Вяткин Виктор Семенович

Человек рождается дважды. Книга 3

ГЛАВА 1

Юрий огляделся. Стёкла рам затягивала ледяная паутина, и в комнату Едва проникал свет холодного дня, отчего кроватка Вадика с привязанным к ней медвежонком/ казалась особенно сиротливой. Всё необходимое было собрано и уложено. Оставалось взять фотографию семьи.

Туалетный столик Колосов не трогал до последней минуты. Там было всё, как до отъезда Жени, до того как, получив телеграмму о болезни матери, она с сыном срочно выехала в Ленинград.

Новое Чай-Урьинское управление выделилось из Западного, и Его решено было обосновать в двадцати трёх километрах от посёлка Сусуман. Там, в лучшем случае, можно было рассчитывать на топчан в общежитии…

За стеной послышались быстрые шаги, распахнулась дверь. На пороге стоял подтянутый, весёлый Осепьян.

— Ты готов? Вижу, вижу! А я уже Еду в Нексикан. Надо пораньше, чтобы разобраться, принять сотрудников управления, разместить. Кури! — Он вытащил пачку папирос— Ты чего скис, дорогой? Жаль оставлять мастерские? Построим Ещё лучше.

— Да ведь больно — живое от живого.

— Завод будем строить. Настоящий завод! Чай-Урья — это шестьдесят процентов всего золота Дальстроя. Понял, дорогой? Там будет и Матвеева со своей больницей и твой друг Самсонов…

— Самсонов? Он же был в разведрайоне.

— Хорошее золото открыл. Теперь он начальник нового прииска. — Осепьян улыбнулся и взял фотографию. — Женя? А что, выглЯдит прекрасно. Пузан тоже хорош. Лихой джигит будет.

— Всё думаю, не напрасно ли отпустил Женю. Одну.

— Правильно сделал. А то бы, как Краснов, дальше Владивостока не добрался. Говорил Ему — не торопись, пусть новый начальник Дальстроя приглядится. Он ведь не только комиссар государственной безопасности, но и член правительства. Не послушал. Уж какой лютый был Павлов, и то не дал посадить Краснова, как там ни старался Зорин. А теперь Павлова нет, заболел. Пришёл эсминец, увёз — и всё! Кто будет разбираться? А тут Ещё Зорин выплыл в заместители начальника УНКВД по Дальстрою.

— Данила Артёмович, помните, как все надеялись, что смещение Ежова приведёт к изменениям. А может, с началом войны в Европе не до того? Как вы считаете?

— Мне некогда считать. Работать надо. Вон как Дальстрой размахнулся: от Восточно-Сибирского моря до Яны! Его не заслонит тень комиссара, каким бы он ни был, — Осепьян надвинул шапку на самые глаза и собрался уходить.

— Данила Артёмович, неужто вы боитесь? — удивился Юрий.

— Не боюсь, а сдерживаюсь. Понял? Словом, приезжай, а эти разговоры к чёрту. Зачем оглядываться назад, когда идёшь по скользкому брёвнышку! — И он вышел.

В Нексикан Колосов приехал ночью. Мело. Он вошёл в барак, сбросил вещи в угол, стряхнул с одежды снег и подошёл к столу, за которым сидел Осепьян.

Вокруг стола толпились люди, видимо, сотрудники нового управления.

— Бухгалтерия, Румянцев. Сколько у тебя человек? — Осепьян склонился над блокнотом.

— Девять пока.

— Занимай четыре топчана. Составишь вместе, поместишь шесть. Чего улыбаешься? Мало? Больше нет. Кто без места, посылай на прииск в командировку. Понял?

— Есть в командировку! — бухгалтер уже сдвигал топчаны.

— Производственно-технический?

— Восемь человек.

— Ничего не поделаешь, интеллигенция. Так и быть, два места!

Колосов огляделся. Слабое пламя лампы без стекла беспокойно металось по фитилю. Оно то ложилось плашмя, освещая только доски стола, то поднималось и немилосердно коптило. Устроиться бы где-нибудь на полу подальше от двери. На топчан он уже не рассчитывал.

— Механическая база, Колосов! — кричит Осепьян, поднимаясь. — Тебе нет места. Пойдём в контору, переспим на столах.

В маленькой комнатке, отгороженной досками, стоит железная печь. У окна стол и стул. У стены на полу два матраца. Это кабинет главного инженера, а пока и жильё.

— Что, не прогадал? — Осепьян поставил на стол свечу и, открыв саквояж, зашуршал свёртками. — Есть будешь?

— Нет, — Юрий разделся и лёг.

— А стакан красненького?

— Не хочу.

— Напрасно, я бы с удовольствием. Эх, как это я не догадался захватить бутылочку!

Колосов закрылся с головой. Жарко горит печь. но всё равно холодно. Из всех щелей выползают струйки мороза. Он надел шубу, валенки. Тоже нехорошо.

— Ты чего крутишься? А-аа! Женя избаловала! — Осепьян наклонился и провёл ладонями по пазам. — Да и верно тянет, но спать можно, не на улице. — Он быстро разделся и лёг под шубу. — В тридцать третьем на Утинке был пожар и сгорела вся геофизическая аппаратура. Ну и послал меня начальник управления Пемов на оленях через Якутск до Большого Невера. Месяц не раздевался. Тогда привык. — Он лёг и вздохнул. — Хороший был человек Пемов…

— Почему был? — поднял голову Колосов.

— Потому что нет Его уже. Дали срок — и в лагерь. А там долго ли…

Осепьян поднялся и подбросил в печь дрова.

— Ты знаешь, о чём я подумал? — спросил он.

— Нет.

— Завод твой представил, посёлок. Не посёлок, а город с проспектом, набережной и на перекрёстке милиционер в белых перчатках. Почему милиционер, и сам не пойму. Может, как символ порядка, законности. А? — он прислушался и подошёл к окну. — Кажется, прибывает начальство.

Юрий тоже встал. От трассы ползли два жёлтых треугольника света. Вот из темноты вынырнул угол домика, крыльцо — и машина остановилась. Из машины вылезла громоздкая фигура в тулупе. Потом поспешно выскочил парень и понёс в домик вещи.

— Вы знакомы с полковником Агаевым? — спросил Колосов.

— Когда-то мельком встречал на приисках Юга. Знаю, зовут Андрей Михайлович. Тогда он был Ещё капитаном. Видал, как махнул. Уже полковник.

— Что он за человек?

— Чего ты меня спрашиваешь? — разгорячился Осепьян. — Мне с ним работать. Хочешь, чтобы сказал плохой? А с чего Ему быть хорошим?

Снова улеглись. Машина ушла. Старик дневальный принёс вязанку дров, поинтересовался, не холодно ли.

— Жарко! Понимаешь, жара, дышать нечем. Открыл бы дверь, что ли! — проворчал Осепьян, укрываясь с головой. Старик потоптался и вышел.

— Чёрта с два тут уснёшь, — не выдержал Юрий и вскочил. — Берите мою шубу, а я напишу письмо Жене.

— Правильно придумал. Давай спать по очереди. Потом ты возьмёшь две шубы, а я займусь каким-нибудь делом. — Осепьян закутался и затих.

Успокоились и в других комнатах. Из-за перегородки доносился богатырский храп. За второй стенкой кто-то ворочался, кашлял. Потрескивали дрова в печах.

Юрий дописал страничку и перечитал. Достал фотографию и долго вглядывался в родные глаза.

Осепьян выглянул из-под шубы.

— Написал?

— Нет Ещё, спите! — Юрий спрятал фотографию. — Краевский всё спрашивает, как он оказался в числе награждённых и за что? Уж заодно написать бы.

— Его внёс в списки Павлов и приписал: «за гражданское мужество!» Пусть спокойно носит свой орден. — Осепьян придвинулся к печке. — Правильно, что Игорь не вернулся на Колыму. Прямой он, до щепетильности честный. Павлов Его не посадил, а эти…

Юрий снова склонился над листком бумаги. В окна глядела ночь.

В каптёрке сгущённое молоко в огромных банках. Белый, свежий хлеб. Колосов подставил мешок.

— Давай одну банку молока, а хлеба сколько влезет.

— Никак на всю деревню? — засмеялся каптёр. — Бери на здоровье, не жалко. Быстрее продам, скорее закрою. Донесёшь?

— Тут недалеко. — Юрий забросил мешок на спину и зашагал к берегу Берелёха. Там бригада ставила первые палатки для механической мастерской.

Заключённые долбили Ямы для стоек бараков. Пахло мхом. Осиновая роща на берегу ключа покрылась снегом за одну ночь. Жёлтый кружок солнца Едва просвечивал сквозь морозную хмарь. Вот и снова зима.

На площадке горело несколько костров. В серых космах дыма как бы плыли каркасы палаток и силуэты плотников, склонённые над брёвнами.

Брезент так и не натянули, а ведь просил, подумал Колосов. Он сбросил мешок на груду мха и схватил угол брезента.

— Э-ээ!.. Потянули! — и поволок Его к готовому каркасу. — Подходи!

Рабочие не торопились. Юрий сбросил шубу и полез наверх. Бородатый бригадир с обмороженным лицом поднял глаза.

— Вам-то, гражданин начальник, может, и в охотку, а мы ведь каждый день.

— Так для вас же, — улыбнулся Юрий.

— Оно, конечно, так, — бородач махнул рукой, и бригада взялись за работу. Через несколько часов Юрий притащил в палатку мешок.

— Сейчас не грешно отдохнуть и поесть. — Он выложил хлеб, вынул банку и раскрыл топором. — Ведро с водой кипит, можно нести. Молоко тоже вам, делите.

— Нам? Всё-ё? — бригадир недоверчиво почесал бороду.

— Конечно. И я, пожалуй, кружку чаю выпью.

В это время прибежал курьер и позвал Колосова к полковнику Агаеву.

— Иду! — Юрий выбил шубу, поправил шапку.

— Если успеете, утеплите низ палатки, а завтра с утра будем настилать полы.

— Не беспокойтесь, гражданин начальник, всё будет как надо. Ну, хлопцы, кончай, и за дело, — услыхал он уже в дверях голос бригадира.

Начальник управления Агаев сидел в кабинете один и разговаривал по телефону. Это был рыхлый человек лет сорока с одутловатым лицом и белыми жидкими волосами. Он глядел на свою пухлую руку и после каждого слова так встряхивал головой, что оплывший подбородок колыхался как студень.

— Слу-шай-те! Вы кто? Начальник прииска или г…? Вам поручено дело, извольте за него отвечать. Слушайте, вы! Я заставлю вас честно работать! За-став-лю! Что-оо? Не привыкли к такому тону? Привыкайте! А теперь запомните. Вам придётся работать на прииске или начальником, или лотошником. Поняли? Вот так-то! — Он бросил трубку, вытер губы и поднял глаза. — Колосов?

— Да!

— Садитесь! — Агаев показал на стул. — Докладывайте!

— Докладывать Ещё нечего. Пока ставим палатки, но пора бы и за дело. — Юрий сел.

— Да, да, знаю! Работать умеете, когда захотите! Колымчанин вот с такой бородой! — Агаев провёл ладонью по груди и усмехнулся. — И с такими процентными надбавками, — он развёл руками.

Колосов вспыхнул, но сдержался, и спокойно заметил:

— Я получаю только то, что считают нужным мне платить.

— Знаем, знаем мы вас! А потом, извольте не перебивать, когда говорите с начальством. — Агаев помолчал. — Мы можем сработаться, товарищ Колосов, но вы эти штучки бросьте! Вам тут не пройдёт! Не пройдёт!

— Не понимаю, о чём это вы. Я ничего себе не позволял…

— Когда позволите, будет поздно. Учтите, я буду знать каждый ваш шаг, каждое слово и даже что вы думаете.

— Разрешаю.

Выходя из кабинета, Колосов столкнулся с Расмановым. Юрий Ещё был в Оротукане, когда Олег куда-то исчез.

— Олег, да откуда ты взялся? Здравствуй! — шагнул к нему Колосов.

— А-а, товарищ Колосов. Здравствуйте, здравствуйте, — Расманов отчуждённо кивнул и прошёл в кабинет.

Юрий спросил у адъютанта Агаева:

— Чем занимается этот товарищ?

— Это Расманов. Он назначен начальником прииска «Большевик».

— Расманов — начальником крупнейшего прииска?

— Что вас удивляет? Он работник областного управления НКВД. Комиссар многих оперативников перебросил на хозяйственную работу.

Когда Колосов пришёл в клуб прииска «Большевик», он с трудом нашёл свободное место и сел. Всех поднял резкий голос Расманова.

— Внимание! Встать! — и Олег, вытянув руки по швам, застыл в углу сцены.

На сцене показались руководители. Впереди шёл небольшой блондин с квадратной фигурой на тонких ногах, засунутых в широкие раструбы бурок, с квадратным лицом и усиками над губой.

— Никишов, Никишов. Начальник Дальстроя, — уловил Юрий шёпот.

Комиссар быстро прошёл к столу, резко подвинул стул и сел. С такой же резкостью расстегнул пуговицу на кителе и сунул за борт руку.

За начальником Дальстроя на почтительном расстоянии шли Агаев, Расманов, шествие завершали работники политуправления,

Колосов попытался отыскать глазами Самсонова, но Его не было. Он увидел Матвееву. Она сидела в первом ряду.

— Слушай, дорогой, не крутись, ничего не видно, — дёрнули Юрия за гимнастерку. Он оглянулся.

— А-аа, Данила Артёмович. Почему не видно Самсонова?

Агаев открыл совещание. Никишов говорил о военных действиях Японии в Восточной Азии, об авиационных налётах на Англию, о высадке в Африке армии Роммеля. Всё это было известно из газет, и Колосов снова повернулся к Осепьяну.

— По расчищенной и вымощенной дорожке, да Ещё на таком коне, — Осепьян приложил руку к груди, туда, где у комиссара поблёскивал эмалью депутатский значок, — можно.

Нет, это не Павлов. Этот проще, ближе к народу, понятней.

Никишов сел, пряча усмешку и лукаво щуря глаза.

— Видно, с головой, — обернулся Юрий к Осепьяну.

— Ты посмотри, кого он за столом собрал, — скептически заметил Данила Артёмович.

В зале зашумели. Агаев постучал пальцем по столу. На трибуне стояла Матвеева.

— Дальстрой хорошо справился с планом по золоту, а мог бы лучше! Огромнейший архив! Тысячи и тысячи людей погибли.

А она говорила резко, ссылаясь на факты.

Никишов нахмурился:

— Довольно, довольно об этом! Я павловский нужник расчищу! Расчищу, товарищи!

— А породившие Его причины? — не унималась Матвеева. — В прошлом году прошёл слух, что Есть решение Верховного Совета РСФСР об образовании в Хабаровском крае Колымского округа. Но дальше слухов дело не пошло…

— Да-да! И спросить не с кого, и пожаловаться некому! — крикнул кто-то нерешительно.

Зал зашумел. Никишов встал и поднял руку. Все смолкли.

— С момента передачи Дальстроя в ведение НКВД — это уже не тот старый Дальстрой, а огромнейший хозяйственный комплекс, комбинат особого типа. Тут специфические условия, как определил товарищ Сталин. Поэтому указ РСФСР был отменён.

— Вот и острые коготки, понял? — наклонился к Колосову Осепьян.

После совещания Юрий подошёл к Матвеевой.

— Нина Ивановна, Нина Ивановна, ну и изменились же вы!

— Что, постарела?

— Нет, совсем другое, — улыбнулся Колосов. — Стали независимей, решительней.

— И годы и жизнь делают нас не только старше, но и порой совсем меняют. Ну а как ты? Значит, Женя в Ленинграде?

— Помнишь, как Ехали на Колыму? Всё в жизни сложно. Когда-то думала увидеть Анатолия крупным учёным, а вот как всё повернулось. Валя? Так и осталась одинокой. Работает маркшейдером на Аркагале. А Самсонова давно не видел?

— Скоро три года.

— Будет проезд на прииск, поезжай, не узнаешь. Интересным стал человеком.

— Он всегда был по-своему интересным. Как там Толька?

— Молодец. Опять ожил. Он у нас и механик, и агроном, и почти хирург, — засмеялась Матвеева. — Комиссар распорядился в столовой организовать банкет для участников совещания. Поужинаем и Едем в больницу. У меня быстрая лошадь.

Когда Юрий с Матвеевой пришли в столовую, веселье там было в полном разгаре. Юрий присмотрел свободное место за одним из столов и принёс из кухни две табуретки.

— Что же, Нина Ивановна, гульнём?

Центральная больница для заключённых имела свое подсобное хозяйство.

Жалобно завывала циркулярная пила, постукивал движок электростанции. В приземистом хлеву сонно похрюкивали свиньи, вдруг в конце посёлка загорланил петух. Нина Ивановна и Колосов подошли к бараку. Из открытой форточки донёсся голос Анатолия.

— Я совершенно здоров, Николай Иванович! Ещё раз повторяю, что золото Чай-Урьи неоднородно. Значит, Есть и другой поток россыпи. Его надо найти. Писал, никто не отвечает. Раз я жив, то обязан довести дело до конца.

— Я собирал тебя по частям. Ты и здесь делаешь нужное дело! — решительно прогремел бас, хлопнула дверь, и всё стихло.

— С кем это он воюет?

— С хирургом Герасимовым. И радостно мне с ними и горько. Пошли. — Нина Ивановна провела Его в длинный барак. Голос Герасимова уже был слышен где-то за перегородками.

В углу какой-то станочек. На стене инструменты.

— Юрка? Не забыл! — Белоглазов вскочил, но, спохватившись, поздоровался официально. — Юрий Евгеньевич, здравствуйте. Давненько не виделись, никак года полтора.

— Почти три! Чудо ты учёное! Да ты чего это сразу так? Сердишься? — Юрий обнял Его. Анатолий смущённо заулыбался.

— Понимаешь, положение. Я так рад тебе. Три года? Да, кто бы мог подумать, Нина Ивановна, неужели уже три?

— Да, Толя.

— А я и не заметил. Ну надо же! — Белоглазов вынул из стола костяные шурупики. — Раз приехал, то помогай. Нам надо точить вот такие штифтики, и Ещё меньше, и обязательно с резьбой. — Он немного помялся. — Вот бы раздобыть маленький токарный станочек, а?

— На черта тебе эти шурупы?

— Николай Иванович, наш главный хирург, ими скрепляет переломы костей. Всё это здорово и ново.

— Раз нужно, найду.

— Тогда мне будет куда легче, — Белоглазов порылся в столе. — Ещё необходима листовая красная медь и немного ртути. Летом, работая на промывке, я взял несколько проб в отвалах и ужаснулся. Ты понимаешь, вся мелочь в сносах. Хочу изготовить опытный барабанчик с амальгамой и поставить под носок шлюза. Затраты невелики, но вдруг удастся улавливать, мелкое золото.

— Одно другому не мешает, — виновато улыбнулся Анатолий, но шурупы всё же убрал и придвинул стул Колосову, — Садись. Ты и не представляешь, какие мысли приходят Николаю Ивановичу. Он и меня заразил своими идеями. Это могучий талант, силища страшная. Сколько он сделал добрых дел Ещё в лагере. А у нас так вообще настоящий институт. — Белоглазов говорил о новых методах лечения с профессиональной гордостью, словно это было Его открытие. Юрий перебил:

— А о себе ты что-нибудь расскажешь всё-таки? Как живёшь? Хлопочешь ли о пересмотре дела?

— Да ты понимаешь, не выберу времени написать. Сколько же у нас интересного. А дни летят — не замечаешь. Придёт срок, освободят. Уж Если держат такого человека, как Николай Иванович, то мне просто стыдно думать о себе.

Нина Ивановна вышла и сразу же вернулась с Герасимовым. Просидели за полночь. Юрий уезжал с чувством радости и опасения. Радовало, что Анатолий по-прежнему увлечён делом.

У спуска к посёлку водитель притормозил.

— Куда, Юрий Евгеньевич? В лагерь?

— Да.

Нексикан уже просыпался, кое-где светились окна. На складах горели прожекторы, освещая навесы со штабелями мешков. Двое рабочих разгружали прицеп с мукой. У ворот стояла очередь грузовиков. А лагеря и не разглЯдеть. Из сугробов Едва виднелись стойки с обмётанной снегом колючей проволокой.

Юрий выскочил из кабины и побежал к проходной. Подъёма Еще не было, дежурный вахтёр, облокотившись на стол, сладко дремал. Юрий постучал. Тот испуганно вскочил и выглянул в окошко.

— Фундаменты под бараки подготовлены?

В окнах вспыхнул свет. Из двери высунулось бородатое лицо бригадира.

— Юрий Евгеньевич, что привезли?

— Два барака.

— Один секунд, сейчас соберёмся.

Колосов помахал Копчёному. Тот вылез из кабины и распахнул ворота.

Рабочие быстро разожгли костры и очистили фундаменты от снега. Готово было всё и даже запасные шканты.

— Управимся сегодня, бригадир? — спросил Колосов у Бондаренко.

— Оставлять нельзя, сожгут.

— Тогда до полной сборки не расходиться.

— Не беспокойтесь, делаем для себя.

Плотники молча принялись за работу. Пока разгрузили бараки и разложили по меткам стены, нагрелся и мох.

Колосов торопился. Он побаивался Агаева. Тот мог просто отобрать бараки для посёлка. Не драться же. Юрий работал вместе с бригадой. К вечеру, когда уложили потолочные балки, в зону лагеря влетел “ЗИС-101”.

— Гражданин Колосов, истинный бог, отберут, — шепнул Бондаренко.

— Пока я работаю, не отдам и доски, — Юрий слез со сруба.

Агаев молча обошёл бараки и остановился напротив Колосова.

— Вы это что? кому? — голос Его срывался. — В посёлке спят на столах, а вы тут хоромы возводите. Слу-шай-те! Немедленно прекратить сборку!

Юрий услышал стук своего сердца. От других палаток подходили люди, привлечённые приездом начальства.

Юрий молчал. Он боялся, что сорвётся и испортит всё дело.

— Вы слышали приказ?

Юрий шагнул к нему и, не отрывая взгляда от прищуренных Яростных глаз, спокойно сказал:

— Вы сами разрешили мне заниматься бытом заключённых.

— Что? что вы сказали?

У вахты снова мелькнул свет фар и сразу потух. Значит, приехал Осепьян, обрадовался Юрий. Вдвоём как-нибудь отобьёмся.

— Андрей Михайлович, у кого же вы отнимаете? В долине работает семьдесят экскаваторов, сотни двигателей, механизмов. К весне всё нужно отремонтировать. Сейчас решает уже не тачка, — заговорил Юрий мягко. Он ждал главного инженера и тянул время.

— Выполняйте приказ! — с трудом сдерживался Агаев.

— Тогда сначала вам придётся написать приказ о моём освобождении. Я не желаю работать с человеком, нарушающим своё слово.

Агаев сорвал с руки кожаную перчатку и закричал, размахивая:

— Слу-шай-те! Вы! Я вас так просто не отпущу! Да я вас! — задыхался он, и казалось, что сейчас заденет пальцем по носу Колосова.

— Да-а, полковник. Вижу, вам не сработаться. Хорошего не будет, — раздался немного насмешливый голос. Из толпы вышел невысокий смуглый человек с ромбами в петлицах шинели.

Егоров? Первый заместитель Мякишева? — удивился Колосов. А тот продолжал:

— Сам ты настойчиво просил у меня Колосова, Со скандалом удалось Его забрать у сусуманцев. А теперь? Не пойдёт у вас дело: парень с характером. Давай, пока не поздно, вернём Его на старое место. Впрочем, у меня просили начальника мастерских на Юг. Там большое хозяйство, скоро будет завод. А тебе подберём по твоему вкусу, да ты и сам найдёшь.

— Как это заберёте? — Агаев даже опешил. — Прошу извинить, Сергей Егорович, но мы тут разберёмся сами. Вы из долины? — спросил он уже спокойно и только теперь взял под козырёк.

— Был на Аркагале. Потребность в угле растёт, а шахты не обеспечивают нас топливом. Надо помогать угольщикам, — Егоров обвёл взглядом толпу и покачал головой. — Значит, плоховато живём?

— Да, гражданин начальник, с холодком, — почесал бороду Бондаренко. — Думали… да эвон как получается, — показал он на бараки.

— Хорошо получается. По-хозяйски. — Егоров подошёл к стене, потрогал мох в пазах. — Вот Ещё проконопатить, и будет тепло. — Он повернулся к Юрию. — Это правильно, что догадался забрать у дорожников.

— Да ведь Андрей Михайлович…

— Что Андрей Михайлович? Разве он не понимает? Но когда работники управления спят на столах, тут не только заворчишь.

Агаев молчал.

— Будешь почитать начальство, — а это любят все, и в том числе Андрей Михайлович, — глядишь, и для мастерских выстроишь пару домов. Вот как надо. — Егоров подошёл к Агаеву. — Пройдём по палаткам, посмотрим, как живут люди, и сразу к тебе. Тороплюсь. Видишь, как гоняюсь за тобой. — Уже у палатки оглянулся и крикнул: — Товарищ Колосов, Если не наладятся ваши взаимоотношения, звони мне лично!

— Как повернул всё. Видать, ладный мужик-то, — проговорил Бондаренко, берясь за топор. — Мудрено рассудил, вот и пойми…

ГЛАВА 2

Гаражи и жилые дома посёлка автоколонны/ разделяла речка Аркагала. Шахты и посёлок угольщиков находились за сопкой, и туда убегала дорога.

Солнце жёлтым прямоугольником ворвалось в окно, легло на половицы и заискрилось на новых ботинках Прохорова. Худой, чистенький в новом чёрном костюме, в белой сорочке он сидел неуверенно и тихо рассказывал. Колосов за письменным столом перелистывал почту.

— Да, Юрий Евгеньевич, и не думал, а вот взяли, и через десять дней уже решение тройки за подписью Гаранина. Хорошо, что удалось попасть на Утинку. Меня там как водителя знали.

— Озлобился?

— Всякое было. Работал не за деньги, не за страх, а за совесть — и вдруг на тебе. Обидно. — Прохоров задумался, поправил галстук. — Как-то на перевале лопнул карданный вал, тормозов нет, и машина пошла задом. А в кузове Ящики со спиртом… За такой груз и лагерем не отделаешься. Я на подножку — и за руль. Удастся вывернуть — моё счастье, а нет, так вместе с машиной. Только выехал из-за поворота, а на дороге машина Павлова. Не знаю, что со мной случилось, даже пот прошиб. Всё равно конец-то один, так уж, думаю, за всех. — Он вздохнул.

Юрий встал и распахнул окно. Тёплый ветер рванул занавеску.

— Неужели бы решился?

— Думал. Покажи Павлов, что испугался, или выскочи, не дрогнул бы. А он глядит сквозь стекло на меня и как бы ждёт. Не знаю, может, пожалел или испугался, но руки сами рванули руль.

— Но это было бы преступлением.

— Да ведь теперь и не понять, где преступление, где возмездие. Всё перемешалось.

— Гаранин арестован. Решения тройки отменяют, вот и тебя отпустили. Разберутся и с остальными.

Прохоров вынул коробку «Казбека» и долго рассматривал скачущего чёрного всадника. — Гаранин под конец всякую меру потерял. Даже вольных/ росчерком пера на клочке бумажки/ сажал в лагерь.

— А ты не упрощаешь, Прохоров? — недоверчиво заметил Колосов.

— Нет, взять моё дело. Вижу, освободили почти всех, а меня держат. Я самовольно в Магадан — и к прокурору. Так, мол, и так. Он — за телефон и в управление лагерей, а там в картотеке я и не числюсь. Запросили Утинку. Пришла пустая папка с карточкой, заполненной со слов. Вот и освободили. А молчи, сидел бы, пока случайно кто-нибудь не наткнулся.

— Наверное, уже надежду терял?

— Бывало и отчаивался, а больше верил, что разберутся. Гараниных и Павловых немало наплодил тридцать седьмой год. Попробуй пробиться через них. Время надобно. — Прохоров замялся и поднял насторожённые глаза. А помните Исаака Каца? Его колонизировали. Построился, выписал семью, жил мирно, тихо и дохнуть громко боялся. Вдруг сняли с колонизации — и в лагерь досиживать срок.

— Кац? Знаю, а где он теперь? — заинтересовался Юрий.

— На «Большевике». Когда направляли этапы из Оротукана в Чай-Урью, кто-то включил старика в списки для счёта. Хорошо, что об этом узнал Тыличенко, устроился на том же прииске трактористом и приспособил Исаака в кладовую гаража.

— И Вася тут? Не знал.

— Он больше в лесу. Всё такой же, как малое дитя. Кац скоро заканчивает срок, и оба вернутся в Оротукан.

Юрий припомнил, что и верно видел громадного человека в гараже на «Большевике», но Ему и в голову не пришло подойти. Надо забрать обоих к себе, решил он.

— Теперь на материк?

Прохоров оживился.

— Нет. Почитай уже десяток лет на Колыме, привык, и всё тут вроде бы своё. Приехал наниматься. Возьмёте?

— Бери любую ходовую машину хоть сейчас, — обрадовался Юрий. — А подождёшь, можно подобрать из консервации, там получше. А то иди механиком колонны.

— Нет, только за руль. В дверь постучали. Вошёл начальник колонны Кухарев.

— Прибыл бензин, две цистерны. Разрешите поднимать парк?

К гаражам из общежитий бежали водители, кое-кто уже грохотал капотами и дверками кабин. Юрий засмеялся.

— Да там и не ждут разрешения. Иди, распоряжайся. Прихвати с собой нового работника, — кивнул он на Прохорова. — Оформи в кадрах, устрой с жильём и дай хорошую машину.

Заторопился и Колосов. Просматривая приказы, увидел фамилию Самсонова. Ему предписывалось открыть Ещё один горный участок.

— Растёт Валерка, — обрадовался он и позвонил в Адыгалах, где размещалось теперь управление дорожного строительства.

— Нет, проезд Ещё не сделан. Строим, — ответил дежурный.

Юрий поднялся и вышел из конторы. Вспомнился Среднекан, Женя. Как она там сейчас? Сынишка растёт, наверное уже говорит всё. Навигация только открылась, писем Ещё не было. Сердце сжала тоска.

Парило, как перед дождем. Над сопками плыли облака. Лес быстро темнел, и над вершинами бежали прозрачные струйки нагретого воздуха. Дорога к посёлку шахтёров уже высохла. Где-то там работала Валя. Совсем рядом, а он так и не удосужился заехать. Почему бы?..

И вдруг захотелось увидеть Её улыбку, поговорить или хотя бы просто взглянуть. Обязательно заеду в первое же свободное воскресенье, решил Юрий.

Шахты работали непрерывно. В ожидании погрузки водители спали. Из кабин торчали запылённые сапоги, ботинки, тапочки, а то и просто ноги в носках.

Колосов прошёл к шахте, сел на камень, закурил. Возможная встреча с Валей Его испугала. Вспомнились дни юности: первый поцелуй, первое чувство…

— Нет, нет, к чертям. Приедет Женя, тогда вместе и навестим, — подумал он вслух и поднялся. Внезапно вынырнувший из-за машин шахтёр закричал:

— Э-ээ!.. Братва!.. Война!.. Немец напал на нас!

В тишине этот крик прозвучал зловеще. Водители зашевелились. Из кабин выглянули заспанные лица и лохматые головы. В деревянной надстройке шахты перекликались.

— Братцы, слышали? Война-а!.. а!.. — доносилось из-под земли.

Пожилой шофёр подошёл к шахтёру и схватил Его за отвороты куртки.

— Ты, горлопан, не свистишь? Такими вещами не шутят!

— Иди и послушай. Как раз передают по радио выступление Молотова. Видишь, — показал шахтёр на посёлок, — вон бегут на митинг.

Скорей в Нексикан! Поймав возле шахты попутный грузовик, Юрий тут же выехал в Чай-Урьинскую долину.

Руководителей управления Колосов нашёл на прииске «Большевик». Здесь тоже шёл митинг. Выступал Расманов:

— …Родина в опасности! — размахивал он бумажкой. — Мирный труд — для подростков и женщин. Победа или смерть! Я прошу вас, товарищ начальник управления, направить меня в действующую армию. Вот моё заявление! Я подаю Его с полной партийной и гражданской ответственностью. — Он Ещё раз помахал бумажкой и положил Её на стопку других листков, виднеющихся на трибуне. — Предлагаю создать добровольческий отряд имени нашего руководителя, железного чекиста товарища Никишова! Все на фронт! За Родину! За Сталина!

Юрий протолкался к трибуне. Невдалеке от неё стоял Зорин и с улыбкой поглядывал на Расманова.

Чему радуется? — возмутился Юрий и, заметив Осепьяна, подошёл к нему.

— Вы тоже здесь? А как же Нексикан?

Осепьян наклонился к уху Юрия.

— Краснова хотел видеть. Привезли для очных ставок. Дело-то вот уже больше года никак не склеят. Теперь Зорин разъезжает с ним по старым местам Его работы. Как видно, не гладко выходит.

— Виделись?

— Да. Ждал у дороги. Молодец. Держится прекрасно. Лицо спокойное, только бледное. Прошёл мимо, подмигнул и успел шепнуть, что у него хватит пороха в пороховницах.

На трибуну поднялся Агаев.

— Ледышка, сухарь. Кажется, для него всё равно, война или нет. Слов найти не может, — поморщился Юрий.

Осепьян взял Его за локоть и потянул к «эмке».

— Едем! Противно, когда в душу кидают мокрую щебёнку. Да и Расманов. Работает больше Языком, не любят Его на прииске.

Но Колосова выступление Расманова взволновало. Конечно, с добровольческим отрядом имени Никишова он перехватил, но ведь в числе первых публично подал заявление.

Заседание парткомиссии затягивалось. Оно проходило во вновь построенном здании управления.

Стенные часы уже пробили десять, а в коридоре Колосов заметил Ещё человек пятнадцать и все с приёмом в партию.

Над головой торжественно горела люстра. За окном застыл свет белой ночи, хотя оранжевая полоска заката Ещё не затухла. Ночные бабочки бились снаружи о стёкла, оставляя серебристые пятна пыльцы. Над головой назойливо звенел комар. В такую минуту всё это казалось кощунством. Он стоял у приставного стола, отвечал на вопросы. Секретарь парткомиссии Ещё раз просмотрел рекомендации.

— Есть предложение принять товарища Колосова в ряды Коммунистической партии большевиков. Прошу голосовать.

У Юрия на лице выступил пот. Нет, всё хорошо. Даже Агаев поднял руку.

— Единогласно! — объявил секретарь и, пожав Колосову руку, взял следующую папку.

Юрий потоптался на месте и вытер с лица пот.

— У меня подано Ещё одно заявление. Я, как и другие, внёс сбережения на покупку оружия и прошу отправить меня на фронт.

Всё это время Юрий жил в лихорадочном напряжении. От Жени не было никаких известий. Ленинград стал линией фронта. Колымчане осаждали военкома, но всем отказывали. Прохоров первым додумался собрать группу трактористов. Они перевели деньги в Фонд обо-роны и послали телеграмму с просьбой разрешить им приобрести танк и выехать на защиту Родины. Пришёл ответ с благодарностью и разрешением за подписью Сталина. Это окрылило остальных.

— Тебе же ответил председатель Государственного Комитета Обороны, — усмехнулся секретарь.

— Да, но только благодарностью. А военный комиссар сообщил, что скоро будет частичный призыв, и Если разбронируют…

— Нет, — Агаев поднялся. — Вы что? Посмотрите, что делается на почте. Не только вольнонаёмные, но и лагерники переводят деньги со своих лицевых счетов. Ну разрешили там Прохорову, Бойко и Ещё кое-кому, и хватит. И не думайте. Теперь золото — те же пушки, танки, самолёты. Идите работайте, а потребуется — призовут.

— Я настаиваю.

— Слушайте, товарищ Колосов! Вы мне это прекратите! Здесь тот же фронт…

Колосов повернулся и вышел.

— Ну как? — обступили Его в приёмной.

— Приняли. А что передали в вечернем сообщении?

— Наши войска оставили Смоленск.

Открытый «газик», увитый зеленью, Еле виднелся в толпе. Проводы будущих танкистов приурочили к обеденному перерыву, и горняки по пути в забой останавливались у машины.

Грянул оркестр. Из клуба вышли Прохоров, Ортин, Смагин и Тыличенко. Со стороны казалось, что Васю несут на руках, такой он был большой. Толпа почтительно расступилась. Рядом с Васей хлопотал Кац. Он совал Ему что-то в карманы и давал последние наставления.

— А нитки? Где нитки? Ах, вот они! — Исаак вытащил узелочек и, вытирая глаза, затолкал в боковой карман пиджака. — Пригодятся.

— На що воны? Дадуть.

— Ты не будь дурнем. О, эти фашисты! Они могут из тебя сделать такое! Из машины где попало не вылезай. Иголки в подкладке фуражки. Береги себя!

— Вася! Да как ты Исаака-то оставляешь? — спросил кто-то за спиной.

Тыличенко остановился. Как видно, эта мысль не переставала Его тревожить.

— Вы тут, хлопци, приглядите за стариком. Вин скора освободится, мисяц остался — и зразу к жинке. Писля вийни прииду…

Митинг открылся. Выступил Прохоров. Предоставили слово и Тыличенко. Он вышел вперёд, долго глядел то на свои большие руки, то куда-то под ноги, то на толпу.

— Вася! Фашисты на Украине! В селе у тебя! На родине у тебя! И ты не можешь сказать пару слов! — донёсся взволнованный голос Каца.

Тыличенко поднял над головой руки.

— Сказати? Да що ж мени сказати вам, коли не говорить, а воевати треба! От тут трошки Е! — он потряс гирями кулаков. — Отдам усе! И кровь, и жизнь! Клянуся вам!

Снова грянул оркестр, машина тронулась и скоро исчезла за поворотом.

Призывно залился приисковый гудок. Со шлюза ближайшего прибора хлынула вода, прогрохотала тачка по трапам. Обеденный перерыв кончился.

О первой частичной мобилизации Колосов узнал, когда был в аркагалинской автоколонне. Ночью пришла телеграмма: доставить на мобилизационный пункт в Нексикан для отправки на фронт заключённого Федорова, бывшего комдива. Юрий позвонил в лагерь и сообщил, что Едет в управление и доставит Федорова. Машина уже стояла под окном конторы. Юрий вышел. Солнце пекло, но уже подкрадывалась осень. Она таилась в побуревшей траве и первых жёлтых листьях кустарников.

Пришёл начальник гаража, сухой, подвижный старичок с маленьким узелком. На нём были новые телогрейка и рабочий костюм.

— Я готов.

— Так вы и Есть комдив Федоров? — удивился Колосов и открыл дверку кабины. — Садитесь.

Ему и в голову не приходило, что этот исполнительный заключённый был когда-то командиром дивизии.

— А что? — улыбнулся Фёдоров. — Когда-то воевал не так уж плохо. Может, пригодится мой опыт.

— И только вас одного? — спросил Юрий.

— Как видите. Привезли на Колыму двадцать пять однодельцев, и вот всё что осталось.

На подъёме водитель включил вторую скорость. Из под колёс заклубилась пыль. Юрий поднял стекло. Позади раздались нетерпеливые гудки. С дороги свернуть было некуда: по сторонам кучи земли. Снова гудки и непонятные хлопки. Водитель заволновался, Юрий выглянул в дверку. Из легковой машины стреляли по баллонам.

— Агаев, — предупредил Юрий. Водитель наехал на огромную кучу земли, остановился.

— Легковая машина проскочила вперёд и встала. Вылез Агаев, пряча пистолет.

— Слу-шай-те! Вы это что? — двинулся он грозно к водителю, но сразу обмяк. — А, Костылёв? Не забывай, дорогу уступать надо, — промямлил он, вернулся к машине и уехал.

— Вы что, знакомы? — спросил Юрий.

— Да. Учились вместе и дружили даже. Слабоват он был и плохо соображал. Ну, я тянул, помогал, потом разошлись. А теперь он герой. Чудеса.

— Здесь встречались?

— Вот так же на трассе. К себе приглашал, да на кой он мне. Дороги наши давно разошлись. Я вот побывал за колючкой, а он, видите, какой чин, — Костылёв печально улыбнулся, — За что отбухал три года, убей — не пойму, а вот Агаев, когда работал на Лубянке, человека застрелил. Ну, потаскали малость — и на Колыму, да только не в лагерь. Вот ведь оно как.

Комдив вдруг засмеялся.

— Вот оно, великое очищение. — Он торопливо сбросил куртку и в одной рубашке выскочил на трассу, подставляя себя тёплому ливню.

Дождь Ещё щёлкал по железу машины, но уже спокойный и ровный. Туча уплывала в сторону Чай-Урьи. Запахло хвоей, смолой, мокрой глиной.

Фёдоров вытерся курткой и снова забрался в машину.

— Как будто родился.

Дождь прибил к земле отвалы, и теперь Яснее обозначились забои и приборы. Шорох породы и звуки работ сливались с гулом Чай-Урьи. Всюду блестели лужи, по дорожным кюветам Ещё бежала вода, но снова светило солнце. Недалеко от Нексикана нагнали колонну. Вот они, первые колымские части. Обгоняя, водитель сбавил скорость. Юрий выглянул из машины и увидел Расманова. Тот уныло тащился в хвосте колонны с котомкой за плечами, припадая на левую ногу.

— Давай первую скорость, — Колосов встал на подножку. Машина поползла рядом с колонной.

Расманов поднял голову и, держась за поясницу, побежал за грузовиком. Колосов соскочил с подножки и пошёл навстречу.

— Ты, Олег, молодец! Скажи, как ты этого добился.

Олег застонал и принялся растирать поясницу.

— Да что с тобой? Никак заболел? Садись, довезу.

— Нельзя. Теперь только строем, — хмуро проговорил Олег. — Надо же так. Радикулит, чтоб Ему. Не пойму, когда и где прохватило. — Он снова схватился за спину. — Ну, как ты? Как Женя? Всё собирался к тебе заглянуть, так ведь работа. Где живёшь? Вечером обещают отпус-тить. Зайду, поговорим. Ты как с начальником управления? Наверняка по петухам?

— Живу где придётся, но найдёшь. Ну а с Агаевым, как тебе сказать… Я всё больше с главным инженером.

— А как Осепьян?

— Ничего мужик. Мы с ним постоянно ругаемся, но ладим.

— Да я не о том. Как он с начальником управления? Влияет?

— Думаю. На то он и главный инженер.

— Ну, вечерком жди. Разыщу — поговорим.

— Не отставать! Выровнять ряды! Раз-два! Раз-два! — донеслась команда.

Расманов схватился за спину и бросился догонять колонну, неловко припрыгивая и хромая.

Расманов, жалкий, грязный, стоял в кабинете Агаева и жалобно клянчил:

— Вы всё можете. С вами считаются. Стоит только вам поднять трубку…

Агаев, развалившись в кресле, чистил ногти и слушал, не поднимая головы.

— О, Если бы я знал, что Зорин такой подлец! Андрей Михайлович, во мне вы найдёте самого преданного вам человека. Я вас умоляю, сделайте… — Голос Расманова сорвался, он всхлипнул и вытер кулаком глаза.

— Бросьте, бросьте, Расманов. При чём тут Зорин. Вы сами били себя в грудь и просились на фронт.

— Даже странно, что, кроме начальника прииска, не нашли никого другого. Заявлений тысячи. Ну какой я вояка: радикулит, ревматизм, да и лёгкие уже ни к чёрту. Угробил себя на Колыме, и вот благодарность.

Агаев молчал.

— Если я плохой начальник прииска, то пошлите куда угодно хоть простым рабочим. Разве я на что-нибудь претендую? Андрей Михайлович, как отца родного прошу. Костьми за вас лягу.

Агаев не спеша вынул пачку папирос, закурил.

— Чего вы с Зориным не поделили? Раз пришли просить, то выкладывайте всё начистоту.

Расманов подошёл к двери, оглядел приёмную, заглянул даже под стол. Убедившись, что никого нет, вернулся.

— Есть такое, что не каждому скажешь, — зашептал он. — Вам как чекисту, как человеку, которого больше всех уважаю…

— Ну-ну, — поторопил Агаев.

— Боится меня Зорин, вот и решил сунуть под пули… — Расманов замялся.

Агаев встал.

— Куда вы пришли? К кому вы пришли вашими фантазиями делиться? У меня нет времени с вами болтать!

— Ну зачем же так? Надо подумать, как рассказать, чтобы было понятно. Вы, наверное, помните чистку лагерей Юга зимой тридцать восьмого и тридцать девятого года? Тогда решением тройки НКВД по Дальстрою/ на ключе Жаркий был приведён в исполнение приговор над большой группой преступников…

— Да-да, припоминаю. — Агаев сел.

— Материал готовил Зорин. Тут Ещё торопил Гаранин. Мне выпало с Зориным… — Расманов отвёл глаза. — Он послал меня в тайгу на ключ Жаркий и обхитрил. Я был взволнован и не обратил внимания, что документы подписаны мной одним. Теперь вы понимаете, почему я оказался лишним? Первое время он меня поддерживал. А когда стали копаться в материалах тройки, то в порядке мобилизации выдвинул меня на хозяйственную работу, и я попал к вам. А теперь, как видите, — на фронт. Думает в случае чего прокатиться за мой счёт, да ведь и я не дурак.

Помолчали. Наконец Агаев поднялся.

— Разжалобил ты меня. Поезжай в Магадан, позвоню. На «Большевик» не вернёшься, слабоват, а куда-нибудь приспособлю.

— Андрей Михайлович, да я за вас…

— Довольно! — грозно одёрнул Его Агаев. — Учти, что о нашем разговоре ни-ни, А то смотри, можешь снова оказаться лишним.

Снег лёг рано, а потом запуржило. Ветер сотрясал крышу и так хлестал по окнам снежной крупой, что звенели стёкла. Снежная пыль просачивалась в незримые щели и пудрой белела на подоконнике. Печь захлёбывалась огнём, дымила и не грела. У кузницы сгружали экскаваторный котёл.

Старший мастер ругался и кричал так, что было слышно в конторе.

— Лаги, лаги подкладывай!

Под окном проскочила легковая машина. Юрий поднялся. Опять какое-то начальство? Так и Есть. В кабинет стремительно вошёл Никишов в зелёной борчатке с серым каракулевым воротником.

Юрий доложил:

— Начальник механической базы Колосов!

Комиссар не оглянулся. Быстрыми движениями он сбросил папаху, сорвал перчатки, плюхнулся на стул. Следом вошёл Агаев и встал рядом.

— Что у тебя за дорога? Чтоб завтра же привёл Её в порядок! — Усики Никишова дрогнули.

— До сих пор это входило в обязанности дорожников, — ответил Колосов,

— Я тебе дам дорожников! — заорал Никишов, багровея. — Исполня-ять!

— Хорошо, — спокойно ответил Колосов. Он уже наслышался о крутом нраве комиссара.

Никишов схватился за телефонную трубку.

— Аркагалинскую электростанцию! Генератор запороли? — захлебывался комиссар. — Под трибунал всех! Упеку! Всю контрреволюционную сволочь под штык и в забой! Нет бытовиков? Вас, вас поставлю в машинный зал! Молчать! — Он бросил трубку.

Агаев вынул пачку папирос, раскрыл, щёлкнул зажигалкой. Никишов жадно затянулся, поправил волосы, сел.

— Материал об аварии оформите лично, — приказал он уже спокойней. — Да так, чтобы подействовало на других. Периодические уколы камфары. Понятно?

Агаев кивнул головой.

— Внутренний враг свален, но не добит. Так по морде Его, по морде, а потом по затылку, да так, чтобы и не шевелился. Теперь это наша главная задача, — Никишов совсем успокоился и, заказав Магадан, продолжал говорить: — Пятьдесят восьмую только на тяжелые физические работы. На станции навести порядок.

— Будет сделано! — приложил Агаев пальцы к козырьку фуражки.

— Очистить приисковые цеха, мастерские. Развели тут мне! С охраной и службой режима провести специальные совещания.

— Исполню!

— А кто же будет работать, Иван Фёдорович? — вмешался в разговор Колосов. — Бытовиков мало, жулики.

— Что-о? — снова вскипел комиссар. — Вы это за кого вступаетесь? А? У меня под боком война!

Позвонил телефон. Никишов поднял трубку.

— Это Колымснаб? Комаров? Ты, полковник? Вот что. Думается мне, что тебя невредно бы подержать на приисках какое-то время. Почему? Тогда бы ты, может, понял, что у начальника прииска должны быть не только права, но и все дефицитные фонды. На одних приказах далеко не уедешь! Да-да! Он должен одевать, кормить, наказывать и баловать!

Агаев наклонился к комиссару:

— Иван Фёдорович, напомните о посылках. Начальники приисков привыкли к подаркам и теперь думают, что вы чем-то недовольны, — тихо подсказал он.

— Чай-урьинцы снова жалуются, что не получают моих посылок. — подхватил комиссар, — Что-о, не проверил? — Голос Его перешел на фальцет. — Люди, на которых я опираюсь, должны постоянно чувствовать мою заботу, моё внимание, мою щедрость! Да-да, это глюкоза! — он засмеялся довольно. — Ну вот и хорошо, полковник. Для кого делать исключение, узнаешь от адъютанта.

В дверь заглянул водитель.

Никишов поднялся и, не прощаясь, вышел.

«Под боком война», — вспомнил Юрий брошенную комиссаром фразу и включил репродуктор. Передавали о нападении Японцев на американскую военную базу Пёрл-Харбор в Тихом океане.

…Как-то вечером заехал Егоров. Он внимательно ознакомился с цехами, а потом все направились в кабинет Осепьяна. Сергей Егорович остался доволен мастерскими, но потребовал увеличить выплавку чугуна. Объёмы зимних ремонтов были огромными. Колосов беспокоился о специалистах. Вместе с Осепьяном Ему удалось притормозить отправку людей, но распоряжение оставалось в силе и в любую минуту Агаев мог о нём вспомнить.

Егоров легко шагал впереди. Юрий шёл рядом с Осепьяном и всё думал, как продолжить разговор. Снег звонко скрипел под ногами. Огромная луна плыла над осиновой рощей. В небе метались сполохи северного сияния. С деревьев тихо падали хлопья снега и, рассыпаясь, зависали туманными космами.

Егоров неожиданно остановился и спросил:

— Ну как у тебя семья, Колосов?

— Ничего не пишут.

— Да-а. Вот оно дело-то, — вздохнул Егоров и ласково коснулся Его плеча. — Ты не теряй надежды. А с коксом? Тут, брат, не один кокс. Положение Дальстроя изменилось. Тихий океан может оказаться коварным. Теперь весь расчёт на собственные возможности, а они Есть. Возникла необходимость многое производить у себя, — продолжал Егоров. — В Оротукане заканчиваем строительство мартеновского цеха. Вот и будет основа для своего машиностроения. Всё необходимое горное оборудование должны производить наши заводы. Спорнинскую автобазу превратим в авторемонтный завод. На Атке организовываем электротехническое производство. На семьдесят втором километре заложили стекольный завод. Гаражи в посёлке Стрелка переоборудуем в завод по регенерации резины, масел и там же организуем производство аккумуляторов, Ну а кокс и огнеупоры попробуем делать на Аркагале.

— А люди? — спросил Колосов.

— Это сложней. Придётся пересматривать расстановку сил. На механических предприятиях будем использовать женский труд.

— Колосов не это имел в виду, — вмешался Осепьян. — Тут чёрт знает что творится. Приказали снять специалистов с механизмов. Вы знаете о происшествии на прииске Чкалова?

— Я неправомочен отменять предписания управления лагерей, — уклончиво ответил Егоров.

— А как же быть? — взорвался Осепьян. — Значит, пусть так? На механизмы кого попало? Пусть бьют машины, уродуют людей? А кого будут судить? Стрелочников?

— Не горячись, главный инженер, не горячись! Тебе больше других думать полагается, — Егоров шевельнул бровью, усмехнулся— И я тебя должен учить, как выполнять приказы? Ведь предписывается направлять заключённых, осуждённых по статье пятьдесят восьмой, не в забой, а на тяжелые физические работы. Вот ты и разработай перечень вредных профессий в механической службе. Они ведь приравниваются к тяжелым работам… И дай мне на утверждение. И людей сохранишь, и приказ выполнишь.

— Сергей Егорович, а как быть сейчас? Людей могут забрать в любую минуту, — заволновался Юрий, понимая, что всё это потребует немало времени.

— Ну что ж, придётся позвонить в лагерь, чтобы не торопились. — Егоров задумался. — Да, ты всё просил у меня мастера-литейщика. Шайхулу возьмёшь? Дело он знает, а вот проворовался, сукин сын, на Юге. Видел я Его на штрафной, просился к тебе в мастерские.

— Возьму.

— Тогда распоряжусь.

Егоров попрощался с Юрием, и Осепьян рассказал Ему о происшествии на прииске Чкалова.

В лагерной бане поставили на бойлер случайного человека. По своей неопытности тот упустил воду, трубы раскалились. Спохватившись, он включил насос, котёл разорвало. Убило и покалечило человек двадцать. Арестовали начальника лагеря и под суд, а у него четверо детей.

В кабинете Осепьяна Егоров свЯзался по телефону с председателем военного трибунала и попросил придержать судебное разбирательство/ до своего возвращения в Магадан.

— Передай Его семье, пусть не волнуется. Разберёмся, — сказал он Осепьяну и пошёл в кабинет Агаева.

— Молодец. Всё понимает. А не будь Его, как работать? А? — воскликнул Осепьян.

ГЛАВА 3

— Краснов, с вещами!

В открывшийся глазок камеры заглянуло небритое лицо надзирателя, и загремели запоры. Краснов поднялся с нар, набросил на плечи потрёпанное пальтишко и вышел. В коридоре пахло негашёной известью, карболкой. Электрические лампы под потолком бросали тусклый свет на серые стены и обитые железом двери камер. С наружного входа тянуло холодом.

Больше полутора лет прошло со дня ареста. Теперь Краснов относился ко всему спокойно. Дело дважды возвращалось на доследование. В конце концов Зорин вынужден был направить Его в Москву. Теперь, видимо, пришло решение особого совещания. На хорошее рассчитывать не приходилось.

В канцелярии тюрьмы Его дожидался Зорин и следователь Сыробогатченко. Зорин сидел за столом и просматривал какие-то документы.

— А, Краснов? Ну, здравствуй, здравствуй, — заговорил он с наигранной непринуждённостью, продолжая шелестеть бумагой. — Поздравляю. Всё удалось, как хотелось. Пригладили, причесали — и всего восемь лет. Распишись! — Он вытащил решение и придвинул чернильницу, — А пошло бы через трибунал, навернЯка бы на всю катушку. Задал ты мне хлопот. И благословение получили от наркома, да видишь, «крестить» пришлось в столичном храме.

Сыробогатченко сидел у окна и сосредоточенно сдирал с руки высохшую мозоль.

— А ведь волнуешься ты, Зорин, — усмехнулся Краснов. — И правильно. Не сбил ты меня, а только подбил. Я изувеченный, да налегке, а тебе ведь трудновато придётся с таким грузом, что взял ты на себя. До смерти носить будешь. Вот и побаиваешься, что оклемаюсь и нагоню, да снова на равных разговаривать придётся. А придётся, верь моему слову.

Зорина жгли глаза, полные с трудом сдерживаемого презрения. Он хмуро оформил документы.

Грузовик бесшумно катился по присыпанной снегопадом дороге. Под брезентом каркаса гулял ветер. За перегородкой возле кабины дремали два охранника. Краснов сидел у заднего борта.

Ночевали на Спорном.

Еще не пробился голубой рассвет — снова в путь. Проехали Сусуман, Чай-Урью. В семи километрах от Аркагалы дорожная командировка Кадыкчан. Здесь ответвляется проезд до Алдана. Начали строить перед началом войны. Возможно, везут на эту дорогу? Нет, машина прошла по основной трассе. Значит, снова на передний край горняцкого фронта.

Сколько пришлось увидеть людей. Этот мальчишка Сыробогатченко начинал свою работу на Юге. Кажется, неплохой был комсомолец, а на допросе краснел от стыда и кричал: «Я сниму с тебя чешую, подлец! Ты расколешься у меня…»

Сопляк. Вот и сейчас не хватило мужества посмотреть в глаза. Выходит, не всё потеряно, может быть, и выйдет из него человек. Но всё же странно. Что это — заблуждение, стиль следствия или мальчишеская удаль? Вспомнился Расманов.

— Мразь, — пробормотал Краснов и сплюнул за борт. С какой изобретательностью переплёл правду и ложь, начиная со среднеканских времен. Использовал и Его возвращение с Маландиной после проводов Колосова в Сеймчан. Всё увязал, всё обосновал, и невероятное почти стало фактом. Попробуй докажи, что не так. А кто виноват? Ведь видел и раньше, что скрывается под этой подхалимской услужливостью и наглостью. Почему молчал, почему проходил мимо?

Зорин не Явился для него открытием, а вот Лундин удивил. Знал, что трус и перестраховщик, но никогда бы не поверил, что он способен оклеветать, если бы сам не слышал от Лундина на допросе, что он, Краснов, — вредитель. Где граница между трусостью и подлостью?

Машина резко рванулась в сторону, давая проезд встречной. Краснов ухватился за борт, поднял голову. Мысли его вернулись к человеку, сыгравшему зловещую роль в Его деле. Месяца за три до окончания следствия он впервые увидел Фомина. Они встретились в коридоре тюрьмы. Фомина вели из канцелярии. Худой, заросший бородой до глаз, он уставился в пол и с усилием волок ноги, а когда поднял голову, то побледнел и отпрянул. Тогда Краснов удивился, что Фомин, давно осуждённый по другому делу, вдруг оказался в тюрьме. Это породило к нему глубокую жалость. Переговорить не удалось, их быстро развели по камерам. Вечером на перестукивание Фомин не отозвался.

Второго свидания не забыть. Оно произошло в кабинете следователя. Допрашивал сам Зорин.

— Свидетель Фомин! Подтверждаете ли вы свои показания, что обвиняемый Краснов в Оротукане/ действительно приходил в лагерь, встречался в старостате с заключённым Гайдукевичем, ныне расстрелянным по обвинению в убийстве секретаря комитета ВЛКСМ Юга гражданки Маландиной?

— Да!

Этот ответ поразил Краснова, а следующие просто потрясли. Фомин на все вопросы отвечал с рабской покорностью. Даже на самые нелепые.

Краснов, не выдержав, крикнул:

— Ты ли это, Фомин, бывший воспитатель, пограничник, коммунист? Да ты посмотри мне в глаза!

Фомин затрясся, но это продолжалось миг. Он тут же поднял взгляд, полный дикого отчаяния, и исступленно закричал:

— Да!.. Да!.. Да!..

Фомина увели.

Гайдукевич был расстрелян, но показания одного и заявление другого подтверждались взаимно и были приобщены к делу. Итак, он, кроме других преступлений, сделался Ещё и организотором убийства Татьяны Маландиной.

Краснов вынул папиросу, поднял воротник бушлата и втянул голову в плечи. Машина остановилась. Старший конвоир выскочил из кабины, открыл задний борт и, отбежав в сторону, взял винтовку наперевес.

— Разгружайся!

Разминая ноги, люди выстраивались у проходной. Староста отвёл всех в барак.

— Где мы? — спрашивали прибывшие у других заключённых.

— Восьмое прорабство. Но вы не к нам. Завтра отправят на прииск «Гранитный» пешочком. А там, может, в лес, может, в забой.

— Да уж скорей бы! — вздохнул кто-то.

— А ты не спеши. Там одни штрафники и жульё. Кислого Ещё хватишь.

Краснов бросил на нары бушлат, лёг и сразу уснул.

В бараке темно. Две лампочки Ещё теплятся. Участок далеко от электростанции прииска, и здесь никогда не бывает полного накала, поэтому эти две Ещё сохранились. Зона освещается факелами. Лагпункт стоит на пригорке, и потому виден весь участок и разрезы.

В щели стены просачивается холод. Краснов перебросил подушку и лёг ногами к стене: так теплей. Уже отзвенели сигналы отбоя, но в бараке Ещё не утихомирились и мешают спать. На полу и стойках нар шевелится розовый отсвет печей. На стенах искрятся капли смолы. Барак новый, хотя и жарко горят печи, но всё равно холодно. По всему проходу между нарами висят бушлаты, бурки, рукавицы. В сушилке дневальный Волк устроился с удобствами, но все помалкивают: боятся. Через стенку доносится шёпот и брань. Там ворьё играет в «очко».

У печки молодой парень делает карты из склеенной хлебом газеты. Он ловко втирает большим пальцем по трафарету отпечатки мастей. Напротив, на верхних нарах, сидит широкоплечий мужчина в рваной рубахе. Он зевает, закрывая рукой рот, и поглядывает хитрыми глазками. Фамилия Его Гиреев. Кто он — не понять, не то уголовник, не то проходит за такового, но шельмоватый мужичок.

Он почесался и скосил глаза на Краснова.

— Ну что, бывший начальничек, небось посмолить хочется? — Гиреев достал из-под подушки пачку папирос— Кури.

— Нет, спасибо, бросил.

— Это последнее-то утешение?

— Мне долго жить надо, много незаконченных у меня дел, — ответил Краснов.

— А мне нет, — Гиреев снова повернулся к Краснову. — Вот Если удастся уйти летом, тогда дело. А ты молодец, не испугался, когда хотели тебя на страх проверить. Так уж приято — всякого новичка под нары. На то и тюрьма, да Ещё штрафная. Да вот видишь, вместо взбучки и лучшее место тебе, и уважение. А почему? Потому что узнали и приняли за своего. Бандит там не бандит, а хорошее всегда помнится. Был бы человеком… — Он шельмовато ухмыльнулся: — Старожил, тайгу, наверное, знаешь, как пять своих пальцев? А?

— А что, верно уходить собираешься?.. — насторожился Краснов и облокотился на подушку. — Только со мной напрасно этот разговор затеваешь.

— Да ведь такое время, надо! А дело-то полюбовное.

— Воевать?

— Кто воевать, а кто и воровать. На фронте и без меня хватит дураков.

— М-да-а… — протЯнул Краснов. — Значит, пусть приходят фашисты и хозяйничают?

— Не знаю, как другим, а мне хоть эфиопы. Дальше этой штрафной не пошлют. А ты, вижу, за свою десятку, что тебе запросто всунули, готов и на фронт? Ну-ну, валяй, глядишь, Ещё одну приморозят.

Краснов промолчал.

В сушилке возник скандал. Раздался крик: «Куда, падло, положи карту!» Тут же кто-то ударился телом о стенку, и началась молчаливая возня. Слышалось только сопение, глухие удары и срывающийся шепоток.

— Жиганы, замри! — заглушил шум потасовки окрик Волка.

Распахнулась дверь, и на порог шлёпнулся человек, держась руками за низ живота.

— Ты чего, напоролся? — спросил у него Волк.

— Коленкой, стерва. Проходит…

— Давай за стол, — тихо проговорил Волк. Дверь закрылась, и снова началась игра. Никто в бараке не поднял головы.

Краснов лёг и закрыл лицо. Вот она, штрафная.

В воскресенье Краснов поднялся раньше других.

Все Ещё спали, забравшись с головой под одеяла, бушлаты, набросив на себя всё что можно. Печи совсем прогорели. Но здесь каждый живёт только для себя, будет мёрзнуть, мучиться, но не встанет. Не дай бог сделать что-то для других.

Краснов разжёг печи. На постелях белеет иней, стены и пазы припудрил мороз. Над нарами всплывает тёплое дыхание. Он пошёл в старостат, попросил привезти бочку воды и корыто для штукатурки. Когда вернулся, никто Ещё не встал.

— Встречный подъем! — крикнул он. — Пока не вывели на лагерные работы, утеплим барак. Ну не дурость наша так мёрзнуть, когда можно жить в тепле.

С нар свесилась голова Гиреева…

— И верно не уснёшь. Проконопатить бы, но чем?

Из сушилки вышел Волк, худой, костлявый, но Ещё молодцеватый, в наброшенной на белье шубе. Он как хозяин прошёл по бараку, пошевеливая лохматыми бровями, и остановился напротив Краснова.

— Ты чего раскудахтался?

— О тебе забочусь, меньше дров надо будет. Сделаем снежный раствор да забросаем пазы. Дёшево и тепло. А ты что, возражаешь?

Волк подумал, двинул бровями и неожиданно поддержал:

— А ну, подымайся! Дело говорит мужик. Пойдёт!

Заключённые зашевелились. Волк подбросил дров в печи и ушёл в сушилку.

Краснов наполнил бочку водой, набросал в короб снег. Из барака, кутаясь в бушлаты, вышло несколько человек.

— Нечего глядеть! Становитесь помогать!

— Хватит, в забое вкалываем. А тут пусть начальство подшустрит, — оскалился Сашка-бог.

— Начальство-то в тепле. А ты пока будешь ждать, совсем заиндевеешь. Вон уже и виски побелели, а всё Ещё выламываешься.

Сашка посмотрел на свои голые руки.

— Да ты не бойся, забросаю сам, поможешь перетащить короб, и то хорошо. Не начальству, себе делаем. — Краснов взял лопату, добавил Ещё снега и взялся за мастерок. Раствор ложился точно в пазы и сразу же застывал.

— Ловок, чёрт, — одобрительно заметил Сашка, ёжась в бушлате.

— А ты как думал? Не начальником управления родился. А ну, тащи корыто, — уже приказал он, — а то заледенеет!

Сашка подхватил корыто, передвинул.

— Снег, снег давайте! — покрикивал Краснов. — Воду!

— Дай-кось рукавички! — Сашка метнулся к толпе и взялся за лопату. Кто-то загремел вёдрами, и пошло дело. Краснов не оглядывался. Скоро включились в работу и другие. За каких-то полчаса все стены белели застывшим в пазах снегом. Краснов забросал и косяки, и коробки окон, и под карнизами, и наличники дверей.

— Ну вот и всё, — расправил он спину, — А теперь идите кто-нибудь в барак и проверьте все пазы руками. Где Ещё тянет, поправим.

В бараке сразу стало теплей. Иней потемнел, и на стенах показались капли. Краснов сел за стол, достал из сумки кусок сала, кем-то присланного на пересылку, нарезал маленькими кусочками и подвинул на середину стола.

— А ну, братва! Все сюда! Позавтракаем — и за уборку.

— Медвежье?

— Парни поймали в петлю.

— Врёшь! Парни поймали, а ты Ешь. Теперь так не бывает. — Гиреев положил кусочек на хлеб, посыпая солью. — Вещь.

— Почему не бывает? Неужели бы ты не дал?

— Нет. Ну их всех…

Вскоре Краснов был назначен бригадиром штрафной бригады. Бригада работала в самом конце разреза. Дальше шли нетронутые площади. Там бурильщики готовили новые контуры для взрыва. К вечеру дым костров и туман заволакивали распадок, людей, отвалы, и только вспыхивающие огни костров/ как бы подсвечивали матовую завесу.

Краснов надвинул плотней шапку, подтянул ремень и снова взялся за кувалду. Гиреев и Сашка-бог работали на откатке. Отвал вырос, и теперь трудно было выкатывать по тропам гружёные тачки. Где-то над головами промелькнула тень глухаря, и Его характерное «ф-р-рр» пронеслось над забоем и стихло. Но тут же совсем близко послышалась тихая возня, шорох веток, взмахи крыльев.

— Рядом сел, тварина? — осклабился Гиреев.

На отвале маячил конвоир. У зарядной камеры раздались голоса, торопливые шаги, скрип упряжки.

— Но, милаха! Трогай!

Заскрежетали полозья саней. Раздался выстрел, в снова «ф-р-рр» протарахтело в небе.

— Не попал! — обрадовался Краснов, но тут же Его внимание привлёк крик человека:

— Тпр-р-рру! Стой, стой! Эй там, в забое! Держите коня! Там заря-ды-ыы!

Краснов не сразу понял, в чём дело, Но вот из тумана выскочила запрЯжённая в сани лошадь. Напуганная выстрелом конвоира, она рванулась и сломала оглоблю. Один конец попал между ног, второй скоблил накат дороги. Лошадь совсем обезумела.

— Братва, спасайся, взорвётся! — заорал Гиреев, когда подвода повернула в забой, и бросился в сторону. Туда же шарахнулись и остальные, освобождая Ей путь.

Испугаешься, когда в санях заряды для взрыва. На прииске «Нечаянный» только недавно взлетела на воздух зарядная камера вместе с подрывниками. Об этом зачитывали приказ на разводе. Даже конвоир подхватил винтовку и спрятался за отвалом. Забой опустел, один Краснов продолжал стоять на дороге. Он ждал, ведь дальше по разрезу сотни людей, костры, канавы.

— Бригадир, сюда! Подорвёшься!

Краснов бросился навстречу лошади, схватил Её под уздцы, свалившись на бок, повернул прочь от забоя, в снег. Подскочили Гиреев и Сашка-бог. Краснов отдал поводья и снова взялся за работу.

Прибежал перепуганный взрывник. Из-за отвала выглянул конвоир. Почти сразу же появился начальник буровзрывных работ и напустился на взрывника. Парень виновато топтался и шмыгал носом. Оглоблю кое-как скрепили, и подвода ушла. В конце смены снова пришёл взрывник и сообщил, что пропало десять зарядов. Если не найдутся, придётся заявить уполномоченному.

Краснов собрал бригаду и сказал о пропаже. Он хотел уладить всё без лишнего шума.

— Чужих не было, не найдём — спросят с бригады. Будут неприятности для всех. Вы понимаете это?

Кто-то заметил — Пусть скажет Сашка. Он видел, как Гиреев шарил в санях.

— Кто шарил? — выскочил Гиреев. — Вот, тварь, куда косит! Ты видел, что я не брал? — повернулся он к Сашке. — Подтверди! Кому нужна эта чалка!

Сашка что-то невнятно сказал.

— Тогда кто же? — спокойно спросил Краснов.

Гиреев почувствовал недоверие, раскричался. Конвоир услышал скандал и направился к ним.

— Будем считать, никто не брал. Значит, чужой. Пока нет основания обвинять вас, Гиреев, но Если подозрение подтвердится… — Краснов не договорил: подошёл конвоир.

На следующий день, как всегда, бригада пришла в забой, когда Ещё не серел рассвет. Конвой разжигал костры, рабочие разбирали инструменты. Краснов ходил по выработке с рулеткой, замеряя объемы, приглядываясь ко всем уголкам. Гиреев сразу же взял лопату и занялся планировкой отвала и перекладкой трапов. Он старательно засыпал выглядывающий из земли угол старой, выброшенной тачки. Краснов заметил это, подбежал к тачке, заглянул в неё и ушёл. По растерянному виду Гиреева нетрудно было всё понять. Он забеспокоился, пошептался с Сашкой, а потом спустился к бригаде.

— Пошёл стучать, тварь. Да разве бы нашли? Вот они, бывшие начальнички! — жаловался он.

В бригаде шушукались. Не одобряли Гиреева и осуждали Краснова. Молчал бы, и всё, раз уж так получилось.

Краснов вернулся с оперативником, прорабом и взрывником.

— Да, нашёл Ещё вчера, вон там в снегу, вывалились, видно. Было поздно, и пришлось спрятать, — Передав заряды, Краснов ушёл.

Заключённые повеселели. Бригадиру, как видно, удалось всё уладить. Теперь уже косо поглядывали на Гиреева.

Краснов пришёл только к обеду. До конца смены о происшествии не было сказано ни слова. Когда кончили работу и охрана ушла для оцепления всего развода, Краснов собрал бригаду.

— Мы заключённые, но и у нас Есть понятие о товариществе. Никто не имеет права подводить бригаду. Обман одного может дорого стоить всем. Да и для чего Гирееву нужны эти заряды?

Гиреев молчал, Сашка-бог посмотрел на него долгим тяжелым взглядом и бросил сквозь зубы:

— Контра.

— Сегодня же пойдёте в учётно-распределительную часть и переведётесь в другую бригаду, — приказал Гирееву Краснов. — Правильно я говорю?

— Пусть катится, падло! — И несколько кулаков мелькнуло у Гиреева перед носом.

Из разреза донёсся сердитый голос конвоира.

— Бригада Краснова, становись!

На сером отвале, запорошённом снегом, стоял высокий человек без шапки, в короткой меховой куртке и широких шароварах, подпоясанных куском материи.

Неужели Шулин? Только он один из всех старых горняков, кого помнил Краснов, щеголял в традиционном старательском наряде. Но откуда он мог тут поЯвиться? Краснов знал, что Владимир Викторович всё Ещё работал техноруком на южных приисках. Его постоянно ругали, перебрасывали с одного прииска на другой, но ценили. Где бы он ни работал, золото всегда намывали и с планом было хорошо. Потому и прощалось Ему многое.

Вечерело. Где-то за сопками огненный свет Ещё красил небо, но туман и ночь как бы выползали из-под снега и серой мглой затягивали долину. Туман скрыл человека.

Когда заключённых увели с работы, Краснов пошёл в контору участка. В этот день закрывали декадные наряды. Его бригада стала лучшей на участке; Её перевели на общий режим, а Краснову дали маленькую отдельную комнату в бараке лагеря и неофициальное право бесконвойного хождения по участку.

В коридоре конторы толпились бригадиры. Под скамейкой рядом с узелком лежал огромный пёс и грыз конец ремня.

— Откуда ты появился, пёс? Бежал бы ты, брат, подальше, пока не попал штрафникам в котелок, — усмехнулся Краснов.

Пёс зарычал.

В нарядной представительный мужчина с орлиным носом и окладистой чёрной бородой разбирал какие-то ведомости, почёсывая висок длинным ногтем мизинца. Краснов передал наряды и, пока тот считал, мучительно думал, где он встречался с этим человеком.

— Отлично. Может быть, часть объёмов придержите или отдадите другим? У вас максимальная прогрессивка, — не поднимая головы, предложил мужчина.

— Не понимаю, — сощурился Краснов.

— Всё просто. Отдайте другой бригаде. Начислят, премиальные, и вы поделите. Так выгодно обеим сторонам.

— Значит, поделить? — вспыхнул Краснов. — Чужого не надо и своего не продаём.

— Как хотите… Хотел для вас же сделать лучше. Да, чуть не забыл. Начальник участка просит передать вам, чтобы вы к нему зашли.

Краснов Ещё раз взглянул на мужчину. Нет, так и не вспомнил. В кабинете начальника участка громко разговаривали. Краснов постучал. Дверь распахнулась, и на пороге показался Шулин.

— Мишка! — закричал Шулин. — Ну, здравствуй! Всё такой же молодец. Добро, старик, добро! Ну, давай почеломкаемся! — Они трижды поцеловались, — Вы, кажется, были знакомы? — кивнул он на начальника участка Зубкова и тут же махнул рукой — Да ну Его к чёрту. Какой это знакомый, Если ни разу не вызвал, не помог и даже не поговорил. Так, червяк.

Зубков прикрыл дверь и захлопнул форточку. Он был красный от смущения. Шулина он побаивался, но возобновлять знакомство с Красновым было страшней. Шулин, не обращая на него внимания, продолжал:

— Узнал в Сусумане, что ты здесь, и махнул.

— Удивил ты меня, друг, удивил. Видел на отвале человека, похожего на тебя, да разве можно было предположить? Ну, какими судьбами?

— Выгнал меня Никишов. Приехал на прииск, раскричался, да ведь у меня тоже глотка лужёная. «Посажу, — кричит. — Лотошником поставлю!» Ну, я Ему: «Сажай! А то всё, говорю, только собираешься. Седьмой десяток. Возьму вот да помру. Пробел у тебя может получиться!» Думал, лопнет от злости комиссар. Власть! Все взгляда боятся да непристойное место лижут. Привык. А мне-то что? Одна голова не бедна, а беда — так одна. Кроме пса, у меня никого на свете. Ну, собрал манатки и двинул на Индигирку. Разведка там большая, золота много. Скоро прииска откроют. Да вот узнал о тебе — и сюда. — Он снова поглЯдел на

Краснова и так хлопнул по плечу, что тот пошатнулся. — Ну, как ты тут?

— Привыкаю. Бригаду собрал, тянем. Может быть, даже что-нибудь толковое сделать удастся.

— Знаю, всё знаю. Мог бы и вылезти, да не повезло тебе. Тут сроду плана не выполняли: участок дерьмо и начальник дерьмо, — покосился Шубин на Зубкова. — Ему бы прорабом, Ещё куда ни шло, а он в начальники норовит…

Зубков, заикаясь, пробормотал:

— Владимир Викторович, я уважаю вас, но вы не особенно. Меня Ещё не выгоняли…

— А таких не выгоняют, — прервал Его Шубин. — Ты хоть видел свои забои? Убивать надо! — И он принЯлся честить Зубкова почём зря. Тот Ёжился и посматривал на дверь, не слышит ли кто?

— Думать будем, Володя! Надо вытаскивать участок. Теперь для меня это главное. — Краснов подошёл к окну.

Вдруг Шулин вскочил.

— А какого чёрта мне делать на Индигирке? Вот Зубков всё твердит, мол, нет тут золота. Как это нет? Найдём! — Он повернулся к начальнику участка. — Бери меня лотошником. Бригаду сколотим — и по ключам. Выволочем участок, клянусь головой. Прииск безнадёжный, да чёрт с ним, а участок поднимем. Вот опять нового управляющего прислали, а толку?.

— Что, снова новый начальник прииска? — переспросил Краснов.

— Приехал какой-то Расманов. Говорят, южанин, да вот не припомню такого.

— Расманов? — В лице Краснова что-то дрогнуло. — Да-а! — тяжело вздохнул он.

— Нам-то что? — усмехнулся Шулин. — До прииска двенадцать километров по бездорожью, много не наездится. Пусть он там сам по себе, а мы здесь. В случае чего, вдвоём отобьёмся. — И он снова обратился к Зубкову: — Так как же, старик, берёшь?

О таком опытном горняке и разведчике мечтал каждый прииск. Зубков даже не поверил.

— Не поздно лотошником-то?

— Бери, пока не раздумал. Развернёмся тут. Участок твой держат, потому что удобное место для штрафников, а надо, чтобы за золото держали. Пиши в отдел кадров, — твёрдо сказал Шулин, поднимаясь. — Пойдём, Мишка, на конебазу. Друг у меня там старый в конюхах. Я коньячок прихватил для встречи, — он покосился на Зубкова, подмигнул, — Не бойся, начальник со мной, разрешит.

— Давайте, только не особо шумите: мне-то что, а вот Краснову…

— Не за Краснова боишься, а за себя. Эх ты, лапоть. Да где тебе участком командовать? Золото смелых любит. — Шулин взял Краснова под руку и пошёл с ним к выходу. — И пить умеем, и работать можем. Имей я власть, ой, выгнал бы тебя с горного дела, — добавил он, подойдя к двери.

В коридоре уже никого не было, только дымились в углах окурки да/ за стеной Ещё пощёлкивали счётами. Пёс, увидев хозяина, радостно заворчал.

— Опять Сакжой? — улыбнулся Краснов.

— Такого пса уже не будет. Это просто Друг — так назвал. Вдвоём-то всё веселей век доживать.

К участковой конторе подкатили крашеные резные санки, запряженные парой кляч. По забоям разнёсся слух, что прибыл новый начальник прииска. После обеда в сопровождении Зубкова, уполномоченного НКВД прииска и бородатого человека из конторы/ Расманов важно проследовал по забоям, ни к кому не подошёл, ничего не спросил и так же важно удалился.

— Кто этот бородач, что сопровождал начальника прииска? — спросил Краснов у горного мастера.

— Заключённый, нарядчик Урмузов. Пробивной мужик, он тут ворочает всем.

Урмузов? Краснову вспомнился Оротукан, Колосов и приезд из Сеймчана этого афериста с партийным билетом. Жулик и проходимец ворочает делами участка, сопровождает руководителя прииска. Странно, но факт.

Вечером Расманов собрал горнадзор и бригадиров. Он стремительно вошёл в кабинет начальника участка, сел и, расстегнув китель, сунул за борт руку. Но нет, не получилось у него так, как у Никишова. За ним вошли Зубков и Урмузов. Пока начальник участка докладывал о состоянии дел, Урмузов показывал какие-то бумажки Расманову и что-то нашёптывал.

Расманов сказал, что прииск и участок в запущенном состоянии, но он намерен доверенное Ему предприятие выправить, не считаясь со средствами. Что он заставит работать всех и обеспечит выполнение государственного плана. Закрыв совещание, он сел в санки и уехал. На Краснова, присутствовавшего на совещании, он и не взглянул, словно Его не существовало.

Михаил Степанович лёг поздно и впервые проспал.

За стенкой затихали голоса и реже хлопала дверь. От столовой уже не доносился привычный утренний гомон. Крики конвоиров у проходной/ сливались с поскрипыванием по затвердевшему снегу многочисленных шагов.

Он вскочил, набросил на плечи телогрейку, присел на корточки у печки. Стакан крепкого чая заменял Ему завтрак. Дрова были сырыми и плохо загорались. В стыки труб и трещины железа полз дым, и комнатка сразу же наполнилась чадом.

Знакомым рывком открылась дверь, и загремел голос Шулина.

— Я как-нибудь набью морду этому Зубкову, — говорил он, отдуваясь. — Вместо толковой разведки этот старый мерин отмахивается хвостом, дескать, нет тут золота.

— Ты чего так? — повернулся к нему Краснов.

Шулин выложил на стол несколько свёрнутых пакетиков.

— Не богато, а до плана дотянуть можно. Я за тобой. Пройдём до шурфов, поглядим. Этот брандахлыст не дурак, видно, что надеется на участок. Знает, поганец, на ком можно выехать.

И верно, после посещения участка Расмановым/ сюда сразу же прибыло несколько дополнительных бригад. Краснов выпил чаю и поднялся.

Седой рассвет пробивался сквозь синюю толщу ночи. Небо было чистым, но в пойме лежал низкий, плотный туман. Из забоев уже доносились скрип тачек и жалобное повизгивание вагонеток.

Террасовые шурфы показали золото. Шулин радовался.

— Эх, Мишка, Мишка, мы Ещё покажем себя! Тут Есть кое-что. Не я буду, Если не доберусь до настоящего добра. А не забить ли нам вон там пару линий?

— Мне кажется, Есть смысл, — поддержал Краснов. Вдруг он прислушался. Непонятная тишина зависла над разрезом.

— Неужели обеденный перерыв? А ну, Володя, посмотри время! — повернулся Краснов к Шулину. Тот вытащил огромные старинные часы, посмотрел на циферблат, а потом приложил их к уху.

— Только одиннадцать…

Краснов забеспокоился и пошёл к своей бригаде. Что бы это значило? Рабочие сидели у костра и молчаливо курили. Не работали и в других забоях. Инструмент был разбросан. Нагруженные тачки стояли на трапах. А кто-то даже вывалил породу посреди дороги.

— Что тут стрЯслось? — спросил Краснов, удивлённо разглядывая хмурые лица людей.

Никто даже не повернул головы, только пожилой забойщик лениво проговорил:

— Штрафную пайку не работая получишь! А тут хоть вытянись, больше не выкайлишь.

Краснов понял, что дело в наряде, и не стал торопиться с расспросами. Он подошёл к костру, сел, вынул пачку папирос.

— Расстраиваться нечего, разберёмся. Война, друзья. Где-то умирают люди. А мы вот взяли и бросили работу. Наверное, так неправильно? А?

— Война войной, а жрать надо.

— Пусть начальник прииска сам встанет и покажет, как выполнить нормочку, какую он установил!

— Да Ещё снизил категорию грунта!

— Дело не в норме, а в произволе! — зашумели кругом.

— Разве мы работаем на начальников? — возразил Краснов. — Сколько среди них случайных людей. Разве время считать наши обиды, когда решается судьба страны? Начинайте, а я пойду в контору, уточню.

— Уже ходили, да с чем пришли, с тем и ушли. Вон, посмотрите, сидят почти все бригады.

Краснову верили и только потому приступили к работе.

В конторе сообщили, что начальнику прииска уже звонили несколько раз, но он и слушать не желает. Утром несколько бригад не вышло на развод. Зубков поехал в контору прииска и вернулся ни с чем. А вечером с прииска прибыл дополнительный конвой. Это Ещё больше взбудоражило лагерь.

Наступило воскресенье, которое лагерь уже отгулял в актированный, холодный день. И всё же на горные работы не вышел ни один человек. К обеду на участок приехал Расманов. Он не показался ни в лагере, ни в забое, а прямо из конторы распорядился всех заключённых водворить в зону, прекратить движение и оцепить лагерь. Вечером он сидел в кабинете начальника участка и пил чай. Урмузов стоял у двери и говорил:

— Счастье, что не успело произойти ничего серьёзного. Вы поторопились, дали повод. Заключённые знают законы и свои права лучше вас и умеют ими пользоваться.

— Мне поручен прииск. Или я сломаю себе здесь шею, или вытащу план.

Положение Расманова было шатким. Даже на этот маленький прииск он с трудом получил назначение. Провалится здесь — прощай всё, к чему он так упорно стремился. Но возникший конфликт поколебал Его уверенность,

— Да разве план в объёмах земляных работ? Важно золото, а Его всегда можно дать, — улыбался Урмузов.

— Что вы имеете в виду? — заинтересовался начальник прииска.

Урмузов опасливо выглянул в дверь и тихо заговорил. Расманов хмурил брови, делал возмущённое лицо, но терпеливо слушал. Наконец поднялся и громко бросил:

— И вы осмелились предложить мне такое? Да я вас!..

— Ну зачем же сердиться, гражданин начальник. Я ничего не предлагал, а просто высказал некоторые мысли, как в случае необходимости можно выкарабкаться с планом. А как поступите вы, это уж ваше дело, — ухмыльнулся Урмузов. — Кроме того, вам совершенно не нужно что-либо знать. Разве вы можете отвечать за каждого бригадира? Если, скажем, я что-либо допущу, то и спросят только с меня.

— И вы хотите сказать…

— Да. Поставьте меня бригадиром лотошной бригады, и всё.

Урмузов собрал бумаги и, не ожидая ответа, ушёл.

ГЛАВА 4

На совещание пригласили начальников отделов и руководителей всех служб. В кабинете было душно. Агаев одной рукой вытирал платком шею, другой колотил по кромке стола.

— Не будет на приисках хватать рабочих, снимем со вспомогательных предприятий. Проведём жесточайшую чистку. Каждый, кто останется в посёлке, получит план. Мыть золото будут все, в том числе и домашние хозяйки…

Юрий поднялся и распахнул окно. В кабинет ворвались тепло солнечного дня, шум паводка и гулкое перестукивание движков на электростанции. Их выхлопы то сливались в один чёткий звук, то разбегались, захлёбывались, кашляли и коптили. Нет, с такими машинами дольше оставаться нельзя, встанут, в который раз подумал Колосов, выглядывая в окно.

За эту зиму Нексикан отстроился. Толевые крыши дымились, как после ливня в жаркий день. Посёлок расширялся, как будто не было ни войны, ни пылающих городов, ни задыхающегося в блокаде Ленинграда. От мысли о Жене и Вадике стало нестерпимо больно, Юрий с усилием заставил себя слушать.

— В мастерские дадим женщин, — говорил Агаев. — Предупреждаю, что расстановку рабочих на предприятиях буду проверять лично. За излишества… — он задумался и швырнул окурок в урну. — За излишества буду снимать по своему выбору.

Матвеева сдавила локоть Юрия.

— Доктор, перестаньте шушукаться, — Агаев погрозил пальцем. — Знаю я вас. Сегодня же выписать всех выздоравливающих и отправить на горные работы. Знайте, приеду и лично обследую ваших больных.

Матвеева покраснела.

— Приезжайте, но состояние здоровья больных имеет право определять только специалист.

— Если потребуется, разберусь не хуже врача! — Агаев погладил толстый справочник. — А о правах? О правах не беспокойтесь, — Он многозначительно кашлЯнул.

— Если не удастся некоторых отстоять, передам тебе в мастерские. Легче будет их сохранить, — шепнула Нина Ивановна Колосову.

— Кто такие? — спросил он чуть слышно.

— Хорошие! Сегодня же переложу их формуляры. Если спросят, подтвердишь, что твои. Хорошо?

— Ладно!

После совещания Колосов подошёл к начальнику управления.

— Андрей Михайлович, зимой дизеля встанут. До подстанции прииска «Большевик» тринадцать километров. По проекту линия электропередачи до Сусумана/ всё равно пройдёт мимо. Разрешите вести подготовку к Её строительству.

— Бросьте мне фантазировать. До Аркагалы строили всем управлением. Где вам! Нет проводов, леса для опор. О Западе не пекись, пусть они делают, а мы подключимся, — усмехнулся. — А Если у вас лишняя рабочая сила…

— Андрей Михайлович! Я просто отдаю себе отчёт, какова будет судьба мастерских и посёлка зимой без электричества.

— Я тоже отдаю себе отчёт, — перебил Его недовольно Агаев и взял телефонную трубку.

Юрий повернулся и ушёл.

У литейной Шайхула дробил чугунные чушки для шихты.

— Ну, как у тебя? — рассеянно спросил Юрий.

Шайхула отбросил кувалду и поглядел на свои заскорузлые руки.

— Плохо, сердитый я. К начальнику ходил, на фронт просился. А он мне: «Сиди, дурак, живым останешься». Десять лет отмантулил, остался год. Не на волю, на войну хочу. Может, мне вот так надо! — Он резанул пальцем по шее. — Может, настоящим солдатом буду. Выходит, дурак-то не я.

— Вагранка искрит, завалку просит, — показал Юрий на искроуловитель.

Шайхула пробубнил что-то под нос и ушёл.

В сквере у конторы толпились женщины. Одни были в лагерной одежде, другие в шерстяных кофточках, жакетах и модных платьях. Мимо конторы то и дело пробегали парни.

— У… глазки.

— У меня не только глазки и всё другое Есть! — бойко ответила со скамейки бледная молодая девушка в кепке.

— Ну и девка!

— Не девка, а женщина! Иди, иди, чего вылупился! и громко запела — «Цыпленок жарёный, цыплёнок пареный, цыплёнок тоже хочет жить!»

— Ты напрасно задираешься с парнями, Марина. Может, Ещё нормочку помогут вытянуть, да и вообще… — проговорила вторая. — Не будь дурой, учись.

— Да я сама кого хочешь научу. Повидала кое-что, — задиристо ответила Марина и засмеялась — «Много любила, много страдала…»

— Тш-шш! Начальство, — предупредил кто-то.

— Ну и пусть! — крикнула девушка и поправила кепку. — Начальничек, принимай! Вон сколько невест. Хватит женихов-то?

Юрий не ответил и прошёл в кабинет. Начальники цехов уже собрались и держали на коленях тетрадки, блокноты. У двери стояла стройная красивая женщина с высокой причёской. Она сощурила зеленоватые глаза и, доложив, что она староста женского лагеря Алла Васильевна Левченко, принялась бесцеремонно разглядывать Колосова. Юрий нахмурился:

— Распределение этапа надо закончить сегодня, завтра прибудет столько же. — Он кивнул старосте. — Впускайте!

Вошла пожилая женщина с измождённым лицом.

— Статья?

— Да уж и не знаю, чего там написали. За мужа я. По тридцать седьмому году.

— На заводах работали?

— Откуда? На воле хозяйничала по дому. А в лагерях — всё время в лесу.

— Машинистом на молот пойдёте? Научим.

— Куда прикажут. Разве наше дело выбирать?

— Бурдов, возьмёшь? — спросил Колосов молодого мастера кузницы.

— Годится, — парень записал фамилию.

Женщины проходили, одна за другой-пожилые, средних лет и совсем Ещё молодые. Тут были и воровки, убийцы, дезертировавшие с фронта медсёстры, были осуждённые за прогулы по законам военного времени и другие преступления.

Староста выкрикнула фамилию Лавровой.

Вошла молодая девушка в брезентовой куртке, таких же штанах, вымазанных смолой, в огромных солдатских ботинках и глубоко натянутой на голову кепке. Только по ней и узнал Юрий ту разбитную девушку, что пела на скамейке. В этом костюме она казалась жалкой. Она первая была одета так небрежно.

— Заключённая Лаврова Марина! — звонко проговорила она.

Лицо у неё миловидное, бледное. Под козырьком кепки светятся насторожённые карие глаза, а над ними тонкие чёрные брови. Пухлые губы таят что-то насмешливое.

— Где бы в мастерских вы хотели работать? — спросил Юрий.

— Всё равно. Когда-то работала на дальневосточном побережье в леспромхозе фрезеровщицей, — безразлично ответила она.

— Сколько лет работали на станке?

— Ле-е-ет? — засмеялась она, — Да что вы? Два месяца, пока не выгнали.

— К станку подойти сумеете, и хорошо. Мы вас тут всему обучим! — пошутил Юрий.

— Всему? — повторила Лаврова насмешливо. — Не вы ли собираетесь меня обучать?

Староста молча поглядывала на обоих.

— Почему вы сердитесь? Я лично ничему обучать вас не собираюсь. Этим будет заниматься старший мастер станочного отделения Балакин, — показал он на седоволосого человека.

— Ты, миленькая, совсем распустилась. Боже мой, какой тон, — покачала головой староста. В такт закачались серьги в ушах. — Сними кепку, Лаврова!

Девушка сжалась. Глаза Её потемнели. Несколько помедлив, она сорвала с себя кепку. Голова Её была острижена под машинку.

— Может быть, что-нибудь Ещё прикажешь снять, мадам начальница? — спросила она срывающимся шёпотом.

Колосов постарался успокоить Марину.

— Ну полно вам, Лаврова. Стоит ли из-за таких пустяков расстраиваться. Ваши волосы вырастут и будут только лучше.

Но это замечание Еще больше обидело девушку.

— А вам-то, собственно, какое дело до моих волос? Ну, лежала в больнице, остригли. Может быть, интересуетесь в каком отделении? Я бы сказала вам, гражданин начальник, Если бы так настойчиво не наседала мадам староста. Ей до смерти хочется, чтобы болезнь моя была венерической.

В щёлку дверей заглядывали любопытные. Слышалось хихиканье.

— Ваша личная жизнь нас пока не интересует. Освободитесь, тогда другое дело, тогда нас будет интересовать всё, — спокойно ответил Юрий и улыбаясь добавил — Да вы, кажется, умеете за себя постоять.

Губы девушки дрогнули.

— А что в том толку? Дело не в лагере, а вот в них, — покосилась она на старосту. — Такая кому хочешь подставит ножку.

— Нужны вы мне, дорогая, — холодно заметила староста.

— Мы — нет, а вот всё, что навесила на себя, — да!

— Это никого не касается.

— Ещё бы, — поглядела Марина исподлобья. — Немолодая женщина, а старается казаться красивой. Вон какую корону выложила на голове. Царица лагерная, и всё тут.

Усмешка сползла с лица Левченко.

— Миленькая, в лагере стригут тогда, когда нет уже других сдерживающих средств.

Марина рванулась к старосте и так схватила Её за жакет, что затрещали застёжки. Та испуганно отскочила. Девушка зло выругалась и вышла.

— Вот так штучка! — удивился кто-то из мастеров. — Такая и работать не будет.

— Больной человек, что вы хотите, — покровительственно сказала староста, застёгивая жакет.

Колосов был ошеломлён. Такие чистые глаза — и такая брань. И всё же Лаврова невольно вызывала у него сочувствие.

— Возьми Её, товарищ Балакин, на фрезерный станок. Кто знает, глядишь, и приживётся, а убрать можно всегда.

Мастер пожал плечами, но возражать не стал.

Снова Левченко выкрикивала фамилии. Входили нахальные девки, дерзкие женщины, новенькие с мокрыми глазами, разбитные солдатки. Одни строили глазки и недвусмысленно себя предлагали, другие плакали и просили дать любую работу, лишь бы скорее освободиться. Последней робко вошла украинка, совсем молоденькая девушка по фамилии Миленко. Глаза большие, серые, ласковые. Нижняя губа вздрагивает, и кажется, что вот-вот она разрыдается.

— За что же вы? — спросил Юрий.

— Да як ж воно?.. Дезертирство, чи шо!

— Да вы не волнуйтесь.

— Была на фронте сестрой, а тут проходили мимо нашего села. У мене там маленький братик и две сестрички. Батьки немае, а мати бомбой убило. Ну, я и поихала на три днинка. Пошлите мене с Мариной, — попросила она.

Закончили поздно. Мастера разошлись, пошёл домой и Колосов. Рядом с производственной зоной чернели палатки женского лагеря. Оттуда доносились крики, смех. Юрий долго вслушивался в женские голоса. Беспокойство за семью не утихало ни на минуту.

Туча уходила на запад, к Берелёху. Над сопками Ещё сверкала молния, и раскаты грома сотрясали тайгу, а на Чай-Урье ливень перешёл в мелкий ровный дождь. Не обращая на него внимания, Колосов с лотком под мышкой шлёпал по лужам забоя. Он торопился опробовать борта старых выработок у посёлка Комсомолец. Грань между приисками давно исчезла, и вся долина чернела отвалами.

Скоро дождь перестал. От потемневших отвалов всплывал лёгкий туман. Снова загрохотали приборы, вылезли лотошники. Их склонённые фигуры, точно валуны, темнели на берегу речки.

Не доходя до посёлка, Юрий перебрёл руслоотводную канаву и в старых выработках увидел Матвееву. Она была в резиновых сапогах, брезентовой куртке и мокром платке, облепившем голову. Значит, работала с бригадой. Она кому-то махала рукой, кричала, но журчание воды заглушало голос.

— Кому это вы? — подбежал к ней Колосов, подавая руку, чтобы помочь выбраться за борт забоя.

В долину с сопки сбегал узкий распадок, а выше, за мостиком, где чернели груды приисковой свалки, сидел на корточках человек и что-то сосредоточенно раскапывал скребком.

— Это я Анатолию кричу, — улыбнулась она. Не завтракал, не обедал. Как приехали — сразу туда. Россыпь какую-то ищет.

По дороге прошла машина с трактором на площадке. На подножке стоял Осепьян, показывая путь водителю. Белоглазов встал, протёр очки и долго глядел вслед машине. А потом побежал.

Заметив Матвееву и Колосова, суматошно всплеснул руками, как бы не зная, куда же теперь, но повернул к Юрию.

— Видел приспособление у трактора? — крикнул он Ещё издали. — Я давно работаю над таким же. А уже сделали без меня… Ну кто бы мог подумать! — Он пожал Колосову руку и потянул за собой. — Тут ни одного путного справочника по механике. Пойдём посмотрим, пока не угнали. Такие возможности для горных работ.

— Анатолий, ну нельзя же так. Поешь чего-нибудь, — вмешалась Матвеева.

— После, после, — он махнул рукой и пустился к машине прямиком, через забой, через канаву, забавно выбрасывая длинные ноги.

Анатолий быстро добежал до трактора. Перед ним была машина, о которой он мечтал. Он забрался на сиденье и взялся за рычаги. Всё точно так, как он и думал. Просто, удобно, только поглядывай да толкай куда хочешь горы породы.

— Что это за чудо-юдо? — вдруг спросил кто-то из толпы.

— Бульдозером называется. Американцы придумали для засыпки траншей и танковых надолб. Верховный главнокомандующий по нашей просьбе/ разрешил взять из поставок по ленд-лизу и опробовать на вскрыше торфов, — ответил Осепьян.

— Почему на вскрышных? А на зачистке и подаче песков? — с азартом возразил Белоглазов сверху. — Не скрести же мерзлоту экскаваторными ковшами?

— Тоже верно. — Осепьян сунул инструкцию в карман и принялся рассматривать лебёдку.

— Так и Есть. Вызвать монтёра и сделать чуть-чуть.

Сараев украдкой кусал губы, но молчал. Наконец Агаев надел фуражку и, тяжело отдуваясь, зашагал к машине. Сараев шёл рядом.

— Слушайте, когда приедет Иван Фёдорович, чтобы у него было всё! Понимаете, круглый год всё. Свежие огурчики, помидоры, молочные продукты и птица, в общем, что потребуется. Магаданских условий мы, конечно, не создадим, но всё же! Я распорядился в совхозе топить две теплицы и иметь всё наготове. — Уже садясь в машину, Агаев снова оглянулся. — Кого попало не пускать, а в спальню Никишова упаси бог, даже Егорова.

— Сергей Егорович не только в спальню, но и в дом дирекции заезжать отказался. Я как-то звонил, — сообщил Сараев.

— Ну, это Его дело. Важно, чтобы комиссар…

РаспорЯдившись, Агаев уехал. Сараев задумчиво поплёлся в контору.

С планом лихорадило, а тут Ещё этот дом дирекции. Работать когда? — размышлял он, направляясь к себе в кабинет. За стеной свирепо потрескивал арифмометр. Постоянно хлопали двери. В конторе собирались сотрудники. Днём они работали на полигонах. Секретарь-машинистка принесла почту и полученный для прииска второй том справочника Хютте. Под окнами кричал репродуктор. Москва передавала дневной выпуск «Последних известий». Бои под Сталинградом, немцы рвутся к Волге.

Сараев захлопнул форточку и глянул на часы. Четверть девятого. В половине девятого совещание с механиками. Минут пять можно повременить. Он раскрыл справочник.

— Разрешите?

В кабинет вошёл худой мужчина в брезентовой куртке, замазанной глиной. Щуря близорукие глаза, он протёр стекла очков, улыбнулся.

— Я слушаю вас, — Сараев поднял голову и отодвинул справочник на край стола.

Взгляд человека остановился на книге. Он даже потянулся к столу.

— Хютте? Второй том?! Да кто бы мог подумать? — всплеснул он руками.

«Чудак какой-то?» — решил Сараев и покосился на часы.

— Вы по делу? А то я очень спешу.

— Да, да. Вы простите, немного забылся. Всё эта книга…

— Пожалуйста, пожалуйста, — улыбнулся Сараев.

— Вам, конечно, известно, что вся Чай-Урьинская россыпь однородна и тянется как бы Единым потоком по пойменной части долины, — заметил посетитель. — Но я обратил внимание, что ниже посёлка, напротив распадка, где приисковая свалка, в долину вливается другой поток. Золото тут совершенно иного происхождения.

Сараев поднялся и взял фуражку.

— Вы зайдите к приисковому геологу. Это через комнату налево, вторая дверь.

— Да-да, вам это неинтересно, — смутился человек и стал ощупывать карманы. — Короче, я понял, что где-то тут должно быть другое, самостоятельное месторождение.

Позвонил телефон, Сараев взял трубку.

— Иду, иду! — крикнул он.

— В общем, я сделал десяток копушей и опробовал борта кюветов трассы. Везде богатейшее золото. Потому-то я и пришёл к вам.

— Золото в том распадке? — заинтересовался Сараев и спросил — А вы кто, геолог?

— Разве это имеет значение? Там у вас настоящий клад природы, какие встречаются редко. Я вас от души поздравляю. — Он вынул узелок, высыпал на стол пакетики, кулёчки. В них были самородки различных величин и крупинки. На глаз золота было не меньше пятисот граммов.

Теперь разгорелись глаза у начальника прииска.

— Сколько же дней вы работали, чтобы собрать столько металла?

— Это за сегодняшний день.

Сараев немало перевидел золота и на «Топком», и на «Мальдяке», и здесь в долине. Но чтобы столько намыть лотком за один день?

Снова зазвонил телефон, Сараев даже не поднял трубки.

— Спасибо вам. Я и не знаю, как вас отблагодарить. Хотите спирта, продуктов? Потом-то мы рассчитаемся с вами как следует.

— Если вы находите, что я заслужил благодарность, то подарите мне этот справочник. Я так Его ищу.

— Да ради бога. Вон в шкафу сколько книг, заберите хоть все. Вы подождите минуту, я сейчас… — Сараев схватил несколько самородков и выбежал в коридор.

Когда он вернулся с приисковым геологом, ни человека, ни справочника в кабинете уже не было.

— Чего же вы, Георгий Матвеевич, не спросили, кто он? Откуда? — упрекнул Его геолог.

— Такая радость, позабыл всё! Ну не чудак? Взял книгу и ушёл.

— Э-ээ!.. — кричал Колосов с подножки машины. Из цехов с лотками бежали парни и, вскакивая на баллон, переваливались через борт в кузов. Копчёный повозился под капотом и сел за руль. Было Ещё темно. На востоке только-только пробивалась жёлтая полоска рассвета и тушила далёкие звёзды.

— Нынче куда? — спросил Копчёный, стараясь попасть ключом в замок щитка.

— На «Большевик».

— А я уж как-то привык к «Комсомольцу», — вяло заметил Копчёный и оглянулся через дверку на кузов машины.

Парни укладывали инструмент, натягивали поглубже фуражки, рассаживались вдоль бортов.

— На «Комсомольце» теперь порядок, «Горка» вывозит весь прииск.

Ехали молча. У прииска имени Чкалова навстречу промчалась жёлтая машина с крестом.

— В стационар, — посмотрел Ей вслед Юрий.

— Хороший докторша человек. Давно бы сгнил, не будь Её… и Татьяны… — Копчёный долго и неловко переключал рычаг скоростей.

— Да-аа…

— Жаль докторшу, пропадёт ни за грош, — вздохнул Копчёный.

— Это почему же? — повернулся к нему Юрий.

Копчёный пристально вглядывался в дорогу.

— Неосторожна она и в больнице, и на комиссовках. Шепните. Кум уже кое-кого из парней тянул, что да как? Уважают Её, это верно, но всегда найдётся какая-нибудь дрянь.

Юрий знал, что Матвеева вместе с Николаем Ивановичем порой слишком решительно вмешивались в судьбы заключённых.

— Да что она такого натворила?

— Ну как же? Вот тогда с рукой Габерла. Три консилиума. Врач из Сусумана. Подняла всех на ноги. Пусть бывший подпольщик, но ведь немец.

— Это по моей просьбе, — рассмеялся Юрий. — Редкий мастер…

— А бригадир, что привезли весной с Юга, Кротов, — зашептал Копчёный, как будто кто-то мог подслушать. — Кум специально загнал Его в изолятор, чтобы он доплыл. Мужик давно у них на примете, из могикан. Таких ни мытьём ни катаньем. На черта было придумывать эту дизентерию? Болезнь, толкуют, не подтвердилась. Она ведь организовала повальную проверку. Добралась таким манером до изолятора. Кротова забрала в больницу, по-могла. Да стоит ли он того, чтобы на себя тень наводить. Кум-то до сих пор Ещё не успокоился.

— Тут другое дело. Геолог один Есть, заключённый. Когда-то Матвеева с ним вместе Ехала на Колыму. Он многим обязан Кротову.

— Знаю! Всё знаю, — улыбнулся Копчёный. — Да разве она только этих двух? Сотню насчитать можно. Я ведь к тому, что докторшу жалко. Если надо поддержать старика, заберите Его к себе. Мы за ним приглядим.

Машина свернула на бугристую дорогу к забоям и шла тихо, покачиваясь, как на волнах.

По бортам разрезов — ледЯная бахрома. Дрова, уложенные с вечера для оттайки породы, прогорели, и теперь горячие пески парили. Белое облако застыло над забоем. Парни выбирали талые пески и закладывали новые пожоги. Колосов расставлял проходнушки. Под вагонетными коробами уже горели костры. Лучи солнца ломались в застывших лужах. С сосулек стекали капли и, падая в тень, застывали, как сбегающий со свечей стеарин.

По тропинкам шли в забой лотошники, а по дороге двигались прямоугольники заключённых. Экскаваторный ковш, звеня цепями, со скрежетом врезался в грунт. ТЯжело тарахтела паровая лебёдка. Подошли машины с дровами. Прииск начинал трудовой день.

Конвоиры влезли на отвалы и, положив на колени винтовки, курили. Заключённые снимали бушлаты, звенели инструментами, разжигали костры. Какой-то худущий, подвижный человек сбросил с пояса верёвку, расстегнул бушлат и, подойдя к конвоиру, что-то спросил, показывая на отвал. Охранник согласно кивнул головой. Человек повернулся. Колосов узнал Каца.

— Исаак? Да как вы тут очутились?

Кац засуетился.

— Ай, Юрий Евгеньевич. Не спрашивайте. Жить вам миллион лет. Вы же знаете моё счастье? Опять сижу.

— Мне казалось, что вы давно освободились. А почему вы под конвоем? — спросил Колосов, глядя на Его совсем высохшую фигуру — сморщенное, как старая репа, лицо. — Сколько же вам Ещё осталось?

Губы Каца задёргались, но он заставил из себя выдавить что-то похожее на улыбку.

— Я потому и подконвойный, что должен был давно освободиться.

— Да как же это?

— И вы меня спрашиваете? — Он отвернулся и вытер рукавом бушлата глаза. — Да неужто приказ не знаете, всю пЯтьдесят восьмую до конца войны не освобождать, — он отмахнулся и затараторил — Э-э, кому нужны мои Язвы? Вы знаете, от Васи так ничего и нет. Вы видели такого вояку?

Кац Ещё что-то говорил, спрашивал. Он искренне радовался встрече. Конвоир погрозил Ему кулаком.

— Эй ты, фитиль, или иди куда просился, или становись и вкалывай!

— Иду, иду — встрепенулся Кац. — Вот Ещё беда. — И он побежал за отвал.

Кругом уже стучали ломами, кайлами, скрежетали скребки по трафаретам.

И вдруг всё заглушил стон и пронзительный крик:

— Ой, ой, ой! Ай, яй, яй!

В забое на дорожке валялся человек в сером бушлате и, катаясь, кричал.

Колосов забрался на борт разреза. Нет, никто человека не трогал. А тот продолжал завывать.

— А ну, разойдись! — поднялся охранник, вскидывая винтовку. Подошёл кто-то из горнадзора.

— Что случилось?

— Видно, мучается животом, — ответили из толпы.

— А не холера? Машину бы.

Откуда-то появился начальник участка. Человек всё орал. Начальник участка наклонился над ним.

— А ну подымись. Есть машина, отвезу…

Но человек живо вскочил и, улыбаясь, вытащил из-под бушлата огромный жёлтый булыжник.

— Видали все? — И он поднял камень над головой. — Это самородок! Я нашёл! Теперь-то могут все подтвердить!

Это был действительно огромный самородок. На него упал луч солнца. Вмятина, сделанная лопатой, а может быть ломом, заблестела Ярко, резко. Начальник участка взял самородок, прикинул вес.

— Таких Ещё на Колыме не находили. Не понимаю, чего ты орал, стонал, когда радоваться надо?

Кац, а это был он, засмеялся.

— А вы хотели, чтобы я принёс Его и показал? Кому? Босякам? Чтобы отобрали, да Ещё мне же и морду набили?

К обеду все знали, что поднятый самородок весит десять килограммов двести граммов. Вечером приехал Никишов. Он освободил Каца из лагеря, а самородок увёз в Магадан.

ГЛАВА 5

В порт Колосов так и не попал: пускали строго по пропускам, а времени до начала совещания оставалось мало, не успевал оформить. Начинался снегопад. Небо потемнело. Редкие пушинки тихо плыли в воздухе, не решаясь лечь на мягкую дорогу. Юрий повернул к главку.

С главным металлургом Смирновым он прошёл на второй этаж. Там кабинеты руководства. Ковровые дорожки, полированная мебель под красным бархатом, ковры. За столами военные. Разговаривают шёпотом, ходят на цыпочках, срываясь с места бросаются на звонки. От скрипа дверей вздрагивают. Дисциплинка, ничего но скажешь. Кабинет начальника главка — как зрительный зал приискового клуба. РЯды стульев. Письменный стол с длинной приставкой. На стенах портреты и утыканная флажками огромная карта.

Никишов сидит за столом. Рядом молодой военный коротко докладывает. Юрий тихо сел в уголок. Голос военного чёткий, вышколенный.

— Пишет инженер Крикунов. Два сотрудника производственного отдела постоянно нарушают трудовую дисциплину, опаздывают.

— Жалобщик, ишь ты, — прошептал комиссар. — Сотрудникам по выговору, а эту дрянь убрать. На Чукотку или на Индигирку, так, чтобы не воняло. Передашь в кадры!

— Есть.

Люди входят в кабинет и тихо рассаживаются.

Шумно открылась дверь второго кабинета. Показался Егоров, а с ним начальник промышленно-заводской инспекции и начальники отделов. Егоров весёлый, жизнерадостный. Идёт здоровается, громко смеётся, разговаривает.

— Так что ж, начнём? — Он с шумом отодвигает стул, садится. — Серьёзный у нас вопрос. Решили поговорить в присутствии Ивана Фёдоровича. Война. Обстановка на фронтах известна. Враг рвётся к нашей нефти. В Дальстрое создалась угроза с бензином и транспортом. Выход один — половину автомобильного парка переоборудовать на газогенераторы. Леса у нас хватит.

— Половину, — прикинул Юрий. — Это больше двух тысяч машин. Значит, придётся осваивать сложное автомобильное литьё, изготовлять газогенераторные установки, аккумуляторы и многое другое.

Егоров говорил о восстановлении тракторного парка и оборудовании Его бульдозерными отвалами. В горных работах бульдозеры произвели настоящую революцию. Но просто сказать, а как изготовить это землеройное оснащение на трактора.

Обсуждение проходило живо. Все понимали — надо. Но какими средствами?

— Недостающее оборудование будем осваивать на своих заводах, — продолжал Егоров. — Оротукан — тяжелые станки типа «ДИП-400». Сусуманские мастерские — фрезерные и «ДИП-200», ну а Спорнинская авторемонтная мастерская — для своих линий.

— А где брать железо для газогенераторных установок?

— Часть железа Есть. Придётся, конечно, резать бензобаки, цистерны и другие ёмкости.

Как оказалось, было подсчитано всё. Егоров отвечал на вопросы не задумываясь.

На стене гулко пробили часы. Слово попросил главный инженер Оротуканского завода (теперь мастерские стали заводом).

— Не совсем у нас ладится со сталью. Специалистов, знающих скрап-карбюраторный процесс, почти нет. Нашли инженера на прииске «Бурхала». Работает экономистом. Приглашали — отказался. Боится.

Никишов побагровел:

— Вызвать Его ко мне. Пойдёт. Пусть только попробует отказаться, десять лет дам! В забое сгною!

— А тут Ещё начальник Сусуманских мастерских Подшивалов засомневался, можно ли отремонтировать столько тракторов.

Никишов вскочил, подбежал к карте и так взмахнул рукой, что разлетелись по полу иголки с флажками.

— Он не может, а они могут? — колотил он рукой по карте. — Снять! Найдём настоящего директора!

Егоров спокойно возразил:

— Ты, Иван Фёдорович, не горячись. Подшивалов директор молодой, способный. Дело у него поставлено хорошо. Парень поторопился, но ведь правильно высказал свои сомнения. Мастерские, Если не помочь, не справятся с заданием. Мы уже подсчитали и поможем. Разве лучше, когда руководитель промолчит да поставит перед фактом, — Он улыбнулся. — И с инженером уладим, поедет он, Иван Фёдорович. В наших условиях сталь варить — не дрова рубить. Не каждый согласится, тем более после лагеря.

Никишов промолчал.

— Сергей Егорович, когда стекольный будет поставлять электролампы? — спросил директор второго завода.

— Всё с вакуумом возятся. Но, кажется, нашли специалиста.

— Опять какая-нибудь сволочь? — проворчал Никишов.

Егоров повёл плечом.

— Это как смотреть. К сожалению, крупные специалисты в чужие карманы не лазят.

Прозвенел сигнал перерыва. Егоров поднялся и предупредил, чтобы после обеда все собирались к нему, там и закончится совещание.

Теперь машины ходили колоннами. Автолампочку не найдёшь ни за какие деньги. Только передний грузовик шёл с горящими фарами, остальные с факелами, чтобы видеть задний борт впереди идущего.

На приисках в тепляках продолжалась промывка. В засыпанных снегом забоях жгли костры лотошники. Дорогу к Самсонову всё Ещё строили, но проезд уже был. Зарывшись в пахнущий бензином тулуп, Колосов дремал в кабине. Машины свернули на приисковую дорогу, тут уж не поспишь. Кучи земли, выбоины, канавы. Дорожники ведут подсыпку полотна, делают сточные трубы, мосты. По обочинам дороги костры с подвешенными над ними котелками, вокруг люди.

Над лесом выплыл месяц. Стало светлей, водители поехали быстрее. По обеим сторонам насыпи протянулся густой молодой лес. Но вот дорогу перебежала лиса, заметая хвостом следы, и притаилась. Видны только насторожённые ушки и два зелёных огонька. Водитель притормозил, вытащил из-за спинки сиденья ружьё и прицелился через опущенное стекло в дверке.

Раз!.. Два!.. Осечка. Лиса поглядывает, не шевелясь. В третий раз грохнул выстрел, лиса тявкнула по-собачьи и бросилась бежать. Видна только тень на снегу.

— Вот же сатана! А ведь промеж глаз целил, — оправдывался водитель.

Показался прииск и посёлок в густом лесу. Темно, только в одном доме светятся окна. У входа чернеет доска показателей с обвисшим флажком, значит, это и Есть приисковая контора. Под навесом крылечка два силуэта перемигиваются огоньками папирос. Машины свернули на склады. Юрий по тропинке пошёл на свет окон. В приёмной дежурный что-то записывал в книгу телефонограмм, поднял голову и показал глазами на скамейку.

Значит, начальник занят. Юрий сел. И верно, из кабинета слышны голоса, покашливание. Он придвинулся к двери, заглянул в щёлку. На скамейках у стен сидели люди в брезентовых куртках и Валерка за письменным столом с карандашом в руке. Перед ним раскрытый блокнот. Рядом военный, звание не разглядеть.

Самсонов изменился, похудел. Юрий услышал Его голос:

— Наше дело не рассуждать, а исполнять. Если представитель главка считает, что необходимо снять обслугу и послать на промывку, — эначит так надо. Увеличение намыва золота даже на сто граммов безусловно имеет большое значение.

— А послезавтра потеряем килограмм? — Едко вставил хриплый голос.

И вдруг Валерка, добряк Валерка, вскочил, да как ударит кулаком по столу.

— Прекратить разговоры. Ты что, считаешь, в главке одни дураки сидят? Приказано — и всё! — Он повернулся к военному и уже виновато закончил — Вы, товарищ подполковник, уезжайте спокойно. Всё будет, как вы нашли разумным распорядиться. Кровь из носу, но вы-дачу золота с сегодняшнего дня увеличим, даже Если потребуется загнать всех в забои. Спасибо за вашу помощь, советы, за всё. Машина на складе. Счастливо доехать. Не забывайте нас.

Ну не подхалим ли? Да он просто превратился в первейшую сволочь, обозлился Юрий.

Военный вышел. В приёмной он торопливо укутался в шарф, взял из шкафа чемодан и, как будто боясь, что Его вдруг могут задержать и о чем-то спросить, выскочил из конторы.

— Чего ты опять сунулся со своими разговорами? — напустился Валерка на горняка, предварительно насмеявшись;— Ему же наплевать, что будет с прииском. Раз приехал, то должен показать, что не напрасно. Сплавили — и хорошо. Что мы, не найдём этих несчастных граммов?

— Да ведь чепуху мелет, — возмутился горняк. — Сколько развелось гастролёров. Разве выдержишь?

— Продолжим о калориях, — перебил Его Самсонов. — Скоро начнётся забой оленей. Стада уже сгоняют. Ты, Иван, поедешь в совхоз «Челбанья», Ты, Костя, валяй на Талую. Ну а Иван Николаевич, как самый солидный, поближе — на Таскан. Если нам удастся раздобыть тысячу-полторы голов и ног, лагерь мы обеспечим. Ноги и головы в фактуры не включать. Их Якуты всё равно выбрасывают, да я уже договорился. А сколько нам нужно будет, спросите на участках. На резерв потом добавим.

Затем, уже обращаясь к кому-то конкретно, продолжил, показывая на карту.

— Смотри, новая дорога на Хандыгу. До Куранах-Салы доберёшься на машинах дорожников. Здесь распадок. Перевалишь через невысокую седловину и попадёшь в долину. А вот и озеро, — разъяснял он, водя по карте пальцем. — Юрта будет ниже, там найдёшь Винокурова. Рыбы тьма. Вывезешь на дорожную командировку. Лошадей даст начальник дистанции. Машину пришлём через двадцать дней.

— Так я, пожалуй, начну собираться? — спросил мужчина.

— Да-да. — Валерка вновь обратился ко всем присутствующим — Ну а с золотом всё Ясно?

— Да что вы, Валерий Григорьевич, сумлеваетесь? Младенцы мы, что ли?

— Ну, хорошо.

Люди поднимались, закуривали. Колосов открыл дверь и вошёл.

— Брат Юрка? Какими судьбами? — вскочил Самсонов.

— Валерка! Злодей! Ведь столько лет! — Они обнялись. Горняки поспешили уйти.

— Ну, брат Юрка, и здоров же ты стал! Сатана! Чёрт полосатый! — тормошил Его Самсонов. — Ну а я, как видишь, в начальство затесался. Государственный план выполняю. Теперь я власть имущий, и ты со мной не шути, — добродушно смеялся он, приплясывая вокруг Колосова и потирая руки.

— А ты и верно тут сила. Я слышал, как ты крутил мозги этому подполковнику. Поначалу разозлился на тебя. Ну, думаю, охамел, да Ещё и в подхалимаж впал. Потом понял.

— Эх, брат Юрка! Я человек тёмный, потому и балансирую.

— Попадёшься, выгонят враз, — засмеялся Юрий.

— Выгоняют и не таких, как я! — задумчиво ответил Самсонов. — Ладно, пойдём. — Он подхватил Колосова под руку.

Стояла глубокая ночь. Посёлок затихал. Где-то тявкнула собака. Из леса Ещё доносился шум машин. Месяц спрятался за сопку и выглядывал только одним рожком. Лес тонул в набегающей темноте.

Валерка жил в отгороженной части барака. Две маленькие комнатки и кухня. Чисто, на окнах занавески. Кровать заправлена по-армейски.

— Ого-оо? Как у семейного. Ты здорово выправился, — засмеялся Юрий.

Самсонов снял шубу и повесил за занавеску в углу. Сбросил валенки и надел тапочки.

— Что делать, научился, старый холостяк. По совести, меня такая чистота гнетёт, но как бы я Её требовал от других, Если у самого Ералаш? Раздевайся и будем ужинать. Сегодня, кстати, перекличка.

— Перекличка? — переспросил Юрий. — Так ведь по приказу на них обязаны присутствовать и горные мастера. Дождались бы уже, зачем отпустил.

— А мы из квартиры, — загадочно усмехнулся Самсонов.

— У тебя соберутся?

— Если каждый день всех держать до утра, то когда работать? В управлении-то всегда выспятся. — Валерка раскрыл шкафчик, вынул консервы, хлеб, спирт. — Пока стол готовим — отбрехаемся, а потом отпразднуем встречу. Открывай! — Он бросил на стол консервный нож и вынул скатерть. — Для торжественности.

В кухню вошёл старик с ведром воды и охапкой дров.

— Вам, Валерий Григорьевич, больше ничего не нужно?

— Нет, спасибо, идите. — Самсонов перенёс на стол телефон и включил репродуктор.

От печки шло тепло. У открытой форточки тихо колыхалась занавеска. В комнату заглядывал кусочек неба с одинокой звёздочкой. Чувство покоя и благодатного уюта охватило Юрия.

— Внимание! Внимание! Идёт настройка! Как вы меня слышите? — Самсонов поднял трубку.

— Перекличку Чай-Урьинского управления начинаю. Нас слушает начальник Дальстроя! — раздался голос Агаева. — Прииск Чкалова, товарищ Муляр?

— На проводе!

— «Комсомолец»?

— Слушаем!

Прииски вызывались в большинстве своём по фамилии начальника. Самсонов откликнулся довольно бодро.

— До конца года остались считанные дни! Сегодня план управления и Дальстроя в целом не выполнен!

— Ну, это можно не слушать. До нас Ещё не скоро. Первыми перепадает приискам долины. — Самсонов положил трубку на стол и принёс графин брусничной воды. — Пей! Кислятину надо запивать кислятиной! — покосился он на репродуктор, а там уже Агаев разносил «Большевик».

— Не позволю! План должен быть! Немедленно поднять бригады, а Если нужно, так весь прииск и — в забои, в тепляки.

— Андрей Михайлович, да ведь на прииске у меня в основном вольнонаёмные.

— Слушайте, товарищ Но-ви-ков! Вы это бросьте! Я заставлю вас!

— Меня-то чего заставлять. А вот бригады? Они только вернулись с работы. — В голосе Новикова звучало раздражение.

— Вызовите взвод охраны! Пойдут! Вы поняли меня? Предупреждаю, Если к четырём утра не будет перекрыта задолженность дня, сниму с работы. Забойщиком пошлю!

— Ну, сегодня «Большевик», конечно, припишет, а как завтра? — усмехнулся Валерка. — Какая глупость. Разве за четыре часа, да зимой, да в ночь, что-нибудь сделаешь, хоть выставляй весь прииск. А потом за очковтирательство под трибунал.

— Непомнящий? У тебя все присутствуют на перекличке? — спрашивал Агаев уже начальника прииска «Фролыч».

— Все-все. Выходим, Андрей Михайлович, всем составом в тепляки! — Отрапортовал Непомнящий, не тратя зря времени.

— Предупреждаю! Всем, не выполнившим за ночь задание, в четыре утра быть у микрофонов!

— Есть! Есть! Слышим! — доносятся голоса.

— Опять бедолагам всю ночь дежурить, — посочувствовал Валерка и тут же схватил трубку. Агаев выкрикнул Его фамилию.

— Все мы тут, Андрей Михайлович. Вот только не прибыл свЯзной с третьего участка, а связь нарушена, — не моргнув глазом, ответил Самсонов.

— Как с планом? Как с золотом, спрашиваю.

— С государственным? Тут у нас, как всегда, порядок. А вот до вашего, оперативного, четыреста граммов не дотянули и опять за счёт третьего участка. Предположительно, конечно. Предположительно, говорю, взяли, по последним дням намыва, — отвечает Самсонов страдальческим голосом.

— Извольте выставить бригаду с центрального посёлка и перекрыть задолженность! Вы поняли? — Голос Агаева гневно вибрирует.

— Значит, завалить работу завтрашнего дня на основном участке?

Самсонов пускается в умелую словесную перепалку. Он не отказывается, нет. Он только просит, и просит тактично. Но в самой Его просьбе звучит осуждение абсурдности переклички и ночных выводов бригад. Говорит он спокойно, уважительно.

Агаев сердится, но не ругает Его, как других.

— Андрей Михайлович, одну минуточку! Я посоветуюсь со своими помощниками! — Самсонов прикрыл рукой микрофон, — Теперь ты понимаешь, что от великого до смешного — один шаг? — шепнул он Юрию и снова в трубку — Посовещались мы тут. Раз надо, значит надо. Четыреста граммов не набрать, а двести пЯтьдесят обещаю твёрдо.

— Ладно, давай двести пятьдесят, — подобрел Агаев. — Если можно с уверенностью дописать в сводку, отдыхай. Ты меня и верно ни разу не обманывал.

— Андрей Михайлович, говорю — значит гарантировано, пишите. — Валерка бросил трубку. — Чёрт знает что! Вынужденное враньё! Хорошо, что у меня Есть чем отмазаться, я стреляный воробей, кое-что на этот случай припас…

— Но ведь это жульничество, Валерка.

— А ты думаешь, мне не стыдно? Считаешь, что я в восторге от такого фиглярства? Но задумайся, что было бы с приисками, Если бы слепо исполнялись все приказы и директивы сверху? Теперь времена сплошных гроз, вот и приходится то амортизировать, то служить громоотводом! Одни приписывают, ну а я взял за правило — держать резерв и торговаться, как барыга. Да Ещё этот дурацкий порядок: не выполнишь план — ругают. Перевыполнишь — тебе «привесок», и снова ругают. Пусть меня судит бог, а бог — это время.

— Мог бы просто уйти, ты же химик.

— Эх, Юрка, да разве я о себе? — Самсонов вздохнул и прислонился к стене.

— Ладно, садись, лучше выпьем. — Юрий разлил спирт и придвинул стакан Самсонову.

Валерий взял стакан и поднял над головой.

— Давай выпьем за… — Он, запнувшись, посмотрел на Колосова. — Давай выпьем за всемогущее время.

Юрий понял, что он хотел предложить тост за Женю, но, зная, что от неё нет никаких известий, решил не напоминать о больном.

И снова в путь. По дороге Колосов задержался на прииске «Комсомолец» у Сараева. Надо было согласовать график зимних ремонтов. Просидели допоздна. Наконец всё обговорили, сверили.

— Если согласен, подписывай.

Сараев подумал немного и повернулся к механику прииска.

— Как ты находишь? Справимся?

— Там уже стоит моя подпись. Трудно будет, но ведь такое время.

В коридорчике кто-то колотил ногами о стенку, стряхивая с валенок снег. Все повернулись к двери. Кто мог прийти в такое позднее время? Рывком открылась дверь, и вошла краснощёкая смуглая женщина лет двадцати восьми. Распахнув шубу, наклонилась над печкой.

— Пурга начинается. — Она подняла на Сараева большие чёрные глаза. — Вы скоро, Григорий Матвеевич? Одна боюсь, проводили бы.

Сараев засмеялся:

— Не могу, Шурочка. У меня жена, дети. Боюсь, что дома старуха угостит вместо ужина кочергой. Вы уж кого-нибудь похрабрей. Колосова, что ли. Он один, жена в Ленинграде. А лучше позвоните мужу, — придвинул он телефон.

— Мой телок давно спит. Ах, мужики-мужики! Я бы на вашем месте не растерялась, — она сладко потянулась. — Нет в вас ни рыцарства, ни удали.

— Да ведь муж твой наган носит. Пальнёт из ревности, а жить мне Ещё не надоело, — шутливо, в тон Ей, возразил Сараев и уже серьёзно спросил — Нет, верно, Александра Захаровна, почему вас не встречает муж?

— Доспится он, что я подцеплю себе посолидней — комиссара. Схватится, да будет поздно, — засмеялась она.

— Так сразу и комиссара?

— А что? Чем я не баба? Всё на месте. Это вы здесь все такие работяги, что не обращаете внимания.

Она сняла валенок и протянула ногу к печке.

— Ну, Если не удастся соблазнить главного комиссара, так и быть, согласна на любого помощника.

— Вы, Шурочка, идите, мы тут Ещё долго, Кланяйтесь своему мужу. Я бы, например, вас одну не пускал, — улыбнулся Сараев. — С такой темпераментной женщиной и верно опасно оказаться один на один.

— Темпераментная? Как же вы об этом узнали?.. Нет, Григорий Матвеевич, вам так и не понять, что такое настоящая женщина, — Она бросила взгляд на Юрия. — Может быть, вы, молодой человек, окажетесь более любезным?

— К сожалению, у меня машина, спешу, — холодно ответил Юрий.

— Не хотится, как хотится, и без вас могу пройтиться, — пропела она и застегнула шубу, — Ну, тогда до свидания, синьоры. Нет среди вас мужчин. Извините, Если что наболтала лишнего! — Она с шумом хлопнула дверью и, что-то напевая, сбежала с крылечка.

— Что за мадам? — спросил Колосов.

— А ты разве не знаешь Мидасову? Это наш начальник третьего прибора, бедовая бабёнка. Муж в охране и, видно, давно отступился. — Сараев снова склонился над графиком.

ГЛАВА 6

Дневная смена ушла, рабочие-заливщики сидели у ковша, курили. Пламя форсунки лизало глиняную обмазку и, поднимаясь, чадило под перекрытием. Шайхула железным крючком очистил формы, распорЯдился о порядке заливки деталей и пошёл в конторку. Передавали подробности капитуляции армии Паулюса. Шайхула послушал и, вынув из кармана несколько розовых тридцаток, положил на журнал. Подумав, достал из железного Ящика в углу комнаты небольшую пачку денег и, сложив вместе, пересчитал.

— Мало, — он почесал затылок и взглянул на часы. Было четверть девятого.

Неслышно вошла староста Левченко.

— Ого-о! Шайхула, да вы богатый человек? — разостлав газету, она села на скамейку. — Саша Ещё не приходил?

— Должен быть. А ты чего опять пришла?.. А, понял. Копчёный приехал с «Гранитного»! Значит, твой телёнок снова на выпасах, и ты умудряешься Его доить?

— Ну, зачем же так грубо? — вздохнула Левченко. — Дорогой мой, каждый живёт, как умеет. Скоро освобождаться…

— Куда ты капиталы девать будешь? Небось, развернулась вовсю? Слушай, а почему тебя девки «мадам» прозвали, а? — спросил Шайхула.

— Неумно шутишь, милый! Какие у меня деньги? Вот присылает муж, на то и живу. — Алла Васильевна досадливо хрустнула пальцами.

— Ладно, сколько с меня возьмёшь, чтобы не поднимать шухер, Если я проберусь в лагерь к девкам? — перебил он, похлопывая пачкой денег.

— Собственно, зачем тебе в лагерь? Разве мало женщин в цехе?

— В лагерь хочу. Обмануть охрану хочу. К тебе в гости приду.

— Я только староста, и не больше.

— Брось, Алка! Ты всем вертишь. Начальник тебе доверяет. Старшая надзирательница — тёмная ночь и набитая дура. Одних девок ты подмяла, других купила. Маринка одна тебя не признаёт. Да ты и Её сломаешь. Так что приду. Понятно?

Вошёл Копчёный.

— Уже ждёшь? — глянул он насмешливо на Левченко и полез в карман. — Вот, получи. — Он выбросил на стол несколько пачек денег, сел. — Твой живёт как бог, Если снова не влипнет. Только на Его месте не давал бы тебе ни гроша. Ну какая ты жена? Шкура ты!

Алла Васильевна болезненно сморщилась. В лагере она держала себя высокомерно. Но это были старые друзья, она им многое прощала.

— Какие же вы грубияны! Тьфу. Как будто сговорились. Надо уважать женщину, а потом я же не ворую. — Она раскрыла пачку и послюнявила пальцы.

— Можешь не считать. Уж Если не взял всё, то на бумажки не размениваюсь, — сказал Копчёный, доставая папиросы. — А на этих деньгах грязи больше, чем на ворованных.

— Ну-ну, не сердись, Сашенька, — засмеялась Левченко и встала. — Я всегда сумею отблагодарить. — И ушла, игриво покачивая бедрами.

Парни переглянулись, а когда Её шаги стихли, Копчёный метнул окурок в старый поршень, приспособленный под урну, и спросил:

— Как идёт дело?

— Скоро конец. Да вот с деньгами!.. — Шайхула взял деньги и бросил в шкаф. — А Если больше не найдём, тогда что? Может, Ей напрасно отдал? А?

Копчёный усмехнулся.

— Так нельзя. Дипломат хоть и стерва, но свой парень. Сколько там? Нам много надо! Если уж брать, так брать всё. Ты забрасывал удочку старосте?

— Ага. Но у себя ли она прячет?

— Да, сегодня Ещё раз девки проследят. Ну а тебе останется только забрать. У такой не жалко. Ты знаешь, собирали посылки фронтовикам, копейки не отвалила. Шум она не подымет, побоится, но надо умно.

Тик-так! Тик-так! — назойливо отстукивает будильник, напоминая об одиночестве. Юрий укутался с головой, закрыл глаза. Мысли, как колёсики часов, бегут навстречу друг другу. Женя так и не даёт о себе знать. Всё это время тоска и беспокойство о ней и сыне не давали Ему покоя. Спутались мысли, и вот он уже строит дом, а рядом Женя. Она в вязаной шерстяной кофточке. Вадик сидит на чемодане и болтает ногой.

— Женечка, пойдём, я тебя в комнату отведу. Там неуютно, но подождать можно.

— Нет-нет, Юрочка, подожду тут. Мне просто приятно смотреть, какой ты ловкий, сильный.

И он хватает тяжелые брёвна, не чувствуя их веса! Теперь с ним снова Женя — и всё нипочём. Последнее бревно. Он устал, Женя стоит рядом — ждёт. Вот Ещё немного вверх. Последнее усилие. Назойливо звенит комар над ухом. И вдруг Юрий чувствует, как силы оставляют Его, а бревно давит, давит…

Тяжело, с трудом он проснулся. Подушка на полу, голова на валике дивана, а на столе отчаянно заливается телефон. Среди ночи Валерка радостно проорал в трубку, что блокада Ленинграда прорвана.

Юрий так и не уснул до утра. Как только прокричал поселковый гудок, он побежал на почту, послал несколько телеграфных запросов и пошёл в управление.

— Это всё заполни, — начальник отдела кадров выложил на стол стопу разных анкет, — и станешь офицером.

— Офицером? Да какой из меня офицер?

— Такой же, как и все. Иван Фёдорович распорядился подготовить документы/ на присвоение воинских званий всем руководящим работникам Дальстроя. Это, брат, большое доверие и забота генерала.

— Конечно, забота, — насмешливо подхватил Юрий. — Выгонит он меня сегодня — пойду на участок механиком, а буду офицером — надзирателем в лагерь загонит. Нет, спасибо, меня это не прельщает.

— Ты не чуди. Бесплатное обмундирование. За одни звёздочки больше тысячи рублей в месяц. Ну там всякие льготы, выслуга, как фронтовику.

— Нет, мне тогда совестно будет с фронтовиками встречаться, а денег хватает. Ничего я заполнять не буду, — отказался Юрий и ушёл, вспоминая недавно слышанный разговор начальника управления с футболистами, собранными с приисков.

Худые, измождённые работой парни робко облепили диван. Агаев расхаживал по кабинету так, что стонали половицы.

— Прославьте управление на футбольном поле, — говорил он. — Сегодня отправитесь на две недели в дом отдыха. Там потренируетесь и поедете по центральным посёлкам трассы. Распоряжусь кормить вас от пуза. Поняли? Но имейте в виду, за вашей игрой лично следить буду. За каждый забитый мяч — поросёнок. За победу — свинью прикажу зарезать. Но Если проиграете!.. — Он поднял кулак и устрашающе пригрозил.

— На то и соревнование, всякое может приключиться, — растерянно заметил высокий парень, видно, капитан.

— Каждое выступление — только победа. Что, думаете, я вас за так кормить буду? Попробуйте только проиграть — так всей командой прямо в забой и до следующей весны. И в посёлок заехать не разрешу. Вот так голышом, в трусах, и закатаю.

У чуркоразделочного завода стояло десяток машин. Газогенераторные заправляли бункера и брали в запас. Бензиновые набирали чурки для печек. Дорожники открыли проезд до Алдана и связали Колыму зимником с Якутской трассой. Управление формировало первую колонну на Якутск.

У проходной Юрий встретил Копчёного, тот шептался с Шайхулой.

— Ты чего не работаешь? — спросил Юрий Копчёного.

— Машину поставил в ремонт. Сто двадцать тысяч накрутил, не тянет. Колечки сменю. С автобазой договорился, буду сам помогать. Если понадоблюсь, скажите Шайхуле, он знает, где стою, позовёт.

— Ну, Если надо, ремонтируй, — согласился Юрий.

Копчёный дошёл до калитки, остановился, как бы собираясь что-то сказать, но раздумал и быстро вошёл в проходную.

В конце смены к Колосову зашёл Шайхула. Правая рука Его была замотана полотенцем.

— Обжёг чугуном, засорил и воспалилась, — пояснил он, поглаживая руку. — Дойду до стационара. Если завтра не вернусь, не беспокойтесь. В цехе порядок. — Он потоптался, помял под полотенцем кисть руки. — Может, задержусь, тогда зовите немца Габерла. Он всё знает.

— Позвонить Нине Ивановне? — потянулся к телефону Юрий.

— Зачем? Старая знакомая, крестником Ей прихожусь! Так что в случае задержки пусть нарядчик позвонит в лагерь. Направление брать не буду, у меня пропуск круглосуточный.

Шайхула забросил за плечо узелок. Колосов прошёл с ним вместе до склада, и тот лениво побрёл по тропинке к Берелёху. Дорога в стационар проходила по льду речки.

На складе грузили машину. «А ведь управились», — подумал Юрий. Сначала казалось невозможным освоить и изготовить столько деталей. Осилили. Газогенераторы бегают по трассе, покачивая бакенбардами бункеров.

Грузчики закрыли борта и ушли в конторку склада. Лаврова связывала фильтры грубой очистки и укладывала их в ряды на стеллажах. Водитель высыпал в бункер мешок чурок, захлопнул крышку, спрыгнув, с хохотом обнял девушку. И вдруг отпрянул, схватившись обеими руками за лицо.

— С ума спятила, дура!

— Умный, так не лезь! Я тебе не курица!

Парень стоял у стойки навеса и вытирал лицо подкладкой шапки.

— Эх ты, телок-сосунок! Да куда тебе? Под носом сначала вытри!

— Телок, говоришь? Сосунок, значит? — с обидой пробубнил парень. — Поглядим! — стремительным рывком он бросился к девушке. Мелькнули тени на стеллажах, и за Ящиками началась борьба.

О Марине рассказывали как об отчаянной сорвиголове. Не задумываясь, она пускала в ход всё, что попадало под руку. Говорили, что она избила охранника, когда лагерь выводили на заготовку Ягод. Запустила чайником в старосту и только чудом не обварила. Она постоянно ночевала в карцере. Лагерницы Её побаивались.

— Что, получил? Приласкался? — услышал Колосов голос Лавровой и беззлобный смех.

— Кобыла, потаскуха лагерная! Тварь!

— Да ты Ещё и так? Так на тебе! На! — в голосе Марины звучал гнев.

Из-за Ящиков, пригибаясь до земли, выскочил водитель. Одной рукой он закрывал голову, а другой — лицо. За ним бежала Лаврова и била Его железным прутом…

— Лаврова, прекратите! — крикнул Юрий, так как вышло, что заступаться надо за парня. — Дикость, варварство! — ругал он Марину.

Она остановилась.

— А меня кто жалеет? Лагерная девка, значит, каждому всё позволено.

Парень уже сидел в кабине. Щека в крови, лоб разбит, глаз затёк.

— Комедь! — ворчал он, и нельзя было понять, сердится или удивляется.

Лаврова подошла и сунула Ему шапку.

— Возьми! Поросёнок ты, поросёнок!

В открытую дверь конторки выглянуло хмурое лицо грузчика.

— Эй, девка! Иди проверь накладные. Погрузку закончили. А то вдруг чего не хватит, опять устроишь скандал.

Марина поправила лохматую шапку на голове и убежала в конторку.

В дверь настойчиво стучали. За окном простуженно завывала пурга. Её порывы, казалось, проникали сквозь стены. Батарея слегка парила.

— Брат Юрка! Ты верно считаешь, что мне тут весело? Чёрта с два! Не откроешь, я могу и плечом! — послышался скрип замка, треск досок, и дверь зашевелилась.

— Валерка! — Юрий вскочил, сбросил крючок и снова забрался под одеяло.

С тех пор как он переехал в эту комнату, у него Ежедневно ночевали командированные. Колосов был рад гостю, но подниматься из тёплой постели и голыми ногами шлёпать по холодному полу, бр… Потому он без энтузиазма отнёсся к позднему стуку.

Валерка ввалился в тулупе, с узлом на плече, белый, как мельник. Он сразу нащупал выключатель, зажёг свет и бросил мешок в угол.

— Ну ты, брат, как и прежде, здоров поспать. Я уже нет, сдаю. Как-никак четвёртый десяток, — говорил он, отряхивая снег. Большой, крепкий, он внёс с собой свежесть зимы, аромат смолы и Ещё беспокойство, которое тщетно пытался скрыть. — Полчаса тарабанил. Боялся, что подниму весь дом. Решил тихонько выдавить все твои запоры.

Юрий уловил несвойственную Валерке суетливость. Он вскочил, содрал с Самсонова тулуп и волнуясь спросил:

— У тебя что-нибудь неладно?

— Если тебя после ста километров дороги продержат полчаса в холодном коридоре, то ты вряд ли будешь веселиться. Всё у меня ладно. — Валерка полез в мешок и стал вытаскивать свёртки. — Я тут кое-что тебе притащил. Один ты теперь, отощал наверняка. Вот немного оленинки. А здесь рыбка: окунёк, щука, хариус, — все это с Куранах-Салы. Ну а это пирог из окуней по-уральски. Ты Ещё на Среднекане частенько вспоминал сие Яство. Так что персонально для тебя с лучком, конечно, сухим, лавровым листиком и прочими приправами.

Юрий схватил Самсонова за плечи и повернул к себе.

— Брось мудрить! Говори, что у тебя? Меня не проведёшь.

Валерка сощурился и долго глядел на лампочку.

— Вот, предлагают поехать на Индигирку начальником нового прииска. А Ещё хочется поработать на рудных месторождениях, ну на вольфраме или в крайнем случае — на олове. Вон сколько рудников открывают.

— Тогда валяй на никель, — усмехнулся Юрий, успокоившись. — Уж Если Ехать, то на Чукотку или Индигирку. Не будь у меня семьи…

— Эх, Юрка, Юрка! — вздохнул Самсонов и опасливо обнял Его за шею, жарко дыша в лицо. — Война многим принесла тяжёлое горе. — Он снова вздохнул, неумело прижимая голову Колосова. — Старики погибли у меня в Ленинграде. Умерли от голода. Намучились в холодной квартире, распухли…

Юрий отшатнулся. Он знал, что родители Валерки жили где-то на Волге, под Саратовым. А тот, глядя в угол, описывал всю трагичность осады, все мучения, выпавшие на долю ленинградцев, стараясь доказать, что умереть от пули или бомбы — не только счастливая смерть, но и честь.

— Зачем ты всё это плетёшь? Знаешь что-нибудь, выкладывай. Что ты всё ходишь вокруг да около.

Валерка положил на стол смятую телеграмму. Юрий почувствовал, как замерло сердце. Он схватил телеграмму, но пальцы не слушались, с усилием развернул бланк и прочитал:

«Лежал госпитале снова передовую тчк Заходил квартиру Жени тчк Дом разрушен прямым попаданием погибли все тчк Сообщи осторожно Юрию Краевский».

— Я понимаю, брат Юрка, как худо тебе. Хотел подготовить, да видишь — не получилось. — Самсонов замолчал, сел за стол и уткнулся лицом в ладони.

Юрий погасил свет, сел рядом с Валеркой. Он плохо понимал, что произошло. Вадик? Женя? Как же так? Значит, Женя никогда не приедет…

Они молча просидели с Валеркой до рассвета.

— Где тут анализы, що звонили? — робко спросила Миленко, входя в химическую лабораторию мастерских. И сразу растерялась от холодного блеска колб, бутылей, трубок на столах и полках.

Никто не ответил. В аналитическом отделении был полумрак. Сквозь щель под дверью с табличкой «Весовая» пробивался свет. Миленко сделала несколько осторожных шагов и, услышав за дверью мужской голос, остановилась.

— Нет на приисках резцов по металлу. Скажи девкам, может, притащат, не своё ведь. Заплачу хорошо. Да-а, говорят, у вас буровые головки армируют алмазными бортами, вот бы хотя одну.

— Да что вы, дорогой мой, откуда? — Это голос Левченко.

— Достаньте мне шерстяную кофточку, да я вам всю Маринкину инструментальную кладовую переверну, — вмешался другой женский голос.

Миленко узнала ночную дежурную лаборатории Челканову. В лагере Её звали просто Чёлка. Это была беловолосая, молодая женщина из воровок.

— Ну ладно, докалякаемся с блондиночкой, — проговорил мужчина. — А по части… — Он хмыкнул, — Нам всё равно, Аллочка, хлеб или пироги. Давай лучше пироги.

— Ох эти мне мужчины, — игриво перебила Его староста. — Нелегко найти жемчужную раковину в такой луже. Разве из уважения к вам. Должна прийти одна, познакомлю. О, это настоящее воплощение Украины — и чёрная бровь, и свежесть садов. Чёлка работает в ночь постоянно. А остальные… Ну да вы, горняки, народ неотразимый.

Миленко растерялась. Повернулась бежать и в спешке задела какую-то тумбочку. Та упала, детали со звоном рассыпались по полу.

— А, это ты, Миленко? — распахнула дверь Левченко. — Ну, заходи, заходи! — Она быстро подошла к девушке, обняла за плечи и ввела в весовую.

Здесь сидело двое мужчин и Чёлка. Возле аналитических весов стояла бутылка с вином, мензурки, открытая банка американской колбасы, нарезанная ломтиками ветчина. Молодой парень сидел на высоком стуле и поправлял воротник вышитой украинской рубашки. Второй, уже в годах, что-то шептал Чёлке, поглаживая Её белые как лён волосы.

От женихов не было отбоя. Под разными предлогами они приезжали за сотни километров, привозили подарки и начинали ухаживать-опекать. Но приезжали преимущественно люди с уголовным прошлым, бесцеремонные и нахальные. Миленко это знала и потому испуганно жалась к стене.

— Мени треба анализы, — пролепетала она, стыдливо закрывая рот уголком платка.

Парень разлил по мензуркам вино и оглядел девушку оценивающим взглядом.

— Не будь деревней, дорогуша, садись. — Левченко придвинула стул и зашептала Ей в самое ухо: — Этот красивый молодой человек давно ищет возможности познакомиться с тобой. Да не красней, ты, Ей-богу, не институтка…

— Зовсим не можно…

— Ты в лагере, милая, без поддержки пропадёшь. А то подвернётся какой-нибудь прохвост.

Парень расставил мензурки. Левченко выпила и смотрела выжидательно. Миленко смутилась. Пить страшно, и отказаться опасно. Староста уговаривала. В это время в дверях появилась Лаврова. Лицо Её казалось спокойным, но глаза сухо блестели. Чёлка залпом выпила и, поперхнувшись, закрыла руками лицо. Мужчины смутились. Левченко радостно заулыбалась и подбежала к Марине.

— Мариночка, как хорошо. Пройди, садись. Как кстати, как кстати. Нам давно время поладить. Чего делить-то? Да и один в поле не воин, ни тылов, ни дружеской поддержки. — Она обернулась и представила: — Познакомьтесь, это Марина — гроза и гордость лагеря.

Пожилой мужчина быстро наполнил мензурку и подошёл к Марине.

— Выпей, — принялась уговаривать Левченко. — Найдём тебе жениха, сразу утихомиришься и спасибо скажешь.

— Уж не этого ли губошлёпа в женихи мне определила? — спросила Марина, бесцеремонно оглядывая парня. — Женишок, значит? Та-аак?..

— Ну, Мариночка! Пожалуй, ты напрасно? — забегали глаза у Аллы Васильевны.

— А может быть, этого? — не обращая внимания на Левченко, продолжала Марина, насмешливо глядя на пожилого. Тот растерянно стоял с мензуркой и нелепо притоптывал. — А ты, дедушка, выше ножку, выше. Будет совсем мило. Да брюхо подбери, потеряешь! — Она жёлчно захохотала. — Мухи вы зелёные. Паразиты!

— Ну-ну, ты полегче на поворотах! — вздрогнул пожилой и, покосившись на окно, поставил мензурку. — Не забывайся! А не то знаешь…

— Марш отсюда, червЯки! И дорогу забудьте! — Марина схватила за руку Миленко и угрожающе блеснула глазами. — Ты, староста, эту девчонку забудь. А со мной не играй, я сама умею купить и продать. — Не выпуская руки девушки, она вышла.

Молодой парень заторопился.

— Чёрт вас тут разберёт. Ещё вляпаешься. Психопатки какие-то. Ну я пошёл. Если что будет, скажете кому надо. — Воровато оглядевшись, он быстро побежал к проходной.

Левченко подошла к окну, прислушалась.

— Ты чего расстилалась перед Маринкой — как дурёха, — накинулась на нее Чёлка. — Ей давно, стерве, мину подложить надо. Кубышка твоя не без Её рук уплыла. Шайхула не только у тебя крутился. — Она подскочила к старосте и схватила Её за руку. — Молчишь? Да и верно, кому пожалуешься?

— Ничего больше не хочу, устала. Всё, что ни делаю, — прахом! Потеряна жизнь. — Левченко вздохнула. — Сегодня староста, а завтра?

— А ты сегодня живи. Урвала — твоё, — сочувственно проговорила Чёлка. — Да уж ладно, ты только не мешай. Я что-нибудь придумаю сама.

Больше десяти дней тянулась командировка Самсонова. С транспортом оказалось куда сложней, чем он думал, а надо было завозить груз на отдалённые участки. Дальстрой передал часть машин Чукотке. Открывались новые предприятия ниже Среднекана, и теперь по зимней дороге туда везли оборудование для рудников. Появились прииски на Индигирке — и протяжённость основной трассы перевалила за тысячу километров.

Пришлось Ехать в Берелёх к начальнику автобазы и договариваться о цистернах под горючее. На обратном пути он заехал в Нексикан к Колосову. Смеркалось. За заводским забором теснились крыши цехов. Вахтёр пропустил Валерия в производственную зону. Там он увидел толпу женщин. Они окружили девушку в телогрейке.

— Зараза! Воровка! Тварь!

К девушке протолкалась молодая женщина с выбившимися из-под платка льняными волосами. Заглушая других, она пронзительно закричала:

— Попалась, паскуда! У своих воровать? Весь цех без выработки решила оставить? Хватит, повыкобенивалась!

Девушка покорно сложила на груди руки. На Её лице застыла растерянная улыбка. Только круто изломанные резкие брови вздрагивали и странно блестели глаза.

Самсонов подошёл ближе.

— Да мы тебя сначала сами распишем, а потом в цех потащим, — визжала беловолосая. — Вот я тебя за всех! — она рванула из-под полы обрезок металлической трубы.

Девушка словно очнулась.

— Ну украла, скажем, а что? Значит, бить собираешься? Да ведь ты, шавка, и ударить побоишься, разве поцарапаешь! А я вот нет! — рывком она выхватила у блондинки трубу и ринулась на женщин. Те с визгом бросились по сторонам, освобождая Ей дорогу.

Девушка спокойно отошла на несколько шагов и швырнула трубу в снег. Блондинка не успокоилась. Подняв с земли кусок железа, она, крадучись, бросилась за девушкой.

Не отдавая себе отчёта, Самсонов схватил беловолосую за руку.

— А ведь подленько, сестричка! Эта малышка куда храбрее вас, — проговорил он взволнованно.

Девушка, остановившись, оглянулась.

— Ещё один рыцарь, да какой могучий. Только напрасно ввязываешься, миленький. Тут девки такие, что не моргнув оторвут всё. — И скрылась за дверью цеха.

Самсонов чувствовал, как пылает Его лицо. На черта он влез в эту кашу? Хулиганка, и Ещё воровка. Он ругал себя. Но девушка произвела на него сильное впечатление. Раздумывая, побрёл Самсонов в контору мастерских.

Нашёл он Колосова удручённым и расстроенным. При свете настольной лампы лицо Его казалось совсем бледным. Юра вяло поздоровался.

— Одна беда за другой, — заговорил он, помогая Самсонову снять шубу. — Пропали два человека — Шайхула и Копчёный. Да ты их, наверное, помнишь по Югу?

— Убежали?

— Нет. Бежать не имело смысла, тем более зимой. У одного осталось восемь, у второго год. Оперотдел провёл расследование и решил, что парни погибли. А под снегом разве найдёшь. Жаль ребят, давно знаю.

Самсонов прошёл и сел. Пружины дивана застонали. Юрий Ещё что-то рассказывал о пропавших парнях, но Валерий не слушал, он всё думал о лихой девушке.

Во дворе мастерских вспыхнули наружные фонари. Тени от столбов тусклыми дорожками легли на снег. Самсонов закурил и рассказал о происшествии на дворе, свидетелем которого невольно оказался.

— Это Лаврова, — сразу догадался Юрий. — Странная особа. Посмотришь в глаза — воплощение всего чистого. А рот раскроет — и стены краснеют.

— Да, да-а… — задумчиво протянул Валерка.

— Чего только про неё не говорят: и венеричка, и психопатка, и бандитка, и Ещё чёрт знает что. Все Её сторонятся и побаиваются, даже начальство. А лагерницы ненавидят и остерегаются.

— А ты?

— Да чёрт Её знает, я Её сам не пойму. Дикое что-то в ней… — Юрий провёл ладонью по лбу. — Ты знаешь, у неё одной нет жениха.

— Не знаю почему, брат Юрка, но она растрогала меня. В ней действительно что-то Есть. Она так посмотрела.

— Наверное, потому что увидела в тебе достойного из достойных, — пошутил Юрий.

Самсонов продолжал:

— Конечно, женщина всегда остаётся женщиной. Такое пренебрежение к внешности странно. А в каком воровстве Её обвиняют?

— Кажется, заело? — спрятал улыбку Колосов. — Инструменты воруют в мастерских и продают на прииска. Ну мы и решили поставить в инструментальную кладовую Лаврову. Думали, девка боевая. На днях получили несколько коробок победита, а тут привезли в цех импортный расточный станок с дорогостоящим специальным инструментом. Победит и алмазные головки, не раскрывая, передали Лавровой.

— Украли?

— Страшенный скандал. Подняли на ноги весь лагерь.

— Но могли утащить другие? — заволновался Валерка.

— В том-то и дело. Коробку с победитом у неё нашли, и подозрение падает на Лаврову. Осталось найти алмазные головки. Женщины от неё натерпелись и стараются с ней рассчитаться.

— А как объясняет оиа сама?

— Ты же видел Её? «Разбирайтесь, и всё». Сказала, что ответит на все вопросы, только в цехе, фыркнула и ушла. Сегодня там собрание, придёт лагерная администрация и решат с Лавровой. Да ну их всех, осточертели, — отмахнулся, Юрий. — Скажи лучше, что у тебя нового.

— Тольку видел. В больнице радость. Герасимову сбросили два года. Он разработал или открыл, не знаю как по-медицински, новый метод лечения обморожений токами высокой частоты. Толька радуется, будто это Ему такое счастье. Нина Ивановна каким-то образом опуб-ликовала Его работу в журнале «Хирургия». Трудом заинтересовался академик Бурденко и прислал Ему письмо. Метод Герасимова уже принят в армии.

Юрий вскочил и сел рядом с Самсоновым.

— Заключённый — и за своей подписью публикует статью в журнале? Да ты что! Если дознаются, будет беда. Он не имел права посылать статью, минуя управление. Это бросает тень на Нину Ивановну.

— За такое не накажут. — Валерка расправил широкие плечи, улыбнулся. — Михаилу Степановичу тоже скинули два года. Я так рад. Сергей Егорович, говорят, постарался.

— За золото Никишов готов пренебречь всеми законами. Ведь всё оно идёт в Его личный актив. Он теперь тоже поддерживает Краснова.

— С Шулиным они и верно два кита, — согласился Самсонов. — Что наладили работу на участке, не странно, но как они прибрали к рукам ворьё? В чём сила Краснова? Ведь теперь сам арестант.

— Душа, вера, чистота, — пылко ответил Юрий.

Позвонил телефон. Колосов поднял трубку, послушал.

— В мехцехе будут разбираться с Лавровой, пойдёшь?

— Конечно.

Мастер Балакин высморкался в красный платок, обвёл глазами собравшуюся смену.

— Дорогостоящий станок без расточных головок обесценен и не даст нужной точности обработки, — заговорил он глухо. — Одну из коробок похищенного победита нашли. — Он поднял коробку, завёрнутую в газету. — Вот она. Кладовщица отказалась объяснить, почему она унесла Её в центральный склад и спрятала за коробками с приборами.

Женщины зашептались, повернулись к Лавровой. Она стояла у фрезерного станка. Телогрейка висела на ней, как на вешалке. Большие бурки не касались икр.

— Расточные головки пропали одновременно с победитом, — штампует Балакин слова. — До решения собрания я отстранил Лаврову от кладовой и поставил на станок. Предупреждаю всех: Если головки и остальные две коробки с победитом не будут возвращены, я потребую списать из цеха всю смену.

Женщины снова зашумели. Лаврова громко спросила:

— Но почему вы решили, что воровка обязательно я?

Мастер постучал трубкой по столу.

— Потерпите, пока я закончу. Я не следователь и не исследователь, а мастер, — оборвал он Её раздражённо. — Но Если ты попалась с одной коробкой, то стоит ли искать другого вора? Остальное расскажет староста лагеря. — Он сел.

Левченко поднялась и повелительным жестом успокоила женщин.

— А рада, как празднику! Не таись, староста, не таись! Насквозь вижу. Ну поймала, ну рассчитаешься, а дальше? — крикнула Марина.

Цех ахнул в порыве общего возмущения. Валерка болезненно стиснул зубы, отвёл глаза.

— Я не буду отвечать на выпад Лавровой, — заговорила староста, вкрадчиво улыбаясь. — Все мы знаем, что за штучка Марина. Я вам просто расскажу, как мы нашли эту коробку. Вчера вечером Лаврова пришла в склад и тихо сунула Её за наборы с материальным инструментом. Это заметила заключённая Кривенко. Ты, Маша, подтвердишь? — повернулась она к пожилой женщине.

— Утверждаю! — выступила та вперёд. — Мне староста давно наказывала приглядывать за девкой. Струмент, говорит, растаскивают. Ну, я как застукала Её, то сразу…

— А кем вы работаете на складе? — спросил уполномоченный.

— Я-то? Да куды пошлют.

— Ну, я послала девочек, и вот коробка, — продолжала Левченко.

— Значит, я украла в кладовой, а они в складе? — снова прервала Её Марина.

— Иначе тебя не уличишь! А потом ты могла Её сплавить, как остальные коробки.

— Но почему ты решила, что я торгую оптом? А может быть, я обхожусь без коробок? — засмеялась Марина.

— Лаврова, к порядку! — прикрикнул на неё начальник лагеря.

— Молчу, — послушно отозвалась девушка.

Левченко придвинула к себе свёрток, тая улыбку.

— Ну а утром узнали, что недостаёт не только этого.

Как оказалось, Марину в двенадцать ночи сменила в кладовой Миленко, и ночной мастер почти сразу же обнаружил пропажу. Миленко стояла у двери и горько плакала.

— Да я ж и ни бачила, який такий алмаз! Да на що вин мене? — причитала она.

Левченко ловко намекала, но избегала выводов, предоставляя это другим. Получилось, что виновата Лаврова.

Самсонов расстроенно глядел в окно.

Всё было Ясным.

Кроме Лавровой и Миленко, в инструментальную никто не заходил, Если не считать дежурной по лаборатории, приносившей в пересмену анализы плавки. Все были настроены против Лавровой, факты доказывали Её виновность. Она молчала.

Мастер вскочил, протянул к ней руки.

— Мариночка, дочка! Без инструментов мы пропали. Ну скажи, миленькая, где головки? Зачем они тебе? Отдашь, я сам за тебя хлопотать буду!..

— Лаврова, — сердито сказал начальник лагеря. — Тебе слово. Ты хотела что-то сказать собранию? Посмотри на мастера, он чуть не на коленях тебя просит.

Марина быстро прошла к столу. Даже удивительно, как при Её одежде можно вот так легко, танцуя, ходить.

— Андрей Никитич, у вас ключ от железного шкафа? — спросила она мастера.

— Да, а что такое? — зазвенел он связкой ключей.

— Тогда отоприте шкаф, там на нижней полочке несколько Ящиков. Если можно, принесите.

Мастер побежал в конторку и тут же вернулся со стопкой Ящичков.

— Откройте! — попросила Марина.

Тот отбросил первую крышку — расточная головка. Вторую — опять головка, а в следующих коробках лежал победит.

— Теперь посмотрите, что тут? — показала она на свёрток в газете. Мастер развернул газету и картонную упаковку с рекламными импортными рисунками. Там рядками лежали плитки Иогансона. — Поднялся шум. Голос мастера Едва донёсся до Самсонова.

— Чего же ты морочила всем голову?

— Тише! — Марина так крикнула, что женщины притихли.

— Вы хотели меня судить, даже бить хотели. Судите, но всех. Я виновата в том, что молчала, но по-другому не могла. Вы доверили мне кладовую, спасибо вам, — повернулась она к мастеру. — Имела ли я право вас обмануть? Нет! Но я знала, что будут тащить. Одна я, все против меня…

— Ну-ну, покороче! — вмешался начальник лагеря.

— Короче? Подозревая кое-что, я сразу переложила инструмент в другие коробки и попросила нормировщика закрыть в шкаф. А тут мне мастер приказал собрать все актированные плитки и отнести на склад. Ну я и сложила в пустую коробку из-под победита. А когда увидела, что за мной следят, вернулась и заполнила остальные Ящички. Миленко обмануть нетрудно, она очень доверчивая, ну вот и украли. — Марина посмотрела на старосту, засмеялась — Эх, и глупая ты, Алка, глупая. Видно, мало тебя Ещё били. Всякое о тебе думала, но чтобы ты в такое влезла… Этого не думала, умней считала. Знаю, сама бы ты не стала, не те масштабы. Чёлке спасибо скажи.

— Пошли! — подтолкнул Юрий Самсонова. — Пусть они тут сами разбираются. Все хороши.

— А ты не прав. Мне положительно нравится эта деваха. Какая отчаянная. Честное слово, молодец! Может быть, всё не так уж умно, но лихо, — говорил Самсонов.

А за их спинами уже кричали, ругались, и громче всех звучал визгливый голос Чёлки.

Уже не было привычного шума во дворе мастерских. Не слышно ни рычания дизельных тяжеловесных машин, ни брани водителей с кладовщиками. Погрузочный кран, задрав стрелу к небу, как бы высматривал с высоты полезное для себя дело. Склады опустели, машины ушли на базы переоборудоваться под наливные.

Каждый день, приближающий весну, радио приносило известия о том, что советские войска теснят фашистов, гонят на запад. Так же быстро откатывалась и зима. Солнце в несколько дней взломало ледяную броню реки, унося бурелом, валежник. И уже снова тайга дышала смолой.

Колосов вернулся из управления. В конторе тихо, сотрудники разошлись на ужин. Он осторожно вынул фотографию Жени, бережно развернул.

— Может быть, живы. Живы мои родные, — прошептал он.

Он твердил это постоянно, как заклинание, утешал себя, как и другие, потерявшие семьи. Ещё раз взглянул на фотографию. У Вадика было сердитое лицо.

— Эх, Вадик, Вадик, неужели так и не поездишь на шее отца?

Юрий совсем закручинился. Где-то в небе гудели моторы. Юрий распахнул форточку. Над долиной плыло несколько звеньев самолётов. Их перегоняли с мыса Уэлен на запад. Воздушная трасса проходила над Чай-Урьёй, и гул самолётов постоянно напоминал о войне. Порыв ветра смахнул со стола пепел, разворошил календарь.

Юрий убрал фотографию, придвинул папку с корреспонденцией, поправил загнутый лист календаря. Там запись — подготовить бригады лотошников. Теперь план по золоту для вспомогательных предприятий стал обязательным. Он открыл папку. Сверху лежало письмо, свёрнутое треугольником.

Он развернул, разгладил листок. Письмо было написано химическим карандашом. Строчки виляли, автор, видимо, не жалел слюны.

«Здравствуй, начальник!

Пишет тебе Шайхула, небось не забыл! Привет тебе от Копчёного, он рядом в землянке, кемарит. Недавно пришли из разведки, приволокли одного фрайера-Языка, теперь отдыхаем. Не арестанты, а разведчики, вот мы кто. Как бы снова родились. Ты не обижайся, что ушли, не сказали, а что оставалось делать? Начальники-дураки так и не пустили. Всё думали, что будут брать уголовников, хотя бы в штрафные, да видим нет. Так что пришлось самим. Надоела тюрьма, начальник. Порвать с братвой не простое дело, а пора. Вот и порешили: али грудь в крестах, аль голова в кустах. Вот мы как!

Передай там командиру дивизиона, пусть нас не ищет. Пока мы по липе, а как отличимся, пойдём к командиру и всё выложим. Теперь для нас это главное, чтобы в законе..

Наверное, жаловалась староста. И верно, пришлось тряхнуть Её мошну. Да Ей это на пользу, нынче по тёмной не проживёшь!

Шайхула».

Добрались, черти, но как?

По радио передавали приказ Никишова о создании нового Индигирского горнопромышленного управления/ с центром в посёлке Усть-Нера. Война, а золотая Колыма росла, раздвигая свои границы, и никакая сила не могла остановить этого победного наступления.

ГЛАВА 7

От грохота машин звенело в ушах. Теперь долина превратилась в слаженный огромный комбинат. Над отвалами взлетали ковши. Пески ползли по транспортёрным лентам. Осепьян распоряжался монтажом нового промприбора. Он быстро взбегал наверх, что-то замерял и тут же с ловкостью верхолаза спускался по лесам, бежал к транспортёрам, забирался в бункер.

Давно уже и вспоминать забыли неизвестного открывателя «Горки». Не напоминает и он о себе. Может, давно зарыт под сопкой. Теперь прииск «Комсомолец» передовой, и мимо участка «Горка» не проедет ни один начальник.

— А, Колосов! Ну иди, иди! — заметил Его Осепьян, — Видишь прибор? Обслуживать будут всего несколько рабочих. Понял? Полная механизация горных работ. Индустрия.

— Вижу. А ты, Анатолий, как здесь оказался? — спросил Юрий, увидев на приборе Белоглазова с чертежами в руках.

— Дорогой, да он главный конструктор прибора. Ночами проектировал. Заезжаю утром в больницу и везу Его сюда. — Осепьян вынул папиросы, сел на шлюз. — Кури!

Белоглазов присел рядом.

К дому дирекции подкатил «паккард». Осепьян заторопился.

— Уже прикатил, черт. Как, Анатолий, за два часа закончим?

— Скруббер будет стоять, — сказал Белоглазов, вставая. — А вот как с питателем? — Он посмотрел вниз.

Осепьян, перевалившись через перила, свистнул и закричал:

— Эй, механик, поторопись! Начальство уже на прииске!

Механик кивнул и побежал к бульдозеру, засуетились и рабочие.

У «паккарда» уже стояло несколько человек, Осепьян нервничал.

— Вы напрасно волнуетесь. Всё же Чай-Урья — родина всей механизации, — заметил Юрий.

— Комиссар злой, как пёс. Вчера двух начальников участков снял, а Расманова велел арестовать и судить.

— Расманова? — удивился Юрий. — Это странно: такой и из воды сухим выйдет.

— Жулик! — Осепьян замахал руками. — Жулик и дурак! В комбинации пустился. С планом не тянет, так он с чёрного хода. Выкопал где-то советчика, афериста Урмузова, назначил бригадиром лотошников. Золото на «Гранитном» бедное. Плановая стоимость выше, чем на других приисках долины. Ну он и принялся скупать его у лотошников по повышенным ценам.

— Не понимаю, — нахмурился Юрий.

— Тоже не сразу разобрался, а оказалось, всё просто, для жуликов рай. Бригада, скажем, имеет план два килограмма в день, а сдаёт три. Это сто пятьдесят процентов. В этом случае стоимость грамма повышается чуть ли не вдвое, можно смело переплачивать. Всё, что выше ста процентов, Ещё отоваривается табаком, спиртом. Вот они и организовали в бараке настоящую папиросную фабрику, и ну торговать на приисках. И продают, и покупают — тут уже фирма. Понимаешь?

— Но Расманов мог и не знать?

— Да он главный. Урмузов мысль подал, а ведь нужны были деньги для оборота. Разве тот мог столько найти? Это у них уже с прошлого года. Ну не сукин сын?

Показались Никишов и Агаев. За ними тянулись руководители прииска.

— В забой подлеца! Переписку завёл, журнальчики, статеечки, снимки. Я Ему покажу Бурденко! Ты ходатайство о снижении срока подписывал? — генерал зло покосился на Агаева.

— Нет. Это Сергей Егорович через санитарное управление. Поправим. — Пытался оправдаться Агаев.

— Я уже всё исправил, — ответил Никишов. — Отменил снижение срока Герасимову. А Матвееву предупредил. Я как-нибудь и до неё доберусь.

Герасимов? Нина? Может коснуться и Тольки? — Юрий заволновался. Подбежал начальник участка Киримов.

— Начальник участка! — задыхаясь, отрапортовал он.

Никишов поглядел исподлобья.

— Когда участок будет в плане? Ког-да?

Киримов вздохнул:

— Даём, что Есть в песках. Не отходит среднее содержание. Что делать? — ответил он громко и сразу сник, испугавшись, что прямо сказал, не обещая, не обманывая.

— На родину работать, а не на врага, вот что надо делать! — закричал генерал. — У всех отходит, а у тебя нет? Мыть больше надо, а ты что? Пакостить решил?

Юрий обошёл их сторонкой и побежал в контору участка к телефону предупредить Матвееву.

— Я тебе попакощу тут! Загадил разрез! Что это? Что?.. — гремел взбешённый голос позади.

Юрий оглянулся. Никишов указывал на виднеющиеся в забое валуны. Киримов пришибленно что-то объяснял.

— А это? Это? Это? — всё Ещё метался палец и наконец ткнулся в грудь начальника участка. — Взять! Судить буду!

Киримов понуро зашагал к прииску. За ним последовал военный.

— Житуха-а… — вздохнул Юрий и вошёл в контору.

Матвеева подняла трубку.

— Всё уже знаем, Юра! — В Её голосе слёзы.

— Нина Ивановна, как с Николаем Ивановичем?

— Снижение срока отменили. Да ты не беспокойся, сегодня же он уедет к Самсонову и переждёт там, пока улягутся страсти.

— Если что надо, в любое время. А как с Анатолием?

— Спасибо. У Толи всё хорошо, — Матвеева немного помедлила и добавила: — Валя больна. Ты бы съездил к ней…

За выработками зеленеет кустарник, а дальше под сопкой готовится новый полигон. Глубокая траншея, вырытая бульдозерами, соединяет Его со старыми забоями, служа одновременно и осушительной канавой и разведочной линией. Там испытывали новое буровое приспособление. Осепьян предложил Его осмотреть, хотя показывать было нечего. Он просто решил отвлечь генерала от прибора и дать возможность закончить монтаж.

По канаве, горланя песню, шёл человек в замасленном комбинезоне и грязных кирзовых сапогах. Под мышкой у него был лоток, другая рука выписывала восьмёрки.

Агаев с начальником прииска задержались. Никишов сердито поглядывал на пьяного.

— Воронин? — узнал Его Осепьян. Это был лучший экскаваторщик долины. На днях он закончил годовой план по кубажу, был премирован приказом по главку и, видимо, получил отгулы.

— Товарищ Воронин, посторонись! — Осепьян попытался отвести Его. — Дай пройти товарищам.

— Это по-че-му же? Я законно отдыхаю! Зас-лу-жил, пусть мне ус-туп-паю-ют все! — забасил экскаваторщик.

— Да генерал же!

— Ге-н-не-рал? Да тут куда ни плюнь, везде генерал-лы! Вчера приехал зах-худа-лым лейтенантом, а сегодня:..— Глаза Воронина сонно блуждали по погонам и лампасам Никишова. — Ге-не-рал? Небось американские тряпки делит?

— С кем разговариваешь? Я тебе дам тряпки! Смирно! — рявкнул Никишов, багровея. Экскаваторщик засмеялся:

— Ай-ай-ай! Да присвой мне звание — и я погоны носить буду, и записочки на склад писать сумею, и не хуже горло драть! А вот попробуй за рычаги! Да чего там! — Воронин взмахнул руками. Лоток со звоном покатился по тропинке, и тут же где-то близко ахнул взрыв. С бортов посыпались камни.

Никишов отпрянул назад.

— Иван Фёдорович, рвут далеко, не опасно. А это наш Воронин, экскаваторщик. Вы же Его знаете, — пояснил Осепьян.

Никишов остановился.

— Воронин? Помню. Ты что же, подлец, шумишь и под взрывы лезешь? Гуляешь, так гуляй, но какого чёрта болтаешься по забоям?

— А вы, товарищ генерал Комаров, почаще к нам. Привыкнете. Ведь струхнули? А?

— Я Никишов, а не Комаров!

— Но-но, бросьте! — Воронин вгляделся, трезвея. — И верно ведь. А я думал, колымснабовский генерал. — Он заулыбался. — Чего приехали? Опять совещание экскаваторщиков?

— Может быть, побеседуем.

— Хитрющий вы мужик, Иван Фёдорович! Ой же хитрющий! Голова. Как вы меня в прошлый раз, а? Я вам всё как на духу, а вы на совещании мои мысли, больше я к вам не пойду. Сам всё скажу.

— Мы одно дело делаем, Воронин.

— Дело делом, а мысли врозь. Да я не сержусь, уважаю ухватку. За то и люблю вас. А вот они все, — Воронин рукой показал на остальных, — не любят, а боятся. Но зато расстилаются. А почему? Потому что Если и по машине молотком да молотком…

— Ну вот что, Воронин! — прервал Его болтовню генерал, — Не забывайтесь. Идите домой, отоспитесь. Я прикажу начальнику управления выдать вам Ещё один месячный оклад. Но больше не попадайтесь, — Он отошёл на несколько шагов и подождал Агаева.

— Распорядись сегодня же издать приказ и выдать Ему премиальные, а завтра отправишь Его на «Гранитный». Я выделил туда два экскаватора. Пусть поправляет дело, плохо у них. Остальные дни отгуляет там. Если бы не третий участок, прииск хоть закрывай.

А в это время на третьем участке прииска «Гранитный»/ Краснов обошёл забои, поднялся на террасу, потёр шею, давя комаров, и сел на выступающий из земли огромный камень. Внизу чернели гряды отвалов, забои, а дальше коричневая речонка, похожая на осеннюю дорогу, усыпанную хвоей.

От штрафного подлагпункта разрез пересекала тропа, утрамбованная конвоем. Она то скрывалась в выемках, то взбегала на серые нагромождения породы и окончательно терялась в расщелине ключа в мелком кустарнике.

Россыпь тянулась по руслу ключа. Пески были богатыми, лежали почти сразу под растительным слоем, но довольно узкой полоской. Шулин нащупал это золото Ещё весной, когда здесь вели телефонную линию, сразу создал звенья из штрафников. Старшими назначил знакомых Ему уголовников. Так что контроль за работой осуществляли сами рецидивисты. Поразительное чутьё Шулина подсказало, что нарезать шурфы, и к следующей весне уже были подготовлены богатые контуры для приборов и несколько россыпей для лотошников.

Золото в условиях лагеря сохраняло свою магическую силу. Чем лучше отмывалось оно, тем прилежнее работали люди. На усиленном режиме в штрафной оставалась только бригада Волка. Работала она в самом устье ключа, работала плохо. Штрафники больше лежали на солнышке или перекидывались за отвалами в карты.

В кустарнике мелькнула голова Шулина. Он шёл к лотошникам.

В забое Его встретили восторженно.

— Дядя Володь, эвон сколь наковырял. Может, побалуешь? — вывернулся бритоголовый парень, вожделенно поглядывая на шулинскую фляжку.

— Показывай! — пророкотал Шулин.

— Куда тебе! Вон где Есть чем тряхнуть, — оттеснил бритоголового второй, разворачивая красную тряпочку.

— Ну их, дядя Володя. У меня тараканы. Как за печью! — проталкивался следующий.

Теперь все разворачивали кто тряпку, кто старую рукавицу, а то и выплёвывали из-за щеки на ладонь, стараясь перещеголять друг друга.

Шулин отвинтил крышку, налил и подал высокому человеку с обгоревшим на солнце лицом.

— Давай, старина!

Тот опрокинул стаканчик, крякнул. Шулин, угостив Ещё несколько человек, завинтил флягу и направился ниже по ключу.

— Эй, батя! Может, и мне напёрсточек! Вон сколько наворочал! — поднялся Сашка-бог, показывая узелок.

Шулин подошёл к штрафникам. Парни повскакивали и столпились плотным кольцом.

— Значит, так? Ай-ай-ай! — засмеялся Шулин, хватая руку Сашки вместе с флягой. — У вас, кажется, за неумение воровать принято бить?

У Сашки от боли округлились и покраснели глаза. Краснов вскочил и быстро пошёл к штрафникам. Чёрт бы забрал Володьку, так и лезет в эту стаю. А Шулин, посмеиваясь, держал громилу, как мальчишку.

— Ну, ладно, дядя Володя! — стонал Сашка.

— Вот это другое дело. Теперь можно и поднести, — Он налил стаканчик, протянул. — Валяй. Может, умней будешь.

Краснов взял Шулина под руку.

— Пойдём, Володя, чего-то истосковался совсем. Посидим, поговорим.

Они поднялись к камню. Солнце палило. Синие тени косыми пятнами лежали под деревьями. На вершине сопки кварцевая глыба сияла золотистым костром, и казалось, что туда упал кусочек солнца. Тихо, тепло, хорошо.

Шулин сбросил куртку, лёг.

— Теперь на голую землю не могу. Седьмой десяток, — вздохнул он и молодо потянулся.

— Люблю я тебя, Володя. — Краснов взял Его руку и крепко сжал.

— Эх, Мишка, Мишка! Всё куражусь, а время-то своё делает! Вроде бы и проморозился, проспиртовался, чего бы Ещё? А вот чую, как она крадётся рядом. Как-нибудь рубанет из-за угла, и всё. Чувствую Её, как худой взгляд. — Шулин смешливо подмигнул. — А здорово мы с тобой крутанули участок. И ведь ничего особого: немного души, немного смекалки и опыта, а основное — за счёт смелости и веры.

— А долг? — перебил Его Краснов, — Долг гражданина?

Шулин приподнялся на локоть и похлопал Краснова по колену.

— Пожалуй, оно так и выходит, Мишка. Сделали вот тебя арестантом, врагом и Ещё пёс знает чем, а ты всё равно своё гнёшь. За это тебя и уважают. Когда человек чист, как золото, так бросай Его хоть в нужник, он таким и останется. Вот ты снова вылезаешь на свет божий и поднимаешь всё, что на тебя навалили. А ведь выберешься ты, Мишка. Истинный господь, выберешься, это я тебе говорю. Потому и остался на участке. По существу, ты уже и сейчас ворочаешь всем. Если решится всё же Егоров назначить тебя начальником участка, давай!

— Не знаю, право, Володя! Говорил он со мной, но ведь как воспримут это другие: заключённый, враг.

— Егоров тоже со мной говорил. Вот уедет хозяин в Москву, тут и распорядится. Мужик он решительный. Да ведь нужно же, чтобы все поняли, что руководители делаются не приказами. Как ты, берёшься?

Краснов не ответил.

В бараке все спали. Только месяц заглядывал в окно. Кто-то рыдающе вздохнул и рывком повернулся на другой бок. Волк поднял голову, быстро пробежал глазами по рЯдам спящих и тронул за плечо Сашку.

— А-аа? — вздрогнул тот и вскочил.

— Т-шш-ш — прошипел Волк. — Пора. Давай буди по одному. Пусть соберут, что надо. Со всеми докалякался?

— Ага.

— Как?

— Три чёрта немного хлюздят. Да и верно, харча мало, может, подождать. Не хлопнут оперативники — подохнем в тайге, — тихо и натужно прошептал Сашка, налегая грудью на Волка.

— Дурак. Трое чертей да Гиреев. Худо придётся — шухерок и под ребро. Вот и протянем.

Сашка сплюнул.

— Не приходилось. Меня уже воротит.

— Захочешь жить, и не то проглотишь.

Заскулила овчарка. Рванулась, тявкнула и, позвякивая цепью, побежала вдоль зоны. За дверью послышались шаги надзирателя. Волк замер, притаился и Сашка, но снова стало тихо. Больше не разговаривали. Будили по одному, собирались не спеша, обстоятельно. Люди возились под нарами, только Еле слышно поскрипывали половицы тайников. Вынимали портянки, ножи, сухари, зажигалки, деньги.

На работу бригаду конвоировали трое. Шли молча, не глядя друг на друга. Ничем не выдавали себя штрафники, только при внимательном осмотре можно было заметить, что за ночь они пополнели. Спустились в разрез. Здесь туман лежал Ещё плотней. Волк надрывно закаш-лЯлся. Сашка, чтобы отвлечь внимание конвоиров, рванулся в сторону и, скатившись с отвала, притаился где-то в выработке.

Всё произошло быстро и тихо. Ни один из охранников не успел и пикнуть. Трое заключённых тут же раздели конвоиров, бросили в забой и наскоро засыпали породой, а сами переоделись в их форму, вскинули винтовки, заняв их места.

— Сашка, Сашка, — тихо позвал Волк.

Тот не отозвался. Волк заподозрил неладное.

— Смотри, тварь, Если продашь… — в туман крикнул Волк и задумался.

Хотя Сашка и откололся, он Едва ли сразу пойдёт в охрану с повинной. Но всё же… Терять времени нельзя. Старый маршрут, намеченный вместе, не годился. Как опытный преступник, Волк тут же принял другое решение. Он велел идти по руслу речки в направлении основной трассы. Это было рискованно, но сбивало со следа. Километров пять прошли по речке, потом свернули на приисковую дорогу и двигались не таясь как обычная колонна заключённых, этапируемая на другой участок. Такие этапы встречались постоянно.

Скоро должна была показаться центральная трасса. В воздухе появилась пыль. Туман рассеивался, погони не было видно. Наверное, оперативники, бросились по ложному следу, а может, Сашка и не особенно торопился Явиться к администрации лагеря.

Передний заключённый в форме конвоира замедлил шаги и, оглянувшись, показал рукой. За поворотом дороги стоял грузовик с чёрным кузовом. Два человека в зелёных гимнастёрках катили колесо. Третий, в кожаной куртке, сидел на корточках у крыла.

— Ша. Да это «ворон». Спокойно, не нарушать строй. Это фарт. Взять людей — и порядок, — тихо распорядился Волк и перешёл на левую сторону колонны. Теперь уже были видны красные петлицы на гимнастёрках двух. Водитель постучал носком сапога по колёсам, бросил на сиденье ключ и, вытащив ведро, побежал к ручейку, позванивая дужкой. Заключённые сбавили шаг.

Водитель только поднялся на дорогу, как колонна поравнялась с машиной.

— Дай, братишка, хлебнуть! — подошёл к нему передний с винтовкой. Не успел тот протянуть ведро, как был прижат к земле и скручен. Задние уже расправились с охраной: оттащили в кусты, забросали валежником. Водителя связали, мог пригодиться. У беглецов теперь оказалось пять винтовок и наган.

Волк распахнул дверь каркаса, заглянул, и Его косматые брови зашевелились.

— Дипломат? Ты? А кто там с тобой?

В дверь выставилось бородатое лицо.

— Вот это встреча. Славненько. А это шеф тут со мной! — бородач вытолкнул Расманова. Как оказалось, их везли в магаданскую тюрьму. Расманов, как только понял, в чём дело, встал на колени, умоляя:

— Оставьте, пригожусь!

— Связать — и с водителем! — распорядился Волк. — Говорить будем после! Теперь все быстро в машину. Едем.

Расманова связал сам Урмузов и, посмеиваясь, бросил рядом с водителем. Нашёлся свой шофер. Через несколько минут заключённых скрыли железные двери тюремной машины, а Волк в форме охранника сел в кабину. Машина, выскочив на основную трассу, помчалась не по дороге в Хандыгу, как, по расчётам Волка, скорее всего могли предположить оперативники, а, в сторону. Индигирки…

Не так-то просто в разгар промывочного, сезона выкроить день, чтобы навестить Новикову. Матвеева уже Ездила несколько раз и, возвращаясь, настоятельно просила Юрия побывать у Вали.

Посёлок угольщиков раскинулся по всему склону сопки. Юрий разыскал маленький домик в самом конце посёлка. Моросил дождь, пахло углём, дымом и прибитой дождём пылью. Он постучал в дверь. Из комнаты донесся тихий голос: Валя. Она. Юрий вдруг почувствовал волнение. Не виделись почти четыре года.

Квартирка была маленькая с низким потолком, стены обиты фанерой. Из крохотной прихожей направо — кухня с кирпичной плитой, прямо — комната. Дверь была приоткрыта, и в щель виднелась кровать с верблюжьим одеялом, белоснежная подушка, рассыпавшиеся по ней золотистые волосы.

Юрий одёрнул гимнастерку и заставил себя войти.

Валя вспыхнула, подобрала одеяло. Глаза заблестели.

— Юра, Юрка. Решился, заехал? А я вот видишь? — говорила она, поправляя на груди халат. В комнате полумрак от ненастья и занавесок. Запах лекарств и чистого белья.

— Я рад видеть тебя, Валюша, — заговорил Юрий, пожимая Её совсем худенькую руку и чувствуя, что говорит не те слова, какие собирался сказать, — В общем, вырвался и приехал. Теперь это не просто. Но я, как только узнал о твоей болезни, тут же позвонил Валерке. Он был?

Валя уже справилась с волнением, подложила под локоть подушку, и, улыбаясь, глядела на Юрия.

— Спасибо тебе. Валерка в тот же вечер прикатил и навёз всякой всячины. Ты знаешь, я сначала Его не узнала: изменился он сильно. Хороший он, добрый. Да ты садись! — показала она на стул в углу.

Юрий принёс стул и сел рядом с кроватью. Он так и не мог избавиться от неловкости. Валя всё говорила:

— Я знаю, ты несколько раз был в посёлке и ни разу не зашёл. Упрекать тебя не имею права, но нехорошо так. Эх, Юра, Юра, — она опустила голову, замолчала.

В окно тихо стучали капли дождя. Серый пушистый кот вспрыгнул на кровать, и Валя задумчиво стала гладить Его. Юрий смотрел на Её бледное, усталое лицо.

— Ты всё одна? — спросил он.

— Одна. — Валя тяжело вздохнула — Плохого больше не хочу, а хорошие проходят мимо. Ну ладно, не будем об этом., Расскажи о себе, Если хочешь.

Всё такая же гордая, подумал Юрий и заговорил о Краснове.

Валя обрадовалась.

— Сильный он. Когда подумаешь, как складывается жизнь у других, стыдно становится за себя. А ты знаешь о групповом побеге с Его участка? — спросила она.

— Слышал. Но неужели Расманов решился на побег?

— Машину нашли в тайге далеко от дороги, а в кузове связанного водителя. Натолкнулся какой-то геолог, а то бы водитель умер. Его воры принуждали идти с ними, но он заявил — убивайте, а не пойду. А Расманов отказаться не решился.

Оба снова замолчали. Разговор постоянно сбивался. Юрий чувствовал себя неловко и злился.

— Ты иногда вспоминаешь дорогу, поезд, Владивосток? — спросила она.

— Очень часто. Лучшего времени в жизни, кажется, не было.

— И никогда поздней? Ты действительно так думаешь?

— Я имею в виду юность.

— Да-аа. А теперь мы почти старички.

— Старости, Валюша, я не чувствую, а вот постоянную пустоту ощущаю. Трудно, наверное, и тебе в одиночестве?

Спросил и тут же пожалел. Губы Вали дрогнули, в глазах засветились слезы.

— Дай мне руку, Юрий, — шепнула она.

Он взял Её руку, погладил. Рука горячая. Видно, Ещё температура. Бедная милая рука. Валя закрыла глаза.

— Может быть, чего-нибудь нужно? Я быстро проверну.

— Спасибо, всё у меня Есть. Валерий так хлопочет.

У домика послышались шаги. Валя одёрнула руку, поправила подушку.

— Это доктор, — сказала она, глянув на будильник.

Юрий встал.

— Ты торопишься?

— Да.

В комнату вошла женщина в белом халате с саквояжем и стала мыть руки на кухне.

— Ну, как вы сегодня спали? Температуру меряли? — Голос у неё добрый, а глаза строгие.

— Ну, Валя, до свиданья. Может, что-нибудь передать Нине Ивановне?

— Ничего не надо. Под боком Валерий. Он такой внимательный, милый. А ты Ещё приедешь? — В голосе прозвучала мольба. Юрий замялся.

— Постараюсь. Но всё это сложно. Как-никак, сто километров…

— ОбЯзательно приезжай. Созвонись с Валерой, да вместе.

Юрий вышел. Нежность, с которой она говорила о Самсонове, больно задела. «Чёрт возьми, уж не ревную ли?»

Шёл густой, мелкий дождь. Тучи ползли почти по земле. На вершинах сопок лежал первый снег. Опять осень.

Зима тронула вершины сопок, обожгла заморозком зелень тайги и, словно испугавшись, что поторопилась, отпрянула, затаившись совсем близко. Опять стало тепло. Славное время — осень, особенно на Колыме.

Юрий прошёл по цехам и у механического встретил лагерного нарядчика — молодого, разбитного парня с ослепительной улыбкой. Он нетерпеливо крутился на дороге, поглядывая по сторонам.

— Ты что-нибудь хочешь сказать? — спросил Его Юрий.

— Вы бы, Юрий Евгеньевич, на всякий случай распорядились принять от Кротова подотчёт, — шепнул он.

— Почему?

— На него запрос из управления — что да как? На горных работах он успел кое-что сбросить и зачётики накайлить. Подходит срок, а таких не освобождают. — И он ушёл, размахивая учётной тетрадью.

А Кротов уже дожидался Колосова в конторе.

— Попрощаться пришёл. Спасибо вам за всё. Наверное, последний день в мастерских, не судьбина, видно, — проговорил он, входя в кабинет.

— Но в чем дело?

— Предполагаю, в моем заявлении. Один мой старый знакомый из высокопоставленных, — улыбнулся он, — прислал письмо, обещая помочь попасть в действующую армию, Если я пришлю заявление, что раскаиваюсь и хочу загладить вину перед Родиной, народом и всё такое прочее. Заявление я написал, но не совсем так. Не мог же я согласиться с предъявленными обвинениями.

— Может быть, обойдётся?

— Нет, вряд ли. Примите от меня самую искреннюю признательность. Передайте Матвеевой, Белоглазову моё нижайшее. Пусть не беспокоятся. Главное, что жив курилка.

Кротов ушёл. Что мог поделать Юрий? Он позвонил Матвеевой. Она уже слышала. Даже странно, с какой быстротой распространяется в лагере любое известие.

Юрий вызвал к себе начальника технического отдела. На дворе громко покрикивал Кротов, отрабатывая свой последний денёк.

— Никак горим! — крикнул вбегая начальник техотдела и тут же выскочил из кабинета.

Из фронтальных проёмов кузницы ползли чёрные клубы дыма. Было видно, как прокатилась, клубясь под перекрытием, огненная волна. Юрий сразу же вызвал пожарную команду. Кузнечный цех всегда Его беспокоил. На стенах бачки с горючим, питающиеся от большой цистерны, тоже установленной внутри цеха: зимой нефть застывает, и надо Её держать ближе к теплу.

ГЛАВА 8

Беглецы долго блуждали по тайге. Волк решил подняться на высокий перевал с одинокими лиственницами на вершине, оглядеть местность. Все эти дни двигались одной группой, хотя Урмузов предлагал разделиться. Спали под кустами стланика, на Ягеле. Костров не разжигали, боялись, что дым выдаст.

Расманов не терял надежды убежать. Это могло сразу изменить Его положение. Он мечтал Явиться как пострадавший, а Если Ещё удастся помочь задержать беглецов… Но Его особо заботливо оберегали и нет-нет да и давали лишний кусок. Смущали Расманова взгляды беглецов. Они смотрели на него с нескрываемым отвращением. Расманов заискивал перед всеми. Он рассказывал о многочисленных друзьях-Якутах, о знании местных Языков, намекал на золото, припрятанное на чёрный день. Заключённые посмеивались. Волк помалкивал, сплёвывая через отвислую губу, да иногда бросал грозное: «Ша!», и Расманов, сжимаясь, затихал.

На перевале сразу стало холодней, потянул ветерок. Внизу лежала широкая долина, покрытая коричневым кустарником, кое-где виднелись жёлтые обкатанные камни. Ниточкой тянулась трасса. Природа здесь совсем не походила на привычную колымскую. Жёлтая земля, жёлтые обкатанные валуны, и ключи устланы такими же булыжниками. Да и небо тут как будто ниже, бледнее; выцвело, как старая палатка.

— Вот сатана! Так это же Нера. Куда нас леший вынес! — хмуро прорычал Волк и сел.

Все обрадовались отдыху и тут же принялись перематывать портянки, латать одежду. Обувь расползалась, бушлаты изорвались в клочья, а подступала зима. Головы обросших, измождённых людей в накомарниках, усыпанных хвоей, были такими же серыми, облупленными, как гнёзда ос, виднеющиеся на кустах.

Расманов лежал и поглядывал на далёкие, маленькие избушки у моста. Вот бы туда, к телефону.

Волк посовещался с Урмузовым и скомандовал:

— Перейдём ниже, разведём костёр, днём не так видно. Ниже устья Неры спустимся к Индигирке, свяжем плоты и с богом вниз. А там куда кривая вывезет.

Горелые коряги стланика не дымили. Огонь согревал уставшее тело. Поели Ягод, кедровых орехов, легли отдыхать. Вдруг над перевалом показался самолет «У-2». Костёр кое-как забросали, припали к земле. Самолёт прошёл дальше, но сразу же развернулся и обратно полетел низко, Едва не задевая верхушки деревьев.

Урмузов покосился на Волка.

— А ведь это нас. Неужели заметил?

Волк не ответил, но Его глаза колюче скользнули по Расманову. Лежали Ещё час, самолёт больше не показался. Солнце сползло за каменные столбы, и теперь казалось, что в развалинах какой-то старой крепости полыхает пожар. Скоро пламя потухло, лишь красный отсвет играл на каменных глыбах.

— Привал до полуночи. Теперь дай бог ноги, отдыха долго не будет. Жратвы больше нет, перейдём на подножный корм и что случай пошлёт.

Урмузов расставил охрану, пошептал что-то каждому и тоже устроился у костра. Расманов глянул на трассу, застонал, но испугался и смолк. Ещё прикончат бандиты, им что. Легли рЯдком, Расманов с краю. Один дежурный с винтовкой долго выискивал место, наконец приспособился у расщелины и, положив винтовку, принЯлся общипывать Ягоды.

— В километрах семидесяти ниже поселка Нера должна быть поисковая партия. Начальник — мой давнишний кореш. Я возьму у него продовольствие. Он Ещё не может знать о моих делишках, — громко сказал Расманов, а сам подумал: «Пусть надеются, подлецы, а там посмотрим».

Никто не обратил внимания на Его слова. Сон одолевал Расманова. А ведь такой возможности бежать могло больше не представиться. Бежать, бежать! Он щипал себя, подкладывал под бок острые камни, но земля плыла то вверх, то вниз. Измучился за эти дни. Он закрылся воротником своего модного полупальто и увидел себя в кабинете Агаева. Тот жал Ему руку и говорил, улыбаясь:

— Твои заслуги несравнимы с проступком. Да и что такое проступок? Условность. Закон — это мы! Не горюй, ну не вышел из тебя хозяйственник, вернёшься на оперативную работу. Ты сделал такое, что не сумел бы другой. А за операцию по поимке беглецов…

Расманов хотел ответить признательным рукопожатием, но не было сил пошевелиться. Тогда он рванулся и почувствовал резкую боль в локте. Он испуганно поднял голову, оглЯделся. Парень с винтовкой свалился на бок и храпел. Винтовка лежала в стороне. Беглецы сбились в кучу головами к кусту и Едва виднелись в сгустившейся темноте.

Кажется, повезло. Дрыхнут, прислушался он, боясь пошевельнуться и даже дышать. Бежать, и немедленно. Но страх сковывал тело. А Если бросятся догонять? Взять винтовку, тогда сами рванут, как горные бараны, побоятся привлечь внимание выстрелами. Он как бы во сне перекатился с боку на бок, приближаясь к дежурному. Вот уже рядом чернеет ствол винтовки. Ага. Рука нащупала холодный металл. Ещё немного, а там подняться и вниз кубарем.

Он только сполз в расщелину и, стараясь не дышать, поднялся на ноги, как тяжёлая рука толкнула Его в грудь. Расманов отпрянул и вскинул винтовку. Волк тихо засмеялся.

— Куда торопишься, шашлычок? Ну-ну, стреляй. Патроны у меня в кармане.

Расманов щёлкнул затвором — и верно, пусто. Оглянулся, ниже стоял Урмузов. И вдруг Волк рявкнул:

— Стой!

Расманов хотел упасть на колени, но что-то тяжёлое обрушилось на голову. Он Ещё успел крикнуть:

— Простите, не буду! — И тут же грохнулся на камни.

— Ну вот и протянем несколько дней. Иди, поднимай парней! Бежать хотел, тут всё по закону. Важно, чтобы не спугнуть остальных, — тихо проговорил Волк.

Прииск «Комсомолец» первым закончил годовой план по золоту, и по этому поводу в столовой был банкет. Зал был маленьким, поэтому пригласили только руководителей управления, начальников приисков и участков. По существу, это был мальчишник. Только несколько женщин в кружевных чепчиках и белых фартуках обслуживали гостей.

Говорили больше по необходимости, предпочитая пить. Столы ломились от закусок и вин. Начальник Дальстроя прислал две машины подарков для прииска. В углу стояла ёлка, украшенная самодельными игрушками, бусами, цепочками. Под ёлкой — столик руководителей Дальстроя. Рядом сидело управленческое начальство. За двумя рядами столов расположилась администрация «Комсомольца» и гости с других приисков.

Лица раскраснелись, смелее зазвучали голоса. Для тоста поднялся Никишов.

— Дальстрой достиг невиданных успехов. Ни одна страна мира не добывает столько золота в день. Победа куётся здесь. Я даю стране… — начал он и говорил долго.

Все стояли с поднятыми бокалами в затёкших руках, ждали. Осепьян не выдержал, выпил украдкой и принялся разглядывать ёлочные украшения. Есть же мастера. Под ёлкой дед-мороз протягивал на подносе фрукты. А вот маленький жёлтый полуботинок с белым рантом, глазками и шнурком, искусно завязанным бантом. Из него выглядывает хохочущий негритёнок. Неужели из хлеба?

— …А теперь я должен огорчить вас, — сказал Никишов. Осепьян поднял голову. — Товарища Агаева я у вас забираю. У Дальстроя серьёзные планы по развитию Чукотки.

Агаев с достоинством покачивал головой. Ну как же. Заместитель начальника Дальстроя? Это почти заместитель министра.

В самый разгар веселья открылась дверь, и вошла женщина.

— Хороши же вы, мужчины! Сами гуляют, а нас под замок? Да что же это такое? Иван Фёдорович, хотя бы вы заступились. — Она решительно сбросила шубку.

Все растерянно глядели на красивую молодую женщину в модных туфлях и вечернем платье.

— Скажите вы нашим мужчинам, — продолжала говорить она тем же капризно-милым тоном, поглядывая на генерала, — что без женщин и вино не вино, и радость не радость. Вы как старший офицер в конце концов прикажите.

Начальник прииска наконец нашёлся и, выйдя, представил:

— Наш начальник промприбора Мидасова Шура. Самая обаятельная женщина прииска.

— О-оо? — засмеялась она. — Вы начинаете делать комплименты. Но только вы не в моём вкусе.

Сараев замялся. Никишов встал и галантно пригласил Её к столу.

— Иван Фёдорович, вы тут один скучаете? Давайте я вас развеселю… — И зазвучал Её смех в шуме и говоре людей.

Тосты, шампанское. Через несколько минут она запросто болтала с грозным генералом, хохотала и шутила. Никишов улыбался, поглаживая усы, говорил тост за тостом.

— Танцевать! Танцевать! — вскочила Шурочка и тут же завела неведомо откуда появившийся патефон. — Дамы приглашают кавалеров! — Она подбежала к Никишову. — Вставайте! Я сегодня ухаживаю за вами, и вы мой кавалер.

Генерал даже вспотел. Он, как видно, никогда не танцевал.

— Стар, слаб! — разводил он руками.

— Офицеры не бывают старыми, тем более старшие, — хохотала она. — Пошли, я вас всё равно расшевелю. — И, взяв Его руку, почти насильно вывела из-за стола.

Он неумело топтался, вытирал платком шею, руки, смеялся и, наклоняясь к своей даме, что-то Ей шептал.

А потом пили уже что попало. Говорили все разом.

Снимали бутылки с ёлки, щёлкали пробками, и на скатертях темнели винные лужи.

Приход Шурочки развязал всем Языки. Мужчины, посмеиваясь, судачили, как это они сразу не догадались пригласить Мидасову.

Кто-то, открывая шампанское, как бы случайно попал пробкой в лампу. Она с треском лопнула, осыпав всех осколками. Шурочка, вскрикнув, бросилась к генералу. Теперь комната освещалась только ёлочной гирляндой.

Осепьян поднялся, вынул часы и показал на стрелку сотрудникам управления, приехавшим с ним на машине! Встали Ещё трое и тихо направились к выходу.

— Нет, нет, Ещё рано! Иван Фёдорович, да распорядитесь. Мы Ещё будем танцевать, — крикнула уже властно Шурочка. Но стали собираться и другие.

— Может, пройдём ко мне? Посидим, — предложил генерал, не глядя ни на кого.

— Конечно, конечно! Пойдёмте! — захлопотала Шурочка.

Когда Осепьян разыскал свою одежду и вышел к машине, к дому дирекции поднималось только трое. Агаев, Шурочка и Никишов.

У Нексикана «эмку» Осепьяна обогнала машина Агаева.

— Провод нашли. Девятимиллиметровый трос обещал Сергей Егорович. Арматуру тоже отыскали. Но это серьёзные строительные работы, — Осепьян вскочил, распахнул дверь и открыл форточку. Завеса табачного дыма поползла в приёмную. — Я за линию, но ты учти, генерал распорядился вести зимнюю промывку до последнего дня года. Чёрт знает зачем! План выполнен, золото будет дороже золота, да сколько Ещё людей ляжет.

— А как относится к этому политуправление? — спросил Юрий.

— Да ведь тут всё в одном кулаке! Никишов теперь в такой силе — и не подступись. Сергей Егорович советует написать в ЦК.

— А почему не сам?

— Он тоже напишет. Тут важно мнение горняков. — Осепьян закурил папиросу и швырнул спичку в форточку.

Из кабинета начальника управления доносился голос Агаева. Он собирался уезжать в Магадан.

— Кто, кто говорит? Генерал-лейтенант Журавлёв? Какой он депутат Верховного Совета, Если прислали Его к нам директором совхоза? Слушайте вы, станция! Тут главный — я. Разъединить и дать мне Никишова.

Юрий прикрыл дверь. За окном снежная пыль. Небо как бы легло на землю, и всё смешалось в молочной хмари.

— В морозы станция может встать, форсунки и кольца забивает парафин. Ждать нельзя, — задумчиво сказал Юрий.

— Ну смотри, смотри. Да ты знаешь, какую кадру отзывает генерал в Магадан? — засмеялся Осепьян, садясь за стол.

— Кого?

— Мидасову. Уж не срамился бы, старый чёрт. Назначена начальником Магаданского лагеря.

— Пусть.

— Пойми, дорогой. Ведь государственный муж!.. До чего же мы докатились.

— Да, как сложились дела у Киримова? — вспомнил Юрий.

— Пять лет за экономическую контрреволюцию. А как я просил за него генерала…

У крыльца конторы на бревне сидело трое мужчин. В стороне стоял стрелок. Вокруг толпа.

— Да неужто так друг друга и Ели?

— Больше месяца бродили по тайге. Самолётами только и разыскали. Жрали друг друга, гады. Отстреливались до последнего патрона. Вон их сколько осталось.

— Говорят, первым бывшего начальника прииска…

Осепьян схватил Юрия за рукав и потащил поближе к пойманным. Юрий вгляделся.

Один худой, ободранный так, что виднелось голое тело, жевал кусок хлеба. Второй, заросший до глаз седой бородой, Ещё кряжистый старик, поглядывал на толпу. Волк, догадался Юрий. Теперь он совсем походил на зверя. Третий, с орлиным носом и правильными чертами лица, жевал конец чёрной бороды. Он иногда поднимал глаза и осматривался. Вся Его одежда превратилась в лохмотья, уцелел только меховой воротник.

Юрий отвернулся. Он узнал этот шалевый воротник. Полупальто когда-то принадлежало Расманову. Лицо человека оказалось тоже знакомым. Урмузова нельзя было не узнать…

В этот день начальник Дальстроя был не в духе. Не глядя по сторонам, он взбежал по лестнице на второй этаж главка. Все, кто был в приёмной, вскочили. Никишов прошёл в кабинет. В плохо прикрытую дверь проникал шепот из приёмной.

— Боятся, это хорошо. Страх — первый признак дисциплины. А дисциплина — успех всего. Значит, Его крутые меры оправдывают себя. Да пусть там думают, что угодно, шепчутся по углам. Дальстрой гремит, золото поступает в казну страны.

За окном ветер полировал дорогу. На подоконнике сидела птичка и лениво склёвывала кусочки замазки с рамы.

Никишов постучал по стеклу.

— Ишь, прильнул к теплу, дармоед. А ну, марш. — Он не рассчитал удара, стекло треснуло, кусок вывалился и, упав на пол, со звоном рассыпался.

— Ты всё воюешь, Иван Фёдорович? — в кабинет вошёл Егоров.

Никишов вытер руку платком, хмуро поднял голову.

— Как тут у нас в Магадане? Как с проектом плана, готов?

— Порт справляется, хотя нагрузка растёт. Сначала беспокоился за крановое хозяйство. — Егоров закурил. — Собрали группу инженеров. Они разработали новый цикличный метод, пошло. А я готов вылететь хоть завтра. Давайте посмотрим Ещё раз проект плана, чтобы я основательней отстаивал Его в Москве.

Никишов приказал вызвать нужных начальников отделов.

— Я продолжаю считать, что за счёт Индигирки мы можем обеспечить рост добычи металла несколько больший, чем предусмотрено в контрольных цифрах, — говорил Егоров, пытливо поглядывая на геологов.

Главный геолог — высокий мужчина с благородным, когда-то красивым лицом — помедлил с ответом:

— Иван Фёдорович уже не раз знакомился с разведанными запасами. Собственно, золото Есть, но надо Его взять. А хватит ли для этого сил, хозяйственных возможностей?

Результаты геологоразведки в последнее время были чрезвычайно обнадёживающими. Поэтому Егоров так настойчиво добивался увеличения плана по золоту.

— Чай-Урья вырабатывается. Индигирка не даст таких россыпей, — раздражённо заметил Никишов.

— А Тенька, а долина Трёх Маршалов?

— Чепуха! Я не могу дезориентировать правительство! — вспыхнул Никишов. — Это валюта. Такие вопросы нельзя решать на авось.

— Геологи больше ничего не могут добавить? — Егоров взялся за папку.

— Нет. Мы можем быть свободны? — поднялся главный геолог.

— Ну что ж, хорошо, я буду отстаивать эти цифры.

Начальники отделов вышли. Ветер швырнул снег в форточку. Где-то высоко прогудел самолёт.

Никишов поднялся и сел на валик кресла.

— Что-нибудь поступило новое?

— Нет. Разве что опять американское тряпьё. Я велел, не распаковывая, отправить горнякам.

— Напрасно. Пусть разберут и оприходуют здесь. Растащат на приисках.

— Кажется, с неменьшим успехом это делают на магаданских складах, — усмехнулся Егоров. — Ты, собственно, можешь распорядиться по-своему, это не принципиально. Да, заодно дай указание отменить приказ Агаева/ о снятии с работы начальника экскаваторного отдела Севера.

— Я Ему покажу «градоначальника». Пусть поработает сам, сукин сын! Тоже мне умник, — вспылил Никишов.

— Бабин отличный организатор и инженер. Зачем же горячиться? Действительно, мы отгрохали административные корпуса, а на приисках — палатки, ветхость, всё рушится. Плохое мы оставим после себя наследство. Прав ведь инженер, Иван Фёдорович.

— Я Ему, подлецу, покажу! Мне правительство и партия вверили огромное хозяйство! — бушевал Никишов, — Я депутат! Меня выбрал народ! Я даю золото стране! Придёт время, и за строительство на трассе примусь. Да я…

— Не кипятись, Иван Фёдорович. Мы с тобой оба коммунисты. Чудес не бывает. Ты считаешь, стоило приехать Никишову — и дело пошло. Верно, Дальстрой растёт. Но ведь заслуга в этом огромного коллектива вольных и заключённых инженеров, рабочих. Кто внедряет технику, вводит новые методы отработки? Кто строит нам машины?

— А использование бульдозеров на горных работах? Это тоже горные инженеры? — вскочил Никишов.

— Я не отрицаю твою настойчивость, твой ум. Да, ты взял под контроль работу бульдозеров, обеспечил машинами Дальстрой. Но идея…

— Стране нужны не идеи, а золото. Идей достаточно!

— Дальстрой первым внедрил эти машины на горных отработках. Честь тебе и хвала. Я совсем не собираюсь умалять твоей роли. Но ставить горного инженера помощником экскаваторщика…

— При чём тут инженеры? Сколько натолкал ты их во все кутки. А толку?

— Вот тут-то мы и расходимся. — Егоров тоже поднялся и опёрся руками о стол. — Ты недооцениваешь роль инженерной службы. А кто обеспечил транспортом Дальстрой? Мы создали свою металлургию. Делаем электрические машины, экскаваторы, стекло, лампы, аккумуляторы, станки, горное оборудование. Кто создал это всё? На что требовались годы, мы делали за месяцы. Армия специалистов вложила свой труд в успехи Дальстроя. Это они, забывая печальное сегодня, трудятся во имя будущего, во имя победы.

Никишов слушал морщась, но не перебивал.

— Надо прекращать технический произвол. В каком состоянии оказались рудные выработки на «Утинке»? Руда разубожена, выработки загажены. А почему? Всё потому, что давай, давай…

— Куда смотрят главные инженеры? — бросил Никишов.

— А какие у них права? Ты сам знаешь, Иван Фёдорович, — усмехнулся Егоров.

— Посадить двух-трёх, сразу найдут свои права!

— А не достаточно ли? Может, пора и остановиться?

Никишов не ответил. Он подчёркнуто спокойно застегнул китель, неторопливо вызвал по телефону начальника общего отдела и продиктовал распоряжение о передаче стекольного завода, деревообделочных предприятий и других производств в ведение Магаданского лагеря. Когда Никишов повесил трубку, Егоров спокойно спросил:

— Ты, Иван Фёдорович, всё хорошо продумал?

— Ничего, Мидасова справится. Создадим хозяйственное управление, дадим заключённых специалистов, — потянет.

— Я не о том. А семья?

ГЛАВА 9

За несколько дней люди сработались. Уставали до изнеможения, но это были дни счастливой усталости. Вначале было страшно подумать, что эти анкерные опоры можно поднять. Но глаза боятся, а руки делают. Подняли одну, другую, третью.

Невдалеке, перекинув трос через плечо, шли гуськом женщины, растягивая по кювету распутанные концы. У огня сидела только Челканова.

— Все работают, а вы сидите. Нехорошо, — подошёл к ней Юрий.

Челканова вскочила.

— Разве такие женщины созданы таскать проволоку? Посмотри, начальник, чем не хороша девчонка! — Она повернулась несколько раз, захохотала — Не девка, а хмель. Рахат-лукум! Попробуешь раз, всю жизнь поминать будешь!

— Бросьте кривляться, Челканова! Постыдитесь, Если не меня, так Её, она моложе вас. — Юрий показал на Марину. Лаврова вместе с другими тЯнула трос.

— Кого? Её? — Челканова насмешливо скривилась. — Молодая, да из ранних. Это не баба…

Не закончив фразы, она вскрикнула и бросилась в кювет.

Юрий оглянулся. Рядом стояла Марина с зубилом в руке.

— Да вы что, Лаврова? — Юрий схватил Её за плечо.

— Я даже и не замахнулась. Это она с перепугу. — Лаврова как ни в чем не бывало пошла к своим моткам и принялась распутывать концы.

Совсем стемнело. Из-за спуска со стороны приисков выскочил потрёпанный грузовик.

«Остановить да отправить женщин до посёлка. А то жди, когда придёт своя машина», — подумал Юрий и вышел на середину дороги. Но водитель затормозил, не доезжая. Дверка кабины раскрылась, и показалось румяное лицо Самсонова.

— Не опоздал? — засмеялся он и вылез. — Так и планировал прикатить сюда к концу смены.

— Чего-то ты зачастил, брат? — усмехнулся Юрий, пожимая руку. — Забери женщин, да, пожалуй, поеду и я. Надо прислать машину за монтажниками.

Женщины, не дожидаясь приглашения, забирались в кузов. Марина собрала инструмент и запрятала Его в снег. Валерка встал на баллон и схватился за борт.

— Пусть, кто плохо одет, лезет в кабину, а мы наверху.

— Лаврова, садитесь в кабину! — крикнул Юрий. Он хотел, пока не улеглись страсти, разъединить женщин, но она отрицательно покачала головой и, легко подтянувшись на руках, перемахнула через борт.

— Челканова, тогда вы. — Та согласилась.

Водитель Ехал медленно. Месяц освещал редкий кустарник. Туман полз к небу, и серое марево мутило воздух.

— Что новенького, Валерка? — спросил Юрий.

— Новостей много. Еду на Юг подбирать рабочих для прииска. Управления больше нет — ликвидировано. Посёлок Оротукан передан заводу, горные предприятия подчинены Северу. Вот мы и пережили уже второе управление.

— Слышал — печально отозвался Юрий. Было больно за Юг. — Что Ещё?

— Никишов — Герой Социалистического Труда. Это первое.

— Да-аа… Ну а второе?

— Егоров уходит из Дальстроя.

— Сергей Егорович?

Самсонов навалился грудью на Колосова и понизил голос.

— Рассказывают, поехал в Москву с планом. Всё было обсчитано, оговорено, решено. Ну, он и отстаивал контрольные цифры. А Иван Фёдорович за Его спиной новую циферку прямо в правительство, Егоров, конечно, не знал, ходит, доказывает. Вот так и сгорел.

Под склоном показались жёлтые квадратики окон. Лаврова подняла голову и повернулась к Самсонову.

— Вы не забыли, Валерий Григорьевич? — спросила она тихо.

Самсонов порылся за пазухой, вынул несколько книг и протянул Марине.

— Пока это всё, что удалось найти. Но мне обещали кое-что подобрать в приисковой библиотеке.

— Спасибо вам.

— Валерка не ответил, а только заботливо поправил Её воротник, задержав на миг руку.

— Ты, может быть, разъяснишь, как всё это понимать? — спросил Юрий Самсонова, когда они вышли из машины.

— Ничего особенного. Девушка проговорилась, что скучает. Вот я Ей и подобрал кое-что из литературы. Давай, брат, не будем возвращаться к этому разговору.

Тёплые солнечные дни вдруг сменила метель. Запуржило, засвистел ветер, понеслись серые космы снега, точно было не начало мая, а снова октябрь. На сопках кричали гуси. Где-то в кустарнике за рекой скорбно плакали лебеди. Через три дня ветер утих, выглЯнуло солнце, и снова стало тепло. Юрий просмотрел газету и вышел во двор мастерских. Проводилась весенняя уборка территории. Грузили на машины металлолом, подсыпали дороги. Из цехов вывозили вагонетками мусор, старые детали. Из механического цеха женщины катили тЯжёлую станину лебёдки. Они не успели перевести стрелки, передний скат влетел на стык, и вагонетка соскочила с рельсов. Весь груз пополз в болото.

Юрий подхватил швеллер и скорее под раму.

— Марина, вон ту чурочку подсуньте, — попросил он девушку. Она притащила чурбан, — Ещё! Ещё!

Вагонетка качнулась, поднялась над рельсами.

— Челканова, подержите! — Он показал Ей на швеллер, а сам взял другой кусок железа и принялся заводить колёса на рельсы. — Есть! Отпускай!

Челканова вытянула швеллер и бросила на ногу Марине.

Девушка, громко вскрикнув, упала на шпалы.

— Больно? — бросился к ней Юрий. Марина побелела. Её трясло от боли. Юрий подогнал машину. До больницы пять километров, а там Ещё пешком метров пЯтьсот. Да разве в таких случаях считают? Он на руках перенёс Её через Чай-Урью.

Нина Ивановна ожидала у проходной.

— Давай сразу в операционную. — Она открыла дверь. Марина держалась за Его шею, как ребёнок, и тяжело дышала. Юрий осторожно положил Её на стол. Она открыла глаза. Сколько же в них было страдания! Юрий вышел. Через дверь донёсся спокойный голос Матвеевой:

— Ничего, милая, потерпи. Всё снова будет хорошо.

Только один раз застонала Марина. Юрий сидел и чувствовал себя виноватым и несчастным. Он был зол на себя. Не сунься он к этой вагонетке, может быть, ничего и не произошло бы. Минут через тридцать Матвеева вышла.

— Тяжёлый внутренний перелом. Это надолго. Девушка молодец. Вам, мужчинам, надо бы поучиться такому терпению.

У крыльца их ждал Белоглазов.

— Анатолий, оставляю тут девушку, зовут Мариной. Ногу Ей поломали. Пригляди за ней. Книжки любит, поможешь раздобыть, — попросил Его Юрий.

— Ладно, — рассеянно отозвался Белоглазов и тут же вытащил из кармана ватман. — Николай Иванович просил изготовить к Его приезду. Сделаешь?

— Конечно. А что, Герасимов приезжает?

— Ждём. Всё как будто успокоилось, и Валерка обещал в ближайшее время Его откомандировать.

Это была ученическая тетрадь в косую линейку. Её нашёл мастер Балакин за фанерной обшивкой стены в конторке механического цеха.

Юрий открыл первую страничку.

«Эти беспорядочные мысли всё же дадут объяснение тем странным слухам, возможно, дойдут до тебя, Если нам не суждено будет встретиться».

В дневнике записи.

«Бухта Ванино. 13 апреля 1941 года.

Пятьдесят восьмая — зловещая статья! Даже пять и восемь в сумме тринадцать. Тринадцатого числа старые моряки избегают выходить в море. А слепой и глупый котёнок плывёт один в открытом море. Куда? Как держаться? Что делать?

10 мая

Привезли Ещё женщин. Трактора поднимают целину. В прошлом году здесь шумел лес, а теперь огромный совхоз. Он будет обеспечивать Колыму овощами. Строится новый порт. Место изумительное, Тихий океан и почти российские леса. А может, котёнок напрасно мяукает? Комсомольск строили такие же девушки, только приехавшие по доброй воле.

15 мая

Наш бригадир тётя Феня рассказала, что пятьдесят восьмой после освобождения нельзя жить в крупных городах. А как же Ленинград, учёба?

22 мая

Сегодня мне исполнилось двадцать. Эх тоска, тоска. Выдержать бы только!

10 июня

Прибыли в совхоз освободившиеся из колымских лагерей. Бывшие з/к — так пишется во всех документах. Неужели этот Ярлык будет следовать за мной всю жизнь?

20 июня

Возраст, наверное. Хочется плакать, смеяться, любить! Любить? Видимо, чудесное это состояние.

Сегодня опять встретила надзирателя К. Он решительно наглеет, претендует на Единственное, что остаётся моим. Можно лишить гражданского, а человеческого? Нет, нет! Будь прокляты эти волосы с их пепельными волнами, это лицо, эта фигура. Не хочу, не хочу! Единственная защита — мои коготки. Выручайте, милые. Я пойду на всё…

25 июня

Война — это страшно! Не задумываясь ни минуты, пошла бы на передовую. Не берут — внутренний враг. Ну не глупость ли? Я — и враг. Усилили режим.

12 июля

Сводки Информбюро потрясают. Родной ты мой Ленинград, терзают и тебя. Провели частичную мобилизацию среди вольнонаёмных, а К. так и не взяли — остался по брони. И снова то же. Никогда! Но когтей одних, кажется, недостаточно. Так что же делать? Заболела Клара, положили в венерическое отделение, остригли. Что стало с лучшей из нас? Я плачу, а она смеётся; «Вылечат, зато оставят в покое!» А может быть и верно, так лучше?

5 февраля

Какой отвратительный человек! Устала. Сказал, что всё равно сломает. Ни за что!

А Если пойти к врачу Клары? Она, видимо, хорошая женщина. Рассказать, попросить, и пусть тут думают!

3 апреля

Вот и всё! Выгляжу нескладным подростком. Голова круглая, как мяч. Все косятся, сторонятся, всё идёт отлично! Теперь к чёрту юбку, жакет. Пусть внешность отталкивает.

5 мая

Откуда мог обо всём разузнать К.? Неужели Клара? Какая же я дура. Теперь всё — никогда, никому ни слова. Но что же делать?

20 мая

Произошёл отвратительный скандал на весь лагерь, но я победила. Пусть изолятор, пусть этап.

10 июня

Вот и плыву по настоящему морю, но уже не глупым и беспомощным котёнком, а злой, дикой кошкой Мариной Лавровой. Пускай презирают, лишь бы боялись, справлюсь ли? Хватит ли характера и силы? А Если нет, то и не буду стоить сожаления.

15 июня

Вот и Нагаево. Ну что ж, тайга как тайга…»

У проходной нетерпеливо загудела машина, Колосов торопливо закрыл дневник, положил в сейф и вышел из конторы. В лицо плеснуло жаркое солнце. У механического стояла «эмка», и в опущенное стекло дверки выглядывал Осепьян.

— Вы что? Из Магадана — и сюда? — спросил Юрий удивлённо, заметив толстый слой пыли, покрывающий машину.

— Да, да! Заехал проститься, дорогой! Завтра уезжаю! — говорил он, оглядывая цеха.

— Куда-нибудь выдвигают?!

— Задвигают, дорогой, задвигают. А я не жалею: будет меньше опекунов. Обидно, не успели мы с тобой доделать мастерские.

Колосов расспрашивать не стал. Было видно, что с тяжёлым сердцем оставляет Осепьян Чай-Урьинское управление.

— Ну, будь здоров, дорогой. Крути тут, как и раньше. Может быть, судьба сведёт, и мы всё же настоящий завод построим. Ой, дорогой, совсем было забыл. Электросвёрла пошли Краснову. Я обещал.

Машина сделала круг у механического и снова тревожно засигналила у проходной…

На участке не хватало электроэнергии для подключения компрессоров, потому-то и уцепился Краснов за идею Осепьяна: использовать электросвёрла/ для бурения подземных песков. Участок, где работал Краснов, давал теперь золота больше, чем весь прииск. Радоваться бы да спокойненько жить. Но Шулин и Краснов не переставая искали новые возможности для увеличения добычи золота.

Зубков как уехал в отпуск, так и не вернулся. Дела на участке с каждым месяцем шли лучше, и положение Краснова в роли руководителя стало общепризнанным. Никишов специальным приказом утвердил Его в должности.

Когда Михаил Степанович поднялся из шахты, был жаркий полдень. Приборы стояли, и только со шлюзов Ещё капала вода. Бригады обедали. Журчание речки сливалось со стрекотанием кузнечиков.

— Вижу по лицу, доволен. Ну, теперь пойдём, и я маленько порадую. — Краснов вздрогнул от громового голоса за спиной, оглянулся. На отвале сидел Шулин.

— Напугал. Задумался было. Ты чего тут?

— Тебя жду. Хотел заставить поплясать, да уж после. Идём.

— Письмо?

— Получше! Если всё так, как предполагаю, то, может, к осени и махнём крылышками.

Прошли по берегу, затем Шулин свернул к ключу по заметной тропке. «Значит, давненько прощупывает старый ключик», — растроганно подумал Краснов, вспомнив, что последнее время Шулин вечерами постоянно пропадал.

Ключ бурливо метался по камням, образуя омутки. В самом русле лежала старая лиственница с огромными корнями. Шулин положил лоток на галечный нанос и, ухмыльнувшись, сел на лиственницу,

— Ты, как видно, провёл тут капитальные работы, — заметил Краснов, оглядывая отвалы. — Когда же успел?

— Болею за тебя, Мишка. Душой болею. Надо же нам как-то освобождаться. Никишова, другим не возьмешь.

— Ты настоящий друг, Володя! — вырвалось у Краснова.

Шулин нахмурился и взял лоток. Он поднялся в штольню, наскрёб полный лоток щебёнки и сел на корточки у омутка.

— Смотри. Это здесь, у берега. А как перехватим штольней всю россыпь?

Краснов не спускал с лотка глаз. Шулин промывал с артистическим мастерством. Лоток так и играл у него в руках. Он то нырял, словно утка, оставляя за собой коричневый след, то, потряхивая носом, сбрасывал по сторонам породу. Наконец Шулин сплеснул остатки шлихов и передал лоток Краснову.

— Ну, что скажешь?

Тёмные крупинки покрывали всю канавку, а в уголочке лежали мелкие самородочки.

— Я думаю, что Если оформить открытие месторождения, то тебе можно и на отдых, — шутливо ответил Краснов, стирая пальцем шлихи.

— Дурак! Сморчок! Да я тебе сейчас набью морду!

— Ну-ну. Сразу и гром. Шуток не понимаешь. — Краснов положил лоток и взял Его за плечи. — Не умею я сказать, что чувствую. Слова того не подберёшь, оно больше, чем брат. Спасибо!

— Ладно тебе, ладно! Что мы — бабы? — бормотал Шулин.

Стесняясь своей нежности, они молча глядели друг на друга. Краснов первый расхохотался.

— Брось, Володька! Это же, чёрт возьми, хорошо. Что я могу, только поклониться тебе за всё. — Они пошли к лиственнице и сели. — Гляжу я на тебя, Володя, и думаю. Столько вот ты намыл золота, а ведь, поди, за душой ни гроша.

— А я вот о чем думаю, — перебил Его Шулин. — Лежит тут по меньшей мере два плана участка, и не надо нарезать шахты. Пересечём россыпь, пески из проходок по штольне — и сюда. А вот тут прибор. Уж Если после этого тебя не освободят, останется одно: брать отпуск и катить в Москву. Не я буду, Если приёма не добьюсь…

Участок обязался выполнить два годовых плана по золоту. Шулин послал телеграммы начальнику Дальстроя и в газету «Советская Колыма», хотя всю жизнь и презирал шумиху.

— Во имя доброго можно разок и пересилить себя. А то ведь возьмут и забудут, затрут, — говорил он забойщикам, просматривая газету.

В июне появился бывший начальник участка Зубков. Временно он был назначен заведующим горными работами. Никишов избегал перемещений в разгар промывочного сезона и потому назначил Его в резерв. Ему и поручили штольню на ключе.

Шулин снова занялся разведкой. Краснов готовил посёлок к зиме, строил жильё, магазин, клуб и был в постоянных разъездах. Работа шла успешно, и не было причин для беспокойства. Но вдруг пошли тёплые дожди, земля набухла. Ключи забурлили, речка сравнялась с берегами. А ночью хлынул ливень. Краснов приехал из леса и только лёг, как в окно постучал Шулин.

— Мишка, вставай! Разгуливаются ключи-то. Как бы не натворили нам бед! — И захлопал по лужам резиновыми сапогами, удаляясь……

Краснов набросил плащ и вышел. Он поднял бригаду и велел срочно идти к прибору, а сам пустился догонять Шулина.

Но Его давно и след простыл. Наверное, уже в штольне. Во мгле вспыхнул факел, проплыл по эстакаде прибора, поднялся по берегу и, мелькнув в провале, осветил высокую фигуру Шулина.

Беспокоится за крепление, догадался Краснов и прибавил шагу.

Да и было основание волноваться. Как правило, старые горняки пренебрегали надёжным креплением подземных выработок: вечная мерзлота, какие там обвалы. Зубков разделял это мнение, поэтому Шулин первым делом бросился в штольню.

Когда Краснов добрался до прибора, Шулин уже ждал Его с запасным факелом в руке.

— Так и знал! Эта старая сатана Зубков загадил всю выработку! — Шулин протянул факел Краснову. — Держи, да волоки сюда пилу и топоры. Кое-где подкреплю. Стоек-то нет! Ну не шельма? Не раззява? Ничего-то у него не подготовлено!

Краснов принёс инструмент. За это время Щулин притащил несколько брёвен, и они взялись за пилу.

— И ключ запакостил, старая бестия! — не переставал ворчать Шулин. — Додумался сделать бревенчатый переход и тут же набросал с прибора валуны. Теперь там плотина. А Если вода поднимется выше и хлынет в штольню?

Краснов прислушался к рёву ключа. Взорвать накладными зарядами — размоет, а Если помочь ломиками? — подумал он и тут заметил, что Шулин торопится.

— Ты что это так? Может быть, там серьёзно? — показал он на штольню, заглядывая в лицо Шулина.

— Да ну, мелочь. Пока ты будешь заниматься с бригадой расчисткой русла, я возьму пару мужиков и кое-где подкреплю.

Из темноты донеслись голоса.

— Э-ээ! Братцы! Шевелись!.. До утра Ещё выспаться надо!.. — рявкнул он весело.

Бригада сбилась у факелов. Шулин подозвал молодого расторопного паренька, работавшего зимой плотником; и одного старика:

— Вы со мной! А ты, Мишка, разберёшь запруду, нарежешь Ещё стоек и постараешься разворотить эти валуны. — Он быстро подхватил несколько стоек, топор и пошёл в штольню.

Из выработки донёсся Его голос:

— Не лезь вперёд! Будете светить и стоять, где прикажу. А то не поскуплюсь… — И всё стихло.

Краснов распорядился прикатить бочку нефти, налить в вёдра, набить тряпками и зажечь.

— Петро, ты быстро смотайся к взрывникам, попроси пяток накладнушек! Ты, Максим, возьми двух человек и за пилу. Брёвна вон там! — показал рукой вверх по ключу. — Ну а остальные — за мной к завалу!

Огонь метался в вёдрах и почти не светил по сторонам. Волны хлестали в лицо, сбивали с ног. Люди по пояс в студёной воде раскачивали брёвна ломами, вагами.

— Не сорвись! Осторожней! Унесёт и штанов не найдёшь! Куда? Куда ты, чёрт, лезешь? От берега, от берега! — кричал Краснов.

Смутное беспокойство не покидало Его. Расставив людей, он направился на подземные выработки. Свет факела колебался где-то вдалеке. По пути уже попалось несколько новых стоек. Кровля была низкой, и Краснов постоянно нагибался. Наконец, он увидел Шулина. Тот, взмахивая кувалдой, что-то заколачивал. На Его голову лилась вода, грязь, сыпались комки породы.

— Подай! Да живей, чучело! Голову убери, образина, пришибёт! — орал он на молодого парня, мелькавшего тенью, между креплениями.

Краснов поднял голову и вздрогнул. Над ним висели огромные глыбы. Их поддерживали жиденькие стойки. В вентилЯционный шурф хлестала вода, а дальше, над головой Шулина зияли трещины, заколы, готовые каждую минуту рухнуть. Тут садилась вся кровля.

Не разглядывая больше, Краснов подхватил стойку и побежал к Шулину. Тот увидев Его рядом, заревел не своим голосом:

— Уходи, Мишка, к чёртовой матери!

Не слушая, Краснов принялся заводить стойку под закол.

И вдруг над головой раздался гулкий шорох, и тут же страшный удар сапога Шулина отшвырнул Краснова. Он отлетел на несколько метров и, опрокинувшись, растянулся плашмя. Шулин Ещё что-то крикнул, но треск дерева и грохот обвала заглушили Его голос. Прокатившаяся по штольне волна воздуха отбросила Краснова Ещё дальше. Факелы потухли, и стало темно.

— Э-ээ! Кто-нибудь жив? — донеслось глухо из боковой рассечки.

Краснов, Ещё ничего не соображая, тронул рукой лицо. На пальцах осталось что-то липкое. Обвал! — резанула страшная мысль.

— Володька? Володя, Володя! — закричал он, но Шулин не отозвался. Краснов отыскал в кармане спички, нащупал факел, зажёг и бросился к месту обвала. У расколотой стойки белела голова Шулина, а дальше — куски породы, глыбы, земля.

Краснов принялся отбрасывать землю, валуны.

— Сюда! Быстро! На помощь! — кричал он в темноту.

Подоспевшие горняки помогли откопать тело Шулина. Краснов подхватил Его на руки и вынес из штольни к костру на берег ключа. Молодой парень принёс котелок воды и вылил Его на голову Шулина. Тот глубоко вздохнул и открыл глаза.

— Ты, Мишка? А-аа. Вот, кажется, всё. Отшумелся, — прошептал он. — Ты прости, что ударил. Жить тебе надо, вот что. А жаль, что не успел набить морду этой образине…

— Володя, дорогой ты мой, брат мой. Да где у тебя больно-то? Где? — ощупывал Краснов Его ноги.

— Не трогай, Миша. Там котлета. Перетащите в барак. Плохо мне.

В бараке Шулин лежал на растянутом брезенте, подвешенном к потолку, бледный, с заострившимся носом. Он умирал. Вызванная по телефону Матвеева к утру была на участке. Приисковый врач сделал несколько уколов. Краснов окаменел от горя.

— Ну что, доктор, скоро? — Голос Шулина прозвучал напряжённо.

— Ну что вы, Владимир Викторович. Ещё плясать будем, но сначала придётся потерпеть, — стараясь говорить весело, ответила Нина Ивановна и встала. — Давайте сделаем укол. Будет легче.

— Укол давай. А остальное напрасно, доктор. Слава богу, на своём веку кое-что видел. — Он перевёл взгляд на Краснова. — Чего так притих? Не бабись, старик. Не жалей. Славно мы с тобой работнули. Да и отжил я своё, так лучше. — Он хотел усмехнуться, но мучительная боль затуманила глаза.

Матвеева наклонилась над ним, вытерла Его потное лицо и убрала шприц.

— Ну как?

Шулин продохнул и усмехнулся:

— Подложи, доктор, что-нибудь под голову и немного под бок, так, чтобы я мог выпить. А теперь, Мишка, давай. Напоследок.

Краснов посмотрел на Матвееву. Та, поправляя подушку, утвердительно кивнула. Он достал бутылку спирта и кружки.

— Развести?

— Я и в молодости не разводил. Лей полную. За тебя хочу выпить.

У барака толпился народ, но никто не решался войти. Посёлок притих.

Краснов подошёл к Шулину с кружками, поставил на стул и сел рядом.

— Не врал я тебе, Володя, никогда, душой не кривил. За здоровье твоё тост поднимать не хочу, Ещё обидишься. Выживешь, как говорят, дай бог. Я хочу выпить, Володя, за твою великую душу. А теперь поцелуй меня как отец… Он что-то хотел сказать Ещё, но слёзы сдавили ему горло и, уткнувшись Шулину в грудь, он замолчал.

— Экий ты, право. Хватит, хватит, не надо. Не каменный же, Ещё разжалобишь.. — гладил Шулин Краснова. — я рад, что ты рядом. А то бы, как пёс под кустом. Давай поторопимся, а то уже чую Её. — Он ухватился за шею Краснова, поцеловал Его. — Теперь подними мне голову! Выше. Вот так. Наклони кружку. — И он выпил всё, не отрываясь. Эх, солёного бы огурчика. — Он опустился на подушку.

— Есть, — обрадовался Краснов и метнулся под кровать. — Чего же не сказал раньше? Вон целая банка, держи.

— Да вот вспомнилось что-то. — Шулин откусил кусочек, пососал, но уже не проглотил, — Сообщи Митяю, он на Зырянке. Всё, что там мне положено отпускных, пусть получит и раздаст старателям-старикам. Много живых-то Ещё. Он знает кому, и где найти. А теперь идите. Я один тут с ней управлюсь… — проговорил он через силу, и сник.

Краснов переглянулся с Ниной Ивановной, и они вышли. Где-то за речкой кричала кукушка. Краснов сел на скамейку и кусал губы, не вытирая слёз.

ГЛАВА 10

От складов бежал человек в нижней рубашке, без шапки. Он что-то кричал и колотил кружкой по блестящему предмету. Вот он перепрыгнул через кювет и, разбрызгивая снежную кашу, повернул к управлению.

Теперь Юрий узнал сторожа складов, степенного, рассудительного дядю Костю, как звали Его все в поселке. Двое Его старших сыновей воевали, и дядя Костя всё свободное время ловил сообщения с фронтов. Сейчас степенного старика было не узнать.

Уж не приключилась ли беда с сыновьями? — подумал Юрий и остановился.

Дядя Костя обнял Юрия и сквозь слёзы запричитал:

— Сынок ты мой. Радио! Бежи скорей, включай! Победа! — И он бросился к мастерским, — Бегу Ваньку порадовать.

Когда Колосов вышел из управления, в посёлке творилось что-то невообразимое. Из бараков, домов, контор ошалело выскакивали люди, бросались друг другу на шею, целовались, плакали и прыгали, как дети. На крышах подростки приколачивали праздничные флаги.

На площади собрался весь посёлок. Говорили взволнованно, плакали, не стесняясь слёз. Экспромтом было организовано торжество. Начальник снабжения приказал привезти две бочки спирта и торговать прямо на площади. В распахнутые окна уже неслись песни. Компании собирались по принципу — какая дверь ближе.

Возвращался Юрий поздно. Посёлок затих. Уже не видно было людей, не слышно весёлых песен. Только у барака строителей сидел пожилой человек и целовал в морду бродячего пса.

— А ведь победили же, чёрт ты нас расподери, псина! По-бе-дили! — собака тихо взвизгивала.

=============================================================

Пять тысяч девушек прислал на Колыму Ленинский комсомол. Был прилив. Море гнало в бухту свинцовые волны. Вода казалась густой, тяжёлой, плотной. Девушки стояли на палубе, на крышах кубриков и толпились у капитанской рубки парохода «Феликс Дзержинский». Чайки с криком носились над морем и падали грудью в бегущие волны.

— Сколько нам рабочих? — спросил Юрий начальника кадров Дальстроя, которого он разыскал, пока пароход причаливал. В мастерских не хватало людей. По Указу Президиума Верховного Совета СССР/ подлежали освобождению осуждённые за дезертирство, прогулы и другие мелкие преступления. Кроме того, освобождались все заключённые, задержанные в лагерях до окончания войны. В цехах людей почти не оставалось, потому-то Юрий сразу и выехал в Магадан.

— Двести девушек хватит?

— А мужчин?

— Едва ли кто приедет до осени.

Подъехали руководители главка. Митинг решили проводить прямо на палубе. Юрий не пошёл, он торопился. С авторемонтного завода вышел поздно. Ночь уже рассыпала по небу трепетные огоньки звёзд. Пепел сумерек кутал город, и в нём затухали последние звуки дня. С моря наползала сырость.

— Будет туман, — решил Юрий, забираясь в кабину грузовика.

— Давай к Мидасовой, а потом домой, — сказал он водителю.

В окнах Маглага свет. У парадного стоит «ЗИМ».

— Кажется, опоздали, — забеспокоился Юрий.

— Да ну! — ухмыльнулся водитель. — Александра Захаровна завела такой порядок: Её машина должна постоянно дежурить под окном. А куда Ей Ездить?

В приёмной очередь. Люди терпеливо ждут. С папкой под мышкой промчался адъютант капитана Мидасовой.

— Ну не ждать же! — И Юрий стремительно прошёл в кабинет. Начальник управления Александра Захаровна сидела за письменным столом и, склонив голову, слушала седого человека, стоявшего почтительно рядом. Он перелистывал на столе какие-то формы, показывал пальцем и тихо говорил.

Услышав, что хлопнула дверь Её кабинета, она недовольно подняла голову, но, узнав чай-урьинца, покровительственно улыбнулась.

— А, земляк. Как у вас там? Садитесь. Ещё несколько минут, и мы закончим.

Юрий сел и огляделся.

Кабинет обставлен такой же мебелью, как и у начальника Дальстроя. Много картин, изделий из кости. Витрина с образцами производства стекольного завода. Огромный книжный шкаф.

Тихо звякнул телефон. Мидасова подняла трубку.

— А, Оротукан?.. Да, это я!.. Вам огнеупорный кирпич? А как с оконным стеклом и посудой? Будете брать?.. Получили сплошной лом? Ну, знаете ли… Сами побили при неосторожной разгрузке!.. Возьмёте? Ну хорошо, пришлю! Кирпич возьмёте на складах стекольного завода!

Захватила всё дефицитное на свои склады и заставляет не только ломать шапку, но Ещё брать весь стекольный бой? Так можно работать и загребать премиальные.

Александра Захаровна выделила Юрию всё, что он просил, и даже не предложила боя стекольного завода.

— Что нужно, звоните. Чай-Урья, так сказать, моя родина. Кланяйтесь горнякам, — сказала она на прощание.

Выходя, Юрий заметил в углу приёмной трёх начальников горных управлений. Проезжая по приискам, Никишов остался недоволен их работой и снял всех одним приказом. Но почему они тут? Только в машине всё объяснилось. Водитель успел уже разузнать.

— Никишов отказал им в приёме. Вот и пришли к Александре Захаровне. Как мать-царица скажет, так тому и быть. На то она и баба! — посмеиваясь, рассказал он.

Проезжая посёлок, Юрий обратил внимание на толпы людей. В разгар промывочного сезона у проходной мастерских стояли рЯды машин. Водители лежали на траве у дороги и чего-то ждали. Одни лениво курили, другие спали, а некоторые разбирали покупки, видимо, только что сделанные.

В мастерских необычная тишина. У распахнутых ворот цехов, у крыльца конторы разгуливали женщины, в большинстве нарядно одетые. Показался главный инженер Артюков. Юрий открыл дверку кабины и выскочил.

— Пётр Иванович, что за светопреставление?

— Чёрт знает что делается! Не предупредили и сразу начали освобождать. Попробуй перестроиться. Машинист молота не вышла — стоит вся бригада, в литейной освободилась кладовщица — ни моделей, ни инструмента, и так всюду.

Юрий сразу же пошёл в лагерь. Вдоль линейки, где проходила проверка, стоят столы, накрытые красной тканью. За ними кипит работа. Все что-то пишут, бегают от стола к столу, сверяют, а потом собирают листки, вкладывают в папки и передают лейтенанту.

На траве у проходной с узелочками, баулами, чемоданами в ожидании документов об освобождении сидят женщины.

Юрий нашёл начальника лагеря.

— Вы что, освобождаете весь лагерь?

— Нет, конечно. Некоторые просто не вышли, да разве в такой кутерьме разберёшься.

И вот открылись ворота лагеря, на двор мастерских хлынула разноцветная толпа. Водители толкались у проходной, заглядывали в щели, кричали. Юрий только теперь понял — это женихи.

Как только женщина проходила калитку, Её сразу же окружали мужчины, подхватывали узлы и несли почти на руках в кабину. Машина быстро уходила. Женихи из мастерских встречали женщин у вахты лагеря и шли с ними в цехи, чтобы доработать до конца смены.

А у проходной всё оживленней. Какой-то расторопный парень под шумок подхватил чужую невесту, захлопнул кабину и был таков. Обманутый жених было погнался. Да разве догонишь?

— Сволочи! Найду под землёй!.. — грозит он кулаком в бессильной обиде и понуро плетётся обратно. Он, видно, теперь и сам думает поступить так же: заводит мотор и ставит машину на дорогу. Кругом хохочут. На Колыме не сочувствуют растяпам.

В стороне на зелёной травке у берега уже празднуют свадьбы. Молодых несколько пар. Они сидят на разостланных телогрейках и чокаются стаканами. На газете бутылки, открытые банки консервов, ломти хлеба и конфеты.

— Чёрт знает что, какая-то Ярмарка невест, — покачал головой Юрий и прошёл в контору.

В приёмной Его ждали Миленко и Лаврова.

Колосов не сразу узнал Марину. Он никогда не видел Её в платье. Белые туфли на каблучках делали Её особенно стройной, а белый воротничок коричневого шёлкового платья оттенял красивое лицо.

— Марина! — Юрий пропустил девушек в кабинет и усадил на диван. — Какая-нибудь неприятность с освобождением?

Миленко опустила глаза и грызла уголок платка.

— Такая же, как у многих! А я тут Ещё и вырядилась. Не удивляйтесь! Это всё, что осталось с воли. А сегодня творится такое… — И Её взгляд застыл на окне, за которым шумели, кричали, целовались и плакали.

— Боитесь оказаться за воротами мастерских?

— Да. Там ужас.

— Но это же воля!

— Воля? — она понизила голос. — Иди на все четыре. А куда? В первую кабину, что у проходной, и в первый попавшийся барак?

— А Если я позвоню Самсонову, — заговорил было Колосов, но сразу осёкся. Марина встала и направилась к двери.

— Простите, вы неправильно меня поняли.

— Марина, я не хотел вас обидеть. Вы даже не выслушали меня. Садитесь и давайте разберёмся.

Марина робко попросила:

— Вы ждёте девушек-комсомолок. Бараки подготовлены. Ну не оскверним же мы их, Если немного поживём.

— Пожалуйста.

Марина подошла к Миленко и взяла Её за руку.

— Пойдём, всё получилось хорошо. Мне было тяжело заставить себя пойти к вам, да Ещё просить, но другого не оставалось. Я ведь больше за Миленко: где Ей? Спасибо вам. Ну а Если вы сообщите Самсонову, что я освободилась, ничего страшного не будет.

И снова осенне-зимняя промывка, и опять бессонные ночи, костры и ледяная чешуя на одежде. Не работа, а сплошное мучение. С планом складывалось как никогда плохо. Мобилизовали все силы управления. Приехали бригады из Магадана, с автобаз, с заводов.

Юрий поправил костёр, высушил на лопате золото, отдул и ссыпал в коробку. Почти полная. Почаще бы так. Теперь можно и в кассу.

С бортов забоя ползёт дым, и кажется, что под навалами породы что-то тлеет, курится и застилает выработки. Лужи уже снова затягивает паутинка льда. К посёлку тянутся бригады.

Из завесы дыма и снега вынырнул начальник участка в длинных резиновых сапогах с лотком.

— Ну как? — спросил он и сразу же за коробку. Прикинул на вес. — Лады. Помогай, брат, помогай. — Вынул кисет, свернул козью ножку. — Чёрт знает как вылезем с планом. После Дня Победы вроде бы все надорвались. Выдохлись, что ли? А тут Ещё массовое освобождение. Рабочих на приисках нет, да и прогульщиков развелось — страсть. А план остаётся планом.

— Да ведь людей Ещё и не вывозили, а только перегруппировали по участкам, — заметил Юрий. — Куда подевался народ?

— Рассочились, и нет. — Начальник участка стряхнул с себя снег и присел у огня. — Вон на четвёртый участок подземки привезли бывших указников. Вечером провели собрание, выдали авансы, обмундирование, постели, а утром вышло на работу человек тридцать. Мы в посёлок, а там целый базар. Торгуют ботинками, одеялами и даже лопатами. Задержали несколько человек. Разговор простой, — мол, сколько можно? Война кончилась. Вот и весь сказ, — он прикурил от уголька и зашагал вверх по забоям.

Забой опустел. Юрий проверил пожоги и поплёлся в посёлок. Одежда на нём промокла насквозь, штаны хрустели от ледЯной корки. Пока он добрался до прииска, всё погрузилось в снежную мглу. Бригады давно разбрелись по общежитиям. Только у золотоприёмной кассы толкались бригадиры, ожидая очереди, чтобы сдать металл, да в столовую бежали забойщики, ёжась от снега и стужи.

Кассир не торопился. Он тщательно проверял каждый самородок, золото ссыпал в противни, снова сушил, обдувал и уже после/ взвешивал и заносил вес в ведомости.

Когда Юрий сдал золото и пошёл в общежитие, в бараках уже гасли огни. Горняки ложились рано, чтобы успеть хорошо отдохнуть. В столовой через окно виднелось всего несколько человек.

У проходной лагеря разгружался грузовик. Люди входили по одному на вахту, раздевались. Оперативники обыскивали, выбрасывали из ранца личные вещи, сортировали. На столе лежали иностранные деньги, книжки, ножи и всякая мелочь.

— Гражданин, отойди! — закричал на Юрия военный и завёл на вахту пожилого человека. Тот возмутился:

— Я не преступник, а пленный! Какое имеете право за проволоку? Хватит, посидел у немцев!

— Шагай, шагай! Мы разберёмся, какой ты военнопленный!

— Что за народ? — спросил Юрий у водителя.

— Военнопленные, репатриированные.

В воскресенье Юрий поехал в мастерские. По дороге то и дело встречались этапы репатриантов. Везли их на Индигирку, на Аркагалу, на разведки.

Заключённых женщин в мастерских не осталось, неосвободившихся перевели в другие лагеря, зону растащили на дрова, бараки переоборудовали под семейные квартиры рабочих. Юрий обошёл цехи. Теперь и здесь работали репатрианты. В кабинете Его ждал главный инженер с огромной папкой, набитой бумагами.

— Разбирайся, ну их в рай. Тут и прочесть нет времени, а как выполнять? — говорил он, выкладывая скопившуюся почту. — Тут тебе несколько личных писем. — Он плюхнулся на диван и добавил: — Наверное, ругаться будешь. Лаврову с той украинкой откомандировал на Аркагалинскую электростанцию. Оказывается, она знает английский Язык, а там ставят новые турбины. Надо делать переводы технических документов. Начальник как-то узнал, приехал и уговорил меня. Ну, я не стал тебя ждать, не велика потеря.

Юрий огорчился.

— Самсонов не приезжал?

— Был несколько раз, да там, видно, плоховато дело. Едва ли что склеится. Слишком неподходящие характеры, — осведомлённо ответил Артюков и ушёл.

В открытую форточку залетал снег. На листах появились жёлтые пузыри, но Юрий ничего не замечал, перелистывая бумаги.

Наконец он нашёл письма. Одно было от Краснова. Тот просил прислать Ему пяток электросвёрл и буровые коронки. В конце письма, как бы между прочим, сообщал, что с планом управились хорошо. Звонил Никишов и поздравил с досрочным освобождением. Колосов долго смотрел на ровные строчки письма и видел человека, который всегда Являлся для него примером.

Второе письмо Его поразило. Оно было от Прохорова, всего в несколько строк.

«В третий раз тряхнула меня судьба! Воевал, имел награды, был ранен, оказался в плену, и вот снова привезли на Колыму. Как сложится дальнейшее, и не представляю, но хорошего ждать не привык. Если вы сможете забрать к себе, буду полезен и признателен.

Прохоров.

Прииск «Челбанья».

20 ноября 1945 г.»

Вечером в сусуманском клубе должны были вручать ордена и медали за успешное выполнение плана 1945 года. Туда съезжались награждённые с Запада, Чай-Урьи, Аркагалы. Юрий заехал на Челбанью и встретился с Прохоровым. Тот заметно постарел и поседел.

Они поздоровались и зашли в небольшую избёнку, заваленную инструментами.

— Вот и опять встретились. Я после войны сам собирался вернуться на Колыму, да вот побеспокоились за меня, — вздохнул Прохоров, усаживаясь на стальной моток. — Теперь попасть бы в гараж или на машину, бог бы с ним.

Юрий уже звонил в спецкомендатуру. Там сообщили, что до окончания проверки репатриантов/ никаких перемещений допускаться не будет. Поэтому он уклончиво ответил, что при первой возможности заберёт Прохорова к себе, и спросил, где Тыличенко.

Прохоров покусал губу.

— Вася? — переспросил он. — Вася оказался бесстрашным парнем. И воевал что надо, и погиб геройски. Подбили наш танк, Едва все не задохнулись. Я вон немного обгорел, — потрогал он бугристое пятно на щеке. — Но к тому времени мы немцев подавили порядком. Как открыли люк и выбрались, не помню. Пришёл в себя, голова гудит, валяюсь на земле, а Вася, прислонившись к дереву, хлопает глазами, тоже, видно, ничего Ещё не поймёт. Кругом нас немецкие автоматчики.

— И не пристрелили?

— Я уже был старшим лейтенантом и награды имел. Наверное, приняли за важную птицу. Повели к крайнему дому с большими окнами. Это оказалось правление колхоза. Двое конвоиров остались у крыльца, а третий ввёл нас в дом. Вася задержался у двери, автоматчик Ему ткнул дулом в спину и что-то сердито крикнул. Тыличенко изловчился и выхватил автомат у немца, оглоушил Его прикладом, а меня толкнул так, что я оказался под лавкой. Что там творилось, и не рассказать. Крик, сутолока, стоны. А Вася как божья кара. Выскочил из комнаты офицер с пистолетом в руке, но не успел он и моргнуть, как сполз по косяку. Вася побежал к двери и, стреляя, прыгнул с крылечка в толпу солдат. Там Его и прикончили. А меня подобрали и за колючку.

Прожекторы соединяли свои лучи в небе, образуя световой купол над зданием клуба. Под карнизами крыши, над окнами и входом/ висели гирлянды из стланика, увитого змейками цветных ламп. Зрительный зал освещали две Ёлки с разноцветными фонариками.

Начальник политуправления генерал Сидоров зачитывал фамилии, Никишов стоял у столика, заставленного коробочками с орденами, и под звуки оркестра вручал награды. Награждённых выкликали одного за другим. Люди поднимались на сцену, принимали красные коробочки, жали генералу руку, смущённо и торопливо сбегали по лесенке.

Награда не вызвала у Юрия радости. Всё перечеркнуло известие, что Матвееву не наградили.

— …Начальника угольной шахты Новикову Валентину…

Юрий вздрогнул. Валя.

Валя была в простеньком шерстяном платье, спокойная и бледная. Она подошла к краю сцены и подняла руку.

— Мне даже стыдно получать эту награду, будто я и верно сделал что-то большое. Её заслужили многие другие. Это те, кто сделал машины, станки, экскаваторы, это те, кто в трудных условиях добывал и добывает металл. Я хочу крикнуть им всем в микрофон. — Она действительно наклонилась к мембране — Где вы, безвестные, честные люди, спасибо вам всем!

Никишов насторожился. Но тут тяжёлый гул аплодисментов потряс зал.

После перерыва должен был выступить с концертом магаданский театр. Юрий стоял в фойе. Играл оркестр, кружилось несколько пар. У буфета толклась очередь. И снова, как когда-то давным-давно, мягкие руки скользнули по Его лицу и прикрыли глаза.

— Угадай?

— Валюша, я так рад тебя видеть. — Он взял Её руку и прижал к своей щеке.

— Я тоже. — Она посмотрела Ему в глаза, — Искала тебя, как только приехала. Пойдём к Валерке. Он тут недалеко у товарища. Собирался объявить о своей помолвке с Мариной и организовал ужин, но всё расстроилось, и он горюет. Просил разыскать тебя и привести.

— Расстроилось? Почему же? — удивился Юрий.

— Марина отказалась и уехала в больницу к Матвеевой. Там Её сердце. Ну кто бы мог подумать? — улыбнулась она загадочно.

— Неужели Анатолий? Значит, пока Марина лежала в больнице…

— Да. Она Его полюбила. Вот какой надо быть. Если бы можно было вернуть годы… — Валя взяла Юрия под руку, и они вышли. Снежинки несмело выплывали из темноты и ложились на запорошённую белым пухом дорогу. Колосов остановился.

— Скверно, Валюша, на душе. Ох, как скверно, — заговорил он. — Всё это время обманывал себя, утешал, надеялся. А на что? Спроси, так и сказать не сумею. Одной жил мыслью — дождаться победы, найти своих, а теперь и этого, не осталось. А может быть, просто пустой, нескладный я человек, и всё.

— Нет, нет. — воскликнула горячо Валя. — Ну зачем же ты так? Теперь самое трудное позади… — она положила руки на Его плечи и заглянула в глаза. — Милый ты мой, хороший. Почему же не пришёл, не приехал, когда худо было тебе? Я всё время ждала…

Юрий вздохнул и поправил платок на Её голове.

— Прийти к тебе как к женщине было бы пошло. Как к другу пожалуй, нечестно. Дружба-то наша закончилась давно, да и была ли она?

— Эх, Юрий, Юрий, человеческие чувства точно родник, чем больше будешь пить из него, тем звонче зажурчит. Приходи! Приезжай!

— Не тот уже я, совсем не тот, — усмехнулся Колосов. — Другие мы все: и ты, и Валерий, и Нина Ивановна. Ты мне дорога как юность. А сейчас мы чужие.

— Нет, мы нужны друг другу! — убеждённо сказала она и тихо добавила — Теперь я тебя, родной мой, никому не отдам. Понимаешь, никому. — Она вытащила из сумочки ключи и сунула Ему в карман. — Возьми и приезжай в любое время в свой дом. Ну а теперь обними меня. Вот так всю жизнь не умел ни обнять, ни приласкать.

Валя поднялась на носки, крепко обхватила Его голову и поцеловала.

— Ва-а-ля!.. Юри-ий!.. Да где же вы, черти! — донёсся голос Самсонова. — Ребята, нельзя же так.

Валя счастливо вздохнула.

— Приедешь?

— Приеду, Валюша, обязательно приеду!

А снежинки падали и таяли на горячих, счастливых лицах.

ГЛАВА 11

Юрию казалось, что он только закрыл глаза, как услышал голос Вали. Облокотившись на подушку, она прижимала к уху телефонную трубку и шёпотом разговаривала. Кружевной воротничок ночной рубашки сполз на плечо. Золотистые волосы рассыпались по одеялу. Солнечный луч проникал в стык драпировки окна и падал на Её лицо, отчего оно казалось Ещё прекрасней.

— Эх, Валька, Валька, — улыбнулся Юрий и потянулся.

Валя положила трубку и засмеялась:

— Ну, иди же сюда, — иди!

— Ох ты и хулиганка, ведь день уже, Валька!

— Пусть. Это наш день, на то и выходной.

Наконец они решили вставать.

Юрий вскочил, но тут же склонился над Валей.

— Валюша, я снова к старому разговору. Уже третий год мы вот так. Нехорошо. Бросай свою шахту и перебирайся ко мне. С маркшейдерским отделом управления я договорился. А так не семья у нас, а чёрт знает что.

— Не время, Юрий. Я слышала, что Чай-Урья отрабатывается и управление расформируют, а прииски передадут Западу. И тебя куда-нибудь переведут. — Она помолчала. — А разве плохо тебе? Разве мало мы встречаемся? Ну хорошо, я буду выкраивать время и приезжать к тебе. Теперь проще: ходит рейсовый автобус. Согласен?

— Я на такой работе, Валюша. Да и новый заместитель начальника политотдела полковник Желнин уже намекал.

— Желнин? — насмешливо перебила Его Валя. — Хорошо Его знаю. Я познакомилась с ним Ещё на Западе, когда он приезжал по делу Краснова и вызывал меня как маркшейдера прииска. Тогда он работал в управлении НКВД. И он Ещё решается тебя в чём-то упрекать. Ладно, я как-нибудь сама с ним переговорю.

Валя принЯлась накрывать на стол. В дверь постучали. Юрий прошёл в коридор и сбросил крючок.

— А-а, брат Юрка! Я знал, что ты здесь, — говорил Самсонов, протискиваясь в дверь. За Его широкой спиной показалось смеющееся лицо Марины. — Вот же разбойники. Всё одни, всё для себя, а как же с заботой о ближних! — шумел он, пропуская вперед Марину.

Лаврова торопливо пожала Юрию руку и сразу бросилась к Вале.

— А меня? Ну, Валечка, ну хотя бы в щёчку, — смеялся Самсонов.

Валя отмахнулась. Валерий пристроился к столу.

— «На мою на могилку, знать, никто не придёт…» Валюша, ну ты-то придёшь? — Он вздохнул полушутя-полупечально и поставил бутылку на стол. — Это дамское. В самом деле, в работе преуспеваю, фигура видная, а в личной жизни не получается. Почему так?

Самсонов болтал без умолку. Валя готовила закуску, Марина помогала.

— Выбираешь долго, вон сколько невест пропадает. Только заикнись, — заметила Валя, убегая на кухню.

— Большому сердцу — большая любовь, а Её скоро не сыщешь, — шутливо заметил Юрий.

Валерий покосился на дверь, за которой то и дело мелькало платье Марины, и совсем сник.

— Эх, брат Юрка, брат Юрка.

— Где ты встретил Марину?

— У диспетчерской. Автобусом приехала. Совершенно случайно, просто вместе дошли. Знаешь, какая она. Работала же в техотделе, так взЯла и закончила курсы взрывников и получила направление на разведку, чтобы быть ближе к Анатолию. У него через год заканчивается календарный срок.

Женщины принесли тарелки, рюмки. Все сели за стол.

— Да, чуть не забыл, — спохватился Валерий. — К вам приехало начальство. И сам генерал, и какие-то полковники, и политотдельцы. В лагерях предстоят крупные изменения.

Валя заволновалась.

— Позавтракаем и пойдём. Мне нужно быть в шахте. Могут возникнуть какие-нибудь вопросы. А вы походите по посёлку, разузнайте.

Никишов приехал прямо в посёлок. Юрий нашёл Его возле общежитий.

— А ну, директор, иди, иди, — поманил он Колосова. Рядом с ним стоял высокий полковник.

— Полковник Уфимцев, дислоцируется на Оротукане! — представил полковника генерал. — Передашь Ему оба корпуса бывшего управления, двухэтажный дом, старые гаражи, конюшни и пару отдельных домиков для командного состава. В общем, разместишь всех офицеров и хозяйство. Весь старый состав заключённых увезу на прииски. Поезжай в Магадан и кого надо бери на пересылке! — Не попрощавшись, Никишов сел в машину и уехал.

— Всю войну защищал Ленинград — и на тебе, сунули в конвойную службу. — Уфимцев потянул Юрия за рукав. — Ты вот что, директор. Дай мне вон тот домик, — показал он на особнячок на берегу обрыва, — да двум моим заместителям подбери что-нибудь поприличней. Офицеров не обижай. Народ заслуженный.

Пошли в гостиницу. Полковник по дороге рассказал, что создаются новые строгорежимные лагеря. Называться они будут Береговыми. В них соберут всех военных преступников, осуждённых за измену Родине и другие политические преступления.

— А что будет с заключёнными тридцатых годов? — поспешно спросил Юрий, вспомнив Анатолия.

— Их будут отправлять на другие предприятия.

Утром пришли машины с солдатами. К обеду вырос палаточный лагерь на пустыре. Задымились походные кухни.

Смирнова, начальника управления заводами, Колосов разыскал по телефону на Индигирке, а на следующий день тот заехал в мастерские.

Просидели с делами до вечера. Наконец Смирнов поднялся.

— Кажется, пора домой. Ну а в отношении лагеря всё договорено-обговорено. Поезжай в Магадан и отбирай специалистов.

— А с цехами? — остановил Его Юрий. — Средства нужны. Постройки военного времени вот-вот развалятся.

— Да-а! Шанхай… — заметил Смирнов.

— Юра! Юра!.. Открой! — На крыльце стояла Матвеева в летнем плаще. В кузове, завернувшись в старенькое пальто, сидел на чемоданах человек и курил.

— Да проходите же, Нина Ивановна, — посторонился Юрий и кивнул на кузов. — А кто там? — И, не дожидаясь ответа, побежал к машине. Только теперь он разглядел хирурга Герасимова. — Николай Иванович, ну чего же вы? Спускайтесь и пойдёмте в дом.

— Ну, уж Если приглашаете… — прогремел Его сильный голос, и он легко спрыгнул на землю. — Наконец-то имею право пожать вам руку. Освободился — и сразу в путь. Нам-то, собственно, нечего отдыхать, а вот Прохорову надо. Он только вернулся из Магадана и снова туда.

— Прохоров?! — Юрий бросился к водителю. — Тоже хорош. Приехал и не подаёт голоса. А ну пошли.

Тот помялся.

— Да ведь, Юрий Евгеньевич, не совсем удобно. Как там ни крутись, а последний сорт — поселенец. У нас к парням жёны приехали да Ещё партийные. Ну им сразу— или расходись, или катись из партии. Вот как оно строго, — говорил он глухо, стряхивая пыль с фуражки. — Это уже коренные колымчане. Тяжеловато без льгот, ребята подросли немного, жена пошла работать. Живём. Завели огород, кур, поросёнка. Да уже и на телушку нацеливаюсь. Глядишь, так потихонечку Колыма и обрастёт.

— Без разговоров, — Колосов взял Его за руку и ввёл в дом.

Пока гости умывались, стол был накрыт.

Колосов поднял стопку.

— Ну, а теперь рассказывайте, какими судьбами, куда?

Прохоров пригладил волосы, вздохнул. Он всё Ещё чувствовал себя неловко. Герасимов усадил Матвееву рядом и взялся за графин.

— И верно, хочется выпить и посидеть свободно, без оглядки. Это уже частичка воли.

Матвеева погладила Его по руке.

— Вот, Юра, и расстаёмся с Колымой. Удалось выхлопотать разрешение на выезд Николаю. Помог институт. Опубликовали часть работ.

— А не жаль уезжать? Я так привык, что не представляю, как и уеду. Пятнадцать лет прожил. Москва чужая.

— Знаю. Скучно будет, но так надо.

— А как же Анатолий?

— Устроили на разведку. Он скоро освободится, да и Марина рядом.

— И верно, кто бы мог подумать? — улыбнулся Колосов.

— Сильная женщина, с характером. Отец Её, старый большевик, сумел вложить в неё всё лучшее, чем обладал сам. Горячая она очень. При аресте отца не сдержалась, вот и всё Её преступление.

— Я рада за Анатолия. — Матвеева взяла стопку, посмотрела на свет и протёрла полотенцем. — Валю сюда надо. Валю.

— Всё Ещё думаем, — уклонился от ответа Юрий и повернулся к Прохорову — Расскажите о себе. Всё Ещё на «Челбанье»?

— Да. Год пробыл за проволокой. Теперь на пять лет поселение. Женился. Прирос навсегда. Сын и дочь. Ребята растут хорошие.

— За вашу новую жизнь в Москве, Николай Иванович. За рождение учёного.

Колосов заехал в порт посмотреть дражные черпаки. Несколько тяжеловозов грузились понтонами и черпачными цепями. У машин толпились горняки и спорили о производительности драг в условиях вечной мерзлоты. В бухте/ жёлтой полосой трепетали блики заката, а от берегов уже кралась ночь. ПотЯнуло свежим ветерком. Юрий поднял воротник пиджака, закурил.

У причала шла посадка на пароход. Двое военных проверяли документы. В сторонке от толпы на потрёпанном чемодане сидел сухощавый человек в рабочей синей куртке. Он склонился к собаке и кормил Её кусочками сала. Собака на лету ловила сало и жадно глотала.

— Эх, Дружок, Дружок, — проговорил человек, отрезая новый кусочек. — Это, дорогой ты мой, всё наше с тобой богатство. Вот как попадём снова в лапы старухи-судьбы, тогда что? А?

Колосов сразу узнал голос Краснова.

— Михаил Степанович!

Овчарка зарычала. Краснов вскочил и, улыбаясь, пошёл навстречу.

— Юрка. Бог ты мой!

— Куда вы, Михаил Степанович?

— Пойдём посидим, расскажу. Вон Ещё сколько людей торопятся попасть на пароход.

Они уселись на Ящике. Собака легла между ними. К берегу бежали волны. Они хлёстко стучали о бетон и, тяжело вздыхая, бессильно откатывались назад. Пустая бутылка прыгала у причала. Её чёрное горлышко то показывалось над водой, то снова ныряло. Краснов засмеялся:

— Вот так же и я, Юрка. Выпит и выброшен за ненадобностью.

— У вас что-нибудь случилось? — Юрий раздавил окурок носком сапога. — Слышал, на Индигирке на прииске «Маршальском» начальником были. Гремел прииск. Тут даже слух пустили, что Краснова снова начальником управления назначат. И вдруг вы здесь.

— Бывает, — виновато усмехнулся Краснов, — закончил полтора годовых плана, да Ещё богатейшие пески в тепляке остались. Начальник управления знал о моих резервах. Держи, мол, на чёрный день. Да я и сам не торопился: золото верное, промой — и всё. А тут как-то ночью он звонит: «Выручай, Михаил Степанович, управление не дотянуло. На прииске «Победа» мотор на подъёмнике сгорел, а коллектив управления в тот день взял обязательство закончить годовой план. Тысячи людей и такая непредвиденность». Подумал-подумал, дело-то было двух-трёх часов. Пожалел управление и согласился. Послать бы мне пяток парней, и всё могло сложиться хорошо, да вот людей поднимать в ночь стало жалко. Взял из кассы. А в два часа неожиданная ревизия.

Юрий заволновался. Краснов продолжал:

— На Нере как раз был Агаев. Он тут же связался с Никишовым, а к утру уже был получен приказ: «За приписку золота/ начальника прииска с работы снять и отдать под суд. Немедленно выехать комиссии для уточнения количества недостающего металла».

Он засмеялся и обнял Юрия за плечи.

— К обеду комиссия прибыла, но золото было в кассе, да и суточный план следующего дня уже был выполнен, как и прежде, на сто пЯтьдесят процентов. Вот так-то, Юрка. Посадить меня снова не удалось. Тогда любезно предложили выехать.

— Но вы-то как это всё понимаете? — схватил Его за руку Юрий.

— А так же, как и ты! — усмехнулся Краснов, — Мешал кому-то. Видно, нельзя мне тут больше оставаться. Поеду в Боготол. Там я родился. Там и начну жить заново.

— Но почему бы вам не переговорить с Никишовым?

— Да разве это такой человек, с которым можно говорить по душам. Нет, Юрий.

Он встал. Матросы суетились у лебёдок. Капитан с мостика оглядывал причал.

— Кажется, пора. Я обязательно сообщу о себе.

— А где ваша семья?

— Вот вся моя семья, — показал Краснов на овчарку. — Шулин завещал. Так вот мы с ним вдвоём и потащимся в новую жизнь, — Он вздохнул, поправил фуражку. — Как вспомню старика, самому себя стыдно. Хотелось бы так же прожить. Ну да будут впереди светлые дни. Мы с тобой Ещё встретимся, Юрка. Всё, давай попрощаемся, и в разные стороны.

Краснов подхватил чемоданишко и, не оглядываясь, пошёл к контролёрам, легко взбежал по трапу и затерялся в толпе пассажиров.

Управление Берегового лагеря разместилось во вновь отстроенном пятиэтажном здании. Ещё пахло известью, сырой штукатуркой и краской.

Начальник управления полковник Васильев встретил Юрия любезно.

— Ага-а! За народом прикатил? Давай, давай! Тут Есть из кого выбирать, — заговорил он, пожимая руку.

Юрий вынул списки заключённых, подлежащих переводу в строгорежимные лагеря, и положил на стол.

— Это проверенные годами, высококвалифицированные специалисты. Управление заводов тоже ходатайствует.

Васильев пробежал глазами фамилии людей и одобрительно кивнул.

Полковник тут же вызвал начальника контрагентских работ и распорядился подготовить наряд для отправки всех в Нексиканский лагерь.

— Зачем держать инженеров в шахтах, пусть работают по специальности.

Юрий всё время думал о Белоглазове. Но как спросить? Не накликать бы беду.

— А осуждённых по пятьдесят восьмой, тех, что заканчивают срок, вы забираете?

— Не мы, а там! — махнул в угол полковник. — Дело-то, надо думать, не в статье, а в благонадёжности.

— В Чай-Урьинских лагерях работает инженер Белоглазов. Вы не сможете сказать…

— Почему же? — перебил полковник. — Пожалуйста! — Он поднял трубку и с кем-то переговорил. — Знаешь человека-то? Да ты не мнись. Меня не бойся, помогу.

Почти сразу же позвонили. Васильев слушал, покачивая головой.

— Давай, давай направление. — Он положил трубку и взял шинель, — Наряд получи сам, а то турнут куда-нибудь — чёрта с два-найдёшь. С одним человеком кому охота возиться. — Он взял Юрия под руку. — Проведу тебя в лагерь, говори с кем хочешь.

Машина, выскочив на Колымское шоссе, покатилась за город к пересыльному пункту.

— Чёрт знает кого только не навезли и откуда, — снова заговорил Васильев. — С Маньчжурии, с Порт-Артура, с Прибалтики. Там и изменники, и пособники, и просто не разберёшь кто Ещё. Много инженеров, мастеров, военных.

Заключённых на работы не выводили, и на пересылке было многолюдно. Высокий забор увит проволокой. В лагере Ещё тюремного режима нет, но на двери бараков уже навешены наружные замки. У каптёрки — целая гора разрезанных для параш бочек.

Заключённые ходят по одному, опасливо поглядывая на вышки. Встретившись, быстро расходятся, говорят тихо. Некоторые сидят на завалинах и дремлют. У многих белые нашивки на фуражках выше козырька, на спинах и коленях. На нашивках буквы и цифры, написанные чёрной краской. Людей масса, а тишина удручающая.

Юрию всё же пришлось посидеть за картотекой. Заключённых много и всех не спросишь. Молодой лейтенант вынимал карточки специалистов и коротко сообщал:

— Ильменецкий. Инженер строитель. 1-Б — это значит из штатских, у военных 1-А. Измена Родине…

Юрий заносил фамилии в списки, проставляя номера бараков. Отметил про себя, что сроки у новичков большие.

С этим же лейтенантом он прошёл по баракам. Уже смеркалось. У столовой выстроилась очередь. В проходную вошла новая колонна заключённых, видимо, с парохода.

В стороне у каптёрки стоял коренастый седой человек в синем рабочем костюме, оглядывая прибывших.

— Кротов? — неуверенно окликнул Юрий.

— Юрий Евгеньевич, — сдёрнул тот фуражку. — Говорят, человек с человеком… — улыбнулся он, разглаживая нашивку. — Вот и я наконец выслужился. Высший лагерный чин, четыре погона — всё равно что маршал! Но чёрт знает почему — куда угодно, но только не на плечи! Слышал, что в лагере появился вербовщик, но что это вы, не полагал.

— Если знали о вербовщике, почему же не подошли? — Юрий тут же вынул тетрадь с записями и карандаш.

— Не хлопочите, лёгкие хлеба не для меня. Теперь снова моложе. Новый срок, значит, начинай всё с начала. Чёрт знает что за заботливые люди пошли: не успел закончить первый, как извольте…

— Вас опять судили?

— Просто особое совещание пересмотрело моё старое дело.

— Видимо, война Ещё больше перемешала выгребные Ямы с ручьями. Пройдёт время и отстоится, — неловко заметил Юрий, не зная, как утешить Кротова.

— Не сомневаюсь. Потому и стремлюсь на «Утинку». Теперь снова вводятся зачёты для шахтёров — три дня за один. Я отличный бурильщик. Моё место на руднике. Там и дождусь… Строгости Берегового лагеря меня не смущают — бежать не собираюсь… А того, что прежде было в лагерях, сейчас не будет, не то время.

— Вы уверены?

— Да. Вон и памятники воздвигли, — стрельнул он насмешливо глазами на вышки. — Почему, думаете? Время другое — но и люди другие. Большинство из вновь осуждённых годами в обнимку со смертью спали. Это уже не то что я или он, — кивнул Кротов на глубокого старика, Еле передвигающего распухшие ноги. — Мы все верим, ждём, надеемся. А эти не верят ни в чёрта, ни в бога, ни в Его десницу. Их скрутить труднее. — Он надел фуражку, поправил козырёк. — Случится быть на «Утинке», навестите.

Пароход утюжил волны, оставляя за собой пенистую дорогу. Показались Японские берега. Потянуло мягким теплом. Пассажиры выбрались на палубу и грелись на солнце. В кормовом трюме вывозили актированных инвалидов: измождённых, со следами колымских морозов на лицах. Краснов стоял у борта и глядел в море. Мимо проплывали водоросли, желтоватые пятна медуз, а впереди корабля, как торжественный эскорт, уже целый день плыла стайка косаток.

Какой-то худой человек с лицом серым, словно прихваченная морозом картошка, чинил суровыми нитками брюки. Он был сед и грязен. Давно не мытые и не чёсанные космы волос скатались на шее. Воспалённые глаза убого щурились. Беззубым ртом он держал иголку, разглаживая заплату, отчего лицо казалось злым. Рядом лежал костыль. Пальцы рук тряслись так, что он никак не мог подвернуть край заплатки.

Вид человека потряс Краснова. Он немало встречал искалеченных людей, но в этом инвалиде так мало осталось человеческого.

Море обмывало борта парохода. И не было Ему никакого дела, куда плывут эти люди. Что ждёт их впереди? Кому нужны эти обломки человеческих существ?

Из салона вышло несколько военных. Их смех, довольные голоса прокатились по палубе.

— Значит, к родным пенатам? На Большую землю? Хорошо. Завидую, завидую! — гремел чей-то смеющийся голос— Ну, Агаев Ещё туда-сюда. Может, и верно болен. А вам, полковник, с таким здоровьем?

— Хватит, майор, хватит. Всё главное и трудное сделано.

— И куда же?

— В распоряжение министерства. Есть предложение перейти на хозяйственную работу. — Краснов узнал голос и оглянулся. Неподалёку от него Зорин прикуривал от зажигалки Агаева, а молодой незнакомый майор швырял в море кусочки хлеба. «Ну их к чёрту». — Краснов снова облокотился на перила и опустил голову.

— Эй ты, красавчик, — вдруг окликнул Зорин человека с иголкой. — Не всем же приятно смотреть на твоё рваньё.

Тот вздрогнул.

— А ну, быстро! — уже повысил голос Зорин.

Лицо человека сморщилось, рука старчески затряслась и не смогла совладать с костылем.

— Ну-уу… — выдавил Зорин сквозь зубы. Инвалид рванулся и скатился по лестнице в трюм.

— Подлец. И вылез же на самые глаза, — злобно сплюнул Зорин.

— Подлец! — глухо повторил Краснов.

— Что вы имеете в виду? — насторожился Зорин.

— Один подлец пытался и меня сделать таким же обломком только потому, что я был честней Его. — Краснов посмотрел полковнику в глаза. — Это были вы, Зорин.

Тот отшатнулся и схватился за задний карман брюк.

— Ай-ай-ай! Сразу и за пистолет, — усмехнулся Краснов. — Напрасно боитесь, полковник, я брезглив. Мне просто хотелось напомнить о нашем разговоре. Видите, я на своих ногах и уже в дороге. Не теряю надежды встретиться Ещё.

Агаев что-то рассказывал майору, тот хохотал. Но на палубе стихли и прислушивались к словам Краснова.

— Вы, кажется, храбро удираете, — продолжал насмешливо Краснов. — Разумно. Но от себя не уйти. Хозяйственник из вас никогда не получится. Душа тут нужна, а не железо…

— Он не железом, а куском шланга, тогда без следов… — подсказал кто-то на палубе.

Краснов понял, что увлёкся, и, повернувшись, ушёл. «Ну зачем было начинать этот разговор? Глупость. Мальчишество», — ругал он себя.

На носовой палубе Краснов снова, склонившись над бортом, начал глядеть в море. Забыть бы всё-всё. Пусть помнится только хорошее. Как ни считай, а Его было куда больше в жизни. Да разве забудешь?

Но вот солнце коснулось зеленоватого горизонта. Вот уже оно стало погружаться и стягивать с неба золотистое сияние дня. Палуба опустела, стало темно, а он всё стоял, всё думал.

Чёрная тень проковыляла по другому борту и, подпрыгивая по ступенькам, взобралась на вторую палубу. Там тоже, свесив голову, задумчиво стоял человек, вглядываясь в бегущие волны.

Кто он? Не рассмотреть. Видно, так же невесело у него на душе. Но вот ковыляющая фигура приблизилась к человеку и что-то тихо сказала. Тот повернулся спиной к перилам.

— Не помнишь? А я тебя не забуду всю жизнь!.. — прорвался сквозь шёпот громкий крик, и тут же метнулись тени.

— Уйдите. Я применю оружие. — Это был голос Зорина. Он говорил грозно, но тихо: видно, не стремился привлечь к себе чьё-либо внимание.

— Ты душу мне искалечил. Стреляй!

Снова началась возня. Но вот с лестницы, позвякивая, упал костыль, а за ним, размахивая беспомощно руками, скатился человек. Наверху прозвучали гулкие шаги, хлопнула дверь в каюту, и всё стихло.

Краснов бросился к инвалиду. Тот лежал, свернувшись в клубок, плевался и всхлипывал. От него несло спиртом и грязной одеждой. Краснов подхватил Его и усадил на ступеньку.

— Успокойтесь. Ну, выпили, проспитесь. И куда вам с вашими силёнками набрасываться на полковника.

Тот, сдерживая рыдания, размазывал по лицу кровь и грязь.

— Где вы спите? Я вас провожу. — Краснов вынул платок и вытер Его лицо.

— Я прошу, оставьте меня и уйдите! — вдруг исступлённо закричал человек, отталкивая Краснова.

— Разве я сделал что-нибудь плохое? Мне просто хотелось помочь вам.

Инвалид лихорадочно взглянул на Краснова.

— А я? Я что-нибудь хорошего сделал вам? Ну, швырните меня, ради всего святого, за борт, что ли. Трус я… Жалкий трус.

Краснов оглядел Его. Это был тот самый человек, что пришивал на палубе заплатку. Один Его ботинок свалился и держался только на ремешке, привязанном к икре ноги. Ступня была отморожена.

— Жизнь многим из нас была мачехой. Всё пройдеёт. Зачем же вы так к людям, не сделавшим вам никакого зла.

Вдруг человек схватил руку Краснова и, приложив Её к лицу, заплакал навзрыд.

— Михаил Степанович, ох, Михаил Степанович! Да неужели вы не узнаёте меня?

Краснов долго всматривался в морщинистое лицо. Да разве припомнишь всех, с кем довелось встречаться за эти тяжёлые годы?

— Что-то знакомое, но где, когда? Простите, не, вспомню.

— Фомин я! Сергей Фомин!

— Ты-ы?! Это ты? — Краснов вздрогнул.

Фомин молчал, только крепче сжимал Его руку и плакал.

Краснов молча гладил Его голову, не находя слов утешения. Да. Сергей сыграл в Его судьбе зловещую роль, но он был так несчастен, так жалок, что Краснов не чувствовал к нему ни отвращения, ни злобы.

Корабль всё дальше уносил их. За бортами тревожная, чёрная бездна, только жёлтые фонари покачивались на мачтах да где-то в темноте глухо стонали волны, заглушая рыдания Фомина.

— Забудем всё. Теперь не назад, а вперёд смотреть надо. Идём ко мне! Где-то остался кусок сала, разделим по-братски. Мы Ещё хорошо с тобой отделались, — улыбнулся Краснов, подавая костыль.

…У проходной за посеревшим кустом шиповника на чемоданах сидела женщина. Солнце лениво раздвигало туманную пелену осеннего утра. Когда Колосов направился к проходной, женщина торопливо вскочила.

— Юрий Евгеньевич! — крикнула она, сбрасывая платок.

— Марина! Значит, приехали?

— Ночью, попутной машиной. Анатолия привезут через несколько дней. Спасибо вам. — Она протянула маленькую руку. — Скажите честно, я не буду в тягость мастерским?

— Вы будете работать в лаборатории. Анатолий пойдёт в металлургическое отделение. Ну а жить вы будете в частном домике, я уже договорился. Пройдёмте, это недалеко.

— Вы что-нибудь хотите посоветовать мне? — спросила Марина, почувствовав, что Юрий недоговаривает.

— Да. Мне кажется, не следует раскрывать ваших отношений с Анатолием. Кто знает, какие будут установлены порядки.

— Да-да, понимаю. За меня не беспокойтесь, да и Толик сумеет держаться.

…Шёл мелкий осенний дождь. Глина набухла и скользила под ногами. Казалось, посёлок никогда не проснётся. В туманной завесе звуки глохли, как под водой.

Пятёрки заключённых быстро пробежали через проходные ворота лагеря и выстроились во внешней зоне, обтянутой колючей проволокой. Собаководы Едва сдерживали рвущихся овчарок.

Хмурое утро, хмурые лица конвоиров. Заключённые стояли тихо. Только и слышалось: «Пятая… шестая…» И топот перебегающих рядов. Многое видели, но вот номеров прежде не было. Их лишили имени. Люди перестали следить за собой. Белоглазов скользнул взглядом по рядам. Да, придавило всех. Вот бы комбрига или Кротова сюда, те сумели бы подбодрить. Анатолий не унывал: последняя ступенька, а там воля, Марина.

— Бодрей, братцы! Зато воля покажется слаще, — шепнул он шутливо.

— Разговоры. Эй, очкарик, а ну повернись! — Конвоир уже записывал номер.

Приуныл и Белоглазов. Кажется, отломят изолятор. Шли молча, насторожённо, боясь поскользнуться, нарушить строй. Сцепив за спиной руки и глядя под ноги. Стёкла очков покрылись каплями влаги, а как протереть?

Это опять нарушение. Анатолий старался ступать в ногу, но со страхом замечал, что постоянно сбивается, путает других. Товарищ с краю — высокий молодой парень — то и дело подталкивает Его локтем, предупреждает. Собаки скулят. Конвоиры бредут по сторонам, и брызги с кустарников горохом рассыпаются по камням. Ноги скользят, а дождь не перестаёт. Одежда намокла, шуршит, заглушая другие звуки.

Вдруг Белоглазов споткнулся и, взмахнув руками, вывалился из колонны. Кто-то вскрикнул, колонна сбилась. Сильный толчок в грудь свалил Его с ног. Затрещала куртка и острые клыки подобрались к горлу. Почувствовав горячее дыхание овчарки, Её глухое рычание, он закрыл руками лицо и уткнулся в грязь.

— А ну, в строй! Быстро! — услыхал Анатолий голос конвоира, с трудом отрывающего от него собаку. Протёр очки. Его растерянность вызвала смех у молодого солдата. Подталкивая автоматом, он впихнул Анатолия в строй.

— Эх ты, папаша! Пустил бы пулю — и порядок. Тут режим.

— Шагай! — уже командовал начальник конвоя, пряча в кобуру наган. И снова зашагала колонна по скользкой дороге.

«Папаша». Значит, уже старик, — впервые мелькнула горестная мысль и больно сжала сердце.

У проходной — машины. Конвой поставил колонну на берегу ключа. Значит, придётся ждать, пока не освободится дорога. Промокли все, холодно. Кто-то в задних рядах тихо заспорил. Мелькнула рука, и из строя выскочил человек.

— Тихо! Куда? — Выстрел, глухой стон и грозный крик: — Садись! Головы вниз!

Сели все. Тихо, только раненый тяжело стонет. Начальник конвоя, размахивая наганом, гонит водителей от ворот. Машины уходят быстро. Тут не шутят. Берлаг.

Белоглазов успокоился только в зоне мастерских. У забора он увидел Колосова, тот кивнул Ему головой.

— Расстроен? — спросил он тихо.

— Да как сказать? — подошёл к нему Анатолий. — Я рад, что Николай Иванович не отведал этого мёда. — Он посмотрел выжидательно.

— Всё отлично. С комнатой устроено. Да ты сегодня сам с ней встретишься. Но никакого вида не подавай пока. Понял? Иди в лабораторию.

Заключённые расходились по цехам. Ушёл и Анатолий.

Как уберечь Анатолия и Марину? Эта мысль неотступно преследовала Колосова.

ГЛАВА 12

С горного участка «Заросший» Колосов завернул в политотдел. Секретарь управления передал, что Его просил зайти Желнин. «Заросший» был небольшим участком прииска Чкалова. Летом несколько шурфов на этом ключе/ показали хорошее золото, зарезали две шахты, но россыпь оказалась незначительной, и прииск мало интересовался Его судьбой. Начальник управления предложил Колосову принять участок и вести работы силами мастерских. Это было разумно, участок рядом с посёлком. Юрий подумал и согласился. По первому снегу проложили временную дорогу. Построили для основных рабочих барак, а вспомогательные бригады возили из мастерских. Дело быстро выправилось.

Желнин что-то писал за столом в тени настольной лампы. Юрий поздоровался и сел, спросив о причине вызова.

— Какие причины? Поговорить, поглядеть друг на друга, узнать о настроениях. Давно не встречались. Таков мой долг. Ну как на участке? Как семья? А ведь пора, пора привести свою супружницу. А то знаете, всякие разговорчики.

— Каждый находится там, где считает для себя полезным. А о каких-либо разговорчиках пока ничего не слышал.

— Конечно-конечно, прежде всего долг, — засмеялся Желнин, — Но мы, мужчины, люди живые, а? Вот ты кровь с молоком. Подвернётся там какая-нибудь смазливенькая Оринка, Маринка, и поплыл по грязи коммунист. Пропал работник. Знаете…

— Нет, не знаю, — оборвал Его Колосов. — Давайте прямо, Есть ли у вас основания для такого разговора?

— Ну зачем же так официально. Я ведь просто предостеречь тебя хочу по-дружески.

Юрий понял, что кто-то информирует Желнина о Его отношении к Белоглазову и Марине. Может и верно, он заходил в лабораторию чаще, чем следовало бы. Но при чём тут Марина?

Звякнул телефон. Желнин оборвал разговор и схватился за трубку.

— Авдейкин?.. А-аа, старый друг, ну здравствуй! Как у тебя? Говоришь, тоже ушёл? Пора, давно пора. Кто с головой, давно это сделал! Кто? Ну хотя бы Зорин. Да-да, подальше в тыл… Ты инженер и быстро двинешься по другой дорожке!.. Был разговор, был! Начальником поисковой партии, а там подтолкнём. Не беспокойся, не застрянешь, Есть кому подтолкнуть… Значит, договорились? Тогда заезжай по пути. Ну, будь здоров, жду.

Он повесил трубку.

— Друзья не намекают, а Если что Есть, говорят прямо. Вы имели в виду Лаврову? — наблюдая за Желниным, спросил Колосов. — Марину я знаю давно, отношусь к ней заботливо, и всё. Может быть, вы укажете на что-нибудь порочащее. Я слушаю.

— Дорогой мой, да что я за тобой, слежу что ли? Слушок я считаю достаточным для разговора. Мой долг, так сказать, обязывает. — Он примирительно заулыбался. — Эта беседа для профилактики и между нами. Будь осторожен. — Желнин встал и проводил Колосова до приёмной.

В конторе мастерских никого уже не было. Юрий прошёл в кабинет. Чего он хочет? Что за сплетни? Видимо, Валюше не следует медлить с переводом сюда.

=— Не коленками, а руками. Руками держать надо. Вот так! — Белоглазов оттеснил шахтёра, подхватил тачку, стряхнул породу и, нагнувшись под нависшей кровлей шахты, легко откатил Её к коробу скипа. — Понял?

— Вот же чёрт очкастый. И не подумаешь, — восхитился шахтёр. — А помнишь, как тебя овчарка-то. Я-то думал, ты совсем того, а вон ты какой.

— Ты не думай, а учись. Тут не силой, а сноровкой надо, — заметил Анатолий и, наладив откатку, прошёл в другой штрек.

— А-а, инженер. Опять что-нибудь не так? — встретил Его бурильщик.

Белоглазов проверил крепление, послушал и переключил подачу.

— Да, не так. Инструмент заправлять надо. А ну, вынь.

Бурильщик покорно выключил рубильник, вынул бур.

— Кто заправлял? А где режущая кромка? Сменить надо. — Он взял другой бур, закрепил, включил рубильник. — Вот так и держи.

— И верно лучше, — почесал стриженую голову бурильщик.

— Вот то-то. — Белоглазов надел бушлат.

Анатолий делал всё быстро, умело, уверенно. Все Его указания выполнялись беспрекословно, хотя в шахту он приезжал раз-два в неделю, продолжая работать в лаборатории. Колосов не решался переводить Его на горные работы. Участок маленький, и неизвестно, кому передадут Его завтра.

— Э-эй!.. Инженер!.. Тебя в конторке начальник участка ждёт! — крикнул кто-то в ствол шахты.

В конторке жарко. Печь сердито гудит. Начальник участка, уже седой человек, придвинул к столу стул и вынул папку со сметами горных работ. Надо готовить план на следующий год.

— Посмотрите, Анатолий Дмитриевич. Если пойдёт, буду отправлять.

Белоглазов протёр стёкла очков, взял карандаш и быстро пробежал глазами по сводной таблице.

— Нет, не пойдёт. Кубометр песков должен быть дешевле на десять рублей.

— А откачка воды?

— Ерунда. Ключ перехватим канавой и выморозим. За зиму все пески должны быть подняты на-гора.

— А откатка? Россыпь тянется узкой полосой. — Начальник участка вынул карту с шурфовочными линиями.

— Вы что, намерены на тачках возить? — Белоглазов даже сбросил очки. — Скоро везде будут транспортёры. — Он просмотрел сметы, жирно подчеркнул несколько строк и положил карандаш. — Это надо переделать, и можно отсылать. — И, спохватившись, добавил тише — Впрочем, это ваше дело. Решайте.

— Если уж вы считаете… — Начальник шахты задумался.

— Бригада Безухова! Становись!

— Уже, — Анатолий вышел и сразу же затерялся в толпе серых бушлатов/ с белыми нашивками на шапках и спинах. И нет уже инженера, а только заключённый Береговых строгорежимных лагерей.

В лагерь приехали прозябшие, обмётанные снегом до глаз, да и неудивительно: всё время, пока конвой собирал бригады, пока Ехали в кузове, шёл снег. Люди разошлись по баракам, машина ушла. Где-то позванивают вёдрами, значит, привезли воду. За зоной захлёбываясь рычат овчарки: идут учения. Анатолий протёр очки, надел. Сейчас бы к печке, стакан горячего чаю да под одеяло. Но печь навернЯка Едва горит. Чай, как всегда, холодный, а под одеяло — после поверки.

В конторе лагеря открылась дверь. Выглянул, позёвывая, староста.

— Эй ты, дядя! Не Белоглазовым ли будешь?

— Я Белоглазов, а что? — остановился Анатолий.

— С обеда ищем. Иди, освобождайся.

Сразу стало жарко. Бежать нет сил. Не верится. Срок кончился давно, столько тЯнули. Пошёл тихо, чтобы успокоиться. А верно, что самые тяжёлые дии в лагере — это последние дни срока. Сколько беспокойных ночей, дум. Хорошо, что Есть Марина.

В конторе уже ждёт начальник режима.

— Что, прижился? Не тянет на волю? Говорил, не Езжай на участок.

Инспектор заполнял какие-то формы, карточки.

Не терпелось узнать, что он пишет, да не увидишь, рука привычно прикрывает строчки от посторонних глаз.

— Подпись вот тут, тут, тут!

Никогда не замечал, как трудно бывает расписываться.

— Можно снять? — Белоглазов потянул нашивку на шапке.

— Подожди, успеешь. Вот передам тебя спецкоменданту, тогда. — Начальник режима встал, надел шубу, шапку. — Идём.

Спецкомендатура находилась в конце посёлка. Скорей бы снять эти белые тряпки. Комендант был на месте.

Пожилой бородач бережно складывал только что полученный от него пропуск.

— Значит, каждую неделю на отметку?

— Да, и лично, — комендант поднял голову. — Ещё один? Ну, давай.

Начальник режима передал пакет, попросил расписаться на конверте и шепнул Белоглазову:

— Повезло тебе, инженер. Вместе с освобождением и наряд. Капал на тебя тут кто-то. На Индигирку, на рудник приказали закатать. А там смерть.

Когда дверь за ним закрылась, Анатолий робко присел на скамейку. Комендант что-то писал.

— Семейное положение? — вопрос был неожиданным.

Белоглазов оторопел. Что сказать? Ведь впереди вечная ссылка.

— Ваше семейное положение? — нетерпеливо повторил комендант.

— Женат, — послышался решительный голос. — Детей нет.

Марина? Уже узнала… Она подошла к Анатолию и провела ладонью по заросшей щеке.

— Дождалась наконец. Вот мой муж.

Комендант пожал плечами.

— Вот тут распишитесь, — поставил он карандашом птичку. — А это права и обязанности ссыльного. Ознакомьтесь и распишитесь.

Марина уже передавала коменданту запрос на Анатолия с прииска «Адыгалах».

— Направить Его вам так или иначе придётся. Откажете, сейчас сяду на машину — и в Магадан. Всё равно добьюсь. Будет приезжать отмечаться. Это разрешается.

— Но почему же не здесь? Как же я наблюдать буду? — уже сдаваясь, ворчал комендант.

Читая права и обязанности ссыльного, Анатолий наткнулся на строки: «Двадцать пять лет без суда/ за самовольную отлучку свыше двадцати пЯти километров от места приписки».

— А как же работать? Такая профессия…

Комендант понял.

— Ну что ж, дадим пропуск. Буду иногда заезжать. Дисциплина нужна, да ведь и мы люди. Езжайте, работайте. Если что, звоните и уладим, — Он стал заполнять удостоверение ссыльного поселенца.

Валя приехала на полуторке с узлами и чемоданами. Юрий поцеловал Её в щёку, открыл борт.

От здания управления доносились крики, шум, грохот. Там грузили на машины столы, диваны, шкафы, кипы бумаг. Стояло несколько автобусов — это сотрудники разъезжались по предприятиям. Чай-Урьинское управление закончило свою самостоятельную жизнь. Прииски поделили между Западом и Индигиркой.

Валя покосилась на двухэтажное здание управления и громко расхохоталась:

— Родной ты мой! Не огорчайся. Всё равно когда-то надо было переезжать. А без работы не останусь.

Пока внесли вещи, расставили, солнце снова утонуло за горизонтом. Юрий усадил Валю на диван и взялся переставлять буфет.

— Ну вот и свой дом. Я рада. — Она оглЯдела комнату. — Значит, и посёлок, и совхоз, и всё хозяйство передают тебе? Ну и хлопот будет.

— ПустЯки. — Юрий приподнял буфет и переставил в другой угол. — Беспокоит только совхоз. Полтораста коров, а где летом найти людей на заготовку сена?

— Да в тебе силищи!.. — Валя влюблённо посмотрела на Его широкие плечи, медное от загара и морозов лицо. — Ты всё здесь вверх дном перевернёшь. Удивляюсь, почему ты отказался пойти на рудник или на прииск?

— А что мне делать на прииске? Дипломатией Валеркиной не владею. А что остаётся — этим размахивать? — сжал он кулак. — Ты не сердись, схожу в клуб. Боюсь, как бы не растащили ценности. Там редчайшая библиотека.

— Конечно, иди.

Колосов как чувствовал. За столом уже сидел Желнин и предлагал по телефону приискам клубное имущество.

— Да вы что? Растащить ценности, распылить по участкам, квартирам! А разве посёлок и люди не остаются? Не позволю! И клочка бумаги не отдам!

Желнин растерялся.

— Я действую по полномочию политуправления как член ликвидкома, — пробормотал он, заикаясь.

Юрий вытащил из розетки штепсель [тэ] телефонного провода, отодвинул стул вместе с подполковником, а сам сел за стол.

— С этой минуты хозяин здесь я.

Желнин потоптался и, не сказав ни слова, ушёл. Позвонила Валя и сообщила, что Его разыскивал начальник райотдела и просил срочно зайти.

Юрий застал Смирнова за раскрытой папкой.

— А, Юрий Евгеньевич, садись. Тут такое столпотворение.

— Да. А вас куда?

— Не знаю. Дело солдатское, скажут. Сейчас с нашей работы/ все куда-нибудь на хозяйственную уходят. Я чекист молодой, буду проситься в отдел кадров… — усмехнулся Смирнов.

— А Желнин? Не знаете?

— Желнин? Этот рвался в гущу народа. Намечали Его к тебе замполитом.

— Ко мне? Замполитом? Да у нас и должности такой нет. — Колосов вытащил папиросу и не сразу сумел зажечь спичку.

— Хозяйство большое. Чёрт тебя знает, а вдруг ты начнёшь тут по-своему всё ломать. Вот и вводят тебе такую должность. Он не дурак, пойдёт. Квартира отличная, оклад сохраняют. Работёнка — не бей лежачего. Но ты не беспокойся, пока не поскользнёшься, он за тебя будет горой.

— А поскользнусь?

— Тогда на тебя горой. Да ну Его. Ты, конечно, знаешь Стука?

— Мастер он хороший, исполнительный.

— Узнаёшь? — Смирнов показал фотографию человека с пышными усами/ в немецкой форме с черепами, нашивками и железным крестом на груди.

— Да, это он.

— Бывший начальник полиции города Николаева. Руководил расстрелами Евреев. Потом отступил с немцами, затесался в лагерь военнопленных. Вот тут приговор партизанского отряда с Николаевщины. — Смирнов вынул обрывок афиши, на обороте которой красными чернилами был написан текст приговора Стуку и Его жене — соучастнице преступлений.

— Что вы намерены с ним делать?

— Стук должен вот-вот подойти, арестую Его. Ночью пришлют за ним спецмашину. Отправим в Николаев. Там Его будут судить. Хочешь послушать наш разговор?

Юрий кивнул и сел в кресло в углу комнаты. Почти тут же вошёл Стук. Он остановился у двери и почтительно наклонил голову.

— Ну вот и мы. Чем заслужил такое внимание начальства? Может, чего починить? Мы всегда с превеликим удовольствием.

— Садитесь, Стук. У меня к вам несколько вопросов. — Смирнов раскрыл папку.

— Ай-ай-ай! Опять вопросики? Аль снова какую-нибудь сволочишку раскопали. Я всегда к вашим услугам, — Стук сел.

— Вы почему-то умолчали о своей службе в городе Николаеве в сорок втором году.

— Уже в Николаеве? Бог с вами, милейший. Да я сроду там не бывал. — Стук укоризненно покачал головой.

— Тогда объясните происхождение этой фотографии, — Смирнов поднял снимок над головой.

Стук рванулся к столу.

— Ну-ну! Зачем же так горячиться? — Смирнов убрал карточку в папку в стол.

— Может быть, и ваша супруга — соучастница массового истребления советских людей — не расстреляна партизанами? Или вам это тоже неизвестно?

Взгляд Его встретился с поблёскивающими ненавистью глазами Стука.

— Молчу! Распорядись! — проговорил старик совершенно другим голосом и замолчал. Оперативник отвёл Его в камеру.

ГЛАВА 13

Прошло два года, шёл третий, а Колосов, вопреки Валиным словам, так и не перевернул хозяйство посёлка вверх дном. Все желания, все попытки переустройства натыкались на жёсткую смету.

Время делало своё дело. Деревянные цехи деформировались, крыши старчески горбились. Нужно было ремонтировать старые, строить новые цехи.

Колосов долго ходил по мастерским, посёлку, глядел на полысевшие сопки — кругом пусто. Лес вырубили, стланик высушили таёжные пожары. Ночь он провёл с бухгалтером и плановиком, а утром созвал совещание. Доложил кратко.

— Мастерские не живут, а существуют. Нужно строить больницу, школу, детские сады, расширять и реконструировать цехи, а денег нет. — Он переглянулся с бухгалтером. — Мы решили строить за счёт амортизационных отчислений на капитальные ремонты, а ремонтировать за счёт снижения эксплуатационных расходов.

— Кто понесёт ответственность за нарушение финансовой дисциплины? — насторожился Желнин.

— Я. Есть Ещё вопросы?.. Нет. Возможно, кто-нибудь подскажет, что нужно сделать в первую очередь?

Посыпались предложения:

— Заменить на горном участке маломощные компрессоры.

— Пересмотреть расход электроэнергии.

— Не то. Мелочь, — положил на стол тяжёлую руку Колосов. — Мы тут кое-что прикинули. — Он задумался, — Закрыть лагерный пункт на дровозаготовках. Сразу огромные деньги.

— А дрова?

— На сопках рядом десятки тысяч кубометров сухого стланика, возить не надо. Если каждый из вольнонаёмных рабочих и служащих заготовит восемь кубометров, мы обеспечим посёлок дровами.

— Так о чём же речь?

— Это риск. Пойти на это можно, Если каждый из нас, невзирая на положение заготовит эти восемь кубов. И первыми должны пойти я, Желнин, вы все.

— Механический цех выполнит свою норму, — поднялся мастер Балакин. Его поддержали остальные.

— Хорошо, — Колосов повеселел. — Второе. Кубометр делового леса обходится нам почти в четыреста рублей. Если организовать Его заготовку по тому же принципу, сэкономим значительную сумму. С перевозками тоже продумано. Как, товарищи, пойдём на эту крайность?

— Директор отчаянный! — засмеялся одними губами Желнин. — Сперва — в оглобли, дрова возить с сопок. Потом — топор да в лес.

— Что делать, Если других путей нет, — откликнулось несколько голосов.

— А я что говорю! — закивал головой Желнин. — Только так, только так! По-большевистски, по-революционному.

У проходной показались двое. Высокий человек, поддерживая под руку женщину, важно вышагивал. Рядом с ним женщина казалась совсем маленькой. Она то и дело заглядывала Ему в глаза. Юрий сразу узнал Анатолия и Марину. Колосов вышел в приёмную, встретил их. Желнин стоял у столика машинистки с листком в руках и что-то диктовал.

— Проходите, проходите. Куда вы так вырядились? — шутливо говорил Юрий, пропуская Анатолия и Марину в кабинет. — Садитесь и рассказывайте, что у вас? Как?

— Хотели торжественно узаконить нашу семью, да оказывается это не так просто, — объяснил Анатолий.

— Разве в бумажке сила?

— Конечно, нет, но казус вышел. Приезжает уполномоченный по надзору за ссыльными. Поглядел на Марину: «Кто такая, откуда?» Она: «Жена. Кажется, это уголовно ненаказуемо?» Уполномоченный в пузырь. В общем, вышел у них с Мариной крутой разговор. По существу, он прав, паспорта у меня нет, как расписаться? Вот и поехали.

— Это, Толик, всё твоя деликатность, — вмешалась в разговор Марина. — Он бы у меня и спросить не успел, как выскочил из комнаты. Нагляделась я на таких.

— Ну вот что, ребята, сейчас же ко мне. Валя работает в шахтах на «Заросшем» в вечернюю смену. Теперь она дома и будет рада вас видеть, — Юрий тут же позвонил домой.

— Да ведь опять пойдут разговоры, — тихо заметил Анатолий.

Вошёл Желнин и тЯжело опустился в кресло.

Белоглазов поднялся и взял Марину под руку.

— Мы, пожалуй, пойдём. Наверное, не скоро увидимся.

— Без меня не уезжать, поняли? К восьми буду дома.

Они вышли.

— А не разборчив ты, Директор, не принципиален! — Желнин потеребил губу. — Странно ты ведёшь себя, странно. — Он подошёл к стене, вытащил чистый платок и протёр стекло на портрете Сталина. — Я не поставил своей подписи на проекте приказа/ о назначении заключённого инженера/ руководителем группы проектирования, а ты подмахнул. Можешь и шею поломать. Смотри, директор, смотри. Или тяжело таскать партийный билет в кармане?

— Пойми, заключённые инженеры переведены в один барак. Вечерами они обсуждают проекты. Разве один инженер может всё продумать, решить, подготовить? А других возможностей у нас нет. Больше доверия — большая отдача.

— Ну-ну! Что полезное, что вредное — это сверху виднее.

— Проекты подготовят заключённые инженеры, — резко отрезал Колосов, — А для проверки могу направить их тебе.

— Думаешь победителей не судят? Всех судят.

Продолжать разговор было бессмысленно.

Юрию нравилось смотреть, как ползёт из воды бесконечная цепь черпаков с золотоносными песками. Двухэтажная драга величественно плавала в затопленных забоях. Дождалась Колыма новой техники. Юрий долго смотрел на работу драги. Такие же монтировались и на, Теньке, и на Западе, и на Севере.

В распадке сгустились сумерки, скоро они хлынут в долину. Колосов забеспокоился. Надо было подумать о ночлеге. Куда? В дом дирекции, конечно. Теперь начальство бывало там редко. И на весёлый домик время наложило свой след. Ковры вытерлись, портьеры вылиняли, краска на полу облупилась. Генерал, видимо, совсем не заезжал, но Его комната оставалась пустой. Заведующая разрешила оставить чемодан.

Колосов пошёл к начальнику прииска Шаврину. Они были старыми приятелями. За эти годы Шаврин полысел, на висках появилась седина. Накурили они полную пепельницу. Собирались уже выходить, как к конторе подкатила «Победа». В дверях, потягиваясь и зевая, показался молодой человек. Он небрежно поздоровался, прошёл к столу, развязно сел и поднял телефонную трубку.

— Как тут вызвать Магадан?

— Очень просто. Скажите станции, что вы у меня.

— Мидасов говорит. Дайте мне быстренько Магадан, Да-да, квартиру!

— Где намерены ночевать? — спросил заботливо Шаврин.

— В доме дирекции. Водитель поехал, устроит всё. — Мидасов вынул из кармана какой-то листок, посмотрел. — Ну, как у тебя с расстановкой кадров? Много будет возни? Много мусора?

— Как смотреть. А недостатки всегда найдутся.

— Найдём. Наверное, совсем оброс бывшими заключёнными. За вами только и гляди.

Шаврин промолчал. Мидасов снова поднял трубку и грозно закричал:

— Сколько прикажете ждать?! Вызываете? Машенька, ты? Добрался. Как у тебя, ласточка? Всё хорошо?

Теперь Юрий вспомнил брата Мидасовой. Он работал в кадрах главка.

— Ну, я пойду спать, — шепнул Юрий. Шаврин проводил Его до крыльца.

— Извини. Принёс же чёрт.

Вечер был теплый, мягкий. На завалинках, крылечках, скамейках — везде сидели люди. У мостика стояла женщина с двумя детьми.

— Миленко? — узнал Юрий женщину.

— Юрий Евгеньевич? Вы?! Да як же вы здись оказались? К нам, к нам, — схватила она Его руку. — Голубични вареники сделаю!

— Как вы-то здесь?

— Замужем за механиком прииска. Вот и мои птенчики. Старшей пятый годок! Маришка, нос вытри, бессовестная! Постыдилась бы! А ну, быстренько к папке, мол, гость приихал.

Девочка шмыгнула носом и припустила со всех ног.

— Девочку в честь Марины назвали?

— Подруга. Если бы не она, не знаю, что и было бы со мною. Пойдёмте. Вот наша хатыночка. — Миленко кивнула на маленький домик и повернулась к мальчику. — Валерик, дай ручку и до хаты, — Мальчишка поправил картузик, послушно прижался к матери.

— Спасибо. Может быть, завтра выберу время, забегу. Сейчас надо в дом дирекции. — Юрий улыбнулся, спросил — А Валерий? Уж не в честь ли Самсонова?

— А как же? Дюже хороший чиловик! Как он помог нам с Мариной. Добрый он, славный. Так всё один. Как Марина-то там?

— Кажется, счастлива. Живёт с мужем на разведке, в тайге.

— Скажи, какой ужас, — вздохнула Миленко. — Значит, так всё время в лесу? Не знаю мужа-то. Тоже, видно, хороший, так бы не пошла. У Валерия Дмитриевича каталась бы как сыр в масле. Подумать только, отказалась и пошла к заключённому. — Она спрятала руки под фар-тук. — Проезжал днями Самсонов. Опять спрашивал… Эх, чиловик, чиловик!

Она волновалась и постоянно сбивалась на украинский. Постояли, поговорили. Девочка вышла и села на ступеньки крылечка, ожидая мать. Юрий пошёл к дому дирекции. Миленко Ещё долго стояла и глядела Ему вслед.

В прихожей Его встретила смущённая заведующая.

— Вы извините меня, приехало начальство. Хотите, я провожу вас к себе?

— Уж не тот ли инспектор из отдела кадров? — усмехнулся Юрий.

— Да вы знаете, кто он? Сама Александра Захаровна звонила. Как можно.

— Благодарю вас! — холодно перебил Её Юрий, забирая чемодан.

— Вы не сердитесь, но что делать. Вон мужик мой проторговался в магазине. Если бы я не упросила Александру Захаровну…

— Ну ладно, ладно. Пойду Есть вареники с голубицей. — И он зашагал к маленькому домику механика.

Самсонову повезло. В гостинице получил одноместный номер и хорошо отоспался. Приехал он в Магадан за день до открытия профсоюзной конференции. На прииске строили школу, клуб, детский сад, но завершение строительства задерживалось из-за отсутствия оконных рам и дверей. Самсонов рассчитывал заказать их в магаданских строительных организациях, но всюду Его ожидала неудача. Одна надежда на промкомбинат стекольного завода. Там большой деревообделочный цех, свои лесозаготовки, своя сушилка. Заводское производство подчинялось Маглагу, значит, нужно было обращаться к Мидасовой.

С Александрой Захаровной Самсонов познакомился у себя на прииске. Самсонову удалось выпросить у неё лишний бульдозер, сверхлимитный металл, новый комплект постельных принадлежностей для лагеря. И вот теперь снова надо было идти к Мидасовой. Самсонов несколько раз звонил в Маглаг, но начальницу застать не удавалось. Только после обеда Ему сообщили, что Мидасова на стекольном заводе и в управлении не будет.

Магаданцы наслаждались редким теплом. Самсонов долго ходил по аллеям парка и наконец наткнулся на спортивные аттракционы. Одни выжимали ручки силометра, другие колотили деревянной кувалдой по бойку, и железный ползунок, позвякивая, поднимался вверх по рейке. Тут стояла толпа. Решил и Самсонов попробовать свою силу. На силометре он выжал больше других, а когда ударил по бойку, ползунок взлетел сразу до ограничителей.

— Валерий Григорьевич, да вы, оказывается, самый сильный мужчина в нашем городе, — услышал он смеющийся голос и оглянулся.

В стороне от толпы стояла Мидасова с какой-то женщиной.

— Александра Захаровна, — бросился к ней Самсонов, расталкивая толпу. — Так искал вас. Мне хотелось выразить огромную благодарность за помощь прииску и сообщить, что мы скоро заканчиваем план по золоту и этим обязаны вам лично.

— Только? — подняла она брови.

— Конечно, нет. Ещё и пожать вашу милую ручку.

— Вам что-нибудь надо? Корыстный вы человек, Валерий Григорьевич.

— Тоже верно, — засмеялся Самсонов. — Школу мы строим, клуб.

— Вы делегат?

— Да.

— Вот и встретимся на конференции.

Утром в Дом культуры Самсонов пришёл рано и всё время разыскивал Мидасову, но она Явилась, когда уже открылась конференция, и села в ложе наверху. Не поймал он Её и назавтра. А на третий день конференции она сама встретила Его в вестибюле.

Зал Ещё был пустой. Делегаты бродили по фойе, толкались у книжных прилавков.

Мидасова села рядом с Валерием.

— Ох, и злая же я на вас. Вот возьму и придушу.

— Не надо, я хороший! — отшутился Самсонов.

Она заметила на Его губе лихорадку и улыбнулась:

— С кем вы это так горячо целовались? А? Я ревную.

— Простуда. Старичок уже.

— Ну-ну! Такой мужчина. Люблю всё могучее, сильное.

— Да уж кто могучее Ивана Фёдоровича? Вот я — большой, здоровый, только что толку? А одна подпись Никишова, и всё.

— Смотря для кого, — засмеялась она. — Медаль всегда имеет оборотную сторону.

— Не искушён, не искушён, — замахал руками Самсонов. — Не женщины, а столярные изделия меня губят. Клуб скоро сдавать, ни рам, ни дверей. Вся надежда на вас.

— Как на женщину?

— Нет, как на начальника управления и моего шефа.

— Но это можно решить только совместно с начальником деревообделочного цеха. Завтра воскресенье, приезжайте к нам на дачу.

Прозвенел звонок. Делегаты поспешили в зал. Александра Захаровна бросила взгляд на ложу. Там уже мелькнули генеральские погоны. Она кивнула Самсонову и торопливо пошла наверх.

На конференции в президиуме сидел представитель ЦК профсоюзов. Никишов пришёл на конференцию впервые. Он недовольно покашливал. Выдвинули кандидатом в члены обкома/ седого молчаливого человека, представитель ЦК рассказал о нём как о серьёзном и опытном профсоюзном работнике. Никишову это не понравилось. Он вскочил и закричал:

— Чего вы нам экспортируете людей? Да что у нас, своих не найдётся? — Он обвёл глазами ряды делегатов. — Товарищи горняки, да неужто оскудела земля колымская? Найдём у себя подходящего председателя?

— Найдем, Иван Фёдорович! — прокатился гул по залу.

— Я тоже так думаю.

Представитель ЦК смутился и только развёл руками, когда все делегаты Единодушно отвели кандидатуру, рекомендуемую ЦК профсоюзов.

Неплохое место выбрал для дачи Никишов. Густой лес, речка, а невдалеке озёра. Тропинка тянулась леском. Самсонов перешёл мостик и оказался у крыльца никишовского дома. Из открытых окон доносились голоса, смех, звон посуды.

— Кажется, не время, — решил он и, закурив, пошёл обратно.

— Валерий Григорьевич? Да куда же вы? — окликнула Александра Захаровна.

— Надеялся попасть к вам до завтрака, да опоздал, видно. — Мидасова сбежала с крылечка, подхватила Его под руку и, не обращая внимания на возражения, ввела в дом.

— Знакомьтесь, мой подшефный — начальник прииска Самсонов, — отрекомендовала она и тут же распорядилась поставить Ещё один прибор.

За столом сидело несколько женщин в лёгких платьях, трое мужчин и Никишов.

— Ну что же, начальник прииска. Мы, кажется, с тобой Ещё ни разу не выпивали. Садись. Вместе работали и отдохнём вместе, — говорил генерал, наливая Ему полный фужер.

Самсонов сел.

— Оно лестно, Иван Фёдорович, да ведь пить-то я не очень.

— Рассказывай, рассказывай! Знаю я вас — горняков, — генерал протянул рюмку, чокнулся.

У Самсонова перехватило дыхание.

За столом просидели почти до обеда, и, когда Самсонов уже умоляюще поглядел на Мидасову, она, улыбнувшись, поднялась.

— Придётся сходить на завод с Валерием Григорьевичем, — проговорила она извиняющимся тоном.

Никишов бросил быстрый взгляд на Самсонова.

— Давайте. Только недолго.

Мидасова набросила на плечи косынку и сбежала с крыльца. Ёе звонкий голос уже доносился с речки.

Когда Валерий вышел, она стояла на мостках, опуская то одну, то другую ногу в воду и пытаясь обрызгать Самсонова.

Валерий отскочил.

— А, испугался? — захохотала она, протягивая руку. — Помоги выбраться. Здесь так круто.

— Пожалуйста! — сдерживая раздражение, проговорил Самсонов и подхватил ёе локоть.

Шурочка, всё Ещё резвясь, обняла Его за шею.

— Я тебе пообнимаюсь! — ошеломил Самсонова дикий крик. — Подлец! Марш отсюда! Марш из Дальстроя!

Ничего не понимая, Валерий поднял глаза. На крыльце топал ногами генерал.

— Вы это кому, мне? — удивился Самсонов.

— Тебе, негодяй. Чтобы и духу твоего не было в Дальстрое!

Мидасова взбежала на крыльцо и увела генерала в дом.

Тракторная колея на заброшенный участок разведки/ поросла лозняком. В глубоких выбоинах Ещё не просохли лужи, а в тайге уже зацвёл шиповник. Белоглазов переправился на двух брёвнах, сколоченных скобами, на другой берег Эмтыгея и, пройдя по гати, поднялся на терраску. Ещё пройти пролесок, повернуть по ключу вверх до дороги и через два километра — дом. Надо же было как-то узаконить их брак. Прошлым летом они ничего не сумели сделать. Потом нагрянула зима. Не просто было выбраться.

Белоглазов подошёл к обрыву и сел. Солнце просвечивало сквозь молодой лес, разбросав по траве жёлтые полоски. А внизу у голубоватой тени бился о камни Эмтыгей. Анатолий был счастлив, что у него Марина. А сложись по-иному жизнь, разве нашёл бы он такую?

Анатолий поднялся, наломал охапку шиповника и зашагал к посёлку. Дома он поставил букет в банку. Подошёл рыбак с огромным куканом хариусов и заглянул в окно.

— Наша маленькая хозяйка Ещё не появилась? — Он прицепил верёвочку с рыбой к гвоздю. — Приедет, ужин сделаете.

Марину полюбили все. Одни называли Её маленькой хозяйкой, другие просто малюткой. Одна она тут женщина.

Анатолий приготовил салат из редиски (это Марина завела огород) и пошёл чистить рыбу.

Что бы Ещё сделать? Он впервые отпустил Её одну и не находил себе места. Всю дорогу в кузове, на перекладных. А как-никак больше двухсот километров.

— Толик! Толя!

Белоглазов бросился из дома.

— Мариша, мальчишка мой славный! — подхватил Её на руки Анатолий и понёс к дому.

Он помог Ей раздеться и поставил греть воду. Марина умылась, вошла в комнату.

— И стол накрыт, и салат приготовлен, и даже вино. Спасибо, родной. — И улыбнулась как-то жалостно. Анатолий заметил блеснувшие в Её глазах слёзы.

— Малышка, что произошло?

— Ничего. Была в Ягодном.

Анатолий заглянул в Её глаза тревожно.

— Я никогда не расспрашивал тебя ни о чем. Но теперь не могу, скажи, что случилось.

Марина обняла Его, уткнулась в грудь.

— Может быть, так и лучше, что мы оба на одном положении. И обвенчал нас заочно спецкомендант.

— Что ты говоришь?! — вырвался у Анатолия тихий стон.

— Да. Отдала паспорт и получила такое же удостоверение, как у тебя. Пусть будет так. Всё равно мы хоть и несчастливцы, но всех счастливее. Ничего, и здесь люди живут.

Кротов и поныне верил в светлое завтра. Судьба Его сложилась куда хуже белоглазовской: второй срок, а лет уже больше пятидесяти. Тяжёлая работа бурильщика. Пять горизонтов, десятки километров выработок на руднике/ Кротов знал вдоль и поперёк.

Перекликаясь по штрекам подземки, заливаются отбойные молотки, звуки затухают в тёмных норах выработок. Тускло мерцают фонари шахтёров в плавающем тумане, и кажется, что кровля движется. Тяжело вгрызаются буры в крепкое тело лавы.

— Э-ээ!.. Кончай!.. — докатился до Кротова далёкий голос десятника. Надо бы Ещё, да уже кто-то перекрыл воздух, и буровые молотки захлебнулись и смолкли.

Кротов собрал шланги, инструмент, вычистил буры. Напарник Его седой, хмурый и молчаливый человек, которого все звали лётчиком, видимо по военной специальности, сел на раму вагонетки и вынул кисет.

— Закури, морячок. — Он оторвал кусок газеты.

— Спасибо, давно бросил, — Кротов выколотил о вагонетку рукавицы и поднял защитные очки.

— Бросай, морячок, не бросай, — снова проговорил напарник, не замечая, что Кротов стоит рядом, — а видно, это подземное царство и станет могилой…

— Ну, не-е-ет!.. — засмеялся Кротов. — Я не собираюсь тут оставаться. Умирать надо дома, и только дома, да Ещё на перине, на которой спал с детства. Я столько выдержал за право жить, что не сдамся так просто. Вот Ещё продержусь несколько лет и вылезу на свет божий. А потом…

— Потом снова в эту же шахту, но в другую смену со ссыльными, — перебил Его лётчик. — Да-да, со ссыльными, да Ещё навечно. Только за что? Вот и надо собирать силёнки. Хотя бы под землёй хозяевами сделаться.

— Туманно говоришь. Для чего тебе силёнки? С кем бороться собираешься?

Лётчик насыпал махорки, послюнявил край газетки и неторопливо свернул папироску.

— Положим, не я, а мы, — значительно отрубил он и, взяв за руку Кротова, почти насильно потянул за собой в старый, заброшенный штрек.

В далеком углу, бедно освещённом двумя фонарями, за обвалами кровли стояли люди в защитных очках. Они окружили незнакомого Кротову бледного человека, который испуганно озирался.

Судят, догадался Кротов, наглядевшийся на камерные суды уголовников. Правда, тут было что-то другое. Один из трёх судей, сидящих за старым Ящиком из-под взрывчатки, глухо спросил:

— Имеете ли, подсудимый, что-нибудь добавить в своём последнем слове?

Тот не ответил.

— Ты предатель, ты согласился шпионить за своими товарищами, ты умрёшь как подлец.

На голову осуждённого накинули мешок и тут же ударили чем-то тяжёлым по голове.

— Так будет со всяким, кто попытается нарушить Единство.

Фонари потухли, и стало совсем темно.

— Куда? — спросил кто-то.

— В старый ствол шахты. Мешок снять. Расходись.

Кротов и не заметил, как остался вдвоём с лётчиком.

«Да, тут затевается опасная игра отчаявшихся», — подумал он, выбираясь из штрека, ориентируясь на бледное пятно света из штольни.

— Вот так и начнём, морячок, — усмехнулся летчик, нагнав Его.

— Для чего?

— Средством для жизни должна стать смерть. А чья, это не имеет значения — твоя, моя, товарища. Надо добиться приезда сюда ответственной комиссии. Приедут, разберутся в нашей невиновности. Вот и подумай, моряк. Мне поручено переговорить с тобой, человек ты авторитетный.

— Я коммунист и не признаю ваших методов борьбы. Жаловаться на вас не собираюсь, но и с вами не буду, — отрезал Кротов.

— Мы знаем, что жаловаться не пойдёшь, потому и не остерегаемся. Но интересно было бы послушать, какие формы борьбы за справедливость предпочитает старый большевик, когда он запрятан на полкилометра ниже покойников и замурован в такую броню, что хоть пускай себе пулю в лоб, никто даже не услышит.

— Партия рано или поздно поймёт и исправит эту ошибку. Я верю в партию, в народ, считаю невозможным платить за торжество справедливости человеческими жизнями, которые и так теперь слишком мало стоят.

Они поднялись наверх, где уже выстроились бригады, и разговор пришлось прекратить.

Конвой проверил людей, колонны устало потянулись по утоптанной широкой дороге.

Никишов торопился. Генералу позвонили, что завтра Шурочка вернётся из больницы с дочкой. Всё получалось, как говорится, вопреки графику. В Усть-Нере он узнал, что Её неожиданно увезли в больницу. И вот уже дочь. Невесело было на душе генерала, дома не всё ладно, да и на приисках тревожно. Что дальше? Не пора ли, пока Ещё не поздно, уйти с почётом? — мелькнула мысль. Никишов вздохнул и поглЯдел в окно. По сторонам голые сопки, пни.

Вот и Шура стала совсем чужой. Неужели стар? Но ведь родилась же дочь. Припомнился гвардеец, постоянный гость в их доме. На душе стало совсем скверно. Пусть молодой, пусть сын приятеля-прокурора, а надо будет отвадить.

— Да, скверно, очень скверно, — вырвалось у генерала.

— Что вы сказали? — заботливо спросил шофёр, сбрасывая газ.

— Дорога, говорю, скверная. Чинить надо.

Дома уже хлопотали подруги Шуры и Её мать. В столовой был накрыт стол, затевался пир.

Никишова встретила Его лечащий врач.

— Разрешите поздравить вас с дочкой.

Никишов хмуро спросил:

— На кого похожа?

— Папина фотография.

Никишов поднялся наверх, в кабинет. Внизу мать Шурочки властно командовала по телефону. Звонки следовали один за другим: пошивочная, промкомбинат, ателье, магазин. Вреднейшая старуха. Только позволь — растащила бы весь Дальстрой. Пора умирать, а она всё хлопочет, заказывает, тянет. Генерал поморщился, опрокинул рюмку и взял кусок сыра. А старуха уже вызывала мебельную фабрику.

Позвонил городской телефон. Узнали, значит, что приехал. Он поднял трубку. Спрашивали, отправлять ли пароходы с цементом и резиной прямо из Находки в Певек или с заходом в Нагаево.

Только положил трубку, как посыпались поздравления с новорождённой. Никишов долго не отходил от телефона — всё ждал звонка от нового начальника политуправления. Но тот не звонил. Генерала это огорчило. Как-никак прислан Центральным Комитетом.

Припомнился их последний разговор. Не понимает, что тут по-другому нельзя. Тут Колыма, лагеря, нужен крепкий кулак, власть. Никишов снова потянулся к бутылке.

Когда внизу, сминая шум, раздался визгливый плач, усталый разбитый Никишов дремал в кресле.

Сенокосные угодья Нексикана тянутся по Эмтыгею, Аян-Уряху и до самой Колымы. Чтобы объехать все участки, надо проплыть и проехать сотни километров. Но сколько радости таит в себе такая поездка. Колосов Ехал на сенокосные участки. По Берелёху до Аян-Уряха спустились на лодке. Здесь решили заночевать, дальше двигаться на лошадях по берегу реки. Спутники Колосова разбрелись по лесу с ружьями, а он с удочкой сидел у лодки. Напротив зеленел остров.

Внимание Колосова привлёк выстрел. Через минуту на отмель выбежал крупный олень. Он постоял, послушал и нерешительно вошёл в воду. Снова раздался выстрел, над кустами проплыл голубоватый дымок. Олень мотнул рогами и опустился на колени. Над водой чернела только спина и кустик рогов.

Из леса вышел высокий человек. Он остановился, опершись о ствол ружья, поглядывая то на оленя, то на реку, туда, где показалась лодка с двумя мужчинами.

Олень неожиданно вскочил и поплыл к острову. Человек вскинул ружьё, но стрелять раздумал и быстро побежал навстречу лодке. Лодка оторвалась от берега, пустившись наперерез оленю, и обе чёрные точки потерялись из виду.

Колосов уже почистил рыбу и развёл костёр, когда снова увидел оленя. Тот появился в верхней части острова. Теперь Его голова постоянно опускалась. По берегу, перебегая от коряги к коряге, к нему приближались двое. Олень, заметив людей, рванулся на глубину. Теперь над водой чернела только голова с закинутыми на спину рогами. Видимо, силы Его покидали: круп всё глубже погружался в воду. Словно отчаявшись, олень снова повернулся к острову и поплыл вниз по течению. Таясь за деревьями, бросились за животным и охотники. Олень добрался до мели, закачался и рухнул. Теперь он казался затонувшей корягой. Когда на берегу поЯвились люди, он не пошевелился. Забросив за спину ружья, меряя ногами глубину, двое осторожно подходили к нему. И тут олень неожиданно вскочил и помчался прямо на них. Прозвучал выстрел, затрещали ветки.

Пока Колосов переплывал протоку, на острове уже успели развести костёр. В маленькой лагуне он увидел лодку с рюкзаками, поисковый инструмент, планшет и отрубленные оленьи рога. На поляне двое мужчин свежевали оленя. Третий, совсем Ещё молодой паренёк, таскал дрова из завала и складывал их рядом с костром. Колосов вышел из-за лиственницы.

— Зачем вы нарушаете закон?

Высокий брюнет воровато огляделся по сторонам, но, убедившись, что Колосов один, свернул шкуру и бросил в костёр.

— Туда Её — и с концом. На раненого натолкнулись, не пропадать же добру. Мяса и на тебя хватит, — проговорил он примирительно.

Юрий подошёл ближе.

— Кто вы такие?

— Тебе Ещё и фамилию сказать надо? — ухмыльнулся брюнет. — Будь здоров и ступай по-хорошему. А нет, так можем помочь убраться с острова.

— Ну что ж, гуляйте пока, — бросил Колосов безразлично и пошёл к берегу. Только когда сцепил лодки и отплыл на глубину, громко крикнул, — Вы, браконьеры, когда надо будет Ехать, покличьте! Встретиться, видно, придётся.

Почти сразу же из лесочка выбежал брюнет с молодым парнем.

— Стой! верни лодку, не то… — Он вскинул ружьё и прицелился.

Колосов только засмеялся.

— Да ведь тут твои документы. Стреляй, Если такой храбрый!

Брюнет спохватился, опустил ружьё и скомандовал парню:

— А ну, Тришкин, быстро по берегу, там какой-то плот. Спустись к партии, подними людей и отбей лодку!

— На трёх бревнах, да Ещё к ночи? Разобьёт на камнях. — Парень испуганно оглядел реку.

— Ну-у!.. — протянул гневно брюнет. — Не хочешь? Тогда пойдёшь в забой на тачку!

Тот потоптался и побрёл к лесу.

А ведь загонит на пороги, — подумал Колосов. — Такой не задумается. Утонул — и весь спрос.

— Чёрт с ней, с вашей лодкой, забирайте! Надо бы проучить, да жаль парня, утонет ведь! — Колосов отцепил лодку и подтолкнул к берегу. — Ловите!

Брюнет окликнул парня. Тот, оглянувшись, увидел лодку, вбежал в воду и забрал Её…

По берегу Аян-Уряха Ехали на лошадях. Когда вышли на реку Эмтыгей и показались домики разведки, Колосов послал своих спутников на трассу ловить попутную машину, а сам повернул к Белоглазову. Окна домика были открыты и завешаны марлей от комаров. Из домика донеслось:

— Белоглазов, не забывайте, кто вы! — Чей-то смутно знакомый голос. Чей? — Юрий прислушался.

— Да, ссыльный. Ну и что? Разве это лишает права отвечать за своё дело? Проведена огромная работа по разведке ключа/ ценой немалых затрат. Почти нащупана промышленная россыпь, а вы — закрывать?

— А смета? Какое вы имели право на перерасход? Вы будете отвечать!

— Я завтра же переброшу всех на линии шурфов по терраске. Не будет золота, судите.

Колосов обошёл домик, и вышел к крыльцу. Марина с вилкой в руке хлопотала у печки.

— Юрий Евгеньевич, вот радость-то! — Она подбежала, по-родственному подставила щёку и схватила Его за рукав. — В дом, умываться и за стол. — Введя Его в дверь, крикнула: — Толик, познакомь! — И снова убежала к печке.

Анатолий стоял у стены, хмурый, раскрасневшийся. За столом в рубашке с расстёгнутым воротником, развалившись по-хозяйски, сидел тот самый брюнет, совсем недавно целившийся в него из ружья, и пил чай.

Белоглазов, увидев Юрия, бросился к двери. У брюнета чуть дрогнула бровь, но он сразу овладел собой и смотрел так, словно видит Колосова впервые.

— Знакомьтесь! Начальник механических мастерских Колосов! А это наш старший геолог Авдейкин Александр Иванович, — показал Анатолий на брюнета. Тот кивнул и наклонился над кружкой.

— А-а, браконьер? Ну вот и встретились, — насмешливо проговорил Колосов, не подавая руки. — Геолог? Я считал, что геолог — хозяин тайги. А вы, надо думать, исключение.

— Браконьер? Как вас понимать? — переспросил тот. — О чём это вы?

— О том самом! — вспыхнул Колосов, сбитый с толку тоном Авдейкина. — Выходит, напрасно я пожалел вас на острове, вернее, не вас, а того паренька.

— На каком острове? Да вы что? — Авдейкин добродушно улыбнулся. — А-а… Плотненько подзаправились? Бывает, бывает.

Колосов даже опешил. Вбежала Марина.

— Ого! Да вы Еще и… — принуждая себя говорить спокойно, начал Колосов. Но Марина схватила Его за руку.

— Пошли, я полью вам из ковшика. — И она потащила Его к двери. — Юрий Евгеньевич, не надо, милый, не надо. Это наш начальник, мы полностью зависим от него. А тут Ещё Анатолий.

— Вы совсем распустили людей! — слышался самоуверенный голос Авдейкина. — Не просить, а выжимать из них надо. Тем более из ссыльных. Куда они денутся?

Колосов покорно пошёл к умывальнику.

ГЛАВА 14

Два крана слаженно ползут/ рядом с новыми стенами механического цеха. Наверху распоряжается заключённый бригадир Цыбанюк из западников-бандеровцев, монтажная бригада попросила поручить Ему установку ферм. Это плотный человек лет тридцати, с быстрыми глазами и большим горбатым носом, как бы норовившим загляЯнуть в Его постоянно открытый рот. Работает он умело.

— Давай!.. Давай!.. — доносится голос Цыбанюка, и Его рука парит над головой. Ферма послушно поднимается вверх. Но вот рука замерла, застыли и стрелы кранов. Теперь Цыбанюк опускает руку вниз. — Есть! Есть! — Голос радостный: удалось сразу попасть в гнездо крепления.

И снова ползут краны. Лязг гусениц, удары кувалд, голоса людей. Колосов по пожарной лестнице поднялся на крышу. Сверху посёлок как на ладони. Электротехнический цех. А рядом трансформаторы, щиты. Жилые дома беленькие, чистенькие. Река Берелёх утихомирилась и припала к самому дну. Только на перекате Ещё прыгают буруны. На сопках снег, а внизу почти лето.

Вот закрепили Ещё одну ферму. Цыбанюк, балансируя по балке, перебежал на крышу.

— Ну как, гражданин начальник, ловко? Ещё нажмём, и всё будет на месте, — подмигнул он и снова бросился к кранам.

Солнце точно упало в воду, так быстро оно потухло. Стало сразу прохладно и сыро. Рабочие собрали инструменты. Только сварщик заканчивал работу. Вдруг Цыбанюк прыгнул на доску и по жиденькой балке двинулся к сварщику, оседлавшему ферму.

— Ты что варишь, паразит! — заорал он во всю глотку. — Что, я плиты на воздух укладывать буду?! — И с размаху двинул сварщика по уху.

Сварщик побледнел, уцепился за балку и даже закрыл глаза. До земли метров пятнадцать.

— Цыбанюк, да вы что? — испуганно закричал Колосов, — Свалитесь оба, чёрт вас раздери.

Бригадир Ещё раз ткнул сварщика кулаком в грудь.

— За свой четвертак не одного спустить можно, больше всё равно не дадут. Пусть глядит, обалдуй, что делает!

Попробуй говорить с таким человеком. Колосов спустился с крыши и пошёл в контору.

— Ну где я теперь возьму сухой лес? Где? — сурово спросил Колосов, оглядывая приунывших строителей. — Почему не предусмотрели раньше? — Он остановил глаза на начальнике стройцеха Вагине. — А вы-то? Ведь опытнейший человек.

Вагин вздохнул и вынул таблетку валидола.

Был конец февраля. Почти весь месяц пуржило. Пробить дорогу на новый лесоучасток не удалось, а лесозаготовки по Берелёху и Аян-Уряху попали в лесозащитную зону рек и были запрещены. Как только лёг первый снег, началась горячая пора ремонта горного оборудования. Колосов недоглядел за лесоматериалами — и вот результат. На бирже ни бревна, а новый механический цех без рам, без ворот, без стеллажа для инструментального хозяйства.

— Так что же будем делать? — спросил Колосов.

— Одна надежда — Омсукчанская трасса. Далеко, но у них на пилораме Есть доски, — заговорил Вагин.

— Вы уверены, что Есть?.. Значит, надо Ехать и доставать, — решил Колосов и отпустил строителей.

Омсукчанский оловорудный комбинат был в стороне от Центральной трассы. Дорогу туда только Ещё прокладывали через Буюнду. Вдоль свежего полотна дороги нетронутые леса, глухариные следы. А за Буюндой пошёл такой строевой лес, хоть вылезай и молись. Три дня он колесил по бездорожью, но лесоматериалы достал.

Постоянно встречались заключённые, подсыпающие полотно трассы. Завидя машину, бросали работу, махали вслед.

Невдалеке от буюндинского моста Юрия поразила необычная картина.

Вокруг высокого человека столпилась бригада. Тот что-то говорил, смеялся и вытирал слёзы. Заключённые принялись обнимать друг друга, целоваться, бросать шапки.

Колосов попросил водителя остановиться и хотел спросить, что же случилось.

— Гражданин, здесь останавливаться нельзя. Тут строгорежимники, да и делать вам здесь нечего. А ну! — вскинул винтовку конвоир. Пришлось уехать.

Может быть, амнистия? — подумал Юрий.

В поселок Буюнда возвратились поздно. В бараках горел свет, и было необычно тихо. У крыльца нового рубленого домика стоял народ. Юрий остановил машину и подошёл к толпе. Радиоприемник доносил голос диктора, полный скорби. Какой-то военный, ухватившись за столбик крыльца, горько плакал. Диктор сообщал о кончине Сталина.

Колосов с Желниным подошли к новому корпусу механического цеха. Крышу закрыли только с торцевой части здания, а за стеной старого цеха Ещё зияли просветы между плит. Там каменщики заканчивали кладку. В просветы было видно, как торопливо бегают рабочие с кирпичом, бутом, таскают носилками раствор.

— Закончим наружные работы, заберёмся в тепло и можно браться за другие цехи. Как раз освободился опытный строитель Глагольев. Сколотим Ещё одну хорошую бригаду. — Колосов остановился, посмотрел в лицо Желнина и упрямо добавил — Что бы там ни было, а за каждого освобождающегося из лагеря рабочего я буду драться до смерти.

— Напрасно лезешь на рожон, директор. Напрасно! — Желнин с опаской покосился наверх. — Есть решение оставлять освобождающихся берлаговцев на месте прежней работы. Зарождается землячество, круговая порука, взаимопомощь. Да тут кто знает, что может произойти. Пойми, о тебе пекусь. О тебе беспокоюсь. Я своё слово сказал.

— Да уж, сказал. Выхлопотал мне в служебную аттестацию такую запись, что всю жизнь будут коситься. Да я не в претензии. — Колосов усмехнулся. — Разные мы люди и по-разному смотрим на свои обязанности.

— И без этих людей строить будешь. Отдашь всех. Что делать, раз так надо.

— Не отдам! — вспыхнул Колосов. — Да я, чёрт возьми, всю ссуду на индивидуальное строительство в расчёте на освобождающихся у Дальстроя забрал. Добился средств на вызов членов их семей. Все лагеря объездил, собирая специалистов. Значит, пусть инженеры работают забойщиками, а мастерские будут проходным двором? Ну нет. Голову сложу, а людей не отдам. Мне завод доверен…

— Не забывайся, это Колыма.

Сверху посыпался бой кирпича, мусор. Желнин закрыл голову руками и отскочил под незакрытый просвет крыши. Юрий поднял глаза и заметил мелькнувший горбатый нос Цыбанюка. С бригадиров Его сняли за драки и грубость, и теперь он работал каменщиком. Над головой снова мелькнула тень, сломав луч солнца. Юрий только и успел наклониться. ТЯжёлый кирпич, скользнув по затылку, скатился по спине и рассыпался под ногами.

Перед глазами поплыли жёлтые круги, но Юрий справился с собой. Глянув вверх, он снова встретился с насторожённым взглядом Цыбанюка.

Желнин шарахнулся к стене.

— Видишь? — прошептал он, бледнея, и ушёл.

Юрий тоже вышел за ворота. Он понял, что кирпич упал не случайно. Но в кого хотели? За что? Он догнал Желнина.

— Чего ты лезешь туда, где ведутся работы? Здесь случайно и жизни можно лишиться.

— Нет, это не случайно. Это подарочек тебе. Чтобы помнил, с кем имеешь дело, — прошептал Желнин, всё Ещё озираясь.

В проём окна влетела ласточка. Под карнизом старого здания было Её гнездо. Неизвестно, каким образом сохранили Его рабочие. Желнин испуганно отпрянул.

— Брось ты, честное слово. Ласточка это, — засмеялся Юрий. — Если бы и верно что-то хотели, то ведь на крыше Есть бут, тот уже наверняка…

— Ну, гляди, тебе жить. Хотя Если случится что-нибудь с тобой, опять же я в ответе. — И Желнин ушёл, оглядываясь.

И снова тревожные мысли вернули Колосова к происшествию. Не подать вида и уйти? Подумают — испугался. СтрЯхнув с тужурки следы кирпича, Юрий подобрал обломок и поднялся на крышу.

Цыбанюк, кося глазами, прилежно ровнял мастерком слой раствора, не замечая Колосова. Его подручный, плотный парень, укладывал на леса плитки бута.

— А пожалуй, неумно, Цыбанюк. — Юрий бросил обломок кирпича на кладку. — Уж Если за что-то берёшься, старайся делать квалифицированно, — сказал он так, чтобы не понял подручный.

Цыбанюк метнул глазами по сторонам и тихо ответил:

— Да вы что? Не моя это работа, кругом же люди.

— Не надо, мы не дети. Твой нос немудрено распознать.

Цыбанюк бросил мастерок.

— Ну вышло не по адресу. Идите, пожалуйтесь. Да все вы на одну колодку, — махнул он рукой и, повернувшись к помощнику, заорал — Чего стоишь? Где камень? Иди тащи, гад!

Тот подхватил носилки и бросился к подъёмнику.

— Умер один, пришли другие, а что изменилось? — продолжал Цыбанюк. — Где правда? Ну был националистом? Ну помогал. А сколько мне было лет тогда? Расстреляли бы, уж Если так виноват. А то двадцать пять лет и вечная ссылка!

— Что за шум? — подбежал бригадир, услышав голос каменщика. Заключённые прекратили работу, насторожились.

— Неосторожно вы тут. Люди под вами ходят, — спокойно ответил Колосов. — Вот и говорю, как бы не наделать беды.

— Зачем ходят, там же написано. А отвечать? За что отвечать? Уже заплачено за всё сполна, — озлобленно проворчал Цыбанюк.

— Это между нами, Цыбанюк? Ты многое видел, да и я кое на что нагляделся. Пугать друг друга не следует. — И Юрий спустился с крыши.

Трудное время выдалось для Колосова, а прошедшая неделя была просто ужасной. На складе сошла с рельсов каретка копрового крана. Мастер кузницы перехватил на дворе автокран, подогнал и решил поставить каретку на место, да, видимо, перегрузил. Ударило Его крюком по голове — и вскрикнуть не успел. А через два дня везли сено в совхоз. Машина опрокинулась в старый забой, и рабочий, что сидел на возу, попал под сено и захлебнулся в луже.

Тут вызвали Колосова в политотдел с отчётом/ по вопросу о расстановке и воспитании кадров. Попало Ему за беспринципность в подборе кадров, за потерю бдительности, за травматизм как следствие засорённости мастерских бывшими врагами народа. Обязали в течение полугода заменить их договорниками. Теперь всё зависело от партийного собрания. Если политотдел пришлёт инструктора с решением, тогда плохо дело.

— Вот каково без поддержки, директор, — сказал Желнин, когда они садились в машину.

— За меня беспокоиться не надо, на хлеб и папиросы заработаю на любом горном участке. А вот то, что ты не хочешь ничего понять, вредит делу.

Желнин откинулся на спинку сиденья.

— Так-так, — протянул он насмешливо. — Значит, я приношу вред? А ты пользу?

— Давай хоть раз в жизни поговорим по душам. Мы с тобой, как ни сойдёмся, сразу ругаемся. Договорились? — Юрий придвинулся ближе к Желнину, закурил.

— Это уж как получится.

Юрий вспыхнул: опять этот тон, но сдержался и заговорил спокойно.

— Случай один вспомнился, с него и начну. Не было во время войны кокса, вот я и искал по лагерям специалиста. Мог выручить только аркагалинский полукокс. Нашёл одного кандидата наук на прииске «Чай-Урья». Когда-то он работал главным инженером Магнитогорского коксохимкомбината. Привёз, тот долго не мог очухаться. Куда ни пошлю, спит и спит в любом положении. Как-никак, пять лет, и всё в забое. Наконец пришёл в себя, повеселел и принялся работать. Много он сделал доброго. Вот раз приходит вечером, когда никого не было, и спрашивает: «Могу я поговорить с вами не как с начальником, а как человек с человеком?» Говорю: «Если доверяешь, пожалуйста».

— Чего-то ты начал уж больно издалека, — зевнул Желнин.

— Да ты послушай. Времени у нас хватит.

— Ну-ну.

— Короче, он был арестован как вредитель, завербованный начальником строительства. Признал себя виновным, получил десять лет и попал на Колыму. А начальника, который Его Якобы вербовал, подержали и выпустили, и к тому времени он уже заместителем министра был, Дальстрой курировал. Кроме того, оказалось, что они Ещё и родственники: женаты на родных сёстрах. Вот и пришёл этот инжепер посоветоваться, не нанесёт ли тому вред, Если напишет Ему о своей судьбе.

— А что тот? — оживился Желнин.

— Всё сложилось хорошо. Я ведь к тому, что этот так называемый враг за все годы о себе ни разу не напомнил, ну хотя бы для того, чтобы вырваться из забоя. А ведь он крупный инженер…

— Ты куда это гнёшь?

— Да ведь в числе этих «врагов народа» Еcть люди, может быть, куда лучше нас обоих, — прошептал Колосов, наклонившись к уху Желнина.

Тот покраснел и не сразу нашёлся.

— Ты эти разговорчики прекрати. По-дружески говорю, прекрати. Другой бы вытащил тебя на партбюро за такое, да уж ладно. Ты лучше думай, как быстрее выполнить решение политотдела.

И снова разговора по душам не получилось.

У крылечка дома дожидалась Валя.

— Ну как?

— Держусь, Валюша, держусь.

Вечером получили приказ об организации в Нексикане старательского прииска, а утром Явился Его начальник.

Это был плотный смуглый человек. Он спокойно вошёл в кабинет, назвался Мариным и, положив папку на диван, сразу приступил к делу.

— Мы тебя не стесним. Передашь нам дом для горнадзора и что-нибудь под магазин. За золото прииск должен рассчитываться бонами, а на них будут отпускать товары. Людей пока разместим в палатки, а зимой перевезём в бараки. У многих Есть и свои домики, кто решится перевозить, поможем.

— Почему вы цепляетесь за Нексикан? — спросил Колосов.

— Хотим к работе артели привлечь население посёлка. Пусть моют после работы. Забои рядом: вышел — и вот оно, золото.

У проходной раздался мелодичный гудок, и в ворота проскочила машина.

Неужели Никишов? — поднялся Колосов. Встал и Марин.

Вахтёр выглянул из проходной и, вытянувшись, отрапортовал:

— В производственную зону приехал заместитель начальника Дальстроя товарищ Петраков. Пропущен по служебному удостоверению.

Петраков был высокий мужчина с добрым и умным лицом. Отличали Его простота и душевность. Ходил он в штатском, хотя и имел звание.

Петракова они нашли за складами, там, где, скрытая от глаз гостей, пряталась свалка. Вся остальная территория мастерских ласкала взгляд чистотой, зеленью, порядком. Высокая фигура Петракова виднелась за грудами пустых Ящиков, завалами боя кирпича и обрезками металла.

— Иди, иди, директор! — увидел он Колосова и остановился. — Что ж это ты одну шею вымыл?

— Да ведь, Иван Григорьевич, всё сразу не уберёшь, — ответил Колосов, здороваясь.

— А ты начинай с белья, тогда и шею — не хочешь, а вымоешь!

Марин доложил, что приступил к формированию прииска, и молча пошёл сзади.

Петраков внимательно осмотрел склады, проверил у кладовщика, как обстоит дело с маркировкой металла, и пошёл к механическому цеху.

— Сколько стоит по смете? — спросил он, прикидывая на глаз кубатуру здания.

— Да как сказать, тут всё хозяйственным способом. С миру по нитке, — смутился Колосов, не зная, можно ли быть откровенным.

— Тут миллиона три. Так, что ли?

Юрий что-то невнятно промямлил.

Петраков, не замечая смущённого вида Колосова, рассматривал бутовую кладку стен. Он даже поковырял швы, проверяя прочность раствора.

— Это хорошо, что используешь местные материалы. Знаешь про пористый бетон? Нет? — Петраков показал глазами на отвалы. — Из промытых эфелей и бетонного раствора получается пористая масса. На стены годится. Видел в Чехословакии. Подумай! Во сколько обходится тебе кубометр стен? — неожиданно спросил он.

Колосов ляпнул наугад. Он так и не удосужился разобраться в затратах.

Петраков строго посмотрел в лицо.

— Не знаешь, это плохо. Ты руководитель и обязан знать. — И пошёл к складам полуфабрикатов.

Он шёл туда, куда меньше всего хотелось Колосову. Рабочие-грузчики сами строили небольшой навес для мелких отливок. Колосов не вмешивался: было не до них. Петраков долго смотрел, как рабочие укладывают дровяник между стойками, воздвигая стены. А потом неожиданно подошёл к углу, навалился плечом, и вся стена рухнула.

— Иван Григорьевич, да вы что?! — воскликнул растерянно Колосов.

— Это труд, материал, деньги! Пусть не капитальное строительство, но кто дал вам право строить дрянь? Весь Дальстрой ютится в хибарках, построенных как попало. Затрачены сотни миллионов рублей, а всё рушится. Сделать как следует стоит немногим дороже. Понял, почему я сломал это сооружение? Хватит нам всякого дерьма, мы и так развели Его больше чем достаточно.

Рабочие посмеивались.

— Учти. Любую клеть, уборную, сторожку делать по-хозяйски. Ты, Юрий Евгеньевич, в бараках рабочих часто бываешь?

— Когда как.

— Тоже плохо, надо заходить постоянно. Пройдём в тот домик, а потом проведёшь меня в кузницу.

Побывали в старых, оставшихся от женского лагеря бараках, которые рабочие разделили на комнатушки, отремонтировали и жили. Потом долго Ещё ходили по посёлку, цехам. Петраков разговаривал с рабочими, знакомился с мастерами. Сначала беседа не клеилась, не привыкли люди к такому обращению. Но слух, что заместитель Никишова — человек простой и сердечный, разнёсся стремительно, и скоро их уже сопровождала огромная толпа.

— Ну как/ директор на собраниях критикует, наверное, только вас, а Его — упаси бог? — спрашивал он рабочих.

— Да что вы? Хороший директор. Вон как тут всё ворочает.

— Вы не бойтесь, поправляйте директора, Если что.

Обратил Петраков внимание на сквер, посаженный у мастерских.

— Деревья сажаешь, это хорошо, а вот склады у тебя плохие. Не бережёшь ценности.

— Да ведь денег, Иван Григорьевич, не дают. Рабочие живут кто где. Какие там склады!

— Это было вчера, сегодня другое время. И жить будем по-другому и работать по-другому. Понял? — Петраков посмотрел па покосившиеся бараки, лицо Его потемнело. — Это всё надо будет убрать. Строить так уж строить! — Он что-то пометил в своей записной книжке. — Денег просишь, много не обещаю, а кое-что наскребём. Скоро будем распределять средства на капитальное строительство будущего года, так что готовь заявку.

— Никишов всё равно вычеркнет, — безнадёжно махнул рукой Колосов.

— Не вычеркнет, — заверил Петраков.

Попрощались. Глядя вслед машине, Колосов заметил:

— Иван Григорьевич — толковый и заботливый хозяин. Совсем не похож на Никишова.

Марин, наклонившись к Его уху, шепнул:

— Поговаривают, Никишова того. Не то поднимут выше, не то — наоборот. Он срочно выезжает в Москву.

— Пое-ха-ли!.. — крикнул Колосов, рванул верёвку, перекинутую через плечо, и побежал вниз. Затрещали сучья, запрыгала вЯзанка, оставляя на снегу чёрный след.

— Ее-ха-ли!.. — разнеслось по сопке, и помчались по всему склону такие же сучковатые вязанки обожжённых таёжными пожарами сухих коряг.

Желнин бежал с вязанкой недалеко от Колосова. Они соревновались, и за их работой следили все. Колосов приволок свою вЯзанку, сложил в штабель, замерил — ровно восемь кубометров, норма. По всему подножью сопки/ пунктирными чёрточками темнели такие же штабеля.

Притащил свою вЯзанку и замполит.

— А ты задал сегодня всем жару. Видимо, подлечили тебя доктора. Как ни старался, а тебя не обскакал, — засмеялся Колосов, заботливо сбивая с Его куртки мусор.

Желнин до приезда Петракова не работал со всеми на дровозаготовках, ссылаясь на болезнь сердца. После разговора Петракова с рабочими/ замполита покритиковали на собрании. Он тогда промолчал, но с тех пор стал работать.

За кустами уже разворачивался и сигналил автобус, надо было торопиться. Когда автобус выскочил на трассу и покатил по ровной дороге, Желнин наклонился к Юрию:

— Может быть, в отдельных вопросах и был неправ. Но ты не можешь сказать, что не чувствовал моей, принципиальной поддержки.

— На старое наплевать. Сегодня я доволен. — Колосов засмеялся. — Давно бы так. Я стремился… — Он недоговорил. Автобус резко затормозил. Юрий посмотрел в окно.

Впереди стоял грузовик со спущенными баллонами. В кузове лежали вещи. Водитель, опустив голову, сидел на подножке крыла, попыхивая махоркой. Приземистый человек стоял на трассе с поднятой рукой. Плащ Его был распахнут, на груди поблёскивал орден Трудового Красного Знамени.

— Лёнчик, Алексеев! — узнал Его Юрий и распахнул дверку. — Ты куда это?

— Еду с семьей на Индигирку. Только что из отпуска. Да вот сразу два колеса. Выручайте.

— Садись к нам. За машиной пришлём, отбуксируем! — Колосов попросил рабочих перетащить вещи. Он знал из газет, что Алексеев работал всё это время начальником участка на Западе. Считался неплохим горняком. Награждён. Оказалось, что у него уже было двое детей школьного возраста, мальчик и девочка. Жена, худенькая женщина, Явно им командовала.

Валя тепло приняла семью Алексеевых.

За ужином, когда Лёнчик потЯнулся за второй рюмкой, жена так на него посмотрела, что он смутился, отставил спирт и пить решительно отказался.

— Заезжал на Оротукан. Всё Ещё тянет, — говорил Лёнчик. — Постоял у памятника Татьяне. Ухаживают за ним, — Он вздохнул. — Вот мы постарели, поседели, а она на барельефе такая же молодая и такой останется всегда. Любил Её Сашка Копчёный, а так и не решился сказать.

— Ты что-нибудь знаешь о Копчёном и Шайхуле? — спросил Колосов. Он потерял их из виду с тех пор, как они убежали на фронт.

Алексеев засмеялся.

— Да их и смерть испугалась. Живы оба. Интересно, какими вы их себе представляете?

— Думаю, Копчёный образумился, ну а Шайхула… — задумался Колосов. — Нет. Даже не могу и предположить.

— Копчёный живет под Ростовом, старший механик машинно-тракторной станции. Не узнаешь. Здоровый как бык, вся грудь в орденах, но потерял руку. Всё холостяк. — Лёнчик вытер кулаком губы (так и осталась эта лагерная привычка). — А Шайхула женился. Учится на вечернем отделении металлургического техникума, работает технологом на литейном заводе. Целый выводок детей. Всё собирается на Колыму, тоскует. Получит диплом и приедет. Усы отпустил, галстук носит — не подступись…

— К старому не тянет Его?

— Да что вы? Дурость была одна, молодость… — Лёнчик обиделся даже.

Луна выглЯнула из-за сопки одним рожком, точно собираясь трубить сбор на работу. Волнистыми нитями застыли облака. С реки доносился хруст и шорох застывающей шуги. Юрий заторопился в мастерские. А в конторе уже ждали экономисты/ с контрольными цифрами плана будущего года. Потом пришли бухгалтеры с приказом о годовой инвентаризации. Так в делах и хлопотах прошёл Ещё один день.

Колосов уже собирался идти домой, когда в кабинет торопливо вошли Желнин и комендант мастерских. Замполит быстро подошёл к портрету Берии, рывком сорвал Его со стены.

— Ты куда это Его поволок, да Ещё так непочтительно? — Колосов смотрел на белёсое лицо замполита, ничего не понимая. Тот, не отвечая, вынул из рамки портрет, разорвал и бросил в корзину, а раму передал коменданту.

— Пробежишь по всем комнатам, кабинетам, цехам, общежитиям, всюду снимешь и принесёшь мне. Я уничтожу лично. Понял? — поднял он на коменданта глаза и только после того, как тот ушёл, повернулся к Колосову. — Арестован наш шеф. Арестован и предан суду как негодяй, авантюрист, нанёсший стране огромнейший вред.

— Выходит, враг?

— Днями будем знакомиться с обвинительным заключением. Там всё узнаем.

— Значит, кое-кто затоскует?

— А кое-кто свободней вздохнёт.

— Уж не ты ли?

— Хотя бы. — Желнин немного помялся и доверительно сказал — Я кое с кем перекинулся по телефону. Возможно, поеду в Магадан. Думаю, ты не будешь возражать?

— Валяй.

Совещание директоров механических предприятий было назначено на одиннадцать. Колосов приехал в Магадан только утром. На отдых времени не оставалось. Он вымылся, позавтракал и пошёл в главк.

Ровно в одиннадцать секретарь начальника Дальстроя распахнула дверь в кабинет и пригласила войти участников совещания.

Петраков говорил об огромных убытках Дальстроя. Основные потери складывались из невероятно больших списаний материалов и продовольствия на базах, складах.

— Как ни печально, но мы стоим перед необходимостью чуть ли не заново/ закладывать в Дальстрое основной фундамент социализма, — говорил Петраков. — Следует ввести строжайший учёт, а также обеспечить сохранение государственных ценностей, я имею в виду имущество и людей. Это первая задача, на которую мы направим все силы и средства.

— Но вы, Иван Григорьевич, обещали деньги на строительство, — забеспокоился Колосов.

— Да, вы получите их. В главке создан жилищно-бытовой отдел. Он разумно и с перспективой будет распределять эти средства. Он же будет контролировать состояние бытовых условий на предприятиях Колымы.

Когда выходили из кабинета, Колосов увидел в приёмной штатских.

— Что за люди? — наклонился он к секретарю.

— Это организационный комитет. Есть решение Совета Министров РСФСР о создании Магаданской области.

ГЛАВА 15

— Домой? — спросил водитель, покосившись на Колосова.

— Да, прямо в контору. Успеть бы разобраться с текущими делами, а там снова в Магадан, уже на первую областную конференцию.

Водитель повернул на Чай-Урью. Снег хрустел под колёсами, обдавая машину липкой кашицей. Солнце Ещё не коснулось горизонта, а затенённые стороны сугробов уже отливали голубым блеском, разбухший снег затвердел, и мороз рисовал на лужах первые серебристые ве-точки льда.

Колосов закрыл глаза, припоминая районную партийную конференцию. Не простое дело — организация области, и самая большая проблема — кадры. Взять того же Желнина. Уехал тогда в Магадан, пристроился где-то в управлении МВД, а тут реорганизация министерства. И вот приехал он в район уже уполномоченным Комитета государственной безопасности. А Авдейкин? Неприветливо встретила Его конференция. При выдвижении Его кандидатуры в списки для голосования/ пришлось Желнину, как председателю, изворачиваться.

— Не надо варягов! Не знаем человека! Своих найдём! — шумели делегаты.

— Знаем, знаем! Старый дальстроевец, инженер, офицер! Поддерживаем! — прокатилась другая волна голосов.

Зал заволновался. Желнин встал, рассказал о заслугах Авдейкина. А зал не унимался. Тогда поднялся на трибуну майор, потом полковник. Авдейкина включили в списки.

Как только было выдвинуто положенное число кандидатур в члены райкома, Желнин встал.

— Поступило предложение дальнейшую запись прекратить.

— Почему прекратить! Продолжать!

— Прекратить!

Мнения снова разделились.

— Поступило два предложения, — заглушая выкрики, повысил голос Желнин. — Кто за прекращение дальнейшей записи кандидатов, прошу голосовать. Сто шестьдесят, — сообщил он. — Кто за продолжение выдвижения кандидатов?

И опять лес рук.

— Сто сорок! Итак, большинством голосов…

— Не может быть! Больше… Переголосовать! Счётчиков выбрать!.. — раздались возмущённые голоса.

— Делегаты выразили мне доверие, президиум поручил вести конференцию, — возразил Желнин.

— Демагогия! Не обращайте внимания! — вскочил майор, перебивая председателя. — Всё верно! Хватит выдвигать! Объявляйте перерыв!

— Перерыв двадцать минут, — поднял руки Желнин.

Колосов остался в зале, чувствуя себя виноватым.

«Почему же так? Почему отмолчались коммунисты? — размышлял он. — А ты? Что же смолчал про встречу в тайге? Ведь мог же сказать? А не побоялся ли ты, Колосов, как другие, нажить себе сильного врага? А?»

— А пожалуй, и так, — вырвалось у него.

Три дня пробыл Колосов в Ягодном, вернулся не заезжая домой, сразу поехал на завод. Отпустив у моста машину, Юрий пошёл в контору.

Рабочий день давно кончился, но солнце всё Ещё ползло над вершинами сопок. Апрельский холодок сушил размякший снег. С карнизов крыш свисали сосульки.

В кабинете на столе Юрий нашёл письмо с жирной надписью: «Лично».

— Краснов! — узнал он по чёткому почерку.

«Теперь, когда уже всё тяжёлое позади, решил сообщить тебе о своих житейских делах. Пятно «бывшего» лежало на мне. Стоило только предъЯвить документы, как сразу менялось отношение. Я видел — все боятся. Покатил в Боготол, надо же было как-то жить. Однажды увидел в газете объЯвление. В Верхне-Енисейскую экспедицию требовались рабочие, промывальщики, прорабы. Конечно, сразу же послал заявление, копию трудовой книжки, сообщив о себе всё как Есть. Получил назначение прорабом, и началась моя новая жизнь в Енисейской тайге. К осени был уже начальником экспедиции. На следующий год экспедиция свернулась, перевели начальником рудника. Дело родное. Казалось, снова на ногах, рудник передовой. А Ещё через год приходят ночью, берут — ив красноярскую тюрьму. За что? Молчат. Арестованных в камере не так уж много, но нары заняты все. Да я привык: телогрейку под голову — и на пол. Утром разговорились. Другие тоже оказались из бывших заключённых, осуждённых по пятьдесят восьмой. Тут только я узнал, что взяты мы для того, чтобы определить нам места вечной ссылки. Решение должна была утвердить Москва. Конечно, снова следствие, Ещё полгода провалялся на нарах.

За это время произошли известные тебе два события. Выпустили меня подчистую и начал всё заново. Опять промывальщиком, только в другой экспедиции, потом десятником, а теперь заправляю комплексной экспедицией. Живуч, видишь ли, и питаю большие надежды. Не просто, конечно всё, но верю: будет, Юра, и у меня праздник. Будет, душой чую!..»

С карниза оборвались сосульки и со звоном рассыпались под окном.

— Ну мой дурак вызвал, а вы куда смотрели? На то и директор! — говорила возмущённо молодая женщина. — Ехала, мучилась столько, и что же теперь? На улице жить?

Юрий вытер платком лицо и распахнул окно. Солнце упрямо не хотело ложиться и, катаясь по горизонту, светило, хотя было уже девять часов вечера. Третий час длился приём. Приходили преимущественно семьи бывших заключённых. Одни требовали жильё, другие просили работу или Ясли для детей. А тут Ещё отменили пропуска на въезд в Магадан, и прибывали люди бог знает откуда.

— Да, вашему мужу выдали деньги на вызов семьи, но одновременно выдали и ссуду на строительство дома. Подвёл он меня, да и вас поставил в затруднительное положение, — ответил Юрий, понимая, что такое разъяснение не удовлетворит женщину.

— Тогда я тут у вас на диване, — решительно заявила она, хозяйским глазом оглядывая кабинет.

Колосов засмеялся:

— Советую вам Ехать в лес. Там у нас в бараках комнатки. Две женщины присматривают за детьми. Поработаете с мужем, закончите постройку дома, поможем поставить и переедете в посёлок.

— Это что же, прямо в лесу и жить? — ужаснулась она. — А звери?

— Там целый посёлок.

Женщина махнула рукой и взяла направление на лесозаготовки.

Но вот вошла накрашенная блондинка с ребёнком, завёрнутым в одеяло. Положив свёрток на диван, она открыла ребёнку лицо, вынула из кармана бутылочку с соской и поставила на окно.

— Или устраивайте в Ясли, или я оставлю Его вам. Куда хотите, туда и девайте, — сказала она, всхлипывая.

Юрий только теперь узнал сверловщицу механического цеха, недавно принятую на работу.

— И у вас? — простонал Юрий. — Нанимаясь, вы скрыли, что освободились как мать.

— А что было делать? Пока была в лагере, держали в детдоме. А освободилась… Мой же он ведь.

Колосов снова принялся объяснять, что поместить некуда. Количество детей в Яслях выше всяких санитарных норм.

Женщина повернулась, хлопнула дверью и убежала. Ребёнок тут же визгливо закричал. Юрий взял бутылку с молоком и сунул малышу. Тот зачмокал.

Вошла секретарша, взяла бутылочку у Колосова.

— Я думала так, постращать решила. Ан нет, сразу через вахту и убежала в посёлок. Да вы не расстраивайтесь, — улыбнулась она, глядя на растерянного Колосова. — Устроим как-нибудь.

— Да ведь звонят из райкома, из обкома — всех устрой да прими. А куда? Тут семьи наших рабочих стали подъезжать.

— Поехали бы вы в Магадан.

— Да, пожалуй, придётся, — решил Колосов.

Вся надежда была у него на Андронова, председателя облисполкома. На областной партийной конференции он провозгласил курс на всемерное улучшение жилищных и бытовых условий жизни дальстроевцев.

Колосов не ожидал, что Его поездка окажется такой удачной. И вот они уже ходят с Вагиным по посёлку и планируют.

— Лучшего места для школы не выберешь. Тут мы построим Ясли, рядом детский сад, а новый жилой дом будет строить бригада Глагольева.

— Но как вам удалось сразу столько? — удивлялся Вагин, переживая и сам строительный зуд. — Так и городок хороший получиться может.

— Андронов созвонился с начальником Дальстроя — и вот вам деньги на школу. А детские учреждения с помощью того же Андронова выклянчил у обкома профсоюза. У них за первое полугодие не использовано много средств, так что не отвертелись. Я клятвенно заверил, что освоим всё. Теперь главное — не оказаться болтунами.

— Освоим, Юрий Евгеньевич, освоим. Душа стосковалась, да и силёнки собрали, — степенно проговорил Вагин.

У проходной мастерских встретили бригадира Глагольева.

— Чего, бригадир, такой скучный? — спросил Его Колосов.

Тот вздохнул и опустил голову.

— Вызывал спецкомендант. Сказал, что меня и Ещё человек десять из моей бригады приказано отправить в район, что-то срочное строить. А я дом поставил, жинку с ребятами вызвал…

— Иди работай, никто никуда тебя не переведёт, — Колосов побежал в контору. Он обзвонил всех, кто был причастен к отправке. В конце концов добрался до Авдейкина, теперь уже первого секретаря райкома партии. Тот не захотел слушать, произошёл неприятный разговор. Вспылил и Юрий, предупредив, что, Если указание не будет отменено, он сейчас же выезжает в Магадан и поднимет всех на ноги. Авдейкин отступился, позвонил по другому телефону и приказал людей не трогать. Но Колосов уловил в Его голосе неприязненные нотки.

Весь день Колосов провёл на крыше механического. Беда пришла неожиданно, во время пересмены, когда рабочие хлынули в проходную.

У ворот сбилось несколько грузовиков. Один водитель, видимо, решил развернуть машину и попятился, раздался пронзительный крик. Пока Юрий бежал к толпе, несколько человек уже подняли в кузов токаря механического цеха. Он пытался проскочить между балкой мостового крана и пятившимся грузовиком, но поскользнулся. Колесо придавило ногу и раздробило кость. Теперь опять объясняйся в районе.

Юрий прошёл в кабинет и бессильно плюхнулся на стул. Давно кончился рабочий день, сотрудники разошлись по домам.

Хлопнула дверь, в коридоре простучали гулкие шаги, и в кабинет вошла женщина в заснеженном жакете, закутанная до глаз платком. Женщина рывком снЯла платок, смахнула снег и прижалась затылком к косяку двери.

— Ма-ри-на? — удивился Колосов. — В одном жакете?! Что-нибудь случилось?

— Ничего особенного. Просто Ехала в кузове. Продрогла очень. У нас ведь Ещё лето.

Голос Марины глухой, срывающийся, взгляд чужой. Юрий снял с вешалки пальто, набросил Ей на плечи и хотел усадить в уголок, ближе к батарее. Марина вдруг расплакалась.

— Устала. Нет ни сил, ни терпения.

— Рассказывай! Что-нибудь с Толькой? — спрашивал Юрий, гладя Её мокрые волосы.

— Выдохлись мы оба. Анатолий приходит с работы, садится в угол и молчит. А тут предстоит переезд.

— Какой переезд? Давай по порядку.

— Одна радость в доме была. Анатолий писал большую работу. Вдруг приехал уполномоченный и забрал всё для проверки в МВД. Мол, необходимо получить специальное разрешение. Ну, Толик всё и забросил. Теперь Ещё бывших осуждённых по пятьдесят восьмой собираются переводить на рудник «Днепровский». Опять нужен угол. В лагере жили надеждами, а сейчас?

— Столько пережили, потерпите, будет лучше, — старался ободрить Её Юрий.

— Жизнь уходит. Анатолий инженер, а выполняет работы то техника, то десятника. Я не работаю. Не побираться же.

Ветер ударил в раму, форточка открылась. Марина вздрогнула.

— Простите, совсем раскисла. Брошу всё, уеду, убегу. Пусть судят, дают срок.

Марина была на грани отчаяния. Колосов вызвал машину, отправил Её к себе домой.

С районной комиссией по расследованию несчастного случая/ приехал и инструктор райкома. А через несколько дней Колосова пригласили на бюро райкома. Слушать должны были в два часа дня. Юрий рассчитал время, но в пути мотор заглох. Водитель поднял капот, попробовал заводным ключом — не берёт.

— Отслужила, старушка, всё. — Он сплюнул и огорчённо облокотился на крыло. — Придётся голосовать.

Проторчали на трассе полтора часа, пока подвернулась попутная. До места добрались к вечеру, но бюро Ещё заседало. Инструктор провёл Колосова в кабинет второго секретаря, сунул Ему несколько отпечатанных на машинке листков и ушёл.

Колосов Ехал на бюро с полным сознанием своей вины. Раз такое случилось, что оправдываться. Первым делом он заглянул в постановляющую часть проекта решения.

«С работы снять. Из партии исключить». — И строчки запрыгали перед глазами, руки не держали листков. Пришлось положить их на стол и читать.

И чего только не было там: «семейственность, зазнайство, грубость»; «связь с политическими преступниками»; «отрыв от партии и игнорирование Её решений» и Ещё многое другое.

В комнату вошёл Желнин. Он заглянул в проект решения и наигранно засмеялся:

— Ого-о! Кажется, жареным пахнет. Разделали тебя под орех, и за дело.

— Из всего написанного здесь правда только то, что я не снял с работы бывших заключённых и что я знаком с Белоглазовым.

— Не знаю, не знаю. Работали товарищи из райкома, значит, располагали материалами. А о семье этого геолога я тебя предупреждал, — холодно ответил Желнин, раскуривая папиросу.

Мимо прошёл секретарь райкома Авдейкин и даже не взглянул.

Колосова пригласили в кабинет. Он сдержанно доложил по существу, не касаясь ни проекта решения, ни выдвинутых обвинений. Все спокойно прослушали информацию о состоянии дел в Нексикане. Ни одного вопроса Ещё не задали.

Авдейкин взглянул на часы, снял их с руки и положил на стол.

— Затягиваем, товарищи, затягиваем! — заторопился он и поднял глаза. — Кто желает выступить?

Слово взял начальник горного управления. Заговорил о ремонте механизмов и важной роли мастерских в оказании помощи горнякам, и ни слова о персональном деле Колосова. Выступило Ещё двое, и тоже уклонились от обвинений.

Наконец поднялся Желнин.

— Стоило выпустить из-под постоянного партийного контроля— и пропал человек! Потерян. — Он тяжело вздохнул, — Тягостно видеть коммуниста в той самой карете прошлого, которую народ вышвырнул на свалку, вместе с изменником и авантюристом Берией. Кончилось время, когда жизнь человека не стоила ни гроша. Мы не позволим уродовать рабочих, нарушать элементарные нормы законности и партийной дисциплины. Хватит!

Авдейкин одобрительно кивал головой.

— Колосов окружил себя бывшими преступниками, ссыльными. Они не только желанные гости в Его семье, но он даже покрывает их антисоветские выпады и диверсионные попытки. Да-да!

Он повернулся к Колосову.

— А почему покрывает? — продолжал Желнин, оглядывая членов бюро, — Да потому что погряз в дружбе с ними. Потому что утратил непримиримость к врагу, бдительность, принципиальность. Он уже боится договорников-коммунистов и потому игнорирует решения партии и идёт на всё, лишь бы сохранить свои позиции.

— С заключёнными и ссыльными куда проще, — вмешался Авдейкин, Едко усмехнувшись. — Они не пожалуются, не спросят. Там можно по старинке…

— Да, там всё дозволено, — подхватил Желнин. — Можно было сказать Ещё многое, но того, что сказано, уже достаточно. Скорблю, но голосую за жестокую меру наказания. От таких людей надо очищать ряды партии. — он переглЯнулся с Авдейкиным и сел, опустив голову.

— Есть Ещё желающие? — спросил Авдейкин. — Нет? У кого Есть возражения по проекту решения? — И он потянулся к другой папке.

— Разрешите? — встал второй секретарь Аксеньев.

— Да, Колосов виноват. Он не выполнил нашего решения, а мы не потребовали, но Если говорить честнее, не помогли, не послали в мастерские ни одного коммуниста-договорника. Разве мы не знали, кем комплектуются мастерские? Да одни ли мастерские? Обвинительное заключение по делу руководителей МВД/ обязывает нас не огульно подходить ко всем бывшим заключённым. Мы уже знаем, как оформлялись многие дела.

— Когда нам скажут об этом, тогда и будем знать, Николай Михайлович! — бросил резко Авдейкин.

— Мы — коммунисты, а не солдаты, нам не пристало выполнять не рассуждая, — спокойно ответил Ему Аксеньев. — Остальные обвинения, предъявленные Колосову, надо сказать, сомнительны и поспешны.

— Мы, кажется, обсуждали проект решения на секретариате, — недовольно заметил Авдейкин.

— Это мнение я высказывал и тогда. Мастерские за последнее время проделали огромную работу, и мы до сих пор гордились Нексиканом. Давайте задумаемся, нанёс ли Колосов вред делу? Я предлагаю объявить Колосову строгий выговор. Это обяжет и нас уделять больше внимания мастерским.

— Поступило два предложения, — объявил Авдейкин. — Кто за предложение об исключении Колосова из рядов нашей партии, прошу голосовать. — Авдейкин поднял руку.

Желнин быстро скользнул взглядом по кабинету и опёрся на ладонь — не понять, то ли голосует, то ли нет.

Прошло предложение Аксеньева. За него голосовали все остальные члены бюро.

А в лагере на Утинке складывалась сложная обстановка. Лагерная администрация, не имея других инструкций, продолжала действовать по-старому и в то же время терпеливо относилась к нарушителям лагерного режима. Заключённые наводнили заявлениями и жалобами все инстанции, требуя пересмотра дел. Администрация лагерей отмалчивалась. Тогда заключённые решили добиваться приезда правительственной комиссии. Единственным способом привлечения внимания к лагерю, по их убеждению, была фабрикация небывалого количества чрезвычайных происшествий.

Группа, к которой примыкал лётчик, перешла к активным действиям. Неизвестные люди нападали на бурильщиков, избивали их, портили оборудование, инструмент. Несколько человек таинственным образом разбились в стволах шахт. Кое-кто при непонятных обстоятельствах был изувечен. Рабочие бросали буровые молотки и переходили на любые другие работы.

Как-то нашли без сознания начальника участка. Стал подвергаться нападениям горный надзор. Теперь в подземные выработки работники администрации шахт спускались редко, а Если и приходилось, то группами. Все пять горизонтов оказались под контролем заключённых.

Кротов понимал, в чём тут дело, и боролся против саботажа как мог. Бригаду бурильщиков он перевёл в другую смену, создал группы самоохраны и всеми средствами обеспечивал выработку рудника. В тот день он задержался. Одно из звеньев не подготовило шпуры для отпалки. Уже поднимались наверх последние рабочие, вот-вот должна была появиться вторая смена. Он отпустил парней, а сам принялся готовить лаву. По штольне плыли жёлтые пятна фонарей, скупо освещая чёрные тени людей. Но вот один фонарь задержался, описал кривую, осветив серые борта выработки, и, мелькнув в темноте, затаился в противоположном штреке. Это было видно по тусклому отсвету. Мимо проплыли Ещё несколько жёлторадужных кружков, и снова стало темно.

Кротов понял, что кто-то намерен сорвать отпалку или дожидается Его. Столкновение становилось неизбежным, да он и сам хотел этой встречи.

Закончив работу, он выпрямился во весь рост и громко крикнул:

— Эй, выходи и скажи тем, кто послал тебя, что Кротов здесь и будет ждать!

— Никто не отозвался.

Кротов присел на раму вагонетки и задумался. Вот и лагерники теперь намерены свести с ним счёты. Обида мутит их разум. Против кого выступают? Не понимают, что вот-вот произойдут перемены. Как бы их предостеречь?

Показался свет, и в Его штрек повернул незнакомый человек в защитных очках, за ним легко шёл лётчик.

— Вот что, моряк, — заговорил тихо лётчик. — Тебя уважают все, и мы в том числе. Но просим: не лезь, не мешай. Ты видел, с опасными людьми мы разделываемся просто.

— Приближается час, когда спросят со всех нас… Что скажешь ты, лётчик, что скажут твои друзья? — Кротов поднялся. — Разговор будет начистоту. Вам нечего будет ответить, и я буду вынужден выступить как обвинитель…

Он не договорил. Незнакомец ударил Его чем-то тяжёлым по руке, потом по голове. Кротов потерял сознание.

— Да-да! На каждый случай акт. Даже на простую царапину. Травматизм — наш враг, мы должны знать, где он таится. — Колосов Ещё раз взглянул на сводный листок и передал Его инженеру по технике безопасности.

Тот недоуменно шевельнул седой бровью и раздражённо дёрнул себя за такой же белый ус.

— Куда же мы вылезем, Если будем оформлять каждый пустяк? Так не учитывает ни одно предприятие. По первому кварталу мы уже лидируем, Юрий Евгеньевич. Да нам головы снимут.

— Что Есть, то Есть, и никакой утайки, никакой лакировки. Поняли меня?

После бюро райкома Колосов заторопился со строительными работами в мастерских и посёлке! Хотелось к весне всё закончить, а к Нексикану она уже подбиралась. С карнизов весело звенела капель.

Переделали слесарно-сборочный цех, а теперь готовились провести реконструкцию литейного. В обеденный перерыв решили собраться с литейщиками, и Колосов пошёл в цех. К цеху уже подвезли материал, и бригада строителей устанавливала леса. Цыбанюк бежал с огромной доской на плече.

— Э-эй! Поберегись! — крикнул он.

Рабочие шарахнулись кто куда. Цыбанюк подхватил доску на руки, потом на голову и со всей силой толкнул, она с грохотом легла на настилы.

— Зевало не раскрывай, лапоть! Не у тёщи! — грозно прикрикнул он и побежал за другой доской.

Увидев Колосова, ухмыльнулся:

— Всё строишь, директор? Ну валяй, валяй.

— А ты всё воюешь?

— Воюю! С собой воюю! Больше не с кем. Сегодня, правда, дал только одному по шее. Не то лень, не то устал. В изолятор, что ли, махнуть, пока тепло? — проговорил он доверительно.

— Это от злости.

— Может быть, может быть. Только вся злость от тоски. Вот тут! — рванул он на груди куртку.

Литейщики сидели на верстаках и ждали Колосова. Он сразу приступил к делу.

— Правительство запретило вечерние работы даже в учреждениях, заботясь о здоровье людей. А мы травим рабочих газом, пылью, простуживаем сквозняками.

Уговаривать не требовалось, понимали все. Только мастер цеха заметил:

— Но вас снова будут ругать за то, что, не прекращая работы в цеху, начинаете строительство.

— Остановить нельзя, а работать в таких условиях недопустимо. Выход один — делать. Так как же решим?

— Если механический не прекращает работы, перемучаемся, — поддержали Его.

Домой Колосов попал в конце смены. Валя на кухне вытирала полотенцем тарелки.

— Ты никогда не можешь прийти вовремя, — упрекнула она мягко.

— Были гости?

— Марина. Приезжала в лагерную больницу к Кроттову. Анатолий волнуется за Его здоровье.

— Как он?

— Голова заживает, а вот рука неправильно срастается.

Валя быстро накрыла на стол.

— Как дела у Белоглазовых? — спросил Колосов, подвигая к себе тарелку с борщом.

Валя налила себе немножко и села рядом.

— Тяжело им. Толя не думает о себе, всё о работе. Марина нервничает, настаивает, чтобы, он писал, добивался пересмотра своего дела.

— А ты чего завяла? А? — посмотрел он на неё пытливо. — Не привыкла без работы?

— Тебе не будет трудно одному, Если я на два-три месяца поеду на материк? А вернусь, пойду работать на ближайший прииск.

— Конечно, поезжай. Я тебе предлагал, но ты почему-то не хотела. — Он глянул на неё с удивлением, но тут зазвонил телефон.

— Что? Сорвалась доска с лесов и по голове? Уже отправили в больницу? Сотрясение мозга? А кто пострадал? Освободившийся из лагеря слесарь? Хорошо, иду!

— Юрик, поешь. Не волнуйся, всё обойдется, — схватила Его за руку Валя, покусывая побледневшие губы.

— Не я волнуюсь, а ты, — заставил он себя улыбнуться. — Пустяк, стукнуло слегка, небольшая шишка и всё — Он сел и доел обед. — Цыбанюк. Дело Его рук. Доска сама по себе свалиться не может.

На лесах он нашёл Цыбанюка.

— Что здесь произошло?

— Несчастный случай. Сползла доска. Это сплошь и рядом.

— Зачем это сделали?

— Могу откровенно?

— Да.

— Так это же гад и стукач. С такими только так.

— Это ты?

— Нет, другие. Я уже не тот, — сощурился Цыбанюк.

— Но ведь спросят с меня.

— Да уж не с меня, конечно!

Теперь-то Авдейкин с ним разделается как захочет. Ну зачем его дёрнула нелёгкая сказать это «да». Можно было провести расследование и докопаться, а теперь? Теперь он связан словом. А возможно, на это и рассчитывал Цыбанюк?

— Юрий Евгеньевич, а не прекратить ли нам работы? От греха подальше — оно спокойнее. — Колосов обернулся. За Его спиной стоял Вагин, оглядывая стойки лесов. Надо же было подвернуться этому дураку.

— Нет-нет. Всё делать, как решено. Поставить на литейный как можно больше рабочих, да так развернуться, чтобы уже нельзя было приостановить.

— Оно, конечно, верно, ведь кто же знает, где эта арбузная корка подвернётся! — согласился Вагин.

Колосов ещё долго бродил по мастерским, думал.

— Гражданин директор, гражданин директор! — У забора стоял Цыбанюк.

— Ты чего хотел? — подошёл к нему Колосов.

— Ведь этот тип каждую пересмену ходил в душевую литейной. Вот я Его и подстерёг.

— Я привык тебе верить, Цыбанюк! Это не ты.

— Возьмите, может пригодиться, — Цыбанюк вынул из кармана сложенный листок.

Это было заявление, где Цыбанюк писал, что умышленно сбросил доску с лесов на своего личного врага.

Колосов разорвал заявление.

После сильных дождей ключи вышли из берегов. Вымытая тайга сверкала на солнце зелёной хвоей, пахло лесом и сыростью. Трассу поправили грейдерами, и машина неслышно, бежала по мягкой дороге. От самого Магадана Колосов Ехал молча. После несчастного случая нагрянула новая комиссия из района: главный технический инспектор, представитель котлонадзора, врач эпидемиологической станции и Ещё кто-то. Обложили штрафами со всех сторон и вызвали на президиум областного совета профсоюзов за строительство новых цехов без утверждённых технических проектов. Водитель уже знал о решении президиума и тоже помалкивал. Только когда показался Нексикан, он вздохнул и нерешительно проговорил:

— Значит, сначала жену, а теперь уже сами…

— Нет. Когда Ещё подберут замену. Я тут успею кое-что сделать, а может быть, предложат остаться заместителем.

— Гм-м… Вы — заместителем?

— А почему бы нет? Я знаю работу.

Водитель замолчал.

Ключ Нексикан разлился как большая река, но вода уже шла на убыль, оставляя на траве хвою и старые листья. По берегу ходили рабочие с баграми и вылавливали дрова.

Колосов отправился в контору. Только он вошёл в кабинет, как раздался продолжительный телефонный звонок. Он поднял трубку. Звонил Белоглазов и спрашивал, не заезжала ли в Нексикан Марина.

— Нет, не была, а что? Уехала? Взяла чемодан и уехала? Вы что, поскандалили? Нет? Странно. Значит, ничего неизвестно и спецкоменданту? Боишься за последствия? Думаю, напрасно, не то уже время. Но куда она могла исчезнуть?

Голос Анатолия был унылый, предположений никаких. Он быстро закончил разговор и повесил трубку…

Три дня назад Белоглазов, вернувшись домой, нашёл на столе прижатую стаканом записку:

«Нельзя больше тлеть! Нельзя, Толик! Прости, но так надо. Повремени заявлять коменданту о моём исчезновении дня четыре, а потом позвони. Целую, Марина».

Он ошеломлённо крутил в руках записку. Три дня Анатолий ходил сам не свой, не Ел, не спал и молчал. Так просила Марина. Чего только не передумал за это время. В голову приходили страшные мысли, но их отвергала приписка «повремени». На четвёртый-день он позвонил Колосову, хотя был уверен, что Марины там нет. И лишь после этого сообщил коменданту. Тот отнёсся легко:

— Не женись на молодой да красивой. Куда могла деваться? Конечно, приглядела себе молодца да и укатила с ним. Ну, я ей поразъезжаю, — пригрозил он и повесил трубку.

Белоглазов начал искать сам. Ему удалось установить, что Марина с маленьким чемоданчиком, в жакете и голубом шёлковом платке вышла из дому и направилась не на трассу, а вниз по реке таёжной тропой, которая вела в Чай-Урьинскую долину. Всё это было загадочно. Видели Её и рабочие лесозаготовок. Она сидела на берегу Эмтыгея у перехода через протоку. Здесь терялись Её следы.

Белоглазов прошёл по тропе до Чай-Урьи. По ключам копались старатели. В распадках курился дым костров. Сколько бродит всяких людей по тайге. Тревожные мысли подгоняли. Не отдыхая, он к вечеру пришёл в Нексикан

Теперь уже беспокоился и комендант. Он встретил Белоглазова тревожно.

— Чёрт бы забрал вас вместе с Лавровой. Придётся выезжать на место происшествия. С Аркагалы уже отправился следователь. Ну и дала же, чёртова баба, хлопот.

Белоглазов пошёл к Колосову. Юрия он увидел на новой строительной площадке среди рабочих. Вернее, не увидел, а услышал Его голос.

— Да-да, будем закладывать пять домов вместо трёх по плану. Два фундамента за счёт экономии кладки стен. Если к распределению средств у нас будут готовые фундаменты, деньги дадут.

— Юрий Евгеньевич! — окликнул Его Белоглазов.

— Анатолий? Иду! — Колосов повёл Его к себе. — Что с Мариной?

— Не знаю, ничего не знаю.

— Я почему-то верю, что всё кончится хорошо. Не такая женщина Марина, — успокаивал Его Колосов, хотя и самому Ему было неспокойно.

— Не будем о Марине. Ты расскажи, как тут у тебя?

— Как у меня? Выгоняют. Президиум вынес решение — потребовать от начальника Дальстроя освободить меня от занимаемой должности.

— Странно, тебя уважали, считались. Ну кто бы мог подумать?

— Видно, на страх другим, — поставил точку Юрий.

Под окнами мальчишки гоняли футбольный мяч, и он взлетал над стенами. Из клуба доносилась музыка, Белоглазов поднялся и закрыл окно.

— Мне казалось, что я понимаю Марину, — проговорил он печально и сел к столу.

Колосов поставил на стол еду.

— Потерпи, Толя. Человек — не иголка.

Позвонил комендант и попросил Белоглазова срочно зайти. Анатолий вскочил и побежал в маленький домик. Комендант встретил Его у крылечка.

— Что-нибудь узнали? — спросил Анатолий тревожно.

— На Эмтыгее, ниже лесозаготовок, рабочие выловили голубой шёлковый платок.

— Её, — , только и сумел выдавить Анатолий.

— Тогда Едем. Требуется опознать и составить акт для списания в архив. Эх, Лаврова, Лаврова, и надо же было так, — вздохнул комендант. — Хорошо, что не доложил о побеге, вот было бы канители.

У Анатолия всё поплыло перед глазами. Резкая боль сжала сердце.

До чего же славно пройтись по мастерским. Остановиться в густом парке, оглядеться. Посыпанные жёлтым песком дорожки, пересечённые тенями деревьев. На клумбах цветы, на парковых скамейках лежат золотистые пятна солнца, пробиваясь через крону тополей.

Через огромные окна механического видно, как плавают под фермами краны с деталями на крюках. В воротах сборочного чернеют буровые станки. А загляни в термическое — и не подумаешь, что в серебристых печах идут сложные процессы термообработки. За решёткой в конце цеха видны пульты управления высокочастотными установками. С другой стороны над массивными крышками, точно две свечки, теплятся контрольные факелы шахтных печей. Не цех, а храм. Вот тебе и Колыма.

— Плохо у нас, Яков Павлович, с кузницей. Старина, демидовщина, — говорит Колосов Андронову, показывая мастерские, — а перестройку литейного мы скоро закончим.

Председатель облисполкома Андронов посмотрел на леса литейного и пошёл к механическому.

Увлёкшись, Колосов забыл, что ниточка простой формальности связывает Его с мастерскими: подыскивают другого директора. «Эх, Юрий Евгеньевич, плохо твоё дело, а ведь Ещё бы годик, честное слово, всё успел бы», — говорил себе Колосов. Он теперь спешил, как никогда. Техническая документация готовилась не только в конторе, но и в лагере. Рабочие понимали причину спешки и всячески помогали директору. Колосов открыл дверь в механический цех.

В цехе чистота, стружка проваливается через решётки в специальные Ящики, установленные в бетонированных нишах. Андронов остановился у дверей и, повернувшись к стене, стал просматривать стенную газету.

Вдруг над большим расточным станком, как на трапеции, метнулось голое тело, описав круг, исчезло за станиной. Колосов побледнел и подбежал к станку. На заготовках валов сидел человек в ссадинах, но живой, целый и, очумело оглядываясь, вытирал рукой лицо. Из конторки уже бежал мастер с аптечкой и ватой. Куртка и рубаха Ещё крутились на шпинделе.

— Ты что же делаешь с собой и со мной? — подошёл к нему Колосов.

— Не знаю и сам, какой чёрт дёрнул замерять на ходу. Не беспокойтесь, я сам отвечу.

— Эх ты-ы!

— Знаю. Ну дайте мне по морде! — проговорил виновато расточник, вскочил и выключил станок. — Не заметил, — добавил он тихо, кивая на Андронова, и, сдёрнув лохмотья, выбежал в дверь.

Андронов долго ходил по цехам, разговаривал с рабочими, мастерами. Колосову казалось, что он тяготится сопровождающими, и старался Ему не мешать. Тем более Андронов сам когда-то был директором завода и в пояснениях не нуждался. Когда пошли на строительную площадку посёлка, он вытер руки платком и подождал Колосова.

— Можно сказать, хорошие мастерские. Многое ты успел сделать. Но Есть решение обкома профсоюза о снятии тебя с должности директора. Обидно, наверное? Вот что значит не заниматься охраной труда и не считаться с профсоюзами. Старая дальстроевская закваска. А ты как думаешь?

— Что делать, когда так всё сложилось? Будет жаль, Если мастерские попадут в плохие руки.

— А тебе не всё равно? Не с тебя будет спрос, — заметил Андронов.

— Дороги мне мастерские, Яков Павлович

Понравились Андронову ясли, школа, дома.

— Хорошо строишь, быстро. Теперь только так и можно нагнать двадцатилетнее отставание. — Он остановился у лесов нового дома. — А-а, пористый бетон, это ты правильно решил, да и с канализацией одобряю. Поддержим, и народ тебе спасибо скажет. А любят тебя рабочие, — добавил он, пряча улыбку.

— Ну это как кто, — серьёзно ответил Колосов и пожаловался — Больница здесь плохая. Помогли бы посёлку. Ну там двести-триста тысяч для начала, а мы тут уж как-нибудь. Строить-то всё равно придётся.

— Чего беспокоишься? Снимают же тебя.

— Разговор не обо мне. А уж Если к слову, то почему бы не оставить меня в мастерских. Мастером соглашусь. Столько тут лет.

— А документация на больницу Есть? — не отвечая на вопрос, спросил Андронов.

— Через месяц получите проект.

— Ну что ж, давай. Деньги найдём. Проехали мы с начальником Дальстроя по всей трассе, везде кустарщина, немощь. Кончать надо со стариной, хватит. Организуем строительные управления и все таёжные посёлки будем строить с удобствами, чтобы и вода, и ванные. Не должно быть больше окраин. Не считаешь ли ты, что и заводы Есть смысл укрупнить?

— Этот вопрос поднимался. Но Колыму раньше считали временной.

— Колыма будет жить и после нас, пора кончать с психологией временщиков. Это наша родная земля. — Андронов попрощался и уехал.

А вечером он неожиданно снова появился в клубе на собрании. Обсуждались вопросы благоустройства посёлка. Выступил и Андронов. Он рассказал, что на Чукотке открыты месторождения золота и олова. А в конце выступления, как бы к слову, заметил:

— Хорошие у вас мастерские, а вот на директора жалуются.

— Кто же недоволен? — спросил грубоватый голос из заднего ряда.

— Видно, начальство, кто же Ещё? Прямой он. Таких и верно не любят, — вставил кто-то другой.

— А мы, товарищ Андронов, довольны! — звонко крикнула какая-то женщина. — Беспокоится он за всех!

Андронов молча выслушал и ничего не ответил. А прощаясь, тронул Колосова за плечо.

— Ты не унывай. За одного битого, знаешь ведь..

Через несколько дней Колосова снова вызвали на президиум, заслушали, разобрались и решение о Его снятии отменили.

Разросся Нексикан. С обеих сторон ключа — новые улицы. Появились огороды, петухи, даже голуби. Совсем Россией запахло. Вечерами на крылечках сидят женщины, грызут семечки, судачат.

Начало сентября выдалось на редкость тёплым. Луна где-то блуждает в сопках, и в ночной мгле разгорается голубой свет звёзд. Из неведомых высот изредка доносится крик гусей. Куда это спешат косяки птиц, когда снова вернулось лето и нежно ласкает опечаленную тайгу?

Большой фонарь у клуба бросает жёлтый свет. В антракте зрители высыпали на улицу, курят, смеются, делятся впечатлениями. Как никак, районный Дом культуры своими силами поставил оперетту «Свадьба в Малиновке».

— Неплохо, неплохо, — говорит высокий человек с курчавой чёрной бородой и полевой сумкой через плечо.

— Ничего удивительного. В районе немало профессиональных артистов из бывших. Так что Есть кому…

Колосов стоял у палисадника и разговаривал с Белоглазовым.

— На днях приехал Прохоров, был у меня. Грудь в орденах. Во всех правах восстановили. Ты не хандри, обстановка меняется. Даже самое малое требует времени, а тут история пятнадцатилетней давности, да Ещё запутанная.

— Я-то совсем смирился. А в том, что случилось с Мариной, только свою вину чувствую. Значит, не сберёг, — вздохнул Белоглазов.

Больше двух месяцев прошло, как пропала Марина. Спецкомендант актировал несчастный случай на реке. Белоглазов не верил в смерть и глубоко переживал исчезновение жены.

Тяжело покачиваясь на рессорах, красный автобус развернулся на площади и остановился у клуба. Из дверок один за другим вылезали транзитные пассажиры.

— Откуда? Куда? — спрашивали прибывших.

— С материка! На Индигирку!

Но вот в дверь выглянуло молодое, весёлое лицо женщины. Белоглазов схватил Колосова за руку, сжал, потом снял очки и торопливо принялся протирать стёкла. А из автобуса уже доносилось:

— Толя-я! Толенька-а! Родной мой!

Белоглазов бросился навстречу.

— Сердишься, да? Скрыла от тебя. Так не разрешил бы! И написать боялась. Двадцать пять лет могли дать. Знаешь ведь сам, говорила она бессвязно:

Собралась толпа. Марина наконец вспомнила, что не сказала главного, вытерла слёзы, вытащила пакет.

— Вот зачем Ездила! Вот! — подняла она Его над головой. — Была в прокуратуре, объяснила всё о тебе, о нас— Она вынула из конверта два листочка, — Да посмотри же! Тут полная реабилитация за отсутствием состава преступления! — выкрикнула она во весь голос. –

Ну, посмотри!

Белоглазов всё Ещё не пришёл в себя. Рядом с ним стояла живая Марина, Его Марина.

Подошёл Колосов, поздоровался и взял у Марины бумаги. Она обняла Его за шею.

— Ох, Юрий Евгеньевич! Да Если бы не Валя, разве я одна решилась бы? Так вдвоём с одним паспортом и ездили бы.

— Валя?! — удивился Колосов, — Вот почему она поехала. Значит, вы вместе?

— Да-да! Она не улетела тогда и дожидалась меня. Она же и договорилась с лётчиками. Сколько страха! Как я добиралась до аэродрома — ужас. Ну а после уже проще. Жила у вас. Бегала больше Валя, а я как мышка вздрагивала от каждого стука…

— Но почему мне Валя ни слова не сказала?

— Да разве можно было, а вдруг? Я просила не писать, пока не ступлю на колымскую землю.

ГЛАВА 16

В районном паспортном отделении милиции огромная очередь. Не только в коридоре, но и на крыльце, на тропинке, всюду люди. Ждут, курят, поглядывают. На лицах тревога и радость. В Ярком сиянии дня тонут вершины сопок, таёжные дали, снег слепит глаза А с крыш вперегонки сбегают струйки воды. Эта весна принесла много радости всем, потому и светятся

лица людей.

Но вот открывается дверь паспортного отдела, на крыльцо выскакивает человек, размахивая над головой коричневой книжечкой. Тут же человека с паспортом окружают плотным кольцом, стараются потрогать паспорт, заглядывают в него.

— Пометки, пометки глядите! Как там, ничего?

— Чистый, братцы, хоть снова в армию! — смеётся тот.

Белоглазов через головы других свободно заглядывает в паспорт.

— Давайте разберёмся с очередью. А то толчёмся как бараны, — предложил он всем.

— А ты, милый, из какого набора? Военного или, может, после? — спросил Его насмешливо старичок с суковатой палкой в руке.

— Был арестован в тридцать восьмом, а что?

— Всё, всё. Я было подумал — из последнего потока, потому и не торопишься, — сочувственно улыбнулся старик и сам принялся устанавливать очередь.

Убедившись, что, ждать придётся не менее двух-трёх часов, Белоглазов пошёл побродить по посёлку. Повсюду строят по-хозяйски. Вот и башенные краны появились, и сборный железобетон. Время другое, и Колыма другой становится.

У клуба толпился народ, вдруг он заметил Колосова.

— Юрий Евгеньевич! Юрий! — крикнул он и зашагал к клубу. — Почему ты тут? Что здесь происходит?

— Только что закончилась партийная конференция, — ответил Колосов и пошёл навстречу. — Ты что, за паспортом?

— Получаю, получаю, — заулыбался Белоглазов, — Значит, конференция. Ну как наш «наполеончик»?

«Наполеончиком» Белоглазов прозвал своего бывшего начальника Авдейкина.

— На вороных и с треском.

— Я не сомневался, что раскусят, — проговорил Белоглазов с удовлетворением. — Вот ходил по посёлку. Всё по-новому, и люди вроде другими стали. И как работают!

— А как Ещё будут работать, когда комиссия Верховного Совета начнёт пересмотр всех дел.

— Так это правда?

— Да-да, Анатолий, скоро.

— Колосов. На райком! — распахнулось окно на втором этаже клуба.

— Иду-у!.. — откликнулся он и заторопился.

— Ты член райкома? Вот это здорово, — обрадовался Белоглазов.

— Да, Анатолий, выбрали, — Колосов даже покраснел. — Ну, ты извини. Если спешишь, можешь с нашим автобусом, наши тоже приехали получать паспорта. А подождёшь, тогда вместе. Хорошо? — крикнул он уже на бегу и, хлюпая по раскисшему снегу, поспешил на заседание районного комитета партии.

Комиссия Верховного Совета СССР прибыла в Нексикан в середине июня. Колосова пригласили. Он как раз собрался идти в лагерь, когда принесли две телеграммы. Одна была из Красноярска.

“Ура Юрка ура снова родился снова живу тчк Ближайшее время выезжаю Центральный Комитет по партийным делам Краснов»

Вторая телеграмма была из Магадана. Обком комсомола запрашивал, сколько новосёлов, прибывающих на Колыму по путёвкам ЦК ВЛКСМ, могут принять мастерские. Размышления Колосова прервал звонок. Дежурный по лагерю напомнил, что комиссия приступает к работе.

В зоне праздник. Заключённые выбритые, чисто одетые, в томительном ожидании слоняются от крылечка к крылечку, от толпы к толпе. У конторы лагеря на завалинке сидят человек тридцать. Колосов увидел и Цыбанюка.

В большом кабинете начальника лагеря за письменным столом, заваленным грудами папок с личными делами заключённых, сидит председатель комиссии Бармин. По сторонам приставного стола Аксеньев — теперь первый секретарь райкома, дальше председатель областного суда, прокурор, какой-то солидный в роговых очках работник милиции и Ещё несколько человек,

— Ну, вот и Колосов, — поднял голову Аксеньев, когда вошёл Юрий. — Садись, хозорган, так, кажется, тебя называют работники лагеря. Тебе придётся давать производственную характеристику. Можно начинать.

— Что же, приглашайте! — Председатель раскрыл дело и кивнул начальнику лагеря. Тот быстро вышёл.

Заключённые столпились у двери и молчали.

— Рассаживайтесь, — показал Бармин на расставленные скамейки. — Здесь не суд, не допрос, а откровенный разговор и личное знакомство с каждым из вас.

Заключённые медленно, с опаской заняли места.

— Советское правительство и Центральный Комитет нашей партии поручили нам пересмотреть все ваши дела и приговоры. Помочь нам в этом можете только вы сами, — продолжал Бармин, перелистывая страницы дела.

Тихо в кабинете. Слышно, как шелестит бумага, заключённые затаили дыхание, боясь пропустить хотя бы одно слово.

— Независимо от состава преступления, все отступления от норм советского законодательства будут исправлены, — говорит председатель и приступает к работе. — Пескарёв Николай Григорьевич, рассказывайте.

Поднялся пожилой человек.

— Осужден особым совещанием в тридцать восьмом году по статье КРА, на десять лет, — заговорил он глухо. — В сорок втором бежал на фронт, да поймали. Снова срок за контрреволюционный саботаж. Вижу, сгниёшь с этой пятьдесят восьмой, и на уголовное дело решился: кассу на прииске взломал. Да снова просчитался — опять же экономическую контрреволюцию приморозили. А это уже каторга.

Пошли вопросы, уточнения, сверка Его показаний с обвинительными заключениями, приговорами.

Вторым вызвали Цыбанюка. Говорил он дерзко.

— Да, был в националистических бандах в Западной Украине. Ну что я тогда смыслил, сопляк? Молодость — дурость! Говорили старшие: «Самостийна Украина…» Слушал, верил.

— Принимали участие в расправах над бывшими активистами колхозной деревни? — спросил Его председатель.

— Прямо нет, а так в боях с советскими войсками, в стычках с отрядами из винтовки шмалял, как и другие. Может, кого и уложил.

— Как вели себя в лагере? Какое настроение?

— С четвертной за плечами херувимчиков не бывает, — Цыбанюк покосился на Колосова, — Вы директора мастерских порасспросите. Он нас до самых потрохов знает.

— Работник он способный, хороший, только вспыльчивый. Бригадиром был, за грубость сняли. А полезным человеком непременно будет! — убеждённо сказал Колосов.

Цыбанюк только потянул носом и промолчал.

— А как бы вы осудили себя сами? — спросил председатель.

— От силы бы десятку дал, а больше нет, не за что. За десять лет человек много понять может.

Весь вечер проходили перед комиссией разные люди с разными судьбами. Говорили искренне и даже рассказывали то, чего не значилось по делу. Поздно ночью комиссия обменялась мнениями и закончила работу.

По многим делам было решено: освободить за недоказанностью обвинения. Последующие преступления, как вынужденные, во внимание не принимать.

Дело Цыбанюка вызвало длительную дискуссию. Комиссия постановила: за открытую вооруженную борьбу против Советской власти в Западной Украине/ срок наказания с двадцати пяти лет снизить до десяти. Поскольку Цыбанюк с учётом зачётов этот срок наказания отбыл, из лагеря Его освободить.

Дальше Колосов не остался, судьба остальных заключённых уже представлялась Ясно.

Давно притаился посёлок — ни огонька, ни звука. Только не спал лагерь. На крылечках, на завалинках застыли молчаливые фигуры людей. В освещённых окнах бараков виднелись группы. Все сидели курили, ждали решения комиссии.

— Вот так, Юрий Евгеньевич, из комитета ушёл, демобилизовался и теперь вольный, как ветер, — говорил Желнин, лениво разминая в руках папиросу.

«Не ушёл, а ушли, как будто это секрет. И тут врёт», — подумал Колосов и снова посмотрел на часы. В десять вечера обещал заехать полковник Уфимцев, а было уже четверть одиннадцатого. Желнин поймал Юрия в клубе после партийного собрания, сославшись на необходимость срочного разговора.

— Так что ты, собственно, хотел от меня? — спросил Его Колосов.

— Всё думаю, где лучше врастать в гражданскую жизнь, — как бы не расслышав вопроса, продолжал Желнин. — Уехать всегда успею, Если подвернётся что-нибудь подходящее. Всё рвался, а когда оказался за порогом, одолевают всякие мысли.

— Тогда зачем уходил, работал бы, — усмехнулся Колосов.

— Так, дорогой мой, молодёжь подросла, ей дорогу… Да и время новое. — Он жадно затянулся. — Впрочем, ты меня знаешь хорошо, да и я знаком с мастерскими.

Теперь они посмотрели в глаза друг другу. Желнин заискивающе, Колосов с чувством неприязни.

— Тебе нужен правдивый ответ?

— Только правдивый. Мы же коммунисты, — торопливо ответил Желнин, покосившись на дверь.

— Вот-вот, — заметил Колосов. — Ты имеешь в виду должность заместителя по хозяйству. Да, мой заместитель уходит на пенсию, но с тобой я не хочу и не буду работать.

— Совсем другое, — поспешно прервал Его Желнин. — Ты хорошо знаешь меня, чтобы дать соответствующий служебный отзыв. Это может потребоваться.

— Ну какой я могу дать отзыв? Напиши в партийную организацию, и тебе дадут характеристику.

— Да там теперь столько новых…

— Какие же они новые? Это коммунисты, которые прошли и лагеря и ссылку, но не утратили партийности. А уж тебя-то они все хорошо знают.

Когда Колосов пришёл в контору, Уфимцев дремал над пепельницей окурков.

— Плохо службу несёшь, директор, плохо. Сразу видно, что не служил! — встретил он Колосова шутливым упрёком. — Больше часа торчу, собирался уезжать, да ведь надо искать покупателя на хозяйство. Не бросать же.

— Значит, охранять некого, и всё хозяйство с молотка?

— Лошадей будешь брать?

— Нет, своих продаю. Век механизации, а ты с битюгами.

— Напрасно, не кони — трактора, — усмехнулся полковник, — А имущество? Вот ведомости. — Он вытащил пачку печатных листков и протянул Колосову. — Что интересует, ставь точки, а куда девать остальное — запрошу начальство. Всё, директор, всё. Береговых лагерей больше нет. Кто по составу преступления остался не освобождён, того переведут в общие лагеря. Да таких мало.

— Куда же поедут офицеры?

— А чего жалеть? Вот к Двадцатому съезду партии готовятся. Много, видно, будет нового. Слишком решительные перемены произошли в жизни Дальстроя, лагерей, да и всей страны. Мы это чувствуем больше других.

Полковник встал, забрал ведомости. Колосов проводил Его до машины и пошёл домой. Там давно ждала Валя.

— Эге-ге-ге-е-е! Аврал! — донёсся звенящий крик и за ним пронзительный разбойничий свист.

Колосов вскочил с постели и подбежал к окну. По посёлку, прыгая по ухабам, мчалась машина, гремя ломами, лопатами. В кузове стоял Цыбанюк и оглушительно свистел, закладывая в рот пальцы. Грузовик остановился у общежития. Цыбанюк соскочил с кузова и стал бить лопатой по стене барака.

— По-вер-ка! На ли-ией-ку стано-о-вись!

Из барака выглядывали заспанные лица.

— Чего?

— Всеобщий воскресник памяти усопшего раба божия Берлага! Выходи-и!

— Пожар? — проснулась Валя, открыв испуганные глаза.

— Да нет. Опять Цыбанюк баламутит посёлок, — засмеялся Юрий и пошёл умываться.

Прошлое воскресенье Цыбанюк поднял всех чуть свет. Привёз со своей бригадой кусты шиповника, свалил у домов. Волей-неволей всем пришлось заниматься посадкой. И бригада подобралась у него из таких же неуёмных. Как только освободились, и сон им не в сон. Голос Цыбанюка не затихал ни днём ни ночью. Днём на стройплощадке, а вечером то он в парке с парнями расчищал дорожки, то за бараками ворочал брёвна, то на улице помогал ставить плетень или забор.

Колосов умылся, выпил наскоро чаю и пошёл в посёлок У домов собирались жильцы с лопатами, мётлами. Колосов поискал глазами Цыбанюка. Тот стоял у лагерной зоны рядом с бульдозером.

— Куда правишь, чёрт! Стой, стой! — кричал он бульдозеристу, подцепившему отвалом колючую проволоку вместе со стойками. — Потом Её не распутает сам сатана.

Пока подошел Колосов, Цыбанюк успел выдернуть стойки из предзонника.

— На палки Её наворачивай, стерву, и сразу в вагранку. Чтобы ни следа ни духу. Поеха-а-ли!

Парии приспособились быстро. Крутили палки, и на них наматывалась мотками проволока. Вышки сломали Ещё в первый день, сразу как выпустили заключённых. Ночью сожгли ворота. В бараках устроили квартиры для семейных.

На воскресник вышло всё население, даже дети собирали лом и складывали в кучи. Женщины мыли окна в общежитии для новосёлов, там виднелась русая голова Вали.

В этот день ждали новосёлов. В посёлке чистота. Общежития выкрашены масляной краской; Новые кровати; новое белье, На окнах занавески. Фасады домов украшены плакатами, лозунгами, зелёными веточками. В окнах букеты цветов. Автобусы вышли из Магадана утром, и диспетчерские каждого пункта сообщали о продвижении колонны. У клуба, поблёскивая серебром и медью труб, ждал оркестр. Мальчишки с обеда сидели на крыше клуба, не спуская глаз с трассы.

В сквере у клуба с узлами, чемоданами сидели отъезжающие на материк. Получили направление на Чукотку Белоглазов и Марина. Они тоже ждали автобуса. До Магадана Ехал и Кротов. Его реабилитировали и восстановили в партии. Оформив пенсию, он уезжал в Москву. Валя сидела рядом с Мариной, обняв Её за плечи. Кротов с маленьким узелком пристроился в тени кустика.

— На Чукотку — это ты здорово решил, — говорил Колосов Анатолию. — Но я бы всё же сначала отдохнул, а потом уже поехал. Нет денег, возьми у нас.

— Да ты что? Столько лет мечтал. Теперь для обобщения осталось познакомиться с окраиной Северо-Востока.

Марина улыбнулась.

— Самсонов собирается защищать докторскую. Герасимов — доктор медицинских наук, профессор. А мой чем хуже?

— А вот Нина Ивановна воспитывает двух детей и помогает мужу, — в тон Ей сказала Валя и засмеялась.

— И у нас будут. Теперь всё будет…

— Едут! Едут! — резанул слух пронзительный мальчишеский крик, с крыши клуба спрыгнула ватага и помчалась по дороге.

Оркестр выстроился у трибуны. К клубу потянулись люди. Кротов поднялся.

— Ну-что ж, вечный кандидат, будем прощаться, а то начнётся митинг и будет не до нас— И прижал Белоглазова к груди.

Колосов подошёл к Кротову, обнял старика, поцеловал Анатолия, Марину.

— Счастливого вам пути. Да, Анатолий, Если нужна рекомендация, напиши, я сразу. А то ты и верно кандидат с историческим стажем, — пошутил Колосов, пытаясь, заглушить горечь прощания.

— Да, сколько у меня теперь друзей — старых большевиков. — Белоглазов обнял Кротова. — Ну кто бы мог подумать, моряк, что вот так всё сложится?..

Показался первый автобус. В открытые окна видны молодые весёлые лица. Ребята что-то пели, но грянувший оркестр заглушил их голоса.

Колосов Ещё раз попрощался и пошёл к толпе, окружившей автобус, А на повороте к посёлку уже показался второй, третий, четвертый…

На стену клуба комсомольцы мастерских прибивали Ещё одно полотнище:

«Да здравствует Советская Колыма! Привет вам, посланцы Ленинского комсомола! Счастливо вам жить и трудиться!»

Радостно пели трубы оркестра. Новосёлы выходили из автобусов.

ЭПИЛОГ

Вот уже несколько дней подряд/ в одно и то же время в сквере появляется высокий, сухощавый мужчина в простеньком летнем костюме/ с огромной кипой газет. Он устраивается на последней парковой скамейке и сидит до вечера. Со скамейки видны все подъезды здания Центрального Комитета партии. Тут всё точно в фокусе. В двери то входят, то выходят разные люди.

Солнце склонилось на запад, косые лучи легли на дорожку, на скамейку и мужчину. Он поднялся, собрал газеты и направился на другую скамейку в тень, и вдруг удивлённо остановился. Из четвёртого подъезда Центрального Комитета/ вышел седой громадного роста человек в расстёгнутой генеральской шинели без погон, в простых армейских сапогах. Не обращая внимания на мчавшиеся машины, он пересёк улицу.

— Карп Александрович?

— Краснов? Ты! Жив! Хорош… — прогудел Павлов низким басом и до боли сжал руку. — Ждёшь решения?

Краснов обрадовался встрече. Он знал, что Павлов всю войну строил стратегические дороги, оборонительные укрепления. Его приметную фигуру не раз видели под обстрелом на «Дороге жизни».

— Решение, Карп Александрович, состоялось. Осталось получить на руки выписку. Чист я перед партией. А вы чего тут?

— Каждый ждёт своего. Вот так-то, Краснов, — хмуро ответил Павлов, — Вот так-то! — повторил он и знакомо шевельнул мохнатыми седыми бровями, — А счастливый ты человек, Краснов. Тебе, брат, не за что краснеть, нечего стыдиться.

— Счастье, наверное, та самая жар-птица, которую не удаётся ухватить за хвост, — засмеялся Краснов. — И вам не на что жаловаться, Карп Александрович.

Павлов помрачнел.

— Тяжёлый путь я прошёл. Тут не расскажешь, да и к чему? — Он свёл брови, спросил: — Ты помнишь того начальника прииска на Западе?.. Краевский, кажется. Где он теперь? -

— Погиб под Ленинградом.

— Жаль. Честный был юноша, мужественный. Жаль. — Он опустил седую голову. — А прав был он, ох как прав.

По Его лицу пробежала мучительная судорога. Павлов протянул руку.

— Ну прощай, брат. — Он крепко стиснул пальцы Краснова и, повернувшись, сминая песок тяжёлыми сапогами, решительно зашагал.

Краснов долго смотрел Ему вслед. Захотелось увидеть Зорина и Никишова. Что сделало время с ними? И он пошёл на улицу Горького, где жил Никишов.

Вот он дом. Краснов вошёл во двор. За столом в тени деревьев сидели пенсионеры и колотили костяшками домино. В седеньком старичке в полосатой пижаме он узнал грозного начальника Дальстроя, чьё имя заставляло трепетать самые смелые сердца. Кто-то уронил костяшку, старичок услужливо поднял. Постоял Краснов, посмотрел и вышел со двора. Разговаривать было не о чем.

Зорину он решил позвонить. Тот сразу узнал Его по голосу. В трубке раздался долгий старческий кашель.

— Вам Зорина? Нет, Его, милейший, нет, — ответил совсем дряхлый старичок. — Больной он, сейчас в санатории. Позвоните через месяц, два.

Испугался, подлец. Так до самой смерти будет менять голос, бегать по глухим переулкам, оглядываться, прятаться.

А Павлов в это время сидел у себя в квартире за письменным столом и заканчивал второе письмо. Свет настольной лампы освещал Его большие руки и хмурое бледное лицо. В Его небольшой комнате стояли диван, кровать, заправленная по-армейски, письменный стол, этажерка с книгами, а на ней гипсовый бюст Сталина. На спинке стула, отсвечивая золотом правительственных наград, висел генеральский мундир. В квартире было тихо. Едва слышны из соседней комнаты, шаги жены, убирающей квартиру.

Павлов заклеил конверт, брызгая чернилами, написал адрес: Москва, ЦК КПСС. Взгляд Его остановился на этажерке. Он снял бюст, поставил рядом на стол. Звон часов нарушил тишину. Павлов заторопился. Надел мундир, на миг задумался — и, сняв с груди орден Ленина, спрятал в стол. Так же деловито достал партийный билет, просмотрел листочки и положил в левый карман на груди.

Вошла жена с тряпкой в руке и удивилась.

— Ты куда это собрался? — спросила она робко.

— На приём. На большой приём, — ответил он, поправляя воротник.

— Неужто в Кремль? — всплеснула она руками. — Сходи-сходи, а то вроде и людей сторонишься.

— Давай, мать, присядем на счастье, — мягко сказал он и сел.

— Да ты чего это? — вскинула она испуганно глаза, но покорно села. Теперь она казалась совсем маленькой.

Павлов наклонился к ней, взял Её лицо в свои большие руки, поцеловал.

— Ну, ладно! А теперь принеси стакан холодной воды, — попросил он с грубоватой властностью. Жена торопливо вышла.

Павлов Ещё раз скользнул взглядом по комнате, вынул из стола пистолет. Первым выстрелом разбил бюст. Вторую пулю пустил себе в сердце.

ДОЛГ ПАМЯТИ

Первые две книги романа Виктор Вяткина «Человек рождается дважды» вышли в Магаданском книжном издательстве в 1963–1964 годах. Это значит, те, кто прочитал тогда роман, исключая тогдашних школьников, ныне уже собираются на пенсию.

Роман был хорошо принят читательской публикой, быстро разошёлся, осев в домашних библиотеках, и больше не переиздавался. Интерес к книге рос, это и понятно. Долгое время тема Колымы была под запретом. А тут автор писал о Колыме, приоткрывая завесу над этим легендарно страшным названием, писал не только о комсомольцах-добровольцах, но правдиво рассказывал об исправительно-трудовых лагерях Колымы, о заключённых. И мало кто понимал, что книга вышла на последней волне оттепели.

Автор работал, он спешил, Ему надо было закончить исповедь, завершить третью книгу. (Если б он знал, что Ему придётся ждать 25 лет!)

Рукопись была написана и легла в стол.

А наивный читатель всё ожидал третьей книги романа Виктора Вяткина. Почти на всех читательских конференциях, встречах писателей и издателей, независимо от конкретной повестки дня, неизменно задавался один и тот же вопрос: «Когда выйдет третья книга романа Виктора Вяткина?»

Сначала ответы были уклончивы. Не знаем, мол, работа идёт, время покажет, мы планируем и т. п.

Затем терпение иссякло, и однажды директор издательства ответил прямо: «Никогда!»

Но рукопись ходила в списках, не Единожды вынималась на свет из издательского портфеля, даже однажды была отредактирована. Издательство не торопилось возвращать Её автору. Как видим, долготерпение вознаградилось.

Роман во многом автобиографичен. Автор пишет, не мудрствуя лукаво, о том, что видел сам, что знает точно. Он приехал на Колыму в составе первого комсомольского набора в 1932 году. Работал электротехником в Среднекане, начальником механического городка Южного горнопромышленного управления в Оротукане, позднее директором Оротуканского механического завода. Прожил в наших краях 28 лет, сейчас в Москве.

Автору можно доверять, он знает события тех лет не понаслышке. В этом одна из причин неугасающего читательского интереса к Его книге. У автора точны детали, точны реалии того времени, того быта и стиля жизни, хотя оборотной стороной этой точности подчас Является заметный ущерб, наносимый произведению в части художественной. И вообще, что касается художественности, то мы погрешили бы против истины, Если б утверждали, что с ней здесь всё в порядке. Роман вторично отредактирован, но даже и это не спасает Его от недостатков, свойственных любому произведению, написанному человеком, впервые взявшимся за перо.

Читатель-гурман не будет здесь упиваться изысками стиля, смаковать Яркую метафору, постигать глубину ассоциаций, удивляться неожиданному сюжетному ходу, скорее, он обнаружит недостаточный психологизм в лепке образов либо отсутствие многогранности в созданных характерах.

Но тот же придирчивый читатель увидит главное, то, что автору удалось, — Колыму тех лет, реальную, а не книжную, созданную не вымыслом-домыслом, а сотканную из биографий людей, чьи судьбы складывались на глазах автора.

Идеи перестройки дали жизнь не только этому роману. Но мы пока Ещё лишь на пороге становления большой литературы о Колыме, литературы без недомолвок. Высокие и горькие страницы истории нашего края принадлежат истории страны. На этих страницах Есть место и для вечных строчек, написанных мастерами пера, и для подлинных свидетельств очевидца, честно выполнившего свой долг памяти.

Альберт Мифтахутдинов

Content

Вяткин Виктор Семенович Человек рождается дважды. Книга 3

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ЭПИЛОГ

ДОЛГ ПАМЯТИ