Вяткин Виктор Семенович

Человек рождается дважды. Книга 1

ГЛАВА 1

Пассажирский поезд «Москва — Владивосток» подходил к остановке. Хрипловатый голос репродуктора успел только донести, что состав принимается на второй путь, и тут же потонул в грохоте буферов.

— Варенец!., Горячая картошка!.. Яички! — У вагонов толпились торговки.

Матвеева убрала остатки завтрака, отнесла стаканы проводнику и вытерла столик. По крыше простучали гулкие шаги, и мимо вагона, покачиваясь, проплыл конец шланга, оставив на стекле грязные узоры. Донеслись удары молоточков по буксам колёс. Вот они приблизились, застучали под вагоном и смолкли. «Неужели отцепят?» — насторожилась Матвеева. Прислушалась.

Года три назад она отважилась расстаться с родным Ленинградом и поехала на юг. В пути сгорела букса, их вагон отцепили в Харькове. Она пошла посмотреть город и отстала от поезда. Теперь всякий стук под вагоном вызывал страх.

Но нет. Молоточки стукнули ещё раз и двинулись дальше по составу. Она подошла к окну. На первом пути уже стоял какой-то поезд.

Два раза ударили в колокол. В вагон с шумом и смехом вбегали девушки. Парни толпились у подножки, не было видно только Колосова.

— Останется!.. — Матвеева выбежала в тамбур. Высокий проводник с безразличным лицом и длинными, вислыми усами посторонился.

— Ой!.. Ой!.. Отправление., Юры нет, останется!.. Вот горе.

Проводник пошевелил усами и вытер о тряпку руки.

— Не волнуйтесь, гражданочка, это не нашему. Мы выбились из графика, теперь, считай, будем стоять на каждом полустанке. — Он спрятал улыбку и встал на ступеньку. — О парне вы напрасно. Слава богу, не маленький. Да такого и хотел бы оставить… — Он махнул рукой и поднялся в вагон.

Матвеева так и не успокоилась. Через открытый тамбур другого состава она спустилась на платформу. Шла посадка. Пассажиры, сгибаясь под тяжестью багажа, бежали по перрону, толкали встречных, хватались за поручни вагонов и, ругаясь с проводниками, лезли на подножки.

Рядом с вагоном-рестораном играла гармошка и толпилась молодежь. Кто-то плясал, виднелись растрёпанные волосы и мелькающие платочки. Колосова здесь не было. Она забежала в буфет, заглянула в зал ожидания, посмотрела в дверь почты… Нет.

Этот большой ребёнок, как она называла Колосова, постоянно тревожил и заставлял волноваться. Вспомнилось.

…Ещё в Москве, на Ярославском вокзале, она одиноко стояла у открытого окна вагона и смотрела на провожающих эшелон Дальстроя. На платформе обнимались, танцевали, плакали, смеялись и пели песни. Потом бежали за вагонами, прыгали на ходу, целовались с подножек, что-то кричали, махали кепками, платками.

Её охватило чувство горечи. Одна… Совсем одна. Она закрыла глаза. Жила себе тихо, спокойно, и вдруг — на тебе. Сразу на Колыму.

— Останется!.. Честное комсомольское… — ахнула рядом совсем молоденькая девушка с длинными белокурыми косами и схватила её за руку.

Поезд набирал скорость. За ним гнался черноволосый парень в клетчатой ковбойке, со свёртком в руке. Вот он поравнялся с вагоном, ещё рывок, но тут он сбил с ног старика. Парень помог ему подняться и снова пустился бежать. Но состав уже оторвался от платформы.

— Остался, дурень. Допрыгался, — засмеялась блондинка и прошла в купе.

Веселёнькая спутница, — подумала Матвеева и заняла своё место напротив девушки.

На верхней полке, выставив длинные ноги в стоптанных туфлях, лежал молодой парень в больших выпуклых очках. Он ел бутерброд и читал книгу. Четвёртая полка была пуста.

— Нас никак трое? — удивилась Матвеева.

— А тот, что остался, был наш. Вон его вещи, — показала девушка на небольшой чемодан и рюкзак. — Большой, а смешной какой-то.

— Как остался? — свесился с полки парень и, сняв очки, стал рассматривать своих спутниц. — Значит, Юрка отстал? Вот тебе раз. И кто бы мог подумать? — пробормотал он с завидным спокойствием.

Они познакомились. Блондинка оказалась топографом и назвала себя Валькой Новиковой. Высокий парень — геологом. Он представился: Анатолий Дмитриевич Белоглазов. Но через несколько минут Новикова называла его Толькой.

А скоро совсем неожиданно появился в купе и черноволосый со свёртком в руке.

— Юрка? А сказали, остался, — без особого удивления отметил Белоглазов и снова раскрыл книгу.

— Остался? Чего это ради? В крайнем случае бросил бы к чертям Твою воду, — улыбнулся вошедший и поставил на стол две бутылки фруктовой воды. — Еле догнал. А тут ещё какой-то гражданин подвернулся. Пришлось целый перегон сидеть на буферах.

Через два часа все они подружились. Белоглазов оказался рассеянным и хорошим парнем. Непоседа Юрка успел познакомиться с ребятами из других вагонов. На остановках он бегал смотреть вокзалы. Вот и теперь куда-то умчался, а на первом пути состав.

Матвеева оглянулась. Расталкивая встречных, спешила Валя.

— Вы Юрку? Да он в вагоне этого поезда. Каких-то парней уговаривает пересесть к нам и ехать на Колыму.

С первого пути отходил состав. На подножке мелькнула голова Колосова. Он с кем-то попрощался и спрыгнул.

— Вон он, Юрка! Бежим!

Большие серые глаза Вали вспыхнули, на щеках зарумянились милые Ямочки. Колосов уже заметил девушек и пошёл навстречу.

— Бессовестный. Опять заставил Нину Ивановну волноваться.

— А чего я сделал такого?

— Юра, не нужно отходить далеко от вагона… — начала было Матвеева, но Валя тут же её перебила:

— Вот он всегда так. Что-нибудь натворит, а потом разводит руками.

— Ну Нина Ивановна — понятно. А ты-то чего кричишь?

— А я тоже волнуюсь.

— Да хватит вам. Боюсь и дохнуть, — пробормотал он и послушно пошёл в вагон.

Наконец дали отправление. Все разбрелись по своим купе. Мимо плыли рубленые домики с тесовыми крышами. Серые грядки огородов, коза. А впереди снова леса, луга, поляны…

Нина любила стоять у окна и без устали смотреть, смотреть. Порой её охватывало сожаление: дожить почти до тридцати лет и не представлять, как велика страна. А то вдруг возникало ощущение тоски, словно навсегда она расстаётся со смолистыми лесами, полями, перелесками, железнодорожными домиками.

В купе Валя подсмеивалась над Юрием.

— Юрка! Ты ведь совсем не такой. Ну зачем тебе это надо?

— Какой это ещё не такой? Чего пристаёшь?

— Во-первых, врёшь на каждом шагу,

— Кто это врёт?

— Хвалишься, что куришь пять лет, а курить не умеешь. Твердишь всем, что провожала невеста. Опять врёшь! Всем же совершенно Ясно, что это твоя сестра: вылитый ты.

Колосов только краснел.

— Ты, наверное, за всю жизнь не додумался девушке сказать ласковое слово?

— Чаю я мало перетаскал? А леденцы мои кто поел? Кто носит из буфета продукты? И знаешь, что я тебе скажу, Валька, ничего ты Ещё не понимаешь.

— Чаю перетаскал, — захохотала она. — Да прежде чем принести чай, ты наговоришь сто слов: «Чего сама не сходишь?», «Нашла вьючное животное», — она смешно растягивала слова и старалась говорить басом,

— Ну и народец. Почитать не дадут. — Белоглазов слез с полки. Сдёрнул с вешалки пижаму.

— Толька, ты что, спятил? — схватилась за пижаму Валя.

— Валечка, всё в жизни имеет свое назначение, — отстраняясь, поучительно произнёс он. — Пижама сделана для того, чтобы её носить.

— Но каждому, очевидно, свою? — засмеялась она.

— Пожалуй, Валечка, ты права! И верно, как будто не моя. Ну кто бы мог подумать?

— Ребята, Белоглазов Валькину пижаму пытался напялить! — заорал на весь вагон Колосов. — Будем судить или миловать?

— Судить! Судить! — раздались дружные голоса, и в вагоне сразу стало шумно.

«Суд» ребята придумали Ещё в первые дни пути. Судили за грязь, за лень, за плохое настроение. Словом, причин было много.

В халате Нины, в тёмных очках, с толстой папкой под мышкой Колосов торжественно шествовал по вагону,

— Суд идёт! Прошу встать! — рявкнул во весь голос Миша Могилевский — маленький, юркий весельчак, ловко расставляя в конце вагона чемоданы вместо стола.

— Комсомольский эшелон Дальстроя. Четырнадцатое мая, тысяча девятьсот тридцать второй год. Сего числа отрок Белоглазов, — монотонно читал Колосов, — двадцати двух лет от роду, пользуясь неопытностью девицы Валентины, покушался насильственно вторгнуться к оной в пижаму.

Белоглазов, протирая очки, склонил голову.

Изложив коротко существо «дела», Колосов обвёл глазами ребят и строго спросил:

— Граждане! Кто желает поддержать обвинение?

— Пусть Валька обвиняет!

Новикову уговаривать не пришлось, Она протолкалась вперёд.

— Граждане судьи! Обвиняемый не случайно носит очки! Ему стыдно смотреть нам в глаза. Вспомните, как он забрался на чужую полку и ещё возмущался, когда его стали оттуда выставлять? На Байкале он выбросил целых омулей, а свёртки с объедками сунул Нине Ивановне в продовольственную сумку, А сколько он поел чужих бутербродов… Я требую, чтобы за счёт Белоглазова купили всем девушкам по одному пирожному, — закончила Валя.

— Правильно! — подхватили девушки.

— Неправильно! При чем тут девушки? — зашумели парни. Но Колосов поднял руку.

— Защита?

В роли защитника выступил Могилевский.

— Кого вы судите? Неужели Тольку? А к кому вы лезете со всякими вопросами? Кто вам пишет в стенгазету стихи? Может быть, скажете, что это я? Вы знаете, сколько стоило строительство этой железной дороги? Или кто изобрёл стекло? Спросите у Тольки, он ответит. Мы все вместе не знаем того, что может рассказать он один.

Он вытер платком лицо и посмотрел на Новикову.

— Ты говоришь — очки. А что такое очки? Думаешь, посмотрел в стёклышки — и будь здоров. А ну, надень Толькины, и я посмотрю, что ты увидишь? Разве не Грибоедов написал «Горе от ума»? Граждане, без очков он написал бы такую вещь? Не извольте сомневаться, Толька ещё разглядит какой-нибудь новый Клондайк, А ты, Валька, храни эту пижаму. Лет через сто за неё ещё, может, дорого заплатит какой-нибудь музей;

Постепенно затихало Толькино «дело». Наступившую тишину нарушали постукивающие на стыках колёса да торопливое дыхание паровоза.

— Девочки, море!

Море широким заливом подходило почти к железнодорожному полотну.

Было уже темно, когда блеснули огни Океанской и пробежали утопающие в зелени белые домики.

— Девочки! Ребята! Уговор не спешить. Пойдём все вместе, как договорились! — крикнула Валя и высунулась в окно. Ветер трепал её волосы, ласкал разрумянившееся лицо, трепетал под свободной шёлковой блузкой. Она счастливо улыбалась.

— Девочки, воздух-то. Воздух-то какой! Бархатный, ласковый. Как хорошо, девочки…

Но вот уже побежали мимо фонари пригорода. В лёгкой волне бухты отразились блики огней. Замелькали зелёные, жёлтые, красные сигналы светофоров.

Проводник в белом кителе с начищенными пуговицами и в форменной фуражке вышел в тамбур. У двери вагона сразу же образовалась очередь.

— Эй, ребята, кто мой чемодан уволок?

— Гитара? Где гитара? — метался Колосов по купе.

— Не волнуйся! Тут твоя гитара! — откликнулся из-за двери Могилевский.

— Какая раззява на голову наступила? — загремел на весь вагон чей-то рассерженный голос.

— Ребята, не видели мои очки? — растерянно спрашивал откуда-то сверху Белоглазов, Его длинная нога плавала над головами, ища опоры.

— На лбу посмотри! — раздалось сразу несколько голосов.

— И верно, смотри ты?! Ну кто бы мог подумать.

— Ой, ребята, ногу придавили! — заохала Валя. Энергично работая локтями, прорвалась она вперёд, и её насмешливый голос доносился уже от крайнего купе. — Вот олухи! Никакого уважения к женщине.

— Ну куда ты, Валька, прёшься? — окликнул недовольный Миша. Но она упорно пробивалась, отшучиваясь и смеясь.

Вдруг что-то треснуло, и раздался жалобный звон струн.

— Вот корова! Инструмент раздавила!

Колосов бросился к Вале. Расталкивая ребят, прыгая через чемоданы, он вмиг нагнал её и схватился за гитару. Гриф вздрогнул и повис на струнах.

— Моли бога, Валька, что ты сделала это сегодня, а не вчера. Честное комсомольское, хотя ты и девчонка, а по шее бы получила. Сегодня я добрый, да и зачем теперь мне гитара?

— Правильно! — обрадовалась она. — Всё равно выбросил бы во Владивостоке. Не тащить же эту бандуру в тайгу.

— Бандура, Валька, это ты. А гитара — благороднейший музыкальный инструмент. Его признавал даже Паганини…

Паровоз протяжно загудел. Поезд, замедляя ход, приближался к Владивостоку.

Нина решила не спешить. В окно было видно много пассажиров. Показалась сгорбленная фигура Белоглазова. Мелькнула чёрная голова Колосова и тоже затерялась в толпе.

Она взяла чемодан и вышла на платформу.

— Гражданка, вы что мух ловите? — налетел на неё с выпученными глазами бородач с тяжёлым мешком.

— Посторонись, милая! — двинул уже с другой стороны окованным Ящиком какой-то мастеровой.

Она подхватила чемодан и побежала, как и все, стараясь не отстать.

На вокзальной площади выкликали:

— Дальстроевцы, вещи складывать здесь! Женщины — направо к автобусу. Мужчины — к грузовикам.

— Товарищи, регистрироваться сюда!

С платформы показались новые пассажиры.

— Эй, сахалинцы! Кто на Сахалин, ко мне!

— Камчатка, сюда! Сюда! — стараясь перекричать других, надрывался из кузова автомашины пожилой человек в фуражке моряка.

Матвеева поставила чемодан и огляделась. У грузовиков толпы. Одни суетливо забрасывали в кузов узлы и лезли через борт. Другие бросали вещи и шли разбираться.

Город на склоне сопки, залитый электрическим светом, показался Матвеевой гигантской новогодней ёлкой. Окна маленьких домиков, разбросанных до самой вершины, подобно игрушечным фонарям, светились разными цветами абажуров. Пунктирная линия фонарей пирсов напоминала золотые цепочки, наброшенные на ёлочные ветки. Освещённые иллюминаторы кораблей, прибрежные склоны гор придавали городу и бухте праздничный вид.

— Нина Ивановна! Мы вас ищем, наши все здесь! — подбежала к ней Валя и схватила её чемодан. — Пойдёмте! Там вызывают по спискам уже наш вагон! — И она увлекла её к группе ребят.

Высокий молодой человек с подножки машины выкрикивал по списку фамилии:

— Колосов!

— Я!

— В машину!

— Белоглазов, в машину!

Скоро вызвали и Новикову. Матвеева попала в автобус с медицинскими работниками. Их отвезли в палатки для транзитных пассажиров, едущих на Колыму.

— Си-ве-жиа лу-киа! Ре-ди-сыка! Пит-лусы-ка!

Высокий китаец с лотком на голове, останавливаясь под окнами, продолжал выкрикивать, коверкая знакомые слова.

Нина проснулась, набросила халат и с полотенцем вышла из палатки. За далью моря всплывал диск солнца и золотил вершину сопки. На траве искрились капли росы. Земля курилась и дышала свежестью утра.

Редиска с огорода, а в Ленинграде, наверное, Ещё нет и тепличной, — подумала она и вспомнила, что нужно подруге написать письмо.

Она купила два пучка, умылась и принялась за письмо.

«Дорогая моя Танюша!

Вот и кончился первый этап моего пути. Все эти дни я была счастлива, как никогда в жизни. Птицей парила в небе и впервые увидела красоту и величие Родины. Как она хороша/

Мне повезло. Из Москвы я выехала комсомольским составом. Какие ребята! Какие девочки! Сколько разнообразных и цельных натур, какая непосредственность. Знаешь, с ними и я себя почувствовала совсем юной, но в то же время и взрослой. Давала им советы, разрешала споры.

Если так пойдет и дальше, то ты, пожалуй, не узнаешь во мне прежней тихони. Как видишь, и мне есть за что благодарить ребят. Если бы этим ребятам дать хороших вожаков! И тут я невольно подумала о тебе…

Как обидно, что ты не сумела поехать. Но не огорчайся, родная. Бабушка поправится. А приехать не поздно и летом будущего года. Ждать тебя буду с нетерпением.

В Вятке выходила посмотреть на твой родной город. Понравился. Накупила всяких безделушек. Пусть напоминают тебя.

На станциях составы полны молодёжи. Все едут на новостройки пятилеток. Великое переселение на окраины страны. Порой хочется плакать от волнения. Происходит что-то неповторимое. Да и наша Колыма тоже часть общего великого.

Сегодня мне грустно, не удивляйся. Растеряла наших. Всех расселили по разным общежитиям, по профилям профессий. Понимаю — это целесообразно, но я скучаю. Мне нестерпимо хочется к моим «ребятишкам». Кончу писать и пойду их разыскивать.

На днях напишу более обстоятельно. На хныканье не обращай внимания. Буду стараться быть храброй как ты!

Пиши: Нагаево. До востребования.

Обнимаю и целую мою девочку, моего доброго друга.

Нина»

Она запечатала конверт и надписала:

«Татьяне Михайловне Маландиной».

Город был не таким громадным, как это показалось ночью. Нина опустила письмо и разыскала контору Дальстроя.

У входа и в коридоре толпились люди. За стенками стрекотали машинки, и чей-то мужской голос надрывно кричал:

— Безобразие! Мы не можем ждать! Народу? Да-да, много! Гостиницы, школы, палатки, четыре парохода — всё заселили, некуда принимать! «Смоленск»? Заселили вчера! Оборудуем твиндеки! Давайте «Совет». Не можете? Ну что же, придётся вам объясняться с край-исполкомом.

Через маленькое окошечко в отделе кадров Нина обратилась к женщине в пенсне.

— Топограф Новикова и механик Колосов? Сонечка! — повернулась она к девушке, перебирающей толстые папки. — Дай, пожалуйста, списки людей хозяйства Казапли и электромеханической службы Линцера.

— Директор Дальстроя, товарищ Берзин, приказал формирование управлений и служб начинать на ходу, — поясняла она, пока Сонечка шелестела бумагами, — поэтому стараемся расселить людей по общежитиям, учитывая их профессии. Там живут и руководители. Можно приглядеться и легче комплектовать. Магадан-то пока ещё географическое понятие. Эдуард Петрович решил отправлять в тайгу людей прямо с пароходов. Это и время сэкономит.

Эдуард Петрович милейший человек, но в работе требователен и к себе и к другим. На Вишере его просто обожали. Это человек высокой культуры, со светлой душой и большими заслугами перед революцией. Большой человек, а прост и доступен для всех. — Она улыбнулась. Глаза потеплели. — Вы знаете — это настоящий коммунист!

Соня положила на стол бумаги. Пробежав их глазами, женщина в пенсне сообщила:

— Новикова Валентина, топограф. Пароход «Каширстрой». Первый твиндек, место 74. Колосов — пароход «Смоленск». Это во втором доке, — любезно разъяснила она, — «Смоленск» и «Каширстрой» — рядом.

В открытую дверь бухгалтерии Нина увидела высокого мужчину с красным лицом. Он кричал:

— Бюрократы! Что я, воровать должен? Месяц не отправляют! Да ещё ограничивают в средствах! Я требую…

— Товарищ, поймите! В районе Нагаева льды. Ледоколов нет. Пароходы выйдут, как только очистится море. Но за это время вы уже получили четыре раза аванс, — рассматривая испещрённый печатями договор, спокойно разъяснял бухгалтер. — А кроме того, вам следовало бы немного проспаться.

— Ты, гражданин, моих авансов не считай, — уже миролюбиво заговорил мужчина. — Не на месяц еду в тайгу. А то что выпил вчера немного, так это же от тоски. Может быть, в последний раз в цивилизации. А деньги прошу не для себя — семье подбросить надо. Небось у самого есть детишки.

Бухгалтер снова развернул договор.

— Московское представительство начиная с апреля переводит половину вашего оклада семье. Не дам! — решительно заявил он, возвращая договор, — А если не хватает на водку, идите к начальнику строительного управления товарищу Заборонку. Он пока строит барак на Второй Речке. Там нужны рабочие. Зарабатывайте и расходуйте, как вам вздумается.

— Не дашь? К Заборонку? Я шофёр, а не плотник! Может, ты меня нужники чистить пошлёшь?

— Браток, спокойно! — тронул бухгалтера широколицый парень с перебитым носом. — Посмотрите, гражданин хороший, до чего человека довели. Мужику-то, может, и жрать нечего, а вы — «пьёте». Неблагородно.

— Папаша, не собирай очередь! — вмешался уже третий. — Что же творится? Из человека всю душу вытЯнул! Что тут, Семёновский базар или советское учреждение?

Бухгалтер заколебался. Он уже начал разбирать бумаги, разыскивая заявление.

— Да что вы с ними возитесь, товарищ? — возмутились из очереди. — Это же известные дружки. Не просыхают от Москвы.

— Ну ты, пижон, откуда сорвался? Может, выйдем, потолкуем?

— Вы что, товарищ Шатров, никак угрожаете? — Высокий и худощавый блондин вышел из очереди. — Драться я не умею, но всё равно вас не боюсь. Вы ехали с нами в одном вагоне, живём вместе в общежитии. Вы меня не знаете. Вы никого не знаете, кроме бутылки и ваших дружков. Я пойду в политическую часть и напишу лично от себя заявление. Зачем таких, как вы, везти на Колыму…

— Молодец, Коля! Нужно всем пойти, — поддержали его.

Шатров и его приятель поспешили удалиться.

На «Смоленске» было многолюдно. С палубы любовались морем, с пирса и трапов ловили удочками камбалу и бычков. Болельщики волновались:

— Колька, бросай тут! Говорю, бросай: только что блеснула!

— Тяни, тяни скорей! Сойдёт! Эх ты, шляпа, да разве так ловят! Разиня, такую рыбину отпустил! Тебе не рыбу, а лЯгушек ловить!..

Несколько парней, засучив штанины, бродили недалеко от берега.

Совсем молоденький курносый парень с белыми волосами стоял на борту и внимательно рассматривал камбалу: то заглядывал ей в рот, то засовывал палец под жабры. Он так был поглощён этим занятием, что, когда Нина спросила, где найти второй твиндек, вздрогнул и выронил рыбу на её туфлю.

— Ох, простите! — растерялся он и, схватив рыбу вместе с ногой, покраснел ещё больше.

— Ничего. Ну а где же второй твиндек?

— Вам кого?

— Наверное, не знаете. Колосов, приехал вчера с шестым эшелоном.

— Юрку не знаю? Да что вы! Его уже все знают! — улыбнулся парень.

— Что-нибудь уже натворил?

— Юрка молодчик! Пойдёмте, я вас провожу.

После солнечного дня в трюме было особенно темно.

В углу на нижних койках чернели силуэты людей. Хриплый голос чувственно выкрикивал:

Не вчера ли я молодость пропил,

Разлюбил ли тебя не вчера…

Нина увидела между нарами мужчину со стаканом в руке. По перебитому носу она узнала человека, которого утром в конторе называли Шатровым.

— Володя, не шуми, — послышался слащавый голос, и навстречу ей вышел человек в спортивном пиджаке, галифе и жёлтых крагах.

— Юрки тут нет! — крикнул парнишка.

Матвеева повернулась, но человек в крагах встал на дороге.

— Благодарю вас, мне ничего не нужно.

— Жаль, жаль! Женщине в пути необходима поддержка. Я имею в виду спутника с широкой спиной. — И он попытался заглянуть ей в глаза.

— Оставьте, пожалуйста.

Нина смело оглядела их компанию. На койках сидело несколько человек. Среди них совсем молодой парень.

— Знаете что? — Нина посмотрела на мальчишку. — У меня к вам действительно большая просьба.

— Рад! Очень рад! — Он театрально раскланялся.

— Отправьте этого юношу к его друзьям.

— Мадам, мадам! — услышала она уже с трапа. — Если вам все же потребуется помощь, вспомните Поплавского.

Когда Нина поднялась на палубу, с борта корабля донеслись голоса:.

— Юрка! Вернись, довольно! Простудишься, дурень! Верим, верим! Поворачивай!

— Вон Юрка, — показал парень на море. — Плывёт!

Далеко в бухте на волнах покачивался буй, а рядом с ним Нина рассмотрела чёрную голову пловца.

— Как вы могли позволить? Кто купается в эту пору? — набросилась она на окружающих.

— А у кого он спрашивал? — не спуская глаз с чёрной головы, ответил стоящий у борта.

— Сумасшедший какой-то, — вмешался человек с широкой окладистой бородой. — Вчера приехал и сразу же забрался на самую верхушку мачты. Чуть не выдворили на берег. Едва удалось отстоять. — Он расправил бороду. — Забавный парень, что-то есть в нём располагающее. Он и не пытался оправдываться. «Сам, говорит, не пойму, чего меня туда потянуло. Но раз виноват, то и отвечать должен». И тут же спросил, как поближе пройти на вокзал. Решил там ночевать. Видим, уйдёт и не попросится. Пришлось за него поручиться. А сейчас вон уже где.

— Посмотрите, как он плывёт! — кричал попутчик Нины.

Колосов плыл красиво. Нина заметила, как он схватился за трос, вылез и помахал ей рукой.

— Что ты делаешь? Мальчишка!

— Нина Ивановна, да что здесь такого? Ребята говорили: вода холодная, побоишься. А чего тут бояться?

Она схватила его за руку и отвела в сторону.

— Это, наконец, глупо! Ты становишься посмешищем!

— Смешон? — тихо повторил он. Теперь он совсем не походил на виноватого мальчишку. Нахмуренные брови, блеснувшие сталью глаза и упрямо сжатые губы.

Ого, да тут характер, — подумала Матвеева. Она засмеялась и взяла его под руку.

— Вот так, мальчишка. Научись понимать и оценивать свои поступки. А теперь горячий чай — и в постель. И не смотри на меня так, а выполняй распорЯжение врача.

ГЛАВА 2

Экспресс «Негорелое — Владивосток», вырвавшись на просторы Приморья, стал нагонять время. Привычный ритм колёс слился в барабанную дробь. Читать стало невозможно. Фомин отложил книгу, вынул бритвенный прибор и посмотрел на нижнюю полку. Соседки по купе — Аллы Васильевны — не было.

Эх, чёрт! Нужно было побриться утром, — огорчённо подумал он и обратился к третьему пассажиру купе, пожилому, разговорчивому человеку.

— Наша дама, очевидно, в туалете?

— А где же ещё? Как всегда, час одевается, два мажется, три прихорашивается, — недовольно поморщился сосед.

— Давно?

— Да, порядочно. Мне бы тоже побриться, а то, пожалуй, в таком виде и в гостиницу не пустят, — провёл он по рыжеватой щетине на щеках. — А эта принцесса, чего доброго, провозится до Владивостока.

Он открыл портсигар, привычным движением смял мундштук и закурил.

— Откуда в наше время такие берутся? — продолжал он ворчливо. — ПяЯтнадцатый год революции. Каждый старается внести свою долю в общее дело. Женщины целыми эшелонами едут на стройки. А у этой только и слышишь: «интеллигентно — неинтеллигентно, модно — немодно». И откуда у молодой женщины такие взгляды, вкусы, привычки? С её идеологией надо ехать в Париж, а не на Колыму.

— Может быть, её и осуждать не следует. Муж какой-нибудь крупный специалист, балует. А она женщина Яркая, — мягко заметил Фомин.

— Вот-вот! — оживлённо подхватил сосед. — Наверное, какой-нибудь старый осёл. Кормит комаров в экспедиции, а она тут франтит.

— Почему старый, да ещё и осёл?

— Это уж точно. Во-первых, чтобы содержать такую, нужно занимать видное положение. А во-вторых, вы слышали её рассуждения? Нет? Жаль! Вообще-то любопытно. В её понимании все люди делятся на две категории — интеллигентных и простых. Признаки интеллигентности мужчины: занимаемое общественное положение, заработная плата и внешние данные. Работающая женщина грубеет и теряет черты интеллигентности. В общем, дореволюционная плесень и ржавчина.

— Возможно, итак, не прислушивался. Меня, собственно, не интересует, кто она и что она, — пожал плечами Фомин и спустился с полки.

— А мне небезразлично, — не успокаивался сосед. — Я всю империалистическую и гражданскую не снимал шинели. Простите за выражение, кормил вшей. И мне это претит. Лучше бы совсем катилась в международный, чем бегать туда. — Он сердито сунул в пепельницу окурок и многозначительно посмотрел. — Там, говорят, есть одноместные купе со всеми удобствами…

— В международных не ездил. И по одним предположениям думать плохо о людях не привык, — холодно ответил Фомин и отвернулся.

Явилась Алла Васильевна и, увидев Фомина с бритвенным прибором, удивилась:

— Бог мой! Опять задержала? Но что делать? На то мы и женщины.

Фомин вышел из купе. Когда он вернулся, пассажиры с вещами стояли у выхода.

Он сложил вещи. Смахнул пылинки с зелёного околыша фуражки и стал ждать;

Поезд остановился, и сразу в вагоне стало душно.

— Сергей Константинович! Миленький! — вбежала, запыхавшись, Алла Васильевна. — Будьте добры, посмотрите за вещами. Я выйду на перрон взять носильщика. Меня должны были встретить, но никого нет.

Он посмотрел на полку, заваленную чемоданами, тюками, задержал взгляд на большом сундуке, обитом железными полосками, и сочувственно покачал головой.

— Да-а. Внушительно. Ну а где ваши знакомые мальчики? — Она безнадёжно махнула рукой. — Пожалуйста, идите. Торопиться мне некуда, я подожду вас.

Схлынул с платформы людской поток. Уборщицы в фартуках сметали с перрона мусор, Фомин нетерпеливо поглядывал в окно. Соседка не возвращалась.

Пришёл проводник и строго прокричал на весь вагон, хотя Фомин был один:

— Граждане, освободите вагон! Состав перегоняется в тупик.

Фомин перенёс вещи на платформу и попросил проходящего железнодорожника прислать носильщика с тележкой. Вещей оказалось так много, что свой чемодан и большой тюк Аллы Васильевны пришлось нести на руках.

Пока он задержался с вещами на контрольных весах, солнце зашло за сопку и уже золотило даль моря.

Носильщик снова взялся за ручку тележки.

— Носильщик! Пожалуйста, в камеру хранения! — скомандовала неожиданно появившаяся Алла Васильевна. — Вы знаете, Сергей Константинович меня так и не встретили. А я-то всё ждала и ждала.

Кладовщик принял вещи. Алла Васильевна попросила некоторые узлы положить наверх. Фомин расплатился с носильщиком и взял чемодан.

— Спасибо, голубчик, спасибо. Как вы мне помогли. Я так вам обязана, — кокетливо защебетала она, и Фомин заметил в её глазах насмешливые искорки.

— Вы не подумали о том, что я мог просто бросить ваши вещи?

— Ну, это, конечно, исключалось, — засмеялась она.

— Но всё можно было сделать значительно проще и с тем же результатом.

— Зачем же? Всё получилось чудесно. Разве не так?

Он резко повернулся и направился к двери.

— Сергей Константинович! Мы ещё встретимся с вами! — донёсся смеющийся голос.

Вокзальная площадь уже опустела. Только кое-где на чемоданах и тюках разместились одинокие пассажиры. Одни курили, другие дремали. Мимо прошла группа моряков. Пропустив ломовика с горой Ящиков, Фомин пересёк площадь и подошёл к грузовику. Маленький, подвижный человек с повязкой «Дальстрой» на рукаве суетился рядом. Фомин забросил чемодан в кузов.

— Вы, собственно, откуда? — повернулся к нему человек.

— С поезда.

— Договор?

Фомин достал из кармана гимнастёрки розовую бумажку в четверть листа.

— А-а, по приказу наркома. Вам куда?

— В управление лагерей, в хозяйство товарища Васькова, — ответил Фомин и, схватившись за борт, легко запрыгнул в кузов.

— Это на Вторую Речку, на пересылку, доставим.

Пересыльный пункт управления лагерей Фомин узнал по зелёным рядам новых палаток, разбитых на пустыре. Высокий забор, обнесённый колючей проволокой, сторожевые вышки.

— Да-а, — протянул Фомин и вылез из кузова.

Какой чёрт дёрнул меня согласиться на лагерную работу? Не приживусь, — думал он, разглядывая строгий прямоугольник лагеря.

У деревянного здания заметил людей в военной форме и направился туда,

— Начальник управления, товарищ Васьков, как правило, знакомится лично, — Инспектор кадров попросил подождать и вышел с документами Фомина.

— Прошу! — пригласил он через несколько минут и проводил до дверей кабинета.

Грузный военный без знаков различия поднялся из-за стола, пожал руку.

— Та-ак. Значит, бывший пограничник? Это хорошо. Два года секретарь комсомольской организации части? Отлично.

В эту минуту Фомину хотелось быть где угодно, но только подальше от этой колючей проволоки.

— Хотели быть учителем? Похвальное стремление. Вы, значит, с Кубани? Почти земляки. — Васьков отложил документы.

Фомин понял — придётся работать в лагерях.

— Вот так, дорогой товарищ Фомин, — Васьков подошёл к окну. — Значит, просился в деревню фруктовые сады разводить? Детишек учить. Так сказать, прививать любовь к знаниям и труду? А вместо Юга — пожалуйста на Север. Вместо школы — вот вам тюрьма. Какая не-справедливость, ай! яй! Крепко огорчился. Правильно говорю? — И, повернувшись к окну, быстро отдёрнул занавеску.

Фомин только тяжело вздохнул.

— Вот тебе школа! — кивнул Васьков на лагерь. — И какая школа! Учи, воспитывай, перековывай. Давай путёвку в жизнь! Тут тебе не с ребятишками возиться, а куда сложней.

Он задумался, лицо сразу стало серьёзным и усталым.

— Вот ты в заявлении писал, с фруктовыми деревьями любишь возиться. Дело нужное, а попробуй поработать в запущенном саду, где собраны все виды деревьев, да Ещё больных, одичалых, неплодоносных. Они здесь для того, чтобы не мешали развиваться здоровым. Вот и разберись в их заболевании. Первый плод — твой успех. Будет чему радоваться и о чём поразмыслить. Ну как, договорились? — Он подошёл к Фомину и положил на плечо свою большую тяжёлую руку.

— Сад есть сад: научись чувствовать каждое дерево — и дело пойдёт, а здесь живые люди, — неуверенно пробормотал Фомин.

— Вот именно, чувствовать надо, — с живостью перебил его Васьков. — Если имеешь это качество — разберёшься. Главное понять — любой преступник всегда остаётся человеком. А то, чего не знаешь, — придёт. Думаешь, мы с товарищем Берзиным многое знали, когда партия послала нас строить первый в республике Вишерский комбинат?

Лицо его разгладилось, видимо, немало тёплых воспоминаний вызвал у него этот разговор. Он подошёл и сел за приставной столик напротив Фомина.

— Вижу, не хочется влезать в это грязное дело, каким оно кажется со стороны. Так? Дело прошлое, сам сначала так думал, а теперь не жалею. Приедешь в какой-нибудь город и вдруг встретишь на улице этакого здоровяка. Никто и не догадается, что это бывший рецидивист. А он подбежит, пожмёт руку и начнёт с увлечением рассказывать, где работает, как живёт, да ещё и ребЯтишками похвалится. Потом упрёт глаза в землю и спросит, а где теперь Сашка Колокольчик или Иван Конопатый. Приятно видеть, кем был человек и кем стал. Порой даже неудобно слушать благодарность. При чём тут моя, скажем, персона, когда это политика нашего государства.

Он снова встал.

— Да, тяжёлое наследие оставила нам царская Россия. Но ничего! Ты ещё доживёшь до тех дней, когда тюрьмы пойдут на слом. А пока есть и преступники, и классовые враги. Мы — солдаты партии и будем там, где нужно сегодня. Раз приехал — будешь работать. Для начала пошлём в культурно-воспитательную часть. Прикрепим к опытному работнику, товарищу Роеву. Он во многом поможет разобраться.

— Приказ есть приказ. Придётся попробовать, — чуть слышно согласился Фомин.

— Вот и хорошо. Разбирайся. Присмотришься — заходи, продолжим разговор.

Он нажал кнопку звонка и приказал вытянувшемуся у двери военному:

— Познакомьте товарища с воспитателем Роевым! Позаботьтесь об общежитии и обо всём остальном.

Неприятное впечатление от лагеря не сгладилось и после разговора с начальником управления. Чувство растерянности не покидало его, пока он оформлял документы, знакомился с инструкциями и рылся в архивах культурно-воспитательной части.

Старший воспитатель Роев ему понравился. Бросилась в глаза такая же искренняя любовь к своему делу, какая чувствовалась и у Васькова.

Когда Фомин закончил оформление, Роев предложил пройти по баракам.

— Рекомендую ничему не удивляться! Спокойствие.

Фомин вопросительно посмотрел на Роева.

— Вы не беспокойтесь, ничего страшного не произойдёт, — улыбнулся Роев. — Но вы человек новый и молодой. Возможно, будут провоцировать. Это обычный приём рецидивистов.

В первом же бараке не успели сделать и двух шагов, как насмешливый гул прокатился по нарам. Послышались голоса,

— Гляди, братва, пономарь новый.

— А хряпка, как у настоящего архиерея.

— Эх, не попа, а попадью бы, — неслось из разных углов.

Фомин видел только озлобленные взгляды, но Роев спокойно шёл впереди, делая на ходу отдельные замечания.

В жилете и в русской рубахе, на ногах начищенные сапоги в гармошку, вышел навстречу танцующей походкой паренёк, остановился и с Язвительной усмешкой спросил:

— Ну что, длинногривый, когда же молебен?

Тут же подскочил вплотную и сквозь зубы тихо, но угрожающе выдавил:

— А ну, катись отсюда!

— Лёнчик, ша! — прозвучал властный голос. Кто-то заиграл на гитаре. Лёнчик как ни в чём не бывало хлопнул в ладоши. Отбив замысловатое коленце, весело подмигнул и запел:

Мы сидим в Таганке, как в консервной банке.

Гитарист аккомпанировал мастерски. Да и Лёнчик был способный танцор и певец. С нар смотрели насторожённые лица. Лёнчик закончил куплет отвратительной нецензурщиной. По нарам прокатился дружный хохот.

Фомин вспыхнул и растерялся. Роев предупреждающе наклонил голову. Сергей сразу понял и хладнокровно проговорил:

— Вижу, знакомство сегодня не состоится. Все слишком весело настроены. Ну что же, зайду в другой раз, — и вышел из барака.

— Не огорчайтесь, это мелочи. Со мной было хуже, когда я впервые пришёл в лагерь, — нагнал его Роев. — Ваша задача добиться не только уважения, но и доверия,

Фомин не стал расспрашивать дальше и побежал в барак. За короткое время он на многое нагляделся.

На верхних нарах, свесив волосатые ноги, сидел совершенно голый человек с наброшенной на колени рубашкой. К его плечам и шее были пришиты нарисованные генеральские погоны. Тонкие струйки крови засохли на груди, спине и руках. Он сидел с закрытыми глазами и открытым ртом.

— Генерал, смирно! — крикнули из-за нар, как только Фомин открыл дверь.

Голый человек вскочил и, прикрывшись рубашкой, вытянулся.

— Вольно! — быстро и громко раздалась вторая команда.

Человек болезненно сморщился и исчез за нарами. Было тихо.

— Порядок, гражданин воспитатель. Жалоб нет, — проговорил чей-то голос с нар.

— Где этот человек? Что всё это значит?

— Это наши артисты. Спросите, может, откликнется, — ответил насмешливо тот же голос. Заключённые начали укладываться спать, давая понять, что дежурному делать больше нечего.

Возвращаясь, Фомин заглянул в барак, где жил Петров. Тот ожесточённо рвал струны гитары и с надрывом напевал:

Где-то и когда-то весёлые ребята

Под этот, под гитарный, пили звон.

Пили, гуляли, головы ломали,

По струнам разливался самогон…

Голос у него был сочный и мягкий. Но сквозь разгульные слова песни и её весёлую мелодию прорывались тоска и безнадёжность.

— Петров, вы, оказывается, музыкальный человек. Приятно послушать, — сказал Фомин, подходя поближе.

— Душа не деньги, гражданин. Не украдёшь да и не проиграешь… — улыбнулся заключенный,

— Давно в лагерях?

— Не помню.

— Много раз судились?

— Бывало, — неохотно ответил Петров и неожиданно запел:

Не ходи ты по-над тюрьмою,

Да не стучи подборами.

Не мучь ты сердце воровское

Своими разговорами…

Он бросил гитару и поднялся. Прошёл рядом с Фоминым, лёг на нары и отвернулся.

Ушёл и Фомин. Только в дежурной комнате он обнаружил пропажу часов из маленького кармана брюк… Глубокой ночью он пошёл с очередным обходом по лагерю.

Было тихо. В бараках еле мерцал свет засиженных мухами лампочек. Где-то в городе прогрохотал запоздалый трамвай, скоро затихли и его скребущие звуки. По небу ползли рваные тучи. Луна то пряталась в их лохмотьях, то снова разбрасывала между тенями бараков полосы холодного света.

Недостроенный склад топлива за баней устрашающе чернел. Сергей зашёл в прачечное [шн] отделение. Степенный банщик Вагин готовил постельное бельё, раскладывая его стопками для каждого барака.

Фомин сел к окну. Выглянула луна, и полоса света легла на внутреннюю часть склада. К своему удивлению, он увидел там силуэты людей.

— Что там может быть? Удивительно! — сказал он. Вагин неожиданно встал у дверей.

— Не ходите туда, гражданин начальник! Выслушайте, я давно в лагере и многое знаю. Там рассчитываются воры. Один из них проигрался, срок оплаты долга истёк, должник не заплатил. По воровским законам за это избивают, но не уродуют и не убивают. Всё это делается в присутствии воров и их верхушки. За этим следит вся шпана. Ходить туда не нужно: разбегутся и виноватого не найдётся. Парня всё равно изобьют.

Но Сергей не мог сидеть спокойно. Открыв неслышно дверь, он тихо добежал до первой палатки и оттуда не спеша направился к бане.

Первыми встретились Копчёный и Лёнчик. Остальные, крадучись, разбегались по баракам.

— Почему не спите? После вечерней поверки ходить по лагерю не разрешается.

— Извините, пожалуйста, да тут такое дело, — заговорил Копчёный, — Проснулись, а закурить нету. Петров и говорит: «У меня есть припрятанная пачка в сарайчике, я сейчас». Оделся и в склад… Ждём, нет. Пришлось вставать и идти. А он, дурак, полез наверх, сорвался, зашиб грудь и лежит…

— Ну и что, серьёзно?

— Пустяк. Заживёт как на собаке. Вон идёт уже сам, с ребятами, — показал он рукой и пошёл к своему бараку.

Два парня старались незаметно поддерживать Петрова под локти.

— Что случилось, Петров? — спросил его тревожно Фомин.

— Сорвался, гражданин начальник, и упал на бревно. Но уже ничего, — И он попытался улыбнуться.

Утром оперуполномоченный пытался разобраться в ночном происшествии, но всё сводилось к одному — сорвался с крыши.

Петров в медпункт не обратился, выходил с бригадой, но не работал. Когда десятник сделал замечание, бригада в один голос заявила:

— Ваше дело принять объёмы и качество, а как организовать работу, это уже дело наше.

ГЛАВА 3

После суда Прохорова поместили в городскую тюрьму, В карантинной камере, кроме худенького старика, никого не было. Длинная холщовая рубаха делала его похожим на вылезающий из земли подосиновик.

Когда Прохоров вошёл в камеру, старик сладенько улыбнулся:

— С миром божьим, сынок, Устраивайся и не ропщи. Все мы под богом ходим.

Прохорову было не до него. Не ответив на приветствие старика, он лёг на нары и отвернулся.

— Вот и всё. Доездился, лихач. Не пей за рулем, сукин сын, — прошептал он.

Он как бы со стороны увидел статного парня. Гордость их провинциального городка, центрфорвард футбольной команды, да ещё и шофёр — заветная мечта его сверстников. «Петя, выручи! Петя, подвези! Петенька, приходи». Жизнь только начиналась.

— Вот и всё, заключенный Петров, — повторил он.

Ему вспомнился последний день его вольной жизни, перевернувший всё…

Тёплый майский день. Загородная прогулка. На опушке леса водители поставили машины. На берегу мужчины в белых рубашках и соломенных шляпах терпеливо наблюдают за разноцветными поплавками. Среди них поклонник Прохорова по стадиону, будущий спортсмен и заядлый рыбак — черноглазый мальчишка Минька.

На разостланных одеялах, с корзинами и свёртками, под деревьями дремлют женщины, прислушиваясь к звонкому смеху и восторженным голосам детворы. Все радуются. К нему подбежала белокурая девочка Майя.

— Дядя Петя, дядя Петя! Вот вам венок. Вы будете сегодня Спартак.

Её беленькое платьице снова замелькало в траве.

Припомнилась и другая картина.

Кое-как он выбрался из раздавленной кабины. Минька лежал в кювете, согнув ноги, и трогал выпирающие кости бёдер. Люди начали приходить в себя. Пыльные, грязные, со следами тёмных пятен на одежде и лицах, в царапинах.

Девочка Майя будто спала рядом с перевёрнутой машиной. Только не было видно головы, а из-под зелёного борта выглядывала длинная косичка с белым красиво завязанным бантиком…

Раздирающий сердце крик матери; «Что ты наделал, подлец?..»

С тех пор его жизнь протекала в каком-то кошмаре. Он был бы рад рассчитаться с ней, но и на это недостало сил.

Снова заговорил старик:

— Ничего, сынок. Не зная горя, не изведаешь счастья. Ты бы поплакал, пока никого нет. Слёзы как худая кровь — выпустил, и полегчало.

Прохоров не пошевелился.

— Не хочешь плакать, богу помолись. Христос поможет. Хочешь, я тебе свЯщенное писание почитаю? Придите ко мне все страждущие и обременённые, и я успокою вас… — услышал он за спиной монотонное чтение.

— Не гнуси, старый, и не подходи близко, — презрительно прикрикнул он, вставая.

С невозмутимым смирением старик отправился на своё место.

Пройдя карантин, Прохоров попал в общую камеру. Здесь он узнал о формировании партии заключённых на Крайний Север, Он тут же подал заЯвление.

…Звякнул засов вагона, и Прохоров, очутившись среди заключённых, понял, что только сейчас он вступает в незнакомый для него мир.

В теплушке было тесно и душно. Он огляделся. На нарах мест не было.

— Братва, фраер! — раздался чей-то голос.

— Откуда? Где засыпался? Побожись по-ростовски, — встретили его перекрёстными вопросами. Он коротко ответил. Кто-то равнодушно бросил: «фрей», и интерес к нему сразу остыл.

Прохоров придвинул к себе деревянную скамейку, положил на неё пальто, вещи, сел и устало откинулся к стенке.

Обитатели вагона уже обжились. Один уткнулся в замызганную книжку, другие переговаривались или молча смотрели на потолок. С краю на нарах двое мастерили из хлебного мякиша различные поделки. На самодельной полочке сушилась чернильница с подставкой для ручек в виде перекрещённых хвостов русалок.

Косматый, с рыжей щетиной мужчина пришивал пуговицы к фланелевой куртке, кряхтел, вытягивая иголку. В углу играли в карты.

Прохоров испытывал к этим незнакомым людям чувство необъяснимой неприязни. Стали противны не только люди. Даже хлеб не хотелось есть. Его будто запачкал смрад непристойщины, пропитавшей все уголки вагона. В душу закрадывалось отчаяние. Он закрыл глаза и задремал.

Разбудил шум. Широкоплечий брюнет, изрисованный татуировкой, сквернословя, дул на карты, осторожно выдвигая нижнюю. И вдруг он взвыл, швырнул карты на нары и с силой ударился головой о стенку вагона. Хохот, крик и самая разнузданная брань заглушили его стон.

— Золотой, кончай игру, подзаходишь! Считай, для тебя сармака больше нема, — строго предупредил парня в татуировке угрюмый человек с бесстрастным лицом.

Золотой пристально посмотрел на Прохорова. Оглянулись и остальные. Игра продолжалась. Золотой снова открыл карту, выругался и решительно подошёл к Прохорову,

— Пальтишко давно носишь? — насмешливо спросил он, ощупывая материал.

— Перед аварией купил, — сдержанно ответил Прохоров.

— Поносил, и хватит.

Прохоров не пошевелился, было безразлично.

Прошло несколько минут. К нему уже подходили двое.

— А ну, земеля, сбрасывай клифт! Тут настоящий Ташкент. Попортишь хорошую вещь, — иронически усмехнулся Золотой. — Да и некогда мне, поворачивайся! — прикрикнул он.

Прохоров ни в ком не уловил сочувствия. Все занимались своим делом, как будто ничего не происходило. Глаза его встретились с жёстким взглядом человека на нарах. Чего он мог ждать от таких людей?

— Но-но, не поднимай парус, накличешь бурю! — Золотой схватил его за борт пиджака. Прохоров отбросил его руку.

— Чёрт с вами, берите. — Он сбросил пиджак, вынув бумажник.

— Так будет дешевле, — подмигнул Золотой. — Да не вздумай кричать. Внукам закажешь. Это тюрьма, — предупредил он и снова уселся за карты.

Когда очередь дошла до брюк, Прохоров уже не помнил, как вскочил и хрипло крикнул:

— Не подходи, сволочь!

Не задумываясь о последствиях, он решил защищаться. Отстаивать не тряпки, а человеческое достоинство.

— Негодяи! Ничего не получите, пока жив! Ничего! — повторял он, следя глазами за Золотым, но его уже обступили картежники.

— Смотри ты! Телёночек начинает брыкаться, — пренебрежительно скривил рот Золотой. — Снимай заодно колёса — и под нары. — Он бросился на Прохорова, пытаясь ударить головой, но тот отшвырнул его ногой и отпрянул в сторону.

В это время кто-то из игроков ударил Прохорова по голове. Тогда он схватил скамейку и стал колотить ею всех, кто попадался под руку. Отчаянный натиск новичка вызвал панику. Остановился, когда вся компания оказалась под нарами.

— Эй ты, псих! Довольно, забирай своё барахло. Пошутили — и хватит! — мирно проговорил Золотой, выглядывая из-под нар.

— А ну, цыц! — властно прозвучало с нар.

Прохоров сел, а на дверях вагона уже грохотали запоры.

— Что за шум? — в раскрывшуюся щель заглянуло сердитое лицо.

— Порядочек, гражданин начальник. Ребята засиделись и затеяли возню, да староста сразу унял. Не беспокойтесь, всё будет в норме, — сказал черноволосый, спускаясь с нар.

— Староста! Что у тебя тут? — спросил надзиратель.

Сверху слез заспанный мужчина лет сорока.

— Все на месте, гражданин начальник, — лениво зевнул он и повелительно бросил кому-то: — Дежурный, убрать со стола. Смотри у меня, филон…

— Ты, Крамелюк, достукаешься до штрафного, — пригрозил надзиратель Золотому и посмотрел на черноволосого. — Да и ты, Копыткин, тоже не забывайся. Знаю вашего брата, если что случится, кроме старосты спросится и с вас. Понятно? — Щёлка закрылась. Загремел большой засов.

— Эй, Красюк, подвинься малость. Психа положи у стены, — распорядился Золотой.

Красюк, тот что пришивал пуговицы, довольно посмотрел на Прохорова:

— Ложись, браток, как-нибудь устроимся. В тесноте, да не в обиде.

В вагоне тихо, темно. Кто-то сонно выругался, заохал и смолк. Прохоров лежал с открытыми глазами. Поезд уносил его в неведомое будущее. Его не страшила тяжёлая работа. Он понимал: раз виноват — должен нести наказание. Но эти люди? Лучше смерть, чем их глумление. Если полезут, он и завтра будет отстаивать своё право человека.

— Отчаянный, — зашептал Красюк. — Держись, не уступай. Эта шпана нахальна на трусливых, что и говорить — шакалы. Ты не бойся, тут сила в почёте.

Красюк наклонился над самым ухом.

— Держись подальше от того, чего не следует видеть, — ложись и спи. — Он помолчал. — Староста — это ширма. Золотой — птица мелкая. Это так, ружьишко в чужих руках. А вот кто спускает курок, не всегда распознаешь. Видел на нарах черноволосого? Это Копыткин, его опасайся. Имеет на совести мокрые дела. Кроме того, играет по крупной. Тут все его должники, а он полный хозяин.

Заскрипели нары, кто-то спустился на пол, нащупал чайник и долго пил. Потом подошёл к окошку, тихонько насвистывая что-то трогательное и грустное.

Прохоров уловил в этом свисте глубокую человеческую тоску. На душе у него стало светлей. Это был уже второй после Красюка человек, в котором можно было найти сочувствие.

На пересыльном пункте Владивостока Прохоров попросил зачислить его в одну из работающих бригад и перешёл в барак бытовиков. Соседями по койкам оказались маленький и немолодой Исаак Кац и совсем ещё молодой, гигантского роста, с могучими плечами и огромными кулаками Вася Тыличенко.

Когда Прохоров вошёл впервые, Кац, сидя на постели, кричал на смущённого Тыличенко:

— Ты думаешь, если Исаак в два раза меньше тебя, значит, он может жить не евши?

— Дядя Исаак, я ж не заметив, як його з-ьив. Це ж трошки ще осталося. — Он положил кусочек на тумбочку и виновато посмотрел на Каца.

— Нет, вы видели этого ребёнка? — обратился Кац уже к Прохорову. — Человек получает две нормы, так это ему ещё мало! Исаак ломает голову, где бы перехватить пайку, так он слопал и то, что оставили на вечер.

— А ну буде, дядя Исаак. А то чоловик подумае чорте знае що. — Вася взял котелок и вышел из барака.

— Это дело поправимое, — улыбнулся Прохоров. — Есть у меня и сахар и хлеб. Хватит на ужин для всех.

— Не беспокойтесь, — Кац проводил взглядом широкую спину Тыличенко, и вся строгость сбежала с лица. — Я ведь это так. Его не поругай, так он затоскует.

— За что же он? — заинтересовался Прохоров.

— Вы его спросите. Объяснит коротко: «Це ж я дюже осерчав и вдарил-то два разочка. Хиба ж я знав, що вони таки хлипки…» Ну вот вам и убийство. К нему в карман вор залез, он и ударил… А

мальчишка добрый, старательный. Но воров ненавидит. Хожу за ним как нянька. Вот так и живём.

Прохоров оказался в одной бригаде с Тыличенко и Кацем. Работали они на погрузке угля. Прохоров находил утешение в труде, работал до полного изнеможения, но зато крепко спал, усталость избавляла от горестных дум.

Тыличенко знали все. На разводах он был на голову выше. Одни заискивали перед ним, другие обходили подальше.

Но вскоре случилось неприятное. У Васи украли сапоги. Совершенно новые, привезённые ещё из деревни. Кража всех удивила. Почему именно у Тыличенко? И кому нужны такие громадины?

Тыличенко заЯвил: «Хто б це не був, дюже поколочу». Исаак успокаивал, а он только хмурился, посматривая исподлобья на проходивших мимо воров, Вскоре дневальный шепнул:

— Дело Петрова.

Тыличенко стал молча одеваться. В это время в бараке поЯвился Петров. Ни на кого не глядя, он постоял и тихо направился к выходу. Тут-то его и схватил Тыличенко:

— Сознавайся, ворюга. Це ты чоботы спер? — он сгрёб Петрова за шиворот как котёнка и поднял. Тот сжался, не пытаясь сопротивляться.

— Тобе ж, шкоду, недавно свои били. Мало? Так я ж так вдарю, що ти зараз и умре, — тихо проговорил Вася и занёс сверху свой огромный кулак.

К нему кинулись Прохоров и Кац, но он плечом отбросил их,

— Тыличенко, не смейте! — В барак вбежал взволнованный Фомин.

— Гражданин начальник, он ж у мене чоботы спер. Я його вдарю, щоб больше не шкодив. — И он легко отстранил Фомина,

Тогда Сергей пошёл на хитрость, стараясь выиграть время.

— Сапоги вы, Тыличенко, получите у меня, а теперь отпустите его и пойдёмте ко мне, там во всём разберёмся.

Вася опустил на пол Петрова.

— Коли так, то пошлы, — пробурчал он угрюмо, но так и не выпустил воротника, пока не вошли в культурно-воспитательную часть.

— Садитесь, — проговорил спокойно Фомин и рассадил их по разные стороны стола. — Вы, Тыличенко, через семь дней получите новые сапоги, так что успокойтесь, — Он повернулся к Петрову — А вы рассказывайте, в чём дело.

Петров посмотрел грустно и отвернулся.

— Ну зачем вам понадобились эти сапоги? Это же сорок шестой размер.

— Заигрался. Такие были условия. Надо было расплачиваться, — еле слышно проговорил Петров.

— Где же они сейчас?

— Выбросили. Изрубили и выбросили.

— Зачем же?

— Чтобы меня искалечил Тыличенко. Ему должны были сообщить, и он имеет на это право.

Фомин понял, что Петров дошёл до полного падения. Он поднялся и подошёл к Тыличенко.

— Значит, ты получишь новые сапоги, и давай на этом закончим разговор. Договорились?

— Гражданин воспитатель, та я з ним сам разберуся.

— Сапоги ты получишь, вопрос закончен, иди, а мы тут ещё побеседуем.

— Та ци ж жулики житья не дадуть, — покосился Вася на Петрова. — Не бачив бы, то другое дило.

— В этом по мере своих сил постараюсь помочь, не волнуйся, что-нибудь придумаем, — успокоил его Фомин.

— Коли вы так уже хотите, нехай буде по-вашему, — согласился уже остывший Тыличенко и ушёл.

Фомин вернулся к столу.

— Давно я смотрю на вас, Петров, и, честное слово, не такой уж вы безнадёжный человек. Скажите, неужели вам не надоела такая жизнь?

— Кому тюрьма, а кому и дом родной. Не жалуюсь, гражданин начальник. Всяко бывает. Есть что вспомнить. В общем, живём с музыкой, умираем с песнями. Такая наша воровская житуха.

— Давайте говорить начистоту. Я был свидетелем «родительского благословения» в дровяном складе и содрогнулся от ужаса. Это же страшно и унизительно. Вы же, Петров, — человек…

— Вы видели? Как, где? — перебил он Фомина растерянно.

— Из бани и постарался осторожно помешать. Поверьте, мне вам искренне хочется помочь.

Заметив, как потеплел взгляд парня, Фомин стал ему рассказывать о себе, о службе в армии. Петров наконец поднял глаза.

— Я давно конченый человек. Знаю, подохну, как пёс, но что делать? Так нескладно сложилась вся жизнь.

— Опять крайности. У вас есть родные? — неожиданно спросил Фомин.

Парень смутился.

— Да. У меня хорошая мать и неплохие родственники. А я — позор для семьи. — Он отвернулся и замолчал.

Фомин открыл портсигар, закурили. Петров курил жадно, пряча взволнованное лицо в клубах табачного дыма,

— Давно по лагерям? Да и с чего началось?

— В девятом классе связался с дружками. В первый раз судили за соучастие, дали три года. Родные в ужасе, да и сам. С отчаяния бежал. Поймали — новый срок. Опять побег — снова суд. Вот так семь лет и кувыркаюсь. Порой затоскуешь. Водка, карты — море по колено. А потом приходится платить, — Он задумался, — Единственно, из-за чего ещё на поверхности, так это честно рассчитываюсь.

— С матерью переписываетесь?

— Нет. Берегу её покой. Она считает меня погибшим.

— У каждого есть прошлое, настоящее и будущее, — осторожно начал Фомин. — Отчего вам не порвать с прошлым ради будущего? Вы молоды, впереди целая жизнь.

— Порвать? О, тут крепкая паутина сплетена, порвёшь одну, запутаешься в другой. Что налаживать, когда всё исковеркано под корень. Впереди десять лет. — Голос его дрогнул. — По-настоящему оторваться — значит предать. А чем это кончается, вы, очевидно, представляете.

Он поднялся и вытер мокрый лоб.

— Нет, гражданин Фомин. Вырваться из этого болота в одиночку невозможно. Здесь так завязано, лучше не пытайся, не развяжешь, а разрубить этот узелок не всякий сумеет. Так что спасибо за всё, но пусть этот разговор останется между нами. Не дайте дружкам повода.

Петров ушёл, а Фомин решил бороться за его спасение.

Прохоров уже спал, когда Исаак влетел в барак и принялся расталкивать приятелей.

— Отчепись, старый, ну що ти прилип? — пробормотал Вася и перевернулся на другой бок.

Проснулся и Прохоров.

— Собирают этап. Завтра ночью будет посадка на пароход «Днепрострой», — сообщил Кац. — Надо скорей попасть на Колыму. Сидеть тут — хорошего мало: ни зачётов, ни процентов, ни постоянной работы. Если согласны, так я сейчас же пойду в учётно-распределительную часть.

— От це добре! — обрадовался Вася. — Скорей бы до настоящего дила, та подальше от шкоды.

— Идите и просите за всю бригаду, — поддержал Прохоров.

— Так это Ещё не всё, — продолжал Кац, поблескивая глазами. — Если ты ещё не потерял совесть, пиши заЯвление на колонизацию. Живи, только отработай честно срок, на который тебя осудили. Ну что?.. Неплохо?

Он хлопнул Прохорова по спине. Толкнул Васю плечом и засмеялся:

— Хочешь бери ссуду и строй хату, не хочешь — живи в казённой квартире. Желаешь — выписывай семью, да Ещё помогут средствами на переезд.

— Что же вы не говорите о себе? Разве вас это не касается? — поднялся с постели Прохоров.

— Кого? Меня? Что за вопрос? Так я ж и попал за самую обыкновенную мелочь.

— Не понимаю.

— За гривенник.

Сейчас можно было заметить, как глубоко переживает он своё несчастье.

— Странно, за гривенник, — повторил Прохоров.

— Видите ли, бумажка есть бумажка. А серебряный гривенник так и остался. Сам гривенник хотя и лучше бумажки, но что на него купишь? Переплавь этот гривенник и сдай в торгсин — двадцать копеек бонами. Один к двадцати. Переплавить сущий пустяк. Деньги сами просятся в руки. Хорошо, что скоро посадили, а то бы и до высшей меры дошло… Дело-то не в гривеннике, а в подрыве мощи государства. А кто ж знал? Сейчас эти гривенники даже видеть не могу. Ну, побегу в контору.

ГЛАВА 4

Чёрные строчки потеряли четкость. Буквы расплывались. Нина закрыла книгу.

В маленькие окна палатки заглядывал вечер. В домах зажигали огни. В общежитии было тихо. Женщины разбрелись по Владивостоку.

Сколько впечатлений за одни сутки. Юра! Почему её трогает этот беспокойный, с неудержимым характером парень? Отчего так волнует судьба доверчивой Вали? А Шатров? Поплавский? Откуда у неё эта храбрость и повелительный тон на «Смоленске»? С удовлетворением вспомнила, как смутился и отступил Поплавский. Значит, человек может жизнь прожить и не знать своих способностей,

Тишину нарушила Кира Петровна — товаровед, пышная женщина лет тридцати. Она свалила на койку целый ворох свёртков и затараторила:

— Ниночка, дорогая! Сейчас разговаривала с женщиной, подруга которой видела человека, вернувшегося с Колымы. Там один ужас! Повальная цинга. Сто рублей одна луковица. Карты — двести рублей колода, а с джокером все триста! Старатели вырывают с руками! А морозы? Люди замерзают на ходу. Голод страшный: едят торбаса и оленьи шкуры!

— Зачем вы повторяете эти небылицы? — строго перебила Нина.

— Не верите? Я могу завтра же познакомить вас с этой женщиной. Да вот смотрите, я уже купила лук, лимонную кислоту, экстракты.

Из свёртка посыпались колоды карт.

— Это тоже от цинги?

— А если там действительно такой ужас и цинга? Надо же думать, как выбираться оттуда.

Возвращались из города и другие женщины. Кира Петровна успевала везде. Её голос звучал уже в самом конце палатки.

— Бабоньки! На Колыме, говорят, женщин совсем почти нет, а мужиков пропасть. Даже самая что ни на есть пигалица и то отхватывает хорошего мужа. А мы бабоньки видные, в теле. Кое-что есть! — И она довольно похлопала себя по бёдрам.

Когда все угомонились, Нина достала бумагу и взялась за письмо. В это время в дверях показался Колосов. Чтобы не пЕрЕпОлОшить всех, она быстро вышла.

— Что случилось?

— Ночью курьерским прибыл начальник политической части Дальстроя Репин. Кроме того, здесь секретарь парткома горного района Колымы Краснов и Ещё кто-то из руководителей.

— Ну и что?

— А то, что завтра в клубе моряков состоится собрание партийно-хозяйственного актива.

— Очень хорошо. Об этом, очевидно, сообщат кому следует.

— Конечно, — смутился Колосов. — Но мест мало и вход по пригласительным. А вы знаете повестку? Могучая! Репин ознакомит с задачами Дальстроя, и будут заслушаны сообщения о состоянии организационной подготовки. Это как раз то, что интересует всех. Вас, как коммунистку, пригласят, — он немного замялся. — Нина Ивановна, мне во что бы то ни стало нужен билет. Может быть, вам удастся?

— Если будет возможно, то конечно…

— Ясно, Нина Ивановна! Я уже кое-где был, а к вам на всякий случай, — прервал он её. — Вы понимаете, как это нужно? Ребята слишком по-разному смотрят на нашу поездку. Ну, я ещё забегу в одно местечко, — заторопился он и быстро скрылся между палатками.

Инструктора политчасти, занимавшегося выдачей пригласительных билетов, буквально атаковали. Матвеева с трудом пробилась к столу и получила билет. На её просьбу дать ещё один пригласительный он только развёл руками.

У здания в толпе она увидела Валю. Девушка заметила Нину Ивановну и отрицательно покачала головой. Нина сочувственно кивнула.

Группа людей оттеснила Валю. Впереди шёл блондин в военной форме с бледным и усталым лицом. Рядом тёмноволосый в коверкотовой гимнастёрке, синих галифе [фэ] и высоких болотных сапогах. Нина обратила внимание на его большие чёрные глаза и волевое красивое лицо.

— Репин… Краснов… — уловила она тихие голоса за своей спиной.

Толпа росла, люди входили в здание.

— Никаких надежд, ну кто бы мог подумать? — услышала Матвеева знакомый голос. Обернувшись, успела заметить блеснувшие очки.

В зале не хватало мест. Пристроились у стен, сидели на подоконниках, теснились в проходах. Президиум не выбирали. Вышла группа руководителей и заняла места за столом на сцене. Здесь были военные, штатские, моряки и даже лётчики. Пожилые, средних лет и совсем молодёжь.

Совещание открыл блондин, которого заметила Матвеева. Это был начальник политчасти Репин. Он поздравил участников актива с тем, что им выпала честь начать великое наступление на суровую северную природу, и стал рассказывать о первоочередных задачах, возложенных правительством на Дальстрой.

Нина затаила дыхание. Она пыталась представить огромный и безлюдный край, вечную мерзлоту, глубокие снега и отряды строителей, разбросанные по тайге…

Великое наступление — хорошо сказано.

Среднеканская гидроэлектростанция? Нет ещё и километра дороги, а руководители уже планируют такое большое строительство. Надо сначала построить четыреста пятьдесят километров дороги через перевалы, болота, реки, речки и бесчисленное множество ключей. Величественно и даже страшно.

Репин стоял у карты.

— Поисковые партии будут работать по всему бассейну Колымы, — говорил он. — А сама река в первый период освоения края станет важнейшей жизненной артерией [тэ], снабжающей горные районы Дальстроя.

— А где флот? Или бечевой поведём грузы? — спросили из зала.

— Флот? Да, это вопрос серьёзный. На месте будем создавать свои верфи. А пока правительство даёт часть пароходов и барж с реки Лены. Кое-что заказано на судостроительных заводах. В разобранном виде доставим железной дорогой до ближайшей от Лены точки, а оттуда потянем тракторами. Собирать будем на реке.

— Смело! — одобрили из зала.

— Без смелых действий большевиков не было бы и Советского государства, — улыбнулся Репин.

— Владимир Васильевич! Ходят слухи, что кулаки Громовы с тысячами оленей взяли направление на Чукотку. Аляска их привлекает. Нужно этому помешать! — перебил Репина простуженный голос за спиной Матвеевой.

— Безусловно. Олени — народное достояние, и мы примем необходимые меры. Это наша база для оленеводческих колхозов и совхозов.

— Стада уже в верховьях Таскана. Меры нужно принимать немедленно.

Матвеева обернулась и увидела человека с чёрными пятнами на скуластых щеках. Сомнений не было, этот человек, отмеченный морозами, был настоящий колымчанин. Наклонившись к соседу, он тихо говорил:

— Ехал на собаках из Средне-Колымска, на Коркодоне натолкнулся на оленевода-кулака. Всё как положено. Хозяйский чум побогаче, рядом женщины и дети, а подальше пастухи. Зять хозяина в мехах и косичках, а морда русская. Мы с хозяином ведём разговор, а он вроде «кэпсээн суох», значит, не понимает. Через два дня мой каюр признался! «Зять-то Николки совсем русский. К Берингу барда». Значит, к Берингову проливу подались. А зачем бы ему скрываться? Ясно — из остатков офицерских отрядов генерала Пепеляева. Их на Аляску и тянет.

— Мешаете слушать, товарищ, — одёрнули его.

Грандиозность поставленных перед Дальстроем задач захватила участников актива. Все напряжённо вслушивались в каждое слово.

— Как видите, Дальстрой, — Репин заканчивал, — это не просто хозяйственная единица, а громадная, охватывающая целый край организация с многогранным сложным хозяйством. Вследствие своей географической оторванности от центральных районов страны и специфических природных условий Дальстрой хозяйственно и административно замкнут, значит, роль партийных организаций в нём особенно велика. И я скажу вам, товарищи коммунисты, что мы несём величайшую ответственность перед государством и Центральным Комитетом партии за правильное развитие этого богатого, но пока ещё глухого уголка нашей Родины.

Когда стихли аплодисменты, Репин предоставил слово товарищу Краснову, Но тот попросил «передвинуть его в тыл».

— Пусть начальник управления лагерей познакомит актив с задачей перевоспитания преступников. Эту работу Центральный Комитет возложил тоже на коммунистов, — заметил он,

Васьков выступил коротко. Особое внимание он обратил на попытки классового врага использовать в своих целях уголовный элемент.

А на трибуне уже высокий, пожилой человек с острой бородкой в инженерной форме.

— Мы должны решить задачу с многими неизвестными. Мировая практика не имеет опыта строительства в условиях вечной мерзлоты ни промышленных сооружений, ни зданий, ни коммуникаций…

— А где раньше был записан опыт строительства социализма? — крикнули из зала. Послышался смех.

Человек в инженерной форме неторопливо продолжал:

— Ведение горных работ в условиях низких температур и вечной мерзлоты, эксплуатация транспорта, механизмов — это тоже «белые пятна», которые предстоит «открывать».

— Как организована инженерная мысль? — поднялся Репин.

Человек на трибуне снял пенсне и, протирая стёкла, пожал плечами.

— Есть такое выражение: ищите и найдёте. Значит, будем искать.

Репин наклонился к человеку в коверкотовой гимнастёрке и громко объявил:

— Слово предоставляется товарищу Краснову.

Обрушился грохот аплодисментов. На сцене стоял черноглазый, весело улыбающийся человек, с лукаво прищуренными глазами и упрямыми морщинками. Он стоял и спокойно ждал. Это был уже старый колымчанин — загорелый, обветренный. Человек, проплывший по опасным порогам Бохапчи, переживший не одну голодовку. Это был герой.

Наконец он поднял руку, и зал мгновенно затих.

Он начал с неувязок в снабжении. Оказалось, что представители Союззолота не всегда добросовестно рассчитывались за перевозки.

Кулаки сразу же постарались вбить клин во взаимоотношения между коренным населением и представителями хозяйственных организаций. Оленеводы отказались давать транспорт.

— Дальстрой исправил эти ошибки. За все перевозки оплачено, — внёс поправку Репин.

— Знаю! Но я говорю для того, чтобы извлечь из этого урок. — В голосе Краснова прозвучали резкие нотки.

Ого, колючий… — подумала Нина. Он покорил её своей прямотой.

— Пусть знают все. Нам нечего скрывать, — говорил он, резко взмахивая рукой. — Бохапча — дорога не для неженок и трусов, но это пока единственный путь, по которому идут к горнякам грузы. Река Бохапча — удел выносливых и сильных. Каждый доставленный килограмм груза — то же золото.

— А как, товарищ Краснов, с цингой?

— Цинга страшна ленивым и сонливым. А таким пока следует держаться за побережье. В общем, золота много — только бери. Горняки готовы развернуть золотодобычу. Нам нужны люди и средства! — закончил он своё выступление, и улыбка, добродушная, Ясная, заиграла на его лице.

Репин предложил заслушать краткие сообщения отдельных хозяйственных руководителей.

— Это позволит нам выяснить положение дел и сделать свои критические замечания. Как, товарищи? — обратился он к участникам актива.

Зал рукоплесканиями одобрил предложение.

— Товарищ Лапин, — повернулся он к президиуму, — доложите о состоянии флота.

Поднялся широкоплечий моряк с чёрной окладистой бородой.

— Ледокол с караваном судов Северо-Восточной арктической экспедиции огибает Чукотский полуостров. Надеемся в срок доставить в устье Колымы около двадцати тысяч тонн груза.

— Что с ленским тоннажем?

— Пароходы ««Якут» и «Партизан» следуют в устье Лены. В конце июля начнём перегонять своим ходом по Восточно-Сибирскому морю в Колыму.

— Как? Колёсные деревянные пароходы с баржами через льды и штормы северных морей? — раздались удивлённые возгласы.

— Это в мировой практике тоже не значится. Но это единственный выход, и наши моряки берутся за такой эксперимент. — Голос Репина утонул в аплодисментах.

— Как с тихоокеанским флотом?

— Тут всё в порядке. — Лапин удовлетворённо погладил бороду. — Шесть пароходов ждут, когда очистится бухта Нагаева. Морские перевозки не вызывают сомнения. Весь вопрос в организации разгрузочных работ в Нагаево. Эдуард Петрович беспокоится о вьючном транспорте, а лошади прибыли ещё не все.

— Товарищ Нестеров! Что с конями?

— Не тревожься! Лошадок закупили, сколь было надо, — неторопливо поднялся кряжистый, пожилой человек. — И Якутки и монголки. Якуток погнали на прииска напрямик. Монголки на подходе. Диковаты маленько, да ничё, уломаем.

— Связь? Товарищ Лившиц!

— Если было бы не в порядке, Лившиц послал бы на совещание своего заместителя.

Грянул дружный смех.

— Как подготовились к строительству линии? — улыбнулся Репин.

— Первыми выходим в тайгу. — Лившиц неторопливо сел.

— Дорожники! Товарищ Семёнов!

— Мы готовы. Беспокоит только рабочая сила товарища Васькова, — ответил начальник дорожного строительства.

— Не беспокойся, товарищ Семёнов, — откликнулся Васьков. — Люди готовы. Не парни — орлы. Для них дорога — последнее испытание — и на волю.

— Сануправление?

— Готовы.

— Колымские речники?

— Подготовились.

Геологи, автотранспортники, строители, изыскатели, ремонтники и другие рапортовали о своей готовности к развёртыванию работ.

— Просит слово зоотэхничэская служба! — поднял руку заросший до бровей человек.

— Пожалуйста, товарищ Петросян, — показал ему Репин на трибуну.

— Дэты у вас ест? Нэт у вас дэтэй! — горЯчо заговорил Петросян. Его резкий акцент и энергичные жесты вызвали оживление в зале. — Зачэм вам молоко? Мясо тоже нэ надо! Птица вэзом, свинью тоже вэзом, коровы вэ-зом. В Магадане совхоз будэт! Гдэ скот вазмом? Я ездыл на собаках Якутский скот смотрэл. Это что, коровы? Посмотришь: она? Нэт, нэ она. Может быть, он — тоже нэт. — Он возмущённо развёл руками и резко закончил — Нужно и Якутам как можно скорэй плэмэн-ной скот завозыт.

Совещание затягивалось, председатель беспокойно поглядывал на часы.

— Что, товарищи, будем закругляться? У кого есть Ещё замечания? — Репин быстро обвёл глазами зал и наклонился над столом.

— Разрешите? — поднялась в переднем ряду рука.

Колосов! — удивилась Нина.

— Просит слово товарищ… товарищ?

— Колосов, — уже с трибуны ответил парень.

— Товарищ Колосов дорожит временем, — Репин улыбнулся и шутливо сказал — Ничего не поделаешь, придётся дать.

Колосов, как заправский оратор, поднял обе руки, стараясь успокоить оживление в зале.

— Товарищи, пожалуйста, не волнуйтесь! Всего несколько слов! Я понимаю, что все устали. Но я всё равно теперь не уйду! — заговорил он торопливо. — Среди дальстроевцев большинство молодёжь. Товарищ Краснов рассказывал, как дорого обходится каждый доставленный на прииск килограмм. Среди договорников то и дело приходится слышать: «Эта работа не по специальности», «Это не моё дело — у меня договор…» Вот я и предлагаю, — он повысил голос, — обратиться от имени комсомольцев актива ко всей молодёжи Дальстроя с призывом развернуть соревнование за создание комсомольско-молодёжных бригад для выполнения любых работ на самых трудных участках Колымы, Я лично считаю себя мобилизованным, вызываю присутствующую здесь молодёжь последовать моему примеру.

Под громкие аплодисменты он спустился в зал.

— Товарищ Колосов затронул важный вопрос, — отметил Репин, закрывая совещание, и сообщил, что политическая часть в ближайшие дни подготовит практические мероприятия по поступившему предложению.

— Молодец, Юра, — похвалила его Нина, когда они выходили из клуба.

Было около десяти. Нина задумчиво шла по набережной. В политчасти при распределении коммунистов по общежитиям для проведения политико-воспитательной работы она выбрала «Смоленск».

На «Смоленске» сразу же натолкнулась на объявление;

ЗАВТРА В 10 ЧАСОВ УТРА СОСТОИТСЯ

БЕСЕДА О КОЛЫМЕ.

ПРОВОДИТ БЕСЕДУ СЕКРЕТАРЬ ПАРТКОМА

ГОРНОГО РАЙОНА ТОВАРИЩ КРАСНОВ.

Нина удивилась. В политчасти только разрабатывался план лекций и бесед по общежитиям, но о «Смоленске» не было и разговора.

— Что это значит? — спросила она Белоглазова и Колосова.

— Представьте себе, Нина Ивановна, — пожаловался Толя, — Приходит вчера Юрка и суёт мне текст этого объявления. «Пиши сейчас же, чтобы к утру вывесить». Я, конечно, поинтересовался, есть ли договорённость. Да вы разве не знаете его? «Пиши, а остальное не твоё дело, я отвечаю». Поспорили, как всегда. Писать я отказался, а утром смотрю — расклеено. Ну кто бы мог подумать? — Он поправил очки и укоризненно взглянул на Колосова.

— Объявление снимать не будем, — надул губы Колосов, — Краснов страшно занят, я уже узнавал, и проводить беседы во всех общежитиях не может. А на «Смоленске» должен быть и придёт.

— Тогда как прикажешь всё это понимать?

— Политическая часть, да и сам Краснов поставлены перед необходимостью. Меня могут наказать за самоуправство, но беседу проведут. Я сам пойду и расскажу об этом. — Он посмотрел исподлобья на Матвееву, улыбнулся и сбежал по трапу на берег.

Политчасть временно разместилась в палатке, разгороженной фанерной перегородкой. Репин сидел за письменным столом и просматривал материалы к совещанию. Краснов за приставным столиком готовился к лекции.

В нагретой солнцем палатке было душно. Краснов расстегнул ворот гимнастёрки и перелистнул страницу своих старых записок в потрёпанной общей тетради.

— Послушай, Владимир Васильевич, — и он начал читать:

— «Первый путь в Нижне-Колымск, общей протяжённостью в три тысячи триста пятьдесят километров, лежал через Вилюйск, Жиганск, Зашиверск. Начинался на вьючных лошадях с октября и заканчивался в Нижне-Колымске только в апреле на вторую зиму. Отдыхали люди в колыманах — рубленых сараях с открытым верхом для выхода дыма. В середине костёр, нары из накатника, вот всё тепло и удобства. Колыманы встречались через сто — сто пятьдесят километров». — Он сощурился. — Полтора года пути в один конец. В лютые морозы, метели, пургу. И с тремя населёнными пунктами за всю дорогу. Ты не находишь, что об этом следует обязательно рассказать?

— Обязательно. Это же беспримерный героизм. Тут есть и нам чему поучиться. А долго ли существовал этот путь?

— Сто лет. Позднее нашли более короткий маршрут в две тысячи триста километров через Верхоянск и Средне-Колымск. Ездили ещё из Якутска через Хандыгу, Оймякон до устья Эмтыгея. Оттуда на ботах водой. Но постоянные аварии на колымских порогах вынудили отказаться от сплава.

Последняя дорога до открытия Калинкиным Ольско-Сеймчанского пути проходила с Оймякона вьючно до Верхне-Колымска,

Зазвонил телефон.

В приёмной через перегородку доносился голос Репина:

— Поймите, общежитий много, а секретарь парткома горного района Колымы один. Кроме лекций и бесед, у него есть ещё и другие дела.

Слышно было, как он повесил трубку и крикнул в другую комнату:

— Товарищ Инвеев, дайте, пожалуйста, план проведения бесед.

Колосов не стал больше ждать. Он прошмыгнул мимо секретаря в дверь кабинета.

— Товарищ начальник политчасти, разрешите обратиться!

Репин поднял голову.

— А-а, комсомолия? Здравствуй, здравствуй! Ну что у тебя, выкладывай, а то сейчас начнётся совещание.

— Я пришёл просить товарища Краснова провести завтра у нас на «Смоленске» беседу о Колыме.

— Почему завтра? И почему обязательно секретарь парткома? — улыбнулся Репин.

— Завтра в десять часов утра, — опустил голову Колосов и тихо добавил — Я вывесил объявление. Сейчас уже ничего не изменишь.

— Вот как?

— Да, Владимир Васильевич. Я знал, что Михаил Степанович очень занят и едва ли сумеет выкроить время. И считал это единственным выходом.

— Поставить перед необходимостью?

— Да.

— И ты находишь это правильным?

— Это нехорошо, но беседа крайне нужна. У нас молодёжь, — виновато проговорил парень.

— Та-ак, — протянул Репин и спросил Краснова — Что будем делать, Михаил Степанович? Тут действительно необходимость, — и он весело покосился на Колосова. — А то нам достанется на первом же собрании. Наловчился добиваться трибуны, — шутливо напомнил Владимир Васильевич о выступлении на активе.

— Да, ничего не сделаешь, придётся, — засмеялся Краснов. — Как зовут тебя? — неожиданно спросил он и подошёл вплотную.

— Юрка.

— Ну, что же, Юрка так Юрка. В Юриях Ещё походишь, успеешь. Договоримся с тобой так, — продолжал Краснов. — Времени у меня в обрез, всё подготовь. Ровно в десять буду на «Смоленске».

Пожимая крепко руку, обернулся к Репину.

— Со связистами придётся заняться после совещания, вечерком.

— Ну и прекрасно, — одобрил тот.

— Как видишь, всё утряслось, — весело подмигнул Краснов и энергично зашептал — Где туго, там проколачивать надо. — Он потрепал его по плечу.

Колосов ушёл очарованный.

День выдался тёплый и тихий. Собрались на палубе. Краснов явился точно в десять и, вынув из кармана листик бумаги со схематической картой Колымы, разыскал глазами Колосова.

— Ну-ка, Юрка, повесь повидней, — улыбнулся он, как старому знакомому, и сразу заговорил: — Вас интересует Колыма? Это хорошо. Я не сомневаюсь, что многие из вас с её освоением свяжут всю свою жизнь. Знать этот край нужно. — Он повернулся к карте. — Могучая река. Громадная неисследованная земля. Кто знает, что таит она в своих недрах?

Его рука так и мелькала по листу от верхней тонкой жилки до извилистой жирной змейки, разбегающейся у устья многочисленными рукавами дельты (дэ). На листе карты чернели одинокие, небольшие кружочки и редкие паутинки притоков и речонок с незнакомыми названиями: Коркодон, Сеймчан, Среднекан, Оротукан, Таскан,

Могилевский тронул Колосова и тихо шепнул:

— Ты не находишь, Юрка, что в этих звуках чувствуется что-то предостерегающее… Звериное… Кор-рко-дон… — повторил он, выпячивая губы.

— Отстань, дур-ре-мар, — в тон ему ответил Колосов.

Краснов продолжал:

— На огромной реке, протяжённостью более двух тысяч километров, за триста лет с момента открытия в среднем и нижнем течении возникли всего три поселения: Нижне-Колымск, Средне-Колымск и Верхне-Колымск. В царское время они назывались даже городами. Городами, — повторил он и пожал плечами. — Эти города состоят из беспорядочно разбросанных юрт и таёжного типа избёнок с населением в сто пятьдесят — двести человек. В верхнем течении ещё три села, или улуса: Сеймчан, Таскан и Оротукан. Возможно, вы представляете себе сёла в российском понимании? Ошибаетесь. Колымские сёла — это десяток одиноких юрт, разбросанных по берегу на расстоянии четырёх-пяти километров друг от друга. Малолюдно, не правда ли? Зато есть где развернуться.

Его рука легла на устье реки.

Поднялся Белоглазов.

— Я познакомился с записками купца Бережного и доктора Мицкевича, занимавшегося в конце девятнадцатого века организацией лепрозориев в Вилюйске, ОймЯконе и в Средне-Колымске. Ужас! — поёжился Толя.

— Было и так. — Лицо Краснова стало суровым. — В Верхне-Колымск ссылался декабрист Назимов. В Средне-Колымске был Бобрищев-Пушкин. На новое место ссылки в Туруханск он прибыл уже помешанным. — И Краснов рассказал о том пути, который нужно было проделать, чтобы добраться до низовий Колымы.

Колосов смотрел на него влюблёнными глазами. Ему нравился этот загорающийся взгляд и упрямые морщинки в уголках губ. Это был его герой.

Краснов положил руку на среднюю часть карты, где была уже нанесена сетка обследованных речек и ключей.

— Это золотоносный район с его пятью приисками: «Среднекан», «Таёжник», «Утинка»… — перечислял он их названия. — Старательские бригады работают в тайге и живут где придётся. Порой рубят бараки-зимовья, а то просто ютятся в шалашах. Техника — лопата и кайло. Отработали ключик, переходят на новое место. Зимой, когда горные работы не ведутся, большинство из них уходит в Нагаево.

— Хвалиться наготой по меньшей мере неумно, — съязвил Поплавский. — Эпоха индустриализации, а вы лопата?

— А мы вовсе не хвалимся, но и не скрываем, — спокойно ответил Краснов. — Да, прииски сегодня бедны, но завтра будет всё иначе, потому что они неизмеримо богаты! Может, вы думаете — золотом? Не только. Я имею в виду наших советских людей. Это они открыли месторождения золота. Спустились по непроходимой Бохапче, проложив трудный, но сравнительно короткий путь к приискам. Голодали, болели цингой, но не отступили. — И он стал рассказывать о трудовых подвигах рабочих, геологов, разведчиков,

— Вы, товарищ руководитель, расскажите-ка о голоде. Наша задача бороться с трудностями, а не гордиться, что уморили не всех, — снова с Ядовитой насмешкой проговорил Поплавский.

Краснов невозмутимо посмотрел на него.

— Я даже не знаю, кто вы, товарищ, но ваш Язвительный тон не делает вам чести.

— Я прочёл объявление о беседе и считаю правомерным задавать вопросы, — грубо перебил Поплавский. — А кроме того, не следует уклоняться от критических тем. Это тоже унижает вас как коммуниста.

Краснов снова доброжелательно ответил, хотя Колосов заметил, как учащённо пульсировала вена на его виске. Поплавский продолжал задираться и, казалось, задался целью вывести секретаря парткома из равновесия.

Колосов, не выдержав, подошёл к Поплавскому.

— Вы пьяны! Или замолчите, или я вас сейчас окуну в море.

— Распоясался, — раздался дружный шум на палубе.

Краснов поднял руку, и все замолчали.

— Это помеха и не больше, — улыбнулся он. — По следам первых пионеров идёт целая армия таких же мужественных людей, и это вы, друзья. Вам будет о чём рассказать своим детям и внукам. Возможно, не один из вас золотыми буквами запишет своё имя на страницах истории края.

Он посмотрел на часы и озабоченно добавил:

— Да, кроме разговоров, нужно сегодня посмотреть, всё ли подготовлено для горняков. До пароходов на Среднекан надо целую зиму прожить.

Он снял карту и, уходя, ещё раз напомнил:

— Не забывайте русских людей, ходивших транспортами в Нижне-Колымск. А мы с вами ещё и советские люди и большевики.

ГЛАВА 5

Только Фомин лёг, как далёкая вспышка молнии блеснула в окне и донеслись глухие раскаты грома. Он нехотя встал и закрыл окно. Ничего, надышусь на пароходе, — подумал он и посмотрел на часы. Была половина двенадцатого. Он снова забрался под одеяло, торопливо и жадно затянулся несколько раз и положил папиросу на уголок стола.

Подготовка этапа на Колыму потребовала огромного напряжения, всё это время приходилось работать до глубокой ночи. Сегодня начальник лагеря приказал выспаться и быть готовым к отъезду.

Снова несколько вспышек осветило комнату, и казалось, заурчало всё небо. Фомин закрылся с головой и, положил руку на ухо. С самого детства гроза вызывала у него неприятное чувство смятения. Раскаты грома удалялись.

— Фомин, проснитесь! — откуда-то издалека звал его Роев.

— Встаньте, товарищ Фомин, — настойчиво повторил голос над самой головой. — В лагере чрезвычайное происшествие.

Он открыл глаза и увидел озабоченное лицо старшего воспитателя.

— Да, да, побег, — торопливо говорил Роев, пододвигая стул с его одеждой. — Это большая для всех неприятность.

Администрация лагеря уже была на своих местах. Горели фонари, светились окна. Заключённые выбегали из бараков и выстраивались на поверку.

В кабинете начальника лагеря старший конвоир, молодой охранник с пухлым и круглым, как блин, лицом, сбивчиво докладывал:

— …Значит, когда пошабашили, всех як було двадцать пять у кузов и двух бойцов, усё як положено. Пиляем, значит, на подъём. А тут зараз выскойчил из переулка грузовик и уплотную в обгон. Ну, один и сиганул в кузов и усё. Пока опамятовали и остановились, дали предупредительный… — Он не закончил фразы и только махнул рукой,

— Разгильдяйство! Возмутительная халатность! Судить! Будем судить! — гремел начальник, стуча кулаком по столу.

— Виноват. Трошки растералысь. Да и у городе по инструкции применять оружие не положено, — виновато бормотал конвоир, — Мне можно идтить?

— Идите и — под арест. Я распоряжусь.

Конвоир почесал затылок и понуро вышел.

Зазвонил телефон. Начальник торопливо схватился за трубку.

— Да-да! Нашли шофёра? Ничего не заметил? Странно! Говорит, приехал и сразу в гараж? Так-так! Значит, машину с заключёнными видел? А что собой представляет водитель? Комсомолец,

не вызывает подозрений? Очевидно, соскочил по дороге. Что за преступник? Сейчас просмотрю личное дело и сообщу, — Он повесил трубку.

В кабинет быстро вошёл взволнованный командир охраны.

— Ещё одно непонятное обстоятельство. Поверка показала, недостает двух заключенных, товарищ начальник! — доложил он.

— Ка-ак?!

— Да вот так. Искали кругом — нет, как сквозь землю провалились, Непонятная чертовщина.

— Что творится, что творится… — простонал начальник лагеря и повернулся к заведующему учётно-распределительным бюро. — Дайте личные дела.

Высокий человек положил две жёлтые папки и коротко доложил:

— Один рецидивист, ничего особенного, Второй опасный преступник.

— Ещё раз проверить лагерь, опросить дневальных, бригадиров, — распорядился начальник и раскрыл личное дело, — Так, Сокол-Крамелюк по кличке Золотой, — забормотал он под нос, просматривая формуляр. — Судимости три. Этот не опасен, да и засыплется в ближайшее время. — Он отложил папку и раскрыл другую.

— Копыткин, двадцать лет. Статья. Да, тут целая семейка, отец, два брата расстреляны в тридцатом по одному делу. М-да. Убийство деревенских активистов в районе Астрахани. Как несовершеннолетнему, высшая мера заменена десятью годами. Характеристика. Подозрение в убийстве, лагерный бандитизм, нарушение режима, — Он вскочил и забегал по кабинету. — Это опасный враг. Искать! Перевернуть весь город, а найти…

Повторная поверка ничего не прибавила. В город были посланы оперативные группы. Фомину и Роеву начальник приказал до утра находиться в культурно-воспитательной части.

В лагере стихло. Туча прошла, и на небе тускло мерцали звёзды, брезжил рассвет, Фомин лежал на диване. Роев сидел за столом.

— Довольно странное совпадение. Оба беглеца из последнего вагона одного этапа.

— Вы их знаете? — поднялся Фомин.

— Нет. Они прибыли недавно. Большинство по делам — тяжёлый народ. Напрасно оставили всех в одной бригаде. В побеге одного ничего необыкновенного нет. Но куда девался второй, тут не скоро разберёшься. Если его убрали, никто не скажет.

— Почему могли убрать?

— Может быть, мешал или знал лишнее.

— Ужасно! — содрогнулся Фомин.

— Удивляться нечему. Всё худшее собрано здесь.

В дверь просунулось испуганное лицо дежурного надзирателя.

— В лагере пожар! — крикнул он.

Они выбежали из помещения.

Дровяной склад пылал, К месту пожара бежала лагерная администрация. Пока организовали тушение и сбили пламя, рассвело. В поджоге не было никакого сомнения.

Начальник отдавал последние распоряжения, К нему торопливо подошёл заведующий учётно-распределительным бюро и тихо доложил:

— У меня взлом. Похищен ряд документов, и в том числе личные дела беглецов. — Они переглянулись и бросились к конторке.

— Этим странным происшествиям, кажется, не будет конца, — проговорил Роев, подойдя к Фомину. — Пойдёмте в кабинет начальника, возможно, потребуемся.

Скоро пришёл и начальник. Он схватился за голову.

— Сегодня отправка, а тут такая кутерьма.

Его прервал дежурный с новым известием:

— Один из беглецов оказался на разводе.

— Который? — облегчённо вздохнул начальник.

— Назвался Крамелюком, а тот ли, кто его разберёт.

— Доставьте сюда и найдите оперуполномоченного, пусть тоже придёт, — распорядился начальник.

Крамелюк вошёл, остановился у порога.

— Проходите, садитесь, — кивнул начальник на стул.

Крамелюк, лениво переваливаясь, подошёл к столу и, усевшись, сладко зевнул. Но Фомин почувствовал в его тяжёлом взгляде напряжённую насторожённость. После анкетных вопросов, на которые тот отвечал бегло и точно, начальник перешёл к существу дела.

— Где вы были во время вечерних поверок? Где прятались всю эту ночь?

— Прятался? А чего мне прятаться? От кого? Передачку подкинули корешки, был бухой. Зачем напрашиваться на изолятор? Вот на поверку и не пошёл.

— Чепуха! Проверили все щели. Не морочьте голову, как вас там, Копыткин-Крамелюк? — повысил голос начальник.

— Ты вот что, начальничек! Жужжи медведю в ухо, а меня на басы не особенно бери, сорвёшься, — окрысился Крамелюк и с холодной насмешкой бросил — Проверяли все щели? Так что же, я с неба свалился?

Парень вёл себя оскорбительно. Начальник лагеря с облегчением передал дальнейшее расследование вошедшему оперуполномоченному.

— Вот бандюга! На такого нужны железные нервы, а у меня их уже нет. Износился, издёргался, — оправдываясь, проговорил он, когда уполномоченный ушёл с Крамелюком.

С утра началась подготовка заключённых к посадке на пароход. Фомин встретился с Роевым только к вечеру,

— Как там разобрались с Крамелюком? — поинтересовался он.

— Дело сложное и запутанное, — начал рассказывать Роев. — Непонятного в этой истории много, поджог склада — это, конечно, тактический приём для взлома и хищения документов. Предположения могут быть разные, но их надо подтвердить. Личность Крамелюка и его опьянение с вечера подтвердили многие. Но зачем тогда похищать личные дела? Ведь остальные бумаги не представляют никакой ценности. И момент точно подгадали. Всё складывается неудачно. Сегодня ночью посадка, а завтра уходит пароход, и концы этой истории могут легко затеряться.

«Днепрострой» вышел из Владивостока на рассвете. Когда обрывистые и скалистые берега слились в ровную коричневую полосу, пароход круто повернул на север и лёг курсом па Татарский пролив.

Наверху раздраили люки, в трюм хлынул чистый воздух, вытеснив смрад и табачный дым, скопившийся во время стоянки.

Где-то внизу постукивал гребной вал. Тихо плескались волны у железных бортов судна. В конце трюма струнный оркестр разучивал новую пьесу. За длинным, сколоченным наспех столом заключённые писали письма. Напротив Прохорова группа мужчин, собравшись в кружок, с раздирающей душу тоской напевала печальную мелодию.

Прохоров лежал на спине и невидящими глазами смотрел в потолок, повторяя: «Горе горькое по свету шлялося и на нас невзначай набрело».

Грустный поток звуков уносил в далёкие, родные места, и он, сжимая веки, кусал губы.

Тыличенко отвернулся к стене. Исаак свесил ноги и нетерпеливо ёрзая, посматривал на товарищей. Наконец не выдержал:

— Вася! Ты брось считать заклёпки. А ты, Прохоров, чего смотришь на потолок? А ну, вставайте! Вот тут кое-что осталось, так пока не уволокли жулики или крысы, надо это съесть.

Он нарезал тоненькими ломтиками маленький кусок колбасы и приготовил два бутерброда.

— А соби? — поднял на него глаза Тыличенко.

— Ладно, ладно, ешь! — прикрикнул Исаак, — И потом разве ты не знаешь, что у меня болят зубы. — И он, сморщив лицо, схватился за щеку.

На другой стороне нар Прохоров увидел старичка, с которым столкнулся в тюрьме. Сейчас, окружённый группой людей, он снова читал евангелие и подолгу что-то разъяснял. Прохоров поразился, с каким вниманием и сочувствием слушали его окружающие. Из доносившихся фраз он уловил, что тот рассказывал о пришествии антихриста.

— И придёт он, как тать, ночью. И будет число его шестьсот шестьдесят шесть, — прочитал он таинственно-интригующим голосом.

— Эй ты, штундарь! — свесил голову с нар пожилой мужчина. — Хочешь читай, хочешь пой, а контру тут не разводи. Не то тряхну — и дух вон. Ишь ты, старая стерва. Думает, раз заключённый, так сразу и бросится на его приманку.

Послышались и другие недовольные голоса. Пока он спускался, люди, окружающие старика, быстро рассеялись по трюму.

Прохоров пошёл в свой угол и встретил там Фомина.

— Вы работали водителем? — спросил его воспитатель.

— Приходилось, — уклончиво ответил он.

— Организуются курсы трактористов. Заниматься будем на пароходе. Если согласны, могу записать. Только имейте в виду, работать придётся в тайге на морозе, условия тяЯжёлые.

Прохоров, не задумываясь, согласился.

— С тракторов начинал. Трудностей не боюсь. Физически здоров, если подхожу, пишите.

— Гражданин Фомин, це ж пишите и мене, — поднялся Вася. — Чи ломиком крутить, чи яку деталь отнести дюже горазд. На деревне трошки помогал трактористам, немного получалось.

— Возьмите Тыличенко, гражданин Фомин, — попросил Прохоров. — Я берусь помочь ему.

— Ну что же, можно включить и Тыличенко. Но учтите — курсы краткосрочные и придётся усиленно заниматься…

— А как же дядя Исаак? — спохватился Вася.

— Идите, идите, мальчики. Вам это нужно, у вас всё впереди. А мне уж куда с моими годами. Будете трактористами, может, меня куда-нибудь к себе. Ну там масло заливать, гайки крутить, я разве знаю? Что же делать? — бормотал он взволнованно.

— Тоди не пиду и я, — заявил Тыличенко.

— Он не пидет. Ох и надоел он мне. — Кац представил всё так, словно Вася связывает его по рукам и ногам.

Сбитый с толку непривычно жестокими словами Каца, Вася потоптался и, отвернувшись от Исаака, покорно согласился.

Занятия в кружке трактористов проходили успешно. Тыличенко учился упорно, хотя и тЯжело постигал теорию. Ему помогал Прохоров.

Пароход вёз на палубе трактора. Практические занятия проходили на месте, и Вася всё свободное время крутился около машин.

Часто приходил Кац, садился неподалёку и подолгу, не отрываясь, наблюдал. Он даже раздобыл где-то справочник тракториста, читал его Васе и, если тот плохо запоминал, ругал его как мальчишку. Прохоров видел, как тяжела для Исаака разлука с Васей, и его усилия помочь парню приобрести профессию вызывали тёплое чувство. За последнее время Кац, помогая Тыличенко, неплохо изучил трактор, но рассчитывать на их совместную работу было бессмысленным.

Но однажды Тыличенко неожиданно забастовал.

— Це як же я брошу дядю Исаака! Ни, не пиду и усе! — заЯвил он упрямо.

Пришлось Прохорову пойти к Фомину и всё рассказать.

Кац стал ходить с ним на учёбу. Занятия поглотили всё время, они и не заметили, как пролетели дни и пароход, сотрясая гудками тишину бухты, бросил Якорь.

Заключённые выстроились на палубе. Выступил Васьков.

— Многие из нас начнут здесь новую жизнь и найдут своё счастье. Не будем же осквернять этот край пороками. Оставим их за чертой берега. Партия и правительство предоставили вам большие льготы. Освобождение из лагеря — дело каждого из вас. Пусть нашим знаменем будет девиз: через труд к освобождению.

Над головами взметнулась пролетающая стайка уток и скрылась над далёкими сопками. Туда лежал их путь.

ГЛАВА 6

Белоглазов пришёл на комсомольское собрание с рюкзаком и геологическим молотком. Он уже успел подружиться с местными ребятами. Мальчишки-школьники ожидали его у причала с сумками, котелками и швыряли камешки в волны бухты, нетерпеливо посматривая на палубу «Сясьстроя», где проходило собрание.

— Ты куда это, Толька? — наклонился Колосов.

— В геологический поход. Тут такие любознательные мальчишки.

— А ужин?

— Ну, это уже завтра. Да ты слушай! — Он вытянул шею, разглядывая инструктора политчасти. Тот как раз делал сообщение о хозяйственном активе.

— Политчасть считает целесообразным, — говорил он, поправляя постоянно падающие на лоб волосы, — организацию комсомольско-молодёжных взводов и отделений для выполнения неотложных работ.

— Давай записываться! Правильно! Чего тратить время, и так всё понятно!

— Тише, товарищи! Всё по порядку! Нужно комплектовать подразделения не на один день, а с учётом специальности и перспективы правильного их использования в будущем. Этот вопрос будет решать политчасть.

Собрание проходило оживлённо.

— Кто бы мог подумать, что придётся столько времени сидеть без дела? — поднялся Белоглазов и поправил очки. — Разве не могут комсомольцы что-нибудь грузить, паковать, копать землю, если это нужно?

— Тоже мне, землекоп! — насмешливо бросил кто-то.

— Вы не улыбайтесь. Я только с виду такой. А так ничего, выносливый. Давайте командиров, работу и не затягивайте с организацией.

— Правильно! — одобрили комсомольцы.

Колосов протолкался к парню, бросившему реплику, и толкнул его в бок.

— Ты, дубина, Тольку не тронь. Тоже мне. Муромец. Да ты ему и в подметки не годишься.

Парень покосился и отодвинулся.

Последний вопрос об организации по общежитиям комсомольских патрулей решили быстро.

Пробираясь к трапу, Белоглазов и Колосов увидели Новикову.

— Подожди, Валька, Новость узнаешь — закачаешься, — ринулся за ней Юра по трапу.

— Ну тебя! Опять что-нибудь наврёшь, — отмахнулась девушка, но остановилась.

— Честно! Лопнешь от зависти. Что, не веришь? Сказать ей, Толька, или, может, нет? — обернулся он к Белоглазову.

— Скажем, Юрка, а то ещё чего доброго заплачет.

— Заплачу? Да нужны вы мне очень, — а в глазах любопытство. — Ну ладно, говори! Самому небось хочется рассказать.

— Едем с Толькой на Среднекан.

— Ребята, серьёзно?

— Толька прямо сказали: едет на Среднекан в распоряжение разведрайона, а я договорился с начальником связи. Еду на монтаж радиостанций. Теперь всё понятно? — И он довольно заулыбался.

— А как же я? — всплеснула она руками.

— Валя, не огорчайся, — вмешался в разговор Белоглазов, — Тебе просто всю жизнь не везёт.

— Откуда ты взял?

— Очень просто, — с напускной серьёзностью продолжал Толя. — Ты родилась девчонкой. А женщин, уже узнавали, будут посылать в отдалённые районы только как необходимое зло.

— А я поеду с вами, — заявила она решительно и побежала в город,

— Дядя Толя! Мы ждём! — Ребята окружили Белоглазова.

— «Дядя Толя», — повторил он и засмеялся. — Видал? — подмигнул Колосову и забросил за спину рюкзак. — Ну что же, пошли.

Новикова решила переговорить с начальником маркшейдерского отдела.

— Борис Иванович! — закричала она с порога. — Направьте меня на Среднекан картографом! — Она поправила сбившиеся волосы и подошла к столу. — Пошлите кем хотите, но только туда.

— Почему на Среднекан? — поднял на лоб очки Иванов.

— Но туда направляют Юрку!

— Что это Ещё за Юрка? — пожал он плечами. Она только сейчас осознала нелепость своего ответа.

— Наш парень! Его посылают монтировать радиостанции.

Иванов пристально посмотрел на девушку.

— Какое он имеет к вам отношение? Муж? Жених?

— Жених? — вспыхнула Валя. — Просто хороший парень, вместе ехали, сдружились. ПриглЯдеть кому-то за ним надо. Он такой ещё, как вам сказать, ну взбалмошный, что ли.

— Чем же я могу вам помочь? На Среднекан вас отправить не можем. Туда и мужчину не каждого пошлёшь. — Он поморщился и добавил — Хотя мне и навязали девушку-картографа, но я всё думаю, как отказаться.

— По-вашему, все женщины-геологи должны отсиживаться в Магадане?

— Вот что, товарищ Новикова, пока вы будете работать в районе Магадана. Это решено, и никаких изменений в распределении специалистов не будет. Единственное, что я смогу сделать для вас, это позвонить в кадры и попросить не направлять на Среднекан вашего товарища, ну, скажем, по семейным обстоятельствам. Если это для вас важно…

— Да что вы? — ужаснулась она. — Никаких семейиых обстоятельств нет. Да вы просто не знаете Юрку. Он всё равно уйдёт. А вот если узнает, что его хотели оставить из-за меня, то я не знаю, что мне тогда будет. Борис Иванович, я ничего не боюсь. Не все женщины слабые и плаксы. Прошу вас, найдите возможность направить меня. — Она умоляюще подняла глаза, полные слёз.

— Вижу, вижу, а всё же послать возможности не имею.

Валя выбежала не прощаясь.

Остановилась она у зелёного палисадника с кустами сирени. Надо же было разреветься, как дуре, — подумала она, вытирая глаза.

— Смотри-ка, женщина плачет! Пойди, Сашка, узнай, может, кто обидел или что случилось? — донёсся сочувственный голос.

— Не беспокойтесь, сама кого хочешь обижу! — задорно крикнула девушка и завернула за угол.

Солнце уже скрылось за вершинами сопок. Город погружался в мягкие тени вечера. Валя не любила сумерки. Ей казалось, что в них много грустного. Здание университета возвышалось над городом. Отсюда была видна бухта и набережная Владивостока. Она увидела мачты своего парохода и заспешила домой.

В их отделение спустился Краснов. С ним пришли и сопровождающие его ребята, среди них Колосов. Женщины принесли в твиндек [дэ] цветы, веточки зелени, и каждая, как могла, украсила свой уголок. Пахло сиренью, травой, как в лесу.

— Принимайте гостей! Не помешаем? — проговорил весело Краснов и, поправляя на ходу складки гимнастёрки, быстро прошёл к длинному столу.

— Пожалуйста! Милости просим! Проходите!

— Пришли посмотреть, как вы тут устроились, и побеседовать. — Он улыбнулся. — Ого! Да у вас тут целый ботанический сад. Это хорошо. Что-что, а сирени на Колыме нет. Наслаждайтесь, пока возможно.

— Вам нравится? Говорят, это цветок любви, — протянула ему ветку сирени разбитная, полногрудая телеграфистка Лиденька Лялина.

— Мне? Моя весна, дорогая, прошла. Цветы любви, пожалуй, подойдут вон тому молодому человеку. — Он показал на Колосова.

Юра, смутившись, подтолкнул Белоглазова. Лида подала ему свой букет.

— Со значением!

— Букет? Мне? Ого! Вот это здорово! Ну кто бы мог подумать? — забормотал он растерянно и тут же сунул его в чьи-то руки.

Прокатился смех. Завязалась непринуждённая беседа. Женщины спрашивали о морозах, о том, какие тёплые вещи брать с собой. Можно ли привозить детей. Будут ли школы, сады, детские ясли.

— А на Колыме есть загс? — спросила Лиденька.

Краснов отвечал. Валя следила за его с весёлой хитринкой глазами, насмешливыми и умными.

А Краснов, отвечая на вопросы, увлёкся и уже говорил о новом поколении колымчан, для которых Колыма станет родиной.

Вале Ещё не приходилось встречать людей, способных так просто унестись в мир будущего. Ей захотелось совершать подвиги, стать сильной и выносливой.

— Спасибо вам! Спасибо за всё, за всё. Какой вы сильный. Неужели можно так любить… — неожиданно перебила его Валя, смутилась и не закончила фразы.

Краснов просто сказал:

— Ну, это вы слишком. А разве можно не любить Колыму? Это край сильных. — Он засмеялся, скользнул глазами по своей сухощавой, совсем не богатырской фигуре и добавил — Хотя и говорят, что в здоровом теле — здоровый дух, но я не разделяю эту точку зрения. Здоровый дух — это дело нас самих, а тело выдержит. Я рад, что у вас боевое и хорошее настроение, Это сейчас самое важное.

Краснов уходил из общежития с удивительной лёгкостью на душе. С утра он знакомился с техникой, направлявшейся па Колыму. Всё это было так потрясающе огромно, что зародилась тревожная мысль — хватит ли сил и умения? Опыта не было. Маленькая группа старательских приисков — и сразу такой размах. Энтузиазм молодёжи вселил в него уверенность. Он поднялся на палубу. Скользнувший с океана порыв ветерка растрепал волосы, Мысли унеслись в прошлое.

Родной сибирский городок Боготол. Домик с резными наличниками, старая черёмуха. Он сидит на толстом суку и жуёт тЯгучую коричневую смолу. Смола припахивает дымом, но от этого только приятней. Его заветная мечта — работать на паровозе. А пока приходится довольствоваться запахом дыма. Он начинает раскачивать дерево, стараясь создать впечатление движения паровоза, но из окна доносится голос матери.

— О господи! Опять на дереве, поганец! Ведь только чистую рубаху надел! Ну погоди, погоди, придёт отец, уж теперь-то я всё расскажу. Он тебя приберёт к рукам…

Сверкая загорелыми пятками, он быстро спускается на землю. А мать уже кому-то жалуется:

— Ну что мне с ним делать? — Милый, добрый голос.

Он тихонько убегает.

Двадцатый год. Ему девятнадцать.

Он секретарь только что созданного городского комитета комсомола, делегат Третьего Всероссийского съезда комсомола, видит и слушает Ленина. Да разве многим выпало такое счастье?

Краснов улыбнулся. Теперь ему за тридцать, но в душе он продолжал оставаться комсомольцем, да иначе не могло и быть: почти вся его жизнь до отъезда на Колыму была тесно связана с молодёжью. И служба в частях особого назначения, и школа командного состава, и служба в армии. После демобилизации Хабаровский крайком партии предложил ему на выбор или низовье Амура или Колыму. И он выбрал Север.

Спускаясь с трапа, он обернулся. У борта стояла группа молодёжи. Он помахал рукой. Ему ответили. Валя тоже махала рукой и даже что-то кричала, а когда он скрылся, подошла к Колосову.

— Ты знаешь, Юрка, мне нравятся люди по-настоящему сильные, которым бы я поклонялась, или уже совсем безвольные, чтобы они молились на меня. Вот если бы ты был таким, я, наверное, влюбилась бы в тебя без памяти.

Но Колосов был занят своими мыслями и даже не расслышал, о чём говорила девушка.

Было за полночь, но на пароходе «Смоленск» и не думали спать. С палубы доносилась беготня, скрипели и хлопали двери кают. Глухо стучали над бортами пустыми чемоданами, шуршали газеты и кульки. Весь этот гам далеко разносился над бухтой Золотой Рог.

Колосов сидел в салоне и писал письмо. Глаза восторженно блестели, а расплывающиеся в улыбке щёки с Ямочками делали лицо озорным и совсем ещё детским.

— Юрка, ты ещё высунь Язык, и тогда с тебя можно будет написать картину: «Мальчик-первоклассник за любовным письмом». Как, ребята, подойдёт? — пошутил Анатолий.

— Отстань, — отмахнулся Колосов.

— Оставь его, Толька. Ты лучше посмотри на свой рюкзак. Юрка выбросил все твои образцы и уложил вместо них двадцать банок ивасей, — улыбнулся Миша, скосив глаза на урну в углу салона.

Белоглазов опешил.

— Выбросил? Да это же интереснейшие образцы. Я приготовил их для микроскопического исследования. Юрка, зачем ты выбросил? И кто бы мог подумать? — Он схватил рюкзак и вывалил всё содержимое на диван. — Я за ними километров шестьдесят отмахал. Да я вышвырну все твои леденцы, сахар, консервы, патроны, хлеб. Всё это можно достать, а где ты возьмёшь такие уникальные экземпляры пород. Выбросил… — ворчал он, выбирая из урны кусочки минералов.

Колосов, не отвечая, писал:

«Валерка, дружище, здравствуй!

Не знаю, поймёшь ли ты мое состояние. Если нет, не удивлюсь. Я так рад и счастлив, что не знаю, как это выразить. Наконец сбываются мои мечты. Сегодня последняя ночь на этом мёртвом пароходе, а завтра на рассвете посадка на настоящий живой корабль, да и эти суда, на которых мы живём, встанут под погрузку.

Эх, Валерка, Валерка! Как это ты мог раздумать? Хотя Колумб уже давно открыл Америку, но на Колыме Ещё остались «белые пятна». Я, конечно, не собираюсь ничего открывать, но горжусь тем, что иду в числе первых. Старина, мне тебя жаль.

Что тут творится — не передать. Начинается что-то великое. Да что распространяться! Разве ты, несчастный, поймёшь?

Я себе представляю, что ты читаешь моё письмо, а думаешь о громадной порции винегрета. Угадал? Ну, чёрт с тобой, на тебя обижаться нет смысла. «Рождённый ползать, летать не может».

А я уже представляю себе шторм, пурги, медвежьи тропы. Но самое отрадное, дружище, — я уезжаю первым пароходом. Днём бегал в порт смотреть нашу посудину. Название солидное — «Совет», а вид задрипанный и стоит как-то криво, говорят, что он не поддаётся балансировке,

В Нагаево не задержусь, сразу же на Среднекан, учти — центральная лаборатория будет там же. Если у тебя появятся проблески сознательности, что всё же иногда замечалось, буду тебя ждать.

В общем, всё идёт здорово. Мы тут создали комсомольские отряды, грузили мешки с углём, а я оказался ничего — таскал больше всех, и хоть бы тебе что. Конечно, с непривычки болит спина, но этого никто не знает, я не говорю. А как работал Толька — умора. Ты его, конечно, не знаешь — мировой парень. Худой, длинный. Взвалит мешок, вытянет шею и идёт, как гусь, только по-блёскивают стёкла очков. Но голова у него, братец ты мой, что надо. Назавтра он усовершенствовал китайские рогульки, и дело пошло куда лучше.

С нами в купе ехала ещё одна мировецкая девчонка, топограф. Как тебе известно, эти вопросы не по моей части, но она первая, с которой мне удалось поладить, совсем не такая, как все. Не подумай что-нибудь. Я просто всю дорогу её воспитывал. Но она не едет на Среднекан, а жаль.

Вот, пожалуй, и всё. Ну, привет и всё остальное, что там полагается».

Он поставил размашистую подпись, подумал, зачеркнул и просто написал: «Юрка».

— Ну что, готово? — спросил Саша.

— Факт.

— Невесте?

— Жене.

— Юрка, опять? — упрекнул Анатолий.

Колосов смутился.

— Нет, не жене и даже не невесте. Это я просто так, пошутил, — поправился он.

Опустив письмо, в последний раз оглядел город и бухту, с которыми предстояло утром расстаться.

Огни Владивостока уже погасли, город прижался к сопке. Только на пирсах кипела напряжённая жизнь. Взошла луна и проложила длинную, жёлтую дорожку в сторону моря. Он долго всматривался в тёмную даль, туда, где начиналась дорога в настоящую, интересную жизнь…

Пароход поравнялся с утёсами у входа в бухту. Капитан наклонился над микрофоном. Корпус судна вздрогнул, оживлённей застучали винты. Потянуло свежестью моря, и «Совет», покачиваясь на волнах, оставил приветливые берега Владивостока.

Прозвучали звонкие склянки. Капитана сменил старший помощник. Толпа на палубе поредела, люди разошлись по своим местам. У камбуза выстроилась очередь с кастрюлями, мисками, котелками: раздавали обеды. Появились нарядно одетые женщины и солидные мужчины с биноклями.

Колосов, облокотившись на поручни, жадно вглядывался в набегающие белые буруны. Чистый воздух пьянил. Юрий был полон тревожных и распирающих сердце радостных ощущений.

— Угадай? — Маленькие руки, скользнув по лицу, прикрыли его глаза.

Юра узнал бы их из тысячи. Руки у Вали были ласковые и горячие. Его захлестнуло нежностью. Оп прижал её руку к щеке и, обернувшись, оказался совсем близко. Валя молчала. Не отдавая отчёта, он сильно и смело сжал хрупкую талию, привлёк к себе. Горячее дыхание обожгло ему лицо и докатилось до сердца. Но девушка неожиданно вскрикнула, упёрлась руками в его грудь и выскользнула.

— С ума сошёл. Бессовестный, медведь… — не то растерянно, не то сердито шептала она, поправляя платье.

Колосов не увидел тех насмешливых искринок в глазах, к которым так привык. В них светилось что-то испуганное и мягкое. Но, возможно, это был упрёк или разочарование в нём, Юрке, так внезапно нарушившем их простые, товарищеские отношения. Он опустил глаза.

— Пойдём обедать, Толька принёс на всех. Давно ждём, остынет. — В голосе Вали он улавливал незнакомые нотки, но не понимал их значения.

Колосов виновато шёл за Валей и смотрел на её плечи, гибкую талию, длинные толстые косы, маленькие стройные ноги. Он раньше не замечал, как она хороша. Сейчас он увидел совершенно другую Валю и понял, что никогда уже не сможет назвать её дурой или коровой.

…В голубом небе плескалось солнце. Тихий океан дышал свежестью, ласково баюкая пароход на пологих волнах. Пассажиры коротали время на воздухе, уютно разместившись в кузовах автомобилей, погруженных на палубу.

С верхней палубы доносилась музыка и бархатистый баритон чувственно напевал мелодию популярного танго. Медленно плыла какая-то пара. Танцевал высокий молодой человек с тонкими чертами лица. Тщательно причёсанные волосы и безупречный костюм. Его партнёрша, нарядная, со вкусом одетая девушка лет восемнадцати, была удивительно хороша.

Патефон зашипел и, взвизгнув несколько раз, замолчал.

Молодой человек проводил девушку до скамейки, поцеловал руку и отошёл.

Душа Колосова взбунтовалась. Он считал танцы мещанством. По его представлению, они были несовместимы с комсомольской этикой. Ему претили шарканья, целования рук, крахмальные манишки и накрашенные губы. Он смотрел на девушку с нескрываемой неприязнью.

На скамейке рядом с ней читал книгу молодой парень в сапогах, суконных брюках и полотняной куртке — высокий, с чёрными волосами и бледным выразительным лицом. Он не замечал ни шума, ни хриплых звуков патефона, ни танцевавшей на палубе пары. Он читал книжку, и лицо его то светлело, то вдруг становилось суровым.

Девушка повернулась к нему,

— Игорь?

Он не отозвался.

— Краевский! Вы бы хотя для приличия вели себя вежливей, — вспыхнула она.

Игорь оторвался от книги,

— Слушаю вас, Женя!

— Неужели вам неприятно внимание молодой женщины? — спросила она с любопытством и заглянула ему в глаза.

— Смотря по настроению и, честно сказать, не всегда. Сейчас я предпочитаю книгу.

— Вот как? Спасибо за откровенность. — Она пожала плечами.

— Не обижайтесь, — мягко проговорил он. — Но вы сами затеяли этот разговор. Видите ли, Женя, мы слишком по-разному смотрим на одни и те же вещи. Вы стремитесь быть заметной, я же хочу быть только самим собой,

— Если я попрошу вас проводить меня, неужели вы сможете отказаться?

— При необходимости, конечно, провожу, но сейчас Корзин сделает это с большим удовольствием. Павел! — окликнул он человека, танцевавшего с ней. — Женя просит проводить её до каюты!

Женя вскочила и, покраснев, убежала на другую сторону палубы,

— Вот это парень. Молодчага. Как же он её толково отчихвостил, и не придерёшься, — пробормотал себе под нос Колосов и довольно засмеялся.

На корабле потушили огни, только сигнальные фонари на мачте и на бортах да дежурные лампочки у камбуза и кубрика мерцали в сгустившейся тЕмноте. Пассажиры разбрелись по своим каютам. Потухли и кружочки иллюминаторов второго класса.

Колосов долго стоял на палубе, вглядываясь в темноту. Ему хотелось, чтобы рядом была Валя. Теперь он постоянно думал о ней. Сердился за это на себя, старался отогнать мысли, но они не подчинялись.

— Она избегает меня. Не подойду и я, — рассуждал он сам с собой, — Приеду в Нагаево, а там на Среднекан, буду работать, всё постепенно забудется, а ей не подам и виду.

С рубки донеслась команда. По палубе простучали гулкие шаги матроса, и снова стало тихо. Колосов встрЯхнул головой и задумчиво спустился в твиндек (дэ). Тусклый свет электрических ламп еле пробивался через закопчённые колпаки фонарей, освещая плотные ряды двухэтажных коек. Женское отделение, отгороженное занавесками, начиналось у лестницы. Валя спала на верхней койке. Колосов увидел её разрумянившееся лицо, открытые розовые губы и белое круглое плечо. Ему захотелось подойти к ней, но, поймав себя на этой мысли, он отвернулся и быстро ушёл в свой угол.

Миша Могилевскнй спал с открытым ртом и насвистывал носом. Анатолий отгородился от него подушкой и читал.

ГЛАВА 7

Море будто засыпало. Волны ласково плескались у бортов судна. Солнце горячим краем коснулось далёкого горизонта. Кровавым заревом окрасился небосклон. Тысячами огней вспыхнуло море, и трепетная, золотистая дорога легла на запад. Вода стремительно меняла цвета, пока не стала серой и угрюмой. Ещё не потух закат, а ночь уже зажигала голубые фонарики звёзд. Потянуло прохладой. Краснов застегнул куртку и стал спускаться на нижнюю палубу.

— Михаил Степанович! — Колосов догнал его у лестницы. — Раздают ужин и опять солёная рыба. Люди ворчат, а там ещё кое-кто подзуживает: «Это, мол, вам северный паёк»,

— Пойдём!

Краснов спустился в твиндек.

— Товарищ секретарь, уже воротит! Скоро треснем от этой трески, — роптали за столом. Краснов засмеялся:

— Воротит от рыбы? Не рановато? А может быть, плохо приготовлена? Придётся попробовать. — Он взял у Колосова тарелку, дал свой жетон и, получив ужин, уселся за стол. — Жаренная на постном масле? Неплохо. Мы ведь, комсомольцы двадцатых годов, начали строить Советскую республику на ржавой селёдке. А теперь жареная треска, да ещё с пшеном, — говорил он, посмеиваясь и обсасывая кости, — Побольше бы её на Среднекан, вот бы радовались горняки. Так что, друзья, кто успел испортить желудки поджарками, оставайтесь лучше в Магадане.

— Если бы не солёная, она бы Ещё ничего, — пробурчал смущённый голос с конца стола.

— Солёная? Без соли куда хуже. У нас на приисках бывает и так… — Похваливая ужин, он начал рассказывать, как приходилось горнякам есть и без соли.

— Питаясь в салоне и наслаждаясь удобствами каюты, можно баснями приправить и плохую еду. Благо, язык без костей, — заметил Поплавский.

— В салоне? — засмеялся Краснов. — Котёл-то один. Разве что заносят рыбу головой вперёд. Хотя я этого не замечал. — Он посмотрел на Поплавского и неожиданно предложил — Вы хотели бы питаться в кают-компании? Пожалуйста. Вот мой пропуск и жетоны, а я предпочитаю здесь. Заодно можете перебраться в наше общежитие на мою койку. В тайге я соскучился по жизнерадостному коллективу. — И Краснов тут же выложил на стол свой пропуск и жетоны.

— Что же, я человек не гордый, пожалуйста. Нас этим не удивишь. Мы сами нахалы, — не смущаясь согласился Поплавский и принЯлся укладывать вещи.

Белоглазов любовно рассматривал владивостокские образцы, обтирал их носовым платком, приклеивал этикетки, раскладывал на простыне, делая заметки в записной книжке. Увлечённый своим занятием, он не слышал, как подошла Лиденька. Навалившись на него, она через плечо стала рассматривать кусок кварца. Очки Тольки сползли на ухо и упали. Он сжался и, шаря рукой по простыне, робко проговорил:

— Вы не находите, что через меня смотреть неудобно? Может быть, вы подойдёте со стороны?

— Почему неудобно? — засмеялась она и тихо шепнула — Мне так нравятся ваши булыжники и вы.

После того как Лиденька преподнесла Белоглазову ветку сирени, она не то в шутку, не то всерьёз стала интересоваться геологией и довольно решительно ухаживать за ним, посмеиваться над его неловкостью.

Толька наконец разыскал очки и, надев их, осторожно обернулся.

— Лидия, если вам и удобно, то я для себя этого не нахожу.

— А что я сделала? Подумаешь. — Она выпрямилась. — Сидит, как колдун, над своими камнями — и не притронься. Да и сам как булыжник. — Она дёрнула за угол простыни, перемешав всю коллекцию.

Лицо Тольки вытянулось, губы сжались.

— Лялина, уйдите! В дальнейшем рекомендую с булыжниками знакомиться на мостовой.

Лиденька, расстроенная, выбежала из трюма.

— Толька! Краснов ждёт нас в каюте парторга, — крикнул Колосов, перегнувшись через перила.

Белоглазов поднялся на палубу и попал в объятия Юрия, который сразу стал допытываться:

— Что это с такой поспешностью Лиденька из трюма выскочила?

— Кто бы мог подумать, что любовная лодка разобьётся о простой булыжник? Ну ладно, пошли, — уклонился Толька от дальнейших объяснений.

Валю и Матвееву они нагнали у каюты парторга. Краснов разговаривал с группой ребят из первого твиндека. Когда они вошли, он поднялся и показал на диван.

— Прошу извинить, мы сейчас заканчиваем. Рассаживайтесь. Значит, Краевский организует шахматный турнир, а в итоге проведёт с победителями сеанс одновременной игры на нескольких досках. — Он посмотрел на Могилевского. — За тобой, Миша, струнный оркестр.

— А доски и инструменты? — спросил какой-то парень.

— Это уже моя забота. А теперь давайте договоримся о самодеятельности, — кивнул он в сторону Матвеевой и, поднявшись, открыл иллюминатор. Ветер подхватил со стола исписанные листы бумаги и разметал их по полу. Колосов и Краевский одновременно наклонились и стукнулись головами.

— Как, выдержала? Для знакомства неплохо. Значит, сойдёмся, — схватился за голову Краевский.

— Если твоя выдержала, то о моей и спрашивать нечего. Тебя я уже знаю. Слышал, как ты отчитывал эту красивую мещаночку.

— Женю, — подсказал Игорь, — Странная. Будто все эти годы пролежала в мамашином сундуке с салопами и кружевами.

Краснов уже договаривался с женщинами о самодеятельности. Валя согласилась петь и, уходя, задела Колосова. Он обрадовался: значит, что-то хочет сказать,

— Юра, ты обеспечишь выпуск сатирического листка, безобразий на пароходе много. Согласен?

— Да-да! Можно идти? — спросил он торопливо и посмотрел на дверь.

— Ну раз согласен, иди.

Он выбежал на палубу и разыскал Валю,

— Ты хотела мне что-то сказать? — спросил он.

— Я-а? Ничего. Почему ты решил, что говорить должна я?

— Мне показалось.

— Тебе ещё что-нибудь может показаться. Так пусть не кажется. — Она отвернулась.

Подошёл Толька.

— Пойдём, Юрка, выпускать газету. Шатров и компания пьянствуют. В трюме не знают отдыха преферансисты, неполадки с раздачей пищи. Краснов просил срочно подготовить номер.

Валя схватила Толю за руку и стала восторгаться свечением моря, громко смеяться. Это обидело Колосова.

— Пошли, Толька! — хрипло проговорил он и, не оглядываясь, направился на нижнюю палубу.

— Юра! Юра, постой! — окликнула его Валя.

Ему очень хотелось вернуться, но он не остановился.

На нижней палубе собралась толпа. Пьяный Шатров размахивал гаечным ключом. Он был страшен, и даже собутыльники не решались к нему подойти.

— Володя, брось! — хотел было один из них утихомирить пьяного, но над головой Шатрова уже взметнулся тяжёлый ключ.

— Не трожь!

— Сколько мужчин, а с пьяным не могут справиться, — раздался из толпы женский голос.

— Пошли за матросами. Те быстро его успокоят.

Пароход покачивало. Шатров, стараясь удержаться, шагнул. Народ бросился в разные стороны.

Из трюма поднялся невысокий, широкоплечий паренёк.

— Ну и нарезался же ты, — сочувственно покачал он головой. Палуба накренилась, Шатрова бросило к борту. Он ударился о поручень и замычал.

— А вы что смотрите? Хлопец разбиться может, — проворчал парень и двинулся к Шатрову.

— Куда ты, Аркашка? Видишь, озверел человек. Не лезь, прибьёт, — пытался удержать его мужчина, но он только отмахнулся.

— Да ну, прибьёт. А если зашибётся или за борт вылетит?

— Не подходи! Убью! — снова взревел пьяный и занёс над головой ключ.

— Ну, ну, вояка. Дай ключ, а то и верно оглоушишь кого, — невозмутимо проговорил Аркадий и схватил его руку с ключом.

— Убью! — заметался тот, стараясь вырваться из рук парня, но Аркадий держал его крепко.

Шатров попробовал стряхнуть руку, но вдруг обмяк и послушно пошёл к трюму, продолжая бормотать и всхлипывать:

— Браток, братишка, меня не тронь.

— Здоровый малый. Чистый медведь. Кто он? — посыпались вопросы.

— Это тракторист Аркашка Глушков. Их тут целая комсомольская бригада сибиряков.

«Совет» прошёл пролив Лаперуза. К вечеру в бархат тёплого ветерка ворвались струи прохлады. Ветер как будто не усилился, но волны выросли и сердито бились о борт парохода.

Утром море уже бушевало. «Совет» вздрагивал, на какой-то миг замирал, а потом проваливался. Порой страшный грохот сотрясал железные стенки твиндеков, казалось, корабль бороздит боками подводные камни и вот-вот в пробоины хлынет вода.

— Плавающие льды, — сообщил мужчина, спускаясь по трапу.

С палубы через люк трюма лился синеватый свет наступающего дня. Пассажиры не вставали. То и дело доносились стоны. У Анатолия был вид как у человека, проглотившего муху. Нина закрывала рот белым платком. Валя укуталась с головой в простыню. Колосов вылез из-под одеяла и стал одеваться. Пол уходил из-под ног. Радист Николаев спал через несколько коек. Увидев, что Колосов встал, он тоже поднялся.

— Ну как, держимся? — спросил его Юра.

— Ерунда! — Он хотел улыбнуться, но вдруг отвернулся и, прикрыв рукой рот, выбежал на палубу.

— Нина Ивановна, Валя! Может быть, покушаете что-нибудь?

— Юра, не говори о еде, не надо. — Нина отвернулась к стенке.

К вечеру ветер стих, но мёртвая зыбь безжалостно швыряла пароход.

Колосов пробрался на корму. Корма то вздымалась, то падала так стремительно, что сразу пропало желание испытывать свою стойкость. У борта он увидел скорчившегося Николаева.

— Что ты тут делаешь? Здесь тебя совсем укачает.

— Ну и пусть укачивает. Может тогда скорее привыкну. А то просто стыдно, — с отчаянием пролепетал он.

Утром Колосова снова разбудил несмолкаемый грохот и гул. Льды, — догадался он и выбежал на палубу. Море было спокойно. По его глади тянулись ледяные поля. Но вот за кормой показалось солнце. Лёд заискрился. Вода между льдинами стала зелёной. Впереди показалась еле заметная тёмная полоска.

— Колыма, Колыма! — кричал радостно кто-то.

«Совет», раздвигая корпусом льды, снова вышел на голубые поляны чистой воды. Оставшиеся за кормой льды сомкнулись.

Серая линия берега была похожа на грозовую тучу, выползающую с запада.

Только вечером «Совет» вошёл в бухту Нагаева. Полукольцом чернели сопки. Скалистые берега были суровы и молчаливы. Пароход дал длинный гудок, и тучи встревоженных птиц взметнулись над скалами. Скоро можно было различить несколько домиков и горы груза. Пароход развернулся и стал на рейд. Загремели якорные цепи. Из трюмов потянулись пассажиры с вещами и заполнили палубу.

У белой кромки прибоя взлетали и рассеивались облачка: жители Нагаево салютовали первому пароходу, открывшему навигацию тысяча девятьсот тридцать второго года.

Скоро показалась, прыгая на волнах, маленькая моторка. За ней шёл катерок с небольшой баржей на буксире. Матросы спустили трап, и на палубу поднялась группа людей. Впереди высокий человек в болотных сапогах, кожаной куртке, с аккуратно подстриженной прямоугольником бородой. Он внимательно посмотрел на пассажиров и вместе с сопровождающими прошёл к капитану.

— Берзин… Директор Дальстроя… — прокатился по палубе шёпот.

Берзин появился на верхней палубе, и сразу же стихийно возник митинг. Директор Дальстроя поздравил первых дальстроевцев с благополучным прибытием. Он говорил спокойно. Серые глаза тепло смотрели на всех.

— В ближайшее время в этот порт прибудут десятки пароходов, десятки тысяч тонн грузов, но у этого порта ещё нет причала. Перед вами берег, но там нет даже стеллажей для хранения продовольствия и техники. Будущий город Магадан не имеет ни улиц, ни домов и, к сожалению, не может предоставить вам даже крова. Дорога, по которой многие из вас должны отправиться в тайгу, не является даже пешеходной тропой.

Он с улыбкой посмотрел на груды вещей, сложенных на палубе, и добавил:

— Я вижу, товарищи приготовились к высадке. Придётся чемоданы поставить пока на старые места. Сегодня на берег сойдут больные и те, кто будет заниматься подготовкой жилищ. Ваши дома, столовые и даже постели ещё в трюмах. Но завтра вырастет временный городок. Вот так, дорогие друзья. В социалистическом развитии Советской республики открывается первая страница истории пробуждения дремавшего тысячелетиями богатого края. Вам выпала честь записать на ней первые строчки. Да здравствует партия большевиков! Да здравствуют советские люди, строители социализма!

Громкое «ура» раскатилось над морем. Эхо отозвалось в сопках и, перекликаясь по тайге, замерло вдали.

После выступлений инструктор политчасти по комсомольской работе объявил задание комсомольско-молодёжным отрядам. Колосов попал на строительство палаток. Перешагивая через чемоданы, он разыскал Белоглазова и первым спрыгнул на баржу.

Нина и Валя временно разместились в нагаевской культбазе. Как только привезли вещи, Валя потащила Нину Ивановну к месту строительства палаточного городка. Тропинка пряталась в густом лесу, вела на сопку, которая разделяла Нагаево и магаданскую долину. Лес кончился за перевалом у речки. По берегу были разбросаны временные избушки и чернела избитая тракторами дорога.

Человек в замасленной одежде махнул рукой вниз по течению.

— Дойдёте до конца дороги, увидите овраг и землянки старателей. Сверните направо через просёлок, а там увидите.

Ребята рубили лес, корчевали пни, планировали площадку. Другая группа уже натягивала на фабричные каркасы двойные таёжные палатки. Работа захватила всех.

Несколько человек тащили брезент, и угол его зацепился за пень. Валя подхватила и стала помогать. Нина отбросила с дороги хворостины. Незаметно и они включились в работу. Через несколько минут Валя уже распоряжалась, заставляя перетягивать верёвки, переставлять колья. Она так отчаянно набросилась на долговязого паренька с карандашом за ухом, что тот сгоряча кинулся выполнять её указание. Когда сделал, спохватился:

— Слушайте, милая! А вы-то, собственно, кто такая?

— А что? Разве неправильно заставила переделать? — подняла Валя насмешливые глаза.

— Всё правильно, малютка. Но ты знаешь, кому забила баки? — Схватился за бока и расхохотался. — Да я же начальство. Можно сказать, командир. Командир отряда. Сам обязан вашего брата учить. Откуда ты свалилась?

На шум подошли ребята.

— Что случилось? Кто тут скандалит?

— Да вот тут ещё один командир заявился. Командует себе — и никаких гвоздей, да ещё кричит на меня. Видали такую? — показал он на Валю.

— Валя? Ты? — подбежал раскрасневшийся Колосов с топором на плече, а позади, щурясь, шёл Толя.

— Пришли посмотреть, когда можно будет переезжать в новый город, — сказала Нина.

— Нина Ивановна, и вы здесь? Ружьё и мои удочки не забыли? — беспокойно спросил Юра.

— Нет, конечно, — улыбнулась она.

— А у нас уже новое задание.

— А Среднекан? — настороженно поинтересовалась Валя.

— Придётся ждать, пока сформируют транспорт, не сидеть же это время. А что у вас тут за шум? Уже успела поскандалить с командованием? — насмешливо спросил он.

— Никакого скандала. Просто пришла ваша Валя и давай распоряжаться, — вмешался в разговор командир отряда. — А я-то развесил уши и только потом сообразил. Так и быть, сейчас дадим ей помощников. Убирай в тех палатках, — показал он рукой, — ставь топчаны, матрацы и всё такое. — Он подошёл к женщинам. — Девушки, чего без дела стоите? Помогайте, вот вам командир, — показал он на Валю. Женщины стали затаскивать топчаны, мести, убирать. Валя командовала энергично, умело подгоняя мужчин. Палатки вырастали одна, за другой.

— Ребята! Давайте до победы, ночи светлые, — предложил Юрий.

— А что, правильно. Двадцать палаток — не сто, управимся, — поддержали и другие.

Поздно ночью на очищенной площадке зеленели два строгих ряда подготовленных общежитий.

Колосов ещё днём заметил на черноглазом водителе Горшкове красную майку.

— Давай поменяемся, — предложил он.:

— Зачем?

— Хочешь новую верхнюю рубашку? Сегодня только надел, — тихо уговаривал он Горшкова.

Парень наконец понял, зачем нужна красная майка.

— Вот чудак, сказал бы сразу. — Он снял с себя майку.

— Внимание! Шапки долой! — закричал Юра, торжественно поднимая красный флаг над первой палаткой;

Все бросились к флагу.

— Ребята, мы просто недооцениваем события сегодняшнего дня, — разволновался Белоглазов. — Ведь мы заложили новый город, а кто бы мог подумать? Через столетия историки много дали бы только за то, чтобы узнать наши имена, и были бы до смерти рады, если бы смогли увидеть наши противные рожи.

— Первым строителям города, ур-ра! — заорал во весь голос Юрка.

Ребята дружно подхватили, запрыгали вокруг костра. Они смеялись и шутили, не придавая значения ни словам Тольки, ни тому, что этот день был действительно днём рождения замечательного города на самой далекой окраине Северо-Востока…

ГЛАВА 8

Колосов проснулся и схватился за часы. Проспал? — мелькнула тревожная мысль. Нет. Стрелки циферблата показывали без четверти пять. Значит, его разбудили голоса преферансистов, расходившихся по своим общежитиям.

Транспорт должен был выходить в восемь, снаряжение завьючили Ещё с вечера. Вставать было рано, но им овладело нетерпение и беспокойство. Он оделся. Плотный костюм из индиго, длинные, мягкие портянки, ичиги с носками, разрезанными для выхода воды и шляпа с широкими полями.

Подогнал лямки рюкзака, взглянул на себя в зеркало. На него смотрел, весело улыбаясь, куперовский зверобой. Юра разбудил Анатолия.

— Не морочь голову и ложись. Дорога будет трудной, экономь силы. Кроме того, я буду по пути заниматься поисками. Не мешай спать. — Толька, повернувшись на другой бок, закрылся с головой.

— Ну и дрыхни, герой. Испугался дороги. А я пойду прощаться с Магаданом, — обиженно проворчал Юра и вышел из палатки.

Было сыро. По небу ползли низкие облака. Над головой проносились запоздавшие утки. С речки надвигался туман.

Ситцевый городок тянулся до перевала. По берегу Магаданки чернели штабеля леса, сплавленного молодёжным отрядом Краевского. Такие комсомольско-молодёжные отряды работали на многих других участках строительства.

Удивительно быстро менялся берег этой маленькой речки. Давно ли тут высились леса. А теперь сквозь поредевшие деревья проглядывали срубы построек, груды вынутой земли.

Колосов остановился. Слышался шум прибоя. На берегу бухты ухнул взрыв, подняв коричневые облака пыли.

Туман наползал, кутая склоны сопок, бухту, пароходы. Скоро Магаданская долина уже казалась заливом, а перевал, на котором стоял Колосов, — небольшим островком. Но вот белая плывущая стена, обрушиваясь, заслонила и небо, и сопки, и зелёный островок. Лиственницы, дремавшие у тропинки, вздрогнули. Скоро всё скрылось в непроницаемой пелене.

Стало удивительно тихо. Казалось, убежали сопки, деревья, постройки. Колосов на всём берегу остался один. Его охватило чувство одиночества. Чтобы избавиться от этого ощущения, он поднял камень и с силой швырнул в кусты, но не услышал звука падения. Тогда он громко крикнул, но голос утонул рядом в кустах.

— Валя, — тихо повторил он.

Сердце сжалось и заныло. Он поспешил к палаткам.

В ситцевом городке хлопнула дверь. Навстречу вышел радист Николаев.

— Здравствуй! Чего так рано?

Николаев поправил лямки рюкзака.

— Разве рано только для меня? — и продолжил бесхитростно — Никак не приучу себя к хладнокровию. Всю ночь боялся проспать. Да и в голову лезет всякая чепуха: вдруг лошадь поранит ногу или ещё что. Кого оставят? Конечно, Николаева. Во-первых, никакой солидности, а во-вторых, узнал вечером, что радиостанции пойдут следующим транспортом. Как видишь, случиться может всё.

Сообщение о рациях вызвало тревогу и у Колосова, но он не подал виду и покровительственно заявил:

— Сейчас нас уже ничего не задержит. Путёвочка! — Он похлопал рукой по карману. — А в случае каких-либо осложнений — незаметно вперёд. Понял? В тайге не бросят, да вдвоём и не страшно. В конце концов, всего двести километров — и одни доберёмся.

Уверенность Колосова успокоила Николаева. Он доверчиво сказал:

— Я сразу решил держаться поближе к тебе. Когда узнал, что и ты идёшь этим транспортом, встал пораньше и решил тебя ждать у палатки. Ты не беспокойся, я тоже настойчивый, но героизма вот у меня нет, и я часто боюсь всякой ерунды.

— Чего же ты боишься?

— Сказать стыдно: мертвецов, лягушек и Ящериц.

— Ну, это же мелочь. Скажу тебе, сам их боюсь до смерти.

— Не может быть! — удивился Николаев. — Мне казалось, ты вообще ничего не боишься.

— Ну это как сказать, — многозначительно усмехнулся Колосов.

— Значит, ты согласен держаться вместе?

— Что за вопрос, конечно. — И он заботливо поправил рюкзак Николаева.

— Айда будить Тольку, В экспедиторскую подойдём к самому отправлению, а то ещё будут смеяться: прибежали, как школьники.

— Мне всё равно.

— Да что там у тебя, гири? — удивился Колосов, помогая сбросить мешок.

Николаев вытащил листок бумажки.

— Посмотри, там всё нужное.

В вещах, кроме продуктов, значились охотничьи принадлежности, рыболовные снасти, медикаменты и даже зуммер.

— Почему ты не сдал в багаж? Ты имеешь право на тридцать пять килограммов. Да и зачем тебе зуммер?

— Нас же предупредили — брать только крайне необходимое. Как я мог загружать транспорт этой ерундой, — пожал он плечами. — А кроме того, надо и привыкать. Ну а зуммер, — он немного смутился, — видишь ли, я ещё не в совершенстве им владею. На привалах буду набивать руку.

Белоглазов уже встал. Собирался он тщательно, предусматривая все мелочи: чистые пронумерованные этикетки, цветные карандаши, клей.

— Ну, я готов! — Анатолий забросил на спину груз и, втянув голову в плечи, быстро зашагал к берегу Магаданки.

Туман уже рассеивался. По направлению к бухте Нагаева в прорубленной просеке желтела свежая насыпь дороги, а через речку, в тайгу темнела еле заметная тропинка. На берегу загремели вёдрами. В маленькой избушке хлопнула дверь. Где-то в лесу несколько раз чихнул трактор и гулко залился, рассыпая трескотню выхлопов. От экспедиторской донеслось ржание лошадей и громкие голоса. Скоро показались и люди у конторки.

— Бессовестные! Мы больше часа здесь. Не могли прийти раньше, — закричала Валя, увидев ребят. За ней шла Нина.

Транспорт ещё не тронулся, но первые группы людей уже переходили вброд речку.

— Ну, Юра, желаю тебе успехов. Будь мужчиной. Не простудись. Вот тебе аптечка, пригодится. — Нина положила в карман рюкзака небольшой пакетик, обнЯла его и поцеловала. — Ещё встретимся. Буду тоже проситься на прииск.

Колосов почти не слышал её слов. Он смотрел на Валю. Она стояла в стороне и рассеянно разглаживала носком ботинка мягкую пыль.

— Валя, ты сердишься на меня? Не обижайся, не надо, — подошёл он, пряча глаза. Ему хотелось сказать ей такое, чего он не говорил никому. Но рядом были люди, да и Валя казалась насторожённой. — Я ведь и сам не пойму, как у меня всё это вышло, там, на пароходе. Ты уж меня прости. Даю тебе слово, никогда больше себе не позволю. Хорошо? — голос его сорвался.

— Юра, наклонись, я что-то тебе скажу, — Она обняла его и крепко прижалась к щеке, — Зверёныш, неужели я должна первой броситься тебе на шею. — Её губы были горячие и влажные, а щёки солёные.

Он уже ничего не видел, кроме её мокрых и блестящих от слёз глаз.

— Не догадался остаться, Я узнала, ещё не поздно. У них не хватает резервных лошадей. Вон твой вьюк. Скажи, снимут с удовольствием, — услышал он её настойчивый шёпот.

— Остаться? Да ты что? Зачем же я ехал?

— Если у тебя действительно есть ко мне что-то серьёзное, останься, — упрямо повторила Валя.

— Нет, Валюша, никогда. — Колосов сжал губы.

— Даже ради меня?

— Даже ради тебя!

— Ну ладно, иди! Ребята уже скрылись, отстанешь! — холодно проговорила она.

— Валя, ты что?

— Ничего. Вон уже тронулись лошади, спеши, — кивнула она головой в сторону тропинки и отвернулась.

Колосов постоял, потом побежал и уже с другого берега громко крикнул, размахивая шляпой:

— Валя! Добивайся и приезжай! Буду ждать хоть целую жизнь. — Подтянув лямки, он решительно зашагал по мшистой тропинке.

Валя долго смотрела вслед и, когда караван скрылся за перевалом, подошла к Нине.

— Вот и всё! Значит, ушёл.

— Встретитесь. Было бы желание, — обняла её ласково Нина. — А тебя, Валюша, он будет ждать. Это такой парень.

Валя только крепко сжала её руку и вытерла платком глаза.

День выдался тихий и солнечный. Ещё сверкали в траве росинки, а над кустарником уже струился нагретый воздух. Лес был удивительно прозрачным и нежным. Тайга парила, распространяя терпкие запахи тления и молодой зарождающейся жизни.

Транспорт тащился где-то по руслу речонки. Белоглазов шёл впереди, не выпуская из рук молотка. Он то лез по склонам сопок, ковырялся в геологических обнажениях, то бежал, продираясь через кустарник.

Колосову было приятно двигаться. Николаев плёлся позади, отбиваясь от комаров и постоянно вытирая пот рукавом рубашки.

Припекало, идти становилось трудней: трава опутывала ноги, вязкие болота хватали и пытались сдёрнуть ичиги. Лямки рюкзаков врезались в плечи, а сверху висела чёрная туча гнуса. Николаев отставал.

— Слушай, Толька! Ты полагаешь, что мы всю дорогу должны бегать за тобой? Смотри, Колька еле ползёт, — возмутился Колосов.

Белоглазов остановился, поднял накомарник.

— Смотри ты! Они все тащатся за мной? Кто бы мог подумать? Вот чудаки! Да я же предупреждал, что буду заниматься поисками. И Ещё без накомарников, — удивлённо пробормотал он.

Подошел Николаев. Верхняя губа распухла и вздёрнулась к уху. Веко над одним глазом нависло, второй заплыл. Руки и шея были покрыты буграми.

Колосов расхохотался.

— Колька, да на кого ты похож?

— Мне кажется, ты не лучше, — пытался улыбнуться он. — Чёрт с ним, лицом. А вот ноги без привычки болят, но я всё равно выдержу. — И он лёг на траву.

Показалась цепочка лошадей, за ними маленькими группами шло человек сорок. Четверо ехали верхом. Красный костюм одного Ярко выделялся на зелёном фоне тайги.

— Так что, други мои, идите за транспортом. Оно будет лучше для вас и для меня. — Белоглазов опустил накомарник.

— Ты хочешь сказать, что мы тебе мешаем? — засмеялся Колосов.

— Да.

— Тогда давай часть груза в мой сидор.

— Нет, тут всё самое нужное. К тому же, возможно, я задержусь. Пусть только не волнуются, я хорошо ориентируюсь в тайге и всегда разыщу привал. — Он махнул рукой и быстро скрылся в высоком кустарнике.

Лошади понуро брели, хлюпая копытами в болотной грязи, звенели уздечками, хватая побеги. То и дело доносились окрики конюхов: «Но-но, не балуй! Проголодалась!» Слышались удары хлыста и учащённое чавканье сбившегося шага. На миг натягивались поводья, связывающие лошадей, и они, помахивая хвостами, снова лениво тащились по тропинке.

Николаев нагнал лошадь и, оглядываясь, долго шёл рядом, держась за чемодан. Потом воровато вытащил из чехла кусок тюля. Колосов отвернулся, но он, уловив его взгляд, смутился и затолкал накомарник обратно в чехол.

— Ты бы надел накомарник. На тебя страшно смотреть, — посоветовал Колосов.

Николаев махнул рукой.

— Что я, неженка! А ты почему без него?

— Да я на Урале привык к комарам с детства.

— Значит, привыкну и я.

Позади вьючных лошадей ехали верховые. В красном костюме, оказывается, была женщина. Колосов узнал Женю. Он был обескуражен. В его сознании не совмещались суровость Севера и эта изнеженная девушка. Он холодно ответил на её приветствие и, пропустив вперёд, пошёл следом.

Рядом с Женей ехал бухгалтер, человек лет под сорок с рыжими усами, лоснящимся лицом и быстрыми, маленькими глазками — не то смелыми, не то нахальными. С вечера в экспедиторской он жаловался на неожиданно вспыхнувший ревматизм. Теперь он весело разговаривал с девушкой, облизывая губы.

— Вот же сукин сын. Явный симулянт, — не удержался Николаев.

Но Рузов только ухмыльнулся в усы, дескать: можете говорить что угодно, а я получил лошадку и на всё остальное мне наплевать.

Солнце скрылось за вершинами сопок. Из распадков потянуло прохладой. Люди брели, измученные непривычным переходом. Но вот впереди показался дымок. Транспорт и путники подходили к месту ночлега.

Колосов, не ужиная, заснул около костра.

— Эй, сгоришь! — разбудил его бородатый конюх. Костёр ярко пылал, рассыпая золотистые искры, Конюхи уже кипятили чай.

Николаев спал под лиственницей. Развязанный рюкзак валялся в стороне, а недалеко за кустами чернела ручка зуммера, аптечка, коробки с охотничьими припасами и рыболовные принадлежности, вышвырнутые хозяином.

— Колька, сюда! Какой-то хищник! — послышался испуганный голос Колосова. Взведя курок, Николаев побежал на выручку, но там уже грянул выстрел.

— Ну что? Убил?

— Готов! — донёсся из лесочка довольный басок.

— Что за зверюга?

— Чёрт его знает, не пойму, но похож на хищника. Иду, а он как выскочит — и прямо на меня. Тут я тебе крикнул, а он остановился. Хотел, наверное, приготовиться к прыжку. Ну, я ему и вмазал. А знаешь, какая злюка? Умирал, а всё скалил зубы и дёргал носом. Хорошо, что я не подошёл близко.

Николаев внимательно разглядывал зверька и наконец определил:

— По виду и размерам похож на молодого песца, а возможно, это старый соболь.

— Коротковат, да и шкура какая-то подозрительная, не то серая, не то рыжая, — усомнился Юра.

— Сейчас же лето. Заяц тоже серый. Наверняка песец. А вот посмотри, уж начинает белеть, — приподнял он лапу зверька. — Я обязательно заберу. А вдруг всё-таки соболь. Пошлю матери подарок, вот обрадуется старушка. — Он поднял зверька за загривок и сунул в рюкзак. — Ты знаешь, я так огорчил её своим отъездом, так огорчил…

Тропинка вывела их на сухую поляну с высокой травой и редкими, толстыми деревьями. Идти стало не только легко, но и приятно. По сторонам громко кричали кедровки, предупреждая таёжный мир о приближении человека. Солнце клонилось к закату, и они не спешили. Скоро транспорт должен был остановиться на отдых.

— Первые дни еле доходил до привала, думал, не выдержу, — признался Николаев, хотя раньше он ни разу об этом не говорил.

— А ты думаешь, мне было легче? Я ещё умудрился сбить ноги до крови.

— Что же молчал? У Жени аптечка, сразу бы вылечила.

— Жаловаться? Да ещё лечиться у Жени? Я бы на голом мясе дошёл и никому не сказал. А сейчас прошло, — махнул рукой Колосов.

— Всё же здорово мы наловчились ходить? Смотри, за день километров по сорок наматываем, и хоть бы тебе что! А ещё этой дичи сколько таскаем. — Коля подбросил тЯжёлый рюкзак и поправил лямки. — И никаких других обязанностей, пришёл и отдыхай. Я доволен, что нам поручили дичь.

— Чудак! — засмеялся Колосов. — Стрелять-то любят все, а вот таскать её на себе охотников, мало. Ты думаешь, нам сделали одолжение? Но я не жалуюсь. Мне это дело подходит.

Они пересекли низину. Теперь тропа взбегала на высокий, сухой берег.

— Слышу дымок, где-то близко привал, — повёл носом Николаев.

— Не только слышно, а даже видно, — засмеялся Юра. За леском к небу поднимались чёрные клубы дыма. На привале уже сигнализировали о месте ночёвки.

Подошли к костру. Колосов с фасоном стал вываливать из рюкзаков дичь.

— А эту дрянь зачем нужно было таскать? Какой здоровый суслик, — брезгливо поморщился Рузов, отделяя «песца» от дичи.

Николаев отвернулся, но Колосов быстро нашёлся.

— Решили для коллекции набить чучело. — Он схватил за ноги суслика и закинул подальше в кусты.

Ярко горели костры. На лужайке кони пощипывали траву. Под ветвистыми лиственницами белели две палатки — одна для женщин, другая для конюхов. Пламя огня лизало закопчённые чайники, котелки, вёдра, освещая бронзовые лица людей. Привал напоминал цыганский табор. Недоставало только кибиток да чумазых детей, а смуглые бородатые конюхи от цыган почти не отличались.

Колосов сушил портянки, поглядывая на Рузова с нескрываемой неприязнью. Всё в этом человеке вызывало у него раздражение.

— Эх, кабы не ревматизм, пробежался бы с вами, хлопцы, — Рузов с болезненной гримасой потёр коленки и подбросил в костёр несколько хворостин. Снял палочкой крышку кастрюли и попробовал мясо ножом. — Скоро будет готово, а пахнет ничего, — потянул он носом, — Вот полегчает с ногами, пойдём. Влёт-то бить, наверное, так и не научились? Только сидячих. Ничего, научу.

Зная об этом желании ребят, он приходил к их костру, приноравливаясь всегда к ужину. Убитая дичь, делилась между всеми группами. Рузов уже поужинал у своего костра, но они знали, что он не уйдёт. Нельзя же не пригласить, если человек сидит рядом и ждёт.

Николаев разостлал клеёнку и подготовил «стол».

— А где же Толька? — беспокойно пробормотал он и крикнул на всю поляну — Белоглазова никто не видел?!

— Видели днём! Придёт, в первый раз, что ли? — откликнулись со всех сторон.

Белоглазов обыкновенно приходил позднее всех, и всё же они, как правило, прежде чем сесть ужинать, ждали товарища. В этот вечер Толька что-то особенно запаздывал.

— Будем есть или подождём? — спросил Николаев.

— Оставим. Подогреет, и всё.

Рузов услужливо снял кастрюлю.

— Может быть, перекусите с нами? — из вежливости предложил Николаев, не поворачивая головы.

— Я уже. Разве что для баловства кусочек. — Он облизал губы и приготовил нож. — Только, Коленька, что-нибудь помягче. Ножку, что ли. — И не особенно доверяя Николаеву, забрался в кастрюлю.

— А странный у вас ревматизм, — завёл разговор Колосов. — Вот у меня ничего не болит, а столько на корточках высидеть не могу.

— Привычка, милый. Мне даже так легче, — блеснул Рузов глазками и погладил живот. — Смотри ты, нашла себе место. Коленька, давай Ещё кусочек, ей-богу, осилю.

Поужинали. Рузов ушёл к другому костру. Белоглазов так и не приходил.

— Что же могло случиться? — забеспокоился Колосов и подбросил сырой хворост, чтобы дым выше поднимался.

— Придёт. Опять какое-нибудь интересное обнажение — вот и сидит, — успокаивал его Николаев, хотя сам то и дело поглядывал на тропинку.

— Коля, можно вас на минутку! — позвала Николаева Женя.

Колосов проводил его недовольным взглядом, подбросил ещё хвороста. Посмотрел на куртку: пропалины, вырванные сучками клочья. Так не дотянешь и до Среднекана. А всё же хорошо. Этот переход не забудется. Вот если бы только не комары, — подумал он и посмотрел в сторону костра Жени. Николаев неумело стягивал с её ног сапоги.

— Странная девушка, — пробормотал Юра.

Неприязнь к ней прошла. Дорога была тяжёлой, но она не подавала вида, и это его подкупало, хотя настроение Жени постоянно менялось; Порой всё ей было не так. Это не хочу — противно, это — невкусно, и уйдёт голодной. Другой раз садится и ест то, что не лезло в горло таким непривередливым, как они. Очень любила расспрашивать других, а о себе ни слова.

Вернулся Николаев и сел рядом.

— Ты что как мальчишка на побегушках? «Коля, принеси. Коля, помоги. Коля, поухаживай». Там и без тебя ухажёров хоть отбавляй. Нельзя же давать садиться себе на шею, — напустился он на Колю.

— Я её просто жалею.

— Чего её жалеть? Не нашего поля Ягода.

— Видишь ли, она какая-то своеобразная. Эти-то ведь крутятся около неё только потому, что она красивая. А мне просто хочется разглЯдеть в ней человека.

— Смотри, этот гусь уже там.

Рузов сидел около Жени. Видно было, как он покручивал усы, развязно юлил и, наклонившись, начал что-то шептать.

— Коля! Юрий! Подойдите на минутку! — Женя с возмущением вскочила.

— Что произошло? — спросил Николаев, подойдя раньше Колосова.

— Вы знаете, что мне сейчас говорил товарищ Рузов? Верней, не говорил, а просто предлагал, — с гневом подбирала она выражения.

— Ничего я не предлагал вам, дорогая Женя. Я не полагал, что вы не понимаете шуток и такая щепетильная, — перебил её Рузов.

— Не знаю, что вы говорили Жене, да и знать не хочу, но вы человек бессовестный. Женя вам в дочки годится.

— Учить себя никому не позволю, молодой человек! — затоптался вокруг Николаева Рузов. — И не суйте свой нос, куда не положено!

— Просто противно на вас смотреть.

Подошёл начальник транспорта.

— Что случилось? Что за шум? — посыпались вопросы.

— Хотел пошутить, да нечаянно брызнул на товарища Рузова кипятком, а он обиделся и давай ругаться, — оправдывался Юра.

— Да разве можно? Тоже нашёл шутки! Вымахала дубина, а ума ни на грош.

Его осуждали. Рузов брюзжал:

— Попробуй ещё, ответишь.

— Прекратите! Вы тоже хороши! Из-за пустяка поднимать такой шум! — прикрикнул на него начальник транспорта и спросил у Николаева — Белоглазова так и нет? Что же могло случиться? Вот что, ребята. Разложите большие костры на обоих склонах сопки. Постреляйте из ружей. Не придёт, отправимся искать.

Жгли костры. Стреляли. Тревога охватила всех. Люди не ложились, постоянно поглядывая то на часы, то на тропинку. Белоглазов не приходил.

Пришёл он неожиданно, когда уже собрались выходить на розыски. Он сразу подошёл к костру, сбросил рюкзак и начал протирать очки. Он не заметил возмущения, а в молчании усмотрел смущение приятелей, не оставивших для него ужин. Надев очки, добродушно спросил:

— Но чай-то найдётся?

Не услышав привычного шума, каким его обычно встречали, растерянно развёл руками.

— Знаешь, Толька? Другой бы просто надавал тебе по шее. Но я жалею товарищей, — проговорил озлобленно Колосов.

— Почему? — сощурился Толька.

— Я так зол на тебя, что после меня им уже бить тебя не придётся.

— Ничего не понимаю, — пожал он удивлённо плечами.

— Он не понимает, куриная голова! — крикнул начальник транспорта. — Мы всю ночь не спали, жгли костры, стреляли и собирались выходить на розыски! А он, видите ли, не понимает.

— Как всю ночь? А сколько же сейчас времени? — И Белоглазов торопливо начал искать по карманам часы.

— Утро! Шесть часов утра!

Толька вытащил часы и приложил к уху.

— Остановились? Ну кто бы мог подумать? — виновато хлопал он глазами.

Минуту назад большинство готовилось обрушить на него весь гнев, но злиться на него было невозможно. Начальник распорядился:

— В дорогу! Последний переход — и Элекчан.

Все наскоро перекусили и собрались. Рузов уже снова стонал и жаловался у палатки конюхов.

— Какая же скотина. Так всю дорогу и едет, — снова не выдержал Николаев.

— Брось ты его, пошли, — отмахнулся Колосов и посмотрел на вершину Яблонового перевала, за которым таился Элекчан.

Только к вечеру от группы к группе покатилось желанное: Элекчан! Элекчан!

Долгожданный Элекчан. Ещё тридцать километров — и конец сухопутного маршрута. На берегу небольшой речки ровная поляна с редким лиственным лесом. Справа рубленый домик с тесовой крышей и крылечком. За домиком складские навесы. На берегу два таёжных барака. В низине конебаза и баня. А дальше, в лесочке, одинокая юрта. Вот и весь посёлок.

Высокий грузин выскочил на крылечко домика. Приход транспорта застал его врасплох. Он бросился навстречу прибывшим. Не успел он сбежать с крылечка, как небрежно одетое оружие поползло вниз, увлекая за собой и брюки. Он попытался что-то поправить, но, убедившись в безнадёжности этого, махнул рукой и вбежал в домик.

— Кто это? — спросил Колосов скуластого человека, появившегося из конюшни.

— Дурной башка, знать надо. Лошадь узнают по зубам, учёного по очкам, таёжника по бороде, а начальника по штанам. — Он насмешливо покосился на домик и добавил — Новый начальник наган таскает, комаров пугать.

— Баня! Баня! — И Колосов, как и все, первым делом пошёл ломать берёзу на веник.

В бараке было душно, где-то над головой назойливо звенели комары. За весь путь Колосову впервые не спалось. Он осторожно поднялся, переступил через спящих людей и вышел за дверь. Ночь была тёплой и тихой, на небе застыли перистые облака. Костры давно погасли, но их синий дым продолжал висеть над Элекчаном. Казалось, заснули не только люди, но и весь таёжный мир.

Он сбежал к речке, сбросил рубашку и стал обливаться. Сразу же нахлынула туча гнуса.

— Юра, как вы можете так? Боже мой, да вас в этой комариной туче не видно. Одевайтесь скорей.

— А, Женя! Вы что не спите? — узнал он её по голосу и, не оборачиваясь, сдёрнул с кустов рубашку, смахнул ею комаров и только тогда повернулся на голос. Женя сидела на берегу, обхватив колени, пряча под накомарником руки.

— Не спится, духота.

Колосов вылез на берег. Женя поднялась и заботливо расправила ему воротник.

— Не надо, Женя, я сам, — смущённо отодвинулся он, вытирая руками лицо.

— Скажите, Юра, почему вы смотрите на меня неприязненно? Разве я сделала что-нибудь плохое? — неожиданно спросила она, отбросив накомарник на поля шляпы, и посмотрела ему в глаза.

— Как на всех, так и на вас.

— Неправда, я всё вижу, — проговорила она задумчиво и грустно, отмахиваясь от наседающего гнуса.

— Просто грубым уродился.

— Верно, вы немного диковаты, но сколько же в вас смелости. Вы замечательный парень, пожалуй, лучше всех, — возразила она.

— Тоже мне, замечательный. Да вы просто меня не знаете, — пробормотал он.

— Зачем вы сказали тогда, что скандал с Рузовым по вашей вине?

— Захотелось посмотреть, как он это воспримет.

— Только? — Глаза ее вспыхнули лукавым недоверием. — А всё-таки, почему вы думаете обо мне плохо?

— Почему я должен что-то думать? Какое мне до вас дело?

— Неужели никакого?

Она быстро пошла к домику, где ночевали женщины…

— Юрка, что это такое рябит на воде? — остановился Николаев. По небольшой протоке словно пробегал ветерок, оставляя рябь.

— Ребята, хариусы! — уже кричал Толька с другого берега.

Воды в протоке было мало. Она превратилась в мелкое озерцо. Рыба металась из одного конца в другой.

— Давайте загоним её в один конец, двое лягут поперёк и загородят ей выход, а один будет вылавливать, — предложил Колосов и, не ожидая других, сбросил одежду. — Ты, Толька, лови, а мы перегородим.

Сколько они ни бились, но задержать рыбу в одном из узких концов протоки не удавалось. Она билась о ноги, проскальзывала между рук, перепрыгивала через валяющихся в грязном иле парней и уходила.

Всегда спокойный и рассудительный Анатолий гонялся за стайкой, падал в воду, хватая вместо рыб пригоршни грязи.

— Ну кто бы мог подумать? — разводил он руками и снова лез в воду. Полчища комаров жалили, парни не отступали.

— К чертям, бесполезное дело. Пошли! — не выдержал Коля.

— Я никуда не пойду. Столько мучились и уйти? Надо её загонять. Не выдержит, не железная, — решительно возразил Юрий. Его поддержал и Анатолий.

— Юрка прав, уж если взялись, отступать стыдно. Только следует подумать. Одними ногами, пожалуй, её не возьмёшь.

— Толька, да ты молодчик. Вот уж верно, и кто бы мог подумать? — Колосов расхохотался.

— Я, конечно, не рыбак, — пробурчал Толька. Сощурившись, он поглядел в воду, а потом, крадучись, пошёл по берегу. Парни недоумевали, а он быстро опустил в воду руку и, ошеломив их, выбросил на берег хариуса. Они изумленно переглядывались, а он выбросил Ещё несколько рыб.

— Что это Ещё за фокус? — подбежал к нему Колосов.

Толька засмеялся:

— Становитесь в ряд. Пятнадцать раз из конца в конец — и вся рыба наша.

— Не понимаю, расскажи! — пристал к нему Юрка.

— Пойдём, сразу поймёшь.

Толька с загадочным лицом, мутя воду, зашлёпал по протоке.

— Внимательно присматривайтесь. Вот так! — Он снова наклонился и выхватил рыбину. — Понятно?

Хариусы стояли у самого берега, выставляя из воды чуть вздрагивающие жабры, отгоняя хвостами ил.

— Толька, ты великий человек! Как ты их здорово охмурил, — хохотал Юрка, набивая рыбой снятую рубаху.

Лошади сбились в кучи и, помахивая хвостами, щипали траву.

— Опять трясина? Каждый день одно и то же, — проворчал Юрий.

— Вывозимся как черти! — поддакнул Николай, Сзади шёл Анатолий, сгибаясь под узлом с рыбой,

Когда они подошли, конюхи уже развьючивали завязшую лошадь. Сунули верёвку под живот. Она лежала на боку, с белой шерсти стекала грязь. Лошадь выбилась из сил и относилась ко всему безучастно. Колосов подошёл и похлопал её по шее,

— Не горюй, милая. Не дадим пропасть, выручим!

Лошадь как будто поняла, открыла усталые печальные глаза и вдруг забилась, стараясь вырвать застрявшие ноги. Юрий гладил её. Лошадь успокоилась и положила голову на его руку.

— Давайте же скорей! Ей тяжело, — поторапливал он конюхов.

— Подохнешь, если на тебе столько поездят, — бурчал старый конюх.

Лошадь вытащили. Топь загатили кустарником.

— Может быть, вы перенесёте меня через это болото? Не хочется мочить ноги, — услышал Юрий за спиной тихий голос Жени. Он обернулся. Женя стояла у кустика в шерстяном спортивном костюме. Белый широкий ремень стягивал и так тонкую талию, а красная лента, поддерживающая модно уложенные волосы, оттеняла её смуглое лицо. Если бы не накрашенные губы, он, пожалуй, признал бы, что она действительно хороша.

Колосов подошёл и подставил плечи.

— Пожалуйста!

— Я так не удержусь. Возьмите меня на руки, я ведь легкая.

Он задумался на секунду и нерешительно повернулся, протянув к ней руки. Она обхватила его за шею и, наклонившись к уху, сказала:

— Знаете, я завидовала той лошади.

— Женя, сидите спокойно, а то уроню.

— Не делайте строгого лица. Вы добрый и ласковый, Я уже знаю.

— Вот узнаете, когда шлёпнетесь в грязь.

— Юра, остановитесь на минутку.

— Что ещё такое? — Он легко подбросил её выше. Женя осторожно смахнула с его лица комаров и засмеялась:

— Спасибо, мне так хорошо-хорошо. — И снова обхватив его шею, заглянула в лицо. — У вас есть девушка?

— Да сидите же вы, а то упадём, — пробормотал он и пошёл быстрее.

— Падайте, не обижусь, — засмеялась она. — Оставите хорошую память.

— Жалко ваши наряды.

— А может быть, я для вас и оделась?

Он нахмурился:

— Ну, вот и приехали. Слезайте.

— Так быстро?.. — с сожалением проговорила она, не сразу отпуская его шею.

К сплавбазе вышли неожиданно. Тропа тянулась по лесу и круто сбегала с пригорка. Внизу струился Молтан.

На берегу виднелись закрытые брезентами штабеля Ящиков и мешков, Ниже, у самой воды, — ряды кунгасов. Одни уже проконопаченные, просмолённые и готовые к спуску, другие белели свежевыструганными бортами.

Построек не было видно. От берега в зелёную рощу разбегались тропинки. В глубине леса стучали топоры, стонали пилы, ухали падающие деревья. Но не слышно было ни крика, ни говора людей. Таёжники работали молча.

Лошади повернули от реки и остановились на сухой полянке с выбитой травой. С одной стороны, в кустах, стояли три палатки, с другой — два барака. Посередине — два костра с чугунными котлами и длинный стол, сколоченный из досок. Под ним дремали собаки.

Прибывший транспорт привлёк внимание рабочих. Первым на полянку вышел высокий мужчина с вьющимися седыми волосами, в бархатной рубашке, стянутой в поясе куском красной ткани.

Он долго и внимательно рассматривал прибывшую с транспортом группу людей, пока его глаза не остановились на Жене. Его брови сразу сбежались, и серые глаза задержались на девушке.

Женя, почувствовав недружелюбный взгляд, растерялась. Из леса всё подходил народ. Одни развьючивали лошадей, другие разжигали костры и гремели посудой, третьи таскали в палатки чистые постели. Скоро прибывшие впервые за дорогу ели свежевыпеченный хлеб и отварную горячую оленину.

Утром всех отбывающих на прииски пригласил начальник сплава. Это был тот высокий человек.

— Моя фамилия Шулин. Я буду вести кунгасы до приисков. Пока вода большая, надо спешить. — Он помолчал, подбирая слова, — С сегодняшнего дня тут нет ни руководителей, ни специалистов, а есть рабочие сплава, и я ваш начальник. Понятно?

Все молчали, а он спокойно оглядел присутствующих и тоном, не допускающим возражения, закончил:

— Мужчины будут конопатить кунгасы, спускать на воду и грузить. Женщины греть смолу и заливать швы. На сборы пять дней. Прошу учесть, никакого баловства не потерплю. — Он покосился на Женю.

— Прохор, расставь людей по местам. Сегодня спустить пять кунгасов, — приказал он юркому бородатому человеку и уже хотел уходить, как вывернулся Рузов. Загородив дорогу Шулину, он трясущимися руками вытаскивал из кармана бумажник.

— Это Ещё что за артист? — поморщился Шулип.

— Вы не имеете права! У меня договор. Я работник интеллектуального труда, — заикаясь от возмущения, совал он Шулину листок договора. — Вы обязаны обеспечить мою доставку. Я не нанимался в грузчики и никуда не пойду! Это произвол!

Шулин потемнел.

— Вот что, брандахлыст. Бумажку свою убери, пригодится для надобностей, да и сам убирайся скорей, пока я не забыл, что являюсь начальником сплава. Не будешь работать, не садись в кунгас, — вышвырну, где бы это ни случилось. Запомни, предупредил при всех.

Разговор с Шулиным послужил уроком для всех. Если у кого и было желание протестовать, то пропала охота и думать об этом. Понял и Рузов.

— Товарищ начальник, я не потому, что хочу отказаться. У меня хронический ревматизм, — оправдывался он. — Я вынужден был всю дорогу ехать на лошади, спросите товарищей. — Увидев ехидные улыбки на лицах, замолчал.

Шулин посмотрел на него с нескрываемым отвращением и сплюнул в сторону.

— Слизняк! — бросил он и, не оборачиваясь, пошёл к берегу.

Вода падала на глазах. Шулин спешил. Он поспевал всюду. То взмахивал топором и учил подгонять шпангоуты, то показывал, как заделывать течь, а через несколько минут легко взбегал по трапу с тяжёлым Ящиком на плечах.

НапрЯжённо работали все, не считая Рузова, который постоянно охал. Колосов и Николаев конопатили кунгасы, обсуждая действия Шулина.

— Правильно он заставил работать всех, — говорил Николаев, посмеиваясь. — За Рузова я перед ним преклоняюсь, но заставить так работать женщин, — извини, не согласен.

В это время к Шулину подошла Женя.

— Виктор Владимирович, я больше не могу, — сквозь слёзы говорила она. Накрашенные губы тряслись, из-под чёрных, длинных ресниц умоляюще смотрели глаза. — Я ещё не привыкла к такому тяжёлому труду. Мне дома не разрешали даже посуду мыть. Пожалуйста, не сердитесь, я так вас боюсь. Я ведь не стараюсь уклониться, но мне очень тяжело. Дайте, если можно, другую работу.

— Неужели откажет, варвар? — насторожился Николаев.

Все эти дни Шулин старался не замечать девушку. Было видно, что она и Рузов портили ему настроение.

— Вот что, мамзель. Если боишься запачкать пальчики, вернись туда, откуда приехала. Сплав — не прогулка, тайга — не игрушка. Здесь не подходящее место для… куколок. — Он посмотрел ей в глаза и уже мягче добавил — Может, кроме красок, и душа у тебя есть. Тогда не бойся грязной работы, привыкай сразу. Это нужно для твоей же пользы, — Он устало пошёл к рабочим.

Женя, закрывая лицо рукавом, убежала в барак.

— Кто бы она ни была, какое он имеет право делать унизительные намёки. Она женщина, и, может быть, совсем не такая плохая! — крикнул Николаев.

— В чём дело? — подошёл Шулин, услышав его голос.

— А в том, товарищ начальник. Вы просто хам и ни за что обидели девушку. Мне стыдно за вас.

Колосов ждал со стороны Шулина брани и приготовился вступиться за девушку, но, к его удивлению, тот кивнул головой и виновато согласился:

— Ты прав, парень, переборщил. Всякое, брат, бывает, но если она не дура, пойдёт ей на пользу. — Он взъерошил Николаю волосы и спустился к реке.

Скоро вернулась Женя с заплаканными глазами, но без всяких следов помады. Не поднимая глаз, усердно работала.

ГЛАВА 9

Суббота. Рабочий день кончился. В коридоре уже смолк топот ног и хлопанье дверей, а Нина всё ещё сидела в приёмной начальника политчасти и со смутным страхом поглядывала на плохо прикрытую дверь. Репин разговаривал с военным человеком средних лет. До её слуха доносился то спокойный и твёрдый его голос, то глухое бормотанье военного.

Солнце разливало золотистый свет, мягкий воздух, врываясь в открытое окно, шелестел бумагами на столе у секретаря пожилой женщины, разбирающей почту. Нина была рада, что разговор Репина с военным затянулся.

Накануне в отделе кадров ей сообщили, что политчасть хочет послать её в порядке усиления партийной прослойки в систему лагерей. Нина расстроилась. Она испытывала мучительный страх при одном слове «преступник», но и нарушить партийную дисциплину для неё было невозможно. Нина не находила выхода, не знала как поступить.

Наконец военный вышел.

— Пожалуйста, — пригласила секретарь, оторвавшись от бумаг.

— Откажусь, — сказала себе Нина и вошла в кабинет.

Репин сидел спокойный и строгий, только белые длинные пальцы нервно мяли мундштук папиросы. Очевидно, разговор с военным был неприятный, — подумала она и представилась:

— Я врач Матвеева. В отделе кадров мне сказали, что вы просили зайти.

— Да, да. Пожалуйста, садитесь, прошу простить, что задержал, — показал он на стул и перевернул листочек блокнота.

— Нина Ивановна, у нас неблагополучно с медицинским обслуживанием лагеря. Большинство врачей беспартийные. Одни сразу же требуют перевода, соглашаясь на самые отдалённые места. Другие быстро попадают под влияние уголовной среды. Политическая часть приняла решение усилить партийную прослойку и навести там порядок. В лагере много фиктивных больных. Они используют всевозможные приёмы. Особенно плохо обстоят дела на пересыльном пункте.

— Вы хотите направить меня на пересыльный пункт? — промолвила она растерянно. «Нет, нет…» — шептал страх. Но Репин понял её состояние и, не ответив на вопрос, задумчиво продолжал:

— Партия поручила нам серьёзнейшую задачу. Из преступника сделать полноценного советского человека — труженика. Это трудно. Работа врача на пересыльном пункте — это, пожалуй, самый серьёзный участок. Я только сейчас разбирался с начальником лагеря и понял, что вам будет тяжело. Женщина вы молодая… Поэтому вопрос может ставиться только на добровольных началах. Исключительно добровольных. Если вас это страшит, скажите, и мы закончим наш разговор. — Он сочувственно улыбнулся и зажёг папиросу.

Начни он уговаривать или требовать в порядке дисциплины, она, не задумываясь, отказалась бы. Но он позволяет решать ей самой.

— Нет, я не боюсь. И, как мне кажется, женщине легче будет справиться. Я согласна.

Репин несколько удивился. Разговаривая с начальником лагеря, он представил себе всю серьёзность этой работы. Посмотрев на тихую женщину, хотел уже сам отказаться от своего решения, а она согласилась.

— Ну что же, станет трудно, скажете. А сейчас будем считать, что договорились.

Каменушка — приток Магаданки — протекает по живописному распадку. Слева по течению — тайга. Справа — сопка, заросшая стлаником, у подножия теснятся лиственницы.

В верховьях Каменушки строевой лес с вековыми лиственницами, зелёные лужайки с кустами шиповника, жимолости, смородины. Высокая сопка защищает этот уголок от студёного дыхания моря.

Игорь Краевский предложил подняться на сопку. Нина пыталась отказаться, но Валя принялась настойчиво уговаривать:

— Нина Ивановна, такая чудесная погода. Поднимемся, посмотрим море, тайгу. Лето кончается, может быть, нам такая возможность больше и не представится. — Она прижалась щекой к её лицу. — Прошу вас.

Нина взяла её под руку, и они пошли.

— Какая ты, Валюша, становишься ласковая. Женщина и должна быть такой, — проговорила она задумчиво. И тут же уклонилась от начатого разговора, — Почему ты решила, что больше мы не пойдём на сопку?

— Не могу больше здесь, тоска. Если не вернусь в тайгу на дорожные работы, уйду в поле. — Она наклонилась и сорвала цветок.

— Погадать хочешь?

— Нет, не о чем, — Валя оборвала длинные стебельки и резко швырнула в сторону.

— Почему ты сказала о дороге, а не о приисках? Юрий уехал на Среднекан. — Нина улавливала что-то новое в настроении Вали, но связывала всё с отъездом Колосова и старалась об этом не говорить.

Валя помолчала.

— Юра? Как вам это сказать. — Она отвела глаза, собираясь с мыслями. — Я много думала. Он хороший парень и нравится мне, но ничего серьёзного, видимо, не будет. Вы не думайте… Я ведь гордая, а сделала всё, а он?.. Я хочу внимания. Хочу, чтобы за мной ухаживали, чтобы со мной считались. Гоняться за ним не буду. Пусть… — Она с раздражением отвернулась.

— Наверное, не совсем так. Семью создаёт и сохраняет в конечном итоге женщина. Хотя советовать не решаюсь. Тем более, сама одинока. Думаю, пройдёт время и всё встанет на своё место. — Она обнЯла Валю.

— Вот возьму и влюблюсь, — проговорила Валя с досадой и стала нагонять Краевского. — Игорь, если я в вас влюблюсь, вы будете за мной ухаживать? — крикнула она издалека.

Краевский улыбнулся:

— Наверное, Валя, нет. Как мне кажется, об этом предварительно не договариваются, а потом я сам хочу выбрать.

— Ну и не надо. Подумаешь, какой серьёзный мужчина, — покраснела она и первой взобралась на самую вершину.

Внизу Охотское море с мрачными, каменистыми островами. Левей бухты Нагаева и Гертнера — зелёные распадки с паутинкой ключей и речек, сбегающих в долину. А на горизонте, в недосЯгаемой дали, — хребты и сопки, голые, однообразные, бесчисленные.

Игрушечными кубиками белели новые постройки Магадана. Палатки ситцевого городка выцвели и слились в серый прямоугольник. С этой вершины всё казалось маленьким.

— Не нравится. Больше никогда не пойду, — надула губы Валя.

— Почему? — удивился Краевский.

— Не хочу чувствовать свою ничтожность, — буркнула она капризно и побежала вниз к тенистым кустам стланика. — Идите сюда, здесь ровная площадка! — крикнула она остальным.

Нина вынула из сумки консервы, бутерброды.

Игорь притащил камень, уселся и, улыбнувшись, сообщил:

— Вчера получил премию от директора Дальстроя.

— Ого! За что же?

— Наш отряд сплавляет лес по Магаданке. Воды мало, и лес сбивается на перекатах в заторы. Ребята придумали перегонять брёвна через мель. Ложатся животом на комель и подталкивают его сзади. Второй конец наверху легко проскакивает через камни. А ребятам что? Весело. Замёрзнут, побегают по берегу и снова в воду. С берега нас два всадника увидели. Спросили старшего. Смотрю, а это директор Дальстроя Берзин и ещё кто-то. Думал, похвалит, а мне попало! — Он отмахнулся от осы и засмеялся — «Вы старший?» — спрашивает. «Да», — отвечаю довольно бодро. — «Что вам поручено?» — «Сплав леса для строительства». Тут он меня разнёс: «Вам, говорит, поручили молодых, здоровых людей, а что вы с ними делаете?» Ребята стали заступаться. Он тут же дал распоряжение доставить нам «шпирт», он так его называет, резиновые с длинными голенищами сапоги и непромокаемые брезентовые костюмы. А мне пообещал выговор в приказе.

— Отличились, — улыбнулась Нина. — А почему вы не работаете по специальности, ведь вы химик?

— Химическая лаборатория Дальстроя создаётся на Среднекане. Но там ещё ничего нет. Реактивы и посуда где-то в пути. Помещение обещают построить только к осени. Я уже сам соскучился по работе. Поеду, очевидно, последним сплавом. Кроме того, там будут очень квалифицированные кадры. Заведующим ждут крупного инженера, замешанного в «шахтинском деле». Говорят, светило и все знания добросовестно передаёт молодёжи.

Валя молчала. Нина поддерживала разговор. Игорь говорил о работе, своих планах на будущее, но беседа как-то не клеилась, наконец замолчал и он.

Снизу потянуло дымком. Игорь предложил посмотреть, не загорелась ли тайга. Нина пошла вперёд. В прогалине между кустами она увидела компанию. Они сидели на одеяле. Рядом — банки консервов, бутылки, котелки с водой, нарезанный хлеб и сало. Недалеко в сторонке широкоплечий человек разогревал на костре банки мясной тушёнки.

— Это вы, строгий доктор? Вот уж никак не ожидал встретиться на такой высоте. Мы рады принять вас, — рассыпаясь в любезностях, поднялся улыбающийся Поплавский.

Человек у костра обернулся, и она узнала Шатрова.

— Мы заметили дым, думали, загорелась тайга. Я полагаю, вы не забудете потушить костёр.

— Ну зачем же так сурово, дорогой доктор. Не следует пренебрегать людьми, — заговорил он приветливо, но, уловив холодный взгляд Нины, сразу же изменил тон и засмеялся — Зря вы избегаете меня…

Из Кустов вышел Краевский.

— А-а… — протянул Поплавский многозначительно, и лицо его стало наглым, — У вас испорченный вкус, мадам. Пора бы уже знать: что цветёт, то ещё не созрело. — Он приложил руку к сердцу. — Примите мои сожаления.

— А я не могу вам сказать и этого, — Нина резко повернулась и пошла навстречу Краевскому.

Вечер. Игорь раскрыл томик Лермонтова. За стеной палатки несносно пиликала гармонь. Доносился смех и невнятный говор. Он почувствовал неприятный запах гари и вышел за дверь.

Небо затянуло густой белёсой дымкой. Склонившийся над горизонтом жёлтый диск солнца светил тускло и уныло, словно луна. По склону сопки ползли клубы дыма.

— Вот, сволочи, не потушили! — выругался Игорь. Пожар начался в том месте, где они видели костёр. Нужно было что-то предпринимать, а что? Каждый занимался своим делом. Казалось, что начавшийся пожар не представляет никакой угрозы.

Он подошёл к группе мужчин.

— Вы не считаете, товарищи, что следует что-то предпринять? — Краевский показал на сопку.

— Как раз об этом и разговариваем, — ответил пожилой человек и обратился к своим товарищам — Думаю, хлопцы, надо идти, разгорится — не потушишь. Иван, ты помоложе, сбегай к коменданту, возьми топоры и лопаты, — тронул он за плечо молодого человека. — Нужно захватить рукавицы, перчатки — у кого что найдётся. С голыми руками много не сделаешь. Пошли переодеваться. Минут пятнадцать на сборы.

Краевский решил пойти с этой группой. Пока он переодевался, солнце скрылось за сопками. Сквозь дым уже желтели Языки огня. Огонь порой вспыхивал Ярким факелом. На взмыленных лошадях приехали двое верховых. В одном Краевский сразу узнал инструктора политчасти Инвеева.

— Собрались па пожар? Идите по тракторной дороге, вас там встретят, — возбуждённо заговорил Инвеев. — Обстановка серьёзная. Очень прошу торопиться. А вы, товарищ Краевский, останьтесь, — кивнул он головой Игорю и соскочил с седла. — Огонь движется в направлении складов, а там тысячи тонн взрывчатки. Нужно поднимать народ. Идите по общежитиям, организуйте звенья, бригады. Инструмент в стройконторе. Товарищ Смирнов устроит всё, — показал он на второго всадника. — Думаю, управитесь тут без меня, а я в Нагаево за людьми, — Он вскочил на коня и ускакал вверх по тропинке.

Пламя пожара упорно продвигалось к Каменушке. Медлить было нельзя.

— Большое дело, когда дружный народ, я-то думал, придётся уговаривать, — сказал Терещенко, бывший бригадир по строительству палаток, и тут же остановился, тронув за плечо Краевского, Рядом в палатке горел свет, Они тихо вошли.

В отгороженной простынями комнатушке сидело человек десять. Терещенко отбросил занавеску.

— Как же вам не стыдно! Женщины ушли на пожар. Посовеститесь, товарищи!

Краевский стоял позади. Это была компания Поплавского и Шатрова. Поплавский посмотрел на Шатрова, тот поднялся и подошёл к Терещенко.

— Шагай отсюда! Тебя тут никто не приглашал.

Краевский побледнел.

— Не вздумайте и на меня натравить вашего вышибалу! — проговорил он, глядя на Поплавского. — Создалась чрезвычайная обстановка, Пожар угрожает складам взрывчатки. Вы, очевидно, понимаете, что это значит. Кроме того, это указание руководства Дальстроя.

— Будьте добры, предъЯвите подтверждение ваших полномочий, и мы к вашим услугам, — с издевательской усмешкой поклонился Поплавский.

— Только что приезжал инструктор политчасти и передал распоряжение.

— Я с той же достоверностью сообщаю: мы освобождены от всяких мобилизаций. Вы можете тоже не поверить мне. Теперь мы, кажется, уточнили наши полномочия и права… — Он самодовольно засмеялся, давая понять, что просит выйти.

Краевскому не хотелось раньше времени бросать обвинения, но, возмущённый наглостью Поплавского, не удержался:

— Кому-кому, а вам давно уже следовало быть на пожаре, если вы не утратили чувство долга и гражданскую совесть.

— Совесть? — Поплавский сделал удивлённое лицо. — Я борюсь с этим пережитком капитализма.

— Не валяйте дурака, Поплавский! — повысил голос Игорь. — Пожар возник на месте вашего костра.

Присутствующие переглянулись.

— Вы слишком смелы и дерзки. Не просчитайтесь. — В голосе Поплавского была угроза. — Я не сразу понял, чем вы так встревожены, юноша. Не бойтесь, не выдам. А по части нашего костра, так мы его потушили. Что до вас, молодой человек, то я склонен считать, что вас действительно следует вышвырнуть, но мы джентльмены, — Он повернулся к Шатрову, — Володенька, попроси товарища уйти своими ногами,

— Было бы глупо связываться с вами сейчас, но мы ещё встретимся. А пока не утруждайте себя. Мы спешим на пожар.

— Будьте здоровы. Пишите, — услышали они позади насмешливый голос.

— Какой подлец! — покачал головой Краевский. — Он хочет сказать, что костёр оставили мы.

Красная полоса пожара двигалась подковой к подножию сопки. Языки огня высокими столбами взлетали по деревьям, ползли, прячась в дыму и траве. Пламя гудело, трещало и выло, поглощая смолистую хвою. Раскалённый воздух обжигал тело, метался по сопке, обрывал горящие лапы стланика и раскидывал их по тайге. Огненные островки один за другим сливались в общую клокочущую стихию. Продвижение огня задерживали только каменистые прогалины.

Краевский рубил кусты, стаскивал их на прогалины и, увлечённый делом, не заметил, как остался в одиночестве.

— Сгоришь, дурак, беги вниз! — донёсся предостерегающий крик. Он поднял голову. Какой-то высокий мужчина бежал снизу, крича и махая ему руками.

Пламя клещами охватывало участок, на котором он работал, и в любую минуту могло соединиться. Он бросился вниз, стараясь проскочить в ворота огня, и прорвался рядом с полыхающими стенами пламени.

— Дурило! Это же таёжный пожар. Гляди в оба, изжаришься— и костей не найдут, — встретил его гневно мужчина, убегая к другому участку.

Ветер гнал огонь к складам. Люди старались оттеснить его к вершине. Работали трактора. Цепляя за концы тросы, сдирали тралами кустарник и целые деревья, стаскивая их в кучи. Канавы копали лопатами и рассыпали землю широкой полосой. Стучали топоры, трещали кусты. Всюду только и слышалось:

— Полундра! Поберегись! Руби здесь! Тащи!

Вскоре Краевский натолкнулся на штаб борьбы со стихией. Мужчина в зелёном плаще стоял на прогалине. Он внимательно следил за движением огня, бросая короткие фразы, и кто-нибудь из его людей убегал. Но тут же появлялись другие, быстро докладывали и, получив указание, исчезали. Краевского очаровала его спокойная уверенность. Отправляя очередного нарочного, он громко проговорил:

— Ещё раз напоминаю. Вы лично отвечаете за каждого пострадавшего на пожаре.

Краевский узнал директора Дальстроя Берзина.

Пожар бушевал до утра, но линию огня удалось оттеснить от складов. Только вместо зелёных склонов теперь земля щетинилась горбатыми клыками обгоревших корневищ стланика.

Через несколько дней после пожара Краевский зашёл в палатку, где жил Поплавский. Комнатка была разгорожена, и на топчанах спали другие люди.

— Где же эти «друзья»? — показал он на угол, отделённый раньше простынями. Один из лежавших ответил:

— Избавились наконец. Целые ночи то карты, то спирт, и ещё ничего не скажи. А как потянули за пожар, сразу прижали хвосты. Теперь жди, всплывут в новой проруби. Ну и людишки, чёрт бы их забрал! — Он мотнул головой и вышел.

День выдался хлопотливый. Фомин сразу же после развода побежал на строительную площадку авторемонтного завода. Провёл там беседу. Потом получил музыкальные инструменты и, сложив их в культурно-воспитательной части, занялся этапом, направляемым на строительство отдалённых участков дороги. После обеда поехал в порт принимать новых людей,

Проводив рабочих, отправившихся в тайгу, до поворота дороги, Фомин посмотрел им вслед.

Ровной коричневой лентой обозначилась насыпь трассы. На всём её протяжении чернели фигуры людей с лопатами, тачками и ломами. У речки велись отделочные работы. Ползали грейдеры и катки. Линия столбов связи гудела проводами.

— Смотри ты, уже улица? — обрадовался он. За работой он её и не заметил.

— Поберегись! — раздался позади предостерегающий крик. Из ворот стройки выскочила подвода с термосами и, грохоча посудой, сбежала к речке.

Фомин вспомнил, что надо зайти в тракторную колонну. С ней отправлялись первые трактористы лагеря. Рядом с гаражом уже стояли трактора с прицепленными санями. На одних — дощатый домик-общежитие, на других — крытая походная мастерская. Трактористы таскали тяжёлые Ящики с запчастями и инструментом. Прохоров стоял на гусенице и регулировал работу мотора. Тыличенко нёс два громадных Ящика и широко улыбался. Погрузкой распоряжался Глушков. Увидев Васю с двумя Ящиками, он подхватил один из них.

— С ума спятил? Да тут, поди, пудов до десяти будет?

— Що ты бачишь, Аркадий. Який це груз? — швырнул он с лёгкостью тЯжёлую ношу и, увидев Фомина, заулыбался Ещё добродушней. — Гражданин Фомин, вы слыхали, що вин мене балакае? Растолкуйте хоть вы хлопцу, що мени врач дви пайки приписав. Як же таке? Ист по дви нормы, а работать треба за одного? — Он вытер рукавом лицо и подошёл к Фомину. Спустился с гусеницы Прохоров, стали подходить и другие трактористы. Фомин пожелал им успешной работы.

К Прохорову подошёл молодой парень с чемоданчиком, перевязанным проволокой и, тронув его локтем, отозвал в сторонку.

— Передашь на двадцать третьем километре Косте Хрипатому. Там спросишь — скажут. Только лично в руки. Понял? — Заметив в глазах тракториста насторожённость, добавил: — Посылает Колюха. Так что держи да помни, — И хотел незаметно передать посылку.

— В ваши дела не вхожу и оставьте меня в покое, — отстранился Прохоров.

— Колюха передаёт, понял? — холодно повторил парень.

— Пусть хоть десять Колюх! Так что катись, дорогой! — Он подошёл к столпившимся вокруг Фомина парням.

— Смотри, обломаешь копытца! — с угрозой прозвучало вслед.

— Ну, счастливо, — повторил Фомин. — Главное — дисциплина. За вас несёт ответственность начальник колонны.

— Не подведём! Спасибо за специальность и доверие! — кричали весело парни.

— Просьба у нас к вам. Помните Каца? Он всё ещё за Тыличенко хлопотал и даже занимался с ним вместе на курсах. Посмотрите за стариком, тревожится за него Вася. — Прохоров перевёл взгляд на Тыличенко. Тот глядел на носки своих огромных сапог.

— Не беспокойтесь!

— Двинули! — скомандовал Глушков с трактора. Парни разбежались по машинам. Зарычали моторы, скрипнули сани. Трактора один за другим, грохоча гусеницами, поползли по избитой колее…

— Ты получал музыкальные инструменты? — окликнул Фомина начальник лагеря. — Где они у тебя? Надо посмотреть, что выделили.

— В палатке культурно-воспитательной части.

— Неосторожно. Можешь и концов не найти.

— Что вы? Это же для заключённых.

— Всё равно соблазн. Да и мало разве таких, которым на всё наплевать. — Начальник понизил голос и мягко добавил — Странный ты какой-то… Работаешь хорошо, с душой, но слишком доверчив и мягок. Нельзя так. Хотя, надо признать, заключённые тебя уважают,

Фомин нащупал в кармане ключ и невольно прибавил шаг.

Дверь неожиданно распахнулась. У порога с баяном в руках стоял Петров.

— Ага, соколик! Теперь не отвертишься. Будем судить, и не вылезешь из штрафной! — Начальник отступил в сторону.

Петров продолжал стоять с инструментом в руках.

Фомин был ошеломлён. Столько усилий вложил он в парня, и всё напрасно. Но почему-то верил в него, случившееся же было, пожалуй, концом. Виноватый вид Петрова тронул Фомина. Охватившая жалость опередила мысли. Сергей оглянулся на начальника лагеря и спокойно сказал:

— Я поручил Петрову охранять инструмент. Так что вы напрасно. Ты можешь, Петров, уходить. Баян занесёшь вечером!

Наклонившись над сложенными в углу инструментами, он проверял, всё ли остальное на месте.

Петров не сразу понял, в чём дело, и продолжал стоять. Фомин снова повторил:

— Тут всё в порядке. Так что ты свободен.

Петров тихо вышел, но тут же быстро вернулся и поставил баян в уголок.

— Нет, гражданин Фомин. Лучше будет, если он останется здесь. Спасибо. — И ушёл к своему бараку.

Начальник долго и пытливо всматривался в спокойное лицо воспитателя.

— Слушай, Сергей, ты серьёзно поручал этому огоньку сторожить твои инструменты?

— Вы когда-нибудь уличали меня во лжи? — в свою очередь спросил его Фомин.

— Нет. Но тут что-то не то. Смотри, ты многим рискуешь, — пожал он плечами и вышел.

Фомин сел за стол. Зазвонил телефон.

— Алло! Товарищ Фомин? Говорит сорок седьмой километр. Не узнаёшь? Это я, Тенцов. Нас только что подключили, как слышно? Хорошо? Тогда принимай сводку.

Фомин только повесил трубку, как снова затрещал звонок.

— Это опять я, Тенцов. Совсем забыл. Красный уголок готов, можешь прислать самодеятельность. Не забудь и культинвентарь, красный материал, в общем, всё что можно.

— Всё, что возможно, привезу. — Сергей повесил трубку.

В политчасти было принято решение — несколько часов в сутки транслировать по телефонной ЛИНИИ радиопередачи. Он тут же сделал заметку на календаре: «Захватить на трассу репродукторы».

Вошла врач лагерной больницы. Он видел ее мельком несколько раз.

— Товарищ Фомин, честно говоря, я всё ждала, что вы заглянете.

Фомин смутился.

— Садитесь, но я не понимаю, чем обязан?

Она положила на стол журнал и открыла последние страницы.

— Если вы имеете в виду отказы, то какое они имеют отношение к медицине?

— Я говорю не о прямых отказах, — прервала его Матвеева, — Много больных. Вас это не удивляет?

— Много больных? Ничего удивительного. Все здоровые и надёжные рабочие отправлены на трассу и строительные объекты Магадана. Тут не нужно открывать Америки, — не совсем любезно добавил он.

— Знаете, многие больные — симулянты. Другие добиваются освобождения вымогательствами и угрозами.

— Это действительно так серьёзно? Вы правы, я этим вопросом не интересовался. Так что простите за грубость. — Он наклонился над журналом.

— Это уже хорошо, — Мягкая улыбка сделала её лицо обаятельным, волосы скользнули по щеке Сергея. Он не отклонился.

Нина перелистывала страницы журнала.

— Алексеев Леонид — более месяца не заживающая рана ладони. Крамелюк Николай — нарывы под ногтями правой руки, Не работал ни одного дня.

Фомин слушал. Матвеева продолжала перечислять:

— Иванов, Турбасов, Гайдукевич — диагнозы вымышленные. Запугали врача, и он выписал освобождение. А когда понял, что попал под их влияние, отказался работать и перевёлся в Олу. Вот мне и приходится со всеми делами разбираться.

— Я понимаю, как всё это неприятно. А вы не испугались?

— Что делать, я врач, а кроме того, есть ещё и долг.

— Но вам-то ещё не угрожали?

— Я не привыкла жаловаться.

Палатка — амбулатория лагеря — была разделена на три комнаты: приёмная, где ожидали, и два кабинета, один зубной.

Больные приходили один за другим. Одни действительно обращались за медицинской помощью, другие хотели добиться освобождения или просто посмотреть на женщину, почувствовать прикосновение нежных рук.

Она терпеливо выслушивала жалобы, делала пометки в журнале, тщательно обследовала, писала рецепты или, поднимая глаза, говорила с упрёком:

— Зачем вы отнимаете время у своих же товарищей — настоящих больных? Постыдитесь!

В кабинет игривой походкой вошёл молодой парень. Он нагло потребовал:.

— Ты вот что, милаха, пиши что хочешь, а мне гони ксиву дней на пяток! — Он поправил ногой стул и развязно сел.

Матвеева оглядела его удивлённо. Она успела уже повидать разных людей, но все они начинали с обмана и, если уж это не удавалось, тогда принимались угрожать и стращать.

— Молодой человек, здесь амбулатория, а не большая дорога. Если вы больны, то я слушаю вас. Но если здоровы, вы освобождения не получите.

В приоткрывшуюся дверь заглЯнули, но щель тут же прикрылась, послышались шаги, хлопнула наружная дверь. В палатке стало тихо.

— Я Шайхула, — проговорил парень.

— Ну и что?

Он только смотрел на неё зло, требовательно, губы кривила усмешка. Ей стало страшно, но она молча покачала головой.

— По-хорошему прошу — пиши. Куда ты денешься? Всё равно напишешь, — срывающимся шепотком повторил он.

— Врач выписывает освобождение только больным, вы это знаете.

Шайхула вскочил. Лицо его исказилось.

— Ты что же хочешь, чтобы я был больным? На! — Он сбросил пиджак, задрал рубашку и махнул ножом по голому животу.

Нина увидела расплывающееся красное пятно на рубашке. А он смотрел на неё с презрительно-торжествующей улыбкой.

— Я же просил по-хорошему. Сейчас-то напишешь? Или ещё и этого мало тебе?

Нина побледнела и не знала, что делать. А он упорно стоял и ждал. Всё это продолжалось какие-то секунды, но ей показалось, что тЯнулись они бесконечно долго. Опомнившись, она вскочила и уложила его на кушетку.

— Так что же, дашь ксиву? — твердил он побледневшими губами.

— Нет, милый, не дам! Теперь это дело больницы, — ответила она. Оказав первую помощь, позвонила. Санитары без удивления положили его на носилки и перенесли тут же рядом в палатку-больницу.

Оставшись одна, она положила голову на руки и горько разрыдалась…

ГЛАВА 10

— Потерпевшие аварию кунгасы не обгонять, а причаливать к берегу и помогать! Двигаться в строго установленном порядке. Дистанция — пятьдесят метров, Головным пойдёт лоцман Космачёв. Лодка со спасательной командой — со мной, последней. Ну, по местам и отчаливать! — Шулин махнул красным флажком и пошёл по берегу к лодке.

— Юрка, скорей! Мы же головные! — заторопился Николаев и, схватив ружьё, побежал к речке.

Космачёв отвяЯзал канат и посмотрел на Шулина. Тот снова махнул флажком. Тогда он оттолкнул нос и перевалился через высокий борт. Подхваченный течением, кунгас понёсся по бурливому Молтану.

Тёплые лучи солнца блестели на бронзовых от загара лицах, серебряными рыбками плясали на перекатах, пронизывали, как стекло, всю толщу воды. Ветер подхватывал брызги и золотистым дождём рассыпал по кунгасу.

По сторонам проплывали зелёные кустарники, голые скалы, высокие стены густого леса. Провожавший их гнус быстро отстал. Зной смягчала прохлада воды. Дым костров и дымокуров сменился ароматом леса и запахом шиповника.

Приятное путешествие по воде казалось отдыхом после тягот пешего перехода. Космачёв стоял на корме, пошевеливая веслом, сосредоточенно вглядывался в чешуйчатую рябь перекатов и белые кудри бурунов, вздымающихся у камней, Белоглазов на разостланном плаще разбирал образцы. Николаев снял рубашку и загорал. Колосов наблюдал за берегами.

— Ты знаешь, о чем я думаю? — повернулся к нему Николаев.

— Знаю! — не задумываясь, ответил он, — Ты думаешь: хорошо, что кунгасы могут плыть только вниз. Теперь и хотели бы, да не оставят. Правильно?

— Верно! А как ты угадал?

Колосов расхохотался:

— Ты же постоянно беспокоился.

В это время под кунгасом зашуршала галька. Пробороздив носом канаву, он потерял скорость и начал останавливаться.

— Трави плавники! — заорал Космачёв, перемахнув через корму, и по пояс в воде уже толкал кунгас.

Парни отпустили верёвки, закреплённые на корме. Две широкие доски, подхваченные течением, взметнулись крыльями, образуя седые буруны по сторонам. Кунгас вздрогнул, пропахал дно и, зарывшись носом, остановился совсем.

— Выбирай концы! Подтягивай!

Ребята подтянули один, потом второй плавник.

— Трави! Крепи! А ну сюда, помогать! — надрывался Космачёв, орудуя шестом.

Теперь уже и парни по пояс в воде толкали плечами корму.

Кунгас медленно продвигался, но чувствовалось, что одним тут не справиться.

Из-за поворота показались другие кунгасы. Энергично работая вёслами и шестами, они повернули к берегу. Но первый кунгас уже упустил время, Убрав вёсла и выбросив плавники, мчался он прямо на них.

— За борт! — рявкнул Космачёв, подталкивая парней, и перевалился через корму последним. Отбежав к носу, они ждали удара, но всё обошлось благополучно. Вода, обтекая, подмыла кунгас Космачёва, он накренился, дрогнул и потихоньку пополз по перекату. С берега уже бежали люди. Общими усилиями быстро протолкнули его до глубины.

— Проходить по одному! — распорядился Шулин.

Люди бросились к своим кунгасам, и по образовавшемуся фарватеру пропустили всю флотилию.

День прошёл напряжённо. Перекаты сменялись мелями. Один за другим кунгасы сбивались в кучи, зарывались в рыхлое дно.

— Ну, хлопцы, слезай. Хватит, погрелись! — то и дело командовал лоцман и, почёсывая широкую бороду, первым спрыгивал с кормы.

Когда тени берегов стали ложиться на Молтан, почувствовался холод. Белоглазов возвращался на кунгас последним. Он ощупью перелез через борт, вытащил из плаща сухой платок, протёр мокрые стёкла очков и, вздрагивая всем телом, засмеялся:

— Ну и река! А кто бы мог подумать?

Выгрузив из карманов груду камней, начал разуваться.

— Ты же, Толька, ничего не видишь, так какого чёрта лезешь больше всех? Я заметил, как ты опять свалился на перекате, — набросился на него Колосов, трогая куртку, — Так и есть, до нитки.

— Ну ладно тебе. Упал или забрызгался — не имеет значения. Работал не хуже тебя. А упасть можно и с хорошим зрением.

— Вы, хлопцы, напрасно каждый раз выжимаете портянки, с мокрыми ногами не так холодно, — подсказал лоцман.

— Верно, ребята, куда приятней. Вода-то в ичигах нагрелась, — подтвердил Колосов, соскочив за борт.

— Зря, парень, не лезь в реку, — заворчал Космачёв. — Не торопись, не просохнешь до самого устья Бохапчи.

Вечером стало Ещё холодней, все уже выбились из сил, но лоцман продолжал пристально смотреть вперёд. Парни поглядывали на него, но молчали. Наконец он взмахнул рулевым веслом и весело крикнул:

— На вёсла! Бей правым, вон к тому завалу! Теперь быстро костёр, а то могут и проскочить!

После ужина Белоглазов начал собираться.

— Да ты совсем с ума спятил. Высушись сначала, — возмутился Колосов.

— Я позволяю тебе, Юрка, орать когда угодно, но в мою работу ты лучше не суйся. Понял?

Размахивая молотком, Анатолий торопливо ушёл.

— Только с виду такой, а характерец у него дай бог каждому, — посмотрел вслед Юрка и побежал рубить кусты для постели.

Скоро пришла Женя и села к костру, обхватив колени руками. Это была её любимая поза.

— Я тут посижу?

— Пожалуйста, Женя, — пролепетал Николаев и покраснел.

— Давайте мы вас будем перевоспитывать, глядишь, что и получится, — дружелюбно засмеялся Колосов, поправляя костёр.

— Какие вы славные ребята. С вами так просто и мило, — устало проговорила девушка.

— Вы нас, Женя, не расхваливайте, а то можем задрать носы. Нам это недолго, — отшутился Юра.

— Ребята, да вы же оборвались совсем! — Женя вытащила иголку.

— Что вы, Женя. Мы уж как-нибудь провернём это дело сами, — начал было отказываться Колосов, но она схватила его за полу.

— И не думайте, я ведь тоже упрямая, — засмеялась она, овладев его курткой.

— Вот уж никогда не представлял, что вы будете зашивать мне дыры, — засмеялся он.

— Как там Рузов? — поинтересовался Николаев. Бухгалтер в последнее время совсем приумолк, и его было не слышно, не видно.

— Стонет и растирается спиртом.

— Женя, не надо краситься. Так вы куда лучше, — посоветовал Юрий.

Она подняла на него усталые, но удивительно чистые глаза. Ответить не успела. Подошёл Анатолий.

— Снимите фрак, я его вам заштопаю, — приказала ему Женя. Он с удовольствием снял куртку и попросил починить рубашку.

— Это правильно. Вы, Женя, меняетесь на глазах. Приближается тот момент, когда мне захочется расцеловать вас от всего сердца. Конечно, не как женщину, — неожиданно выпалил он.

— Женя, когда Толька говорит, это что-нибудь стоит. Я впервые слышу от него такие слова, — серьёзно заметил Юрий. Женя пожала плечами и мило улыбнулась.

— Спать! В четыре отчаливаем! — донёсся громкий голос Шулина.

Девушка ушла. Николай и Юрий устроились у костра. Один Белоглазов ещё долго возился с принесёнными образцами.

…Через пять суток кунгасы вышли на реку Бохапчу. Перекатов было меньше, но берега стали угрюмей и каменистей. Белели рокочущие буруны. Кунгасы теряли управление, отказываясь подчиняться, и упрямо поворачивали туда, где больше всего бурлила вода.

Ниже по течению слышался гул. Шулин помахал флажком. Над бортами дружно блеснули вёсла.

Причалили к берегу. Шулина окружили.

— Порог Неожиданный, пойдемте и обследуем, — коротко разъяснил он.

Ещё далеко от порога вода пенилась, билась и лавиной неслась вниз. Порог Неожиданный — это каменные ворота, закрытые поворотом реки. С одной стороны — отвесный берег, а с другой — выступающая углом скала. Набегающий вал разбивался о подошву скалы, образуя водопад. Тут всё ревело, стонало. Камни, камни и беснующиеся гребни воды. Только в середине реки катилась голубая полоска, чётко выделяясь среди кипящих бурунов и воронок, но и она разбивалась о каменистые нагромождения, стекая вздыбленными бурунами в глубокий омут, где крутились большие воронки с высокими клубами пены.

— Ну как? — Колосов подтолкнул Николаева и хитро сощурился.

— Напрасно пошли, лучше бы сразу. Плыть-то всё равно придётся.

— Вода упала, этого я и боялся, — заговорил Шулин. — Между камней не проскочишь. На скалу? Что-то надо придумывать. Как ты считаешь, Прохор? — покосился он на Космачёва.

— Воды мало. Побьёмся и потопим груз. И не приведи господь кого-нибудь утопить, Нет, не пройти.

— Что предлагаешь?

— Подождать. Пройдут дожди, и вода поднимется.

— Это я и сам знаю, — нахмурил седые брови Шулин. — А вот чем прикажешь народ кормить? Продовольствия мало, мука кончилась совсем. — Он подумал, походил по берегу и вернулся обратно. — Ждать нельзя. Кто знает, когда будут дожди. Возьмём кунгас с железом и рискнём проскочить между камней.

Приняв такое решение, он повернулся и пошёл к лодке.

— Давайте спустимся на эти камни и посмотрим, — предложил Толька, показывая рукой на скалу.

— Чего на них смотреть? — поморщился Колосов. — Пока будем тут расхаживать, там скомплектуют команду и уплывут без нас.

— Пойдём, но только быстренько, — поддержал Николаев.

Белоглазов с удивительной ловкостью спустился по скале и начал внимательно обследовать её подошву.

— Если сейчас не свалюсь в воду, то всё равно умру от удивления: ты лазаешь по скалам, как хороший альпинист! — стараясь перекричать рёв воды, орал Юрка, пробираясь по выступам и расщелинам.

— Чего ты там надрывался? — спросил его Толька, когда они отошли от порога.

— А то, что уже не удивлюсь, если тебя увижу с рогатиной у берлоги.

Белоглазов засмеялся.

Шулин и Космачёв уже готовили кунгас. Выгружали ценный груз и вещи, натягивали брезент. Толька подошёл к ним и с уверенностью сообщил:

— Мы обследовали скалу, и я считаю, спуск кунгасов возможен.

Шулин оглЯдел его с ног до головы.

— Каким же это образом?

Белоглазов доложил свой план. Его идея сводилась к тому, чтобы плыть на скалу. Носовая часть кунгаса по наклонной подошве выползет наверх, но не коснётся отвесной части скалы. Течением развернёт корму, и она тихо по водопаду сползёт в омут. Воды, конечно, придётся хлебнуть, но ведь имеются брезенты.

— А ты решишься плыть этим кунгасом? — с недоверием усмехнулся начальник сплава.

— Иначе и не мыслю.

— Ну-ну… — задумался Шулин и позвал Космачёва. — Парень предлагает дело. Сходи с ним и посмотри. Если есть шанс, пойдёшь с ними вторым кунгасом.

— Ну как? — нетерпеливо встретил Шулин вернувшегося после обследования створа Космачёва.

— Не утонем, так выплывем, а попробовать стоит.

— Раз стоит, то собирайся! — решительно приказал начальник сплава. — А я всё же попытаюсь между камней. Не тут, так там.

Анатолий попросил переложить весь груз на корму, и кунгас, задрав нос, легко заскользил по течению. Шулин плыл правей. Казалось, что его кунгас летит по воздуху, еле касаясь днищем косматых волн. Но вот он выскочил на белый хребет порога, подпрыгнул и скрылся за седым валом.

Колосов посмотрел на скалу. Она быстро увеличивалась. Сейчас в лепёшку… — мелькнула мысль. Космачёв и Анатолий не отрывали глаз от порога. Юра не успел и посмотреть на скалу, как раздался треск, дно заскрипело, хлынувшая вода больно ударила по лицу, заливая рот и глаза. Но он тут же почувствовал, как кунгас начал падать.

Тонем? Нет. Оказалось, это давила на брезент вода. Спинами оттеснили водяной груз и выглянули через борт. Высокий вал и скала медленно удалялись. Они плыли по тихому плёсу омута кормой вперёд. Анатолий так и стоял на корме, держа в руке очки и вытирая мокрым рукавом стекающую с головы воду.

Ни людей, ни кунгаса Шулина не было видно. Чуть позже они рассмотрели под берегом чёрные точки голов. Когда причалили, Шулин и его люди были уже на берегу и таскали для костра, топливо. Кунгас их разбило о камни, течение вынесло на тихую воду.

Через скалу по методу Белоглазова провели и остальные кунгасы. Рузов прибыл с последним. Он и тут хитрил и выжидал. Парни пошли посмотреть на его вид. Он всё ещё продолжал сидеть в кунгасе.

На берегу их встретила Женя с осунувшимся, но радостным лицом.

— Толя, вас давно разыскивает начальник сплава.

— Меня? Разыскивает Шулин? Ну кто бы мог подумать? — Он удивлённо вытянул лицо.

— Вы сегодня герой. Все о вас только и говорят. Вот и Шулин хочет вас поблагодарить.

Белоглазов покраснел и сразу засуетился.

— Говорят? Благодарить? Тоже нашли героя, — пробормотал он и, схватив сумку и молоток, умоляюще посмотрел на девушку. — Женя, скажите, что меня нет, ушёл. — И юркнул в кустарник.

— Эй, хлопцы, к начальнику сплава! — крикнул от лоцманской палатки Космачёв.

Около Шулина стояло человек десять с пустыми мешками. Недалеко с палочкой в руках похаживал Рузов.

— Надо принести продовольствие из лабаза, — как всегда коротко, пояснил Шулин и, вскинув за плечо ружьё, быстро пошёл к густому лесу.

Лабаз увидели лишь тогда, когда на него натолкнулись вплотную.

Шулин предостерегающе поднял руку и быстро оказался у сруба.

— Давай сюда! — Его седая голова, мелькнув над зелёным дёрном крыши, скрылась в лабазе.

Железная скоба крайнего бревна, служившего лазом, была отогнута, а бревно отвалено в сторону. От угла, засыпанного мукой, разбегались в разных направлениях тропинки со следами крупчатки.

Внутри лабаза всё было перевернуто. Консервные банки смяты, проколоты и высосаны. Вместо компота — косточки. Ничего целого. Даже махорка и папиросы были смяты, вытрушены и рассыпаны.

— Разграбили? Кто же это так бессовестно?

— Хозяева тайги забавлялись. Всё возможное собрать, переписать, учесть потери по документам. — Шулин показал на бумажки, приколотые на гвозде, и поднялся. — Пойдём по следам, может, что-нибудь найдётся и на нашу долю.

Всюду белели обсыпанные мукой стволы деревьев, а под ними валялись разорванные и выколоченные мешки. На припудренной земле чернели большие и маленькие следы медвежьей семейки. Рузов уже бегал с мешком и выбирал пригоршнями из белых бугорков муку, перемешивая остальное с землёй.

Шулин резко остановился, опёрся на ствол ружья и, сдерживая раздражение, зло засмеялся:

— Дерьмо! Какое же редчайшее дерьмо! Что с ним делать? — Он тихо подошёл к бухгалтеру, ползающему на коленках, и взял его за воротник. — Может быть, любезный, разъяснишь товарищам, что ты тут делаешь?

— Я? Собрал немного для женщин, — запинаясь, пролепетал тот и, облизнув усы, втянул в плечи круглую голову.

— Для женщин? Да ты ещё и лжец!

Шулин позвал Космачёва.

— Возьми эту муку, — не оборачиваясь, показал он на бухгалтера, — раздели на три части. Одну оставишь в лабазе, остальное разделишь между больными и женщинами. Всё, что удастся собрать, поделишь таким же порядком. — Он нахмурился. — Что есть у нас из продовольствия, включая неприкосновенный запас?

— Два Ящика тушёнки, сыр, шоколад… — начал перечислять лоцман.

— Половину всего оставить в лабазе. Сколько соли? Остался ли спирт?

— Соли с полфунта. А спирт только ваш.

— Оставить всё.

— А как же мы? Пять дней сидим на одной рыбе, — проговорил пожилой строитель.

— А как же они? — Глаза Шулина возмущённо блеснули. — Может быть, больные, голодные, рассчитывая на этот склад, доплетутся. Погибать им тут? До населённых пунктов ещё сотни километров.

— Кто они?

— Разведчики, случайные путники. Это тайга, и такие её законы. А мы? Сейчас лето, протянем и на рыбе. — Шулин пошёл к лабазу.

…Ниже опасного порога Шулин объявил днёвку. Люди ремонтировали кунгасы, чинили одежду, приводили себя в порядок и отдыхали. Николаев лежал у костра и устало смотрел на седой вал порога, пересекающий Бохапчу во всю её ширину.

Пороги «трубы» тянулись километров на пять. Это было сплошное нагромождение камней. Снизу порог не казался таким грозным, как сверху, когда перед глазами высились два отвесных скалистых берега, а между ними с неистовым рёвом неслась лавина воды.

Николай потянулся. Во всём теле чувствовалась болезненная усталость. Да и что удивительного? Только кунгасов семь потоплено, а сколько аварий и ремонтов? За двадцать дней сплава одежда сгнила и расползлась. А лица? На кого они все стали похожи? Он посмотрел на свои распухшие руки, сжал пальцы и поморщился. Они казались чужими. Ещё и продукты кончились…

Костёр еле дымился. Ребята все разбрелись. Коля хотел подложить дров, но их не было, надо идти в лес. По всему берегу тлели костры. Под кусками марли чернели фигуры спящих людей, только кое-где несколько человек склонились над своими рюкзаками и какой-то мужчина стирал брезентовый плащ. Колосов с удочкой, перепрыгивая с камня на камень, пробирался к омуту.

Николай углубился в лес. Где-то совсем рядом затрещал сучок и послышались странные звуки. Кто-то, сдерживая дыхание, тихо стонал. Мало ли в тайге всякого зверя? Пока он пришёл в себя, стон перешёл в тихое рыдание, и он узнал голос Жени,

Что могло случиться? Неужели её опять обидели? — мелькнуло в голове. Он прошёл несколько шагов и на полянке увидел Женю. Она лежала и плакала.

— Женя, что с вами?

Она вскрикнула:

— Это вы, Николай? Как же вы меня напугали, — проговорила она, вытирая косынкой слёзы.

— Что всё же случилось?

Женя подбежала к лиственнице и, обхватив шершавый ствол, прижалась к нему щекой.

— Вам очень тяжело, Женя?

— Очень, но не нужно об этом, а то опять расплачусь. Обещайте никому, не говорить.

— Обещаю.

Николай ушёл. На берегу он увидел Колосова в довольно странной позе. Он лежал на еле виднеющемся над водой камне и смотрел в воду. И вдруг, рванувшись вперёд, упал в воду и скрылся с головой. Николай бросился на помощь, но тот уже вынырнул и быстро поплыл в сторону омута. Только сейчас он рассмотрел конец торчавшего над водой удилища. Оно подпрыгивало и, покачиваясь, уплывало к середине.

Колосов догнал поплавок и дёрнул. Удилище дрогнуло, согнулось, но тут же тихо всплыло.

— Разве так можно? Тут и проволока не выдержит, — упрекнул Николай.

— Лез бы сам, а то ещё учит. Из Москвы все снасти тащил, — пробурчал обиженно Юрка, вылезая из воды. — Ну и ленки, одному просто невозможно.

Прыгая по камням, они добрались до гладкой скалы, выступающей из воды. Колосов насадил кузнечика и забросил крючок. Сразу же со всех сторон торпедами метнулись на наживу ленки. На крючке уже билась крупная рыба. Она поворачивалась белым брюхом, колотила по воде хвостом.

Колосов стал подводить её к камню.

— Сразу падай животом и зажимай коленями, — шептал он, не спуская глаз с рыбы.

Николай не увлекался рыбной ловлей, но яростное сопротивление сильного ленка вызвало и у него непонятную дрожь. Он уже нетерпеливо метался по камню, приноравливаясь, как лучше упасть. Но рыба сама кинулась вперёд и оказалась на камне. Николаев бросился на неё грудью, но та, ударившись о его подбородок, оказалась в омуте и ещё долго шла верхом, рассекая тихую гладь воды.

— Несчастный сапог, разве так удержишь? — накинулся на него Юрка, но, посмотрев, расхохотался. Николай сидел в воде, размазывая по щекам серебристые блёстки чешуи.

— Держи удочку. Только хорошо выводи. Будь спокоен, у меня не уйдёт. — Колосов помог подняться приятелю, передал ему удилище и снял рубашку. — Давай вместе!

Николай забросил крючок, и сразу же всё повторилось. Когда ленок показался над камнем, Юрка упал на него и прикрыл рубашкой.

— Учись, пока я жив! — Он радостно вытаскивал оглушённого золотистого хищника.

Рыба клевала жадно. Прозрачная вода Бохапчи просматривалась до дна даже в глубоких местах.

— Забавное дело, — признался Николай, забрасывая удочку.

— Забавное дело? Несчастный, как ты можешь так говорить? — возмутился Юрка. — «Забавное» — худшего слова и не придумаешь. Это же сама жизнь. Эх, сколько бы дал за пару часов такой рыбалки понимающий рыболов? А художник, поэт?

Всю обратную дорогу Колосов посвящал Кольку в рыбацкую веру.

— Нет, ты подожди! Посмотри на этого героя. У него оборваны губы, из желудка торчит конец лески. Сколько раз он попадался и уходил израненный и избитый, но не отступил. Он отчаянный, и борьба с ним приятна. А красота здесь какая! Нет, Колька, если тебя не захватит своеобразие Севера, тебе тут всё скоро надоест.

— О чем спор? — спросил Белоглазов, встречая их у костра. — Рыба? Неужели сейчас наловили? Ну кто бы мог подумать?

Где-то в верховьях прошли дожди. Река помутнела и вздулась.

Над Бохапчой поползли облака, накрапывал дождь. Николай снял с огня котелок с ухой и поставил рядом с Анатолием.

Колосов рассказывал о Рузове.

— А хорош ревматик! Не побоялся рвануть один через сопки. А это — минимум километров двадцать. Тут и Толька вытянул бы ноги, а он хоть бы что…

— Ну его к чёрту! — загремел мисками Николаев. — Мне самому, когда увидел белый вал, а над ним радужную арку, показалось, что это ворота на тот свет.

— По тебе это совсем не было заметно, — Колосов откусил кусочек лепёшки и швырнул в воду. — Тьфу! Сплошная земля и хвоя. Не лезет. — Он сморщился и запил ухой.

— Лепёшечки, конечно, на любителя. — Николаев пожевал и выплюнул в костёр. — Как это ты, Толька, их есть можешь?

Белоглазов тем временем взял Ещё лепёшку.

— В них есть калории, а раз так, значит, съедобно. Рекомендую тренировать желудок. Вкус — это условность и привычка. Ну кто бы мог подумать, что вы такие неженки?

— Мне кажется, на Сергеевских было куда хуже, но всё обошлось. Вот там я действительно перепугался, — вспоминал Колосов. — Когда кунгас Васильева, обгоняя, ударил нас, я и не понял, как оказался на корме. Смотрю, их кунгас подбросило — аж за бурун. Глазами ищу его, а он уже крутится перед нашим носом. А мы летим прямо на него. Тут и душа в пятки. Думаю, крышка. Наше счастье, что не перевернуло, а заклинило между камней и поставило на попа. А то навернЯка была бы могила. Да, тогда я струхнул…

Белоглазов заговорил о другом.

— Никогда не думал, что восьмитонный кунгас может быть переломлен течением, как простая щепка. Тут дело, конечно, в частоте колебаний. Наше счастье, что быстро сняли. Шулин, очевидно, такие случаи встречал.

— Ну и хорош же ты был, Толька, когда тебя вверх ногами волокли к берегу, — расхохотался Колосов. — Я же тебе говорил, просунь верёвку под мышки, а ты за что привязался?

— Да у него в карманах были образцы, вот и получилась голова тяжелее ног, — засмеялся и Николай. — А что, пожалуй, правильно говорит наш лоцман: «Будешь героем, если не успеешь умереть со страха».

Белоглазов ничего не сказал, он только посмотрел на товарищей и стал молча собираться в очередной поход по берегу речки.

Над тайгой нависло свинцовое небо. Шёл косой, мелкий дождь. Тучи густели, опускаясь всё ниже, пока их грязные лохмотья не поползли по склонам сопок. Тогда стало заметно, с какой скоростью двигалась эта серая масса облаков.

Отдельные клочья, цепляясь за каменистые выступы гор, обрывались и зависали, образуя второй, но уже неподвижный слой. А над самыми вершинами собирались белые полоски тумана.

Скалистые берега почернели. Тайга смолкла и затаилась. Мокрая одежда сердито шуршала. Всё стало чужим и неприветливым.

Колыма, сделав большую петлю, снова повернула направо. Ещё один поворот, и должно показаться устье Среднекана.

— Николай, замёрз? — стараясь улыбнуться, спросил Колосов.

— Замёрз, а ты разве нет? — простодушно признался Николаев.

— Я? Да что ты? Даже приятно. — Юрка сделал весёлое лицо.

— Ты опять? — покосился на него Белоглазов.

— Честное комс… — запнулся он и махнул рукой. — Разве вам докажешь? А то, что могу так плыть хоть целую неделю, — это факт.

— Тут не спорю.

За поворотом показалась отвесная скала. На берегу между деревьями мелькнули стропила крыши.

— Устье Среднекана! На вёсла! — Космачёв навалился на руль. — Правым табань! Нажми левым! Сильней! Сильней! — пронзительно командовал он, покачивая в такт бородой. — Суши! — Кунгас пересёк бурный вал воды и вошёл в тихий плёс берега.

На скале раздался пронзительный свист, и сразу же на берегу показались бородатые люди. Они с разных сторон бежали к спуску и, не останавливаясь, прыгали с крутого берега.

— Давай конец! Шевелись! — размахивал руками могучий бородач.

Дождавшись, когда кунгас поравнялся с ним, бородач вбежал в воду, схватил на лету брошенную Космачёвым верёвку и так же быстро выбрался на скалистую кромку берега. Подхватили канат и остальные. С криком и улюлюканьем вытащили кунгас на берег.

Один за другим выскакивали из-за скалы кунгасы и, подхваченные сильными руками, неохотно причаливали к берегу.

Шум, крик и громкое «взяли» звучало со всех сторон. Всё население посёлка вышло встречать сплав, даже собаки.

На обрыве скалы показалась сгорбленная фигура человека в меховой куртке, с трубкой в зубах. Он был недвижим, как и нависшие над водой серые камни скалы. Только частые струйки дыма, всплывавшие над меховой шапкой, выдавали его волнение.

— Догор, привет! Гермоген, здравствуй! Чай найдётся? Зайду, кээпсэ вести будем! — прокричал ему снизу Космачёв, размахивая шляпой. Но Гермоген не пошевелился.

Когда причалил последний кунгас, широкоплечий бородач поднялся на выступ берега, заглушая шум и говор, распорЯдился:

— Мужики, за мной! Ты, Митяй, — кивнул он тоже заросшему бородой плотному человеку, — отведи семейных и женщин к Буневичу. А вы разгружайте кунгасы да раскиньте палатку, работы тут до утра, — приказал он толпе мужчин, сбившихся в кучку. И, подхватив подвернувшийся узел, стал подниматься на берег. За ним один за другим, обросшие и усталые, с узлами и Ящиками потЯнулись прибывшие сплавом.

Женщины ушли с Митяем. Шулин и Космачёв обходили кунгасы и передавали кладовщику привезённые грузы.

Колосову не хотелось показывать усталость, и он принЯлся убирать вёсла, выбрасывать доски и выкладывать на борт Ящики.

— Жарь в барак, управимся и без тебя! — хлопнул его по загривку вернувшийся Митяй. Колосов скривился от боли. Митяй посмотрел на свою руку. — Ты уж извини, хотел легонько, да не так вышло, — виновато проговорил он. — Ничего, только здоровей будешь, — И, взяв Колосова за плечи, вывел на берег. — Вон барак! Топчан слева мой. Иди и отдыхай. — Он показал на небольшой дом из неошкуренных брёвен с оконцем, затянутым белым ситцем, а сам вернулся к кунгасам.

Вот оно устье Среднекана, отсюда начинаются тропинки на все прииски. Здесь начинается и его жизненный путь. Колосов шёл и смотрел вокруг.

На небольшой площадке, отвоёванной у леса, три барака таёжного типа. С остовом голых стропил столовая-клуб. Один рубленый чистенький домик, пара землянок и Якутская юрта.

Ниже, через пролесок, — контора, а дальше, на крутом берегу Среднекана, почти у самого устья, — незаконченный сруб химлаборатории. На берегу Колымы, в береговом откосе, — выложенная из булыжника печь-пекарня, а рядом с ней баня по-чёрному. У спуска к реке деревянный склад. Ближе к сопке маленький приплюснутый домик с навесом, прикрытый с боков ветками стланика. Это поселковая конебаза.

По рассказам Юрий знал расположение посёлка и назначение каждой постройки, и всё же в его воображении он был привлекательней.

Здесь, очевидно, никто и никогда не убирал. Кругом валялись консервные банки, обрывки оленьих шкур, старые торбаса и ичиги. Рядом с постройками серели пушистые комочки дремавших собак.

Прямо от берега убегала избитая подковами лошадей узкая тропа, теряясь в лесу. Это была дорога на прииск «Среднекан».

Моросил дождь, отчего посёлок казался ещё более убогим.

— Ты чего это? Голодным хочешь остаться? Наглядишься ещё. Иди в барак, а то мужики умнут и уху и рыбу, — крикнули из барака.

Против двери над костром висел артельный котёл, прикрытый листом жести. Жарко горела печь. В противне подогревалась жареная нельма. На столе рядом с открытыми консервами закопчённые чайники в клубах пара. На газете — комки сахара и гора нарезанного свежеиспечённого белого хлеба.

Люди сидели на топчанах и ели. Николай и Анатолий в одних трусах, раскрасневшись, хлебали уху из солдатского котелка.

— Чего ты, Юрка, бродишь? Садись, пока не поздно. Ты только посмотри, какой закатили нам пир таёжники. Ну кто бы мог подумать? — отдуваясь от перца, бормотал Белоглазов.

Перед Колосовым поставили котелок. Старожилы вышли.

— Ничего не скажешь — таёжная деликатность. Смотри, даже не заходят покурить или хотя бы спросить о новостях. Не думаю, что их не интересует Большая земля, — сказал Николай и стал расстилать оленьи шкуры.

— Вот это настоящие мужчины. Ни одного красивого слова, а сколько простой душевности и теплоты! — восторженно произнёс Колосов.

— Действительно, нужно хорошо выспаться, — заметил Толька, потягиваясь на топчане.

Колосов выглянул в дверь. На берегу жгли костры. Таёжники молча носили к складу Ящики и тюки. В зареве огня их плотные, бородатые фигуры с заросшими лицами казались Ещё более суровыми…

ГЛАВА 11

Погода менялась. Из тайги потЯнуло запахом леса. Серая хмурь поползла к морю. ПоЯвились

просветы чистого неба. Наконец прорвалась и полоса золотого тепла.

Петров лежал на койке и дремал. В бараке было ещё несколько человек, освобождённых от работы. Луч солнца ласково лёг на его лицо. Петров прикрыл ладонью глаза и повернул голову.

Солнце согрело щёку, шею, плечо. Он чувствовал его свет через зажмуренные веки. Какое-то смутное воспоминание сжало сердце. Забытые ласки матери? Нет, что-то другое.

Тревога обогнала мысли. Он сжал виски и задумался. Что же это такое? Да, да. Опять этот воспитатель!

С того дня, как он чуть не попался с баяном и Фомин с такой решительностью выручил его, в душе Петрова словно что-то надломилось. Он избегал встреч с воспитателем, стал задумчив и молчалив. Какого чёрта этот человек своей добротой и постоянным вмешательством в его судьбу вносит в душу смЯтение?

Петров был зол на себя, на Фомина, на всё и вся на свете. Он старался убедить себя, что воспитатель не сделал ничего хорошего. Но где-то в душе теплилось доброе.

Фомин стоял у проходной и смотрел на бригады, возвращающиеся с работы. Они подходили колоннами, перебрасываясь репликами и шутками.

— Как, начальник, сводочка? — спрашивали ещё у ворот. Фомин утвердительно махал рукой и улыбался.

Пропустив колонну, он пошёл сзади. С тех пор как поставили доску показателей и наладили ежедневный учёт выполнения норм, заключённые сразу подходили к доске. Тут же разгорались споры.

— Смотри, братва! Никак, рахитики нас опять переплюнули? Придётся им завтра подсыпать.

— Ты уж раз «отсыпал», вот тебе и «подсыпали». Так что не твоя это специальность.

— Велика беда, наклепаем?

— Не выйдет! Наклепала Матрёна на своего старика, а его за бока да в тюрьму…

— Всё выйдет!

Фомин с жадностью вслушивался в эти грубоватые реплики и шутливую перебранку. Доска была его детищем. Он сам разработал все формы показателей. Здесь вывешивались «молнии» о достижениях отдельных бригад и поощрениях. Давались и сведения о нарушителях режима и отказчиках. Эти цифры, фамилии будоражили людей, крепили надежду на освобождение, будили гордость.

Фомин дождался последнюю бригаду и только тогда заглЯнул в санитарную часть. Нина, как всегда, встретила его приветливо. Теперь он часто заходил сюда. Тут сглаживались все шероховатости дня. С ней было легко, просто.

В накрахмаленном халате она была особенно мила. За время работы в лагере она похудела и выглядела совсем молоденькой.

Когда вошел Фомин, она куда-то собиралась, укладывая в чемоданчик медицинские принадлежности, пузырьки, коробочки, вату, марлю.

— Нина Ивановна, куда вы собрались? — удивлённо спросил он, здороваясь.

Она пригласила садиться и, положив руку на чемоданчик, улыбнулась уголками губ. Пальцы беспокойно поглаживали никелированную застёжку.

— К больному. А почему вас это так удивило?

— Что-нибудь случилось?

— Нет, всё благополучно. Просто некоторые больные не всегда аккуратно являются на приём, да и надо посмотреть, как они живут. Кроме всего, необходимо навестить Шайхулу. Больничных коек у нас мало, и его выписали досрочно.

— В лагерь? Одна? Нет, Нина, я вам этого не позволю.

На его лице отразилось такое искреннее беспокойство, что она растроганно улыбнулась. Действительно, ещё несколько минут назад она волновалась. Шайхула просил её зайти и посмотреть, можно ли снимать швы, заЯвив, что другому врачу он не доверяет.

Она благодарно пожала руку Фомина.

— Вы и не представляете, Сергей, как мне ценна и приятна ваша забота. — Она впервые назвала его по имени. — Спасибо вам, мой добрый друг, но у меня есть одно правило: выполнять всё добросовестно. К тому же я врач и обязана бывать в бараках.

— Я не пущу вас одну, не могу и не имею права.

— Вы смотрите на меня как на слабую женщину, трусиху. Не следует меня опекать. Верно, я немножко боюсь, но пойду одна. У меня желание серьёзно работать, и потому не хочу показывать свОю слабость.

Фомин понял, что она права. Милая, славная женщина. Слабая и решительная. Нежная и отважная… Он привлёк её и поцеловал,

Нина порывисто прижалась к нему, но тут же отстранилась.

— Нина, вы мне так дороги, — прошептал он, чувствуя, как бьётся его сердце…

На крылечке клуба раздался звонок. Фомин посмотрел на часы. Было ровно восемь. Значит, они разговаривали уже два часа. Надо было встретить Нину, но он уже опоздал. С Петровым они переговорили о многом. Может быть, и не совсем гладко, но ему удалось найти непринуждённый тон, да и беседа их была откровенной. Он чувствовал, что парень, хотя и ершится, но постепенно сдаётся.

Петров сидел в уголочке на стуле и рассеянно мял козырёк фуражки. Под окном простучали громкие и торопливые шаги, донеслись голоса.

— Что там сегодня в клубе? Кино?

— Картина, но сначала лекция врача о цинге.

— Пойдём?

— А кто читает лекцию, Нина Ивановна?

— Ага!

— Тогда пошли. Попадём на трассу — пригодится, да и докторша опять кого-нибудь из наших зацепит. — Тон говорящего не вызывал сомнения не только в добром расположении, но и в симпатии к лагерному врачу.

Фомин улыбнулся, закрыл форточку и вынул вторую пачку папирос.

— Кури. Может быть, хочешь на лекцию или в кино, а я задерживаю?

Петров как-то расслабленно поднялся, закурил и сел на самый кончик стула.

— Нет. У нас в бараке бесплатное «кино и лекции», насмотришься и наслушаешься за день до чёртиков.

— Ну смотри. Только потом не говори опять, что делаю тебе одно зло.

— А разве не так? Вот вы все взЯлись за перевоспитание нашего брата трудом. А тот, кто знает, что из лагерей ему не вылезать, разве он будет «пахать»? Остаётся одно — топором по пальцам или бритвой по сухожилию. А инвалида попробуйте заставьте работать. Это вы называете добром? — Он поднялся, взял новую папиросу и закурил. — Вон в третьем бараке Карнаухов решил покантоваться, растравил пятку и получил заражение, — продолжал Петров хмуро. — Сделали три операции, а что толку? Ноги нет выше колена, а воспаление продолжается. Нина Ивановна замучилась, а сколько вытерпел парень? Куда он сейчас без ноги? Он вор, и ничего другого не умеет. Зачем его нужно было лечить! Так и вы. Чего вы меня мучаете? Пусть я на плохих, но на своих ногах.

— Ну, это неудачное сравнение. А Карнаухова вылечат, пошлют на курсы, дадут специальность. Управление лагерей создаёт промкомбинат со всякими мастерскими для инвалидов. Он будет жить и работать. И «саморубам» подыщем работу, хотя того, что они потеряли, им не найти. А вот что мы с тобою будем делать, Иван? Хорошо, что ты решил больше не «болеть». Но плохо, что ты отказался от работы.

— Что дальше? — Петров на секунду задумался. — А дальше дорожка одна. Сначала в изолятор сунут, как отказчика, а там близко и до штрафной. Да и зачем мне думать об этом? Пусть думает начальство.

— Эх, Иван, Иван! Я болею за тебя душой. Ну получишь ты новую судимость, значит, шесть месяцев без зачётов. Жизнь уходит, не вернёшь. Ожидаются ещё интересные новшества. Не торопись себя хоронить. Не отчаивайся. Всё может сложиться хорошо, только к этому надо стремиться.

— А я и стремлюсь сохранить «свои ноги» — свой престиж в глазах воров. — Он закрыл глаза. — На что мне надеяться, на мой календарь? Остаётся идти или в «саморубы», или на всё что угодно, лишь бы не думать о воле, не тосковать. Оставьте меня в покое, я отрезанный ломоть.

Фомин подошёл к Петрову и положил ему руку на плечо.

— А если бы твоя мать узнала, что ты жив и можешь скоро вернуться?..

— Вы написали матери? Да вы с ума сошли?

— Успокойся, Иван, успокойся, — сдержанно проговорил Фомин и открыл Ящик стола. — Прочитай эти письма. — Он протЯнул пачку конвертов. — Тут копии моих писем к твоей матери. Я взял на себя большую смелость. Прочитай, а после подумаем вместе, как не омрачить её радость.

Петров схватил письма.

Фомин закурил, не замечая, что не потухла Ещё старая папироса. Он волновался не меньше Петрова. В кабинете стало тихо. Только шелестели страницы писем и слышались тЯжёлые вздохи.

— Ну зачем эта ложь? — заговорил уже несколько спокойней Петров. — Она как будто помолодела, но разве я могу быть таким, каким вы меня расписали. Правда её убьёт.

— Я уверен в тебе, Иван. Ты можешь быть таким и будешь. Помогу.

Петров быстро подошёл к столу, молча положил письма на уголок и, резко повернувшись, выбежал.

— Подумай, Иван. Мы ещё обо всем поговорим! — крикнул Фомин вдогонку. А в голове стучало: неужели ошибся, просчитался? Не велика ли ставка, на которую он решился?

Матвеева случайно получила комнату в бараке гидрологической экспедиции. Маленькая прихожая, кухня и две комнаты, разгороженные фанерой. Большую комнату занимала супруга инженера-гидролога. Сам инженер Левченко находился в экспедиции и должен был возвратиться только зимой.

Заполучить такую комнатушку было пределом мечтаний. Нина, не теряя времени, переехала вместе с Валей.

Левченко как хозяйка дома встретила их любезно, но несколько высокомерно.

— Вы врач? Очень хорошо. Мне так хотелось иметь своей соседкой интеллигентную женщину. Надеюсь, мы с вами прекрасно уживёмся. Вот ваша комната. — Она распахнула дверь и пропустила Нину. — Для Магадана это отлично.

Нина поставила чемодан.

— И это все ваши вещи? Не понимаю, как культурный человек может жить по-солдатски. — Она пренебрежительно кивнула головой и вышла.

С первого дня Нина стала избегать близкого знакомства со своей соседкой.

Вечерами за фанерной перегородкой собирались гости. Постоянно играл патефон, неслись мелодии западных танцев. В перерывах звенела гитара. Соседка не скучала.

Вскоре после переезда Левченко зашла и пригласила на чашку чая. Нина отказалась. Алла Васильевна с сожалением кивнула головой.

— Дорогая моя, цветами любуются, пока они не завяли. У женщины только три времени года. До двадцати — весна, в тридцать кончается лето, а там уже только зима.

Нина не ответила, и соседка оставила её в покое.

На день рождения Нина пригласила только своих друзей. Должен был прийти и Сергей. Смущало, что не было посуды.

— Может быть, сходить в столовую попросить? Я сбегаю, — предложила Валя.

В дверь постучали. Вошла Левченко.

— Простите, дорогая, но я не виновата, что тут всё слышно. Никуда ходить не следует. Мой буфет к вашим услугам. Есть всё на двенадцать персон. — Она окинула глазами маленькую комнатушку и сочувственно улыбнулась — Прошу не стесняться.

Матвеева смутилась.

— Неудобно, но у нас действительно ничего нет.

— Ради бога, зачем эти разговоры. Мы добрые соседки, можем по-разному смотреть на некоторые стороны жизни, но есть вещи, одинаково полезные обеим. — Она мило засмеялась и вышла.

Нина и Валя накрывали на стол. Рыба жареная, фаршированная по-польски. Икра, сыр, консервы, нашлась Ещё и московская колбаса. Нина старательно вырезала цветочки из лука и маринованных огурцов.

— Ну как, Валюша, не стыдно? — спросила она, заботливо расставляя посуду и приборы.

— Ниночка, да ты просто неузнаваема! Вот уж никогда не предполагала, что ты такая хозяйка, — воскликнула Валя лукаво и посмотрела в глаза. — А кто, собственно, он?

Матвеева вспыхнула.

— Что значит «он»? Будут Краевский, Миша, две девушки из нашего вагона и наш сотрудник, Фомин. Очень милый человек, — тихо добавила она.

— Ниночка, родная, я не маленькая и понимаю, что всё это не для наших ребят. Если нравится человек, зачем же скрывать? Это так хорошо, и я за тебя рада.

— Не знаю, не знаю, Валюша, насколько Ещё всё это серьёзно. Но я дорожу своим чувством. Может, и ко мне пришло то, чего я так долго искала. Прошу, не говори со мной об этом.

Они только успели переодеться, как на кухне хлопнула дверь.

— Нина Ивановна, забыл, которая ваша дверь?

Из тёмного коридора слышался голос Фомина.

Нина вышла навстречу.

— Тоже мне пограничник, — улыбнулась она, пропуская его в комнату. Нина была в чёрном, облегающем платье, в модных туфлях, счастливая и сияющая.

— Доктор, вы очаровательны!

— Знакомьтесь! Это моя подруга Валя, о которой я вам так много говорила, — представила она Новикову.

— У вас, я вижу, затевается пир, а я даже не переоделся, — смутился Фомин, оглядывая себя.

— Я же говорила, что будут только свои ребята. А кроме того вы и в рабочем костюме безукоризненны. Даже удивительно, как это вам удается? — одобрительно заметила Нина.

— Ну, это вы уж слишком, доктор, — оживился Фомин. — Если я в какой-то мере аккуратен, то не моя тут заслуга.

— Какой-нибудь женщины? — хитровато спросила Валя.

— Да, Красная Армия — очень требовательная невеста, — улыбнулся он, одёргивая гимнастерку.

— Вот бы меня туда, хотя бы на годик. А то, знаете, никак не приведу в порядок волосы, — пожаловалась Валя.

— Вашему горю не поможет и армия. Могу дать вам хороший совет. Хотите?

— Ещё бы, я просто замучилась с ними. Вымоешь, а они ещё хуже.

— Подстричься под мальчишку. Какой залихватский и симпатичный получится из вас парень. — Фомин сказал это в шутку, но Вале понравилось:

— Нина, ты знаешь? Я завтра же подстригусь.

— Обрезать такие косы? Я никогда бы этого не сделала.

Нина укоризненно посмотрела на Фомина.

Сергей стал уговаривать Валю.

— Я же пошутил. Волосы у вас редкостной красоты и цвета. Не делайте этого,

— Всё, решено. Завтра иду к парикмахеру.

В коридоре раздался шум. Ребята ещё за порогом затЯнули: «Нине Ивановне долгие лета…» — и с шумом ввалились в комнату.

— Ребята! Сколько же добра киснет! Нина Ивановна, не мучайте! — взмолился Могилевский, разглядывая накрытый стол. — Дело прошлое, с утра ни крошки. А тут ещё и моя любимая — московская копчёная.

— Ты, Мишка, однако, не дома. Какой ни на есть, а все же гость, — перебила его Валя.

— С твоими этикетами, Валька, умрёшь с голоду за праздничным столом.

Нина пригласила рассаживаться.

— Сразу бы так! — обрадовался Мишка и забрался в самый угол.

— Сергей Константинович, возьмите на себя обязанности тамады, — кивнула Нина на бутылку со спиртом, — А для девочек кое-что тоже найдётся.

— А вы думаете, у нас нет? — закричал Могилевский и вытащил две бутылки портвейна,

Фомин неуверенно разбавлял спирт. Девушки шептались с Валей. Краевский сосредоточенно наблюдал.

— Как, покрепче, послабей? — спросил Сергей.

Игорь безразлично пожал плечами, а Миша храбро заЯвил:

— Давай покрепче! Пить так пить!

Валя засмеялась:

— Откуда только эти хвастунишки берутся? Не успел уехать один, второй поЯвился.

— Валечка, не подрывай авторитет! — закричал Миша, потирая руки, — Я уже старый колымчанин. Пробовал чистоган. Ничего, получается.

— Выпьем за нашу именинницу, — поднялся Фомин, — Пусть её жизнь будет такой же чистой, такой же веселой, такой же крепкой, как этот напиток!

Все чокнулись. Валя раскраснелась, глаза заблестели. Она внимательно посмотрела на Сергея. А когда снова наполнили рюмки, первой поднЯлась.

— Предлагаю выпить за желание каждого. Пусть каждый найдёт своё счастье на Колыме, и в первую очередь наша Нина. Наша именинница.

— И не только счастье, но и свое место в жизни! — добавил Краевский.

Стукнула входная дверь, пришла соседка. Нина извинилась и пошла её пригласить. Они почти сразу же вернулись вместе.

Левченко была в вечернем платье, красиво причёсанная. Браслетки и серьги горели и переливались в отблеске света. Она умела быть заметной и блистательной. Увидев Фомина, мило заулыбалась.

— Сергей Константинович! Вот мы и встретились. Я рада, а вы? — Вся строгость сбежала с её лица. Она казалась очаровательной. Не выпуская его руки, уселась рядом и весело заговорила — А ведь мы старые знакомые. Не так ли?

Фомин высвободил руку, отодвинулся.

— Вижу, вы не особенно рады встрече? — И она начала весело рассказывать — Этот строгий молодой человек оказался моим попутчиком в поезде. На меня ни малейшего внимания. Я наконец рассердилась и сыграла с ним небольшую шутку. Скажите по-честному, Сергей Константинович, удалось мне испортить вам настроение? — наклонилась она к Сергею.

— Когда шутка портит настроение, то её следовало бы назвать по-другому, — холодно ответил он.

— Не сердитесь. Если женщина кается, она заслуживает прощения.

— Что такое? — вздрогнула Нина. — Если не секрет, расскажите!

Левченко рассказала, как Фомин возился с её багажом, но в её устах всё это выглядело невинной и весёлой шуткой.

Сергей только краснел. В этой истории он выглядел наивным простаком. В голове немного шумело. Выпили Ещё по рюмке, было весело.

Алла Васильевна пригласила всех к себе в комнату танцевать. У неё было очень уютно. Во всём чувствовалось умение и тонкий вкус. Смеясь, она подошла к Фомину и пригласила его на вальс.

— Сергей, не сердитесь! — шептала она. — Вы такой большой и наивно смешной. Не смотрите на меня испуганными глазами. Ну, не сердитесь же.

Фомин молчал.

— Не надо, дорогой мой, не надо. Мне очень хотелось попугать вас, — продолжала ворковать она, наклоняясь ещё ближе. — Я не боюсь молвы, я выше её. — Она прижалась к его щеке.

Её близость туманила мысли, кружила голову. Он чувствовал её дыхание, её тело, волосы её касались его лица. Он дышал ароматом её духов. Он больше уже ни о чём не думал…

Краевский танцевал с Валей, Миша — с девушками, Нина сиротливо наблюдала за танцующими парами. Первой это заметила Валя.

Она усадила Игоря на диван и подошла к Алле Васильевне.

— Нельзя же захватывать кавалера на целый вечер. Поделитесь с другими. — Валя шутливо забрала Сергея. Пройдя с ним круг, она остановилась у двери, чтобы заставить покружиться и Нину, но той уже не было. На кухне звенела посуда, да и было уже поздно. Наступило время расходиться по домам.

…Когда прозвучал в коридоре звонок, Валя убрала планшет и вышла. Под впечатлением вчерашнего вечера она и не заметила, как повернула к Колымскому шоссе.

Валя натолкнулась на толпу и остановилась. Паровой кран перегородил дорогу и создал пробку. Вокруг него уже бегал Могилевский, размахивая руками. Кран выбросил струю пара, толкнулся вперёд и заскрежетал башмаками, подпрыгивая по камням.

Мишка отбежал в сторону и увидел Валю.

— Знаешь, Валька? Ну ты и раздобрела на магаданских харчах. Как французская булка. Сильна! Не Валька, а мадам фу-фу! Честное комсомольское, — хохотал он, продолжая оглядывать девушку,

— Вот дурень. Чего ты кричишь на всю улицу? — метнула она рассерженный взгляд.

— Но ведь это правда, — не растерялся Миша и, подхватив её под руку, спросил: — Ты домой? Пойдём, я тебя провожу. Знаешь, с утра ни макового зернышка. У вас там много осталось?

Валя шла молча.

— Да, был в экспедиторской, видел вернувшихся из тайги конюхов, с которыми ушли ребята, — вспомнил Миша. — Юрка вёл себя молодцом. И знаешь? Втрескался в одну девушку. Помнишь, такая заметная. Всё танцевала с каким-то пижоном на палубе.

— Вот ещё!

— Честное комсомольское. Вместе с ними ехал бухгалтер, который пробовал поухаживать, Так Юрка приревновал и чуть не утопил его в озере. Хорошо, отняли, а то, говорят, утопил бы. Да ты ведь и сама знаешь, какой он чумовой.

Валя смотрела в сторону.

— А Ещё чуть не поколотил начальника сплава, — продолжал болтать Миша, — и только за то, что тот заставил ее смолить кунгасы. Вот тебе и телёнок. Это же настоящий Отелло.

Мишка не видел, как вспыхнули Валины большие глаза, и беспечно врал дальше.

— Ты не говори Нине Ивановне: она огорчится. Это же её кумир. «Хороший мальчишка» и всё такое. Этот мальчишка Ещё себя покажет. Ты знаешь, Валька, хотя он мне и друг, но я тебе честно скажу: у него какие-то звериные инстинкты. Я его всё время побаивался…

— До свиданья, Миша! Мне нужно вон туда, — показала она на тропинку и, сбежав с насыпи, повернула в обратном направлении.

— Валька, но ты же хотела домой? Я-то, дурень, тащился, — крикнул он вдогонку и пошёл назад.

В парикмахерской было свободное кресло. Валя решительно прошла и села.

— Вам что? — спросил её удивленно пожилой мастер, вытирая о салфетку руки.

— Под польку, — вздохнула девушка.

— Вы хотите лишиться таких кос? Вы что, милая? За такие волосы любая женщина отдала бы всё что угодно. Подумайте?! — говорил он, перебирая золотистые пряди.

— Режьте! — крикнула она, кусая от жалости и обиды губы.

— Мне-то что, я могу, но, поверьте, вам не пойдёт полька. У вас круглая голова, — бормотал он.

— Дайте мне ваши ножницы. — Валя в отчаяньи отхватила половину косы и бросила на пол. — Вот и всё. Теперь вам не придётся раздумывать.

Тот покачал головой и молча взялся за стрижку.

— ВзглЯните! — поднёс он зеркало, но Валя, положив деньги на тумбочку, выбежала из двери.

— Возьмите, возможно, ещё пригодятся, — проговорил мастер, собрав волосы, но Валя уже бежала к своей ольхе. Села на берегу. Вода лопотала что-то грустное и непонятное. Под воронками и серебристой гривой перекатов мелькали быстрые тени рыб. На тихом плёсе резвились мальки горбуши, открывали большие рты, пытаясь что-то схватить.

Но вот набежала тучка, и в зеркале воды исчезли все краски. Дохнуло прохладой. Валя схватилась за голову, волосы распушились. Юрка, Юрка, да неужели это правда? Нет, этого не может быть. Ей вспомнилось: «Буду ждать хоть целую жизнь…» По существу, не было ни объЯснений, ни обЯзательств. Да и было ли всё это любовью? Пожалуй, нет. Разве она не сделала всё, чтобы он остался? Но он даже и слушать не хотел. А целовался? Кто бы отказался, если девушка сама висла на шее.

Она наклонилась над водой и увидела своё отражение. Голова казалась большой и круглой, как шар. Что она представляет собой? Ровным счётом ничего. Дурнушка. Никому не нужная дурнушка. Ей стало жаль себя, и она расплакалась. Она сумеет отрезать от своего сердца Юрку, как остригла свои косы. Пусть ничего не останется старого.

— Валя! Да никак вы плачете? — услышала Валя за спиной знакомый голос. Смахнув слёзы и накинув платок, оглЯнулась, К ней подходил Фомин. Позади, что-то оживлённо обсуждая, шли ещё двое незнакомых военных и Нина.

— Заплачешь, когда глаза полны пыли. Сижу и промываю, — ответила она, стараясь говорить непринуждённо.

— Валюша! Да что с тобой! — бросилась к ней Нина, опустилась рядом и посмотрела в лицо. — Засорила? Сейчас этому горю поможем. — Она вытащила, из сумочки платочек. — А вот и соринка. Давай посмотрим второй, — Она улыбнулась, — Ну и всё.

— Спасибо! Куда это вы? — улыбаясь сквозь слёзы, спросила Валя.

— Совещание. Сейчас перерыв. Вышли немного пройтись.

Военные, продолжая разговор, уселись недалеко, Сергей сел между женщинами и военными.

— Я согласен. Решительная борьба с тюремными традициями и влиянием уголовной среды возможна только при новых формах работы, — говорил военный с тонкими усами и бледным лицом.

Второй трЯхнул энергично головой и поправил длинные волосы.

— Нет, Эдуард Петрович прав. Нужно сначала мобилизовать всю здоровую часть лагеря. Пусть они повседневно занимаются перевоспитанием уголовников. Рецидивисты растворятся в коллективе.

Фомин не выдержал и вмешался в разговор.

— Важно сохранить принцип добровольности и самостоятельность правления коллективов. Пускай они решают, кого следует принимать. А мы постараемся подсказать.

Вале надоело слушать о проблемах лагерных преобразований, да и Нина не принимала участия в разговоре. Она рассеянно водила по воде прутиком. Новикова обнЯла её и посмотрела на Фомина.

— Сергей Константинович, дамы скучают.

— Простите, просто увлёкся. Это наш животрепещущий вопрос. Скоро продолжится совещание, нужно обменяться мнениями.

— Вам же хочется туда. Идите, а мы посидим. А то вы ни нашим, ни вашим, — издевательски усмехнулась Валя, покосившись на мужчин.

Сергей не знал, как и быть. Ему хотелось принять участие в разговоре, но он боялся обидеть женщин.

— Зачем же так, Валюша. Люди занимаются нужным и полезным делом.

— А вчера? Это тоже полезное дело? — перебила она Нину. — Эх вы, мужчина, тряпка вы!

— Идите, Сергей. Валя просто не в духе.

Он подсел к военным.

— Ты его простила?

— Прощают и преступников, а он ничего не сделал. Просто не решился по своей мягкости огорчить даму,

— А я бы нет.

— У тебя что-нибудь случилось?

— Остригла волосы и злюсь.

— Только?

— Да, и всё прежнее тоже. Я не твой Сергей — и туда и сюда. Вот найду себе кавалера. Пусть знает.

— Валюша, что ты говоришь? Успокойся.

— Ты, Нина, не волнуйся. У меня всё в порядке. Мне просто уже исполнилось девЯтнадцать лет.

ГЛАВА 12

— Таёжники! Пора вставать, так и до зимы проспать можно!

Колосов вскочил и протёр глаза. Проснулись и ребята. В дверях барака стоял секретарь парткома Краснов.

— Михаил Степанович! Вы уже тут?

— А где же ещё? — засмеялся Краснов. — Комсомолия? Юрка! Значит, и ты здесь. Вот это хорошо! — Глаза его заискрились.

— Здесь, а где же ещё? — задорно ответил Юрка и радостно засмеялся.

— Что, и самому не верится?

— Верится, но всё это здорово.

Краснов пожал всем руки.

— Вот что, молодежь, идите в контору технического сектора. Сегодня уходят транспорты на прииски и на стан Среднекана — это в двадцати километрах от Усть-Среднекана на Утинку через Оротукан. Времени терять нельзя. Разберитесь с назначениями.

— Михаил Степанович, а где же радиостанция? Не хотелось бы терять время впустую, — забеспокоился Колосов.

— Как где? Хотя бы на той площадке, — блеснул лукаво глазами Краснов.

— Но там же ничего нет?

— Нет — будет. Плотничать не приходилось?

— Нет, но если покажут, осилим.

Краснов обнял Колосова за плечи.

— Дадим пару плотников, и дело пойдёт. Главное, не бояться.

— Факт! А как с радиостанцией? Мне сказали, что она отказала.

— Ничего, получена новая. Пока будете сплавлять лес и разбирать кунгасы на доски, мы подготовим помещение. Ну ладно, ещё встретимся. — Он поправил ружьё и пошёл к другому бараку.

К вечеру устье Среднекана опустело. Белоглазов ушёл на горный участок Среднекана — ключ Борискин. Космачёв — в старательскую артель. Женя осталась в техническом секторе, а Шулин был назначен управляющим прииска «Таёжник» в оротуканской группе приисков. Разошлись по таёжным участкам и остальные. Только небольшая бригада достраивала химлабораторию.

Вечером на Оротукан уходил последний транспорт. Вместе с ними и Шулин, Он зашёл в барак попрощаться с товарищами.

— Посошок на дорогу! — Николай и Юрка хотели выйти, но он сделал страшное лицо и грозно крикнул — Молодцы, обратно! — И, повернувшись к Митяю, тихо добавил: — Давай повеселей, дорога, сам знаешь…

Вошли и остальные провожающие.

— Покажите, молодцы, на что вы годитесь? — Шулин придвинул парням кружки.

— Не пью! — решительно заЯвил Николай. Юрка промолчал.

— А девок любишь?

Николай покраснел и не ответил.

— Тогда два раза дурак! Наверное, и не куришь? — ещё громче рявкнул он, пряча под лохматые брови добрые глаза.

Николай совсем смутился.

— И не курю.

Шулин добродушно потрепал его по спине.

— Три раза молодец! — Он засмеялся. — Всё это кураж и одно баловство. — Он выпил спирт, крякнув. — Ну, мне пора! — Шулин со всеми попрощался, а Митяя обнял и расцеловал.

ОглЯнулся у самой опушки леса, три раза пронзительно свистнул, а потом вскинул ружьё, выстрелил и сразу же затерялся за деревьями.,

Митяй долго стоял и смотрел ему вслед тёплым и преданным взглядом.

— Ну что же, хлопцы, и мы начнём собираться, — не оборачиваясь проговорил Митяй, укладывая в мешок хлеб, консервы и кружки.

— Куда? — удивился Николай.

— Вверх по Колыме. Леса нет, а на обвязку надо. Лошади все в транспортах, а время не терпит. Мы с вами навалим брёвна поближе к воде, свяжем в плоты и доставим.

— Значит, это нас прикрепили к вам? — догадался Колосов.

— Может, и не совсем так, — ухмыльнулся Митяй. — Я-то из старательской артели, мне бы вроде и не до этого. Да вот Михайло Степанович попросил, значит надо. Людей нет, вот и приходится помогать, да и поторопиться следует.

Погода прояснилась. Тайга искрилась свежестью, уровень воды ещё повышался. Деревья рубили в распадке у самого берега. Привязывали их верёвками за комель и, прыгая по щебёнке, стаскивали прямо в воду.

— Как, хлопцы, не выдохлись? — заботливо спрашивал Митяй и, посмеиваясь, поднимался за новым бревном.

Человек он был сильный и смекалистый, чувствовалось, что он многое умел. Поздно вечером, когда свЯзали плоты, Митяй вырубил шесты и предупредил:

— Плыть будем с утра. У скалы отбивает, может отбросить к середине, тогда не причалишь. А утром мужики помогут, я договорился.

После дождя комары были особенно злы. Парни не могли заснуть, а Митяй и не ложился. Он сидел у костра, то и дело подбрасывая хворостины и зелёные ветки, отгоняя гнус дымом.

Николай поднялся и сел ближе к дыму.,

— Интересно, зачем все таёжники отращивают бороды?

Митяй поднял голову.

— Как зачем? Зимой теплей, летом гнус меньше тревожит, да и хлопотно с этим бритьём.

Колосова давно интересовал Шулин, он улавливал в нём, кроме грубоватой суровости, что-то чистое, простое и даже душевное. Юрий придвинулся ближе к костру и осторожно заметил:

— А какой странный человек Шулин. Вы давно с ним знакомы?

Митяй ответил не сразу. Он набил трубку, разжёг, закрыл глаза и тихо проговорил:

— Да.:, когда-то Шулина знал весь Алдан.

— Значит, вы знакомы с ним ещё по алданским приискам?

— Быть знакомым и знать — это, брат, разное дело. Чтобы знать таёжную речку, по ней не только проплыть надо. Да и золотую россыпь не сразу разглЯдишь. — Он подбросил в костёр, придвинул чайник к огню и добавил — Что говорить, редчайшего характера человек, а как товарищ — лучшего не ищи. — Он замолчал. Николай стал упрашивать.

— Всё равно не уснуть, расскажите подробней. Мы с ним было поскандалили на Молтане.

— Немудрено. С того же началось и наше знакомство. — Митяй устроился поудобней. — Я ведь давненько за золотишком гоняюсь. Бывало, и в пятиминутных миллионерах хаживал. С лентами да бубенцами на тройках раскатывал. Приходилось радоваться и сухой горбушке. Работал, как каторжник, и гулял, как купец. Всё острых ощущений искал. Кроме того, любил и на кулачках сой-тись, силу показать, душу отвести. — Он посмотрел на здоровенные, как гири, кулаки и усмехнулся. — Скажу прямо, мало кто со мной связываться хотел. Если плотно прикладывался — никто не выдерживал. Вот как-то, «промыв» сбережения, околачивался по кабакам, подыскивая попутчиков на прииска. Сидел злой, вино не брало, на душе, как в пургу, — мутно, холодно, горько и противно. Вот тут-то и вваливается Шулин со своим Сакжоем — волкодав у него был. От Шулина ни на шаг. Вместе они по тайге и бродили. Я и раньше слыхал об этой примечательной паре, но встречаться как-то не приходилось.

Шулин развязно подошёл к большому столу, с шумом раздвинул стулья и сел. Собака проскочила рядом, замерла. К нему уже бежали официанты. Они-то знали, с кем дело имеют. Меня злил этот пёс, да и сам Шулин мало походил на старателя. Так и хотелось затеять скандал. Стол его мигом накрыли. Он поднялся и сказал:

— Граждане, все, кто тут есть, прошу к столу. Выпейте, сколько душа примет, за здоровье Володьки Шулина, если слыхали про такого, а нет, то посмотрите, да ещё раз выпейте. И за моего Сакжоя. Прошу извинить: мы с ним всегда вместе.

Все потЯнулись к столу. Я слыхал про его причуды, но был не в духе. Думаю, ну его к чёрту, не пойду. Когда все собрались за столом, он посмотрел в мою сторону, а я нарочно отвернулся и не слышал, как он оказался у моего стола.

— Ты что же, приятель, ломаешься? — улыбнулся он. — Тебя просят за стол, уважь. — В голосе звучала требовательность и насмешка, а глаза говорили: скажи спасибо, дурак, что тебя приглашают. Я грубовато ответил. Он разозлился, но сразу же взял себя в руки и шутливо проговорил:

— Ты что же, хочешь поставить меня на колени? — И он опустился на одно колено.

Я понял уже, что довёл его до предела. За столом посмеивались, и я сам чувствовал себя довольно глупо. Это меня Ещё больше взбесило, и я ничего лучше не придумал, как пренебрежительно отвернуться.

— Ну, я тебя заставлю уважать людей, осёл, — тихо выдавил он.

Я думал, что он тут же ударит меня, и насторожился. Но он уже снова улыбнулся и, наклонившись к столу, тихо шепнул:

— Если ты не трус, выйдем на двор и там объЯснимся.

Я встал. Он подошёл к столу и со спокойной любезностью предупредил:

— Вы начинайте, друзья, у нас небольшое дело, и мы вернёмся через десять минут.

…Словом, скоро я заЯвил: «Пожалуй хватит. Теперь я заработал право на угощение…»

— Ну, вот и добро, давно бы так! — засмеялся он без всякого зла. Помог мне привести себя в порядок. Вот так мы познакомились, а потом и крепко подружились с Володькой.

Митяй принёс дров, поправил костёр и снова набил трубку. Пламя затрепетало, и теперь казалось, что он беззвучно смеётся, потряхивая бородой.

Колосову не терпелось узнать, как они оказались на Колыме, но он сдерживал своё любопытство. Однако Николай не выдержал.

— А как же вы попали на Колыму?

Митяй почесал бороду и скосил глаза на чёрные пятна плотов.

— Может, посмотреть? — поднялся Колосов.

— Я слышу, не нужно, — проговорил тот и продолжал свой рассказ: — Про колымское золото проведал Володька у Поликарпова. Тот ещё с Бориской и Сафи Гайфуллиным разведывали Среднеканскую долину. А когда Бориска, натолкнувшись на хорошее золото, погиб, Поликарпов застолбил тот участок и махнул в Москву с заявкой, да порядки уже стали другие. У него, конечно, ничего не получилось, тогда он загулял в Якутске. Там они с Шулиным и встретились. Меня и уговорил Володька. Собрались мы только в двадцать седьмом году, махнули через Якутск напрЯмик. Тогда ведь многие подались в эти края, да не все дошли.

— Вдвоём рискнули?

— Почему вдвоём, втроём пошли. Володька с Сакжоем и я.

— Где эта собака?

— Сакжой — это был пёс! Не собака, а чудо, под стать хозяину. Не Сакжой — не добрались бы мы никогда. Шулин горяч и самонадеян. Стали сплавляться по реке на плоту, неожиданно нарвались на пороги, а ниже ещё хуже — сплошные камни да буруны. Плот разнесло, думали, конец. Снесло бы нас, если бы не Сакжой. Вытащил. Когда оказались на берегу, то не успели и сообразить, как он снова бросился в самый водоворот и пропал из виду. Отдышались, решили разыскать и похоронить.

— Погиб? — ужаснулся Николай.

— Нет. В верстах трёх ниже порогов нашли. Лежал на песке рядом с сидором. Ободранный и измятый о камни, Володька даже прослезился и давай его целовать в нос, в глаза, а тот очнулся, застонал, взвизгнул, рванулся было встать, но не мог. Помяло его здорово. А ведь он вытащил из воды наш сидор с продуктами, будто понимал. Думали, подохнет, но нет, через три дня уже ковылял. Пошли дальше.

Володька оставался почти голодным, всё пса подкармливал, да и я, чего греха таить, тоже хитрил. И надо же было так заблудиться в распадках! Дошли до того, что не приведи господь. Хотели поближе, а вышло куда хуже.

— Ну а где же Сакжой? — не унимался Николай.

— Съел я его.

— Как съел? — вскрикнули оба.

Митяй снова помолчал, было видно, что ему неприятно вспоминать об этой истории. Он выбил трубку, сунул в мешочек у пояса и виновато пожевал усы.

— Как едят? Сварил и съел. А что оставалось мне делать? Повредил ногу. А тут захватила осень, идти невозможно. Устроили шалаш, а жрать нечего, рыба уже скатилась из ключей. Так терпели, маялись дней пять, а тут пошёл снег. Не пропадать же обоим, я и заикнулся Володьке, чтобы уходил. Так он меня чуть не пришиб и пообещал выбить дух, если ещё раз заикнусь. Да я знал, что это бесполезно, пришлось молчать. А тут ещё какая-то лихоманка прицепилась, и я так расклеился и ослаб, что стал порой забываться.

Как-то прихожу в себя, Володьки нет. У шалаша запас дров, в котелке вода, а над головой висят куски мяса. Я сразу догадался — Сакжой. На мясе записка: «Пока тЯни. Пойду разыщу Якутов и вернусь…» — Митяй улыбнулся — Вот теперь и судите, что за человек Шулин. Дней через семь пригнал он пару оленей и привёз Ещё мяса. Вот так-то.

Он больше не проронил ни слова.

Уровень воды за ночь ещё больше повысился. Плоты натягивали верёвки, как бы торопя с отплытием. Митяй нарубил кустов, набросал их на брёвна, а сверху завалил травой и отвЯзал канат. Быстрое течение понесло плоты к устью Среднекана.

Лежать было мягко. Запах зелени приятно щекотал и располагал ко сну. На изгибах реки, разворачивая плоты, Митяй громко кричал: «Взяли!» Парни вскакивали, брались за шесты и, выправив плоты, снова бросались на мягкую подстилку. Рядом садился и Митяй.

Впереди показался среднеканский берег и скала.

— А ну, хлопцы, за шесты, как бы не удариться. Ты, Юрка, становись впереди и за скалой сразу подашь выкидку. Там кто-нибудь из мужиков примет. А ты, Николай, становись рядом, может, придётся рулевым выгребать.

РаспорЯдившись, Митяй намотал через локоть тонкую бечеву, привязанную к длинной верёвке, и подал моток Колосову.

Быстрое течение переката. Митяй всеми силами старался развернуть плот, но всё же их ударило углом о скалу. За выступом берега показался галечный откос, но там никого не было. Плоты относило, а на тропинке к спуску только показалось три человека. Скатываясь с обрыва, двое кинулись к лодке, а один бежал навстречу плотам. Было понятно, что люди прозевали.

— Пропало дело! — махнул безнадёжно рукой Митяй и бросил кормовое весло.

Берег близко, доплыву, — мелькнула у Колосова мысль. Он бросил несколько колец выкидки и, не задумываясь, плюхнулся в воду.

— Варнак! Полоумный! С ума спятил, — заорал напуганный Митяй и бросился к канату. Но Колосов уже приближался к берегу.

— Выбирай канат! Подтягивай! Держись! — кричал Митяй, сбрасывая с плота кольца веревки.

Колосов уже бежал по берегу, выбирая конец каната, пытаясь удержать плоты, но течение относило и тЯнуло за собой парня.

Человек, спешивший на помощь, был ещё далеко, а Юрка уже по пояс в воде.

— Чёрт с ним, отпускай! Стянет, сукин сын, стянет! — надрывался взволнованно Митяй, стараясь перекричать рокот воды, и грозил кулаками.

Но Колосов не хотел так просто сдаваться. Ниже он приметил выступающий из воды большой камень. Рванувшись, забросил канат вокруг камня и начал стягивать петлями выброски, набрасывая их одна на другую. Канат натЯнулся, заскрипели кольца петель. Камень вздрогнул, сдвинулся с места, но удержался. Оставшийся конец Колосов намотал через плечо, придавил кольца ногой и решил во что бы то ни было удержать. Позади плота взметнулись барашки воды, он остановился, вы-ровнялся и стал медленно прибиваться к берегу.

Подбежал мужчина, но вместо того, чтобы как-то помочь, резко оттолкнул Колосова, наступил на конец выброски и содрал верёвку с его плеча.

— Дурак, могилу ищешь? — орал он, в Ярости срывая петли.

Юрка опешил, не понимая, в чём дело. Мужчина вырвал у него конец выброски и сказал уже спокойно:

— Да разве так можно? Соскользни по камню петля или совсем сорвись?.. Не задавило у камня, утЯнуло бы под плоты. Приятеля моего так… Не чета тебе.

Колосов только сейчас сообразил, что так действительно могло случиться. Плоты уже прибило к берегу. Подбежал Митяй.

— Ты что, парень, обалдел? А не успел бы доплыть? Значит, сразу под брёвна. Ты эту лихость брось. В тайге учить всему некогда, да и жаловаться некому.

— За такое наломают бока и правильно сделают, — вмешался мужчина.

Но Юрка понял, что они, хоть и ругаются, но довольны.

Митяй пригнал с конебазы волокушу и начал перевозить брёвна на площадку. Парни пошли в барак, поужинали, а Митяй так и не приходил.

— Они, наверное, работают. Пойдём, поможем, — предложил Колосов.

На площадке были люди. Оказалось, плотницкая бригада с лаборатории пришла помогать Митяю.

— Что же, у вас никакого режима нет? — заворчал Колосов. — Хорошо ещё догадались не завалиться спать. Нам тоже учиться плотничать нужно.

— Режим такой: не сделаешь — значит, и не будет, — скосился на него пожилой мужчина, не прекращая кантовать бревно. — А вот учиться учись — это никогда не помешает. — Он воткнул топор и посмотрел на Митяя. — Отбей парням черту, дай топоры и покажи. Пусть привыкают.

Через час парни уже уверенно взмахивали топорами, покрякивали, подражая мастерам, и так увлеклись делом, что не заметили прихода Жени,

— Когда это вы научились?

— А что? Здорово? — посмотрел на неё с гордостью Колосов и лихо воткнул топор.

— Шабашим, мужики, — распорЯдился старший и начал собирать инструмент.

— Да, я начинаю завидовать мужчинам, — весело проговорила девушка и села на бревно. Она была в простом льнЯном платье, с косами на груди, и казалась совсем ещё девочкой.

— Как вы устроились, Женя? Есть ли ещё тут женщины? — спросил Николай.

— Живу пока у Буневича. Он начальник транспорта и постоянно в разъездах. Жена его очень милая и заботливая женщина. Кроме нас, сейчас других женщин в посёлке нет. Но в полевых партиях есть несколько человек. Трушкова — жена геолога Билибина, геологи Шаталова, Рабинович. — И она назвала ещё несколько фамилий. — Как видите, я всё уже разузнала и даже знаю, где вы будете жить.

— Вот это интересно!

— А вот и не скажу.

— Мы спим на чужих топчанах, ждём не дождёмся своего угла, а некоторым лишь бы загадки загадывать, — насупился Колосов.

— Хорошо, скажу, — сразу же согласилась она. — Это я случайно слышала в конторе. Краснов договорился с якутом Гермогеном, чтобы он поместил у себя Юрия. А вы, Николай, пойдёте в землянку геологов.

— Я пойду с Юркой, — надулся Николай.

Женя засмеялась:

— Во-первых, там нет места для второго топчана, во-вторых, Якут только ради Краснова согласился пустить Юру. Да вы не огорчайтесь, ждут ещё один сплав. С ним приедут строительные рабочие.

— Какая разница, где переспать. Всё устроится. На днях придётся ехать на стан Среднекана. Пока мы будем работать там, здесь уже что-нибудь выстроят, — махнул равнодушно Колосов и тут же направился к юрте Гермогена.

В юрту он вбежал с характерной для него непосредственностью. С шумом захлопнул дверь, уронил пустое ведро, покатившееся с грохотом по полу, и остановился, когда уже проскочил до маленького стола у другой стенки юрты.

— Здравствуй, батя! Вроде бы жить тут придётся? Говорят, договорился с вами Краснов? — спросил он, поднимая ведро. — Разрешите устраиваться?

Старый Якут сидел в углу, склонившись над трубкой. Он даже не пошевелился. Такой приём смутил Колосова.

— Ну, если нельзя, то я могу и уйти, — пожал он плечами и встал.

Старик, не поднимая головы, махнул рукой в сторону нар у другой стены.

— Здесь, что ли?

Старик снова не ответил. Не глядя, сунул руку под нары, вытащил свёрток оленьих шкур и выбросил их на пол.

Колосов так и не понял, сердится он или нет, доволен или злится. Якут был совершенно безразличен и удивительно спокоен. Если бы не попыхивающая трубка, можно было подумать, что старик спит. Колосов постоял ещё минуту, посмотрел, а потом улыбнулся и пошёл за вещами.

…………………………………………………………

— Колька! Старатели уже моют, будем вставать? — выглянул из-под одеяла Колосов.

— Ага, — сонно протЯнул Николай и, повернувшись на другой бок, засопел ещё слаще.

Пусть хоть в воскресенье отоспится… — подумал Колосов и стал одеваться. Было ещё тЕмно, но уже доносилось хлюпанье ручной помпы, шуршал и постукивал скребок проб уторщика. Глухо журчала вода, падая со шлюза бутары. Эти монотонные звуки заглушались грохотом тачек и стуком падающих в бункер промывочного устройства песков.

Колосов набросил на приятеля своё одеяло и распахнул дверь. В помещение радиостанции хлынул поток свежего воздуха, разгоняя пары бензина, кислоты и нашатыря.

Первый иней сахарной пудрой присыпал зелёную травку. Над пролеском курились туманом озёрца, болота и лужи. Казалось, кто-то разжигал в тайге десятки костров, чтобы продлить лето.

Колосов сдёрнул с гвоздя полотенце и направился к речке.

Стан Среднекана стоял на сухом берегу. Посёлок был меньше, чем Усть-Среднекан. Здесь было три таёжных барака, пекарня и склад. За поворотом речки домик руководителей среднеканской группы приисков и золотоскупка. Радиостанция и избушка уполномоченного ИСО Фалько стояли ниже по течению, в лесочке. Конебаза и баня, как и в большинстве таёжных поселков, размещались в пойменной части.

Колосов только сбежал с крылечка, как открылась в избушке дверь. Показался Фалько. Его мясистое, румяное лицо казалось бы добродушным, но лохматые брови делали его суровым.

— Механик, как там у вас? — потЯнулся он и, сладко зевая, начал растирать волосатую грудь.

— Как сказать, Михаил Михайлович, всё подмочено, побито. Кунгас с установками был в аварии. Из двух не соберём и одной, измучились, но вроде уже к концу.

— Вы там как хотите, а связь давайте. Нужна вот так! — Фалько провёл ладонью по горлу. — Понятно? — Он снова потЯнулся и нахмурил брови. — Это волнует и секретаря парткома,

— А когда вернётся Краснов? — беспокойно спросил Колосов,

— До прииска «Геологический» сорок километров. До «Таёжника» — восемьдесят, а до Утинки — и все сто пятьдесят. Вот и попробуй быстро объехать, когда они ещё и в разных направлениях. — Он потёр коленки и поморщился. — После такой поездки, как на ходулях. А во-обще-то, Михаил Степанович вот-вот вернётся, так что поторапливайтесь.

Колосов умылся, растопил печь, поставил чайник и, когда он закипел, разбудил Николая.

— Приехал Фалько. Должен скоро вернуться Краснов, а у нас и конца не видно. Будем нажимать.

— Чего ты меня не разбудил сразу? Я в одну минуту.

После обеда пошёл дождь. Ребята, не разгибая спины, возились с монтажом. Юрий центровал движок и умформер. Николай занимался схемой передатчика. Уполномоченный сидел то в одной, то в другой комнате и с нетерпением ждал.

Из барака донеслись трели гармошки и громкие голоса.

— Разговорились таёжники — значит, выпили, — улыбнулся уполномоченный. — А так и голоса не услышишь. Посмотрите, не пройдёт и часа, как Петруху Каранина приволокут. Вот человек! Трезвый — ангел, а как выпьет, не успокоится, пока не переспит в каталажке.

— Есть и такая? — удивился Николай.

— А как же? Баня. Посадил, припёр дверь доской, вот и тюрьма. Ещё не было случая побега, — засмеялся Фалько.

Несколько человек из барака направились к радиостанции. Впереди маленький, костлявый. Он размахивал руками и кричал во весь голос:

— Фалько; Ш-то м-не ваш Фалько. В-виды-вал не таких.

— Брось, Петруха, иди проспись, — успокаивали провожатые.

— Я? Спать? Н-ни в жисть! Под-дать упол-но-моченного. Пусть кар-раулит.

— Каранин уже готов. Идёт проситься на ночлег, — засмеялся Фалько и пошёл им навстречу.

Петруха, увидев уполномоченного, остановился, выпятил грудь.

— Ты что мне, нач-чальник? Не признаю! Боров ты, и в-сё! Вопросы буд-дут? Н-нет? Тогда ид-ди к чёрту! — закричал он исступлённо, колотя себя в грудь.

Фалько пытался его уговорить, хотя и знал, что это бесполезно, и, когда уже надоело, попросил Космачёва:

— Пойди, Прохор. Посади да плотней подопри доской, а то мужики тоже на взводе, не закроют, так он спьяна ещё вылезет да свалится в речку.

— В каталажку? За м-милую душу! — сразу успокоился Петруха и поправил рубаху. — Т-только не з-забудь, как прошлый р-раз. Под-дохну с гол-лода, ответишь. Хр-ряк поросячий, — уже довольно мирно добавил он и, затЯнув во весь голос: «Бродяга хочет отдохнуть…», направился к бане.

— Помните, как-то Космачёв по части шурфа намекнул? — спросил уполномоченного Юрий.

— Было такое. Я и верно просидел у двадцать седьмого шурфа целую ночь. Был я на устье, а мне говорят: ночами Прошка в шурфе выбирает спай. Золотишко там, верно, хорошее. Решил взять его с поличным, и, не заезжая в посёлок, прямо на разведочную линию. И что ты думаешь? Оказалось всё это подстроенным. Пока я ждал его на двадцать седьмом, он спокойно мыл у меня под самым окном на тринадцатом, — он показал на шурф рядом с его домиком. — Ну не сукин ли сын? Разве его золото интересовало? Ничего подобного. Всё это только для того, чтобы позабавить таёжников.

Вернулся Космачёв и начал подсмеиваться над парнями.

— Передадите вы мою телеграммку, или пустить по торбасному радио?

— Тут передашь, — простонал Николай и швырнул головку заломанного болта. — Ни сверла, ни метчиков. Чем делать? Так можно возиться ещё год, — И он схватился за голову.

— Чудак, ну чего же ты молчал? Давно бы свёл вас с Соллогубом. У него не только инструменты, а даже запасные части…

— Соллогуб? А кто это такой?

— На участке «Борискин» экскаватор видал? Там он и работает машинистом.

Юрий услышал об экскаваторе и заглЯнул в комнату.

— Кстати, я давно хотел расспросить, откуда он тут поЯвился, когда простой движок не доставишь?

— С Аляски. Его привёз Соллогуб. Пока по северному побережью торговали американцы, отдельные шхуны поднимались по Колыме до Сеймчана. Там и сейчас ещё стоит закрытый склад торговой фирмы «Свенсон». Соллогуб как-то проведал про колымское золото и решил попытать счастья. До этого он лет десять бродяжничал по Аляске и горное дело знал. Он купил экскаватор, котлы, движок, динамо, палатки и всевозможные инструменты. Нашёл себе напарника, тоже поляка. Тот, что работает у него теперь кочегаром, — Адам. Видели: усатый как таракан. Вот они договорились с капитаном какой-то шхуны и прикатили на Усть-Среднекан. Там собрали машину и своим ходом до «Борискина». Так и остались.

— Предлагали им выехать, отказались тут же, — вставил Фалько.

— Верно, выезжать не захотели, — подтвердил Космачёв, — Чего, мол, нам ещё искать? Есть постоянная работа, платят хорошо, есть уже и приятели, да и родина Польша отсюда куда ближе, чем от Аляски.

— Что, Юрка? Давай познакомимся, глЯдишь, чем чёрт не шутит, — помогут! — Николай сразу повеселел.

— Познакомиться можно, а просить помочь? Как-нибудь управимся сами, — упрямо заЯвил Юрий и вышел.

Голубое небо выцвело. Лес пожелтел, а сопки запестрели красочными клиньями. Только пушистый стланик вечнозелёным венчиком опоясывал их голые вершины.

Наутро намечался пуск радиостанции. Парни волновались. Это была их первая самостоятельная работа, да и для беспокойства было достаточно оснований. Подмоченные приборы вызывали недоверие. Проверить отремонтированную аппаратуру не представлялось возможным.

Рассвет едва пробивался на востоке, когда Колосов подготовил к пуску движок. Оставалось заполнить систему охлаждения. Он взял ведро и пошёл к речке. Над головой скользнула большая тень птицы и слилась с тёмным берегом. Сразу же надрывно загорланила кряква. На болотах откликнулся клоктун, жалобно свистнула шилохвость, и тайга наполнилась волнующими звуками томительного ожидания восхода.

Колосов спустился с берега. Высоко в небе, беспокойно перекликаясь, летела к Колыме стая гусей. Над кустарником то и дело, свистя крыльями, проносились утки.

Юрию взгрустнулось. Захотелось полететь за этими птицами в родные места. Валя. Где она? Что с ней? Помнит или забыла? Он закрыл глаза, вспомнилось прощание.

В верховьях реки затрубил сохатый. Казалось, что одинокий путник зовёт на помощь, и сопки, издеваясь над его несчастьем, с хохотом разбрасывают по тайге эти призывные грустные звуки.

Колосов с грохотом опустил в речку ведро. На конебазе хлопнули двери, донеслись голоса. Посёлок просыпался, нужно было спешить. Он зачерпнул воду и вернулся на станцию.

Николай нервничал. Пока Юрий заливал в радиатор воду, он уже дёргал за пусковой ремешок.

— Не могу! Когда надо спешить, ты, как нарочно, ковыряешься. Пока никто не пришёл, надо опробовать, — ворчливо бормотал он, оглядываясь на двери.

— Спокойно, Колька, сейчас торопиться уже поздно. Увидишь, всё будет хорошо, — Юрий подкачал насосом горючее.

— Легко сказать, спокойно. А не пойдёт?

— Куда денется? Давай!

Николай закрыл глаза и дёрнул за кольцо. Движок чихнул и сразу же завёлся, рассыпая по тайге ровные звуки выхлопа.

— Симфония! — заорал радостно Колосов, — А ты — не пойдёт! Заставим. — Он отрегулировал обороты. — А теперь включай умформер и следи за напрЯжением!

Генератор дрогнул, загудел, набирая обороты. Они не спускали глаз с приборов щитка и контрольной лампы, но стрелки вольтметров были равнодушны к их радости, а колба лампы холодно и безразлично отражала только свет сальных свечей. Они снова и снова проверили контакты.

За дверью послышался знакомый кашель.

— Краснов! — прошептал Николай и, вскочив, заметался по аппаратной. — Что скажем? Как быть?

— Замолчи же ты, чёрт тебя возьми! — взревел Юрка, — Никаких признаков растерянности, — уже спокойно продолжал он. — Открути какую-нибудь гайку, шпильку. Найди любое дело, занимайся, возись, улыбайся, пока не уйдёт. Говори, что хочешь, но никакого вида. Понял?

— Да разве так можно?

— Можно! А ты что хочешь? Не получилось — и руки вверх? Ну, нет. Всё равно будет работать.

Краснов вошёл.

— Без меня нельзя. Это же первый удар пульса. Первые звуки жизни. А вы без меня? Не пойдёт! — шутливо проговорил он и посмотрел смеющимися глазами. — А признаться, я сомневался, что удастся собрать из всех этих обломков что-нибудь путное. В общем, молодцы! Спасибо!

Николаев вспыхнул от похвалы и, пряча глаза, что-то невнятно пробормотал, а потом решительно посмотрел на Юрия, бросил отвёртку и с отчаянием развёл руками. Но Юрий, угадав его намерение, предусмотрительно, загородил его спиной.

— Ещё не сделали, Михаил Степанович. Не знаю, сколько провозимся. Закончим — позовём.

— С удовольствием посижу с вами. Теперь уже не уснуть, — улыбнулся Краснов и, сбросив куртку, уселся в сторонке.

— Что вы? Тут ещё столько дела. Зачем вам мучить себя?

— Значит, домой? Чтобы не висел над душой, так что ли? — Краснов пристально посмотрел на парней.

— Вот что, механики. Вижу, что не совсем у вас ладится и вы стесняетесь. Нужно в книжках порыться, кое-что вспомнить, подумать, а вам неудобно при посторонних, да Ещё руководителе. Кто знает, что может подумать. Ведь так? — И он рассмеялся. — Да если всё будет получаться легко и гладко, вы быстро обрастёте жирком и покроетесь плесенью, как в болоте вода.

Ребята снова взЯлись за проверку всей установки. Краснов придвинул скамейку и сел рядом.

— Нам нужна связь, а вы нужны для другого дела, — снова заговорил он. — Скоро приходит сплав, прибудут радист и механик. Вам тут будет нечего делать. Вот и хотел посоветоваться.

— С нами? — Николай покраснел.

— Ас кем же? Есть у меня такая мысль. На Усть-Среднекане разворачивается строительство. Осенью возвратятся полевые партии, начнётся обработка топографических и поисковых материалов. Нужна электроэнергия. У нас есть экскаватор — вот вам котёл и паровая машина. На Усть-Среднекане валяется динамка киловатт на шестьдесят. Соллогуб уверяет, что исправна. Если что и попортилось, отремонтируем. Как ты, Юрка, находишь моё предложение?

— Попробуем, — неуверенно буркнул Юрий и снова завёл движок.

— Не попробуем, а сделаем, — поправил Краснов Колосова. — Сколотим сани, запрЯжём десяток оленей, по первому льду отвезём котёл и машину в посёлок.

— Кроме силовой установки, Ещё многое надо, — напомнил Юрий.

— Кое-что имеется. Есть проволока: завезли для увязки сена. Будут лампы. Всё остальное должно быть изыскано на месте, изготовлено, изобретено. А свет должен быть, — Он засмеялся. — Вижу, вы тоже загорелись идеей освещения посёлка. Значит, будет свет.

Снова проверили установку. Почему же нет напрЯжения? Вдруг Юрий стукнул себя по лбу.

— Мы же не ввели сопротивления в обмотку возбуждения. Ну не шляпы? А ну, Колька, передвинь реостат. — Николай переместил ручку с клеммами по нихромовой катушке, и сразу комнату радиостанции залил ослепительный свет.

ГЛАВА 13

Фомин высыпал в урну третью пепельницу окурков и открыл форточку. Чистый воздух про-бил синий махорочный заслон и прозрачным ковром разостлался по полу. Прижатый к потолку дым, обтекая переплёт рамы, тонкой полоской пополз наружу и скоро рассеялся вовсе.

— Пока дымим, проще, — продолжил он разговор, усаживаясь за стол. — От вас, как от правления первого трудового коллектива, управление лагерей ждёт не дыма, а света. Вы должны осветить путь и другим.

— Оно, конечно, коллектив — дело подходящее, чего и говорить, — почесал лысину плотный с хитровато-насторожённым лицом растратчик Горохов. — Вот если бы Ещё подбирать людей с оглядкой, что-то и получилось бы. Нас-то больше не потянет, хватит. А эта шпана? Оно понятно, что нужно. Да разве горбатого исправишь?

— Вы ошибаетесь, — прервал его Фомин. — Товарищ Берзин назвал уголовников дотлевающими головешками прошлого, дым от которых щиплет глаза. Разъединённые, они затухнут, а коллектив, как этот чистый воздух, рассеет и дым.

Горохов покрутил ус, шумно вздохнул.

— Оно, конечно, так. Получая, надо чего-то и давать. Но жулик жулику рознь. Уж если никуда не денешься, то позвольте подбирать их нам самим. А этого Петрова, слава господу, знаем. Да его не возьмёт ни один коллектив. Чего и говорить, мазурик. Провозишься с ним, а перед зачётами он отколет какой-нибудь номер, и полетит всё прахом. Тут не только повышенные льготы и все привилегии, не получишь и того, что заработаешь и без коллектива. — Он отвернулся и снова вздохнул. — Вам-то что? Ну не вышло, и всё. А у меня на воле жена дожидается и дочь.

Фомин вытащил папиросу, хотел размять и разорвал гильзу. Бросил. Петров, Петров… Ещё один замкнутый круг?

Он вспомнил свой последний разговор. Обвёл глазами членов правления. Неужели не поймут? Принудить нет права, а как уговорить? Вот председатель правления Вагин, когда-то удержавший его от вмешательства в избиение Петрова. Вагин, облокотившись на колени и обхватив руками седые виски, смотрел в пол. А Кац — такой сердобольный и душевный — сейчас только ёрзал на стуле и облизывал губы.

— Да поймите же вы! Это человек. Вы, может быть, сейчас выносите ему приговор.

И Фомин стал рассказывать о Петрове всё, что он думал, знал.

Стремление помочь ему, очевидно, растрогало собеседников. Первым не выдержал Кац.

— Если у Горохова одна дочь, то у меня их пять, Но не в этом дело. Если каждый будет думать только о себе, то что получится. Я не хочу больше думать только о себе и как член правления считаю, что мы должны принять в коллектив этого босЯка.

Фомин готов был сейчас расцеловать этого человека. Вагин молчал, Фомин, сдерживаясь, спросил осторожно:

— Что думает председатель?

Вагин разгладил на лбу морщинки.

— Все мы смертны и не без греха, воры тоже люди. А к Петрову я приглядываюсь давно. Он сохранил, пусть воровскую, но честь. Думаю, следует взять. Я всё прикидываю, как это воспримет ворьё. В коллективы потянутся многие…

— Да, будет борьба, — Фомин поднялся. — Может быть, пригласим Петрова?

— Стоит ли? Мы переговорим с ним так на так. Это будет лучше для него, — предусмотрительно подсказал Вагин и встал. — Мы ещё у себя посоветуемся. Надо будет познакомиться с проектом [эк] устава трудового коллектива. А в общем, договорились, Сергей Константинович, — всем коллективом на дорогу.

— Счастливо. Спасибо за Петрова. Посмотрите там уж за ним, — провожая их, говорил Фомин. — Я верю, что он исправится.

Вагин остановился.

— Вы скажите ему: главное, пусть не таится. Если начистоту, тогда всё пойдёт глаже. А то, знаете, ниточек много, не сразу их увидишь и разорвёшь.

Общее собрание заключённых обсудило только первый вопрос повестки дня — проект устава трудового коллектива. В сушильном же отделении барака рецидивистов собралось человек пять верховодов и главарей уголовного мира.

Пар от мокрой одежды и синяя муть табачного дыма скрывали лица собравшихся. В бараке было пусто: все ушли на собрание, только на крайней койке у перегородки сушильного отделения сидел Лёнчик, лениво перебирая струны гитары.

Уголовники решали воровские дела. Здесь были Копчёный, Колюха, Крамелюк-Культяпый, прибывший с Соловков вор-рецидивист Сашка-бог, человек около сорока лет, заросший почти до самых глаз волосами, с непропорционально длинными руками и устрашающей внешностью. Главенствовал старый преступник с большим воровским стажем, видавший виды и тюрьмы, по кличке Волк.

Кличка Волк не соответствовала его внешности. Ему было уже за пятьдесят. Кряжистый, сутулый и кривоногий, он больше напоминал старого медведя. Маленькие злые глазки прятались под лохматыми бровями и поблёскивали зелёным огнём.

— Какие у вас «пироги»? — мрачно спросил Волк.

— На втором прорабстве выручка из каптёрки сдаётся раз в неделю. Набирается косых до пяти. Каптёр — «чёрт». Деньги прячет на ночь в деревянном дровяном Ящике под щепу, — перечислял возможные ограбления Копчёный.

— Кто там есть из своих? — не поднимая головы, пробурчал Волк.

Копчёный назвал клички воров.

— Пускать на дело молодняк, самых ненадёжных. Пусть закручиваются. Красюка раскололи? Выкладывай.

— Как арбузик, во всю корочку, — заговорил Колюха добреньким голосом. — Проваленное дело Прыгуна и проданная складская одежда, — начал перечислять он ряд изобличающих Красюка обвинений.

— Это правда с Красюком? Верно толкует жиган? — поднял голову Волк и обвёл воров глазами.

— Верно!

— Где он кантуется?

— В цирюльне лагерной бани.

— Кто ещё с ним?

— Ещё один. Скоро выходит на волю. Начал нашим и вашим. Видно, в лесочек поглядывает.

— Точка! — крякнул Волк и повернулся к Колюхе — Ты художник по мокрой. Дело за тобой. Но так, чтобы чисто. А это ты дело сказал — навести тень на его корешка и помочь ему освободиться. — Он оскалился и закончил — Освободиться от всякой думки о воле.

Колюха скрутил козью ножку и заговорил об угрозе, что нависла над уголовниками и над их влиянием в лагерях. — Если, не задумываясь, удрал в первый же коллектив такой жиган, как Петров, — говоря это, он покосился на Копчёного, — то что говорить о мелкой шпане. А ведь он ещё и корешок Копчёного, за которого тот ручался могилой.

— Что же ты предлагаешь? — поднял брови Волк.

— Останется Петров в коллективе, не удержишь и других. Значит, ему следует заделать такую мулечку, чтобы он подавился и другие поперхнулись. — Он блеснул глазами и хихикнул. — А вот в коллективы следует посылать нам самых надёжных. Пусть они там пошуруют, чтобы зачётики и всё остальное как корова Языком.

— Как, Копчёный, дело толкует Колюха? — буркнул Волк.

— Не пойдёт! — поднялся Копчёный. — Настоящий вор не контра. Можно карты, спирт, деньги. Заваривать покрепче дела, узелочки затягивать. Но честно, а не из подворотни. Надо шевелить мозгами. Каждый должен решать, но решать сам. Понятно?

Культяпый быстро что-то писал.

— За Петровым должок… картёжный, — сказал он. — Отдаю для дела. Вот ксива на полторы косых. Денег у него нет, и взять их там негде. Дать ему строгий срок и потребовать расчёта. А раз нечем, пусть идёт на дело. — Он протянул записку Копчёному,

— Зачем мне? Твой куш — и получай сам. Только учти, грубая работа не пойдёт. — Он резко отстранил руку.

— Дело толкует парень;— заворочался в своём углу Волк. — Тебе под стать и рассчитаться со своим дружком. Да Культяпый и не может. На большое дело идёт.

Копчёный взял бумажку, пробежал глазами и положил в бумажник. Он пожалел, что напрасно тогда, на пароходе, втянул парня в игру.

— Есть ещё дельце, — сказал Волк. — Останутся Колюха и Копчёный. — Волк почесал голову пятернёй и спросил Копченого — Ты помнишь по Соловкам Графа?

— Да.

— А по Вишере Дипломата?

— Авантюрист. Но какое нам до него дело? Это не свой и не чужой!

— Напрасно. Это большой деляга. А кроме того, Граф ему лично многим обязан, и это его кореш.

— И что же?

— Получил цидулю от Графа. Пишет, что скоро с этапом прибудет Дипломат. Он хотя и по липе, но большими делами ворочал. Вот ему и готовят полёт. Узелок с побегом завязан ещё на Вишере. Жена его здесь. Пришлось для этого выдать её за одного инженера-гидролога. Баба высокого полёта и ловка. Словом, ша!

— Будет порядок.

За стеной громко запел Лёнчик. Воры встали и по одному вышли. В барак входила санитарная комиссия и помощник прокурора по лагерному надзору с очередным обходом лагерных отделений,

На собрании заключённые решили в первый же выходной выйти на заготовку дров для зимы. Фомин ещё с вечера вывесил списки бригад. Утром, к его удивлению, даже самые злостные отказчики из барака рецидивистов организовали свою бригаду. Остались только больные, и среди них Колюха.

— Что с вами? — подошёл к нему Фомин.

— Зубы! Не могу! — охал он, держась за щеку.

— Что же, оставайтесь, если больны. Дело это добровольное.

Как только последняя колонна скрылась за поворотом, Колюха поднялся с постели, вытащил из-под половицы две бутылки спирта. В одну из них всыпал белый порошок и, засунув бутылки во внутренние карманы пиджака, обвязав щёку полотенцем, направился в баню.

Как и во всех лагерных банях, с одной стороны моечного отделения была прачечная с другой — парикмахерская. Помещения были связаны внутренними дверями.

Колюха нашёл банщика в прачечном отделении. Тот комплектовал бельё.

— Пропадаю, милаха, зубы! Дай в парную жарку, попарю ноги. Вот тебе ксива начальства, — И он протянул ему записку.

Банщик развернул бумажку, взглянул и приколол на гвоздь.

— Надолго тебе? — спросил он безразлично.

— Минут сорок, дорогуша. Да ты не хлопочи, скажу тебе сам, — простонал Колюха.

— Добро, иди. Сейчас открою.

Колюха, не раздеваясь, прошёл в парилку и открыл вентиль, а когда пар с шумом стал наполнять помещение, быстро вышел и постучал в дверь парикмахерской.

— Красюк, открой! Это я — Колюха! — тихо прошептал он,

— Чего тебе? — недовольно спросил тот и сбросил крючок.

— Зубы замаяли. Погреться пришёл и лекарство раздобыл. Дай, милаха, стаканчик, попробую пополоскать.

Через плохо прикрытую наружную дверь яркая полоса солнечного света падала на курносое лицо второго мастера — Лыкова, светловолосого парня лет двадцати четырёх с наколотой мушкой на щеке. Он правил бритву и при каждом взмахе выставлял кончик языка и морщил нос.

Колюха ещё раз покосился на щель в двери и, вынув из бокового кармана газету с нарезанной ветчиной, разложил её на тумбочке. Красюк понял его взгляд, закрыл дверь на крючок и достал стакан. Выпили.

Когда парикмахеров развезло, налил по второй.

— Дай пёрышко, нарежем ещё закуски, — протянул он руку к Красюку. Тот вытащил нож и положил на тумбочку. Колюха нарезал ветчины. Выпили по второй.

Колюха немного подождал и, когда парни совсем захмелели, насмешливо и тихо спросил Красюка:

— Ты знаешь, милаха, что Санька Лыков вчера стучал на тебя Волку?

— Волку? Не знаю, а что? — мотнул тот пьяно головой и, сразу очнувшись, настороженно поднялся. — Что ты сказал?

— Вроде ты Прыгуна засыпал и ещё кое-что, — усмехнулся Колюха и спрятал в рукав его ножик.

— Что ты обо мне говорил?! — Красюк притянул к себе Саньку.

— Я? Ничего. Зачем врёшь?

— Врёшь?! — взревел Красюк и ударил Лыкова. Тот упал.

— Не сказал? Так это я тебе расскажу, милейший, — услышал Красюк шепоток за спиной. Почувствовав недоброе, он обернулся и хотел оттолкнуть от себя Колюху, но тот взмахнул ножом и вогнал его по рукоятку в переносицу. Красюк сразу осел.

Колюха спокойно собрал остатки ветчины. Слил в бутылку недопитый спирт и внимательно огляделся. Красюк и Лыков лежали в одной лужи крови. Он поправил ногой тело Красюка и беззвучно засмеялся.

Потом поставил стоймя крючок на косяке и захлопнул за собой дверь. Убедившись, что крючок попал в петлю, пошёл в парилку, быстро разделся и начал париться.

— Ты что там, парень, не уснул? — загляЯнул к нему банщик.

— Спасибо, батя, сейчас одеваюсь. Можешь перекрыть парок! — крикнул он с полка и, тяжело отдуваясь, стал одеваться. — Вот бы закурить, старина. Надо же? Забыл в бараке, — похлопал он себя по карманам и, вытирая лицо полотенцем, присел к столу, рядом с банщиком.

— Не курю, сынок. Нету.

— Уважь, папаша. Дойди до парикмахерской. Возьми одну гарочку.

Банщик поморщился, но всё же пошёл.

— Нашлось что-нибудь? — равнодушно спросил Колюха вернувшегося старика и сладко зевнул.

— Закрыто. Стучал, не открывают. Спят, наверное, клиентов нет, вот и отсыпаются. Слышно, как кто-то храпит.

— Ну и бог с ними, пусть спят, а я пошёл. В бараке у меня есть.

ГЛАВА 14

— Милая моя! Да вы просто не знаете себе цены! — Алла Васильевна повернула к себе Валю, отступила на шаг и приподняла пальцами подбородок. — Голову следует держать выше, прямей! Вот так! От такой осанки фигура делается стройней. — Она провела по груди и талии девушки.

Валя вспыхнула от прикосновения холодных и подвижных пальцев.

— Валечка! Вы краснеете? Я же не мужчина, а если бы и так? — Она засмеялась и с покровительственной нежностью взяла её за руку. — Глупенькая! Растение распускает цветы, чтобы привлекать. К сожалению, женщина цветёт только один раз. Её не украшают капли росы. Но что делать? Зато природа дала ей ум и ещё кое-что. — Она обнЯла девушку за плечи и посмотрела в глаза. — У вас прелестное лицо. Если придать более строгие очертания губам, чуть-чуть оттенить брови… Вы, родная, — алмаз. Но его нужно отшлифовать и поставить в оправу. Тогда можно блистать и покорять.

— Покорять? Уж не в тайге ли медведей? — расхохоталась Валя. — Всё это буза! — Она поправила рассыпающиеся волосы и взглянула в зеркало. — Какая там красивая. Просто молодая, здоровая девка.

— Валенька! Что за выражения? — Алла Васильевна болезненно поморщилась. — Вам, дорогая, нужно избавиться от ваших грубых манер. Выработать мягкую непринуждённость и изящество не только в разговоре, но и во всех движениях и постоянно следить за собой. — Она вкрадчиво спросила: — Неужели вам не приятно внимание, — она на миг запнулась и, спрятав улыбку, осторожно закончила, — ну, восхищение мужчин?

— Всё это мещанство и гниль! — осуждающе воскликнула девушка, и на её щеках и даже шее проступил стыдливый румянец.

— Миленькая! Пора научиться смотреть на жизнь открытыми глазами. — Алла Васильевна обняла её и усадила рядом с собой на тахту.

— Вы что-нибудь любите? — задумчиво подняла она глаза и стала перечислять — Красивую посуду, хорошо обставленную комнату…

— Конечно! Всё это создает уют и делает нашу жизнь радостней, — не задумываясь, ответила девушка.

— На вас я вижу шёлковую косынку, Тонкие чулки и модные туфли, — продолжала Левченко, улыбаясь. — Наверное, жмут? — сочувственно спросила она. — Удобного мало, но красиво, и вы терпеливо носите. Значит, вам не чужд интерес не только к уюту, но и что-то другое. Не так ли?

— Пожалуй, да! — согласилась девушка.

— Дорогая моя! Кто может сказать, за какой чертой начинается это страшное понятие «гнилое мещанство»? За вашими модными туфлями или губной помадой? Но вы и я — обе делаем всё, что умеем, чтобы нравиться, и не кому-то, а именно мужчинам. Что же вы возмущаетесь и краснеете? Может быть потому, что я откровенно высказываю эту истину? Так-то, дружок. Меняются общественные формации и мировоззрения, а женщина продолжает оставаться женщиной. Её привлекательность не теряет значения, и любовь остаётся любовью.

Алла Васильевна встала, поправила платье, вынула папиросу и, закурив, села на край кушетки. Аромат пропитанных духами папирос наполнил комнату. Синее облачко дыма, расплываясь, набежало на Валю, и она сразу почувствовала приятное головокружение. Казалось, что Алла Васильевна отдалялась, черты её лица расплывались и голос звучал издалека.

— …Не теряйте лучшие годы, не обманывайте себя, живите, дитя моё.

— Что вы сказали? — не уловив её фразы, переспросила Валя, разгоняя рукой ажурные колечки дыма.

— Мне хочется наглядно показать вам, что значит оправа для хорошего бриллианта! — засмеялась она и открыла гардероб.

— Зачем?! Не нужно! — смущённо прошептала Валя, посматривая на вещи, но ей так хотелось увидеть себя нарядной.

— Вы блондинка, вам подойдёт это голубое, с тёмной отделкой. Оно гармонирует с вашим румянцем и подчеркнёт белизну плеч, — говорила Левченко. — Да вы не смущайтесь открытых линий. Вам нечего скрывать. Ну зачем прятать то, что недостает у многих дам? Бюст и ноги — это флаг женщины, — расправляя складки платья, продолжала говорить она шутливо. — Строго следите за правильностью шва. Пятка чулка должна являться как бы отражением каблука. Вот так, правильно! Да не подгибайте колени! И не так! Вы не солдат и не на параде! Смотрите, как надо!

— Но я и не кукла и не хочу, чтобы вы меня наряжали! — запротестовала Валя и сбросила туфли.

— Милая девочка! Ведь это вас ни к чему не обязывает! Какие мы колючие, сердитые, — обняла её ласково Алла Васильевна и стала уговаривать — Разве умение одеваться помешает вам в жизни?

Девушка покосилась на нежную округлость своего плеча и весело засмеялась.

— Ну вот и хорошо! — снова улыбнулась Левченко и принялась за голову. — Причёска придаёт величавость. Испортить такие волосы — безумие. Женщина без причёски — это храм без купола, — ворчала она, стараясь как-то привести в порядок волосы Вали. — Вам нужно научиться с достоинством держаться. Правильно и красиво ходить. Мило и загадочно улыбаться. — Она отошла в сторонку, посмотрела на Валю и подвела ее к зеркалу. — Ну, каково?

Валя ахнула. На неё смотрела изящная, красивая, но совсем незнакомая девушка.

— Нравится?

— Хорошо! — восторженно проговорила Валя и принялась разглядывать себя с удивлением.

После именин Нины Алла Васильевна часто забегала «на минутку» поболтать с Валей, рассказать городскую новость или анекдот и засиживалась. Постепенно их отношения наладились. Нина приходила поздно, Валя скучала и была рада своей соседке, хотя не старалась вникать в её образ жизни.

Левченко не напрасно тратила время. Валя постепенно привыкала. Если на первых порах рассуждения Аллы Васильевны вызывали резкий протест, то сейчас уже более интимные темы проходили гладко.

Левченко спрятала довольную улыбку и, чтобы не смущать девушку и дать возможность полюбоваться собой, вышла на кухню и занялась ужином.

Она уже варила кофе, когда в коридоре тихонько открылась дверь.

— Алла, можно? — спросил тихий голос, Она обернулась,

— А, Павлик! Заходите! — кивнула она и показала глазами на свою комнату,

— Кто?

— Серночка, которую приручаю, — улыбнулась она многозначительно.

— Ну и как ваши успехи?

— Отлично. Меня это даже увлекло. Я нашла интересное занятие.

— Я не одобряю! Это жестоко! — Красивое его лицо дрогнуло.

— Жизнь со всеми нами поступает жестоко. Чем она раньше узнает её горечь и сладость, тем меньше совершит ошибок. — Голос её зазвучал насмешливо. — Что, собственно, вы не одобряете? То что я хочу обтесать эту овечку и ввести в наш круг?

— Наш круг? — повторил он с горькой усмешкой. — Я вас, Аллочка, уже знаю. Вы так просто ничего не делаете. А если и так, то постараетесь привить и зло, — проговорил он и отвёл глаза,

— Что вы подразумеваете?

— Вам это известно не меньше, чем мне,

— 0-о! — протянула она насмешливо, — Когда надоедают сливки, переходят на простоквашу.

— Не забавляйтесь. Оставьте девушку.

— Может быть, вы этого не допустите? Влюбитесь и женитесь? Вам давно уже пора, мой дружок! — Она неприязненно засмеялась и посмотрела на него с циничной откровенностью. — Вы слишком изнежены для холостяка и… сыроваты для любовника.

Он смутился и прикусил губу. Алла Васильевна неожиданно приняла какое-то решение, положила ему руки на плечи и поцеловала в губы.

— Я не бросаю своих друзей, а устраиваю. Хотите, я помогу вам, вы этого заслужили. Да и муж скоро приезжает, — шептала она, зарываясь лицом в шёлковую ткань белоснежной рубашки. Отстранилась и серьёзно сказала:

— Павлик, женитесь на Вале. Она будет для вас хорошей женой. А пробелы в воспитании можно исправить. Я беру на себя всё это устроить. — И, не ожидая согласия, она схватила за рукав, — Идёмте, идёмте. Я сейчас же вас с ней познакомлю.

Валя уже переоделась и старательно причёсывалась у зеркала.

— Вы уже? Ну и чудесно! Можно принимать гостей, — улыбнулась Левченко и повернулась к двери. — Павел Алексеевич, входите.

Валя хотела выйти, но Алла Васильевна встала на пути.

— Что за дикость? Это просто неприлично. Культурный, воспитанный молодой человек. Познакомлю, посидите и можете уходить. Ну не съест он вас, милая, — прошептала она с упрёком.

Павел вошёл непринуждённо. Всё в нем было безупречно: от вьющихся русых волос до носков лакированных туфель.

Он назвал себя Корзиным. Знакомясь, Валя прищурилась, вспоминая, где она его видела. Она узнала в нём молодого человека, постоянно танцевавшего с Женей на палубе «Совета». Стало неприятно.

— Я видела вас на пароходе. Вы танцевали с одной интересной девушкой. Где же она сейчас? — Тут же ей стало стыдно: ещё что-нибудь подумает.

— Я, положим, знаю вас ещё с Владивостока, — в свою очередь сообщил он просто. Улыбнулся и поцеловал ей руку.

Валя почувствовала, как у неё даже спина покраснела. Она хотела сказать дерзость, но тут же вспомнила, что он уклонился от ответа на её вопрос. Ну, значит, тоже… — подумала она, и ей стало жалко этого красивого, изысканного молодого человека: он не сумел удержать Женю. С ласковым сочувствием тихо спросила:

— Как вы могли меня знать Ещё с Владивостока?

— Ваши глаза, пушистые косы нельзя не заметить. Я видел их не раз во сие, — заговорил он игриво и, подняв глаза, ахнул — Где же они? Куда вы их девали? Неужели взамен эти милые завитушки?

Его огорчение казалось настолько искренним, что Валя расхохоталась.

— Зачем они? С ними только одна волынка…

Алла Васильевна закашляла. Валя поняла и сразу поправилась:

— Вы простите, я всё ещё по студенчески, С ними столько хлопот. Нужно мыть, сушить, а где? Я собираюсь ехать в полевую партию,

— Вы решительная девушка. Как же я завидую вам! Мне предлагают поехать в тайгу, а я боюсь. Не верите? Честное слово. — Он заговорил просто, доверительно.

Левченко, извинившись, вышла на кухню. Корзин начал рассказывать о себе, не щадя самолюбия. Вале это нравилось. Она чувствовала себя сильной и нужной ему.

Приятная мягкость в голосе, движениях располагали. С ним было просто и весело. Валя с удовольствием слушала его.

Вот в коридоре стукнула дверь.

— Валюша, ты дома? — услышала она голос Нины и стала прощаться.

Нина с Сергеем уже вошли в комнату. Сергей избегал заходить к ней, но сегодня он был в приподнятом настроении. С удовольствием принял приглашение и, снимая шинель, оживлённо говорил:

— У меня наконец праздник. Петров не обманул наших надежд. Молодец! И он, конечно, не один. Таких уже много, но его я считаю, если можно так сказать, творением своих рук. — Он радостно засмеялся и полез в карман шинели за папиросами.

Валя побежала на кухню ставить чайник. Фомин присел у стола. Матовый свет настольной лампы освещал его задумчиво-радостное лицо, и оно казалось ещё приятней. Нина посмотрела на него счастливыми глазами и, доставая из шкафчика стаканы, спросила:

— А убийство Красюка не является одной из ответных мер уголовников?

— Обвиняется Лыков. Обоюдная драка. Нож Красюка. В парикмахерскую никто не заходил. Это утверждает стрелок, дежуривший на вышке. Всё это произошло, очевидно, с утра. Часов около десяти в бане парился заключённый Гайдукевич, по кличке Колюха. У него не оказалось папирос, и он попросил банщика взять в парикмахерской. Тот так и не достучался и утверждает, что там кто-то уже храпел, хотя он и не придал этому значения.

— А что показывает сам Лыков?

— Был пьяный и не помнит. Поскольку избит сам, возможности драки не отрицает, хотя и клянётся, что никаких счётов с Красюком не имел. Единственное, что отказался сказать — откуда получили спирт. Да и не скажет: это значит кого-то предать. Улики против него, но мы ведём тщательное расследование.

Пришла Валя и села на кровать, поджав под себя ноги. Со стороны донёсся гул, будто тяжко ахнула земля. Горы раскатили по тайге грохот, похожий на далёкие раскаты грома. Валя вскочила и бросилась к окну. Над вершиной сопки выплывал жёлтый край луны. По чистому небу бежали тонкие облака.

— Что же это могло быть?! — воскликнула она.

— Первый массовый взрыв. В порту отвоёвывают у скал площадку для сооружений, — разъяснил Фомин, посматривая с улыбкой на испуганную девушку. — Наш заключённый, инженер Доминов, предложил разрушить скалу, оставив взорванную породу на месте, чтобы не загромождать дна бухты.

— Нина Ивановна, кипит чайник, — постучала соседка в дверь.

Валя взяла стаканы и вышла. Нина, накрывая на стол и проходя мимо Сергея, прижалась на миг щекой к его лицу.

— Милый ты мой! Может стоит рассказать всё Вале, а то мне кажется, что я постоянно ей лгу…

— Может быть, когда вернёмся с трассы? — Он ласково притянул её к себе.

За дверью загрохотала крышка чайника.

— Обварилась?! — схватилась Нина и побежала на кухню. — Валюша, что случилось?

— Ничего. Уронила крышку, и всё,

— Ты сегодня очень рассеянная. Что-нибудь тебя беспокоит?

— Нет. Просто задумалась, а что?

— Беспокоюсь, родная. Ты последнее время постоянно одна, — проговорила виновато Нина и робко сообщила — Завтра мы, Валюша, уезжаем на строительство дороги, в командировку. Может быть, на неделю, а то и на две. Будь осторожна, осмотрительна, — и она принялась разливать в стаканы чай.

— Верхом?

— Да. До двадцать третьего километра на лошадях, а дальше в тайгу на тракторе.

— С Фоминым?

— Не только, Нас выезжает несколько человек обследовать состояние лагеря. — Нина увидела на углу плиты голубой конверт. — Мне! — схватив письмо, побежала в комнату и принялась читать.

Валя молча принесла стаканы и расставила на столе.

— Ну, молодец! Умница! — шептала Нина, пробегая глазами по страницам письма. — Милый мой человечек! Умница! — повторяла она с нежностью.

— От Татьяны?

— Да. От Маландиной. Какая молодчина, поступила на краткосрочные курсы топографов. Собирается закончить их к весне и приехать, как она считает, с нужной специальностью. Чудесная девушка! — добавила она задумчиво и придвинула к себе стакан.

— Что это за необыкновенная особа, сумевшая «нас» так глубоко и радостно взволновать? — спросил шутливо Фомин.

— Разве я не рассказывала? Удивительно! Вот мы всё так. Чуть что — и забываем всё на свете, — вздохнула она и тут же испуганно покосилась на Валю. Но Валя как будто не слышала.

Догадывается и осуждает… — огорчённо подумала Нина и повернулась к Сергею. — Маландина — моя подруга, и не просто подруга — она сосредоточенно наморщила лоб, — это больше, чем подруга, это моя совесть.

Она отодвинула лампу. Комната как будто стала больше. Сергей от Яркого света зажмурился и прикрыл глаза ладонью.

Нина поправила абажур.

— Можно ли не удивиться, встретив среди крепких уборщиц молоденькую и хрупкую девушку с нежным лицом и с огромными глазами цвета васильков?

Фомин неопределённо тряхнул головой.

— Вот такая девушка появилась в клубе медработников Как-то случайно встретились взглядами, и с тех пор, встречаясь, мы улыбались друг другу. Мне было её жаль. Такой она казалось беспомощной и боязливой. И какое же было у меня лицо, когда на концерте художественной самодеятельности на сцене поЯвляется она и садится за рояль. Играла она удивительно хорошо и хорошо пела.

— Злые Языки утверждают, что и Нина… — начал было Сергей, но она его перебила:

— Разве я пою? Короче, эта странная уборщица меня покорила. А познакомились мы с ней позднее в отделении милиции.

— Ого! — протянул удивлённо Сергей. — Как же вы туда угодили?

Нина засмеялась:

— Уже зимой мне пришлось задержаться на работе, и я возвращалась поздно. Ленинград затих. Уличные фонари еле просвечивали через стену снегопада. Было тихо, темно и как-то жутко. Я ведь ужасная трусиха.

— Что-то не особенно заметно, — вставил, улыбаясь, Сергей.

— Нет, серьёзно. Мне было страшно, я хотела уже возвратиться и в поликлинике дождаться утра, когда увидела впереди женщину. Она шла в том же направлении. Я решила её нагнать. Мы уже почти поравнялись, как увидели в воротах двора группу людей, услышали приглушённые голоса и возню. Я окаменела от ужаса. Женщина сразу же бросилась к воротам. Она поднЯла такой шум, что двое бросились в переулок, а один скрылся во дворе, оставив на снегу стонущего человека.

В комнате Левченко скрипнула дверь. Она кого-то провожала и задержалась на кухне. Донёсся шёпот и смех. Валя повернула голову и прислушалась. На миг замолчала и Нина, но тут же продолжила:

— Женщина уже барабанила в окно. Показался заспанный дворник. Она что-то сказала, он побежал за сарай, а она принялась возиться с человеком, помогая ему подняться. «Да что вы стоите, гражданка?! — закричала она гневно. — Человеку нужна помощь!» Я всё ещё не могла прийти в себя. Она схватила меня за руку, и я молча последовала за ней. Она посмотрела на меня внимательно и сказала: «Ах, это вы? Простите, но нельзя же быть такой безразличной…» Я узнала синеглазую девушку.

Валя украдкой покосилась на часы, Нина заторопилась.

— Вот так и познакомились. Дворник одного задержал, пришлось пойти в милицию.

— Надо полагать, что девушка была не только уборщицей?

— Да. Она работала на заводе лаборанткой, Занималась в вечерней музыкальной школе. Комсомольцы решили собрать деньги на путёвку одной девушке. Вот Татьяна и стала уборщицей. Это устраивало её и потому, что в клубе был рояль.

Сергей собрался уходить.

— У Вали будет хорошая подруга, — мягко проговорил он и пошёл к двери.

Нина набросила на плечи платок и вышла за ним в коридор. Там их встретила Алла Васильевна.

— Вы, голубчик мой, где пропадаете? Бываете рядом, и ко мне ни ногой, — погрозила она лукаво пальцем и игриво нахмурила брови. — Сейчас не приглашаю: вы уже из гостей, но в наказание проводите меня к подруге. Теперь уже поздно, и я боюсь. Думаю, вы не решитесь отказать даме в таком пустяке. — Она бросила на него смеющийся взгляд и начала одеваться.

Сергей пожал плечами и покосился на Нину: ничего, мол, не поделаешь, придётся…

Трактора, груженные мостовым лесом, тяжело тащились по избитой колее болотистой дороги. Колонна растянулась по берегу речки. Глушков постоянно вставал, опираясь рукой на спинку сиденья, и прислушивался: все ли машины идут. Дорога была плохой: кому-нибудь могла потребоваться помощь. И только когда показались белые сваи строящегося моста, прибавил газ и включил третью скорость.

У штабеля леса он соскочил с площадки. К нему подошёл прораб с высоким чернявым человеком в замасленной гимнастерке с чёрными петлицами и фуражке танкиста.

— Знакомьтесь. Вот это и есть товарищ Глушков — начальник колонны. Поговорите с ним, он скажет, кто лучше подойдёт.

Голос у прораба был тусклый, лицо кислое. Представив Глушкова, он натянул шляпу на самые уши и отошёл от них.

Глушков сразу понял, что разговор будет касаться передачи тракторов. Без боя прорабы на другие участки трактора не отдавали.

— Линевич! — отрекомендовался человек и добавил — Бывший танкист-механик, совсем ещё недавний тракторист, а теперь механик дорожного прорабства. Пойдём на бревна, есть небольшой разговорец. — Не отпуская Глушкова, подвёл его к штабелю и сел рядом с прорабом.

Глушков покосился на работающий мотор. Линевич понял его беспокойство и по-приятельски хлопнул по спине.

— Глушить не надо. Торговаться не придётся. Посоветуемся, решим — и исполнять. — Он вытащил из кармана гимнастёрки распоряжение и, разворачивая листок, стал разъяснять — На семьдесят восьмом километре строители дороги вышли на трясину. Что не сыпят — как в воду. Сунули шесты — и с концом. Начали промерять, да куда там! Церковь уйдёт, и креста не увидишь. Решено гатить брёвнами, а зыбуны тянутся на восемнадцать километров. Там уже прикинули — брёвен потребуется около миллиона штук. Вот распоряжение: три лучших трактора и самых опытных трактористов. За бесперебойную работу машин отвечает начальник колонны. Он подал Глушкову листок приказа.

Тот внимательно прочитал, задумчиво поправил волосы и задержал на затылке руку.

— А как же тут? Лесу заготовлено изрядно, ещё на месяц хватит возить машинами, да и мост нужен,

— Мост всё равно достраивать будут зимой, к весне успеют, — сказал Линевич, — А там необходимо закрепить, пока не замёрзло. Работает уже тысяча человек.

Было видно, что работа участка его уже захватила.

Глушков смотрел на его оживлённое лицо.

— Ну и дела! — продолжал тот. — Дорожники обязались дать временный проезд до Элекчана к Январю. Легко сказать: а ведь это более двухсот километров. Кровь из носу — дадут! Хотя эту «пилюлю» и никто не предвидел.

— Да, ребята работают подходяще, Куда ни глянь, везде копошатся, видно, жмут, — одобрительно покачал головой начальник колонны.

— Жмут? Тут не жимом пахнет, а чёрт знает чем! — сверкнул зубами Линевич. — По меньшей мере, отчаянный штурм. Одиннадцать тысяч человек уже работает на дороге, и как? Любо-дорого смотреть! Хочется всё бросить и схватиться за лопату. Что успел сделать — твоё. Потом поедешь, посмотришь — вот он твой труд ощутимый. Не то что наше дело. Единственная видимость — какая-нибудь заросшая в тайге глубокая тракторная колея. И то кто-нибудь не разглядит, споткнётся, ещё запустит по нашему адресу в три этажа. Вот, мол, подлецы, наковыряли!

— Ну, это ты напрасно, — перебил его Глушков, — У нас, трактористов, так говорят: машина как баба, будешь косить на другую, своя хвост покажет.

— Это я так, к слову, — засмеялся Линевич. — Своё дело я, брат, тоже люблю. Но меня всегда подмывает, когда увижу, что работа кипит. Ладно об этом. Кто поедет, говори? Время не терпит. Сегодня ремонт, профилактика, а утром в дорогу.

Глушков свистнул и помахал Тыличенко и Прохорову.

— Парни работящие, а третьим поеду сам. Машины у нас добрые. Остальные трактора оставим прорабу. Смотри, как мужик затосковал, — тронул он за плечо молчаливого прораба и засмеялся.

— Тебя в мою шкуру, пожалуй, белугой завыл бы, — пробурчал тот под нос.

Распоряжение было подписано Берзиным, и всякие попытки что-либо изменить были напрасны.

— Значит, договорились! — Линевич поднялся с бревна, поправил гимнастёрку. Подошли трактористы, Глушков показал распоряжение,

— Хотите ехать или останетесь тут? — спросил он с хитрецой.

— Да що мы, дурни? Вот трошки сдилаем прохфилактику и зараз. Заодно и к дяде Исааку! — Вася шмыгнул радостно носом.

Было уже темно, когда Прохоров закончил смазку машины. К нему подошли двое. Высокий рябой парень, дымя папиросой, легонько толкнул его в бок.

— Псих? Это ты?..

— Я Прохоров, Чего тебе? — не оборачиваясь, ответил он, продолжая отвинчивать гайку.

— Получи передачку и ещё кое-что! — Рябой бросил на сиденье трактора обшитый тканью узелок, а пачку червонцев сунул в боковой карман Прохорова, — Тоже тебе, землячок! — шепнул он и отошёл. Второй уже сидел на корточках и выбирал хворостинку для прикурки.

— Мне? Деньги?! — удивился Прохоров.

В последнее время через разных людей он получил несколько почтовых посылок на своё имя с ненужными для себя вещами, которые пришлось продать. Кто беспокоился о его судьбе, он не знал. Может быть, товарищи по воле. Посылки от неизвестных получали многие, это было как-то принято и не вызывало недоумения. Но деньги? И через чужие руки? Прохоров вытащил пакет и посмотрел на рябого, но тот безразлично смотрел на огонь.

— Это, наверное, не мне! — протянул он пачку рябому.

— Бери, дурак, тебе. Скажи спасибо, если дают, — прошептал рябой.

— За что?

— Твоя доля! — рябой подморгнул и приложил палец к губам.

Второй поднялся и подошёл к Прохорову.

— С этим после, а теперь слушай, — заговорил он быстро, — Пассажиры поедут на твоих санях. Чемоданишко докторши уложи вот тут, не забудь вытащить гвозди из обшивной доски, — показал он на передний угол саней. — Она везёт медикаменты. Смекаешь, дело какое? Так вот, за поворотом будет брод, берег крутой. Ниже по течению яма. Будешь переезжать — пробуксуй и сдай назад, чтобы подмочить фраеров. Начнёшь подниматься на берег, возьми вплотную к кустам и заглуши машину, ну там радиатор, карбюратор, я знаю? Они все бросятся на берег, как тараканы. Ты с трактора не сходи: не будет никаких подозрений. Понял? — проговорил он и снова отошел к костру.

Прохоров обозлился.

— Может, ещё что? — спросил он с насмешкой, но голос его дрогнул. Отмолчаться? Пожалуй, будет хуже. Отрезать сразу, а там будь что будет, — решил он.

— Сделай, что велят, — ухмыльнулся второй. Рябой настороженно покосился,

— Так вот что, землячки. Не хочу я вас знать! Лучше не трогайте меня! А с этими подачками катитесь на лёгком катере. — Прохоров швырнул пачку к ногам рябого. Тут же взял ключ и крикнул — Аркадий, подойди, поможешь натянуть гусеницу.

— Дур-р-ак! — поднял деньги рябой. — Чего же не бросаешь посылку, там же начинка. Да и старые передачки поторопился продать, милок. Барахлишко было из квартиры прокурора. Тут заделано, и шва не найдёшь. Учти. Вот так-то, браток. А теперь валяй, я погляжу, как потянется ниточка…

Трактора двигались медленно. Они ломали деревья, кустарник, вырывали санями кочки и дёрн. Ползли по каменистому руслу, вытаскивали друг друга тросами, попадали в болото и сдавали назад, собирая полозьями траву, торф, перемешанные с грязью. А когда попадались сухие участки пути, трактористы оставляли за рычагами помощников И шли на сани, оборудованные для пассажиров из досок. На санях были сделаны предохранительные загородки, пол застлан свежей травой.

То справа, то слева виднелись вырубленные просеки с чёрными пятнами снятого верхнего слоя грунта и полосами насыпи. И по всей просеке люди. Порой синел над лесочком дымок, виднелись неошкуренные срубы бараков или белые низенькие палатки.

День был тихий. Солнце пряталось за чешуйчатыми облаками, рассыпая желтоватый свет. В такие дни кажутся задумчивыми и сопки, и тайга, и лица людей.

Где-то за пролеском прогремели гулкие раскаты взрывов, и сразу же на вершинах деревьев загорланили, захлопали крыльями кедровки.

Нина открыла глаза. Она дремала в уголочке саней, положив голову на плечо Сергея. Нина уже знала всех. Рядом несколько сотрудников управления и ещё какие-то пассажиры с чемоданами и узлами, очевидно, направленные для работы на дорогу. На задке саней лежали замасленные телогрейки и тулупы трактористов. Это была их постель. Сейчас на санях отдыхали Глушков, Тыличенко и Линевич.

Под полозьями саней заскрежетали камни. Трактора весело застрекотали моторами и, постукивая башмаками, побежали.

Линевич вдруг пристально вгляделся в лесок и восторженно заорал:

— Так это же наши следы! Вон они, наломанные гусеницами деревья! Видали?

Действительно, трактора шли по уже измятому гусеницами леску с пожелтевшими следами башмаков. Глушков подложил под голову телогрейку и повернулся к Линевичу.

— Чудак человек. Болтал о чём попало, а о том, что ходил с колонной Геренштейна зимой, — ни слова. А ну, рассказывай всё по порядку, как приехали и всё такое.

Нина прислушалась к разговору. Линевич скрутил козью ножку и живо заговорил:

— Демобилизовались когда, нас пригласило Союз-золото. Колыма так Колыма. Народ мы не гордый. У них пять тракторов. Нас двенадцать танкистов-механиков. Главный заправила Абрам Геренштейн. Он коммунист, толковей всех нас. Да и чего греха таить, он нас и уговорил. Так в ноябре тридцать первого года мы оказались в Нагаево.

— Какой-нибудь был гаражишко? — спросил Глушков.

— Гаражишко?! — засмеялся Линевич. — И самим-то негде было приткнуться, а он— гаражишко.

— А как же?

— А вот так. Взялись, да и построили две халабудки, а потом и небольшой гараж, даже складик для запчастей. Абрам оказался человеком предприимчивым, не давал покоя ни нам, ни начальству. Да что было толку.

— Почему? Пять машин — это сила! — пробурчал удивлённо Глушков.

— Сила-то сила, но если в эту силу не верил никто: тут лошади замерзают, а вы с тракторами.

Санями зацепило молодую лиственницу. Она дрогнула, ударила ветками по спине тракториста и, жалобно треснув, легла под полозья. Нина прижалась к руке Сергея. Он обнял её за плечо. Линевич прислушался, как прошуршала под санями лиственница, и продолжил:

— Абрам предложил пробиться в тайгу и забросить тракторами продовольствие для приисков. Это бы облегчило работу гужевого транспорта. Но нужна была и какая-то помощь. Проводники, рабочие и всё такое. А мы одни умаялись насмерть, а пробились всего до пятьдесят девятого километра.

Глушков спросил:

— Парни рассказывали, вы вроде всю зиму промаялись, в тайге на морозе?

— Делали ещё три попытки. Двумя машинами всё же добрались до восемьдесят второго километра. Один трактор провалился в наледь на Хасыне. Двадцать три дня как проклятые вымораживали, вырубали, окаянного. Потом едва доползли до Нагаево. Поморозили радиаторы, да и подшипникам досталось. Вот тебе и вся сила.

Сани накренились и, судорожно вздрагивая, поползли по болоту, разгоняя волну жидкой грязи. Глушков вскочил, махнул предупреждающе трактористам, что ехали сзади, и ловко перелез на площадку трактора. Грязная вода уже покрывала гусеницы.

Глушков управлял стоя. Мотор задыхался, чихал, захлёбывался, но всё же тянул. Остановиться нельзя, машина сядет. Заглохнет мотор, скоро не заведёшь. Но вот трактор вышел из низины.

Когда прошли через болото остальные машины, на санях поЯвился Глушков. Он неторопливо раскурил папиросу и посмотрел на Линевича.

— Но вы доходили и до сплавной базы?

— Это поздней, когда приехал Дальстрой. Мы уже махнули на всё рукой, отремонтировали машины и решили ждать лета. — Глаза Линевича вспыхнули, и он с удовольствием продолжал — Помню, как-то поздно лежим в бараке, изводимся от тоски. Приходят двое и спрашивают Геренштейна. Он был в другом бараке. А мне что, долго — сбегал и позвал.

Высокий человек с прямой бородкой и очень уж хорошими глазами сел на топчан и начал рассказывать. На приисках пятьсот человек осталось без продовольствия. Гужевой транспорт не способен обеспечить завоз. Потом обвёл нас взглядом и тихо спросил: «А вы представляете себе, что может произойти, если напуганные голодом люди в такие морозы двинутся пешком в Нагаево?»

— Да, хорошего маловато, — тряхнул головой Глушков.

— Хорошего? Да тут были бы дела, — блеснул глазами рассказчик, — Наш Абрам предложил использовать трактора и рассказал, почему у нас с осени всё плохо получалось. Человек спросил и наше мнение. А мы что? «Давайте приказ, и всё будет. Только, конечно, людей, проводника…» Он засмеялся облегчённо. А после сказал, что он директор Дальстроя — Берзин. И тут же представил второго: «Бывший управляющий приисков — товарищ Борисенко. Знает тайгу, человек опытный, вот вам и начальник». Мы тут же обсудили всё что надо, «А когда вы сможете выехать?» — спросил он озабоченно. Мы в один голос: «Хоть завтра!»

— Ну и как?

— Восемьдесят километров дороги уже знали, была Ещё колея до Карамкенского перевала, это значит сто семнадцатый километр. Кое-как проковырялись.

— Чего же в первый-то раз не двинули дальше? Наладились, так жарь одним махом, — вмешался в разговор Прохоров.

— Дальше хуже, — тяжело вздохнул Линевич. — Пока на перевале трактористы отдыхали, Абрам и Борисенко сходили на лыжах за перевал. А там четырёхметровый снег, лопатами не разбросаешь. Решили времени не терять, выгрузились и вернулись в Нагаево.

Тракторов не было видно. Глушков беспокойно прислушался. Линевич поднялся на загородку и успокаивающе кивнул головой. Трактора двигались. Из зелени молодого леска виднелись только концы выхлопных труб.

— Вот второй наш рейс другое дело, — продолжал Линевич, — Эдуард Петрович собрал нас всех, расспросил так душевно. Попросил нас попробовать добраться до Элекчана. К саням приспособили отвал. Дали нам хороших рабочих. Эдуард Петрович проводил нас в дорогу.

— Як же вы через ти горы снега проперлы? Гарно подывитися, — нетерпеливо заёрзал Тыличенко.

— Семнадцать километров расчищали траншею в снегу, мостили обрывы, расщелины, овраги. Леса порубили — страсть, пока выбрались на Донышко, место так называется, — объяснил он. — А на Донышке нас встретил ад: метёт, ревёт, сбивает с ног. В общем, света белого не видать. А там Ещё новая беда: под снегом здоровенные булыжники и наледь. Одни сани четыре трактора еле-еле тащили. И вы думаете, это всё? — Он засмеялся, словно вспоминал увеселительную прогулку. — Слышим, что-то трах — и саней как не бывало. Пришлось по такому ветру перетаскивать два километра весь груз на себе. Да разве всё перескажешь. Это запомнится на всю жизнь. Знали, что Эдуард Петрович надеялся на нас. Иначе, наверное, и не выдержали. Геренштейн вымотался вконец, но старался улыбаться. Мы понимали, чего стоили ему эти улыбки. Досталось тут всем. Борисенко поморозил руки, но тоже не унывал. Двигались по два километра в сутки. Как, подходяще?

— А где же вы грилися? — снова спросил Тыличенко.

— Костёр да тулупы. Были ещё теплые капоты — закрывать трактора. Поздней сколотоли и будку, да что в ней толку? Нас было человек сорок, а сколько в неё влезет?

— Да, без привычки трудновато, — вздохнул Глушков.

— Сколько ни привыкай, а песни петь всё равно не будешь. Но это ещё не всё, — оживился рассказчик. — Только доехали до речки Олы — и трактор с трубой под лёд. Ну, думаем — аминь. Пропал тракторист, и пузырей не увидим. Мы туда, а он встал на мотор и хохочет во всю рожу. Что за чертовщина? Смотрим, а там сухо и пусто: вода ушла. Мы все туда. Настоящий ледяной дом. Разожгли костёр, теплынь, как в раю, а тишина — в ушах больно. Перекусили и спать, так двое суток и проспали.

— Да, мужик ты, видно, бывалый, — уважительно пробормотал Глушков.

— Бывалый не бывалый, а вот видишь, пришлось. Но всё это ещё были цветочки, Ягодки оказались на Яблоновом перевале.

Линевич посмотрел на чернеющий впереди лесок и закрыл задумчиво глаза, — Вот так пройдёт год-два, будешь рассказывать, и не поверят, да и самому сном покажется. А перевал нас вымотал. Нарвались ещё и на пургу. За много километров до подъёма оставили за собой просеку. Сколько вырубили наледей, построили переездов, переворочали снега! Одни сани поднимали пЯ-тью машинами. На вершине хребта, по местному обычаю, повесили цветные лоскутки да скорей к Элекчану, — он засмеялся, — А забавно, на деревьях трепещутся разноцветные тряпки. Не зря Якуты, переваливая вершину, приносят эти подарки, чтобы задобрить «дух леса». Вот и всё. Дошли до Элекчана, а там до сплава чепуха, добрались. Первый рейс длился с двадцать восьмого февраля до девятнадцатого марта в один конец, а когда мы построили зимник, то до пятого мая сделали Ещё четыре рейса.

Рассказ этого весёлого, простодушного парня вызвал у Нины восторг. Сколько таких же скромных героев с улыбкой совершают подвиги. Кругом зеленели высокие деревья. Скрытая кустарником, журчала речка. В распадках на склонах чернел лес. Тайга казалась тихой и добродушной. Зима, пурга, трескучие морозы — даже не верилось.

Трактористы и пассажиры разошлись по баракам. Прохоров побродил по посёлку дорожников и вернулся к тракторам. Ночь давила. Силуэты тракторов слились с чёрной полосой леса. Костёр затухал. Последние угли то лениво открывали огоньки глаз, то прятали их под белёсыми ресницами пепла. Пахло тлеющим лозняком и серым мхом.

Прохоров задумчиво грыз стебелёк. Его ошеломил разговор с жуликами на мостовом прорабстве, он всё ещё не мог опомниться. Несмотря на решительность, с которой он отмежёвывался от уголовников, он неожиданно оказался втянутым в воровские дела. Как серьёзно, Прохоров не знал, но, судя по словам рябого, всё делалось преднамеренно. Мысль оказаться в изоляторе даже на время расследования вызывала чувство содрогания.

Прохоров забрался в сани, натянул на спину угол палатки и закрыл глаза. Пойти и рассказать? Но кому? Поверят ли на слово? Действительно, он распродал кое-какие вещи, но как доказать, что получил он их в посылке?

— Надо же было так по-дурацки вляпаться? — прошептал он. Порадовался, что уговорил Глушкова переехать реку в другом месте. Это избавило его от объяснения с ворьём.

От размышлений отвлёк тихий шорох за углом барака. Он повернул голову. Какие-то тёмные пятна мелькнули и пропали за стеной. Прохоров закрылся палаткой и нащупал ломик.

— Лёнчик, сюда! Вот они, сани!

Над самой головой прохрипел глухой, сиплый голос, через загородку саней свесилась круглая стриженная под машинку голова.

— Брось! Там нечего делать, давай ко мне! Который тут трактор бригадира? Вот он. Магнето нащупал, но как его снять? — донеслось тихое бормотание из темноты. Хриповатый голос раздавался со стороны от трактора,

— Чего там уметь, найди два хомутика, открути барашки — и кончики. — Над мотором закопошились расплывчатые тени.

— Готово. Куда его?

— Хомуты забрось под трактор Психа, а магнето за полозья саней да засыпь землёй.

Под санями послышалась возня. Кто-то подошёл к костру и стал расковыривать груду пепла. Мигнул огонёк и спрятался в ладони.

— Интересно, что задумали, шакалы? — спросил себя Прохоров, — Да чёрт с ними, магнето я знаю где. Лучше не связываться.

— Теперь, считай, до утра. Да и Психу закорюка. Пусть доказывает, что не хотел загнать магнето, — пробрюзжал хрипатый. К нему подошёл и второй. Снова вспыхнул огонёк папиросы.

— Ну что? — буркнул молодой голос.

— Это страховка, А сейчас так, — заговорил хрипатый. — Врачиха спит в углу за простынёй. Чемодан под топчаном. Ты раздеваешься до белья, как бы выходил по нужде, и в барак. Я выведу десяток парней, тоже в белье, и по кустам. У двери барака перевёрнутый Ящик, рядом — пустой баул. Ты хватаешь чемодан врачихи — и в дверь. Очухаются не сразу. Чемодан под Ящик, хватаешь баул — ив кусты. Тут возвращаются остальные в белье, ну с ними и ты. А если и поймают, то о чем разговор? У тебя, скажем, мой баул. А мы Ящик с чемоданом врачихи всегда перепрячем. Всё понял?

— Ага.

— Главное — быстрота в бараке. А потом Психу зарядим ещё одну мульку. Поехали, — И они неслышно затерялись в темноте.

Придётся предупредить. Прохоров забрался сначала под сани, чтобы не перепрятали магнето, а потом пошёл к бараку. Он никак не ожидал такой быстроты действия. В кустах уже белели фигуры раздетых людей. Он только открыл в барак дверь, как у порога столкнулся с Лёнчиком. Не раздумывая, чем это кончится, схватил чемодан и заорал во весь голос:

— Куда, ворюга?! Не уйдёшь! Держи, держи его!

Лёнчик, конечно, вырвался — ив кусты. С нар повскакивали сонные пассажиры. Проснулась перепуганная Матвеева. Зажгли свет, на шум к бараку начали сбегаться люди. Искать воров было бесполезно, но самым неприятным было то, что жулики узнали, кто сорвал их замысел и отобрал чемодан.

ГЛАВА 15

В палатке было душно. От спёртого воздуха раскалывалась голова. Дверь не открывали: набивались комары, и было Ещё хуже. Да и сосед Петрова по койке храпел, как богатырь. Чувствуя, что не заснёт, Петров поднялся и вышел.

Часть неба Ещё желтела отблеском потухающего заката, но с юга надвигалась тяжёлая туча, Было тепло и удивительно тихо. Под косогором уныло бормотал перекат. Над головой озверело кружились комары. В их звоне тонули ночные шорохи.

Он сел на скамейку из тонких жердей и посмотрел по сторонам. Свежая насыпь дороги у спуска терялась из виду. Над палаткой замер красный вымпел, недавно завоёванный коллективом за первенство в соревновании по четвёртому прорабству. От угла палатки снежным комком прокатился горностай. И сразу же листы осинника чуть-чуть дрогнули и донёсся тихий шорох. На лицо упала тёплая капля дождя.

Намокнет, занесу, — подумал Петров, взглянув на флажок, и встал. Моросил мелкий и тёплый дождь. Он начал осторожно снимать древко и только сейчас почувствовал, как устал. Пальцы распухли и не сгибались. Мышцы и плечи болезненно ныли.

Наверное, и карт не удержать? — Он засмеялся.

Теперь уже в лицо ударили крупные капли. Он зажмурился, стараясь их сбросить на землю, и неосторожно дёрнул за верхнюю часть флажка. Гвоздь скрипнул и вылез из дерева.

— Кто тут? — раздался встревоженный голос Вагина, и его заспанное лицо выглянуло из двери.

— Я, дядя Петя. Начинается дождь. Флажок размокнет, думаю убрать, — откликнулся Петров.

— А, это ты, Иван? Правильно, а я-то и не подумал. Надо снять. — Он вышел, посмотрел на небо, потянулся и сел на скамейку. — Дождик совсем не к месту. Скоро осень, а обязательства большие.

— Работаем вроде бы как надо, должны управиться. — Петров свернул вымпел и сел рядом.

— Тоскуешь, Иван? Вижу, трудно тебе привыкать к коллективу. Всё ещё как чужой. Ничего не сделаешь, надо ломать себя. А может быть, тяжело без привычки? — спросил Вагин, положив ему на плечо руку. Ему давно хотелось просто побеседовать с парнем, но всё не удавалось. Хотя Петров работал и хорошо, но неровно. Было заметно, как его охватывала тоска, а иногда и беспокойство, и он начинал испуганно озираться.

— Тяжело там или как — стараюсь привыкнуть. А тоска — это верно. Другой раз и места себе не найдёшь. Не знаю, выдержу ли!

— Крепись, парень. Всё перемелется, и мука будет. А сто тридцать пять процентов бригадных уже есть. День за три, считай, в кармане. — Вагин похлопал его ободряюще по спине и, наклонившись, тихо добавил — Главное, старайся подальше от дружков, а мы их и близко не пустим.

Петров вздохнул и горестно улыбнулся:

— Мать хочется увидеть. Хорошая она у меня. — Он растёр на руке комара, помолчал и глухо проговорил — А дела мои, дядя Петя, не так просты, как это кажется.

— Хвостики? Может, помочь надо? — встревожился Вагин,

— Ничего особенного. Не было бы хвостиков, не получил бы и срока.

Где-то совсем близко зашумели листья кустарника. Пошёл крупный и частый дождь. Вагин и Петров вбежали в палатку.

— Вот подсыпает, — поднял голову Горохов, сосед Петрова. Стали просыпаться и другие.

— Как бы наши процентики не уплыли, — проговорил из угла сонный голос.

— А что? Маркшейдерских замеров не делали давно. Размоет, и концы в воду, — уже с беспокойством заметил второй.

А дождь уже хлестал непрерывным косым ливнем. По тенту [тэ] палатки расплывались тёмные пятна. По стёклам поползли узорчатые потёки. Сразу стало прохладно.

— Сколько времени, дядя Петя? — спросил хриплый мальчишеский голос.

Вагин посмотрел на часы.

— Без четверти час. Давайте спать. Завтра может оказаться много хлопот. Сточные трубы не успели утрамбовать. Боюсь, как бы их не подмыло. — В голосе Вагина прозвучало беспокойство. Заскрипел топчан. Скоро всё стихло.

Петров не спал. Разговор с Вагиным усилил тревогу, мучившую его постоянно. Он прислушивался к дробному стуку ливня о брезент, вглядывался в маленькое окно, ловил шорохи листьев у дороги. Он ждал приближения неотвратимой беды. Долг — это неумолимая и мёртвая петля рабства. От неё нет другого избавления. Или плати, или делай что тебе скажут. Какой же сукин сын этот Культяпый. Он специально оставил за собой его долг, чтобы в любую минуту, взять за горло. Петров понимал, что находится в руках очень жестокого и коварного человека, который держит его в резерве для своих тёмных целей.

Каждый незнакомый голос, каждый новый человек вызывал насторожённость и невольный страх. Да разве он жил? Ни одного светлого пятнышка, с тех пор как стал взрослым. Кому сказать, кто выручит из беды? Дядя Петя? Нет. Вся палатка, очистив карманы, не рассчитается с его долгом. Пойти на последнее дело, и там уже завЯзать? Нет. Он не пойдёт.

Петров повернулся на бок. Дождь бил в окно, казалось, кто-то настойчиво стучит. Он натянул на голову одеяло и забылся тяжёлым сном.

Наступил хмурый рассвет. У конторы прорабства раздались глухие удары о рельс.

— Подъём! Завтракать! — привычно скомандовал Вагин, и первый поднялся.

Кац уже вскипятил чай и поставил на стол полный противень жареной свежей кеты.

Дождь не переставал. За стенкой палатки шипели капли, падая на раскалённую печь.

Исаак, как всегда, шумел:

— Вы посмотрите на этих господ! Может быть, вы ждёте жареных рябчиков или заливного поросёнка? Чай, наверное, выкипел, — схватился он и выбежал из палатки, но сразу же вернулся и растерянно остановился у входа.

— Что случилось, Исаак? Уж не комара ли проглотил? — посмотрел насмешливо Вагин.

— Нашу палатку кто-то передвинул за ночь от трассы метра на полтора.

— Когда человеку начинает казаться, то нечего терять время, надо сразу к врачу, Меньше надо тосковать о рябчиках, — не придавая его словам значения, пошутил Вагин, усаживаясь завтракать.

— Наша дорога поплыла вниз по всему косогору. Смотрите! — Кац распахнул дверь.

Их глазам представилась ошеломляющая картина. Вместо ровной полосы насыпи перед ними была извилистая, беспорядочная масса грунта. Всё полотно потрескалось и неравномерно сползало по косогору в размытый кювет, оставляя за собой поблёскивающие беловато-грязные пятна.

Первым пришёл в себя Вагин. Взяв лопату, он пошёл по насыпи.

— Лёд, чёрт его побери! Откуда он на этом косогоре? — удивлённо говорил он, возвращаясь обратно. — Придётся идти в прорабство. Какие-то чудеса! Вот тебе и проезд! Вот они сто тридцать пять процентов! — сетовал он, хлюпая сапогами по разбухшей липкой земле.

Вагин скоро вернулся с десятником и прорабом. Дождь перестал. Над рекой всплывали белые облачка испарений. Хмурые тучи висели над самой землёй, кутая вершины сопок. Снова было тихо. Слышались удары капель, падающих с деревьев,

Рабочие молчаливо бродили по участку, ударяя ломами о звенящий лёд. Сколько напряжённого труда таяло и расползалось на глазах, уплывали и надежды.

Прораб, обследуя участок, пожимал плечами.

— Что тут творится, не понимаю. Доживаю век, а не читал, не видывал и даже не слыхал. А ну-ка, хлопцы, тащите инструмент и забьём шурфы. — Он указал места, уселся на сваленное дерево и набил трубку.

— Лёд! Лёд! Лёд! — доносились голоса от разных шурфов.

Прораб поднялся и снова проверил все копуши. Да, везде чистый лёд с небольшими прослойками ила.

— Чудеса! На склоне сопки — и сплошной лёд, — буркнул он растерянно и оглядел косогор. — Другим местом не обойдёшь. Внизу заливная пойма. Больше идти некуда. Дела наши дерьмо. Придётся вызывать специалистов. — Он повернулся к Вагину и покачал головой. — Ничего не поделаешь, отдохните, а я пойду в прорабство и свяжусь по телефону. — Постукивая палочкой по кювету, он ушёл в сторону рубленых бараков.

Вагин посмотрел на потускневшие лица.

— Носы не вешать, своё возьмём, а отдых к месту. Сам хотел говорить с прорабом,

— А проезд?

— А зима? — сразу же ответил Вагин, — Зиму тоже прожить надо. Сейчас грибы, Ягоды, рыба. Разве будет лучшее время для заготовок?

— Это правильно!

— Исаак, где твои бочки и соль? Массовая заготовка продовольствия на зиму! — крикнул он весело. — А вы хлопцы, разбивайтесь на три партии. Не будем терять время.

На Сопливом косогоре, как прозвали этот участок дороги, одна комиссия сменяла другую. Приезжали геологи, гидрогеологи, изыскатели, строители. Провели обследование всего участка. Били шурфы, бурили и пришли к единодушному выводу: молодой геологический район. Попали на «незаросшее темя младенца». Обойти невозможно. А как проложить по сплошной ледяной линзе полотно трассы, дорожно-строительная практика ответа не давала. Крупный специалист-геолог только пожал плечами.

— Области вечной мерзлоты и геологических льдов наукой почти не освещены. Нужны исследования. Мы незамедлительно займёмся изучением. Подождите.

— Но мы не можем ждать. Нам нужно строить. Дорога нужна сейчас, — требовали возмущённые дорожники.

— Наука не может гадать. Она призвана конкретно отвечать па вопросы. Дерзайте! Ищите решения! Чем сможем, постараемся быть полезными, — уклонился геолог и уехал.

Сопливый косогор оставался шарадой для всего дорожного строительства. На участок выехали руководители Дальстроя, политической части и парткома дороги. Шли совещания, консультации, обсуждения. Всюду висели обращения к рационализаторам. Ломали головы и в коллективе Вагина, а дорога медленно, но упорно сползала по косогору.

Велись безуспешные экспериментальные работы: бутили камнем, сухим грунтом, делали бревенчатую гать настилом. Применяли всевозможные варианты. Но всё превращалось в месиво, подтаивало, деформировалось и неудержимо ползло.

Начальник дороги ходил мрачный и злой. Прораб осунулся и посерел. Даже Вагин приходил в палатку редко, проводя всё время на участке, продолжая проверку и новые опыты. Время уползало так же неумолимо.

Петров не находил себе места, нервничал. Вместе с геологическим льдом таяло выработанное высокое вознаграждение, а на него он возлагал все свои надежды. Грозной тенью постоянно преследовал долг Культяпому. Тревога усилилась.

Измученный таким состоянием, Петров пришёл в палатку, снял гитару и тронул струну. В палатке все притихли. Он импровизировал, изливая свою тоску, боль, страх, безнадёжность. Он не знал, что играл, и не замечал, что плачет.

— Иван, ты здоров? А может, что случилось? — нарушил молчание Исаак Кац. Он подошёл к Петрову и сел рядом. — Такую игру я слышал только раз в жизни, когда Мойша Ицкович играл на похоронах своей тёщи, — пытался пошутить он, но тут же смущённо замолк.

А Петров бросил гитару на соседнюю койку и уткнулся лицом в подушку. Предчувствие не обмануло его. Не прошло и часа, как в палатку вошёл один из рабочих и крикнул ещё из дверей:

— Иван, какой-то тип просит тебя выйти. Дело, говорит, есть. Ждёт на дороге.

Петров вздрогнул: ну всё, пришли, — и сразу успокоился. Он встал, поправил кровать и молча вышел.

Бритый, плотный парень сидел за поворотом дороги на откосе кювета и равнодушно курил.

— Я Петров. Тебе что?

Парень поднял бесцветные глаза, сплюнул через зубы и насмешливо сказал:

— Культяпый кланяться просил. Знаешь такого?

— Знавал! — осторожно ответил Петров, внимательно присматриваясь к нему, но тот так же лениво тянул самокрутку.

— На киче толкуют — темнишь ты, земеля. Так ли? Может, брехня? — с издёвочкой проговорил он и снова сплюнул сквозь зубы, следя глазами за полётом плевка.

— Брехня, зарабатываю сармак. Долги квитать надо, — с напускным смешком ответил Петров.

— Культяпому должишко сквитал?

— Нет, думаю через месяц, а что?

— Вот прочти. Дела поведёшь теперь с другим хозяином. Тут не сорвётся! Пять дней сроку — и сармак на бочку. Учти, без слабины! Сам Волчище глаза косит, — Он подал Петрову записку, написанную карандашом, и, насвистывая под нос, пошёл по трассе.

— Пять дней! Пять дней! — механически повторял Петров, понимая, что воровской мир решил с ним рассчитаться. Невозможный для расчёта срок, намёки на Волка, пренебрежительный тон полностью подтверждали его опасения. Копчёный — зверь! Тут разговора не будет. Не зря Культяпый передал ему свой куш. Задумана живодёрня. Может кончиться мокринкой. Что делать? Куда броситься? Он почувствовал себя беспомощным, одиноким и жалким.

Не отдавая отчёта, свернул с трассы, зашёл в лесок и упал на мох. Один! Во всём свете один. Никому не нужный, отверженный и выброшенный из жизни. Он лежал лицом вниз, раскинув руки, и не пытался сдерживаться. Он так измучился, так устал, что не хватало сил сопротивляться охватившему его отчаянию. Сдерживая рыдания, он только хватал руками мох и выдирал всё, что попадалось под руки.

Успокоившись, он, вставая, упёрся в землю рукой и нащупал что-то твёрдое, гладкое и холодное. Не отнимая руки, посмотрел: под небольшим слоем мха, вырванного руками, белел лёд. А кругом высились лиственницы и густой кустарник.

Он на минуту задумался и вдруг принялся поспешно выдирать мох в разных местах. И всюду под ним рука нащупывала скользкий слой льда. Тонкий моховой ковёр предохранял его от таяния. Сверху вырос не только кустарник, но и лес.

Так зачем же снимать растительный слой под полотно дороги? А что если наоборот?

— Сопливый косогор схвачен! — закричал он, обрадованный. Забыв про свОю беду, он бросился искать Вагина.

ГЛАВА 16

В юрте никого не было, но Гермоген разговаривал. Колосов чувствовал, что с ним кто-то был. Старик делился своими мыслями, жаловался.

Юрий осторожно поднял уголок одеяла и замер от удивления. Гермоген завтракал, а напротив горностай обгладывал косточки и управлялся очень ловко. Он то садился на хвостик и забавно чистил мордочку, то подбегал к руке Якута и мило тормошил её лапкой. Когда Гермоген начинал ворчать, он отбегал на старое место, обиженно садился и поднимал одну лапку выше другой, как бы говоря: ну-ну, хватит, молчу. Только зачем же забываться и очищать косточки от мяса до последнего кусочка?..

Когда горностаю попадалась кость побольше и он начинал с ней возиться, старик что-то бормотал, сетовал. Зверёк испуганно посматривал по сторонам.

Странно было смотреть на эту забавную пару и их дружбу. Сейчас Гермоген был совершенно неузнаваем. Он много говорил, добродушно ворчал и даже улыбался.

Колосов неосторожно пошевелился. Зверёк замер, застыл и старик. Больше таиться было неудобно, и он сделал вид, что просыпается. Старик еле слышно чмокнул языком. Горностай метнулся в угол. Гермоген даже не поднял головы, когда вставал Колосов.

Пришёл Николай. В распахнутую дверь хлынула утренняя свежесть первого заморозка и жёлтый свет солнечного сентябрьского дня. Ещё от двери он выложил все новости. Должен подойти последний сплав. Везут журналы и газеты. Краснов в Усть-Среднекане. Вечером собрание о подготовке к зиме. Завхоз Кривобоков пошёл за утками, а убил рядом с посёлком двух медведей…

Гермоген бросил на парней сердитый взгляд, Убрал со стола, оделся и вышел.

— Как старик, смирился или Ещё ворчит? — спросил Николай.

— А ты бы не ругался, если бы у тебя развели такой Ералаш? — Колосов обвёл глазами юрту, напоминающую всё что угодно, только не жилище, и брезгливо сморщился. Рядом с печкой сушился стартёр динамо-машины, поблёскивали чёрными катушками обмотки. Под потолком висел ротор, загораживая выход из юрты. На стенах — связки деревянных зажимов, приготовленных взамен роликов. В углах — груды костылей с одетыми кусками шлангов вместо изоляторов. Куски железа, проволока, болты от кунгасов и другой хлам. Но всё это были материалы, из которых надлежало монтировать электрическое освещение посёлка.

— Ну что, займёмся? — спросил Николай.

— Давай, пока нет старика. — Колосов вытащил Ящик из-под консервов с пустыми стеклянными банками. Николай принёс запасные угольные щётки от коллектора умформера, и они занялись изготовлением элементов.

— Ты уверен, что всё получится? Не подведёт динамо-машина? — посмотрел с недоверием Николай.

— Проверял. Потерян остаточный магнетизм. Сделаем элементы, введём постороннее возбуждение. Должно всё получиться. Не боги горшки обжигают.

— Ты решительный, я бы не взялся. — Николай наклонился над паяльником, — Когда Соллогубу сказали, как мы всё собираемся делать, так он, говорят, схватился за бока: «Голым задом забить ежа собираются».

Колосов поднял голову.

— Ты думаешь, Краснов случайно нам поручил это дело? Знает, расшибёмся, а сделаем.

— Это будет видно.

— Ты что, сомневаешься? — посмотрел на него Колосов. — Думаешь, не сделаем?

— Ты, Юрка, не обижайся. Но кроме Михаила Степановича, никто не верит в эту затею. Все только посмеиваются да подшучивают. Главный инженер технического сектора давно хотел запретить, но побаивается Краснова.

— Ну и чёрт с ним, — вспыхнул Колосов. — Пусть! Я не отступлюсь, если даже десять раз не получится.

Видя, что этот разговор злит Юрия, Коля спросил:

— Как же ты уживаешься с Гермогеном?

— А так, уйду — он повыбрасывает моё барахло, что, конечно, под силу. Вернусь, как ни в чём не бывало, затаскиваю обратно. Он почти ни слова по-русски, а я ни звука по-Якутски. Он ругается, а я развожу руками и делаю удивлённое лицо. Порой разойдётся, показывает жестами — поймёт и ребёнок, но я только пожимаю плечами. Он хлопнет дверью и сядет на свою постель. Сидит не шелохнётся и пыхтит трубкой — значит сердится. Я ставлю чайник, покрепче заварку. Смотришь, и отойдёт. А что делать?

— Приятного мало, я бы ушёл.

— Зачем? Во-первых, некуда, а во-вторых, мне тут нравится. Я доволен, не знаю, как Гермоген.

К вечеру старую закопчённую юрту осветила маленькая, от карманного фонаря, лампочка. Проверили и выключили. Ещё не успели убрать мусор и грязь, как вошёл Гермоген. Он принёс из тайги приятную прохладу, жёлтые иголки лиственниц и сумку дичи. Старик посмотрел под ноги, поднял глаза на Колосова и покосился на Николаева.

Трубка мигнула несколько раз огоньком и замерла в зубах Якута. Гермоген не стал даже ругаться, а просто распахнул дверь и стоял, поддерживая её. Его решительная поза Ясно говорила: всё! Терпение кончилось. Уходите оба.

— Ты иди, Колька, а я тут попробую договориться, — шепнул Колосов. Он поставил на печку чайник, схватил метлу и с рвением принялся за уборку.

Юрий даже смахнул со спины старика иголки хвои. Не помогло. Тогда он пошёл на крайнее средство. Вытащил бутылочку спирта, консервы, балык и поставил на стол.

— Ну что же, батя. Дело к концу, осталось немного. Можно и выпить. Садись, ужинать будем.

Старик покосился, закрыл дверь и начал раздеваться. Когда немного выпили, Колосов завёл разговор:

— Вот пустим электростанцию. В юрте будет и ночью светло как днём. — Он подключил лампочку к батарее. Когда лампочка вспыхнула, старик вздрогнул.

Колосов несколько раз повторил несложные включения, стараясь их делать понятными для Гермогена. А потом, сказав, что уходит к приятелям в барак, вышел из юрты, сделал круг, вернулся обратно и стал наблюдать за окном.

В юрте вспыхнула лампа и осветила старика. Руками он прижимал контакт и с детской восторженностью рассматривал маленькую колбочку. Лицо его подобрело. Колосов тихо подошёл к двери и быстро открыл. Но Гермоген уже привычно дремал над трубкой.

…Юрий на собрание опоздал. Когда он пришёл, Краснов уже заканчивал выступление. Свет догорающей свечи весёлыми огоньками трепетал в его глазах.

— Товарищи правильно поняли задачу. Жить негде, для строительства нужна рабочая сила. Чтобы её принять, нужно подготовить жильё. — Он поправил волосы. — Значит, разорвать этот замкнутый круг можно только так. Надо строить своими силами всё, что возможно. Строить днём, вечерами, ночью. Важно — дело столкнуть с места, а там уже само закрутится.

Колосов увидел Белоглазова. Он сидел на передней скамейке, вытянув длинные ноги, и что-то шептал Николаю. Колосов тихо прошёл и сел рядом.

— Ты что, приехал совсем? — спросил он Анатолия.

— Почти. Переводят в технический сектор.

Краснов повысил голос и громко закончил:

— Начнём с заготовки леса. В воскресенье организуем поход на лесоповал. Брёвна можно сплавлять по Колыме и Среднекану. Теперь осталось разбиться на бригады и начинать.

— Давайте, ребята, отгрохаем пристройку к бараку. Одна стена уже есть. Чего там размениваться? — предложил Юрий.

— Один будешь строить? — возразил Николай. — Скоро привезут радиолампы, и рация заработает, Я буду всё время занят, и жить придётся в аппаратной.

— А я не занят? Но раз надо, — вспыхнул Юрий и обнял Анатолия, — Давай, Толька, вдвоём? Чёрт с ним. Начнём, а там помогут. Важно раскрутить.

— Вы собираетесь строить барак? — спросила Женя робко. — Возьмите и меня. Честное слово, буду всё делать. Мне самую маленькую комнатку, чтобы только поставить две койки и стол. Возьмёте?

Николай что-то пролепетал.

Юрий покосился на Белоглазова. Тот тоже мялся и наконец невнятно проговорил:

— Мне-то всё равно. Вон как Юрка,

Да чего это они? Ещё не решили сами, а уже валят на него. Значит, не хотят огорчать и предоставляют это ему, — разозлился Юрка и всё же решил спросить.

— А зачем вам, Женя, две койки?

— Не было бы необходимости, не просила. — Женя уверяла, что гарантирует свою долю… Даже может нанять, если будет нужно, человека. — Юра, что скажете вы? Они не возражают, — перевела она взгляд на парней и замолчала.

— Так и быть, Женя. Возьмём.

— Почему «так и быть»? Если это одолжение или из жалости, то я откажусь сама. А я-то шла к вам… — Её голос дрогнул.

— Не знаю, что вы там подумали, Женя. Не одолжение и не жалость, а как раз совсем другое имелось в виду. Вы не обижайтесь, я буду откровенным. Хорошо?

— Это меня и привлекает в вас.

— Как вам сказать. На пароходе я вас недолюбливал. В дороге злился. На Молтане жалел, а на сплаве уважать начал. Вот это и даёт вам право на некоторые привилегии. Другую ни за что не взяли бы.

Женя ушла радостная.

— Странная, а помочь надо, — проговорил Юрий и засмеялся — Придётся начинать строить. Пообещали, ничего не поделаешь.

Белоглазов промолчал, а Николай поднялся и вышел, забыв попрощаться.

Гермоген ещё затемно ушёл проверять ловушки. Колосов удивился, найдя на столе кусок сахару и отварную оленину. Трогательна была эта забота. Юрий сидел за столом, нарезая тонкими пластиками кусочки мяса, посыпал солью и с наслаждением подолгу жевал, стараясь продлить удовольствие, Это была первая дань признания. Первый подарок. Добрый старый ворчун. Он, наверное, и не представлял, сколько радости принёс вниманием.

— Юрка! Кунгасы! — крикнул Николай, приоткрыв дверь, и, не входя, умчался на берег.

Не часто приходят кунгасы в этот отдалённый уголок. Люди бросают всё и бегут на берег.

Из-за поворота реки вытянулась цепочка чёрных точек. Вот она приблизилась, и уже можно было различить людей. Толпа ожидающих хлынула на галечный откос. Юрий, как старожил, первым бросился в воду, поймал выброску и выбрал причальный конец каната.

— Взяли! Подёрнули! Подхватывай! Давай! — неслись по берегу весёлые крики. С визгом скрипели кунгасы, обдирая днища о камни. Каждый стремился помочь.

Люди выходили на берег грязные, худые, измученные, обросшие. Все ясно представляли, как был тяжёл осенний сплав. Их подхватывали, брали вещи и заботливо уводили в посёлок.

Скоро появился и Краснов. Его зелёная шляпа показывалась то у одного, то у другого кунгаса, а весёлый, ободряющий голос то и дело прорывался в общем шуме. Когда приехавшие разошлись по посёлку, Краснов подошёл к Колосову и шепнул:

— Дела, брат, плохи. Разгружать некому. Рабочие в лесу рубят бараки. Надо что-то предпринимать. — Он. посмотрел на штабеля груза в кунгасах. Колосов, не долго думая, взвалил на спину тяжёлый мешок и крикнул на весь берег:

— Ну, по двести пятьдесят килограммов на нос. Кто смелый, за мной!

— Правильно придумал, парень! А ну, подбрось! — громко проговорил Краснов и уже с Ящиком на спине побежал нагонять Колосова. Один за другим потянулись люди с Ящиками, мешками, тюками…

— Поберегись! Подкинь!

Пришли люди из посёлка. Непрерывная вереница тюков потянулась к складу.

— Михайло Степанович! Брось! Что, не управимся и без тебя? — остановил Краснова бородатый таёжник.

— Чем же я хуже других? Ты это что, Михеич? Думаешь зимой меня не кормить? — засмеялся он и, столкнув на затылок шляпу, подхватил новый Ящик. Таёжник проводил его добрым взглядом.

Люди не расходились, ожидая запоздавшие кунгасы, но вот показался и последний. Юрий заметил что-то знакомое в фигурах двух парней.

— Краевский! Мишка Могилевский! — радостно кинулся он в воду. — Наконец-то! Думал, и не приедете, — говорил он, помогая вытаскивать вещи. Мишка суетился, шумел, метался, собирая узлы. Спокойный и серьёзный Игорь молчаливо оглядывал посёлок.

— А где же лаборатория? — спросил он и спрыгнул на берег.

— Валерку забыли! — спохватился Мишка и принялся разбрасывать груду брезента. Под ней оказался громадный человек. Красноармейский шлем сполз с головы, открыв толстые складки на шее. Плащ лопнул по швам, и в прорехи проглядывал серый шерстяной свитер. Телогрейка лежала под головой. Человек издавал носом трели и лениво отмахивался пухлой рукой от настойчивых усилий Могилевского.

— Валерка! Среднекан, приехали! Да вставай, чёрт толстокожий! — орал он в самое ухо, встряхивая его что было сил.

— Отстань, Мишка. Могу осерчать, — пробормотал человек, повернулся на другой бок и натянул на голову телогрейку.

Колосов замер от удивления.

— Не может быть. Неужели приехал? — бормотал он растерянно, не решаясь сдвинуться с места.

— Не возись, бесполезно. Зачерпни полный и вылей за шею! — Краевский бросил Мише котелок.

— Валерка! Морда! Да ты ли это? Не может быть! — захлебываясь от восторга, встряхивал его Юрий.

— Юрка! Не ждал? А я вот взял и прикатил. Давай чмокнемся. — И, не вставая, облапил Колосова.

— Чего же ты не сказал, что Юрка твой приятель? — набросились на него ребята.

— А куда торопиться? Вот и узнали. Так Ещё интересней, — сказал он невозмутимо и уже с беспокойством спросил — А как тут по части жратвы? — Порылся в кармане и ловко закинул в рот кусок сахару.

— Голодным не будешь, — неопределённо ответил Колосов. — Отведу я вас, други, на радиостанцию к Николаеву. Я живу у Якута в юрте, и спать там негде.

— Вот это подходящее место. Там можно перехватить и олешка. Учтём! — с завистью вздохнул Самсонов. Взвалил на себя узлы и поплёлся по берегу.

Домой Колосов вернулся довольно поздно. Гермоген дремал в уголочке над трубкой и даже не поднялся. Рядом с динамо-машиной лежали две старые оси от тачки, несколько ржавых костылей, болты и куски медной проволоки, а рядом с элементами Лекланше — три вымытые стеклянные банки. Старый Якут решил помогать. Юрий не знал, как выразить ему свою признательность. Гермоген проснулся и ждал, хотя был всё так же молчалив.

Тогда Юрий тщательно вымыл в керосине старьё, аккуратно сложил, а проволоку приспособил к батареям. Старик сразу посветлел.

Колосов ещё спал, когда в дверь юрты постучала Женя. Он быстро вскочил и выглянул наружу. Женя стояла в лыжном костюме, с огромным топором на плече.

— Женя! Уморила! — схватился Юрий за голову. — Да где вы раздобыли этот топорище? Вот это лесоруб!

Девушка покраснела и, резко повернувшись, побежала. Юрий выскочил из юрты и нагнал её у барака.

— Я же не над вами, а над топором. Ну, честное слово, не хотел обидеть.

Женя посмотрела на его голые ноги и засмеялась.

— Идите оденьтесь! Вы же совсем голый. Можно простудиться.

Колосов только сейчас вспомнил, что выскочил босиком и в одних трусах, но упрямо заявил:

— Если сердитесь, то не уйду. Вот так и буду стоять.

— Не сержусь. Одевайтесь, я подожду.

Перепрыгивая через замёрзшие за ночь лужи, он побежал в юрту и быстро оделся. У здания управления уже собирались группы людей. Краснов что-то разъЯснял бригадирам. Заметив Юрия, Могилевский замахал руками и показал на Анатолия, Игоря и Валерия,

— Разве хороший подрядчик спит, когда дармовая рабочая сила простаивает? — встретил его насмешливо Мишка. — И вы с нами? Вот это будет вдохновение для лесорубов, — засмеялся он, глядя на Женю, и вдруг ахнул — Как, вас заставляют носить топор? А ну, гоните сюда эту тяжесть. Так это же настоящий колун. Кто вам его подсунул? Возьмём, когда будем возвращаться обратно! — И он швырнул его под завалину конторы. — У Юрки хватит совести возить на вас брёвна. С кем вы связались? Это же настоящий варвар. Мы вас в обиду тут не дадим. — Его жизнерадостность передалась и Жене. Она шла рядом и смеялась.

В лесу было хорошо. Ночные заморозки очистили тайгу от гнуса. Воздух казался прозрачным и холодным, как ключевая вода. На пожелтевшей хвое лиственниц и кустарника искрились застывшие капли изморози. Всюду алели рубиновые гроздья брусники. Тяжёлые ветки чёрной смородины склонялись до самой земли. Сквозь листья, как бы вырезанные из фольги, выглядывали печальные глазки Ягод.

— Красиво и тихо, как в волшебном царстве сна, — прошептала Женя.

Идти было легко. Ноги скользили по мягкой опавшей хвое. Шагов не слышно, иногда, щелкая по сухим листочкам, вдруг осыпалась замёрзшая голубица.

Шли молча, боясь нарушить торжественную тишину леса. Даже Мишка и тот приумолк. Но вот донеслось звонкое журчание ручейка. Женя не выдержала и крикнула.

— Э-э-э! Сюда! — откликнулся зычный голос Краснова.

Заперекликалась тайга, и не разобрать, где эхо, а где голоса людей. Все шли на крик Краснова.

Когда убежала Женя, Юрий задержал Михаила и осторожно спросил:

— Ну как там Нина, Валя?

— А что? Всё как будто хорошо. Матвеева работает, давно не видал, а Валька? Ну, брат, и не подходи. Видал её с кавалером. Да ты его знаешь — Женин партнёр по танцам на «Совете». Парень шикарный, не нам чета.

Колосов поперхнулся и спрашивать дальше не стал.

Участок леса оказался густым и удобным. Деревья стояли на самом берегу речки. Краснов расставил ребят и ушёл с другими бригадами. Глухо ударили топоры. Деревья, падая, ломали кустарник, сбивая хвою и сучья. Всё трещало, ухало и звенело. Потребовала для себя работы и Женя.

— Вы наберите Ягод. Вскипятите чай. Это тоже работа. И не обижайтесь: у вас всё равно нет топора, — сказал Юрий с улыбкой.

Кругом забелела щепа и пни. Стволы поваленных деревьев еле виднелись из пожелтевшей травы. Участок сразу поредел.

Юрий загрустил.

— Разрушили за несколько часов, что природа создавала веками.

Самсонов стаскивал брёвна и укладывал их на берегу, готовя к сплаву. Огромный, неповоротливый, как медведь, он кряхтел, копошился, выставляя из кустов толстую шею и лохматую голову. Краевский валил деревья на самом берегу. Он и тут был верен себе: работал молча, осмысленно, укладывая лесины рядами, чтобы их легко было взять. Белоглазов и Николаев пилили деревья на брёвна, постоянно споря из-за удобной ручки. Только один Михаил метался по участку. Он то очищал деревья, то стаскивал сучья и вершины в костры, а то бежал к Белоглазову поддерживать брёвна при распиловке.

Работы было ещё много. Юрий снова взялся за топор и принялся яростно вгонять его лезвие в жёлтый как масло надруб древесины.

Пришёл Краснов с мокрыми волосами и разрумянившимся лицом, весёлый и возбуждённый. Он перевязывал платком руку и улыбался. Шляпа, сдвинутая на затылок, придавала ему озорной вид.

— Эге, брат ты мой! Я-то думал, что вы уже заканчиваете свой участок. Столько грохота и стука, а конца не видно, — проговорил он насмешливо и остановился рядом с Юрием.

— Уж как-нибудь не меньше других. Пусть встанет любой и потягается, — задиристо бросил Юрий, вспыхнув до ушей, и ещё ожесточённее замахал топором, так что щепки полетели в разные стороны.

— А ну-ка дай. Да поучись, Я тебе покажу, как задирать нос. Тоже мне, богатырь, — засмеялся Краснов и протянул руку,

— Не дам! Да и где вам драться, — покосился Юрий на его сухощавую фигуру. — Три года занимался боксом, так что бесполезно, — буркнул он и толкнул плечом дерево. Оно плавно наклонилось и вдруг, со свистом разрезая воздух, с треском свалилось в кустарник. — Вот так! Понятно? — Юра расправил широкие плечи.

Краснов спрятал улыбку, молча прошёл к Краевскому, принёс топор и встал рядом.

— Ну держись, задира. Я ведь сибиряк, — проговорил он тихо.

И, взмахнув топором, ловко вогнал его в ствол дерева. Лиственница вздрогнула. Он вырубил клин, подсёк снизу и сразу же выколол большой треугольник. Колосов, косясь на него, продолжал кромсать щепу так, что стоял треск и гудела вершина. Краснов спокойно перешёл на другую сторону ствола и быстро, точно сделал второй надруб выше. Легко упёрся плечом, и дерево тихо повалилось.

— Берегись! — крикнул он насмешливо и вытер с лица пот. — Ну что? — посмотрел он, посмеиваясь, на Колосова. Тот тоже упёрся плечом, выгнулся так, что побагровела шея. Лиственница только жалобно затрещала.

— Ничего особенного. У вас дерево тоньше, да и гнилое. Давайте снова, — упрямо проговорил тот и, не глядя, ударил по дереву. Начал рубить и Краснов. Но Колосов уже уловил его секрет и делал всё так же. Лиственницы упали почти одновременно.

— Ну что? — заорал он весело. — Мы тоже не лаптем щи хлебаем. А ну, Игорек, засекай время, а потом Ещё замеряем толщину среза.

Подошли и остальные ребята. Краевский вынул часы. Краснов блеснул глазами, сбросил куртку и стянул на руке платок.

— Ты что же думаешь? Раз секретарь парткома, так должен тебе уступить? Нет, брат! Тут все равны, — засмеялся он и плюнул на ладони.

Рубили молча, упорно. Краснов оказался настырным, жилистым и не меньше упрямым. Стук топоров то сливался в мягкое похрипывание, то переходил в перестукивание, как у кузнецов, разливаясь дробью по тайге.

Потянуло дымком, донёсся звонкий голос Жени:

— Ребята! Чай!

— Яй! Ай, ай, — откликнулись горы.

Когда два дерева одновременно ухнули, Краевский засёк время. Стук топоров смолк. Слышалось только учащённое дыхание. Колосов вытер лицо и устало сел. Краснов лихо воткнул топор в пень и начал перевязывать руку. На платке оказалось красное пятно.

— Что такое? — бросился к нему Колосов.

— Пустяк. Загнал там, у бригады, сучок, пришлось выскабливать ножом. До свадьбы заживёт, — засмеялся он и встал. Рана на ладони кровоточила.

— Зачем же вы стали рубить?

— Так ты бы не понял, что дело не только в одной силе. Надо уметь рубить.

— Результаты Колосова лучше! — объявил Краевский.

Краснов обнял Юрку и улыбнулся:

— Люблю за характер и смекалку. Вот так и делай всегда. Ни за что не уступай! Понял? — Он увидел Анатолия и озабоченно спросил: — Как твои опыты с одновременным улавливанием касситерита? Получается?

— Потребуются грохота с большой перфорацией, и надо удлинить шлюз. Пойдёт, Михайло Степанович. Нужны, конечно, ещё опыты.

— Давай, друг, давай. Это государственной важности дело — Краснов кивнул и пошёл к другим бригадам.

Ребята подошли к костру и расселись на шероховатый ствол дерева.

— Чай так чай. Можно и пообедать, — шутили они, вытаскивая консервы.

Тушёнку намазывали на хлеб, а жирный соус Самсонов сливал из всех банок и пил прямо через край.

Юрий торопился, он хотел сплавить лес в этот же день.

— Начнём, что ли? Раньше закончим, скорей будем дома, — поднялся он.

— Брат Юрка! Имей совесть. Не глотать же мне прямо с банками? — взмолился Самсонов.

— Поехали! — кричал Юрий, скатывая брёвна прямо с берега.

Брёвна падали в воду и, отплывая, застревали на мелях. Михаил бродил по ледяной воде, расталкивая их по берегам, чтобы потом гнать до устья. Всё же образовался затор. Ребята поднялись выше, к другому штабелю.

Журчала вода. Подпёртая затором, речка бурлила, гнала гальку.

Женя сидела на обкатанном водой камне и смотрела на реку. Она представила его большую, милую голову, отдыхающую на подушке. Она сделает всё, чтобы окружить его вниманием, заботой.

Её охватила тревога и радость встречи. Приедет, и кончатся унижения, намёки и вся эта неопределённость. Но как отнесутся ребята к её маленькой тайне? Поймут ли её? Как воспримет это Колосов? Она задумалась и горько улыбнулась.

Ей захотелось сделать что-то хорошее, чем-то помочь. Не быть бесполезной. Она решительно пробралась по брёвнам до середины реки и принЯлась шестом направлять передние брёвна. Пусть ребятам будет меньше работы.

Под напором воды бревно дрогнуло, зашевелилось и неожиданно поползло, сдвигая гальку. А за ним тронулась и вся масса леса.

— Юра! — закричала она и заметалась по брёвнам, чувствуя, как всё колеблется под ногами.

— Ребята! Прорвало затор! — услышал её Миша и кинулся к берегу. Выскочил из леса и Колосов.

— Женя! Назад! — Но она не остановилась, пока не выбралась на противоположный берег. — Что же вы, Женя, сделали? Мы же можем упустить лес. Идите той стороной до устья, там перетащим! — снова крикнул он, но Миша уже брёл по перекату, черпая голенищами воду.

Он подхватил девушку на руки. Течение бурлило и сбивало с ног. Он шёл медленно, балансировал, стараясь сохранить равновесие, но ноги скользили. На середине речки уже не хватало сил двигаться, он остановился, боясь уронить Женю. Юрий понял, что Мише не справиться, и бросился на помощь, не разбирая ни глубины, ни мели. Он подхватил Женю, вынес на берег.

— Вас следовало бы вздуть! Боюсь, что разревётесь! — шепнул он сердито и побежал догонять брёвна, крикнув уже на ходу — Догадайтесь развести костёр. Пусть высушится Мишка. Чего доброго, ещё простудится.

Земля побелела от ночных заморозков. Ветки кустарника покрылись серебристым пушком. Над посёлком нависло облако серого дыма от непрерывно пылающих печек. Ночами с каждым днём становилось холодней. Колыма стала как-то неожиданно. С вечера, как и раньше, шуршала, ломалась у заберегов шуга. Мелкое густое сало, схватываясь, нарастало к закраинам полуостровками.

Сорванное течением, оно ползло вниз по всё сужающейся полоске воды. Острова росли, смерзались, превращаясь в единое движущееся белое поле, обрывая с треском неровности кромок. Издали казалось, что река стала. Но она продолжала упорно бороться.

Колосов не уходил с электростанции двое суток. Вместе с прибывшими Соллогубом и Адамом занимался монтажом, а вечерами делал внутреннюю проводку в жилых помещениях. Ночами приходилось заниматься деревянными панелями щита управления.

Рано утром он распахнул дверь электростанции и радостно закричал.

— Всё. Стала!

Электростанция была построена на самом берегу Колымы, и в открытую дверь был виден поворот реки, забитый буграми ледяной чешуи. На кромках льда, у полыней, чернели пятна и одинокие точки. Это стаи, уток сидели на закраинах и плавали по чистой воде.:

Он швырнул камень. Табунки поднялись и, сделав круг, снова рассыпались по белому полю льда. Солнечная осень, очевидно, обманула уток. По их тяжёлому полёту было видно, что им уже не улететь. Колосов вернулся и рассказал Соллогубу об оставшейся дичи. Тот вздохнул, посмотрел на Адама и, нахмурившись, принялся регулировать парораспределение.

Монтаж электростанции подходил к концу. Колосов спешил и волновался. Как-то он зашёл в контору и услышал разговор Краснова с исполняющим обязанности главного инженера технического сектора.

— С керосиновыми лампами и свечами ни петрографическая лаборатория, ни партбюро работать не могут, — убеждённо говорил секретарь парткома, — Тем более химическая лаборатория, Флотационное и дробильное отделения требуют хотя и незначительной, но электроэнергии. Без неё не обойтись. Экскаватор зимой всё равно простаивает.

— Детская затея! Ничем не оправданный риск! — с нескрываемой насмешкой перебил его главный инженер. — Мы не располагаем ни средствами, ни техническими ресурсами для всяких абсурдных затей.

— Конечно, Пётр Сергеевич, трудно делать из ничего. Но следовало бы выслушать наших специалистов. Они продумали, кажется, всё, и даже технику безопасности.

— Каких специалистов вы имеете в виду? Уж не этого ли вихрастого мальчишку? — донёсся иронический смех. — Нет, батюшка мой, мы приехали сюда работать, а не забавляться. Вы можете делать всё что вам угодно, а меня избавьте от ваших спортсменов и их советов.

Колосов не знал, куда деваться от стыда. С ним не желали разговаривать. «Спортсмен, мальчишка…» — это слышали сотрудники конторы.

— Что же вы предлагаете? — услышал он голос Краснова. — Ждать, когда построят дорогу или придут пароходы?.

— Это не моё дело! Я только специалист. Старый специалист с плохой биографией. Я-то могу сидеть и ждать. Именно сидеть. — Голос инженера перешёл на фальцет, и он старчески закашлял. — Считаю возможным завести мелкие движки и поставить в лабораторию. А для освещения микроскопов и партбюро взять умформер с радиостанции.

— Но это ещё полгода. А связь? А общежития? А клуб? Разве вас это не трогает?

— Ну, батюшка мой! Москва и та не сразу строилась. Будет дорога, придут трактора, будет и всё остальное.

— Ты слышал? — спросил его Краснов, выходя из двери.

— Слышал, а что?

— А то, что этому старому спецу следует показать по всей форме, что значит воля и творчество коллектива. Понятно теперь?

— Понятно! — У Колосова как гора с плеч свалилась.

— Потребуется — оттянем срок, но сделать надо, соблюдая все правила техники безопасности. Тут он прав. Мы не можем рисковать жизнью людей.

— Всё возможное будет сделано, — заверил Колосов.

Теперь Юрий не находил времени для отдыха. Он боялся что-либо забыть, недоглядеть. Нужно было найти, продумать, проверить изоляционные материалы, электроматериалы и аппаратуру. Помогать взялись геологи, химики и вся молодёжь поселка, кто на что был способен.

Днём в дверях электростанции неожиданно показалась широкая фигура Гермогена. Он нерешительно переступил порог и остановился у двери. Его быстрый взгляд скользнул по комнате, но сразу же потух под опустившимися воспалёнными ресницами. И уже совершенно безразлично Гермоген прошёл к столу, за которым работал Колосов. Вытащил из-за пазухи две отварные куропатки, алюминиевую миску и, положив их туда, поставил на печь. Потом снова порылся за пазухой, достал свёрток. В нём лежало несколько старых раскрошившихся галет и конфетка. Не глядя, положил на стол и быстро вышел из комнаты.

— Спасибо, догор, спасибо! Вечером буду дома! — опомнившись, крикнул Юрий. Старик как будто и не слышал. Сгорбившись и опираясь на палку, он торопливой походкой удалялся к юрте.

Колосов вернулся и нашёл Соллогуба у стола. Тот, улыбаясь, рассматривал подарки старого Якута.

— Амэрикэн! — показал он на галеты и конфету, — Джанэн! — пробормотал он удивлённо и, покачав головой, вернулся к машине.

Только сейчас понял Колосов, что старый человек принёс лакомства, хранимые им многие годы. Юрий бережно завернул подарок и спрятал в карман.

Домой он вернулся поздно и сразу заснул. Его разбудил звон чайника и грохот ведра. Проснувшись, почувствовал на ногах мех кухлянки. В юрте было жарко. В открытую дверь тянула холодная струя воздуха. Гермоген громыхал посудой, выражая крайнее недовольство, бросая злые и косые взгляды на растерянно стоявшего Николая.

— Ну не ругайся. Уйду, — бормотал тот тихо и, заметив, что Колосов проснулся, пожаловался — Ты понимаешь, ни за что не хотел пускать. Когда я всё же проскользнул, то поднял такой тарарам, хоть мёртвых выноси. Чего это он так на меня?

Юрий опустил ноги с постели и сел.

— Ну, Колька, кажется, дело идёт к концу. Включать будем ночью без предупреждения. Скажем только одному Краснову.

— Правильно. Как ещё всё получится? — кивнул Николай и принялся уговаривать Юрия. — Переходи ты в барак. Строили, мучались. — И чтобы не слышал Якут, он наклонился и тихо проговорил — На черта тебе нужен этот старик? Сидите тут, как кроты, ни слова, ни звука. С ума можно сойти.

Гермоген неожиданно выхватил трубку из зубов и разразился целой речью:

— Звери — люди хоросий много есть. Человек — люди хоросий тоже много есть, Баранчук — худой башка, сапсем думай нету, — показал он трубкой на Николая и повернулся к Юрию. — Чай есть. Очаг тоже есть. Старый человек разговор мало-мало делать будет. Не надо ходи, Юлка, — проговорил мягко и, устыдившись многословия, закрыл глаза.

Колосов обнял его за плечи и твёрдо заявил:

— Закончим, Николай, этот разговор. Никуда я не пойду. Буду жить в юрте. Мне тут хорошо.

В пять утра, когда все Ещё спали, Юрий включил рубильник, и жёлтое зарево вспыхнуло над посёлком. Гермоген встрепенулся, вскочил и, неуклюже переваливаясь, бросился к двери электростанции.

Поток света лился из всех окон, пробивался через щели дверей.

Гермоген стоял у двери в смЯтении. Он не замечал, что уронил шапку и наступил на неё ногой.

Соллогуб похлопал машину по чёрному цилиндру и разулыбался:

— А ну, пся крев! Пшёл! Пшёл! — покрикивал он громко.

Гермоген качал головой и что-то шептал. Что думал в эту минуту таёжный человек, не видевший в своей жизни простой керосиновой лампы?

Напряжение выровнялось. Юрий отошёл от щита и устало опустился на скамейку рядом с Красновым. Николай побежал в посёлок проверить, везде ли горят лампы.

Колосов неожиданно расхохотался.

— Какое теперь лицо у старой песочницы? — вспомнил он разговор инженера с Красновым.

— Это неплохо, что утёрли нос скептикам и маловерам. Но дело тут в другом, — поднялся Краснов и сдвинул упрямо брови. — Трудности будут на каждом шагу. Нужно приучать людей дерзать. Искать выход даже из безнадёжного на первый взгляд положения. Не уступать, не пасовать перед препятствиями. Ну, я пойду. — Он взял Гермогена под руку и вышел.

Захлопали двери. Со всех концов звучали голоса, слышались шаги. Электрический свет разбудил поселок.

Вечером Гермоген устроил пирушку — глухарь, куропатки. Пришёл его старый приятель Космачёв. В ожидании зимней дороги он жил на конебазе, помогая ремонтировать транспортное снаряжение. Появился и Фалько. Ему построили домик рядом с юртой, и он как старый знакомый Юрия частенько забегал вечерами. Фалько был хорошим рассказчиком. Тему рассказов он называл «борьбой умов».

Юрий давно заметил, что Фалько внимательно наблюдает за Космачёвым. Но больше всего его удивляло поведение самого старателя. Вёл он себя, по меньшей мере, неразумно, даже нагловато.

— Какой я буду старатель, если не объеду уполномоченного? — посмеивался он в бороду.

Колосов симпатизировал Космачёву и как-то завёл с ним разговор:

— Зачем тебе это нужно?! Чего тебе не хватает? Что ты мудришь, рискуешь, причиняя неприятности себе и другим?

Старатель улыбнулся:

— А зачем ты бегаешь с удочкой на реку, когда за один час бреднем можно взять столько, сколько не наловишь за неделю. Тебе лёгкая удача не по душе? Ну, и мне тоже. Ты стараешься обхитрить рыбу, но это немудрено — она дура! А вот обмануть такого, как Фалько, голову иметь надо, да и тонкую линию вести.

Больше Колосов не касался этой темы.

Теперь уполномоченный и старатель сидели за одним столом. Ели, шутили и насмешливо посматривали друг на друга.

Домик уполномоченного освещал наружный фонарь. К проволоке, протянутой между столбами, была привязана свора собак. Фалько готовил упряжки для служебных разъездов. Разжиревшие за лето псы сейчас были на диете. Их душераздирающий вой, драки и возня вызывали содрогание. Колосов морщился, но молчал. Нужно— значит, нужно. Фалько заказал новые нарты. Они красовались на крыше домика.

Космачёв покосился на свору собак и кисло усмехнулся:

— Замучаешь ты, право, старателей до смерти, пока до Нагаево доберутся. Одно от тебя беспокойство.

— Ничего не поделаешь, служба! — согласился тот и тяжело вздохнул — Не воровали бы, кто стал бы вас мучить? Ты первый всякую совесть потерял.

— Совесть на совесть, кто кого обскачет. — Старатель вытащил из кармана мешочек с домино, высыпал на стол и, перемешивая, продолжал — Наше дело — воду замутить. Твоё — за руку нас схватить. Удастся мне — хорошо! Не удастся — тебе хорошо! — Он добродушно засмеялся и ударил доминошной костью по столу, — Ходи!

Фалько стукнул костяшкой с такой силой, что закачались стены юрты.

— Поймаешь — в обиде не буду. Сумею обмануть — не обессудь, — продолжал дружелюбно Космачёв. — Путь у нас один, да тропинки разные. Ты прямо по дорожке, а я ложбинками да оврагами. Вот мне и любо тебя обойти. — Космачёв бросил кости на стол. — Не золото мне важно — всё равно прахом пойдёт. Умнее тебя хочется оказаться. Ты посмотри на себя — здоров, лапищами ко-го угодно раздавишь! А я? Где мне тягаться с тобой? А вот голова моя может оказаться и не хуже твоей, а то и получше. Как ты ни бейся, а не перехитришь ты меня! Вот и любо мне это! И какое-то уважение чувствовать к себе начинаю. Если бы ты дурак был, может, озорство мне бы и в голову не пришло. А ведь умным тебя почитают. Обмануть тебя, может, мне милей, чем пуд золота намыть. — Он поглЯдел на задумавшегося уполномоченного и сочувственно добавил — Не было бы таких, как я, что бы ты делать-то стал? Спился бы от безделья или бы затосковал.

— Значит, золотишко выносить собираешься? — резко засмеялся Фалько.

— Подумаю ещё. Вот только если ты не поможешь, придётся самому тащить.

ГЛАВА 17

— Дядя Петя! Век мне свободы не видать! Сопливый косогор схвачен! — ещё издали кричал Петров, подбегая к Вагину. Лицо его сияло, голубые глаза светились, губы расплывались в улыбке. Сейчас он был восторженным мальчишкой.

Вагин сидел за столиком у палатки, подытоживая результаты работы коллектива. Вся его фигура выражала озабоченность и разочарование. Он огорчённо покачивал головой. Достаточно было одного взгляда, чтобы убедиться — с выработкой дела безнадёжны.

Услышав возбуждённый голос Петрова, он закрыл тетрадь и виновато поднял глаза, словно эти малоутешительные цифры были его личной виной.

Напуганный криком человека, бурундук со свистом шарахнулся с дороги и, поглядывая, принялся сердито чикать: «Зря-зря-зря!» Под косогором откликнулась кедровка: «Как, ка-сагор? Как, ка-сагор? Зря!..»

Вагин удивлённо смотрел на сияющее лицо парня,

— Что за пожар? Можно было не надрываться за километр.

— Схвачен! Сопливый косогор схвачен, дядя Петя! — твердил Петров. Отдышавшись, рассказал. Лицо Вагина посветлело.

— А ведь дело говоришь, парень. Может быть, большое дело, — задумчиво повторил он. — Иди к начальнику дороги. Они с парторгом на прорабстве. Иди к ним и расскажи всё так, как говорил это мне, — посоветовал он, удивляясь, что такая простая мысль никому не пришла в голову, в том числе и ему.

— Почему должен идти я?

— Твоя догадка, ты и иди.

— Нет, дядя Петя. Коллектив так коллектив, и предложение внесём от всех нас. Собрание кого пошлёт, тот и пойдёт.

Вагин посмотрел на него и тихо заметил:

— Дело-то такое. Может так обернуться, как и сам не думаешь. Так что сначала прикинь.

— Чего мне думать? Есть коллектив. Хорошее пополам и плохое вместе.

— М-да, — дрогнувшим голосом протянул Вагин. — Прости, Иван. Человек, как тайга: не сразу узнаешь, что скрывается под торфом и кустарником.

— А что?

— Да так. Всё не доверял и ожидал какой-нибудь пакости.

— Дружки затянули. Теперь вся надежда на товарищей. Один не выберусь, глубоко засосало, — помрачнел Петров.

— Ты что-то таишь? Говори, если нужно, выручим,

— Не надо, дядя Петя. Всё в норме. А будет нужно, скажу. — Глаза Петрова снова стали пустыми.

Вагин расспрашивать не стал.

В палатке он рассказал о предложении Петрова и о том, что тот настаивает выступить с ним от имени всего коллектива.

— Если предложенный вариант строительства трассы на геологических льдах будет принят, это не пройдёт бесследно. Тут не только поощрениями пахнет. Так что поступок Петрова — это образец глубокой товарищеской солидарности, — подытожил Вагин.

Одни смотрели на Петрова с уважением и признательностью. Другие, посмеиваясь, перешёптывались. Он уловил насмешливую фразу, и на душе стало скверно. Порыв его был искренним. Потому-то он и не сказал Вагину о личных неприятностях, что боялся вызвать сомнение в своей чистосердечности.

— Дядя Петя, вот вы с ним и ступайте, — предложил угрюмый Медведев.

— Правильно. Пусть вдвоём и идут, — поддержали остальные.

Когда они уже выходили, Кац нагнал Петрова у дороги и сунул ему в карман несколько горячих пирогов с голубицей.

— Таких ты не пробовал. Мармелад, — шепнул он.

В конторе они застали только десятника. Не отрываясь от нарядов, он сочувственно сообщил!

— Проворонили вы начальство. Только что укатили на другое прорабство. А у вас что-нибудь срочное?

— Да как сказать, — замялся Вагин. — А где прораб?

— У начальника участка. Всё обсуждают, — Он отодвинул бумаги. — Извёл всех этот чёртов косогор, чтоб ему пусто было. Одни эксперименты, а работы никакой, — забрюзжал он, — К пятнадцатой годовщине Октября все участки уже взяли обязательства, а мы загораем. — Он с грохотом отбросил скамейку и встал. — Вот полный стол нарядов, а что писать? Ещё немного, и людей не удержать.

— Мы-то как раз по этому делу, — заговорил Вагин. — Коллектив наш один вариант предлагает. Может быть, это и не по науке, но кажется, дорога не поплывёт.

— Ну-ну? Что вы такое надумали? — заинтересовался десятник.

— Дело может оказаться и непутёвым, а мыслишки высказать надо. Кто его знает? — неторопливо продолжал Вагин.

— Да не тяни ты кота за хвост! — крикнул десятник.

— Понимаешь, мха тут много. Надерём, выложим потолще подушку, а сверху насыпь. Только сдаётся нам, землю на косогоре обнажать не нужно. Глядишь, и мы с нашим участком оживём. Вот и вся наша мыслишка.

Десятник морщил лоб. Смущала простота, но, подумав, он решительно поддержал:

— Это, братцы, пожалуй, не мыслишка, а решение всей задачи. Спасибо. Это говорю пока я, а могут сказать и большие люди. Идём к прорабу, там все специалисты. — Он схватил фуражку и повёл их в конторку начальника участка, бормоча что-то под нос.

…Ровной грядой возвышалась над землей коричневая моховая подушка. Её утрамбовывали, засыпали камнем, щебёнкой и укладывали ещё один слой мха, по которому вели подсыпку полотна дороги. На участок направили несколько дополнительных бригад. Теперь тут было всегда многолюдно и шумно.

Вагинцы, навёрстывая время, задерживались по вечерам. Другие бригады, возвращаясь с работы, останавливались на косогоре. Знакомые парни дружелюбно кричали Петрову:

— Эй, Иван! Как твоя постелька?

— Стелем, братцы, стелем, — весело отшучивался он, не прекращая работы.

За укладкой изоляционного слоя он наблюдал сам, оставаясь и со второй сменой. Ему всё казалось, что небрежная работа может вызвать подтаивание и деформацию насыпи, и он не только старался всё делать на совесть, но требовал внимательности и от других. Когда не было бригадира, все задания по ведению работы десятник и прораб стали поручать ему. Так незаметно он стал первым помощником бригадира.

Но вот готовы первые метры насыпи. Ночью прошёл тёплый дождь. Днём Петров осматривал участок дороги. Всё было хорошо. К концу смены пришёл прораб.

— Добренько, добренько, — покашливал он, прощупывая слой мха, Проверив обе стороны, крикнул:

— Иван! Чёрт полосатый! Никакой подтайки! Держится!

— Держится-ся-я-я, — глухо откликнулись горы, далеко разнося радость строителя.

Петров расправил онемевшую спину. Волосы прилипли ко лбу и щекотали ресницы. Он вытер рукавом, лицо и засмеялся.

Солнце спряталось за сопками, становилось тЕмно. У насыпи стояла толпа, и он услышал простуженный, хриплый голос::.

— Иван че-ло-век. Тут волей пахло, а он… — шум голосов заглушил конец фразы, да он и без того понимал, о чем они говорили. В темноте он не разглядел людей и, чтобы не кричать, подошёл к прорабу.

— Всё время смотрю. Держится.

— Вот так-то, Иван. Говоришь, схвачен? — засмеялся прораб, задорно подморгнул и распорядился — Заканчивайте! Пораньше начать да поздней кончить, оно получится нисколько не хуже, — пошутил он и ушёл с участка.

Выплывшая луна осветила тайгу. Тени деревьев легли на насыпь. Петров вздрогнул. Ему показалось, косогор снова ползёт. Он пробежал по краю полотна и, убедившись, что это просто тени, облегчённо вздохнул, но настроение испортилось.

Рабочие собрали инструмент и стали расходиться. Петров ещё раз прошёлся по насыпи. Закурил и задумчиво побрёл к палатке.

Голоса постепенно смолкли. По небу ползли тонкие быстрые облака, меняя оттенки и Яркость света. Стало тихо и жутко. Тоненький лес казался таинственным и дремучим. Тайга вздрагивала.

Но вот луну закрыла набежавшая тучка. Петров пошёл быстрее и, чтобы подбодрить себя, запел.

— Хорошо, земеля, поешь, где только сядешь? — услышал он насмешливый голос из темноты.

Снова выглянула луна, и он увидел на дороге Копчёного. Холодный пот выступил на лице Петрова.

— Надо бы поздороваться. Вроде давно не виделись, — ухмыльнулся Копчёный, сошёл с насыпи и сел на сваленную лиственницу.

— Здравствуй, Саша, — буркнул Петров и сел рядом. — Денег у меня нет и долго не будет. На дело не пойду — завязано. Знаю, чем это пахнет, но что делать? Я готов, — твёрдо проговорил он и встал.

— Не торопись, сосунок. Успеешь. Пока садись, — прикрикнул на него тот, не поворачивая головы.

Петров не думал о себе. Ему вспомнилась старенькая женщина с заплаканными глазами и начатая на косогоре полоска дороги.

Копчёный не торопился. Он сидел и смотрел под ноги. Молчание становилось нестерпимым,

— Ну, не мучь же. Сколько можно? — взмолился Петров.

Тот молчал. Петров схватил его за куртку и крикнул в лицо:

— Что ты Ещё хочешь? — И так рванул, что затрещали швы.

— Садись, дурень. Надо бы тебя проучить, да нет охоты, — проговорил Копчёный миролюбиво. — Почему не перехватил денег у бригады? Зачем заставляешь марать о тебя руки?

— Полторы косых не набрать и во всём лагере. На руки дают мелочь. Думал подработать и перевести на твой лицевой счёт. Да всё уплыло вместе с дорогой. А работать только начинаем.

— Пошёл бы к начальству. Дунул. Смотришь — и дали. Ты же нынче герой. Вся трасса знает.

— Что я, легавый? Да и просить ни за что не пойду, лучше подохну.

— Зачем просить? Пойди и возьми. Это твоё воровское право, — затрясся в беззвучном смешке Копчёный, косясь на Петрова.

— С этим всё. Если так, то лучше не жить. Устал от всего этого. Разве это житуха? А ты разве живёшь? Ты же себе в тягость!

— Ну это не твоего ума дело, — жёстко оборвал его Копченый;— Почему не принял мер для расчёта? На черта я должен с тобой валандаться?

— Я с этим косогором даже забыл. А потом всё равно взять было негде.

Поведение Копчёного было непонятным. Петрова поразило его безразличие. До сих пор Петров не пытался напомнить, что этот долг — его долг. Копчёный тогда просто насильно заставил его играть в карты. Сейчас он посчитал возможным намекнуть.

— Ты, наверное, не забыл, как сам подзавёл меня с этим должком?

— Волки не носят костей в зубах, — захохотал он. — Не новичок. Теперь толковать поздно. Должок стал особенный, и его я обязан получить сполна.

— Знаю. И я готов, — безнадёжно и устало пробормотал Петров.

— Тут другое дело, — заговорил Копчёный. — Шикарно ты обставил этих учёных с Сопливым косогором. Простой ворюга, а утёр им носы. Да и с парнями красиво поступил. По-жигански, с размахом. Это надо ценить.

Петров не понимал, шутит он или говорит серьёзно. Лицо Копчёного казалось серьёзным. Над их головами метнулась тень ночного луня и, спланировав над насыпью, птица схватила мышонка. Было слышно, как, пискнув несколько раз, он смолк, а хищник неслышно уселся где-то в лесочке. Петров, проводив его взглядом, горестно усмехнулся.

Копчёный встал. Вытащил из кармана свёрток и сунул в руки Петрова.

— Завтра утром приду, отдашь при народе, чтобы видели все. Понял? Тут как раз столько, сколько нужно. Будем квиты — и могила…

Он повернулся и пошёл по насыпи дороги.

Петров с недоумением посмотрел на свёрток, ещё не понимая, что произошло. Не веря, решил ждать, но Копчёный не возвращался,

Загоралась утренняя заря. Над рекой закурился туман. Стало прохладно. Копчёный не возвращался. Петров развернул сверток, Там лежали деньги и записка Культяпого.

— Утро! Утро нового дня! — обрадовался Петров.

Перед ним чернела свежая насыпь дороги, а у палатки Исаак Кац гремел кастрюлями.

— Где ты был, Иван? — встретил Петрова взволнованный Вагин.

— А что?

— Как что? Приходил надзиратель, делал поверку, а тебя нет. Пришлось сказать, что послали тебя на карьер проверить, хватит ли щебня. Всё ли с тобой ладно? Я, правда, в тебе не сомневаюсь, но всё же. — Сам знаешь, отлучка — дело недозволенное. Пришлось выгораживать тебя, ребята тоже подтвердили. Рискнули. Мы тут не спали, беспокоились, не случилось ли что. Хорошо, что вернулся, — тревожно выговорился он и, вздохнув, уже спокойно спросил — Где ты пропадал всю ночь, Петров?

— Порядочек, дядя Петя, порядочек и Ещё какой… Только не спрашивай, не надо, — таинственно улыбнулся он и добавил — Вороне где-то бог послал кусочек сыра.

Его поведение было довольно странным. Он то нетерпеливо вставал, то снова садился. Глаза горели, лицо светилось. Всегда сосредоточенный и задумчивый, а то и печальный, сейчас он излучал радость.

— Да что с тобой, Иван? Ты на себя не похож. Может, анаши накурился?

— Что ты, дядя Петя? Только подожди, не спрашивай, вечером всё узнаешь, — ответил он и, схватив гитару, стал напевать что-то весёлое.

Вдруг Петров бросил гитару и наклонился над травинкой, зеленеющей на полу.

— Смотрите, ребята! Честное слово, живёт, — заговорил он с нежностью, — Росла она мирно, но пришли люди, содрали дёрн, а она как-то осталась. Привезли накатник, доски, стебельки втоптали в землю. А она снова пробилась. Не хочет сдаваться. Тянется к свету. И будет жить, заслужила такое право. — Он вырыл травинку вместе с землёй и посадил за палаткой. Вернулся взволнованный.

Петрову отчаянно хотелось рассчитаться с долгом. Это была последняя нить, связывающая его с воровским миром. Но всё сложилось так неожиданно, что он не верил ни себе, ни пачке денег. Только уплатив долг, он мог удостовериться, что всё это не сон. Он готов был и прыгать от радости, и плакать от одной мысли, что всё может в последнюю минуту расстроиться.

Скорей бы, скорей туда, к каменному карьеру, где будет ждать Копчёный. Скорей сжечь все мосты к прошлому. Он выдержит, он заслужил это право, как та травинка, вставшая из грязи. Он теперь не один; Есть коллектив, друзья, и они поддержат.

Из-за сопок выглянуло солнце, и бригада направилась па работу. Прозрачные капли росы падали с веток на лицо, руки. Показался дым костров. Петров почувствовал, что дрожит. С новыми бригадами прибыл опасный рецидив. Он увидел Лёнчика, Колюху и других. Копчёный ходил с метром, замеряя кубаж.

— А-а, землячок? Ну здравствуй, здравствуй! — холодно проговорил Копчёный, — Ты, наверное, помнишь, о чем сегодня пойдёт разговор? Если забыл, пеняй на себя. — Он угрожающе скрестил руки.

— Получи, браток! Тут чисто, проверь. Пусть видят все — Петров торопливо полез в карман, вытащил пачку денег и передал её Копчёному.

Тот удивился и громко спросил:.,

— Откуда у тебя этот куш? Молодчага. По-жигански. Не придерёшься. — Он пересчитал деньги и, засмеявшись, сунул пачку в карман. — Думал, не выкрутишься. Значит, квиты. Заглядывай. — Он отвернулся.

— Откуда деньги? — жёстко спросил Вагин, глядя в упор на Петрова.

— Не спрашивай. Не скажу, дал слово.

— Тут что-то неладно?

— Всё хорошо, — засмеялся Петров и покосился на Копчёного.

Вагин поймал этот взгляд.

— Ты что-то никогда не говорил о таких долгах. Да и денег таких, пожалуй, тут ни у кого не найдётся. Всё это подозрительно, Иван.

— Всё, дядя Петя! На этом крест, сквитался.

— Играл?

— Да, было когда-то, а рассчитаться не смог.

— Почему молчал?

— Не хотел говорить, дело старое.

— Где пропадал ночь? Откуда эти деньги, говори?! — Вагин смотрел с нескрываемым недоверием.

Он ещё больше забеспокоился, вспомнив неожиданную утреннюю поверку. Как он мог солгать? Выгораживая Петрова, он возложил всю ответственность за его поступки на коллектив. А если он что-нибудь натворил?

— Где взял, сказать не имею права, да и какое это имеет значение? — снова повторил Петров.

Вагин постоял, помолчал и расстроенный пошёл к своему участку.

Лёнчик сидел рядом с Колюхой на выброшенных взрывом глыбах и посматривал надменно на Петрова.

Лицо Колюхи исказилось от злости. Он наклонился и что-то шепнул Лёнчику. Тот злорадно усмехнулся.

Петров заметил их недружелюбные улыбки. Пусть. Теперь надо сжечь мосты, связывающие его с ворами. Пусть знают, что со старым всё покончено. Он порвал окончательно и скажет об этом открыто. Сейчас самое подходящее время.

— Ну что? Не вышло? Теперь всё. Мы друг друга не знаем. Квиты — и точка! — крикнул он.

— Торопишься, жиган! Придёшь, на коленях ползать будешь. Землю зубами грызть станешь. Смотри, а то и под нарами местечка для тебя может не оказаться, — пробормотал Колюха сквозь зубы.

Петрову сразу стало не по себе. Стоило ли заводить этот разговор? — подумал он с сожалением. Угроза испугала. Но ничего, он не один: за него закон, коллектив.

Он в стороне снял куртку, повесил на лиственницу и принялся за работу. Теперь работать, работать. Всё забудется, пройдёт и встанет на своё место, — успокаивал он себя, но тревожное предчувствие опережало мысли, вызывая беспокойство.

Друзья Колюхи, пригоняя вагонетки, с ненавистью косили глаза. Особенно неприятной была улыбка Лёнчика, который, как назло, приезжал чаще всех, подолгу крутился и, останавливаясь, впивался в него глазами.

Вечером Петров не стал задерживаться на участке и первым пришёл в общежитие. Он видел, как оперуполномоченный подошёл к Вагину, отозвал его в сторону и о чем-то долго разговаривал. Хорошо, что я ушёл, а то бы подумали: вот, мол, сразу связался с легашами, — мелькнула мысль.

В палатке ещё никого не было. Он ожидал товарищей. Нужно было рассеять их сомнения и рассказать всё. Но как это сделать? Рассказать о встрече с Копчёным? Нет, он не мог назвать его фамилию и сообщить о полученных от него деньгах.

Сейчас всё будущее связано с коллективом. У него было такое ощущение, словно он оторвался от сучка, за который держался столько лет, и ещё не чувствовал под ногами земли. Но он верил, что его подхватят сильные и крепкие руки друзей.

Первым вошёл Вагин и молча сел напротив Петрова. За ним показались и остальные. Они угрюмо расселись вокруг стола. Петров удивлённо посмотрел на товарищей. Вагин, опустив на руки голову, морщил лоб и что-то напряжённо обдумывал. Наконец Вагин поднял глаза.

Петров вздрогнул. Он прочёл в них упрёк, осуждение и даже ненависть. Не понимая, в чём дело, он растерянно смотрел на всех. Он привык видеть участие, дружескую теплоту, а в последнее время и уважение. Сейчас он натолкнулся на неприязнь.

Щемящая боль сжала сердце и комом подкатила к горлу. Как он ждал этого дня! Он только что порвал со своим прошлым, рассчитывая на поддержку товарищей.

— Что вы так смотрите на меня? Что произошло? — еле выдавил он.

Молчание. Глухой, заикающийся голос Ивана они восприняли как подтверждение своих подозрений. Петров с надеждой посмотрел на Вагина, но тот отвернулся и хмуро глядел куда-то в угол палатки.

— Довольно ломать дурака, артист, — вскочил озлобленно Медведев. — Он не знает, в чём дело. Говори по-хорошему. Где ты взял эти деньги?

Вскочил и Петров. За что его оскорбляют? Он побледнел и бросился на Медведева. Драку сразу разняли. Петрова посадили на место.

Когда успокоились, заговорил Вагин. Он начал с доверия, которое оказало управление лагерей. Потом он перешёл к истории Петрова. Рассказал о его работе в бригаде. Говорил о том уважении, какого он добился. Коснулся и предложения, внесённого им для строительства дороги. Петров слушал и не понимал. Молчали и все остальные. Вагин подошёл к событиям последней ночи. Петров насторожился.

— Один поступок опозорил весь коллектив. Мы слишком доверились Петрову, скрыли его самовольную отлучку, и за это будем наказаны. Я не сразу понял причину утренней внезапной поверки. Но когда Петров вручил пачку денег Копчёному… Такую пачку не заработаешь честным трудом. У меня укрепилось подозрение. Он не сказал, откуда он взял деньги, но сейчас всё выяснилось. Сегодня ночью был ограблен ларёк, похищено три тысячи рублей, и это сделал ты, Петров.

— Враньё. Денег не брал. Ни на какое не ходил дело, — рванулся Петров. — Ложь. Чистейшая ложь.

— Откуда деньги? — резко оборвал его Вагин.

— Дал один человек, — задыхаясь, выкрикнул он.

— Не говори чушь, Петров. Может, тот человек обворовал ларёк, чтобы выручить тебя?..

— Не знаю. Может быть и так, но деньги мне дали.

— Странно? Да и кто тебе поверит, Петров? Почему ты был так взволнован утром? Почему тебе эти деньги дали именно в эту ночь? И кто? Воры, с которыми ты почти порвал? Они могли дать тебе нож в бок, но не деньги! Кого ты обманываешь? Имел бы хотя мужество признаться, — продолжал уличать его бригадир.;!

Петров стоял оглушённый и уничтоженный.

— Ну что же ты молчишь? Может быть, признаешься или расскажешь, откуда взялись у тебя деньги? Может, решишься назвать фамилию благодетеля? За благородные поступки не осуждают. Это же не предательство, не фискальство. Говори, пока слушаем. — Голос Вагина вибрировал от волнения. Он был убеждён в виновности Петрова.

Петров заговорил. Он рассказал, как оказался в тюрьме. Как всё больше опускался, пока окончательно не засосал его преступный мир. Не упустил он и последнюю игру на пароходе. Но он отказался назвать человека, давшего ему деньги.

— Клянусь свободой, жизнью! Чем хотите. Не брал, — горячо закончил он и обвёл всех искренним взглядом чистых глаз.

Он видел, как потеплели лица людей. Он видел, что ему поверили.

— Нужно было сразу прийти и всё рассказать. Не было бы этого разговора, — улыбнулся Вагин.

— Не верилось до последней минуты. Всё думал, что это какой-то фортель, — признался Петров.

— А что это за фортель? — Медведев подошёл к столу и бросил на него куртку Петрова. Из бокового кармана выпала пачка денег, обёрнутая бумажкой.

Петров замер от изумления. Замолчали и все остальные. Новая улика отметала правдивость его рассказа. Она вызвала возмущение. И не столько факт преступления, сколько ловкое враньё.

Тишина взорвалась. Все повскакали из-за стола. Щёку Вагина исказила нервная судорога.

— Может быть, ты и про эти деньги придумаешь какую-нибудь небылицу, негодяй?

— Нет, нет, — Петров бессильно опустился на скамейку. — Это не мои деньги, — бормотал он про себя,

Вагин развернул пачку и дал считать Кацу, а сам стал рассматривать бумажку, в которую они были завёрнуты.

— Тебе не следует больше врать нам, Петров, никто не поверит, а ведь мы было расчувствовались, — горько усмехнулся Вагин. — Да вот и фактура на полученные ларьком товары, — прочитал он и сложил бумажку. — Теперь всё Ясно. Эти деньги из тех же, украденных в ларьке. Фактура, в которую они завёрнуты, не вызывает сомнений.

Только теперь до сознания Петрова дошло всё. Он снова начал уверять, что не имеет никакого понятия о деньгах. Куртка висела на дереве у дороги, могли подложить. Он её не надевал, а принёс и бросил на койку. Он умолял поверить. Клялся, уверял. Но теперь вызывал этим только гнев.

— Куда же мне? Что будет? Я не могу в изолятор. За что же? За что? Не брал я этих денег! Не брал! — выкрикивал он в отчаянии, и метались его глаза по лицам людей, ища хоть сочувствия, но всюду наталкивались на враждебные взгляды. Он был здесь чужой.

— Вопрос Ясен! Петров должен быть исключён из коллектива общим собранием, А потом я сообщу начальнику лагеря и отведу Петрова, — решительно заключил Вагин,

— Исключить! — поддержали остальные.

— Вот, Петров, и всё. Вопрос твой решён. Скрываться не пытайся, не советую, да и ребята тут присмотрят за тобой. Эх, Иван, Иван, как обманул ты нас всех. Поверь, мне жаль тебя, — уже мягко проговорил Вагин.

Мысли Петрова уже были далеко. Он видел перед собой злорадные лица Лёнчика, Колюхи, Копчёного,

Предчувствие не обмануло. Это была заранее продуманная расправа. А здорово они всё обставили. Он вспомнил угрозу Колюхи: «Будешь грызть землю зубами. Не найдётся места и под нарами». Чем доказать правоту? Сказать, что деньги дал Копчёный? Кто поверит, да и Копчёный откажется. Умереть где угодно, но только не под нарами. Жил мерзко, так хоть умереть как следует. Всё, пора кончать. Он вспомнил, что в семь часов начинаются взрывы в карьере.

— Дядя Петя, — проговорил он глухо. — Пойдём сразу, чего там тянуть. Сколько сейчас времени?

Вагина удивило решение Петрова. Он посмотрел на него и не узнал. За эти полчаса парень постарел на десяток лет, сгорбился. Лицо его, бледное и осунувшееся, нервно вздрагивало. Он тяжело дышал.

А что если действительно провокация? — мелькнула невольная мысль. — Слишком уж естественным было горе парня. Нет, нет, нужно пойти в лагерь, — пускай там разберутся. Больше ошибаться я не имею права… — решил Вагин и посмотрел на часы.

— Половина седьмого, Иван.

— Подожди несколько минут, пока я соберусь. — Он медленно перекладывал вещи. — Сколько сейчас, дядя Петя? — снова спросил он, завязывая всё в узел.

— Без четверти.

— Ну, пошли. — Он остановился и обвёл всех глазами, — Вы не поверили мне? Не поверили? — вдруг снова спросил он со слезами на глазах. — Скажите, чем я могу доказать, что не грабил ларька? Хотите, поставлю на карту свою жизнь? Хотите?

Все молча переглядывались. Столько горечи и боли звучало в его голосе.

— Не хотите и этому поверить? Ну и не надо!.. — Он резко махнул рукой и выбежал из палатки.

Постараюсь успокоить его в дороге, — решил Вагин. — Пожалуй, всё могли и подстроить. — Он старался догнать Петрова, но тот шёл быстро. Тропинка поворачивала к карьеру. Он посмотрел на часы, было ровно семь. — Сейчас начнутся взрывы, — вспомнил он и решил переждать.

— Иван, стой! Сейчас будут взрывать! — закричал Вагин.

Раздались предупредительные свистки. Видно было, как струйки дыма поползли по запалам и в укрытие побежали взрывники.

Петров шёл к карьеру.

— Иван! С ума сошёл! Убьёт! — закричал он, но Петров, бросив узел, побежал к дымящимся шнурам.

Только сейчас понял Вагин, зачем Петров спрашивал время. Он бросился вдогонку. Но не успел сделать и нескольких шагов, как метнулись столбы земли и один за другим загрохотали взрывы. Он видел, как фигура Петрова подпрыгнула и скрылась в клубах жёлтого дыма и пыли.

Когда он подбежал к отвалу, Петров лежал лицом вниз, засыпанный щебёнкой.

— Иван! Ванюшка! Что ты наделал? Что? — тряс его Вагин, стараясь привести в чувство.

Петров очнулся и поднял голову.

— Дядя Петя, вы не поверили мне. Как же я надеялся на вас, как верил вам… Как верил… — шептал он побелевшими губами.

— Ванюша, я верю тебе. Знаю, что ты не виноват, но ведь такое дело… надо было разобраться, — бормотал Вагин, помогая ему подняться.

Губы Петрова были разбиты, и к ним прилипла земля. Он ещё улыбнулся, глаза радостно блеснули, но сразу же стали тускнеть.

— Спасибо и за это. Напишите матери: мол, случилось несчастье. Приехать собирался, но не успел, а умер честным. Смотри сам, чтобы мох укладывали плотней. Не доверяй Колюхе. — Он задыхался. Хотел вытереть губы, взмахнул обрубком. Собрав последние силы, он еле слышно прошептал — Деньги? Это дело Колюхи и Лёнчика. Они, они подложили. А для расчёта мне дал К-Ко… — Он вытянулся и затих…

ГЛАВА 18

Вечер. Соседки не было дома. Валя сидела у окна и грустила. Куда-то исчез Корзин. Он был так внимателен к Вале. А тут ещё Нина прислала телефонограмму. Она задерживалась на трассе ещё на неделю и туманно намекала на благоразумие и осмотрительность.

Ещё учит! А сама?.. — усмехнулась она осуждающе и, облокотившись на подоконник, стала смотреть в окно. Уличный фонарь бросал жёлтый свет на проходящие мимо влюблённые пары, на весело разгуливающую группами молодёжь и торопливо пробегающих одиночек. Широкоплечий, похожий на Колосова паренёк притянул к себе девушку и, обняв её за талию, пошёл улыбающийся и счастливый.

— Тоска! — прошептала Валя и, включив свет, начала одеваться. В коридоре скрипнула дверь, скользнули лёгкие шаги и раздался стук в стенку.

— Валюша, к вам можно?

Новикова сбросила крючок, вошла улыбающаяся Левченко. Она поправила узел причёски, разгладила брови и, покосившись на зеркало, села.

— Скучаешь, милая? Я тоже. Сегодня видела жёлтые листья, скоро осень! Боже мой! Как быстро уходит время, — заговорила она уныло. — Вот так и не заметишь, как опадут лепестки — и прощай молодость.

Валя почти не слушала. Она только ловила: «грусть… холодная осень… одиночество…» Слова беспорядочно кружились в сознании, вызывая в голове тупую боль. Да, кончается лето, и она снова одна. Корзин и тот…

Она сейчас злилась на Юрку, Корзина, на Матвееву, на себя. Ей захотелось спросить о Корзине. Ни за что! Алла Васильевна сама завела разговор.

— Напрасно вы, Валюша, отвергаете внимание Павла Алексеевича. Это достойный молодой человек. Ему двадцать семь лет. С ним так нельзя, он не мальчик.

— Откуда вы взяли?

— Он находит, что вы дурачитесь, играя, как подросток, в любовь. Взяли на себя роль воспитательницы. Это же, по меньшей мере, смешно. А он, бедняга, увлёкся. Считая вас неспособной ни на что серьёзное, он как будто собирается уехать в тайгу, — сочувственно вздохнула Левченко и, бросив на девушку быстрый взгляд, опустила ресницы.

— Значит, он больше не придёт? — спросила девушка, и голос ее чуть-чуть дрогнул.

— Нет, должен Ещё зайти. Всё дальнейшее будет зависеть от этой встречи.

— Пусть уезжает! — надулась Валя.

Левченко вышла и почти сразу же вернулась с Корзиным. Он пришёл со свёртками в руках, задумчивый и грустный. Алла Васильевна отправилась к себе приготовить кое-что к столу. Корзин взял руку Вали и начал целовать её жадно и долго, говоря что-то ласковое и страстное. Валя зажмурилась. Ей было приятно и страшно.

Пришла Левченко с тарелками, на них была уже приготовлена закуска. Валя даже не обратила на это внимания. В ней что-то возмущалось, протестовало, и в то же время ныло и сладко замирало сердце от ожидания.

— Давайте выпьем! Сегодня, возможно, день моего рождения, а может быть, и похороны всех моих чувств, всего святого, что родилось в моей душе. Выпьем за мимолетную сладость общения с вами, Валюша, и за горечь разлуки. Так не может продолжаться, — горестно улыбаясь, проговорил Корзин и посмотрел в глаза девушки. — Неужели откажетесь и выпить? Не бойтесь, это сладкое.

— Я не боюсь. Можете налить. Я значительно храбрей, чем вы думаете! — решительно заявила она и выпила залпом большой бокал. Корзин пил медленно и косил глазами на девушку.

Вале сразу стало легко. Теперь Корзин снова казался милым и бесконечно грустным. Ласковые слова, которыми он сыпал, пьянили и кружили голову не меньше, чем вино. Резвый котёнок в её душе прятал коготки. Тепло слов и их нежность, как добрая рука, приглаживали упрямую шёрстку. Левченко принесла гитару. Они пели, смеялись, было чудесно.

Никто и не слышал, как вошла Нина. Корзин, что-то напевая, ласкал губами волосы Вали.

Нина стояла у порога усталая, измученная и потрясённая. Её Валя сидела в этой компании и радостно смеялась.

Неприязнь к соседке вызвала приступ гнева. Она не выдержала и резко проговорила:

— Вам не хватает своих развлечений? Зачем вы трогаете эту девочку? Она не для вас! Я не позволю! Я не позволю превращать мою комнату… — Она не договорила и распахнула дверь.

Корзин смущённо поднялся и молча стал одеваться. Алла Васильевна усмехнулась. В её глазах вспыхнули зелёные огоньки. Она обняла девушку.

— Напрасно волнуетесь. «Синие чулки» оставьте для себя. А кроме всего, Валюша имеет право распоряжаться своей судьбой, как и комнатой.

Нина не обратила внимания на её слова. Она торопливо раздевалась.

— Я устала и хочу отдохнуть. Оставьте меня и Валю. Оставьте! — воскликнула она и сразу же замолчала.

Неожиданно для всех Валя поднялась, побледнела, губы её упрямо сжались, глаза гневно блеснули.

— Довольно, Нина! — отчуждённо проговорила она и закусила губу. — Можно меня считать кем угодно. Пусть ребёнок, девчонка. Но я считаю позорным прятаться по углам и лгать. Как мне поступать, разберусь сама. Если я не могу принимать у себя друзей, то могу пойти к ним сама. Думаю, там меня не попросят. — Она набросила полушалок и вышла за Корзиным.

— Валя! Валюша! Ты меня не поняла! Постой, поговорим, объяснимся! — выбежала за ней Матвеева. Но Валя даже не откликнулась. Она нагнала Корзина, взяла его под руку и ушла.

Матвеева стояла растерянная и опустошённая.

— Что я наделала, что?..

Погода испортилась неожиданно. С утра было тепло и тихо. Фомин встал рано. Происшествия последних месяцев вызывали тревогу. После гибели Петрова он уже не сомневался, что и эта смерть, и убийство Красюка было делом одних и тех же опытных, безжалостных рук. Преступный мир ожесточённо боролся за сохранение своего влияния, беспощадно расправлялся с людьми, пытавшимися порвать со своим прошлым. Он вспомнил свой разговор с Васьковым и задумался. Да, каждый вырванный из стана преступников давался нелегко. Шла постоянная битва за людей.

Фомин вышел из барака задолго до начала работы и задумчиво бродил по пролеску, оглядывая осенний наряд тайги. В утренних лучах солнца не только склоны сопок, долина и лес, но и струганые брёвна построек, и загорелые лица уходящих на работу людей, и даже глинистая насыпь дороги — всё было жёлтым и золотым.

На строительстве авторемонтного завода Фомин вместе с прорабом просмотрел сменные задания бригадам и встретил развод у проходной. На пятиминутке он рассказал о работе дорожников, о Сопливом косогоре, о зыбунах восемьдесят седьмого километра. Назвал фамилии лучших. Разъясняя исправительно-трудовую политику, не забыл сказать о лентяях и нарушителях лагерного режима…

С моря побежали отдельные вихорьки, подхватывая сухие листья, хвою и пыль. Пока он дошёл до лагеря, они уже переросли в целые стремительные волны. На глади бухты заметались белые буруны. Рваные облака, перегоняя друг друга, помчались в тайгу. Ветер уже с шумом вздымал жёлтую пыль трассы и с озлоблением швырял её в стёкла рам и в деревянные стены конторки. К вечеру море бушевало. Тяжёлые волны бились о срубы пирсов, размывали насыпи порта и дороги. Порывы ветра срывали толь с крыш, обдирали листы железа, с грохотом раскидывая их рядом с незаконченными постройками. В кабинете стало холодно. Колючий ветер проникал в щели. Фомин закрыл форточку и накинул шинель.

Пришёл курьер и вместе с корреспонденцией принёс свежую газету.

— Своя! — радостно схватился Фомин, разворачивая первый номер печатного органа политической части. Вот и газета. Смотришь, пройдёт несколько лет и будут свои журналы, возможно, и своё издательство.

Он вынул записную книжку. В ней Сергей отмечал все знаменательные даты. Он записал: «Октябрь, 1932 год. Первый номер газеты «Дальстрой» — и начал просматривать ещё пахнущие краской столбцы.

Дорога. Все силы сосредоточены там. В бухту Амбарчик с Лены пришли первые речные пароходы ««Якут», «Партизан». Североморская экспедиция Пхакадзе — в районе Певека. Связисты натянули провода — девяносто километров. Магаданские строители заканчивают первую тысячу метров водопровода. Готовят к сдаче первые двухэтажные, щитовой конструкции, дома. В небольшом газетном листке весь размах работы Дальстроя — от берегов Охотского моря до Северного Ледовитого океана. Фомин отложил газету.

За окном свистел и выл ветер, рассыпая сухую снежную крупу. Белая полоска снега, проникая в щели плохо подогнанной рамы, выросла на подоконнике маленьким сугробом. Вот и зима! Первая, пугающая всех колымская зима.

Затрещал телефон.

— Да. Это я, Фомин! Алла Васильевна? Билеты? Нет, благодарю, да и какой я для вас кавалер? Неучтиво? Но что делать — я солдат! Извините, не могу! Нет, нет, до свидания! — Он повесил трубку и прошёлся по кабинету.

Чем объяснить её внимание? Что у них общего? — спрашивал он себя и невольно возвращался к тому вечеру. Он закрыл глаза и сразу увидел её зовущий взгляд, почувствовал аромат духов и услышал ласковый шёпот. Сергей смущённо улыбнулся. Вот же змея, чёрт бы её забрал! Как она может?..

Вечером зашла Нина. Она стряхнула снежную пыль, набившуюся в складки пальто, и удивилась:

— Как у тебя холодно! Почему не заставишь заклеить раму и затопить печь? Тут немудрено и простудиться. Пойдём, заодно и проводишь меня. Такой ветер, одной, пожалуй, и не добраться.

Было уже темно. Порыв ветра вырвал из рук дверь.

— Сергей, держи, уносит! — крикнула Нина. Сергей нагнал ее, подхватил под руку.

— Вот он, Север! Начинает показывать зубы, — крикнул ей на ухо Сергей, но она только покачала головой, давая понять, что не слышит.

Казалось, ветер решил разметать, снести и уничтожить всё, что построили люди. Зазвенела разбитыми стёклами рама, заскрежетал и с гулом упал с крыши оборванный лист. Набежавший порыв ветра, подметая всё на своем пути, с шумом погнал по обледеневшей трассе листы фанеры.

— Наконец-то! — вздохнул Фомин, когда за ними захлопнулась дверь…

Нина Ивановна ещё сбрасывала с ресниц намёрзшие ледяные крупинки, как из комнаты открылась дверь и вышла Валя с Корзиным.

— «А он, мятежный, просит бури, как будто в бурях есть покой», — пропела она и, взяв под руку Корзина, вышла.

Нина поставила чайник на примус и провела Сергея в комнату.

— Удалось с ней поладить? — спросил Сергей.

— Разбитое плохо склеивается, Я извинилась. Внешне всё по-старому, но… — она наклонила голову, — но уже того доверия нет и не будет. Валя права: порой молчание хуже лжи. Достаточно обмануть один раз.

— Ты обманула? В чем жё? — забеспокоился Сергей.

— Мне не хотелось подавать плохой пример, и я молчала, надеясь, что ты сам догадаешься вызволить меня.

— Но я же предлагаю. Пойдем и распишемся хоть сейчас, — горячо возразил он.

Нина задумчиво покачала головой.

— Сейчас? — повторила она. — А раньше? Это всё равно заплатка правды на старой прорехе лжи. Какая разница, когда её поставить. — Она открыла дверь и прислушалась. — Кипит.

— О чём ты говоришь? — воскликнул он запальчиво.

— Не надо, родной мой. Я думаю, что всё хорошее бывает раз, а тем более, доверие, — перебила она его мягко и вышла на кухню.

Сергей пил маленькими глотками и смотрел на её лицо. Нина о чём-то сосредоточенно думала, даже брови сошлись у переносицы.

Ого! Да тут кое-что есть, кроме нежности, — невольно подумал он и сразу почувствовал себя маленьким перед этой всегда спокойной и милой женщиной. За окном бесновался ветер. Фонарь на столбе раскачивался.

Валя вернулась возбуждённая и с порога начала рассказывать:

— Что-то страшное. Всё ломает, корёжит, несёт,

Устоять невозможно. Из Нагаево доносятся тревожные гудки. Туда прошло несколько тракторов и с ними группа рабочих. Там, наверное, что-то неладно.

Матвеева молча поднялась и стала торопливо одеваться.

— Ты куда? — встрепенулся Сергей. Валя промолчала.

— У каждого человека есть долг, тем более, я врач. А разве ты не считаешь нужным пойти в Нагаево?

— Почему же? — неопределённо протянул он. — Только, знаешь ли, есть вещи, осмысленные, оправданные, но есть и безрассудство, — бормотал он, но Нина его не слушала, она разговаривала с Валей.

Фомин замолчал: «Не хочет и слушать…» Он вышел в коридор. Из своей комнаты выглянула нарядная Левченко.

— О, это вы, целомудренный молодой человек?., — подняла она брови, В это время вышла и Нина. Алла Васильевна пожаловалась — Одинокая, скучающая женщина пригласила вашего знакомого в кино. Такой ветер, одной страшно. И вы думаете, он любезен? Сергей Константинович, вы меня обидели. Женщин не следует оскорблять пренебрежением, Имейте в виду, это опасно. Они злопамятны!

Фомин оправдывался:

— Да что вы! Я совсем не это имел в виду. Какой я для вас спутник?

— Почему вы считаете, что вас приглашают обязательно как кавалера? — со смехом перебила она. — Почему вы не находите возможным пойти как знакомый. Разве это предосудительно?

— Постараюсь исправиться!

Он пропустил Нину вперёд и закрыл входную дверь.

Особенно ожесточённый, шквальный порыв подхватил их и швырнул в сугроб. Перекатываясь, они остановились, когда их прижало к столбу. Над головами раскачивалась лампа. Провода рыдающе гудели. Столб пьяно покачивался, захлёбываясь в глухих стонах. Ледяная крупа, как горох, щёлкала о твёрдую корку снега, покрывшую дерево, и разбивала до крови лицо. Тускло перемигивались наружные фонари.

— Это безумие! Вернёмся, пока не поздно! Пойдём ко мне, тут рядом, — крикнул Сергей, но ветер относил его голос.

Нина вытерла рукавичкой лицо.

— Как ты можешь так говорить?! Там, возможно, люди! Люди, говорю. — Она закашлялась. — А впрочем, если хочешь, можешь вернуться, но один!

Он увидел её громадные зрачки.

Он выждал, пока прокатились белые валы, схватил Нину за руку и бросился к следующему столбу. Снова порыв ветра сбил их с ног, и они лежали, ожидая, когда можно будет подняться.

Прошло несколько секунд. На них уже нанесло целый сугроб. У Нины только чернела пола шубки и кусок шерстяного платка.

— Это неоправданная глупость, вернёмся! — настойчиво повторил Фомин и сжал её руку.

Нина решительно освободила пальцы.

— Нина, разве я о себе? — с отчаянием выкрикнул он и снова схватил её руку.

Так, перебегая от столба к столбу, от сугроба к сугробу, они выбрались на вершину Нагаевского перевала. Леском пробираться стало значительно легче. Когда налетала снежная волна, они хватались за деревья и пережидали.

Новый порыв, казалось, потряс землю. Над Магаданом блеснули яркие голубые огни. Ветер подхватил и рассыпал искры. Всё погрузилось в чёрную мглу.

— Кажется, приехали. Замыкание на линиях. Без света можно и не дойти, — холодно сказал Фомин.

Она мягко прижалась к его руке.

— Милый ты мой! С тобой не страшно, дойдём! Кто же останавливается на половине дороги?

Но вот в темноте моргнул красный свет и погас. Машина! Побежали на спасительный огонёк. Ещё несколько перебежек, и показалась чёрная тень. Рубиновый свет заднего фонарика проглядывал через чёрные выхлопы мотора и провалы пурги. Последний бросок, и Нина уже прижимала окоченевшие руки к тёплому радиатору, а Сергей барабанил по закрытой кабине. К их удивлению, никто не отозвался.

Машину уже наполовину занесло снегом. Дверки обледенели. На капоте, закрывая стекло, лежал целый сугроб, но мотор работал и чадил едким дымом.

— Пожалуй, нужно разбить стекло? — нерешительно проговорил Фомин. Нина подала ему камень. Он разбил стекло, нащупал ручку и нажал. В распахнутую дверь головой вниз вывалился человек и, скатившись с подножки, продолжал крепко спать.

— Что такое? — Нина наклонилась к лицу. — В кабину! С ним плохо! — Она открыла дверку и всё поняла. В кабине стоял едкий угар. Значит, что-то неисправно. Заснул и угорел,

— Выключи мотор! Давай его сюда! Голову ближе к дверке, а теперь массаж. Виски! Грудь! Правильно! — распоряжалась она, и Фомин старался делать так, как ему говорят. — Дела плохи! Нужны горячие компрессы. Что же делать? Шире открой ему рот! Сжал зубы? Ничего, раскрывай. Теперь бы воды, но где её взять? Давай снег!

Сергей не узнавал Нины. Голос её окреп. Она приказывала, хлопотала. Парень не приходил в себя. Нина сбросила шубку, сняла шерстяную кофточку и заботливо закутала ему голову и плечи.

— Тут мы ничего не сделаем. Нужна помощь, и немедленно. Иди!

— Куда? Да ты что? Один? А потом, как же ты?

— В Нагаево, иди против ветра на шум волн. Там в экспедиционной всегда люди. Упряжку, лошадь — всё что угодно. Только быстрее. От этого зависит жизнь. Я буду здесь. Нужно, следить за его дыханием.

Фомин нерешительно молчал.

— Возьми его голову, массируй виски и разжимай зубы, — приказала она, уступая своё место. Когда Сергей сел, она соскочила с подножки и, крикнув — Следи, я сама! — скрылась в темноте.

Всё это было так неожиданно, что Сергей не сразу пришёл в себя. Пока он уложил больного и выскочил из кабины, её уже не было видно. Он бросился вниз, кричал, звал, но его голос сразу же тонул в рёве ветра. Он упал и потерял ориентировку. Мотор они выключили сразу, и рубиновый огонёк погас.

Сергей остановился. Снизу доносился грохот волн.

— Мерзавец! — выругался он.

Впервые в жизни он чувствовал к себе такое отвращение. Он ещё долго бродил и едва разыскал машину. Парень снова сжал зубы и тяжело дышал. Сергей решительно раздвинул ему челюсти и начал делать всё, что говорила Нина.

Не прошло и часа, как чёрную мглу пронзили два огненных глаза, и почти тут же, громыхая гусеницами, у машины остановился вездеход.

— Где тут больной? — из кабины высунулось круглое румяное лицо.

Фомин вскочил на гусеницу и, задыхаясь от волнения, спросил:

— Скажите, как доктор? Доктор Матвеева? Она ушла одна.

— Чернявенькая? В шубке? — улыбнулся человек и махнул в сторону моря. — Она там, с начальством. Что там творится! Разметало все катера, баржи. Вытаскивают, что возможно, тракторами. Есть пострадавшие. — Он вдруг спохватился и строго крикнул — Давай больного. Эту машину директор Дальстроя послал лично. Мне ведь снова на берег.

…Снежный буран бушевал трое суток. Штормовые волны исковеркали и вывели из строя все буксиры, моторки и катера. Ветром повыбивало рамы, оборвало кровлю. Землянки и бараки забило сугробами до крыш, только трубы указывали их местонахождение.

Нина, скользя по обледеневшим сугробам, проваливаясь по пояс, пробиралась на работу. После пурги было тихо, шёл густой снег. Снежинки падали на лицо, таяли, и капли стекали на воротник. Она смахивала их уголком платка и улыбалась.

Ей было приятно вспомнить тот вечер. Пусть боялась, но пересилила страх и пошла. И всё это было не напрасно. Кто знал, что это тот, самый водитель Горшков, с которым она натягивала палатки. Какая всё же удача. Опоздай на полчаса — и погиб бы хороший парнишка.

Она стала думать о Фомине. Чудак, зачем он так переживает? Разве он мог оценить состояние больного? Только в зависимости от обстановки можно было правильно решить, что следует предпринимать. Смешной, — снова улыбнулась она и открыла дверь в амбулаторию.

В палате жарко горела печь. Нина набросила халат и позвонила Фомину.

— Сергей! Передай мои конспекты руководителю партшколы. Я не могу. Сегодня и завтра заседание первой врачебной ассоциации по борьбе с цингой. Вернусь, очевидно, поздно. Можешь взять сейчас. Жду!

Сергей пришёл сразу,

— Мне так всё это неприятно, — заговорил он. Но Нина только засмеялась.

— Не нужно, родной. Всё хорошо. Да если бы не ты, разве бы я решилась?

…Ещё у дверей своего кабинета его встретил настойчивый телефонный звонок, Сергей поднял трубку и узнал голос Аллы Васильевны,

— Дорогой мой. Я очень нуждаюсь в вашем совете, — щебетала она вкрадчиво — Мне нужно поговорить с вами. Скажите, когда вы освободитесь?

— Не раньше десяти, — буркнул он не совсем любезно.

— Не бойтесь, дорогой. Я вас не задержу, — засмеялась она и уже серьёзно добавила: — В девять я подожду вас у гостиницы. — И, не ожидая ответа, повесила трубку.

Аллу Васильевну он увидел издалека. Сергей узнал её по беличьей шубке и походке, отличающей её от остальных женщин. Она почувствовала его взгляд и поднЯла голову.

— О! Я так признательна вам! — воскликнула она растроганно и, улыбнувшись, пошла рядом.

— Я слушаю вас… — покосился несколько смущённо Фомин, сбавив шаг,

— Не здесь же, дорогой мой! Переговорим у меня, — бойко ответила она, — Да возьмите меня под руку, здесь очень скользко.

Сергей почувствовал себя неловко, словно вместо армейской фуражки он надел старомодный цилиндр. Левченко, очевидно, понимала его состояние. Лукаво подшучивала:

— Да не бегите же вы, ради бога. Никто за нами не гонится.

Дверь была на замке. Алла Васильевна быстро открыла её и включила свет.

— Теперь раздевайтесь. Сегодня вы мой гость и советчик.

На столе стоял графин с коньяком, нарезанные, посыпанные сахаром лимоны, две рюмки.

— Как это понять? — усмехнулся он, бросив насторожённый взгляд на комнату Матвеевой.

— Да вы не бойтесь. Никого там нет и долго не будет, — сказала она нарочно громко и расхохоталась, — Мужчина, а ведёте себя, как гимназист. Стыдитесь, друг мой, стыдитесь! — Она сбросила шубку и осталась в домашнем зелёном платье в горошек, с белым воротником. Платье ей очень шло.

— А теперь садитесь, и мы выпьем по рюмке коньяка. Врачи утверждают, что повышает тонус. Прошу вас— Она наполнила рюмки.

— Мне, право, неудобно. Всё это неожиданно… И Ещё коньяк…

— Не заставляйте меня и здесь ждать. У меня сегодня хорошее настроение и хочется выпить.

Она пила медленно, поглядывая на него из-под ресниц. Голубой свет абажура нежными звёздочками искрился в хрустале графина и отражался в весело поблёскивающих глазах.

Фомин посмотрел на неё, давая понять, что время начинать разговор. Но она совсем не торопилась и снова наполнила рюмки,

Фомин пил, не имея мужества отказаться. Голова немного кружилась. Алла Васильевна сидела совсем близко, посмеивалась и не переставала мило и весело болтать.

— Нет, нет! Сегодня никаких деловых тем. Мне так хорошо и не хочется скучными разговорами нарушать очарование вечера. Да и вам следует развлечься и отдохнуть, — лениво проговорила она и наклонилась совсем близко, протягивая руку к графину.

Уходить! Уходить, и немедленно! — подсказывал внутренний голос. Но его уже опутала её близость. Её тепло захватывало дыхание. Он боялся пошевелиться. Выпьем, и сейчас же уйду, — решил он и посмотрел украдкой на часы.

Алла Васильевна ахнула и схватилась за сердце.

— Сергей! Дружочек! В буфете валерьянка. Плохо с сердцем. Дайте скорей! — зашептала она, задыхаясь.

Он бросился к буфету.

— Уложите меня на кровать. Какой, право, бестолковый, — прошептала она, протягивая к нему руки…

Когда Сергей вышел, в кухне он натолкнулся на Нину. Он видел, как она вздрогнула и побледнела, но не повернулась.

Зачем всё это, зачем? Как всё могло получиться? — думал он. — Мерзко, глупо! — Он побежал, боясь оглянуться. Хлопья снега кружились, засыпали следы и падали на лицо, смывая аромат духов, но чем смыть в сердце эту горькую сладость? Чем?

Нина вернулась домой и, не раздеваясь, прилегла на кровать. Она тяжело вздохнула и закрыла глаза.

Всё было решено. Направление заведующей Среднеканским медицинским пунктом лежало в сумке. Формировался этап заключённых. Оставалось дождаться выхода автоколонны, В Элекчан она должна отправиться в ближайшие дни. За стеной прозвучал беззаботный смех соседки. Острое чувство боли сдавило сердце. По телу разлилась пустота.

В коридор кто-то вошёл. Нина прислушалась — Валя. Но девушка не заходила — значит, не одна. Слышно было, как она тихо смеялась и что-то говорила. Нина села к столу и стала ждать. Маленькая комнатка показалась удивительно уютной. Сколько же прошло времени, как они с Валей переехали сюда? Уже полгода. А сколько изменений!

Наконец вошла Валя, румяная от мороза, внеся с собой прохладу зимы и жизнерадостность молодости.

— Нина, у меня новость! — Она обняла Нину и прижалась щекой. Это была снова её Валя.

— Если известие хорошее, я рада за тебя, — Нина ласково поправила её локоны.

— Выхожу замуж! — Нина увидела, как блеснули в ее глазах слёзы.

— Что же, родная моя, поздравляю. Желаю тебе счастья. Но зачем же эти слёзы? — Нина встала. — Я не имею права учить тебя, но всё же. В общем, главное, не ошибись и старайся делать всё прочным. — Она вздохнула и нежно обняла Валю.

— «Не ошибись… прочным», — повторила машинально Валя, — Теперь уже на всё наплевать. Сделано, и думать уже поздно.

Матвеева смотрела на неё изумленно. Она никогда не видела Валю в таком смятении.

Но Валя вдруг как ни в чём не бывало расхохоталась.

— Не обращай на меня внимания, Ниночка. Просто стало жаль своей свободы. Не думай ничего, всё хорошо. Я счастлива и рада!

— Ну, вот и отлично. А я уже подумала, что у тебя не совсем всё ладно, — улыбнулась Нина и тихо сказала — У меня тоже новость.

— Наконец-то! — хлопнула в ладоши девушка и принялась её обнимать.

— Не то, родная моя, нет! Уезжаю на Среднекан с первой автоколонной. Получила туда назначение.

— А Сергей?

— Не нужно об этом. Я не задавала тебе подобных вопросов. Если уезжаю, значит, так нужно.

В комнате соседки послышался чей-то неприятный, незнакомый бас. Фальшивя и путая, он затянул арию Ленского.

— Там всё притворно и фальшиво. Прошу, берегись их всех. А теперь давай ложиться. А там видно будет, что приготовит нам грядущий день, — дрогнувшим голосом проговорила Нина и стала готовить постель.

Было ясно. С румяного неба хлынули солнечные лучи и тихо легли на вершины сопок. Скинувший хвою лиственный лес засветился кружевными узорами. В тайгу тянулось полотно дороги. У головной машины, рядом с диспетчерской, не переставая гремел оркестр.

Нина, закутавшись в тулуп, сидела в кабине, нетерпеливо ожидая, когда тронется колонна. Валя смотрела на неё мокрыми от слёз глазами. Окна в кабине затЯнул тонкий рисунок льда, только в узкую щёлочку рамки виднелись проходящие фигуры людей.

— Опять прошёл, — тихо прошептала Валя.

— Не надо, милая, ни к чему. Так будет лучше для нас обоих. — Нина подняла воротник тулупа и закуталась с головой.

— Это уже четвёртый раз. Он настойчиво ищет. Разреши, Ниночка, я выгляну.

— Нет, нет, не нужно.

Между машинами заскрипели торопливые шаги бегущих людей. Водители спешили к своим машинам.

— До свиданья, Валюша. Сейчас прибежит и мой шофёр. Не хочу прощаться в открытую дверь. Будь здорова и счастлива. Думаю, ещё встретимся. — Матвеева привлекла девушку и поцеловала. — Может быть, что-нибудь передать? — тихо спросила она.

Прибежал водитель и открыл дверку, ожидая, когда освободится сиденье. Впереди уже трогалась колонна, Валя соскочила с подножки.

— Передай всё как есть. И ещё скажи, Валька — набитая дура.

Шофёр включил скорость, и машина покатилась, коптя выхлопом. Валя бежала рядом и махала рукой.

— Ещё скажи… скажи… Нет, ничего не надо, — махнула она в последний раз и отстала.

Головная машина медленно и тяжело поползла на подъём. Ветер трепал красные флажки, украшающие колонну. Чёрные фигурки провожающих далеко растянулись вдоль дороги. Они что-то кричали, махали шапками. Холодный ветер пахнул в лицо. Нина оглянулась в последний раз на Магадан, закрыла дверку и стала вытирать глаза.

— Да, доктор. Не вы, лежать бы мне тысячи лет в мерзлоте, усмехнулся водитель, забавно наморщив нос— Когда мне сказали, что вы спрашиваете меня, я даже оробел.

— В рубашке вы родились, Горшков, — откинула воротник тулупа Нина. — Но почему вдруг оробели? Мне просто хотелось ехать именно с вами, вроде бы уже свой человек.

— Как вам сказать, Ещё не болел, а тут сразу вон было куда, — он поскоблил ветровое стекло и заговорил о другом — Дороги плохие, постоянно обрываем трубы глушителя. Прокладок нет, да и с заявочным ремонтом только-только, — Он замолчал, облизал губы и, не скрывая зависти, спросил — Значит, Юрка на приисках?

— Да.

— Везёт же людям. А мы когда ещё доберёмся.

Начался спуск, дорога стала хуже. Горшков замолчал и сосредоточенно крутил руль, объезжая глыбы грунта. Стало холодней. Нина подняла воротник и закрыла глаза.

— Доктор, разомнитесь. Придётся постоять: наледь, — тронул её осторожно Горшков и, хлопнув дверкой, побежал к головным машинам. Нина вышла и стала ходить по обочине дороги.

Смеркалось. Тайга показалась совсем непривлекательной. Внизу, в пойменной части распадка, курилась наледь и блестело зеленоватое зеркало льда. Впереди колонны у спуска ревели моторы и слышались голоса водителей:

— Давай! Давай! По-ошла! Наж-жи-май!..

Вернулся Горшков.

— Садитесь, будем переезжать.

Передняя машина уже тронулась. Заскрежетал скоростями и Горшков. Не доезжая до воды, он остановился и выглянул в дверку. Передний автомобиль, переваливаясь по ухабам, сползал вниз.

Переехал и Горшков. Поставив машину на бровку дороги, он сразу же вернулся к переправе. В кабине стало холодно. Нина задремала.

Проснулась от вспыхнувшего рядом костра. Горшков бегал и что-то ворчал. Под кузовом трепетало пламя.

— Что случилось? — высунулась она из кабины, оглядывая дорогу.

— Масла в голове маловато, вот и ковыряемся, — залезая под машину, пробурчал водитель и начал колотить по барабанам колёс.

— Надолго? — Её пугала мысль остановиться на дороге.

— Ничего особенного. Просто приморозили колодки. Надо было прогреть торможением, — крикнул он из-под кузова и ещё с большим озлоблением загрохотал по колёсам.

Такая же участь, очевидно, постигла большинство автомобилей. Всюду горели костры и доносились звуки ударов по металлу.

Горшков поспешно вскочил в кабину и включил скорость. Мотор заревел и стал грохотать. Тогда он переключил рычаг, машина рванулась и сдала назад.

— То-то! — ухмыльнулся он и вынул папиросу.

— Ну что?

— Теперь всё, скоро поедем. — Он растёр руки и зажёг спичку. — Поди узнай, что прихватит. В такие морозы ездить не приходилось. Но ничего, теперь будем умней, — как бы оправдываясь, говорил он, с жадностью дымя папиросой.

Колонна двинулась дальше. Становилось всё холодней и холодней. Нина сжалась в комочек, стараясь уснуть. Водитель скоблил стекло, открывал дверку, без конца останавливался и куда-то убегал. Нину то подбрасывало под потолок кабины, то болтало по сторонам. На дороге попадались наледи, выбоины. В конце концов Нина уснула. Разбудил её холод. Замёрзли ноги, и мороз уже пробрался под тулуп. Колонна опять стояла, Горшкова в кабине не было. В замёрзшее стекло проглядывал серый рассвет. Она открыла дверку. Внизу белым озером лежал туман. Водители окружили большой костёр.

Первым отошёл от костра Горшков. Он стремительно подбежал к машине, поднял капот и, уткнувшись в мотор головой, начал что-то крутить, согревая руки у губ.

— Опять поломалось? — вздохнула Матвеева.

— Подачка, доктор, подачка. Век живи, век учись. Нужно было поставить дополнительные фильтры. Приходится начинать с азбуки. — Доносилось из-под капота. Он быстро захлопнул его и вскочил на сиденье, подул на замасленные руки и начал заводить мотор.

— Припухнешь, тогда прикуривай, — нахмурился он, прислушиваясь к вспышке. Мотор чихнул, выстрелил несколько раз и завёлся. — Успели!

Колонна продвигалась в тайгу. Из разбросанных по трассе избушек и палаток выходили строители дороги, махали шапками. На границах участков дежурные бригады разводили костры, ожидая машины, и бежали за ними до следующего костра.

В Элекчан прибыли на вторые сутки. В маленькой экспедиторской жарко горела печь. Можно было отдохнуть и приготовиться к следующему участку пути.

Из Элекчана Нина выехала конным транспортом только семнадцатого Января. В этот день и связисты праздновали свою победу. Они пришли на Элекчан. Над тайгой застыл плотный серый туман. Морозный воздух захватывал дыхание и белой пудрой ложился на одежду, Лошади пофыркивали и сами начинали бежать. Транспорт остановился на отдых в маленьком зимовье. Коню-хи укрыли лошадей тулупами, дали овса и занялись ужином.

Матвеева лежала на нарах, счастливая наступившим отдыхом. Горящие дрова освещали и закопчённые стены зимовья и такие же чёрные от ветра и холода лица конюхов.

Пожилой конюх, пришивая пряжку подпруги, рассказывал:

— Колонна машин не новинка для элекчанцев, а вот когда прошлой зимой пришли первые трактора, то наделали страшный переполох. Никто не ждал. И вдруг ночью над лесом поднялись в небо красные лучи и донёсся скрежет, лязг. Первым заметил это сторож и прибежал к нам в барак. «Мужики! Что-то неладно в лесу. Гляньте!»— проикал он, а сам трясётся. Человек не в себе. Вышли, и верно. Что-то рычит, звенит, скрежещет, а по небу ползают кровавые полосы. Что это, светопреставленье? Дело прошлое, многие из нас тракторов отроду не видали, а кто и видел, да разве придёт в голову, что они зимой в морозы могут в глухомани появиться? Стоим, переглядываемся, а душа в пятки.

— Небось всех святых вспомнили? — засмеялся молодой парень, артистически нарезая ломтями хлеб на всю артель.

— Чего греха таить, было дело, — простодушно признался рассказчик и невозмутимо продолжал — На Элекчане жило несколько семейств орочей. Они повыскакивали из юрт, смотрят то на нас, то на красные столбы.

А тут как из леса выглянули два огненных глаза, а за ними ещё и ещё. Из-за темноты ничего больше не видно. Слышно только грохот и визг. Струхнули все насмерть. Первыми бросились в тайгу орочи, подхватив чуть ли не голыми ребятишек. Надо признаться, и наши не отстали, только треск пошёл по кустам.

Он засмеялся и почесал лохматую голову.

— А трактористы, оказывается, нарочно обвязали фары красной материей, чтобы торжественней въехать в посёлок.

— Сознайся, батя, было дело — тоже подорвал? — захохотал парень.

— Нет, не успел. Может, и не отстал бы, да годы не те. Оторопел, а когда очухался, меня уже обнимали трактористы.

— Ну и долго собирали людей по тайге?

— Своих скоро. А орочи вернулись на другие сутки. Потом их катали на железных олешках. Ничего, привыкли.

Матвеева не заметила, как задремала. На рассвете транспорт двинулся дальше, а на седьмые сутки она увидела серые срубы бараков, засыпанные снегом до крыш. Это был Среднекан.

ГЛАВА 19

В углу барака, отгороженный простынями, лежал с воспалением лёгких Миша. Юра сидел рядом на скамейке, смотрел на его осунувшееся лицо и убеждённо говорил:

— Виноват ты сам, Мишка. Вымок, нет спичек, надо бегом в посёлок. Откуда у тебя взялась эта деликатность? Женя пришла бы и одна как миленькая. А вот теперь валяйся.

— Ладно, брось. Не все же такие, как ты. А может быть, мне температура и не особенно мешает. Может быть, мне не так уже и плохо и даже хорошо. — Мишка поднял руку, покрутил пальцами и, не договорив, отпил глоток чая и посмотрел в окно. — Кажется, идёт мой лекарь, — усмехнулся он и поправил рубашку.

В тамбуре хлопнула дверь, и в барак вошёл пожилой мужчина с красным, опухшим лицом, с большим носом, испещрённым синими прожилками. Покачиваясь, он подошёл к загородке и откинул занавеску.

— Ну-с, как себя чувствуем? А ну-ка поднимите рубашку! Отлично-с! Пройдёт, всё это мелочи жизни, — успокаивал он, прикладывая трубку к груди Мишки, второй конец её не попадал в ухо.

Юткин числился заведующим амбулаторией. До революции он был корабельным военным врачом, а сейчас в Среднекане — единственным представителем медицины.

— В лёгких чисто, но полежать надобно, — проговорил он, заканчивая осмотр, — В таких случаях, молодой человек, сразу граммушек двести — никаких последствий. А теперь за пренебрежение к своему здоровью придётся принимать не совсем приятную микстуру.

В это время пришла Женя и принесла утиный бульон, Юткин приосанился, но, посмотрев на свой не совсем чистый костюм, набросил шубу.

— Ну-с, поправляйтесь. Всё в порядке, и никаких опасений, — Он молодецки поклонился и вышел.

— Кажется, наш доктор опять под этим, — засмеялась Женя.

— А когда он бывает под тем? — ответил Мишка. — Моряк, что вы от него хотите?

— Я, Миша, сама вас вылечу, — Женя взяла его руку и стала слушать пульс, посматривая на часы.

— Тогда я всё время буду болеть. Мне это начинает нравиться. А если вы будете торопиться, я снова залезу в воду, — затараторил было Мишка, но в барак с шумом вошли старатели. Они уходили на зиму в Нагаево и, как это было принято, ходили по баракам и прощались. Пришёл и Космачёв.

— Ну, Миша, поправляйся. Это дело, ей-богу, ни к чему. До свидания, Женя, дай вам бог хорошего жениха. Ну а я ухожу. Не поминайте лихом. Не умрём, так весной увидимся, — говорил он, весело посмеиваясь в бороду и пожимая руки.

— Ты, Юрка, проводишь? — задержал он руку Колосова,

— Конечно, Идём, — Колосов поднялся и вместе со старателями вышел из барака.

Худые лошади, запряжённые в сани, понуро жевали, выхватывая рывками клочки сена из передних саней. Позванивали печально удила. Хотелось к зелёным лугам, где не давят голые вершины сопок. Хотелось увидеть серые пятна деревушек, белёные избы, извилистые речушки, заросшие кудрявыми ивами. Услышать задорный крик петуха…

— Потянулись, бедолаги, — толкнул Юрия Космачёв, показывая на небольшие группы людей. Старатели уходили с сидорами за плечами, в телогрейках, перетянутых ремнями, и ичигах, слишком уж налегке. Первым транспортом на поправку в Нагаево отправляли ослабевших лошадей.

— Чего вы торопитесь? Лошадей только запрягают, — спросил Колосов.

— Всё это больше для порядка. Придём мы в Нагаево раза в два быстрее. А всё же впереди лошадёнки идти веселей, да и случись что-нибудь, подберут в зимовье. Как-никак пятьсот вёрст. — Он покосился на избушку уполномоченного и усмехнулся. — А ловко он, разбойник, поставил избёнку, хотел бы, да не обойдёшь.

Фалько как раз налаживал нарты, привязывая сзади какие-то меховые узлы.

— Михаил Михалыч, прощай, дорогой! — лихо помахал ему старатель шапкой. — Только зря привязываешь за обшивку: ненадёжно! Крепи за копылки, верней будет! Прощаться не захожу, надеюсь, через денёк нагонишь! Надоест Ещё прощаться да здороваться! Ну, покедова! — Он надел шапку и помахал ещё раз рукой.

— Приведётся и встретимся, крестничек1 Ты ведь без почёта непривычный! Так что будь здоров, — крикнул Фалько.

— Ну, теперь держись! Не успокоится. Проводит до Нагаево. Видел, сколько продуктов на нартах? — Космачёв улыбнулся и крепко пожал Юрию руку. — Задержусь или что случится, барахлишко побереги, пригодится.

— Что так? Перемудрил?

— Всяко бывает. Земля, говорят, вертится, и не заметишь, как вверх ногами можешь очутиться, — ответил он и зашагал по дороге, нагоняя товарищей.

Стихли шаги старателя, Юрий побрёл по дороге. Высились новые срубы жилья. Он увидел и свой барак, приткнувшийся к серому срубу, похожему на зимовье. Его помог закончить Митяй со своей артелью.

Посёлок затих. Не было слышно ни стука топоров, ни голосов, ни смеха. Если бы не дым из труб и не звуки работающей паровой машины на станции, можно было подумать, что устье Среднекана оставлено людьми. Транспорт не приходил. Кроме продовольствия, привезут и почту, значит и письма! Эта мысль вызвала воспоминания о Вале. Колосов остановился. Неужели опять не напишет? Валька, Валька! Ничего не растерял, всё тебе.

С лиственницы посыпалась хрустальная хвоя изморози, Он поднял глаза. Помахивая серым пушистым хвостом, на ветке сидела белка, бойко посматривая на него чёрными пуговками глаз.

Колосов поднял воротник и зашагал в посёлок. Представлялась возможность устроиться с питанием у мамки старательской артели, переехавшей зимовать на устье Среднекана. Артель построила себе барак. В одной половине жила мамка Оленка с мужем, не старым, но болезненным человеком лет сорока пЯти.

Оленка была значительно моложе. Краснощёкая, налитая здоровьем, энергичная сибирячка с крупными и властными чертами лица. Она не только стирала, чинила одежду и готовила пищу для старательской артели, но и держала их всех в своих крепких руках. Про неё говорили: бой-баба. И верно, старатели её побаивались.

Когда пришёл Колосов, она стояла с метлой и отчитывала крепкого Деревцова. Потупившись, он что-то мямлил, пытаясь оправдаться.

— Ты что же, варнак, от дому стал отбиваться? Что я тебе — куфарка, прислуга? Бегать за тобой буду? Не ужинал, не завтракал, ты что себе думаешь! — наступала она на него с такой решительностью, что, казалось, её метла вот-вот будет пущена в дело.

Деревцов виновато переступал с ноги на ногу.

— Земляков провожал, да и выпил маленько.

— Только ли? А где деньги? А ну, покажи кошелёк! Молчишь, разбойник! Просадил?! — бушевала она, потрясая кулаком. — Опять королю под бороду заглядывал, анафема! Баба ждёт, детишки голыми пузами по полу елозят, а он тут себе спирт хлещет да ночами в карты дуется. — Она швырнула в угол метлу, толкнула подвернувшееся полено и подступила вплотную к старателю.

Колосов растерянно топтался. Грозный вид мамки не располагал к разговору.

— Так ты что, всю жизнь в земле ковыряться думаешь? — шумела она. — А я твои портки стирать да зашивать буду? Погляди на себя, на кого похож?

— Всё, всё, мамка. Последний раз. — Чувствовалось, что он переживал свои неудачи и был рад ругани Оленки. Это приносило ему облегчение. По мере того, как она сильней расходилась, сбегали с его лица резкие морщинки, оно понемногу светлело.

— Это который последний раз?

Деревцов покосился на противень с оладьями.

— Вот что, Микола, хочешь оставаться; оставайся, но с условием. Отдавать все деньги мне. Я сохраню. У меня немного разгуляешься. А нет — катись! — Вытерла руки о фартук, ещё покосилась на старателя и поставила на стол тарелку с оладьями и кружку чая.

— Ну а ты, хлопчик, тоже на стол проситься пришёл? Знаю, знаю, мужики уже говорили, — сказала она Юрию, глянув через плечо. — Только у меня строго. Ни на кого не погляжу. Смотри, если наше условие не подходит, то и не заводись.

— Ругать меня вроде бы и не за что. Не играю, не пью! — немного смутился Колосов.

— Э-э… да ты совсем Ещё парнишечка, — удивилась она, присмотревшись к Юрке. Он вспыхнул от такого заключения, но промолчал. — Ну что же, сынок, тащи, что у тебя накопилось постирать, поштопать. Своего бог не дал, за тобой как-нибудь догляжу.

С пуском электростанции у юрты Гермогена ежедневно останавливалось и ночевало несколько нарт. Приезжали таёжные люди: старики, молодые женщины и подростки. Маленькая юрта забивалась мехами, сумками, чайниками и гостями. Пока варилась оленина, люди, не переставая, рассматривали чудесную лампочку, щурились от света, щупали руками, щёлкали выключателем.

Одни по-детски заразительно смеялись, потирая руки. Другие со страхом смотрели на чёрную коробочку выключателя, опасливо притрагиваясь к белой кнопке, третьи переговаривались, не спуская глаз с золотистого волоска.

Гермоген всё это время был необычно оживлён. Он, важно включая свет, уверенно поглаживал колбу лампочки, что-то объяснял, показывая на провода. Махал рукой в сторону станции и говорил, говорил, говорил. За это время он, очевидно, наговорил больше, нежели за всю жизнь. Потом он поворачивался в сторону Юрия и, видимо, начинал расхваливать парня. Это было видно по глазам гостей и их отношению, что крайне смущало Колосова. В такое время он старался быть дома как можно меньше.

В этот раз он пришёл с работы и лёг. В юрте никого не было. Проснулся от скрипа нарт, возни и глухих голосов за дверью. Он поспешно вскочил, так как порой, оберегая его сон, старик мог и не впустить гостей в юрту.

Тихо скрипнула дверь, и показалось насторожённое лицо старика. Увидев Колосова у стола, он быстро вошёл.

— Олешка сопках ходи нету. Распадках много ходи есть. Пурга будет, — поделился он своими наблюдениями, взял топор и принялся рубить дрова, складывая их у самой двери юрты.

Гости возились с упряжками, угоняли оленей на выпас. Скоро вошли в юрту в расшитых бисером кухлянках и торбасах две молодые девушки и средних лет Якут. Гермоген подбросил в печь дрова. Якут поставил варить мясо и чайник. Сразу стало жарко. Прибывшие сбросили верхнюю одежду и уселись у стола. Гермоген щёлкнул выключателем, стало светло. Якут вздрогнул и зажмурился, старшая девушка ахнула и закрыла руками лицо. Младшая, совсем ещё молоденькая, румяная, с чёрными быстрыми глазами и красивым лицом, отпрянула от стола и, натолкнувшись на Колосова, схватилась за него руками. Увидев его улыбку, громко и заразительно засмеялась.

Мужчина что-то строго сказал. Девушка лукаво покосилась и села. Гермоген принялся рассказывать, посасывая трубку. Когда он потрогал лампочку, Якут и старшая девушка осторожно, но тоже прикоснулись к стеклу. Младшая в страхе отдёргивала руку, то и дело поглядывая на Колосова. Когда он ободряюще кивнул головой, она зажмурилась, схватилась обеими руками за горячую колбу, вскрикнула и, потирая ладони, с упрёком посмотрела на парня.

Колосов жестами принялся объяснять, как следует обращаться с лампочкой. Она с улыбкой опускала ресницы, показывая, что всё понимает и не сердится.

— Юрка! Ты что, забыл? Собрание! — стукнул в дверь Николай.

На собрание Юрий опоздал и тихонько пристроился на заднюю скамейку.

— Дорог до сих пор нет: гололедица. Продукты кончаются. Осталось немного крупы, муки и масла. Устанавливается строгая норма — сто граммов гречки и пятьдесят масла на день, — говорил Краснов, внимательно смотря в зал. — До получения продовольствия физические работы отменяются. Я выезжаю ночью навстречу транспортам, а товарищ Фалько поедет по приискам и разведкам. Коммунистам и комсомольцам разъяснить обстановку в посёлке. Главная задача — сохранить спокойствие и не допустить нездоровых Явлений. — Он не уговаривал, не агитировал, не обещал, а своей прямотой подчёркивал глубокую веру в людей.

Поднялся Фалько.

— Приняты меры и в других направлениях. На Буюнде помощник уполномоченного Михайлов с опытным охотником-якутом Атласовым застрелил медведей. Вот-вот поступит медвежатина;

— Не только медвежатина, — вмешался Краснов. — С Оротукана на Таскан Ещё позавчера выехал на собаках Шулин. Он пригонит оленей и привезёт рыбу.

— Да о чём разговор? Проживём. Знали, куда ехали, — загудели голоса в зале.

— Хорошо, когда есть вера в свои силы! — продолжал Краснов. — Но можно было избежать затруднений, если бы мы об этом думали. Сколько ушло рыбы из ключей? А какой был богатейший перелёт птицы! Да тут можно было обеспечить себя на всю зиму. Мы не имеем права надеяться только на завоз. — Он лукаво улыбнулся и осторожно намекнул — Было бы неправильно считать, что среди нас не нашлось достаточно предусмотрительных и хозяйственных товарищей.

Краевский уловил мысль Краснова.

— Нам удалось поймать мало. Когда мы приехали, рыба уже скатывалась. Но мешка три хариусов наберём и завтра сдадим на склад.

— За это спасибо! — одобрительно заметил Краснов.

— Есть с полсотни уток, — предложил Кунарев, и сразу же посыпались сообщения:

— У нас глухари!

— Найдём куропаток!

— Есть брусника!

— Остались консервы!

— Предлагаем немного муки!

Краснов радостно кивал головой,

— Спасибо вам, товарищи!

Валерий толкнул Юрия.

— Предложи-ка, брат Юрка, организовать подлёдный лов рыбы. Снасти есть, чёрт с ним, помёрзнем, но наловим, будь уверен.

— Вот чудак, возьми и выступи!

— Неудобно. Комплекция.

Когда кончилось собрание, уже тянула позёмка. Небо заволокло тучами. Порошил мелкий сухой снег. Трубы печей как будто мчались навстречу ветру, распушив трепещущие хвосты серого дыма. У дверей юрты уже лежали полоски сугробов. Прогноз Гермогена оправдался — начиналась пурга.

Старик и гости сидели за столом и ели оленину. Прихватывая зубами кусочки мяса, взмахами ножей они отрезали у самых губ тонкие пластинки и быстро глотали. Гермоген усадил Юрия за стол, Молоденькая девушка вынула из котла большой кусок с мозговой костью и сунула ему в руки.

Он неумело взял мясо, закусил зубами и стал осторожно отрезать. Ему казалось, что он отхватит нос или губы. Ничего не получалось. Отвар капал на грудь рубашки, затёк в рукава, вымазал лицо. Девушка, не выдержав, расхохоталась. Колосов посмотрел на себя и беспомощно развёл руками. Тогда она взяла у него мясо, ловко прихватывая зубами, нарезала много полосок и вернула обратно.

После ужина они с помощью Гермогена кое-как объяснились. Оказалось, Якут Александров вёз свою младшую дочь Машу в школу-интернат, что открывалась в Таскане. За вечер быстро сдружились. Александров подарил Юрке вышитые торбаса. Маша принесла пыжиковые носки, а старшая — Анна — нарядные цветные рукавички.

Колосов долго ломал голову, что бы им подарить. В чемодане у него была только белая шерстяная рубашка, которую он, не задумываясь, подарил Маше. Подарки для остальных пришлось собирать у приятелей. Расстались тепло.

Первый транспорт пришёл на рассвете. Хруст снега, скрип саней, фырканье лошадей, покрикивание конюхов разбудили и взбудоражили посёлок. Люди вскакивали и бежали к складу посмотреть, узнать новости, раздобыть газету.

Когда проснулся Колосов, со всех концов посёлка раздавались голоса. Гермоген кормил горностая. Старик продолжал скрывать свою дружбу со зверьком.

Юрий притаился и прислушался. В бормотании старика он уловил слова, которые тот старался выговорить.

— Ве Ке Пе… камчомол… камсямол… калгоз… кала-козы, — твердил он новые слова, стараясь выговорить их правильней, запинался и повторял снова.

Юрий только теперь понял. Гермоген разучивал с горностаем новые русские слова.

Занятие старика прервали закутанные в меха три широкоплечих Якута. Переговорив с Гермогеном, они затащили в помещение мешки, сумки и быстро вышли. Старик захлопотал, загремел вёдрами, чайниками, подбросил дрова в печь, вынул из-под нар топор и стал одеваться.

— Что, много гостей будет? — спросил Юрий, вставая. Глаза старика радостно заблестели.

— Шибко много олешка есть. Много стреляй можно. Хоросо будет.

Колосов не стал ожидать дальнейших пояснений. Значит, пригнали оленьи стада. Он схватил шубу и, надевая её на ходу, побежал к берегу.

На льду Колымы сбилось в кучу большое оленье стадо. Вокруг на лыжах стояли пастухи. У дороги пожилой Якут продавал патроны. Каждый патрон — олень. Хочешь, стреляй сам. По просьбе покупателя это делает пожилой Якут.

К реке сбегались жители посёлка. Колосов увидел Самсонова, Тот просто сиял.

— Это же калории, брат Юрка! — потирал он от удовольствия руки и прищёлкивал Языком.

— Сколько возьмём? Надо набрать оленины, — захлопотал Колосов, подсчитывая наличность.

— Не меньше расчётной нормы пастуха, а я могу и больше, — заявил Самсонов.

— Четыре с половиной килограмма в день? Да ты что? Где хранить, да и надо платить. В заборную книжку не записывают…

— Четыре — и меньше ни грамма. Деньги найдёшь ты, а где хранить, так и быть, останется за мной.

— Вот обжора! — буркнул Колосов сердито и повернулся к Николаеву — Как вы, ребята?

— Да всё равно.

— Ты что же, выписывал меня голодать? Ну нет, брат Юрка. Не согласен. Протестую! — Самсонов увидел Краевского и протянул к нему руки — Брат Игорёк! Скажи ты свое слово. Зажимают…

Занимаясь организацией пробирного отделения, Краевский редко показывался в посёлке, там и жил, в землянке рядом с лабораторией.

— Что кричит наш ребёнок? — спросил он шутливо. — Валерка! Да на кого ты похож? Шуба сморщилась, грязная! Валенки стоптаны, подпалены! — возмутился он, — Молодой парень с такой импозантной комплекцией — и так опустился.

— Ну вот и опять нехорошо. Один мясо жалеет, другому мой наряд не по душе. Разве я виноват, если такая комплекция? Она и есть больше требует, а на складе ничего из вещей мне не подходит. Собирали по посёлку из поношенного старья. Да что с вами разговаривать, бюрократы. — Он лениво махнул рукой.

На льду уже начинался отстрел. Покупатели указывали на облюбованного оленя. Якут вскидывал ружьё, щелчок — и тот, вздрагивая, тряс рогами. Стадо расступалось, и он падал на колени. Олени поворачивали головы, обнюхивали, и над ним снова смыкалось стадо.

Отстрел продолжался до обеда. Олени падали один за другим. Над убитыми теснились живые, а количество их как будто не уменьшалось. Смирение животных, полное равнодушие к жизни, безразличие к трупам казалось трагическим, а избиение — неоправданно жестоким.

Краевский стоял бледный. Колосов тоже старался смотреть по сторонам. Убить на охоте, где оружию противопоставляется тонкий слух, инстинкт, маскировка, а выстрелу — скорость, он считал закономерным, но здесь?

— Это чёрт знает что! — возмутился он вслух. — Пойти и дать этому чёрту по уху, а винтовку куда-нибудь подальше в кусты. Какое-то свинство.

— А ты, брат Юрка, вырази протест и откажись от мяса в мою пользу! Это было бы гениально с твоей стороны, — пытался было шутить Самсонов, но Игорь посмотрел на него такими глазами, что невозмутимый Валерка растерялся. — Что с тобой, брат Игорёк?

Пастухи погнали стада вверх по реке. На льду остались серые, бесформенные груды, раскиданные по белому снегу.

ГЛАВА 20

Печь быстро прогорела, и стало прохладно. Фомин подложил дрова, набросил на пижаму шинель и снова взялся за письмо Матвеевой.

«…Нина, вспомни тот штормовой ветер, мы преодолевали его только потому, что были вдвоём. Он неожиданно натворил всяких бед и утих. Но ведь моряки заделали пробоины в катерах. Строители вставили выбитые рамы и починили оборванную кровлю. Люди вычистили пыль и высушили одежду.

Наши поступки, как и мысли, не всегда зависят от наших желаний и воли. Возможно, они, как погода, подчинены законам природы. Муж Вали — инженер Корзин — объяснял происхождение ураганного ветра разностью температур и плотности слоёв воздуха. Может, и в нас существует что-то подобное, что вызывает порывы. Во всяком случае, меня подхватила такая волна, как соломинку, не дав ни опомниться, ни подумать. Всё это, конечно, мерзко, но, поверь, произошло помимо осознанного желания. Может быть, ты всё же сочтёшь возможным поправить изломанное, напиши, я приеду. Мне поручили подготовить новую партию специалистов для приисков. Стоит только заикнуться, и я немедленно получу назначение.

Несколько слов о наших магаданских новостях.

Руководство Дальстроя приняло решение начинать дорожные работы и на втором плече — от Элекчана до приисков. На реке Мякит, это около восьмидесяти километров от Элекчана, будет строиться новый посёлок — штаб управления дорожного строительства. Готовятся и к развороту горных работ. В устье Среднекана будет организовано управление по добыче полезных ископаемых. Прибыл соратник директора Дальстроя по Вишере — Пемов, очень приятный товарищ. Он как будто намечается начальником управления.

У нас теперь горячая пора. По отделениям проводится зачёт рабочих дней. Очевидно, в ближайшее время выеду на трассу, одновременно буду заниматься и отбором рабочей силы.

Да, видел Прохорова, он прибыл на несколько дней. Привёз отличные отзывы о работе, но удивила его подавленность. Расспрашивал — не говорит».

За стеной ударили стенные часы — двенадцать раз. Как же закончить письмо? Нина отмалчивалась, хотелось написать ей что-то сердечное. Тихо скрипнула дверь. Он обернулся. У порога стояла Алла Васильевна, Она уже расстегнула шубку и, сбрасывая платок, смело поправляла то самое зелёное платье в белый горошек.

— Да вы с ума сошли, Алла Васильевна? Зачем вы здесь? — вскочил он, вспыхнув до ушей. Первой его мыслью было любыми средствами, как можно быстрей выпроводить гостью.

— Дорогой мой, к сожалению, женщины более склонны к привязанности. Что делать, если гора не идёт к Магомету… — Она не договорила и, распахнув шубку, крепко-крепко прижалась.

Он хотел отстраниться, но рука, скользнув по тонкой ткани платья, остановилась. Протест и голос рассудка снова утонули в нежности и ласке…

С тяжёлым чувством Прохоров вошёл в зону. После происшествия с медикаментами Матвеевой ворьё оставило его в покое, возможно, бойкотировало. Его просто не замечали. Всё это напоминало затишье перед грозой.

Подумав, он всё же решил не говорить о полученных им посылках и об отношении к нему уголовников. Это поставило бы перед необходимостью назвать некоторых заключённых, в частности, рябого и его товарища. Но это бы ещё больше осложнило его положение. Как-то он намекнул трактористам о столкновении с жуликами. С тех пор кто-нибудь из парней колонны всегда оказывался рядом.

А вот сейчас он был один и чувствовал, что добром это не кончится. Если бы не пропуск, он отказался бы от зачётов, лишь бы скорей туда, в колонну.

Староста поместил его в транзитный барак. Ему всё казалось, что заключённые смотрят на него пустыми взглядами и даже палатки, обнесённые завалинами и обшитые фанерой, косятся на него подслеповатыми, тусклыми глазами окон. К его удивлению, никто за это время к нему не подошёл.

Наконец он закончил дела и утром следующего дня собирался вернуться в колонну. Оставалось взять в старостате пропуск. Он пришёл в общежитие и лёг. Значит, всё обошлось. Был уже вечер, заключённые лежали, переговаривались, курили.

Прохоров почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Он посмотрел по сторонам. Нет, никто на него не обращал внимания, но беспокойство не покидало его. Он случайно бросил взгляд на окно и вздрогнул. На него смотрели бесцветные, немигающие глаза. Прохоров вскочил и прильнул к стеклу. Но там уже никого не было.

Он нащупал в кармане телогрейки гаечный ключ и снова лёг. Пусть только сунутся.

В барак пришёл Фомин, и его сразу же окружила шпана.

— Что, гражданин начальник, на прииски? Возьмите, может потрафит, глядишь, и воля, — доносились голоса от стола.

Прохоров поднялся и подошёл к толпе.

— А, Прохоров, — улыбнулся Фомин, заметив тракториста. — Завтра зайди, поговорим. Ну как, оформил всё?

— Да, гражданин начальник, вроде бы всё, — ответил он тихо. Не хотелось напоминать жуликам о своём скором отъезде. Фомин уже снова разговаривал с заключёнными, делая пометки в блокноте.

— За что осуждён? — спрашивал он какого-то паренька.

— Халатность, — спрятал тот глаза.

Прохоров чувствовал себя чужим.

Фомин собирался уже уходить, как вдруг подошёл рослый брюнет лет тридцати трёх, в зелёном френче из тонкой шерсти, с холёным лицом и чёрной бородой. Густые волосы закрывали половину высокого лба. Карие с поволокой глаза смотрели пристально и смело. Он довольно пренебрежительно раздвинул толпившихся людей, попросил разрешения и сел.

— Улусов, — назвал он себя, протёр пенсне белоснежным платком и ловко нацепил его на тонкий нос. Фомин уловил знакомый волнующий запах духов. Но где его слышал, так и не вспомнил.

Все смолкли, ожидая представления. Сергей обратил внимание на чисто выбритую синеватую кожу лица и белые руки с длинными полированными ногтями.

— Если ваши условия подойдут, то вы можете заполучить нужного и даже ценного для вас работника, — заговорил тот внушительно, разглядывая пальцы рук, как бы давая понять, что о мелкой и грязной работе не может быть и речи. — Знаю снабжение, свободно читаю и анализирую баланс, знаком с вопросами труда и планированием.

— Статья? — поинтересовался Фомин.

— Какое значение имеет статья? Не в кассу банка вы набираете служащих, а если бы даже и в кассу? — Он значительно улыбнулся и скользнул глазами по сторонам. — И тогда, можете быть уверены, всё было бы под надёжным контролем.

Фомин рассказал о предстоящих работах и трудностях, с которыми можно столкнуться.

— Меня интересует один вопрос — могу ли рассчитывать в тайге на пропуск для бесконвойного хождения? — спросил он пытливо.

— Это будет решать режимный отдел.

— Благодарю вас, но мне это не подойдёт, — проговорил он любезно и снова отправился в конец барака, где, очевидно, спал.

На вахте раздались сигналы вечерней поверки. В дверь заглянул староста.

— Живей! На поверку становись!

Фомин пошел в учётно-распределительную часть.

Пожилой инспектор раскладывал дела заключённых в отдельные стопки и записывал в ведомости. Очевидно, готовил этап. Фомин передал списки отобранных им людей и поинтересовался заключённым Улусовым. Инспектор открыл шкаф и вынул его личный формуляр.

— «Улусов, он же Политик, он же Миллер, по кличке Дипломат», — прочёл он надпись на личном деле и положил на стол. — Любопытнейшая персона, аферист особого жанра — руководящий работник. По последнему личному делу числится за ним три судимости и три побега. Знаете, приезжает по липовым документам с назначением из центра в какой-нибудь отдалённый городок, преимущественно среднеазиатский, занимает директорское кресло и действует. А посмотрите отзывы о работе — святой, икону писать можно. Где бы ни работал, с делом справлялся хорошо, и, казалось, всё было чистым. Только поздней стали выявляться ловкие аферы с банковскими операциями по расчётным счетам предприятий.

Фомин раскрыл страничку его формуляра и увидел широкую красную полосу с угла на угол.

— Ого! Спецограничение? — протянул он удивлённо и пробежал глазами несколько страничек.

— Да, подлежит строгому режиму. Птица хищная и хорошо умеет летать, — вздохнул инспектор и поставил папку на старое место в шкаф.

Нижние две койки в конце бараков считались привилегированными. Тут действительно было много преимуществ. Неожиданный приход начальства не заставал врасплох. Кроме того, если повесить на стойки нар одеяло, получалась кабина, похожая на купе вагона, а сплошные верхние нары являлись как бы потолком.

В транзитном бараке пересыльного лагеря эти койки были заправлены полотняным постельным бельём и накрыты ватными одеялами. Здесь спали Волк и Дипломат. Оба они отказались от казённых постельных принадлежностей и пользовались личными. Это отличало их от остальных заключённых и, кроме того, подтверждало, что в лагерях они не новички и рассматривают заключение не как случайное местонахождение.

Над постелью Волка висели на стене всевозможные безделушки. А выше, с картины, написанной маслом, протягивала руки женщина. Она не то о чём-то просила или умоляла, не то бросалась в объятия. Понять было трудно, картина вытерлась от времени.

После поверки заключённые с шумом расходились по лагерю. Дипломат прошёл на свою койку и лёг, Волк задержался у сушилки. С обеих сторон дверей, прислонившись к стене, остановилось двое, третий пришёл с шубой и стал выколачивать воротник. Какой-то парнишка заглянул в барак и, увидев Волка, тут же выбежал обратно. Через несколько секунд раздался предупреждающий стук в окно, и показалась фигура Прохорова. Но не успел он переступить порог, как на его голову упала шуба и парни, стоявшие по сторонам, придавили его к полу. Подскочило несколько человек, и сразу потух свет.

Поднялся невообразимый галдёж. У входа снаружи собралась толпа. Люди толкали друг друга в темноте и переругивались. Кто-то сдерживал заключённых у наружного тамбура. Сквозь гвалт не было слышно ни стонов Прохорова, ни наносимых ему ударов.

— Что случилось? Пропусти! Включить свет! — донёсся зычный голос старосты.

Тракториста вышвырнули в коридорчик, и сразу вспыхнула лампочка. У двери никого не было. Заключённые укладывались на нарах, как будто ничего не произошло.

— Да тут «тёмная»? Здорово его, кажись, не дышит?

— Нет, шевелится, держи руки — ив больницу. — Послышались тяжёлые шаги и сдерживаемые стоны. Прохорова увели. Скоро и остальные заключённые разошлись по своим местам.

Свет потух. Дежурные лампочки еле-еле мерцали в табачном дыму, как ночные светлячки, освещая только себя. Не спали Волк и Дипломат. Они лениво курили, изредка перебрасываясь короткими фразами.

— За что подбросили парню? — спросил Дипломат.

— Необъезженный. Не хочет идти в упряжке, да и брыкается, жаба.

— М-да! — промычал Дипломат, и снова оба замолчали.

Будильник зазвенел настойчиво и громко, Фомин сбросил одеяло и решительно вскочил. В комнате было холодно, печь прогорела ещё с вечера, а он ни разу не подложил дров.

Сергей вымылся, закинул на спину приготовленный ещё с вечера рюкзак и вышел. Ветер гнал белые космы позёмки, и они скрывали не только тропинку, но и всю дорогу.

Он поднял воротник и вышел на полотно трассы. Здесь уже кружились снежные хороводы. Он повернул в управление.

Вот тут меня ожидала Алла Васильевна… — вспомнилась ему встреча с Левченко.

Коньячком соблазнила. На осетринку потянуло! Вот теперь и выпутывайся как хочешь! — упрекнул он себя с горечью.

Всё это время он мучительно переживал случившееся. И не только потому, что разрушилась возможность счастья с Ниной. Его связь с Левченко казалась ему до нелепости грязной и случайной. Но несмотря ни на что он, вопреки рассудку, легко поддавался её очарованию.

Вспомнилась их последняя встреча. Он набрался мужества и высказал прямо, что он о ней думает. В ответ она засмеялась, колко, с иронией.

Ему стало жаль её мужа. Столько ждал, как радовался при встрече, а через неделю вынужден был собрать свои вещи и перебраться в общежитие. Не он ли всё же тому причиной?

В управлении горел свет, и тенями серели на крыльце люди.

— Товарищ Фомин! Все собрались, ждём только тебя! — донёсся нетерпеливый голос.

Васьков пришёл напутствовать работников управления.

— Зачёты — это одна из основных форм перевоспитания бывших преступников в исправительной политике нашего государства, — говорил он, энергично расхаживая по кабинету. — Особенно тщательно следует подойти к коллективам. Разобраться с каждым нарушением и обязательно найти его корни. Поменьше формальностей, побольше здравого смысла. К трудовым коллективам приковано внимание и всех вражеских элементов. Проверять состояние каждого подразделения от закладки продовольствия в котлы до правильности выписываемых нарядов.

Фомин слушал рассеянно. Мысли продолжали кружиться, вызывая ощущение пустоты.

— Чёрт возьми, да при чём здесь Левченко? — вдруг проговорил он вслух.

— Вы что-то хотите сказать, товарищ Фомин? — посмотрел на него Васьков.

— Нет-нет — смутился он.

Васьков подошёл к вешалке и взялся за шубу. Фомин поднялся и сразу вышел. В коридоре его ждал Прохоров. Он был бледен, угрюм, с отёками на лице.

— Ты что это? Уже выписался? — спросил его Фомин.

— Хватит, оклемаюсь в тайге, — махнул он рукой и робко попросил — Разрешите с вами на машине. Колонна выходит дальше в тайгу, до Чёрного озера, боюсь остаться.

— Пожалуйста! — Фомин положил ему на плечо руку и, пропуская впереди себя, тихо спросил — Кто всё же тебя? Может, следует принять какие-то меры? Хотя причина Ясна — медикаменты?

— Не только. А кто, зачем вам? Постараюсь управиться сам. — Он озлобленно блеснул глазами и хлопнул себя по карману. — А самая подходящая мера — гаечный ключ потяжелей.

— Напрасно, Прохоров, напрасно. Получишь Ещё один срок.

— Напрасно содержат всех в одной куче, — перебил его тракторист. — Сядешь бытовиком, а выйдешь уголовником.

Измученный снежной пылью, серый рассвет медленно разгонял тьму. Водитель сигналил: торопил пассажиров. В каркасе горела печь и было жарко. Грузовик рванулся, пламя в печке метнулось и весело загудело.

ГЛАВА 21

Тайгу закутала белая мгла. На окнах бараков причудливые наросты льда. Зарывшись с головой в белые меха, тихо дремал Среднекан. Таких сильных и устойчивых морозов не помнили и старожилы.

Юрий проснулся от ощущения, будто кто-то ледяным пальцем пробуравливал ему бок и уже подбирался к позвонку. Он подвернул под бок одеяло и приложил руку к стене. Холодные струи проникали в пазы. Топилась печь, но промёрзшие углы юрты не оттаивали вовсе. Горел свет. Гермоген собирался в Сеймчан. По утрам он хлопотал над своими пожитками и тайком чинил зимние вещи Колосова.

Что может быть дороже дружбы?

Старик в последние дни был особенно заботлив, хотя постороннему человеку вряд ли удалось бы это заметить.

Гермоген сидел на корточках в своём уголочке, рядом с раскрытым чемоданом Юрия и пришивал к его белой сорочке огромную зелёную пуговицу.

Где он раздобыл это зелёное чудо? Может быть, ещё в молодости выменял для своей невесты на дорогую шкурку у какого-нибудь хитрого купца? Славный, милый старик!

Юрий не выдержал, вскочил и, схватив старика, крепко обнял за плечи.

— Догор! Друг ты мой! Хороший ты человечище! Ты и не знаешь, как дорога мне твоя пуговица!

Гермоген нахмурился.

— Дорогой вещи сопсем нету. Дорогой люди есть, Носи, будет хорошо, пожалуй. — Он вышел. Юрий решил порадовать старика,

Он рассовывал в уголки его поклажи свёртки с подарками так, чтобы тот находил их не сразу, а совсем случайно.

Толька вошёл неожиданно. Юрий отпрянул, зацепился за носик чайника, стоящего на столе, опрокинул на себя воду, рассердился:

— Чего тебя носит чуть свет? — прорычал он, но, разглядев на ногах Белоглазова один серый валенок, а другой Могилевского — чёрный с загнутым голенищем, Юрий расхохотался. — Может, так и красиво. Но я представляю, как мечется сейчас Мишка. Ему ведь пора на работу. Вот он тебе уже задаст.

Толя не сразу понял, что случилось, и даже немного обиделся.

— Идешь к тебе с серьёзным делом.

— Да ты посмотри, во что ты обут!

Белоглазов посмотрел на свои ноги и растерянно поморщился.

— И верно! Чёрт его знает, как этот растеряха умудряется где попало разбрасывать своё барахло. Ну кто бы мог подумать? — проворчал он, уселся к столу, забыв сразу же о валенках. — Мучает меня одна мысль, — заговорил он обеспокоенно, — но пока это между нами. В общем, дело такое. Ещё летом на участке в золотоносных песках я обнаружил наличие касситерита. Олово мы пока экспортируем. А почему бы его не промывать вместе с золотом, внеся некоторые конструктивные изменения в промывочные устройства? Я посоветовался с Красновым, и он одобрил мои мысли.

— Ты можешь как-то покороче? — Колосов вытер разлитую воду и сел рядом.

— Да ты послушай до конца. — Толька задумался и снял очки. — Поиски и разведка подтверждают прогнозы Билибина. Золотоносные россыпи тянутся вверх по Колыме и по её левому берегу. Открыты промышленные запасы в Ат-Уряхской долине и по речке Хатыннах. Старатели утверждают, что признаки касситерита встречаются в районе реки Оротукан. Основные объёмы горных работ будут производиться там. Теперь ты понимаешь, что это значит?

— Ну, положим! — буркнул Юрка. — Если есть олово, значит, его будут мыть. — И он недоуменно спросил — Но какое я могу иметь к этому делу отношение?

— Всё это надо проверить опытами. Придётся, очевидно, удлинить шлюзы промприборов. Увеличить количество грохотов и подобрать такую перфорацию, которая улавливала бы металл с меньшим удельным весом, нежели золото. Надо построить свой опытный промприбор.

— Свой прибор? Вот это ты молодчик! — заорал радостно Юрка. — Тут я могу. Мы поднимем ребят и, будь уверен, — отгрохаем!

Юрий сразу загорелся этой мыслью.

Белоглазов усмехнулся.

— Но для опытов нужны грохота с отверстиями в пятьдесят, шестьдесят и сорок миллиметров, а листового железа нет. Ты знаешь, я вчера специально ходил на участок «Борискин», к экскаватору. Там есть площадка в машинном.

— Это нельзя. Там топка, котёл, — обрезал его Юрка.

— Что же делать? Железо может поступить только к весне. Потеряем сезон, — помрачнел Белоглазов. — У меня уже командировка на Оротукан, поеду за пробами песков. Мне это устроил Михаил Степанович. Неужели ничего нельзя придумать?

Колосов задумался. Иметь молодёжный прибор, это же настоящее дело, но где достать железо? Он вдруг весело засмеялся.

— Ты видел у зама главного инженера железный Ящик? Помнишь, в углу? Подойдёт?

— Но ведь это же сейф? Кто позволит? Он ведь там нужен.

— Какой сейф, просто сварной Ящик. Мы его заберём, это точно. Сначала попросим по-хорошему, а не даст — возьмём, и всё. Есть же святая ложь, так почему бы и не быть святому грабежу, если это в интересах государства. Там, кроме двух захудалых папок, ничего нет, — заявил Колосов.

— Ну это ты уже хватил, — растерянно заёрзал Белоглазов, но мысль Юрки ему понравилась. — Попробую переговорить, но едва ли.

— Ни в коем случае, только я. Ты можешь всё испортить своей деликатностью. Тут нужна, знаешь, решительность.

Прибежал запыхавшийся Михаил.

— Опять мой валенок? Ну сколько можно? Опаздываю на работу! А ну, снимай! — И он поднял такой гвалт, что Юрка вступился за Белоглазова.

— Ты чего орёшь? Тоже мне валенки, да у Тольки мысли.

Миша стащил с Анатолия валенок и выбежал.

— Вот видел, а Ещё приятель! — улыбнулся Белоглазов.

Вернулся Гермоген, и Анатолий ушёл. Юрий снял с печки чайник и поставил на стол. Старик был чем-то расстроен. Юрий заметил, как он украдкой переложил свой кусок сахару в его кружку.

— Бараке места много есть, а тепла много нету, — проговорил он беспокойно, разглядывая толстый слой льда на стекле.

— Одному плохо будет в юрте, догор.

Гермоген сочувственно кивнул головой и молча сел за стол.

— Придётся привыкать, друг, что же делать? — продолжал успокаивать Колосов.

На дороге проскрипели сани. Гермоген вздрогнул п прислушался.

— Может, Сеймчан старику сопсем ходи не надо? — В глазах печаль. — Плохо, когда старый голова. Думай правильно, пожалуй, нету. Старый люди и молодой дружба есть. Иди барак, Юлка. Там люди и дружба молодой будет. Скучно станет, твоё место тут всегда есть, — показал он рукой на койку Колосова и замолчал.

В углу дверей, на стыках досок и косяках, белели ледяные наросты, покрывшиеся за ночь снегом. В плохо прикрытую дверь вползал холод. Стол, железная печь у дверей и чайник побелели от инея. Даже накатник потолка покрылся паутинкой ледяных кристалликов. Холодно. В маленькое окно барака пробивался тусклый рассвет.

Под грудой из одеял, шуб и тулупа первым от двери спал Могилевский. Рядом с ним в спальном мешке — Белоглазов. За ним устроился Юрий, а у самой стенки похрапывал Самсонов.

Было воскресенье, и никто не торопился вставать. Против стола на стене висел график дежурств, о котором, как правило, именно дежурный забывал. Начинался спор, и, когда уже не было надежды отбиться, дежурный вскакивал и первым делом ставил крестик в свой квадрат, а после начинал заниматься своими обязанностями.

Валерка спал в самом тёплом углу и, когда с вечера становилось жарко, открывал дверь, а чтобы не вставать, он приспособил для этого складное удилище.

В это воскресенье дежурил Самсонов, и все терпеливо ждали. Заставить его подняться — непростое дело.

В посёлке скрипели шаги, доносились голоса людей. Лежать становилось мучительно. Наконец груда одежды над Могилевским дрогнула, и прозвучал его глухой голос.

— Валерка, ты спишь?

— Ага! А разве незаметно?

— Предположим, что спишь, хотя другой бы спорил. Но тебе, наверное, известно, кто сегодня дежурит? — спокойно начал Мишка.

— Как кто? Ты! — с уверенностью ответил Самсонов,

— А не ты, ископаемое?

— Брат Мишульчик! У тебя склероз. Я дежурил позавчера!

— Ты — бессовестная поросятина.

— Друг мой, стыдись. Это крайности. Уже триста лет как один умный человек установил, что ничто не ценится так дорого и не стоит так дёшево, как вежливость.

— Нет, ты не свинтус, ты — ирония природы. Ты даже не ошибка, а непростительный грех. Ты, ты… — у Могилевского что-то забулькало в горле.

Но Валерка уже маневрирует. Колосов с удовольствием слушает, как остриё Мишкиного злословия тупится о гранит Валеркиной невозмутимости.

— Брат Мишуля, а какое сегодня число? Тринадцатое?

— Не тринадцатое, а четырнадцатое, кашалот! — У Мишки появляется какая-то надежда.

— Ну вот видишь, брат Мишель, шумишь, а напрасно. Моё дежурство двенадцатого. Вот у меня тут выписка.

— Четырнадцатого, медведь!

— Двенадцатого, брат Мика! — Валерка использует весь лексикон ласкательных имён и тянет время.

— Налим! Тюлень неповоротливый! Ты, ты… — вновь заводится Мишка, но Самсонов уже искусно отступает.

— Неужели четырнадцатого? Неужели неправильно списал? А ну, покажи график. Чего ради я буду нарушать порядок. Если четырнадцатого, пожалуйста!

Но график висит на противоположной стене, и, чтобы его снять, нужно вылезать из постели.

Могилевский мог бы клюнуть по своей горячности и простоте, но он уже попадался на такую наживу не раз и теперь не встаёт, тогда Самсонов пускается на последнее средство.

— Брат Михаил, где твоя правда? Где эта человечность, которой ты всегда хвалишься? А моя правда, вот она! Вот мой свидетель. Посмотри на руку, я ободрал её позавчера, когда колол дрова и растапливал печь! — Он высунул руку, обвязанную бинтом, и начал трясти ею над головой. — Посмотри, чуть-чуть сожму, и выступит кровь. Ты этого хочешь? К тому же ты завтра вместе с Анатолием уезжаешь в Оротукан и весь дом бросаешь на меня.

Миша боится крови, и у него доброе сердце. Валерка на это и бьёт.

Могилевский не выдержал и вскочил. В Самсонова полетели валенки, шапки, рукавицы — всё, что попадало под руку, но он как ни в чём не бывало ласково попросил:

— Мишенька, ну теперь, кажется, в расчёте. Брось пару кусочков сахарку, чего-то ты меня растревожил. Но не мимо… — Он не договорил и прислушался. — Справа шаги! К нам! — торжественно сообщил он,

Мишка сразу же пырнул в постель.

— К нам! Сейчас уговорим затопить. Только тихо, вроде спим, — прошептал он, закрываясь с головой.

— Да это же Краевский, — тревожно завозился Белоглазов и начал нащупывать под головой очки.

— Может, и пронесёт? — с надеждой простонал Валерка.

Но распахнулась дверь, и вошёл Игорь.

— Бесполезно, не разожгу, а ну вылезайте! — Он схватил первого Мишку и стащил на пол вместе с одеждой. Колосов и Толька поднялись сами, оставался лежать только Самсонов. Учитывая, что Валерка теперь ни за что не встанет, Краевский сначала бросил на пол шубы Мишки, а потом уже сволок на них и Самсонова.

Могилевский растопил печь, Белоглазов и Колосов нарубили мяса и поставили варить. Самсонов, закутавшись в тулуп, продолжал лежать на полу. В бараке стало тепло, белый иней сбежал, оставив вместо себя капли. Игорь снова подошёл к Самсонову.

— Валерка, вставай! Прогадаешь, — сказал он строго.

Самсонов знал, что Игорь никогда не говорит напрасно, но на всякий случай трогательно простонал:

— Брат Игорёк, что-то знобит. Никак, заболел. Будь хотя ты человеком.

— Тогда применим крайние меры! — И Краевский полез за водой.

Тут вступились все.

— Ну нет. Ты принеси сначала воду. — Парни подхватили Самсонова, как бревно, и насильно одели.

— А ну показывай, что с рукой? — Михаил развязал бинт, — Смотрите, ребята, здоровенная рана. Где этот балбес умудряется уродовать руки. Надо же так? — уже сочувственно говорил он, рассматривая порез.

У Самсонова был какой-то особенный талант рвать одежду, наступать на гвозди, обжигать о печку не только руки, но и лицо, в общем, вечно ходить с какими-нибудь травмами.

На печке закипело мясо. Михаил долил воду и выбежал за снегом на улицу, но сразу же вернулся.

— Что это за железная гробина валяется у барака? — спросил он у Юрия.

Анатолий опрометью бросился в дверь. Он долго грохотал дверкой, что-то измерял и вошёл, улыбаясь во всё лицо.

— Юрка, раздобыл? Ну, ты гений. Кто бы мог подумать? Да как же ты его приволок? — говорил он восторженно, захлёбываясь от радостного смеха.

Колосов хитро потянул носом и захохотал:

— Вчера вечером старик был благодушно настроен, ну, я к нему и подкатил, — он сдерживал смех. — Щит, говорю, деревянный, а вдруг замыкание. Листовое железо нужно позарез. Уступите, весной получим железо, сделаем лучше. В общем, принялся заливать, но не врал, честное комсомольское, а только нёс всякую чепуху, так, чтобы нельзя было понять что к чему, — Он посмотрел на Ящик и пошутил: «Тяжёлый, пожалуй, не унести». Да вы что, говорю? В один миг. Вижу, не поверил. Я на руки перчатки, захватил Ящик за края и прямо с бумагами. Он, бедняга, даже вскочил: «Вы что, серьёзно?» Отдал. После этого мог я его бросить? Пришлось тащить, еле управился. — Колосов говорил весело, пощипывая себя за ус, пробившийся на губе.

— Мясо готово! — торжественно объявил Мишка и поставил ведро на стол, — Прошу не хватать, по честному! — забеспокоился он, подвигая чайник. За хозяйственными хлопотами он не раз оставался без мяса.

После оленины Игорь ушёл на лыжах.

— Что, Мишка, может быть, начнём собираться? — спросил Белоглазов.

— Успеешь, Толька. Есть предложение: пойдёмте к мамке Оленке, за пышки ручаюсь, — Самсонов облизнул губу и потёр с удовольствием свои большие руки.

— Неудобно. Так нас, пожалуй, скоро не будут пускать ни в один дом, — недовольно проворчал Юрий.

— Ну вот ещё, брат Юрка. Увидишь, она будет рада. Идём, — уверенно заявил Самсонов и надел шубу. Стали собираться и парни. Юрий и Николай молча потянулись за приятелями.

В бараке старателей несколько человек лежали на топчанах. За столом сидел Деревцов и спорил с невидимым собеседником.

— Не пьёшь? Ну а что у тебя есть? Ничего. И у меня ничего! Дом у тебя есть? Нет. У меня тоже нет! Но ты же не пьёшь!.. — И он залился громким смехом, очевидно, довольный своими доводами.

Ребята не стали задерживаться и прошли на половину мамки Оленки. Встретила она их, как всегда, — хлопотливо и строго.

— Чего притащились? Может, что надо зашить? — спросила она, сдвинув брови и пряча улыбку в уголках губ. — Садитесь, касатики, раз пришли. А ты, сынок, что в угол-то поглядываешь? — посмотрела она внимательно на Самсонова и, смахнув фартуком со стола, стала вытирать руки.

— Эх, что там пришивать? Это как-нибудь сами! — Валерка с надрывом в голосе заговорил — Вот идём мимо, а они пахнут! Да так сладко, ну хоть ложись и помирай! — Он покосился на оладьи и закатил глаза. — Я говорю ребятам, пошли, скажем невмоготу, хоть по одной, душу отвести. Мамка добрый человек, поймёт. А мы ей водички, дровишек.

— Ох вы, сиротинушки разнесчастные! Да кто ещё вас покормит, если не мамка Оленка. Садитесь, милые, а за водой уж как-нибудь сама, — запричитала она растроганно, не дослушав до конца Валеркины вздохи. Она положила горячих пышек на тарелку и поставила на стол, а Самсонова усадила к кухонному столу, рядом с противнем. — Ты, парень, можешь тут, по-свойски, лавку-то унесли мужики. Мало будет, возьмите ещё, — показала она на оладьи и, схватив вёдра, убежала на речку.

Ребята ели быстро, но когда повернулись к противню, там ничего не было. Валерка сидел потный и тяжело отдувался.

— Да ты что? Обалдел? — заорал на него Колосов.

— А что, у меня в норме! — вздохнул Самсонов и вытер губы.

Вернулась мамка Оленка. Она поставила вёдра а, посмотрев на противень, ахнула.

— Да ты что, парень, неужто всё слопал?

— Ага. Я как-то и не заметил. Они же как пух, сожмёшь — и нету, — простодушно улыбнулся Самсонов.

— Пух, пух, а чем я мужиков кормить буду?

— Надо нажарить, я помогу, — с готовностью ответил он.

— Ничего не сделаешь, придётся. Не захворал бы ты, — забеспокоилась мамка.

— Заболею? Что вы, мамаша, в самый раз. Я могу ещё заглянуть, тогда посмотрите. А пышки у вас… — Он не договорил, а только закатил глаза и сделал такое довольное лицо, что она расхохоталась.

— Нет, сынок, дальше стола я тебя больше не пущу. Не разорвёт тебя, так артель разбежится. А мне моего старика осенью вывозить надо.

Из отделения старателей донеслись громкие голоса и хохот. Оленка сбросила шубу и заглянула туда в дверь.

— Что разгалделись, мужики? — спросила она притворно строго.

— От Прошки письмо! Объехал он Михал Михалыча, — ответил Митяй, — Провёз на его нартах золото и сдал в кассу в Нагаево, а уполномоченному просил передать расписку о сдаче золота. — Старатели смеялись.

— Ну иди, иди. Тебя, кроме постели, ничего не интересует, — подтолкнул Самсонова к выходу Колосов и прошёл в смежную комнату,

— Ты что, заболел? — спросил Колосов, поглядывая на хмурое лицо Николая, когда они вышли из барака.

— Нездоровится, — прохрипел тот и натянул шапку на глаза. Только у поворота тропинки к радиостанции шепнул Юрке — Женя получила телеграмму. Он выехал.

— Пошли к ней. Может, чем-нибудь надо помочь.

— Нет, не могу, занят, — проговорил он глухо и торопливо ушёл.

— Ребята! Женя получила извещение. Он едет, — сообщил Колосов приятелям. — А чем она будет его угощать? Давайте утащим у Валерки налимов и отнесём. Самсонов не похудеет. Может быть, Мишка, ты? — подморгнул он Могилевскому и засмеялся — Они у него под топчаном. Только надо осторожней. Услышит — умрёт, а не отдаст. Это ему за оладьи, О телеграмме ни звука, это тайна, можно подвести Кольку.

Мишка побежал в барак, а парни не спеша направились к Жене.

Девушка радостно встретила ребят. В комнате было уютно. Вторую кровать она приспособила под кушетку. Повесила занавески, драпировки.

Михаил вывернулся вперёд и вывалил налимов на кушетку.

— Это вам, Женечка. Если поджарить, вполне съедобно, — хлопнул он рукой по мешку.

Женя поблагодарила и, взглянув на подарок, весело засмеялась.

— Мне кажется, удобней было бы выколачивать мешок на дворе и совсем не обязательно вываливать всё это на чистое покрывало.

Мишка покраснел. Колосов собрал рыбу и выбросил в тамбур.

— О чём разговор, всё на месте. Нечего её баловать, полежала и хватит, — засмеялся он весело и обнял Могилевского.

— Какие вы славные. Спасибо вам за внимание, — сердечно говорила Жепя, помогая им снимать полушубки.

Она угостила ребят голубичным вареньем и домашней настойкой.

Ребята уже отвыкли от чистой скатерти, домашнего уюта и чувствовали себя скованно. А кроме того, тот человек, которого она ждала, как бы уже становился между ними и девушкой. Да и Женя была озабочена и рассеянна.

Колосов смотрел на её руки. Они были белые-белые. Тонкие пальцы просвечивались. Женя за это время сильно похудела и была такой хрупкой, что, думалось, неосторожно тронь — и сломается, как статуэтка.

Мишка сидел с ней рядом и был, как никогда, серьёзен и молчалив. После болезни он резко изменился. В лице появилось что-то вдумчивое, мягкое и даже робкое. Поглядывая на девушку, он глотал слюну, собираясь что-то сказать, но только краснел.

Белоглазов, очевидно, был занят своими мыслями. Казалось, он не слушал ребят и не видел девушки. Он машинально съел всю банку варенья и, когда уже там не оставалось ничего, всё Ещё продолжал звенеть ложкой, щурясь на замёрзшее стекло окошка и забавно хлопая ресницами.

Юрий болтал за всех. Он старался вызвать Женю на откровенный разговор, но она отмалчивалась.

Нарты, как шуга о закраины льда, прошуршали по сухому снегу мимо барака. Белоглазов надел шапку и попросил Юрку заправить шарф под воротник. Могилевский всё ещё продолжал беспечно болтать с третьим попутчиком, инженером Луниным.

— Какая несёрьезность, Мишка, — проворчал Белоглазов, — нарты уже ушли. Одевайся, надо спешить.

— Одну минуту! — беззаботно улыбнулся Могилевский и стал собираться.

В это же утро уезжал и Гермоген. Он пришёл в барак попрощаться. Колосов, увидев его коренастую фигуру в двери, бросился навстречу.

— Ну что, догор, значит, и ты поехал? Скорей возвращайся. За юртой я посмотрю, — говорил он, заботливо поправляя его кухлянку.

Старик неловко обнял его и наклонился к уху:

— Мясо есть, маленький люди забывай нехорошо, корми надо. Старика тоже помни маленько.

— Дед, а дед! Твоя понимай много есть. Как мороз, шибко сердитый? — подлаживаясь под речь Якута, шутливо спросил Мишка.

Гермоген открыл дверь и долго смотрел вверх и по сторонам, как бы проникая взглядом за пределы тумана. Потянул носом холодный воздух. Внимательно оглядел одежду парней, посмотрел на обувь и, вынув из зубов трубку, покачал головой:

— Олешки бежать много есть. Люди бежать столько нету. Пускать нарты вперёд — нехорошо.

— Зато холод будет нас подгонять, а мы нарты нагонять. Вот и будет тепло. — И Могилевский засмеялся.

— Мороз как волк. Впереди олешки ходи нету, позади много броди есть. Плохо смеяться над старым люди, — Старик вышел. За ним Анатолий и Юрий.

— Ты, пожалуйста, займись грохотами, вернусь — помогу, Размеры записаны в твоей тетради, Ну, будь здоров, иди к старику. Смотри, как он ревниво поглядывает. — Белоглазов хлопнул его по плечу и, подтолкнув к старику, пошёл к берегу. У перекрёстка дорог под берегом подождал Мишу и Лунина. Вниз по Колыме уходила малонакатанная колея на Сеймчан, покрывшаяся за ночь кристаллическим ковриком снежинок. Вверх тянулся свежий след, пробороздив в рисунках мороза гладкий отпечаток полозьев нарт.

День только занимался. Здесь казалось значительно холодней, да и туман лежал плотнее, чем в посёлке. Из серого мрака донеслись шаги. Голос Могилевского прозвучал глухо:

— Ну и морозец. Да тут, кажется, ещё и тянет.

— Странно, мёртвый туман, а чувствуется течение воздуха, — невнятно отозвался Лунин.

Стужа просочилась через одежду. В неестественно глухих голосах парней и в звенящей тишине мороза было что-то торжественно-жуткое.

— Мы ещё посмотрим, чьи ноги быстрее ходи есть. Рванули! — бесшабашно выкрикнул Могилевский и закрыл лицо шарфом.

Бравирование Мишки обеспокоило Анатолия. Он подошёл к нему, поправил шапку и, перекинув за шею ремешок от рукавиц, прикрикнул:

— Довольно паясничать! Вернись домой или прекрати фиглярство! Старик не болтает напрасно! Нарты придётся нагонять. Не думаю, что они далеко, но договоримся: прислушиваться к шагам. Не отставать и не терять друг друга из виду. В случае чего сразу подавать голос.

Лунин натянул рукавицы и двинулся первым.

— Теперь ты, Мишка!

— Нет, я за тобой. Не переношу, когда наступают на пятки.

— Тогда не тянись и иди как можно ближе. — Белоглазов поднял воротник, опустил шапку до бровей, оставив только щёлочку для глаз, и тронулся за Луниным.

— Шагай! Шагай! Шагай! — выговаривал под ногами снег, как бы подгоняя.

День так и не наступил. За серым рассветом уже наползали сумерки вечера. Стало Ещё холодней. Дорога повернула круто налево. Значит, уже миновали устье ключа Горелого, а нарт так и не было слышно. За изгибом реки высокие берега раздвинулись, и потянуло леденящим холодом. Туман стал ещё гуще, и дорога сразу же терялась из виду, сливаясь с дымчатой мглой,

Под ногами с грохотом разорвало лёд, и тревожный гул разбегающихся трещин предупредил об опасности наледи. Белоглазов остановился и прислушался.

Где-то совсем рядом, за стеной тумана, зычно шагал Лунин, позади, шаркая ногами, плёлся Могилевский.

— Мишка-а! Быстрей. Будет наледь! — крикнул Белоглазов и сразу же захлебнулся в кашле. Холодный воздух обжёг горло, перехватил дыхание и, пощипывая, расплылся по лёгким.

— Иду-у! — глухо отозвался Могилевский.

Анатолий вынул папиросу и, Ещё разминая, почувствовал, как кожа на руке сразу онемела. Пальцы потеряли чувствительность.

— Ну и черт с ней! — буркнул он озлобленно и швырнул папиросу в снег.

Но где же нарты? — тревожно прислушался он снова. — Ни звука. Странно! А кажется, пора бы нагнать. До зимовья было ещё около десяти километров. Вместе со стужей закрадывалось и беспокойство. И чего так медленно ползёт Мишка? Белоглазов ждал, что сейчас покажется Могилевский, но доносившиеся звуки были обманчивы.

— Мишка! Давай бегом! Замёрзнем к чертям! — крикнул он и, не ожидая ответа, бросился по колее, стараясь делать как можно больше движений.

Срезая поворот реки, дорога выходила на берег. На застывшей корке наледи верхушки кустов, покрытые пушистыми наростами снега. Под такой белой веткой, у самой дороги, нахохлившись, сидела куропатка. Услышав шаги, открыла чёрные глазки и посмотрела с безразличной обречённостью.

Белоглазов вздрогнул. Замерзающая птица всколыхнула сознание. Ведь Мишка одет плохо. Как он мог это забыть?

— Мишка! Мишка! — закричал он и побежал обратно по дороге. Ему ответил похожий на рыдания кашель, Тогда он остановился и начал звать Лунина.

— Ау… — откликнулся тот.

— Назад! Сюда! — заорал он.

— Иду!.. — донеслось издалека.

Тогда Анатолий снова побежал. Он шёл долго, пока не увидел чёрную тень Могилевского. Тот постоянно останавливался, как-то странно волок ноги и задыхался от сдерживаемого кашля.

— Мишка! Да что это с тобой?

Шарф у Могилевского сполз и хомутом повис на шее. Рукавицы обнажили запястья. Он хотел улыбнуться, но лицо только дрогнуло.

— Мишка, Мишка! Да кто бы мог подумать? Как это ты? — шептал Белоглазов, растерявшись.

— Н-нн-не з-нна-ю… — вздрагивая всем телом, выдавил тот. В глазах блеснул ужас, и хлынули слёзы. Стекая на воротник, они замерзали.

Белоглазов схватил его руку и натолкнулся на твёрдые, как кость, запястья.

Он снова закричал и стал звать Лунина. Нужно было спасать Мишку. Но как? Он надел на него свои рукавицы, свою шапку и принялся оттирать ему руки.

Лунин выскочил из тумана. Он шёл, вытягивая шею, как человек, привыкший к тяжёлому рюкзаку за плечами и к долгим походам.

— Что тут стряслось?

— Мишка замерзает, помогай!

— Давай снег! Растирай! Начинай, где ещё не затвердело! — энергично распоряжался Лунин, помогая Белоглазову. Но всё было напрасным: белизна кожи только увеличивалась.

Могилевский уже не стучал зубами, а надрывно кашлял, дыша с каким-то хрипящим свистом. Он бессмысленно смотрел в пустоту мглы, не обращая внимания на руки и хлопоты товарищей.

— Давай костёр! — крикнул Лунин, бросившись напрямик к берегу, и вернулся. — Наледь, вода.

— Промокли? — покосился Толька на его ноги.

— Немного.

Но торбаса уже покрылись тысячами льдинок и казались сделанными из рыбьей чешуи. Положение становилось отчаянным. С обеих сторон дороги наледь. Подмоченная обувь буровика сулила вторую беду. Что делать? Где берег? Где искать дрова? Чтобы не погибнуть всем, следовало срочно принимать верное решение, но какое?

Лунин метался по колее в поисках дров. Мишка мало что понимал. Он или кашлял или, закрывая глаза, садился на снег. Белоглазов понял, что вся ответственность за три жизни ложится на него, а шансы на спасение очень невелики.

— Товарищ Лунин, нагоните нарты и заверните обратно, а сами добирайтесь до зимовья. Я останусь и поведу Мишку, может быть, где-нибудь удастся разыскать дрова.

Лунин сразу ушёл. Белоглазов взял под руку Могилевского, молча поднял, закутал как можно теплей, и они медленно пошли.

Мишка замерзал. Сначала он что-то мычал, но кашель забивал его голос. Когда стало темно, пошли на ощупь. Вернее, не шли, а Белоглазов тащил его на себе. Могилевский постоянно падал и садился, тогда Толька брал его на плечи и нёс, пока не сваливался с ним вместе. Они лежали и снова поднимались.

Скоро Мишка перестал кашлять и издавал какие-то булькающие звуки. Он уже совсем не стоял на ногах и беспомощно оседал. Белоглазов начал выбиваться из сил, терял равновесие, ноги немели и казались деревянными. Когда не стало больше сил нести Мишку, он, взвалив его себе на спину, пополз на четвереньках.

Белоглазов уже двигался механически. Не тревожила и мысль о возможности гибели. Разум начинал засыпать, его движениями управлял инстинкт.

Вдруг Мишка заговорил. Он назвал имя Жени и зашептал что-то ласковое, нежное и даже рассмеялся. Но тут же неожиданно закричал глухо и страшно. Обхватив шею Тольки, больно ударил застывшими пальцами по щеке.

Белоглазов поднял Мишку и усадил его на обочину дороги. Рукавицы сползли с рук Могилевского и тащились за ним на ремешке. Пальцы уже звенели, как ледяные, но он тихо и сладко спал.

Костёр… Костёр… — вспомнил Толька и ощупал закраины дороги. Обочины мягкие, наледи не было. — В лес… скорей… скорей… — подсказало сознание. Он потеплее закутал Мишку и, не задумываясь, сошёл с дороги и пополз вперёд.

Проводив Гермогена до берега, Колосов пошёл на станцию. Надо было подумать, как разрезать на грохота сейф. Было ещё темно. Серый рассвет сливался с туманом, и посёлок тонул в пепельной мгле.

На конебазе распрягали сани, слышно было, как заскрипели гужи и с жалобным визгом упали оглобли. Конюх похлопал по крупу лошадь и повёл под навес. Чёткость и чистота звуков были поразительными. Казалось, застыло всё живое и продолжали жить только одни звуки.

Где-то совсем низко пролетел глухарь и уселся на дерево. Донеслось сухое шуршание веток и металлический шелест падающего снега.

На станции было тепло. Адам дремал у котла, пожёвывая концы обвисших усов. Соллогуб, низко наклонясь, простукивал анкерные болты.

— Что случилось, старина? — покосился на него Колосов.

— Надо крепить, — буркнул тот и вышел к котлу.

— Ну, крепить так крепить. — Колосов прошёл к машине. Он проверил показания приборов, просмотрел журнал нагрузки и спросил:

— Чем можно разрезать железный ящик на листы шириной в пятьдесят миллиметров?

— Сейчас найдём. — Соллогуб тут же начал подбирать инструмент.

Юрка приволок Ящик и взялся за сверловку листов. За работой он и не заметил, как рассвет сменился вечером. Он выглянул в дверь и удивился. За посёлком поднималась к небу белая стена дыма и пара. Доносилось звонкое посвистывание пил, тяжёлые вздохи падающих деревьев и частое перестукивание топоров. Всюду горели костры.

Колосов направился к ближайшему огню. Там, подняв воротники, похлопывая рукавицами и приплясывая, стояло несколько человек.

— Стой! — окликнул его человек в тулупе, поднявшись из-за кустов.

— Ты не ори, не дома. Это наш посёлок, — запальчиво отозвался Колосов.

— Стрелять буду. Зона! — закричал тот визгливым голосом и щёлкнул затвором.

— Я тебе как стрельну! Зона, — обозлился Юра, не понимая в чём дело, и погрозил кулаком.

Раздался резкий щелчок, будто треснул сломанный сук. Колосов и не понял, что это выстрел. Приплясывающий у огня парень поднял руку и предупредил:

— Не ходи. Лупанёт. И всё будет по инструкции. Здесь прокажённые, — добавил он и снова затоптался. Но Колосов был уже у костра.

— Ты понимаешь, тут заключённые — штрафники! — продолжал гневно выкрикивать охранник, щёлкая затвором.

Из леса уже бежал какой-то человек, размахивая красным флажком.

— Заключённые? Ну и что? Только ты меня не пугай! Запуган с малого возраста! — оглянулся Колосов на охранника и спросил парня — Чего вы тут делаете?

— Будем строить вам Среднекан.

— Лёнчик! Попроси гарочку! — кричали парню из леса.

— Закурить, что ли? — переспросил Колосов и вытащил пачку. Передав Лёнчику несколько папирос, сунул её в левый карман шубы.

Подбежал человек с флажком, размахивая наганом.

— А ну назад. Кто такой? — захлебываясь от одышки, кричал он, хватая ртом воздух.

— Моя фамилия Колосов. Только убери наган, а то отберу, — пригрозил он обозлённо, отбрасывая воротник. К костру уже подходили и другие заключённые.

— Колосов? — повторил человек и заискивающе улыбнулся. — А я собирался идти разыскивать вас. Как бы тут провести свет?

— Свет? Пожалуйста. Ставьте столбы, провод найдём. Только что же вы? Пришли в чужой дом и знакомство начинаете со стрельбы, — добавил Юрка обиженно.

— Гражданин начальник, возьмите дырки крутить или чего-нибудь включать, — Лёнчик подошёл к Колосову вплотную и заглянул в глаза. Юрка почувствовал в кармане шубы руку и, схватив её под полой за запястье, стал со всей силой сжимать.

Лёнчик продолжал смотреть и улыбаться.

— Говоришь, на работу взять? Да ты же и воровать не умеешь, — улыбнулся Юрка, стараясь сделать ему больней. Тот, не шевелясь, стоял рядом, но улыбка сменилась болезненной гримасой.

— Руки замёрзли, начальник, — тихо ответил тот извиняющимся тоном и покосился на стоящего человека с наганом. Потом снова посмотрел в глаза Колосову, продолжавшему сжимать его руку, и, скривившись от боли, закусил губу.

— Нечего курить — попроси. Понял? — Юрка отпустил Лёнчика и протянул ему папиросы. — Возьми, разве жалко.

Парень, потирая руку, подошёл к огню и закричал:

— Копчёный! Колюха! Закуривай, пока не растащили!

Колосов повернулся и направился в посёлок.

— Ну и жульё. Не успел подойти, как сразу в карман. Но я его прижал, будет помнить, — рассказывал Юрка приятелям. Они сидели за столом, ужинали, В дверь вползал мороз. Печка потрескивала и гудела. Стены барака слезились от тепла. С реки доносился треск разрываемого морозом льда.

За стеной барака скрипнули шаги.

— К нам? — ахнул Самсонов и стал торопливо натягивать брюки. Краевский убрал со стола ведро с мясом. Николай пригладил непослушные пряди волос. И верно, раскрылась дверь и показалась беличья шапка Краснова.

— Я на огонёк. Целый день на ногах. Думаю, зайду, может, угостят стаканом чая? — улыбнулся он, здороваясь, и сразу сбросил полушубок.

— Не только чай, а даже мясо есть. Хорошо, что Валерка не умял всё, — засмеялся Колосов и поставил чайник.

— Мясо? Совсем хорошо! Это, брат, моя слабость.

— Михаил Степанович, зачем это нам заключённых прислали? — спросил Колосов.

— Будут строить и мыть золото, как и все мы. На стане Среднекана лагерь, тут создаётся отделение. Будем работать с ними. — Краснов задумался и тут же спросил — Ну, как с прибором? Берётесь?

— Факт, Грохота уже делаем. Немного потеплеет, заготовим лес и начнём строить.

— У меня родилась такая мысль. А что если я вам выхлопочу молодёжную бригадку из рецидивистов. Всё равно они не работают.

К дверям подкатили с визгом нарты, послышалась возня, и тут же вошёл каюр Иглин. Все невольно вскочили.

Это был тот самый каюр, с которым выехали утром на Оротукан ребята. Значит, что-то случилось.

Иглин сбросил шапку и, виновато пряча глаза, положил на топчан рукавицы.

— Вот оно дело-то… — еле слышно прошептал он.

— Где ребята? Где? — дрогнувшим голосом спросил Краснов.

— Поморозились все, на нартах привёз.

Колосов бросился к двери. Белоглазов и Лунин лежали на первых нартах, укрытые тулупами. На вторых — Мишка, закрытый брезентом. Он словно продолжал ползти.

— Толька, да что же это такое? — заметался поражённый Колосов.

— Не говори. Заморозили Мишку, — простонал Белоглазов. — Да и мы едва-едва. Я ещё ничего, оттёрся, а у Лунина дело плохо.

Всё было неожиданно и ужасно. Не верилось. Мишка — болтун, весельчак, и на тебе… Колосов стоял без шапки, не замечая холода, и всхлипывал. Он не слышал гневного голоса Краснова. Не видел у нарт печальной толпы.

Уже занесли ребят, увезли Могилевского, а он всё Ещё продолжал стоять. Волосы его стали белыми от мороза, на ресницах леденели слёзы, а на душе чернела пустота. Как же это так просто… жить, жить — и вдруг сразу? Мысли путались.

— Довольно. Не хватает ещё тебе простудиться. Могилевского не вернёшь, но надо, чтобы этого не повторилось, — услышал он за спиной тихий голос Краснова. — Пойдём! Быть человечным это не значит распускаться и хныкать, — Краснов взял его мягко под руку.

— Такой парень…

— А ты думаешь, мне не жалко? Только сейчас не жалость нужна, а злость…

В бараке уже было полно людей. Игоря Краснов послал за врачом, куда-то рассылал и других парней. Больные лежали на топчанах, с них осторожно снимали обувь. Иглин стоял у печки и рассказывал:

— Случилось, а как, не пойму и сам. Лунин сказал — езжай, нагоним. Ну, я тихонько поехал, останавливался, всё ждал. Оно, конечно, холодно, олени сами бегут. Вижу, нет и нет… Добрался до зимовья, не распрягаю, жду. Выйду послушаю: тихо. И вдруг донёсся крик, я развернул нарты и туда. Смотрю, лежит Лунин, обессилел совсем и замерзает. Не дошёл до зимовья с полверсты. Я его первого в избушку. Сказал, чтобы оттирался сам, да и за остальными. Могилевского нашёл я застывшим на дороге, а Белоглазова нет. Что за диво, не мог же он повернуть обратно. Проехал ещё немного, вижу — на дороге рукавицы, а чуть дальше в сторону берега след. Я туда. Снег глубокий, а Белоглазов ползает и обламывает сучья.

— Да как же так? — снова всхлипнул Колосов.

— Да вот так. Белоглазов долго тащил Могилевского на себе, а потом, когда кончилась наледь, решил развести костёр. Укутал его — и к берегу. А Могилевский, видно, уже бессознательно снова пополз и двигался, пока не окостенел. Разве в такой мороз долго. Белоглазов тоже сильно поморозился, но он молодец. Сел на порог, раскрыл дверь и заставил оттирать ноги. Он сам одну, а я вторую. Когда стали отходить, попросил набрать в ведро с водой снега и ноги туда. Видно, сильно ломило, плачет, а трёт. А с Луниным худо, ему бы сразу заняться ногами, а он к печке греть руки. Худо дело-то…

ГЛАВА 22

Лес начал редеть. Показались бурые пятна травы, оголённые от снега, а скоро и сквозь чахлый пролесок блеснули бирюзовые полосы наледи, покрывающей низину Хетинской долины. Прохоров переключил скорость и прибавил газ. Весело зарокотал мотор, радостно зазвенели гусеницы поношенными за лето башмаками. Вентилятор вместе с обжигающим холодным воздухом погнал и колючие крупинки снега. Прохоров поднял воротник и оглянулся. Задние машины ещё ползли по снежной траншее, покачивая чёрными радиаторами. Он энергично помахал рукой, давая знак, что показалась речка Хета и где-то близко должна быть палатка, а значит, отдых.

Колонна пересекла зону дорожных работ. Сюда только направлялись первые отряды расконвоированных заключённых. Приятное чувство покоя наполнило Прохорова. Боль в пояснице и звон в голове, мучившие его после «тёмной», затихли. Да и ворьё до самого отъезда с Элекчана, как бы сговорившись, по отношению к нему вело себя довольно странно. То косились и поглядывали угрожающе, то неожиданно заискивали и даже прислали несколько передач. Он велел отнести их обратно, а покровительственных и угрожающих взглядов как бы не замечал. Но всё это тревожило. Было понятно: жульё не отступилось, и всё должно привести к новому столкновению, только где, когда и чем оно закончится? Это не могло не беспокоить Прохорова.

Трактор увозил его в глубь тайги. Он чувствовал прилив сил и радовался каждому пройденному километру. Но вот на спуске в долину показались последние деревья. Все они стояли, наклонившись в одну сторону.

— Да тут, видно, постоянно метёт, — огорчился Прохоров, сбавив скорость. Спуск в долину был крутым и скользким. Правее белела лощинка, забитая снегом. Лучшего не нужно было искать. Он потянул на себя правый рычаг и развернул трактор.

В лесу было тихо. Чистое небо, затянутое белёсой морозной мглой, казалось пасмурным. Прохоров плотнее закутался в тулуп и пожалел, что не предупредил бригадира о трещине по левой гусенице. Тот бы, конечно, остановил колонну и заставил перепрессовать на морозе.

Как-нибудь выдержит. Недалеко до палатки дорожников, — успокоил он себя и прислушался. Гусеница при каждом обороте постукивала и издавала подозрительный скрежет. Трактор, накренившись, остановился.

Прохоров схватился за голову. Глушков развернул свои сани, загораживаясь от ветра, и спустился с машины.

— Тише, не горячись. Бери лучше кувалду! — спокойно проговорил он, осматривая ленту. — А ну, ребята, давайте костёр, тут есть ещё несколько подозрительных звеньев, тоже заменим. — И он принялся выпрессовывать концевой палец.

Били кувалдами по очереди. Одни возились с лентой, другие лезли в самое пламя, чтобы как-то согреть руки.

Глушков не отходил от ленты. В конечном итоге пришлось выбросить целый кусок в несколько секций. Когда было подготовлено всё к сборке, он посмотрел лопнувшее звено и тихо спросил:

— Ты не знал, что едешь на треснувшем звене?

— Знал, — признался Прохоров. — Устал, скоро палатка дорожников, думал — дотяну. А оно видишь как? — Он развёл руками.

— Да, вот так! — спокойно пробурчал Глушков. — А их ты тоже видишь? — показал он глазами на трактористов.

Прохоров молчал.

— Будь ты старшим, что бы ты сделал с таким дурнем? — поднял глаза Аркадий.

— Набил бы ему морду.

— Это не дело, а вот показать звено парням стоило бы. Да уж ладно. Хорошо, что не врёшь. Иди собирай, а я маленько отдохну, — с тем же хладнокровием проговорил Глушков и направился к костру.

У тракторов уже белели сугробы. Работы моторов не было слышно, только чёрные колечки выскакивали из выхлопных труб.

— Перепрессовали? — поднялся от костра Глушков,

— Готово! Сиди. Погрею руки, и будем одевать, — поморщился Прохоров, пряча глаза. Помощники ужё растягивали гусеницу и сжимали пружину ползуна. Рокот мотора послышался рядом, и сразу же на подъём выскочили, аэросани.

— Вон оно что? А я всё на небо… — засмеялся Глушков, поднимаясь. Встали и остальные трактористы. Длинная фигура Тыличенко возвышалась над всеми.

Сани остановились. Высокий человек в собачьей дохе вышел из кабины и, держась рукой за поясницу, подошёл к костру,

— Это колонна товарища Глушкова? — спросил он, щуря пристальные серые глаза.

— Вроде бы! — нехотя ответил Аркадий, присматриваясь к человеку. — Никак, товарищ Берзин? — узнал он директора Дальстроя и подтянулся.

Берзин слегка кивнул головой, внимательно разглядывая усталых трактористов. На лице мелькнуло неудовольствие.

— Это что же, всё ваше обмундирование?

— Як же усё? Он на машинах тилогрийки, тильки трошки вони некрасиви, та й дирки тоже е, — Вася совсем смутился.

Берзин повернулся к Глушкову.

— Вы находите всё это нормальным? — голос его прозвучал укоризненно.

— Выехали мы одеты, да что сделаешь? То у костра пригоришь, то к выхлопному коллектору прикоснёшься. Всё время в тайге, — виновато пояснил Глушков. — Да ведь и норма.

— Нормы определяют люди. Вы — начальник, обязаны беспокоиться, требовать, — возразил он. — Ну ладно, это дело придётся поправлять вместе, — улыбнулся Берзин и начал расспрашивать о здоровье, питании и состоянии машин.

— Всё у нас есть, а болеть некогда, да и привыкли на морозе. Вот гусеницы замаяли. Звеньев остался пустяк, и нет ни одного шатуна, — пожаловался Глушков.

— Мы что-то привезли. Ян! — крикнул Берзин, повернувшись к саням. Водитель подтащил два ящика к костру, — Значит, задание ваше — дойти до двести сорокового километра. По пути самый большой мост через реку Мякит, а леса там близко нет. Это может задержать продвижение к приискам, — заговорил он тихо, как бы советуясь. — Горняки ждут дорогу. Золото лежит, мы его не можем брать, а оно так необходимо стране.

— Значит, нужно пробиваться до Мякита? — с готовностью спросил Глушков.

— Очень и очень нужно. Только выдержат ли люди и машины? Знаю, вам нужен отдых, а тракторам большой ремонт. — В глазах его светилась просьба и понимание. — Но что же делать, если жизнь требует?

— А раз требует, доедем! — уверенно заявил Глушков и посмотрел на трактористов.

Воспалённые от ветра и бессонницы глаза, чёрные струпья на обмороженных щеках и страшная усталость на лицах. Но как ни трудно, а выдержат.

— Решено, Эдуард Петрович, будем, не останавливаясь, двигаться до Мякита.

— Хватит ли у вас сил? Нужно брать большой перевал — Дедушкину лысину.

— Осилим.

— Что нужно — говорите, доставим первыми транспортами. А ну, Ян, иди запиши! — снова позвал он водителя. — Значит, решено. До Мякита! А теперь подумаем, как вас одеть. — Он улыбнулся и взял за плечо Глушкова. — Пойдём, начальник, посмотрим, что прячет в санях наш хозяйственный Ян. Остальное привезёт встречный транспорт с Мякита.

Сколько ни морщился водитель, а из саней полетели шубы, торбаса, тёплые рукавицы и даже собачий тулуп.

Ян завёл мотор, посмотрел недовольно на выгруженные вещи и захлопнул дверки кабины. Винт махнул крылышками лопастей и погнал тучу снега. Сани прыгнули в серую муть позёмки.

— Вася, как по заказу — для тебя, — засмеялся Глушков, рассматривая доху. Она была огромной и по своим размерам подходила только Тыличенко.

— От це дило! Гарна шуба, ну, як министер, — расплылся Вася, разглаживая тёплый, лоснящийся мех тулупа.

Домик скрипел, покачиваясь на санях. Ветер выдул опилки из стен, и в домике гуляли сквозняки. Прохоров проснулся от непривычной тишины. Колонна не двигалась, в домике, кроме очередных отдыхающих, никого не было. Пахло горелым автолом и парами бензина. Он поднялся и открыл дверь. Где-то впереди надрывно рычал трактор, пробивал в снегу колею.

Опять заносы, — подумал Прохоров и оглядел отдыхающих. Глушкова, как всегда, на своём месте не было. Вот человек, — вздохнул он и подошёл к Тыличенко.

Вася спал с открытым ртом, подложив под обмороженную щёку заскорузлую огромную ручищу. Собачья доха, завёрнутая в мешок, лежала под головой. Он жалел даже укрываться ею и продолжал мёрзнуть в рваном тулупчике. Нос у него заострился, губы потрескались и распухли, лоб покрыли морщины.

Да, этот рейс забрал много сил. Теперь трактора приближались к перевалу Дедушкина лысина. Распадок сужался, снегу становилось всё больше. Приходилось постоянно разбрасывать сугробы.

Трактористы уныло посматривали на Глушкова, ожидая отдыха. Но тот упорно молчал, а когда видел, что кто-либо совсем изнемогает, садился за рычаги сам. Получалось, что он почти не слезал с трактора. Это сдерживало ропот.

Прохоров дёрнул Тыличенко за плечо.

— Вася, вставай! Пойдём поможем!

— Ни! Не можу! — жалобно простонал тот.

— Пошли. Нехорошо! Аркадий и не ложился!

Тыличенко озверело рванул на себя полу грязного тулупа и отвернулся.

— Та що же воно таке? Що? Отчепися, и усе! — зарычал он со злобой.

— Вася? Да что с тобой? — резко встряхнул его Прохоров. Тот вздрогнул и поднял голову.

— Ти що? — спросил он уже спокойно и, свесив длинные ноги с полки, начал спускаться. — Зовсим не можу, — повторил он как-то обречённо, подошёл к печке и подбросил дрова. Пламя осветило его нахмурённое лицо.

— Глушков не сильней нас с тобой, а смотри. Почти не приходит на отдых. Стыдно как-то, — сказал Прохоров и стал надевать ещё пахнувший овчиной тулуп, присланный Берзиным.

Тыличенко с тоскливо-равнодушным выражением посмотрел на свои руки и наморщил лицо. Такие сильные руки, а устали до изнеможения.

— Брось жалеть, не мёрзни, а то Ещё украдут, — покосился Прохоров на его собачью доху и медленно вышел.

— Ни. Це ж одижина, як можно? Вернусь в деревню, пусть хлопцы подивятся.

— Не будь дураком, Вася, отдыхай. Ну их всех! — поднял голову Барановский, тракторист лет двадцати пяти, влившийся в колонну на Элекчане. Он протёр кулаком глаза и сладко потянулся. — Тайга велика, да и срок длинный, успеем наездиться. — Глаза его насмешливо скользнули по Тыличенко, и он едко усмехнулся — Аркашка — что? Он вольняшка, сегодня в колонне, а завтра послал всех подальше и смотался, а ты? Так что учти. Силёнку и здоровье береги, ещё пригодятся. — Он хитровато подморгнул и снова лёг, натянув на голову полушубок.

Вася почесал за ухом, шмыгнул носом, сбросил рукавицы и остановился в раздумье. Взгляд его невольно потянулся к постели. Из мешка выглядывал чёрный мех дохи. Он заботливо поправил мешок и выглянул в дверь. Пуржило. Впереди чернели с лопатами трактористы. Глушков стоя управлял рычагами. Трактор, разбегаясь, бил задним мостом высокую стену, зарываясь по сиденье в снегу, и, захлёбываясь в бессильной трескотне выхлопов, отбегал обратно. Люди бросались к белому холмику, взмахивали лопатами.

— Вася! Захвати Аркадию сухие рукавицы! — донёсся голос Прохорова. Тыличенко растерянно потоптался, снял рукавицы с крючка, оглянулся ещё раз на изголовье постели и вяло спустился на дорогу.

Ветер, казалось, утих. Впереди показалась блестящая полоса наледи.

— Це дило! — крикнул Тыличенко и остановил трактор. Глушков сразу же пошёл и обследовал возможность проезда.

— Придётся объехать берегом, а там ничего, пойдёт. Наверно, так и тянется до перевала, распадок сужается, — сообщил он и пошёл разыскивать объезд.

Все обрадовались. Оставалось взять перевал, а там уже спуск, снег мельче, да и, как они знали, распадок широкий и ровный.

Решили наскоро перекусить и не останавливаться до перевала. Возможность близкого отдыха прибавила силы.

Полная луна тускло желтела через поредевший туман, и её ленивый свет блестел на глади льда, создавая на неровностях кромок резкие линии и тени.

Надежда на лёгкий путь породила нетерпение. Доедая на ходу куски хлеба, трактористы включили передачи. Радостной музыкой гремели башмаки гусениц. Трактора легко побежали по гладкому льду, не чувствуя груза саней.

Проплывали мимо обрывистые склоны распадка. Разбегались по сторонам хрустальные осколки зеркальной наледи. И мороз не мороз, да и ветер как будто щадит и только игриво скользит по тулупу.

Вася что-то мурлыкал под нос. Глушков дремал. Прохоров, выбирая дорогу, вёл за собой остальных.

Неожиданно лёд рухнул сразу под двумя машинами. Трактористы не успели и ахнуть, как их обдали фонтаны брызг и гусеницы, ломая наслоение льдов, плюхнулись в воду.

— Не буксуй! — кричал что было силы Глушков. Он остановил трактор и бросился по обочине. Но было поздно. Трактора сидели по моторы.

— Кажется, доехали! — проговорил он невозмутимо и начал оглядывать местность.

Прохоров и Тыличенко выбрались на лёд и принялись растягивать буксирные тросы. Из домика вылезли заспанные сменщики и, переглянувшись, с молчаливым озлоблением начали помогать. Всё делалось слаженно. Люди уже понимали друг друга без слов.

К Глушкову подбежал Прохоров.

— Тросы готовы, подгоняй машины, и будем тянуть.

— Подожди, не торопись, тут надо прикинуть, — отмахнулся тот, продолжая пробивать лунки.

— Ты что? Ошалел? — заорал Прохоров. — Замёрзнет лёд, вморозим машины, тогда до весны. — Гусеницы действительно затягивало льдом. Наледь продолжала выступать, и уровень её повышался.

Возмущённый выкрик Прохорова разрушил их терпение. Трактористы переглянулись и двинулись к начальнику. Барановский подошёл к нему вплотную и срывающимся голосом пригрозил:

— Обледенеет ходовая часть. Учти, будешь колупаться один, хоть до утра, понял?

Глушков поднял голову и поразился. На него смотрели налитые ненавистью озлобленные глаза. Да что они, одурели? Тяжело, а разве ему легко? Он понимал, что прорвавшееся недовольство вызвано усталостью.

Добряк и увалень Вася, выпятив подбородок, сжал кулаки.

Первым опомнился Прохоров, он, не раздумывая, бросился под ноги Тыличенко. Вася запнулся, упал.

— Вася! Ты что? Опомнись! Ты на кого?

— Що ж вин делае, бисов сын? Нехай знае! — хрипел Вася.

Глушков схватился за ломик, упёрся ногами, согнул его в дугу и бросил в сторону.

— Видали? Кто не хочет послушать, что я скажу, пусть выйдет один и повторит мне в глаза, что я не так делаю, — проговорил он тихо и повернулся к Тыличенко, — Ну, Вася, ты хотел меня даже побить. Ну так что же, иди, если считаешь, что прав!

Трактористы смущённо топтались на месте. Вася сидел на льду и всё ещё растерянно оглядывался. Барановский стоял в стороне.

— На лёд трактора загонять нельзя, — заговорил Глушков, поднял ломик, выправил его и стал пробивать лёд. — Между наслоениями наледи вода, а глубина — вон она! — Ломик свободно опускался. — Тронем неосторожно — машины рухнут с трубой, да и остальные трактора утопим. А потом что? Вот тогда до весны, — Он обвёл всех спокойным взглядом. — Поэтому я и не тороплюсь. А теперь говорите, что я сделал такого, что вы собирались наброситься на меня все?

Трактористы пристыженно мялись, прятали глаза и молчали. К нему подошёл Прохоров и протянул руку.

— Прости, Аркадий. Устали все и психанули. А виноват во всём я. Ну, надавай мне по морде, и замнём. На Васю не обижайся, он большой, а такой ещё дурень. Барановский человек случайный, приедем и спишем. Дай руку и прости.

— Ну ладно, ладно, что там толковать, — перебил его Глушков и пожал руку. — Теперь не до разговоров, а надо за дело браться.

— Ну говори, что надо делать.

— Работы много. Тащите топоры и пилы. Двое будут вмораживать ворот, а ты следи за машинами, чтобы не заглохли моторы и не прихватило ходовую часть. Остальные на берег. Будем рубить жердяк и вмораживать в наледь в виде дорожки. Тут надо всё делать наверняка. Не возьмём тракторами, потащим воротом, может, оно и дольше, да надёжней, — Глушков подтянул ремень, хотел что-то добавить, но раздумал, только махнул рукой и пошёл на берег.

К утру сделали настилы, подготовили ворот и вымостили выезд для гусениц. Когда вытаскивали вторую машину, верхний слой льда не выдержал и рухнул вместе с настилом. Теперь все поняли разумную предусмотрительность Глушкова.

Трактористы молча разошлись по своим машинам, а Глушков уже отправился вперёд и простукивал лёд в поисках дороги.

Перевал встретил колонну новыми неприятностями. К утру мороз спал, набежали тучи, начинало мести. Трактора продвигались с большой осторожностью. Впереди колонны шёл Барановский и простукивал лёд, за ним следовал Тыличенко. Глушков возился с маслофильтром и отстал.

Скоро показалась голая вершина перевала. Вася постоянно наклонялся над мотором. Прохоров ехал позади.

— Ну что, Вася? — крикнул он. Тот прислушался и тряхнул головой. По его губам и расстроенному лицу было понятно, что он ответил: «скрыжит».

Вот-вот развалится подшипник. Что делать? На буксире тащить нельзя и перепрессовать на морозе невозможно. Остаётся одно — бросать машину, но Глушков не из тех людей, которые на это согласятся. Значит, надо делать невозможное. Одна эта мысль вызывала ужас.

Лёд кончился, Тыличенко перешёл на вторую скорость, переключился и Прохоров. Трактор мягко пошлёпал по снегу. Он осмотрел подъём, намечая маршрут. Крутовато, что делать. А там тридцать километров — и их ждёт отдых и баня. Настоящая баня по-чёрному. Мечта! Он улыбнулся и вздрогнул: сани передней машины поползли назад. Он едва успел рвануть трактор, чтобы не разбить радиатор. Прохоров вскочил на ноги и обомлел.

В углублении тракторного следа виднелся вмятый гусеницей тулуп Барановского. Тот пытался подняться, но сразу же уткнулся в снег и затих.

— Наехал на Барановского! — вскрикнул Прохоров и через мгновение уже был с ним рядом. — Митя, да ты что? Нога? Ну, держись за шею, сейчас в домик — и разберёмся! — Он подхватил тракториста на руки. Тот только скрипел зубами.

Положили Барановского на тулуп и разрезали штанину ватных брюк. Три перелома ноги. Ни аптечки, ни бинта, ни чистой тряпки.

— Вася, быстро за Аркадием! Митя, терпи, придёт Глушков, что-нибудь придумаем.

— Что вы тут натворили? — строго спросил Глушков.

— Вот смотри. Вася наехал на полу тулупа Барановского, ну его и затянуло под гусеницу.

Барановский лежал с закрытыми глазами, морщил лицо и, кусая губы, смахивал рукой пот. Услышав голос Глушкова, он открыл глаза.

— Вот видишь как. Вчера кулаками махал, а сегодня… — еле слышно прошептал он и покосился на закрытую телогрейкой ногу. — Пропал я, Аркадий. Тайга!

Глушков понимал, нужно оказать помощь и поддержать настроение больного. Но как? Ему не приходилось делать перевязки даже простого пореза. Но было Ясно одно — ему поручены машины и люди. Значит, надо чинить и сломанную ногу Барановского. Он с решительностью отбросил телогрейку.

— Откуда ты взял, что никто не поможет? Да это разве перелом? Вот за Байкалом, на лесоповале, одного парня подмяло. До посёлка сто вёрст. Что делать? Ну и пришлось мне за хирурга. Через шесть месяцев плясал. А ты — некому.

— Нет, верно? — обрадовался Барановский.

— А что? Только ты потерпи, — усмехнулся Аркадий и сразу же начал распоряжаться. — Лишние на улицу. Ты, Прохоров, открой мой чемодан, там в углу бутылка и чистая рубаха. Нашёл? Дай спирт сюда! Теперь оторви от Ящика две доски! Вон те, боковые. Оторви от рубахи рукава и дай сюда!

Он вымыл спиртом руки, протёр осторожно ногу больному, налил пол кружки и подал Барановскому.

— На, выпей. Другого лекарства нет.

Дощечки он примерил по ноге, подготовил шнурки.

— А вата? — напомнил Прохоров.

— Да, вата! — спохватился Аркадий. — Дай Васину телогрейку, она чистая. — Он разрезал её на полоски. — Ну как, взяло? — наклонился он к Барановскому и показал глазами Прохорову: мол, готовься.

Нога распухла и посинела. Нужно было поставить всё на свое место. Аркадий волновался, но не показывал виду. Он налил себе спирта, выпил, позвал Тыличенко.

— Вася, ты подержишь Митьку. Ты, Прохоров, будешь тянуть осторожно за ступню, а я поставлю на место кости и закреплю лубки. Ну а тебе, Митька, придётся маленько потерпеть.

Наконец нога была в лубках и хорошо забинтована.

— Ну, что же делать будем, Аркадий? — спрашивали трактористы, толпясь у избушки.

— Как что? Ехать! — спокойно отвечал тот.

— На машине Тыличенко стучит бортовая, да и Митька?..

— Пока стучит — поедем. Развалится, тогда будем думать. А Барановскому придётся терпеть. Теперь не так страшно.

На самой вершине перевала рассыпался бортовой подшипник на тракторе Тыличенко. Аркадий долго ходил вокруг машины, слушал вой ветра и смотрел, как бушевала метель. Надо было решить, что делать. Задерживать колонну нельзя: в домике лежал Барановский. Отправить больного с одной машиной опасно: в любой момент могли рассыпаться гусеницы. А вдруг наледь? Пропадёт парень. Бросить трактор, который должен был решать судьбу проезда, — преступление.

Глушков поднялся в домик.

— Трактор будем ремонтировать.

— Как?..

— Чем?..

— Кто?..

— Мы! — бросил жёстко Глушков и открыл Ящик с инструментами.

Трактористы переглянулись и замолчали. Прохоров, не поднимая глаз, тихо спросил:

— А Барановский?

— Трактора сейчас же пойдут дальше. Останутся двое. Отремонтируют машину и сразу пригонят её на Мякит.

— Кто это сунется голыми руками в картер [с маслом? — загалдели в один голос трактористы.

— Я! — спокойно ответил Глушков и посмотрел на Тыличенко. — А Вася останется со мной и поможет. — Этого никто не ожидал. Тыличенко потянул носом.

— Да ты, Вася, не бойся. Не заморожу, — улыбнулся Аркадий. — Машина твоя, посажу тебя на мотор, там тепло. Давай забирай с тракторов капоты, тулупы, продовольствие и доски, приспособим навес — Он повернулся к Прохорову — А ты отвечаешь за машины. Барановского доставить в Мякит хоть на себе. Понял? О нас не беспокойся, приедем. — Он открыл дверь и начал выбрасывать инструменты и всё остальное. — Ну, не теряйте время! Пошёл! — распорядился он и соскочил на снег.

Трактора легко побежали по спуску, оставив в ревущей метели две чёрные фигуры.

Только на вторые сутки добрались Тыличенко с Глушковым до Мякита. Встречать их вышли все жители посёлка. Пожилой прораб дорожного строительства подошёл к Глушкову.

— Знаешь ли ты, сынок? Это больше, нежели героизм. Это… это… — он не мог подобрать подходящего слова, — это невозможное.

— Да ну… — смутился Аркадий. — Мы просто с Васей отремонтировали машину. — Он повернулся и увидел спину Васи.

Сквозь выжжённую шерсть на спине из собачьего тулупа проглядывали пятна, похожие на смеющееся старческое лицо.

— Вася, тебе больше не придётся мерзнуть и мучить себя. Будь рад тому, если успеешь удивить хлопцев на Среднекане хотя бы своим гарным воротником…

— Да зачим мени вона, та бисова шуба? Трошки потаскаю, а потом рукавицы зшием, — пробурчал смущённо Вася и, разглаживая опалённые края высокого воротника, направился к бараку.

ГЛАВА 23

Дни заметно прибывали. Морозный туман сменила хмарь пороши. А с обеда запуржило. За-топтанные тропинки побелели. Колея дороги наморщилась от сугробов. У конебазы появились табунки куропаток, они паслись там, как домашние птицы.

Мело неделю, потом небо очистилось и выглянуло солнце. Вершины сопок как будто стали ещё выше. Появились признаки цинги. Всё чаще встречались мундштуки папирос с багровыми пятнами, как от губной помады.

Первым в бараке заболел Самсонов. У него кровоточили дёсны. Он совсем обленился.

В воскресенье спали долго. В окна проглядывал голубой чистый свет. Белоглазов поднялся, затопил печь и разбинтовал ногу. Ногти сошли, пальцы затягивались красноватой кожицей, а большой оставался чёрным. Ходить было трудно. Он надевал пыжиковые носки Колосова и с трудом передвигался по бараку. В нём просыпался невольный страх.

Надо было заниматься прибором, провести опыты с промывкой песков, чтобы определить нужный уклон шлюза. Да и весна приближалась. Возможно, предстояло пойти в поисковую партию. А он тут возится с ногой. А если ещё прихватит цинга? С его почти постельным режимом это немудрено.

Резать, и всё. Но кто это сделает? Краснов обещал привезти какого-то врача. Но возьмётся ли ещё? Пропал сон, Анатолий нервничал, подолгу смотрел на ногу и растерянно щурил глаза.

Проснулся Колосов и начал тормошить Самсонова.

— Валерка, вставай! Ты что, действительно хочешь, чтобы тебя скрутила цинга?

— Брат Юрка, ты никогда не догадаешься, чего я хочу, — донёсся из тулупа глухой, безразличный голос. — Никогда. Ты слишком ограничен. Лучше отстань.

— Говори. Так и быть, услужу, только поднимайся.

— Есть услуги, которые не забываются. Сделай любезность, устрой, — проговорил Самсонов с насторожившей всех серьёзностью.

— Не морочь голову, говори.

— Попроси Игорька, пусть он отдубасит тебя так, чтобы я зарыдал от сострадания.

— Положим, попрошу, но что это тебе даст?

— Удовлетворение. Ты больше не потянешь меня за собой, А ещё мне хочется проснуться в Москве.

— Неужели это всё, на что ты способен?

Тот повернулся на другой бок и уже сонно промычал:

— К сожалению, человек способен только брать неограниченно, а даёт не больше того, что имеет.

С Валеркой творилось что-то неладное. Беспечный увалень и добряк начинал задумываться о Москве. Колосов вскочил. Под левой коленкой резанула острая боль и, прокатившись по сухожилию, затихла. Он задрал штанину и посмотрел. Нет, внешне всё было нормально, да и боль быстро прошла.

У барака остановилась подвода, и вошёл разрумянившийся от мороза Краснов.

— Принимайте гостей. Больным приготовиться! — шутливо проговорил он, переступая порог. За ним вошла женщина в собачьей шубе, в шапке, закутанная до глаз шарфом.

— Доктор? — обрадованно поднялся Белоглазов. — Спасибо, Михаил Степанович. А я уже затосковал.

— Ну как же? Обещал, вот и привёз. — Краснов снял полушубок и, лукаво посмеиваясь, сел к столу. Врач, оставшись в одной меховой безрукавке, повернулась к ним лицом.

— Нина Ивановна! — заорал Колосов ошалело. — Не ожидал!

— Ну хватит, хватит меня крутить, я всё же не куль с солью. Дай поздороваться с Толей.

— Юрка, не задуши доктора. А то и верно, облапил, как медведь, — улыбнулся Краснов.

Колосов спохватился.

— Простите, Нина Ивановна, наверное, сделал больно? Это от полноты чувств. — Он виновато замолчал.

— Мальчишка! Всё такой же сумасшедший. Вот и встретились. Ну, дайте на вас посмотреть. Да какие вы взрослые! Совсем мужчины. Встретишь на улице и, пожалуй, не узнаешь.

Колосову не терпелось услышать о Вале, но Нина Ивановна говорила только о себе. Он смотрел на неё вопросительно, а она, как бы не понимая, ни разу не упомянула её имя. Тогда Юрий не выдержал и, сделав весёлое лицо, безразлично спросил:

— Как там наша Валька? Собирается приехать на прииск?

Нина сразу стала озабоченной.

— Ну хватит, сейчас я только врач. Показывай, Анатолий, свою ногу!

Юрку ошеломила её резкость. Он понял, что ей нечего сказать о Вале. К горлу подкатился комок. Чтобы не выдать волнения, он схватил пустое ведро и выбежал за снегом.

Валька! Валька! Неужели всё это было ложью? И прощание, и поцелуи, и слёзы? Тогда для чего это было нужно? Для чего? — спрашивал он себя и снова видел слёзы в её глазах. Нет, эти глаза не могут лгать. Пусть там что-то произошло, но он будет верен своему слову, пока не встретится и не переговорит лично.

Нина осматривала ноги Белоглазова.

— И вы считаете, это надолго? — беспокоился Толька.

— Может затянуться на месяц-два и больше.

— А если отнять?

— Две-три недели. Но зачем отнимать?

Белоглазов задумался.

— У меня нет времени и возможности возиться с ногами месяцы. Да и, собственно, зачем мне этот палец? Нет, Нина Ивановна, будем резать. Две недели я могу ещё валяться, пока занимаюсь чертежами и макетом.

— Напрасно. Следовало бы подождать. Да у меня и нет инструментов.

— Я не могу ждать. А кость перепилить можно ножовкой. Вон у Юрки есть.

Нина улыбнулась:

— Толя, я тебя не узнаю. Когда бы ты хотел сделать операцию?

— Сейчас!

— Здесь нельзя, нужно в амбулатории.

— Хорошо, я пойду. — И Белоглазов стал собираться.

— Нина Ивановна, посмотрите заодно и Валерку. У него цинга, — попросил Колосов.

Матвеева подошла к койке Самсонова. Увидев окурки, прикрикнула на него и велела встать. Он поднялся, заспанный и распухший.

— Молодой человек, стыдитесь. Столько солидности и такой неряшливый. А ну, поближе к свету. Не бойтесь, да и поживей, — командовала она. Валерка покорно поднялся и пошёл к столу, щурясь от Яркого света. — Да, вы окончательно больны. Наверное, много спите, не гуляете? Такой могучий. Цинга не считается с телосложением и здоровьем. Откройте рот, повернитесь к свету. Вот так, — она крутила его громадную голову, поднимаясь на носках. Провела пинцетом по дёснам, и сразу же показалась кровь. — Ежедневные прогулки утром и вечером. Пить стланиковый отвар. Есть ежедневно солёную черемшу, сухой лук, сырую оленину.

— Оленину можно, а от прогулок прошу освободить, не подходит, — возразил Самсонов.

— Как? Вы Ещё шутите? — Она повернулась к Краснову — Михаил Степанович, положение больного серьёзное. Прошу вмешаться.

— Он комсомолец, обяжем подчиняться дисциплине. — Краснов строго посмотрел па Валерку.

— А тебя, Анатолий, доставлю до амбулатории. Молодец, — Михаил Степанович направился к двери, — Транспорт везёт литературу, культинвентарь и реквизит. Давайте раскручивать самодеятельность и культурно-массовую работу. Есть указание политчасти создать единую комсомольскую организацию. Будет легче.

— Давно пора. А то одна неразбериха. Чего только тут нет. И геолком, и гидрологическая экспедиция, и химлаборатория, и технический сектор, и так далее. Все самостоятельные, — проворчал Юрий.

— Всё наладится. В Магадан не зря съездил, — блеснул весёлыми глазами Краснов. — Скоро будет создано горное управление. Хватит сидеть в берлоге, сосать лапу и ждать лета.

— Мы готовы! — посмотрела на него Матвеева и взяла Белоглазова под руку. — Ну, мальчики, жду вас к себе. Хочется как следует расспросить, да и самой многое рассказать.

— Транспорт! Транспорт! — перекликались голоса по посёлку.

Колосов схватил шубу и выбежал из барака. Лошади ещё не показались, только из леса доносилось покрикивание конюхов, визг и скрип саней, цоканье подков и над кустарником, где проходила дорога, поднимались белые струйки. От жилищ к дороге бежали торопливо люди.

Колосов увидел Женю. У дверей своей комнатки она завязывала пуховый платок и всё никак не могла заправить концы его под воротник. А когда показалась первая лошадь, бросилась ей навстречу. Не спуская блестевших радостью глаз с подводы, она промчалась мимо Колосова, не заметила и попавшегося ей навстречу Николая. Спросив что-то у конюха, побежала дальше и скрылась в лесочке.

— Ну вот и дождалась Женя эту таинственную персону. Интересно посмотреть, что за тип? — проговорил Николай, подходя к Юрке.

— Почему тип? Женя — серьёзная девушка, значит, и парень чего-нибудь стоит. Я за неё от души рад, — возразил Юрий.

Николай натянул до бровей шапку и отвернулся.

— Ну, милаха! Пош-ш-шёл! — крикнул передний возчик, взмахнув кнутом, и вскочил в сани. Лошадь побежала ленивой трусцой мимо толпы, к серому срубу склада.

Но вот Юрий заметил и белый платок Жени. Она сидела на санях, рядом с человеком в тулупе с поднятым воротником, завязанным сверху красным шарфом. Обнимая его за шею, она заботливо стряхивала снег с шапки, постоянно наклонялась, заглядывала в лицо, что-то говорила и улыбалась. Поравнявшись с парнями, подняла светящиеся счастьем глаза, смущённо кивнула и снова наклонилась к человеку.

— В очках, как наш Толька. Наверное, геолог, — прошептал Юрий.

— В очках не в очках, а ты посмотри на её лицо, сияет. А хлыщ сидит как истукан и хоть бы что, — заметил Колька.

Сани остановились у барака. Человек устало поднялся и вошёл в дверь, Женя схватила его чемодан и, сгибаясь под тяжестью, внесла.

— Прямо к себе. Ну зачем же так? Да и этот тип хорош. — Николай побрёл на радиостанцию.

Подъехал на розвальнях Краснов. Он сам был за кучера и, остановив лошадь, стал ждать, когда пройдут все подводы. Юрий подошёл и увидел Нину Ивановну.

— Ну как Толька, готов?

— Уже. Даже не пикнул, такой молодец, — ответил Краснов.

Нина посмотрела вслед Николаю.

— Что с ним?

Юрий доверительно поделился:

— Помните, на «Совете» ехала черноглазая, заметная девушка — Женя Зельцер? К ней приехал не то муж, не то жених, и Кольку это огорчило.

Нина Ивановна расхохоталась:

— Инженер Зельцер. Это крупный специалист-химик. Он будет начальником лаборатории. Осуждён по шахтинскому делу и ещё не отбыл срока наказания. Только не муж и не жених, а просто отец девушки. Я познакомилась с ним в экспедиторской, в Магадане.

— Вот это номер! А мы тут чего не передумали. Но почему же она скрывала?

— Ну это вы у неё спросите.

Прошли последние сани. Краснов взялся за вожжи.

— Садитесь, Нина Ивановна, — показал он головой на передок розвальней и повернулся к Колосову.

— По части бригады из уголовников всё договорено с лагерем. Как потребуется, десять «удальцов» тебе выделят. Так что учти. — Он помахал рукой. Сани жалобно визгнули и поползли по дороге.

— Юра! Обязательно приезжай, следует поговорить! — махнула рукавичкой Нина Ивановна и укуталась тулупом с головой…

Колосов сидел за столом и задумчиво лепил из хлеба какую-то фигурку. Самсонов спал, насвистывая носом. Толька закрылся с головой одеялом и беспокойно крутился, хотя и делал вид, что спит. Очевидно, болела оперированная нога.

Печь прогорела, и становилось прохладно. В оттаявшее окно проглядывала непроницаемая синева вечера, и мороз уже наносил на стекло первые линии рисунков, но Колосов этого не замечал. Приезд Матвеевой и её молчание потрясло его.

Он посмотрел на Белоглазова и позавидовал. Вот человек! Заболел палец — поехал и отхватил. Не получилось с Лиденькой — он и не огорчился. По его понятию, можно было любить что-то одно: или девушку или работу. И он считал, что «белых пятен» может не остаться, а девушку всегда найдёшь.

— К вам можно? — донёсся тихий голос Жени. Колосов вскочил.

— Ну что за разговоры? Пожалуйста, Женечка, входите!

Женя робко вошла и остановилась у порога. Она была без шубы. Шерстяное платье плотно облегало её стройную, удивительно хрупкую фигурку. На бледном лице чёрные глаза казались огромными. Сейчас она была, как никогда, хороша.

— Приехал мой отец. Он осуждён за вредительство, но имеет вольное проживание. Я приготовила ужин и пришла пригласить, но если вас это шокирует, можете не приходить.

Юрий подошёл к ней и взял за плечи.

— Да откуда у тебя такие мысли? Ребята, наверное, не пойдут: больные, а я с удовольствием. Но почему ты не сказала сразу. Мы бы помогли тебе.

Девушка уткнулась ему в грудь и по-детски расплакалась.

— Я думала… Я стыдилась!.. — захлёбывалась слезами она.

— Да успокойся, Женечка! Смешная, милая плакса! — утешал её Юрка.

— Ужасала мысль, что меня начнут презирать как дочь вредителя. Он такой старенький. Да и мама за него волновалась. Вот я и поехала.

— Откуда ты взяла, что к тебе отнесутся плохо? Вот чудачка.

— А знаешь, когда его арестовали, как отнеслись ко мне в школе? Я видела, как меня возненавидели все ребята. Со мной не хотели играть.

— Ну, если отец заслужил, то и понёс наказание. При чём здесь ты?

— Я не виновата, и я хочу жить, как все. Иметь своё собственное лицо.

— Собственное лицо? Ты это хорошо сказала, Женя. Оно у тебя уже есть, и, честное комсомольское, неплохое. Ты, Женя, молодец, и я тебя больше всех уважаю.

— Нет, верно? — посмотрела она пристально.

— Честно, Женя, и, пожалуй, Ещё Тольку.

— А-а.. — протянула она еле слышно и принялась будить Самсонова.

Нина отложила перо и задумчиво посмотрела в окно. Было пасмурно. Шёл снег. На колючей проволоке зоны клочками ваты висели сцепившиеся снежинки, В посёлке снег сбрасывали с крыш, и казалось, что роют Ямы в сугробах. По дороге тянулся обоз.

Мимо амбулатории промелькнули жёлтые полушубки с винтовками через плечо: менялся караул. Тут же прозвенели сигналы на обед. Нина заметила чёрные полоски оттаин. Да, первые признаки близкой весны. Прошёл почти год как она выехала из Лепинграда. Она снова взялась за письмо Сергею.

«…Если Валя решила уговорить Корзина перевестись в район реки Колымы, значит, она приедет. Ну, что же, — я только буду рада. Несколько слов о нашей жизни и таёжных новостях. Самое тяжёлое позади. На Среднекан один за другим приходят транспорты: конные обозы, оленьи нарты и собачьи упряжки. С продовольствием всё наладилось, но трудности осени всё же сказались».

— Ага! Вот вы где? Здравствуйте, Нина Ивановна! Не ожидали? — перебивая друг друга, вошли Колосов, Белоглазов, Краевский и Самсонов. В телогрейках, подпоясанных ремнями, в рабочих рукавицах, румяные с мороза.

Нина вскочила и положила недописанное письмо в стол.

— Да откуда вы это нагрянули? Как раз обеденный перерыв, пойдёмте ко мне что-нибудь поедим, — захлопотала она.

— Спасибо, Нина Ивановна, как-нибудь поздней, а теперь спешим. Дела! — ответил за всех Юрий, стряхивая с шапки снег. Краевский вытирал лицо платком, Анатолий протирал намокшие стёкла очков. Валерка за порогом возился с валенками.

— Куда собрались?

— В лес. Решили строить опытный молодёжный прибор. Нужно заготовить материал.

— А зачем к нам?

— Михаил Степанович выхлопотал нам бригаду жуликов для перевоспитания, — серьёзно ответил Колосов и протянул список. — Посмотрите, что за народ. Вы их знаете?

Матвеева пробежала глазами по фамилиям заключённых и спрятала улыбку.

— Знаю всех. Попробуйте, может, вам что-нибудь удастся. Сколько же времени будете заниматься лесоповалом?

— Дня четыре. А что, не пойдут? — забеспокоился Колосов.

— Почему же? Пойдут с удовольствием, а вот как будут работать, трудно сказать. Это люди настроения. Не маловато ли четырех дней для перевоспитания? — улыбнулась она и подошла к Белоглазову. — Как нога, Толя?

— Почему четыре? — сказал Юрка. — Они всё лето будут работать на нашем приборе. Мы будем приезжать, по возможности. А Толька — молодчик, уже пляшет, — ответил он за Белогдазова.

Анатолий пошевелил ногой и поднял глаза на Матвееву.

— Хорошо, Нина Ивановна. Всё затянуло, я рад. Спасибо вам.

Через фанерную перегородку постучали.

— Гражданин Колосов! Люди собрались и ждут. Будете беседовать?

Юрий вопросительно посмотрел на Матвееву. Нина Ивановна сказала:

— Даже самая плохая беседа даёт что-то полезное для обеих сторон. Я бы, конечно, постаралась познакомиться.

Колосов поднялся.

— Пойдём? — посмотрел он на ребят.

— Я пока не настроен для таких бесед, могу сорваться, — покосился Игорь на Белоглазова. Анатолий подумал и тоже отказался.

— Иди один, ты старший. А познакомиться успеем в лесу. Так будет лучше.

Юрка поднялся и вышел.

В нарядной на корточках вдоль стенки сидели молодые парни. Нарядчик стоял у двери и ждал.

— Вот, гражданин начальник, — обратился он к Колосову, когда тот вошёл в помещение, и показал глазами на парней. — Люди собраны все. Бригадир Алексеев, — кивнул он на Лёнчика. — Все одеты, здоровы и могут работать. Можете разговаривать.

Колосов прошёл к столу, но сел рядом, на скамейку. Лёнчик посмотрел на него, ухмыльнулся и значительно подмигнул:

— Здравствуй, начальничек. Что же, тебе лесок нужен? — спросил он покровительственно.

— Да, мы хотим построить молодёжный промприбор. Обещали выделить нам в помощь молодёжную бригаду из заключённых.

— В помощь? Нет, дорогой. Мы никому не помогаем, — скривился тот в злой усмешке. — Каждый за себя. У меня срок, никто не соглашается посидеть за меня даже одного дня. Так что о помощи разговора нема. А сходить в лес можно. Парторг ваш приходил, шутник. Толковал: «Прикреплю вас к молодёжному прибору. Ребята там такие, что и сами не заметите, как втянетесь в работу. Живо перевоспитают…» Теперь ведь все взялись за это дело. Забавно, как это ты исправлять меня будешь? — он ехидно засмеялся.

Юрий вспыхнул и неуверенно буркнул:

— Личным примером будем стараться совесть вашу пробудить.

— Личным примером? Ну, это лучше, может, так и дело пойдёт, — усмехнулся Алексеев и посмотрел на своих парней. — Что, землячки, двинули? А совесть? Да такого слова нет в уголовном кодексе, — снова усмехнулся он, повернувшись к Колосову. — Можешь оставить её в кармане. Вот уж за ней никто не полезет.

Поутру ещё порошило, но на востоке показалась светлая полоска чистого неба. Оттаявшие стёкла снова затягивал лёд. Под окном, свернувшись клубками, спали собаки.

Краснов выпил кружку крепкого чая и взял со стола радиограмму:

«Состояние завозом грузов глубинные участки тайги вызывает тревогу тчк Возникла необходимость все виды транспорта подчинить одному ответственному лицу тчк Обязанности уполномоченного Дальстроя грузоперевозок возлагаем на вас тчк Берзин Репин».

Пробежав глазами текст распоряжения ещё раз, он сложил документы в полевую сумку и собрал саквояж.

Надо торопиться. Пока разберёшься, нагрянет весна, — подумал он и, вынув платок, вытер губы. На платке осталась розовая полоска. Имеет ли он право болеть? Взгляд упал на фанерный ящик под столом. Он поставил его на скамейку и оторвал крышку. Десяток свежих луковиц и картошка. Он тут же начал готовить кулёчки Самсонову, Николаеву, Горелышеву.

В тамбуре заскрипели торопливые шаги, вошёл Колосов.

— Чуть не проспал. Смотрю, уже светло, ну, я шапку в охапку и к вам. Вы надолго? — говорил он, протирая глаза.

— А, Юрка, вот кстати. На ловца и зверь, — засмеялся Краснов и, сунув пакеты в Ящик, придвинул его Колосову. — Забери. Поделишь между больными. Тут, брат, штуки добрые, редкие, кое-кому будут полезны, — Он сунул в карман луковицу и спросил: — Что с лесом? Как там бригада Алексеева?

Колосов отвёл глаза.

— Ну и шпана! С ними наработаешь. Прихожу на их делянку, сидят у костра и жарят куски мяса. «Попробуй, начальник, шашлычок, — говорит мне Лёнчик, обсасывая кость. — Барашек жирный, только хвост подлинней». Ну я сразу вижу — собака. Да это бы и чёрт с ними, но не видно ни одного срубленного дерева. Спрашиваю. Алексеев захохотал и показывает на тайгу: «Пусть ещё стоит миллион лет. Она нам не мешает». А потом перемигнулся с остальными и снова ко мне: «Если выведешь процентиков сто пятьдесят, так и быть, мы его пристопорим, а нет, запалим». Издевается. Вот и пришёл спросить, что с ними делать?

Краснов улыбнулся одними глазами.

— А ты что думал? Пришли, посмотрели, как ты работаешь, — и готово? Нет, друг! Тут придётся поработать. Ты присмотрись сначала, подумай, чем пронять каждого. Возможно, Алексеева следует убрать, но не все же плохие. Лес придётся заготовить самим. А людей выводи и не отказывайся от них. Будь принципиален и терпелив. Записывай только то, что сделано. Со строительством прибора поможет Митяй, я уже договорился. А на промывке работать заставим. Что-нибудь придумаем, — Краснов оделся и взял саквояж. — Где ставить прибор, Белоглазов знает. Ну, пока. — Он вышел. Каюр уже оттягивал нарты назад и поднимал собак.

— Всё сделаем, Михаил Степанович. Не беспокойтесь! — крикнул Колосов и, когда упряжка скрылась за поворотом реки, пошёл к бараку.

Нина Ивановна жила в том же бараке, в комнатке, отгороженной фанерной перегородкой. Она уже встала и вышла за дровами.

— Нина Ивановна, Краснов поручил поделить между больными цингой. Сделайте это, пожалуйста, вы. Я не знаю, кому что лучше дать, — протянул он ящичек.

Матвеева ахнула и, бросив дрова, схватилась бежать.

— Уже уехал. Но что вы так расстроились?

— Это уж слишком! Я сообщила Репину о его болезни, которую он усердно скрывает. Он очень и очень болен. Удивительный человек.

Нина взяла Ящик и ушла в барак.

За стеной проскрипели нарты и донеслась гортанная речь. Гермоген? Уже апрель, — насторожился Колосов и, подняв голову, прислушался.

Нет. Транспорт спускался с подъёма. Было слышно, как скользили олени по прихваченной утренним заморозком обледеневшей дороге. Было ещё темно, но на стёклах окна лежали голубые тени утра.

Колосов сбросил одеяло и сильным взмахом выбросил ноги, но тут же схватился за правую коленку. Тупая, ноющая боль прокатилась по мышцам.

Цинга? Неужели скрутит? Он размял ногу и медленно прошёлся по бараку. Когда стало возможным двигаться, не выдавая хромоты, растопил печь и зажёг свет.

Самсонов спал, укрывшись с головой. Толька спал на спине. С оттопыренной верхней губой он сейчас был похож на Японца.

— Подъём! Прогулка! — заорал Юрий и начал сдёргивать с них одеяла.

— Иди к чёрту! — лениво промычал Валерка и, повернувшись на другой бок, положил на лицо подушку.

— А решение собрания? Вылезай, а то… — Колосов загремел кружкой.

Белоглазов деловито протёр спиртом дёсны.

— Учти, Валерка! Я буду всячески поддерживать Юрку. Дело принимает угрожающий характер. Начинает скручивать. Пусть будет самая жёсткая диктатура, — предупредил он и вынул несколько картофелин, присланных Матвеевой. — На вот! Просили передать. Ешь сырыми. — И он положил их на стол.

Самсонов расслабленно поднялся. С каждым днём он становился молчаливее. Приходя с работы, ложился. Если кто-нибудь был дома и не пускал на кровать, дремал сидя. Он ещё больше распух.

— Верно, надо пройтись. Чувствую, развинтился так, что не хочется есть, — удручённо проговорил Валерий. Выпил ложку рыбьего жира и запил стланиковым отваром. — Даже снится эта отрава. — Взял осколок зеркала и принялся рассматривать зубы. — Выпил этого барахла не одно ведро, а зубы шатаются все как один, и на веки подвешены гири. Ну а как у тебя, брат Толька? — повернулся он к Белоглазову.

— Пока валялся с ногой, нажил цингу. Дёсны распухли, но вот что-то Ещё и с ногой. — Он задрал штанину. На сизовато-припухшей коже краснели маленькие бугорки.

— Цинга! — уверенно определил Самсонов. — У нашего Юткина с такого началось, а потом стянуло руки и ноги.

— Не допущу! — уверенно заявил Белоглазов и снял с гвоздя шубу.

Колосов натянул телогрейку и пошёл к двери.

— Ну что? До скалы Валерий?

— Шесть километров в один конец? Ну нет, брат Юрка. Это не для больных. С твоей мордой и здоровьем оно конечно. Чёрт, не берёт тебя никакая холера. Позавидуешь, — проворчал Самсонов. — Мы куда-нибудь поближе.

Нога ныла, но Колосов старался шагать быстро и легко, только когда выступ скалы скрыл посёлок, он остановился и снова стал массировать коленку. Дальше он пошёл осторожно и медленно.

Конец апреля. В Москве тепло, а тут ещё лежал нетронутый снег, хотя весна чувствовалась повсюду. Приподнялись кусты стланика. Почки тундровой берёзки набухали и серыми полями темнели по берегам. В кустарнике перекликались куропатки. В распадке токовал глухарь.

Когда Юрий повернул обратно, солнце бросило первые лучи на вершины сопок и они вспыхнули, словно хрустальные колпаки, освещённые изнутри. Белый снег в пойме реки казался голубым.

День разгорался весенний и тёплый. Не успело взойти солнце, как морозная дымка сбежала с тайги. Над крышами посёлка заструилось тепло.

Юрий отдохнул на обочине дороги и стал подниматься по тропинке.

Около землянок геологов на оленьи упряжки грузили вьючные ящики, инструменты и тюки: поисковики уходили в поле. В бараке старателей шли спешные приготовления. Посёлок оживал, шумел и готовился к лету.

У раскрытых дверей с палочками, костылями сидели больные и подставляли распухшие лица весеннему солнцу.

Солнце заглянуло в окно электростанции и заблестело на медных трубках маслонасоса двигателя. Колосов подтянул гайки, положил ключ и вытер лицо.

— Кажется, всё? — проговорил он себе под пос, провернул маховик и улыбнулся. Всё было закончено в срок. Экскаватор готовили для работы на прииске, и Краснов прислал на подводах в разобранном виде нефтяной двигатель.

За дверями Соллогуб распоряжался погрузкой котла. Полтора десятка оленей, запряжённых в специальные сани, спокойно ожидали.

Да, надо для запуска принести немного бензина, — вспомнил Колосов и, взяв бидон, быстро пошёл на радиостанцию.

Новый начальник Каравашкин, пожилой сухощавый человек, сидел на крыльце в обрезках валенок и дремал.

Из двери ударило запахом бензина. Моторист дремал над радиатором движка. Николай сидел за ключом и отбивал стремительные знаки морзянки.

Койки, очевидно, не убирали давно. На столе — пустые консервные банки, куски хлеба, бутылки с экстрактом. В углу старая обувь и прикрытый веником мусор.

— Ну как, старина, воюем? — крикнул Юрий, стараясь перекрыть трескотню движка. Николай покосился и махнул рукой.

Наконец он бросил ключ, закрыл папку и выключил рубильник. Движок рванулся и сразу заглох. Моторист тут же завалился на топчан. Николай, не сгибая коленей, старческой походкой добрался до постели.

— Как видишь, разлагаемся на ходу. Не станция, а морг. — И он показал глазами на фигуру начальника.

— Ходить, друг мой, надо, много ходить. Скажу тебе по секрету, — Колосов понизил голос до шёпота, — тут один парень куда раньше тебя заболел. Как ни больно, а он встаёт чуть свет — и на Колыму. Каждое утро километров десять. И знаешь, держится.

Николаев насмешливо посмотрел.

— Ходить, говоришь? А кто работать будет? Через каждые полтора часа за стол, да надо ещё подготовить материал. Начальник беспомощен. Не знаю, сколько сумею продержаться. Ты посмотри, что у меня делается. — Он открыл рот и провёл языком по зубам. Они все двигались, как клавиши.

— Ого! Да ты совсем запустил. Не знал, что так плохи твои дела. Сегодня же вечером пойду на стан и привезу Нину Ивановну.

— Идёт подготовка к весне. Разве сейчас до болезни? — Николай прижал руку к губам и поправил зубы. Ему было трудно говорить. — Продержимся.

— Что нового в эфире? — спросил Колосов, чтобы изменить разговор.

— В эфире дела хороши, послушаешь и забываешь все свои болезни. — Николай вынул из папки тетрадь. — Связисты к июлю дойдут до маяка. Осенью доберутся до Среднекана. В Амбарчике готовятся к навигации. Читай, тут записано, что привезут первые баржи на Среднекан. — Он бросил на стол тетрадь.

Перелистывая страницы с записями, Юрка слушал Николая. Дальстроем занимается почти вся страна. Из Владивостока и Мурманска к устью Колымы направляются новые корабли для северных экспедиций. Формируются караваны судов и барж на Лене и в бухте Тикси.

На большинстве крупных заводов идёт подготовка оборудования и машин. Закуплены за границей пароходы. Дальстрой вербует кадры специалистов в Москве, Ленинграде, Саратове, Иркутске и в других крупных городах.

— Ты понимаешь, у нас будет свой речной, морской и воздушный флот, — говорил он. — Представь себе наш Среднекан с пристанью и пароходами. А драги? Электростанции? Всё это здорово.

Николай постоянно поправлял мешающие говорить зубы.

— Сейчас вся жизнь там! — махнул он рукой на север. — Буду переводиться на Северный флот. Жить так жить, а то и нечего было вылезать из своего угла. Еду!

— А цинга?

— Пройдёт, да я и сам виноват. Урок хороший, и больше не попадусь. Считай, решено! — Он посмотрел на часы и схватился за наушники.

Колосов уходил, весело насвистывая. Было по-настоящему тепло. Весна! Весна, — шептали капли, падающие с крыш. С реки донёсся приглушённый звук, похожий на гудок, и замер. Колосов заглянул под берег и увидел сгорбленную фигуру.

— Догор! Догор вернулся! — заорал он и бросился навстречу Гермогену.

Старик остановился, вытер шапкой лицо. Колосов подхватил Якута вместе с узлом.

— Здравствуй, догор! Здравствуй! — тискал он его радостно. — Хорошо, что вернулся. Соскучился шибко, — Он поднял его ещё раз и осторожно поставил на ноги.

— Здравствуй, Юлка! Верно, хоросо? Моя много думай есть, — проговорил взволнованно старик и, улыбнувшись, подал мешок, — Моя подарок маленько есть. Только после смотри.

Колосов подхватил его узлы и направился с ним в юрту. Он заметил накрашенные углём ресницы и впадины глаз старика.

— Что это ты, догор, раскрасился, как индеец? — спросил он, улыбаясь.

— Солнце гляди много есть, глаза гляди совсем нету, болят.

— Что нового в тайге? — снова спросил Юрка.

— Таёжные люди говори много нету. Много думай есть, шибко много.

— А что?

— Колгоз делать надо…

Юрий затопил печь. Гермоген разжёг трубку, сел в свой уголок. Синий дымок окутал его застывшее и бесстрастное лицо…

ГЛАВА 24

Митяй, затёсывая стыки трапов, поглаживал их и подравнивал лезвием топора.

— А ну, попробуй прокатиться с песками, — подморгнул он Юрию и, посмеиваясь в бороду, стал подниматься к шлюзу прибора. Там Белоглазов сосредоточенно заканчивал укладку сверлёных листов железа и деревянных решёток трафаретов.

Юрка подхватил тачку, загруженную породой, и с грохотом вкатил её по настилам к бункеру.

— Сама бежит, не удержишь, — проговорил он шутливо.

Была суббота. Смеркалось. Утром на открытие промывочного сезона приедет молодёжь. Парни спешили. Белоглазов был собран и молчалив. Краевский серьёзен и деловит. Колосов энергично хлопотал, не скрывая своего волнения.

Олово. Это так ново и значительно. А вдруг не получится? Он волновался за Белоглазова больше, чем за себя. Колосов преклонялся перед Анатолием, мысль о неудаче страшила.

Дул тёплый южный ветер, сгоняя остатки снега с низины долины. Ключ Борискин бурлил, пенился и бился о каменистые берега. Вода металась по закраинам.

Среднекан ещё не вскрылся, и коричневый водяной вал скатывался по зеленоватому льду. В тихих заводях чернели стаи уток. В широких излучинах отдыхали огромные табуны гусей.

Белоглазов закончил армировать колоду, поднялся к головке прибора и махнул Краевскому рукой. Игорь пустил воду, и по сплоткам заклубился коричневый вал, поднимая щепу, мох и другой мусор. Но сразу же через заборку стенок брызнули серебристые струи воды, вал вытянулся в топкий Язычок и, лизнув настил, отступил.

Колосов застонал и схватился за голову.

— Не волнуйся. Заилится всё через пару часов, — усмехнулся Митяй. — Оно бы неплохо и поработать, глядишь, к утру всё было бы как надо, — добавил он и спустился с прибора.

— Толька? Ты слышишь? — крикнул Колосов.

Белоглазов вытянул шею и устало тряхнул головой.

— А завтра не подкачаем? Приедут ребята, а мы в кусты? — спросил он пытливо и выжидательно улыбнулся. — Как ты на это смотришь, Игорёк? — Тот вытер о подкладку телогрейки руки и задумался.

— Я выдержу. Опробовать, конечно, следует, но что мы сделаем трое? Да и, как мне кажется, Толька устал.

Белоглазов поднял на него глаза и засмеялся:

— И это говорит Игорёк? Ну кто бы мог подумать? А я-то всё считал, что ты обо мне куда лучшего мнения. — Он наморщил лоб, и в бровях залегла упрямая складка. — Не беспокойся. Порох у меня есть. Да к тому же мы с Митяем уже договорились: пока у него обводнён забой, он оставит несколько старателей до утра. Так что мыть и мыть, сколько хватит сил. Важно установить, будет ли задерживаться на грохотах касситерит. Утром должен приехать Михаил Степанович.

Вода как бы нехотя приближалась к бункеру. Когда донеслось её журчание по шлюзам, Белоглазов взял скребок, отрегулировал величину струи и махнул шапкой. Юрий и Игорь взялись за тачки, а трое старателей уже кайлили и зарезали забой.

Ночной сумрак сгустился на пару часов, и снова уже серел пасмурный день. Парни не заметили, как наступило утро. Бригада заключённых ещё не появилась в разрезе, когда со стороны устья Среднекана показались люди. Первым заметил их Колосов и, перекрыв воду, крикнул:

— Толька! Ребята! — И показал рукой на кусты.

Белоглазов принялся снимать металл. Он делал всё неторопливо, стараясь оттянуть возможное разочарование. Колосов не спускал с него глаз.

— Что-нибудь видно? — вздыхал он, стараясь уловить серебряные блёстки. Краевский невозмутимо следил за ловкими движениями геолога.

Но вот Анатолий принялся отмывать касситерит.

— Ну где же? Где же он? — нетерпеливо спрашивал Юрка.

Белоглазов отмыл лоток и высыпал на лоскут брезента кучку чёрных блестящих кусочков.

— Вот оно! Видал, сколько? Есть! — сначала тихо бормотал Толька и вдруг громко засмеялся — Есть! Есть!

— Есть! Есть! — подхватил его крик Колосов, охваченный диким восторгом, и бросился навстречу поднимающейся на прибор Жене. — Женечка! Милая! — Он схватил ее и принялся целовать в глаза, щёки и губы. — Есть, Женечка! Всё получилось!.. — повторял он без конца.

Он не заметил, как раскраснелась Женя, как расслабленно откинулась на перила. Не слышал её шёпота:

— Юрочка, хороший. Но зачем же так? На нас смотрят! — лепетала она.

— Ну и пусть! Мне не стыдно, я от души! — возразил он.

— А кто сомневается? Но и для души должно быть своё время! — услышал он голос Краснова и обернулся. Тот привязал лошадь и, посмеиваясь, поднимался на эстакаду.

— Михаил Степанович! Всё хорошо! — крикнул Юрка, бросившись ему навстречу.

Краснов засмеялся:

— Вижу, вижу! Но как всё же с касситеритом? — спросил он и, заметив Белоглазова с лотком, прошёл к шлюзам. — Днями получаем пополнение. Прибор придётся передать в руки хорошей бригады. А вам спасибо, и очень большое спасибо, — проговорил он задумчиво и, склонившись над лотком, стал терпеливо ожидать.

Вешние воды скатились в Восточно-Сибирское море. Затих шум весеннего перелёта пернатых. Смолк звон ключей и рёв перекатов. Жители посёлка разлетались по горным участкам и по тайге с поисковыми партиями. Отчалили от среднеканского берега кунгасы огромной экспедиции по исследованию среднего течения Колымы. Затих и опустел посёлок. Только распущенные из упряжек собаки валялись в пыли, лениво ловя мух и греясь в тёплых лучах весеннего солнца.

Колосов сидел на обрыве, свесив ноги, и слушал, как ухал каменный перекат, как тихо журчали струйки воды у прибрежных камней, как печально кричала кукушка на другом берегу реки за белой палаткой цинготников. Он приехал с той стороны на лодке и привёз для Николая охапку дикого лука.

Наступил тихий и тёплый вечер. Где-то глухо урчали раскаты первого грома. Колосов решил ждать, захотелось постоять под тёплым проливным дождем, смыть с себя копоть зимы. Он прислушался, так хотелось услышать гудок первых пароходов. Их ждали со дня на день.

Валька! При чём здесь Валька? — встряхнул он головой, В ушах зазвенел её голос: «Зверёныш! Неужели я должна первая?» В глубине сердца метнулась волна, И он уже не старался отгонять воспоминания.

— Дура! И какая же ты дура, Валька! — неожиданно проговорил Юрка и вздрогнул от того, что нежные руки легли на его глаза. Они пахли почками берёз. Он почувствовал горячее дыхание и прикосновение упругого тела.

— Это ты, Женя? — Он взял её руку и обернулся. Девушка потянулась к нему, словно хотела обнять, но, спохватившись, спрятала руки.

— Можно тебя спросить, кто такая Валька?

— Садись, Женечка. Какой сегодня чудесный день, — буркнул он и принялся расстилать привезённый лук.

— Наверное, для Николая? — подняла она вопросительно брови и, положив косынку, села.

— Колька уже здоров. Захватил просто по привычке. Ты знаешь, он не догадался поправить зубы, когда начали зарастать дёсны, и теперь они неровными остались. Говорит, закрутился с работой. Хороший он парень.

— Даже очень. Но ты так и не ответил на мой вопрос.

— Да это мы Валерку так иногда называем.

— С каких это пор Самсонов стал женского рода? Если не хочешь отвечать, не нужно. Только не думаю, что твоя дружба с Гермогеном занимает всё твое сердце. К тому же ты такой… — она задумалась, — как это тебе сказать. Ну, в общем, трудно поверить, чтобы тебя не заметила девушка.

— Гермоген — хороший старик, — проговорил он тихо.

— А Валя? Ты краснеешь, Юрий, но напрасно. Ничего в этом предосудительного нет, — заговорила она с печальной улыбкой. — Я много думала о тебе. Ты такой большой, хороший, сильный, но какой-то пугливый, как… — запнулась она, подбирая подходящее слово.

— Как зверёныш, — подсказал Юрка, покосившись на девушку. Он увидел её матовое лицо, тонкий, прямой нос, большие и чистые глаза. Она была даже красивее Вали, но чего-то в ней не было. Чего? Да, пожалуй, тех озорных огоньков в глубине глаз, которые при мысли о Вале всегда всплывали в памяти.

— Вот, вот! Именно дикий, таёжный зверёныш, — подхватила девушка слово, подсказанное Колосовым. — Валя занимает твои мысли, но она тебя не замечает. Ты можешь сказать мне, я это сумею понять. — Она замолчала, потом спохватилась. — Тебе скучно, Юра. Поехали на ту сторону, к цинготникам. Только я буду грести. — Она торопливо побежала к лодке.

Цинготников оставалось всего несколько человек, но и они уже поправлялись и собирались покидать «луковые выпасы», как они называли свой берег. Юрий и Женя ели уху из ленков, вместе с больными ходили проверять перемёты, а потом бродили по перекату с удочками.

— Тебе не скучно, Юра? — постоянно спрашивала Женя.

— Просто чудесно, Женя.

Наконец-то пошёл желанный дождь, оставляя чёрные пятна на серых камнях. Женя вскрикнула и бросилась под дерево.

Они стояли рядом. Стало темно и тоскливо. Шум дождя заглушил остальные звуки. Женя стояла рядом, Юрий прикрывал её плечом от косого ливня, ощущал её тело и не смел пошевелиться. Оглушительные раскаты сотрясали воздух. Их подхватило эхо.

Женя вскрикнула и прижалась к нему, пряча лицо в мокрых складках рубашки.

— Боюсь. Обними меня, как тогда на приборе, — тихо прошептала она.

Он, как во сне, крепко обнял и начал целовать мокрые от дождя глаза, лицо и губы. Новая вспышка озарила небо. Юрий опомнился и нежно поцеловал закрытые глаза.

— Прости, Женечка. Но это мы напрасно. Не надо… — проговорил он срывающимся голосом и тихо прижал её к груди. Женя согласно кивнула головой. Ливень не проходил, и они продолжали стоять, согревая друг друга.

— Юра, если бы к тебе подошла девушка и просто сказала: приглядись ко мне, чем я плоха? Узнаешь и полюбишь — буду хорошей женой, не полюбишь — стану добрым другом. Что бы ты ответил девушке? — тихо проговорила она, не поднимая глаз.

— Но это опасно, Женя. А вдруг… — Он замолчал.

— Ты очень любишь Валю?

— Не знаю, но думаю постоянно.

— Где она?

— Замужем.

— На что же ты надеешься?

— Я обещал и должен с ней встретиться. Пойдём. Женя, мы всё равно промокли насквозь.

— Пошли, — вздохнула она. Они бежали, держась за руки. Тонкое платье Жени промокло и прилипало к телу.

Сушились в палатке у печки, а потом туча ушла. Небо стало прозрачным и чистым. Выглянуло солнце. Умытая и душистая тайга зазеленела, утренний чистый воздух принёс запах смолистой хвои с острым привкусом смородины.

Они снова бродили по берегу. Юрий был весел и прост с Женей. Впервые он вёл себя по отношению к ней так непринуждённо.

Они шли по песчаной косе.

— Юра, птица! Да какая огромная!

— Где?

— Вон, смотри!

— Пор-р-ра!.. Пор-р-ра!.. — донёсся знакомый крик, и птица, взмахнув крыльями, поплыла над берегом.

Колосов засмеялся:

— А нам, пожалуй, действительно пора. Твой отец, наверное, беспокоится.

— Да, пора, — согласилась она. — Но как хорошо прошла эта ночь. Такое, наверное, никогда не повторится. Я нисколечко не устала. Как же бывает иногда хорошо. А папа? Он знает меня и волноваться не будет. Ну, поехали, только грести буду я, — Она, прыгая по камням, добежала до лодки.

— Ты знаешь, Юра… Я решила подать заявление в комсомол. Думаешь, примут? Вы все такие хорошие, как одна семья.

— А почему бы и нет?

— А то что отец?..

— Подавай, Женя. Там послушают тебя и решат. Во всяком случае, мы тебя знаем давно и хорошо, и я лично буду голосовать только «за», — он посмотрел на её маленькие руки, счастливое лицо. — Обязательно подавай заявление.

Она кивнула и продолжала упорно взмахивать вёслами, преодолевая стремительное течение.

Ночной дождь, казалось, смыл не только паутину и плесень с тайги, почувствовалось и оживление в посёлке. Утром приехал Краснов.

Колосов встретил его, когда тот неожиданно появился на лошади не с дороги, а с оротуканской пешеходной тропы.

— Михаил Степанович? Да откуда же это вы? Здравствуйте!

Тот легко спрыгнул с седла, взял лошадь за повод и, переваливаясь, как моряк, пошёл впереди. Грязная лошадь устало брела следом.

— Из Оротукана. Тропинку одну проверил, можно километров на десять сократить дорогу, — ответил он, весело блестя глазами.

— Что нового?

— Новостей много и большие, как говорят горняки: готовь с кожаным низом рукавицы.

— Разгружать пароходы? Это я могу! — засмеялся Юрка, не поняв его шутки.

— Пароходы разгружать придётся, но новости другого порядка. Создано управление по добыче полезных ископаемых. Оно возглавит поисковые службы и все виды горных работ. Наступает наша пора.

— Да уж скорей бы, скорей!

— Не вздыхай. Надо полагать, что вот-вот покажутся кунгасы, а с ними и аппарат горного управления.

Они шли рядом и молчали. Краснов постоянно останавливался, оглядывал посёлок и морщил лоб. Юрий внимательно следил за его лицом. Не иначе, как облюбовывает на площадке место для Дома культуры. Рядом, наверное, будет больница, ниже школа. К берегу ведёт широкая улица, а там речной вокзал, и обязательно со шпилем, — размечтался Юрий и тронул Краснова за плечи.

— А я бы, Михаил Степанович, Дом культуры поставил вон там в лесочке. Сухо, рядом река, и можно организовать спортивные площадки.

По лицу Краснова разбежались весёлые морщинки.

— Это хорошо, что ты любишь мечтать. Это, брат, и есть движущая сила жизни. Но ты ошибся. Думал я сейчас не о будущем посёлка. Об этом рано, да и едва ли закрепится тут управление надолго. Богатые месторождения стянуты в районе Оротукана и выше. Я думаю о другом. Поступят тысячи тонн груза. Нам нужны хорошие склады. Каждый килограмм прошёл тяжёлый и сложный путь, и всё, что довезли, нужно по-хозяйски сохранить. Идёт техника, купленная государством на золото, с ней следует обращаться на «вы».

Краснов пошёл с лошадью на конебазу, Юрий направился к реке.

Кунгасы прибыли после обеда. Кладовщик спрашивал с берега:

— Какой груз?

— Техника!.. Техника!.. Техника!.. — неслось со всех баркасов. Новое слово звучало торжественно.

На берег поднялась группа военных без знаков различия. Переговариваясь и шутя, они разглядывали посёлок. Неторопливо к берегу подходил Краснов,

— Михаил Степанович? — окликнул его среднего роста блондин.

— Абрам Наумович! Здравствуйте! — Краснов пожал ему руку.

— Письма! Свежие газеты за самый последний год! — кричал надсадно молодой парень, выбрасывая на берег мешки с газетами и сумки.

Письма? А вдруг что-нибудь есть от Вальки, — бросился Колосов к кунгасу. — Сейчас едва ли, — мелькнула мысль, и он рассеянно подставил спину. — Наваливай!

Как он и предполагал, писем на его имя не оказалось. Он, пожалуй, один из всего посёлка не получил ничего. Да и кто ему напишет? А как хотелось Юрке прочесть хотя бы одну тёплую строчку.

Он снова вернулся к груде писем и стал просматривать конверты. Кажется, Матвеевой? Одно, второе, третье. Наверное, тоже ждёт. Он отобрал все письма на её имя. Все из Ленинграда и подписаны одним почерком. Вот будет рада.

Мешки с газетами занимали весь угол конторы. Колосов стал разбирать их по месяцам. Октябрь, 1932 год — газета «Дальстрой», ноябрь — уже «Колымская правда». Интересно просмотреть с первого номера.

Фотография Магадана была расплывчатой, но видно палатки. А вот и гостиница. Бухта, пароходы и горы груза. Первая верфь и строящийся в порту причал. Сдаётся в эксплуатацию к пятнадцатому июня. Значит, уже сдан.

Знакомое лицо. Кто это? Горшков. Он передовик автотранспорта. Но вот и дорожники. Тридцать километров летней дороги, Цифры, сводки, фамилии членов бригад. В низовьях Колымы начато строительство барж. Прибыла северная экспедиция из пяти судов, зимовавшая в Певеке. Выходит новая партия речных буксиров с Лены и продвигается к Среднекану. Победители соревнования и герои стройки. Обида щемит сердце. Про нас — ни строчки.

— Если не за что хвалить, то хотя бы поругали, что ли?

— На что сетует молодой человек? — раздался незнакомый голос.

— На постыдное безделье. Валяемся, как протухшие банки консервов: и не списывают и не включают в отчёт, — ответил он резко и обернулся. В двери стоял начальник управления и внимательно смотрел на Юрку.

— Прежде чем хлынет дождь, собираются тучи. А по части консервов совсем не к месту, да и по вашему виду мало подходящее сравнение. — Он прошёл к столу и сел. — Вас здесь, товарищи, много, и, чтобы не терять время, давайте знакомиться, это делать всё равно придётся.

Входя в контору, рассаживались у стола прибывшие с ним сотрудники. Он подвинул стул и усадил рядом Краснова.

— Придётся начинать с себя. Фамилия моя Пемов. Бывший печатник, был на партийной работе, поздней на Вишере строил целлюлозный комбинат, теперь назначен начальником управления.

Он коротко рассказал о себе и познакомил с задачами управления. Краснов вносил непринуждённость и оживление в беседу. Начали знакомиться.

Когда дошла очередь до Колосова, он сказал о себе немного.

— Механик. Здоров как бык. Думал пахать, а пока сижу на шее государства без большого дела. Фамилия Колосов, а все зовут Юркой. Вот, пожалуй, и всё. — Он посмотрел исподлобья и сел.

Краснов что-то прошептал Пемову, тот улыбнулся и поднял глаза.

— Прибыло оборудование, и механик нужен. С утра начинай разбираться с движками, насосами. Потом зайдёшь к главному инженеру управления товарищу Эйдлину. Доволен? — И он распорядился, куда и что направлять. — Доволен?

— Хоть сейчас!

— Ну, сейчас не надо, а вот с утра пораньше будет хорошо. Так чтобы завтра же всё разослать по приисковым участкам.

Не заметили, как просидели за полночь. Юрий так и не передал через Краснова письма для Нины Ивановны, да и Михаил Степанович, как было видно, не собирался уезжать. А назавтра приехала и сама Нина Ивановна.

— Нина Ивановна, наверное, что-нибудь случилось, что вы пожаловали к нам? — встретил её Юрий на берегу Колымы.

— Юра, здравствуй! — обрадовалась она. — Не я одна приехала. Со всей тайги тянутся сюда люди. Завтра ждут пароходы. Тут затевается целое торжество. Это и верно праздник. Михаил Степанович назвал его днём пробуждения,

— Завтра пароходы? А я и не знал. Целый день был занят. Пожалуй, и мне сегодняшний день можно считать днём пробуждения. Я работал сегодня во всю силу… — начал было рассказывать он, но тут же вспомнил о почте. — Нина Ивановна, у меня для вас гора писем.

— Где?

— Дома. Пошли!

Она разрывала конверты и, не отрываясь, пробегала глазами по страничкам,

— Приятные известия? — спросил Колосов.

— Очень! Моя подруга в ближайшее время выезжает на Колыму. Зовут ее Татьяна. Вы её обязательно полюбите, — добавила она, выходя из барака. Юрий проводил её до берега. Там уже толпился народ.

— Чего они будут без дела гудеть. Это уже на подходе к Среднекану голос подадут, — степенно говорил бородатый таёжник.

Весть о подходе пароходов «торбасное радио» разнесло с удивительной быстротой. Люди обстоятельно устраивались на берегу, запылали костры. Сидели молча, боясь прослушать.

Настало утро, за поворотом реки раздался сочный бас пароходного гудка. Где-то ниже откликнулся второй, третий…

— Пароходы!.. Ура!.. — прокатился по берегу крик, сливаясь с общей мелодией гудков.

Юрий восторженно метался по берегу. Когда же случайно обернулся, то увидел в сторонке сгорбленного Гермогена. Он опирался на палку и, покачивая головой, смотрел то на горы Ящиков, привезённые сплавом, то на пыхтящие пароходы, показавшиеся у переката.

— Догор, ну как? — подбежал к нему Юрий.

Старик протёр слезящиеся глаза.

— Хоросо, Юлка! Шибко хоросо! Над тайгой большое солнце всходит!

Где-то за голубой стеной утра разгорался день. Выглянуло солнце. Подходили пароходы. Все прочли название первого — «Якут».

Content

Вяткин Виктор Семенович Человек рождается дважды. Книга 1

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24