокоить.

– Я уверена, что с герцогиней все в порядке. Возможно, она просто сказалась больной, чтобы не принимать эту жуткую женщину.

Грифф кивнул, надеясь, что все обстоит именно так, и все же хотелось своими глазами убедиться, что здоровье матери в полном порядке.

Когда они наконец добрались до дому, Гриффин бегом помчался в покои герцогини. Он понимал, что мать не молодеет с годами, что рано или поздно у нее начнутся проблемы со здоровьем, но она казалась такой крепкой, такой энергичной. Он не был готов ее потерять, как не был и готов оставаться один на целом свете.

– Мама? – Ответом ему была тишина, и Грифф почувствовал, как в горле встал ком. – Мама?..

Наконец ресницы ее дрогнули, глаза открылись, и слабый голос спросил:

– Гриффин? Это ты, мой дорогой мальчик?

Черт побери!

В этот момент Гриффин понял, что все это притворство чистейшей воды: никогда в жизни мать не говорила ему «мой дорогой мальчик», он бы запомнил.

Герцогиня пребывала в полном здравии, и, как всегда, замышляла какую-то каверзу. Ему захотелось ее придушить.

– Подойди поближе. – Ее бледная рука хватала воздух. – Я хочу в последний раз посмотреть на твое лицо.

Право же, по ней плачет сцена: актриса она потрясающая.

Мать выдавила патетический кашель.

– Единственное, о чем я сожалею… праздник в Воксхолле сегодня вечером.

– Не переживай. Мы туда не поедем.

– Нет? – Голос ее заметно окреп: похоже, умирать она передумала. – Нет, вы должны быть там. Все ждут вашего появления.

– Тогда зачем разыгрывать этот спектакль?

– Ничего я не разыгрываю. – Мать картинно опустила на простыню вмиг ослабевшую руку. – Просто действительно приболела. Сквозняки, туман, речная сырость, все эти бесконечные лестницы Воксхолла… При одной только мысли об этом меня начинает знобить. Так что поезжайте без меня: не хочу портить вам вечер.

– Отчего-то мне в это с трудом верится. Ты сделала все, чтобы испортить нам день.

Неужели она, черт возьми, не понимает, какого страху нагнала на него? Уж лучше пусть бы сватала ко всем подряд. Даже похищение не идет ни в какое сравнение с тем, что она сотворила. Такое не прощают.

– Ты не больна, так что потрудись немедленно подняться с постели и прекратить эту комедию.

Герцогиня бросила на него насмешливый взгляд.

– Гриффин, ты всего лишь герцог, а не святой Иоанн, исцеляющий прокаженных.

– Скажи мне, какой святой покровительствует сыновьям, которым матери жить не дают? – Грифф мрачно уставился на нее и тут заметил какой-то ком, выступающий из-под одеяла. – Что это ты там прячешь?

Герцогиня накрыла холмик рукой.

– Ничего.

– Не валяй дурака. Я же вижу: там что-то есть. Что это?

Гриффин протянул было руку с намерением извлечь из-под одеяла загадочный предмет, но герцогиня вцепилась в это нечто мертвой хваткой:

– Оставь меня в покое!

– Я все равно узнаю, что ты там прячешь.

Борьба продолжалась несколько секунд, до тех пор пока что-то острое не вонзилось ему в запястье.

– Ой!

Гриффин отшатнулся и коснулся колотой ранки, где выступила капелька крови. На этот раз она решила заколоть его булавками? Господи, да ей бы амазонкой родиться!

– Беру свои слова обратно: ты действительно больна, серьезно больна. И когда эта неделя закончится, мы обсудим условия твоего дальнейшего существования. Насколько мне известно, в Ирландии есть неплохие пансионаты для таких, как ты.

В этот момент Полина отозвала его в сторону и прошептала:

– Все в порядке, не волнуйтесь. Если мне предстоит опозориться перед обществом, то без нее у меня это получится даже лучше.

Грифф не был в этом уверен, поскольку точно знал, что на уме у матери. Она добивалась, чтобы они с Полиной весь вечер провели вдвоем в безнадежно романтичной обстановке, а там уж… Поэтому возразил:

– Я так не думаю.

– Я в Лондоне всего на неделю, и скорее всего больше мне никогда не доведется побывать в столице, – с мольбой в глазах проговорила Полина. – А увидеть Воксхолл так хочется! Да и обещанные деньги должна же я отработать!

Грифф вздохнул:

– Да уж постарайтесь так ударить в грязь лицом, что…

– Слушаюсь, сэр! – рассмеялась Полина.

Грифф кивнул, но при этом его терзали смутные сомнения: сопротивляться искушению было все труднее.

– Хиггс, – приказал Грифф дворецкому, перед тем как покинуть покои матери, – проследи, чтобы герцогиня не вставала с постели. И позови врача, но не из числа тех, что церемонятся со своими пациентами, а такого, кто будет лечить ее пиявками.

Как только герцог покинул комнату, Полина подошла к кровати герцогини.

– Ваша светлость, право же, вы к нему жестоки. Он очень за вас переживал.

И это еще мягко сказано. Полина видела, как смертельно побледнел Гриффин, услышав это известие. Всю дорогу он сжимал кулаки, так что костяшки пальцев побелели. Неужели мать и сын не отдают себе отчета в том, что они как воздух нужны друг другу? Она еще не видела, чтобы люди так любили друг друга, но при этом столько сил тратили на то, чтобы ни в коем случае эту любовь не показать.

Все дело в этой их хваленой флегме и еще в упрямстве, конечно.

– Мне казалось, что герцогиня не должна прибегать к такого рода уловкам.

Герцогиня прищелкнула языком.

– Ладно, признаюсь, я вовсе не больна, а в отчаянии. Смотрите.

Откинув покрывало, герцогиня продемонстрировала лежавшее под ним бесформенное вязаное детское одеяло таких размеров, что хватило бы обернуть теленка. Когда заканчивался один клубок, вязальщица начинала новый прямо с середины ряда. Шерсть была разная, потому и одеяло получилось на треть персиковым, на треть – лиловым, а сейчас она довязывала ярко-розовый клубок. Наготове уже лежали клубки белой, зеленой и голубой шерсти.

Полина присвистнула.

– Это и впрямь катастрофа.

– Думаете, я не знаю? И с каждым часом мне только хуже. А сегодня вечером нам как раз выпадает шанс, которого мы так ждали. Понимаете?

– Нет, не понимаю и сделаю все, чтобы ваш план с треском провалить, по всем статьям. У меня нет ни одного необходимого для герцогини качества.

Мать Гриффина махнула рукой.

– Забудьте обо всем, что я вам говорила. Есть одно-единственное качество, которое делает из женщины герцогиню.

– И что же это такое?

– Замужество. Вы должны выйти за герцога.

Полина покачала головой.

– Этого никогда не произойдет.

– Я знаю своего сына, девочка. Он уже в вас влюблен, только пока не догадывается об этом. Все началось с первого дня вашего знакомства, а сегодня утром… – Герцогиня выразительно хмыкнула. – Один уверенный толчок в нужном направлении – и он повержен. Даже не пытайтесь меня убедить, что вы ничего к нему не испытываете.

Полина вздохнула: возразить ей было нечего. Да, он отказался уложить ее в постель, но после того что произошло в книжной лавке, сомнений у нее не осталось: герцог к ней неравнодушен. И сама она того и гляди влюбится в него по уши.

Но разве это имеет хоть какое-то значение? Он все равно никогда не женится на ней.

– Вам надо отдохнуть, – сказала Полина. – Я ухожу.

– Подождите, – окликнула ее герцогиня, когда Полина была уже у двери. – Сегодня вы наденете аметисты. Я скажу Флер.

Аметисты?

Полина не знала, как на это реагировать.

– Но, ваша светлость, я не могу…

– Вы готовы их носить. И, что еще важнее, он готов вас в них увидеть.

Полина уже выходила за дверь, когда вслед ей донеслось:

– Я рассчитываю на вас, девочка.

Похоже, слишком многие рассчитывали на нее. Так на чьей она стороне? Герцог нанял ее, чтобы избавить себя от навязчивого участия матери в его личной жизни. Герцогиня хотела, чтобы ее избавили от пагубного пристрастия к вязанию. Полина же прикипела и к герцогу, и к его матери и, кажется, лучше их обоих знала, что им нужно на самом деле.

Но где-то там, далеко, жила ее бедная сестричка Даниэла. Та, что послушно собирала яйца и отсчитывала дни, оставшиеся до субботы. И ей Полина была нужнее всего.

Взгляд Полины упал на фарфоровую статуэтку пастушки на столике у лестницы, ту самую, что на днях чуть было не разбила.

«Что я тут делаю?» – спросила она себя.

Для этих господ деревенская жизнь ассоциировалась лишь с такими вот безделушками. Им было невдомек, что в деревне люди не видят ничего, кроме работы, тяжелой, изматывающей, отупляющей работы. И, какие бы воздушные замки ни строила герцогиня, Полина знала, что мир господ не для нее. Она никогда не станет своей в этом мире.

Все, что хотела Полина от жизни, это открыть маленькую лавку в Спиндл-Коув и еще платную библиотеку с фривольными книжками. Ей мало было просто желать добра, она должна его творить: для себя, для сестры. Она не имела права на бесплодные мечты.

Полина привыкла работать на совесть, и этот случай не исключение.

Уж если надо оскандалиться, то так, чтобы весь город потом гудел.

– Колин! Колин, случилось страшное!

Колин Сэндхерст, лорд Пейн, оторвал глаза от записей. Жена его, как всегда, обольстительная: роскошные темные волосы и пухлые, словно созданные для поцелуев, губы – стояла в дверях кабинета. Но красивые глаза ее за стеклами очков были полны тревоги.

Колин встал из-за стола.

– Господи, что же случилось?

– Мы должны что-то предпринять.

– Конечно, дорогая. – Он быстро подошел к жене. – Конечно. Ты же знаешь, ради тебя я готов горы свернуть. Или написать гневную статью в «Таймс». Но мои действия будут более эффективными, если ты объяснишь, что происходит.

Он взял ее за плечи и подвел к дивану.

– Это все твой распутный друг, еще с тех времен, как мы не были женаты.

Колин тихо рассмеялся.

– Боюсь, под твое описание подойдут слишком многие. Придется сузить круг.

– Герцог, этот отвратительный тип из Уинтерсет-Гранж.

– Халфорд?

– Да, Халфорд. Он держит у себя в заложницах здесь, в Лондоне, Полину Симмз, нашу Полину, из «Быка и цветка». – Жена его зябко повела плечами. – Страшно подумать, что он мог с ней сделать. Наверное, превратил в рабыню для удовлетворения своих низменных потребностей.

Колин едва сдерживал смех.

– Минерва, я пытаюсь уследить за ходом твоих мыслей, но ты ставишь меня в тупик. Возможно, тебе стоит начать сначала и сказать, что именно произошло сегодня.

– Я видела их вместе, когда шла в книжную лавку, чтобы… – Она смущенно покраснела. – … чтобы посмотреть, как продается моя книга.

– И она продается?

– Да, – с гордостью ответила Минерва, – продали еще три экземпляра.

– Превосходно, Мин. – Значит, купил кто-то еще – он сам приобрел только два.

Он знал, что жена задушила бы его, если бы узнала, что ее книги скупает он, но Колин ничего не мог с собой поделать. Трактаты по геологии не пользовались особым спросом, но она так чертовски прелестно выглядела, когда гордилась собой, и, что немаловажно, становилась весьма изобретательной в постели. Так что действовал он исключительно в собственных интересах.

– Значит, так: когда подходила к лавке, я увидела, как они оттуда выходят, герцог Халфорд и Полина Симмз. И мне все стало ясно.

Колин вздохнул. Ему не хотелось затрагивать больную тему, но в то, о чем говорила Минерва, верилось с трудом.

– Ты была в очках?

Она обиженно на него посмотрела.

– Разумеется, я была в очках.

– И все же ты могла ошибиться.

– Я не ошиблась, Колин. Ты что, мне не веришь?

– У меня нет и тени сомнения в том, что ты веришь, будто их видела. – Он взял ее руки в свои и нежно погладил. – Но все же я думаю, что тебе показалось.

– Верно то, что двух более разных людей нет на свете, – согласилась Минерва. – Герцог – олицетворение зла, а Полина сама доброта.

– Ну, противоположности сходятся, как говорится. Скажу больше: их зачастую тянет друг к другу. Так что, вполне вероятно, никакого насилия со стороны герцога не было, все произошло по взаимному согласию.

– Возможно, ты прав, – задумчиво протянула Минерва.

– И потому, прежде чем брать на себя миссию спасателей, давай проанализируем факты. Во-первых, у Полины едва ли хватило бы средств на дорогу в столицу. Во-вторых, зная Халфорда, не могу представить, чтобы он интересовался книжной продукцией. И наконец, – он нежно погладил ее по носу, – ты недавно жаловалась, что тебе нужны новые линзы для очков. Так что разумнее всего предположить, что ты ошиблась.

– Колин…

– Тем не менее, – поспешил заверить ее муж, – я готов сделать все, чтобы ты успокоилась. Сегодня же наведу справки, узнаю, какие слухи ходят о Халфорде.

– Вот это хорошая мысль. А я нанесу визит Сюзанне и лорду Райклифу. Если в Спиндл-Коув что-то случилось, то они точно об этом знают.

– Ну вот и славно. А если наше расследование ни к чему не приведет, мы в порядке эксперимента завтра без предупреждения навестим герцога в его лондонском доме.

Минерва кивнула, но Колин увидел на глазах у нее слезы.

– Моя милая Мин, ты действительно так переживаешь?

– Нет, это я от благодарности. О, Колин, я так горжусь тобой! Ты всегда меня понимаешь и поддерживаешь.

Глава 16

Остаток дня Гриффина прошел в хлопотах. Чтобы поместья давали доход, нельзя пускать дела на самотек, но все эти совещания с нотариусами, поверенными, агентами по недвижимости были словно пушечные ядра в клети, но, тяжелые, объемные, они все же не занимали ее целиком, и в каждую щель пробивались мысли о Полине.

Кое-как он дожил до раннего вечера, когда ему ничего не оставалось, кроме как отдать себя в руки слуги, и через час вышел из своих покоев гладко выбритым, при полном параде и совершенно не готовым к тому, что предстало его взору.

Господи!

Он лишь взглянул на нее и понял, что пропал. Вечер обернулся провалом еще до того, как начался. Никто в жизни не поверит, что перед ним простая деревенская девушка. Во всяком случае, сегодня, в платье из темно-розового шелка, с многослойными струящимися юбками, каскадом опадавшими к полу от плотно прилегающего с открытыми плечами лифа. Перчатки по локоть были идеально подобраны по оттенку к платью, волосы, хоть завитые и подколотые, смотрелись на удивление естественно и при этом элегантно. Пожалуй, Флер не зря ела свой хлеб.

И держалась Полина как истинная леди: гордая осанка, спокойный открытый взгляд… Ее обнаженные плечи казались изваянными из лунного света. Изящная, умиротворенная, таинственно-женственная. В углублении декольте чувственно мерцают аметисты, играя острыми гранями.

Гриффу пришлось напомнить себе, что не всегда он был праведником и видел немало красивых женщин, одетых куда роскошнее ее, с драгоценностями богаче тех камней, что мерцали у нее на груди. Не могла Полина Симмз превзойти их и красотой, но отчего-то сейчас казалась ему самой лучшей, восхитительной.

Вряд ли он смог бы сказать, в чем именно ее превосходство над другими, выделить какую-то черту лица, какой-то жест, и все же…

«Это она. Я принимаю ее», – выстукивало сердце.

– Ну, что скажете? – ворвался в его мысли ее голос.

Наконец он заставил себя посмотреть ей в глаза – ярко-зеленые, по-кошачьи чуть раскосые, умные глаза, в которых сейчас отчего-то плескалась тревога и такая трогательная беззащитность.

Как же дать ей понять, что он лишился дара речи?

Полина приподняла бровь.

«Она ждет твоей реакции. Реагируй, но не переусердствуй. Доза должна быть умеренной: пара слов, не больше – и выбирай слова тщательнее».

В итоге он лишь хмыкнул – вот черт, и впрямь онемел.

Полина в недоумении заморгала.

– Что… что с вами?

Гриффин откашлялся и на сей раз внятно произнес:

– Хорошо. Я сказал «хорошо».

Очаровательный румянец окрасил ей щеки, но, кажется, она ждала еще чего-то, потому что вид у нее был слегка растерянный, и она кусала губы.

– В каком смысле «хорошо»? В смысле плохо, что отвечает нашим целям, или на самом деле хорошо, и вы этим недовольны?

Грифф вздохнул. Что он должен был ей сказать? «Хорошо, в смысле «господи, ты вся светишься, ничего чудеснее тебя я в жизни не видел, поэтому лишился дара речи и стою перед тобой дурак дураком». Такой ответ тебя устраивает?»

– Хорошо в смысле хорошо. Я вполне доволен.

Она криво усмехнулась.

– Тогда это… хорошо.

Более бессмысленного диалога он себе и представить не мог – разве что в сильнейшем подпитии.

– Цвет не слишком вульгарный? – нервно касаясь пальцами юбки, спросила Полина. – Продавец сказал, что этот цвет называется «роза в росе», а ваша матушка ему возразила, что это скорее «морозная ягода». А вы что скажете?

– Я мужчина, Симмз. Если только речь не идет о женских сосках, я не вижу разницы.

Она укоризненно поджала губы.

– Как ни назови этот оттенок, он вам идет. – «Слишком идет», – добавил про себя Грифф, и натянув черные вечерние перчатки, забрал у слуги шляпу. – Пойдем.

Экипаж уже ждал перед домом, и Гриффин обернулся к Полине: очевидно, она нуждалась в его помощи. В этих громоздких юбках особо не разбежишься. Без тени колебаний она приняла протянутую им руку и крепко пожала. Теплое пожатие ее затянутых в атлас пальцев произвело на него впечатление удара молнии, его даже слегка качнуло. Еще неизвестно, кто кого будет поддерживать. Как бы там ни было, он помог ей сесть в карету, а сам занял место напротив и отвернулся к окну. Необходимо взять себя в руки, ведь главные испытания впереди.

Когда они подъехали к реке, на город уже опустились сумерки, туман сгустился, и в воздухе веяло таинственностью и романтикой. Как ни старался, оградить себя от воздействия этой особой атмосферы Гриффин не мог.

– Мы переправимся на другой берег на лодке? – спросила Полина, с некоторой тревогой глядя на казавшееся таким ненадежным судно, и крепче стиснула его руку.

– Другого способа попасть в Воксхолл нет, – кивнув, сообщил Гриффин. – Когда-нибудь, думаю, мост достроят…

– Я никогда не плавала на лодке, ни разу в жизни.

– Никогда? Но вы живете рядом с морем.

– Да, я понимаю, это кажется вам странным, но у меня до сих пор как-то не было повода выходить в море.

– Не бойтесь, я с вами.

Гриффин помог ей спуститься в лодку еще более церемонно, чем подсаживал в карету, и по трапу пошел первым, ловко удерживая равновесие. Полина ступала осторожно, опираясь на его руку, но едва собралась сесть на скамью в носовой части, как судно качнулось на волне. Она не удержалась на ногах и тяжело упала ему на грудь. Ему пришлось обхватить ее обеими руками.

– Вот блин! – пробормотала Полина, и в этот момент судно тронулось.

На миг у Гриффина потемнело в глазах от страшного видения: вот Полина летит в воду, и эти многослойные юбки, отяжелев от воды, тянут ее вниз, в черную бездну.

– Не двигайтесь! – приказал он, крепче прижимая ее к себе. – Не двигайтесь, пока я не скажу, что можно.

Они стояли не шелохнувшись вплотную друг к другу несколько долгих секунд, выжидая, пока лодка выровняет ход.

– Вы в порядке? – прошептал Гриффин.

Полина кивнула.

– Просто у вас сердце колотится.

– И у вас.

Он едва заметно улыбнулся.

– Верно.

Когда лодка наконец перестала качаться, он помог ей сесть и дал отмашку лодочнику, что можно двигаться дальше.

– Вот видите? – Грифф привлек ее к себе. – Бояться совсем нечего. Просто представьте, что мы с вами сейчас попадем в хрустальную шкатулку из того стихотворения. Будто мы совершаем путешествие из одного мира в другой и сейчас находимся между двумя мирами, а через некоторое время окажемся в другой Англии, где и Лондон другой, и Тауэр, и Темза, и холмы.

Она расслабилась и вздохнула, опустив голову ему на плечо.

– Какая сегодня чудная лунная ночь.

Грифф никогда не отличался бурным воображением, даже ребенком не был особенно впечатлительным, но рядом с Полиной мир становился действительно другим: каким-то зачарованным. Она заставляла его смотреть на привычные вещи по-новому. Так, его библиотека вдруг становилась восьмым чудом света, переправа на другой берег Темзы превращалась в полное опасностей странствие, достойное пера Гомера, а поцелуй представлялся чем-то большим, чем сама жизнь.

Где-то там, внутри этой простой девушки, ничего, кроме тяжкого труда, не знавшей, жила душа, что рвалась к поэзии. Жизнь никогда ее не баловала даже по мелочам, но жизнелюбие било в ней ключом, и она впитывала все, что могло хоть как-то утолить жажду ее души, и чем больше она впитывала, тем сильнее и ярче сиял огонь ее души.

И что приготовил ей этот вечер? Грифф, чуть склонив голову, смотрел на запад, туда, где еще розовело небо. Меньше чем через час ее ждет нечто такое, от чего душа ее вспыхнет мириадами огней.

И больше всего ему хотелось быть рядом с ней, когда это произойдет.

В Воксхолле все было слишком помпезно, по мнению Полины. И мнение это она успела составить еще до того, как туда попала.

После высадки на другом берегу Полину еще долго подташнивало – оказывается, она страдает морской болезнью, хотя Темзе до моря далеко. Теперь им предстояло подняться по длиннющей крутой лестнице к парадному входу в парк увеселений. Чем выше они поднимались, тем громче играла музыка.

«Вот блин», – хотелось сказать Полине, но она произнесла это мысленно – уроки герцогини принесли свои плоды.

Сады ей не особенно понравились: зачем так насиловать живую природу? Все кусты имели форму правильных кубов – ни одной ветки не торчало. Деревья росли безупречно ровными рядами. По обеим сторонам садовых дорожек возвышались стройные колонны. Каждая из тропинок заканчивалась щитом с громадными живописными полотнами, но с расстояния не разглядишь, что на них изображено. Осмотревшись, Полина заметила белый павильон в форме гигантской морской раковины, в котором размещался оркестр, и поймала себя на том, что от удивления и восхищения стоит, разинув рот. Заметил и герцог: Полина поняла это по его насмешливому взгляду.

– Уже почти стемнело. Мы пойдем туда, вместе со всеми? – кивнула она в сторону оркестра.

– Пока не время.

Гриффин подхватил ее под руку и увлек с главной тропинки в сторону, в темные заросли за колоннами.

– Что вы делаете?

– Сейчас кое-что произойдет, и я хочу, чтобы мы это увидели вместе.

Приподнявшись на цыпочки, Полина принялась крутить головой.

– И чего такого особенного мы ждем?

– Вот, начинается! – Гриффин повернул ее голову в нужную сторону. – Смотрите.

Полина увидела в небе одинокий светящийся шар и зажмурилась, не поверив своим глазам, а когда снова открыла глаза, шаров было уже два.

А потом десять.

А потом… тысяча.

Сад наполнился мягким золотистым свечением, и этот струящийся поток накатывал волной, зажигая фонари то там, то здесь: красные, синие, зеленые. Затаив дыхание и задрав голову, Полина с восторгом наблюдала за таинством. Кроны деревьев зажглись бесчисленными огнями – они были на каждой ветке и мигали, словно перекликаясь друг с другом, – и продолжали зажигаться, пока все деревья в саду не покрылись разноцветными огоньками. Что-то похожее она видела в церкви на витражных окнах в солнечный день, только сейчас ночь, но все цвета были особенно яркими и насыщенными. Эти фонари были похожи на мириады драгоценных камней, свисающих с деревьев и каменной арки входа.

Полина не находила слов для выражения чувств, поэтому лишь счастливо рассмеялась, прижав ладонь к щеке.

– Как они это делают? – спросила она наконец. – Как зажигают все разом?

– Тут целая система запала, – пояснил Гриффин. – Нужно зажечь всего несколько фонарей, а дальше искра бежит по фитилю, зажигая все остальные.

– Это прямо чудо какое-то, – прошептала Полина.

– Да, – тихо вторил ей Грифф. – Я тоже думаю, что это похоже на чудо.

Завороженная красотой представления, Полина повернулась к нему лицом, но герцог смотрел вовсе не на фонарики, а на нее.

По обнаженным плечам пробежал холодок, и она инстинктивно обхватила себя руками.

– Позвольте мне, – произнес Гриффин мягко и принялся массировать, согревая, ей руки.

Его перчатки скользили по обнаженной коже словно теплое масло, но, увы, от этих усилий мурашек становилось все больше.

Взгляд тем временем ласкал ее рот.

– Возможно, мы совершили ошибку, приехав сюда.

– Нет, – убежденно возразила Полина, хотя едва слышала собственный голос за стуком сердца. – Обещаю, что все сделаю как надо.

– Халфорд!

Полина оглянулась на голос и увидела лорда Делакура, который махал им из-за колоннады.

– Давай с нами: здесь неподалеку есть отличное местечко.

– Ну вот он, этот знак, – подмигнула Гриффину Полина. – Пришла пора отработать обещанную тысячу фунтов. Готовьтесь к катастрофе.

Они вернулись на тропинку и вскоре подошли к беседке, которую облюбовала компания лорда Делакура. Грифф наблюдал, как Полина, смешавшись с толпой, шутила и смеялась, пила шампанское и с удовольствием закусывала ветчиной, нарезанной почти прозрачными ломтиками.

Грифф стоял в стороне, потягивая бренди из карманной фляжки, которую захватил из дому. Как ни печально, от правды не спрячешься: пора заводить новых друзей.

Мартин пришел со своей любовницей, певичкой из Друри-Лейн, а Делакур снова крутил роман с небезызвестной в узких кругах веселой вдовой. Несколько хорошо одетых дорогих проституток крутились неподалеку в надежде на дармовое шампанское. Не прилагая к тому никаких усилий, Полина оказалась самой приличной женщиной в их компании, так что если бы она и «нарушила этикет», высказавшись относительно недавно принятых законов о ввозе зерна, то никто не обратил бы на это внимания.

Все более или менее приличные молодые люди, некогда входившие в круг друзей Гриффина, за несколько последних лет отдалились: кто женился, кто унаследовал титул, кто занялся политикой или делами фамильных поместий. Он тоже хотел бы последовать их примеру, не обременяя себя семьей, разумеется, но трудно выйти из круга, когда являешься его центром.

– Когда ты в этом году открываешь сезон в Гранде, Хал? – спросил Мартин, одной рукой обнимая свою содержанку за напудренные плечи. – Раби не терпится повеселиться на природе. Она приведет с собой подружек, очень ласковых подружек!

Крашеная блондинка многообещающе ему улыбнулась.

Было дело, Грифф проводил в Уинтерсет-Гранже всю зиму. Имение стало первым его приобретением, как только он вошел в возраст и получил право распоряжаться своим состоянием. Несмотря на то что к тому времени у них уже было шесть фамильных поместий, ему хотелось иметь дом, который принадлежал бы только ему. У других его друзей имелись холостяцкие квартиры, но ему, герцогу, квартиры было мало: он приобрел себе целое поместье. Там за несколько лет, что прошли после окончания университета, он со своими однокашниками из Оксфорда сумел поднять загородные вечеринки на новую высоту, то есть, если быть точным, опустил до невиданных доселе глубин разврата.

Как хлебосольный хозяин, Грифф принимал у себя в имении гостей любого пошиба, но особенно благоволил дамам, поскольку находил особую пикантность в разнообразии их мастей. Спали гости преимущественно днем, а ночь отводилась для азартных игр, возлияний и прочих греховных услад плоти.

Так продолжалось из года в год, но когда в прошлом году доступ в Гранж широкой публике перекрыли, в свете пошли слухи о неплатежеспособности герцога Халфорда. То, что Гриффин оказался у разбитого корыта, разумеется, не соответствовало действительности – правдой было лишь его разбитое сердце.

– Так ты откроешь Гранж для гостей в этом году или как? – не унимался Мартин.

– Еще не решил. Может, и не открою.

– О, брось дуться, Хал. Ты просто обязан устроить нам всем праздник, да и себе заодно. Всю прошлую зиму мне пришлось просидеть в имении отца в Шропшире. Ну и скука там, должен признаться. Старик меня допек. Все уговаривает стать пастором.

– Проблемы младших сыновей от меня далеки, как ты понимаешь.

Грифф уже не боялся задеть чувства кого-то из приятелей, которые, не стесняясь его использовали. Ему не хотелось пускать их в свой дом, где устраивались многодневные пьяные оргии. По молодости во всем этом еще был какой-то кураж, но сейчас… Похоже, и терпение его, и щедрость куда-то испарились.

Или… нашелся другой объект для приложения сил и средств.

Если он и устроит открытие сезона в Уинтерсет-Гранже, то исключительно по одной причине, имя которой Полина.

Эта мысль, случайно пришедшая в голову, не желала его отпускать. Он знал, что Полина мечтает открыть платную библиотеку в Спиндл-Коув, но, возможно, это потому, что ни о чем большем мечтать не смела.

Он мог бы дать ей гораздо больше того, о чем она мечтает.

И в этот момент Полина, обернувшись, посмотрела на него, как будто почувствовала что-то, и, лавируя между набившимися в беседку кавалерами и дамами, направилась в его сторону.

– Лорд Делакур пригласил меня на вальс, – шепнула она ему, приблизившись, – а я совсем не умею танцевать, как вы знаете. Но если мне удастся споткнуться вовремя, думаю, что сумею опрокинуть чашу с пуншем, облив нас обоих. Вы дадите мне за это премию в десять фунтов?

Грифф улыбнулся.

– Двадцать.

Когда Делакур вел под руку Полину на залитую светом площадку, где в многоцветном вихре кружились нарядные пары, Гриффин с тоской смотрел ей вслед.

Нет, жениться на ней он не мог, как и ни на ком другом, зато мог позаботиться о ней, проследить, чтобы она больше никогда не знала нужды. К своим двадцати трем годам она проработала больше, чем иные за долгую-долгую жизнь. Хватит с нее. Она заслужила иную жизнь: чтобы питаться по-человечески, спать на мягкой перине, купаться в глубокой медной ванне и чтобы ей постоянно прислуживала дюжина горничных.

Делакур закружил Полину в танце. Ее легкая фигурка в розовом платье была воздушна, как мечта. Грифф надеялся, что она получает удовольствие от этого вечера, пусть даже совсем чуть-чуть. В другом, более справедливо устроенном мире у нее был бы и первый бал, и куча восхищенных поклонников. Но, с другой стороны, его восхищения хватило бы на целую дюжину поклонников: он не мог оторвать от нее глаз.

Танцоры теперь двигались ему навстречу, и Гриффин увидел ее лицо.

Проклятье!

Он узнал это выражение, и ему оно не понравилось.

Еще не успев ничего обдумать, не имея никакого плана действий, он направился к ней – вернее, ноги понесли его сами. Он должен был как можно скорее оказаться рядом.

Что-то было не так.

Глава 17

– Как давно вы знакомы с герцогом? – Лорд Делакур был таким искусным танцором, что оступиться ей не представлялось возможности.

– Меньше недели, – честно ответила Полина. – А вы, милорд?

– Мы вместе учились в университете, там подружились и с тех пор не расстаемся. – Он пристально на нее смотрел, но что при этом думал, догадаться было сложно. – У нас, знаете ли, заключен пакт.

– Пакт?

– Да, пакт. Пакт на крови, на скрещенных клинках – все как положено. Мы поклялись защищать друг друга, если вдруг возникнет угроза заговора, предательства…

– Смерти… – предположила Полина.

– Нет, хуже: женитьбы.

Полина, не удержавшись, рассмеялась.

– Сколько вам было лет, когда вы заключали этот свой пакт на крови?

– Девятнадцать. Но с тех пор договор не потерял силы и обновляется автоматически.

– Понимаю. – Она изо всех сил старалась выглядеть серьезной. – Лорд Делакур, если герцог пытается избежать брачных уз, неужели он не в состоянии сам себя защитить?

Делакур покачал головой.

– Вы ведь еще не освоились в столице, верно? Такой мужчина, как Халфорд, нуждается в достойном доверия друге, чтобы тот в любой момент мог его прикрыть. Свет кишит охотницами за состояниями. И, фигурально выражаясь, он для этих охотниц такой же завидный трофей, как, скажем, снежный барс. В этом городе есть женщины, которые не остановятся ни перед отравленным клинком, ни перед капканом, чтобы завладеть такой вот добычей.

Выгнув бровь, Делакур с шутливой серьезностью окинул взглядом толпу и сказал, вновь обратив взгляд на свою партнершу:

– Никогда не знаешь, с какой стороны ждать удара.

– Выходит, вы думаете, что я одна из таких женщин, – заключила Полина. – Такая же охотница за состоянием. Милорд, позвольте вас заверить, я не строю никаких планов в отношении герцога. И в моем ридикюле нет ни отравленных стрел, ни пращи, а кроме того, у меня абсолютно отсутствуют качества, которые могли бы такого мужчину, как герцог Халфорд, подвигнуть на женитьбу.

И где эта чаша с пуншем? У Полины не было желания вводить Делакура в курс их с Гриффином сделки. Поступки порой говорят громче слов, и опрокинутая из-за ее неловкости чаша с пуншем заявит о ее низком происхождении красноречивее любых слов. Облитый пуншем, он по крайней мере перестанет видеть в ней угрозу холостяцкой жизни герцога Халфорда.

– Вы, надеюсь, наслышаны о репутации Гриффина, – сказал Делакур. – Можете сколько угодно оказывать ему благосклонность, но замуж он вас все равно не возьмет.

– Что заставляет вас думать, что я кому бы то ни было оказываю благосклонность?

– Прошу прощения, мисс Симмз, – натянуто произнес Делакур. – Я не хотел вас обидеть и ни на что не намекал.

Лжец. Он сказал именно то, что имел в виду, словно видел ее насквозь: ничего не зная о ее прошлом, ее семье, Делакур сразу понял, что она как раз из таких девушек.

И что самое неприятное, в определенном смысле он был прав. В юности Полина и вправду оказывала благосклонность не тем, кому следовало бы, но Грифф об этом знал и ни разу не дал ей почувствовать, что это умаляет ее в его глазах.

Полина озиралась по сторонам: ей отчаянно хотелось как можно скорее покончить со всем этим и вернуться к Гриффу.

А вот и вожделенная чаша – громадный сосуд в форме раскрытой клешни. Как только они продвинутся к дальнему концу танцевальной площадки, она скажет лорду Делакуру, что ей хочется пить. Они вместе подойдут к чаше, он нагнется, чтобы зачерпнуть пунш… И тогда останется только хорошенько его подтолкнуть – и все, дело в шляпе.

– Лорд Делакур, я не представляю опасности для вашего друга.

«А вот для вас…»

– Я хотел бы вам поверить, мисс Симмз. – Взгляд Делакура устремился куда-то повыше ее плеча. – Если только Халфорд не собирается опровергнуть ваши слова.

– Что вы имеете…

– Хватит. – Грифф взялся словно из ниоткуда, заставив их остановиться посреди танца. – Дальше поведу я.

Делакур не хотел ее отпускать.

– Да брось, Халфорд. Дай нам дотанцевать. Мы, между прочим, беседуем.

Грифф схватил друга за лацкан, оттащил от Полины и, понизив голос до грозного шепота, похожего на рычание, заявил:

– Она моя.

Делакур поднял руки.

– Хорошо-хорошо.

С легким поклоном, бросив на Полину опасливый взгляд, он исчез.

Грифф повел ее в танце дальше, а Полина смотрела на него своими огромными от удивления глазами.

– Зачем вы вмешались? Еще немного, и я окунула бы его в чашу с пуншем. Вы помешали мне выполнить мою работу.

Гриффин безразлично пожал плечами.

– Я решил, что совершенно не готов смотреть, как вы тоже нырнете в пунш. Жаль портить столь прекрасный наряд – ведь в него вложено столько труда. И пунш тоже жалко. Это уже не говоря о том, что с реки веет прохладой. Не хватало еще, чтобы вы простудились.

Он волнуется о ее здоровье?

– Вы ведь понимаете, – прошептала Полина, – что для выполнения условий нашего договора все равно придется сотворить что-нибудь этакое. И вы должны мне это позволить.

– Ладно, но не этим вечером. Сегодня я буду вас оберегать и не дам упасть. – Он наклонился и шепнул ей на ухо: – Я вижу, вы расстроены, Полина?

Сердце ее сделало кульбит. Уже одно то, что он издали заметил ее состояние и не счел за труд немедленно прийти на выручку, согревало душу. Ей было безразлично, что говорят о его прошлом или репутации, – она знала, что он хороший.

Полина крепче стиснула его плечо, опасаясь упасть.

– Не волнуйтесь, просто слушайтесь меня: я поведу.

Через пару минут они оказались на другой стороне павильона, как раз напротив беседки, облюбованной компанией его друзей. Но вместо того чтобы присоединиться к ним, Гриффин вывел ее на тускло освещенную тропинку, а как только они остались наедине, развернул к себе лицом.

– Что произошло? Дел сказал вам какую-то гадость? Я его убью и не поморщусь.

– Прошу вас, не надо, – вымученно улыбнувшись, попросила Полина.

Даже если Делакур и оскорбил ее, она надеялась, что не специально, просто старается для друга, и не хотела стать между ними яблоком раздора.

– Вас кто-то другой оскорбил? Вы заболели?

– Нет. Ничего подобного.

– Тогда вы соскучились по дому.

– Да, я скучаю. – И это не было ложью. – Здесь все такое волшебное, и я все время думаю о том, что Даниэле здесь тоже понравилось бы. И эта мысль…

– Тащит за собой другие, – закончил за нее Гриффин и привлек к себе.

Она кивнула.

– Это пройдет. Давайте прогуляемся.

Полина взяла его под руку, и они побрели прочь от оркестра и нарядной толпы в полусумрак зарослей. И вновь она задалась вопросом, как ему удается читать ее мысли, а потом сказала:

– Могу я вас кое о чем спросить?

– Только если это никак не связано с бурным сплавлением.

Полина улыбнулась.

– Нет, не об этом. Я о сестре. Вы были с ней так добры. Нет, я не это хотела сказать. Вы повели себя с ней так, словно заранее знали, как нужно. У вас в семье нет таких, как Даниэла?

– Нет, потому что у меня нет ни братьев, ни сестер. Больше нет.

Выходит, ему знакомо чувство потери близкого человека. Она сочувственно пожала его руку.

– Грифф, простите. Я не знала.

– Все обстоит не совсем так, как вы думаете. Я хочу сказать, все так и в то же время не так. Моя мать родила четверых детей, но я был единственным, кто прожил больше недели. У меня нет никаких ясных воспоминаний о моих братьях и сестре. – Он приподнял ветку, преграждавшую Полине путь, и она, нагнувшись, прошла под ней как под аркой. – Даниэла мне показалась очень милой. Вам повезло, что она у вас есть.

– Это так, хотя я не всегда это понимала.

Полина не была святой, как, впрочем, и Даниэла. Как у всех сестер, у них случались ссоры и обиды. И сейчас ей пришел на память случай, за который ей было особенно стыдно. В тот день они вместе с отцом поехали на рынок. Полина, которой было тогда лет восемь, убежала знакомиться с местными, чтобы позаимствовать немного радости у других, более счастливых детей. И когда Даниэла появилась в их веселой компании, Полине в первый раз в жизни стало неловко, потому что один мальчишка глумливо поинтересовался:

– Эта дурочка твоя сестра?

– С чего ты взял? Впервые ее вижу.

Даже сейчас перед глазами Полины стоит искаженное ужасом лицо Даниэлы. И чувство вины давит на грудь словно мельничные жернова. Уже тогда, в эту минуту, она понимала, что предает единственного человека на свете, который по-настоящему, искренне ее любит. И ради чего? Чтобы произвести впечатление на каких-то чужих мальчишек и девчонок, случайно встретившихся ей на рыночной площади? Она тогда бросилась за Даниэлой и все просила у нее прощения. Они крепко обнялись и плакали, плакали. Воспоминание было болезненным, но она не сумела вычеркнуть его из памяти.

Больше она никому не позволяла оскорблять сестру и никогда сама не предавала ее. И не предаст.

– Мне повезло, что она у меня есть, – произнесла Полина. – Но кроме меня, этого никто не понимает. Никто.

– Возможно, у них просто много сестер и братьев. Нам повезло меньше.

Грифф больше ничего не сказал.

Полина любовалась его красивым мужественным лицом, освещенным разноцветными фонариками, мерцающими в темноте. Гриффин обладал непростым характером, с ним далеко не всегда было легко, что понятно, если вспомнить, что на его плечах лежала ответственность за благополучие семьи. Насколько тяжел этот груз, невозможно даже представить. Так разве она, простая девушка из Суссекса, имела право что-то ему советовать? Ну разве что по крайней мере попытаться? Потому что если не она, то кто?

Полина осторожно тронула его за рукав.

– Грифф…

– Не надо. – Тон его изменился, глаза прищурились, и он, отступив, прислонился спиной к стволу дерева. – Не надо, мисс Симмз. Не начинайте.

– Что не начинать? Я лишь произнесла ваше имя.

– Но этот тон мне слишком хорошо знаком. Вы взялись за безнадежное дело: надеетесь подлатать мою жизнь, которая трещит по швам. Какие бы глупые девичьи мечты вы ни лелеяли, забудьте о них: вы только поставите себя в неловкое положение.

Полина видела его насквозь, словно он сделался абсолютно прозрачным и сквозь него просматривался ствол, к которому он прислонился.

Если он полагал, что его ворчливое бормотание могло ее отпугнуть, после того как они обнимались прошлой ночью, после всех тех нежных слов, что он ей шептал…

– Вы ведете себя глупо, – спокойно заметила Полина. – Настолько глупо, что даже злиться на вас не хочется. Не думайте, что я так просто сдамся, потому что знаю, как вам больно, – почувствовала это еще тогда, в первый день…

Он отвел взгляд.

– Я не желаю продолжать эту дискуссию.

– Прекрасно. Можете все отрицать. Мне все равно. Я не знаю, что в вас говорит: мужская гордость или ваша хваленая аристократическая флегма, но, что бы это ни было, у меня нет ни того ни другого. Вы можете притвориться, что вам не больно, но я не могу притвориться, что мне все равно.

Немного помолчав, чтобы собраться с духом, Полина продолжила:

– Я не прошу вас довериться мне и понимаю, почему вам претит делиться своими проблемами со мной, но, возможно, вам не стоит так уж решительно отказываться от мысли о женитьбе. Мне больно думать о том, что вы обрекаете себя на одиночество.

– Кто вам сказал, что я одинок? – презрительно усмехнулся Грифф. – Если мне захочется… компании, я всегда могу получить желаемое.

– Да-да, вы известный дамский угодник и распутник – я это слышала, хотя никаких свидетельств тому видеть не приходилось. Судя по моим наблюдениям, вы, напротив, вполне прилично себя ведете. А еще бродите по дому по ночам и пытаетесь чинить старые часы.

Одним стремительным движением он привлек ее к себе и крепко прижал к груди.

– Вы совершаете ошибку, принимая меня за приличного человека.

В одно мгновение их позиции переменились: она оказалась прижатой к дереву его широкой грудью и если и сопротивлялась, то лишь для вида. Тонкий шелк платья цеплялся за кору, дрожь охватила все тело, но она не позволит ему это увидеть.

– Вы отказались взять меня прошлой ночью, так что повода бояться, что вы сделаете это здесь и сейчас, у меня нет.

– Бояться – нет, – прошептал Гриффин, наклонившись к ней так, чтобы смотреть прямо в глаза. – Я знаю, что вам это понравится.

И он завладел ее ртом. Поцелуй был глубоким и требовательным. Язык его толчками касался ее языка, стремился проникнуть еще глубже. Он был беспощаден.

И на поцелуях он явно не собирался останавливаться. Рука его скользнула в вырез декольте и стиснула грудь.

Какое блаженство!

Ватная подбивка выводила его из себя, и, тихо выругавшись, он потянул приспущенный рукав ее платья вниз.

Полина с шумом втянула воздух. Не может быть, чтобы он решился на это здесь!

Но, кажется, она заблуждалась.

Резким движением, без тени колебаний, словно не видел в этом ничего предосудительного, он спустил лиф ее платья, и груди выскочили наружу, в ночную прохладу. Было темно, но Полина почувствовала себя так, словно ее, нагую и беззащитную, вытолкнули на ярко освещенную сцену.

Не дав ей опомниться, Грифф снова принялся ее целовать, одновременно лаская соски. Он знал, как подавить ее волю. Вскоре голос рассудка совсем затих, остались лишь ощущения. Огненные сполохи зажигались то там, то здесь, даря несказанное блаженство, но оставалось ощущение, словно ей чего-то не хватает.

Вдруг Полина поняла, чего – нужно прикоснуться к нему, почувствовать его тело под руками, – и просунула затянутые в атласные перчатки руки под фрак. Грудь его и торс были словно высечены из камня: мощные мышцы прощупывались даже через жилет.

Вытащив рубашку из-под пояса, Полина с удовольствием провела ладонью по его мускулистому животу, затем скользнула вверх, коснулась соска и замерла, почувствовав, как сильно и быстро бьется под ладонью его сердце.

В этот момент где-то что-то взорвалось. Она почувствовала, как конвульсивно сжалась его грудь, и испугалось, что это разорвалось его сердце. Затем с неба посыпался град сияющих искр, залив светом и дерево, и их с Гриффом.

Полина рассмеялась, когда поняла, что это такое: ну разумеется, фейерверк.

В последний раз скользнув губами по ее губам, он поднял голову. Полина затаила дыхание в ожидании. Что дальше? Не говоря ни слова, он просто стоял и во все глаза смотрел на нее, как тогда, в Спиндл-Коув, словно на самую прекрасную и в то же время самую ужасную, самую загадочную и непостижимую диковину, которая попала к нему в руки.

Нет-нет, это уже перебор.

Сердце его билось под ее ладонью, в то время как его ладонь, словно сокровище, сжимала ее ничем не примечательную грудь. А над головой у них взмывали ввысь кроваво-красные огненные фонтаны, и струи огня, опадая, расчерчивали небо золотыми и серебряными полосами.

Это был момент истины, момент сильнейшего напряжения всех ее душевных сил. Лишенная спасительного укрытия поцелуя, она не могла спрятать свои чувства. И смотреть ей было некуда, кроме как прямо в его темные глаза.

Ее сердце трепетало, зато его стучало ровно, сильно и требовательно. Казалось, его сердце выстукивало: «Полина, Полина, Полина…»

Но такого быть просто не могло: наверняка оно выстукивало нечто иное – скажем, «балда, балда, балда…».

Где-то совсем рядом любовь разверзлась зловещей трещиной в земле, и эта трещина с каждым мигом становилась все шире, и если не проявить крайнюю осмотрительность, она провалится в нее.

– Грифф, – прошептала Полина, – вы не можете быть один: каждому кто-нибудь нужен.

Раздраженно, рывком, он поднял лиф ее платья, прикрыв грудь, и, отступив на шаг, резко, зло едва ли не выкрикнул:

– Вы не понимаете! Вся моя жизнь – это бесконечная череда «кого-нибудь». Что мне точно не нужно, так это очередная «кто-нибудь». И чего мне меньше всего хочется, так это слышать в комнате, набитой жалкими невзрачными барышнями: «Ты должен жениться, Халфорд. Это твой долг. Так выбери кого-нибудь».

Она отшатнулась словно от пощечины.

– О, я понимаю.

Он выругался.

– Я не это…

– Нет, вы правы. – Полина торопливо пошла по дорожке. – Я та самая невзрачная девушка. Какой кошмар! Разумеется, ничего из этого не могло получиться.

– Полина, подождите.

Она развернулась и побежала на свет, к людям, оставив его в полутемных зарослях. На площадке у павильона уже собралась толпа. Люди, задрав головы, любовались фейерверком. Полина остановилась, чтобы отдышаться. Вокруг нее все смеялись и радовались, только ей было не до смеха.

Какой-то мужчина, которого Полина даже не разглядела, налетел на нее со всего маху. Прежняя Полина дала бы ему локтем под дых, но сейчас у нее на это уже не хватало духу. Вместо того чтобы дать ему сдачи, она развернулась, чтобы оказаться к нему лицом, и даже прикоснулась пальцами к горлу, чтобы показать, что она готова извиниться.

О боги! Нет!

Мужчина исчез, а вместе с ним и колье.

Грифф поискал ее глазами и наконец увидел. Она успела убежать далеко, на дальний конец лужайки, и теперь их разделяла плотная толпа. Он узнал ее по платью: ярко-розовое, оно ритмично меняло цвет, переливалось под золотым свечением, льющимся с неба. Ему казалось, что он наблюдает за собственным сердцем, таинственным образом отделившимся от тела.

Затем он увидел мужчину, выскользнувшего из тени, и сердце его замерло.

– Полина!

Она его не услышала или просто не захотела обернуться. Он видел, как она замерла, схватившись за шею, а потом, подхватив юбки, сорвалась с места и умчалась в ночь.

Он услышал ее окрик:

– Стой! Стой, тебе говорят, вор проклятый!

Вор?

Грифф побежал за ней, но ему приходилось лавировать в толпе и бежать быстрее не получалось. Его поразила ее скорость: невероятная, если учесть пышность юбок и не слишком подходящую для этого обувь.

Она мчалась, оставляя за собой колоритный шлейф ругани, достойной разве что портового грузчика. Весь лоск, что успела она приобрести за неделю в Лондоне, бесследно испарился.

– Ублюдок! Остановись, черт поганый!

Господа и дамы в недоумении оборачивались, не веря своим ушам. В одном из этих достойных джентльменов Грифф узнал австрийского посла.

Ну что же, если она стремилась покрыть себя несмываемым позором, то ей это вполне удалось и в пунш никого окунать не пришлось.

– Я тебе яйца оторву, сукин ты сын!

Грифф, бросив на бегу виноватый взгляд на беседку, в которой обосновались члены королевской семьи, помчался следом за Полиной. С извинениями придется подождать. Он бы, пожалуй, расхохотался, но дыхания не хватало. И еще он не на шутку тревожился за нее.

Полина, а следом за ней и Гриффин, оказались за пределами Воксхолла, не в самом благополучном районе с кривыми переулками и доходными домами. Ни одна из улиц не освещалась, и можно было лишь догадываться об опасностях, притаившихся за каждым углом.

И все же он продолжил преследование.

Что она себе думает? Что бы там ни украл этот негодяй, оно не стоило того, чтобы рисковать жизнью.

Похоже, вор оказался расторопнее, но зато Грифф ее почти догнал.

– Полина! Остановитесь!

– Я не могу!

Она свернула за угол, и Гриффин на несколько бесконечных мгновений потерял ее из вида. Пришлось прибавить ходу, молясь, чтобы с ней ничего не случилось. Вот когда настигнет ее, тогда всю душу и вытрясет!

И в тот момент, когда он добежал до того проклятого угла, раздался душераздирающий крик.

«Господи, сохрани ее!»

Грифф свернул за угол и увидел ее, лежавшую посреди улицы, скорчившись от боли.

– Полина? Ты цела?

– Не останавливайтесь, – крикнула она, – бегите за ним!

– Он сбежал. – Грифф даже не удосужился оглядеться, чтобы удостовериться в своей правоте. – Но даже если бы мог его догнать, я не бросил бы вас здесь одну.

Из ближних домов высыпал народ поглазеть на разодетую даму и лощеного джентльмена. Грифф знал, что слабость тут не прощают, и всем своим видом давал этим людям понять, что с ним шутки плохи.

– Что произошло? – спросил он тихо, присев на корточки рядом с Полиной. – Он вас ударил? – От страшной мысли его словно обдало холодом. – У него был нож? Пистолет?

– Нет, – простонала Полина.

Грифф облегченно выдохнул: слава богу!

– Это все проклятые туфли. Каблук застрял между камнями мостовой, и я вывихнула лодыжку.

Она приподняла юбку, и при виде ее свернутой на сторону лодыжки Грифф болезненно поморщился. Он снял с нее туфельку и осторожно ощупал опухшую ступню. Полина с трудом сдерживала рыдания.

– Так больно? Может, это перелом?

Полина покачала головой.

– Нет, не перелом это. И болит не так уж сильно. Просто…

– Что? – мрачно спросил Грифф. – Что этот подонок с вами сделал?

– О боже. Вы станете меня презирать.

– Никогда.

Из нее словно выпустили воздух.

– Грифф, он украл колье. Аметисты вашей матери. Они стоили целое состояние, а теперь их нет.

Глава 18

Это все же случилось. Полина сдалась и отдала себя его заботам, потому что не знала, что еще может сделать. Она всегда считала, что имеет бойцовский характер, но сегодняшний вечер закончился для нее сокрушительным поражением.

Один – ноль в пользу Лондона.

Даже меньше, чем ноль. Даже с учетом той тысячи фунтов, что Грифф ей пообещал, она останется ему должна еще несколько тысяч. Герцогиня никогда ее не простит. Как же ей с ними расплатиться?

Герцог, по-прежнему сидя возле нее на корточках, приказал:

– Держитесь за мою шею.

Полина нехотя повиновалась, но Грифф выругался сквозь зубы и повторил:

– Да держитесь же крепче! Вы дочь фермера, и сил у вас достаточно. Я знаю, что вы способны на большее.

Полина напрягла мускулы. Он прав: она девушка крепкая и не легкая как перышко, как могло бы показаться на первый взгляд. Не дело заставлять Гриффа тащить ее на себе.

Едва не задыхаясь, он приподнял ее, приняв на грудь весь вес.

– Туфелька, – слабым голосом напомнила Полина.

– К черту ее!

Наверное, он прав. Что там какие-то туфли по сравнению с украденным колье?

Грифф донес ее до конца улицы, избрав не тот маршрут, по которому они бежали. Полина хотела сказать ему об этом, но передумала, решив, что он знает дорогу лучше ее – вид у него был самый решительный – и лишь пробормотала:

– Простите.

Он тряхнул головой.

– Не надо. Не начинайте.

Он молчал всю дорогу до Воксхолла, молчал и когда они на лодке переправлялись на противоположный берег Темзы, и в карете тоже хранил молчание.

И дома тоже Гриффин общался только с прислугой, распорядившись, чтобы Полину перенесли в гостиную и уложили на диван.

– Я вызову врача, – наконец обратился Грифф и к ней.

– Мне, честное слово, не нужен врач.

Гриффин молча вышел за дверь.

Доктор осмотрел ее и пришел к выводу, что ничего страшного нет. Полина могла бы поспорить с вердиктом врача: нога-то заживет, а что делать с сердцем? Оно разбито, и его уже не склеишь.

Когда доктор закончил осмотр и направился к выходу, Грифф подошел к нему, чтобы справиться о ее здоровье. Он уже успел снять фрак и закатал до локтей рукава рубашки.

Полина поднялась с дивана и, прыгая на одной ноге, приблизилась к нему.

– Ну что же, наконец-то мне удалось оскандалиться на славу.

Грифф даже не улыбнулся – лишь сказал:

– Пойдемте, я помогу вам подняться наверх.

Она отмахнулась от его предложения.

– Не надо, я сама. Доктор заверил, что беспокоиться не о чем.

Все же Гриффин обхватил ее одной рукой за талию и повел к лестнице. Полина не знала, как отказаться от помощи: его хмурый вид в сочетании с трогательной заботой действовал на нее совершенно угнетающе.

Преодолев первую ступеньку, Полина заметила:

– Вы злитесь на меня.

– Да, и не собираюсь это отрицать, но стараюсь не обращать свой гнев на вас.

Подволакивая поврежденную ногу, Полина с его помощью преодолела вторую ступеньку.

– Я очень виновата перед вами. Мне жаль, что так вышло. Разумеется, я выплачу его стоимость частями, начиная с той тысячи фунтов, что вы мне обещали, конечно. А что до остальной суммы… – Она остановилась и подняла на него глаза. – Пока не знаю, как, но, клянусь, отдам вам долг.

Он смотрел на нее в полном недоумении.

– О чем вы говорите?

– О колье, которое украдено. Я расплачусь за него. Не сразу, конечно. По частям. – Схватившись за перила, она подтянулась и подпрыгнула еще на одну ступеньку.

– Чушь, – пробормотал Грифф, не трогаясь с места, потом вдруг подхватил ее на руки и понес наверх. Ее спальня располагалась этажом выше, но он свернул в коридор и направился к себе.

В своей спальне, захлопнув за собой дверь, он опустил ее на свою кровать невероятных размеров, красного дерева, под красным бархатным балдахином.

Полина попыталась приподняться на локтях, но не смогла: Грифф отрезал ей путь к отступлению. Стоя на коленях, он навис над ней и зажал ее лицо в ладонях так, чтобы не могла отвернуться. Полине ничего не оставалось, кроме как смотреть прямо ему в глаза. Глаза его метали искры, сердце билось как сумасшедшее – почти так же, как ее собственное.

– Я страшно зол на того негодяя, который посмел к вам прикоснуться; на вас – потому что вы не только пострадали, но и пустились в погоню и тем самым подвергли опасности свою жизнь. Вы знаете, что за народ промышляет в тех темных переулках?

– А что мне оставалось? Он похитил колье вашей матери…

– И что с того? У нее таких колье не меньше дюжины.

– Но оно из драгоценных камней, и я знаю, как она им дорожит. Именно поэтому она и попросила меня надеть его сегодня вечером, чтобы…

«Чтобы вы увидели меня в нем, а во мне – истинную леди; чтобы влюбились в меня и захотели на мне жениться. Смех, да и только…»

– Вы действительно считаете, что для меня какие-то ограненные камни дороже вашей жизни? Я знаю, что мы по-разному смотрим на жизнь, но это уже удар ниже пояса, мисс Симмз. Вы и впрямь столь низкого мнения обо мне?

– Нет, что вы, мое мнение о вас самое высокое.

– И я отчего-то хорошо о вас думаю.

Добрые слова, но каким тоном сказаны!

– По поводу колье не переживайте – завтра я куплю матери другое, еще лучше, и дюжину в придачу, если пожелает. Незаменимых драгоценностей нет.

– Как и незаменимых служанок.

– Перестаньте! Не надо играть в такие игры. – Он прижался лбом к ее лбу. – Когда я услышал, как вы закричали… меня будто ударили ножом в сердце. Мне захотелось умереть.

«Мне захотелось умереть».

Она не верила собственным ушам. Не может быть! Он, верно, преувеличивает.

– Я мог бы найти вас истекающей кровью или… – Голос его сорвался. – Или еще хуже. Не могу слышать о каких-то блестящих камушках на цепочке. Мне казалось, что вы знаете меня лучше.

– Так и есть.

– Почему же тогда решили, что утрата колье огорчит меня настолько, что я вас прогоню?

Полина растерянно пожала плечами.

– Вы сказали тогда, во время фейерверка, что я вам совсем не нужна.

– Ничего подобного я не говорил. Вы убежали, не дав мне договорить. – Он провел ладонью по ее телу. – Я сказал, что мне не нужен «кто-нибудь». Но вы для меня не «кто-нибудь». Вы замечательная, хотя упрямая и слишком отважная – во вред себе. – Он стиснул в кулаке край ее платья. – Вы – это вы. Я хочу вас, хочу с того момента, как увидел тогда, в двери таверны, когда вы чуть было не упали, споткнувшись.

Полина зажала рот ладонью, пытаясь сдержать поток эмоций, но Гриффин отвел ее руку от губ.

– Не надо, не прячьтесь и больше никогда от меня не убегайте.

Он целовал ее жадно, с отчаянием обреченного, и она благодарно принимала его поцелуи, не пытаясь ни прятаться, ни убегать.

На мгновение отстранившись, чтобы видеть ее глаза, прожигая ее взглядом насквозь, Грифф спросил:

– Если бы я попросил вас остаться со мной?

– Я бы не смогла. – Потрясенная, она замерла в его объятиях. – Мне необходимо вернуться домой, к Даниэле. Я обещала ей, и вы дали нам слово.

– А если бы я купил для вас дом – для вас обеих? Загородный дом с участком и всем, что полагается, так чтобы вы ни в чем не знали нужды?

– Я не могла бы стать содержанкой, даже вашей, потому что потеряла бы уважение и к себе, и к вам.

Взгляд его затуманился.

– Но я не могу жениться на вас!..

– Я знаю. – Сердце Полины будто сдавила ледяная рука. – Как знаю и то, что этой неделей все закончится.

Он стиснул в ладонях ее лицо, погладил щеку подушечкой большого пальца.

– Ну так знайте: этой ночью я буду любить вас, и вам не отвертеться.

Радостное возбуждение охватило ее.

«Да!»

– Да, Грифф, я мечтаю об этом!

– Вы уверены, что достаточно хорошо себя чувствуете? Нога не слишком болит? Нет ли под всеми этими шелками синяков и ссадин? – спросил он участливо, поглаживая ее бедро.

Она была искренне тронута его заботой.

– Честное слово, я прекрасно себя чувствую.

– Я должен убедиться. – Грифф перевернул ее на живот и принялся расстегивать платье. – Прочь все эти тряпки: мне не терпится снова увидеть вас обнаженной.

Снова?

– Когда это вы видели меня голой?

– В ту первую ночь в библиотеке.

– Но… но на мне была рубашка. Все время.

– Да, была. – Он стащил с нее платье через бедра, затем принялся развязывать тесемки на нижних юбках. – Но такая восхитительно ветхая, что в свете лампы казалась совершенно прозрачной. Я видел вас всю.

– Всю?

– Абсолютно.

Пока Полина переваривала эту новость, Грифф продолжал раздевать ее, безропотную, обмякшую, словно тряпичная кукла. После корсета, небрежно брошенного на пол, настала очередь нижней рубашки, которую он стащил через голову. Теперь Полина лежала в одних шелковых чулках и наблюдала, как постепенно элегантный джентльмен превращается в просто мужчину, избавляясь от всего лишнего: жилета, шейного платка, рубашки…

Это было восхитительное зрелище: широкие плечи, узкая талия, прекрасно развитая мускулатура, покрытая пружинистыми темными завитками грудь.

Грифф уселся на край кровати, чтобы стащить сапоги и бриджи, предоставив Полине возможность вволю полюбоваться его спиной.

– Ну вот я и готов! – сообщил весело Гриффин, укладываясь рядом с ней на кровать.

И в этот момент Полина стушевалась: в нем не было ни одного недостатка, воплощенный идеал мужской красоты, чего не скажешь о ней, – до идеала женской красоты ей ой как далеко.

И впервые она по-настоящему, до боли, ощутила, насколько не подходит ему.

Окинув ее долгим взглядом, он накрыл ладонью ее грудь, и она по наивности понадеялась услышать, как она ему нравится. Она, конечно, не рассчитывала на такие комплименты, как «красивая» или «чудесная»: ее вполне устроило бы и простое «хорошо», что он процедил сквозь зубы перед отъездом в Воксхолл – но Грифф не стал понапрасну тратить слова. Вместо них Полина слышала стоны, когда он ласкал ее отвердевший сосок, больше похожие на урчание, и в них было больше восхищения, чем в любом из самых лестных эпитетов. Он остался доволен увиденным – в этом не было сомнений. И этот первобытный рык вызвал в ней столь же бурный, сколь и первобытный отклик – тихий стон, похожий на вздох облегчения.

– Все, как я запомнил, – пробормотал Гриффин, – и даже лучше. Я с трудом удержался в ту ночь, и с тех пор нет мне покоя.

– Но я похожа на мальчишку-подростка, – страдая от неловкости и пытаясь замаскировать ее смешком, сказала Полина.

– Чушь. Я сам был подростком. И, уверяю вас, у меня не было таких соблазнительных грудок.

Свои слова Гриффин сопровождал ласками: описывая круги вокруг сосков, перекатывая набухшие бутончики между пальцами.

– Так вы из тех немногих… кому нравятся женщины с маленькой грудью? – едва не задыхаясь, спросила Полина.

Подружки, которых природа наградила щедрее, желая ее утешить, говорили, что такие и вправду существуют в природе, но в представлении Полины эти мифические мужчины жили скорее в сказках и преданиях, как, скажем, эльфы или драконы.

– Я никогда не приветствовал однообразие, – целуя ее грудь, лаская живот и бедра, – ответил Гриффин. – Это все равно что в клубе каждый вечер садиться за один и тот же стол и заказывать на ужин одно и то же блюдо. Я знаю таких приверженцев раз и навсегда установленного, но взгляды их не разделяю: никакой радости в жизни.

Когда он взял сосок в рот и обвел языком, Полина не смогла с собой совладать и стон наслаждения сорвался с ее губ. Что же касается его речей, то как на них реагировать, она не знала, ведь возможностей «разнообразить» свою жизнь у герцога предостаточно. После того как она вернется в Спиндл-Коув, он, возможно, найдет себе грудастую светловолосую красотку.

Грифф, словно почувствовав, что обескуражил ее своим заявлением, сменил тактику:

– Вы очень привлекательны, о чем наверняка и сами знаете. Верно? Вы мне не верите, потому что не видели себя.

– В том-то все и дело, что видела, – с горечью проговорила Полина.

Грифф покачал головой.

– Нет, не в зеркале: знаю я эти зеркала – они заодно с торговцами косметикой лгут. Переводя взгляд с одного воображаемого недостатка на другой, женщина вскоре перестает видеть что-либо иное, кроме множества несовершенств. А вот если бы вы могли выйти из собственного тела, одолжить – пусть на мгновение – у меня глаза, то увидели бы красоту и только красоту. Клянусь всеми семью герцогами Халфордами, что были до меня.

Полина ответила, хотя и не сразу:

– Ну что ж, я видела их портреты: должна признаться, что и впрямь симпатичнее их.

Грифф рассмеялся.

– Слава богу!

Раздвинув коленом ей ноги, чтобы почувствовала силу его возбуждения, он прошептал, уткнувшись лицом ей в шею:

– Пусть это случится сейчас. В следующий раз я не стану торопиться и буду целовать тебя везде, ласкать часами, но сейчас… мое терпение на исходе. Мне нужно… О боже, ты нужна мне.

– Да, – выдохнула Полина, целуя его. Он тоже ей нужен, она тоже не могла ждать.

Когда он вошел в нее, она вскрикнула, но не от боли: несмотря на торопливую прелюдию, она была готова его принять, готова давно, мечтала испытать это не один год. Он такой большой и горячий… наполнил ее всю, отчего наслаждение оказалось нестерпимо острым.

Наконец-то она с ним, он – в ней, вокруг нее, она чувствовала его внутри, целовала его, гладила по волосам и плечам. Она дождалась настоящего мужчину, не неловкого неопытного юнца, а мужчину, знающего свое дело и знающего не только, чего хочет сам, но и чего хочет женщина. Он входил в нее сильными ритмичными толчками, проникая все глубже, и всякий раз, когда ей казалось, что глубже уже некуда, доказывал обратное.

Он смотрел ей в глаза, и она видела в них потрясение.

– Мне… мне хорошо. Я знаю, что такое наслаждение, но это… хорошо.

– Просто у вас долго никого не было.

– Много месяцев. А у тебя?

– О, целую вечность. Годы.

Он замер на середине пути.

– Я так и думал.

Грифф завладел ее губами, и она вцепилась ему в плечи, побуждая двигаться быстрее, проникать глубже, забыть о самоконтроле… Полина чувствовала, что он не из тех, что станет осторожничать…

– Грифф… – простонала Полина.

Он замер.

– Я не хочу причинить тебе боль и стараюсь быть нежным.

Она толкнулась ему навстречу.

– Просто будьте собой, забудьте обо всем.

Что-то хищное сверкнуло в его взгляде. Он приподнялся на руках и, опираясь коленями о матрас, резко и сильно толкнулся в нее.

– Да! – вскрикнула Полина. – Еще! Еще!..

И он дал ей то, чего она так ждала. Еще и еще. Сильнее и сильнее.

Но не эта грубая чувственность заставляла болезненно сжиматься ее сердце. Он мог обидеть ее словом, это верно. Но сейчас она не нуждалась в словах – и так было ясно, что он желает ее: об этом не говорит, а кричит язык его тела. Желание исходило от каждой жилки, каждой мышцы, каждого удара его сердца.

И этот его взгляд – он буквально гипнотизировал, выворачивал наизнанку. Она чувствовала себя абсолютно беззащитной перед его дерзостью – он не остановится ни перед чем в погоне за наслаждением и отдаст ей все, что у него есть.

Полина закинула руки за голову и схватилась за резное изголовье, толкаясь ему навстречу, стремясь отдать все, что у нее есть.

– Умница! Вот так… вместе со мной.

Спина ее выгибалась, отрываясь от матраса. Тела их сталкивались с такой силой, что наслаждение подходило к границе боли. Страсть достигла предельного накала. Разрядка была так близка…

Он издал низкий грудной стон, и тревога молнией пронзила ее. Возможно, он тоже был близок…

Они не обсуждали, что будет в конце.

– Расслабься!

Полина открыла глаза. Он смотрел на нее сверху вниз, лицо его исказила судорога, двигался он в том же сумасшедшем ритме.

– Все будет хорошо. Просто расслабься.

И тогда до нее дошло: он не остановится до тех пор, пока она не достигнет пика. Не остановится, и все. Он будет делать это столько, сколько придется: хоть час, хоть два.

– Ты моя, слышишь? – прошептал он хрипло.

Накрыв ее ладони своими, он прижал ее к кровати. И тогда ее отпустило. Она вдруг обмякла, бедра ее мелко задрожали, а с губ сорвались всхлипы.

Все это время он продолжал смотреть ей в глаза, и эти темные глаза служили ей якорем.

– Ну давай же, давай! Ради всего святого, Полина…

Услышав свое имя на его устах, впервые, она… улетела. Она знала, что все эти героические усилия были ради нее, ради нее одной.

И тогда ее подхватила высокая волна. Никогда не испытывала она столь сильного, столь острого наслаждения. И эта волна продолжала удерживать ее наверху, подбрасывая все выше и выше. Это было восхитительно.

Он перекатился на пятки и приподнял ее за талию.

– Грифф…

– Я помню. – Лицо его исказилось, из горла вырвался стон, и он рывком вышел из нее, извергнув семя на простыню и валявшиеся там же ее нижние юбки.

Потом он словно замертво свалился на кровать возле нее. Весь в испарине, он тяжело дышал. Они оба лежали без сил, молча уставившись вверх, на балдахин, и никак не могли восстановить дыхание.

Чем дольше они так лежали: рядом, но не в обнимку, тем тревожнее становилось у нее на душе.

Она ведь знала, что это счастье всего лишь на неделю, но не была готова, что все закончится прямо сейчас.

Когда он с тихим стоном наконец обнял ее, привлек к себе и нежно поцеловал в макушку, Полина облегченно вздохнула.

Она пристроила голову у него на груди и тихо заплакала. Он не пытался ее успокоить, не пытался остановить этот беспричинный и бессмысленный поток слез, а просто держал ее в объятиях, давая выплакаться, словно понимал, что не он причина этих слез, а те, что были до него, и точно знал, что может все исправить.

– У меня был только один мужчина до вас, – сказала она спустя какое-то время, доверчиво прижимаясь к нему. – Это Эррол Брайт, старший сын лавочника. Он уверял, что любит меня, да и вообще много чего говорил и обещал, да только ничего не выполнил. – Она смущенно прикусила губу. – Я говорю это потому, что не хочу, чтобы вы думали, будто теперь я имею право ожидать чего-то большего. Мне не нужны никакие обещания, но я надеюсь, вы понимаете, что я не занимаюсь этим со всеми подряд. Даже если этот раз, с вами, будет единственным, я не забуду его до конца своих дней.

Голова ее у него на груди поднималась и опускалась в такт его медленному глубокому дыханию, он легонько пожал ее руку.

– Полина? Пожалуйста, поверь, я сейчас искренен, как никогда: я счастлив.

Только сейчас Полина поняла, что ждала его слов затаив дыхание. Теперь у нее отлегло от сердца. Она не знала, что именно надеялась услышать, но то, что он сказал, превзошло все ее ожидания. Отчего-то ей казалось, что он никогда никому не говорил этих слов, по крайней мере в постели.

Она повернулась в его объятиях и провела рукой по груди с гордостью женщины, которая может по праву назвать этого мужчину своим. Ей было приятно сознавать, что теперь она вольна дотрагиваться до него сколько пожелает и где пожелает.

Пальцы ее нащупали красный рубец на предплечье.

– Вам больно?

– Нет… Здесь.

Гриффин был с ней честен, предельно честен, и Полина испытывала гордость, оттого что заслужила его доверие.

– А где, здесь? – Она прикоснулась к его виску там, где оставила след вчера.

– Нет.

– Тогда где-то еще. – Полина накрыла рукой то место на его груди, под которым билось сердце. – Где-то там, глубоко. Там болит.

Он кивнул.

– Болит. Еще как.

Как ни сильно было в ней любопытство, она подавила желание вытащить из него правду, воспользовавшись удачным моментом. Не все сразу. Возможно, со временем он сам пожелает ей рассказать.

– А если я поцелую, пройдет? – лукаво улыбнулась Полина.

– Я так не думаю, – произнес он задумчиво, смахнув с ее лба прилипший локон. И взгляд его изменился: боль ушла, уступив место озорному блеску. – Но меня можно убедить лежать очень смирно, пока ты не выбьешься из сил, пытаясь излечить меня поцелуями.

Глава 19

Через час они довели друг друга до изнеможения.

Грифф гладил Полину по волосам, а она прикасалась губами к его груди, плечам, животу, стараясь быть очень нежной, и если ей и не удалось излечить поцелуями глубоко засевшую в сердце рану, то кое в чем она все же преуспела, прогнав из его головы все мысли. А это уже достижение.

Все спокойствие Гриффина улетучилось, когда она скользнула языком от пупка вниз: он едва не зарычал.

– Я снова тебя хочу. Оседлай меня, возьми его в руку и направь в себя.

Если Полину и смутило это довольно смелое требование, то она этого не показала. Единственным свидетельством ее смущения стал густой румянец, заливший лицо, шею и грудь.

Приподнявшись, она направила его член в себя и осторожно опустилась на него, давая возможность проникнуть как можно глубже.

Ее внутренние мышцы обхватывали его плотно, как идеально подходящая по размеру перчатка.

Полина училась на ходу. Опираясь ладонями ему в грудь, прижимая его к матрасу, она ритмично сжимала и разжимала бедра, поднимаясь и опускаясь до самого конца. При этом ее маленькие тугие грудки упоительно подпрыгивали, покачиваясь из стороны в сторону. Едва ли он видел в жизни что-то эротичнее.

– Полина…

Ответом ему был сладострастный стон, потом глаза ее, затуманенные, с отяжелевшими веками открылись.

– Когда ты в последний раз занималась любовью?

Она прикусила губу, плохо соображая.

– Двадцать минут назад?

– Точно. Как и я… плюс-минус секунд тридцать.

Со смехом она наклонилась к нему и шутливо толкнула в грудь.

– А к чему этот вопрос?

– В первый раз было потрясающе хорошо. – Гриффин снова приподнял и опустил ее, подсказывая ритм. – Но это… этому нет сравнения. Ведь дело вовсе не в длительном воздержании, верно?

– Вы всегда так болтливы во время занятий любовью?

Грифф покачал головой.

– Нет. Я и сам удивляюсь: что это со мной такое?

С ней все было действительно по-другому: она такая тугая, жаркая, влажная, сладкая… И такая живая, настоящая. Гриффину было чертовски хорошо – настолько, что боялся нанести вред ее здоровью, да и своему тоже, в этой безумной гонке за наслаждением.

Не в силах лежать, он приподнялся на локтях. Ему было мало смотреть на нее, хотелось чувствовать: упругую мягкость груди, ласково касающейся его, приглушающей гулкий стук его сердца, припухшие от поцелуев губы, широко раздвинутые бедра.

Он хотел ее целовать, хотел любить.

Удерживая за талию, Грифф перевернул ее на спину, и она обхватила его ногами, скрестив лодыжки.

Плотно прижимая к себе одной рукой, не меняя ритма, другой рукой он ласкал ее набухший бугорок между ног, до тех пор пока она не задрожала в его объятиях. Нет, он не остановился: никаких полумер, она возьмет от него все, что только возможно. Целуя в шею, Грифф нашептывал ей на ухо всякие интимные словечки, называл храброй девочкой и умницей. И вот ее подхватила вторая волна, круче и сокрушительнее первой. Она закричала, потом, когда буря улеглась, напоминая о себе лишь теплыми всплесками, – всхлипывая, простонала:

– О боже, Грифф.

И он действительно чувствовал себя неким божеством, или скорее ненасытным сатиром.

Он мог бы попытаться довести ее до разрядки еще раз, но боялся, что не успеет: ведь и сам он не железный. Он приподнял ее, высвобождаясь, и она, будто прочитав его мысли, потянулась к члену.

Он взял ее руку и показал, что следует делать.

– Вот так?

– Да. Да…

Она сжала его крепко и в то же время нежно, скользнув большим пальцем вдоль чувствительной бороздки, уперев головку себе в живот. Он запрокинул голову, полностью отдавшись в ее власть, и уже через пару мгновений стонал, извергая толчками семя ей в руку.

Полина же с победоносным видом улыбалась: он ею доволен.

И Грифф был действительно доволен настолько, что ни для каких других чувств в его сердце не осталось места. Ни в сердце, ни в жизни.

Но долго этому не продлиться.

Господи, он не представлял, как сможет ее отпустить, поэтому привлек к себе и стал целовать безумно, крепко обхватив обеими руками, скрывая в близости свою слабость.

Так прошло несколько самых сладких минут в его жизни, а потом она едва слышно сказала, скорее даже выдохнула:

– Мне пора уходить.

– Нет. – Он не готов был ее отпустить. – Нет, еще не время.

– Очень хочется спать, и мне следует вернуться в свою комнату. Нас не должны обнаружить вместе. Слуги…

Гриффин покачал головой.

– Слуги всего лишь слуги. Кому есть дело до того, что они думают?

Она отстранилась и посмотрела на него так, что ему сразу стало не по себе.

– Прошу прощения. – Он болезненно поморщился. – Будем считать, что я этого не говорил, а ты не слышала.

– Мне все равно. – Полина нагнулась за сорочкой и, натянув ее, добавила: – Я не хочу ссориться.

– Это что-то новое, – констатировал Грифф.

– Нет смысла портить то, что у нас есть.

– А что у нас есть?

Она твердо встретила его взгляд и тихо сказала:

– Пара дней. И еще пара ночей. При условии, что сегодня нас не разоблачат.

Он мог бы поспорить, но не стал.

– Я провожу тебя в спальню.

– Нет, оставайтесь здесь. Отдохните. – Она толкнула его в плечо и поцеловала в лоб. – На этот раз я не заблужусь.

Полина собрала в охапку платье и все прочее и направилась к боковой двери, что вела в уборную.

– Все эти комнаты сообщаются между собой? Если выйти через соседнюю, я быстрее попаду к себе и будет меньше вероятность, что меня увидят.

Он кивнул. Внезапно на него накатила сонливость.

– Да, они смежные.

Взяв с прикроватного столика свечу, Полина вышла, а Грифф лежал на спине и слушал. Вот она открыла дверь, которая вела из уборной в его личную гостиную. Оттуда она могла попасть в коридор или перейти в…

О Господи!

– Стой! – Грифф вскочил с кровати, на ходу влезая в штаны, а в уборной на ходу схватил с вешалки чистую рубашку. – Подожди, Полина. Не надо…

Слишком поздно.

– Я не хотела… – пробормотала она растерянно, стоя посреди комнаты, той самой. – Простите. У меня не было намерения вторгаться в вашу… в ваше личное пространство.

Гриффин потер затылок. Теперь уже отговорками не отделаться: придется посмотреть в лицо собственным демонам. У него было такое ощущение, что он летит в бездну.

– Вы все это сами рисовали? – спросила Полина, поднимая свечу повыше. – Они… э… чудные.

– Нет, не я.

– Это хорошо… то есть я хочу сказать, что нет ничего плохого в том, что взрослый мужчина разрисовал комнату радугами и пони. Вполне… мило.

– Ты правда так думаешь? – Грифф вошел в комнату и прислонился к стене.

– О да, конечно. Они… резвятся и гарцуют. Только взгляните на них.

Господи. Бедняга не знала, как вывернуться, что сказать, чтобы его не обидеть. Она предпринимала отчаянные попытки пощадить его чувства, и хотя ей вряд ли это удалось, само стремление быть к нему милосердной уже согревало душу.

– Мне нравится, как грива этой лошадки развевается на ветру, – несла несусветную чушь Полина, изображая ценительницу искусства. – А что за цветы на лужайке? Одуванчики?

Все, больше сдерживаться Грифф не мог. Расхохотавшись, он вдруг с удивлением осознал, что собственный смех в этой комнате не кажется ему кощунственным и это хорошо. Он всегда мечтал, чтобы в этом месте звучал смех, расцветали улыбки, но Всевышний распорядился иначе, и все пошло прахом.

– Более нелепых пони я в жизни не видел, – признал Грифф. – Художник, что их рисовал, специализировался на изображении арабских скакунов. Его покровитель не смог оплатить карточный долг, и мы договорились, что вместо денег он пришлет его ко мне расписывать эту комнату. Но, как видите, художника слегка занесло.

– И чем вы тут занимаетесь?

– Да ничем, собственно. Работа так и осталась незаконченной. – Грифф кивнул на пустую южную стену. – Художник не стремился угодить моим вкусам, да перед ним и не ставилась такая задача. Эта комната задумывалась как женская.

Полина окончательно запуталась.

– А, понятно. Так вы собирались поселить у себя даму, в своих покоях. Женщину, которой нравятся радуги и пони.

В ее тоне явно прозвучали ревнивые нотки, что его очень порадовало, и он мог бы подразнить ее подольше, будь все по-другому.

– Не женщину, Полина, а девочку. – В горле встал ком, и он закашлялся. – Мою маленькую девочку.

Полина удивленно посмотрела на него, пытаясь понять, не разыгрывают ли ее, но нет, никаких признаков.

– У вас есть дочь?

– Нет. Да.

– Так «да» или «нет»?

– У меня… была дочь. Она умерла в младенчестве.

Полине стало трудно дышать. Она знала, что-то его тяготит, но и представить не могла, какую боль он в себе носит. Он потерял ребенка… Теперь все встало на свои места и нашло объяснение его поведению в воспитательном доме… Понятно, отчего он стремился уйти оттуда поскорее. А потом еще этот младенец, которого ему сунули в руки…

– О, Грифф, простите меня!

Он лишь пожал плечами.

– За что? В жизни такое случается.

– Наверное, вы правы, но от этого не легче.

Ей хотелось подойти к нему, но когда она сделала робкий шаг навстречу, он быстро отошел и принялся ходить по комнате.

– Как бы там ни было, комната так и осталась незаконченной. – Он обошел помещение по периметру и остановился у окна. – Так и не дошли руки поставить здесь детскую кроватку.

– Ваша мать ничего не знала?

Грифф покачал головой.

– Она в то время жила за городом. Я держу это комнату на замке с тех самых пор… с тех самых пор, как в ней отпала необходимость.

– Вам надо сказать ей правду. Она заметила: что-то здесь происходит, – но думает, что вы приносите в жертву котят или претворяете в жизнь какие-то извращенные фантазии.

Грифф усмехнулся.

– Неудивительно, что картины на стенах вас так шокировали. Можно представить, что вы себе вообразили.

– Лучше и не пытайтесь. – Полина еще раз обвела комнату взглядом. – Выходит, что матерью вашей маленькой девочки была…

– Да, моя любовница, – поспешил он подтвердить ее догадку. – Бывшая любовница.

«Бывшая любовница». Как ни старалась Полина быть милосердной, заставить себя выразить сочувствие Гриффу по поводу расставания с матерью его дочери так и не смогла.

– Вы ее любили?

– Нет, никаких высоких чувств – ничего, кроме физиологии. – Гриффин провел рукой по волосам. – Она была оперной певицей. Я знаю, это пошло, но отношения такого рода не редкость в нашей среде. Как бы там ни было, все давно в прошлом.

– Вам ни к чему оправдываться, в особенности передо мной.

– Будь у меня хоть какие-то оправдания, в первую очередь я должен был бы представить их вам. Но у меня их нет. Мы не были особенно близки, да и виделись редко, и все так или иначе шло к разрыву, но тут она сообщила мне, что ждет ребенка.

– Вы обрадовались этой новости?

– Я был в ярости, поскольку всегда старался соблюдать осторожность, да и она уверяла меня, что тоже предпринимает кое-какие меры. – Он принялся нервно мерить шагами комнату. – Как бы то ни было, ответственность за произошедшее я взял на себя и поселил ее в пригородном коттедже, нанял горничную и повитуху и выделил средства для ребенка. Было сделано все, что принято в моем кругу в подобных ситуациях.

– Когда беременеют любовницы, – добавила Полина.

Грифф кивнул.

– Я навестил ее в коттедже, убедился, что она ни в чем не нуждается, и заверил, что предоставлю финансовую поддержку ребенку. И как раз когда я собрался уходить, она схватила мою руку… – Грифф уставился в пустую стену, словно с нее считывал свои воспоминания. – И вот тогда я испытал настоящее потрясение. Мы никогда не держались за руки. И ребенок, мой ребенок, толкнулся в мою ладонь ножкой.

Грифф медленно обернулся.

– И толчок был такой сильный. Эта новая жизнь, которую я помог создать, заявляла о себе с яростной, бурной настойчивостью. Клянусь, тот удар детской ножкой распахнул мое сердце. Я до сих пор не могу забыть это ощущение.

Полина смотрела на него с улыбкой.

– И после этого, уже не в силах оставаться безучастным, я возвращался туда вновь и вновь, навещая ее чаще, чем когда она жила в Лондоне, лишь для того, чтобы приложить руку к ее разбухающему животу. Вы знаете, что у ребенка бывает икота, когда он еще находится в материнской утробе?

Полина молча покачала головой.

– И я тоже не знал. Но так бывает. Каждый толчок был для меня как чудо. Не могу объяснить, что со мной случилось: впервые в жизни я…

«Полюбил», – закончила за него Полина мысленно. Пусть он и не произнес этого вслух, истина была налицо: он полюбил, полюбил беззаветно собственного ребенка, почувствовал себя отцом. Любовь эта была написана у него на лице, на стенах комнаты ее излучали гарцующие пони и яркие радуги.

– Ее родные жили в Австрии. Когда война наконец закончилась, она захотела уехать домой, но боялась, что в семье не примут ее незаконнорожденного ребенка, поэтому попросила меня пристроить его куда-нибудь. Я сказал, что этому не бывать, и решил, что буду растить его сам в своем доме и дам ему свое имя.

Полина в молчаливом восхищении смотрела на него. Чтобы герцог растил бастарда в собственной семье, да еще и дал ему свое имя? О таком она никогда не слышала.

– Вот тогда я и освободил одну из комнат.

Грифф обвел взглядом стены и уставился в потолок.

– Я знаю, что детские обычно располагаются на половине прислуги, но мне хотелось, чтобы малышка была ближе ко мне.

Еще несколько долгих мгновений он смотрел в пустоту.

– Мне так и не выпал шанс привезти ее сюда. На первой неделе жизни она заболела. С тех пор прошли месяцы. Мне надо перекрасить комнату, но рука не поднимается.

– Никто не знает о вашей утрате? Даже ваши друзья?

Грифф покачал головой.

Она сочувствовала ему всем сердцем. Понятно, почему он искал уединения все это время. Он был в трауре. Он скорбел. И, что еще хуже, скорбел в одиночестве. Герцогиня думала, что он не хочет иметь детей, а на деле все оказалось совсем наоборот. Он мечтал, чтобы дочь жила с ним, предвкушал радости отцовства, но все надежды его рухнули.

– Так что сами видите: я не нуждаюсь в том, чтобы какая-то там юная барышня внушала мне, как важно любить, и стремилась сделать меня лучше. Я уже нашел ту девочку. Она была вот такой, – развел он руки примерно на фут, – почти без волос и совсем без зубов. И благодаря ей я понял, что для меня в жизни по-настоящему важно, но мне этого иметь не дано.

– Но это неправда. Со временем вы…

– Нет. Вы не понимаете. Это злой рок: единственным ребенком в семье был и мой отец, и хотя моя мать родила еще троих детей после меня, ни один из них не прожил больше недели. Я был тогда совсем маленьким, но траур в доме помню. По этой самой причине мне даже в голову не приходило обзавестись семьей, несмотря на то что я последний из рода… скорее даже именно поэтому. В нашем роду выживали только дети, рожденные первыми, и потому мне мало верилось, что я когда-нибудь стану отцом. А потом этот удар маленькой ножки в мою ладонь… Он подарил мне надежду, что у меня все будет не так.

Полина подошла к нему и осторожно коснулась руки.

Он был напряжен словно натянутая струна.

– Я не смогу пройти через все это еще раз, так что род Халфордов на мне и закончится.

– Вы это окончательно решили?

– Да. – Гриффин обвел взглядом комнату. – Надеюсь, вы никому об этом не скажете.

Полина понимала, что он имеет в виду в первую очередь мать.

– Даю слово, что я ей не скажу, но вам следует.

– Нет, – заявил он твердо. – Она не должна об этом узнать. Никогда. Именно по этой причине я и…

– По этой причине вы и привезли меня сюда. Теперь я все поняла.

Наконец-то. Дело, оказывается, не в том, что Гриффину по душе жить распутником и богатым бездельником, не желающим связывать себя брачными узами. Он решил, что не имеет права жениться, и не знал, как сообщить об этом матери. Герцогине отчаянно хотелось внуков, а он не находил в себе мужества признаться, что у нее уже была внучка, потому что знал: это разобьет ей сердце.

Вот и скорбел он втайне от всех, приняв на свои плечи всю тяжесть свалившейся на него беды.

– Грифф, вам ни к чему нести эту боль в одиночестве. Если не можете рассказать обо всем герцогине, то поговорите со мной, пока я еще здесь.

– А что, по-вашему, я делаю сейчас? Не говорю с вами?

«По правде говоря, нет».

На протяжении всего этого горького повествования тон его был на удивление ровным, даже деловым, но Полина знала, что это спокойствие лишь видимость. Гриффин не хотел – а скорее не мог – выпустить пар, дать волю слезам. Здесь, в пустой холодной комнате, ничто к этому не располагало, а ему нужно было выговориться, выплакаться, отдаться воспоминаниям, чтобы отпустили его.

А это возможно только с другом, которому он полностью мог бы доверять.

– Вы заперли горе в себе на долгие месяцы. Можно, конечно, продолжать хранить его в тайне, но до тех пор, пока вы не раскроете сердце, не распахнете навстречу миру, ни один лучик солнца в него не проникнет.

Полина снова прикоснулась к нему.

– Расскажите мне о ней. У кого на руках ей нравилось больше: у вас или у матери? Она улыбалась? Гулила? Как ее звали?

Грифф молчал.

– Вы ведь очень любили ее.

Он прокашлялся и, отстранившись, холодно сказал:

– Вам лучше уйти. Скоро слуги начнут разжигать камины.

Вот так. Все, что было между ними, не в счет.

Полина кивнула и направилась к выходу.

– Как пожелаете.

Глава 20

– Господи! Ничего хуже просто не может быть? – раздраженно произнесла герцогиня.

– Можно мне взглянуть? – спросила Полина.

Воксхолл и все, что за ним последовало, осталось в дне вчерашнем, а сейчас, пасмурным утром, герцогиня и ее компаньонка коротали время в гостиной.

Герцогиня показала ей результат своих трудов: с вязальных спиц свисало нечто серовато-желтое, больше всего напоминающее дохлую крысу.

– Да, выглядит жутко, – вынуждена была признать Полина.

– Неверно. – Герцогиня прищелкнула языком. – «Жутко», а не «шутка». Над вашим произношением еще работать и работать, детка. Мы продвигаемся гигантскими шагами, но к завтрашнему вечеру все недочеты необходимо устранить. Вы же не хотите опозориться перед его величеством, верно?

– Я не собираюсь встречаться с его величеством, ваша светлость.

При одной мысли о завтрашнем дне у Полины начинала болеть голова и живот. Герцог и герцогиня Халфорд, а также мисс Симмз из Суссекса получили приглашение на бал в Карлтон-Хаус, в резиденцию самого принца-регента. Герцогиня очень рассчитывала на этот последний для Полины шанс произвести фурор в столичном высшем обществе.

– Даже если буду безукоризненно произносить все эти «х», «ш», и «ж», своей во дворцах я не стану. Ваша светлость, мне бы очень хотелось, чтобы вы оставили свои безнадежные мечты.

– Вы меня не убедите. У нас остался шанс, и мы должны его использовать.

Когда Полина спустилась к завтраку, Гриффа там не было, и герцогиня пришла к выводу, что ее надежды на Воксхолл не оправдались, хотя ей и не были известны некоторые подробности.

– Не говорите, что я вас не предупреждала, – сказала Полина. – Никогда он на мне не женится.

– По собственному желанию, возможно, и нет. – Герцогиня вернулась в кресло и с пылом заработала спицами. – Но ему придется сделать вам завтра предложение: таковы условия сделки. Если вы станете гвоздем сезона, он обещал на вас жениться.

Полина покачала головой.

– Вы должны признать очевидное, ваша светлость: это невозможно.

– Возможно. Я знаю, что это кажется маловероятным, но настал момент, когда мы сделаем рывок и с триумфом финишируем. Сегодня утром поработаем над дикцией, потом – урок танцев: я пригласила в дом учителя – после этого отработаем реверансы и приветственные речи. Я приобрела для вас набор прелестных колокольчиков на замену бокалам с водой. И конечно, мы закажем для вас самый красивый наряд. Я не намерена сдаваться. – Герцогиня приподняла свое жуткое вязанье. – Вы видите, что творится. Этому надо положить конец, и только вы в силах мне помочь.

Со вздохом Полина раскрыла Библию: сегодня ей предстояло читать только слова, начинающиеся с шипящих. Краем глаза заметила в дверях знакомую фигуру.

О черт! Грифф.

Ею тотчас овладело множество противоречивых побуждений: захотелось подлететь к нему, обнять, вытрясти из него душу, опрокинуть его на ковер. Где бы раздобыть эту хваленую флегму, чтобы не выдать себя с головой?

Но Полина могла бы не беспокоиться по этому поводу: герцогине было не до нее. Вскочив с кресла со спицами в руках, она лихорадочно искала взглядом, куда бы спрятать свое уродливое произведение, но не успела.

Герцог, нахмурившись, смотрел на мать, потом опустил взгляд на вязанье.

– Что, скажи на милость, это такое?

Очень хороший вопрос. И Полина рассчитывала, что теперь герцогине придется наконец дать на него честный ответ.

– Это?..

– Ну да, это.

С надменным видом она обернулась к Полине:

– Эта работа выполнена безобразно, мисс Симмз. Я ожидала от вас большего.

С этими словами герцогиня швырнула вязаную крысу вместе со спицами в камин.

– Ханжество, – с упором на трудный для нее звук «х» произнесла Полина, глядя в книгу, и, надо сказать, на сей раз дикция ее была безупречной.

Проигнорировав достижение своей ученицы, герцогиня обратилась к сыну:

– Ну и с чем ты пришел?

– Мне нужно кое-что тебе сказать.

У Полины радостно подпрыгнуло сердце. Может, он все же передумал, увидел пользу в том, чтобы облегчить душу. Она оторвала глаза от Библии, пытаясь приободрить его своим взглядом. «Пожалуйста, сделайте это. Вам станет стократ легче».

Но все зря: он даже не повернулся в ее сторону.

– Я отослал твое аметистовое колье ювелиру, – сообщил он спокойно матери. – Сломался замок.

Полина разочарованно вздохнула: глупо было рассчитывать на их честность.

Герцогиня подозрительно прищурилась.

– Сломалась застежка?

– Да. – Выдержке герцога можно было позавидовать. – Ты получишь свое колье обратно через несколько дней.

Конечно, получит, подумала Полина. Как только ювелир закончит изготовление точной копии изделия. Что за нелепая трата времени, денег и сил? Не проще ли просто сказать правду: колье украдено?

– Ты уверен, что его стоило отдавать в ремонт? – спросила герцогиня. – Может, мне следовало бы самой посмотреть, что не так с застежкой?

– В этом нет необходимости. К тому же оно уже у ювелира.

– Ха, – вклинилась в их диалог Полина, а когда они оба вопросительно на нее посмотрели, ткнув пальцем в Библию, сказала: – Вот: «Ханаан, сын Хана».

Почему в этой семье не принято просто разговаривать друг с другом? С начала сезона они живут под одной крышей, сидят вместе за столом… и при этом тщательно скрывают друг от друга то, что считают для себя самым важным. Герцогине так хочется поделиться нерастраченной нежностью, а Гриффин, как никто другой, нуждается в утешении. Полина оказалась как раз между ними: каждый поверял ей свои тайны, но при этом требовал молчания. Не дай бог кому оказаться на ее месте!

Они принадлежат к привилегированному сословию, у них есть все, о чем только можно мечтать: богатство, положение в обществе. Но больше всего им повезло друг с другом: у сына есть любящая мать, а у матери – любящий сын. Чего еще желать от жизни?

– Чепуха, – пробормотала Полина.

– Стих, – бросив на нее пренебрежительный взгляд, сказал Грифф.

– Что?

– Главу и стих назовите. – Он наклонил голову, заглядывая ей через плечо. – Мне бы хотелось знать, где именно святой Павел в своем послании к эфесянам использовал это слово.

Полина заерзала на стуле, заслоняя от него Библию.

– Это слово было написано карандашом на полях. – Пусть знает, не только он умеет складно врать.

– Кто-то делал пометки в семейной Библии? – Герцогиня, выгнув бровь, посмотрела на сына.

– Только не я. Ты же знаешь: я никогда не читал эту книгу.

– Хм. – Герцогиня позвонила в колокольчик, и когда появилась горничная, велела ей привести в гостиную всех домашних слуг.

Как только вся прислуга, от дворецкого Хиггса до поломойки Маргарет, выстроилась в шеренгу перед герцогиней, ее светлость обратилась к ним.

– Кто-то надругался над Священным писанием. Пусть тот, кто это сделал, выйдет на шаг вперед.

Разумеется, никто из них этот шаг не сделал, зато его сделала Полина, поднявшись со стула:

– Я соврала: не было там никаких заметок на полях. И есть еще кое-что, о чем вам следует знать, ваша светлость: герцог от вас кое-что скрывает.

В комнате наступила звенящая тишина.

А взгляд, которым окинул ее Грифф, проморозил ее до мозга костей. Гнев, обида, презрение – все было в этом леденящем взгляде. А еще предупреждение: «Только посмей!»

Полина отдавала себе отчет в том, что, если она сейчас нарушит данное ему слово и расскажет о его безвременно погибшей дочери, он никогда ее не простит. Как бы хорошо он к ней ни относился, какое бы наслаждение ни разделяли они прошлой ночью – не простит, а вычеркнет ее из своей жизни, стряхнет, как пылинку с рукава.

Полина судорожно сглотнула и прошептала:

– Аметисты. Герцог по своей доброте меня покрывает, но он не сказал вам всей правды, ваша светлость. Застежка не сломалась – колье с моей шеи сорвал вор.

Все слуги разом ахнули.

– О, мисс Симмз, – встревожилась ключница. – Вы не пострадали?

– Нет, со мной все в порядке, но вот моя репутация изрядно пострадала. Я гналась за вором по всему парку и кляла его на чем свет стоит. И колье пропало. – Полина повернулась лицом к герцогине. – Мне очень жаль, что так случилось. Но сейчас, сказав правду, я чувствую себя намного лучше. Не зря говорят, что исповедь врачует душу. И, раз уж мы все здесь собрались, может, стоит открыть друг другу тайны, что нас тяготят. Чтобы легче стало.

Она переводила взгляд с герцога на герцогиню и обратно.

«Ради бога, поговорите вы друг с другом!»

– Вы правы, – донесся голос из шеренги. – Мисс Симмз права. Я когда-то совершила дурной поступок и хочу сейчас в этом признаться.

Кухарка теребила фартук, слезы текли по ее пухлым щекам.

– В прошлом месяце ваша светлость заказал палтуса на ужин. Я пошла на рынок, но, сколько ни искала, приличной рыбы так и не нашла. – Толстуха спрятала лицо в фартук. – Вместо палтуса я приготовила треску. Под соусом. Никто ничего не заметил, но с тех пор я ужасно себя чувствую.

Полина подошла к всхлипывающей женщине и сочувственно похлопала ее по плечу.

– Ну, будет вам. Я уверена, что герцог вас простит.

– А я уронила золу на ковер в гостиной, – выпалила одна из горничных. – И прожгла в нем дыру.

– Но разве сейчас, когда признались в этом, вы не почувствовали себя лучше? – спросила Полина.

Горничная шмыгнула носом и подняла голову.

– Мне правда легче стало, мисс Симмз. Словно камень с души упал.

– Я рада за вас. Трудно жить, когда на сердце тяжесть.

Маргарет тоже решила внести свою лепту:

– Я видела Лоренса в буфетной – он там обжимался с горничной!

Герцогиня вытянулась в струнку.

– Лоренс!

Лакей побледнел.

Герцогиня строгим взглядом обвела горничных.

– Так которая из вас обнималась с ним в буфетной? Сделайте шаг вперед.

Вперед вышли сразу три девушки, а когда осмотрелись и увидели, что не одни, все устремили гневные взгляды на Лоренса.

Тот под их взглядами места себе не находил, лихорадочно соображая, что бы сказать в ответ.

– А Хиггс носит корсет! Вот.

Если он хотел отвлечь от себя внимание, то ему это удалось сполна. У всех присутствующих глаза поползли на лоб, а бедняга Хиггс покраснел как рак.

– Это не дамский корсет. Дворецкий должен иметь респектабельный вид.

Наступила неловкая пауза: никто не знал, что сказать.

А потом…

– Я не француженка, – раздался голос Флер.

– Что? – воскликнула герцогиня. – Этого не может быть!

– Но это правда. – Личная горничная герцогини сильно заикалась, глотала звуки – одним словом, дикция у нее была куда хуже, чем у Полины, да и говор провинциальный. – Я знала, что никогда не получу должность камеристки с моим выговором, вот и притворилась француженкой, чтобы говорить как можно меньше. Меня на самом деле Флора зовут. Простите. Пойду собирать вещи.

Она в слезах бросилась вон из комнаты, но герцогиня вышла следом.

– Флер… Флора, подождите!

В отсутствие ее светлости в комнате воцарилась тишина, пока ее не нарушил герцог, по своему обыкновению медленно захлопав в ладоши.

– Ну, спасибо, мисс Симмз: вы устроили нам весьма поучительное представление.

Полина прижала ладони к вискам. О боже!

Раздался звонок в дверь, но никто не шевельнулся.

– Мне тут в голову пришла мысль, – заметил Грифф. – Почему бы мне не открыть?

– Ваша светлость, позвольте мне, – очнулся Хиггс.

Грифф предупредительно поднял руку.

– Нет-нет. Должен признаться, я давно вынашивал тайное желание самому открыть дверь в собственный дом.

Грифф вышел, и Полина бросилась следом.

– Простите. Я понятия не имела, что все случится именно так. Но разве вы сами не видите: дом полон секретов, и от этого все несчастны. Но вы несчастнее всех. Вам надо рассказать о своем горе, открыть сердце.

– Единственное, что я намерен в данный момент открыть, это входную дверь. – Широкими шагами он подошел к двери и дернул за ручку, а увидев визитеров, пробормотал: – Превосходно. Вот чего недоставало для полного счастья.

Полина застыла, увидев не одно, а сразу два знакомых лица: Минерву, в девичестве Хайвуд, и ее мужа Колина Сэндхерста, лорда Пейна.

– Я так и знала! – Минерва протиснулась мимо стоявшего в дверях герцога и бросилась к Полине. – Не бойся, детка, мы не дадим тебя в обиду.

Раз уж Грифф взял на себя труд открыть дверь гостям, то решил ее за ними и закрыть, с горечью констатировав, что с приходом этой парочки перевес сил на стороне противника может оказаться критическим.

– Давно не виделись, Халфорд! – Пейн с добродушной улыбкой протянул ему руку.

«И еще бы столько же не видеться», – подумал Гриффин.

– Мерзкий развратник, – прошипела леди Пейн, глаза которой под толстыми стеклами очков метали гневные искры.

Прелесть! А Грифф еще удивлялся, что Колин в ней нашел.

– Жаль, что я оставила ридикюль дома!

Грифф понятия не имел, при чем тут ридикюль, но решил, что не стоит углубляться в этот вопрос: вести такого рода беседы в прихожей все же не принято.

Грифф провел гостей в свой кабинет – единственное место в доме, где они вряд ли наткнутся на рыдающую горничную. Звонить в колокольчик в надежде, что им принесут чай, показалось Гриффину пустой затеей, и посему он налил лорду Пейну бренди, а дамам предложил херес.

– Полина, что происходит? – воскликнула легковозбудимая жена Пейна. – Что он с тобой сделал?

– Всего лишь предложил место компаньонки герцогини, и я с радостью приняла это предложение.

– Так ли? – с нескрываемым скепсисом переспросила леди Пейн. – И где сейчас герцогиня?

– Наверху. Улаживает одну мелкую проблему с прислугой.

– Меня это не удивляет, – с ехидством прокомментировала Минерва. – В этом доме прислуге часто достается от хозяев. – Она многозначительно посмотрела на Полину, потом перевела взгляд на Гриффина. – И вы хотите, чтобы я поверила, что между вами не было ничего предосудительного?

– Вас это никоим образом не касается, как мне кажется, – заметил Гриффин. – С какой стати вы меня подозреваете?

– Речь не о подозрениях. Я знаю, на что вы способны. И моя к вам неприязнь базируется не неоспоримых фактах. Я была в вашем омерзительном «дворце наслаждений». – Леди Пейн обернулась к Полине. – Ты знаешь, что он превратил один из своих загородных домов в гнездо разврата?

Полина покачала головой.

– Нет, миледи. Мне не положено об этом знать. Я всего лишь компаньонка герцогини.

Грифф нахмурился. С чего бы вдруг Полина сделалась такой паинькой? Он не узнавал ее. Уж точно перед ним была совсем не та женщина, что ночью держала его в плену своих поцелуев.

– Этот дом имеет название – «Уинтерсет-Гранж», – доложила Полине очкастая инквизиторша. – Мы с Колином останавливались там в прошлом году на ночлег по пути в Шотландию. О, это место – обитель зла. – Минерву передернуло от воспоминания.

– И все же вы не отказались воспользоваться моим гостеприимством, – напомнил Гриффин. – И уж простите меня, леди Пейн, я не уверен в том, что ваши моральные принципы дают вам право кого-то осуждать.

– Что вы этим хотите сказать?

– К вопросу о той достопамятной поездке в Шотландию. Позвольте напомнить вам, что вы тогда находились в бегах и спешили оформить отношения с мужчиной, чья скандальная репутация была притчей во языцех всего Лондона и на брак с которым ваши родители согласия не дали. И, если вы позволите, я бы хотел добавить, что, остановившись в Уинтерсет-Гранже, вы назвались чужим именем. Мне помнится, Пейн представил вас как Мелиссандру, принцессу из какого-то затерянного в Альпийских горах королевства, обученную хладнокровно убивать политических соперников, но, увы, не обученную английскому языку. Да-да, он представил вас альпийской принцессой и наемной убийцей. И после этого вы называете меня извращенцем?

Минерва держалась с завидным достоинством.

– Вы делали мне нескромные предложения, а еще предложили Колину сыграть на меня в карты. Что вы на это возразите?

Гриффин развел руками.

– Альпийская принцесса. Убийца.

Она смотрела на Гриффина так, словно надеялась испепелить взглядом.

– Признаю, что та сцена, которую вы застали, войдя в мой дом, была несколько фривольного толка, но и вы едва ли можете назвать себя святой, попавшей на дьявольскую вечеринку. Вам не приходило в голову, что мы все могли измениться за прошедший год?

– Люди не меняются, – возразила леди Пейн. – По сути не меняются.

Гриффин отошел к окну. Этот разговор его злил и слегка пугал. Минул целый год с тех пор, как он в последний раз занимался чем-то предосудительным. Его жизнь изменилась кардинально, и никто этого не заметил: ни Пейн, которого он когда-то считал близким другом, ни даже его мать. Общество навсегда навесило на него ярлык распутника и повесы, и репутация любого, кто окажется рядом с ним, включая Полину, будет погублена.

Итак, вот цена, которую пришлось заплатить за распутную юность. Прошлой осенью он больше всего на свете мечтал о том, чтобы дочь его стала полноправным членом общества, чтобы к ней относились с должным уважением. Теперь ее нет, так что не придется отвечать за ошибки молодости своего отца, стыдиться его. Может, так даже лучше для нее.

Гриффин сделал большой глоток бренди, когда к нему подошел Пейн и спокойно и рассудительно заговорил:

– Послушай, Халфорд. Моя жена, может, и сказала сгоряча лишнее, но, поверь, мы тут не для того, чтобы учить тебя жизни или тем паче осуждать. Мы лишь волнуемся за Полину. Я провел много вечеров в «Быке и цветке». Не будет слишком большим преувеличением сказать, что ее приветливая улыбка и проворство, с которым она подносила мне эль, пару раз спасли мне жизнь. Она хорошая девушка и желает всем только добра.

Гриффин едва сдержался, чтобы не выругаться вслух.

– Ты ее совсем не знаешь, а вот мне кое-что известно о ее семье: за нее совсем некому постоять.

– Теперь – есть! – рявкнул Гриффин.

Пейн многозначительно приподнял бровь.

– Есть, значит?

– Есть.

– И ты уверен, что она тоже этого хочет?

– Она умная взрослая женщина. Спросите ее сами. – Грифф отошел от окна. – Мисс Симмз, если вас волнует мой послужной список или вы недовольны условиями нашего договора, а также если желаете покинуть этот дом по любой из причин, я сегодня же выпишу вам банковский чек, и вы можете уехать с лордом и леди Пейн.

Полина переводила взгляд с Гриффина на его гостей и обратно, словно бы тщательно обдумывая его предложение.

Господи, может, ей действительно следует оставить его сейчас?

– Ну? – спросил он чуть хрипловато. – Вы хотите уехать?

Глава 21

Полине было даже немного жаль, что у нее не хватит духу сказать «да». Этим «да» она существенно упростила бы себе жизнь. Ей так или иначе придется расстаться с ним, и чем дольше они будут вместе, тем тяжелее будет расставание. Но покинуть его этим утром она не могла. Не могла, потому что влюбилась и не в силах была отпустить.

– Нет, ваша светлость, я хотела бы остаться.

– Ну что ж, это ваше решение. – Гриффин обернулся к Минерве: – Надеюсь, вы удовлетворены, мадам?

Леди Пейн, не удостоив его ответом, подошла к Полине и сунула в руку маленький прямоугольник из плотной бумаги.

– Это наша визитная карточка. На обороте я написала, как добраться до нас, а заодно и до леди Райклиф. Если вам что-нибудь понадобится – что угодно, всегда можете на нас рассчитывать. Приходите в любое время, будь то день или ночь. Вы меня понимаете?

Полина кивнула.

– Очень вам признательна за участие.

Даже если она и не нуждалась в их заботах, все равно приятно знать, что кому-то есть до тебя дело.

Грифф вызвался проводить гостей к выходу, а вернулся в самом мрачном расположении духа и спросил у нее:

– Что это было?

– Я не знаю. Похоже, у них сложилось превратное представление о нас.

– Пусть так, но вы не торопились их разубедить. Вы вообще почти не открывали рта, если не считать всех этих «ваша светлость», «милорд» и «миледи».

Он что, зол на нее?

– А как еще мне следовало себя вести при лорде и леди, пребывая в статусе компаньонки герцогини?

– Но по уровню интеллекта и прочим личным качествам вы здесь со всеми на равных. Так почему вы так подобострастны с ними, а мне демонстративно дерзите?

– С вами все по-другому. Все. Но вы не можете меня за это винить. Вы ведь тоже предпочли помалкивать. Вам же не пришло в голову рассказать им, что у нас с вами страстный роман.

Гриффин небрежно взмахнул рукой.

– Потому что я знал, как они это воспримут.

– Вот именно. Воспримут так же, как и все прочие. В лучшем случае как что-то из ряда вон выходящее, а в худшем – как что-то гадкое и постыдное.

Полина понимала, почему он так расстроен. Она сама чувствовала то же, что и он. Людей, которые только что побывали у него в доме, можно было бы с определенной натяжкой назвать их общими друзьями, и если даже они не допускали мысли, что у нее с Гриффином могут быть близкие отношения, то дело их и впрямь безнадежное. Никто не увидит в них полноценную пару. Никто.

Полина вздохнула. Удивляться тут нечему. И стихи безнадежно далеки от жизни. Нет ни другой Англии, ни другого Лондона. Есть только тот мир, в котором они живут, и этот мир поделен на классы. И каждому в этом мире определено свое место.

– Между служанкой и герцогиней – пропасть, которую никому не дано преодолеть, – тихо сказала Полина. – Тридцать три ступени по старшинству. Вы знали об этом? Этому в книге миссис Уортингтон посвящена целая глава. Я все наизусть помню. Герцогиня на самом верху, после королевы и принцессы, конечно, потом идет маркиза, за ней – графиня…

Перечисляя титулы, она загибала пальцы.

– За графиней идут жены старших сыновей маркизов, потом жены младших сыновей герцогов. За ними – дочери герцогов, маркизов, виконтессы, жены старших сыновей графов, дочери графов…

– Полина.

– Итого десять ступеней в табели о рангах. А я ведь еще не дошла до баронетов, не говоря уже обо всех ступенях рыцарства и воинских званиях. А под ними всеми, знаете ли…

Он подошел к ней и взял в ладони лицо, заставив ее смотреть ему прямо в глаза.

– Полина.

– Я еще даже до середины не добралась. – Она крепко зажмурилась и вновь открыла глаза. – Служанки вроде меня, Грифф, там вообще не значатся. Я не из вашего мира. Вдвоем, наедине, мы, возможно, и способны об этом забыть, но больше никто не забудет. Никогда.

– Забыть об этом? Вы думаете, я забываю, кто вы, когда мы вместе?

Полина беспокойно переступила с ноги на ногу. И все же он забывает. Временами. Немножко. С первого дня их встречи он выказывал ей больше уважения, уделял больше внимания, чем любой другой аристократ когда-либо уделял служанке, даже если и преследовал при этом своекорыстные цели. Тольк о Гриффе этого не скажешь.

– Я всего лишь хочу напомнить, что мы не должны забываться, потому что в противном случае нам на это укажут со стороны.

Он долго молча смотрел на нее.

– Возможно, вы правы: нам не следует забываться.

– Я рада, что вы со мной согласились.

Грифф пересек комнату и повернул ключ в замке. Раздался характерный щелчок.

– Уберите со стола, мисс Симмз.

– Что? Я не понимаю…

– Не спорьте! – приказал он отрывисто. – Вы служанка и хотите, чтобы я об этом помнил. Я здесь хозяин и только что приказал вам убрать со стола. Вы же этим всю жизнь занимаетесь? Убираете со столов?

Неужели она верно угадала его намерения? Он хочет поиграть? Он исполнит роль распутного герцога, а ей предстоит сыграть испорченную девчонку-служанку.

Ладно… После двух секунд раздумий Полина решила, что подыграет ему, и потянулась за чернильницей. Соблюдая меры предосторожности и не пролив ни капли, она перенесла ее на маленький стол, служивший подставкой для лампы. Что касается всего остального, то тут она обошлась без церемоний, широким жестом смахнув со стола на пол все: бумаги, пресс-папье, сургуч, перья для письма.

– Какая непростительная дерзость!

– Вам же это нравится.

Гриффин небрежно развязал шейный платок и отшвырнул в сторону.

– Вы должны знать свое место.

– Это мое место, ваша светлость? – Полина уселась на стол и свесила ноги.

– На данный момент – да. – Он раскинулся в кресле перед ней, широко расставив ноги, и пригвоздил ее к месту тяжелым взглядом, взглядом хозяина, имеющего над ней безраздельную власть. И так темные, глаза его теперь казались почти черными.

Время натянулось до предела. Полина сидела затаив дыхание и не удивилась бы, услышав звук оборванной струны.

– Поднимите юбки! – приказал он отрывисто.

Вот он – этот звук. Струна лопнула.

И сердце ее пустилось в галоп.

Сбросив на пол одну туфельку, она не спешила расстаться с другой, покачивая ее на носке. Потом уронила и ее. Упершись обтянутыми шелком ступнями в его бедра, она начала медленно приподнимать кружевной подол, но, добравшись до колен, остановилась.

– Вот так?

– Выше.

Полина приподняла подол еще на дюйм, и из-под края нижней юбки показалась лиловая подвязка.

– Еще.

Полина ножкой добралась до изрядно увеличившейся в размерах выпуклости и, перекатываясь с пятки на носок, погладила его внутренней стороной стопы по всей внушительной длине. Вскоре комнату наполнили звуки тяжелого дыхания, как его, так и ее. То, что она делала, как ни странно, возбуждало Полину не меньше, чем Гриффина.

Но эти ритмичные поглаживания не были единственным источником наслаждения: не менее мощно действовал его взгляд. Ах как он смотрел на нее – бесстыдно, жадно, пристально, не мигая. Она чувствовала, как истекает соком ее лоно, а ведь они даже еще не целовались.

– Выше, – приказал он, обхватив рукой ее лодыжку. – До самой талии. Покажи мне все.

Командный тон его голоса, низкого, чуть хрипловатого, несказанно возбуждал ее. Заерзав на столе, она приподняла юбки выше, еще выше, пока прохладный воздух не коснулся ее обнажившегося возбужденного лона.

– Да, – сказал он, чуть подавшись вперед и не вставая с кресла. – Вот так.

Он провел ладонью по ее икре вверх, вниз, снова вверх. Стоило ему лишь прикоснуться большим пальцем к ямочке под коленом, как бедра, послушные его воле, сами раздвинулись, словно он отыскал какой-то тайный рычаг.

Крепко ухватив ее за бедра, Грифф подтянул к себе, к самому краю стола и принялся ласкать пальцами влажные складки. Какая мучительно-сладострастная пытка!

– Возьмите меня, – взмолилась Полина.

Гриффин прищелкнул языком.

– Я буду делать то, что сочту нужным. И для начала хочу попробовать тебя на вкус.

Когда он опустил голову, Полина в испуге подалась назад, несколько выйдя из роли, и нервно облизнула губы.

– Грифф, подождите! Со мной такого никогда не делали.

Он поднял голову, и она увидела его улыбку, самодовольную, хищную.

– Если вы хотели меня таким образом отговорить, то добились обратного эффекта.

Крепко взяв ее за бедра, он вновь наклонил голову и подтянул к себе, прижавшись губами к центру ее естества.

И, как и обещал, поцеловал ее. Там.

Неслыханно! Но как возбуждает…

Она дернулась, но руки его были как стальные клещи. Он не дал ей ускользнуть. Оставив попытки сопротивления, она отдалась на волю неизбежного. Лежа навзничь на столе с раскинутыми руками, Полина пребывала в блаженном забытьи. Ничего не осталось на этом столе: ни писем, ни документов. Он посвятил всего себя ей, она была в фокусе его внимания.

И он трудился над ней с полной самоотдачей.

Его язык исследовал самые потаенные ее уголки с беспримерным усердием и уверенностью опытного мастера. Она обмякла, расслабилась, раскрылась навстречу его поцелуям, полностью доверившись мастеру.

И он не обманул ее доверия. О, мастерства ему хватало. Он был лучшим в своем деле. Ей, правда, не с кем было сравнивать, но Полина, ничтоже сумняшеся, поставила бы на это тысячу фунтов стерлингов. Если бы существовала табель о рангах для любовников, стремящихся угодить своим женщинам, он был бы первым в списке.

Он целовал ее так, словно смаковал самое изысканное блюдо на королевском банкете. Когда он подобрался к тугому набухшему бутончику, она не смогла сдержать стон. Тогда он раздвинул ее складки пальцами и языком проник внутрь, потом выскользнул наружу, и так раз за разом, имитируя соитие.

– Грифф… – извиваясь на столе, простонала Полина.

Он не пожелал отрываться от своего занятия, а ответил действием, стиснув ладонью ее грудь.

Сражаясь с досадливой помехой в виде юбок, Полина запустила пальцы в его густую волнистую шевелюру и не отпускала его голову, вжимаясь всем естеством в его искусный рот.

– Да, так! Прошу, не останавливайтесь! – стонала она задыхаясь.

Он и не думал останавливаться. Каждый толчок его языка поднимал ее все выше и выше. Она уже всхлипывала, без слов моля о разрядке, а он ритмично лизал и посасывал ее жемчужину.

– О!

Приподнявшись, оторвав бедра от стола, она закричала, испытав нечто такое, чего никогда не испытывала. Он зажал ей рот ладонью, заглушив очередной крик.

Постепенно она обмякла и перестала дрожать, и он убрал ладонь от ее губ, переместив на грудь. Несколько долгих секунд она просто молча смотрела в потолок, пока он ласкал ее соски и покрывал нежными поцелуями бедра.

У Полины не было слов. Ни одного.

– Тебе понравилось?

– Да, – пробормотала Полина, с трудом ворочая языком. Все слова вылетели из ее головы за исключением одного. – Да-да-да.

– Вы верите в то, что я боготворю каждый дюйм этого гибкого изящного тела? Вы понимаете, что я скорее заколю себя, чем допущу, чтобы с вами что-нибудь случилось?

Она кивнула, затаив дыхание.

– Это хорошо. – Грифф помрачнел. – Потому что сейчас я намерен преподать вам урок.

Он помог ей спуститься на пол, развернул лицом к столу и нажал на поясницу, заставив наклониться так, что груди коснулись холодной столешницы. Стоя у нее за спиной, быстрым движением задрал ее юбки, схватил за ягодицы и коленом раздвинул бедра.

– Вот как поступают со служанками, которые забываются в присутствии герцога.

Полина знала, что все это лишь игра, но игра возбуждающая. Она почувствовала, как по телу побежали мурашки и соски, прижатые к гладкому полированному дереву, разом отвердели.

– Дерзкая девчонка.

Он слегка шлепнул ее по ягодице, а Полина вскрикнула – и от неожиданности, и от сильного возбуждения, и потому, что было смешно.

– Ах ты, распутница!

Очередной шлепок развеселил ее еще больше: она знала, что он не сделает ей больно. Если она решила разыгрывать из себя соблазнительницу, то почему бы и ему не выбрать для себя роль по вкусу? Ей нравилось, что он может быть игривым: это означало, что ему с ней свободно и легко.

Грифф наклонился над ней, прижимая плотнее к столу, и жарко выдохнул в ухо:

– Ты очень плохая девочка.

Губы его шептали ей на ухо всякие глупости, а рука между тем ласкала возбужденную плоть.

– Тебе это нравится, а еще нравится представлять, как заводишь меня, так что думать я могу только членом.

Говорить она не могла: его пальцы в этот момент описывали круг вокруг ее набухшего бугорка.

– Отвечай! – потребовал Гриффин и скользнул в нее пальцем.

– Да.

– «Да». А что дальше? – Он просунул палец глубже.

Она застонала.

– Да, ваша светлость.

– Запомни свое место, как я не забываю о моем.

О, как она хотела, чтобы он всегда был на своем месте – глубоко, глубоко в ней.

Он тем временем почти полностью вытащил палец из скользкого лона.

– Кто я?

– Герцог, – выдавила она с трудом.

– И чего ты от меня хочешь? – Он перестал ее ласкать, заставив почувствовать горечь потери.

– Я… – Она вся дрожала, не в силах оставаться на месте. – Я хочу, чтобы вы меня отодрали.

Она намеренно использовала это грубое просторечие, и реакция последовала незамедлительно: член, подскочив, уперся ей в ягодицу.

– Чему я тебя учил? – Он еще раз легонько шлепнул ее по заду. – Не забывай, с кем говоришь.

– Прошу, ваша светлость. – Сейчас ей уже было не до шуток: почти в отчаянии она добавила: – Вернее, умоляю: отдерите хорошенько вашу гадкую служанку.

– Так-то лучше.

Ухватив ее за ягодицы, он одним плавным движением вошел в нее, и с губ ее сорвался радостный стон.

Она уже давно была готова его принять, поэтому без церемоний Гриффин сразу взял быстрый темп, с каждым разом входя в нее все резче и глубже.

Полине пришлось вцепиться руками в столешницу, чтобы справиться с его напором. Горячий, мощный, он наполнял ее всю до краев, добирался до неизведанных мест там, внутри, заставляя ее испытывать новые, доселе неведомые ощущения, открывая для нее ее самое.

Наслаждение поглотило ее целиком, и с каждым толчком она лишь вскрикивала:

– Сильнее! Сильнее, если ваша светлость этого хочет.

– О, еще как хочу! – прорычал Грифф и приподнял ее за талию, так что она перестала касаться пола, вколачивая себя в нее все жестче и жестче.

Она кусала себя за руку, чтобы не кричать. Он держал ее на весу словно тряпичную куклу и был свободен выбирать какой угодно угол, какой угодно темп. Он мог делать с ней все, что захочет, она была для него орудием наслаждения, и он умело пользовался этим орудием.

Затем он опустил ее, так что ступни вновь почувствовали ворс ковра, и наклонился, заставляя ее пригнуться над столом. Он накрыл ее пальцы, отчаянно вцепившиеся в край столешницы, ладонями. На обнаженное плечо ее капал его пот.

– Кто я? – Его голос, такой низкий, утробный, звучал у самого ее уха, заставляя сжиматься мышцы лона.

– Герцог.

– Который герцог?

– Восьмой герцог Халфорд, ваша светлость.

Все ее тело сотрясала дрожь. Его член у нее внутри был такой большой, такой твердый. Почему он остановился? Она качнула бедрами, подталкивая его к действию, но он не поддавался, оставаясь столь же твердым, сколь неподвижным.

– Все титулы. Назови их все.

О боже!

– Я не помню.

– Зато помню я, никогда не забываю. Даже тогда, когда так глубоко в тебе и так хочу кончить, что боюсь взорваться. – Бедра его сжались и разжались. – Ты понимаешь?

И тогда он возобновил движение. На этот раз не в таком быстром темпе, но с неослабевающей силой, с беспощадной глубиной. Он вонзался в нее с такой мощью, что она вскрикивала при каждом толчке.

– Грифф! – взмолилась она.

Этот «урок послушания» был столь же возбуждающим, сколь и изнуряющим. Когда они были вдвоем, Полина предпочла бы, чтобы он забыл обо всех этих разделяющих их тридцати трех ступенях общественного устройства английского общества, но он не мог, а значит, не могла и она. От правды не сбежишь.

– Я герцог Халфорд, – сказал он и с силой толкнул себя в нее.

Она закрыла глаза, стараясь не заплакать. Слишком много всего для нее одной: эмоций, острых ощущений, а еще безнадежности, ее особенно.

– Я маркиз Уэстмор.

Толчок.

– Еще я граф Редингем. Виконт Ньютроп. Лорд Херефорд.

Толчок. Толчок. Толчок.

– И я твой раб, Полина.

«О, пощади!»

Она всхлипнула – на этот раз без притворства. Не смогла удержаться.

Он замер. Он был в ней на всю глубину. Он наполнял ее, он поднимал ее. Он вытачивал ее под себя, под свое желание. Когда они расстанутся, она всегда будет ощущать пустоту там, где он оставил свой след.

Голос его изменился, в нем не осталось ничего, кроме острой потребности быть услышанным и принятым.

– Ты слышишь меня? Ты мне веришь сейчас? Между нами могут быть сотни титулов и рангов, и я ни один из них и в грош не ставлю. Я весь, каждой веной, каждой кровинкой, изнемогаю от желания. Я хочу тебя, слышишь?

Он выпрямился, увлекая ее за собой. Спиной она прислонялась к его груди. Прижимая ее к себе одной рукой, другой он ласкал ее там, внизу, прокатывая между пальцами ее набухший бутон. Дрожь экстаза пробивала ее всю, до пальцев ног.

– Посмотри на меня, – шептал он хрипло. – Поцелуй меня.

Она исполняла все его просьбы, исполняла с радостью. Его язык хозяйничал у нее во рту, член наполнял ее лоно, а пальцы были как раз там, где нужно. Он дарил ей все, о чем она могла мечтать, и даже больше того.

Ей хотелось, чтобы это никогда не кончалось, хотелось оставаться на вершине блаженства. Но он знал, чего добивается, и, не спрашивая ее желания, привел к тому, что уже через несколько мгновений все тело ее содрогалось.

Он ускорил темп, мощные толчки его бедер заставили ее приподняться на цыпочки, а там и вовсе ступни ее оторвались от земли, как уже было раньше. И тогда он, уткнувшись лицом ей в волосы, застонал словно раненый зверь, и сквозь стиснутые зубы свистящим шепотом процедил:

– Я не забываю, кто ты, и знаю, кого хочу – тебя. Так чертовски сильно хочу…

Он успел выскользнуть из нее до того как излился. И, глядя на него, Полина испытывала законную гордость.

Потом он обнял ее: так крепко, что она едва не задохнулась, но Полина была готова терпеть что угодно – лишь бы он был рядом.

Не размыкая объятий, он переместился в кресло и усадил ее к себе на колени. Так они и сидели, прижавшись друг к другу, потные, изможденные, и Грифф гладил ее по волосам.

Полина уткнулась лицом ему в рубашку.

– Грифф, это было…

– Я знаю, знаю. Так и было. Я бы даже не стал отрицать, что горжусь собой.

– Вам есть чем гордиться.

Грудь его поднялась и упала – он глубоко вздохнул.

– Я бы не прочь прокатиться до Пиккадилли и там дождаться, пока кто-нибудь не спросит меня: «Как поживаете?» – все лишь затем, чтобы ответить: «Я только что получил ни с чем не сравнимое удовольствие, спасибо, что спросили».

Полина засмеялась и, подыгрывая ему, продолжила диалог, взяв на себя роль случайно встреченного знакомого.

– Ни с чем, ни с чем? Правда?

– Правда. И рекорд продержится по меньшей мере до сегодняшнего вечера. – Он потерся носом о ее шею. – Полина, каждый раз с тобой у меня лучший в жизни.

И сколько им еще осталось? Всего ничего…

И тогда, словно наглядно демонстрируя быстротечность времени, о которой только что подумала Полина, раздался бой часов, лежавших на приставном столике. Вспомнилось, что она уже видела их в библиотеке, в разобранном состоянии.

– Так вы все-таки их починили…

Он чуть прихватил губами мочку ее уха.

– Смотри.

Из маленького окошка появились крохотные фигурки: солдат и барышня. Передвигаясь отрывисто, толчками, они поклонились друг другу, встали в исходную позицию для вальса и, сделав всего три оборота, с поклоном вернулись в свой часовой домик.

– О, какая прелесть!

– Мне тоже нравилось смотреть на них, когда я был мальчиком.

Полина почувствовала нотки меланхолии в его голосе. Не надо быть слишком проницательной, чтобы догадаться, о чем он подумал. Видимо, он раньше мечтал, чтобы и его отпрыск, однажды увидев маленькое представление, почувствовал его магию, а теперь, убедив себя в том, что у него не будет потомства, грустил о несбывшейся мечте.

Полина обняла его за талию и положила голову на плечо, слушая, как бой часов перекликается со стуком его сердца.

– Я думаю подарить их воспитательному дому. Может, повеселят детишек, попавших в лазарет.

– Непременно повеселят.

– Ну что же, попрошу мать, чтобы взяла их с собой, когда поедет туда в следующий раз.

Полина поерзала у него на коленях и сказала:

– У меня есть мысль получше.

Глава 22

Возможно, сама идея и принадлежала Полине, но ее осуществление полностью взял на себя Гриффин, решив отказаться от традиционного обхода помещений воспитательного дома, который справедливо считал напрасной тратой времени.

Не стал он и предупреждать о своем приезде, устроив тем самым приятный сюрприз для воспитанников и неприятный – для их воспитателей. Приехал герцог к детям не с пустыми руками. Сладости, апельсины, искусно связанные теплые вещи и, по настоянию Полины, детские книги заняли несколько карет. Потребовалась целая армия слуг, чтобы выгрузить все это и занести во двор.

Переполошились все: и воспитанники, и работники. Кислые мины воспитателей сделались еще кислее, но выдворить герцога с его свитой они не могли, не рискуя лишиться щедрых дотаций.

Хорошо все-таки быть герцогом.

Как только детей собрали во дворе, Гриффин выкрикнул:

– Где Хьюберт Террапин?

Мальчик, понурившись, сделал робкий шаг вперед. Его было нетрудно выделить из толпы: он оказался самым мелким и худосочным в своей группе.

– Хьюберт, я назначаю тебя интендантом, – сказал герцог.

– Что такое «интендант», ваша светлость?

– Ты будешь следить, чтобы все это, – указал на коробки с подарками Грифф, – было распределено по справедливости. Это очень ответственное дело, понимаешь?

Мальчишка вытянулся в струнку и стал, кажется, даже выше ростом.

– Да, ваша светлость.

– Хорошо. Всем остальным приказываю выстроиться в ряд, начиная с самых младших.

Распределение добра продвигалось мучительно медленно. Хьюберт очень ответственно подошел к своей задаче, тщательно пересчитывая конфеты в каждом кульке и едва ли не дольки в каждом апельсине.

– С такими темпами, – шепнул Гриффин, наклонившись к Полине, – мы здесь проторчим до утра.

– Он славный малый, верно? Вот, возьмите, подсластите себе ожидание. – Полина вынула ириску из бумажного кулька и сунула Гриффину в руку. – А я пока погуляю, посмотрю.

Гриффин улыбался, глядя ей вслед. Кое-чему она научилась за эту неделю и многому научила их с матерью. И всем уроки пошли впрок. Она заблуждалась, если думала, что эти «приступы щедрости» были для него чем-то вроде епитимьи. Будь то карточные долги или пожертвования – с деньгами Гриффин всегда расставался легко.

Чего не скажешь о предстоящем расставании с ней, Полиной. Он запрещал себе думать об этом неминуемом часе, и он знал, что если после ее отъезда не займет себя чем-то таким, что потребует от него полной самоотдачи, то может и с ума сойти от тоски.

– Хьюберт, передай мне один из тех апельсинов – позволь тебе помочь.

Спустя какое-то время Гриффин поздравил паренька с отличным выполнением задания и, покинув двор, заваленный апельсиновыми шкурками, отправился на поиски Полины.

Он нашел ее в лазарете. Какая умилительная сцена! Отремонтированные им часы занимали почетное место на каминной полке. На коврике перед очагом сидела Полина в компании малышей, облепивших ее, как котята кошку, и самая старшая из девочек читала им вслух сказку. Сердце его болезненно сжалось. Эта сцена воплощала в себе его мечты о счастье. Полина, дети, уют домашнего очага, сказка с хорошим концом – ничего этого у него никогда не будет. Никогда.

Он не хотел в нее влюбляться. Видит Бог, он, как мог, старался этого избежать. Но сейчас было уже поздно. И даже испытанный трюк, так часто выручавший его раньше, ему уже не по зубам: он не мог ни перед другими, ни перед собой притвориться, словно ничего не чувствует.

Грифф знал, что такое любовь, потому что любил свою дочь, а теперь полюбил Полину.

Гриффин молча стоял в дверях, боясь разбить хрустальную магию этой сцены, не зная, что сказать, если бы даже осмелился. Возможно, он бросился бы ей в ноги и стал умолять не покидать его, но опасался напугать детей: они неделями мучились бы от ночных кошмаров.

И потому он не двигался с места, балансируя на тонкой грани между светлой мечтой и беспросветным мраком одиночества, в котором ему предстоит жить до конца дней.

Но тут раздался душераздирающий крик младенца и столкнул его в мрачную бездну.

Полина обнимала двух малышей, которым было года по два. Бет как раз добралась до рассказа о драконе, что вырывал черные сердца когтистой лапой. Именно в тот момент, когда главная героиня приготовилась к решающему испытанию, и раздался этот вопль.

– А, это тот, которого недавно принесли, – заметила Бет. – Все время плачет – поскорее бы уж его в деревню отправили.

– Бедный мальчик, – сказала Полина. – Я и не знала, что ясли так близко.

Бет перевернула страницу.

– Как раз напротив.

Полина бросила взгляд на дверь…

«Нет, только не это!»

Он стоял там: высокий, стройный, безупречно элегантный, как всегда, но его лицо… Оно было белее бумаги. Одного взгляда ей хватило, чтобы понять: он на грани срыва.

– Мне пора, мои милые. Бет вам дочитает.

Дети захныкали, цепляясь за ее юбки:

– Вы к нам еще придете, мисс Симмз?

– Боюсь, что нет. Завтра вечером я уезжаю. У меня есть сестра, которая скучает по мне, как и я по ней. – Она робко улыбнулась Гриффину. – Может, его светлость к вам как-нибудь заглянет.

Из ясельного отделения опять донесся крик, и Гриффин болезненно скривился.

– Да, понимаю, – торопливо накинув на плечи шаль и подхватив чепец, проговорила Полина. – Мы уже уходим.

Она еле поспевала за ним.

До главных ворот оставалось всего несколько ярдов, когда Гриффин вдруг резко повернул к боковой калитке, выходящей в переулок, не в силах вновь оказаться в том месте, где женщина сунула ему в руки младенца.

Полина бросилась следом.

– Грифф, подождите! Не бросайте меня здесь одну.

– Карета у главного входа. Кучер отвезет вас домой.

– А вы? Вы куда?

Грифф неопределенно махнул рукой.

– Куда-нибудь. Мне надо прогуляться. Немного. Все пройдет, если я… – У него сорвался голос.

У нее заболело сердце от жалости. Может, ему и удавалось убегать от себя, от своего горя все эти месяцы, но исход этой гонки предопределен. И в выигрыше он не останется.

– Оставьте меня.

– Нет, не оставлю. Не в этот раз. Одна я отсюда не уеду.

Полина, увидев наемный экипаж, взмахнула рукой, а когда он подъехал, спросила у кучера:

– Как называется та церковь? Та, на другом конце Лондона?

Одетый в черное извозчик в недоумении пожал плечами.

– Вы о соборе Святого Петра?

– Да, о нем самом. Мы едем туда. – И она быстро забралась в экипаж, зная, что Гриффин не даст ей уехать одной.

– Я не хочу ехать в чертову церковь, – ворчливо заявил Грифф, усаживаясь напротив Полины в темноте и тесноте.

– И я тоже не хочу. Нам надо просто уехать подальше отсюда, не важно куда. Я знаю, что вам нужно время, но вы не должны оставаться один на один со своей бедой.

Грифф достал из нагрудного кармана фляжку и принялся отвинчивать крышку, но, увы, пальцы его не слушались. Досадливо выругавшись, он швырнул фляжку в угол, но Полина подняла ее, спокойно открыла и подала ему:

– Вот, пожалуйста.

– Вы должны меня оставить, – стиснув колени руками так, что побелели костяшки пальцев, сказал Грифф. – Я собой не владею и… могу сорваться.

Будто он действительно способен сделать ей больно!

– Я отстранюсь, – сказала Полина.

– Могу и заплакать.

– А я уже плачу. – Она промокнула глаза тыльной стороной ладони.

– Я… – Он наклонился, упираясь локтями в колени. – Господи, меня того и гляди стошнит.

– Вот, держите. – Полина протянула ему свой чепец.

Он в недоумении на него уставился.

– Право, он так уродлив, что его уже ничто не испортит.

Взгляды их встретились. В его глазах застыла боль.

– Ничто не заставит вас уйти?

– Нет.

– Проклятье, мисс Симмз! – Он отвернулся, зажав рот кулаком, словно пытался остановить неудержимый поток эмоций.

Но она чувствовала, что плотина уже дала трещину.

Полина подвинулась на сиденье так, что колени их соприкоснулись, и прошептала:

– Вам нечего бояться, когда я рядом. И нечего стыдиться. Что бы ни произошло здесь, в этом кебе, все останется между нами. Завтра я поеду домой. Никто ни о чем не узнает.

Беспомощно выругавшись, он обнял ее за бедра и, опустив голову к ней на колени, зарывшись лицом в юбки, наконец заплакал. Даже не заплакал, а застонал от боли и отчаяния. Гриффа сотрясали рыдания, и конвульсивно он до боли сжимал пальцами ее бедра.

Каждый волосок на ее теле встал дыбом. Он напугал ее. Лавина отчаяния свалилась на нее, и она боялась, что не выдержит, задохнется под этой черной лавиной, но сумела побороть желание вырваться из этих тисков. По-матерински Полина гладила его по вздрагивающей спине, по волосам. Ей хотелось сказать ему что-то успокаивающее, ласковое, но она подавила и это желание. Не было смысла уверять его в том, что она все понимает и что у него все будет хорошо, – это было бы ложью.

Он бормотал проклятия, уткнувшись лицом ей в колени, а Полина, обнимая его за трясущиеся плечи, целовала черную макушку.

Между тем карета везла их по тряским лондонским мостовым куда-то, где она никогда не была и куда никогда больше не поедет.

Полина и представить не могла, что можно так сильно любить свое дитя.

Успокоившись, Гриффин пересел к ней, и они еще долго молча сидели в обнимку, склонившись друг к другу головами, а потом Полина прошептала:

– Расскажите мне о ней. Расскажите все.

– Она была вот такой. – Он показал на руку от локтя до кончика среднего пальца. – С волосами цвета меди, которые вились колечками.

– Должно быть, она пошла в вас.

– У меня волосы черные.

– Но борода, если бы вы решили ее отпустить, была бы рыжей. – Она нежно погладила его по щеке. – Я заметила это в первый же день. У нее и глаза были такие же прекрасные, как у вас, такие же темные?

– Нет. Ее были серо-голубыми, но повитуха сказала, что со временем глаза у младенцев темнеют. – Он провел ладонью по лицу. – Она редко открывала глаза, когда я держал ее на руках. Не думаю, что она меня вообще видела.

– Она знала, что это вы. – Полина положила руку ему на грудь. – Она чувствовала сильные руки, ощущала ваш запах – такой приятный, хороший, добрый. Мне кажется, я никогда не уехала бы с вами, если бы не этот чудесный запах. Может, потому она и не открывала глаза, что ей было с вами покойно.

Грифф вздохнул.

– Я был так рад, когда узнал, что у меня родилась девочка.

– Правда? Я думала, мужчины мечтают о сыновьях.

Ее отец хотел сыновей, и так и не смог оправиться от разочарования, когда на свет появились одна за другой две девочки. Он даже отказался давать им девичьи имена. Только по милости священника в записи о рождении появились имена Даниэла и Полина, а не Даниил и Пол.

– Я хотел дочь, – признался Гриффин. – Незаконнорожденному сыну пришлось бы тяжелее в жизни, ведь никогда он не мог бы стать моим наследником. Из-за этого он мог чувствовать свою неполноценность, что разбило бы мне сердце. Но дочь – дело другое. Я бы лелеял ее и баловал. У меня было столько планов. Вы даже представить не можете.

Полина закусила губу.

– Ну почему же… могу.

– Мои мечты касались не только обустройства комнаты. Я уже спланировал, как мы будем отмечать ее дни рождения и выходы в свет, даже нанял для нее няньку и гувернантку.

– Наверное, и школу тоже выбрали?

Гриффин усмехнулся.

– Вы правы – справки наводил.

– Не сомневаюсь. – У Полины полегчало на душе при виде его пусть грустной, но все же улыбки.

Гриффин закрыл глаза.

– Она прожила меньше недели, но именно эта неделя была лучшей в моей жизни. Как так вышло, что боль все еще не отпускает меня?

– Я не стану притворяться, будто понимаю, что делает с нами любовь. – Полина погладила его по волосам. – Сколько дней мы знакомы? Не так уж много. Но я сомневаюсь, что смогу прожить хоть день, не думая о вас, даже если мне суждено прожить до ста лет. Потому что… люблю вас!

От удивления он вскинул брови и уставился на нее.

– Простите, – стушевалась Полина. – Я выбрала не лучшее время для признания.

– А когда бы оно настало, лучшее время?

– Не знаю. – Полина до боли стиснула руки. – Наверное, никогда. Но я не умею скрывать свои чувства и поэтому хочу, чтобы вы знали правду. Я безнадежно в вас влюбилась.

Гриффин провел рукой по волосам.

– Не понимаю, мисс Симмз, как это могло случиться… У нас был договор.

– Не знаю, но случилось. Воксхолл, книжная лавка, поцелуи в вашей библиотеке. Когда я пытаюсь это понять, то возвращаюсь к самому началу. – Она заставила себя посмотреть ему в глаза. – Не знаю, как все началось, но знаю, что это никогда не кончится. Никогда.

– Полина. – Он взял в ладони ее лицо.

– И все же не могу сказать, что мне жаль, что я хотела бы все изменить и не допустить, чтобы это случилось. Я знаю, что мы должны расстаться, и это разбивает мне сердце. Но как бы сильно оно ни болело, я буду знать, что оно у меня есть. – Она слабо улыбнулась. – И все эти неприличные книжки теперь уже не кажутся мне набором бессмысленных фраз.

Лицо Гриффина приняло решительное выражение, и, набрав полную грудь воздуха, он ударил кулаком по крыше кеба, приказывая извозчику остановиться.

– Все. Мы едем домой.

– Потому что вы чувствуете себя несчастным?

– Нет. – «Разве это не очевидно?» – сказал ей его взгляд. – Потому что не привык заниматься любовью в наемных экипажах.

– О!..

Он сгреб ее в объятия и жарким шепотом произнес у самых ее губ:

– Полина, сердце мое, любовь моя. Чтобы воплотить в жизнь все свои фантазии, мне нужна кровать. И время – много-много времени.

Глава 23

Одно несомненно: сколько бы ни старалась герцогиня сделать из нее леди, по натуре своей Полина оставалась деревенской девчонкой-трудягой, поэтому опять проснулась еще до рассвета.

Грифф спал, не размыкая объятий, и слегка посапывал. Голова его покоилась у нее на груди, чуть придавливая своей тяжестью. Будить его Полине не хотелось: после ночных подвигов он заслужил отдых, но слуги уже проснулись и ей пора было уходить.

– Грифф, – прошептала она, взъерошив его кудри, – уже утро.

Он лишь крепче обнял ее, сонно пробормотав:

– Не может быть. Я этого не допущу.

Полина улыбнулась.

– Не думаю, что даже такому герою, как герцог Халфорд, под силу совладать со временем и повернуть его вспять.

– Но можно же попытаться…

Гриффин подмял ее под себя и накрыл их обоих простыней, устроив что-то вроде палатки. Неяркий свет раннего утра проникал сквозь лен золотистой дымкой. Здесь, с ним, в его объятиях Полина перестала тревожиться. Он мог заставить ее забыть обо всем, но лишить слуха не мог даже он. Судя по скрежету, доносившемуся снизу, на первом этаже уже чистили камины – значит, скоро придут и сюда.

– Дверь заперта? – спросила Полина.

– Конечно, – лизнув ее сосок, кивнул Гриффин.

– Вы уверены?

– Совершенно, – сказал он, запустив руку ей между ног.

Полина уперлась ладонью ему в грудь, слегка отстраняя, и попросила:

– Пожалуйста, проверьте. Мне так будет спокойнее.

Он уставился на нее с таким видом, словно не понимал, о чем это она.

– Ладно. Недопустимо, чтобы вы чувствовали себя в опасности в моей постели.

Быстро поцеловав ее в лоб, он встал и направился к двери, а Полина повернулась на бок, наблюдая за ним.

Он шел легким пружинистым шагом, и ей доставляло удовольствие любоваться его мускулистыми икрами, рельефными плечами и спиной. А что до ягодиц… Господь не создал ничего совершеннее с шестого дня творения. Они оказались тугими, округлыми – сплошь мышцы. И когда он шел, на каждой из половинок по очереди появлялись очаровательные ямочки.

Правая, левая, правая…

Гриффин дошел до двери, потряс щеколду и провозгласил:

– Заперто.

И развернулся…

Если вид со спины радовал взгляд, то сказать, что вид спереди ее возбуждал, значит, не сказать ничего. Ошеломленная, Полина воскликнула:

– Подождите! Не двигайтесь.

Гриффин в недоумении остановился.

– Что-то не так?

– Нет, просто… просто я немного слукавила.

Темные брови его грозно насупились.

– В чем именно?

– Я не особенно переживала из-за двери – очень хотелось посмотреть на вас во всей красе, как вы пройдетесь по комнате…

Он расхохотался, отчего мышцы его живота напряглись и стали еще рельефнее.

Полина приподнялась на локте и томно вздохнула.

– Вы… обворожительны. Если, конечно, этим словом уместно охарактеризовать мужчину.

– Вот уж не знаю… Как-то не приходилось делать комплименты обнаженным мужчинам. – Грифф потянул себя за ухо. – Я начинаю себя чувствовать экспонатом Британского музея.

– Вы там смотрелись бы великолепно. – Полина восхищенно поцокала языком. – Как вам удается поддерживать такую форму? Вы аристократ, а мускулатура как у крепкого крестьянского парня.

Он провел рукой по рифленому, словно стиральная доска, и такому же твердому животу.

– Просто веду активный образ жизни. Для меня это важно. Особенно после того как переболел пневмонией. Больше месяца провалялся в постели и чуть не умер. Трудное было время для меня.

Можно себе представить. И не для него одного, но и для всей его семьи. Гриффин был единственным ребенком, и если бы с ним что-то случилось…

Он подтвердил ее мысли.

– Я и так доставлял своим родителям массу неприятностей, но, видите ли, самое меньшее, что я мог для них сделать, – это выжить. Понятно почему? Поэтому, как только оправился от болезни, я стал работать над собой. Делал все, чтобы сила ко мне вернулась. – Гриффин согнул руку в локте, демонстрируя бицепс. – И не только сила, но и чувство равновесия, и реакция. И с тех пор стараюсь не терять форму, хотя последнее время в основном за счет занятий фехтованием.

Полина улыбнулась.

– Все эти тычки вам явно на пользу.

– Фехтование – это не одни лишь «тычки», как вы изволили выразиться. – Он подошел ближе. – Это острота ума и реакция тела. Гибкость. Концентрация. Стратегия.

Что-то в его голосе заставило ее сладко замереть в предвкушении. Взгляд ее скользнул по его животу вниз, к слишком явному свидетельству возбуждения. Он опять хотел ее, и это заставляло ее желать его еще сильнее.

Но и подразнить его тоже хотелось, поэтому Полина подвинулась на середину кровати и промурлыкала:

– Позвольте мне еще полюбоваться вами, возможно, другого шанса не представится.

– Этот раз не будет последним.

Матрас прогнулся под тяжестью его тела, и в тот же миг он оказался на ней, прохладный и твердый, как мрамор, а потом и в ней – вошел в нее одним мощным, долгим толчком.

– Это будет в последний раз, – прошептала Полина.

– Не может этот раз быть последним.

Она обвила его ногами. Он трудился над ней, опираясь на руки, и все время смотрел в глаза. Пристальность этого взгляда завораживала и тревожила. Полина чувствовала себя так, словно вся душа ее вывернулась наружу и в ней не осталось ни одного местечка, ничего, что было бы скрыто от него. Руки ее дрожали, когда она обняла его за плечи.

Он тут же замер в ней, сосредоточенно нахмурившись.

– Что-то не так? – спросила Полина.

– Все так. Я бы не стал ничего в вас менять. Вы – само совершенство.

Сердце ее сжалось. Он снова произнес эту фразу, но вовсе не тогда, когда на ней было роскошное платье и драгоценности, а сейчас… И солнце уже поднялось, залив комнату светом, не оставив никаких покровов.

Чтобы наконец услышать это, когда на ней нет ничего, Полина была готова ждать не только неделю, а всю оставшуюся жизнь.

– Не жалейте меня! Пусть мне будет больно. Я хочу чувствовать вас как можно дольше, – обхватив его руками и приподняв бедра ему навстречу, воскликнула Полина.

Ей не пришлось просить дважды. Он взял жесткий ритм, и груди ее вздрагивали в такт его толчкам. Тела их встречались с громким шлепком.

Он прижался к ней лбом и хрипло прошептал:

– Я не хочу выходить, хочу оставаться глубоко в тебе до самого конца.

Полина испугалась не на шутку:

– Грифф, не надо: риск слишком велик.

– И все же я хочу. Никогда не думал, что снова скажу это, но хочу тебя, всю…

Что он такое говорит? Похоть совсем лишила его разума. Она должна уехать, а он – остаться. Оба совершенно не были подготовлены к возможным последствиям, но в глубине души, вопреки всем доводам разума, Полина хотела того же, что и он. Решение придется принять, и путь к отступлению будет закрыт. Он не сможет вычеркнуть ее из жизни. И с какой радостью однажды она передаст ему из рук в руки крепкого, здорового малыша. Сердце ее млело лишь при одной этой мысли.

Она могла бы сделать его таким счастливым.

Он замер над ней в предельном напряжении, а потом снова начал двигаться. Ритм движений изменился, и Полина поняла, что он близок к развязке, так мощно и часто он вколачивал себя в нее.

– Не останавливай меня! Я не могу тебя отпустить.

– Грифф…

– Возьми меня, – выдохнул он, погружаясь глубоко в нее. – Забери все. Просто люби меня.

– Да. – Волна подхватила ее и вознесла туда, где нет ни мыслей, ни слов. – Да!

И в этот момент с грохотом распахнулась дверь.

Полина завизжала. Он рывком вышел из нее, и она забилась под одеяло, все еще вздрагивая в последних пароксизмах страсти.

О боже!

Грифф, выругавшись, перевернулся на спину и прижал ее к себе, защищая. Она чувствовала, как вздрагивает его все еще твердый, так и не получивший заслуженной награды член.

– Какого дьявола?

В дверях стоял лорд Делакур, демонстративно прикрывая глаза рукой:

– Все еще хуже, чем можно было предположить. Бедные мои глаза.

– Я думала, дверь заперта, – прошептала Полина, вцепившись в натянутое по самый нос одеяло.

– Она и была заперта, – сквозь зубы процедил Грифф.

– Это я взломал дверь, – сообщил Делакур. – Мне пришлось, Халфорд. Дело срочное. Ты знаешь, что эта девица, которую ты так старательно обхаживаешь, демонстрируя всему свету, чертова трактирная подавальщица?

Полину обдало жаром, лицо вспыхнуло от стыда.

Рука Гриффина соскользнула с ее плеча, и она почувствовала, как следом обмяк и опустился его член. Он медленно сел в кровати, растирая лицо ладонями.

– Как вы узнали? – безжизненным голосом спросила Полина.

– Все выяснила Юджиния Хауфнот, и теперь в городе только об этом и говорят.

Могла бы и сама догадаться – от этой семейки добра не жди.

– Веселая у вас была неделя, мисс Симмз, но всему рано или поздно приходит конец. – Делакур прошел в комнату, поднял с пола бриджи Гриффина и бросил на кровать. – В каких только переделках мы не побывали, и я в свое время чуть было не пал жертвой одной-двух охочих до чужих состояний девиц, но чтобы кабацкая девка завалилась в постель к герцогу в его собственной спальне – такого видеть не приходилось!

Гриффин совершенно невозмутимо взял бриджи и, отвернувшись от Полины, облачился в них, вызвав у нее вздох сожаления: «Прощай, самая красивая задница на свете!»

Вот все и закончилось. Она знала, что блаженству не длиться вечно, но такого убийственного конца не предвидела.

Ей хотелось провалиться сквозь землю.

– Хоть одно радует: никто не ожидает, что ты женишься на этой девице, – продолжал между тем Делакур. – Ходят слухи, что это твоя очередная шалость, странная причуда, так что подбрось ей немного деньжат да отошли подальше. Надеюсь, ты был достаточно осторожен и не обрюхатил ее. Вероятно, она скрыла от тебя этот факт, но знай: у нее в роду есть умственно отсталые.

Гриффин, который в этот момент как раз застегивал пуговицы на штанах, оставил свое занятие, поднял на Делакура глаза и самым будничным тоном произнес:

– Дел, мне понадобится десять секунд, чтобы застегнуть штаны. Ровно столько времени у тебя есть, чтобы сбежать, если хочешь остаться в живых.

Делакур покачал головой.

– Никуда я не уйду, пока не буду уверен, что эта…

– Все. Беги. – Грифф застегнул последнюю пуговицу, расправил плечи и встряхнул руками. Лицо его было мрачнее тучи. – Я не шучу, Дел. Итак…

Судя по выражению лица, тот не воспринял сказанное всерьез.

– Да брось, Халфорд, ты же…

Договорить он не успел – кулак Гриффина вышиб из него дух.

– Так убедительнее?

Дел согнулся пополам, глаза его едва не вылезли из орбит, из горла вырывался лишь хриплый свист и стон, что-то вроде «о Господи»…

– Вот это верно – молись. – Следующий удар пришелся Делу в челюсть.

Осознав наконец, что тактическое преимущество на стороне Гриффина, Дел, спотыкаясь, выбрался в коридор.

– Не пори горячку, Грифф. Остановись и подумай. У нас договор, помнишь? Я пытаюсь быть тебе другом. Хочу спасти, вызволить из капкана, избавить от еще более громкого скандала.

– Лучше себя спасай.

Они перешли в салон, где столько раз вместе начинали день со шпагами в руках. Только на этот раз оружие будет не учебным, с затупленными концами, а самым настоящим, боевым.

Грифф взял с подставки короткую шпагу.

– Я кое-что хочу сказать тебе, Делакур. Все эти годы мы были идеальными спарринг-партнерами друг для друга, потому что одинаково хорошо владеем оружием. Ты ведь так думаешь? Так вот: я никогда не сражался в полную силу.

Как только Делакур вооружился, Грифф пошел в атаку и уже через несколько секунд прижал соперника к стене, коснувшись клинком его щеки. На лице Дела выступили капельки крови, но Грифф лишь усмехнулся:

– Ах какая неприятность: может остаться шрам!

– Женщины обожают мужчин со шрамами, так что меня это не остановит, – парировал Дел. – Впрочем, у кабацких девок, возможно, иные предпочтения.

– Ты падаль, а она не кабацкая девка и никогда ею не будет.

– Ты хочешь сказать, что знал? – Молниеносно развернувшись, Дел ударил Гриффина в грудь ногой, отчего тот слегка попятился.

Впрочем, Гриффин быстро собрался и обрел равновесие, хотя и Дел успел занять оборону.

– Подожди-ка… Ты, случаем… Не может быть! Ты что, любишь эту девку?

Грифф покачал головой, но не потому, что отмел предположение Делакура. «Любовь» – слишком узкое понятие, чтобы вместить все, что он чувствовал. Только что они были вместе. Он никогда не думал, что снова сможет почувствовать то, что чувствовал благодаря ей. Возможно, он поступает нелогично, зато в соответствии с чувствами. Она заставила его дышать полной грудью, вселила в него надежду, а это дорогого стоит.

Он был ходячим мертвецом. Она вернула его к жизни.

– Я умру ради нее, – медленно проговорил Грифф. – И убью ради нее. А все остальное тебя не касается.

– Черт меня подери! А ты ведь действительно ее любишь. – Дел пригнулся, парируя яростный выпад. – О, как это все усложняет! Так на что же ты рассчитываешь? Собираешься сделать ее своей содержанкой?

– Ответ неверный.

– Ну не собираешься же ты на ней жениться! – Делакур рассмеялся. – А что, было бы круто! Могу представить себе заголовки в газетах: «Герцогиня из трактира»…

Клинки встретились с грозным звоном, но Грифф мощным толчком отвел руку соперника и приставил острие к его горлу.

– Я думаю, завтра главной новостью во всех газетах будет смерть лорда Делакура.

Еще мгновение, и…

– Грифф! Не надо!

Глава 24

Полина, наскоро облачившись во вчерашнее платье, бросилась в салон.

– Остановитесь! Вы же давние друзья – зачем делать ему еще больнее!

– О, я намерен сделать ему больно, – не дрогнувшим голосом возразил Грифф. – Очень, очень больно!..

Что ж, есть за что. Полина и сама не могла отрицать, что испытала определенного рода извращенное удовольствие, глядя, как корчится Делакур. Но всему есть предел.

– Грифф, пожалуйста. – Полина не без опаски приблизилась к мужчинам. – Его жизнь не стоит и десятой доли вашей жизни. Подумайте о матери – вы же не хотите, чтобы она все это увидела. Но если и это вас не останавливает, подумайте о слугах, только представьте, сколько им придется убирать!

– Ты слышишь, Дел? Эта презренная подавальщица вступилась за тебя. Женщина, которую ты оскорбил, умоляет меня проявить милосердие. Думаю, тебе стоит ее поблагодарить, причем немедленно.

Делакур нервно откашлялся и процедил:

– Спасибо… вам.

– Благодарю вас, мисс Симмз, – поправил его Грифф. – И скажи это так, чтобы я поверил в твою искренность.

– Благодарю вас, мисс Симмз. Я обязан вам жизнью.

Грифф втянул носом воздух, медленно выдохнул и, выдержав паузу, отступил, после чего обе шпаги со звоном упали на пол.

Делакур опустился на пол, пытаясь выровнять дыхание, еще не вполне уверовав в свое спасение. Полина с удовольствием последовала бы его примеру: ее тоже ноги едва держали.

– Когда увидишь ее в следующий раз, – назидательно произнес Грифф, сопроводив свои слова пинком, – поприветствуешь ее со всем уважением и обращаться к ней будешь так, как положено: «ваша светлость, герцогиня Халфорд».

Полина едва удержалась на подкосившихся ногах, не в силах поверить услышанному.

– Что ты сказал? – воскликнул Делакур. – Халфорд, ты не можешь! У нас же договор…

– Да перестань ты твердить мне об этом дурацком пакте! Нам было по девятнадцать лет, и в то время ночная охота за куропатками тоже казалась очень увлекательной.

Грифф подошел к Полине и взял за руки.

– Я не могу позволить вам уехать.

Полина решительно покачала головой.

– Нет-нет, я должна вернуться, потому что обещала сестре.

– Я позабочусь о ней… о вас обеих. И всегда буду заботиться. С этого момента и впредь вам никогда не придется работать, не о чем будет тревожиться, некого и нечего бояться. Обещаю. Слово герцога Халфорда!

О боже!

– Но вам придется остаться. Если покинете меня сегодня, то сплетники будут торжествовать победу. – Он нежно погладил ее по руке. – Все должно быть надлежащим образом оформлено сегодня же. Мы поженимся.

– Сегодня? Вы, верно, сошли с ума!

– Я знаю, о чем говорю. Мало кому в Англии удалось бы получить специальное разрешение за столь короткий срок, но я смогу. Уже сегодня вечером вы появитесь в обществе в качестве герцогини Халфорд. Никто не посмеет устроить вам бойкот на основании каких-то там сплетен или скандальных статей в газетах. Вы красивы, умны и великодушны, знаете наизусть целую книгу про этикет, так что сегодня мы покажем всем, кто есть кто. Вы с этим прекрасно справитесь.

Полине очень хотелось ему верить, но как, если отношение к ней даже его лучшего друга – теперь бывшего – убеждало в обратном?

– Она никогда не станет одной из нас, – заметил Делакур. – Даже если ты на ней женишься. Ты и сам это знаешь, Халфорд. Будь честен перед собой и будь честен с ней. Скандал неизбежен. И после скандала такого масштаба у тебя не останется никаких связей в обществе. Мне не доставляет удовольствия говорить тебе это, но я делаю это только по дружбе.

– Ты мне больше не друг, – процедил Гриффин. – Убирайся. И молись, чтобы я не прислал к тебе секунданта.

Делакур с трудом поднялся на ноги.

– Твой секундант я. И другого нет.

«Видите? – хотелось воскликнуть Полине. – Уже началось!» Возможно, утрата такого «друга», как Делакур, не столь уж велика, но она не станет единственной. Она не хотела, чтобы от Гриффина отвернулись все его друзья.

Что касается ее самой, то на вопрос, остаться с ним или нет, ответ однозначный. Она должна вернуться домой, иначе Даниэла решит, что ее предали и бросили. И этого Полина никогда себе не простит. Она поклялась, что больше не заставит сестру страдать.

Так что следовало положить конец этому фарсу, причем прямо сейчас: решительно и твердо. Она набрала в груди побольше воздуха, но в этот момент в салон буквально ворвалась герцогиня. На ней было платье из серого шелка, а на шее переливалось колье из сапфиров и бриллиантов. Зорким взглядом окинув присутствующих, она спросила:

– Что здесь происходит, хотела бы я знать? Гриффин, я требую объяснений.

– Делакур – негодяй, а я люблю Полину.

– Ну, – после недолгой паузы заметила герцогиня, – ни то ни другое для меня не новость. И тем не менее это не объясняет, почему салон пребывает в таком состоянии.

Грифф, не обращая внимания на слова матери, смотрел на Полину.

– Я намерен на ней жениться.

– Нет, ваша светлость, – также не отрывая от него взгляда, возразила Полина. – Он на мне не женится.

Герцогиня приподняла бровь.

– Значит ли это, что мой голос – решающий?

– Нет, – одновременно сказали Гриффин и Полина.

Кажется, это произнесенное в унисон «нет» не убедило герцогиню, и она многозначительно заметила:

– Поживем – увидим.

Полина оттащила герцога в сторону и прошептала:

– Грифф, этому не бывать.

– Почему?

– Сколько раз я должна указывать на очевидное? Вы герцог, а я служанка.

– Вы больше не служанка, а сегодня вечером предстанете герцогиней, красивой женщиной, которая знает себе цену. И я буду рядом с вами, счастливый и гордый.

– Но чем тут гордиться – притворством?

– Я не прошу вас об этом.

– Нет, просите. – Голос ее дрогнул. – Вы говорили, что я для вас кое-что значу: сказали, что я само совершенство и что вы не стали бы во мне ничего менять, даже если бы могли.

– Да, но…

– Но что? Вы ведь не собираетесь всему лондонскому высшему свету признаваться в том, что любите служанку из провинции, дочь безграмотного крестьянина, у которой сестра умственно отсталая?

Он не ответил. И это молчание было красноречивее любых слов.

– Нет. Вы хотите нарядить меня в роскошный наряд, прикрыть, как щитом, своим именем и сделать вид, что той подавальщицы из трактира, о которой все говорят, попросту не существует. Как будто вы стыдитесь меня. – Полина прижала руку к груди. – Я не могу скрывать правду.

– Я не прошу вас лицемерить, – теряя терпение, заговорил Гриффин, – а хочу, чтобы у вас была та жизнь, которой вы достойны, именно вы, такая, какая есть. – Да и не были вы обычной служанкой! Вы знаете наизусть не только любимые стихи, но и целую книгу по этикету. Вас не сломила жестокость, вы мечтаете и строите планы на будущее. И все потому, что в глубине души вы всегда знали, что достойны лучшей жизни. Я увидел в вас эту глубину в первый же день и не понимаю, почему вы не хотите, чтобы и остальные увидели в вас то же.

– Вы упрекаете меня в том, что я что-то утаиваю? Вы, с вашей запертой комнатой наверху?

Кровь отхлынула у него от лица. Быстро взглянув на мать, он едва слышно произнес:

– Это не имеет никакого отношения к…

– Еще как имеет! – Полина отступила на шаг к стене. – Вы просите, чтобы я доверилась вам, чтобы поверила в вашу любовь. Поверила, что вы никогда не станете меня стыдиться из-за моего низкого происхождения, из-за моей родни. Но как я могу верить вашим обещаниям, если даже собственной матери вы не хотите рассказать о ней?

Герцогиня шагнула к сыну.

– Гриффин, о чем она?

– Ни о чем.

Полина едва не вскрикнула.

– Да как вы можете!..

Если бы взглядом можно было прожечь, то Полина превратилась бы в пепел.

– Вы дали мне слово. Вы обещали. Прекратите это немедленно, или я никогда больше не смогу вам доверять!

Да, Полина испытала укол совести: слово ему она действительно дала и сейчас толкала его к опасной грани, но кто-то должен был это сделать. Сегодня последний день, когда ему еще можно помочь. Завтра будет поздно.

– Вы не рассказали ни одной живой душе о ее существовании, Грифф. А потом она умерла и сердце ваше разбилось на тысячу мелких осколков, но вы все равно никому ничего не сказали. Как могу я поверить, что вы защитите нас с сестрой? Откуда мне знать, что и Даниэлу не запрут где-нибудь, с глаз долой?

– Как вы смеете говорить, что я ее стыжусь?

– Тогда докажите мою неправоту! Ради бога, Гриффин! Любовь не должна быть постыдной тайной. Вы дали ей имя, но ни разу его не упомянули.

Глаза его метали молнии.

– Вы ее любили?

– Вы знаете, что любил! И сейчас люблю.

Полина едва не выкрикнула:

– Тогда скажите, как ее зовут.

– Мэри! – гневно повысил голос Гриффин, и эхо повторило это имя.

Полина молча впитывала его гнев, потому что знала: он никогда ей этого не простит, – но теперь хотя бы появилась надежда, что когда-нибудь, пусть не скоро, он исцелится.

– Ее звали Мэри, – повторил Грифф. – Мэри Анабел Йорк. Она родилась четырнадцатого октября прошлого года и умерла неделю спустя. Она прожила всего шесть дней, и я любил ее больше жизни. Вот так, черт побери!

Он отвернулся от Полины и в сердцах ударил кулаком по столу, а герцогиня подавила готовый вырваться крик, прижав ладонь к губам.

Полина бросилась к ней, испугавшись, что она не выдержит потрясения и упадет в обморок, и усадила в кресло. Она вновь и вновь повторяла слова сожаления и утешения, но сколько бы ни извинялась, что бы ни говорила, было ясно, что словами тут не помочь.

– Простите меня. Я так сильно привязалась к вам обоим, и мне ясно как день, что вы очень любите друг друга. Любите, но причиняете один другому боль. Прошу вас, поговорите. Вы можете возненавидеть меня, но вы нужны друг другу.

Гриффин с каменным лицом смотрел в окно.

– Я прикажу подать экипаж. Собирайте вещи и уезжайте. Немедленно.

– Я не хотела, чтобы все закончилось вот так, и надеялась, что мы расстанемся…

– Друзьями? – Грифф побарабанил пальцем по стеклу. – Если вы не верите, что я готов был все изменить, все бросить, перевернуть небо и землю ради того, чтобы удержать возле себя ту, кого люблю, даже если у нас была всего неделя? Тогда вы совсем меня не знаете. – Он пригвоздил ее к месту полным ледяного презрения взглядом. – Кажется, я заблуждался насчет вас.

Полина, попятившись, выбежала из салона и, не помня себя, бросилась по коридору в холл, но герцогиня окликнула ее:

– Стойте! Подождите…

Она лишь прибавила ходу. Что здесь еще можно сказать? Ничего бы все равно не изменилось.

Добежав до входной двери, Полина распахнула ее и застыла на пороге, буквально оглушенная ревом толпы.

О боже! Вся площадь перед домом была запружена каретами и народом. И каждый, рискуя свернуть шею, пытался заглянуть в дверной проем, чтобы посмотреть на нее, как видно. Лорд Делакур не преувеличивал: слух о ней ураганом пронесся по Лондону, и сейчас весь город собрался возле дома Халфордов.

– Вот она! Это она!

– Мисс Симмз! Это правда, что вы подавальщица?

– Пять фунтов за интервью!

Полина растерялась: вернуться в дом она не могла, не в силах взглянуть Гриффину в глаза, но и заряженная нездоровым любопытством толпа пугала не меньше. Даже если бы ее не разорвали на части, куда бы она пошла – без денег, практически без одежды, даже без обуви…

– Полина! – сквозь гул толпы прорвался вдруг знакомый голос. – Полина, это я, Сюзанна.

Приложив ладонь козырьком ко лбу, Полина отыскала в толпе леди Райклиф, хотя и не сразу. Та дружески махала ей затянутой в перчатку рукой, да и ярко-рыжий ореол вокруг головы мог принадлежать только одной женщине в Англии.

Пока Полина продиралась сквозь толпу к той единственной, что не испугалась ей выказать поддержку, ее хватали за одежду, пытались заглянуть в лицо. Сюзанна, прокладывая себе дорогу локтями, тоже медленно, но верно продвигалась ей навстречу.

– О, леди Райклиф, не знаю даже, как… – зарыдала Полина, когда они наконец встретились, и в смятении зажала рукой рот ладонью.

Сюзанна обняла ее за плечи.

– Все в порядке, дорогая. Мы сейчас же едем домой. Вместе.

Глава 25

Укрывшись от любопытных глаз в гостиной леди Райклиф, Полина постепенно приходила в себя. Сюзанна – именно так она попросила обращаться к ней – гостье подала вторую чашку чая, заметив:

– Ну и неделя у вас выдалась, дорогая.

Полина смотрела на ароматный напиток в тонкой фарфоровой чашке, дивясь превратностям судьбы. Как причудливо все переплелось в этом мире! Совсем недавно она подавала чай знатным дамам в «Быке и цветке», а теперь вот сама леди Райклиф потчует подавальщицу из трактира.

– Да, скучной ее не назовешь.

Ее невеселая исповедь заняла часа два, не меньше. Разумеется, Полина рассказала леди Райклиф не все – кое-какие пикантные подробности обошла молчанием. И о дочери Гриффина тоже ничего говорить не стала, верная данному слову.

– Я знала, что Халфорд – негодяй, – безапелляционно заявила леди Пейн, которая также настояла на том, чтобы Полина звала ее просто Минервой, взяв с блюда очередное пирожное.

– Вы ошибаетесь, – возразила Полина. – Он хороший… нет, прекрасный человек.

И этого «прекрасного человека» она предала. Стоило Полине закрыть глаза, как перед ее внутренним взором вставало его лицо, его полный ледяного презрения взгляд. Это воспоминание будет преследовать ее вечно, не давая забыть ни на мгновение, как она перед ним виновата. Возможно, не стоило так далеко заходить, но ей очень хотелось ему помочь…

И кроме того, она боялась не за него, за себя.

– Он действительно предложил вам стать его женой? – уточнила леди Райклиф.

Полина кивнула.

– И вы отказались?

– Должно быть, вы считаете меня дурой.

– Вы не дура. – Сюзанна, желая приободрить, пожала ей руку.

Нет, дурой Полина не была и сама это знала, а вот трусихой – да: запаниковав, оттолкнула Гриффина.

То, что он предлагал, казалось безумием. Пожениться? Чтобы она стала настоящей герцогиней? Элегантной дамой, предметом восхищения сливок столичного бомонда? Этому никогда не бывать. И толпа, что собралась возле дома Халфордов, это знала. Полина надолго запомнит, как ее хватали за одежду, как кричали ей в уши оскорбления все эти люди.

Грифф мог утверждать, что ему нет дела до сплетен, но это легко говорить. Он, герцог, никогда не был предметом насмешек и не знал, что такое занимать самую последнюю ступеньку на социальной лестнице, а если бы Полина попыталась жить в его мире, то ей пришлось бы встать как раз на это место. Навсегда. Без надежд на продвижение. Даже если бы у нее самой хватило стойкости всю жизнь сносить насмешки и колкости, то подвергать такой пытке Даниэлу она не имела права.

– Вы правильно сделали, что отказали ему, – заключила Минерва, – но мы не можем допустить, чтобы все закончилось именно так.

«Мы»?

К чему это им? Спасибо и на том, что не оставили на растерзание толпе и дали возможность перевести дух перед возвращением домой. Если бы помогли еще и добраться до Спиндл-Коув, она была бы им несказанно благодарна.

– Сегодня вечером бал, – сообщила Минерва, поправляя очки. – Вы должны там обязательно присутствовать.

– Зачем? Герцог там едва ли будет.

– И что с того? При чем тут герцог? Вы должны доказать всем этим сплетникам и сплетницам, что они вам нипочем, а также себе, что способны на это.

Легко сказать. А способна ли она на такой шаг?

Полина покачала головой. Как-то в Спиндл-Коув, обслуживая посетительниц в «Быке и цветке», сама того не желая, она оказалась на лекции. Шарлотта Хайвуд рассказывала о подводных пещерах и гигантских ящерицах, живших в допотопные времена. Так вот, проще было бы отыскать этих доисторических монстров в Спиндл-Коув, чем утереть нос лондонскому бомонду.

– Я не могу, – созналась Полина. – Я не знаю, как туда добираться. И потом, мне нечего надеть.

– О, это все решаемо. Мы обо всем позаботимся, – сказала Минерва, и они с Сюзанной ударили по рукам в знак согласия. – Все, что требуется от вас, это набраться мужества. Мы вас поддержим. Леди из Спиндл-Коув должны держаться друг за друга.

– Но я не леди…

– Это совершенно не важно, – заметила Сюзанна. – А кроме того, я не верю, что вы были простой служанкой.

У Полины потеплело на душе. Она действительно отличалась от других девушек, зарабатывавших себе на хлеб в заведениях вроде «Быка и цветка». Видимо, это бросилось в глаза не одному Гриффину. Разумеется, она не дотягивала до стандартов леди Хауфнот и иже с ней и уж тем более до стандартов герцогини, но ни Сюзанна, ни Минерва, ни другие барышни, сбегавшие в Спиндл-Коув, спасаясь от гонений света, не отвечали вышеперечисленным стандартам.

С ними, с Сюзанной и Минервой, Полина чувствовала себя легко и свободно: она была своей для них, а они – для нее. С непреложной уверенностью она теперь осознавала, что нашла свое место в жизни. Оно в собственной уютной, чудесно пахнущей кожей и переплетным клеем библиотеке, которая станет тем местом, где любая из девушек, потерявшихся в этом неприветливом и сложном мире, сможет найти свою тихую гавань.

Книги станут ее друзьями и советчиками, и еще рядом с ней будет сестра, единственный человек, который любит ее всем сердцем, не стыдясь, не ставя ей условий. И такую любовь не купишь ни за какие деньги, даже если твое состояние – четвертое по величине во всей Англии.

– Я хочу уехать домой, – сказала Полина. – Как можно быстрее.

– Вначале на бал, а потом домой, – не согласилась Минерва.

Полина покачала головой.

– Мне необходимо быть в Спиндл-Коув завтра – я обещала сестре.

– Но одно другому не мешает. Самый быстрый способ добраться до Спиндл-Коув – это почтовый дилижанс. А он, насколько мне известно, выезжает из Лондона не раньше полуночи. Я права, Сюзанна?

– Полагаю, да, – откликнулась леди Райклиф. – Полина, если вы побудете на балу хотя бы пару часов, мы все равно успеем доставить вас к дилижансу вовремя.

Полина пребывала в нерешительности.

– Миледи? – В комнату с виноватым видом вошла горничная. – Прошу прощения, но к мисс Симмз посетитель.

У Полины сердце затрепетало как пойманная птица.

– Если это герцог, я…

Горничная совсем растерялась.

– Герцог?.. Нет, мадам. Вас спрашивает леди. И она принесла много всяких коробок и свертков.

– Мисс Симмз, это я.

Полина поднялась с кресла.

– Флора, что вы тут делаете?

Девушка опустила глаза и, не зная, куда деть свои мешки и свертки, сказала:

– Они… они меня уволили.

– Уволили? О нет! За что?

– Я сама виновата. Ее светлость выгнала меня, отказавшись давать рекомендации, так что теперь мне не найти места. Вот я и подумала: если подготовлю вас к сегодняшнему балу так, чтобы всех ослепила ваша красота, и это попадет в газеты, то, возможно, меня кто-нибудь захочет взять на работу. Прошу вас, мисс Симмз, окажите мне услугу.

– Флора, я бы рада помочь, но не знаю как. Может, вам лучше обратиться к леди Райклиф или леди Пейн…

Горничная покачала головой.

– Это должны быть только вы, потому что все внимание будет приковано к вам, мисс Симмз. Вы немало потрудились на этой неделе, как и мы все. И потом, это платье… оно сшито для вас и больше никому не подойдет.

С этими словами девушка достала из самой большой коробки необыкновенной красоты серебристое платье.

Полина, не в силах вымолвить ни слова, потрясенно уставилась на наряд.

Платье с завышенной талией и струящимися юбками, изящным маленьким лифом и корсетом из китового уса и рукавами-фонариками казалось соткано из воздуха, переливалось и мерцало. При ближайшем рассмотрении оказалось, что тонкая прозрачная ткань поверх серебристого атласа искусно расшита крохотными кристаллами. Это платье по праву можно было назвать произведением искусства.

– О, Полина, – выдохнула Сюзанна, – любой мужчина, увидев вас в этом наряде, непременно падет к вашим ногам, а если нет…

– Пусть тогда съест собственную шляпу, – закончила за нее Минерва, злорадно потирая руки. – Сделайте то, о чем вас просят, Полина: отомстите за всех отвергнутых женщин, за всех, кем пренебрегли, над кем глумились. Это ваш шанс совершить по-настоящему добрый поступок – не упустите его.

Полина благоговейно коснулась мерцающей ткани. Ей незачем и некому доказывать свою значимость, не нужен и роскошный гардероб или богатство, приличествующие герцогине, но появиться на людях в этом платье она должна хотя бы раз, ведь оно было сшито для нее.

– Хорошо, – наконец сдалась Полина. – Будь по-вашему.

– Один момент, – сказала Сюзанна. – Мы станем делиться задуманным с мужьями?

– Нет, ни в коем случае! – заявила Минерва. – А то Колин присвоит всю славу себе. Пусть это будет наша с вами победа, и ничья больше. Мы всем покажем, на что способны леди из Спиндл-Коув.

Полина не чувствовала особой уверенности, что их предприятие ждет успех, и, по правде говоря, сильно сомневалась, что даже в этом платье не будет смотреться в столь изысканном обществе белой вороной, но зато после бала можно уехать домой с гордо поднятой головой. Никто не посмеет тогда сказать, что она испугалась.

– Коринфские капители. – Отчего эти два слова сорвались у нее с языка, она и сама не поняла, глядя на роскошную колоннаду перед фасадом резиденции принца-регента.

– Что-что, Полина?

– Верхние части вон тех колонн. Это коринфские капители.

За эту неполную неделю в Лондоне Полина успела забить голову самыми разными сведениями в поразительно широком ассортименте. Увы, чему она так и не научилась – так это искусству скрывать тревогу и волнение. Впрочем, глядя на Сюзанну и Минерву, она могла утешиться тем, что эти леди тоже не слишком преуспели в этой науке. По всему было видно, что они сильно нервничают.

– Балы не наша стихия, – призналась Минерва. – Наверное, стоило вас об этом заранее предупредить.

– Ничего страшного, – попыталась успокоить ее Сюзанна. – Мы все время будем держаться вместе.

Пока они втроем медленно продвигались к парадному входу, Сюзанна, самая высокая из них, вытягивая шею, пыталась рассмотреть за головами тех, кто шел впереди, что происходит у входа.

– Вот черт, они просят каждого назвать имя и сверяются со списком.

Плохие новости. Полина знала, что в начале недели она была в списке, но после сегодняшних событий ее наверняка вычеркнули. Или, возможно, внесли в другой список – тех, кого нельзя впускать ни в коем случае.

– Вы могли бы назваться чужим именем, – предложила Минерва. – Например моим. Я не стану возражать. Все подумают, что своему чудесному преображению я обязана тем, что решила вдруг снять очки.

– Нет, – с улыбкой ответила Полина. – Вы очень добры, но я не могу принять ваше предложение. Или я буду самой собой, или не буду вовсе.

Вместо того чтобы двигаться в очереди вместе со всеми, Полина решила приотстать. Ей не хотелось, чтобы на леди Райклиф и леди Пейн пала тень ее скандала. Они привезли ее сюда, но за последствия она ответит сама, не навлекая беду на других.

Не может быть, чтобы в бальный зал можно было попасть лишь с парадного входа. Должен быть и другой вход, для прислуги. Вот им она и воспользуется. В конце концов, она была и оставалась прислугой.

Проведя украдкой рекогносцировку на местности, Полина нашла заветную дверь и, открыв ее, оказалась в узком длинном коридоре. Пройдя мимо помещения, где, судя по жару и звукам, оттуда доносившимся, располагалась дворцовая кухня, она увидела лакея с подносом, наполненным пустыми бокалами, и поняла, что должна идти туда, откуда он пришел.

Дойдя до лестничного пролета, Полина остановилась и прислушалась. Сверху раздавалась музыка. Полина поднялась на этаж выше, свернула по коридору направо, потом еще раз направо…

И едва не столкнулась с нарядно одетым джентльменом.

– Простите, – сказала она скороговоркой. – Я…

Переведя взгляд с начищенных сапог на лицо господина, она едва не вскрикнула.

«Вот блин!»

Безупречно подогнанный по фигуре фрак. Белые перчатки. Свежий багровый рубец на левой щеке.

– Лорд Делакур.

Грифф был прав – шрам скорее всего останется у него на всю жизнь.

Вот и поделом ему.

– Я знал, что увижу вас здесь.

– Прошу прощения…

Полина попыталась проскочить мимо, но Делакур успел схватить ее за руку.

– Я не позволю вам осуществить задуманное. Мы с Халфордом всю жизнь знакомы, и я знаю, что ему на пользу, а что во вред, даже если он сам этого не знает.

Сердце ее подпрыгнуло. Стало быть, Гриффин тоже здесь?

– Пустите меня!

Делакур не внушал ей страха, хотя был мужчиной крупным и неслабым. И, что еще важнее, он здесь, в отличие от нее, в своей стихии, а значит, друзей на этом балу у него никак не меньше сотни, не то что у нее – раз-два и обчелся.

В честном бою его не одолеть, и если она не придумает, как его перехитрить, то на бал ей не попасть никогда. Как, впрочем, и на дилижанс.

– Чего вам надо? Денег? – Делакур отпустил ее руку и, достав из нагрудного кармана банкноту в пять фунтов, помахал ею у нее перед носом. – Так возьмите их и убирайтесь. Воспользуйтесь выходом для прислуги – вам, подавальщице из трактира, здесь не место.

Щеки Полины вспыхнули. Кто он такой, чтобы указывать, где ее место? И вот уже она видела перед собой не Делакура, а отца, когда тот вырывал у нее из рук ее сокровище – книгу, раздобытую в трактире. Делакур олицетворял все те двери, что с шумом захлопывались перед ее носом, потому что таким, как она, там не место.

Ей захотелось огрызнуться, чем-нибудь в него швырнуть, плюнуть в лицо.

Но ситуация требовала от нее иного.

Гордо расправив плечи, она окинула его долгим взглядом, наполненным до краев ледяным презрением, и с превосходной дикцией произнесла:

– Идите к черту!

И пока Делакур приходил в себя, проскользнула мимо него и оказалась в ярко освещенном вестибюле дворца, среди толпы гостей, собравшейся у входа в бальный зал. Полина решила не искушать судьбу и действовать быстро, пока не пропал запал. Конечно, лезть вперед, в обход очереди, не слишком вежливо, но весь город уже знал, что она не леди, и уронить себя в глазах этих высокородных господ еще ниже она все равно бы не смогла.

Полина назвала себя мажордому, и он громко объявил:

– Мисс Симмз из Суссекса.

Повисла гробовая тишина, если не брать в расчет громкий стук ее сердца. Руки Полины дрожали, и, чтобы скрыть дрожь, она стиснула их в кулаки, прижав к бокам.

«Дыши ровно!» – приказала она себе.

А затем: «Иди!»

Полина вспомнила про воображаемый канат, привязанный к пупку, и он тут же потянул ее за собой, вниз по широким ступеням короткой лестницы. Она шла, и платье ее, отражая свет сотен свечей и ламп, отбрасывало мерцающие блики во все стороны.

Войдя в зал, Полина поспешила укрыться за раскидистой пальмой в горшке, выискивая знакомые лица в толпе. Где же Минерва и Сюзанна? Да, она приняла решение пройти сквозь неминуемый позор в одиночестве, но сейчас отчего-то мужество ее покинуло.

И тогда… она увидела Гриффа, шагавшего прямо к ней: высокого, подтянутого, в безупречно сидящем черном фраке. С насмешливым блеском в глазах.

Ох уж этот трепет!.. Сейчас она уже не была уверена, что сможет дать объяснение этим ощущениям.

– Я не знала, что вы здесь будете, хотя и надеялась, – задыхаясь от волнения, произнесла Полина. – Мне необходимо было увидеть вас еще раз, сказать, что я виновата. Вы были правы: я испугалась. Боюсь и сейчас, если честно. Не уверена, что смогу сделать то, что должна. Но если вы…

Закончить ей он не дал:

– Вам не следует здесь находиться.

Полину охватил ужас. Для нее мнение всех этих людей не имело особого значения: пусть себе перешептываются, пусть сторонятся ее, пусть даже устроят ей бойкот, – но если даже Грифф…

Но он вовсе не отвернулся от нее, а, взяв под руку, уже иным, более мягким тоном повторил:

– Вам не следует здесь находиться. Самая красивая женщина в этом зале не должна прятаться в углу за пальмой. Выходите. Или окажется, что Флора зря старалась.

Полина в растерянности подняла на него глаза.

– Так это вы все устроили: послали ко мне Флору. И платье. Вы ее не уволили…

Гриффин чуть заметно усмехнулся.

– Вы не пришли бы сюда, попроси об этом я.

Полина ожидала чего угодно, но только не этого.

– Я думала, вы сердитесь на меня.

– Я был в гневе, признаю. Примерно… минут десять. Возможно, даже пятнадцать. А потом пришел в себя. – Грифф потянул ее за собой, вынуждая покинуть убежище. – Пойдемте. Уговор есть уговор: вам надлежит исполнить то, что обещали, а я должен вас кое-кому представить в полном соответствии с протоколом.

«Только не принцу-регенту!» – беззвучно взмолилась Полина.

Но на деле все вышло еще хуже,

Гриффин подвел ее к семейке Хауфнот, хотя все три леди: мать и обе дочери, – одинаково презрительно поджав губы, демонстративно смотрели в сторону.

Что за игру затеял Грифф на этот раз?

– Леди Хауфнот, – с поклоном поздоровался герцог, вынудив матрону обернуться. – Какое счастливое совпадение! Я знаю, что вы мечтали продолжить знакомство с мисс Симмз, и вот она здесь.

На обильно припудренной физиономии леди презрение сменилось ужасом, и, запинаясь, она пробормотала:

– Я не думаю…

– Но случай нам представился прямо-таки идеальный. Лучшего места и времени не найти, вы согласны? Скажу вам больше. – Он взял из рук остолбеневшей матери семейства миниатюрную книжечку для записи танцев и ангажементов и, воспользовавшись вложенным в обложку миниатюрным карандашом, начал писать и говорить одновременно: – Позвольте мне записать ключевые подробности, чтобы в завтрашних скандальных газетенках ничего не напутали. Мисс Симмз родилась в Спиндл-Коув, очаровательном городке в Суссексе. Ее отец – фермер, владеющий тридцатью акрами земли и скотиной. О поголовье стада сообщить, увы, ничего не могу.

Полина в изумлении наблюдала, как Гриффин поверяет записной книжке леди Хауфнот едва ли не всю историю их с ним отношений, начиная с момента, как он оказался в Спиндл-Коув, не утаивая роли его собственной матери во всем произошедшем. Сообщил он и о том, как выглядела Полина при их первой встрече: чумазая, обсыпанная сахаром. О посещении коттеджа и встрече с родителями Полины он тоже поведал, как и о последовавшей за этим визитом сделке. Гриффин говорил простым языком, не опускаясь до сарказма, а кое-какие важные моменты все же решил подчеркнуть: «Бык и цветок»… тридцать акров… тысяча фунтов.

– Теперь вы понимаете, – закончив, добавил герцог, – что я привез мисс Симмз в Лондон, дабы досадить своей матери и отбить у нее всякое желание пытаться меня женить. Мисс Симмз по условию нашего договора должна была стать всеобщим посмешищем, шутихой, анекдотом, над которым будут хохотать еще долго и после ее отъезда.

Одна из дочерей леди Хауфнот захихикала, и мать шлепнула ее по запястью сложенным веером.

– Нет-нет, – возразил Гриффин. – Смейтесь на здоровье, прошу вас. Право же, это так смешно. Подавальщица из трактира, которой дает уроки сама герцогиня! Вы можете себе такое представить? Но главной изюминкой были занятия по исправлению дикции. Матушка что есть сил билась над звуком «х».

– Правда? – Леди Хауфнот скептически вскинула бровь. – Не думаю, что ее протеже особенно продвинулась в обучении.

– О, напротив. Прогресс весьма заметный. Покажите им, мисс Симмз.

Полина плотоядно улыбнулась и протараторила.

– Хавронья, хайло, халда, хамка!

Затем, гордо оглядев присутствующих и повернувшись к Гриффину, она как ни в чем не бывало поинтересовалась:

– Как вам?

– Превосходно! – просияв, резюмировал тот.

– Не желаете записать?

– Конечно. – Грифф быстро записал иллюстрирующие прогресс мисс Симмз примеры в бальную книжку леди Хауфнот, продолжая тем временем говорить: – Но вы еще не знаете самого смешного. Видите ли, я думал разыграть свою мать, а заодно с ней и весь Лондон, но случилось так, что сам оказался жертвой собственного чувства юмора.

Матрона насупилась:

– Потому что растеряли остатки фамильной чести и репутации?

– Нет. Потому что безнадежно влюбился в эту подавальщицу из трактира и сейчас не могу представить своего счастья без нее. – Грифф оторвал глаза от книжки и пожал плечами. – Упс!

Все три дамы Хауфнот буквально остолбенели и в ужасе уставились на него. Жаль, что нельзя запечатлеть этот момент на бумаге: было бы чем поднять себе настроение унылым дождливым днем, подумала Полина.

Гриффин подточил грифель ногтем большого пальца и, по слогам проговаривая каждое слово, дописал:

– Безнадежно… влюбился.

– Не забудьте про «упс!», – напомнила Полина, заглядывая ему через плечо. – В этом весь смак.

– Да. Согласен. – Гриффин поднял глаза, и их взгляды встретились. – Вы правы.

Они стояли и смотрели в глаза друг другу, забыв обо всем и обо всех.

Это был лучший момент за всю неделю: герцог показал себя во всей красе – само совершенство, насмешливый, остроумный, чудесный мужчина.

– Не вальс ли заиграли? – вдруг воскликнул, не обращая ни на кого внимания, Грифф, после чего вернул испещренную записями бальную книжку хозяйке и с притворным сожалением заметил: – Какая досада, но здесь больше не осталось места, леди Хауфнот! Пожалуй, мы с мисс Симмз потанцуем, раз все равно негде писать.

Гриффин вывел Полину на середину зала и, обхватив одной рукой за талию, а в другой зажав ее ладонь, закружил в танце.

Почти сразу же прочие пары стали куда-то исчезать: сначала по одной, потом по две… по три – и чем меньше танцующих оставалось вокруг них, тем увереннее себя чувствовала Полина. А потом случилось чудо: ее охватил восторг! Что с того, что все эти люди считали для себя зазорным находиться рядом с ней? Зато оркестр играл для них одних и этот роскошный, богато убранный зал в королевской резиденции словно тоже принадлежал им одним.

– Полагаю, теперь вы довольны мной – ведь свои обязательства по договору я выполнила, – заметила Полина. – Я не стану королевой бала ни сегодня, ни когда бы то ни было. И общество меня никогда не примет.

– Вы правы.

Полина подумала, что после этих слов их танец закончится, как закончится вообще все, но Грифф как ни в чем не бывало все кружил и кружил ее по залу.

– Думаю, достаточно, – попыталась Полина прояснить ситуацию. – Я провалилась с треском, и в этом никто уже не усомнится.

– О да. Вы настоящая катастрофа. Гигантского масштаба. Сокрушительная и прекрасная. Стихийное бедствие. – Он чуть отстранился, любуясь ею. – И даже не представляете, как я горжусь вами.

Слова его были подобны нежному теплому объятию. Они оба понимали, что ей никогда бы не удалось убедительно притвориться девушкой из высшего общества: таких, как Хауфнот, непросто ввести в заблуждение, – но он и не пытался представить ее таковой. Гриффин предельно открыто бросил вызов всем, перечеркнув тем самым всякую надежду на то, что высший свет когда-либо примет ее в свои ряды.

Но это был и триумф Полины: наконец-то она могла считать себя победительницей. Служанка, покорившая пусть и не высший свет, но одного из его самых строптивых, самых непокорных представителей, заслуживала этого звания.

Пусть всего на один вечер.

Гриффин окинул ее восхищенным взглядом.

– Вы вся светитесь. Как в тот, первый день.

Полина рассмеялась:

– Ну уж сравнили. Ничего похожего!

– Нет, как тогда. Вы сверкали.

– То был сахар.

– Вы меня не убедили. Я думаю, это были вы – вы сами. – Голос его понизился до ласкового шепота. – Это всегда были вы.

Комок встал в горле Полины, и она с трудом его проглотила.

Краем глаза она заметила в углу нескольких гвардейцев принца-регента, сжимавших эфесы сабель. Если они с Гриффином не покинут танцевальную площадку в ближайшие минуты, неприятностей не избежать. И тогда этот вечер действительно запомнится всем надолго.

– У нас пара минут, не больше.

– Так давайте же не тратить их впустую! – беспечно воскликнул Грифф. – Вот я, герцог, вальсирую со служанкой, причем обнимаю ее у всех на виду. – Для пущего эффекта он повел плечами. – И что я чувствую? Что рушится мировой порядок? Или что я рассыпаюсь на части?

Губы у Полины дернулись в попытке улыбнуться.

– Возможно, это всего лишь подагра. Я слышала, что представители высшего общества часто страдают от этого недуга.

– Ну а я слышал, что служанки порой вкусны, как спелые ягоды. – Он прикоснулся губами к ее губам, и Полина едва не вскрикнула. – Ну вот. Теперь я поцеловал вас у всех на глазах, что шокирующе неприлично, но вовсе не смущен и намерен повторить.

Грифф остановился посреди зала и на глазах у изумленной публики страстно поцеловал Полину в губы. В наступившей тишине его вопрос, насмешливо прозвучавший через некоторое время, был подобен удару грома:

– Интересно, что на это сказала бы миссис Уортингтон?

Полина этого не знала, но услышала, как где-то пробили часы, отчего ее сердце забилось в панике.

Дилижанс!

– Мне пора. Простите, но иначе я не попаду домой вовремя. – Она вырвалась из его объятий. – Я дала слово сестре, как, впрочем, и вы.

Полина, не чуя под собой ног, бросилась прочь из бального зала сначала вверх по лестнице, потом вниз, в вестибюль.

– Подождите! – окликнул ее с верхней площадки Грифф.

– Не надо, ничего не говорите! Мне и так тяжело, – бросила она на бегу.

– Полина, вы не можете уехать прямо сейчас!

Полина бежала как могла быстро, но Гриффин все же оказался быстрее. Чертовы каблуки! Споткнувшись в очередной раз, она стащила туфельку с ноги и в сердцах швырнула через плечо. Гриффин увернулся и схватил Полину под руку.

– Подождите.

– Просто дайте мне уйти.

– Я и не пытаюсь вас остановить.

Его ответ разом выбил из нее весь боевой дух.

– Нет?

– Нет. – Лицо его сделалось серьезным. – Вы должны ехать. Поезжайте домой к вашей сестре и откройте там собственную платную библиотеку. Вы об этом мечтали, и заслужили, чтобы мечта ваша осуществилась. А что до меня… У меня тоже есть кое-какие дела. Думаю, мне давно пора взяться за ум и жить так, как завещали мои хваленые предки.

– Вы не шутите?

Он кивнул с мрачной торжественностью.

– И для начала я намерен стать человеком слова: как и обещал, вернуть вас домой к субботе.

Вот оно и настало, время расставания. Полина только сейчас поняла, что герцог не блефует и отпускает ее с миром. Она уедет в Спиндл-Коув и будет там лавочницей, а он вернется к той жизни, что ему ближе. И они окажутся друг от друга дальше, чем тогда, когда встретились.

О боже! Ведь они могут никогда больше не встретиться!

– Вас ожидает карета, запряженная самой быстрой шестеркой коней. Но вначале я должен отдать вам это. – Гриффин полез в карман.

При мысли о деньгах Полине сделалось не по себе, и она вдруг сказала:

– Я не могу их взять.

– Но мы же договорились.

– Да, знаю. Раньше взяла бы, а сейчас… – Она пожала плечами, вспомнив Делакура с пятифунтовой банкнотой. – Не могу, иначе буду чувствовать себя дешевкой.

– Ладно. Но это вы должны взять. – Он достал из кармана монетку и, вложив ей на ладонь, сжал пальцы. – Для Даниэлы. Простите, но пенни у меня не нашлось.

О, Грифф!

– Я жду от вас великих свершений, Полина. – Он прикоснулся к ее щеке. – Окажите мне услугу и ждите того же от меня, ладно? Видит бог, никто другой от меня этого не ждет.

И с этими словами он вернулся в свой блестящий аристократический мир. Полина разжала пальцы и уставилась на золотой соверен у себя на ладони.

«Ох уж эти мне герцоги с их проблемами!..»

Грифф, наблюдая за матерью, которая медленно обходила комнату, разглядывая стены, раскрашенные невообразимыми радугами и гарцующими арабскими скакунами.

– Я хотел тебе рассказать, просто не знал как. Она умерла так быстро, а потом…

Голос его сорвался, и герцогиня молча подняла руку, давая понять, что дальнейшие слова бессмысленны. Ей ли было не знать, что такое страдать тихо, не теряя самообладания, что такое держаться стойко, как подобает герцогине, в любых испытаниях. Он знал, как она воспримет новость о смерти внучки, и потому не хотел ей говорить. Но его мать настоящая герцогиня, и если бы он действительно знал ее, то знал бы и другое: она никогда ничем не выдала бы своих страданий.

Получается, что он совсем не знал свою мать.

Она повернулась к нему, и в глазах ее стояли слезы.

– О, Гриффин, я так переживала за тебя. Я знала, что ты страдаешь, и понимала: причина должна быть серьезной, поскольку выглядел ты ужасно.

Гриффин беспомощно развел руками:

– Прими мои извинения.

Герцогиня вздохнула:

– Я так надеялась, что мне не придется… Никуда не уходи.

Она вышла из комнаты, а когда вернулась – буквально через минуту, – из-под мышки у нее торчало самое уродливое изделие, которое только можно связать на спицах. Это оказалось кашне – Грифф понял, когда она обернула им его шею раз, второй…

В недоумении Гриффин поднял глаза на мать.

– Откуда это?

– Вязанье? Или любовь, которую оно олицетворяет? Я бы предпочла не говорить о вязанье. А что до любви… Так она никогда никуда не исчезала. Даже когда мы о ней не говорили.

Грифф поднялся с табурета и поцеловал мать в щеку.

– Я знаю.

Уже столько лет мать была единственным близким для него человеком, а он – для нее, но Грифф подозревал, что они оба избегали признаваться в этом не только друг другу, но и себе. Их обоих пугало одиночество, и они пытались скрыть свой страх за холодностью, бравадой или иронией.

Она прикоснулась своей маленькой сухой рукой к его щеке.

– Мой дорогой мальчик, мне так жаль.

– Как ты смогла это вынести? Как у тебя хватило сил пережить это трижды?

– Не так стойко, как ты. Кроме того, мне никогда не приходилось нести свое горе в одиночестве. – Герцогиня еще раз обвела взглядом раскрашенные стены. – Горечь утраты всегда была острой. И тут, в сердце, у меня есть комнаты, подобные этой, для каждого из них. Но даже в самые мрачные часы мы с твоим отцом находили успокоение друг в друге. И в тебе.

– Во мне? Господи, я никогда не чувствовал себя достойным называться одним из ваших сыновей, не говоря уже о том, чтобы заменить ушедших.

– Мне больно это слышать. Оглядываясь назад, я понимаю, что нам следовало быть ласковее с тобой, но мы боялись вырастить из тебя неженку, поскольку понимали: ты должен стать сильным, очень сильным. Хотя, будь на то моя воля, я бы не отрывала тебя от груди лет до шестнадцати.

– Ну, это уж слишком! – усмехнулся Грифф. – Слава богу, тебе пришлось усмирить свои порывы.

Мать похлопала его по спине.

– Гриффин, я всегда видела в тебе великодушного, с большим и добрым сердцем человека, но устала ждать, когда и ты увидишь то же, что и я.

– Я хотел стать лучше ради нее. – Гриффин поднял глаза к потолку. – А комнату эту прятал не потому, что стыдился Мэри Анабел, а потому, что стыдился себя самого, своей бессмысленной жизни. Я не хотел, чтобы кто-то видел в дочери лишь ошибку, что совершил ее непутевый отец.

И, как показывает жизнь, ошибку не последнюю.

Тяжело вздохнув, Грифф продолжил:

– Она была права, Полина, насчет наших шансов, но не того считала виноватым. Если общество не хочет принимать, в том нет ее вины. Это все я. Если бы в девушку из народа влюбился какой-то другой представитель высшего света, за коим не числится никаких особых прегрешений, к нему в обществе отнеслись бы куда снисходительнее – по крайней мере его даме сердца дали бы шанс доказать, что она достойна стать одной из них. Но при моем послужном списке такую вот простую девушку сразу запишут либо в куртизанки, либо в жертву извращенной похоти ловеласа. Полина заслуживает лучшего, гораздо лучшего.

– Еще не поздно все изменить, – заметила герцогиня. – Позволь ей приехать сюда, но не на неделю, а на несколько месяцев. Ты займешь свое место в палате лордов, и мы на следующий год вновь попробуем ввести ее в свет. Если действовать терпеливо, осмотрительно и мудро, то со временем…

Он не дал ей договорить:

– Нет. Все решено. Она не хочет этой жизни, и мне трудно ее за это осуждать. Я и сам, по правде говоря, не вижу радости в таком существовании, но теперь я понимаю, что это мой долг. Может статься, девятого герцога Халфорда никогда не будет, но я хочу, чтобы о восьмом осталась добрая память. Ради моей дочери.

– А как же Полина?

Полина, Полина, Полина… Она покинула его всего несколько часов назад, а он уже невыносимо по ней скучал. Всю оставшуюся жизнь ему придется выкарабкиваться из ямы, которую сам себе выкопал.

– Я лишь хочу, чтобы сбылись ее мечты.

Неужели их домик всегда был таким маленьким?

Полина остановилась перед отчим домом, не в силах шагнуть на крыльцо. Гусь Мажор, исполнявший обязанности сторожевого пса, загоготал, увидев ее, и переполошил прочих обитателей птичьего двора.

– Полина? – В окне показалось лицо матери. – Дочка, это ты?

Девушка смахнула со щеки слезу.

– Да, мама, это я. Я вернулась.

Потом на чердаке, служившем им спальней, они с Даниэлой, обнявшись, вволю поплакали, после чего причесали одна другую, заплели косы и приготовили платья для завтрашнего похода в церковь.

На следующее утро, в воскресенье, золотой Гриффина отправился в ящик для пожертвований: традиции нельзя нарушать.

Во время службы Полина постоянно ловила на себе любопытные взгляды прихожан Спиндл-Коув и знала, что ей предстоит ответить на множество вопросов, но пока была к этому не готова.

И хотя она всеми правдами и неправдами избегала заходить в единственную лавку городка, через три дня ей все же пришлось туда отправиться. И ответов на вопросы у нее по-прежнему не было.

Не успела Полина открыть дверь, как Салли Брайт набросилась на нее с расспросами. Самая давняя и близкая ее подруга считалась первой сплетницей в Спиндл-Коув, и Полина знала, как грызет ее неуемное любопытство.

– Тебе предстоит объяснить очень многое, – без предисловий заявила Салли, размахивая пачкой газет перед носом подруги. – Ты правда была на балу у принца? В королевском дворце? И в тебя влюбился герцог?

– Салли, мне пока не хочется об этом говорить, я не могу. Все это слишком… – Голос Полины сорвался.

Подруга, надо отдать ей должное, не настаивала, а выбежав из-за прилавка, крепко ее обняла.

– Ну, будет тебе. У нас впереди долгие годы, так что вдоволь обо всем наговоримся, верно?

Полина кивнула:

– Увы, боюсь, что так.

Она лелеяла нелепую надежду на то, что Грифф примчится за ней, что в один прекрасный день объявится в их лачуге небритый, но все так же дивно пахнущий. За три прошедших дня ее надежда все больше походила на несбыточную мечту: в конце концов, он обещал ей совсем другую сказку.

– У меня есть новость, которая тебя приободрит, – сказала Салли.

– В самом деле? И что же это такое?

– Старая карга, миссис Уитли, переезжает в Дорсет к племяннику.

– Правда? Ну, это замечательная новость. Для всех, кроме разве что… племянника. Я думала, она никогда не оставит свою развалюху.

Салли пожала плечами.

– Ну, как видишь, все же решилась. Теперь вот не знаю, что делать с полудюжиной бутылок ее вонючего тоника. Не думаю, что эту дрянь кто-нибудь захочет купить. Но есть и еще кое-что, лично для тебя.

– Да?

Салли выразительно выгнула брови.

– Заходи, сама увидишь.

Подруга схватила Полину за руку и потащила в кладовую, где на полу посредине стоял громадный деревянный ящик, к которому был приклеен лист с ее, Полины, полным именем.

– Вчера доставили, – пояснила Салли. – И не обычной почтой, а курьером. Причем посыльный предупредил, что этот ящик ни при каких обстоятельствах не должен попасть к тебе в дом. Мне следовало дождаться, пока мисс Симмз сама придет в лавку, а до того о посылке никому ни слова. Все это было так таинственно. Но сейчас-то мы можем его открыть? Он такой тяжелый. Я умру от любопытства, если не узнаю, что внутри.

– Конечно, открывай, – кивнула Полина.

Салли аж взвизгнула от радости, и с помощью монтировки приподняв крышку ящика, пошарила внутри. Обнаружив под слоем соломы книги, она разочарованно заметила:

– Надеюсь, ты не питала особых надежд.

Достав томик в красном переплете, тот, что был сверху, Салли заглянула в ящик:

– Да, книги, одни лишь книги.

– Дай посмотреть! – Полина выхватила томик из ее рук и, проведя ладонью по новенькой сафьяновой обложке, аккуратно смахнув прилипшую к нему соломинку, прочла название: «Мемуары куртизанки: жизнь и приключения Фанни Хилл».

– Что это за миссис Радклиф? – поинтересовалась Салли, вынимая одну за другой книги из ящика. – Да она целую прорву понаписала!

– Поосторожнее, пожалуйста. – Полина подошла к Салли и принялась раскладывать тома по стопкам. Радклиф, Уолстонкрафт, Джонсон, Филдинг, Дефо – все книги из списка, что диктовал Грифф в книжной лавке Снайдлинга.

Он все помнил. И знал, что нельзя отправлять книги к ней домой, потому что отец мог швырнуть их в огонь. Полина поднесла один из томов к лицу и с наслаждением вдохнула волшебный аромат. Этот запах был самым ее любимым… вернее, вторым в списке самых любимых.

Где-то в середине ящика обнаружился томик, отличавшийся от других своим переплетом: из мягкой кожи, светло-бежевым. Сборник стихов Уильяма Блейка.

Слезы подступили к глазам Полины, когда она раскрыла книгу. Внутри, прямо на форзаце из дорогой бумаги с мраморными разводами, красовался штамп с надписью: «Из библиотеки мисс Полины Симмз».

– О, Грифф!

Этот был не просто ящик, набитый книгами: здесь все имело скрытый смысл, эти послания сложно объяснить и слишком рискованно отправлять письмами.

Гриффин понял и знает ее, словно говорил этот ящик, причем знает до самых глубин, до самых потаенных уголков души, уважает ее как личность, принимает ее мысли, желания и мечты.

И он любит ее, действительно любит…

И самым горьким, самым мучительным посланием в этом ящике с книгами было одно предельно ясное, неоспоримое «Прощай».

Глава 26

Несколько месяцев спустя

Если и есть на свете что-то приятнее запаха книг, то это запах книг, смешанный с ароматом крепкого чая и имбирного печенья, особенно унылым дождливым днем.

Празднование было в самом разгаре: платной библиотеке с говорящим названием «Две сестры» исполнился ровно месяц.

Все леди Спиндл-Коув пришли на вечеринку, так что маленькое помещение едва вмещало барышень, сосредоточенно изучавших скандального содержания книги, одновременно уплетая печенье, которое запивали чаем с молоком.

Полина любила библиотеку, хотя раньше даже представить не могла, что можно любить место, которое дает возможность заработать на жизнь. И трудилась она здесь не покладая рук каждый день, с рассвета до заката. Но даже валясь с ног от усталости, все равно радовалась. Спиндл-Коув день ото дня набирал популярность у юных леди, приезжавших сюда отдохнуть от лондонской суеты, и каждая барышня жаждала почитать что-нибудь новенькое.

Случалось, заходила в библиотеку и какая-нибудь незнакомка с потерянным видом, а потом, обнаружив на полке известную книгу в сафьяновом переплете или заинтересовавшись новой, светлела лицом и выходила уже с улыбкой на губах. Такие дни дорогого стоили, потому что убеждали Полину: труды ее служат благим целям, и она может с полным правом сказать, что научилась делать добро.

Полина никогда не работала одна – только с сестрой. Они с Даниэлой переселились с чердака родительской лачуги в мансарду над лавкой, которая была превращена в библиотеку, и лишь по воскресеньям навещали мать. Мечта о независимости воплотилась в жизнь: у них теперь был собственный распорядок дня, они сами готовили себе еду, сами убирали, мыли, стирали. Экономить на свечах они не считали нужным, и это была одна из немногих статей расходов, где сестры позволяли себе роскошествовать. По ночам они читали друг другу стихи.

Это место стало их настоящим домом.

– Кто это там шагает через сквер? – услышала Полина, как спросила одна леди у другой, выглянув из окна. – Мы его знаем?

Вторая леди засмеялась.

– Похоже, знаем.

– О боже! – воскликнула Шарлотта Хайвуд. – Неужели это он? Он снова здесь?

Не может быть! С какой стати ему приезжать? Но в конечном итоге любопытство победило и Полина выглянула в окно, пытаясь разглядеть за струями дождя хоть что-нибудь.

Господи! Это он. Она не могла не узнать эту высокую фигуру, эти широкие плечи. Герцог Халфорд направлялся в ее библиотеку.

Грифф…

Пульс ее участился до опасных пределов. Зачем он здесь после стольких месяцев гробового молчания – ни слова, ни строчки? Зачем появился как раз тогда, когда она, кажется, кое-как сумела склеить осколки разбитого сердца и обрести покой в своем новом уютном доме?

– Не беспокойтесь, мисс Симмз, – сказала Шарлотта. – Я задам ему такого перцу, что он не посмеет вас больше беспокоить.

Полина отошла в самый дальний угол и принялась внушать себе, что необходимо успокоиться.

Гриффин открыл дверь и просунул голову в образовавшуюся щель.

– Это…

– Ни шагу! – Шарлотта, вооружившись метлой, преградила ему путь. – Вы кого-то ищете?

– Нет, не кого-то, а мисс Полину Симмз. – Его глубокий бархатный голос звучал для нее как колокольный звон.

Сердце ее билось так, что того и гляди выскочит из груди.

Шарлотта твердо держала оборону.

– За вход надо заплатить. Стихотворение наизусть. Это касается всех без исключений.

Гриффин ее будто не видел: его взгляд скользил по комнате, пока не встретился со взглядом Полины. Господи! Он стал еще красивее, чем ей помнилось.

– Мисс Симмз, могу я?..

– Правила для всех одни, – встряла Шарлотта. – С вас стихотворение.

– Я не знаю никаких стихов.

– Тогда сочините сами.

– Ну ладно, ладно… – Гриффин провел ладонью по влажным от дождя волосам и продекламировал:

В одной стране не так давно

Распутный герцог жил.

Любил он палтус и форель,

А кильку не любил.

Свою любовь он отпустил,

Но хочет, чтобы знала…

Полина отвернулась: смотреть на него не было сил.

– Я не переставал думать о вас с той самой ночи, Полина! Ни на миг не переставал!..

– Это стихотворение никуда не годится, – категорично заявила Шарлотта и поставила метлу на место. – Даже рифмы нет.

– Я не знаю, какую рифму можно придумать к слову «любил».

Дамы оживленно принялись перешептываться, предлагая наперебой разные варианты.

– Вот, придумала, – звонким голосом объявила Шарлотт.

Свою любовь он отпустил,

Но хочет, чтобы знала,

Что он ни капли не грустил…

– Так не пойдет, – прервал ее Грифф, – потому что это неправда.

– По крайней мере у меня в рифму получилось, – проворчала Шарлотта.

– «Приговорил», – объявила Полина, которой этот цирк уже порядком надоел. – «Что он себя приговорил». Не к смерти, конечно, но к суровому осуждению.

– Превосходно, – согласился Грифф. – Принимается. Теперь я могу войти?

Даниэла швырнула недоеденное печенье в сторону двери, и оно угодило герцогу прямо в лоб.

– Уходите сейчас же! Оставьте мою сестру в покое!

– Даниэла зла на вас, и я не могу ее за это винить, – сказала Полина. – Вам следует уйти. Не могу представить, что вам тут вдруг понадобилось. Жили же мы как-то друг без друга все эти месяцы…

– Я хотел увидеть вас, узнать, как ваши дела. – Грифф обвел взглядом помещение. – Вы молодчина, Полина. Я знал, что у вас все получится.

И это все? Он проделал весь этот путь лишь для того, чтобы убедиться, что его, так сказать, инвестиции не пропали всуе?

– Ну что же, вы меня увидели. А теперь уезжайте.

Многие из присутствующих дам встали на сторону Полины, увещевая герцога покинуть не только библиотеку, но и Спиндл-Коув.

– Послушайте, позвольте мне пару минут поговорить наедине с мисс Симмз…

– Уходите! – закричала Полина, у которой окончательно сдали нервы. Запах его одеколона дурманил ей голову, и она всерьез испугалась, что растечется лужицей на свежевыкрашенном полу своей библиотеки. – Пусть вы герцог, но это не дает вам права вторгаться в мой дом и в мою жизнь, когда вам заблагорассудится. Я этого не потерплю, не позволю так со мной поступать. И если не намерены на коленях вымаливать у меня прощения и просить моей руки, уходите немедленно и больше никогда не возвращайтесь!

Он никуда не ушел: молча стоял и смотрел на нее, – а потом опустился на колени.

– О нет! – Полина закрыла лицо руками. – Грифф, нет!

– Вы не можете ответить мне отказом, не потрудившись вначале выслушать. – Грифф взъерошил волосы. – Отчего все в этой жизни возвращается бумерангом? Я знал, что вы удивитесь, увидев меня, и не сомневался, что разозлитесь, но думал, что по крайней мере дадите сказать несколько слов. Я, знаете ли, целую речь подготовил. Хорошую речь. Но поскольку вы все равно испортили сюрприз…

Он полез в карман и достал оттуда маленький бархатный мешочек.

Полина взглянула на него в щелку между расставленными дрожащими пальцами. Сейчас слезы лились у нее по щекам, из носа тоже текло. Она нетерпеливо смахнула слезы, пытаясь разглядеть, что он там вытряхнул из мешочка на ладонь. Это был золотой перстень с изумрудом в обрамлении крохотных бриллиантов.

Ну что ж, по крайней мере она знала, что это кольцо он выбирал сам.

Красивое кольцо, ничего не скажешь.

Полина отвернулась, закрыв лицо фартуком. Гриффин Элиот Йорк, восьмой герцог Халфорда, у ее ног и протягивал ей обручальное кольцо на глазах у всего городка.

Это уж слишком, слишком невероятно, чтобы принять как данность, но и радостно, тоже слишком, прямо через край.

– Я люблю вас, Полина Симмз! Люблю с того самого дня, когда впервые увидел. Скажу больше: сердце мое предчувствовало встречу с вами. Я никого не любил до вас, и если вы мне откажете, никого никогда не буду любить. Я знаю, что вовсе не подарок, но…

Полина перебила его, неудержимо расхохотавшись:

– Вы не подарок? – Она повернулась к нему лицом, не просохшим от слез. – Грифф, вы герцог.

– Да, я помню. И что с того?

– Что с того? Мы… мы ведь уже говорили об этом. Герцог не может жениться на служанке, пусть она и стала совладелицей библиотеки.

– Вы правы: моя жизнь очень отличалась от вашей. Для того чтобы мы могли жить вместе, как муж и жена, необходимы были перемены. Мне не по силам изменить мир, и я ничего не хочу менять в вас, а стало быть, остался единственный выход: что-то изменить в себе, внести, так сказать, улучшения.

– Улучшения?

– Вы знакомы с наследием Халфордов. Я происхожу из старинного рода, в котором было немало ученых, исследователей, военных. Эти почтенные люди прославили наш род и накопили немало богатства. И я наконец осознал, что есть такое дело, на которое ни у одного из моих предков не хватало духу, а у меня хватит.

– И что же это?

– Я мог бы раздать все это богатство.

В библиотеке стало очень тихо.

– Все? – не веря своим ушам, переспросила Полина.

– О нет! – простонала Шарлотта. – Теперь он даже хуже, чем надменный распутный герцог, потому что бедный герцог.

– Я не нищий, – возразил Гриффин, – и незачем делать такие глаза. Герцог не может отречься от титула. Существует такое понятие, как «майорат», то есть заповедное имущество, и кроме того, трастовые фонды. Все это скучные юридические термины, и я не хочу забивать вам ими голову. Если опустить множество утомительных подробностей, то можно сказать одно: я всегда буду вполне обеспеченным, даже богатым человеком. С четвертого места в Англии по ценности принадлежащего мне имущества я, возможно, скачусь на четырнадцатое, но даже в этом случае в моем распоряжении всегда будет достаточно средств, с которыми я вполне мог бы расстаться. И как только я взялся за дело, все пошло как по маслу.

Полина, глядя на него с опаской, как на сумасшедшего, спросила:

– Я не понимаю: что вы пытаетесь мне сказать?

– Я обнаружил в себе природный дар легко расставаться с деньгами. Речь идет не о бездумном транжирстве: пару тысяч на этот пустяк, еще столько же на другой, а о планомерных, осмысленных тратах фамильных средств, доступных к изъятию. Восьмой герцог Халфорд прославится как самый крупный меценат и благотворитель в истории Англии. Вот таким будет мой вклад в семейное наследие.

Полина не могла прийти в себя от шока, но Грифф действительно выглядел счастливым: счастливым, умиротворенным, в ладу с собой и миром – и при этом никакой ханжеской смиренности ни во взгляде, ни в осанке. Уверенность в себе, граничащая с самоуверенностью, и часто в нее переходящая, очевидно, будет свойственна ему всегда. Да и не хотелось Полине, чтобы гордый Грифф вдруг превратился в смиренного святошу. Но, что радовало, он выглядел так, как будто нашел цель в жизни и прямо шел к этой цели.

И, что приятнее всего, она знала: это не было жертвой ради нее.

– Должен сознаться, я все же сделал одно приобретение исключительно для себя. – Грифф хитро ухмыльнулся. – Старый дом, сущую развалюху на задворках Суссекса. Так-то вот.

– Вы купили дом и ферму Уитли? Так это были вы?

– Увы, больше никакой недвижимости в вашем приходе не продают. – Еле слышно выругавшись себе под нос, Грифф повел плечами. – Так вы наконец скажете мне «да»? Пол чертовски твердый, а вы слишком далеко от меня стоите.

Сердце ее воспарило к небесам.

– Не помню, чтобы я слышала вопрос.

– Честно говоря, я не знаю, что спрашивать: «Будете ли вы моей женой?», «Станете ли моей герцогиней?» – или просто «Будете ли моей»… Везде можно найти опасную зацепку. Я не хочу называть имена или титулы, чтобы лишить вас возможности оспорить мое предложение. Мне даже все равно, будете ли вы носить проклятое кольцо. – Он швырнул бархатный мешочек на пол.

– В таком случае его буду носить я! – моментально отреагировала Шарлотта, но Полина так на нее посмотрела, что у той отпала всякая охота что-то предлагать.

Гриффин между тем продолжал:

– Полина, я здесь, чтобы просить вас – нет, умолять, – если до этого дойдет, принять мою руку. Просто возьмите ее и поклянитесь перед Богом, что никогда не отпустите. И я поклянусь в том же. Мы можем произнести эти слова в церкви и как-нибудь побыстрее? – После недолгой паузы он добавил: – Пожалуйста.

Она вложила свою ладонь в его, и пальцы их сплелись в тесном объятии. Священник будет потом, но союз их уже состоялся, скрепленный этим тесным, жарким пожатием рук.

Лед тронулся. И с этого момента с каждым днем в мире будет все больше тепла.

Он поднес ее руку к губам и поцеловал.

– Скажи мне, что это значит «да».

– Да. Отвечаю «да» сразу на все вопросы. И буду с гордостью и почтением носить ваше кольцо.

Все, за исключением недовольной Шарлотты, захлопали в ладоши.

Спустя часа два, а может, три, когда все печенье было съедено и чай выпит, после того как Даниэла уснула в мансарде, Грифф и Полина все стояли, держась за руки, по обе стороны от прилавка, смотрели друг другу в глаза и не могли наглядеться.

– Я кое-что заметила, – сказала наконец Полина. – Моя любовь к вам становится сильнее и ярче, когда нас окружают книги.

– Ну что ж, в таком случае придется переговорить с архитектором, который проектирует наш новый дом, и дать указание установить книжные шкафы от пола до потолка в нашей спальне.

Полина улыбнулась.

– С меня довольно уже того, что вы здесь. Сознаюсь, я потеряла надежду, когда прочла в газете, что вы вернулись в семейное поместье в Камберленде.

– Так и было. Мы с матерью договорились с управляющим, что какое-то время мне не придется туда возвращаться. А еще мы установили надгробие на могиле Мэри Анабел на семейном кладбище.

– О, Грифф, я так рада, что вы занимались этим вместе.

– И я рад. – Он деликатно откашлялся и обвел взглядом лавку. – Как вам удалось все это сделать без начального капитала?

– Я начала с книг, которые вы прислали, разумеется, а потом помогли знакомые – собрали еще литературу. А для аренды помещения я взяла ссуду у Эррола Брайта.

Глаза Гриффина ревниво вспыхнули, но Полина спокойно сказала:

– Да, дал денег по дружбе, вот и все. И я уже наполовину выплатила ему долг.

– Не сомневаюсь. – Он поцеловал ее руку и нежно погладил. – Видите ли, я должен просить вас пойти на компромисс. Спиндл-Коув теперь наш дом, но у меня есть и другая недвижимость, которая требует внимания. Есть дела, где необходимо также и в Лондоне мое присутствие, поскольку я попечитель нескольких благотворительных обществ. И, как мне думается, уже следующий год покажет, кто наши истинные друзья, а кто нет. Если нас пригласят на бал или иное мероприятие, я хотел бы туда поехать и показать всем мою красавицу жену.

– Мне бы тоже этого хотелось.

Насупившись, он смотрел на кольцо у нее на пальце.

– Я не могу обещать вам детей. Вы это знаете. Ничто не могло бы сделать меня более счастливым, чем жить с вами одной семьей, но… гарантий нет.

– Я знаю.

– Зато я могу гарантировать, что у вас будет обожающий вас муж и свекровь-интриганка. Этого достаточно?

Полина улыбнулась.

– Более чем.

– Хорошо. И мы не должны забывать о Даниэле. Она тоже будет жить с нами. Я знаю, что любые перемены для нее болезненны, но есть выход: в каждой из наших резиденций у нее будет своя спальня, причем все они будут оформлены совершенно одинаково, чтобы она везде чувствовала себя дома. Кроме того, можно нанять ей компаньонку, если пожелаете. Самую лучшую. Вы знаете, что я даю работу только лучшим.

Комок встал в горле Полины. Ей трудно было даже дышать, не то что говорить.

– Спасибо…

– Нет нужды меня благодарить. Вы знаете, я рос единственным ребенком, так что для меня сестра в радость, если со мной будете еще и вы.

Ничто не могло иметь большего для нее значения, чем эти его слова. Он лучший из мужчин, самый лучший, можно не сомневаться. И она больше не будет, никогда.

– Сдается мне, что матушка и Даниэла не только найдут общий язык, но еще и вступят в коалицию.

Полина улыбнулась сквозь слезы:

– Могу представить их парное катание по магазинам.

– Да что там парное катание – парное вязание!

И они рассмеялись.

Полина потерла рукой висок.

– О, Грифф, вы слишком хороший! Таких не бывает. Быстро скажите что-нибудь гадкое, а то я решу, что мне все это снится.

– Ладно. У меня лишай по всему телу, и я ухаю, как филин, когда кончаю.

Полина рассмеялась.

– Но я же прекрасно знаю, что это не так.

– Может, и было не так несколько месяцев назад, а сейчас все изменилось. Я думаю, вам надо немедленно раздеть меня и убедиться, что все осталось прежним.

– Гм… Кажется, я знаю одно тихое местечко на сеновале.

Он перегнулся через прилавок и поцеловал ее, ласково, не спеша. Возможно, это был лучший из его поцелуев, поцелуй на каждый день.

– Я люблю вас.

– Все ведь и вправду будет хорошо, – сказала Полина. – Да?

Губы его дрогнули, и он крепко сжал ее ладошку.

– Иногда – хорошо, но по большей части просто замечательно.

Эпилог

Пять лет спустя

– Ты уже выбрал для нее имя? – Виктор Брэмвелл, лорд Райклиф, вальяжно откинулся на спинку стула в «Быке и цветке» и скрестил руки на груди.

– Для нее? – эхом откликнулся Колин. – Откуда тебе известно, что родится девочка?

– Девочка, а как же иначе. Сюзанна называет это эффектом Спиндл-Коув. Моя Виктория тому подтверждение. И Бриона у Торна. Сюзанна вчера получила письмо от Вайолет Уинтерботм, так у них родилась двойня – девочки, разумеется. У всех первенцы – дочки. – Он вскинул голову, указывая на Гриффа. – За исключением Халфорда, конечно.

Грифф решил не упоминать про Мэри Анабел – не то время и не то место, – лишь молча глотнул эля.

– Я бы не торопился делать ставки, – возразил Колин. – В этом деле никакие приметы не дают стопроцентной гарантии. И предсказать заранее ничего нельзя. Минерва должна была родить только через месяц, в противном случае мы бы не стали навязываться Халфорду с визитом.

– Может, оно и к лучшему, что вы здесь, а не в Лондоне, – заметил Грифф. – В Спиндл-Коув она среди подруг. А места у нас в доме хватит на всех.

Вот уже несколько лет прошло с тех пор, как на месте снесенной развалюхи Уитли вырос дом, вполне солидный, но вовсе не помпезный, такой, чтобы в нем было уютно и комфортно всем, включая Даниэлу. И о соседях подумали: дом не мозолил никому глаза показной роскошью. Гриффин и Полина хотели, чтобы это было уютное семейное гнездышко, и, в отличие от многих особняков Камберленда и Лондона, дом не хранил преданий славной старины, в нем не жили тени предков.

Именно в Спиндл-Коув Халфорды проводили большую часть года, и этот дом в Суссексе считали своим настоящим домом.

Однако при всех его достоинствах – наличии двадцати комнат, продуманной планировке, исключающей сквозняки и холод, – звукоизоляция здесь все же не была на том уровне, чтобы трое встревоженных джентльменов, расположившись в гостиной первого этажа, могли забыть, что этажом выше рожает жена одного из них.

Сюзанна, помогавшая акушерке, изрядно вымоталась не столько от самого процесса, сколько от необходимости отвечать на вопросы служанки, которую то и дело присылали с нижнего этажа. В конце концов она решила отослать мужчин куда подальше – а именно в трактир, – пообещав сразу же известить их, как только все закончится.

Это ее решение мужчины, втайне расписавшись в собственной трусости, восприняли с благодарностью. В уютной таверне царила семейная, дружественная атмосфера. Грифф заказывал всем эль уже по третьей пинте, и время текло незаметно, по крайней мере не тянулось так, как в гостиной у Халфордов. Эль не брал ни будущего отца, ни его товарищей, и Грифф решил, что, если до полуночи ничего не произойдет, придется переходить на что-нибудь покрепче: бренди или, возможно, виски.

– У тебя будет девочка, – повторил Виктор. – Так что подумай, как ее назовешь.

– Минерва хотела сама выбрать ребенку имя. – Колин опустил пустую кружку на стол, судорожно вздохнул и принялся барабанить пальцами по столу. – Сказала, что у меня не получится. – Сколько еще это может продолжаться? У меня терпение на исходе. Это просто пытка какая-то.

– Подумайте лучше о том, что чувствует сейчас ваша жена, милорд, – вмешалась в их беседу Беки Уиллет, поставив на стол очередные кружки.

Похоже, Фосбери брал на работу только таких девушек, что за словом в карман не полезут.

– Он как раз об этом и думает, – усмехнулся Грифф. – Оттого и мечется.

Если нытье Колина кого-то и раздражает, то что говорить про самого Гриффина! Когда Полина рожала первенца, доставалось всем подряд. Он орал на слуг, стучал кулаком по столу, отдавал взаимоисключающие приказы, стараясь любым способом скрыть терзавший его страх. Если бы что-то с ней случилось…

– Поверь, – убеждал Колина Брем, – когда все закончится, когда ты увидишь, что с ней все в порядке, а акушерка передаст тебе с рук на руки твое сморщенное краснолицее чадо, все переживания забудутся как дурной сон.

Грифф надеялся, что все так и будет, потому что он сам не спал две недели после рождения сына: не отходил от его колыбели, часами носил на руках.

На исходе второй недели Полина обнаружила его ранним утром в библиотеке спящим, в кресле, с ребенком на руках. Проснувшись и увидев жену, озаренную мягким утренним светом, с золотистым нимбом над головой, Грифф решил, что она похожа на ангела.

Полина ничего не сказала – лишь взяла ребенка, поцеловала Гриффина в небритую щеку и нежно улыбнулась.

И в этот момент на него снизошла благодать. Он успокоился. Впервые с тех пор, как узнал, что у них будет ребенок, Грифф перестал изводить себя мыслями, что что-то может пойти не так, и устремил взгляд в будущее.

С тех пор прошло почти четыре года, и та благодать по-прежнему была с ним. Он ни разу не пожалел о своем решении круто изменить жизнь.

Несомненно, многие, если не большинство, из его окружения сочли бы его теперешний образ жизни по меньшей мере странным. Герцогиня, оставаясь владелицей платной библиотеки, продолжала сама вести дела, а ее лучшей подругой все так же была хозяйка единственной в городке лавки. Дети герцога и герцогини частенько щеголяли в мешковатых, плохо связанных джемперах и играли с детьми фермеров и рыбаков. Для того чтобы собрать деньги на благотворительные взносы для местной школы и прихода церкви Святой Урсулы, Грифф устраивал турниры по игре в вист, и его карточный салон пользовался бешеной популярностью.

Его жизнь была хоть и нетипичной для герцога, но, безусловно, счастливой.

– Разрази меня гром, если это не юный лорд Уэстмор, – раздался из кухни голос мистера Фосбери. – И с ним ее светлость и юная леди Роуз.

– Только никаких сладостей, мистер Фосбери, пожалуйста, – раздался голос Полины. – Бабушка их и так совсем избаловала. Нет, Роуз, это трогать нельзя.

Грифф улыбнулся: сколько лет прошло с тех пор, как его жена – теперь герцогиня – служила в этом трактире, а все еще заходит в заведение с черного хода.

И даже после рождения двух: старшему нет и четырех, а младшей – двух, выглядела она ослепительно. У Гриффина всякий раз перехватывало дыхание, когда смотрел на нее.

Колин вскочил со стула.

– Как она?

– Которая из них? – Джонатан держал мать за руку, а Роуз висела на ней, обхватив за шею, и Полина поддерживала ее свободной рукой. – Дочь или жена?

Брем с видом триумфатора ударил кружкой по столу:

– Ну что я говорил!

– Обе чувствуют себя хорошо, – поспешила успокоить молодого папашу Полина. – Сейчас наслаждаются заслуженным отдыхом.

– Я… это… – Колин побледнел и плюхнулся обратно на стул: ноги его не держали.

Полина подошла к Гриффину и, кивнув на Колина, спросила:

– Что это с ним? Выпил лишнего, или отцовство привело его в шок?

– И то и другое, я думаю. Дай ему минутку. Он сейчас отойдет.

Полина отпустила руку сына и поудобнее взяла Роуз.

– Ты не посмотришь за ними, пока я забегу к Салли? Жду посылку с книгами для библиотеки.

– Конечно, но мне за это полагается награда.

Она поцеловала его в щеку, страстно шепнув:

– Позже.

– Ловлю на слове. – Он взял дочь на руки и, прикоснувшись к ее крохотному курносому носу, заметил: – Посмотри на себя, дорогая: ты вся в сахаре.

Примечания автора

Полина цитирует стихотворение Уильяма Блейка «Хрустальная шкатулка».

Воспитательный дом – реально существовавшее учреждение в Лондоне, посещение которого с благотворительными целями было нормой для представителей высших классов. Впрочем, такие визиты носили формальный характер: посетители могли наблюдать за воспитанниками, когда те находились в столовой, и общение с ними ограничивалось в лучшем случае раздачей сладостей.

Некоторые читатели, возможно, задались вопросом, что за недуг был в семье Халфорд, если из всех детей выживали лишь старшие и почему тогда в браке Гриффина и Полины подобной трагедии не произошло.

Историческая канва романа не позволила мне дать рационального объяснения происходящему, но это не означает, что его у меня не было. У родителей Гриффина налицо несовпадение резус-факторов. Такого рода осложнения возникают в случаях, когда женщина с отрицательным резус-фактором рожает детей от партнера с резус-фактором положительным. Первенец в таких случаях может родиться абсолютно здоровым, но при последующих беременностях иммунная система матери воспринимает резус-положительный плод как угрозу. Такие беременности кончаются выкидышами, мертворождениями, а если ребенок и рождается, то слишком слабым и, как правило, умирает в младенчестве.

К счастью, современная медицина успешно справляется с такой проблемой. Врачи в обязательном порядке проверяют кровь на резус-фактор, тем самым предотвращая возможные последствия. Что касается этой истории, то читатель может не беспокоиться: поскольку Полина имеет положительный резус-фактор, как и абсолютное большинство женщин, нет никаких препятствий к тому, чтобы у них с Гриффином было столько здоровых детей, сколько они пожелают иметь.

Примечания

1

Стихотворение У. Блейка «Хрустальная шкатулка».

Content

Тесса Дэр
Пленник ее сердца

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Эпилог

Примечания автора

Примечания