Жан Флори

Алиенора Аквитанская

Непокорная королева

Введение

Алиенора и ее биографы: история, легенда и идеология

Алиенора Аквитанская, антипод Жанны д’Арк в представлении многих французов, до сих пор пленяет воображение современных историков, пытающихся проникнуть в ее тайну, и возбуждает любопытство по множеству причин, которые я постараюсь раскрыть в этой книге.

Главная причина, очевидно, кроется в уникальности невероятной судьбы, которая выпала на долю этой королевы. Женщина, дважды взошедшая на престол, мать трех королей, Алиенора общалась с такими известными духовными лицами, как Сугерий, Бернард Клервоский или Фома Бекет; она объездила всю Европу, прожила восемьдесят лет, шестьдесят семь из которых провела на троне, и дала миру дюжину детей в то время, когда множество женщин умирали еще при первых родах. Этот скромный перечень вех ее жизни уже способен дать ответ на вопрос, в чем же заключается секрет ее обаяния, но тем не менее не рассеивает всей тайны.

Алиеноре исполнилось 13 лет, когда в 1137 г. ее отец, герцог Аквитанский Гильом X, умер во время паломничества в Сантьяго-де-Компостела. Сыновей у него не осталось. Так в наследство Алиеноре отошло богатое герцогство, возводящее ее в ранг одной из самых блестящих брачных партий. Французский король Людовик VI Толстый нисколько не ошибался на этот счет: в скором времени он нашел юной наследнице супруга (своего собственного сына Людовика) и через несколько дней после этого сам ушел из жизни. Так юная девушка стала королевой Франции: она вместе со своей младшей сестрой Петрониллой отчасти преобразила французский двор и, возможно, французскую политику.

Спустя десять лет, в 1147 г., Людовик VII взял свою супругу в крестовый поход в Святую землю. В Антиохии Алиенора оказалась в самом сердце новых политико-любовных интриг. Разгневанный король обрушил на супругу град упреков — и тогда королева заявила о своем намерении аннулировать их брак по причине «кровного родства». Придя в смятение, Людовик силой увез ее в Иерусалим, однако было видно, что согласья между супругами больше нет. Несмотря на вмешательство папы, пытавшегося помирить супругов, разлад меж ними становился все более очевидным, и французский король решил аннулировать брак, что и было сделано на соборе в Божанси в 1152 г.

К этому времени Алиеноре было около тридцати лет. Не потерявшая — как говорили — своей удивительной красоты герцогиня Аквитанская стала не только полноправной хозяйкой собственной судьбы, но и завидной партией. Доказательство: на пути от Божанси к Пуатье ее дважды пытались похитить. Через несколько дней она сама выбрала своим мужем Генриха Плантагенета, который был младше ее на десять лет. Новый супруг Алиеноры был графом Анжуйским, герцогом Нормандским; чуть позже он получит английскую корону. Благодаря своему союзу молодая чета встала во главе «империи Плантагенетов», которая простиралась от Шотландии до Пиренеев и угрожала заменить собой Французское королевство. Казалось, что сами небеса благословили этот брак: Алиенора, родившая в браке в Людовиком лишь двух дочерей, с 1153 по 1166 г. произвела на свет трех дочерей и пятерых (возможно, даже шестерых) сыновей, четверо из которых доживут до совершеннолетнего возраста.

Однако это сыновнее изобилие обернулось бедой. В 1173 г. королева Алиенора, стоя на пороге пятидесятилетия, в силу разных причин восстала против мужа и поддержала мятеж своих сыновей Генриха Младшего, Ричарда и Жоффруа, жаждавших обрести независимость: им не терпелось добиться от своего авторитарного отца реальной полноты власти, обещанной им в ходе преждевременного «раздела наследства». Мятежница Алиенора была схвачена сторонниками Генриха II в тот момент, когда, переодевшись в мужское платье, она надеялась найти убежище во владениях своего первого мужа, ставшего союзником ее детей. Король Генрих II держал ее в заточении в Англии в течение пятнадцати лет, до самой своей смерти, наступившей в 1189 г.

Наконец обретя свободу, Алиенора повела себя практически как полноправная государыня, тем более что ее сын, новый король Ричард Львиное Сердце, вскоре отправившись в крестовый поход вместе со своим соперником, Капетингом Филиппом Августом, вверил ей управление королевством. Но королеве хватало хлопот, в том числе ей не давал покоя вопрос о продолжении династии: ведь тридцатитрехлетний Ричард все еще был холост. Современные историки приписывают ему гомосексуальные наклонности. В любом случае, королю претил брак с Аэлисой, сводной сестрой Филиппа Августа, помолвленной с ним с самого детства. Чтобы уберечь свое наследство в случае несчастья, Ричард взамен денежной компенсации освободился от обязательств перед французским королем под тем предлогом, что Аэлиса якобы была любовницей его отца Генриха II. Алиенора, которой к тому времени исполнилось шестьдесят шесть лет, лично отправилась в Наварру, чтобы отвезти Беренгарию, будущую супругу Ричарда, к нему в Мессину, после чего поспешно возвратилась в свои земли. Именно она присматривала за своим младшим сыном Иоанном (прозванным Безземельным) и пресекала его поползновения к власти. Она же собрала и доставила ко двору императора Генриха VI огромный выкуп, необходимый для того, чтобы освободить Ричарда, в нарушение всех прав схваченного на обратном пути из крестового похода.

После примирения Ричарда и Иоанна Алиенора удалилась в Фонтевро, где уже покоился прах ее второго супруга Генриха II. Казалось, что именно там, в тишине монастыря, должна была окончиться ее бурная общественная жизнь. Но ничуть не бывало! В апреле 1199 г. она узнала, что ее зовет к себе Ричард, сраженный случайной стрелой во время осады Шалю. Королева примчалась к нему. Завещав матери погрести его тело в Фонтевро, Ричард умер у нее на руках.

Вопрос о наследстве Ричарда заставил Алиенору вновь погрузиться в водоворот военных и политических событий. Иоанну Безземельному, коронованному в Вестминстере 25 мая 1199 г., противостоял внук королевы Артур, получивший поддержку бретонцев и французского короля. Война в очередной раз столкнула между собой членов семейства Плантагенетов, и без того истерзанного внутренними конфликтами, которые были настолько интенсивными и продолжительными, что современники-хронисты (да и сами Плантагенеты) усматривали в этом божью кару, обрушившуюся на семейство за грехи предков (включая Алиенору) и даже за их якобы сверхъестественное или демоническое происхождение.

Чтобы примирить наконец Плантагенетов и Капетингов, Алиенора, невзирая на преклонный возраст, отправилась в Кастилию на поиски супруги для сына Филиппа Августа, будущего Людовика VIII — ее внучки Бланки. Побывав сначала французской, а затем английской королевой, Алиенора возвела на трон Франции Бланку Кастильскую, которая впоследствии станет матерью Людовика Святого. Затем она возвратилась в Фонтевро в надежде наконец-то обрести покой. Но тщетно: летом 1200 г. Иоанн похитил Изабеллу Ангулемскую, которая была обещана одному из представителей семейства Лузиньянов, и женился на ней. Дело передано на рассмотрение курии короля Франции, сюзерена обеих сторон. Иоанн пренебрег вызовом в курию, которая в ответ объявила, что лишает его феодальных прав. Филипп Август тотчас приступил к захвату его земель на континенте, и заранее пожаловал их Артуру.

Герцогиня Алиенора поняла, что может утратить свои владения. Осознав нависшую над ней угрозу, она покинула Фонтевро и направилась в Пуатье, чтобы организовать там сопротивление. В Мирбо Алиенору осадил ее внук Артур, но на помощь подоспел Иоанн: он взял своего племянника в плен и повелел заточить сначала в Фалезе, а затем в Руане, где в 1203 г. он, по слухам, собственноручно убил его в темнице.

Вероятно, Алиенора предчувствовала закат и гибель «империи Плантагенетов», когда в марте 1204 г. наконец уехала в Пуатье, а затем в Фонтевро: в это самое время Филипп Август завладел крепостью Шато-Гайар, построенной ее сыном Ричардом. Утрата этого «засова Нормандии» стала предвестником триумфа капетингской монархии, подтвердившегося через десять лет в битве при Бувине.

Алиеноре, однако, не довелось увидеть финала катастрофы: она ушла из жизни 1 апреля 1204 г. на восемьдесят первом году жизни. Ее тело было погребено в монастырской церкви Фонтевро рядом с Генрихом II и Ричардом. Заказав в свое время для мужа и сына надгробные памятники в виде лежащих фигур, она, возможно, заказала и собственное надгробие, запечатлевшее ее с книгой в руках, в образе мудрой, учтивой, красивой и просвещенной королевы. В образе царственной и образованной женщины.

Но Алиенора была одновременно и женщиной-легендой. Уже в скором времени она стала персонажем легенды, которая еще при ее жизни усиливала привлекательность — но также и таинственность — этой личности и положила начало спорам о ней, которые до сих пор разделяют историков. Отделить Алиенору от ее легенды — крайне сложная, практически непосильная задача для историка. По двум причинам.

Первая зиждется на том факте, что Алиенора — женщина, причем какая! Современники королевы, познакомившие нас с нею, в большинстве своем были монахами, или, во всяком случае, клириками, пропитанными церковными предрассудками. В те времена их отношение к женскому полу было по меньшей мере неблагосклонным или даже враждебным. Для них женщина — это ловушка, запретный плод, источник фантазмов и опасностей. Разве не Ева помогла демону-искусителю в саду Эдема склонить Адама к грехопадению, ввергнув мир и пучину греха и несчастий? Следовательно, нужно остерегаться женщин — особенно если они «дьявольски» красивы. А Алиенора, по всей вероятности, была красивой — а значит, вызывала подозрение.

Более того, это была женщина с характером! Ее не устраивала та второстепенная роль, которую мужчины в целом — и церковнослужители в частности — отвели дочерям Евы: роль добродетельной и покорной супруги, которой суждено смиренно продолжать род людской. К тому же они с трудом допускали, что женщина может думать и действовать самостоятельно, что она может давать советы и брать инициативу на себя как в политике, так и в любви, посягая тем самым на властную роль, которую — как тогда верили — Бог вверил мужчине, ее отцу и мужу, ее «сеньору». Женщину воспринимали как существо второстепенное и подчиненное. И потому-то хронисты описывали беспокойную Алиенору крайне пристрастно; их предубеждения подпитывает и немного скандальный, закрепившийся за ней в литературе образ «куртуазной королевы», вокруг которого до сих пор не утихают споры. Иначе говоря, дошедший до нас образ Алиеноры нельзя назвать ни «нейтральным», ни точным. Авторы источников предоставили нам, если можно так выразиться, не объективные «фотографии», а, скорее, крайне субъективные «картины», несшие на себе печать их личных взглядов, их собственных предубеждений и даже выдумок. Желая того или нет, они смешали легенду об Алиеноре с ее историей.

Некоторые историки, зная о существовании подобных «поправок», полагали, что им удастся восстановить «истинный облик» Алиеноры, очистив историю ее жизни от «побочных шлаков», от легендарных вымыслов и хулы. Однако, отмечает Полетта Л’Эрмит-Леклерк, эта попытка не приносит успеха, когда речь идет о том, чтобы отобрать свидетельства, касающиеся женщин столь же знаменитых, как кинозвезды, поскольку «если отделить от них фантазию, останутся лишь одни тени»[1]. Невозможно полностью отделить Алиенору от ее легенды — по той простой причине, что ее видят лишь сквозь призму этой легенды[2]. Напротив, нельзя ограничиться, как это делал Ф. М. Чембер, перечислением и изложением как позднейших, так и самых ранних легенд, возникших еще при жизни королевы или спустя некоторое время после ее кончины, не истолковав их и не дав оценку их информативной значимости[3].

Итак, необходимо интерпретировать документы, подходя к ним, разумеется, критически, но при этом не изымая a priori сведений, которые могут показаться вымыслом: несмотря на всю их схожесть с легендой, они тем не менее обладают истинным смыслом и значением. Значением, появившимся у данных сведений во времена, не столь далекие от эпохи нашей королевы; значением, проливающим свет не только на доподлинный образ «непостижимой Алиеноры», но и на представления о ней современников. Вот та причина, по которой автор книги не принимает в расчет рассказы, появившиеся после первой трети XIII века. Далекие по времени от эпохи Алиеноры, они лишь варьируют уже устоявшуюся легенду.

Так, например, обстоит дело с поздними по времени авторами, которые превращают Алиенору в настоящую Мессалину, не опираясь при этом ни на один из существовавших документов. Таким образом, примерно в 1260 г. Реймский менестрель полагал, что в Антиохии королева влюбилась в Саладина (которому в ту пору было двенадцать лет) и, покоренная его репутацией храброго воина, намеревалась даже бежать с ним в Тир[4]. Приблизительно в это же время Этьен де Бурбон рассказывает о том, как Алиенора, будучи королевой Франции, хотела отдаться ученому теологу Жильберу де ла Поре, оказавшемуся старше ее на сорок четыре года, потому что у него были красивые руки[5]. В своей рифмованной хронике, появившейся на свет до 1243 г., Филипп Мускет повествует о том, как Алиенора, уязвленная тем, что ее брак был расторгнут, созвала своих баронов в Сен-Жан-д’Анжели и, сбросив одежды, спросила их: «Разве тело мое не приятно на вид? А между тем король говорит, что я чертовка»; бароны же уверили ее в том, что она быстро найдет себе другого «сеньора»[6]. К разряду небылиц с полным на то правом можно отнести еще более поздние сплетни, порой озвученные и в наши дни, о том, как Алиенора была готова отдаться юному рыцарю Сальдебрейлю, своему будущему сенешалю, который, отправляясь в битву, надевал доспехи на голое тело, чтобы ей понравиться. На счету королевы якобы были и кровосмесительные связи — например, с дядей Раймундом, с которым она вступила в связь чуть ли не в детстве, при дворе Бордо или Пуатье; позднее ее жертвой якобы пал другой дядя, Рауль де Фе. Ей приписывали любовную связь с Жоффруа де Ранконом во время Второго крестового похода, а затем с Вильгельмом Маршалом, после чего ей самой пришлось страдать от неверности супруга Генриха II. Баллада «Легенда о Розамунде» рассказывает о мести Алиеноры его любовнице Розамунде Клиффорд, которую та убила во дворце, который велел построить для нее король Генрих. В другой балладе, в «Исповеди Алиеноры», королева на смертном одре признается в том, что она отравила Розамунду Клиффорд и родила сына от Вильяма Маршала[7]. Эти поздние рассказы не имеют в своем основании какого-либо надежного или древнего свидетельства — они неправдоподобны, отмечены печатью вымысла и часто противоречат тому, о чем известно из достоверных источников. Они могут привлечь внимание историка, изучающего менталитеты или фольклор, но не представляют интереса для историка Алиеноры.

Однако нельзя лишать внимательного исследования те тексты, которые выносят персонажу пристрастный приговор — бесспорно, тенденциозный и тем не менее крайне для нас важный, поскольку в нем отражено представление о королеве, сложившееся в умах ее современников. Возможно, на такие произведения уже успела повлиять легенда, но все же не стоит отбрасывать их в сторону, не имея на то серьезных критических оснований, — в противном случае можно впасть в субъективизм и лишиться тех самых источников, на которых базируются наши знания об истории.

Искажение образа Алиеноры вызвано не только пристрастным отношением к королеве ее современников — оно возникает также вследствие восприятия этого образа историками. В самом деле, ни один из исследователей не беспристрастен. То, что историки извлекают о королеве из документов, зависит от их собственных устремлений, от менталитета и идеологии, подпитывающей их мысли, а также, не в обиду будет сказано, от модных тенденций, которые порой управляют ими. Подобные факторы приводят к появлению у историка собственного метода «прочтения истории», который вызывает интерес и облегчает подход к изучению образа, но все же способствует его искажению. Это ясно видно на примере Алиеноры.

Древнейший из этих методов — скорее всего, «нравоучительное прочтение», крайне популярное в те времена, когда бытовало мнение о том, что судьбы народов зависят от образа действий, поведения и даже альковных секретов их правителей. Для историков, придерживавшихся такой точки зрения, поведение Алиеноры в силу многих причин было шокирующим, поскольку в ней видели прежде всего «свободную» (с пренебрежительным оттенком) женщину, игривую, фривольную южанку, «страстную и мстительную, как и все женщины Юга», и даже «утонченную обольстительницу, жаждущую любовных похождений»[8], которая, осмелившись поступиться правилами приличия и целомудрия, обманула своего мужа и вышла замуж за другого, после чего отдалилась от второго супруга и возненавидела его настолько, что даже восстановила против него собственных детей. Такого прочтения придерживались с середины XIII века древнейшие историки, попавшие под воздействие хрониста Матвея Парижского, который утверждал, что Алиенора, помимо других своих прелюбодеяний, была влюблена в некоего сарацина. В последующих источниках этот сарацин чудесным образом превратился в Саладина. В своих «Аквитанских анналах», увидевших свет в 1525 г., Жан Буше уделяет особое внимание слабостям женской натуры Алиеноры: влюбленная в султана, королева становится игрушкой в руках своего дяди Раймунда, после чего в Божанси она получает развод. Безутешная Алиенора убита горем: развод сразил ее, на долгое время лишив ее способности говорить; наконец, она клянется себе, что никогда более она не окажется во власти мужчины; тем не менее, положение беззащитной женщины, в каком она оказалась, вынуждает ее принять покровительство Генриха Плантагенета[9]. Несмотря на похвальные усилия Исаака де Ларрея, который, желая хоть в чем-то оправдать Алиенору, порой опровергает Матвея Парижского и Жана Буше[10], репутация легкомысленной и фривольной женщины, закрепившаяся за королевой, продолжает жить по сей день.

В XIX в., в викторианском, чрезмерно стыдливом и лицемерном обществе, пропитанном идеями о господстве мужчин, придерживались того же мнения: многие историки видели в Алиеноре «слабое создание», игрушку собственного либидо, женщину, безуспешно пытавшуюся выйти за рамки своей женской роли. Так, Жан-Франсуа Мишо упрекает королеву в легкомыслии, побуждавшем ее вмешиваться в политическую тактику и стратегию в ходе крестового похода, и подчеркивает гибельные последствия ее поступков[11]. Того же мнения придерживается и Агнесса Стрикленд, считающая королеву Алиенору сумасбродной, кокетливой и обольстительной женщиной, которая совершенно напрасно смешивала любовь и политику; это была воинственная, но неопытная в плане тактики амазонка, ответственная вместе со своими прислужницами за провал крестового похода и смерть многих рыцарей[12]. Наконец, великий Мишле видит в этой «гордой и необузданной Алиеноре» не только прототип женщины, освобожденной «Ренессансом XII века» и куртуазной культурой, но и «настоящую Мелюзину, сотканную из противоречий, мать и дочь дьявольского рода»[13]. Еще в 1933 г. Шарль Пти-Дютайи говорит о «юной королеве Алиеноре, веселой и чувственной», а Жозеф Кальмет дает не слишком лестную для этой «авантюрной южанки» характеристику: «Кокетливая, капризная и чувственная, Алиенора — настоящая язычница», чей развод в политическом плане оказался «гибельным»[14].

Понемногу потрет Алиеноры начинает приобретать политический колорит. «Националистическое прочтение», господствующее вплоть до середины XX века, ставит во главу угла политический аспект проблемы — таким образом, главной темой в истории Алиеноры, просмотренной сквозь призму идеологии, становится политическое и географическое единство Франции. Угол зрения в этом случае был смещен с королей на нацию, которой они должны служить. Неумолимый ход истории, который привел к образованию объединенной Франции, включившей в себя и северные, и южные земли в пределах естественных границ, сначала был ускорен — благодаря браку Алиеноры, «подарившей Франции Аквитанию», — а затем замедлен из-за легкомыслия этой «игривой южанки», неудовлетворенной своим супругом, «суровым и благочестивым северянином». Некоторые историки даже упрекают Людовика в том, что он не сумел во имя государственных интересов закрыть глаза на похождения своей супруги и не допустить развода, имевшего роковые последствия для национальных интересов. Мишле, например, упрекает Алиенору за то, что ее поведение и решение расторгнуть брак с Людовиком нанесло непоправимый удар по целостности Франции; именно из-за нее, подчеркивает он, «юг Франции вновь оказался изолированным от севера»[15]. В начале XX века один из самых знаменитых французских историков, работавших в рамках этого направления, Ашиль Люшер, устраивает «королю-неудачнику» Людовику VII настоящий разнос — за то, что тот развелся с Алиенорой, лишив тем самым Францию Аквитании. Для этого историка «развод Людовика с королевой Алиенорой был одной из самых тяжелых политических ошибок, допущенной, правда, в те времена, когда правители еще не умели жертвовать собственными вкусами во славу интересов государства»[16].

В период 1870–1914 гг. этот перспективный взгляд на историю становится популярным: еще долгое время он владеет умами многих историков, несмотря на некоторые оговорки, которые можно услышать даже от последователей данного направления. Так, Жозеф Кальмет смягчает свой приговор относительно «рокового развода» Алиеноры, лишившего Францию аквитанских владений: по его мнению, в то время «дом Капетингов еще не был способен переварить столь мощный кусок»[17]. Робер Фавтье, в свою очередь, переносит эту оценку на политические последствия развода. Они, как это ни парадоксально, оказались для Капетингов благоприятными, так как «каприз этой юной женщины» привел Людовика VII к «расторжению брака со своей богатой супругой, что устранило опасность, которую несла в себе аннексия к домену Капетингов аквитанской анархии, на подавление которой должны были уйти силы Плантагенетов»[18]. Вот так катастрофа, оказавшаяся спасительной удачей!

Новый сдвиг в интересующей нас теме наметился незадолго до Второй мировой войны под влиянием того направления, которое обычно называют «школой Анналов». Уделяя меньшее внимание конкретным событиям, битвам, договорам или решениям правителей, историки этой школы делают акцент на долговременных феноменах, на движениях масс, на экономических и социальных структурах, становящихся причиной исторической эволюции или обусловливающих ее. Традиционная «событийная» история (порой называемая с пренебрежительным оттенком «историей-битвой») на долгое время оказалась дискредитированной. Обесценивание традиционного образа истории произошло также под влиянием марксизма, быстро достигшего своего апогея среди интеллектуалов; он надолго и прочно отвратил исследователей от биографического жанра, отданного на растерзание псевдо-историкам, а также общественным или политическим деятелям, использующим «поденщиков», писак или несведущих рассказчиков. Этой участи не избежала и Алиенора, попавшая в плен к этим профессиональным писакам-дилетантам[19].

Однако благоволение к социологии, психологии и психиатрии, усилившееся за истекшие тридцать лет, вновь пробудило интерес историков к исследованию индивида в лоне какой-либо социальной группы или общества в целом. Этот новый многообещающий подход тем не менее чреват опасностями, особенно для исследователя, занимающегося проблемами Средневековья[20]. Ему следует принимать в расчет не только перегибы и зачастую догматические (и противоречивые) теории этих молодых наук — он должен избегать ловушек, возникающих вследствие применения их методов к персонажам из прошлого, а не к реальным «пациентам», посещающим кабинет практикующего специалиста[21]. Задача оказывается сложной, а результаты — ненадежными, допускающими множество возражений. Так, не избежал дискуссий вопрос о характере Алиеноры и ее возможной ответственности за формирование психики ее детей, в частности ее последнего сына Иоанна, неуравновешенный характер которого отмечали еще с давних пор. Одни историки считают, что Алиенора, вероятно, была женщиной властолюбивой и властной, страстной и надменной, занятой исключительно собой и своей политикой; по их мнению, она ответственна за паранойю Иоанна и его оппортунизм, лишенный каких-либо принципов[22]. Другие скорее отмечают тот факт, что, в соответствии с обычаями, бытовавшими в аристократической среде того времени, Алиенора проводила со своими младшими детьми слишком мало времени, доверяя их заботам кормилиц[23]. Та же участь ожидала и Иоанна, отправленного в Фонтевро в юном возрасте, отчего этот мальчик, лишенный родительской любви и заботы, получил серьезные психологические травмы[24]. Спору нет конца; тем не менее он покоится на неустойчивых основаниях и порождает шаткие гипотезы. Можно ли, однако, избежать ловушек такого подхода? Э. Р. Лабанд сомневался в этом уже в 1952 г., когда упрекал историков за то, что они отказываются от исторической психологии, «предпочитая тексты, которые они не отваживаются интерпретировать вовсе», или, напротив, за то, что они искажают ее, попав под обаяние легенд[25]. Таким образом, хочется нам того или нет, нам придется следовать по узкой тропинке, стараясь не угодить в одну из этих пропастей.

Не так давно «сексуальная революция» и эволюция нравов (по крайней мере, на Западе) привели к развитию нового направления, «сексуализации истории», что, в свою очередь, послужило толчком к новому прочтению средневековых текстов. Сторонники этого направления весьма справедливо подчеркивают факт, известный с давних времен, — тот факт, что история (в особенности история средневековья) предстает перед нами «в мужском обличье»: в ней господствует сильный пол, ее творят мужчины — главным образом потому, что мы знаем о ней по тенденциозным в плане пола рассказам. Хронисты, теологи, даже поэты и писатели — почти все они были мужчинами (более того, духовными лицами), переносившими на живописуемое ими общество свое недоверчивое отношение к Женщине, к этому привлекательному, обольстительному, тревожащему запретному плоду, связанному с дьяволом. Сочетание в хронисте или писателе духовного сана с мужским полом, чувство фрустрации от церковной доктрины, считавшей женщину и половые отношения греховными, придают этим текстам резкий идеологический оттенок, признанный в дальнейшем современными историками. Вследствие этого многие грани человеческого поведения в старинных документах оказываются искаженными или затененными. Подобные значимые лакуны необходимо принимать во внимание, делая акцент на важности этого факта. Такой путь избрали авторы многих работ, появившихся в последние годы, обновив тем самым историю женских персонажей, особое место среди которых, без сомнения, отведено Алиеноре[26]. Но и здесь требуется осторожность. В самом деле, необходимо не только быть объективным в отношении субъективизма средневековых авторов, поступавших в соответствии с собственным менталитетом, но и остерегаться воздействия моды и новых течений на умы современных историков, взявшихся за истолкование древних источников.

Некоторые желают пойти еще дальше и даже берутся расшифровать «невысказанное», желая заставить «заговорить» то, о чем умолчали древние, раскрыть закодированный или аллюзивный язык, скрывающий от нас имплицитный смысл. Сюда, в частности, относится все то, что касается любви, не освященной узами брака, или гомосексуальных отношений, — поведения отрицаемого, потаенного или почти полностью изъятого из текстов вплоть до сего времени. Сегодня, напротив, эти стороны человеческой жизни старательно выискивают — в силу классического закона равновесия, — обнаруживая их в самых безобидных средневековых произведениях[27].

В этой новой проблематике Алиенора, безусловно, становится центральной фигурой — по двум причинам. Сначала в силу своего поведения, которое, по меньшей мере, удивляло ее современников, а затем в силу того факта, что в скором времени, уже при ее жизни, Алиеноре стали приписывать главную роль в формировании и распространении того, что называют (возможно, несправедливо) «куртуазной любовью». Действительно, Андрей Капеллан, изложивший ее теорию в 1185 г., приписывает королеве «приговоры судов любви», в которых она ясно формулирует «правила» куртуазной любви, и по сей день вызывающей множество споров: одни не очень-то не верят, что она была платонической, тогда как другие порой отрицают, что она когда-либо была физической. Один из таких «приговоров» гласит, что любовь несовместима с браком. Долгое время все верили в историческую реальность судов, упомянутых Андреем Капелланом. Сегодня в них больше не верят, но все же стоит спросить себя, какой смысл следует вкладывать в эти «приговоры», приписанные Алиеноре и ее дочери Марии Шампанской; что скрыто в трактате «О любви» Андрея Капеллана; какими были любовные отношения, превозносимые трубадурами, первым из которых был не кто иной, как родной дед Алиеноры Гильом IX; какой смысл нужно придать эволюции этой формы любви и ее социальным последствиям. Необходимо узнать также, что связывало Алиенору не только с трубадурами, ее воспевавшими, но и с писателями, которые, возможно, были вдохновлены ею; какую роль она могла играть в покровительстве артистам, поэтам и писателям, — роль когда-то превозносимую, но сегодня оспариваемую с пеной у рта.

К различным способам «исторического прочтения» следует добавить имеющиеся в изобилии «литературные» приемы, более сложные для применения. В основе куртуазной проблематики лежит «изобретение XII века», любовная тема, звучащая не только в песнях трубадуров и труверов, но также в лэ и рыцарских романах, зарождение и поразительный расцвет которых происходили во времена правления Алиеноры, в землях, где она была королевой, или, еще точнее, при дворе Плантагенетов. Очевидно, это не случайное совпадение, а потому стоит спросить себя, какую роль в этом развитии могла играть Алиенора: роль «патронессы», мецената, вдохновительницы — или, помимо этого, роль «героини», образца для подражания? Порой (правда, очень редко) ее имя находят в литературных произведениях, но отношения между Алиенорой и ее современниками, поэтами и писателями, могли принимать другие, опосредованные формы. В какой мере, например, Алиенора могла покорить воображение писателей — в той же мере, в какой покорила она воображение Кретьена де Труа, описавшего историю всепоглощающей любви, которую питал к королеве Гвиневере Ланселот, «лучший в мире рыцарь»? С другой стороны, какова идеологическая связь между «историческим» двором Генриха II Плантагенета, супруга Алиеноры, и двором Артура, супруга Гвиневеры? Могла ли Алиенора стать источником вдохновения для загадочной поэтессы Марии Французской? И наоборот, не могла ли она сама оказаться под влиянием кельтских легенд о Тристане и Изольде, Артуре и Гвиневере, или же принять на веру пророчества Мерлина, популяризированные в аристократической среде Гальфридом Монмутским? Ведь многие хронисты того времени (и даже король Генрих II) решили, что, поддержав бунт своих сыновей, Алиенора исполнила пророчество Мерлина… Все эти вопросы являются предметом оживленных споров на протяжении нескольких лет. Возможно, они способны улучшить наши представления о западноевропейской истории XII века, и, в частности, об истории Алиеноры Аквитанской[28].

Все сказанное ранее определяет структуру этой книги, вобравшей в себя сложную «общую историю» главного персонажа XII века. Персонажа уникального, но неоднозначного: дважды королева, дважды жена, но также герцогиня, мать, женщина. Женщина непокорная и мятежная, женщина с характером, решившая (несмотря на огромное моральное, общественное, политическое и религиозное давление) взять судьбу в свои руки, пройти через все ее превратности, испытать все последствия такого шага. Если можно отважиться описать ее историю, если свидетели той эпохи, невзирая на свои предубеждения, проявили к этой женщине интерес, способный нарушить необходимое в данном случае молчание, то это случилось именно потому, что она отвергла принятую модель женского поведения. Источники, повествующие об этом, не претендуют, конечно, на полное и достоверное описание персонажа, но они невольно раскрывают доподлинную «историческую действительность», ту сложную действительность, которая окружала королеву и воплощением которой она являлась. Доказательством чего служит тот факт, что Алиенора очень быстро стала и символом, и мифом.

Как видно, отделить Алиенору от рано сложившейся легенды о ней невозможно — в противном случае наш персонаж почти полностью исчезнет. Лучшее, что можно сделать в этом случае, это отграничить «почти уверен» от «относительно спорно». Вот путь, который я выбрал. Как и в случае с Ричардом Львиное Сердце, он привел меня к созданию произведения, включающего в себя две части.

Первая часть включает в себя все, что достоверно известно о жизни Алиеноры и ее исторической роли. Она основана главным образом на сведениях из самых ранних источников, имеющихся в изобилии, но повествующих о жизни королевы довольно сдержанно, а также на многочисленных работах моих предшественников. Чтобы не обременять эту часть примечаниями, я счел нужным не цитировать этих авторов в том случае, если упомянутые факты почти не вызывают сомнений и не нуждаются в проверках или доказательствах. Но я обращаюсь к ним, когда полагаю, что должен оспорить, утвердить, дополнить или подправить общепринятое мнение. По той же причине я не упоминаю источников, известных всем историкам, за исключением тех случаев, когда я беру из них значимый или выразительный отрывок или когда их свидетельство может послужить поводом к дискуссии. С другой стороны, погружая персонаж Алиенору в ее среду и эпоху, я попытался избежать ловушки, о которой уже предостерегал Лабанд[29], — я не стал живописать историю Генриха II, династии Плантагенетов или XII века в целом, как поступили многие из моих предшественников[30]. Равным образом я запретил себе «представлять», какими могли быть чувства или реакция Алиеноры, даже в тех случаях, когда они кажутся естественными и логичными: это значило бы распахнуть ворота субъективизму, рискуя наделить персонажа из прошлого своей собственной психологией или менталитетом нашего времени[31]. У публики есть право любить исторический роман, но историки не имеют права романизировать Историю, даже ради того, чтобы привлечь к ней наибольшее число читателей[32].

Вторая часть этой книги очерчивает актуальную проблематику, касающуюся Алиеноры. Не только то, что известно о ней, но и то, что, вероятно, поможет раскрыть ее личность; то, что известно достоверно, и то, что остается спорным; различные или новые пути, ведущие к лучшему пониманию персонажа и его роли в истории. Эта часть, напротив, в соответствии со своим замыслом включает в себя гипотезы и контроверзы, требуя частых обращений к самым ранним источникам, но еще в большей степени к недавним работам. Отсылки к исследованиям моих коллег-историков в ней изобилуют: они появляются даже в том случае, если в тексте нет прямого цитирования. Критические замечания и библиография позволят воздать каждому из них ту часть заслуг, которая им причитается.

Часть первая

Жизненный путь Алиеноры

Комментированный биографический очерк

1

Детство, род и брак

Мы точно не знаем, где и когда появилась на свет Алиенора Аквитанская, несмотря на ее положение, могущество ее семьи и известность самой Алиеноры в будущем. Историки колеблются между 1122 и 1124 гг.: они предполагают, что это событие могло произойти в Пуатье или Бордо, и даже в замке Белен, который, согласно Эмери Пико, предполагаемому автору «Путеводителя для паломника в Сантьяго-де-Компостела», составленного в 1130–1140 гг., любили посещать пилигримы, желавшие поклониться мощам воителей, увековеченных в «песнях о деяниях»: Оливье, Ожье, Гарена и еще нескольких соратников по оружию Карла Великого[33]. Эпопея и тайна уже переплелись в истории Алиеноры.

Такая неточность может удивить современного читателя. Однако для изучаемой эпохи подобное было обычным явлением. Не потому — как считали ранее, — что родители почти не привязывались к своим детям до того, как тем удавалось пережить первые годы своего существования, особенно опасные из-за высокой детской смертности (не менее высокой была и смертность рожениц), а потому, что современная забота о хронологической точности тогда еще не вошла в привычку за пределами области литургии. Обычай фиксировать дату рождения начинает проникать в жизнь мирян в эпоху Алиеноры, что видно прежде всего на примере историографии двора Плантагенета, но касается он в основном мужчин, особенно старших сыновей, наследников аристократии. Дочери мало что значили — поэтому нередко хронисты вспоминали об их существовании лишь в момент их замужества.

Так же обстоит дело и с Алиенорой: она выходит из тени и появляется в истории в воскресенье 25 июля 1137 г. В этот день в Бордо, в соборе св. Андрея, она становится женой юного Людовика, сына короля Франции Людовика VI Толстого. Ее супругу еще нет и семнадцати лет. Что касается Алиеноры, то еще в недавнем времени дату ее рождения определяли, отнимая от даты бракосочетания предполагаемый возраст юной супруги, которая к этому времени должна была достичь женской зрелости: пятнадцать лет считалось самой верхней границей. Ведь в данном случае речь идет не об обручении или брачном договоре, а о состоявшемся матримониальном союзе, о «свадьбе». Однако законным брачным возрастом для девушек согласно каноническому праву того времени было двенадцать лет. Кроме того, один документ, относящийся, правда, к более позднему времени, утверждает, что Алиеноре в 1137 г. исполнилось тринадцать лет. У нас практически нет оснований отрицать это[34]. Итак, за дату рождения Алиеноры мы возьмем 1124 г.; и в дальнейшем будем опираться именно на эту дату.

Алиенора — дочь герцога Гильома X Аквитанского и Аэноры де Шательро, чье имя, без сомнения, легло в основу имени ее дочери, если верить утверждению Жоффруа де Вижуа: «Герцог Гильом Аквитанский, сын Гильома и дочери графа Тулузского <…>, породил на свет от супруги своей Аэноры <…> дочь, кою нарекли Алиенорой, иначе говоря, «другой Аэнорой» (alia Aenor)[35].

Как мы видим, о времени рождения здесь нет ни слова, но люди, упомянутые вожским приором, заслуживают внимания: возможно, некоторые черты своего характера Алиенора унаследовала от них, прежде всего от своего деда, герцога Гильома IX. Сегодня этого незаурядного человека, своенравного правителя и гениального поэта считают первым из окситанских лириков-трубадуров, основоположником fine amour, о которой пойдет речь далее. Любитель роскоши, задира и сердцеед, вольная и импульсивная натура, Гильом шокировал церковнослужителей своими провокационными выходками и непристойными поэмами, но при этом умел задобрить их богатыми дарами или эффектными жестами, свидетельствующими о «раскаянии». Ему нравились крайности и парадоксы. Когда умер его отец, Гильому, появившемуся на свет в 1071 г., было всего пятнадцать лет. В 1089 г., когда ему исполнилось восемнадцать, он женился на Эрменгарде — она была старше его на три года, — дочери графа Анжуйского Фулька IV Глотки и Хильдегарды де Божанси, с которой Фульк вскоре развелся, чтобы жениться на Бертраде де Монфор. Брак Гильома был политическим, как и все браки аристократии того времени: для герцога Аквитанского важно было породниться с могущественными графами Анжуйскими, его опасными соседями. Но Гильом довольно быстро устал от своей супруги, показавшейся ему излишне сварливой. В 1091 г. ему удалось аннулировать свой брак в силу «кровного родства», этого удобного предлога, который знать часто использовала, чтобы обойти запрет на разводы и избежать контроля духовенства над браком, который к этому времени еще не стал таинством, но уже начинал превращаться в договор, освященный Церковью.

Гильом не был единственным, кто использовал это средство. Год спустя французский король Филипп I под тем же предлогом велел аннулировать свой брак с королевой Бертой, чтобы жениться на все той же Бертраде де Монфор (чей брак с Фульком был признан незаконным — опять же, из-за кровного родства). Король Филипп похитил Бертраду — с полного, как утверждали, согласия с ее стороны. Эта авантюра помогла Гильому избежать осложнений, ибо Фульк Глотка готовился пойти на него войной, желая наказать своего бесчестного зятя за отказ от Эрменгарды. Теперь же гнев его обратился на другого.

Став свободным, Гильом IX вновь женился в 1094 г. на молодой вдове арагонского короля Санчо Рамиреса, в недавнем времени сраженного при осаде Уэски стрелой, пущенной маврами. И снова политический брак: Филиппа, новая супруга Гильома, была потенциальной наследницей графа Тулузского Гильома IV, который, отправляясь в Святую землю, где ему было суждено умереть, вверил графство своему брату Раймунду Сен-Жильскому. Гильом намеревался отстоять права Филиппы и присоединить к своему герцогству богатое тулузское графство. Он верил, что в скором времени ему удастся добиться желаемого. В самом деле, в 1095 г. папа Урбан II прибыл проповедовать крестовый поход в Клермон, что в Оверни, сеньором которой являлся Гильом IX. В Клермоне Раймунд Сен-Жильский дал обет отправиться в крестовый поход: он пообещал папе, что поведет на Иерусалим большой отряд воинов Юга. Но Гильом IX не обратил внимания на призыв папы, в надежде воспользоваться отсутствием графа, чтобы захватить тулузские земли от имени Филиппы. Однако перед отъездом Раймунд взял на себя смелость передать своему сыну Бертрану не только собственные владения в Провансе, но и Гасконь, тем самым отстранив Филиппу от власти. Взбешенный Гильом собрал войска и в начале 1098 г. захватил Тулузу. Годом позже Филиппа родила первого сына — будущего Гильома X, отца Алиеноры.

Чтобы получить прощение за некоторые из своих выходок и, вероятно, особенно утолить жажду приключений, стяжав рыцарскую славу, Гильом IX, в свою очередь, решил отправиться в Иерусалим, завоеванный крестоносцами в июле 1099 г. Чтобы добыть деньги на этот поход, он продал Тулузу Бертрану Сен-Жильскому. Однако крестовый поход 1101 г. потерпел полный крах: угодив в горах Анатолии в засаду, войско крестоносцев было разбито наголову. Гильом бесславно бежал и после множества приключений вернулся в родной край, так и не совершив подвигов, о которых мечтал.

В его отсутствие Филиппа умело управляла владениями мужа, поддерживая в них мир, вопреки непокорному нраву, которым славились аквитанские бароны. Но ее старания не были вознаграждены: вернувшись из похода, Гильом стал предаваться разного рода сумасбродствам и без зазрения совести обманывал с многочисленными сожительницами свою супругу, как было принято в мужском кругу среди аристократов того времени. Он даже описывал свои веселые похождения в песнях — поначалу эротических и порой непристойных, — но вскоре стал прославлять в них любовь и женщину. В этих песнях женщина больше не рассматривалась как вещь, которой обладают: теперь это партнер, способный проявить инициативу, это почитаемая личность, и истинный возлюбленный должен терпеливо «ухаживать» (courtiser) за ней, прежде чем заслужить ее милость; отныне это Прекрасная Дама, и только ее любовь поможет обрести счастье и спасение. Все эти темы будут неоднократно повторяться и развиваться в поэзии трубадуров, последовавших по стопам Гильома. Тем не менее, его заслуга в том, что он был первым, кто использовал эти темы в стихах.

Но Гильом по-прежнему любил провокации. Он составил потешный устав — по слухам, поскольку текст устава до наших дней не сохранился — аббатства «лживых монахинь-блудниц», который якобы был основан им в Ньоре. Вот что сообщает в 1140 г. Вильгельм Мальмсберийский, до глубины души возмущенный многочисленными посягательствами герцога на общественную мораль:

«Наконец, воздвигнув возле некоего замка Ивор (Ньорт) здание наподобие небольшого монастыря, он задумал в безумстве своем разместить там аббатство блудниц; называя поименно ту или иную, отмеченную молвой за свое непотребство, он напевал, что поставит ее аббатиссой или игуменьей, а все остальные будут простыми монахинями. Прогнав законную супругу свою, он похитил жену некоего виконта из замка Геральда по имени Мальбергиона, к которой до того пылал страстью, что нанес на свой щит изображение этой бабенки, утверждая, что хочет иметь ее с собой в битвах, подобно тому, как она имела его при себе за пиршественным столом»[36].

Нужно ли верить в то, что подобная «обитель» — эта пародия на монастырские порядки, эта «контрафакция», кощунственная в глазах библиотекаря Мальмсбери, — действительно существовала? Или это всего лишь провокационный розыгрыш? Мнения историков на этот счет расходятся. Однако, даже если речь идет о грубой шутке, она, тем не менее, выражает на пародийный лад неприятие монастырской доктрины «презрения к миру», превозносившей целомудрие и воздержание. Гильом воспевал любовь и любовные утехи, возможно, из чистого вызова, но также, бесспорно, для того чтобы выразить чувство социального недовольства. Позднее все тем же чувством — «недовольством свадьбами, не оправдавшими надежд, и неудавшимися браками, ощущением эмоциональной и телесной фрустрации, заставляющей поэтов и их слушателей мечтать о свободных трепетных чувствах к совершенной женщине», как верно подметил Жан-Шарль Пайен[37], — будут пропитаны лэ и романы эпохи Алиеноры. Мы вернемся к этому вопросу, когда будем говорить об отношении Алиеноры к так называемой куртуазной любви.

Хоть Гильом и обожал провоцировать, но порой его поступки были противоречивы: так, несмотря на то, что он мечтал основать монастырь «монашек-блудниц», он все равно передал в дар Роберу Арбриселю, ставшему его доверенным лицом, землю, на которой этот божий человек основал монастырь Фонтевро, снабдив его воистину революционным уставом, утвержденным папой в 1104 г. Монахи и монахини Фонтевро, принявшие обет бедности и целомудрия, жили там под властью аббатисы. Женщина, управляющая мужчинами! В этот же монастырь удалилась в 1115 г. Филиппа: до этого времени она закрывала глаза на похождения своего мужа, но не смогла смириться с его новой, прочной любовной связью. В стенах этой обители она и умерла в 1118 г.

Гильом, действительно, расстался со своими многочисленными фаворитками, посвятив себя одной-единственной женщине, которую он страстно полюбил. Как и принято в куртуазных романах, которые появятся через несколько лет, его избранницей стала женщина замужняя, наделенная предостерегающим прозвищем «Данжероза» (Опасная): виконтесса Шательро. Герцог воспевал ее в своих поэмах; в 1114 г. она стала его «официальной» любовницей. Именно ее, согласно Вильгельму Мальмсберийскому, Гильом велел изобразить на своем щите обнаженной, о чем упоминалось ранее. Он, ни от кого не таясь, поселил ее в башню Мальбергион, в донжон, который он только что пристроил к герцогскому дворцу Пуатье. Это будет стоить виконтессе прозвища «Мальбергиона». Вот это был настоящий скандал!

В 1113 г. Гильом вновь завладел Тулузеном и Керси: он возвратил их Филиппе, а затем сам вернулся в Пуатье. Военные походы и постройки, закладка монастырей, щедроты и роскошь обходились ему дорого: герцог нуждался в деньгах. Поэтому он вознамерился ввести налог на имущество Церкви, что вывело из себя епископа Пуатье Петра II, и без того раздраженного скандальными выходками герцога. В начале 1114 г., когда прелат приступил к ритуалу отлучения в кафедральном соборе Пуатье, пред ним внезапно предстал Гильом и, занеся над ним меч, сказал ему: «Ты тут же умрешь, ежели не снимешь с меня отлучения». Если верить Вильгельму Мальмсберийскому, прелат сделал вид, будто послушался герцога, продолжив, однако, произносить формулы отлучения. После чего, завершив службу, он подставил Гильому шею со словами: «А теперь рази, рази!» Обескураженный Гильом выпутался из щекотливого положения, найдя остроумный ответ, который можно перевести так: «Ты, несомненно, мне так ненавистен, что я не удостою тебя проявлением своей ненависти, и ты никогда не вознесешься на небо благодаря содеянному моею рукой!»[38]

К подобным нравственным укорам Вильгельма Мальмсберийского можно добавить упреки, высказанные ранее нормандским хронистом Ордериком Виталием, видевшим в герцоге, еще задолго до его участия в крестовом походе, человека, не знающего меры, человека, который спутался с жонглерами и фиглярами и соревновался с ними. Стоит ли удивляться тому, что его поход обернулся катастрофой? К тому же, прибавляет Ордерик, в Палестине Гильом не задержался — он предпочел вернуться к себе и сложить жалкую поэму о своих воображаемых злоключениях, в то время как Стефан Блуаский и другие воины, ведомые своим благочестием, остались в Палестине, где приняли мученическую смерть[39]. Такая моральная трактовка военного поражения крестоносцев была традиционной среди духовенства. Точно так же будут истолкованы и итоги Второго крестового похода, но на сей раз в провале экспедиции упрекнут Алиенору, его внучку. В любом случае, сомнений нет: личность Гильома выводила служителей Церкви из себя!

Став вдовцом в 1118 г., Гильом по-прежнему поддерживал внебрачную связь с Мальбергионой, не имея, однако, возможности жениться на ней, поскольку ее муж все еще был жив. Зато герцогу удалось успокоить духовенство, осыпая его дарами и демонстрируя готовность к примирению. Чтобы изгладить из людской памяти свой бесславный поход в Святую землю, спустя двадцать лет Гильом присоединился к экспедиции арагонского короля Альфонса I Воителя, приняв участие в испанской реконкисте, которую папа в своем воззвании на Тулузском соборе (1118 г.) уподобил крестовому походу. 17 июня 1120 г. вместе с шестью сотнями аквитанцев он внес свой вклад в решающую победу при Кутанде, что южнее Сарагосы. В своем недавнем исследовании Джордж Бич доказал, что в этой битве Гильом сражался бок о бок с последним эмиром Сарагосы Имадом Аль-Давлой, чье имя переводилось на латинский язык как Mitadolus. Этот мусульманский правитель счел лучшим вступить в союз с христианами, нежели оставаться под тяжелой пятой фанатиков-альморавидов. Вероятно, именно по этому случаю он подарил Гильому чашу из горного хрусталя, сегодня хранящуюся в Лувре под именем «чаша Алиеноры», Историю этого сосуда описывает надпись, сделанная по распоряжению Сугерия, аббата Сен-Дени: «Чаша эта была подарена королю Людовику его супругой Алиенорой. Митадол даровал ее деду Алиеноры. Король отдал ее мне, Сугерию, а я передаю ее святым». Таким образом, эта чаша свидетельствует о существовании сотрудничества мусульман и христиан в северной Испании, а также доказывает, что Гильом IX поддерживал контакты не только с королем Арагона, но также с арабами и с мусульманской цивилизацией аль-Андалус. Некоторые свидетельства указывают даже на то, что Гильом мог довольно хорошо знать арабский язык и использовать его в одной из своих кансон[40]. Это открытие открывает новые перспективы в вопросе о возможных связях поэзии трубадуров с арабо-мусульманским миром. Мы еще вернемся к этой проблеме во второй части книги.

Вернувшись из Испании, князь-трубадур воплотил в жизнь проект, занимавший его мысли: брак своего сына Гильома (будущего Гильома X), рожденного от Филиппы, с Аэнорой, дочерью «Мальбергионы» и виконта Шательро. Эта пышная свадьба состоялась в 1121 г. Три года спустя у супружеской четы родился первый ребенок — Алиенора.

Последние годы Гильома IX были омрачены неудачами на политической арене: бунтовали аквитанские бароны, в его землях свирепствовал разбой, были потеряны Тулуза и Гасконь, доставшиеся Альфонсу-Иордану, сыну графа-крестоносца Раймунда Тулузского, (рожденному в Святой земле, о чем свидетельствует его имя), который в 1108 г. стал наследником своего брата Бертрана, получившего графство Триполи. Умер Гильом в Пуатье 10 февраля 1126 г., когда ему было пятьдесят четыре года. Четырнадцатью годами ранее, получив ранение при осаде Тайбура, герцог счел, что настал его последний час. Тогда он сочинил конже, кансону XI, поведавшую нам о том, какой видел свою жизнь Гильом Аквитанский, когда думал предстать в скором времени пред верховным Судьей:

«Я Радость знал, любил я Бой,

Но — с ними разлучен судьбой —

Взыскуя мира, пред Тобой,

Как грешник, я стою согбен.

Я весельчак был и не трус,

Но, с Богом заключив союз,

Хочу тяжелый сбросить груз

В преддверье близких перемен.

Все оставляю, что любил:

Всю гордость рыцарства, весь пыл <…>»[41]

Мотив раскаяния не должен ввести нас в заблуждение: исцелившись, Гильом, как мы знаем, не отказался ни от рыцарских подвигов, ни от пышности и блеска, ни от любви Мальбергионы, которую он, напротив, не таясь поселил в своем герцогском дворце в Пуатье. Жизнеописание («Vida») Гильома, составленное в XIII в., вероятно, не имеет непосредственной информативной ценности, однако в его нескольких строчках прекрасно схвачен образ принца-трубадура, сочетавшего в себе черты рыцарства и куртуазного обхождения:

«Граф Пуатевинский был одним из куртуазнейших на свете мужей и превеликим обманщиком женщин. Как доблестный рыцарь владел он оружием и отличался щедростью и великим искусством в пении и трубадурском художестве. И немало странствовал он по белу свету, повсюду кружа головы дамам»[42].

Когда Гильом IX скончался, Алиеноре было всего два года. Конечно, у нее не могло остаться каких-либо воспоминаний о своем экстравагантном предке. Однако даже если не верить в то, что характер человека может передаваться по наследству, с трудом можно допустить то, что личность Алиеноры не испытала хотя бы минимального влияния со стороны ее деда, пускай даже она знала о нем только по рассказам. Такой человек никого не оставлял равнодушным.

У отца Алиеноры Гильома X, конечно, не было того гения, величия и размаха, коими обладал князь-трубадур. Гильом X не был поэтом, но при его дворе в Пуатье привечали трубадуров, которые продолжили и развили — каждый на свой лад — куртуазную поэзию, воспевающую любовь. При дворе Гильома, окситанская лирика смешалась с кельтскими мифами, благодаря которым на свет вскоре появятся первые куртуазные и рыцарские романы. Так, частому гостю двора Серкамону, написавшему поэму на смерть Гильома X, была известна история Тристана и Изольды, как и хулителю «ложной любви» Маркабрюну, который в своем «planh» (плаче), сочиненном чуть позже кончины герцога, писал, что отныне он чувствует себя «потерянным, как Артур». Такие упоминания свидетельствуют о знакомстве с, по крайней мере, некоторыми фрагментами мифов о короле Артуре, причем в той форме, которая бытовала задолго до того, как ее в 1138 г. переработал Гальфрид Монмутский. Об этих легендах поэты могли узнать от сочинителя Бледри (Брери), который несколькими годами ранее также посещал пуатевинский двор, и познакомил его с этими темами[43].

Не обладая той склонностью к провокациям, которая отличала его отца, Гильом, однако, тоже не особенно ладил с церковными властями и порой выходил из себя. В «Житии святого Бернарда» есть рассказ о том, как герцог отказался признать избрание в своих владениях нескольких епископов, посчитав, что они враждебно относятся к его политике. В конфликте папы Иннокентия с антипапой Анаклетом Гильом поддержал последнего, что стоило ему отлучения от церкви и даже интердикта, наложенного на его земли. Несмотря на это, Гильом не сдался. Тогда духовенство воззвало к Бернарду Клервоскому, умоляя этого непреклонного защитника Церкви заставить герцога покаяться. Составитель «Жития» останавливается на эпизоде, случившемся в 1135 г.: он, на его взгляд, наглядно свидетельствует о святости Бернарда и той власти, которую дала ему над людьми его вера. Однажды, когда Бернард служил мессу в Партене, Гильом, в сопровождении вооруженных воинов, дерзнул, как некогда его отец, подстеречь святого у ворот церкви. Извещенный о его прибытии Бернар вышел из храма, охваченный «священной яростью», воздев к небесам освященные дары Христовы; подойдя прямо к графу, он резко обратился к нему, требуя смириться перед лицом Царя небесного. О чудо! Пришедший в ужас граф Пуатье рухнул к ногам святого монаха, словно пораженный десницей божьей, и распростерся ниц, стеная и брызгая слюною, не в силах вымолвить ни слова. Панегирист, разумеется, отводит главную роль монаху, восторжествовавшему над нечестивым и непокорным князем-мирянином, заставившему того склониться перед Богом и «обратившему» грешника:

«Тогда божий человек приблизился и, толкнув ногой распростертого на земле герцога, приказал ему встать, выпрямиться и внимать приговору Бога: «Здесь, — сказал он, — находится епископ Пуатье, которого ты изгнал из его же церкви. Ступай, помирись с ним и, скрепив свой союз с ним священным поцелуем мира, верни ему его престол. После чего, умилостивив Бога, воздай ему славу вместо того, чтобы хулить его: сделай так, чтобы во всех твоих владениях вместо разногласий и распрей царила любовь к ближнему. Покорись папе Иннокентию; как повинуется ему вся Церковь, так и ты, в свою очередь, поспеши подчиниться этому понтифику, избранному Богом»[44].

На сей раз Гильом уступил. Не в этот ли момент он дал обет совершить паломничество в Сантьяго-де-Компостела, чтобы вымолить прощение за поношение Бога и Церкви? Приказал ли ему это Бернард? Хотел ли герцог, как утверждают некоторые хронисты, отправиться в Галисию, чтобы просить поддержки св. Иакова в борьбе против восставших аквитанских вассалов, в частности против Гильома Тайефера, графа Ангулемского? Так или иначе, в начале 1137 г. он отправился в путь, но заболел в дороге и умер на тридцать девятом году жизни. Произошло это в Сантьяго-де-Компостела, в страстную пятницу, уточняет «Хроника святого Максентия»[45]. Его прах покоится в соборе, у подножия алтаря святого.

У Гильома не осталось наследника мужского пола: его единственный сын Гильом л’Эгре умер в раннем возрасте семью годами ранее. У герцога остались лишь две дочери, старшая Алиенора и младшая Петронилла. Прежде чем отправиться в паломничество, чреватое опасностями даже для такого князя, как он, Гильом, скорее всего, принял все надлежащие меры. Действительно, в нашем распоряжении есть текст, содержащий предположительное «завещание Гильома». Подлинность этого источника остается под вопросом, однако он довольно точно воспроизводит действительность того момента. В присутствии епископа Пуатье, в длинной преамбуле, составленной в обычной покаянной манере, герцог напоминает о скоротечности жизни и говорит о своем страхе перед судом божьим; он раскаивается в бесчисленных грехах, совершенных по наущению дьявола. Затем Гильом выражает свою волю относительно дочерей:

«Я передаю двух своих дочерей под покровительство короля, моего господина. Ее [старшую] я отдаю ему ради того, чтобы он выдал ее замуж, в том случае, если мои бароны согласятся с этим, и завещаю ей Пуату и Аквитанию[46]».

Свидетельство Сугерия бесспорно, хотя и пристрастно. Он рассказывает, как в начале июня 1137 г. король Франции Людовик VI Толстый узнал от посольства Аквитании о последней, неоднократно повторенной воле Гильома:

«Прибыв в замок Бетизи, король сразу же принял посланцев Гильома, герцога Аквитанского, которые сообщили ему о том, что герцог, отъехав в паломничество к гробнице Св. Иакова, умер по дороге, и о том, что перед тем, как тронуться в путь, и в дороге, почувствовав приближение смерти, он решил поручить Людовику свою наиблагороднейшую дочь Алиенору, дабы король выдал ее замуж, а также вверить его охране все свои земли»[47].

Людовик VI поспешил исполнить последнюю волю графа Пуатье, во всем, впрочем, отвечавшую феодальным обычаям, которые давали сеньору право опекать и оберегать дочерей-наследниц своих вассалов, находить им супругов или, по крайней мере, подтверждать их выбор.

К тому моменту, как Людовик VI принимал аквитанское посольство в замке Бетизи (Уаза), он был королем Франции с 1108 г. Когда он взошел на престол, его власть была сильно ограничена, причем оспаривали ее даже сеньоры его же собственного наследного домена Иль-де-Франс. С помощью монаха Сугерия, сына серва, который благодаря своим знаниям и способностям сумел возвыситься до сана аббата Сен-Дени и стать доверенным советником короля, Людовик почти всю свою жизнь воевал со своими непокорными вассалами, вроде сеньоров Монлери и Пюизе, и находившимися не так близко сеньорами-грабителями, например, грозным Тома де Марлем, сеньором Куси; он начал против них войну во имя Божьего мира, выступив в роли защитника бедняков и церквей.

Что же касается монархической власти Людовика над королевством Францией, которая неоспоримо принадлежала капетингской династии с 987 г., то она была еще более ограниченной. Многие крупные бароны не потрудились даже принести ему оммаж, теоретически полагавшийся королю. В момент его восшествия на престол герцоги Нормандии, Бургундии и Аквитании не сочли нужным приехать на церемонию коронации. Умело используя соперничество между своими могущественными вассалами, в частности, между Анжуйским и Блуаским домами, Людовик к концу своего правления сумел разжать тиски магнатов, сжимавшие королевский домен. Но на горизонте вновь появилась угроза — на этот раз со стороны графов Анжуйских. В 1135 г. умер король Генрих Английский, оставив после себя только одну прямую наследницу в лице дочери Матильды, супруги графа Жоффруа Анжуйского. Матильда незамедлительно потребовала свое наследство, которое у нее оспорили другие претенденты (на сей раз мужчины), также являвшиеся потомками нормандского герцога Вильгельма Завоевателя, правившего Англией с 1066 г. Самым опасным из этих соперников оказался граф Булонский Стефан, сын Адели, сестры покойного короля и дочери Завоевателя. Людовика VI настораживали амбиции Жоффруа: поэтому французский король принял сторону Стефана и его сына Евстафия, которому пожаловал Нормандию, приняв взамен оммаж за это герцогство. Людовик даже добился от папы Иннокентия II признания Стефана королем Англии.

Иначе говоря, новость, сообщенная королю послами Гильома, была как нельзя кстати: объединение доменов Франции и Аквитании пришлось, несомненно, крайне вовремя, даже если речь шла лишь о личной унии, ибо Алиенора, согласно оговоренным условиям, должна была остаться герцогиней в своих наследных землях. Понятно, почему король принял решение так быстро, о чем упоминает Сугерий, повествуя об этом событии со сдержанностью, близкой к литоте:

«<…> После совещания со своими близкими советниками он король Людовик VI радостно и со своим обычным великодушием принял столь лестное предложение и пообещал выдать Алиенору за своего дражайшего сына Людовика»[48].

Но нужно было спешить! В самом деле, силы быстро оставляли Людовика VI, который к концу жизни стал очень тучным. Не так давно он перенес дизентерию, ослабившую его грузное тело и подорванное в битвах здоровье. Нужно было спешить — главным образом для того, чтобы опередить возможных претендентов на столь выгодную и заманчивую партию, а также чтобы предотвратить на месте вспышку обычных династических распрей и мятежей аквитанских вассалов, всякий раз возникающих в периоды безвластия или династического кризиса, особенно если наследник юн… и является женщиной.

Король Франции не мешкая отправил своего сына Людовика в Бордо, дав ему в сопровождение войско из пятиста рыцарей во главе со своим графом дворца Тибо Блуа-Шампанским и своим сенешалем, графом Раулем де Вермандуа. С ними поехал и Сугерий. Он уточняет, что перед отъездом король обратился со следующей просьбой к предводителям этого войска, которое, без сомнения, было призвано произвести впечатление на аквитанцев и усмирить возможных смутьянов: рыцари не должны вести себя так, словно они находятся на вражеской земле — напротив, они должны воздержаться от разбоя и произвола, чтобы не выглядеть врагами в глазах местного населения. Чтобы покрыть их расходы, король обещал возместить издержки каждого из собственной казны.

Отправившись в путь 15 июня, кортеж прибыл в Лимож 1 июля, накануне празднества местного покровителя, Св. Марциала. Затем, вступив в пределы Борделе, войско встало лагерем на берегу Гаронны в ожидании кораблей, которые должны были переправить его на другую сторону, поскольку в те времена через эту реку не вел ни один мост. Свадебная церемония состоялась спустя несколько дней, 25 июля 1137 г., в соборе Св. Андрея в Бордо. Там молодой Людовик, вот уже шесть лет являвшийся соправителем отца, сочетался узами брака с юной Алиенорой и украсил ее чело королевской диадемой.

Людовик — миропомазанный король и соправитель своего отца, все еще не правил на деле, поскольку вся власть в реальности принадлежала Людовику VI. Однако все знали, что дни старого короля сочтены. Незадолго до отъезда Сугерия Людовик VI дал ему указания насчет того, где должна располагаться его гробница — в королевском аббатстве Сен-Дени. Многие хронисты отмечали, что в тот год стояла удушливая жара, засуха свирепствовала, почти во всей Франции, в Бордо и даже в Нормандии и Париже, куда перевезли короля. Его здоровье стремительно ухудшалось: 1 августа он «благочестиво ушел из мира сего», процарствовав тридцать лет.

Когда Алиенора со своим молодым шестнадцатилетним мужем спешила в столицу Пуатье, чтобы принять там герцогский сан, она и не догадывалась, что в очень скором времени станет королевой Франции. В пути от Бордо до Пуатье кортеж огибал замки вассалов-бунтовщиков, делая остановки в надежных местах. Так, например, первую брачную ночь Людовик и Алиенора провели, если верить хронисту из Тура, в замке Тайбур, которым владел Жоффруа де Ранкон, один из верных вассалов[49].

Мы не знаем, какие чувства могла испытывать тринадцатилетняя жена к своему молодому супругу, которого она никогда раньше не видела. Их исключительно политический союз был полностью устроен родителями обоих супругов. Такие семейные сделки были не редкость — даже странно, что Алиенора все еще не была «обещана другому» в ту эпоху, когда аристократические семейства использовали своих детей, порой еще даже не родившихся, как средство положить конец конфликтам или увеличить свое могущество. Этот способ может шокировать наших современников, живущих в обществе, в котором юноши и девушки обычно сами выбирают свою «вторую половину». Но такой персональный выбор был совершенно неприемлем для начала XII в., по крайней мере, в среде аристократии, единственного сообщества, которое, думается, нам понятно. К тому же, говоря о свободном выборе в наши дни, надо отдавать себе отчет в том, что речь идет о новой, относительно недавней практике, ставшей отличительной чертой современного, чисто западного менталитета. Большая часть населения земного шара, включая общины наших пригородов, и сегодня живет по традиционным законам, согласно которым решение о браке детей, особенно девочек, принимают их родители.

Конечно, уже с давних пор, как и во времена Алиеноры, для скрепления брачных уз Церковь требовала обоюдного согласия будущих супругов. Так, теоретически нельзя было женить сына или выдать замуж дочь наперекор их воле. Однако давление семьи и общества было настолько сильно и повсеместно развито, а власть родителей и авторитет обычая обладали таким принудительным воздействием, что в западных христианских обществах той эпохи (как и в традиционалистских мусульманских семьях сегодня) крайне редко можно было встретить девушку, не внявшую родительским указам и выбравшую супруга по собственной воле. Единственное средство, коим она располагала, дабы уклониться от брака, чрезмерно противоречившему ее желаниям, средство, допускаемое и даже поощряемое Церковью, — заявить о своем желании стать «невестой христовой», дав обет целомудрия в монастыре.

Иначе говоря, в те времена любовь в расчет не брали. Она была лишь случайным, побочным компонентом, который, впрочем, мог проявиться в семье, созданной подобным образом — явление не такое уж исключительное, но чисто случайное. Любовные чувства не так уж были и необходимы: как упоминалось, для одних первая функция брака была социального порядка, для других — морального. Для светской аристократии брак сводился главным образом к социальной, экономической и политической функции: его предназначение — объединить два дома, а не двух человек, в обществе, спаянном прочными узами солидарности кланового типа, в котором за индивидом не признавалось право на собственное существование. Для Церкви, все с большим интересом уточняющей законы в этой области, брак должен был укреплять нравственный порядок, извести полигамию и морализировать плотскую связь, поскольку человеческий род, согласно заповедям Священного Писания, должен просуществовать до скончания веков. Церковь и аристократия были едины в главном вопросе: брак устанавливает моральные, юридические и социальные границы, позволяющие при помощи строгого контроля над женщиной обеспечить «чистоту крови», необходимую для продолжения рода и передачи семейного наследства. Рождение детей — по возможности сыновей, чего так яростно добивались светские аристократические семейства, в надежде обеспечить себе потомство — являлось для Церкви той эпохи единственным нравственным оправданием соития, с которым ей приходилось мириться. Деторождение даже становится смыслом существования брака: по законам Церкви брак считается действительным лишь в том случае, если супруги вступили в плотскую связь. Если же ее не было, брак рассматривали как недействительный.

И все же, раз сохранять целомудрие было невозможно, идеал предписывал даже супругам отказаться от сексуальных контактов или, по крайней мере, всячески сдерживать себя. Иерархия святости — даже для мирян — в точности воспроизводила теоретическую иерархию полового воздержания. На верхней ступени находились девственницы и девственники, облаты, «вверенные Церкви» (и также нередко решение за них принимали родители), которые в детстве дали обет вечного целомудрия и посвятили себя молитвам. Ступенью ниже располагались монахи и монахини, пришедшие в обитель после «жизни в миру», за ними следовали вдовы, не вступившие в брак повторно. Наконец, в основании иерархии находились супружеские пары, благословляемые Церковью, которым предлагалось жить согласно идеалу, на который сильное воздействие оказали монастырские ценности. Чувственное желание считалось предосудительным, проистекающим из темных глубин развращенной человеческой натуры, которая погрязла во грехе со времен грехопадения. Согласно св. Иерониму, чье мнение в этом вопросе разделяли многие церковнослужители, столь пылкие чувства были преступны и не приемлемы для христианского брака. Такая любовь суть прелюбодеяние. Иероним пошел еще дальше: чтобы освободиться от подобной страсти, лучше бы прибегать к услугам блудницы. Ибо, любя свою жену слишком горячо, супруг бесчестит ее, тем самым превращая ее, так сказать, в проститутку[50].

Неизвестно, разделяла ли Алиенора эту точку зрения. Зато ее муж, вероятно, был пропитан подобными идеями — по меньшей мере, к моменту женитьбы. Ведь изначально Людовик не должен был стать королем. Его уделом, как и многих младших сыновей в семьях, было служение Церкви. Трон должен был достаться его старшему брату Филиппу: родившийся в 1116 г. и коронованный в тринадцать лет, в 1129 г., тот очень рано стал соправителем отца. Людовик же воспитывался в монастыре Нотр-Дам, ожидая в будущем получить церковный сан. Но 13 октября 1129 г., когда Филипп мчался верхом по парижскому предместью, под копыта его лошади угодила свинья — скакун рухнул наземь, и юноша ударился головой о камень, а затем был раздавлен тяжестью упавшей лошади. Тем же вечером Филипп ушел из жизни. Его похоронили «как короля», в церкви Сен-Дени. По совету Сугерия, рассказавшего нам об этом происшествии, король Людовик VI забрал из монастыря своего второго сына, а спустя две недели повелел миропомазать и короновать его в Реймсе, где как раз папа Иннокентий II председательствовал на церковном соборе. И всю свою жизнь, за исключением нескольких случаев, к которым мы еще вернемся, молодой король являл собой образец благочестия и глубокого почтения к Церкви[51].

Историки, как правило, утверждают, что Людовик VII тотчас же влюбился в прекрасную Алиенору. Это возможно; во всяком случае, об этом пишут церковные хронисты более позднего времени. Но насколько оправданно их суждение и в чем? Описывая происшествие в Антиохии, восстановившее Алиенору против своего мужа до такой степени, что она пожелала аннулировать их брак, заключенный одиннадцатью годами ранее, Иоанн Солсберийский утверждал, что король был расстроен, поскольку «любил королеву почти чрезмерною любовью»[52]. Вильгельм Ньюбургский (1136–1198), например, видел в этой чрезмерной, по его мнению, привязанности истоки рокового решения Людовика VII — взять с собой в крестовый поход Алиенору. «С самого начала она так покорила своей красотой разум молодого мужчины, что готовясь к этому известнейшему походу король решил взять ее с собой на войну, поскольку горячо любил свою молодую жену»[53]. В глазах этих хронистов любовь короля к своей жене была скорее аномалией, признаком слабости, сравнимой со слабостью Адама, уступившего Еве: эта любовь дала Алиеноре возможность влиять на своего супруга.

Что касается внешности Алиеноры в отрочестве, то об этом нам ничего не известно. В конце века монах из Винчестера Ричард Девизский посвятил ей вычурное похвальное слово, возможно, построенное на смеси парадокса и иронии. Он видел «в королеве Алиеноре несравненную женщину, красивую и целомудренную, могущественную и умеренную, скромную и красноречивую — наделенную качествами, которые крайне редко сочетаются в женщине»[54] — что, собственно, почти ничего нам не дает.

Материальных изображений Алиеноры сохранилось немного, к тому же они относятся к позднему периоду времени и вызывают мало доверия. Прежде всего стоит отметить великолепное надгробие Алиеноры в Фонтевро, насчет которого Жорж Дюби утверждает, что скульптор, создавший этот шедевр уже после смерти Алиеноры, без сомнения, никогда не видел королевы и не был озабочен реальным сходством с оригиналом[55]. Впрочем, полной уверенности в этом нет: вполне возможно, что надгробие заказала сама королева незадолго до своей смерти[56]. В таком случае она могла бы предложить скульптору, при помощи эскизов или рисунков, некоторые черты «вневременного» образа, какие она хотела придать себе, возвеличив и идеализировав свою внешность, но не слишком ее исказив, чтобы сохранить некоторое сходство с собой, сделав ее узнаваемой. Отсутствие реалистичности еще более заметно в витраже кафедрального собора Пуатье, запечатлевшим Алиенору рядом с ее вторым мужем Генрихом II в образе дарителей, а также на трех печатях, увековечивших ее в виде герцогини Аквитании, одетой в облегающее платье, рукава которого ниспадают до земли, как в романах, популярных во второй половине XII в. Не более реалистична «фреска» в соборе св. Радегунды в Шиноне, на которой Алиенора, вероятно, изображена рядом с супругом Генрихом II (правда, ее истолкование до сих пор вызывает споры), или изображение на модульоне в зале капитула св. Радегунды в Пуатье, сходство которого с оригиналом весьма проблематично. Вильгельм Ньюбургский утверждает, что Алиенора была обольстительной, а Ламберт из Ватрело говорит о ней как об «очень красивой» женщине (perpulchra)[57]. Можно ли из этого сделать вывод, что она воплощала женский идеал своего времени? Романы и песни о деяниях XII в. наперебой говорят о канонах женской красоты: у всех благородных дам и пригожих дев красивое тело и ясное лицо, белая кожа, голубые или серо-зеленые глаза и длинные золотистые волосы[58]. У рыжих волос была дурная репутация, а черные и вовсе были на плохом счету: это цвет зла.

Итак, новобрачные и их впечатляющий эскорт торопились в Пуатье, в столицу герцогства и излюбленную резиденцию двора. Там, 8 августа 1137 г., супруги официально стали герцогом и герцогиней Аквитании. В тот же день они узнали о смерти короля Франции. Тогда они немедля отправились в Орлеан, а затем в Париж, чтобы как можно скорее взять в руки власть и утвердить непрерывность династии, как замечает Сугерий в начале своей новой книги, посвященной Людовику VII, которому он будет служить так же преданно, как он служил и давал советы его отцу:

«Вот как славный Людовик, сын славного короля Людовика, узнав от быстрого гонца о кончине своего отца и обезопасив герцогство Аквитанское своими мудрыми решениями, поспешил упредить разбои, ссоры и мятежи, какие обычно сопутствуют смерти королей. Не теряя времени, отправился он в Орлеан, ибо он знал, что несколько безумцев, сославшись на «коммуну», выступают против королевского величества. Силой и не без ущерба для некоторых из них король усмирил непокорных, а затем вернулся в Париж, в свою обычную резиденцию <…>. И там он приготовился к тому, чтобы обеспечить своему королевству славное правление, а Церкви — свое покровительство <…>»[59].

С этого момента Алиенора стала королевой Франции, но она оставалась и герцогиней Аквитании. Однако Людовик как ее муж управлял землями супруги, а также носил титул герцога, о чем свидетельствуют печати и монеты того времени. В этом не было ничего удивительного: напомним, что в тот момент Алиенора, королева и супруга, была всего лишь тринадцатилетней девочкой. Кроме того, супруг увез Алиенору в Париж, к тому времени уже прославленный город — но для нее совсем чужой.

2

Алиенора, королева Франции

Несмотря на то, что теперь королева Алиенора жила в Париже, она все же оставалась аквитанкой — иными словами, чужестранкой, какими были почти все супруги в аристократических семьях того времени[60]. Ведь аристократия стремилась к тому, чтобы ее сыновья, особенно наследники, по мере возможности женились на женщинах равного с ними положения (изогамия). С начала XI века и вплоть до конца XII в. можно даже наблюдать возрастающую тенденцию к гипергамии — учащаются браки сыновей с женщинами, чье социальное положение превосходит статус супруга. Подобная практика способствовала подъему формирующегося социального класса рыцарей (milites) — подчиненных воинов, получавших в награду за службу домены или имущество на правах фьефа, или, что еще чаще, в дар от сеньора супругу из благородного рода, юную наследницу или вдову с богатым наследством, нуждающуюся в «защитнике» в условиях феодально-вассального аристократического и военного общества. Однако чем выше было социальное положение наследника, тем меньше вокруг него встречалось женщин, подходящих для брачной партии, — следовательно, тем дальше надо было отправляться, чтобы найти избранницу (экзогамия). Ведь ближайшие из партий, на которых останавливали свой выбор обе семьи, чаще всего уже составляли в прошлых поколениях брачные союзы, в результате чего их потомков уже связывали узы кровного родства. Эти узы становились тем более теснее, что с конца IX в. Церковь старалась превратить брак, бывший до сего времени частным актом, в духовно-религиозный институт, регулирующий общество. Крайне озабоченная грехом инцеста, она увеличила число законов о степенях родства, при которых запрещалось вступать в брак, и утвердила систему канонических правил, на которую оказало воздействие не только римское, но и германское право, запрещающее любой союз в пределах седьмой степени родства[61]. В случае нарушения запрета брак мог быть аннулирован, а супруги должны были расстаться под угрозой отлучения от Церкви. Если же они продолжали жить вместе без церковного разрешения, то тем самым впадали в грех кровосмешения, нарушив высшее табу. Подобная строгость означала, что большинство аристократических браков XII в. пришлось бы аннулировать, поэтому позднее, на IV Латеранском соборе (1215 г.) Церкви придется сузить рамки запрета до четвертой степени родства.

Таким образом, короли были вынуждены прибегать к экзогамии, что неизбежно приводило их к женитьбе на «чужестранках». Но эта тенденция к экзогамии сталкивалась, с прямо противоположными интересами аристократических семейств, желавших не раздроблять свой линьяж и сохранять власть и богатство внутри ограниченного круга близких людей, что, напротив, подталкивало их к эндогамии. В будущем заключение эндогамных союзов было тем более неизбежно, поскольку круг женщин княжеского или королевского рода все больше сужался, по крайней мере, в Западной Европе. В результате множество браков, заключенных в результате договоренности между аристократическими семействами, если приглядеться к ним повнимательнее, могло оказаться под ударом церковного запрета.

Насколько эта степень родства вызывала обеспокоенность в случае с Алиенорой и Людовиком? Как мы увидим далее, ей не придали значения — либо из-за спешки, с какой был заключен этот брак, либо потому, что никто не думал тогда ссылаться на это препятствие, слишком часто встречавшееся для того, чтобы запретить брак a priori, не имея на то серьезных политических причин.

Относительно брака аквитанки Алиеноры и француза Людовика VII возникают сразу два вопроса. Первый касается различий, существовавших между супругами (и, возможно, ставших причиной конфликтов) в вопросах культуры, менталитета и даже моды. Второй касается роли, которую могла играть Алиенора при французском дворе, ее влияния на короля и его политику, ее воздействия на нравы и облик новой цивилизации, которая зарождалась на севере Луары как раз в это же время.

Чужеземкой Алиенора считалась по множеству причин. Сначала из-за языка, хоть это и не было определяющей причиной: естественно, молодая королева изъяснялась на лангедокском наречии, однако понимала «лангд’ойль», старофранцузский, поскольку на обоих языках говорили при пуатевинском дворе. Утверждали также, что аквитанцы и французы сильно отличались в вопросах культура и нравов. «Фривольная Аквитания — суровый Иль-де-Франс»[62], — с давних пор повторяют историки, которые видят в столкновении двух миров отзвук и даже причину несовместимости характеров, которую они, как им кажется, различили, предвосхищая их развод, в «смеющейся легкомысленной» Алиеноре и ее «суровом серьезном» супруге. Начиная с Рето Беццола, мастерски изложившего эту теорию[63], они ссылаются на настоящее «столкновение культур», клерикальной и эрудированной на севере, мирской и даже светской на юге. Когда дед Алиеноры и его соперники воспевали любовь и куртуазные нравы, общество Севера услаждало свой слух суровыми «песнями о деяниях», прославшими ратные подвиги Карла Великого и его паладинов, презирающих смерть в битвах с неверными. Действительно, куртуазная любовь, роман и лирика проникают в королевство Францию и в англо-нормандские владения после приезда Алиеноры, поэтому крайне соблазнительно возложить на нее основную ответственность за эту эволюцию, происходившую под ее влиянием и покровительством. Сегодня эту гипотеза подверглась серьезной критике, а споры по этому вопросу по-новому освещают личность Алиеноры; их сути мы коснемся в следующих главах[64].

Париж, открывшийся Алиеноре, в ту пору был невзрачным, плохо защищенным городом с узкими грязными улочками. Лишь спустя полвека Филипп Август преобразит столицу, очистив ее и обнеся стенами. Однако с 1137 г. Париж уверенно становится столицей философских и теологических исследований. После Гильома де Шампо умами правил его гениальный ученик, мятежный и неблагодарный Пьер Абеляр. К моменту прибытия Алиеноры в Париж мало кто не знал о той любовной страсти, которая двадцатью годами ранее связала этого тридцатидевятилетнего учителя с его блистательной ученицей, семнадцатилетней Элоизой. Страсть эта была обоюдной, о чем в полной мере свидетельствуют письма (впрочем, их авторство оспаривается) Элоизы и ее поведение, описанное эгоистичным и претенциозным Абеляром в «Истории моих бедствий». Каноник собора Нотр-Дам Фульберт, дядя юной девушки, узнав об их связи, тщетно пытался положить конец этому страстному и скандальному союзу, восславленному в песнях и поэмах, — сегодня они утеряны, и мы знаем о них лишь из сохранившихся писем Абеляра и Элоизы. Слишком поздно: у пары родился ребенок, сын. Чтобы успокоить взбешенного дядю, Пьер Абеляр предложил жениться на Элоизе. Но та отказалась: она хотела любить Пьера, а не стреножить его брачными узами. Ей предпочтительнее, сказала она, быть его любовницей, нежели женой, что многое говорит об отношении к любви и браку в то время. В глазах Элоизы брак унижает философа, закабаляя его, превращая его в раба женщины, супруги. Она хотела видеть его свободным, победителем. Ее принуждали вступить в тайный брак, но она во всеуслышание жаловалась на то, что ее выдают замуж силой. Взбешенный этой связью, ставшей скандальной, Фульберт велел оскопить Абеляра. Тот подал жалобу и получил возмещение согласно закону: двое подручных исполнителей в свою очередь были оскоплены, а у инициатора преступления Фульберта конфисковали имущество. Отныне, не имея больше возможности любить Элоизу ни в качестве любовницы, ни в качестве супруги, Абеляр ушел в монахи и самовольно отдал Элоизу в монастырь в Аржантее. В своем уединении он пишет смелые философские сочинения, в частности «Речь о Троице», утверждающую права разума над властью патристики. Сочинения эти были осуждены на Суассонском соборе в 1121 г. по инициативе Бернарда Клервоского. Начались скитания Абеляра по монастырям: Суассон, затем Сен-Дени, Ножан-сюр-Сен (обитель Параклет, которую позднее он доверит Элоизе) и монастырь св. Гильдаса в Рюи, который он тщетно пытается реформировать, управляя непокорной и необразованной монашеской братией. Наконец, в 1136 г., этот магистр диалектики и логики, один из величайших философов, которых когда-либо являла Франция, возвратился в Париж и снова взялся за преподавание. Он завершил одно из самых блистательных сочинений, «Да и нет», ставшее манифестом новой школы мысли, критическая направленность которого крайне возмутила традиционалиста Бернарда Клервоского, яростно преследовавшего философа. В конце концов Бернард добился окончательного осуждения Абеляра, выступив против него с беспощадной обвинительной речью на Сансском соборе в 1140 г. У больного Абеляра уже не было сил защищаться. Два года спустя он умер.

В образованных кругах Парижа все по-прежнему обсуждали как его идеи, так и его злоключения. Следовательно, Алиенора не могла не знать его истории, известной абсолютно всем — свидетельство того, что песни, воспевающие мирскую любовь и утехи, не были уделом одной Окситании. Споры на эти темы не обходили стороной княжеские дворы Северной Франции еще до приезда Алиеноры. Голиарды, эти бродячие клирики, беспутные крикливые студенты, рассуждали о любви в своей яркой вольной манере, сочиняя популярные и непристойные песенки. Поэтому говорить о том, что именно Алиенора познакомила земли к северу от Луары с темой «куртуазной» любви, по меньшей мере рискованно. Любовные отношения, зачастую не освященные узами брака (даже в среде клириков, которым церковный закон категорически запрещал вступать в брак и сожительствовать), занимали умы как на севере, так и на юге Луары, пусть даже подход к ним, как мы увидим далее, у этих двух групп отличался[65].

Повлияла ли Алиенора на моду и нравы королевского двора? Для Парижа она, конечно, была чужестранкой — но она не была одна: вместе с ней приехали ее сестра Петронилла и свита, правда, неизвестно, насколько многочисленная. Они привезли с собой южные речь и моду на одежду, которые с давних времен считались «вызывающими» и даже «экстравагантными»: по крайней мере именно такая молва шла о манере аквитанцев одеваться. Поэтому не стоит исключать влияния Алиеноры на французский двор в этой области.

Каким же могло быть ее влияние в сфере политики?

Хронисты молчаливы не только по поводу ее роли, но даже ее присутствии подле короля. Так, Ордерик Виталий пишет о том, что 25 декабря 1137 г. король собрал в Бурже большой двор, включавший в себя представителей высшей и средней знати Франции, Аквитании и окрестных регионов[66]. К сожалению, он не упоминает о более чем вероятном присутствии рядом с королем его юной супруги.

Тогда, быть может, Алиенора оказывала непосредственное политическое влияние на свои собственные земли в Пуату-Аквитании? Это маловероятно — по крайней мере, в начале ее правления. Как нам известно, сразу же после свадьбы Людовик назначил своих людей и правил землями своей жены через их посредничество, как было принято в таких случаях. Роль Алиеноры в управлении наследными землями становится по сути номинальной. Ее политическое влияние — если таковое имело место — скорее было косвенным. Определить его возможные масштабы позволяет лишь краткий анализ основных событий в королевстве.

Одним из первых политических шагов Людовика VII в 1137 г. стал разрыв с матерью Аделаидой Савойской и Раулем, графом Вермандуа, его кузеном. Конфликт разгорелся из-за одного частного и семейного дела. Вот как описывает его Сугерий — с некоторой долей иронии и женоненавистничества.

«Несмотря на то, что в силу щедрости своей благородной души он <король> жил, не взирая на женитьбу, в одних дворцовых покоях со своей матерью, несмотря на то, что в течение некоторого времени <они> делили расходы и обязанности, связанные с королевскими щедротами, его мать со свойственным женщинам легкомыслием неустанно разжигала в себе озлобление. Более того, она осыпала сына упреками, которых он не выносил, умоляла его и настойчиво просила нас, всех придворных, просить за нее, дабы могла она вернуть свою вдовью часть и жить спокойно и счастливо в стороне от суеты королевства. Граф Рауль изъявлял то же желание, надеясь вернуться к своим собственным делам. Некоторые сведущие люди были убеждены, что оными руководила скупость, ибо оба они потеряли всякую надежду сдержать щедрость <короля> и не смогли смириться с необходимостью правления, при котором пустеет собственная казна. Я упрекнул этих, если можно так сказать, великих отчаявшихся, ответив им, что Франция никогда не отказывалась от своих владений добровольно, и тогда они малодушно покинули двор»[67].

Не относились ли слова Сугерия и к королеве Алиеноре? Ничто не разрешает этого утверждать, но такое возможно, поскольку темперамент короля не позволял ему излишнее расточительство. Однако упрек этот можно адресовать и самому Сугерию, чье пристрастие к роскоши было общепризнанно. Заметим, что он вмешался в конфликт не столько ради того, чтобы признать правоту королевы-матери и Рауля де Вермандуа, сколько для того, чтобы отстранить их. Мотив, на который он ссылается — не что иное как предлог, маскирующий конфликт влияний. При поддержке сенешала Рауля де Вермандуа королева, очевидно, попыталась навязать молодому королю, своему сыну, собственную политическую линию в королевском совете, но ей это не удалось. Из-за влияния Алиеноры или, скорее, Сугерия? Исход дела, по всей видимости, позволяет принять вторую версию, не исключающую, однако, первой. Во всяком случае, результат был на руку Сугерию, который мог праздновать победу: отныне его влияние на короля упрочилось. Именно он, а не юная Алиенора, в данный момент руководил королевской политикой.

Это видно на примере серьезных конфликтов, потрясших Аквитанию через несколько месяцев. Там назревал мятеж. Горожане Пуатье, создав коммуну, готовились вступить в союз с другими городами Пуату, в то время как пуатевинские и вандейские вассалы затевали восстание. Людовик тщетно попытался получить от Тибо Шампанского финансовую и военную помощь, которую тот должен был ему оказывать на правах вассала. Сугерию также не удалось добиться большего. В 1138 г. король лично встал во главе войска, которое состояло почти из двухсот рыцарей, не считая арбалетчиков, лучников, инженеров и осадных орудий. Мятеж знати был подавлен. Чтобы заставить Пуатье сдаться, хватило одного присутствия короля. Тем не менее, Людовик VII сурово наказал бунтовщиков: коммуна была распущена, рассеяна и лишь по настоятельному совету Сугерия король неохотно отказался от своего замысла взять в заложники и сослать детей богатых горожан, ответственных за создание коммуны. Итак, в Аквитании, принадлежавшей его супруге, Людовик вел себя как настоящий хозяин. Ни один текст не дает оснований думать, что Алиенора играла в произошедшем какую-либо роль. Правда, ни один текст и не запрещает так считать.

О влиянии Алиеноры — по крайней мере, опосредованном — более уместно говорить тогда, когда речь зашла о претензиях Людовика на графство Тулузское. Действительно, весной 1141 г. король устроил военный поход, в надежде отстоять права, которые его супруга получила на это графство от своей бабки Филиппы. Однако его затею ждал провал, в силу неизвестных нам причин: оказавшись в июне 1141 г. под стенами города, его войско столкнулось с множеством трудностей, о которых тексты дают лишь смутное представление. Не имея возможности взять город, Людовик удовольствовался тем, что принял оммаж от графа Альфонса-Иордана.

Исследователи также связывали влияние Алиеноры с теми политическими переменами, которые произошли после подавления восстания в Пуатье. Кажется, что с этого момента Сугерий был отстранен от дел — во всяком случае, его умиротворяющее влияние слабело. В королевском окружении вновь появилась воинственная партия во главе с Раулем де Вермандуа, вернувшим себе пост сенешала, и королевой Аделаидой, только что вышедшей замуж за Матье де Монморанси, которого в скором времени назначат коннетаблем. К тому же на сцене появился новый персонаж — беррийский клирик Кадюрк, ставший канцлером вместо одного из приближенных Сугерия. Людовик VII также задумал сделать Кадюрка епископом Буржским, примасом Аквитании. Но буржский капитул не согласился с мнением короля и выбрал на епископский пост Пьера де Ла Шатра, чья кандидатура была утверждена папой Римским. В ответ король тут же запретил де Ла Шатру появляться в Бурже. Тот, укрывшись при шампанском дворе, воззвал к помощи папы Иннокентия II. Понтифик направил Людовику послание, обращаясь с королем, словно с недоучившимся ребенком; он просил его не вмешиваться в серьезные дела, которые его не касаются. Эта снисходительность больно уязвила самолюбие благочестивого государя, который осмелился воспротивиться апостольской власти. Он даже поклялся на мощах святых, что никогда не позволит Пьеру де Ла Шатру вступить в Бурж, и это решение в скором времени стоило ему отлучения от церкви. Но, несмотря на всю свою набожность, Людовик не уступил. Он отклонил претензию папы единолично назначать епископов Французского королевства, попутно изложив свое видение королевской власти, обладавшей сакральным и практически священническим характером.

Влияние Алиеноры — до сего времени возможное, но гипотетическое — находит себе подтверждение во время буржского дела, а начиная с 1141 г. принимает новый оборот в связи с любовными отношениями между кузеном короля, Раулем де Вермандуа — тогда пятидесятилетним мужчиной — и сестрой королевы, юной Петрониллой, которой не исполнилось и пятнадцати. Влюбленные захотели пожениться. Какой политический интерес мог представлять этот союз для королевской четы? Насчет этого существует лишь один, да и то не слишком убедительный постулат: поскольку Петронилла являлась второй наследницей Аквитании, ее брак с кузеном короля позволил бы сохранить это наследство в кругу королевской семьи в случае кончины Алиеноры. Впрочем, вряд ли юная королева ратовала за брак своей сестры лишь в силу политического обстоятельства, предусматривавшего ее собственную смерть. Однако Алиенора поддержала сестру, может быть в силу семейной солидарности, и с этого момента король всецело принял сторону Рауля и Петрониллы, не остановившись перед тем, чтобы бросить вызов Церкви и папству и даже рискуя вступить в военный конфликт.

Дело в том, что Рауль не был свободен. Он был женат на Элеоноре, племяннице Тибо, графа Блуа и Шампани, у которого нашел убежище Пьер де Ла Шатр. При помощи короля (по наущению Алиеноры?) Раулю удалось найти нескольких прелатов, готовых аннулировать его брак… в силу кровного родства. В 1142 г. он женился на Петронилле. Тогда граф Шампанский заступился за племянницу и воззвал к помощи папы Римского. Церковный собор, собранный в Ланьи, признал предшествующий брак Рауля с Элеонорой действительным, что разом осуждало и аннулировало его брак с Петрониллой. Оба они были отлучены от церкви.

С этого момента в глазах королевского окружения Тибо Шампанский становится врагом, которого нужно было победить. Организовав военный поход, Людовик VII напал на город Витри, его войско разгромило городское ополчение и подожгло дома. Огонь охватил церковь, в которой надеялись найти укрытие более тысячи пятисот жителей; все они погибли в пламени. Людовик VII, потрясенный этой трагедией до слез, решил, «как говорили»[68], отправиться в паломничество в Иерусалим, что, впрочем, не помешало ему продолжить карательную операцию и опустошить всю область. Бернард Клервоский, в надежде положить конец этому конфликту, тщетно попытался, прибегнув к двусмысленному языку дипломатии, добиться от папы решения о снятии отлучения с Рауля и Петрониллы, не признавая, однако, их брака. Конфликт еще более осложнился. Ввиду неизбежного повторения военных действий Бернард отправил Людовику VII суровое послание, обвиняющее «злокозненных советников» из королевского окружения, которые, перейдя на сторону дьявола, заставляют короля вновь атаковать графа Тибо. Он напомнил королю о неотвратимом небесном правосудии. Возможно, он имел в виду и Алиенору с партией, которая поддерживала ее сестру:

«Те, кто подталкивает вас к тому, чтобы вновь напасть на безвинного, не думают о вашей чести; они преследуют лишь собственную выгоду, подсказанную им волей дьявола. То враги вашей короны, опаснейшие смутьяны вашего королевства <…>. Увы, некогда я отстаивал ваше дело перед апостольским престолом, что мучило мою совесть и навлекло на меня гнев государя-понтифика. Ныне же, видя ваши постоянные крайности, я начинаю раскаиваться в той неразумной слабости, которая заставила меня проявить участие к вашей молодости. Отныне я не уклонюсь от истины. Я не умолчу о том, что вы вступили в союз с отлученными от Церкви, о том, что вы окружаете себя ворами и разбойниками <…>. Я повторяю, если вы будете упорствовать в своем поведении, отмщение не замедлит себя ждать»[69].

Людовик VII, однако, проявил упрямство. В своем ответе Бернарду он обвинил графа Тибо в том, что тот старается объединить против него знать королевства при помощи политических союзов, подразумевая брак его сына Генриха с Лореттой, дочерью Тьерри Эльзасского, графа Фландрского, а также брак одной из его дочерей с Ивом де Нелем, графом Суассонским. Эти «дипломатические» брачные союзы беспокоили короля, который делал все, чтобы воспрепятствовать им: он даже сослался на каноническое право, чтобы объявить их незаконными на основании все того же кровного родства. В письме, адресованном Стефану де Пренесту, французскому епископу из римской курии, Бернард Клервоский выразил свое возмущение такими действиями. В нем он опроверг аргументы Людовика и удивлялся тому, что именно королю вздумалось выдвигать их: ведь его попытки поучать кого-либо в этом вопросе были неуместны, ибо и сам он является нарушителем запрета:

«Как осмеливается он, спрашиваю я вас, препятствовать союзу других, ссылаясь на их кровное родство, когда сам живет, как всем известно, с женщиной, которая приходится ему родней в третьем колене? Что до меня, я не знаю, есть ли еще какое-либо родство между сыном графа Тибо и дочерью графа Фландрского, как и не знаю, в каком родстве состоят его дочь и сын графа Суассонского; определенно я могу сказать лишь одно: я никогда не давал согласия на незаконные браки. Однако я могу сказать вам — и желаю, чтобы папа знал об этом, — что если на пути к этим бракам нет никакого канонического препятствия, то значило бы обезоружить Церковь и значительно ослабить ее власть, противясь заключению этих браков»[70].

Послание Бернарда заслуживает внимания по многим причинам. Прежде всего, оно доказывает, что церковнослужители — если не все остальные, как утверждает Бернар — знали о кровном родстве короля с Алиенорой. Никто, даже сам клервоский аббат, не ссылался на него несколькими годами ранее, чтобы помешать заключению этого брака. Таким образом, аргумент кровного родства являлся довольно действенным оружием в руках Церкви, но она не использовала это оружие систематически и прибегала к нему лишь в благоприятные, своевременные моменты. Из послания видно также, что король, указывая на препятствия канонического характера, и сам не прочь использовать это средство. Следовательно, он неплохо был осведомлен о семейных связях аристократии, которые на тот момент были известны лишь клирикам: вероятно, в этом вопросе король получал у них сведения. Было бы странно, если бы Алиенора о них не знала.

Смерть Иннокентия II дала надежду на мирное завершение спора. Преемником покойного стал более уступчивый Целестин II, ученик святого Бернарда. Вскоре последовала примирительная встреча по случаю освящения нового клироса аббатства Сен-Дени, архитектурная переделка которого велась по инициативе его аббата Сугерия. Сам он с гордостью описывает пышность и блеск литургического богослужения 11 июня 1144 г., в котором участвовал Бернард Клервоский, многочисленные архиепископы и епископы, присутствовал король Людовик VII, его мать Аделаида, супруга Алиенора, главные сеньоры и прочая знать королевства. На сей раз оппозицией, которую нужно сломить, — и Бернард это прекрасно осознавал — был «клан Алиеноры», который отказывался от любого соглашения, если с Рауля и Петрониллы не будет снято отлучение, и брак их не будет признан действительным. Тогда Бернард решил переубедить Алиенору во время их удивительной личной встречи, завершившейся своего рода сделкой, о которой рассказывает Жоффруа Оксеррский в первом «Житии святого Бернарда». Алиеноре было всего лишь двадцать лет, но уже семь из них она провела в браке, который по-прежнему оставался бесплодным; после выкидыша у королевы не осталось ни малейшей надежды на материнство. По словам автора «Жития», она якобы поведала о своем горе святому аббату, который, связав бесплодие королевы с ее вызывающим поведением по отношению к Церкви, тут же воспользовался моментом, осмелившись пообещать ей ребенка в том случае, если она откажется от своего дурного влияния на короля:

«Королева Франции, жена Людовика Молодого, прожив вместе с ним многие годы, не имела детей. Святой человек убеждал короля восстановить мир, а королева изо всех сил добивалась обратного. В время их беседы, когда он уговаривал ее прекратить поступать таким образом и давать королю лучшие советы, королева пожаловалась на свое бесплодие и смиренно просила его молить Бога о том, чтобы тот даровал ей ребенка. Тогда святой человек сказал ей: «Если вы сделаете то, чего я от вас требую, я, в свою очередь, буду молить Создателя и получу от него то, о чем вы просите». Королева дала свое согласие, и мир не замедлил воцариться. После того как мир был восстановлен, король — которому королева поведала об этом разговоре — смиренно попросил божьего человека сдержать свое слово. И слово это было сдержано в столь скором времени, что год спустя королева произвела на свет дитя»[71].

Король действительно примирился с графом Шампанским. Тот, в свою очередь, отказался от двух браков, не дававших королю покоя. По настоянию Бернарда Людовик VII согласился также признать Пьера де Ла Шатра архиепископом Буржа, несмотря на свою торжественную клятву. Так король избег гнева Церкви, однако королевская чета должна была отказаться от мысли добиться снятия отлучения с Рауля и Петрониллы, которые так и не разошлись: они продолжали жить вместе, невзирая на обвинения в прелюбодеянии и двоеженстве, вплоть до смерти в 1148 г. первой супруги Рауля. Алиенора, однако, была вознаграждена за свою доверие к Бернарду, так как через год она родила девочку, которую назвали Марией — возможно, в честь Девы Марии, восхваляемой клервоским аббатом в его многочисленных сочинениях. Партия «голубей», то есть партия Сугерия, вновь одержала верх (правда, ненадолго) над партией «ястребов» — партией Кадюрка, лишенного буржского архиепископства, но сохранившего пост канцлера, Рауля де Вермандуа, Петрониллы и Алиеноры, которая, возможно, разрывалась между надеждой стать матерью и досадой оттого, что ей пришлось уступить в споре Бернарду Клервоскому. Трудно было противостоять нравственному давлению святого монаха!

Людовик VII также чувствовал себя неловко: благочестивый и набожный король упрекал себя за прошлое поведение. Чтобы успокоить совесть, он дал обет отправиться паломником в Иерусалим. Каковы были мотивы такого решения? Один хронист говорит, что король сожалел о жертвах пожара в Витри; другой утверждает, что Людовик тем самым хотел исполнить обет паломничества, данный его братом Филиппом незадолго до смерти. Некоторые историки считают, что целью паломничества было возблагодарить небеса за то, что они даровали Алиеноре ребенка. Но главная причина, как показал А. Грабой[72], крылась скорее в том, что король, уступив Бернарду и папе римскому в вопросе епископства Буржского, тем самым стал клятвопреступником. Признав буржским архиепископом Пьера де Ла Шатра, Людовик нарушил свою клятву, и его переписка с Бернаром доказывает, насколько довлел на ним этот формальный грех. Нарушение публичной клятвы было серьезным прегрешением.

Но вскоре обет совершить паломничество превратился в обет отправиться в крестовый поход, поскольку 24 октября 1144 г. Эдесса подпала под власть Зенги, эмира Мосула и правителя Алеппо. Эта новость достигла Запада. 25 декабря 1145 г. Людовик VII, собрав двор в Бурже (присутствовала ли на нем Алиенора?), заявил о своем намерении принять крест и отправиться в Палестину во главе войска. Несмотря на сдержанное отношение Сугерия и епископов, присутствовавших в Бурже, несмотря на то, что идея эта не вызвала особого энтузиазма у Бернарда Клервоского, король взял инициативу на себя, вслед за чем, по его просьбе, ее поддержали Бернард и папа Римский. Инициатива по тем временам смелая, и даже очень рискованная: никогда до сего времени король в крестовых походах не участвовал. Пламенная проповедь монаха, произнесенная, как известно, в Везеле, убедила принять крест множество прелатов, графов и сеньоров более скромного ранга — 31 марта 1146 г., по примеру Людовика и Алиеноры. Анонимный продолжатель Сугерия так описывает инициативу короля и успех проповеди Бернара:

«Новость об этом несчастье достигла ушей наиблагочестивейшего короля Людовика. Вот почему в том же году, на праздник Пасхи, он велел созвать в Везеле большое собрание, объединившее архиепископов, епископов, аббатов, а также многих правителей и баронов его королевства. На нем присутствовал и Бернард, аббат Клерво. Бернард и прелаты, принявшие участие в собрании, произносили проповеди о земле, в которой господь наш Иисус Христос родился и перенес страдания на кресте, дабы искупить грехи рода человеческого. Воспламененный их речами и проповедями, вдохновленный божьей благодатью, король Людовик принял крест, за ним последовала его супруга Алиенора. Увидев это, знать, собравшаяся там, тоже приняла крест <далее следует перечень их имен>»[73].

Этот текст, созданный, правда, спустя тридцать лет после событий, кажется, указывает на присутствие в Везеле Алиеноры[74]. Однако одного упоминания о ее присутствии все же недостаточно для того, чтобы поощрить причудливые фантазии некоторых авторов, утверждающих, что Алиенора приняла крест как воин, как амазонка. Этот вымысел основан на свидетельстве Никиты Хониата (умер в 1216 г.), описавшего поход крестоносцев в Грецию в таких выражениях:

«В их войсках были и женщины, ездящие верхом, подобно воинам, носившие мужское платье, вооруженные, как мужчины, копьями и облаченные в доспехи: у них был воинственный вид, они казались еще более мужественными, чем амазонки. Среди них обреталась вторая Пенфесилия <мифическая королева амазонок>: женщина, которую называли «златоногой» <chrysopus> из-за золотых узоров, украшавших кайму ее одежд»[75].

Автор сочинения, очевидно, находился под влиянием мифической истории амазонок, но не стоит отказываться от его свидетельства слишком быстро — хотя бы в силу его интенциональности. Действительно, греческий историк, современник Алиеноры, не может скрыть удивления, говоря о манере верховой езды, принятой у некоторых из множества женщин, сопровождавших крестоносцев: в определенных обстоятельствах они ездят верхом, как мужчины (причем в доспехах, подчеркивает он). Королева, на которую он намекает, — скорее всего, Алиенора, чье участие в походе, как видно, не прошло незамеченным. Более из этого единственного свидетельства ничего не извлечь.

История амазонок в те времена хорошо известна на Западе. В своем «Романе о Трое» (написанном, без сомнения, для того, чтобы угодить королеве, как мы увидим далее)[76] Бенедикт де Сен-Мор повествует о ратных подвигах королевы амазонок Пенфесилии. В 1189 г. Гюон д’Уази, один из старейших труверов Северной Франции, описывает в своем «Состязании дам» вымышленный турнир, на котором сражаются высокородные дамы в одеяниях амазонок; среди них фигурируют королева Франции и графиня Шампанская[77]. В ту эпоху, как известно, нередко именно на турнирах призывали отправиться в крестовый поход и там же будущие крестоносцы принимали крест. Нельзя не увидеть в этих различных историях истоки легенды об Алиеноре и ее амазонках.

Сведения, почерпнутые из этих источников, подстегнули воображение многих историков, которые слишком поспешно связали их с суждениями хронистов, считавших, что причиной провала Второго крестового похода послужило присутствие в рядах христианского воинства слишком большого числа женщин. Так, они заявляли о существовании настоящих «женских эскадронов», сформированных уже в Везеле. Вот как в XVII в. описал успех проповеди, произнесенной святым Бернардом, Исаак де Ларрей:

«Даже женщины, не желая быть исключенными из этого священного воинства, сформировали эскадроны, повторив тем самым историю, или легенду, о древних амазонках: по их примеру захотела отправиться в путь и королева Алиенора»[78].

В XVIII в. Ф. А. Жервез, составляя «Историю Сугерия», вновь обращается к этой теме, превращая ее в настоящую мизансцену: приняв крест, королева исчезает и вновь появляется в окружении эскадрона женщин, вооруженных на манер амазонок. Оседлав белого коня, она берет в руки белую хоругвь и, возглавив эскадрон, спускается по склону холма Везеле, подстегивая тем самым рвение рыцарей[79]. В XIX в. Агнесса Стрикленд идет еще дальше, утверждая, что Алиенора, считавшая себя ответственной за бойню в Витри, уже тогда была охвачена безумной идеей стать женщиной-крестоносцем. Опираясь на «современных историков», которых не может, правда, перечислить, она описывает сцену в Везеле таким образом:

«Когда королева Алиенора, будучи в Везеле, приняла крест от святого Бернарда, она незамедлительно облачилась в платье амазонки, а ее дамы, охваченные тем же неистовым порывом, оседлали лошадей и образовали конный отряд, который сопровождал королеву, когда та появлялась на людях; сами они считали себя «стражей королевы Алиеноры». Они упражнялись, как амазонки, и совершали сотни безумств, дабы усилить свое рвение, подобно настоящим крестоносцам»[80].

Некоторые авторы придерживаются этой романизированной версии даже в XX в.[81].

Присутствие женщин в армии крестоносцев не было новшеством: Первый крестовый поход уже насчитывал в своих рядах определенное их количество, причем не только в рядах привычного кортежа «шальных женщин» — проституток, сопровождавших все на свете армии. С крестоносцами шли их законные жены, их прислужницы и даже монашенки. Но в данном случае впервые в истории в крестовый поход отправился сам король, причем в сопровождении супруги. Другие женщины последовали ее примеру — графини Блуаская, Фландрская и Бургундская отправились в поход в сопровождении своих служанок. Именно в этом, по мнению хронистов, кроется причина его краха: причиной скандала для них оказывается одно лишь присутствие женщин[82]. Чтобы пояснить это, Вильгельм Ньюбургский высказывается без обиняков, играя словами:

«В нашем войске происходили столь великие злоупотребления, противоречащие как христианской дисциплине, так и дисциплине военного лагеря, что нет ничего удивительного в том, что милость божья покинула наше опороченное нечестивое воинство. Действительно, слово «castra» [ «лагерь»] происходит от «castratio luxuriae» [ «кастрация, отказ от развратных действий»]. Но наш лагерь [ «castra»] потерял целомудрие [ «casta»], ибо чувственные желания и гибельное распутство обильно в нем процветали»[83].

Нравственная трактовка событий была привычна для церковных хронистов, всегда готовых сослаться на суд божий. Ее можно найти и в описании Первого похода 1096 г. (в частности, в отношении «народного ополчения» Петра Пустынника), и в объяснении гибели вспомогательной армии в 1101 г. Бернард Клервоский, обвиненный после Второго крестового похода в том, что он ратовал за столь неудачное предприятие, без колебаний прибег к тому же объяснению: желая оправдаться, он черпал свои примеры из библейской истории, упоминая о предосудительном поведении евреев в ходе странствия к земле обетованной[84]. Вильгельм Ньюбургский высказывается еще более определенно. Он возлагает всю вину на Людовика VII, который в силу своей чрезмерной любви к Алиеноре совершил неосторожный поступок, взяв ее с собой в эту экспедицию и заставив тем самым множество женщин последовать ее примеру:

«С самого начала она столь властно покорила сердце молодого человека своим обаянием и красотой, что в момент подготовки этого всем известного похода король решил, что он не должен оставлять ее дома. И решил он взять ее с собой на войну, поскольку любил он свою юную супругу ревнивой любовью. Многие знатные люди последовали его примеру и тоже взяли с собой своих жен. А поскольку те не могли отправиться без своих прислужниц, в христианском лагере, который должен был оставаться целомудренным, оказалось множество женщин. И это стало причиной греха для нашей армии, как было сказано выше»[85].

Повлияла ли на короля в этом случае Алиенора? Не она ли побудила Людовика отправиться в Иерусалим — а если она, то что послужило тому причиной?

Князем Антиохии в те времена был дядя Алиеноры Раймунд, чье положение перед перспективой натиска Зенги оказалось затруднительным, особенно после падения Эдессы, которое стало, быть может, своего рода прелюдией к мусульманскому отвоеванию, чьим лидером и провозгласил себя Зенги во имя джихада. Таким образом, поддержка армии крестоносцев была бы для Раймунда нелишней — возможно, именно так рассуждала Алиенора. Возможно и то, что она была бы только рада случаю повидаться с дядей и познакомиться с его двором, известным даже на Западе. Многие историки говорят (правда, не имея на то веских доказательств) о скуке, которую испытывала Алиенора при дворе Франции, и предполагают, что в крестовом походе она увидела счастливый шанс попасть в волшебные земли Востока и избавиться от своей тоски — или чтобы избавить короля от чрезмерного, по ее мнению, влияния аббата Сен-Дени. Бытовавшая ранее гипотеза об обольстительнице Алиеноре, пожелавшей испробовать действие своих чар на жителях Востока, слишком тенденциозна и неправдоподобна, а потому не стоит на ней останавливаться. Следуя за Лабандом, можно также выдвинуть предположение о том, что супруги были слишком увлечены друг другом, чтобы расстаться на долгое время[86]. Все это приемлемо, однако ни одно из этих умозрительных построений не подкреплено ни одним документальным свидетельством того времени. Ничто не позволяет нам утверждать, что Алиенора побуждала супруга отправиться в Иерусалим или поддерживала его намерения. Судя по документам, инициатива крестового похода принадлежала одному лишь Людовику. Возможно, что Алиенора и не желала этого отъезда и попросту последовала за мужем, поскольку тот попросил или даже потребовал от нее отправиться с ним, охваченный к ней пылкой любовью… или ревностью, как утверждает Вильгельм Ньюбургский.

Присутствие Алиеноры подле короля служило также целям политического характера: оно было призвано привлечь в ряды крестового похода многих баронов (таких, как Ги де Туар, Гуго де Лузиньян и Жоффруа де Ранкон), а также заставить церкви и горожан Аквитании принять участие в военных расходах. Чтобы собрать людей и средства, а также упрочить свою власть перед отправкой в крестовый поход на Восток, во второй половине 1146 г., Людовик и Алиенора совершили совместную поездку в Аквитанию, а затем в Овернь и Веле. В обмен на субсидии и молитвы монахов они подтвердили или даровали им некоторые монастырские привилегии, в то время как в германских землях трудился Бернард Клервоский, усмиряя обычные антисемитские волнения, которые испокон веков вспыхивали перед началом крестовых походов. Чтобы добиться успеха, Бернарду пришлось сначала заставить замолчать одного из своих монахов, цистерцианца Рудольфа, который то настаивал на насильственном крещении евреев, то призывал истребить их. Затем Бернарду удалось уговорить императора Конрада принять крест и отправиться в поход с многочисленным войском, состоящим из немцев и фламандцев. Во Франции антисемитизм был выражен в менее резкой форме: он свелся к взиманию с еврейских общин налога, призванного субсидировать экспедицию, — способ, подсказанный Петром Достопочтенным.

16 февраля 1146 г. король собрал в Этампе ассамблею баронов королевства, на которой обсуждался вопрос, каким путем им предстояло двигаться на Восток. После бурных споров Людовик, следуя пожеланиям императора Конрада, остановил свой выбор на испробованном первыми крестоносцами наземном пути, лежащем через Византийскую империю и Анатолию. Он отказался следовать морским маршрутом, предложенным ему сицилийским королем Рожером II, врагом императора Мануила Комнина. Затем, в Троицын день, 8 июня, король вместе с матерью и Алиенорой отправился в монастырь Сен-Дени, где встретился с папой Евгением III и Сугерием, которому Людовик на Пасху вверил управление королевством Францией на время своего отсутствия. Помогать Сугерию в этом деле должен был сенешаль Рауль де Вермандуа, супруг Петрониллы, а также архиепископ Реймский. Людовик посетил лепрозорий св. Лазаря, после чего присоединился к матери и Алиеноре, ожидавшим его в аббатстве, — там, в атмосфере народного благочестия, он поклонился мощам святого и принял орифламму, о чем рассказывает Эд Дейский, монах Сен-Дени, который последовал за королем в Святую землю в качестве его секретаря и капеллана:

«В это время его мать, супруга и бесчисленные толпы людей сопровождали короля к Сен-Дени. Войдя в обитель, он увидел папу, аббата и монахов церкви. Смиренно распростершись, он поклонился святому покровителю, после чего папа и аббат открыли позолоченную дверцу и осторожно вынесли серебряный сундук, дабы король, узрев и поцеловав мощи того, кого он боготворил, укрепился духом. Затем, взяв с алтаря знамя, приняв от папы котомку <паломника> и благословение, он удалился в дортуар монахов, чтобы избежать толпы. Он не мог более выносить народной давки, тогда как мать и жена его чуть было не испустили последний вздох в духоте плачущей толпы»[87].

Итак, оставив мать и жену в удушающей людской давке, король обрел мир и покой среди монахов, перед тем как отправиться в долгое путешествие с Алиенорой, о которой Эд Дейский почти не будет дальше упоминать. Не этот ли образ действий супруга, словно охваченного сожалением и тоской по утраченной монастырской жизни, к которой его когда-то готовили, послужил поводом для Алиеноры сказать однажды, что она вышла замуж скорее за монаха, нежели за короля?[88]

Спустя три дня королевская чета во главе войска крестоносцев, следуя через Мец и Вормс, двинулась к Константинополю — медленно, так как приходилось ждать лошадей, тянущих многочисленные повозки. Многие крестоносцы сетовали на столь неторопливое продвижение. В Регенсбурге они приняли императорское посольство, которое напомнило о требованиях, выдвинутых византийским императором. Первое знакомство с нравами и обычаями греков нельзя было назвать приятным: короля и его приближенных раздражали их утонченные, подобострастно-вычурные манеры, витиеватые напыщенные речи, пропитанные пафосом. Французы были удивлены их чрезмерной угодливостью, скрывающей, по их мнению, коварный нрав. Это общее мнение выразил Жоффруа де Ларош-Ванно, епископ Лангрский, ратовавший за морской путь. Будучи не в силах больше выслушивать пространные речи греков, которые нужно было переводить на латынь для короля и его свиты, епископ сказал им:

«Братья мои, соблаговолите не повторять столь часто слова «славный», «великий», «мудрый» и «набожный», которые вы обращаете к королю: он себя прекрасно знает, и мы его хорошо знаем. Говорите короче и проще, что вам нужно». Однако, несмотря на это, даже миряне не раз вспоминали древнюю пословицу: «Timeo Danaos et dona ferentes» <Бойся данайцев, дары приносящих>»[89].

Константинополь в то время был известнейшим в христианском мире городом: в глазах Запада этот богатый, пышный, блистательный град являлся олицетворением неги и роскоши. В «Паломничестве Карла Великого» — песне о деяниях, сложенной в эту эпоху, возможно даже, в связи с крестовым походом Людовика VII, — отражены представления не только об изобилии, окружающем греков, но и об их чувстве превосходства над «этими франками», которые с давних лет (со времен Первого крестового похода, о котором греки сохранили крайне недобрые воспоминания) почитались ими достойными презрения варварами, грубыми, непостоянными и заносчивыми мужланами, любящими распри. В ответ на это у жителей Запада, осознающих свою экономическую и культурную неполноценность, развивается своего рода комплекс, какой испытывают слаборазвитые страны в отношении стран процветающих. Они с лихвой его компенсировали, в свою очередь составив нелицеприятное суждение об этих слишком богатых и «слишком культурных» греках, — суждение, лишь подчеркивавшее воинские ценности «этих франков» и их «благочестие». Эд Дейский выражает общее мнение, говоря о греках как о людях, изнеженных своим богатством, о существах самодовольных, трусливых, коварных и всегда готовых к предательству. Вдобавок ко всему это еретики: они исполняют литургические обряды по-другому, а ежели они хотят вступить в брак с католиком, то осмеливаются вновь крестить его согласно своему обряду, прежде чем благословить его на брак. Возмущенный этим Эд Дейский приходит к заранее известному выводу — греки ненавистны всем:

«Таковы были причины, навлекшие на греков ненависть наших воинов, ибо все, даже миряне, в конце концов, узнали об их заблуждениях. Вот почему наши люди рассудили, что греки не были христианами, а следовательно, убить их ничего не стоило. По сей же причине было трудно удержать их от грабежей и разбоя»[90].

Итак, тон был задан. Далее монах-хронист, переводя свой взгляд на короля, рассказывает, как каждый день, проведенный в пути, король, невзирая на трудности и мелкие неурядицы, возникавшие по вине греков, принимал посланцев императора Мануила, стремившихся успокоить его речами, исполненными почтительности и раболепия, которым король не придавал никакого значения. И посреди этого повествования Эд кидает короткую странную, словно усеченную фразу, прерывающую сюжетную нить. Она касается Алиеноры, о которой автор упоминает крайне редко:

«Иногда императрица писала королеве, а греки в ту пору вырождались в женщин»[91].

Затем он развивает эту тему: подобно женщинам, греки, искоренившие в своих речах и поступках то, что присуще мужчинам, и потерявшие чувство собственного достоинства, давали все больше обещаний, но не внушали доверия. Издатель этого текста справедливо предполагает, что процитированная фраза дошла до нас в неполном виде. Изначально она, вероятно, имела продолжение, не слишком приятное для Алиеноры, которая, как и все женщины (и греки, уподобившиеся им!), обещала все что угодно, но никогда не выполняла обещаний, обманывая доверие. Эти уничижительные замечания — гипотетические, но допустимые — возможно, были изъяты из текста самим Эдом в ходе последующей редакции своих записей[92].

Автор также подчеркивает двуличность греков в целом и императора в частности. Действительно, еще до того как король вошел в Константинополь, он узнал, что Мануил заключил в Иконии мирный договор с турками. Возмущенный этим, епископ Лангрский предложил взять императорский город штурмом. Людовику стоило большого труда убедить эту воинственную партию не воевать с Константинополем, в котором королю и его приближенным предстояло провести долгое время.

Не доходя до предположений о том, что Алиенору мог обольстить Мануил (человек утонченный и образованный, но порочный, любивший выпивку, женщин и не стеснявшийся даже выставлять напоказ свою любовную связь с племянницей Феодорой), серьезные исследователи все же подчеркивают, что королева была очарована восточной роскошью, пышностью и «весельем византийского двора». Алиенора «открыла» для себя привлекательную, фривольную светскую жизнь, отличавшуюся от жизни парижского двора меньшей строгостью[93]. Эд Дейский подробно описывает красоты дворцов и религиозных зданий, богатые и обильные пиры в честь короля, отмечая множество церквей и святых мест, которые король (о королеве ни слова) посетил с императором.

Крестоносцы, обманутые ложной вестью о победе над турками императора Конрада, идущего впереди них, захотели сократить время пребывания в городе, горя желанием как можно скорее ринуться в бой. В то время как армия переправлялась через пролив, произошел инцидент (точнее, один из инцидентов): фламандский крестоносец не устоял при виде прилавков менял, на которых были разложены золотые и серебряные монеты, а вслед за ним ринулись и другие воины. Менялы бежали и всполошили власти. В отместку тех крестоносцев, кто запасался в городе провизией, избили и ограбили. Король свершил скорый суд: он расправился с зачинщиком беспорядков, велев его повесить, и возместил убытки торговцам. Но чтобы восстановить мир, обеспечить рынки и предоставить крестоносцам необходимых проводников, император потребовал от французских баронов оммажа за их будущие территориальные завоевания, а также пожелал женить одного из своих племянников на родственнице короля, девушке из свиты Алиеноры. Почти все бароны, вероятно, принесли оммаж, но пресловутый брак не состоялся, уточняет Эд Дейский в одном из тех редких отрывков, в которых он упоминает о королеве:

«В то время как все еще были в нерешительности, выполнять ли им требования императора, брат короля Роберт, граф Перша, тайно похитил свою родственницу, находившуюся при королеве, уклонившись с несколькими баронами от оммажа императору и избавив свою родственницу от предстоящего брака с его племянником»[94].

Наконец армия крестоносцев покинула город, «гордящийся своими богатствами, давший приют вероломству и живущий в своей порочной вере», и пустилась в трудный путь через Анатолию. В дороге она повстречала разрозненные остатки немецкого войска крестоносцев Конрада, которые отнюдь не одержали победу над турками: вражеское войско разбило их в пух и прах, узнав об их приближении, вероятно, от вероломных греков. Уцелевшие отправились обратно. Людовик VII приказал своим войскам быть более бдительными и наладил внутреннюю организацию войска на марше. Однако и здесь не обошлось без драматического инцидента, произошедшего из-за отсутствия дисциплины, которое порой вменяли в вину Алиеноре.

Об этом эпизоде рассказал Эд, непосредственный участник событий, а также Гильом Тирский, описавший его спустя сорок лет после событий. Чтобы пересечь горы Писидии, неподалеку от горы Кадмос, Людовик VII отправил авангард своего войска под предводительством графа де Морьена (дяди со стороны матери короля) и Жоффруа де Ранкона (аквитанского вассала Алиеноры) разбить лагерь на вершине холма. Хотя путь был сложен, авангард достиг цели быстрее, чем было предусмотрено, по ходу не подвергшись ни одной атаке. Несмотря на приказ короля, предводители решили, что предпочтительнее будет спуститься по другому склону в долину, более пригодную для лагеря, нежели бесплодная вершина холма. Но слишком быстрое продвижение авангарда изолировало его от основной части войска, включавшего в себя пешие войска, обозы с пожитками и животных, за которыми тянулись телеги с паломниками, мужчинами и женщинами; замыкал это шествие арьергард короля. Турки не преминули воспользоваться этим разрывом. Они заняли высоты и атаковали сначала центр колонны, состоявший в основном из безоружных, бросившихся в бегство людей, а затем выступили против арьергарда, в котором, уточняет Эд, героически сражался король, потерявший, увы, большую часть своего эскорта. Все горевали по погибшим, которых оказалось немало.

Эд, посланный предупредить авангард об этом злоключении, утешался тем, что герои, павшие в битве за веру и очистившиеся от своих грехов, приняли мученический венец. Королю удалось догнать основную часть войска, после чего к нему присоединились рыцари, входившие в авангард и вернувшиеся по своим следам. Ошибка военачальников была очевидной — народ вполголоса осуждал их, отмечает секретарь короля, для которого «Жоффруа де Ранкон и граф де Морьен заслуживали за сей поступок вечной ненависти». Гильом Тирский в 1184 г. упоминает лишь об ошибке Жоффруа — возможно, чтобы не задеть придворное окружение Филиппа Августа. Тогда перед королем встал вопрос: как наказать виновных, не дискредитировав при этом собственную родню? Эд высказывается на этот счет определенно:

«Весь народ считал, однако, что Жоффруа должен быть повешен за то, что он ослушался приказа короля относительно продвижения вперед. Возможно, дядя короля, столь же виновный в том деле, уберег его от наказания. В самом деле, оба они были виноваты в равной степени, а поскольку дядю короля следовало пощадить, наказания избежал и его спутник»[95].

Ни Эд, ни Гильом Тирский не упоминают об Алиеноре. Мы не знаем, в какой части войска она находилась и каким образом ей удалось спастись во время той бойни. Чтобы заполнить то, что казалось лакуной, историки, наделенные богатым воображением, предположили, что она находилась в авангарде войска, сопровождая своего вассала Жоффруа де Ранкона, который принимал ее и Людовика в замке Тайбур в их первую брачную ночь. Некоторые даже считали Алиенору главной виновницей: именно она, щеголяя в авангарде со своими амазонками, приказала Жоффруа (которого эти исследователи превращали порой в любовника королевы!) и дяде Людовика спуститься в долину, несмотря на указания короля. Другие, менее «впечатлительные», но не более осторожные ученые утверждали, что два человека не могли ослушаться королевского приказа по собственной инициативе, то есть без согласия королевы; по их мнению, ответственность за бойню должна нести Алиенора[96].

Однако все это необоснованные и тенденциозные интерпретации. Ничто не позволяет нам думать, что Алиенора находилась в авангарде, состоявшем в основном из опытных воинов, а не в центре колонны, по обыкновению. Можно ли также считать, вслед за некоторыми исследователями[97], что крестоносцы затаили злобу на Жоффруа, а заодно и на всех аквитанцев, включая Алиенору? Почему бы не расширить границы их недовольства, перенеся его и на короля, заступившегося за своего дядю? Гораздо уместнее будет предположить, как К. Уокер, что эти небылицы обязаны своим появлением на свет позднейшему представлению об Алиеноре, отягощенной всяческими грехами[98].

Королевское войско, заметно поредевшее после рокового инцидента, продолжало нести потери: оно подвергалось атакам турок, страдало от голода и увязало в грязи в лагере, разрушенном сильными дождями. Эд описывает эти бедствия, дабы указать на то, что его интересовало прежде всего, что было смыслом его повествования, о чем он говорит во вступлении, посвященном Сугерию: на протяжении всего похода король неизменно выказывал большую отвагу и беспримерное благочестие. Доказательство: во время путешествия он не пропустил ни одной мессы, несмотря на сокрушительные ливни и нападения турок[99].

Нападения эти стали столь частыми, что король, оценив людские и конские потери, решил проделать остаток пути по морю, избрав конечным пунктом Сен-Симеон, ближайший порт к Антиохии. Он добрался до Анталии, где греческие моряки, потребовав с каждого человека неимоверно высокой платы, к тому же предоставили крестоносцам слишком мало кораблей. Королю пришлось оставить на побережье пеших воинов, которым предстояло продолжить путешествие по суше. Несмотря на обещания греков, оставшиеся на берегу умрут от голода и болезней или будут перебиты турками.

Людовик вместе с Алиенорой, свитой и рыцарями пустился в плавание. 19 марта 1148 г. они прибыли в Антиохию, где их принял Раймунд, дядя Алиеноры. По прибытии король написал письмо Сугерию, рассказав ему о перипетиях своего путешествия из Константинополя и о несчастьях, постигших его войско: большинство баронов, говорит он, погибли в одночасье. Он перечислил основные имена, добавив, что посланец назовет аббату имена других погибших, и закончил письмо требованием как можно скорее собрать и прислать деньги, необходимые для продолжения похода[100]. Он не упомянул о виновниках катастрофы и ни словом не обмолвился об Алиеноре.

О серьезном происшествии в Антиохии, породившем конфликт между супругами и ставшем причиной их «развода», Эд Дейский не говорит ни слова. Его подробнейший рассказ, нацеленный на то, чтобы поведать Сугерию о деяниях Людовика, обрывается именно на Антиохии. Столь неожиданный финал повествования, столь явное нежелание автора рассказывать о том, что последовало за прибытием супружеской четы в Антиохию, обладает явным смыслом. В равной степени им — правда, противоположным — обладают различные замечания и комментарии, знакомящие нас с тем, что могло бы называться «происшествием в Антиохии», с его причинами и следствиями. Интерпретация этого «инцидента» сложна и по сей день является предметом спора среди историков. Вот почему во второй части книги мы посвятим этому деликатному вопросу целую главу[101]. Здесь же мы изложим лишь факты, необходимые для понимания сути проблемы.

В Антиохии Алиенора встретилась со своим дядей Раймундом, чью утонченность, щедрость и рыцарскую доблесть превозносил чуть ли не каждый[102]. Он тотчас же попытался убедить короля в том, что войско, оставшееся в его распоряжении, следует бросить на Алеппо, главную угрозу для латинских государств Святой земли, но прежде всего — для княжества Антиохийского. Людовик же желал прежде всего достичь Иерусалима, чтобы завершить паломничество и посовещаться с баронами королевства Иерусалимского относительно военных действий. Во время этого пребывания при дворе Антиохии дядя и его племянница часто встречались и вели долгие уединенные беседы. Для чего это было нужно? Пытался ли Раймунд использовать Алиенору в качестве посредника, чтобы убедить короля принять свой план? Касался ли их разговор исключительно «политических тем»? Была ли причиной их встреч взаимная семейная привязанность, чересчур горячая в глазах короля? Или же это чувство переросло в любовное согласие, в идиллию или даже в прелюбодейную и кровосмесительную связь, что допускают авторы многих текстов, к которым мы еще вернемся? Одно можно сказать точно: обеспокоенный король решил положить этому конец, решив выступать из Антиохии в Иерусалим.

Но Алиенора воспротивилась решению мужа. Она сообщила Людовику о своем намерении остаться в Антиохии и положить конец их браку, который, сказала она, должен быть аннулирован по причине их кровного родства. На какой-то момент растерявшись, король затем внял совету своего советника, евнуха Тьерри Галерана, и силой увез жену в Иерусалим. После нескольких военных операций, не принесших крестоносцам особой славы, Людовик VII, поклонившись святым местам, решил вернуться во Францию на Пасху 1149 г.; по совету Сугерия, встревоженного вестями, полученными от гонца, он отложил решение относительно королевы вплоть до своего возвращения домой.

На обратном пути королевскую чету ожидали невероятные приключения. От Акры Людовик и Алиенора отплыли на разных кораблях — еще один знак взаимного охлаждения. У берегов Пелопоннеса они попали, так сказать, в самый разгар морского сражения греческого флота Мануила и флотилии нормандца Рожера II Сицилийского. В то время как корабль короля следовал по намеченному пути в Калабрию, куда он пришел 29 июля, корабль королевы был захвачен греками, после чего его освободили нормандцы, спустя три недели доставившие королеву целой и невредимой в Потенцу. Там она узнала о смерти Раймунда Антиохийского, погибшего в битве 29 июня. В Потенце королевскую чету принял Рожер II — их визит длился два дня, после чего супруги небольшими переходами (Алиенора была больна), продолжили свой путь сначала к Монте-Кассино, а затем к Тускулуму (ныне Фраскати, неподалеку от Рима). Там, в течение двух дней, 9 и 10 октября 1149 г., они оставались подле папы Евгения III[103]. Папа Римский попытался помирить супругов: выслушав их взаимные претензии, он запретил им впредь настаивать на каком-либо родстве между ними и подтвердил (как устно, так и письменно, замечает Иоанн Солсберийский[104]), что союз их полностью законен. Евгений III запретил даже кому бы то ни было пытаться расстроить этот брак, какими бы ни были причины такого деяния; нарушившего этот запрет ожидало отлучение от церкви.

Однако, несмотря на рождение второй дочери Алисы (возможно, зачатой в Тускулуме), между супругами больше не было согласия. После смерти Сугерия (23 января 1151 г.), выступавшего против их расставания, пропасть меж Алиенорой и Людовиком становилась все шире, и мысль о расторжении брака вновь обрела силу. На сей раз, вероятно, расторгнуть союз пожелали оба супруга, поскольку в конце 1151 г. Людовик и Алиенора отправились в Аквитанию, и путешествие это, по выражению Лабанда, напоминало «ликвидацию» прошлого: «Король отводил свои войска из Аквитании, как если бы хотел освободить место для людей герцогини»[105]. Последний раз Людовик и Алиенора собрали двор на Рождество в Лиможе, затем, в Сретение 1152 г., их приняли в Сен-Жан-д’Анжели, после чего супруги отправились в Иль-де-Франс. Итак, решение было принято: 18 марта, в Божанси, король созвал собор, на котором, как утверждают некоторые тексты, некоторые родственники короля поклялись под присягой, что супруги состоят в той степени родства, при которой запрещено вступление в брак[106]. Роберт де Ториньи уточняет даже, что эта клятва была принесена свидетелями как со стороны короля, так и со стороны королевы[107], что подтверждает мысль о взаимном желании развода. Несмотря на запрет, наложенный папой в Тускулуме, прелаты под началом архиепископа Бордоского Жоффруа де Лару (пятнадцатью годами ранее благословившего этот союз) аннулировали брак в силу указанного юридического основания. В одном небольшом, не внушающем доверия тексте говорится (вероятно, ошибочно), что «развод с Алиенорой» состоялся по совету святого Бернарда[108].

Сразу же после собора Алиенора покинула Божанси и направилась к Пуатье. Отныне она перестала быть королевой Франции. Однако она вновь стала полноправной герцогиней Аквитании, свободной от каких-либо оков, — иными словами, она впервые становится хозяйкой собственной судьбы.

3

Герцогиня Аквитании и Нормандии

Впервые Алиенора оказалась свободной женщиной. Однако в середине XII в. женщина практически не имела возможности сохранить свою свободу, особенно если речь шла о наследнице фьефа или домена, нуждающегося в управлении или еще больше защите копьем и мечом. Любой женщине нужен был «заступник» — отец, брат, дядя, или муж. Алиенора это понимала, и, вероятно, она приняла необходимые меры.

Освободившись от брачных уз, Алиенора тотчас же уехала в Пуатье. Вероятно, на лице ее не было «грусти» или «слез», на которых настаивают некоторые историки, видевшие в Алиеноре лишь покорную, пассивную женщину, отвергнутую за свои грехи[109]. Говоря о ее чувствах, можно лишь предположить, что она испытывала некоторую грусть оттого, что ей пришлось оставить при дворе Франции, под опекой короля, двух дочерей, семилетнюю Марию и Алису, которой не исполнилось и двух лет (однако чаще Алиенору обвиняют в отсутствии у нее такого чувства)[110]. Ни один текст не может дать нам отчет о том, что чувствовала Алиенора, вынужденная покинуть своих детей. Напротив, можно быть уверенным, что Людовик не собирался отпускать своих дочерей даже если бы Алиенора и изъявляла желание оставить их при себе: дети «принадлежали» отцу. В политических интересах короля было держать их под своей опекой, дабы впоследствии удачно выдать их замуж, что он и сделал в скором времени. Алиенора стала герцогиней Аквитанской, но после ее смерти герцогство должно было перейти, ввиду отсутствия наследника мужского пола, ее дочерям, что придавало им вес в глазах короля, который рассчитывал на то, что Алиенора, за пятнадцать лет брака подарившая ему лишь двух дочерей, никогда не родит сына.

Вероятно, именно эта причина — пресловутая неспособность Алиеноры родить сына — в конечном счете послужила поводом для короля развестись с нею. Аннулирование брака позволило ему жениться на Констанции Кастильской, что произошло два года спустя, в Орлеане. Кровное родство, на которое сослались, чтобы отменить первый брак, очевидно, было всего лишь предлогом, а потому не стоит доверять рассказам, превратившим Людовика в «благочестивого короля», поневоле уступившего предписаниям Церкви, для того чтобы сначала развестись с Алиенорой, а затем вновь жениться[111]. И вот тому доказательство: наш «благочестивый король», прекрасно разбиравшийся в вопросах кровного родства, взял в жены сначала Констанцию Кастильскую, а затем Адель Шампанскую, состоявших с ним в третьей, четвертой и пятой степени родства, при которых, согласно церковным законам, запрещено вступление в брак[112].

Такие союзы, как брак самого Людовика или браки его дочерей, королю Франции в тот момент крайне необходимы. Разведясь с Алиенорой, Людовик потерял контроль над Аквитанией: он был вынужден искать новую поддержку, чтобы обезопасить себя перед лицом возрастающей угрозы со стороны дома Плантагенета. Он привлек на свою сторону дом Блуа-Шампань, обручив свою старшую дочь Марию с графом Генрихом, сыном своего старинного врага Тибо IV. В 1154 г. он укрепил этот союз, пообещав руку своей второй дочери Алисы брату Генриха, Тибо V Блуаскому, которого он вдобавок назначил сенешалем — это место два года оставалось вакантным после смерти Рауля де Вермандуа, оставившего Петронилле, сестре Алиеноры, двух младенцев. Помимо этого, в 1154 г. Людовик отдал свою сестру Констанцию, вдову графа Евстафия Булонского, в жены графу Тулузскому Раймунду V. Все эти браки были заключены по политическим причинам, как, впрочем, почти все браки в средневековой Европе[113].

Алиенора, герцогиня Аквитанская, вновь стала выгодной партией и даже желанной добычей, которую уже спешили заполучить несколько охотников за наследством. Когда она в сопровождении небольшого эскорта направилась из Божанси в Пуатье, то чуть было не угодила в руки двух таких «женихов», младших сыновей в семьях. Турский хронист рассказывает об этих перипетиях в лаконичной, но пикантной манере:

«После этого <аннулирования брака в Божанси> королева отправилась в Блуа; но из него она ночью сбежала в Тур, ибо граф Тибо Блуаский хотел насильно взять ее в жены. Затем, поскольку на ней захотел жениться и Жоффруа Плантагенет, сын графа Анжуйского Жоффруа и брат Генриха, решивший похитить ее неподалеку от Порт-о-Пиль, Алиенора, предупрежденная своими ангелами, вернулась в аквитанские владения другой дорогой. И там она стала женой Генриха, герцога Нормандского, что породило сильный раздор между ним и королем Франции Людовиком»[114].

Бог знает, кто выступал в роли этих «ангелов-провозвестников»… Юный Тибо вскоре утешится с дочерью Алиеноры и думать забудет о своем промахе с ее матерью: через два года король Людовик обручит его с Алисой, на которой тот женится в 1164 г. Что касается Жоффруа Плантагенета, то этому подростку исполнилось всего шестнадцать лет, и Алиенора была старше его на двенадцать лет; но это обстоятельство не было помехой, особенно для представителей семейства Плантагенетов: разве отец юноши, Жоффруа Красивый, не женился на «императрице Матильде», вдове Генриха V, которая была старше его на одиннадцать лет?

На самом деле Алиенору мало волновали все эти «младшие сыновья»: она знала, что может претендовать на большее. 18 мая 1152 г. в соборе Святого Петра в Пуатье, спустя два месяца после своего «развода», она стала женой Генриха Плантагенета. Этот повторный брак, состоявшийся в кратчайшие сроки, заслуживает внимательного исследования, так как он ставит перед историком некоторые вопросы.

Первый из них касается законов и канонических правил, на которые ссылались и Алиенора, и Людовик, чтобы аннулировать свой брак. Выйдя замуж за Генриха, Алиенора не больше, чем ее первый супруг, была озабочена тем, чтобы избежать очередного «кровосмесительного брака»: действительно, новобрачные приходились друг другу кузеном и кузиной в пятом колене, как показывает это генеалогическая таблица в конце книги. Более того, брак этот нарушил не только законы Церкви, но и феодальные обычаи, согласно которым сеньор-король должен был дать согласие на брак своих вассалов. Разумеется, если бы Людовика, в соответствии с развивавшимся феодальным правом, попросили дать согласие на подобный брак, он бы ответил отказом. Вот почему, замечает Вильгельм Ньюбургский, новобрачным следовало не привлекать к себе внимания в чересчур провоцирующей манере:

«Этот брак был не столь торжественным, как можно было ожидать, судя по его рангу; того требовала осторожность, дабы торжественные приготовления к нему не смогли воздвигнуть на его пути какого-либо препятствия»[115].

У Людовика VII были причины противиться повторному браку своей бывшей супруги. Действительно, для Капетинга выбор Алиеноры был крайне опасным. Упомянутый выше турский хронист вкратце замечает, что союз этот стал причиной распри между Генрихом и Людовиком[116]. На самом деле разногласия между ними существовали и ранее, но выбор Алиеноры во многом их усилил, особенно тогда, когда годом позже она родила сына Гильома, тем самым положив конец притязаниям Людовика на Аквитанию, которые он выдвигал от имени ее дочерей Марии и Алисы[117].

Если верить Ламберту из Ватрело, Людовик VII, узнавший об этой новости, был очень расстроен; осознав свою ошибку, он сожалел о том, что позволил Алиеноре уехать, и вознамерился объявить войну Генриху[118].

Однако истоки ссоры между двумя королями следует искать в более раннем времени, во многом к 1150 г., когда отец Генриха Плантагенета Жоффруа Красивый пожаловал сыну герцогство Нормандию. Эта «передача власти» от отца к сыну произошла без согласия короля, их сеньора; к тому же новый герцог не торопился приносить королю оммаж. Это напоминало притязания на автономию, и Людовик намеревался пресечь такие поползновения силой. Сугерию удалось убедить короля не ввязываться в войну незамедлительно, но 13 января 1151 г. он ушел из жизни, и Людовик тотчас же вторгся в Нормандию. Бернард Клервоский, взяв на себя миротворческую миссию Сугерия, добился перемирия между двумя партиями и убедил Жоффруа Красивого и его сына Генриха прибыть к королевскому двору, чтобы начать мирные переговоры и урегулировать сложившуюся ситуацию. Там они добились инвеституры Нормандии для Генриха — который согласился принести оммаж королю Франции за свое герцогство — в обмен на подтверждение уступки Людовику нормандского Вексена.

Бесспорно, именно в ходе этого посещения Плантагенетами французского двора Алиенора впервые встретилась с молодым восемнадцатилетним Генрихом. Историки в основном соглашаются с тем, что он произвел впечатление на французскую королеву, которая была старше его на девять лет. Некоторые из них идут еще дальше, полагая, что Алиенора, очарованная его мужественностью, обаянием, учтивыми манерами и образованностью, тут же влюбилась в него[119]. И в самом деле, Генрих получил образование, значительно превосходившее средний уровень образования аристократов той эпохи. Будучи сначала учеником поэта Пьера де Сента, с десяти лет он стал частым гостем при бристольском дворе своего дяди и опекуна Роберта Глостерского, образованного крупного сеньора, покровителя искусств и словесности. Там он мог встречаться с Гальфридом Монмутским, который в 1138 г. написал свою «Историю бриттов», популяризировав легенду о славном короле Артуре. Вернувшись в Нормандию, Генрих брал уроки у Матвея, будущего епископа Анжера, и у знаменитого философа и грамматика Гильома Коншского[120].

Впрочем, образованность — семейная традиция Плантагенетов: если верить хронисту д’Амбуазу, предок Генриха, анжуйский граф Фульк Добрый, проводил немало времени в обществе клириков. Именно он передал королю Франции, насмехавшемуся над такой ученостью, которая в те времена была еще редким явлением среди мирян, письмо, заключавшее фразу: «Знайте же, мой господин, что неграмотный король — что осел в короне»[121]. Согласно Вильгельму Мальмсберийскому, другой из предков Генриха, на сей раз со стороны матери (а именно — герцог Вильгельм Завоеватель, первый король Англии), привил вкус к занятиям своему сыну Генриху, которого прозвали Боклерком (Добрым клириком), внушая ему все то же правило[122]. Иван Гобри, оказавшийся под сильным воздействием клерикальных представлений, попав под очарование образа Людовика, вероятно, был единственным ученым, увидевшим в Генрихе Плантагенете «<…> грубого и жестокого увальня, полную противоположность изящного, доброго, достойного Людовика»[123].

Не обладая приятной внешностью своего отца Жоффруа Красивого, Генрих тем не менее сочетал в себе качества, присущие отважному рыцарю и неутомимому деятелю. Вальтер Мап, долгое время бывший его приближенным, живописует его портрет, не лишая его юмористических красок:

«Сам я застал начало его правления и наблюдал за ним на протяжении его жизни, достойной уважения во всех ее проявлениях. Он был приземист, чуть выше, чем самые высокие среди низкорослых сеньоров, крепок телом и красив; от него нельзя было оторвать взгляда, даже если вы уже видели его тысячу раз. Обладая беспримерной физической ловкостью, он был способен делать все, на что способны были другие. Он знал все куртуазные правила, будучи сведущим в том, что приличествует или надлежит делать человеку, он знал все языки, на которых говорили от французского моря до Иордана, но использовал лишь латынь и французский <…>. Это был искусный ловчий, от коего не могли ускользнуть ни зверь, ни птица, и он обожал это бесполезное занятие. Он всегда был в делах и засиживался за трудами своими до ночи; когда же он, почивая, видел обольстительные сны, он проклинал свою плоть, которую ему не удавалось ни обуздать, ни изнурить работой. Но мне казалось, что страх, заставлявший его прибегать к таким усилиям, не был переменчив, но был скорее преувеличен»[124].

Петр Блуаский, который познакомился с королем позднее, став его секретарем (еще до того как он стал секретарем Алиеноры), приводит более точное — и менее льстивое — описание внешности короля в зрелом возрасте, не забывая упомянуть и о его непостоянстве. Он подтверждает, что его господин был образованным человеком, но обращает внимание читателя прежде всего на его неустанную деятельность, властность, острый ум правителя, а также на бесконечные перемещения короля, способные сбить с толку не только его врагов, но и его собственный двор:

«Это человек с рыжеватыми волосами, среднего роста; у него львиный лик, квадратная челюсть и глаза навыкате — наивные и добрые, когда он в хорошем настроении, но темнеющие от гнева, когда он приходит в ярость. Его ноги наездника, руки атлета и широкая грудь обличают в нем человека сильного, проворного и отважного. Он совершенно не заботится о руках и надевает перчатки лишь тогда, когда охотится с соколом. Его одежда и головной убор просты и удобны. Он борется с чрезмерной полнотой, угрожающей ему, воздержанием и упражнениями и остается молодым благодаря пешим переходам и верховой езде. Он способен утомить самых неутомимых своих спутников. С утра до вечера, не прерываясь ни на минуту, он занят делами королевства. Он никогда не сидит на месте, за исключением разве что тех случаев, когда сидит в седле или трапезничает. Случается ему за день совершить поездку верхом на коне, когда он покрывает расстояние, в четыре или пять раз превышающее расстояние обычных верховых прогулок. Крайне сложно узнать его местонахождение и то, чем он займется в ходе дня, поскольку он часто меняет планы. Он подвергает терпение своей свиты жестокому испытанию, порой заставляя ее блуждать ночью в незнакомом лесу, проделывая мили по три или четыре, и ночевать в жалких лачугах. Но именно так, когда другие короли еще почивают в своих постелях, он может застичь противника врасплох и привести его в замешательство; он присматривает за всем, стараясь составить понятие о тех, кого он назначает судьями других. Когда руки его не заняты мечом или луком, он заседает в Совете или проводит время за чтением. Никто не может превзойти его в изобретательности или красноречии, и, когда удается ему освободиться от забот, он любит беседовать с просвещенными людьми»[125].

Никто не знает, какими были настоящие чувства Алиеноры к Генриху. Некоторые источники, однако, утверждают, что он больше соответствовал ее вкусам, нежели Людовик; и она вполне могла бы заранее обдумать возможность брака с Генрихом и ради этого, как считает Вильгельм Ньюбургский, заставить своего мужа расторгнуть их союз:

«Когда король вернулся домой не только со своей супругой, но и с позором, покрывшим его бесславный поход, любовь меж ними понемногу стала остывать, тогда как причин для расставания накапливалось все больше. Поведение короля неприятно поражало королеву, говорившую, что она вышла замуж за монаха, но не за короля. Поговаривали также, что, будучи еще супругой короля Франции, она желала стать супругой герцога Нормандского, считая, что он более подходит ее собственному нраву; вот почему она решила расторгнуть брак и добилась своего»[126].

Вильгельм Ньюбургский работал над окончательной версией своего произведения через сорок лет после описываемых событий, но его свидетельство достойно доверия, даже несмотря на его сильный клерикальный и женоненавистнический пафос. Он считал, что королева была инициатором как «развода», так и своего брака с Генрихом. Возможно, именно эта «матримониальная инициатива», возмутительная в его глазах, побуждала его, как и многих его собратьев, дать объяснение, не выходящее за рамки обычных представлений церковнослужителей, — иными словами, сослаться на неутолимое либидо женщин. Вот почему он утверждает (впрочем, не без основания), что у Алиеноры были причины предпочесть юного, пылкого и «куртуазного» рыцаря Генриха своему супругу, «скорее монаху, нежели королю», согласно изречению, приписанному королеве (правда, о нем сообщает лишь этот хронист).

То, что Алиенора обдумала этот план заранее, действительно, вполне возможно, каковы бы ни были причины такого поступка[127]. Не отрицает этого и Робер де Ториньи, хорошо осведомленный, но сдержанный хронист, приближенный обоих правителей, знавший о событиях не понаслышке; он замечает, что Генрих женился на Алиеноре сразу же после ее развода — «либо спонтанно, либо под действием заранее принятого решения»[128]. В конце века об этом еще более определенно высказывается Гервазий Кентерберийский, обративший внимание и на предумышленность такого шага, и на его политические и экономические причины. Сразу же после развода, пишет он, Алиенора, проявив инициативу, направила к Генриху послов — но отнюдь не для того, чтобы они сыграли роль посредников в романтичных любовных переговорах, как предполагали в недавнем времени[129], а для того, чтобы уведомить Генриха о том, что она вновь свободна.

«Она тайно направила к герцогу послов, дабы сообщить ему о том, что она вновь стала свободной, торопя его заключить с ней брачный союз. Поговаривали, что на самом деле именно она, благодаря своей ловкости, добилась расторжения своего брака. Герцог, соблазненный благородным происхождением этой женщины, охваченный желанием заполучить земли, ей принадлежавшие, не теряя времени, отправился к ней самым коротким путем, взяв с собой лишь нескольких спутников, и в скором времени заключил сей брак, которого горячо желал ранее»[130].

Генрих находился тогда в Лизьё: 6 апреля он держал совет с нормандскими баронами, намереваясь снарядить военную экспедицию в Англию. Он поспешил в Пуатье и тотчас же взял Алиенору в жены. Все это, действительно, кажется заранее продуманным, организованным.

Но когда Генрих и Алиенора впервые задумались о вероятности брака между ними? Такой проект мог родиться лишь в сентябре 1151 г., во время краткого посещения Парижа Жоффруа Красивым и его сыном Генрихом. Некоторые историки предположили, что перемена в поведении этих двух анжуйцев была вызвана именно этим обстоятельством: поначалу отец и сын вели себя надменно, но затем они пошли на уступки, вернув свободу их пленнику Берле, подтвердив права короля на владение столь желанным Вексеном и согласившись принести Людовику оммаж за Нормандию[131]. Такое толкование допустимо, оно находит подтверждение в документах того времени. Алиенора, повторимся, нуждалась в защитнике. Ее второй брак был прежде всего политическим.

Другие историки, как уже говорилось, настаивают на том, что молодой Генрих соблазнился внешней привлекательностью Алиеноры и возжелал ее. Источники молчат на этот счет. Тем не менее некоторые из них, появившиеся, правда, в более позднее время, утверждают, что Генрих «обольстил» Алиенору — после того, как это проделал его отец Жоффруа Красивый. Историки, желающие видеть в Алиеноре вторую Мессалину, дорожат этими относительно поздними свидетельствами, порочащими ее в их глазах. Те же ученые, что, напротив, стремятся снять с нее это обвинение, считают, что эти свидетельства родились на основе совершенно необоснованных «придворных сплетен». И в том, и в другом случае гипотезы базируются скорее на предвзятом мнении и моральных предубеждениях, нежели на истинных критических основаниях. Разве отмахнуться от подобных источников, крайне полезных для историка, не так же неразумно, как и безоговорочно верить в то, что они сообщают по поводу столь интимных подробностей?

Первым, кто передал эти слухи, был Вальтер Мап. О двойной, прошлой и настоящей, измене Алиеноры он мог услышать в Париже, где он обучался в период 1150–1160 гг.; ответственность он полностью возлагает на королеву:

«Ему наследовал Генрих, сын Матильды, ставший предметом страстного влечения Алиеноры, королевы Франции. Она была замужем за благочестивейшим Людовиком, но добилась расторжения брака в силу сомнительных причин и стала супругой Генриха, несмотря на слухи о том, что она делила мужье ложе с Жоффруа, отцом Генриха. Об этом событии упоминают, желая объяснить, почему их дети были сражены «на вершине» и почему они ничего не добились»[132].

Говоря это, автор преследует идеологическую цель: как и многие духовные лица, он видит истоки несчастий, произошедших в настоящем, в грехах прошлого. Напасти, преследующие потомство Плантагенетов, — это, по его мнению, расплата за ошибки, совершенные их родителями и предками, сначала Алиенорой (конечно, из-за ее неутолимого либидо, в соответствии с традиционной схемой церковнослужителей, желавших покрыть женщину позором), затем Генрихом и, наконец, его отцом Жоффруа. Вот почему автор напоминает об их провинностях. В своей книге Вальтер Мап рассказывает множество скабрезных историй о дворе и придворных, одним из которых был когда-то и он сам. Говорят, он любил сплетни. Но стоит ли подозревать его в том, что он сам их и сочинял, а затем распускал, чтобы придать вес своему произведению? Уместнее все же предположить, что его рассказ лишь отражает мнение, широко распространенное в ту эпоху, когда он работал над своей книгой, то есть в период 1181–1193 гг., а то и ранее.

Эту же тему развивает и Гиральд Камбрийский: несчастья, обрушившиеся на потомков четы Генрих-Алиенора, являются божьей карой, ибо их собственные предки, как по отцовской, так и по материнской линии, навлекали на себя гнев божий, согрешая перед Богом и Церковью, пороча добрые нравы. Автор перечисляет грехи предков, после чего принимается за Алиенору, виновную в том, что она вплоть до 1152 г. была любовницей Жоффруа. Затем он переходит к недавним грехам его сына Генриха, женившегося на Алиеноре, несмотря на предостережения отца, сделанные незадолго до его смерти:

«К тому же граф Жоффруа Анжуйский, будучи сенешалем Франции, соблазнил королеву Алиенору. Вот почему не раз он предостерегал своего сына, всеми силами пытаясь разубедить его и запрещая ему прикасаться к этой женщине: прежде всего, Алиенора была супругой его сеньора; затем она была любовницей его отца. Но, несмотря на это, принеся в свой дом тяжкий грех, король Генрих, как гласит молва, осмелился опорочить королеву Франции прелюбодейной связью, он похитил ее у своего сеньора и жил с ней, как приличествует супругам. А посему я спрашиваю вас: может ли столь греховный союз породить на свет счастливое потомство?»[133]

Историки не придают значения и этому свидетельству, считая его крайне недоброжелательным. Гервазий, утверждают они в подобных случаях (но не при других обстоятельствах, когда его свидетельства оказываются для них ценными), составил «De instructione» примерно в 1216 г., когда ему было отказано в церковной кафедре в Сент-Дэвидсе, которую он надеялся получить. Разочарованный таким решением, исходившим от двора Иоанна Безземельного, он перешел в другой лагерь, на сторону французов, и поддерживал династию Капетингов, вплоть до того, что побуждал Людовика VIII высадиться на английский берег[134]. Конечно, недоброжелательная позиция этого автора, как и Вальтера Мапа, очевидна, но Гервазий изливает свое недовольство не только на Алиенору: тень падает на все семейство Плантагенетов. «Легенда» об Алиеноре уже начала свой путь — так говорят те, кто не желает принимать это свидетельство в расчет, считая его чистой клеветой. На мой взгляд, лучше было бы сказать, что репутация королевы, уже закрепившаяся в умах ее современников, подпитывала и рассказы историков, и литературные произведения того времени, о чем мы подробнее поговорим во второй части книги. Дурная или нет, эта репутация базируется на интерпретации (тенденциозной, разумеется) событий, произошедших при французском дворе в сентябре 1151 г. Мы не знаем всех подробностей, но вполне вероятно, что при дворе в это время действительно что-то произошло. И это «что-то» имело два следствия: первое — окончательное решение Людовика аннулировать брак с Алиенорой, второе — стремление Генриха жениться на ней.

Действительно, тотчас же после визита Плантагенетов Людовик отправляется с Алиенорой в поездку по Аквитании, чтобы, в преддверии будущего «развода», увести своих чиновников и заменить их людьми герцогини. Турский хронист, упоминавший об этом событии, уточняет, что король затеял эту поездку, «воспламененный ревностью»[135]. Можно ли предположить, что Алиенора, желая склонить короля к решению о «разводе», нарочно возбуждала его ревность, стремясь убедить супруга в своей легкомысленности и даже заставить его сомневаться в своем отцовстве относительно тех детей, которые могли бы у нее появиться в будущем? Стыдливый, благочестивый Людовик желал продолжить династию Капетингов, получив, в конце концов, от королевы сына. Но законное рождение этого сына должно было быть неоспоримым. Чересчур «куртуазное» поведение Алиеноры, внезапно открывшееся после инцидента в Антиохии — вне зависимости от того, что там произошло в реальности, — положило конец этим чаяниям. Следовательно, королю необходимо расстаться с той, которую он, несомненно, все еще любил, и найти себе другую супругу — с безупречной репутацией, ради столь желанного наследника.

Вдобавок ко всему, слишком поспешный брак Алиеноры и многочисленные свидетельства, подтверждающие его предумышленный характер, позволяют допустить существование, по крайней мере, уединенных бесед и даже близких отношений между Генрихом и Алиенорой при французском дворе. Разумеется, мы не знаем, до какой степени эти отношения были близкими, но это не столь важно. Так или иначе, не стоит исключать из рассмотрения рассказы, пусть даже недоброжелательные, которые наводят на мысль о подобном типе отношений, способных шокировать церковнослужителей.

Иван Гобри предлагает несколько иной сценарий. В отличие от большинства историков, он с трудом представляет, как Генрих (в котором Гобри ошибочно видит «молодого и, вероятно, робкого анжуйца») мог ухаживать за Алиенорой. Но королева в тот момент хотела «разонравиться» своему мужу, чтобы побудить его расторгнуть брак. Именно она взяла на себя инициативу вызвать ревность короля, кокетничая с молодым Генрихом:

«Она дарила ему улыбки, бросала на него взгляды, словно героиня любовных кансон, занимала его мысли, возбуждала его чувственность. В этот момент у нее не было никакого намерения, и тем более желания, выходить замуж за этого простофилю, который был младше ее на одиннадцать лет. Но, желая заставить своего нелюбезного мужа уступить ей, она вела себя так кокетливо, что, как только эти знатные гости прибыли в ее дворец, королева поспешила вскружить им голову, причем столь усердно, что современники-хронисты обвинили ее в том, что она даже разделила ложе с Жоффруа Анжуйским. С отцом Генриха! Но дело в том, что инцидент, произошедший в Антиохии, был известен всем, а потому все считали королеву плутовкой, очаровывающей мужчин. И, надо сказать, их мнение было не столь уж и ошибочным. Она стремилась разорвать брачные узы. Папа Римский исключил такую возможность — тогда она решила спровоцировать разрыв. Что стоило ей репутации»[136].

Это опять же чистая гипотеза, но она, во всяком случае, достойна уважения за то, что ее автор принимает во внимание тексты, не отказываясь от них a priori. Однако в ней (по крайней мере, в таком ее виде) ничего не говорится о второй цели Алиеноры, еще более очевидной, чем первая: о ее желании заставить Генриха рассмотреть вопрос о браке, который впоследствии действительно состоялся. Если со стороны королевы и было «кокетство», нацеленное на то, чтобы побудить Людовика расторгнуть брак, то оно ни в коем случае не должно было пробудить его подозрений насчет Генриха — они должны были пасть скорее на Жоффруа. Отношения с Генрихом, напротив, нужно было скрывать, чтобы не заострять внимания короля на возможном браке Алиеноры с молодым герцогом, которого Людовик в тот момент не учитывал вовсе. Все это возможно, но мы никогда не узнаем истинного положения вещей. Определенно можно сказать лишь одно: о вольном и легкомысленном поведении королевы, осуждаемом церковной моралью, начали говорить очень рано, еще задолго до конца столетия.

Выбор Алиеноры явно вызвал гнев короля. Анжуец был не только соперником, но и потенциальным противником, опасным и могущественным. Волею своего отца Жоффруа Красивого он уже стал герцогом Нормандским. После смерти отца в сентябре 1151 г., случившейся по его возвращении с парижского двора (это был тот самый визит, о котором только что шла речь[137]), Генрих отстранил от дел своего брата Жоффруа Анжуйского и стал полновластным хозяином всех наследных земель Плантагенетов (Анжу, Мена). Алиенора принесла ему Аквитанию — правда, на правах личной унии. Таким образом, супружеская чета оказалась во главе огромного конгломерата континентальных владений и могла общаться с французским королем на равных. Тем более что Генрих добивался короны Англии от имени своей матери Матильды.

Вероятно, Людовик не предусматривал возможность такого выбора Алиеноры. То, какую опасность представляет этот брак, король осознал слишком поздно, оказавшись перед свершившимся фактом. Призвал ли он герцога Нормандского ответить за этот недозволенный брак перед лицом королевского правосудия, о чем полунамеками сообщает продолжатель Сугерия? Генрих на призыв короля не ответил, и тогда Людовик VII принялся создавать коалицию, направленную против герцога. В нее вошли различные союзники, связанные с королем узами упомянутых ранее брачных союзов: его брат Роберт Першский, Евстафий Булонский, которого король желал видеть на английском троне, Генрих Шампанский и Жоффруа Анжуйский, юный брат Генриха Плантагенета, раздраженный двойным крахом своих надежд на брак с Алиенорой и на отцовское наследство. В тот момент, когда Генрих собирался отплыть в Англию, чтобы поддержать там своих сторонников, король с союзниками начал наступление в Нормандии. Жоффруа со своей стороны изо всех сил старался взбунтовать Анжу. Перед лицом такой угрозы Генрих продемонстрировал свои качества выдающегося военачальника, которые он еще не раз проявит в дальнейшем: быстрота действий его войск застала врасплох противников — пораженные, они прекратили наступление. Генрих навел порядок в Анжу, наказал бунтовщиков и вернулся к Алиеноре в Аквитанию, где они вместе продолжили укреплять свою власть.

Диверсионные действия французского короля и его союзников в Нормандии и Анжу даже не помешали Генриху отправиться в Англию, куда он прибыл поддержать своих сторонников в борьбе против своего соперника Стефана Блуаского и его сына Евстафия Булонского, кандидатов французского короля. Оставив беременную Алиенору сначала в Анжере, а затем в Руане (где она присоединилась к Матильде), в январе 1153 г. Генрих взял курс на английское побережье. Вскоре он одолел Стефана, навязав ему унизительное перемирие. Сын английского короля Евстафий не принял подобных условий — он намеревался продолжить борьбу, но внезапно заболел и умер спустя несколько дней. Лишенный наследника, больной и уставший Стефан заключил договор (6 ноября 1153 г.), который положил конец восемнадцатилетней гражданской войне: согласно этому договору Стефан оставался королем Англии, но Генрих должен был унаследовать корону после его смерти. Герцогу Нормандскому не пришлось ждать долго: менее чем через год, 25 октября 1154 г., Стефан умер. Отныне Генрих стал английским королем.[138]

Что делала Алиенора, покуда ее супруг воевал по обе стороны Ла-Манша? Как она вела себя по отношению к новому мужу, который был гораздо моложе ее? Нашла ли она в нем партнера, соответствующего ее ожиданиям? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно знать, каковы были эти ожидания. Альфред Ричард, всецело разделявший идеи о господстве мужчин, полагал, что Алиенора в тот момент была вполне довольна: неохотно мирившаяся со своим слишком слабым мужем, она желала оказаться в сильных руках, мечтала стать подчиненной, покоренной и даже побежденной[139]. Лабанд, напротив, утверждает, что, выйдя замуж за Генриха, «еще совсем юного правителя, Алиенора думала без труда управлять им, чтобы быть правительницей»[140]. Вторая гипотеза кажется мне более вероятной, чем первая, но обе они в равной степени рискованны.

Сегодня много спорят об отношении Алиеноры к власти. Хронисты на этот счет могут сказать немногое, к тому же их свидетельства отрывочны и тенденциозны, поскольку взор их устремлен прежде всего на действия вооруженных правителей, на мужей, даже если они действуют от имени своих жен. Не станут ли лучшим проводником в этой области грамоты? Вплоть до сего времени они были обделены вниманием. Недавние работы, хорошим подспорьем для которых стало издание хартий Алиеноры, позволяют, как мы увидим далее[141], по-новому взглянуть на эту проблему. Отметим лишь, что утверждение о том, что Людовик VII был слабовольным правителем, подчинявшимся своей жене Алиеноре, а Генрих — тираном и владыкой, следует отбросить или, по крайней мере, внести в него сильные поправки. Оно не подтверждается актами. Нам известно о двадцати актах, к которым имеет отношение Алиенора: приходящиеся на период 1137–1152 гг., почти все они касаются Аквитании, чьей герцогиней она была. Все они составлены перед отправлением королевской четы в крестовый поход, что свидетельствует, на мой взгляд, о реальном недоверии короля, проявившемся после инцидента в Антиохии. Даже в «своих» наследных землях Алиенора чаще всего действовала вместе с Людовиком, который тоже носил герцогский титул, подобно тому, как сама Алиенора носила титул королевы Франции. Различие, однако, огромно, поскольку Людовик единолично правил в своем королевстве, а иногда и в Аквитании, тогда как Алиенора присутствует в актах лишь в качестве свидетеля и даже в своем герцогстве крайне редко действует по собственной инициативе. Это видно, например, из двух грамот, пожалованных церкви Нотр-Дам в Сенте: Алиенора, «милостью божьей королева Франции и герцогиня Аквитании», жалует их «с согласия своего супруга Людовика, короля Франции и герцога Аквитании», после чего подтверждает акт дарения, который ранее был одобрен королем, ее супругом[142].

Нечто подобное можно наблюдать с первых же лет ее брака с Генрихом. В хартии, датированной 26 мая 1152 г., то есть через восемь дней после ее второго брака, Алиенора подтверждает акт предыдущего дарения, сделанного тогда, когда она была королевой Франции:

«<…> Я, Алиенора, милостью Божьей герцогиня аквитанцев и нормандцев, объявляю всем живущим ныне и тем, кто будет жить после: когда я была королевой, супругой короля франков, король отдал и даровал Севрский лес со всем, что к нему относится, церкви святого Максентия, во владение аббата этой церкви Петра. Сей лес отдала и даровала ему и я, однако после расторжения брака с королем по велению Церкви я отменила сей дар и вновь взяла лес в свое владение. Впоследствии, по совету мудрых людей и по просьбе аббата Петра, я отдала и даровала церкви Святого Максентия, на сей раз по доброй воле, сей дар, который ранее я сделала наперекор собственному желанию <…>. Ныне, связанная с Генрихом, герцогом нормандцев и графом анжуйцев, в соответствии с моим правом, а именно по доверенности и распоряжению, я составила сей акт, признала сей дар и пожаловала его в присутствии герцога, который тоже даровал его по своей воле <…>[143]».

Итак, Алиенора признает: будучи супругой Людовика, она могла лишь следовать воле своего мужа наперекор собственной. Затем, после развода, вновь став «полноправной» герцогиней Аквитании, она решила вернуть себе дар, так сказать, силой. После чего, выйдя замуж за Генриха, согласившись с доводами окружения (своего или супружеского?), она добровольно возвратила предыдущий дар в присутствии второго мужа, вместе с ним и согласно своей воле.

Спустя несколько дней она посетила Фонтевро, где ее приняла мать-настоятельница Матильда, тетка Генриха Плантагенета. Последняя в 1120 г. стала супругой Вильгельма, сына английского короля Генриха I Боклерка. В тот же год ее муж погиб во время страшного крушения «Белого корабля» у берегов Барфлёра — кораблекрушение это унесло жизни многих членов королевской семьи. Став вдовой, Матильда ушла в монастырь Фонтевро, где в 1149 г. ее избрали аббатисой.

В монастыре Алиенора составила другую хартию, подтверждающую не только старые привилегии, дарованные ее аквитанскими предками, но и дар в пятьсот су, переданный аббатству Алиенорой и ее первым мужем:

«Пусть все сыновья нашей святой матери Церкви, ныне живущие и те, кто будет жить после, знают: я, Алиенора, милостью Божьей графиня пуатевинцев, после расторжения брака по причине кровного родства с моим господином Людовиком, светлейшим королем, связанная узами брака с моим господином Генрихом, знатнейшим графом анжуйцев, ведомая волей Божьей, пожелала посетить обитель святых дев в Фонтевро <…> и там, с сердцем, полным сокрушения, я дала согласие, даровала и утвердила все, что мой отец и мои предки даровали Богу и церкви Фонтевро, в частности, это подаяние в пятьсот су пуатевинской монетой, которое мой господин Людовик, король франков, бывший тогда моим мужем, и сама я когда-то даровали»[144].

На этот раз Алиенора действовала в одиночку; она заверила акт собственной печатью, а свидетелями сего стали исключительно пуатевинцы. Генриха меж ними нет. Подчеркнем, однако, что речь здесь идет только о подтверждении новой законной герцогиней древнего акта дарения, пожалованного ее предками, а затем ею и ее первым мужем, — дара аббатству, основанному когда-то герцогами Аквитанскими.

Итак, в отсутствие мужа Алиенора, вероятно, обладала некоторой властью. Однако чему был посвящен ее досуг? После нескольких недель, проведенных вместе в Пуату, Генриху вскоре пришлось покинуть Алиенору, чтобы противостоять — успехом, как мы знаем, — коалиции, созданной Людовиком VII, в Нормандии, а затем в Англии. Алиенора, беременная, осталась на континенте. 17 августа 1153 г., за два дня до смерти Бернарда Клервоского, она родила своего первого ребенка от Генриха: сына, названного Гильомом. Это имя было традиционным не только в ее собственной семье, как замечает Роберт де Ториньи[145], но и в семье ее супруга, вместе с Вильгельмом Завоевателем, первым нормандским королем Англии, право на наследство которого отстаивала мать Генриха Матильда. Выбор этого авторитетного имени может свидетельствовать и о влиянии Матильды, и о политических амбициях. «Императрица» Матильда, действительно, была сильной женщиной, дававшей своему сыну настоящие уроки власти. Вальтер Мап, по-прежнему не растерявший своего злословия (выдумывал ли он в этом случае?), в следующих выражениях писал об этом гибельном, на его взгляд, влиянии:

«Я слышал, что затягивать дела, долгое время сохранять у себя бенефиции, которые попадали в его руки, и извлекать из них доход, даруя надежду тем, кто страстно желал их, советовала ему мать. Она оправдывала такое ведение дел жестокой фразой: «Тот алчный сокол, у коего часто отнимают мясо или прячут от него лакомый кусок, более податлив и более склонен слушаться и подчиняться». Она советовала ему почаще оставаться в своих покоях и пореже появляться на людях, не предоставлять никому бенефициев через посредника, не видя или не зная, о каком бенефиции идет речь, а также множество других дурных советов. Я убежден, что в истоках всех причуд и капризов короля стоит видеть влияние его матери»[146].

Главным делом того времени являлся, без сомнения, династический конфликт, разгоревшийся в Англии между Генрихом и Стефаном Блуаским. После смерти Евстафия и соглашения в ноябре 1153 г., Генрих укрепил свою власть, назначил своих людей и в 1154 г., в преддверии Пасхи, возвратился в Нормандию — в Руане его ждали мать Матильда, супруга Алиенора и первенец Гильом. Спустя некоторое время он подавил бунт неуемных аквитанских баронов, а затем, в мае, снова появился в Руане, где встретил праздник Святого Иоанна Крестителя. В то время как он в очередной раз воевал в Вексене, ему сообщили о смерти короля Стефана, наступившей 25 октября 1154 г. Тотчас же Генрих собрал свиту и отправился в Барфлёр, где к нему присоединилась Алиенора, чтобы отплыть в свое новое королевство. Однако попутного ветра пришлось ждать более месяца[147]. Наконец, 7 декабря Генрих, сгорая от нетерпения, отдал приказ поднять паруса невзирая на непогоду. Он благополучно добрался до английского берега, где его встретили духовенство и бароны, пораженные его смелостью. В предрождественское воскресенье 1154 г., в Вестминстерском аббатстве, если верить Гервазию Кентерберийскому и Раулю Коггехолскому, Генрих и Алиенора были коронованы королем и королевой Англии[148]. Только эти два автора упоминают о королеве, которая, очевидно, мало что значила в глазах хронистов.

Генрих Хантингтонский, со своей стороны, описывает путешествие Генриха с его братьями и женой через Ла-Манш, но ничего не говорит о присутствии Алиеноры на его коронации[149]. Ни Рауль де Дицето, ни Рожер Ховденский, обычно очень точные в своих наблюдениях, не упоминают об Алиеноре ни в этом случае, ни в случае второй коронации (или торжественного собрания двора?), которая состоялась в Линкольне на Рождество 1157 г. О ее присутствии подле короля Рожер Ховден упоминает лишь один раз, описывая празднование Пасхи в 1158 г. в Ворчестере. Там, говорит он нам, король Генрих и королева Алиенора, подойдя к алтарю, возложили на него свою корону, после чего вновь взяли ее с алтаря[150]. Этим ритуалом, как и обрядом посвящения в рыцари, который распространяется в то же самое время, Церковь намеревалась показать, что король (как и рыцарь, принявший меч с алтаря) должен считать себя состоящим у нее на службе. Королевская власть ему делегирована. Королева в данном случае является соправительницей. Однако конфликт между Церковью и монархией не замедлит вспыхнуть в скором времени.

В то время как новый король Англии ожидал в Барфлёре попутного ветра, Людовик отправился в паломничество в Сантьяго-де-Компостела[151], попутно навестив Альфонса VII Кастильского, «императора Испаний», затем правителей Арагона и Барселоны и, наконец, графа Тулузского. Чтобы покаяться в «жизни во грехе» с Алиенорой, как утверждает А. Грабой[152]? В этом можно сомневаться: кровное родство было, как мы поняли, чистым предлогом, и папа безоговорочно благословил союз Людовика с Алиенорой, освободив короля от всякой вины. Некоторые кастильские хронисты XIII в., отбрасывая в сторону мысль о паломничестве, утверждают, что король желал прежде всего проверить, насколько верны слухи, касающиеся незаконного рождения его новой супруги Констанции Кастильской. Но это поздняя и не поддающаяся проверке гипотеза. Согласно Иву Сассье, король Франции скорее всего желал утвердить свое политическое и экономическое присутствие на юге Франции и укрепить свои связи с христианскими королевствами Испании[153]. Это более вероятно.

Однако упоминание о Сантьяго-де-Компостела не должно остаться незамеченным. Весть о рождении Гильома, безусловно, потрясла короля, безуспешно пытавшегося получить от Алиеноры сына. Почему бы не предположить, что набожный король попросту отправился просить святого покровителя Испании о том, чтобы небеса даровали его новой жене Констанции столь желанного сына? Мы знаем, что из этого ничего не вышло: Констанция тоже подарила королю двух дочерей, старшую Маргариту в 1158 г. и младшую Аэлису в 1160 г. И только в 1165 г., одиннадцать лет спустя, Адель Шампанская, третья супруга Людовика, на которой он женился через несколько дней после смерти второй жены, родила ему «богоданного» сына Филиппа, которого история наречет Августом.

В момент восшествия на английский трон Генрих одерживал победу «на всех фронтах». Его сын-первенец увидел свет через год после женитьбы, тогда как у Людовика в наличии были только дочери. Следовательно, аквитанским владениям было суждено стать наследством семейства Плантагенетов. Людовик смирился с этим, о чем свидетельствует отказ короля от титула «герцог Аквитании». От отца Генрих получил титулы герцога Нормандского, графа Анжу и Мена, а от супруги — титул герцога Аквитанского. Провозглашенный королем Англии, отныне он владел совокупностью земель, которые английские историки называют «Анжуйской империей», а французы предпочитают называть «империей Плантагенетов» — определение, о правильности которого спорят по сей день[154]. Теперь Генрих, несмотря на то, что по всем своим континентальным землям являлся вассалом короля Людовика, мог обращаться с ним как с равным.

Покинув французский трон ради того, чтобы выйти замуж за Генриха, Алиенора стала королевой Англии. Она могла полагать, что в политическом плане ее выбор был верен. Действительно, «вакансий» на королевский брак в эту эпоху оставалось крайне мало. О ее чувствах к новому супругу, как и о том, была ли удовлетворена ее чувственность, нам не суждено узнать. Самое большее, что можно допустить — исходя из того, сколь частыми были роды в этой королевской семье, — что ее супруг не пренебрегал супружеским ложем. Все остальное относится к области гипотез, воображения или фантазии.

4

Королева Англии

С 1152 г. по 1174 г., в период между браком и пленом, в течение более двадцати лет Алиенора вела насыщенную жизнь супруги, матери, королевы Англии и герцогини Аквитании. Каким образом проявлялось ее участие в этих различных областях?

Хорошей супругой, особенно для королей, в те времена являлась прежде всего женщина плодовитая. К великому сожалению первого мужа и к великой обоюдной радости второй пары, Алиенора в этом отношении превзошла все ожидания. Действительно, во время коронации в Вестминстере новая королева вновь была беременна. Первые годы ее второго брака отмечены регулярным рождением детей, происходившим в выдержанном ритме.

Судите сами: Гильом, старший сын, увидел свет 17 августа 1153 г. Спустя три года он умер — его погребли в Рединге, «у ног его деда Генриха», уточняет Роберт де Ториньи[155]. Жест, очевидно, политический: Плантагенет тем самым хотел вписать свое имя в династию нормандских королей Англии. Смерть маленького Гильома не оставила семейство без наследника мужского пола: 28 февраля 1155 г. в Лондоне Алиенора родила второго сына, названного Генрихом, как и его отец с дедом. Позднее, чтобы отличать его от отца, его будут называть «Генрихом, Молодым королем». Пятнадцать месяцев спустя, летом 1156 г., Алиенора дала жизнь дочери Матильде, названной в честь матери Генриха, которой тот был обязан английским престолом. Но Матильдой звали и жену Вильгельма Завоевателя, что вновь связывало Плантагенета с англо-нормандской династией. В сентябре 1157 г., в Оксфорде, на свет появился Ричард, а за ним, через год, Жоффруа. Таким образом, за шесть лет брака Алиенора родила пять детей: четырех сыновей (из которых выжили трое) и одну дочь.

Впоследствии этот ритм замедляется. В сентябре 1161 г., в Домфроне, была рождена вторая дочь, Алиенора; аббат Мон-Сен-Мишеля уточняет, что ее крестил папский легат[156]. Четыре года спустя, в октябре 1165 г., в Анжере на свет появилась еще одна дочь, Жанна. Наконец, Алиенора родила последнего сына, Иоанна — скорее всего, в Оксфорде. Роберт де Ториньи относит его рождение к декабрю 1167 г., но, вероятно, это ошибочные данные. Рауль де Дицето относит его к 1166 г.[157] одно современное исследование, кажется, подтверждает его сведения[158]. Согласно этой же работе, возможно и то, что у Алиеноры было не пять, а шесть сыновей, о чем свидетельствует Рауль де Дицето, человек в целом хорошо осведомленный и входивший в окружение Алиеноры[159]. Шестой сын, умерший «в детстве», мог появиться на свет в промежуток между рождением Жоффруа и Алиеноры (сентябрь 1158 г. — сентябрь 1161 г.), или между рождением Алиеноры и Иоанна (сентябрь 1161 г. — октябрь 1165 г.).

Плодовитость Алиеноры, по тем временам не исключительная, тем не менее обращает на себя внимание: историков поражает выносливость королевы — ведь множество женщин тогда умирали в родах. Такая смерть не обошла стороной и вторую супругу Людовика VII Констанцию Кастильскую, умершую 4 октября 1160 г. при родах второй дочери Аэлисы. Не пробыв вдовцом и двух недель, Людовик объявил о том, что он женится на Адели Шампанской. Их брак состоялся 13 ноября. Подобная спешка объясняется беспокойством «благочестивого капетингского короля» по поводу отсутствия у него наследника мужского пола, тогда как Алиенора к тому времени могла похвастаться четырьмя сыновьями.

Непрерывная череда родов не исчерпала ее энергии: войдя в свою роль королевы, она много путешествовала, наведываясь в различные области «империи Плантагенетов». Хронисты, не уделявшие ей особого внимания, тем не менее включают в свое повествование скромные упоминания о ее присутствии рядом со своим супругом или о ее поездках по приказу короля, который иногда посылал ее «управлять» теми землями, которыми не правил он сам, или, напротив, призывал занять место рядом с собой, чтобы принять участие в торжественном собрании двора по случаю Пасхи или Рождества.

Выбор мест, где по свидетельству хронистов, постоянно собирался двор на Рождество, свидетельствует о том политическом интересе, который проявлял Генрих к той или иной области своей «империи». Действительно, каждый такой двор давал королю возможность показать не только его пышность, гостеприимство и даже расточительность; то был удобный случай для того, чтобы продемонстрировать свою власть, свершить акты правосудия и управления. Только дважды королевский двор собирался в Аквитании: один раз в Бордо (1156), другой в Пуатье (1166). Шесть раз король держал двор в Анжу, двенадцать в Нормандии и тринадцать в Англии. Согласно Н. Винсенту, такое распределение говорит о том, что Генрих чувствовал себя чужеземцем во владениях Алиеноры, соединенных с империей Плантагенета очень слабыми узами[160]. Но можно найти и более простое объяснение, напрямую связанное с составом его империи и теми политическими и военными заботами, которые она порождала, — в частности, с вооруженной борьбой против Капетинга и его союзников, продолжавшейся на протяжении многих лет правления Генриха. Почти все эти военные операции велись в пограничных областях Нормандии и Мена. С другой стороны, нормандская административная и судебная модель, необходимость заручиться поддержкой ее баронов, центральное стратегическое положение Нормандии, ее морское побережье, позволявшее с легкостью добираться до Англии (в частности до Барфлёра) или при необходимости ехать наводить порядок в пуатевинских владениях, — все это объясняет, почему подавляющее количество дворов Плантагенет собирал именно в этих регионах.

Пребывание короля Генриха в Нормандии и проведение в ней королевских дворов чаще всего приходилось на тот период, о котором мы сейчас говорим. Анни Рену все подсчитала: 81 раз король останавливался в Руане, 45 — в Аржантане, 36 — в Кане, 28 — в Валони, 26 — в Бюр-ле-Руа (включая многочисленные рождественские дворы), 14 — в Донфроне (месте рождения дочери), 13 — в Шербуре (опять же включая множество дворов, собранных на Рождество) и так далее[161]. Столь частые переезды короля через Ла-Манш подтверждают политическое и стратегическое значение этого региона. Алиенора будет пересекать Ла-Манш не менее часто, одна или в сопровождении нескольких своих детей, иногда по срочному приказу короля — например, в сентябре 1160 г. или весной 1165 г.

Попутно заметим, что хронисты отмечают присутствие королевы рядом с супругом именно во время сбора дворов в Нормандии. Если подсчитать все упоминания о ее участии во дворах, собранных на Рождество, то можно заметить, что на период в двадцать лет приходится лишь семь таких упоминаний, пять из которых относятся ко дворам, проведенным с 1158 по 1162 г. исключительно на континенте, главным образом в Нормандии. Вызвано ли это причинами, указанными Робертом де Ториньи насчет данного региона? Нельзя ли увидеть в этом намек на охлаждение супружеских отношений или это вызвано политическими обстоятельствами? Какую роль в этих владениях могла играть Алиенора в период между ее вторым замужеством и разрывом отношений, наметившимся в 1172 г. и завершившимся ее пленением в 1174 г.? Чтобы узнать это, необходимо сделать обзор событий, тесно связанных с королевой.

Кажется, что в первые годы брака между супругами царило согласие. В то время как королева-мать, «императрица» Матильда, правила Нормандией, Генрих наводил порядок в Англии, сотрясаемой гражданской войной[162]. Он подчинил аристократию, усмирил бунтовщиков, повелел разрушить их замки и начал судебные расследования. Алиенора часто сопровождала его; в Англии она останавливалась не только в Вестминстере, но и в более удобном Бермондсее, в ожидании, когда будет произведена перестройка дворца, завершенная Фомой Бекетом спустя несколько месяцев.

Главной заботой того времени, несомненно, являлся тлеющий конфликт с королем Франции. Но, начиная с 1155 г., Людовик VII, желавший прослыть «благочестивым и миролюбивым королем», начал искать примирения со своим соперником Плантагенетом. Генрих, остро нуждающийся в передышке, ответил тем же, предложив принести французскому королю оммаж за Нормандию, Анжу, Мен и Аквитанию. В итоге наступил трехлетний период мира, которым Генрих воспользовался, чтобы вернуться в Англию, провести там ряд административных, судебных и финансовых реформ, укротить жителей Уэльса и вынудить короля Малкольма Шотландского принести ему оммаж.

Начиная с Рождества 1154 г., желая успешно завершить свою политическую линию в Англии, Генрих обратился за помощью к Фоме Бекету[163]. Этот тридцатипятилетний нормандец начинал свое обучение в Париже, когда Алиенора была королевой Франции, после чего продолжил изучать право в Болонье. Блестящий управленец, искусный дипломат, любящий роскошь и величественные творения не меньше Сугерия (с которым его часто сравнивали), Фома Бекет быстро становится другом и ближайшим помощником Генриха, который назначил его канцлером Англии. Его дом, если верить молве, ничем не уступал королевскому дворцу, соперничая с ним — а вскоре и превосходя его — в изобилии стола и высокородных гостях[164].

Раздражало ли Алиенору вечное присутствие Фомы Бекета, чье влияние на короля затмевало ее собственное, подобно тому, как влияние Сугерия на ее первого супруга когда-то оттесняло Алиенору в сторону, отводя ей второстепенную роль[165]? Или, напротив, она ценила влияние Фомы (которому вскоре доверили воспитание ее юного сына Генриха), как и влияние Иоанна Солсберийского, уже знакомого ей по встречам в Париже, а затем в Риме[166]? На этот счет сложно сказать что-либо определенно. Столь же сложно узнать, какой из дворов нравился Алиеноре больше — двор Плантагенета (гибельное, греховное место, средоточие придворной суеты и мелочности, как о нем отзывались Иоанн Солсберийский, Вальтер Мап и Гиральд Камбрийский) или французский двор, слывший слишком строгим. Еще более сложно согласиться с выводом, который делает Д. Д. Р. Оуэн, считавший, что Иоанн Солсберийский, изобличая придворные нравы, метил в Алиенору[167]. Самое большее, что можно сказать, изучив казначейские списки (Pipe Rolls) — в которых подробно расписаны расходы и доходы короны — так то, что Алиенора часто тратила крупные суммы денег, отдавая распоряжения об выплате от своего имени. С другой стороны, у нее были собственные доходы, которыми она могла пользоваться. Когда король находился на континенте, Алиенора, если можно так выразиться, исполняла роль регентши: порой она заседала вместе с королевскими юстициариями и скрепляла своей печатью королевские указы (writs).

С 1156 г. королева стала проявлять интерес к политике и управлению. После рождения Матильды она поехала к своему мужу в Руан и вместе с ним отправилась в Аквитанию: сначала супруги посетили Сомюр, где держали свой двор, а затем остановились в Пуату. На Рождество Генрих собрал двор в Бордо, где принял оммаж от аквитанских баронов. Признанию аквитанцами своей вассальной зависимости от Генриха помогли два обстоятельства: более чем вероятное присутствие подле него наследницы герцогства Алиеноры и оммаж, который Генрих в недавнем времени принес королю Франции. Эти два факта подкрепили законность притязаний Плантагенета на титул герцога Аквитании. Сама же Алиенора не осталась в своих землях надолго: в начале 1157 г. вместе с сыном Генрихом и дочерью Матильдой она возвратилась в Нормандию и отплыла в Саутгемптон, откуда отправилась в Лондона, где ей предстояло родить Ричарда. В Рождество Генрих повторяет церемонию своей коронации в Линкольне. О присутствии на ней Алиеноры не упоминается.

Год 1158 ознаменовался особо важными политическими событиями. На Пасху, в Ворчестере, имела место очередная торжественная коронация Генриха. На этот раз, вне всякого сомнения, рядом с ним находилась Алиенора[168]. С недавних пор ее супруг задумал заключить союз с императором Фридрихом Барбароссой и король Франции понимал, что вследствие этого маневра он может оказаться в изоляции. Семейное и династическое положение Людовика было крайне неустойчиво: его вторая жена Констанция только что родила дочь Маргариту, но, увы, не долгожданного сына. У короля по-прежнему не было наследника. Генрих посчитал, что такой своевременный момент нельзя упустить: он отправил в Париж своего канцлера Фому Бекета с пышной свитой, дивившей парижский люд[169], чтобы предложить королю Франции обручить его дочь Маргариту — совсем еще младенца — со своим сыном Генрихом. Затем английский король приехал лично, чтобы оговорить условия этого союза. Этот брак обещал Плантагенету двойную выгоду: в самом деле, Маргарита могла стать наследницей королевства Франции, как и две первые дочери Алиеноры. К тому же, по оговоренным условиям, приданым Маргариты должен был стать нормандский Вексен, которого так добивался Генрих: Плантагенет должен был получить Жизор, как только будет сыграна свадьба. Пока Маргарита не достигнет брачного возраста, она будет находиться на попечении своей будущей родни. Людовик VII, однако, потребовал, чтобы его дочь не воспитывали в окружении Алиеноры: поэтому Маргариту доверили сенешалу Нормандии, Роберту де Небуру.

Казалось, короли находились в прекрасных дружеских отношениях: в сентябре Генриха с ликованием принимали в Париже. Но Алиеноры там не было: она осталась в Лондоне — несомненно, в силу дипломатического такта, но также потому, что она вновь должна родить. Ее сын Жоффруа появится на свет в сентябре 1158 г.

Через несколько недель, оставив новорожденного младенца с кормилицей, как было принято в аристократических семьях, Алиенора вновь пересекла Ла-Манш, чтобы последовать за Генрихом. Эта поездка носила не только политический, но и военный характер. Покинув Нормандию, Генрих отправился в Авранш, а затем в Нант, где ему покорился бретонский герцог Конан IV. Сразу после этого Плантагенет сломил сопротивление нескольких анжуйских и пуатевинских заговорщиков, одним из которых был виконт Туарский, вассал Алиеноры. Хронист уточняет, что замок виконта, считавшийся неприступным, пал на третий день, и Генрих, «видя, что это доставило королеве удовольствие, велел снести его стены и изгнал виконта Жоффруа де Туара»[170].

Это упоминание подтверждает, что Алиенора в Пуату играла политическую роль подле своего мужа. Ее присутствие в качестве герцогини способствовало установлению власти герцога-короля в регионе, который относился к нему с некоторым безразличием (или даже с недоверием и осторожностью). Без сомнения, Алиенора осталась в Пуатье, тогда как король Генрих в середине ноября возвратился в Нормандию, чтобы принять короля Франции. Последний решил воспользоваться хорошими отношениями с Плантагенетом, чтобы отправиться в новое паломничество — на этот раз в Мон-Сен-Мишель, во владения Генриха, который сопровождал его к этому храму. 23 ноября обоих королей принял аббат Роберт де Ториньи. Возможно, именно в этот момент государи заключили своего рода «пакт о ненападении», и Генрих вновь поклялся Людовику VII в вассальной верности[171]. Месяцем позже Генрих и Алиенора находились в Шербуре, где на Рождество они держали двор.

Чуть позже они снова уехали в Аквитанию — и вновь по политическим соображениям. Сложно поверить, что Алиенора не принимала никакого участия во множестве замыслов, осуществленных как раз в то время. В начале 1159 г. она присутствовала в Блайе при встрече Генриха с графом Барселонским Раймундом-Беренгарием IV, правителем Арагона. Эта встреча скрепила союз между ними, который уже намечался в связи с проектом брака Ричарда, второго сына Алиеноры (ему тогда было два года), и Беренгарии, дочери каталонского государя. Союз этот должен был облегчить проведение военного похода, который английский король готовил против Тулузы в защиту прав Алиеноры. Для этого Генрих созвал воинов со всех краев своей «империи», от Шотландии до Аквитании. Сбор войска был назначен в Пуатье, в июне. Момент казался подходящим: разве Генрих все еще не поддерживал прекрасные отношения с королем Франции? К тому же всем было известно, что Раймунд V дурно обращается со своей женой Констанцией, сестрой Людовика VII, что могло побудить короля отказаться от поддержки своему родственнику; а немало вассалов Раймунда (например, Эрменгарда, знаменитая виконтесса Нарбоннская, воспетая трубадурами) жаждали сбросить его ярмо.

В марте Генрих встретился с Людовиком в Туре: он хотел убедить французского государя предоставить ему свободу действий в отношении Тулузы и позволить заявить ему о правах Алиеноры, которые король Франции сам отстаивал от ее имени, когда Алиенора была его супругой. Но Людовик ответил категоричным отказом. Злопамятство бывшего супруга? Как бы то ни было, Генрих, уже далеко зашедший в своих военных приготовлениях, решил обойтись без короля. Во главе своего войска, вместе с Фомой Бекетом он двинулся к Тулузе и осадил ее — с помощью короля Малкольма Шотландского, которого он посвятил в рыцари. Однако Генрих опоздал: Людовик успел примчатся на помощь к своему родственнику и затвориться в городе. Несмотря на советы Фомы Бекета, настаивавшего на штурме Тулузы, Генрих отступил. Он не хотел открыто нарушать свою клятву верности, нападая непосредственно на своего сеньора: это значило бы попрать феодальное право, на которое он сам опирался, чтобы образумить своих строптивых вассалов. В октябре английский король покинул тулузский край, доверив своему канцлеру заботу об укреплении Каора, единственного места, которое ему удалось захватить, и возвратился в Нормандию, откуда предпринял несколько карательных походов: он завладел несколькими крепостями королевского домена, в результате чего отношения между ним и Людовиком VII вновь обострились.

Следовала ли за ним в этих набегах Алиенора? Или она оставалась в Пуатье? Разочаровала ли ее военная неудача в Тулузе? Сведений на этот счет у нас нет. Во всяком случае, она вновь появилась рядом с королем в Фалезе, где на Рождество 1159 г. Генрих держал двор. В Нормандии она почти не задержалась: Генрих, слишком занятый делами на континенте, нуждался, чтобы она выступала от его имени в Англии. Король отправил туда Алиенору, поручив ей управлять страной вместо себя. Она часто разъезжала по стране, делала покупки для своих резиденций, выпустила несколько хартий, присматривала за шерифами — короче, была «соправительницей». Все это время на континенте продолжались военные столкновения.

В мае 1160 г. французский и английский короли встретились в Шиноне, где заключили мирный договор, выгодный для Плантагенета: его сын Генрих, благодаря разрешению нового папы Александра III, мог в очень скором времени жениться на Маргарите, не дожидаясь, когда она достигнет брачного возраста. Это разрешение — плата понтифика за поддержку короля Англии в борьбе против его соперника, антипапы Виктора IV. Официальную помолвку отпраздновали в Небуре, и Генрих тотчас же вступил во владение Жизором и нормандским Вексеном, даже не дожидаясь свадьбы, которую сыграют в Руане 13 ноября. Только ли в силу этой причины осенью 1160 г. Генрих вызвал к себе Алиенору вместе со старшим сыном Генрихом, «юным супругом» Маргариты, и с дочерью Матильдой? Генрих Младший приносит оммаж королю Франции за пожалованное ему герцогство Нормандское. Или же причиной вызова Алиеноры стала тяжелая болезнь королевы-матери? Послушавшись совета своего сына, Матильда начала распределять свои богатства между церквями, монастырями и бедняками[172].

Эта осень была богата семейными событиями для Плантагенетов и Капетингов. 4 октября умерла королева Франции Констанция, подарив жизнь второй дочери Аэлисе. Через две недели, в лихорадочной спешке, горя желанием заполучить наследника, Людовик объявил о своем намерении жениться на Адели Шампанской. Теперь, когда вопрос о наследовании Аквитании был улажен благодаря рождению у Алиеноры сыновей, все выглядело так, будто оба королевских дома путем заключенных ими брачных союзов оспаривают друг у друга возможность унаследовать Францию. По мнению Д. Д. Р. Оуэна, эти союзы, особенно брак сына Алиеноры с дочерью ее первого мужа, создавали у королевы нужду в эмоциональном отстранении от этой политической стратегии. Подобное безразличие, распространившееся и на ее мужа, заставило королеву искать новую цель или человека, который мог бы направить ее энергию в новое русло[173]. Эта смелая, по меньшей мере, гипотеза, на мой взгляд, вобрала в себя все минусы безосновательных догадок и дешевой психологии. Ведь ничто не дает права сделать вывод о том, какой была реакция Алиеноры на этот политический брак; на наш взгляд, было бы вполне естественно предположить, что Алиенора, напротив, приняла активное участие в его заключении. В действительности же об этом ничего не известно, а потому для историка будет лучшим воздержаться от интерпретации, подсказанной его собственным воображением.

Алиенора не вернулась в Англию после свадьбы старшего сына. Преждевременный захват Вексена, наследства Маргариты, пришелся не по вкусу королю Франции, и отношения Плантагенета и Капетинга вновь стали натянутыми. Между войсками обоих королей происходят стычки — как в пограничных областях Нормандии и Франции, так и в долине Луары, где Генрих завладел Амбуазом. Затем он возвратился к Алиеноре в Мен, где они вместе провели Рождество.

В 1161 г. повторился все тот же сценарий: в то время как Генрих укреплял ряд замков в Нормандии, Анжу, Мене и Турени, а затем и Аквитании — где он осадил и взял Кастийон-сюр-Ажен, — Алиенора находилась в Нормандии. В сентябре, в Домфроне, она произвела на свет дочь Алиенору, а Рождество она отпраздновала в Байё. В течение двух лет супруги были заняты своими континентальными владениями, прежде всего Нормандией, Анжу и Пуату, проводя в жизнь амбициозную строительную программу в Бюре, Руане, Анжере (где по их приказу расширили замок) и Пуатье, в котором начались работы по перестройке герцогского дворца и возведению собора Святого Петра.

Весной 1162 г. Генрих повелел Фоме Бекету явиться в фалезский замок, в котором король и королева провели Рождество в окружении своего двора: канцлеру было поручено увезти Генриха Младшего из Фалеза в Англию, чтобы там, в Винчестере, его признали наследником короны. Там «юный король» принял клятву верности от английских баронов; однако ни его отца, ни его матери на этой церемонии не было. Быть может, чтобы не затмевать своим присутствием зарождающейся славы юного Генриха? Еще в Фалезе король сообщил Фоме Бекету о своем решении избрать его архиепископом Кентерберийским, примасом Англии. Генрих добился у папы Римского специального разрешения, поскольку Фома еще не был посвящен в священнический сан. 3 июня Фома стал архиепископом. Выбрав на это место своего вернейшего помощника и друга, Генрих надеялся связать монархию с английской Церковью и тем самым усилить свою власть над духовенством. Будущее покажет, как сильно он ошибался. Но в конце года, когда король решил вернуться в Англию вместе с Алиенорой, чтобы провести там праздники, он все еще был полон на этот счет радужных надежд. Плохая погода не позволила ему переправиться через Ла-Манш, и Рождество 1162 г. королевской чете с ее двором пришлось отмечать в Шербуре. В январе они отплыли из Барфлёра и прибыли в Саутгемптон, где их встретил Фома Бекет и юный Генрих.

Два года, 1163 и 1164, супруги провели в Англии. Генрих быстро понял, что новый архиепископ, до сего времени горячо защищавший интересы королевской власти, теперь яростно отстаивает интересы и привилегии Церкви, выступая против прав короля. Напряжение нарастало изо дня в день. К сожалению, мы ничего не знаем о том, какую позицию занимала Алиенора в конфликте, завершившемся убийством Фомы Бекета в его кафедральном соборе[174]. Все сказанное историками по этому поводу относится к области домыслов. Можно лишь удивляться тому, что такой скрупулезный исследователь, как Лабанд, принял во внимание случайные предположения Эми Келли о злопамятности Алиеноры, якобы не сумевшей смириться с растущим влиянием Фомы Бекета на ее мужа — это чувство и заставило ее встать на сторону короля в его борьбе против архиепископа и «ухаживать за супругом» вовсе не для того чтобы вернуть его супружескую верность, на которую она «уже и не надеялась», а для того чтобы он доверял ей, насколько это возможно, в политическом отношении[175]. Это двойное утверждение покоится на очень шатких основаниях.

Д. Д. Р. Оуэн выдвигает еще более рискованное предположение, утверждая, что Алиенора нашла в Бекете соперника, мешавшего ее чувствам к королю, но все же считала его достойным человеком. Вот почему, говорит он, «хотелось бы вообразить» (?!), что его убеждения вызывали у нее некоторую симпатию. Оуэн даже «вообразил», что этот конфликт мог сблизить Алиенору с ее детьми. «Нам не кажется чересчур фантастичной мысль, — добавляет Оуэн, словно желая исключить возражения, — о том, что Алиенора проводила ностальгические часы с юным Ричардом (тому было шесть лет), рассказывая ему истории о “солнечном крае, где он был зачат”». Но, заключает он справедливо, «мы никогда этого не узнаем»[176]. Однако, предпочтительнее было бы все же вообще ничего не утверждать по этому поводу.

В 1164 г. конфликт набирал силу. В то время как королева Алиенора путешествовала по Англии (она побывала в Винчестере, Солсбери, Мальборо и на острове Уайт), Фома Бекет отверг «Кларендонские постановления», в которых король утвердил свою власть над английской Церковью, лишив ее возможности апеллировать к Риму. Чтобы спастись от гнева короля, Фома нашел убежище при французском дворе. В ответ на просьбу послов английского короля не укрывать у себя Фому, «бывшего архиепископа Кентерберийского», низложенного королем, Людовик VII с нарочитой наивностью ответил:

«Как же так! Король судит прелата и низлагает его? Ужель возможно такое? Ведь я такой же король в своем королевстве, как английский король — в своем, и все же не в моей власти лишать сана даже самого мелкого клирика в моих землях»[177].

Между Плантагенетом и Капетингом вновь вспыхивает конфликт, тем более что в том же 1164 г. Людовик подкрепил свой союз с домами Блуа-Шампань посредством брачных союзов Марии и Алисы, двух дочерей Алиеноры. Женившись же на Адели Шампанской, король окончательно упрочил этот союз, в результате которого, кстати, он стал шурином своих собственных дочерей. В 1165 г. по ряду причин распря с Генрихом еще более осложнилась. Надо сказать, что Алиенора была косвенно замешана в этом деле. В начале мая Генрих II, находившийся в Нормандии, велел ей вместе с сыном Ричардом и дочерью Матильдой отправиться в Руан. Вскоре он покинул их, отправившись на войну с Уэльсом, после чего вернулся в Лондон и провел Рождество 1165 г. в Оксфорде. Алиенора осталась на континенте. В скором времени она обосновалась в Анжере, где в октябре на свет появилась ее последняя дочь Жанна. В это время ее первому супругу Людовику VII наконец-то повезло: двумя месяцами ранее, 22 августа, его третья жена Адель подарила ему сына, о котором он так долго молил небеса. Хронисты рассказали, с какой радостью воспринял эту весть парижский люд, а король дал выход своей радости и облегчению в следующей хартии:

«Я, Людовик, милостью Божьей король франков. С давнего времени единственным и сильным желанием всего королевства было, чтобы Господь в своей доброте и милосердии своем даровал нам наследника, способного принять скипетр и управлять королевством после нас; и сие горячее желание, заключавшееся в том, чтобы Бог пожаловал нам отпрыска лучшего пола, выражали и мы, устрашенные обилием имевшихся у нас дочерей. Поэтому, получив сего желанного наследника, мы, будучи преисполнены блаженства и радости, благодарим Бога. Поскольку неизбывное ликование проникло в самую глубь сердца нашего, когда узнали мы о сем событии, позаботились мы вознаградить гонца, принесшего нам эту новость. А посему говорим мы ныне живущим и всем, кто после нас останется, что Ожье, сержанту королевы, поспешившему объявить нам о рождении сына, в силу великой радости, вызванной столь желанной вестью, дали мы три мюи пшеницы[178], ему и его наследникам, <чтобы получал он их> ежегодно с нашего гумна Гонессы, в Сен-Реми. Дабы утвердить этот дар, приказали мы, чтобы он был подтвержден письменно, скреплен нашей печатью и подписан нашим именем»[179].

Это чуть ли не чудесное рождение наследника убедило Людовика сохранять твердую позицию в отношении своего соперника Плантагенета и не лишать поддержки Фому Бекета. Последний надеялся также на помощь или хотя бы посредничество Алиеноры, которая к этому времени, вероятно, уже начинала отдаляться от своего супруга — в силу разных причин, к которым еще вернемся. Французский король, архиепископ Руанский и папа Римский надеялись также уладить этот вопрос при посредничестве «императрицы Матильды», победившей свою болезнь[180]. В конце июля Иоанн Солсберийский сообщил Фоме Бекету о шагах, предпринятых в этом направлении графом Фландрским Филиппом Эльзасским, который делал это по просьбе Алиеноры и императрицы Матильды[181].

Но в Анжере Алиенору окружали ее пуатевинские советники, в том числе ее дядя Рауль де Фе, часто не ладивший с духовенством, чьи интересы хотел защитить Фома Бекет: действительно, десятью годами ранее Рауль был отлучен от церкви за то, что нарушил права монастыря Св. Радегунды в Пуатье, а три года назад ограбил приорство Олерон. В письме, отправленном Фоме Бекету в начале августа 1165 г., епископ Иоанн Пуатевинский лишил последнего всех иллюзий: Фома не добился от Алиеноры ни поддержки, ни совета, ни заступничества:

«<…> Но мы желаем уведомить вас о том, что от королевы вам не стоит ожидать ни помощи, ни совета, особенно с тех пор, как она полностью доверилась Раулю де Фе, который, по своему обыкновению, не дает нам покоя. Каждый день на свет является множество составляющих указаний, кои могут придать некоторый вес позорящим вещам, оставшимся в нашей памяти»[182].

Возможно, под «позорящими вещами» подразумевалось антиклерикальное поведение Рауля де Фе, но что имелось в виду под этими новыми «указаниями», добавившимися к оскорблениям? Некоторые историки не колеблясь предположили, что в этом кроется намек на предосудительные отношения Алиеноры со своим дядей Раулем, как ранее с другим дядей Раймундом, — или, по крайней мере, это намек на слухи об их отношениях. Д. Д. Р. Оуэн, например, говорит о том, что подобные слухи в те времена действительно существовали, но поверить в них сложно, «поскольку королева была тогда беременна»[183]. Правда, такой довод не кажется нам убедительным. В самом деле, Алиенора родила Жанну в октябре, но ничто не указывает на то, что слухи о ее предосудительных отношениях ходили именно в этот период времени. На наш взгляд, гораздо важнее установить их природу, нежели время их появления, но о них нам ничего не известно, и намек остается темным.

Алиенора оставалась в Анжере вплоть до весны 1166 г. Пасху Генрих и Алиенора провели там вместе. Укрепив границы Англии и Уэльса, Генрих II вернулся в Нормандию к началу поста. В Фалезе он собрал войско, намереваясь отправиться в поход против бретонцев и жителей Ле-Мана. Причины поспешного возвращения короля уточняет Роберт де Ториньи: приказы королевы не выполнялись, намечался бунт. Чтобы подавить сопротивление, Алиеноре пришлось позвать на помощь супруга. Это одно из редких упоминаний об одной из ее политических неудач в регионе, который, правда, не входил в ее наследные земли — она управляла им по поручению и от имени своего мужа. В силу этого замечание аббата Мон-Сен-Мишеля заслуживает внимания — к тому же он дает представление о том, как Генрих обращался с мятежниками: воспользовавшись мятежом, он вступил во владение Бретанью от имени своего сына Жоффруа, вынудив герцога Конана отдать ему в жены свою дочь. Так Бретань еще больше втягивается в орбиту влияния Плантагенетов:

«До этой переправы короля <через Ла-Манш> сеньоры Мана и Бретани почти не слушались приказов королевы; поговаривали, что они поклялись защищать друг друга, если кто-либо нападет на них. Король обошелся с ними, как и с их замками, в своей обычной манере: собрав почти все свои войска, он осадил замок Фужер, взял его и разрушил до основания, после чего устроил брак своего сына Жоффруа с Констанцией, дочерью Конана, графа Бретонского <…>. Граф Конан уступил королю, выступавшему, если можно так сказать, от имени своего сына, все свое герцогство Бретань, кроме графства Гингам <…>. В Туаре король принял оммаж, который принесли ему почти все бароны Бретани. Затем он отправился в Редон, столицу Бретани и, взяв его в свое владение, стал хозяином всего герцогства»[184].

Затем Генрих отправился помолиться в Мон-Сен-Мишель: там ему изъявил свою покорность Вильгельм I, король Шотландии, и епископ острова Мэн. Некоторые бретонские правители, графы Ваннский и Леонский, отказавшись подчиниться, уехали просить защиты у короля Франции, из-за чего напряженность в отношениях королей, уже разошедшихся в вопросе насчет Фомы Бекета, еще более возросла.

Именно в ходе этого пребывания короля подле Алиеноры, в Анжере, был зачат их последний ребенок. На этот раз Генрих остался на континенте, тогда как Алиенора — по неизвестным нам причинам — осенью вновь пустилась в плавание через Ла-Манш: Иоанн появился на свет в Англии, вероятно, в Оксфорде, вскоре после Рождества 1166 г. Генрих же провел большую часть своего времени в Нормандии, а затем в Пуатье, где он отметил Рождество с сыном Генрихом. Согласно Марион Мид-Фацингер, в Анжере Алиенора якобы узнала о продолжительной связи своего мужа с молодой и красивой Розамундой Клиффорд, которую король, ни от кого не таясь, поселил в своем дворце Вудстоке. Тогда, желая побольше разузнать о произошедшем, королева покинула Генриха и уехала в Оксфорд[185]. Однако это всего лишь домыслы.

К области домыслов, только еще более невероятных, следует отнести и мнение такого хорошего историка, как Э. Р. Лабанд. Согласно ему, Алиенора давно знала о неверности мужа, известного своими похождениями. Но открытая и даже демонстративная связь короля с Розамундой Клиффорд привела к тому, что Алиенора возненавидела супруга и захотела отомстить ему в сфере политики. Совершенно справедливо не принимая в расчет поздние легенды, превратившие Розамунду в невинную жертву сварливой мегеры или фурии Алиеноры, исследователь тем не менее делает поспешный вывод: «Месть Алиеноры состояла не в том, чтобы убить Розамунду. Она поступила лучше: подняла восстание в Пуату»[186]. Это утверждение базируется на двух неоспоримых фактах, между которыми, однако, может и не быть причинно-следственной связи. К тому же связь Генриха с Розамундой, если верить Гиральду Камбрийскому (правда, мы знаем, насколько он зол на язык), становится очевидной после мятежа и пленения Алиеноры[187]. Возможно — и даже вполне вероятно, — что королева на самом деле питала недобрые чувства к своему неверному супругу, однако ничто не позволяет нам утверждать (как, впрочем, и отрицать), что причиной, побудившей Алиенору подстрекать своих сыновей к бунту против их отца, оказалась очередное любовное похождение Генриха II. Конечно, мы можем констатировать, что с этого времени супруги охладевают друг к другу, но все же крайне сложно допустить то, что враждебное чувство Алиеноры, заставившее ее через несколько лет восстать вместе со своими сыновьями против супруга, базировалось исключительно на супружеской ревности.

1167 г. ознаменовался возобновлением военных действий из-за Оверни и графа Тулузского, который в конце концов расторг брак с сестрой Людовика VII Констанцией и сблизился с Генрихом II. В Вексене, предмете вечного раздора английского и французского королей, царил разбой, сменяющийся военными набегами. Нам ничего неизвестно об участии в этих событиях Алиеноры, как нет у нас и четких указаний на ее личное вмешательство в дело Фомы Бекета, еще более отравившее отношения между Генрихом II и Людовиком VII. Некоторые историки, удивленные этим фактом, спрашивали себя, было ли решение Алиеноры оставаться в стороне ее собственным или же она устранилась по приказу короля[188]. Но были ли у нее веские причины для того, чтобы вмешиваться лично?

В то время как Алиенора в Англии присматривала за королевством своего мужа, Генрих II воевал в Аквитании, герцогстве своей жены. В очередной раз ему пришлось столкнуться с неповиновением некоторых баронов, в частности, Гильома Тайефера, которого поддерживал король Франции, и, вскоре после Пасхи, графа Оверньского. Несколько военных операций, перемежающихся короткими перемириями, проходят и в Вексене. В августе Генрих подавил очередной мятеж бретонцев, возглавленный графом Ваннским: он разрушил Жослен и завладел Ванном, Оре и Динаном. Военному успеху сопутствует успех дипломатический: под давлением Плантагенета папа Римский, к великому огорчению Людовика VII, признал брак Жоффруа с Констанцией Бретонской действительным, хотя дети и состояли в родстве, запрещенном Церковью для брака. Единственное, что омрачило жизнь Плантагенету, — смерть «императрицы Матильды», наступившая в сентябре[189]. Король оставался на континенте до конца года. О присутствии Алиеноры на погребении не упоминается; вероятно, она присоединилась к королю в Аржантане, где на Рождество они собрали свой двор. Во время своего пребывания в Англии королева готовила приданое для своей дочери Матильды, которую она проводила до Дувра, где передала одиннадцатилетнюю невесту послам ее будущего мужа, герцога Саксонского Генриха Льва. Об этих «свадебных расходах» свидетельствуют казначейские списки.

1168 г. снова прошел под знаком новой волны мятежей в Пуату. Бароны, начиная с графа Ангулемского, не желали подчиняться королю, который намеревался установить в регионе централизованный феодальный режим по нормандскому образцу, не соответствующий законам и обычаям Аквитании. Возможно, мятежных баронов также раздражало то, что Генрих II разместил на местах своих людей из числа мирян и духовенства. Ответ короля последовал незамедлительно. Если верить автору «Истории Вильгельма Маршала», Генрих только что вернулся в Англию, как до него дошла новость о вспыхнувшем восстании. Он пересек Ла-Манш с Алиенорой и баронами, в числе которых был один из преданных ему людей, Патрик, граф Солсбери. Высадившись в Барфлёре, они побывали в Кане, Лизьё и Руане, прежде чем отправиться в Пуату. Во главе армии наемников Генрих разрушил множество замков мятежников (в том числе и замок Лузиньянов), огнем и мечом прошелся по их землям и, оставив свои гарнизоны в нескольких стратегически важных крепостях, возвратился в Пуатье. Затем, решив отправиться на переговоры с королем Франции, он оставил Алиенору управлять в его отсутствие, дав ей в помощь Патрика де Солсбери. Задача была нелегкой, поскольку бунтовщики не были побеждены и оставались на свободе.

В преддверии Пасхи Алиенора в сопровождении Патрика отправилась в Пуатье. В пути ее небольшой, плохо вооруженный эскорт попал в засаду, устроенную Жоффруа де Лузиньяном. Патрик сделал все, что было в его силах, защищая королеву, которой удалось бежать и укрыться в окрестном замке; в бою граф Солсбери погиб, приняв смерть от предательского — «на пуатевинский манер», как тогда говорили, — удара мечом в спину. Его юный племянник Вильгельм Маршал, желая отомстить за своего дядю, сражался, как лев, впервые явив образец рыцарской доблести, впоследствии принесшей ему славу и обеспечившую социальное продвижение. Окруженный, Вильгельм прижался спиной к изгороди, чтобы сражаться лицом к лицу со своими врагами; но, как и дядю, его ранили в спину, нанеся удар сквозь изгородь. Опасно раненного Вильгельма взяли в плен. Тем не менее, он выздоровел, и Алиенора (которую, по словам Д. Д. Р. Оуэна, «по-прежнему привлекали доблестные юноши»[190]) приказала освободить его, отдав за него выкуп. Чтобы вознаградить Вильгельма за отвагу, королева пожаловала ему коней, доспехи, деньги и красивое платье, «ибо она была бесстрашна и учтива», замечает биограф героя[191]. Вильгельм Маршал, известный сегодня благодаря произведению, которое посвятил ему Жорж Дюби[192], станет наставником Генриха Младшего: он будет обучать сына Алиеноры рыцарскому мастерству, сопровождая и защищая его на турнирах. Впоследствии его обвинят в обольщении королевы Маргариты Французской, супруги юного короля; но, восстановив свою репутацию благодаря отваге, позднее он станет регентом Англии подле Алиеноры. Легенда, появившаяся в позднее время, утверждает даже, что он был одним из любовников королевы — возможно, такое утверждение появилось на свет вследствие смешения двух образов, жены Генриха II и жены ее сына Генриха Младшего.

В этом году супругу Алиеноры пришлось столкнуться с целой вереницей восстаний, которые более или менее открыто поддерживал король Франции. Прежде всего это было восстание пуатевинцев; затем, мятеж бретонцев — в частности, виконта Одона де Пороэ, отказавшегося принести королю оммаж и обвинившего его в том, что тот обесчестил его дочь, когда годом ранее удерживал ее в заложницах. Сурово наказав бунтарей, Генрих выступил против Людовика: он организовал несколько нападений, которые, впрочем, не увенчались особым успехом. Несмотря на взаимную вражду, оба короля не желали решающего столкновения и намеревались закончить дело переговорами: было заключено перемирие; встречу для восстановления мира назначили на начало следующего года. Итак, Генрих и Алиенора могли спокойно отметить рождественские праздники, однако провели они их, вероятно, не вместе: Генрих собрал свой двор в Аржантане, но у нас нет уверенности в том, что к нему присоединилась и Алиенора. Возможно, она осталась в Пуатье.

Намеченная встреча двух королей состоялась в Монмирайе 6 февраля 1169 г. Генрих прибыл на нее с тремя сыновьями. Король Франции признал завоевания Плантагенета в Бретани и отказался поддерживать пуатевинских и бретонских баронов, которых Генрих пообещал простить. Данного слова он не сдержал: спустя несколько недель, добравшись до Аквитании, он подчинил себе нескольких бунтовщиков, в том числе графа Ангулемского Гильома Тайефера и Робера де Сейака; Робера король приказал заковать в кандалы и оставил умирать голодной смертью, если верить хронисту Жоффруа де Вижуа[193]. Своими карательными операциями в Аквитании Генрих ясно дал понять, что пока не намерен отдавать Ричарду (который, действительно, еще слишком молод) власть в герцогстве, за которое тот принес французскому королю оммаж. Генрих Младший получил в Монмирайе скорее почетный, нежели действенный титул сенешаля Франции; став вассалом Капетингов по Нормандии, он также принес оммаж за Анжу и Бретань, которую его брат Жоффруа в будущем должен был держать от него.

Итак, казалось, что по договору в Монмирайе Генрих Младший становился наследником всех континентальных владений Плантагенетов, кроме Аквитании — земель Алиеноры, пожалованных Ричарду, за которые он принес оммаж королю Франции. Договор был скреплен очередным брачным проектом между двумя королевскими домами: Ричард был помолвлен с Аэлисой, сестрой Маргариты. На этой встрече присутствовал и Фома Бекет, и какое-то время была надежда, что он помирится с королем Англии, своим бывшим другом, ставшим самым непримиримым его врагом. Но Фома согласился лишь принести королю клятву верности во всем, «за исключением чести, коей он обязан Господу». Такая ограничительная формулировка клятвы вывела Генриха из себя, и Фоме снова пришлось прибегнуть к покровительству короля Людовика. Отныне английскому королю все явственней грозило отлучение от церкви, а его королевству — интердикт.

Пока Алиенора, вероятно, оставалась в Пуатье (у нас нет никаких указаний на ее присутствие в другом месте), Генрих с мечом в руках отправился «умиротворять» Гасконь. В марте 1169 г., когда его десятилетний сын Жоффруа принял оммаж от бретонских вассалов, он все еще находился в Аквитании. Король так и не вернулся к Алиеноре в Пуатье: в августе он появился в Анжере, а затем уехал в Нормандии — в Домфроне он безуспешно встречался с послами папы Римского. Конфликт с Фомой Бекетом продолжался, но к концу года казалось, что он близок к разрешению. 18 ноября Генрих сделал первый шаг: он увиделся на Монмартре с французским королем, прибыв на встречу под предлогом паломничества к мощам Св. Дионисию в Сен-Дени. Короли вели переговоры в присутствии Фомы, и на этот раз примирение должно было состояться, поскольку Генрих не стал требовать от Бекета клятвы безоговорочной верности. Но когда архиепископ попросил короля обменяться с ним поцелуем мира, жестом ярко символическим, тот отказался — под предлогом того, что он когда-то публично поклялся никогда не делать этого. Фома настаивал и конфликт возобновился — к великому сожалению Плантагенета, желающего миропомазать и короновать на трон Англии своего сына Генриха Младшего. Ведь миропомазание и коронование, согласно обычаю, были прерогативой архиепископа Кентерберийского, примаса Англии. К тому же Генрих II должен был действовать как можно скорее, пока интердикт не был наложен на королевство. Тогда король попытался изолировать Бекета от его сторонников в Англии и добиться того, чтобы Генриха Младшего короновал соперник Фомы, архиепископ Йоркский. На Рождество 1169 г. король вместе с сыном Жоффруа собирал свой двор в Нанте. Присутствовала ли на празднестве Алиенора? Возможно, но ничто этого не доказывает.

Действительно, о деятельности Алиеноры на протяжении всего этого года почти ничего не известно. Считается, что именно в это время она обзавелась собственным двором в Пуатье, окружила себя трубадурами, поэтами и просвещенными людьми, чтобы вокруг нее царили «куртуазные нравы», и покровительствовала искусствам и словесности; она учредила «суды любви», на которых она вместе с дочерью Марией, опираясь на свою власть и свой опыт, выносила приговоры, основываясь на правилах куртуазной любви, о которой столько говорилось в кансонах, лэ и романах того времени. Если верить Андрею Капеллану, поведавшему нам о них (или их выдумавшему?), один из таких приговоров основан на следующем постулате: любовь в супружеском союзе невозможна, ибо брак — это принуждение. Следовательно, любовь может быть только прелюбодеянием. Легенда об Алиеноре во многом основывается на рассказах об этом пуатевинском дворе, хозяйка которого, опираясь на любовный опыт прошлого — личный и своего деда Гильома Трубадура, — способствовала проникновению куртуазных нравов в литературу, нравы и психологию. Сегодня мало кто верит в существование «судов любви»: присутствие в то время при пуатевинском дворе Марии Шампанской считается крайне маловероятным[194], а само свидетельство Андрея Капеллана — очень спорным. Не менее спорным, как мы увидим далее[195], оказывается и покровительство Алиеноры в области искусств и литературы. Эту гипотезу необходимо было «демифологизировать», однако возможно и то, что некоторые исследователи зашли в этом стремлении слишком далеко. Остается лишь тщательно изучить связи Алиеноры с куртуазной и рыцарской литературой, в которой можно найти немало аналогий с королевой, и сложно считать их случайными. Во второй части книги мы еще вернемся к этому вопросу.

Помимо этого, историков интересует поведение Алиеноры в роли матери. Находились ли ее дети, особенно младшие, вместе с ней при дворе Пуатье? Не забросила ли их Алиенора в угоду собственным политическим амбициям? Период 1169–1173 гг., по общему мнению, был решающим временем в ее взаимоотношениях со своими детьми, особенно с сыновьями. До сего времени Генрих II и Алиенора вели отнюдь не оседлый образ жизни: они постоянно находились в движении, перемещаясь от замка к замку, не раз пересекая Ламанш. Алиенора отправлялась в путь с одним или двумя своими детьми, но никогда не брала с собой все семейство. Что же произошло после 1169 г.? Прежде всего отметим, что Алиенора не «осела» в Пуатье: она по-прежнему проводила много времени в поездках по Аквитании, Анжу или Нормандии[196]. Конечно, в этот период с ней чаще, чем когда-либо, были ее дети: так обстояло дело (по крайней мере, от случая к случаю) с Генрихом Младшим и Жоффруа с их женами и невестами. В период с 1168 по 1172 гг. Алиенора доверила воспитание своих младших детей, Иоанна и его сестры Жанны, монахиням Фонтевро. Какие «негативные» последствия могли проистекать из такого отношения этой супружеской четы к своим детям?

Напомним, что обычной практикой в аристократических семействах было доверять детей кормилицам, женить их в юном возрасте и отдавать их под охрану в семьи их будущих свойственников. Чаще всего в союзные семьи для воспитания отправлялись сыновья. Конечно, такое преждевременное удаление из семьи не соответствует современным нормам семейной и детской педагогики или психологии, но в то время оно было принято повсеместно, а потому не стоит ставить его в упрек Алиеноре. А. Р. Браун считает, что подобная эмоциональная изоляция, возникавшая чаще всего вследствие политических амбиций родителей, могло оказать гибельное воздействие на формирование личности Жанны и главным образом Иоанна. Именно этим и можно было бы объяснить его переменчивый нрав, склонность к паранойе, моральный оппортунизм и т. д.[197]

Наоборот, Р. В. Тернер полагает, что негативное воздействие оказала в этом случае вовсе не преждевременное расставание детей с родителями, считавшаяся нормой в ту эпоху, а напряженная атмосфера вражды и зависти, царившая в семействе Плантагенета[198]. Алиенора проявляла интерес к своим сыновьям исключительно в той мере, в какой они были способны проявить себя в политической сфере. Таким образом, она способствовала установлению вражды между отцом и сыновьями, стараясь упрочить их власть, особенно власть ее любимца Ричарда, а затем Иоанна. Заметим, однако, что подобная напряженная атмосфера царила, без сомнения, при дворе Генриха II или при пуатевинском дворе Алиеноры, но не в стенах монастыря Фонтевро; исходя из этого, следовало бы предположить, что королева сделала правильный выбор, держа своих младших детей в отдалении от двора. Уместен такой психологический анализ или нет, факт остается фактом: на протяжении всей своей жизни дети Плантагенета были в большей степени привязаны к матери, чем к отцу. Отнюдь не к ней они питали недобрые чувства.

В 1170 г. вражда между супругами еще не проявилась в полной мере, но теперь они редко бывали вместе. Кажется, что и он, и она целиком посвятили себя заботам об упрочении наследования, в чем, бесспорно, сыграла свою роль болезнь короля. Тем не менее Генрих по-прежнему придерживался своей политики матримониальных союзов: он отдал свою дочь Алиенору в жены кастильскому королю Альфонсу VIII и вел переговоры насчет брака Иоанна с дочерью графа де Морьена, а также насчет брака Жанны с Вильгельмом Сицилийским. Иными словами, его «европейские амбиции» простирались на юг. Чтобы упрочить династическую непрерывность, он хотел как можно скорее провести коронацию Генриха Младшего, давно отложенную из-за ссоры короля с архиепископом Кентерберийским. В конце концов Генрих решил обойтись без Бекета: в конце февраля он отплыл из Барфлёра и, чудом избежав шторма, в котором сгинул один из его кораблей, сошел на берег в Портсмуте[199]. Тотчас же он велел закрыть порты по обе стороны Ла-Манша, дабы ни один запрет, исходящий от Церкви, не достиг английского берега. В Нормандии те же меры приняла Алиенора.

Сам Генрих Младший по-прежнему оставался при матери, в Кане. На Пасху Алиенора и Ричард собрали пышный двор в Ньоре — там ее сын принял клятву верности у баронов Пуату. Затем вместе с Ричардом королева проехала по всей Аквитании, словно речь шла о передаче сыну власти над герцогством с согласия и поддержки матери. В это время Генрих занимался спешной подготовкой к коронованию и миропомазанию: эта торжественная церемония состоялась 14 июня в Вестминстере. Сначала король посвятил Генриха Младшего в рыцари, после чего последовало миропомазание и коронация, проведенные архиепископом Йоркским, который проводил церемонию за и вместо архиепископа Кентерберийского. Вместе с баронами Генриху удалось собрать также нескольких английских прелатов.

Какую роль играла Алиенора в деле, восстановившем друг против друга Генриха II и архиепископа Кентерберийского, который сделал все, чтобы помешать коронации Генриха Младшего? Если верить Вильгельму Маршалу, именно Алиенора посоветовала супругу короновать их старшего сына и добиться того, чтобы английские бароны принесли ему оммаж[200]. У нас нет никаких оснований полагать, что она не желала этого коронации, придавшей больший вес ее старшему сыну во вред мужу, от которого она явно отдалилась; к тому же коронация позволила бы одновременно действовать в том же направлении в Аквитании во имя Ричарда. Следовательно, для Алиеноры было бы логично устранить препятствия, которые могли бы встать на пути ее старшего сына к королевскому венцу.

Недавно изданная переписка Фомы Бекета позволяет нам более точно узнать о том, как королева действовала в сложившейся ситуации. В мае 1170 г. Бекет отправил послания всем английским епископам, запрещая им принимать участие в коронации[201]. В том же месяце он написал епископу Рожеру Ворчестерскому, готовому отправиться в Англию, повелев тому сделать все возможное, чтобы помешать этой церемонии: Бекет попросил его использовать для этой цели письменный запрет папы[202]. Но когда Рожер, добравшись до Дьеппа, собрался отплыть в Англию, его остановил приказ королевы и коннетабля Ричарда де Омма: ни одно судно не должно было покинуть порт[203]. Активное участие Алиеноры в проекте короля, как кажется, свидетельствует о ее согласии, по крайней мере, с таким политическим расчетом: она желала, чтобы ее сын Генрих Младший получил доступ к королевской власти, и, если возможно, к фактической власти в Англии, а Ричард был бы признан герцогом Аквитании.

О негласном согласии королевы и значимости той роли, которую она сыграла в этом деле, сообщает автор письма, отправленного Фоме Бекету за неделю до коронации. Его отправитель — друг архиепископа, находившийся в Нормандии; порой его отождествляют с мэтром Эрнульфом, который был хранителем его печати. Он сообщил Фоме об отплытии молодого Генриха в Англию. Вскоре его должны короновать, если только Бог не откроет пути по морю тем, кто пожелает его пересечь, и не парализует руку архиепископа Йоркского — или же если архиепископу не помешает каким-нибудь дипломатическим способом король Франции. Другого способа воспрепятствовать этому не существует, поскольку гонцы, которым надлежало доставить в Англию весть об отлучениях и запрете понтифика, так и не смогли переплыть Ла-Манш из-за приказа короля, приведенного в исполнение Алиенорой. Остается лишь один шанс на успех. Генрих Младший отправляется в Англию один. Его юная супруга Маргарита, «словно покинутая, если не сказать, разведенная», остается с Алиенорой в Кане и будет находиться там до тех пор, пока королева не получит «радостной вести» о короновании сына. Итак, дочь короля Франции коронована не будет. Разве не может такое пренебрежение к ней побудить короля Людовика действовать? Отменить эту церемонию может только посольство с протестом, отправленное к Алиеноре, пишет автор письма к Фоме Бекету[204]. Итак, королева принимала в этом деле самое активное, а отнюдь не незначительное участие.

Историки задаются вопросом, какие причины побудили Генриха оставить Маргариту под охраной королевы в Нормандии — ведь в таком случае коронование его сына наносило двойное оскорбление — как архиепископу Кентерберийскому, так и королю Франции. Ни одна из выдвинутых гипотез не кажется убедительной. Когда Генрих II возвратился после церемонии в Нормандию, на пути в Фалез он встретил своего кузена, епископа Рожера Ворчестерского — того самого епископа, который по просьбе Фомы Кентерберийского тщетно пытался пересечь Ла-Манш, чтобы доставить королю папское послание с запретом короновать сына. Знал ли Генрих о том, что было поручено епископу? Мог ли он не ведать о приказе королевы, запрещающем любому судну отправляться в Англию? Король осыпал Рожера Ворчестерского упреками за то, что тот не присутствовал на коронации, «как то велел ему королевский приказ»! Что это — двуличность или ирония?

Об этом диалоге поведал Вильгельм Фиц-Стефан, панегирист Фомы Бекета, которого, впрочем, нельзя считать беспристрастным свидетелем. Однако если эта беседа — не плод фантазии автора, то из нее можно понять, каков был характер Генриха и каково было отношение обоих собеседников к Алиеноре. Рожер начал оправдываться: он не появился на церемонии лишь потому, что королева и Ричард де Омм его остановили. Генрих вышел из себя, словно не веря тому, что королева могла отдать подобное приказание, столь противоречившее его воле: «Как же так! Королева сейчас в Фалезе, вместе с моим коннетаблем Ричардом де Оммом. Не осмелитесь ли вы утверждать, что они помешали вам отплыть в Англию вопреки моему приказу?» Епископ дал крайне учтивый ответ, чтобы отстоять свою точку зрения и в то же время выказать почтение Алиеноре; он не желал, чтобы из-за него она оказалась в затруднительном положении, и в то же время не хотел открыто ставить под сомнение слова короля:

«Я никоим образом не осуждаю королеву. Ежели она утаит от вас истину из уважения к вам или из-за страха пред вами, то ваш гнев, обращенный на меня, лишь возрастет. Но ежели она скажет вам правду, ваше негодование обратится на нее. А я предпочту скорее сломать ногу, нежели узнать, что из-за меня эта благородная дама услышала от вас хотя бы одно суровое слово»[205].

У короля Людовика не было времени (или желания) обращаться к Алиеноре, и коронация прошла без Маргариты. Но вражда между королями вспыхнула с новой силой, когда 20 июня они встретились в Фретевале, в присутствии Фомы, чтобы попытаться устранить затруднения. На следующий день Генрих проявил добрую волю: он вернул Фоме Бекету его имущество, конфискованное в Англии, и пообещал обеспечить ему свободу и безопасность на английской земле. Затем он пошел на новую уступку: архиепископ Кентерберийский сможет провести второе коронование Генриха Младшего, и на этот раз коронована будет и Маргарита. Тем не менее Генрих по-прежнему не даровал Фоме поцелуй мира, которого тот от него ждал. Поэтому архиепископ не спешил доверять Генриху: он вернется в Англию только в ноябре — и встретит там свою смерть.

В сентябре 1170 г. Генрих II, находясь у Байё, внезапно заболел. Если верить Роберту де Ториньи, болезнь была серьезной; король, считая, что его дни сочтены, приступил к своего рода «дарению-разделу», подтверждая предшествующие соглашения, о чем нам рассказывает Рожер Ховденский:

«Затем, после этой встречи <во Фретевале, неподалеку от Вандома>, Генрих-отец отправился в Нормандию. В Ламот де Жер <Мотам Жерни, рядом с Байё> он тяжело заболел и разделил свои земли между сыновьями: своему сыну Ричарду он отдал герцогство Аквитанское и все земли, полученные им от его матери Алиеноры; своему сыну Жоффруа он пожаловал Бретань, которую он получил от Констанции, дочери Конана, с согласия Людовика, короля Франции. Своему сыну Генриху он дал Нормандию и все земли, коими владел его отец Жоффруа, граф Анжуйский. И сделал он так, чтобы три сына его стали вассалами Людовика, короля Франции. А своему сыну Иоанну, который был еще слишком мал, он дал графство Мортен. По истечении долгого времени король Генрих-отец оправился от болезни и отправился в паломничество к храму Св. Марии в Рокамадуре.»[206].

Действительно, Генрих исцелился — благодаря молитвам монахов, согласно Роберту де Ториньи. Затем — либо для того, чтобы помолиться[207], либо, по мнению Рожера Ховденского, чтобы возблагодарить Бога за исцеление, — в конце сентября он отправился в паломничество в Рокамадур, хотя в книге о «чудесах Рокамадура» об этом не упоминается[208]:

«<…> Он поручил епископам, графам и баронам, находившимся рядом с ним во время его болезни, перевезти его останки для погребения в Гранмон, что поблизости от Сен-Леонара, в том случае, если он не сможет вылечиться. И он показал им хартию, которую составили монахи Гранмона насчет места его погребения, при выходе из зала капитула аббатства Гранмона, в ногах у гробницы основателя <…>. Но спустя некоторое время, как угодно было божественному провидению, он оправился от болезни и поспешил отправиться в окрестности Сен-Мишеля, к Св. Марии Рокамадурской. Завершив это паломничество, он вернулся в Анжер»[209].

Упомянутый акт о разделе, бесспорно, является следствием болезни Генриха. Его значение огромно, поскольку он свидетельствует о намерениях короля, совпадавшими в то время с пожеланиями Алиеноры. Он полностью соответствовал обычаям той эпохи о передаче наследства: Генриху, старшему сыну, доставалась английская корона и наследство с отцовской стороны; второй сын Ричард получал Аквитанию, наследство от матери; Жоффруа отходили бретонские земли, приобретенные путем брачного союза. Четырехлетний Иоанн был наделен куда хуже, чем его старшие братья, поскольку графство Мортен ему лишь обещали. Вот почему впоследствии Генрих попытается добавить к его наследству кельтские земли, завоеванные в Ирландии и Уэльсе. Пожелания Алиеноры были претворены в жизнь: ее любимец Ричард наследовал Аквитанию. Вскоре она решит упрочить этот акт передачи власти, отправившись вместе с Ричардом в очередную поездку.

В Рождество 1170 г. Генрих держал двор в Бюр-ле-Руа, неподалеку от Байё. Нельзя сказать точно, присутствовала ли там Алиенора. Ее сын Генрих Младший собрал свой собственный двор в Винчестере, Жоффруа тоже был в Англии; но где в этот момент находились королева и Ричард, неизвестно.

Конец года оказался бурным: Фома Бекет, поверив обещанию короля, вернулся в Англию и вновь приступил к обязанностям архиепископа Кентерберийского. Но его отношение к королевской власти ничуть не изменилось. Он даже отлучил от церкви архиепископа Йоркского и епископов, которые, выполняя приказ короля, приняли участие в коронации юного Генриха. «Старый король», не сумев сдержать свою ярость, произнес тогда слова, воспринятые несколькими рыцарями буквально: «Избавит ли меня кто-нибудь от этого попа?» Желая угодить королю, 29 декабря 1170 г. четыре рыцаря зверски умертвили архиепископа в его же соборе[210]. Фома тотчас же прослыл мучеником; на его могиле начали происходить чудеса, и не прошло и двух лет, как его канонизировали.

Ответственность за убийство была возложена на короля: несмотря на возражения Генриха и его скорбь, большинство хронистов считают его виновным. Генрих узнал о гибели архиепископа, будучи в Нормандии, неподалеку от Аржантана; он выглядел удрученным, в течение нескольких дней отказываясь встречаться с кем-либо. В своих письмах и через своих посланцев, он утверждал, что никогда не хотел смерти епископа. Со своей стороны французский король демонстрировал ужас от подобного убийства: он написал папе о том, насколько поразил его такой поступок, и уверял, что ждет неминуемой кары божьей; его родственник, архиепископ Сансский, тотчас же наложил интердикт на континентальные владения Плантагенета. И все же Людовик не разорвал мирного договора, заключенного в Монмирайе двумя годами ранее.

Со своей стороны Генрих сделал все, чтобы отсрочить папское отлучение: он много раз засвидетельствовал свое раскаяние, закончив, в результате, примирительным покаянием в Авранше. В начале 1171 г. король все еще находился в Бретани, укрепляя власть своего сына Жоффруа после смерти его зятя Конана. Затем Жоффруа последовал за отцом в Англию, откуда тот отправился в военную экспедицию в Ирландии и Уэльсе, ловко представив ее как «искупительный крестовый поход». Там король оставался по меньшей мере до конца года — на Рождество 1171 г. он собрал двор в Дублине.

Алиенора не имела никакого касательства к убийству Фомы Бекета и осталась от него в стороне. Ее отношения с Генрихом становились по меньшей мере сдержанными и эпизодическими. На протяжении этих двух лет королева ее более всего занималась передачей своего наследства Ричарду. В 1171 г. она вместе с сыном проехала по Аквитании в рамках своего рода «примирительного турне»; цель этой поездки также заключалась в том, чтобы приобрести реальную власть в регионе, отменив конфискации и карательные санкции, утвержденные Генрихом II. Затем, в Лиможе, мать и сын заложили первый камень монастыря, посвященного Св. Августину. В то время как молодой король Генрих праздновал Рождество в Бюре, собрав свой первый королевский двор (ему хотелось, чтобы это было помпезное событие и потому кроме прелатов и баронов он пригласил на общую трапезу всех рыцарей, которых звали Гильомами, — их было сто семнадцать!), Алиенора и Ричард пребывали в Лиможе, куда созвали своих аквитанских вассалов. В июне 1172 г. (правда, некоторые исследователи полагают, что эти события произошли годом ранее[211]) в Пуатье, в кафедральном соборе Св. Илария, Ричарду было официально пожаловано графство Пуату: архиепископ Бордо и епископ Пуатье вручили ему копье и стяг, символы герцогской власти. Чуть позже, в Лиможе, власть Ричарда над Аквитанией была закреплена при помощи еще одной церемонии, о которой рассказывает Жоффруа де Вижуа, бывший в те времена монахом аббатства Св. Марциала:

«В это время король Генрих Старый передал герцогство Аквитанское своему сыну Ричарду, согласно воле его матери. Таким образом, в Троицын день нового герцога, согласно обычаю, усадили на престол аббата в церкви Св. Илария в Пуатье. Бертран, архиепископ Бордоский, и Иоанн, епископ Пуатье, передали ему копье со стягом <…>. Позднее Ричард отправился в Лимож, где его встретили горожане, вышедшие крестным ходом. Ему вручили кольцо Св. Валерии и провозгласили новым герцогом»[212].

Эти две церемонии выполнили своеобразную роль «манифеста»: для Алиеноры, как и для Ричарда, отныне Пуату и Аквитания перешли из рук старого короля Генриха в руки его сына Ричарда; иными словами, эти церемонии были одновременно и инвеститурой и подобием «коронации». Более того, приняв кольцо Св. Валерии, Ричард вступил в почти мистический союз с Аквитанией, ее Церковью и ее народом. Обе церемонии стали своего рода заявлением о независимости по отношению к Французскому королевству, а также к королю Плантагенету, который, будучи тяжело больным, разделил свою империю и, отлученный от церкви за убийство, казалось бы, должен был отойти от дел, освободив место своим сыновьям. Такой, по крайней мере, могла быть приблизительная трактовка событий, произошедших в те последние два года, в глазах Алиеноры и ее детей.

Однако, выздоровев, Генрих II вовсе не собирался отдавать бразды правления. Коронация и миропомазание Генриха Младшего, инвеститура Ричарда в Аквитании и Жоффруа в Бретани, завоевания в Ирландии, начатые королем ради Иоанна, — все это было для Генриха не более чем символические ритуалы, указывающие на то, каким образом должна быть поделена его империя, когда он уйдет из жизни. Но пока он был жив, Генрих намеревался лично править всеми своими владениями. Вероятно, именно в это время, в период 1170–1172 гг., стал вызревать мятеж, которому вскоре предстояло привести к расколу между Генрихом и его сыновьями, получившими поддержку Алиеноры.

Примирение с Церковью лишь укрепило короля в его намерениях. Отлученный от церкви папой Александром III, Генрих неоднократно заявлял о своем раскаянии. 21 мая в Авранше он публично покаялся в содеянном в присутствии Генриха Младшего, духовенства, нормандских баронов и простого народа. Король поклялся на Евангелии в том, что никогда не приказывал убить Фому Бекета и не желал его смерти, но тем не менее согласился подвергнуться за свое поведение прилюдному бичеванию и отрекся от Кларендонских постановлений, ставших причиной роковой ссоры[213].

Прощенный Церковью, король решил, что сможет вновь сплотить свою семью вокруг себя и восстановить мир с королем Франции: в сентябре 1172 г. по совету короля Людовика в Винчестере состоялась новая коронация Генриха Младшего и его жены Маргариты; на этот раз его провел архиепископ Ротру Руанский[214]. Однако, несмотря на коронацию, юный семнадцатилетний король по-прежнему зависел от своего отца, который, оставаясь королем Англии, не давал ему проявить инициативы. 1 ноября Генрих чуть ли не силой[215] заставил юного короля и его супругу вернуться в Нормандию, отправив их на переговоры с королем Франции, который принимал молодую чету у себя в течение нескольких дней. Вполне возможно, что именно тогда Людовик убедил молодого Генриха потребовать власти, более соответствующей его новому королевскому титулу, — иными словами, настоять на реальной уступке земель, на которых тот сможет «жить своим». Так, по крайней мере, утверждает Рожер Ховденский в «Деяниях Генриха» (некогда приписываемых монаху из Питерборо[216]):

«Сие причинило большой ущерб как английскому, так и французскому королевству. Ибо Людовик, король Франции, всегда ненавидевший английского короля, посоветовал новому королю Англии, когда тот вернется в Нормандию, потребовать от своего отца-короля отдать ему во владение всю Англию или всю Нормандию, дабы мог он там обосноваться вместе с дочерью короля Франции. И предложил ему вернуться вместе с супругой во Францию, ежели отец его не захочет отдать ему ничего из этих земель»[217].

Генрих II, остерегавшийся влияния Людовика на юных супругов, призвал их к себе; он вновь отослал их в Нормандию — на Рождество Генрих Младший и Маргарита собрали свой двор в Бонвиль-сюр-Тук[218]. Другая чета, Генрих и Алиенора, провела Рождество в Шиноне. Это был их последний совместно проведенный двор. За видимостью относительного союза таился разрыв, произошедший несколько лет назад. В течение последних месяцев пропасть между супругами становилась все глубже. В конце концов все это вылилось в мятеж Алиеноры, за которым последовал плен, продлившийся вплоть до смерти ее супруга, вернувшей ей свободу.

5

Мятежная Алиенора

В конце 1172 г. фортуна, казалось, вновь улыбнулась Генриху II. Король, приблизившийся к сорокалетию, был в самом расцвете сил. Почти чудом излечившись от тяжелой болезни, он прекрасно себя чувствовал, несмотря на растущую полноту, с которой он боролся, развивая неутомимую деятельность, так утомлявшую его окружение. Разногласия между ним и Церковью остались в прошлом, король искупил свои грехи покаянием в Авранше — унизительным, конечно, но освобождающим от вины. В течение пяти-шести лет он наслаждался любовью юной красавицы Розамунды Клиффорд. Продолжение династии Плантагенетов было обеспечено благодаря плодовитости его супруги Алиеноры. Два года назад, во время болезни, Генрих II поделил свою империю в соответствии с аристократическими традициями, не позволявшими дробить семейную вотчину, доставшуюся по отцовской линии, — она целиком и полностью должна была отойти старшему сыну. Поэтому семнадцатилетнему Генриху Младшему, миропомазанному и коронованному на трон Англии, предстояло унаследовать и островное королевство, и отцовские владения на континенте. Если бы он умер, это наследство перешло бы ко второму сыну Ричарду. Тогда, конечно, пришлось бы пересмотреть условия раздела — ведь у короля еще оставались «в запасе» Жоффруа и маленький Иоанн, который в свои шесть лет все еще был «безземельным».

Итак, Генрих стал искать жену и земель для Иоанна. На горизонте появилась интересная партия, пробудившая в Плантагенете новые надежды на территориальные приобретения или, по крайней мере, на распространение его влияния на юг Франции и на Средиземноморье: такие преимущества сулил брак с дочерью графа де Морьена. Переговоры, продлившиеся несколько месяцев, закончились 2 февраля 1173 г., во время собрания в Монферране (Овернь). Генрих и не подозревал, что в скором времени все то, что, как ему казалось, составляло его силу, в частности, множество сыновей и их внешне удачные браки, обернется против него и превратит семейный мир в непримиримую войну.

Собрание в Монферране стало красноречивым свидетельством ослабления позиций короля Людовика VII в регионе Оверни и на всем юге Франции, напротив, еще более укрепив преобладание Плантагенета. Намеченный брак Иоанна с Алисой, дочерью графа Юмбера де Морьена, открывал заманчивые перспективы: если у графа не будет сына (что на тот момент казалось вероятным), Алисе предстояло унаследовать все графство Морьенское и обширные земли в Провансе. Генрих со своей стороны должен был выплатить графу пять тысяч марок. Он обязался передать Иоанну завоеванные им ирландские земли, пообещав также незамедлительно уступить ему три замка, изъяв их из доли своего старшего сына Генриха: Шинон, Луден и Мирбо. На собрание в Монферране прибыли также Альфонс II Арагонский и граф Раймунд V Тулузский, желавшие, чтобы Генрих — а не Людовик, король Франции — уладил возникший меж ними спор: вот и еще одно доказательство преобладания Плантагенета.

Через несколько дней, 25 февраля, в Лиможе собрался королевский двор, где присутствовали король Генрих, его жена Алиенора, Генрих Младший и Ричард, а также граф Тулузский, король Наварры и несколько аквитанских баронов. В их присутствии Раймунд Тулузский принес оммаж за свое графство Генриху II, затем Генриху Младшему и, наконец, Ричарду[219]. Этот оммаж — в том числе и его форма — неопровержимо свидетельствовали о господстве Генриха II во всем регионе. Не намеревался ли король путем дипломатических браков, союзов, завоеваний или вассальных уз завладеть всем Югом, оттеснив короля Франции? Вероятно, именно этого опасалась Эрменгарда, графиня Нарбоннская. В своем письме Людовику VII она обвиняет его в слабости и призывает к ответным действиям:

«Все мы, мои соотечественники и я, глубоко опечалены тем, что наш край в силу вашего отсутствия (если не вашего пренебрежения) может оказаться во власти чужеземца, не имеющего на нас ни малейшего права. Пусть не прогневят вас, дорогой сеньор, мои дерзкие речи. Я говорю так лишь потому, что являюсь вассалом, искренне преданным вашей короне, и мое страдание не знает предела, когда я вижу ее закат. Ведь речь идет о потере не только Тулузы, но и всего нашего края, от Гаронны до Роны, а враги наши похваляются тем, что покорили его»[220].

Алиенора присутствовала на собрании, проводившемся в ее землях, в Лиможе. От нее не ускользнула та особая форма оммажа, принесенного Раймундом за графство Тулузское, сюзеренитета над которым с давних пор требовала она сама, от имени своей бабки Филиппы; в ее глазах это графство подчинялось Аквитании, герцогом которой вот уже год официально являлся Ричард, получивший этот титул во время церемоний в Пуатье и Лиможе. Но Раймунд сначала принес оммаж Генриху II, безусловному владыке всей империи. Алиенора в данном случае выступала в роли «статиста». Более того: второй оммаж тулузский граф принес старшему сыну правящего короля как наследнику этой империи. Ричард же был только третьим в этой очереди, выступая в роли второго сына, «запасного» наследника, но отнюдь не в роли герцога Аквитанского (иначе он принял бы оммаж первым). Для всех присутствующих, в том числе и для Алиеноры и ее сыновей, эта процедура красноречиво свидетельствовала о политической концепции Генриха II. Все предшествующие церемонии — оммаж, принесенный в Монмирайе Людовику за герцогство Нормандское, коронация и миропомазание его старшего сына в Англии, происходившие дважды, инвеститура в Пуатье и Лиможе его младшего сына Ричарда — ни в малейшей степени не были ни передачей, ни делегированием власти. Выздоровев, король намеревался по-прежнему править один; его сыновьям оставалось ждать его смерти.

Первым отреагировал старший сын Генриха: когда его отец, взяв под опеку наследницу Морьена, огласил свое решение относительно условий женитьбы Иоанна, молодой король понял, что сбываются все его опасения. Генрих Младший категорически отказался уступать младшему брату часть обещанного ему наследства, которым — несмотря на восемнадцатилетний возраст и женитьбу — он так и не мог воспользоваться. Видя, что отец не собирается уступать ему ни Англию, на чей престол его не раз короновали, ни Нормандию, герцогом которой он является, ни даже Анжу, Генрих Младший не скрывал досады. Но «старому королю» не было дела до чувств сына: он привык усмирять своих сыновей и приучать их повиноваться его воле. Вильгельм Ньюбургский прекрасно описывает то чувство горечи, что овладело молодым королем и побудило его поднять мятеж, к которому его подталкивали и некие «советники», указывавшие на унизительное положение фиктивного короля, лишенного всяческой власти:

«В году 1173 <…> вспыхнул большой омерзительный раздор меж ним <Генрихом II> и его сыном Генрихом III, которого двумя годами ранее, как уже говорилось выше, он повелел торжественно короновать. Когда сын вырос и достиг совершеннолетия, он вскоре стал нетерпеливо добиваться того, чтобы его коронация и <королевское> имя обрели настоящее наполнение, кое присуще этим словам. Его желанием было, по меньшей мере, править вместе со своим отцом. Он даже имел право управлять королевством единовластно, ибо его коронация, можно сказать, должна была бы положить конец царствованию его отца. Вот, очевидно, что нашептывали ему некоторые люди»[221].

Кто же «нашептывал» молодому королю столь соблазнительные предложения? Алиенора, как мы увидим далее, была причастна к этому заговору, о котором некоторые догадались гораздо раньше, нежели Генрих II. Последний, судя по всему, недооценивал недовольство своих родных. Кажется, что его новый вассал Раймунд Тулузский был лучше, чем сам король, осведомлен о том, что затевается в семействе Плантагенетов. Согласно рассказу Жоффруа де Вижуа — который был прекрасно информирован о событиях, происходивших в его регионе — именно Раймунд втайне сообщил Генриху II о назревающем бунте во время на ассамблее в Лиможе:

«Там Раймунд открыл королю, что его сыновья и супруга злоумышляют против него. Вняв его совету, король с небольшой свитой, словно отправившись на охоту, покинул город и поспешил укрепить города и замки»[222].

Каким образом Раймунд прознал о заговоре? Стал ли случайным свидетелем разговора Алиеноры и ее сыновей в Лиможе? Услышал ли слухи о том, какую досаду испытывают Ричард и Алиенора, узнав о намерениях короля? Возможно. Ведь Жоффруа, заметим, говорит об организованном мятеже, о заговоре сыновей, душой которого была Алиенора. Генрих, вероятно, не знал масштабов этого заговора — ведь он ограничился лишь тем, что проверил верность гарнизонов в своих окрестных замках, которые он укрепил. Напротив, он сосредоточил свое внимание исключительно на старшем сыне, с которым отправился в Нормандию; Алиенору и Ричарда король оставил в Аквитании, очевидно, не опасаясь их. То, насколько серьезно восстание Генриха Младшего, «старый король» осознал лишь тогда, когда 8 марта 1173 г. его сын при туманных обстоятельствах (источники излагают их по-разному) бежал к королю Франции, вняв его совету, данному несколькими месяцами ранее, о чем уже было сказано выше[223].

Итак, речь шла о спланированном заговоре, в котором был замешан и французский король. Чуть погодя Людовик VII собрал при своем дворе некоторых из своих вассалов, которые поклялись поддержать Генриха Младшего в его борьбе против отца и изгнать последнего из королевства, если он не выполнит требований своего сына. Согласно Вильгельму Ньюбургскому, Людовик VII занял вполне недвусмысленную позицию: в его глазах королем Англии больше не был Генрих II — им был Генрих III, его сын. Это прекрасно видно из нарочито наивного ответа, данного послам «старого короля», который, узнав, что его сын укрылся при дворе французского государя, поручил им дипломатично попросить выпроводить юношу:

«Кто прислал мне это послание? — Король Англии, — сказали они. И Людовик ответил им: «Это ложь! Король Англии здесь, и он не передавал мне никакой просьбы через ваше посредничество. Но ежели вы говорите о его отце, который прежде был королем Англии, то знайте же, что сей король мертв. Неужели он намерен вести себя как король, когда он пред всеми уступил свое королевство собственному сыну? Настало время это исправить»[224].

Со своей стороны Генрих Младший поклялся не заключать мира со своим отцом без согласия своих союзников[225]. Генрих II, поняв, наконец, что ему объявлена война, начал действовать без промедления, повелев укрепить замки во всех своих континентальных владениях. Однако он не предусмотрел, что Алиенора подтолкнет и других своих сыновей совместно выступить против отца, заручившись поддержкой ее первого супруга. Тем не менее все произошло именно так, судя по утверждениям многих хронистов, свидетельства которых следует изучить досконально, обращая пристальное внимание даже на их слова и выражения, поскольку они обладают особой значимостью.

Роберт де Ториньи, ушедший из жизни в 1186 г., как всегда сдержан и лаконичен; будучи в дружественных отношениях со всеми участниками драмы, он явно не хотел прогневать их и лишь бесстрастно изложил факты:

«К тому же королева Алиенора и ее сыновья, Ричард, граф Пуатевинский, и Жоффруа, граф Бретонский, отдалились от него <короля Генриха II>»[226].

Алиенора, однако, не довольствовалась тем, что «отдаляется» вместе с сыновьями от мужа: она подталкивала их к мятежу. Хронист из Тура говорит (ошибочно относя событие к 1172 г.) о канонизации Фомы Бекета и о войне, начавшейся в марте, между королем Генрихом с одной стороны и его женой и тремя старшими детьми, Генрихом, Ричардом и Жоффруа, с другой; он считает, что война эта была развязана по наущению Рауля де Фе и Гуго де Сент-Мора[227]. Матвей Парижский более четок в своих обвинениях. После записи о смерти Фомы Бекета, за которой последовала буря, гром и другие небесные знаки во время рождественской ночи 1172 г., он рассказывает об истоках войны, в течение многих лет терзавшей край:

«Когда король Англии находился в Ирландии, примерно в то же время Гуго де Сент-Мор и Рауль де Фе, дядя королевы Алиеноры, следуя, как говорят (utdicitur), совету указанной королевы, начали отвращать короля Генриха Младшего от его отца, говоря ему: «Не подобает королю, каким бы он ни был, не иметь надлежащей ему власти в своем королевстве»[228].

Матвей Парижский еще вернется к этому вопросу — он очертит его более четко, но останется при прежних взглядах: королева Алиенора спровоцировала мятеж своих сыновей, и Бог допустил это восстание, дабы отомстить за смерть Фомы Бекета:

«В тот же год король Генрих Младший, уступив просьбам нечестивых советников, покинул своего отца и удалился к королю Франции. Узнав об этом, Ричард, герцог Аквитанский, и Жоффруа, граф Бретонский, поощряемые, как говорили (utdicebatur), их собственной матерью, королевой Алиенорой, встали скорее на сторону брата, нежели на сторону их отца, что породило заговоры, грабежи и поджоги. И было сие — во что должно верить — воздаянием за смерть блаженного мученика Фомы Бекета, ибо сам Господь восстановил против короля Генриха его собственных детей: вплоть до самой смерти король и его сыновья оставались заклятыми врагами, о чем еще поведает сия история»[229].

Матвей Парижский писал в более позднее время (он умер в 1250 г.), уже после смерти Алиеноры, в ту пору, когда недобрая молва о королеве прочно укрепилась в памяти людей. Намеревался ли он очернить воспоминания о правительнице в плане политическом, подобно тому, как другие хронисты сделали это в плане нравственном, придав королеве облик новой Мессалины, а теперь еще и предательницы? Разве уже то, как автор выстраивает повествование, прибегая к удобному выражению «ut dicitur» («как говорят»), не свидетельствует в пользу такого видения? Чтобы узнать это, нам нужно исследовать и другие источники, рассказывающие об истоках этого конфликта. И тогда выяснится, что в большинстве текстов, даже если их авторы были хорошо осведомлены об этих событиях, используется одна и та же формулировка, смысл которой следует уточнить: в ней вовсе не обязательно содержится намек на сплетни — скорее, на известные всем факты, за достоверность которых авторы по разным причинам не желают ручаться.

Рауль Коггесхоллский, хорошо знавший Алиенору, делает акцент на ответственности старшего сына, чересчур рвущегося к власти при живом отце. Говоря об Алиеноре, он ограничился единственным упоминанием о ее выборе: она захотела поддержать мятеж своих сыновей[230]. Однако Рауль де Дицето, взявшийся за перо чуть позже 1189 г., когда Алиенора вновь стала свободной и обрела власть, высказывается о ее роли более определенно, одновременно соблюдая, впрочем, некоторую осторожность:

«Младшие сыновья короля, Ричард, герцог Аквитанский, и Жоффруа, герцог Бретонский, следуя, как говорят (sicutdicitur), советам их матери, королевы Алиеноры, предпочли последовать за братом, нежели за отцом. Все это породило заговоры, грабежи и пожары»[231].

Рауль де Дицето, относя с полным на то основанием начало этого восстания к концу предшествующего года, подчеркивает ответственность Алиеноры, но еще больше ответственность ее дурных советчиков. Предвестием этих роковых событий, по его словам, была разбушевавшаяся природная стихия. Матвей Парижский, как мы помним, связывал ее с убийством Фомы Бекета. Но Рауль, которому Матвей следовал, не соотносит между собой эти события и видит в небесных знаках почти пророческое предзнаменование войны, спровоцированной мятежом королевской семьи.

«В рождественскую ночь в Ирландии, в Англии и во всем французском королевстве люди слышали раскаты грома — сие внезапное и страшное явление предвещало неминуемое приближение чего-то большого, неведомого, небывалого. В то время как король оставался в Ирландии, Гуго де Сент-Мор и Рауль де Фе, дядя Алиеноры, вняв, как говорят (utdicitur), совету королевы, начали отвращать сына от его отца, внушая ему, что негоже быть королю без власти и не управлять в королевстве, как то ему приличествует»[232].

Желал ли настоятель собора Св. Павла в Лондоне частично оправдать Алиенору, настаивая скорее на активной роли ее советников и используя расплывчатую формулировку «utdicitur», словно намекая, что все это скорее относится к области слухов? Ничуть! Ведь далее Рауль разъясняет, почему мятеж можно считать неслыханным, беспрецедентным событием — все из-за той роли, что в нем сыграла женщина, Алиенора. Автор приводит примеры восстаний сыновей против отца — из Библии, из древней истории и недавнего времени. Им нет числа. Но настоятель не смог назвать ни одного случая, когда против мужа бунтовала бы супруга. Такое поведение противоестественно, подобное «новшество» кажется ему возмутительным, инициирующим бесконечную череду бед и несчастий.

Гервазий Кентерберийский также приписывает важную роль в этом мятеже Алиеноре, из осторожности снабжая свое утверждение следующей оговоркой: «Согласно тому, что говорили»[233]. Ту же осторожную формулировку — нейтральную, но все же недвусмысленную — можно найти и у Вильгельма Ньюбургского. Его произведение было написано перед 1198 г., в то время, когда королева Алиенора вернула себе свободу и правила вместе с сыном Ричардом. Тем не менее хронист напрямую обвиняет королеву в том, что она вступила в настоящий сговор с королем Франции. Согласно Вильгельму, по совету Людовика VII юный Генрих, укрывшийся в марте при французском дворе, отправился в Аквитанию для встречи с братьями. Именно там — и именно по совету Алиеноры («как говорят»!) — Жоффруа и Ричард приняли сторону старшего брата, намереваясь выступить против отца и взбунтовать людей в своих владениях:

«Чуть погодя Генрих Младший, замыслив недоброе против своего отца, тайно направился в Аквитанию, вняв совету французов. Там он нашел двух своих юных братьев, Ричарда и Жоффруа, которые оставались подле матери. И при содействии матери, как говорили (utdicebatur), привел он их во Францию. Поскольку их отец в свое время пообещал Аквитанию первому, а Бретань — второму, молодой Генрих полагал, по мнению французов, что они легко сумеют добиться поддержки аквитанцев для одного из них, и помощи бретонцев — для другого»[234].

Наконец, Рожер Ховденский в своей первой версии «Деяний», составленной, без сомнения, тогда, когда Алиенора находилась в заточении, без колебаний называет вдохновителями восстания королеву и ее пуатевинских советников, прибавляя, впрочем, к этому утверждению привычную оговорку:

«Подстрекателями сей гибельной измены были Людовик, король Франции, и сама — как говорили некоторые (ut a quibusdamdicebatur) — Алиенора, королева Англии, а также Рауль де Фе. В то время королева держала при себе своих сыновей, Ричарда, герцога Аквитанского, и Жоффруа, графа Бретонского, коих она отправила во Францию к их брату, юному королю, дабы они объединились против короля, отца своего»[235].

Говоря о коалиции сыновей Генриха, Рожер считает даже, что сбылось пророчество Мерлина:

«Вот так свершилось пророчество Мерлина: «Тогда пробудятся рычащие львята <…>». Он изрек это пророчество, подразумевая под словами своими сыновей короля Генриха, сына императрицы Матильды. Называя их рычащими львятами, он хотел сказать, что восстанут они против собственного отца, своего сеньора, и будут вести с ним войну»[236].

Однако в поздней версии своей хроники, пересмотренной в 1190 г., когда Алиенора обрела свободу и стала скорее королевой, нежели королевой-матерью, Рожер Ховденский предпочел умолчать о ее роли в мятеже, как, впрочем, и о роли в нем Ричарда; он обвиняет исключительно короля Франции и сыновей-бунтовщиков Генриха и Жоффруа, к тому времени скончавшихся. Более того, Рожер даже настаивает на том, что во всем был виноват только молодой король:

«Этот сын короля и впрямь потерял последний рассудок и перестал испытывать чувства. Он преследовал своего отца, узурпировал власть, напал на королевство; единственно виновный во всем, он повел на своего отца целое войско. «Безумие одного порождает тьму безумцев». Воистину, он жаждал крови отца, жаждал смерти своего родителя»[237].

Иордан Фантозм, знавший об этих событиях не понаслышке (он работал над своим произведением в период между 1173 и 1175 гг.), безоговорочно встает на сторону Генриха II, когда рассказывает о битве в Британии между королем и сторонниками юного Генриха — о битве, очевидцем которой он являлся. Однако он ни словом не обмолвился об организаторах восстания, за исключением Генриха Младшего, которого, впрочем, он ни в чем не обвиняет. «Действительно, что может сделать король без королевства?» — задается он вопросом в начале своего повествования. Юный король оказался в таком положении по воле своего отца. Он решил выступить против него, бежал, перейдя вброд Луару, и отправился к королю Франции и его баронам. Так началась, говорит автор, война между двумя королями[238]. Наконец, Вильгельм Маршал, верный рыцарь Генриха II, наставник Генриха Младшего и его соратник в турнирных боях, преданный слуга Ричарда и Алиеноры, несомненно, не мог сказать ничего плохого ни об одной из враждующих сторон. Если верить Жану Илийскому, автору его «Истории», злополучная война, последовавшая вслед за этим, стала результатом происков «изменников» — упомянутых, но не названных по имени, — столкнувших обоих королей друг с другом[239].

Как видно, мнения и формулировки сильно варьируются в зависимости от позиции авторов, занимаемой по отношению к персонажам, которые в момент составления или исправления этих сочинений находились у власти. Несмотря на недомолвки и ораторские приемы, вызванные чаще всего «дипломатической» или «куртуазной» осторожностью хронистов, участие Алиеноры в восстании юного Генриха — очевидный и часто упоминаемый факт. Еще более очевидной становится ее ответственность за участие в заговоре Ричарда и Жоффруа. К тому же не совсем ясно, каким образом Ричард, будучи тогда пятнадцати лет отроду, или Жоффруа, его младший брат, смогли бы принять решение присоединиться к старшему брату, находившемуся подле короля Франции, без участия матери[240].

Эти выводы должны сделать нас более осмотрительными в отношении суждений (неважно каких — положительных или отрицательных), касающихся Алиеноры. На протяжении нескольких лет исследователи упорно настаивали на том, что историк должен с известной долей скептицизма воспринимать повествования, которые, появившись на свет уже после кончины королевы, выставляют ее в невыгодном свете (особенно тогда, когда речь заходит о ее поведении как женщины и супруге), являя миру отталкивающий портрет, положивший начало складыванию поздних легенд, о которых мы то и дело упоминали, но не брали в расчет именно из-за их позднего составления. Я же добавлю, что по этим же соображениям не стоит пренебрегать или недооценивать ранние свидетельства, столь же немилосердные к Алиеноре.

В действительности, ясно, что относиться с известной долей скептицизма и осторожности следует как раз к благосклонным отзывам о королеве, появившимся еще при ее жизни (кроме произведений, написанных в период 1174–1189 гг., когда она была в заточении, и не подвергавшихся переработке в дальнейшем). Почитание сильных мира сего — это необходимый творческий шаблон, каким являются, например, хвалебные описания внешности или нравственных качеств. Напротив, при исследовании ранних свидетельств, которые в той или иной степени способны обвинить Алиенору, обнаруживается любопытная тенденция: их авторы, как правило, смягчают свое суждение, упускают некоторые подробности, замалчивают события или подбирают осторожные оговорки в тот момент, когда королева возвращается к власти. Такая осторожность сродни той, которую мы только что наблюдали в текстах, повествующих о восстании 1173 г. Отсюда и замечания «как говорят», встречающиеся практически повсеместно. Желание польстить правительнице или, по крайней мере, не навлечь на себя ее гнев, было столь же сильной мотивацией, как и намерение очернить ее в тот момент, когда ее можно было уже не опасаться. Мы еще вспомним об этом во второй части книги, исследуя некоторые спорные вопросы.

Итак, душой восстания — по большей части, по крайней мере — являлась Алиенора, и на сей раз она действовала заодно со своим первым супругом. Не мешкая, она встала на сторону своих детей — не только на словах, но и на деле. Она убедила Ричарда отправиться к королю Франции в Париж, где тот посвятил его в рыцари[241]. А ведь обряд рыцарского посвящения не был малозначащей церемонией. В XII в., как я уже указывал ранее, посвящение в рыцари, торжественное вручение оружия, начинает приобретать отчетливо выраженный рыцарский смысл и может знаменовать вступление молодого человека в «рыцарство», своего рода социально-профессиональный институт, тяготеющий к корпоративности, который начинает складываться как раз в эту эпоху[242]. Но для людей высокого положения этот ритуал по большей части сохранял свое древнее предзначение, связанное с реальной передачей власти, приобщением юного принца к деятельной и военной жизни. Иными словами, речь шла о своего рода публичном признании «права управлять»[243]. «Посвящая в рыцари» юного Ричарда, король Франции, возможно, признал за ним право применять свое оружие как подобает элитному воителю (заметим, однако, что Ричарду было только шестнадцать лет), но в еще большей степени он признавал за ним право управлять пожалованным ему доменом — Аквитанией. То был политический акт.

К тому же в той же хронике Рожер Ховденский чуть ранее сообщает о другой передаче оружия, приобретающей тот же смысл. Клирик Пьер был только что избран епископом Камбре. Но его брат Матвей, граф Булонский, был убит во время конфликта, вспыхнувшего между двумя королями, во время осады Дринкура в июле 1173 г. Итак, Пьеру пришлось расстаться с духовным саном, дабы унаследовать домен и стать, в свою очередь, графом Булонским[244]. Вот почему он был «посвящен в рыцари» (milesfactus). Учитывая церковное положение кандидата, это вручение оружия не имело ничего общего с «посвящением в рыцари», с признанием того, что кандидат может вступить в «рыцарство», благородный «союз отборных конных воинов»: речь шла о публичном признании политического права управлять землями, доменом, графством или королевством. Право, которое, разумеется, требовало прямого или опосредованного применения вооруженной силы, что и находило выражение в обряде вручения оружия молодому человеку.

Итак, в 1173 г. король Франции признал Ричарда законным держателем Аквитании и ее вооруженным защитником — обязанность, которую Алиенора, будучи женщиной, не могла выполнять. В июне того же года Ричард со своими братьями участвовал в военной экспедиции, посланной в Нормандию, — в ней также участвовали уже упомянутый нами Матвей, граф Булонский, король Вильгельм I Шотландский, графы Фландрский и Блуаский. Вторжение во владения Генриха II началось с осады Омаля, а затем Шатонефа. Смерть Матвея Булонского, сраженного стрелой, пущенной из замка Дринкур, положила конец этой кампании.

Однако старый король не сидел сложа руки: он собирал войска, вербуя наемников, этих «рутьеров», которых называли по-разному, в зависимости от их места происхождения. Опасные для всех, они столь же — и даже больше — были верны своему «покровителю», сколь были преданны своему сеньору феодальные войска. Но преимущество наемников заключалось в том, что они оставались на службе до тех пор, пока «патрон» им платил; они не были обременены рыцарской этикой, которая призывала рыцарей щадить друг друга. Так что они по праву слыли грозным противником. Впрочем, наемники также причиняли серьезное неудобство, за которое их неоднократно осуждали на многих церковных соборах: в военное время они, возможно, поджигали и убивали не больше, чем другие, но по окончании боевых действий, когда им прекращали платить, наемники имели обыкновение предаваться грабежам, «живя за счет населения». Их пренебрежение «рыцарским кодексом» (большая часть из них, правда, не все, были пехотинцами) и беспощадная свирепость в бою делали наемников достойными презрения в глазах поэтов и писателей того времени, которые, напротив, склонны были превозносить рыцарство. Генрих II не был первым, кто набирал на службу наемников, но он первым стал использовать их в массовом порядке. Вскоре у него найдутся подражатели, в частности Филипп Август, сын его соперника, короля Франции Людовика VII.

А тем временем французский король перешел в наступление в Нормандии. Он тщетно осаждал Вернёй, но отступил, едва узнал о подходе Генриха II и его наемников, успев, правда, предать огню городские предместья. «Старый король» воспользовался отступлением Людовика, чтобы вразумить нескольких мятежников в Бретани. Затем он предложил королю Франции и его протеже мир. В Жизоре он предложил своим трем сыновьям вступить в прямое владение несколькими замками, уступив Генриху половину доходов от Англии, а Ричарду — половину аквитанских доходов. Но его решение сохранить полноту власти в своих руках по-прежнему оставалось неизменно. Сыновья от предложения отказались — «по совету короля Франции»[245]. Военные действия возобновились. План высадки в Англии провалился, и сторонники юного короля попали в плен, в частности граф Лестер и его жена, заточенные в Фалезе[246].

Тем временем Генрих II полностью осознал — душой заговора является королева. А также ее сторонники, как и наиболее преданное ей духовенство. Тогда при помощи своего секретаря Петра Блуаского (который впоследствии станет секретарем Алиеноры) архиепископ Руана Ротру написал Алиеноре письмо, в котором он, ссылаясь на нравственные ценности и обязательства перед Господом, умолял, наставлял королеву и даже требовал от нее вернуться к своему мужу и быть ему покорной супругой; ведь поддерживая бунт своих детей, она становилась ответственной за неизбежное разорение королевства. Письмо это заслуживает внимания, поскольку оно красноречиво свидетельствует о нравах и умонастроениях того времени:

«Королеве Англии — архиепископ Руанский и его викарные епископы <…>

Сие да всем известно, и ни один христианин не имеет права не знать сего: супружеские узы прочны и нерушимы. Священное Писание, кое не может лгать, предписывает нам, что свершившийся брак не может быть расторгнут: «Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает» (Матфей, XIX, 6). Любой человек, разлучающий супругов, становится нарушителем божественной воли. Виновна та супруга, что покидает своего мужа и не хранит верность этим узам. Когда супруги становится единой плотью, должно, чтобы союз тел дополнялся союзом умов и единством в решениях. Супруга, не подчиняющаяся своему мужу, поступает наперекор своему природному положению, апостольской заповеди и евангельскому закону. Ибо «жене глава — муж» (Первое послание к коринфянам, XI, 3), она извлечена из мужчины, связана с оным и подчинена власти своего мужа. А посему все мы в единодушном плаче и сетовании сожалеем о том, что ты, женщина столь мудрая, отделяешь себя от мужа своего <…>. Еще хуже то — и сие еще больше противоречит закону божьему — что ты позволяешь своим детям, отпрыскам господина твоего короля, восставать против их отца, как верно говорится в пророчестве: «Я воспитал и возвысил сыновей, а они возмутились против меня» [Исайя, I, 2] <…>. Нам это прекрасно известно: ты станешь причиной всеобщей гибели, ежели не вернешься к супругу. Ошибка, ответственность за которую падет лишь на тебя, нанесет вред всем. Прославленная королева, вернись к тому, кому суждено быть твоим мужем и нашим господином <…>. Если молитвы наши не сумеют переубедить тебя, это сделает скорбь людская, неминуемое разорение Церкви и опустошение королевства. Ибо либо лжет Евангелие, либо «всякое царство, разделившееся в самом себе, опустеет» (Лука, XI, 17). Опустошение это, конечно, не может быть вменено в вину сеньору королю, но повинны в нем сыновья его и те, кто за ними последовал. Ты же поступаешь как женщина, и принимаешь решения, как ребенок, чем наносишь оскорбление господину нашему королю, коему покоряются даже самые могущественные государи! А посему вернись со своими детьми, пока не случилось худшее, к супругу, коему должна ты повиноваться, с коим ты должна жить. Если ты возвратишься к нему, то ни ты, ни твои сыновья — никто из вас не попадет под подозрение. Мы совершенно уверены в том, что король предложит вам свою любовь и защиту. Призываю, прошу тебя об этом, как умоляю и детей твоих подчиниться их отцу: они причинили ему столь много тревог, трудов и бед <…>. Ты — наша паства, как и твой муж, однако мы не можем уклоняться от правосудия: либо ты вернешься к своему мужу, либо мы будем вынуждены в соответствии с каноническим правом отлучить тебя от церкви. Мы говорим это неохотно, но нам придется сделать это — против собственной воли, со скорбью и слезами, — в том случае, если ты не раскаешься»[247].

Послание не возымело никакого действия! Алиенора не переменила своего решения. Напротив, вместе с советниками она задумала взбунтовать вассалов в своих землях. Многие сеньоры перешли на ее сторону — в большей степени из-за ненависти к старому королю и его методам управления, нежели из-за любви к Ричарду — о нем еще мало что было известно, — или преданности самой Алиеноре. Королеву поддержали многие бароны Пуату и Ангумуа, а также некоторые аквитанские сеньоры — правда, не все. Впрочем, недавние исследования показывают — вопреки устоявшемуся мнению, — что причиной восстания этих баронов послужили в большей степени их личные сеньориальные интересы, нежели неприятие чересчур централистских приемов управления Генриха II[248].

Генрих II со своими наемниками выступил против них в ноябре 1173 г. Выйдя из Шинона, он пригрозил землям Рауля де Фе, захватил Прейи, Шампиньи и взял в плен множество рыцарей, чьи имена были заботливо переписаны[249]. Алиенора, находившая во владениях ее дяди, рисковала попасть в окружение. Королева решила бежать, чтобы присоединиться к сыновьям при французском дворе, но на пути в Шартр ее схватили и выдали мужу. Лишь немногие из хронистов упоминают об этом пленении. Одним из них является Гервазий Кентерберийский, вынесший королеве категоричный приговор; во время побега Алиенора была одета в мужское платье:

«Когда королева Алиенора бежала, расставшись ради этого со своим женским одеянием, ее схватили и поместили под надежную охрану. Поговаривали (dicebatur), что все это <мятеж сыновей> произошло из-за ее подстрекательств и по совету. Она, действительно, была очень мудрой, родовитой, но непостоянной женщиной»[250].

Генрих поместил королеву под надежную охрану в замок Шинон и, отпраздновав Рождество в Нормандии — либо в Бюре, согласно Роберту де Ториньи, либо в Кане, если верить Рожеру Ховденскому,[251] — приготовился к схватке с Ричардом.

Дело в том, что после пленения Алиеноры восстание не закончилось. На смену матери пришел ее сын, продолжавший борьбу в Аквитании. Он угрожал Ла-Рошели, которая, сохраняя верность его отцу, сопротивлялась — отчасти по причинам торгового толка: единовластие Генриха II во всей его империи способствовало стабильному развитию виноторговли: из города вино массово поставляли к берегам Англии и Нормандии. Тогда Ричард повернулся к Сенту, сопернику Ла-Рошели, который открыл ему ворота[252]. Однако именно там его застал врасплох отец. Ричард был уверен, что Генрих II все еще празднует Троицын день в Пуатье, но король и его наемники форсированным маршем добрались до города и взяли его в осаду. Ричарду с несколькими сторонниками удалось бежать и укрыться в замке Тайбур, но он потерял большинство своих войск и более не мог перехватить у отца инициативу.

Чтобы держать страну под надзором, Генрих оставил на местах преданных ему людей, после чего занялся северными владениями. Он опустошил Бретань, завладел Ансени, усмирил Нормандию и наконец решил лично подавить восстание в Англии, где его власть все еще оспаривали мятежники во главе с Гуго Биго и шотландским королем Вильгельмом Львом. По пути он заехал в Шинон и увез с собой пленную Алиенору — вместе они прибыли в Барфлёр, где 7 июля 1174 г. взошли на борт корабля, идущего в Англию. Генрих забрал с собой не только королеву, но и младших детей, Жанну и Иоанна, а также других пленников, о чем свидетельствует Рожер Ховденский. Встречный ветер мешал кораблю покинуть порт, но Генрих вознес молитву к небесам и был услышан:

«Король Англии прибыл в Барфлёр, где его ожидало множество кораблей, собранных вместе. И он был там, по воле Бога. Благословенно будь имя Господне, чье могущество поменяло ветер в нужном направлении и позволило королю в скором времени благополучно переправиться на другой берег. Действительно, сев на корабль, он сошел на землю в Англии, в Саутгемптоне, уже на следующий день 8 июля. Он взял с собой свою супругу королеву Алиенору, супругу своего сына — королеву Маргариту, дочь короля Франции, графа Лестерского Роберта и графа Честерского Гуго, коих он тотчас же велел поместить под надежную стражу»[253].

Следующие пятнадцать лет Алиенора проведет в заточении (или, по крайней мере, под строжайшим надзором), в башне Солсбери «из-за боязни нового заговора с ее стороны», уточняет Жоффруа де Вижуа[254].

Чтобы примириться с небесными силами и заручиться церковной поддержкой, Генрих тут же отправился поклониться гробнице Фомы Бекета и покаяться в своих прошлых ошибках. И Бог, действительно, даровал ему победу: 13 июля он узнал о пленении Вильгельма, короля Шотландии. За три недели его верные люди завладели многими замками, а 25 июля сдался и Гуго Биго. «Успокоив» таким образом Англию и заточив свою жену в надежном месте, Генрих возвратился в Нормандию вместе с пленниками, захваченными в Англии, — их он заточил в Фалезе. Затем, 11 августа, он направился в Руан, который осаждали войска короля Франции. В бою его валлийские наемники творили чудеса — и французы обратились в бегство. Победа досталась королю благодаря быстроте его действий.

Людовик VII, расставшись со всеми иллюзиями, посоветовал Генриху Младшему подчиниться отцу. 8 сентября, в Жизоре, оба короля договорились о перемирии. Но Ричард по-прежнему сопротивлялся и взял в осаду несколько пуатевинских замков. По этой причине перемирие поначалу было отложено, но в конце концов его все же заключили. Однако Ричарда оно не касалось: Людовик и Генрих Младший обещали не оказывать ему поддержки. Затем Генрих II двинулся в поход против своего мятежного сына. Тот быстро понял, что ему не на что больше надеяться, и в свою очередь смиренно сдался на милость отца:

«Узнав о приближении короля Генриха, его сын Ричард, граф Пуатье, не осмелился выступить против него — он спасался бегством, перемещаясь с места на место. И когда его уверили в том, что король Франции и его брат заключили перемирие без него, он был возмущен этим. Тогда он со слезами распростерся у ног своего отца-короля, прося у него прощения, и тот прижал его к своей груди»[255].

Чуть позже, 30 сентября, в Монлуи был заключен мирный договор. Там, подчеркивает Роберт де Ториньи, «милостью божьей был заключен мир, и три сына короля смиренно покорились воле отца своего, а король Франции и граф Фландрский вернули английскому королю крепости, захваченные ими в Нормандии»[256]. Генрих мог показать себя великодушным: он вновь предложил сыновьям прошлогодние условия, сократив, правда, число их резиденций до двух замков. Генрих Младший получил пятнадцать тысяч анжуйских ливров и два замка в Нормандии, Ричарду досталась половина доходов Пуату и две резиденции (правда, неукрепленные), а Жоффруа король отдал половину приданого Констанции Бретонской. Генриху Младшему пришлось согласиться с решением своего отца относительно трех замков, предназначенных для Иоанна. Затем три сына, поклявшись никогда больше не восставать против отца, принесли ему оммаж — все, кроме Генриха Младшего, который освобожден от этого в силу своего королевского сана[257]. Вильгельм Ньюбургский подчеркивает эту обоснованную осторожность короля, осуждая неблагодарность его сыновей:

«Обе стороны собрались на большой совет. На нем была утолена злоба принцев и успокоено волнение провинций <…>. Самый неблагодарный из сыновей вернул себе милость своего отца. Он не только заверил короля в глубоком сыновнем почтении и неизменной в будущем покорности, но и другие персоны, принеся клятву, выступили поручителями его верности отцу. Король все же принял новые меры предосторожности относительно своих неблагодарных и не внушающих доверия сыновей: он мудро потребовал от них оммажа, который они торжественно принесли ему <…>. Он также вызвал к себе их младших братьев, находившихся в отдалении от отца и оказавшихся под влиянием советов французов. Насчет них едва ли вставал вопрос, ибо их можно было простить по причине их юного возраста»[258].

Вильгельм Ньюбургский добавляет, что король простил и многих бунтовщиков, оказавшихся у него в плену, после чего освободил их. Но он ни слова не пишет об Алиеноре, которая, как известно, оставалась пленницей вплоть до смерти своего мужа.

Итак, мятеж Алиеноры и ее сыновей завершился, по всей видимости, полным провалом: ее сыновья ничего не добились, власть по-прежнему осталась в руках их отца, а королева, душа заговора, отныне стала пленницей собственного супруга. Ее сын Ричард, раздувавший пламя восстания после ее пленения, по приказу отца был вынужден отправиться в Аквитанию, чтобы навести в ней порядок; другими словами, ему пришлось усмирять непокорных вассалов, включая тех, кто бунтовал вместе с ним.

Ричард Пуатевинец — один из редких хронистов, благожелательно настроенных по отношению к мятежникам и королю Франции. Он радуется тому, что сыновья восстали против своего отца, которого он называет «королем Севера», словно речь идет о захватчике. Их мать, королева Алиенора, тоже восстала против него, а множеству баронов, поддержавших ее, сначала сопутствовал успех, воспеваемый этим хронистом: «Ликуй, Аквитания! Возрадуйся, Пуату, ибо скипетр короля Севера удаляется от тебя!»[259] Но вскоре восставших начинает преследовать неудача. Король Севера осмелился поднять оружие на их господина, короля Юга. Он одерживает победу. Страна лежит в руинах, в которых хозяйничают чужеземцы. Горе нашему краю! Неужели нет никакой надежды? И здесь автор включает в свой рассказ кантилену о королеве-пленнице. Алиенора, говорит он, исполнила пророчество Мерлина Амврозия об «орле разорванного союза» — пророчество, популярное даже в Аквитании благодаря успеху произведения Гальфрида Монмутского. Дважды королева, Алиенора подобна «двуглавому орлу», настроившему своих птенцов против их отца; покоренная, униженная, она томится в плену. Но не все потеряно: когда-нибудь, вернув себе свободу с помощью своих сыновей, она возвратится в свои владения:

«Скажи мне, двуглавый орел, скажи мне, где ты была, когда твои орлята, вылетев из маленького гнезда, осмелились нацелить когти на короля Севера? Ведь это ты, как говорили нам (ut audimus), настроила их против отца, дабы сбросили они его на землю. За это оторвали тебя от родного края и увезли в чужие земли. Твои бароны обманули тебя своими хитрыми уловками и миролюбивыми речами. В игре твоей цитры появилась печаль, а в голосе твоей флейты зазвучала скорбь. Еще недавно, чувственная и утонченная (mollisettenera), ты наслаждалась королевской свободой, ты обладала несметными богатствами, и девы твоей свиты пели нежные кантилены под звуки цитры и тамбурина. Ты восхищалась пением флейты и, ликуя, внимала аккордам своих музыкантов. Молю тебя, королева, увенчанная двумя коронами, оставь свою неизменную грусть! Зачем истязать себя печалью? Зачем каждодневно надрывать свое сердце слезами? Вернись, о пленница, вернись в свои владения, если сможешь. Но ежели не в твоей власти сделать это, то пусть жалоба твоя подобна будет сетованию царя Иерусалимского, реки вслед за ним: „Увы мне, изгнание мое длится и длится, и вынужден жить я бок о бок с темными, невежественными людьми”. Вернись, вернись к своей жалобе и повторяй: „Днем и ночью слезы были моим хлебом, тогда как каждый день говорили мне: „Где же твои друзья, где твои юные спутники, где твои советники?” Некоторых из них внезапно вырвали из их владений и приговорили к позорной смерти; другие лишены были зрения; еще часть блуждает в землях, подобно беглецам и бродягам. А ты, Орлица разорванного союза? Доколе крик твой не будет услышан? Король Севера взял тебя, как осажденный град! Возвысь свой пророческий глас, подобно трубному, дабы услышали тебя твои дети! Близится день, когда освободят тебя сыновья и ты вернешься в родные края»[260].

Написанное в форме полупророчества, произведение выражает надежду на освобождение Алиеноры ее сыновьями. Но это произойдет лишь спустя пятнадцать лет, после смерти короля Генриха II. За это время ее «орлята» еще не раз выступят против своего отца. Последний мятеж станет для него фатальным, а Иоанн, четвертый сын и любимец старого короля, перейдет на сторону коалиции братьев. Однако унаследует власть и освободит королеву, что произойдет после смерти Генриха Младшего (1183), ее третий «орленок», Ричард.

Немало хронистов увидели в событиях, связанных с Алиенорой и ее сыновьями, свершившееся пророчество Мерлина, вплоть до того времени неясное и описанное Гальфридом Монмутским следующим образом: «Вознегодует Альбания и, призвав сопредельных с ней, примется проливать кровь. Челюсть ее стянет узда, выкованная в лоне Арморики. Позлатит ее орел разорванного союза и будет обрадован своим третьим гнездовьем»[261].

Толкование знаменитого пророчества достигло своего апогея в XIII в. Матвей Парижский подробно комментирует каждое его слово, подразумевая под главным действующим лицом Алиенору. «Узда, выкованная в лоне Арморики», по его мнению, означает вспыхнувшее в Британии восстание, которое затеяли против отца его сыновья, желая «держать его в узде», обуздать его; Алиенора, «орел разорванного союза», поддерживала и поощряла этот бунт. Эта узда было позолоченной, потому что Алиенора осмелилась потребовать собственных доходов, «золота королевы». Орел, хищная и царственная птица, символизирует Алиенору. Союз был разорван, по мнению автора, когда королева, помимо другого прелюбодеяния, отдалась сарацину (это самый древний по времени намек на легенду об Алиеноре, отдавшейся в Антиохии «неверному», который впоследствии, в других легендах, обрел черты Саладина). «Третье гнездовье», должное обрадовать орла, — это Ричард, ее третий сын, который любил ее столь сильно, что исполнял все ее желания и освободил ее[262].

Однако чтобы познакомиться с таким истолкованием, вовсе не обязательно ожидать наступления XIII в. Еще при жизни королевы Рауль де Дицето увидел в предсказании Мерлина намек на восстание сыновей, затеянное Алиенорой, одержавшей победу благодаря своему сыну Ричарду:

«Именно в эту эпоху стал ясен смысл пророчества, вплоть до сего времени скрытый в неясных словах: „Орел разорванного союза будет обрадован своим третьим гнездовьем”. Орел, очевидно, означает королеву, поскольку она распростерла свои крылья над двумя королевствами, Францией и Англией. Расторжение брака в силу кровного родства разлучило ее с французами, а англичане лишились ее, когда плен отнял у нее супружеское ложе, — плен, который продлился (я выяснил это точно) шестнадцать лет. Вот поэтому для обеих сторон была она „орлом разорванного союза”. Вот как можно истолковать следующие строки: Генрих, второй сын королевы, бывший лишь соправителем и не способный поэтому сопротивляться отцу, ушел из жизни раньше, чем следовало. Ричард, ее третий сын, коего следует подразумевать под словами „третье гнездовье”, прилагал старание к тому, чтобы восславить имя своей матери во всех деяниях»[263].

Гверн де Пон-Сен-Мексенс, помнивший о событиях 1174 г. и взявшийся за перо еще до того, как была поставлена финальная точка в истории короля Генриха и его сыновей, то есть до победы Ричарда, живописал короля Генриха, смущенного пророчеством Мерлина. По мнению Гверна, в предсказании говорилось о восстании сыновей, поскольку все дело началось именно в Бретани, по наущению дурных советников. Но к тому времени «орлица» (так автор называет Алиенору) уже томилась в плену, и Генриху незачем было ее опасаться. Она потеряла свое оперение, но сохранила свою землю, и автор желает, чтобы ее порадовали все «гнездовья», а не только третье. Отныне все наладится, пишет он в конце своей книги, так как отец и сыновья полюбят друг друга. Разумеется, Гверн не мог предугадать того, что за пленением Алиеноры последует новый мятеж сыновей, смерть Генриха и Жоффруа и победа Ричарда, ее «третьего гнездовья», которая повлечет за собой освобождение плененной «орлицы» и новый виток ее правления[264]. Но, несмотря на это, свидетельство Гверна убедительно указывает на то особое значение, которое в самый разгар вышеописанных событий придавали предсказанию и особенно роли, отводимой Алиеноре в истолкованиях этого пророчества.

Эту популярность пророчества подтверждают и другие рассказы — пусть достоверность их и остается под вопросом, но они, тем не менее, подчеркивают интерес, проявляемый к предсказанию Мерлина и к той роли, которую играла в нем Алиенора. Это касается и анекдотичной истории, согласно которой во время Сансского собора 1140 г., на котором было осуждено сочинение Абеляра, Иоанн Этампский встретился с королевой и якобы предсказал ей будущее: «Благородная дама, о вас говорят уже с давних времен и не перестанут говорить в будущем. Вы та, о ком гласит пророчество Мерлина, изреченное шесть сотен лет назад, в котором он говорил об огромном орле, чьи крылья распростерты над Францией и Англией». Алиенора усомнилась в том, что ее супруг Людовик способен завоевать Англию, но старец уточнил: «Речь не идет о короле Людовике. Орел, о котором говорится в пророчестве Мерлина, — это вы, прекрасная королева Алиенора»[265].

Сам Генрих знал о предсказании Мерлина и, вероятно, считал, что оно предрекает ему смуты в лоне его собственного семейства. Более того, в своем Винчестерском дворце он велел сделать фреску, увековечившую этот сюжет. Ее подробное описание приводит Гиральд Камбрийский: на ней, говорит он нам, изображен большой орел, атакованный четырьмя молодыми орлятами. Двое из них терзают его крылья, третий нападает на него снизу, а четвертый набрасывается сверху, пытаясь выклевать ему глаза. Сам король объяснил ее сюжет таким образом:

«Своим близким, желавшим знать, что означает сия картина, он отвечал: „Четверо орлят — это сыновья мои, что будут преследовать меня вплоть до моей кончины. Может даже случиться так, что самый юный из них, коего ныне я люблю больше всех и о ком больше всего забочусь, впоследствии превратится в самого яростного, самого опасного моего гонителя”»[266].

Уподобление Алиеноры «орлу» приобрело популярность с момента ее пленения — а, возможно, еще и раньше. Как и пророчество Мерлина о том, что ее обрадует «третье гнездовье». Поэтому во фреске в церкви Св. Радегунды, найденной в 1963 г. (ее и сейчас можно увидеть в Шиноне), вполне можно усмотреть идеологическое выражение этой надежды, впоследствии обретшей конкретные очертания. На мой взгляд, эта фреска является иконографическим ответом Алиеноры (которая, вероятно, сама заказала ее после своего освобождения) на фреску в покоях Винчестерского дворца, сделанную по приказу ее мужа. Известно, что в 1174 г. королева сначала была заточена в Шиноне. Оттуда вместе с другими пленниками ее перевезли в Англию, как было сказано выше[267]. Именно в Шиноне скончался Генрих II, положив тем самым конец плену своей супруги. Наконец, в Шиноне хранилась королевская казна, материальная опора власти. Итак, Шинон для Алиеноры — место в высшей степени символическое: понятно, что она вполне могла выбрать его для того, чтобы осуществить свою «иконографическую программу», заключавшую в себе особый идеологический смысл. Примечательно, что для этого королева выбрала церковь Св. Радегунды: эта покровительница узников покинула своего супруга, короля Хлотаря, чтобы принять монашеский сан[268], — тем самым став символом женского сопротивления принудительной власти супруга-короля, что не могло не понравиться Алиеноре.

На фреске в Шиноне изображены пять всадников. Два из них принадлежат к королевскому роду, на что указывают их короны и мантии[269]. Один из этих королей, обернувшись к двум другим следующим за ним всадникам, указывает на одного из них — того, кто несет птицу на вытянутой руке. Картину в свое время интерпретировали по-разному. Некоторые видели в ней обычную сцену охоты, что, однако, не объясняет того, почему этот сюжет поместили на стене часовни или зала капитула; или же это похищение Иоанном Безземельным Изабеллы Ангулемской, что так же маловероятно, что и первое объяснение[270]. В обоих случаях во втором персонаже, находящемся в центре всей сцены, видят Алиенору. Нильжен считает, что на картине изображен Генрих II со своими четырьмя сыновьями, помирившимися с ним после восстания 1173 г. во время паломничества к церкви Св. Радегунды[271]. Но, на мой взгляд, не следует пренебрегать другими деталями: птицей, жестом, который делает второй коронованный персонаж (он словно что-то передает), и жестом того, кто их сопровождает. Н. Кенан-Кедар предложил более убедительную трактовку: первый облеченный королевской властью всадник, который явно возглавляет кортеж, — король Генрих II. К тому же его изображение сходно с тем описанием, которое приведено Гиральдом Камбрийским, как и с его надгробием в Фонтевро. Второй коронованный всадник — Алиенора Аквитанская, а два последних — ее сыновья Генрих и Ричард. Более загадочным представляется персонаж, сопровождающий Алиенору. Возможно, это один из пленников, увезенных вместе с нею, — например, юная Маргарита или ее дочь Жанна. Таким образом, перед нами «наиболее драматичный эпизод из жизни Алиеноры: принудительная отправка из замка Шинон, имевшая место в 1174 г., в Англии, где королева провела долгие годы в заточении»[272]. Это своего рода приношение по обету, окрашенное в идеологические тона.

В биографии, посвященной мною Ричарду Львиное Сердце, я придерживался того же мнения, дополнив его новой интерпретацией жеста королевы, протягивающей руку к птице (к сожалению, этот фрагмент живописи сильно поврежден), которую я, как и мои предшественники, сразу отождествил с ястребом. Но, на мой взгляд, королева вовсе не собирается принять ястреба, сидящего на руке ее сына Ричарда (именно его угадывают во всаднике с птицей), — напротив, именно Ричард принимает от нее птицу. Жест королевы, жест приношения чего-либо в дар, подтверждает, как мне кажется, значимость передачи «ястреба», символа ее сеньориальной власти, исчезнувшей в силу ее пленения[273]. Я увидел в этом своего рода призыв королевы продолжить борьбу, которую она отныне вынуждена прекратить. На самом деле символическим центром картины является птица, но в еще большей степени жест королевы, подчеркивающий событие большой важности, его пророческий и религиозный характер, — это своего рода предвестие будущего претворения в жизнь надежды, на первый взгляд, расходящейся с действительностью.

Интерпретация, которой я здесь придерживаюсь, стала бы тем более убедительной, будь наша птица не ястребом, как утверждали все исследователи, начиная с первого толкования (сцены охоты), а орлом. Эта царственная птица несет в себе ярко выраженный символический смысл: ее образ часто использовали применительно к Плантагенету, в частности к его семейным распрям. Саму Алиенору нередко, как мы уже видели, олицетворяли с орлом. Автор «Истории Вильгельма Маршала», возможно, тоже помнит об этом сравнении, когда рассказывает об освобождении Алиеноры Вильгельмом: «И королева Алиенора, в чьем имени сплелись “орел” и “золото”, освобожденная, появилась в Винчестере».[274]

Орел, которого на фреске в Шиноне Алиенора передает Ричарду, мог бы символизировать передачу власти в Аквитании, как и призыв продолжать борьбу, начатую ею против захвата королем ее герцогства, вплоть до окончательной победы и ее освобождения. Реализм этой сцены (черта, крайне редкая для того времени) отходит на второй план, уступая место ее символическому значению, и вовсе не обязательно отыскивать в ней точное воспроизведение внешности героев или соответствие их тому возрасту, в котором они находились во время отъезда из Шинона. Хронологическая перспектива, как и пространственная, не имела особой ценности в глазах художников того времени, уделявших гораздо больше внимания символам и их значению.

На трех печатях, известных нам на сегодняшний день, на руке Алиеноры восседает птица, которую в основном отождествляют с ястребом, — именно его изображение чаще всего встречается на печатях аристократов[275]. Совсем недавно Э. А. Браун выдвинула предположение о том, что на фреске изображен не сокол, а голубь — она истолковывала это с желанием Алиеноры отождествить себя с английской династией, которая порой использовала эту птицу на эмблемах своей власти[276]. Такая точка зрения тоже довольно спорна, однако она подчеркивает, насколько необходима для наших интерпретаций (по-прежнему гипотетических) идентификация птицы, изображенной на этих аллегорических документах. Увы, степень сохранности изображения, равно как и его точность с художественной точки зрения, не позволяют сделать на этот счет однозначный вывод. Частые уподобления Алиеноры орлу в рассказах того времени и власть, которую олицетворяет эта птица в средневековой символике, привели меня к мысли о том, что на фреске в Шиноне, как и на печатях, изображен орел. Если это так, то мое истолкование, изложенное выше, становится еще более убедительным.

Более, чем когда-либо я настаиваю на том, что после своего освобождения Алиенора велела изобразить в Шиноне — месте ее первого «тюремного заключения», последовавшего за пленением 1174 г., — символическую сцену, представившую в сжатом виде историю ее мятежа, пленения и освобождения (точнее, пророческого возвещения о нем): Алиенора сражалась за то, чтобы помешать своему супругу захватить Аквитанию, принадлежавшую ее сыну, чтобы помочь своим «орлятам» одержать победу над их отцом. Увезенная в плен, но верившая в пророчество Мерлина (которое сбылось к тому времени, когда она заказала эту фреску), при помощи птицы-символа она передала Ричарду — своему «третьему гнездовью», которое позднее должно ее обрадовать, — свою власть в Аквитании и выразила надежду на свое предсказанное освобождение. Пророчество Мерлина было хорошо известно (чему можно найти немало доказательств) просвещенным людям ее времени[277], которые, включая церковнослужителей, в конце концов поверили в него, несмотря на его сомнительное происхождение и двусмысленное с точки зрения христианской доктрины содержание. Разве не утверждал в 1194 г. Цезарий Гейстербахский, что Мерлин, плод любви демона и монахини, предсказал множество событий, и его пророчества сбываются чуть ли не каждый день?[278] И Алиеноре совсем не нужно было обладать острым критическим умом, чтобы без труда распознать в этих пророчествах себя.

6

Королева-пленница

Милостивый по отношению к своим бунтовщикам-сыновьям и побежденным врагам, Генрих II был непреклонен, когда речь заходила о его супруге. Он велит заключить ее в башню в Солсбери. Правда, заключение это не было строгим и полным. Просматривая казначейские свитки, содержащие сведения о королевских расходах, историки уже давно отметили тот факт, что во время плена Алиенора находилась в различных областях королевства, чаще всего в укрепленных городах, под присмотром верных слуг короля, Рауля Фиц-Стефана и Рауля де Гланвиля[279]. Гервазий Кентерберийский объясняет причину такого пристального надзора: король Генрих дошел до того, что возненавидел свою супругу, которую он считал ответственной за мятеж. Он даже рассматривал возможность расторжения брака, ради чего 27 октября 1175 г. вызвал кардинала Угуччионе, папского нунция, которого он осыпал милостями:

«Тот прибыл в Англию в конце октября, где его с почестями принял король и вельможи королевства. В самом деле, король столь сильно ненавидел свою супругу, что помещал ее под надзор в укрепленных, хорошо охраняемых городах, поскольку молва утверждала (dicebatur), что мятеж, о котором мы говорили выше, произошел по совету королевы; казалось, король был готов на все, лишь бы добиться расторжения брака. Сего ради, как говорили (dicebatur), велел он вызвать легата, коего осыпал дарами и услаждал льстивыми речами»[280].

Согласно Гиральду Камбрийскому (распространителю дворцовых сплетен, но при этом прекрасно осведомленному о том, что происходило при дворе), после мира с сыновьями король Генрих, как в свое время египетский фараон, ожесточил свое сердце и вернулся к жизни во грехе: поместив свою жену под строгий надзор, он открыто жил со своей любовницей Розамундой Клиффорд. Играя словами, хронист добавляет, что ее стоило бы назвать «Rose immonde»[281], «поганой Розой». У нас практически нет оснований сомневаться в достоверности этих сведений.

Опасения королевы были довольно серьезны. Она боялась потерять не столько любовь своего мужа (она уже давно ее утратила — если Генрих вообще любил ее когда-либо), сколько корону Англии после расторжения или аннулирования брака в силу кровного родства, — именно так двадцатью двумя годами ранее она лишилась французской короны. Но на этот раз у нее очень мало шансов вступить в очередной брак из-за преклонного возраста: королеве был уже пятьдесят один год.

Однако этой опасности помешали два обстоятельства. Первое — упорное сопротивление Святого престола. Посланец папы не уступал. Несомненно, он решил, что король Англии хочет развестись с Алиенорой, чтобы жениться на своей любовнице, — ход, формально запрещенный церковным законодательством. Второе — внезапная смерть ее соперницы Розамунды Клиффорд. В 1176 г., тяжело заболев, она удалилась в монастырь Годстоу, где в конце года ушла из жизни. Поздние легенды, благоволившие юной любовнице короля, превратили Алиенору в безжалостную волчицу, пришедшую убить Розамунду в покои дворца, сооруженного для нее королем; однако все они лишены оснований и не выдерживают критики — ведь в то время, о котором идет речь, королева сама находилась в плену и была лишена возможности отомстить.

Впрочем, не возникало ли у нее подобной мысли? Можно в это поверить. Ведь угроза для Алиеноры возрастала по мере того, как король все сильней влюблялся в Розамунду. Свидетельством этого может быть занятная история, рассказанная Рожером Ховденским. В ней говорится о посещении епископом Гуго Линкольнским монастыря Годстоу, что неподалеку от Оксфорда, где была погребена Розамунда. Будущий святой Гуго заметил в церкви гробницу, драпированную шелковой тканью и окруженную восковыми свечами, что говорило о глубоком почтении, какое выказывали этому месту монахини. «Кто покоится в этой могиле?» — спросил он. «Розамунда, — ответили ему монахини. — Она была в такой милости у короля, что тот из любви к ней осыпал милостями и монастырь, вплоть до сего времени остававшийся бедным: он передал нам множество даров и заплатил за то, чтобы ее могилу всегда почитали и зажигали подле нее свечи». Тогда епископа обуяла «священная ярость»:

«И ответил им епископ: „Вынесите ее отсюда, ибо была она нечестивой женщиной, а любовь короля к ней была незаконной, нарушавшей супружескую верность. Похороните ее рядом с другими мертвецами вне церковных стен, из страха, чтобы христианская вера не была принижена сим поступком, и чтобы было сие назиданием другим женам, дабы берегли они себя от внебрачных связей, от недозволенных прелюбодейных союзов”. Они же сделали то, что велел им епископ — взяли тело ее и погребли его за пределами церкви»[282].

На этой стадии «дознания» есть все основания спросить себя, в какой степени личные переживания королевы руководили ею, когда она поддерживала восстание своих сыновей и, вполне возможно, была его подстрекательницей. Браки в те времена, как мы уже объясняли, были политическими, и при их заключении любовь, как правило, сбрасывали со счетов. Тем не менее, впоследствии она могла возникнуть между супругами. К тому же следует заметить, что отнюдь не все жены мирились с «проделками» своих мужей, считавшимися «естественными». Тому есть немало подтверждений даже в семействе Алиеноры и Генриха. Так же в конце X в. обстояло дело с Гильомом Железная Рука (сыном Гильома Кудельная Голова и Адели Нормандской) и его супругой Эммой Блуаской, дочерью графа Тибо Плута. Благочестивая Эмма задумала основать монастырь в Майезе, когда узнала (и опять благодаря ходившим слухам) о неверности мужа. Месть супруги, судя по рассказу монаха Пьера де Майезе, была жестокой и показательной:

«<…> Дьявол, гнуснейший враг рода человеческого, незаметно раздувал пламя ненависти, полыхавшее в сердцах обоих супругов. Ибо множество людей открыто говорили в ту пору, что правитель по возвращении из пределов бретонской земли остановился вкусить гостеприимства в замке Туар, где и вступил в порочную связь с женой виконта. Как только графиня узнала об этом постыдном скандале, она тотчас же утратила всякую любезность в обращении с мужем, ежедневно упрекая его за то презрение, которое он ей тем самым выказал <…>. Спустя несколько дней, когда она ехала по равнине Тальмона, то столкнулась с той, что, как она полагала, вовлекла ее мужа в сей грязный разврат. Направив на нее во своего коня, мчавшегося во весь опор, она повергла несчастную оземь, под копыта своей лошади, и, осыпав ее оскорблениями, приказала своим спутникам надругаться над нею на протяжении всей ночи, которая только началась, предоставив им удовлетворять все их прихоти. И те, исполнив ее приказание с поспешностью, под утро прогнали свою жертву пинками в зад»[283].

Групповое изнасилование в отместку за адюльтер… Мстительная супруга, осознав вскоре всю тяжесть своего поступка, удалилась в Шинон, в свои наследственные земли. Элизабет Карпентье, изучавшая этот эпизод, выделяет его важную составляющую: причиной разрыва послужила не неверность жены, как обычно, а неверность мужа. Хотел ли Гильом развестись с Эммой, чтобы жениться на виконтессе де Туар? Так или иначе, графиня опередила своего супруга и первой проявила инициативу в вопросе о разрыве. Предоставленный самому себе, граф вскоре опустился, и народ упросил Эмму вернуться. На уровне фактов перед нами классический банальный случай: после заключения политического брака в семье начались разногласия, завершившиеся адюльтером супруга с женой аристократа более низкого положения. В соответствии с «воинской моралью» Гильом мог бы развестись с Эммой и жениться на виконтессе. Но ничуть не бывало — мстит своей обидчице и одерживает над ней верх именно Эмма. Почему? Эмма обладала сильным характером и могла воспользоваться в этом случае двойной поддержкой: государственными интересами, сделавшими необходимым политический союз между домами Блуа и Пуатье, и Церковью, пытающейся сделать брак нерасторжимым[284].

Знала ли Алиенора об этом прецеденте? Маловероятно, но в ее случае можно обнаружить немало составляющих, сыгравших свою роль в деле ее далекого предка. Прелюбодеяние мужа (в данном случае подтвержденное), сильный характер супруги, ее политическое могущество, государственные интересы, предусматривавшие объединение Аквитании с другими владениями Плантагенета, и, наконец, давление со стороны Церкви. В данном случае влияние Церкви взяло вверх, без сомнения, из-за слишком очевидного намерения Генриха жениться на Розамунде, с которой он теперь жил открыто.

Разумеется, это не было единственной «выходкой» Генриха II. Вопреки тому, что утверждает Режин Перну[285], за Генрихом в истории закрепилась репутация распутного повесы. Вильгельм Ньюбургский, не всегда относившийся к королю неблагосклонно, на сей раз его не щадит:

«Воистину, у сего короля, как известно, было множество добродетелей, украшавших его королевскую персону, однако был он склонен к неким порокам, кои крайне претят христианскому государю. Он был одержим похотью и не чурался внебрачных связей. В этом он шел по стопам своих предков — впрочем, ему не удалось опередить в подобных делах своего деда. Он пользовался королевой, чтобы добиться от нее продолжения рода, но как только перестала она рожать, он предался сладострастию и породил немало бастардов»[286].

До брака с Алиенорой у Генриха уже было, по меньшей мере, два бастарда — один из них, Жоффруа, впоследствии стал канцлером и архиепископом Йоркским. Можно вспомнить и о виконте Одоне де Пороэ, обвинившем короля в том, что тот обесчестил его дочь. К этому обвинению следует добавить и другое, которое историки часто отбрасывают в сторону в силу того, что исходит оно от Гиральда Камбрийского, слишком, по мнению многих, падкого до слухов и сплетен. Согласно одному такому слуху, о котором сообщал Гиральд, спустя немного времени после смерти Розамунды ее место на ложе Генриха II якобы заняла юная Аэлиса Французская, которой тогда было шестнадцать лет, и Ричард, обрученный с нею в раннем возрасте, так и не мог жениться на ней с того времени, как она была отдана под опеку короля.

«Сия сестра короля Филиппа и дочь короля Людовика была доверена ее благочестивым отцом заботам короля Англии, чтобы впоследствии ее выдали замуж за его сына Ричарда, графа Пуату. Однако из-за разразившегося скандала, вызванного слишком тесной связью, в которую вступила она с его отцом, граф Ричард сын совершенно не хотел брать ее в жены. И действительно, поговаривали (и это стало молвой, доступной всем, ибо ничто, затрагивающее правду, не может быть сокрыто), что после смерти юной Розамунды, которую король безумно любил греховной страстью, он с величайшим бесстыдством и вероломством обесчестил эту юную деву, дочь своего сеньора, доверившего ее заботам и опеке короля. И это, как утверждают, и стало причиной безжалостной ненависти, возникшей между отцом и его сыновьями, равно как и между ним и их матерью-королевой, ибо король, продолжавший изыскивать недозволенные уловки, замышлял расторгнуть брак с Алиенорой, чтобы жениться на Аэлисе (ради этого он вызвал в Англию легата римской курии, кардинала Уггучионе). Он желал получить наследников от Аэлисы, чтобы иметь возможность лишить своих детей, родившихся в браке с Алиенорой и не дававших ему покоя, права наследовать то имущество, и его собственное, и то, что находилось во Французском королевстве»[287].

Была ли Аэлиса новой соперницей Алиеноры? Гиральд дает довольно уверенный ответ, говоря об адюльтере короля с юной невестой Ричарда, чтобы отнестись к его рассказу с должным вниманием, несмотря на хронологическую ошибку относительно визита папского нунция (действительно, в момент прибытия легата Розамунда еще жива — именно на ней Генрих хотел жениться, изыскивая для этого удобный способ). К тому же «внебрачная авантюра» Генриха с Аэлисой подкреплена многими косвенными доказательствами, в частности, тем фактом, что Ричард так и не женился на Аэлисе, несмотря на сильнейшее давление и политический интерес, который мог представлять такой брак. Чтобы объяснить упорный отказ Ричарда брать в жены Аэлису, ссылались на его гомосексуальные наклонности[288]. Но все равно это не могло стать достаточной причиной: как известно, спустя четырнадцать лет Ричард все же женился — на Беренгарии Наваррской. Чтобы освободить себя от обязательства, данного в отношении Аэлисы Филиппу Августу, ее сводному брату, Ричард ссылался на все тот же аннулирующий аргумент, о чем рассказывает Рожер Ховденский — серьезный историк, не имеющий привычки верить сплетням: «Я не бросаю твою сестру, но не могу сочетаться с ней браком, ибо мой отец спал с ней и породил от нее сына»[289].

У Генриха II, без сомнения, было еще много любовниц, как и у большинства могущественных людей того времени (если не сказать «во все времена»). На мой взгляд, рискованно утверждать, что Алиеноре не было до этого никакого дела. Никто не может знать, какой была ее реакция на череду измен ее мужа, особенно когда он, подобно Гильому IX с Мальбергионой, открыто усадил на ее место Розамунду Клиффорд. К обманутым надеждам и, возможно, несбывшейся любви в тот момент прибавилось оскорбленное самолюбие: поэтому сложно утверждать, что поведение Алиеноры, подстрекавшей своих сыновей к бунту против собственного мужа, не было вызвано личной злобой покинутой супруги.

Итак, поводов ненавидеть мужа у Алиеноры было предостаточно. К супружеским разногласиям, в недавнем времени лишь усилившимся, прибавились и политические, как мы только что видели. Вопрос, который часто задают историки, касается не столько причин восстания, сколько его даты его начала, 1173 г.?[290] Это время могло показаться подходящим по множеству причин. С одной стороны, Алиенора стала опасаться, что Розамунда Клиффорд не только заменит ее подле короля, но и вытеснит с английского престола. С другой стороны, угроза нависла и над ее собственными владениями: в феврале того же года Раймунд Тулузский принес Генриху II и Генриху Младшему оммаж за землю, которая, по ее мнению, входила в состав Аквитании. Ее сына Ричарда, которому она передала свое герцогство, оттеснили на третье место, несмотря на отцовские обещания и торжественные инвеституры, утвердившие его в роли герцога Аквитанского. Растущее раздражение ее старшего сына, возмущенного отказом отца даровать ему королевскую власть, на которую он получил право после коронации и миропомазания, и пожаловать ему хоть какую-нибудь землю, с которой он мог бы жить, предоставило Алиеноре удобную возможность подтолкнуть своих детей к мятежу, а затем вступить в союз со своим первым мужем, дабы противостоять второму. Момент был выбран неплохой, но все же мятеж начался преждевременно: сыновья Алиеноры были слишком молоды и неопытны в военном деле (как, впрочем, и король Франции), а потому попытка мятежа не увенчалась успехом. Алиенора дорого заплатила за эту ошибку — и заплатила за все одна.

Тем не менее поводов для мятежа меньше не стало: возмужав, сыновья Алиеноры вновь вступили в борьбу. События эти коренным образом поменяли судьбу Западной Европы, но Алиенора уже не имела к ним прямого отношения, чего не скажешь о ее любимце Ричарде[291]. В данной книге мы не будем вдаваться в подробности, описывая эту крайне запутанную и сложную историю, и ограничимся лишь тем, что укажем на те события, которые имеют отношение к нашей королеве-пленнице.

Решение сыновей Генриха примириться со своим отцом не было спонтанным или искренним: речь шла об вынужденном и временном подчинении. Отправившись по приказу Генриха II «умиротворять» бунтующую Аквитанию, Ричард намеревался не только предоставить отцу свидетельство своей преданности, но и укрепить собственную власть над герцогством, которое, по его мнению, он унаследовал от матери. Мятежники, с которыми он сражался, на этот раз были в основном выходцами с юга Аквитании. В 1176 г., потерпев поражение сначала от войск Ричарда, а затем от объединенных войск старого короля и его сына, они были жестоко наказаны. Даже лишившись части своих владений и крепостей, они восставали все снова и снова, не желая терять независимость и подчиняться стесняющей их власти. В то время как старший брат Генрих Младший, не испытывавший особого влечения к войне, под покровительством своего наставника Вильгельма Маршала приобретал славу на турнирах, Ричард завоевывал в битвах свое прозвище «Львиное Сердце», под которым ему предстояло войти в историю.

Военные походы Ричарда 1182–1183 гг. в этом отношении показательны и символичны. Против Ричарда выступила целая коалиция под предводительством сеньоров Лиможа, Ангулема, Вентадорна и Тюренна, к которым вскоре примкнул граф Перигорский. Ричард перешел в наступление, опустошил Лимузен и жестоко проучил своих мятежных вассалов, о чем свидетельствуют некоторые хронисты: вожди восстания, собранные Генрихом II в Гранмоне, осмелятся пожаловаться на методы его сына. В своей второй версии событий, «отретушированной» после восшествия Ричарда на английский престол, Рожер Ховденский умалчивает об этих обвинениях в жестокости и похотливости, однако в первой версии, появившейся на свет перед смертью Генриха II, они присутствуют. Его рассказ знакомит нас как с характером Ричарда Львиное Сердце и со способами борьбы и наказаний, бытовавшими в то время, так и с манерой хронистов описывать события или же умалчивать о них в зависимости от той политической обстановки, которая царила во время составления и редакции их текстов:

«Они [бароны] говорили, что не желают больше терпеть в своих землях Ричарда, утверждая, что он был жесток со всеми. Ибо он насильно уводил жен, дочерей и родственниц свободных людей, превращая их в своих сожительниц. И когда угасал в нем похотливый жар к той или иной девице, передавал он их своим воинам в качестве блудниц. Эти и другие его злодеяния приводили его народ в отчаяние»[292].

Генрих, разумеется, не обратил на эти жалобы никакого внимания и вызывал к себе трех своих сыновей, чтобы усмирить бунтовщиков. Но жестокость Ричарда стала для Генриха Младшего удобным предлогом для того, чтобы вновь заявить о своих правах. Завидуя младшему брату, который добился определенной свободы действий и управления в Аквитании (тогда как старший брат, наследник престола, по-прежнему полностью зависел от отца), Генрих поддержал аквитанских сеньоров-мятежников[293]. К тому же, встревоженный слухами о том, что его наставник Вильгельм Маршал стал любовником его супруги Маргариты, молодой король в этот момент был чрезвычайно раним и восприимчив[294]. Он хотел, чтобы его признали законным наследником своего отца во всей империи. Так, в Лиможе он преподнес в дар монахам мантию, на которой вышиты два символичных слова: «Henricus Rex (Генрих король)».

«Настоящий» король Генрих попытался унять недовольство своего старшего сына, повелев его братьям принести Генриху Младшему оммаж. Жоффруа безропотно согласился принести оммаж за Бретань, но Ричард отказался, четко аргументируя свое решение:

«Разве не рождены мы одним отцом и одной матерью? Разве уместно, что при жизни отца нашего мы вынуждены подчиниться старшему брату и признать его главенство над нами? К тому же, если наследство со стороны отца переходит к старшему сыну, то я требую законного права на владения своей матери»[295].

Конечно, Матвей Парижский воспроизвел слова Ричарда гораздо позже описываемых событий, но они тем не менее полностью отражают дальнейший ход событий. Ричард принес требуемый оммаж, но с условием: что бы ни случилось, Аквитания должна перейти в его полное владение, поскольку она не является землями старшего брата, — это владения его матери Алиеноры. Но такое условие было неприемлемо для Генриха Младшего — и конфликт вновь набрал силу, чему немало помогли аквитанские бароны, увидевшие в нем шанс вернуть себе независимость, Бертран де Борн, воспевавший войну и подстрекавший Генриха Младшего, а также король Франции, обрадованный возможностью расколоть лагерь противников.

Ибо Францией отныне правил не боязливый Людовик VII, а его сын Филипп Август, человек совершенно иной закалки[296]. Он поддержал Генриха Младшего, своего шурина в его борьбе с Ричардом и отца, объединивших силы по этому случаю. Действительно, в Аквитании Львиное Сердце оказался в затруднительном положении: он был вынужден обратиться за поддержкой к отцу, который, опасаясь за его жизнь, пришел к нему на помощь. В Лиможе, удерживаемом Генрихом Младшим, старого короля встретили градом стрел, одна из которых едва не пронзила его грудь[297]. В свою очередь Филипп Август посылал шурину наемников, которые помогли ему взять Сен-Леонар-де-Нобла и разграбили его окрестности, в то время как восставшие бароны опустошили Лимузен, а Бертран де Борну смог изгнать своего брата из замка Отфор. Но наемники стоили дорого: как только им переставали платить, они принимались за разбой и грабежи. Вскоре у Генриха Младшего не осталось денег — и ему не раз пришлось опустошать сокровищницы церквей в Лиможе, Гранмоне и Рокамадуре. В июне 1183 г., теснимый войсками своего отца, Генрих тяжело заболел. Он повелел позвать отца, желая помириться с ним перед смертью и просить выполнить за него обет крестового похода. Но Генрих II боялся, как бы сын не заманил его в ловушку, поскольку Генрих Младший уже дважды использовал этот предлог, дабы ввести его в заблуждение. Он не двинулся с места. Однако в этот раз его сын не хитрил: Генрих Младший скончался в Мартеле 11 июня, в возрасте двадцати семи лет, поручив Вильгельму Маршалу совершить вместо него паломничество в Иерусалим. Потрясенный Генрих II слишком поздно узнал правду. Он велел перевезти тело сына в Ман, а затем в Руан, где его похоронили. Вильгельм Маршал, его наставник в рыцарском ремесле, учитель и друг, выразил скорбь в нескольких строках своего надгробного слова:

«В Мартеле, верю, умер тот,

Кто превосходил весь свет

В учтивости и доблести,

В добродушии и щедрости»[298].

Более того, этот «учтивый и щедрый рыцарь» был и любящим сыном свой матери. Жоффруа де Вижуа утверждает, что перед смертью он распорядился передать отцу свой перстень и письмо, скрепленное собственной печатью. В нем молодой Генрих просил отца о том, чтобы тот был благосклонен к его супруге Маргарите (отныне вдове), чтобы он утвердил мир с мятежникам Ангулема, Сента и Лиможа и вернул церквям то, что было взято из их сокровищниц (в частности, в аббатстве Св. Марциала), наконец, чтобы его тело погребли в Руане. Но перед всем этим он пишет отцу об Алиеноре, умоляя короля обходиться с ней лучшим образом:

«Действительно, в первых же строках своего письма он просил отца более снисходительно относиться к матери, которую тот вот уже десять лет держал, если можно так выразиться, пленницей в Солсбери»[299].

Похоже, что его призыв не был услышан[300]. Ни один из хронистов того времени не упоминает о реакции Алиеноры на известие о смерти ее старшего сына. Впоследствии архидьякон Уэльса Фома Эгнелл расскажет о вещем сне, который приснился королеве незадолго до смерти сына. Она увидела молодого Генриха лежащим со скрещенными руками, его лицо было спокойно, а голову венчали две короны, одна из которых сияла, подобно всем земным коронам, а другая изливала неземной свет. Это видение убедило Алиенору в смерти ее сына (слухи о которой дошли до нее чуть позже, замечает автор), придав ей надежду и даже уверенность в том, что он попал в рай:

«Что, действительно, может означать сия корона, если не вечное блаженство, у которого нет ни начала, ни конца? Что означает нестерпимое сияние, если не славу и блаженство Всевышнего? Эта верховная корона затмевает все, что мог видеть человек на земле. Истинно, «не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его» (Первое послание к коринфянам, II, 9)»[301].

После смерти молодого короля восстание пошло на убыль. 24 июня сдался Эмар Лиможский, стены его цитадели были снесены. 6 июля Ричард завладел замком Бертрана де Борна в Отфоре, который до сего времени считался неприступным. Мятежники сдавались один за другим. У Жоффруа, принимавшего участие в восстании на стороне Генриха Младшего, отобрали все его крепости в Бретани.

Вопрос о наследовании еще не был улажен, но отныне наследником стал Ричард. Однако он не желал играть роль своего старшего брата — роль наследного короля, лишенного реальной власти. Ему не хотелось покидать «свою» Аквитанию, которую он надеялся оставить себе как наследство от матери. Но именно этого желал его отец, который, возможно, был разочарован способностями Ричарда — на его взгляд, недостаточными, — проявленными им в управлении Аквитанией, а потому искал способа лишить сына этой провинции в пользу Иоанна, единственного сына, еще ни разу не восстававшего против него. 29 сентября 1183 г. в Сен-Мишеле старый король призвал к себе двух сыновей — и перераспределил их роли. Место умершего брата предлагалось занять Ричарду, который должен был принять оммаж от своих братьев. Взамен он оставлял Аквитанию Иоанну, которому Генрих II до сего времени намеревался передать Ирландию, — план, к которому король впоследствии вернется[302]. Поразмыслив, Ричард отказался и уехал в Пуату, уведомив отца о том, что он никому не позволит завладеть его наследством. Взбешенный Генрих опрометчиво заявил: «Аквитания будет принадлежать тому, кто сумеет ее добыть». Иоанн тут же вступил в союз с Жоффруа против Ричарда: два брата набрали наемников и принялись опустошать Пуату. Ричард тоже прибег к услугам наемников и завербовал себе на службу предводителя рутьеров, который впоследствии станет его правой рукой и одним из известнейших воинов своего времени, Меркадье.

Но семейная распря могла быстро угаснуть. У Генриха были другие заботы: Филипп Август предъявил права на вдовью часть своей сестры Маргариты, вдовы покойного короля Генриха Младшего. Если верить Рожеру Ховденскому, именно поэтому (а вовсе не для того, чтобы выполнить предсмертную просьбу своего сына) король Генрих впервые за все это время вызвал к себе Алиенору, частично вернув ей свободу и ее роль в обществе:

«Тогда господин король внял совету своих близких и отправил в Англию послов, дабы приказать освободить Алиенору, его супругу, кою удерживал он долгие годы в заключении и коей велел он отправиться в ее вдовью часть. Таким образом желал он уклониться от просьбы короля Франции, касавшейся вдовьей части его сестры. Господин король Англии утверждал, что он отдал во вдовью часть королеве Алиеноре те самые владения, которые востребовал король Франции, дабы отдать их своей сестре»[303].

Освобождение Алиеноры — акт сугубо политический: он послужил дипломатическим прикрытием или алиби королю Англии. Это стало очевидным в 1184 г., когда сыновья Генриха возобновили военные действия из-за Аквитании. Жоффруа и Иоанн, объединив силы, напали на Ричарда в Пуату; тот в отместку разорил бретонские земли. Отец, понимая, насколько опасен такой серьезный разрыв, попытался помирить их. Он рассчитывал на влияние Алиеноры, которую велит освободить по своему прибытию в Англию в начале лета: так королева смогла вновь увидеться со своей дочерью Матильдой и ее супругом Генрихом Львом, герцогом Саксонским. Изгнанные императором Фридрихом Барбароссой двумя годами ранее, они нашли приют в Нормандии. В то время как Генрих Лев отправился в паломничество в Сантьяго-де-Компостела, его супруга коротала дни в Аржантане, где за ней ухаживал рыцарь-трубадур Бертран де Борн. Следуя куртуазной моде, он сложил в ее честь две кансоны, в довольно дерзкой манере восславив свою любовь к юной герцогине, которую он называл «прекрасной Еленой». Только она, утверждал поэт, своей блистательной красотой, нежным ликом и мягким взором может спасти от леденящей скуки двор Аржантана, который без нее был бы лишь логовом баронов[304]. Вернувшись из путешествия, герцог Саксонский изгнал Бертрана и увез супругу в Англию, о чем мы знаем благодаря одному из редких упоминаний хронистов о действиях Алиеноры в этот период:

«По прибытии короля Алиеноре, которую он ранее удерживал в заключении, было позволено ее покинуть; ее сопроводили в Винчестер, дабы там она могла встретиться со своей дочерью, герцогиней Саксонской, которая, ожидая ребенка, приехала в Англию и там же, чуть позже, явила миру сына»[305].

Казначейские списки также подтверждают сведения об освобождении Алиеноры и о частичном, временном возвращении ей королевской милости: Генрих подарил супруге алое платье и золоченое седло. Очевидно, король искал способа помириться с женой, чтобы покончить с «аквитанским вопросом», вновь ставшим яблоком раздора между его сыновьями. Осенью 1184 г. он вызвал их в Англию и перед Рождеством помирил. Скорее всего, в этом примирении приняла участие и Алиенора, поскольку она присутствовала при дворе, собранном в Вестминстере: после назначения Балдуина архиепископом Кентерберийским Генрих созвал общий совет, на котором было достигнуто мирное соглашение — с соблюдением всевозможных юридических предосторожностей, нашедших свое выражение как на бумаге, так и в ритуалах:

«Затем господин король велел заключить в письменной форме крепкий мир, окончательное согласие между своими сыновьями Ричардом, Жоффруа и Иоанном, после чего повелел подтвердить его клятвой, что было сделано в присутствии их матери Алиеноры, Генриха, герцога Саксонского, и многих других свидетелей»[306].

Гервазий Кентерберийский, вероятно, имеет в виду то же событие, когда замечает, что в 1185 г. (в XII в. год начинался в Рождество) «по просьбе архиепископа Балдуина Кентерберийского королеву Алиенору ненадолго выпустили из заключения, в котором ее удерживали почти двенадцать лет»[307].

Иллюзорный мир. Почти сразу после Рождества, когда Иоанн находился в Нормандии, Ричард добился от отца разрешения вернуться в Аквитанию: там он снова пошел войной на своего брата и соседа Жоффруа. Генрих был в ярости: 16 апреля он прибыл в Нормандию и вновь набрал там армию. Затем, после Пасхи, он вызвал к себе Алиенору и восстановил ее в правах герцогини Аквитанской. Этот шаг (вот уж воистину политическая уловка) позволил ему потребовать от Ричарда, чтобы тот вернул Аквитанию ее законной госпоже, своей матери — словно Ричард намеревался лишить ее земель и власти:

«Король Англии прибыл в Нормандию и собрал там большое войско. Он приказал своему сыну Ричарду, графу Пуатье, который укреплял Пуату против него и напал на своего брата Жоффруа, графа Бретонского, вернуть матери Алиеноре весь Пуату, свободный и умиротворенный. Иначе же он отправится туда сам и изгонит его силой оружия. Когда Ричард узнал об этом приказе короля, то прекратил военные действия и вернул своей матери Пуату; затем он вернулся к отцу и остался подле него, как подобает послушному сыну»[308].

Так выглядит последняя версия Рожера Ховденского, изложенная в его хронике. В предшествующей версии «Деяний короля Генриха» он рассказывает о тех же событиях несколько иначе, обращая гораздо больше внимания на роль Алиеноры в описываемых событиях — роль марионетки, которой манипулировал ее супруг:

«В это время господин король приказал, чтобы королева Алиенора, а также герцог и герцогиня Саксонские прибыли в Нормандию. Сразу же после Пасхи они переправились через Ла-Манш, из Дувра в Виссан. Как только предстали они перед королем, велел он своему сыну Ричарду без промедления вернуть матери, королеве Алиеноре, весь Пуату и все земли, что от него зависели, поскольку это было наследством королевы. А затем он сообщил ему, что ежели тот не выполнит отцовского приказа в точности, то может быть уверенным, что его мать лично возглавит огромное войско и опустошит его земли. Когда Ричард ознакомился с посланием отца, он собрал вокруг себя мудрых советников и друзей: он отвел войска и вернулся к своему отцу, изъявляя полную покорность; и там он отдал своей матери весь Пуату с его замками и гарнизонами»[309].

Как замечает Лабанд, Генрих использовал Алиенору «как грубое средство шантажа, чтобы заставить Ричарда уступить ему»[310]. Любимый сын Алиеноры, будучи ее наследником, разумеется, не мог выступить в роли обидчика собственной матери. Обманул ли Генрих старшего сына? Поверил ли Ричард, что Алиенора вновь в милости у короля, что Генрих полностью восстановил ее в правах герцогини Аквитании? Это вполне возможно, ведь в таком случае, замечает Джон Джилингем, будущее Ричарда как герцога было бы обеспечено. Многие хартии, утвержденные Генрихом, Алиенорой и Ричардом, как кажется, подкрепляют заключенное соглашение: Алиенора вновь стала номинальной герцогиней, Ричард — наследным герцогом, а Генрих, как обычно, оставил за собой всю полноту власти[311]. Он вновь поручил своему сыну навести порядок в Аквитании от своего имени. Так, Ричард начал войну с Раймундом V Тулузским, который, воспользовавшись прошлогодними распрями между сыновьями Генриха, занял Керси[312], в то время как отец Ричарда, видя, что в Анжу, Турени, Мене, Бретани и Нормандии наконец-то воцарился мир, возвратился в Англию. Вместе с собой, на том же корабле, он увез и Алиенору, о которой с тех пор ничего не было слышно[313]; вероятно, она вновь заняла свое положение полупленницы в Винчестере.

Однако соглашение продлилось недолго. На сей раз взрыв гнева вызвал Жоффруа. Он упорно требовал уступить ему часть Анжу — это приобретение сделало его почти равным Ричарду. Вероятно, к такому решению его подталкивал французский двор, снова усиливший нажим на Плантагенетов. Пытаясь нейтрализовать назревающий кризис, 10 марта 1186 г. Генрих и Филипп Август встретились в Жизоре. Дело о наследстве вдовы Генриха Младшего уладили посредством выплаты Маргарите (которая впоследствии станет супругой короля Белы II Венгерского) ежегодной компенсации в две тысячи семьсот анжуйских ливров. Итак, Генрих мог сохранить в своей власти Жизор. Помимо этого, оба короля пришли к соглашению насчет Аэлисы: Ричард должен был наконец дать обещание жениться на ней[314]. Но это соглашение обеспокоило Жоффруа, так как не оставляло ему никаких надежд. По-прежнему враждебно настроенный к своему отцу и брату Ричарду, он укрылся при французском дворе и завоевал дружбу Филиппа Августа: они почти никогда не расставались. К тому же Филипп назначил Жоффруа сенешалем Франции, — а поскольку этот титул традиционно принадлежал графу Анжуйскому, то, как кажется, этот шаг означал, что Филипп признал Жоффруа в этом качестве. Отношения между двумя государями вновь обострились, но в августе 1186 г. Жоффруа внезапно умер — именно в тот момент, когда готовился принести оммаж королю Франции.

Отчего умер Жоффруа? Ни Рауль де Дицето, ни Рауль Коггесхоллский, ни многие другие хронисты, упоминавшие о его кончине, не вдаются в подробности: они довольствуются сообщением о том, что Жоффруа скончался в Париже, когда ему было двадцать восемь лет[315]. Гервазий Кентерберийский и Матвей Парижский также не сообщают на этот счет ничего определенного. Однако Рожер Ховденский в последней редакции уточняет, что Жоффруа, упав с коня во время «воинских упражнений», попал под его копыта. В своих «Деяниях» он высказывается еще более определенно:

«<…> До короля дошла весть о том, что его сын Жоффруа Бретонский, который, по своему обыкновению, везде предавался сим отвратительным играм, именуемым турнирами, был выбит из седла и сброшен на землю ударом копья рыцарей-противников. Он не пожелал сдаться, несмотря на тяжкие раны, нанесенные ему ранее этими рыцарями, но конские копыта втоптали его в землю, из-за чего он чуть погодя испустил дух».[316][317][318]

Ригор, историограф короля Филиппа Августа, замечает, что граф Бретонский, проводя свои дни в Париже, «пал на ложе страданий», но не уточняет, что именно послужило причиной его кончины[319]. Чтобы излечить Жоффруа, король Франции велел позвать всех докторов Парижа, но тщетно. И только Гиральд Камбрийский (свидетельства которого в других случаях нередко вызывают сомнение) говорит, что Жоффруа умер от болезни: «Как до него и брат его, от той же тяжелой болезни, а именно от жгучей лихорадки»[320].

Позволим себе предпочесть двум последним, довольно расплывчатым рассказам точное, неоднократно повторенное свидетельство Рожера Ховденского. По четырем причинам: 1) Рожер Ховденский — достойный и хорошо осведомленный автор; 2) он выстраивает обстоятельства смерти графа Бретонского в связный текст, соответствующий тому, что известно о привычках Жоффруа, любившего, как и его брат Генрих, турнирные бои; 3) его рассказ не противоречит рассказам Ригора и Гиральда: лихорадка, упомянутая Гиральдом, и «ложе страданий», о котором говорит Ригор, могли быть следствием ран и ударов, полученных на турнире; 4) текст «Деяний», описывающий турнир, слово в слово воспроизводит выражение, использованное в 1179 г. на Латеранском соборе, осудившем подобные состязания и постановившем, что отныне и впредь люди, стремящиеся потерять жизнь подобным образом, будут лишены христианского погребения[321]. В таком случае вполне вероятно то, что король Франции мог бы пожелать сокрыть (и попросил о том же своего историографа) преступные в плане морали обстоятельства смерти графа, которого он так любил. Ибо Филипп Август, как известно, велел похоронить тело своего друга с почестями в клиросе парижского, в ту пору еще недостроенного, собора Богоматери[322]; сделать это было бы невозможно, если бы об истинной причине смерти было бы объявлено официально. К тому же король пришел от смерти Жоффруа в глубокое отчаяние, поразившее его современников, о чем свидетельствует Гиральд:

«Король Филипп был столь удручен этой смертью и пришел в такое отчаяние, что повелел погрести тело друга в знак уважения и любви к нему пред главным алтарем парижского собора, посвященного пресвятой Богоматери; по окончании сей церемонии, когда тело опустили в яму, дабы погрести его, пожелал он броситься за другом в зияющую могилу и поступил бы так, если бы его близкие не воспрепятствовали этому силой»[323].

У Гиральда, который на момент написания им «О воспитании правителя» (De principis instructione) являлся сторонником капетингской монархии, были такие же мотивы, для того чтобы умолчать об истинных причинах смерти Жоффруа (если, конечно, он их знал), наступившей вследствие ранений, полученных им на турнире. Напротив, не совсем понятно, зачем в таком случае Рожеру Ховденскому понадобилось выдумывать «рыцарственные» обстоятельства смерти графа Бретонского.

Алиенора перенесла этот новый удар, находясь в своем полуплену. Отныне у нее остались лишь два сына, Ричард и Иоанн, которые не очень-то ладили между собой. Смерть Жоффруа не только не помогла урегулировать конфликт с королем Франции, но еще больше его усилила. Действительно, Филипп Август как сюзерен Бретани вскоре стал настойчиво требовать передать двух дочерей покойного под его опеку. Впрочем, эта просьба была напрасной, потому что вдова Жоффруа Констанция родила посмертного сына, которому дали имя Артур, — имя легендарного короля, почитаемого бретонцами. В дальнейшем мы еще поговорим об этом[324]. После не раз нарушаемого перемирия король Франции вновь потребовал уступить ему Вексен, настаивая также на браке Ричарда с Аэлисой, ожидавшей своего часа вот уже двадцать шесть лет. Вновь начались военные действия: в мае 1187 г. Филипп Август нападал на Иссудён. Захваченные врасплох, Ричард и его брат Иоанн укрылись в Шатору, который Филиппом взял в осаду. Генрих II примчался на помощь своим сыновьям. 23 июня два короля во главе своих армий впервые сошлись друг против друга.

Казалось бы, решающего сражения на этот раз было не избежать. Однако оно так и не произошло. Дело в том, что война в те времена состояла в основном из стремительных нападений и осад, но еще больше из набегов, грабежей, опустошения земель противника, поджогов и истребления урожая[325]. Исход правильного сражения был случаен: оно всегда было сопряжено с большим риском и к тому же приобретало значимость ордалии. В основном государи опасались решающих битв и избегали их[326]. Вдобавок, в нашем случае в конфликт вмешалась Церковь, пытавшаяся положить конец распре двух христианских королей, вспыхнувшей в тот самый момент, когда положение в Святой Земле, напротив, требовало от них объединить усилия под сенью креста и послать подкрепление на помощь королевству Иерусалимскому, которому угрожал натиск мусульманских армий, в недавнем времени собранных воедино под властью Саладина, снова раздувшего пламя джихада. Папские послы, доставившие это послание, попытались примирить двух королей. Впрочем, Генрих с Филиппом и сами склонялись к миру (по причинам, которые мы только что назвали), тем более что французские бароны не жаждали продолжать борьбу, а некий «небесный знак», как кажется, не одобрил подобной битвы между христианами. Итак, короли были готовы прийти к соглашению, при условии, что они смогут сохранить лицо. По совету графа Фландрского и архиепископа Реймсского Ричард выступил посредником между своим отцом и королем Франции, и тем самым снискал расположение Филиппа. В результате стороны договорились о двухлетнем перемирии[327].

Именно тогда Ричард, подражая своему брату Жоффруа, отправился с французским королем к парижскому двору; теперь Филиппа с Ричардом связывали такие же дружеские чувства, что и раньше с Жоффруа: их всегда видели вместе, они ели за одним столом и, по слухам, не расставались даже ночью[328]. Такое сближение предвещало новые осложнения политического и семейного характера. Согласно Гиральду Камбрийскому, этому неисправимому разносчику сплетен, Филипп сообщил Ричарду, что его отец предложил выдать Аэлису замуж за Иоанна, которому в таком случае должно было отойти Анжу и, возможно, Пуату. Другими словами, Львиное Сердце был бы отстранен в пользу своего младшего брата. «Такова была природа этого человека, который всегда сеял зависть среди своих потомков»[329], — комментирует это Гиральд. Он не ошибался на счет Генриха II, но что тогда можно сказать о Филиппе Августе, столь умело извлекавшем пользу из зависти, которую сам же и разжигал? Напряжение снова нарастало: разъяренный, преисполненный недоверия Ричард поскакал в Шинон, завладел там казной своего отца и затем уехал в Пуату, где принялся укреплять свои замки. Снова появилась угроза войны, но Генрих в конце концов убедил сына в своих добрых намерениях, и тот принес оммаж своему отцу в Анжере[330].

Весть о поражении христиан Святой Земли при Хаттине, 4 июля 1187 г., в битве с Саладином, положила конец конфликту. Один за другим, под давлением проповедников, противники принесли обет отправиться в крестовый поход: первым, в ноябре 1187 г., Ричард, за ним его отец, а следом за ними Филипп Август и император Фридрих. Чтобы добыть средства на поход, Плантагенет (чьи действия, но с меньшим успехом, повторит король Франции) стал взимать с народа и даже с духовенства налог, прозванный «сарацинской десятиной», который был крайне непопулярным среди населения. Однако никто из государей в Святую Землю так и не отправился: все они продолжили заниматься своими сварами. Недоверие друг к другу и разногласия меж ними столь велики, что противостояние вновь стало набирать силу. Мы не будем рассказывать о военных операциях, которые, в сущности, были запутанными[331]. Они часто сменялись дипломатическими переговорами, перемириями и соглашениями, которые стороны вскоре нарушали. Так, ради более успешного нападения на Тулузен Ричард заключил соглашение с королем Санчо IV. Возможно, что именно тогда была достигнута договоренность о его будущем браке с Беренгарией, дочерью короля Наварры[332].

Разрыв между сыном и отцом увеличился еще больше, когда Ричард, опасавшийся, что его отстранят в пользу Иоанна, вступил в переговоры с Филиппом Августом и предложил встретиться на мирном собрании в Бонмулене, 18 ноября 1188 г. Ричард, прибыв на него вместе с королем Франции, без лишних слов предъявил свои условия: он должен быть признан единственным наследником. Филипп, со своей стороны, потребовал, чтобы Ричард дал слово жениться на Аэлисе. Генрих II не поддался такому диктату: он ограничился уклончивым ответом, который вывел Ричарда из себя и подтолкнул его к решающему шагу — на театральный манер сын повернулся к отцу спиной и принес оммаж за свои континентальные земли королю Франции[333]. Вот как описывает эту сцену Гиральд Камбрийский:

«Граф Пуату, окончательно поняв, что никакие просьбы не помогут ему добиться от отца того, чтобы бароны принесли ему клятву верности, и подозревая, что, охваченный злобой и завистью к своему наследнику, отец благоволит к его младшему брату, тотчас же, на глазах родителя, направился к королю Франции. Он тут же принес ему оммаж за все континентальные земли, которые отходили ему на правах наследства. И по этой причине они, связав себя клятвой, вступили во взаимный союз, и король пообещал графу свою помощь в отвоевании у его отца этих континентальных земель. Вот что породило раздор и беспощадную междоусобицу, которая продолжалась вплоть до последнего дня жизни его отца»[334].

Итак, никто не сомневался — на собрании в Бонмулене Ричард открыто бросил вызов отцу. Когда на Рождество 1188 г. король Генрих собрал двор в Сомюре (на этот раз рядом с ним был только Иоанн), ему пришлось признать очевидное: его политика потерпела крах, сыновья один за другим восстали против него, а бароны начали покидать его, чтобы присоединиться к Ричарду, в то время как Филипп со своими союзниками вторгся в его владения[335]. В Троицын день 1189 г., в Ферте-Бернаре стороны вновь попытались мирно уладить разногласия, но дело в очередной раз закончилось провалом, несмотря на вмешательство папского легата Иоанна из Ананьи. Ощущая нависшую над ним опасность, старый король отступил в Ман, который Филипп и Ричард тут же взяли в осаду. Генриху и его верным приближенным — Вильгельму Маршалу и незаконнорожденному сыну Генриха Жоффруа, которого тот назначил канцлером, — удалось бежать в Нормандию. Ричард преследовал их по пятам, но, по словам хрониста, один рыцарь убил копьем его коня[336]. Этим рыцарем был Вильгельм Маршал. По словам самого Вильгельма, он сознательно пощадил Ричарда Львиное Сердце, не успевшего надеть кольчугу, и ограничился тем, что убил его коня, чтобы не дать ему продолжить погоню[337]. И действительно, Генриху II удалось ускользнуть: он укрылся в Туре, но час поражения был уже близок — старого короля покинули почти все его сторонники. Даже его сын Иоанн втайне от отца перешел во вражеский стан[338].

Побежденный Генрих был вынужден покориться. В Баллоне под нажимом противников он принял продиктованные ему условия: он должен был выплатить Филиппу Августу компенсацию в двадцать тысяч марок и вернуть Аэлису Ричарду, который, в свою очередь, обязался жениться на ней по возвращении из крестового похода. История, рассказанная Гиральдом Камбрийским (правда, им одним), красноречиво свидетельствует о том, какую злобу испытывал в тот момент старый король к своему сыну:

«В соглашении было указано, что король Генрих должен даровать своему сыну, графу Пуатье, поцелуй мира, изгнав из сердца своего гнев и ярость. Но когда король претворил это (скорее «притворился», нежели «претворил»), и поцелуй мира был отдан, граф, отошед, услыхал, как его отец вполголоса произнес: «Пусть Господь продлит мою жизнь, покуда я не смогу отомстить тебе, как подобает»[339].

Но времени ему уже не хватило. Больного, изможденного и подавленного, старого короля перевезли в Шинон. Через несколько часов он умер. На тот момент Генриху II было пятьдесят шесть лет. Поговаривали, что он не смог вынести известия о том, что среди баронов, предавших его, в первых рядах был и его сын Иоанн, ради которого тот вступил в последнюю битву[340]. Удрученный этой вестью, король отвернулся к стене и в течение многих часов оставался недвижим. Один из могущественнейших христианских королей умер 6 июля, на тридцать четвертом году и седьмом месяце правления. Алчные слуги и придворные долго не мешкали: завладев его имуществом, лишив его даже плаща, они оставили своего хозяина лежать почти голым. Многие хронисты утверждали, что его смерть, как и восстание его сыновей, была уготована ему в наказание Богом[341].

Генрих II неоднократно изъявлял желание покоиться в Гранмоне и сделал все необходимые распоряжения на этот счет[342]. Но король умер в разгар жаркого лета, и перевезти его тело в Гранмон оказалось сложной задачей. Вильгельм Маршал решил похоронить короля в ближайшем большом аббатстве — им оказался Фонтенвро, к которому Генрих проявлял интерес с давних времен, еще раньше, чем сама Алиенора[343]. Итак, останки короля перевезли из Шинона в часовню аббатства, где до сих пор еще можно увидеть его великолепную гробницу. Приехавший попрощаться с телом отца, Ричард, казалось, не испытывал никаких чувств. Если верить некоторым хронистам, по его прибытии из ноздрей покойного пошла кровь, словно бы покойный гневно выказывал свой протест, и так продолжалось до тех пор, пока Ричард не покинул аббатство[344].

Злорадный Гиральд Камбрийский не преминул упомянуть об иронии непредсказуемой судьбы: Генриху было суждено обрести вечный покой в том самом монастыре, в который он так мечтал упрятать Алиенору:

«Помимо прочего, нелишним будет отметить вот что: в то самое место, куда король, потакая своим желаниям, всеми силами стремился водворить королеву Алиенору, облачив ее в монашеское одеяние, он сам заслужил в наказание Господне быть заключенным. Его погребли в этом безвестном уголке, недостойном его величия, его тело поглотила земля, в то время как королева оставалась на этой грешной земле еще долгие годы»[345].

Королем Англии стал Ричард. Его первым делом, в котором Матвей Парижский вновь увидел исполнение пророчества Мерлина, стал приказ об освобождении Алиеноры[346]. Новый король поручил эту задачу своему прежнему врагу, Вильгельму Маршалу, одной из главных добродетелей которого была и оставалась преданность семейству Плантагенетов, будь то Генрих, Ричард или Алиенора[347]. Посланник поспешил в Англию, чтобы доставить приказ об освобождении, но его опередили: по его прибытии Алиенора уже обрела свободу. Не теряя времени, она велела выпустить из тюрем всех политических узников, врагов ее мужа, заключенных по тем же причинам, что и она[348]. Об этих новых распоряжениях Ричарда относительно своей матери сообщает и другой английский хронист, замечая при этом, что Алиенора получила позволение действовать по своему усмотрению:

«Приказ был отдан и магнатам королевства, которые с этого момента должны были во всем повиноваться воле его матери. Как только ей дана была власть, она освободила из заключения всех пленников, удерживаемых в Англии. Ведь по своему опыту она знала, насколько тяжело человеку переносить мучения плена»[349], — добавляет он.

Итак, пленница вновь стала свободной — и королевой.

7

От одной королевы к другой

Более чем вероятно, что Ричард был любимым сыном Алиеноры. В подтверждение историки часто ссылаются на хартии королевы, в которых к Ричарду, и только к нему, применено выражение «мой дражайший сын» (carissimus filius), тогда как другие сыновья и родственники удостоены более умеренного эпитета «дорогой сын» (dilectus filius). Жан Маркаль, слово в слово повторивший Режин Перну, пишет, что «в хартиях Алиеноры Ричард всегда остается carissimus, «дражайшим», в то время как Иоанну достается лишь dilectus, обычная формула вежливости»[350]. Однако данные статистического анализа лексики, использованной в этих актах, опровергают этот аргумент. В хартиях Алиеноры, подготовленных к изданию Николасом Винсентом, я выявил тридцать пять употреблений слова carissimus. Они распределены следующим образом: в семнадцати случаях, то есть почти что в половине примеров, они относятся к Ричарду, в девяти — к Иоанну и в шести — к дочери Алиеноры Жанне. Оставшиеся примеры приходятся на долю родственников и близких королевы. Эти данные уже могут привнести важные дополнения в затронутую нами тему. Но это еще не все: из семнадцати случаев употребления, относимых к Ричарду, шестнадцать из них применены в то время, когда его уже не было на свете, и один — во время его пленения, — то есть при обстоятельствах, оправдывающих использование экспрессивной лексики, выражающую особую привязанность. Зато девять carissimus, применимых к Иоанну, описывают его в качестве правящего короля, что вполне могло бы побудить неосторожного наблюдателя поменять свои выводы. Что касается слова dilectus, то лишь один раз оно появляется в хартиях Алиеноры в превосходной форме (dilectissimus), и относится оно к ее мужу Генриху. Тем не менее не стоит из этого делать вывод о чрезмерной любви Алиеноры к своему супругу, с которым она сражалась и который так долго удерживал ее в заключении. В своей обычной форме (dilectus) это слово применяется к самым различным персонажам, среди которых ее сын Иоанн (два примера), дочь Жанна (один пример) и даже Ричард (один пример). Этот статистический анализ дает представление о формульном, трафаретном языке хартий, на основе которого невозможно установить, каковы были истинные чувства Алиеноры к своим детям.

Природу эмоциональных взаимоотношений Алиеноры и ее сыновей можно уяснить лучшим образом, обратившись к фактам. На основе этих данных становится ясно, что в основном Алиенора старалась покровительствовать Ричарду, которому она хотела передать свое аквитанское наследство, — до того, как она в той же манере начала заботиться об Иоанне. На выражении ее чувств сказалось и то, что она получила свободу из рук Ричарда, даже если не придавать особого значения (без сомнения, напрасно, так как эти верования были тогда чрезвычайно сильны) предсказаниям Мерлина о третьем гнездовье, которым будет обрадован орел разорванного союза.

Как уже было сказано, чтобы покинуть свою тюрьму, Алиенора не стала ждать прибытия Вильгельма Маршала. Не теряя времени, невзирая на боль утраты (13 июля умерла ее дочь Матильда), в свои шестьдесят пять лет она возобновила политическую деятельность и повела себя как настоящая королева Англии, с полного согласия на то баронов[351]. Тех, по крайней мере, кто сохранил ей верность. Раздор между сыновьями и отцом породил серьезные проблемы — мало кто из баронов не перешел тогда на ту или другую сторону, а потому стоило опасаться «чисток». Подобные опасения мог испытывать, в частности, и Вильгельм Маршал. С начала своего восхождения к власти Ричард напомнил ему о недавнем инциденте, во время которого Вильгельм сразил его коня, чтобы дать возможность старому королю спастись бегством:

«Маршал, прекрасный сир, однажды вы хотели убить меня, и вам бы это удалось, вне всякого сомнения, если бы я своей рукой не отвел вашего копья; для вас это был крайне плохой день». Вильгельм отвечал графу: «У меня никогда не было намерения убивать вас, и никогда я не стремился этого сделать; мое копье до сих пор мне послушно <…>; если бы я желал убить вас, я поразил бы вас со всей силы, подобно тому, как поступил я с вашим конем. Убив его, я, надеюсь, не совершил злодеяния и не раскаиваюсь в этом» <…>. Вот как ответил ему граф: «Я прощаю вас, Маршал, и никогда не буду держать злобы на вас за этот поступок»[352].

Таким образом, Вильгельм мог быть спокоен насчет своей дальнейшей судьбы — Ричард простил его. Более того: Маршалу, которому тогда было под пятьдесят лет, Ричард дал в жены одну из самых богатых наследниц в Англии, юную Изабеллу де Клер, семнадцатилетнюю графиню Стригайла и Пемброка, — этот брак превратил Вильгельма в одного из самых богатых баронов королевства, в чьем владении окажутся многочисленные земли Ирландии[353]. Король умело подчеркнул, что его отец Генрих лишь обещал Вильгельму эти земли — он же отдал их на самом деле. Правда, речь шла об исключительном случае, о признании особой преданности Маршала. Гораздо чаще Ричард требовал от присоединившейся к нему знати выплаты больших штрафов за восстановление в правах.[354]

20 июля 1189 г. архиепископ Руанский опоясал Ричарда герцогским мечом Нормандии и передает ему хоругвь герцогства[355]. Итак, Ричард стал назначенным наследником. Тотчас же он продемонстрировал свою щедрость, предприняв политические шаги, с помощью которых наделся упрочить свою власть в регионе: так, наследнику графства Першского Ротру он отдал в жены свою племянницу Матильду, дочь его недавно умершей сестры Матильды и Генриха Льва, благодаря чему он приобрел в этом стратегически важном регионе ценного союзника. Прежде чем отправиться в Англию, чтобы получить корону, Ричард также принял меры, способные обеспечить мир в Аквитании, Анжу, Мене и Турени[356].

Этот мир зависел прежде всего от его отношений с Филиппом Августом. 22 июля Ричард встретился с ним между Шомоном и Три, чтобы уладить спорные вопросы. Филипп вновь потребовал вернуть ему нормандский Вексен вместе с Жизором. Ричарду удалось заставить его отказаться от этого требования — он пообещал выплатить французскому королю четыре тысячи марок в качестве возмещения ущерба, нанесенного войной, и, наконец, лично дал обещание жениться на Аэлисе. Французский хронист Ригор сетовал по поводу этого соглашения. По его мнению, Жизор должен был принадлежать французскому королю. Казалось, на это же указывало и следующее предзнаменование: когда граф Пуатье ехал верхом по деревянному мосту, ведущему в город, мост рухнул, и Ричард вместе с конем угодил в ров, заполненный водой[357].

После этого договора Ричард со своим братом Иоанном сел на корабль в Барфлёре и отправился в свое королевство. Портсмут, в котором он высадился 13 августа 1189 г., устроил ему триумфальную встречу, приветствуя нового государя как «освободителя». Отныне Ричард считал себя единственным наследником империи и намеревался править в одиночку, как и его отец. Но для этого ему нужно решить участь своего младшего брата. Иоанн поздно примкнул к своему брату, и хотя Ричард принял его «с честью», как подчеркивают хронисты[358], у него не было никакого желания уступать Иоанну какой-либо крупный апанаж. Тем не менее он щедро одарил Иоанна, женив его 20 августа на наследнице графа Глостера, несмотря на возражения архиепископа Балдуина Кентерберийского, посчитавшего этот брак кровосмесительным в силу родства новобрачных[359]. К этим владениям Ричард, согласно обещаниям своего отца, позднее добавил четыре графства в Англии и земли в Ирландии. Некоторые сочли эту щедрость к Иоанну чрезмерной и предосудительной: Ричарда предостерегали против этого брата, который, по мнению некоторых, только и дожидался момента, когда Львиное Сердце отправится в крестовый поход; стоит королю покинуть Англию, как его младший брат начнет плести против него заговор[360] — что и произошло на самом деле.

Ричард, однако, не доверял ни младшему брату, ни сводному брату Жоффруа, которого Генрих II, как говорили, предпочитал всем остальным сыновьям и намеревался назначить архиепископом Йоркским. Правда, тот отдавал предпочтение рыцарству и в силу своего пристрастия и амбиций противился посвящению в сан до последнего момента. Тем не менее, взойдя на трон, Ричард пожелал, чтобы его сводный брат избрал церковный удел — и 23 сентября Жоффруа рукоположили практически против его воли. В этом случае речь идет скорее о политической осмотрительности короля, нежели о подарке; заняв высокий церковный пост, Жоффруа больше не мог претендовать на престижную политическую должность в миру. Что же касается Иоанна, то перед отбытием в крестовый поход Ричард заставил его поклясться в том, что он не ступит на английскую землю в течении трех лет. Эти распоряжения король отдал по отношению к братьям перед тем, как отправиться в поход в Святую Землю: правда чуть позже, как утверждают Рожер Ховденский и Ричард Девизский, Алиенора добилась смягчения этих мер:

«Позже, по совету своей матери он освободил своего брата Иоанна от клятвы, которую тот ему принес, и позволил вернуться в Англию»[361].

«Однако, вняв просьбам своей матери насчет Иоанна, он позволил ему вернуться в Англию при условии, что на это даст согласие канцлер — ежели он сочтет это уместным, Иоанн сможет там остаться. По решению канцлера он должен был остаться в королевстве или покинуть его»[362].

Еще до прибытия Ричарда в Англию Алиенора уже правила как полновластная королева. Рауль де Дицето особо отмечает тот факт, что Ричард повелел всем баронам королевства повиноваться ее приказам[363]. При этом он не преминул подчеркнуть, насколько была велика почтительность к матери ее сына, во всем следующего ее воле.

Итак, Алиенора начала с того, что открыла тюрьмы — в знак «годовщины», праздника в честь ее сына и в знак скорби по своему умершему супругу. Вот как описывает ее человеколюбивый, но и в высшей степени политический акт Рожер Ховденский:

«Все это время королева Алиенора, мать герцога [Ричарда], вместе с королевским двором переезжала по своей доброй воле из города в город, из замка в замок. И во все графства Англии она отправила посланников, коим велено было передать от ее имени, что все пленники должны быть освобождены из заточения за упокой души ее господина Генриха. Ведь она по собственному опыту знала, сколь тяжело человеку переносить мучения плена и каким утешением для него и душевной радостью является освобождение из заключения. Вот почему она с позволения своего сына-герцога приказала, чтобы все те, кто находился в узилище за нарушения законов о лесах, были отпущены <…>. Она приказала также, чтобы каждый свободный человек в королевстве поклялся своей жизнью, жизнью своих близких и своими владениями, что будет верен господину Ричарду, королю Англии, сыну господина короля Генриха и госпожи королевы Алиеноры <…>»[364].

Эта «освободительная акция» способствовала росту популярности нового короля и его матери. Ведь большая часть населения не любила Генриха за его авторитарное правление и крайне жестокие наказания. Освобождение большого числа узников было воспринято в целом благожелательно — на негативные последствия этого акта указал лишь один хронист, Вильгельм Ньюбургский[365]. Помимо этого, Алиенора освободила аббатства от повинности кормить за свой счет коней короля и отменила взыскания и наказания, налагаемые лесничими и сторожами охотничьих угодий, положив конец их непомерной алчности[366]. Затем, созвав графов, виконтов и баронов на торжественную коронацию ее сына, она отправилась дожидаться его в Винчестере.

Коронация состоялась в воскресенье 3 сентября. На нем присутствовала Алиенора, облаченная в роскошное праздничное платье, что являлось ощутимым знаком ее полного восстановления в правах. Рожер Ховденский впервые в истории Англии дал полное подробное описание этой королевской церемонии: Ричард был помазан священным елеем, облачен в свое королевское одеяние, а затем коронован[367]. Вопреки сложившемуся обычаю Ричард сам взял корону с алтаря и передал ее архиепископу, который и возложил ее на голову новому государю. Затем король вернулся в свои покои, сменил одежду и надел более легкую корону, после чего принял участие в пиршестве.

На королевском пиру, длившемся три дня, собралось множество народа — каждый занимал место согласно своему положению, а пышность и изобилие празднества произвели на окружающих сильное впечатление[368]. По приказу короля на это пиршество не допустили женщин и евреев. Позднее Матвей Парижский пояснил причины такого распоряжения — впрочем, они малоубедительны. Согласно ему, «на самом деле опасались колдовских ухищрений, коими пользовались во времена коронации королей евреи и некоторые ведьмы <…>»[369]. Ссылаясь на этот королевский указ, некоторые историки, как кажется, несколько поторопились с выводами, заключив, что король был антисемитом, женоненавистником и гомосексуалистом, желавшим превратить коронование в своего рода «gay pride»[370]. Другие предположили, что Ричард хотел взять за образец миропомазание и коронование короля Артура, описанные Гальфридом Монмутским в той последовательности, в какой исполнил их Львиное Сердце. Действительно, у Гальфрида после коронации король Артур удалился в свой дворец, чтобы отпраздновать это событие в мужском кругу, тогда как королева вместе с другими замужними женщинами отправилась в свои покои. Хронист дает объяснение этого обычая, увязывая с ним троянское происхождение бриттов:

«Ведь, соблюдая древний троянский обычай, бритты привыкли отмечать праздники врозь — мужчины с мужчинами, женщины с женщинами»[371].

Такое подражание артуровским традициям вполне возможно. Однако Гальфрид говорит здесь исключительно о разделении по половому признаку, но вовсе не о запрете женщин. К тому же этот «обычай» обошел стороной и евреев. Для верного истолкования данного королевского указа ссылка на возможное влияние Гальфрида Монмутского оказывается недостаточной. Двойное исключение еще не является доказательством гомосексуализма Ричарда (впрочем, очень вероятного), но, несмотря ни на что, все же указывает на некоторые черты мизогинии и антисемитизма, свойственные духу того времени.

Этот подспудный антисемитизм проявился в погромах, вспыхнувших в различных областях королевства, как это обычно бывало в преддверии массового выступления в крестовый поход. Ричард же наказывал погромщиков крайне вяло. В Лондоне, например, толпа преследовала евреев, сжигала их дома, грабила их и заставляла некоторых из них выбирать между обращением в христианскую веру и смертью[372]. По слухам, бытовавшим в то время, приказ о травле якобы отдал сам король[373]. Слухи, без сомнения, необоснованные, но все же позволяющие понять, каким представляли себе монарха его подданные… или каким они хотели его видеть. Ибо современники-хронисты, как во Франции, так и в Англии, не были возмущены этими погромами или королевскими мерами, направленными против евреев. Зачастую они сами были антисемитами, и их похвалы в большей степени были обращены к королям, преследовавшим и грабившим евреев, нежели к тем, кто защищал их, особенно накануне крестового похода[374].

Отныне крестовый поход оказался в центре всеобщего внимания. Большая часть «саладиновой десятины» была уже истрачена, а потому следовало изыскать огромные суммы, чтобы профинансировать экспедицию. Различными приемами, чуть ли не уловками (независимость шотландского короля, продажа некоторого имущества Короны, «реабилитационные» взыскания с бывших сторонников Генриха II, продажа должностей и служб, различные сборы), Ричарду удалось собрать значительную сумму. Сам он как-то в шутку сказал, что продал бы Лондон, если бы сумел найти покупателя[375]. Такой образ действий был на руку людям из окружения Иоанна, желавшим убедить всех, что король обращает мало внимания на дела королевства и не намерен в него возвращаться.

Финансовая сторона похода была не единственной заботой Ричарда — ему нужно было наладить управление империей Плантагенетов во время его отсутствия. Естественно, его выбор пал на мать. В ее шестьдесят шесть лет Алиеноре еще хватало сил, власти и желания занять свое место в политической игре. Она прекрасно справилась бы с ролью «королевы-матери», своего рода регентши, настоящей правительницы королевства, руководящей с помощью нескольких доверенных людей. Чтобы королева ни в чем не нуждалась, Ричард увеличил ее доходы. По словам хронистов, он предоставил в ее распоряжение вдовью часть трех королев: то, что его дед оставил Матильде; ту, что король Стефан уступил своей жене Алисе; и, наконец, ту, что досталась Алиеноре от Генриха II[376]. Отныне ее власть была признана баронами королевства, поклявшимися служить ей; она могла, по словам Ричарда Девизского, «жить со своего» и не зависеть от поступлений в палату Шахматной доски — как мы бы сказали сегодня, от «государственных финансов»[377].

Ричард учредил нечто вроде «регентского совета», то есть дал в помощь матери нескольких доверенных королевских служащих; среди них были Гуго дю Пюизе, аристократ из древнего рода, и Гильом Лоншан, епископ Илийский, которого он сделает канцлером, а затем и юстициарием королевства. Так, несмотря на свое скромное происхождение, надменный нрав, причуды и «презрение к англичанам», впоследствии стоившее ему опалы, Гильом Лоншан стал самым могущественным человеком в королевстве[378]. Однако во многих случаях Алиенора принимала решение самостоятельно, своей властью. Так было в случае с кардиналом Иоанном из Ананьи, прибывшим в Англию ради того, чтобы рассудить спор архиепископа Кентерберийского и монахов этого города. Рожер Ховденский и Матвей Парижский подчеркивают, что Алиенора не позволила ему этого сделать:

«В том же месяце ноябре кардинал Иоанн высадился в Англии, в Дувре; но королева Алиенора запретила ему ехать дальше, в глубь королевства, без разрешения ее сына-короля. Именно так и все и было»[379].

Поход в Святую Землю, объявленный уже давно, вновь задерживался. Ричард и Филипп не решались отправиться в путь, так как не доверяли друг к другу. На Рождество 1189 г. Ричард собрал двор в Бюре; чтобы достичь согласия, короли дважды встречались неподалеку от Нонанкура — сначала 30 декабря, а затем 13 января 1190 г.[380] Они заключили настоящий «пакт о ненападении»: оба лагеря поклялись не воевать в течение того времени, пока их короли будут в крестовом походе; если один из правителей умрет или вернется из похода раньше, чем другой, его войска и имущество будут предоставлены в распоряжение того, кто останется на службе Господней[381]. Местом общего сбора выбрали Везеле, но дату вновь пришлось перенести, поскольку 15 марта 1190 г., родив близнецов (увы, мертворожденных), умерла королева Франции Изабелла. Некоторые сеньоры-крестоносцы решили выступить в поход без промедления. В поэме, посланной Конраду Монферратскому в Святую Землю, Бертран де Борн, примкнувший к Ричарду, яркими красками рисует недовольство, охватившее крестоносцев:

«Сеньор Конрад, я вверяю вас Богу, ибо я должен быть в Тире… Сеньор Конрад, я знаю двух королей, воздержавшихся от того, чтобы помочь вам; отныне и вы знаете их: один из них — король Филипп, ибо он боится короля Ричарда, который, в свою очередь, боится его. И разве они уже не в плену у Саладина, ибо оба они обманывают Бога: ведь они крестоносцы, остерегающиеся отправиться в крестовый поход»[382].

Перед отправлением Ричард намеревался обеспечить закон и порядок в Аквитании: он знал, что аквитанские бароны при поддержке Раймунда Тулузского в любой момент могли начать смуту. Он созвал сеньоров этого региона ко двору, собранному им в Ла-Реоле на Сретение 1190 г. Возможно, именно в этот момент он возобновил переговоры о его женитьбе на Беренгарии, — втайне ото всех, поскольку Ричард не желает раздражать Филиппа Августа. Затем в середине марта английский король собрал в Нормандии семейный совет, в котором приняли участие его мать Алиенора, родной брат Иоанн и сводный брат Жоффруа, а также «невеста» Ричарда Аэлиса[383]. Джон Джилингем связывает этот совет с проектом женитьбы на Беренгарии Наваррской и приравнивает эту процедуру с той, что произошла двадцатью годами ранее, когда улаживали вопрос о браке сестры Ричарда Алиеноры и Альфонса VIII Кастильского[384]. Без сомнения, он прав.

Прежде чем покинуть Аквитанию и уехать в Нормандию, в мае и июне Ричард устроил демонстрацию силы, возглавив карательную экспедицию в Гасконь, против нескольких сеньоров-разбойников, грабивших паломников; он силой вынудил грабителей разрушить занятые ими укрепления[385]. В это время Алиенора передвигалась по Пуату и Анжу, подтверждая акты дарения и привилегии, предоставленные различным аббатствам, после чего, добравшись до Шинона, осталась там на некоторое время. Возможно, именно в этот момент она велела изобразить на стене часовни Св. Радегунды фреску, о которой мы уже говорили выше[386]. Ричард в свою очередь отправился в Шинон, мимоходом подтвердив вместе с матерью дар аббатству Фонтевро. В Шиноне он установил крайне суровые правила поведения для крестоносцев во время похода, простился с матерью и уехал в Тур, где принял из рук архиепископа посох и суму пилигрима[387]. Наконец, 2 июля он прибыл в Везеле, условленное место выступления в поход. Дурное предзнаменование? Когда Ричард оперся на свой пилигримский посох, тот, по слухам, треснул[388]… 4 июля оба короля покинули Везеле, а затем каждый последовал по своему пути: Филипп через Геную, а Ричард — через Марсель, где он должен был встретить свой флот, который в это время огибал Иберийский полуостров. Короли договорились встретиться на Сицилии.

После множества перипетий, которых мы не будем касаться, Филипп и Ричард вновь увиделись в Мессине. 22 сентября 1190 г. Ричард, заботившийся о своей славе, организовал торжественный вход в порт:

«Со всех концов сбежался народ, так спешивший посмотреть на короля, так что на всем берегу не осталось свободного места. И вот на горизонте появились несчетные мачты кораблей, заполонивших пролив, и, даже когда находились они далеко от берега, с их палуб слышны были пронзительные голоса труб. Когда корабли приблизились, все могли увидеть, что они окрашены в разные цвета и покрыты щитами, сверкавшими на солнце. На форштевне можно было различить знамена и хоругви, развевавшиеся в потоках морского ветра. Море вокруг кораблей кипело под ударами весел, двигавших судна. Наконец, когда трубы загремели во всю мощь, все смогли созерцать то, что они ожидали увидеть: короля Англии, облаченного в великолепное одеяние, стоявшего на возвышении, позволявшем ему увидеть всё и быть увиденным»[389].

Филипп прибыл неделей ранее, и его приезд был куда более скромным. Короли задержались на Сицилии дольше, чем было предусмотрено; в это время в стане крестоносцев не раз возникали трения и даже вооруженные конфликты между воинами Ричарда и людьми Танкреда, племянника сицилийского короля Вильгельма Доброго, захватившего власть после смерти своего дяди. Танкред не торопился отдавать Ричарду вдову покойного короля, то есть его собственную сестру Жанну, и отказался вернуть ее вдовью часть. Он освободил вдову, едва Ричард прибыл на Сицилию, но ушла Жанна с пустыми руками. 28 сентября она прибыла в Мессину. Вдовец Филипп Август, кажется, тут же влюбился в нее, но ее брат по неизвестным причинам избавил сестру от взглядов и авансов французского короля[390]. Затем крестоносцы завладели Мессиной, которую Ричард вверил двум военно-монашеским орденам, тамплиерам и госпитальерам, ожидая удовлетворения своих требований[391]. В ноябре было заключено соглашение: Танкред оставил вдовью часть Жанны себе, но взамен должен был выплатить компенсацию в двадцать тысяч унций золота; и еще двадцать тысяч он обязался выплачивать Ричарду, пока не состоится политический брак, который скрепит соглашение двух королей. Одна из дочерей Танкреда была обещана племяннику Ричарда Артуру Бретонскому, которому в то время было два года, — Ричард сделал его своим наследником на тот случай, если он умрет бездетным[392]. Окончательное соглашение, заключенное чуть позже, дало повод к обмену подарками. Ричард принял лишь перстень. Именно тогда, 4 марта 1191 г., он вручил Танкреду меч, который хронист называет Экскалибуром:

«В обмен король Англии дал королю Танкреду этот великолепный меч, который бретонцы называют „Калибурном”, — ранее он принадлежал Артуру, знаменитому королю Англии»[393].

Такой дар — не безделка: необходимо объяснить значимость такого подношения, тесно связанного с политической, идеологической и литературной атмосферой, в которой жила Алиенора и весь двор Плантагенета.

Прежде всего, кому принадлежал меч, подаренный Танкреду? Действительно ли это был меч Артура, чью гробницу только что открыли в Гластонбери[394]? В этом можно усомниться: в рассказе о раскопках, произведенных, согласно некоторым источникам, в начале 1191 г., ни словом не упоминается о такой находке, как меч[395]. К тому же в это время Ричард уже был на Сицилии. Возможно, конечно, как замечает Эмма Мейсон, что Ричард взял меч из королевской сокровищницы Генриха II[396]. В таком случае речь могла бы идти о другом легендарном мече, «выкованном кузнецом Велундом», — этот меч Генрих I вручил деду Ричарда, графу Анжуйскому Жоффруа Красивому во время его посвящения в рыцари в 1128 г.[397] Однако можно предположить, что гробницу Артура «обнаружили» до 1191 г., то есть до той даты, которая указана Раулем Коггесхоллским, большим поклонником Ричарда. Действительно, согласно Гиральду Камбрийскому, тела Артура и Гвиневеры якобы были найдены во время раскопок, предпринятых по инициативе короля Генриха II (умершего в 1189 г.), который, положившись на бретонские легенды, сам указал монахам место предполагаемого погребения[398]. Тем не менее древнейшие источники не упоминают о том, что на месте раскопок был найден и меч, — к тому же «истинный» Экскалибур, если верить легендам о короле Артуре, появившимся на свет после этой даты, должен был вернуться к Деве Озера…

Каково бы ни было истинное происхождение этого меча, факт остается фактом: Ричард подарил Танкреду некое оружие, которое хронисты, справедливо или нет, отождествили с мечом Артура. Каковы причины такого отождествления? Монархия Плантагенета, как известно, вкладывала много сил в продвижение, распространение и даже в «повторное использование» легенды Артура, ставшей одной из образующих ее идеологии[399]. И главную роль в такой идеологии, сделавшей из мифического артуровского двора прообраз и идеал для двора Плантагенета, играла Алиенора, «наследница» Гвиневеры, обаятельной, но неверной жены короля Артура.

Миф этот, однако, таил в себе определенный риск, с которым приходилось считаться. Прежде всего, опасность заключалась в вере бретонцев в возвращение короля Артура к власти. Действительно, согласно многим источникам и истолкованиям, Артур не умер от ран во время своей последней битвы с Мордредом. Он был перенесен в Авалон, в таинственный и отчасти сказочный, волшебный или демонический «иной мир», где его раны затянулись. Бретонцы, как говорили, ожидали его возвращения в свои земли[400]. Поэтому адаптация этого мифа монархией Плантагенета была, так сказать, обоюдоострой: с одной стороны, миф прославлял эту династию, но, с другой стороны, мог способствовать бунту бретонцев в ирредентистском кельтском движении с эсхатологическими мотивами. Именно в этой плоскости следует рассматривать эпизод с дарением меча Экскалибура, который больше, чем какой-либо иной предмет, символизировал мифическую власть короля Артура.

Но тогда встает вопрос: почему Ричард подарил Танкреду столь значимый в символическом плане меч именно в это время и в этом месте? Напомним, дар этот последовал за соглашением, скрепленным брачным проектом: союзом дочери Танкреда с Артуром, племянником короля Ричарда, посмертным сыном его брата Жоффруа, графа Бретонского. Имя племянника не лишено смысла — оно свидетельствует не только о том интересе, который проявляла династия Плантагенета к мифу о короле Артуре, но и о опасениях, которые оно вызывало в связи с его мессианским значением, подчеркнутым выше. Назначив племянника своим наследником на тот случай, если у него не будет детей, Ричард передавал ему не только политическую власть над своей империей, но и идеологическую власть, которая нашла свое выражение в мече короля Артура, врученном Танкреду, его будущему тестю. Если племянник Ричарда займет впоследствии место Танкреда, то символ этой власти, признанной бретонцами, окажется в его распоряжении. Таким образом, разрушительная сила артуровского мифа будет ослаблена в пользу династии Плантагенета. Тем более что этот мифический меч вернулся бы в Англию в качестве нормандского наследства, а не английского, англо-саксонского или бретонского[401]. В противном случае, если племяннику так и не доведется царствовать (а брак Ричарда и Беренгарии, заключенный приблизительно в это же время, давал надежду на появление прямого наследника у Ричарда) или же его брак не состоится, меч короля Артура будет в некотором смысле «нейтрализован», оторван от своих «бретонских корней».

Можно выдвинуть и другую гипотезу, следующую в том же направлении. В это время окончательный облик артуровского мифа — выдающаяся личность короля, его дальнейшая судьба после последней битвы — еще не сложился. Говорили, что после сражения король попадал в Авалон, но в других легендах Артур выжил или остался жить в «ином мире», а именно… на Сицилии. По представлениям, бытовавшим в то время (до окончательного укоренения в умах «чистилища»), этот «иной мир» находился примерно между языческим «раем» и католической «преисподней», — такое восприятие зародилось под влиянием Церкви, стремившейся развеять миф о короле Артуре путем христианизации некоторых его сюжетов и демонизации наиболее разрушительных черт мифа.

Свидетельством этого могут служить многие тексты.

Так, за несколько месяцев до появления Ричарда на Сицилии Гервазий Тильберийский говорит о надеждах бретонцев на воскрешение короля Артура и его возвращение, но далее он сообщает о похожих верованиях, распространенных среди местных жителей. По их словам, король Артур, будучи раненым, жил в роскошном дворце у подножия Этны, в прелестной цветущей долине — проникнуть в нее можно было лишь тайными тропами, о которых знали немногие[402]. Через несколько лет, в 1223 г., ту же историю повторяет Цезарий Гейстербахский, внеся в нее поправки, свидетельствующие об изменении отношения к мифу — в худшую сторону[403]. На сей раз обитель Артура на Этне не имеет ничего общего с долиной, напоминающей райский сад, — это скорее преисподняя, входом в которую служит жерло вулкана. Сам Артур приобретает демонические черты: он становится королем мертвых, подобно мифическому королю Эрлу (Херла) или Хеллекину, навещавшим мир живых и во главе своих рыцарей пускавшимся в зачарованные скачки[404]. Многие хронисты уподобляют этим двум героям и Генриха II. Слова Этьена де Бурбона, произнесенные сорок лет спустя, свидетельствуют о завершении эволюции образа: для него это демоны принимают обличье всадников «из свиты Хеллекина или Артура», ради того чтобы поохотиться или сразиться на турнире в мире живых[405].

Итак, Сицилия в эпоху Ричарда тесно связана с легендой о короле Артуре: Этна является своего рода эквивалентом (или исходным рубежом) Авалона, таинственного места, куда удалился король Артур, чтобы излечиться от ран, которые неизменно, из года в год, открывались, приобретя черты ритуального действа[406]. Передав Танкреду меч, бывший, по словам Ричарда, Экскалибуром, Львиное Сердце внес свой вклад в демифологизацию короля Артура, в присвоение мифа своей династией и в постепенную христианизацию артуровской легенды, «ставшей частью истории»; в христианизацию, которой сопутствовал обратный процесс, демонизация мифа о короле Артуре и Авалоне, признанного «слишком языческим», — на самом деле король Артур мертв, а его меч находится в руках Ричарда, который вручил его настоящему хозяину острова, своему союзнику. Тот же процесс христианизации мифа можно обнаружить в памятниках, написанных на местном наречии, о чем мы расскажем чуть далее. Яркий пример этого — обольстительный и в то же время противоречивый образ Алиеноры, сотканный отчасти из мифов об историческом персонаже, а отчасти из легенд о Гвиневере[407]. Итак, вручив Экскалибур Танкреду, Ричард ничем не рисковал. Тем более что его брак с Беренгарией, о котором он сам договорился несколькими месяцами ранее, был уже на стадии завершения. Следовательно, он мог надеяться на скорое появление законного наследника, который укрепил бы династическую преемственность и тем самым оттеснил от престола племянника Артура.

Алиеноре предстояло провести последние переговоры, после чего она отправилась навстречу (возможно, в Наварру) новой невесте для своего сына, чтобы затем привезти ее к нему в Мессину. Со своей стороны Ричард старался убедить Филиппа Августа освободить его от обещания жениться на Аэлисе. Иными словами, перед нами настоящий сговор матери и сына, демонстрирующий великолепную согласованность их действий. Сегодня почти никто не считает, что брак Ричарда был делом рук Алиеноры, якобы мечтавшей о подобной партии и даже навязавшей ее сыну[408], хотя этой гипотезы в свое время придерживались многие историки[409]. Однако мысль о том, что «виновницей» этого брака была Алиенора, высказывал лишь продолжатель Гильома Тирского, считая, что королева настаивала на нем исключительно из-за своего недоброжелательного отношения к королю Франции и его потомству, ради единственной цели — помешать Ричарду жениться на Аэлисе[410]. Более осведомленный Амбруаз приписал инициативу в этом вопросе королю, который, по его словам, любил Беренгарию уже тогда, когда он еще был графом Пуатье[411]. Однако если Алиенора и не являлась инициатором этого брака (что никем не доказано), то она тем не менее сыграла в нем роль первого плана, поскольку взяла на себя выполнение крайне сложной и изнурительной задачи — сопровождать в разгар зимы будущую супругу ее сына в путешествии через Прованс, Альпы и итальянский полуостров.

Пока его мать держала путь в Италию, Ричард встретился со старым калабрийским монахом Иоахимом Флорским, чье толкование пророчеств Апокалипсиса понемногу начинало привлекать внимание[412]. Их беседа коснулась толкования знаменитого спорного отрывка, повествующего об укрывшейся в пустыне женщине, которой угрожал дракон с семью головами (Откровение, XII, 1–6). Долгое время в этой женщине видели образ Церкви, которой грозили злокозненные силы, преследовавшие ее на земле. Иоахим уточнил этот образ, дав головам дракона имена: шестая голова звалась Саладином, а седьмая — Антихристом, который должен был появиться в конце времен. Согласно Иоахиму, Бог создал Ричарда, чтобы тот отрубил шестую голову дракона. Тогда наступит конец времен, ознаменованный приходом Антихриста и его окончательным поражением. Вот как описывает конец этой беседы Рожер Ховденский:

«Затем, обернувшись к королю Англии, он сказал тому: «Именно тебя Всевышний предназначил для свершения всех этих пророчеств, он желает, чтобы они были исполнены тобою. Он дарует тебе победу над всеми твоими врагами и сам восславит имя твое во веки веков»[413].

Во второй редакции своего произведения Рожер Ховденский добавляет, что, по словам Иоахима, пророчество, касающееся Саладина, исполнится спустя три года, в 1194 г.:

«Тогда король Англии спросил его: «Когда же это случится?» И ответил Иоахим: «Когда минуют семь лет после потери Иерусалима». Тогда король Англии сказал: «Значит, мы пришли сюда слишком рано?» Но Иоахим возразил ему: «Напротив, твой приход крайне необходим, ибо только тебе дарует Бог победу над врагами Его, и превознесет он имя твое над всеми правителями земли»[414].

Согласно этому тексту, Ричард верил, что своим походом против Саладина он исполнит древнее пророчество. Он мог вообразить себя десницей божьей, отрубающей шестую голову дракона и приближающей тем самым наступление царства божьего на земле.

С этого момента мы получаем лучшее представление о той атмосфере религиозного мистицизма, в которую был погружен Ричард в описываемую нами эпоху. Об этой атмосфере дает представление и другой курьезный случай, о котором повествовали достойные доверия источники: публичное покаяние Ричарда. Действие происходило накануне Рождества 1191 г. К сожалению, Рожер Ховденский, описавший эту сцену, ее не датировал. Ричард, говорит он нам, «движимый волей Бога, вспомнил о бесчестных поступках, совершенных им в течение жизни». Раскаявшись, король в присутствии епископов и архиепископов исповедался в грехах и совершил искупительный акт:

«Нагой, держа в руках три пучка очищенных от коры прутьев, он пал к их ногам и не постыдился исповедаться пред ними в грехах своих, говоря о своем бесчестье смиренно и с таким сокрушением сердца, что нельзя было усомниться в том, что покаяние сие было делом рук Того, кто одним лишь взглядом своим заставлял содрогаться землю. Затем он отрекся от греха своего и принял от епископов надлежащую епитимью. С этого часа превратился он в человека, испытывающего страх перед Богом и творящего Добро, и никогда более не возвращался он к своим беззакониям»[415].

О каком «беззаконии» говорит автор? Вероятно, речь шла о некоем сексуальном «грехе», который Ричард хотел искупить, не желая навлечь на себя гнев Божий накануне женитьбы и крестового похода — где ему предстояло рискнуть жизнью во славу Христа, — который вдобавок должен произойти в преддверии конца света. Многие хронисты намекают на распутную жизнь короля и «безнравственные привычки, кои усваивал он с жаром юности»[416]. Позднее, после его смерти, они напомнят о грехах Ричарда, а некоторые будут думать, что из-за них он будет обречен на долгое пребывание в недавно придуманном чистилище[417]. Вполне вероятно, что в Мессине, пропитавшись атмосферой религиозного мистицизма, о чем свидетельствует беседа с Иоахимом Флорским, Ричард решил отказаться от своих безнравственных сексуальных прихотей, в частности, от гомосексуальных привычек, на которые довольно ясно намекает другой эпизод, произошедший на этот раз в 1195 г., спустя четыре года после его брака с Беренгарией:

«В тот год пришел к королю Ричарду отшельник и, произнеся проповедь о вечном спасении, сказал ему: «Вспомни о разрушении Содома и воздержись от недозволенных действий (abillicitisteabstine), иначе падет на тебя законная кара Божья». Но король желал благ сего мира больше, чем благ Божьих, и не мог столь быстро отвратить свою душу от запретных поступков (abillicitisrevocare)»[418].

Что бы ни говорил по этому поводу Джилингем, намек на «грех Содома» отсылает к гомосексуальным привычкам короля, как я уже доказывал в другой книге[419]. К привычкам, к которым он довольно быстро вернулся, забросив свою супругу Беренгарию, несмотря на «покаяние» и обещание, данное в Мессине незадолго до прибытия невесты, которую привезла его мать.

Пока Ричард искупал свои грехи, Алиенора в январе 1191 г., в разгар зимы, пересекла Альпы, держа путь в Ломбардию. Часть путешествия (неизвестно, правда, с какого момента, но, во всяком случае, до Неаполя) она провела в компании графа Фландрского Филиппа Эльзасского, пустившегося в путь, чтобы присоединиться к крестоносцам на Сицилии. Это был тот самый Филипп, который в 1181 г. велел Кретьену де Труа написать «Персеваля, или Повесть о Граале», — после смерти поэта, скончавшегося несколькими месяцами ранее (1190), роман остался неоконченным. До него Кретьен написал и другие романы, посвященные артуровскому рыцарству, в которых он восславлял короля Артура, но особенно — королеву Гвиневеру и ее возлюбленного Ланселота, лучшего в мире рыцаря, чья любовь к королеве — хоть преступная, но безграничная — оказалась сильнее его и подвигла на рыцарский подвиг. Эта тема, особо подчеркнутая Кретьеном в его романе «Ланселот, или Рыцарь телеги», появившемся на свет в 1181 г., была подсказана автору Марией Шампанской, дочерью Алиеноры и Людовика VII (что дает повод для размышлений, — и во второй части книги мы вернемся к этому вопросу). Заметим, однако, что встреча Алиеноры и Филиппа могла предоставить им прекрасную возможность, как справедливо замечает Д. Д. Р. Оуэн[420], оживить свое путешествие беседами об этом столь популярном литературном сюжете, к которому они оба проявляли интерес.

20 января, будучи в Ломбардии, Алиенора встретилась в Лоди с германским королем Генрихом VI, старым врагом и соперником ее зятя Генриха Льва. Он направлялся в Рим, где хотел увенчать себя имперской короной, перешедшей к нему после смерти его отца Фридриха Барбароссы — тот, отправившись в крестовый поход гораздо раньше Ричарда и Филиппа, утонул семью месяцами ранее, при переправе через реку в Малой Азии, что привело к бегству почти всей его армии. Встреча Алиеноры и Генриха VI вызвала у Танкреда сильное беспокойство, поскольку император от имени своей жены Констанции, дочери Рожера II Сицилийского, претендовал на наследство Вильгельма Доброго, которым завладел племянник покойного короля, сам Танкред. Для нового правителя Сицилии союз Генриха VI и Ричарда, заключенный при посредничестве Алиеноры, грозил обернуться катастрофой. К сожалению, нам неизвестно, о чем именно разговаривали в Лоди Алиенора и Генрих VI, однако мы знаем, что Ричард, будучи в тот момент на Сицилии, делал все возможное, чтобы успокоить Танкреда. Оба государя неоднократно встречались, стараясь найти компромисс в спорных вопросах. Напряжение, и без того сильное, еще больше возросло из-за происков Филиппа Августа, пытавшегося настроить английского и сицилийского государей друг против друга. Все это привело к тому, что Танкред, узнав о том, что Алиенора прибыла в Неаполь, не позволил ей отплыть в Мессину, используя ничтожный предлог, о котором упоминает Рожер Ховденский:

«В том же месяце король Англии отправил множество кораблей навстречу своей матери-королеве Алиеноре и дочери короля Санчо Наваррского Беренгарии, которую король должен был взять в жены, а также навстречу графу Филиппу Фландрскому. Но королева Алиенора и дочь короля Наварры не смогли добиться от людей короля Танкреда разрешения проследовать в Мессину из-за своей слишком многочисленной свиты; их проводили в Бриндизи, в то время как граф Фландрский высадился в порту Мессины»[421].

Чтобы уладить это необычное дело, Ричард в промежутке между 3 и 8 марта посетил Катанию. Встреча, сопровождавшаяся празднествами и обильными дарами, оказалась плодотворной: Танкред передал в распоряжение Ричарда четыре больших нефа и множество галер — и вероятно, именно в этот момент Львиное Сердце в знак дружбы вручил ему мифический меч короля Артура, о котором уже шла речь. К тому же Танкред раскрыл Ричарду тайные планы Филиппа Августа, якобы предлагавшего хозяину Сицилии вступить с ним в союз против английского короля. Он даже отдал Ричарду письма Филиппа, свидетельствующие об этой измене, после чего между двумя королями, французским и английским, произошло бурное объяснение. Филипп возражал, настаивая на том, что эти письма — фальшивка, изготовленная Ричардом ради того, чтобы отказаться от его сестры Аэлисы:

«Тогда король Англии ответил ему: „Я не бросаю твою сестру, но жениться на ней не могу, ибо мой отец делил с ней одно ложе, и она родила от нее сына”»[422].

Неотразимый аргумент: слухи об этой связи ходили с давних пор, и Ричарду не стоило никакого труда найти свидетелей, которые могли бы поручиться в этом. Тогда Филипп Август согласился освободить Ричарда от его клятвы. Забавно, что благодаря этим ложным слухам Ричард нашел выход из ситуации, до сего момента казавшейся неразрешимой: он смог наконец отделаться от Аэлисы. Окончательное соглашение между двумя королями было заключено чуть позже, в марте; в обмен на выплату десяти тысяч серебряных марок Ричард аннулировал свое обязательство — отныне он был волен жениться на ком угодно. Филипп мог забрать свою сестру по возвращении из крестового похода.

Тем временем Алиенора уже приближалась к Мессине в сопровождении новой невесты. Филипп Август, не испытывавший особого желания встречаться с ними, тут же отплыл в направлении Акры, 30 марта 1191 г. В свою очередь, спустя несколько часов в Мессину вступила королева Алиенора. Амбруаз сообщает некоторые подробности того, как Ричард сначала сопровождал Филиппа во время его отплытия из порта, а затем отправился встречать мать с невестой:

«[Ричард] сопровождал короля Франции с галерами, а затем, перебравшись через Фар [пролив Фаро], повернул к Ризу [Реджо], где узнал о прибытии матери, привезшей ему его подругу. Это была благонравная девица, славная, честная и красивая женщина, лишенная коварства и лицемерия; ее звали Беренгарией, и была она дочерью короля Наварры, который поручил ее матери короля Ричарда, взявшей на себя труд доставить нареченную своему сыну. Позже она стала королевой <…>. Он велел проводить свою мать, невесту и ее свиту в Мессину; там он сказал матери, а она ему, без обиняков, все, что они хотели сказать друг другу. Король оставил на своем попечении юную деву, которую он любил, и отослал мать присматривать за его покинутой страной, чтобы его уделу ничто не угрожало. Вместе с ней на стражу Англии встал архиепископ Руанский Вальтер, мудрейший из мужей, коему не единожды приходилось сражаться»[423].

Вильгельм Ньюбургский, со своей стороны, восторгается успехами Алиеноры и объясняет причины, побудившие ее поступить таким образом. По его словам, необходимо было упрочить династическую преемственность и предоставить Ричарду средство, способное избавить его от грозящей ему опасности, от блуда:

«[Королева Алиенора], невзирая на почтенный возраст, на длительность и тяготы пути, на суровую зиму, ведомая — или, скорее, подталкиваемая и гонимая — материнской любовью, присоединилась к своему сыну на Сицилии. Из дальних пределов земли она привезла ему для женитьбы дочь короля Наварры, юную девушку, известную своей красотой и благоразумием. Может показаться необычным и даже бессмысленным то, что король помышлял о сладострастии в то время, когда он готовился к войне, или то, что он намеревался взять свою супругу с собой в военный поход. Однако такое решение было для молодого короля не только необходимым, но и благотворным. Необходимым, ибо у него не было сына, который мог бы ему наследовать; поэтому королю нужно было обеспечить себя потомством. Благотворным, ибо в свои лета король, склонный к похоти из-за привычки к удовольствиям, столь мудрым решением защищал себя от самого себя же, видя в том спасительное средство от серьезнейшей опасности блуда, в тот момент, когда готов он был противостоять опасностям во имя Христа»[424].

Пока что Ричард не может сочетаться с Беренгарией браком — из-за поста. Он возьмет ее в жены позднее, 12 мая 1191 г., в Лимассоле на острове Кипр. Супружеская чета окажется бездетной. Была ли новая королева бесплодной, как предположил Джилингем[425]? Ничто не позволяет утверждать это, как и то, что Ричард был «закоренелым» гомосексуалистом. Однако факт остается фактом: их союз потерпел неудачу, и в скором времени король отдалился от Беренгарии.

В одной хартии, составленной по приказу Ричарда в Лимассоле, перечислено имущество, которое должно было отойти Беренгарии в качестве традиционной вдовьей части английских королев. Но большинство континентальных владений из этого списка находилось в руках Алиеноры как ее собственность. Вот почему Ричард на некоторое время (до тех пор, пока будет жива Алиенора) передал Беренгарии земли, которыми он владел в Гаскони к югу от Гаронны[426].

Решительно, казалось, что усталость была неведома королеве-матери. Алиенора осталась в Мессине лишь на три дня, едва успев повидаться с Ричардом и своей дочерью Жанной — король заберет ее с собой в Святую Землю вместе с Беренгарией, за которой та будет присматривать. Ричард Девизский — единственный, кто подробно рассказывает об этой семейной встрече и о приеме, оказанном Ричардом своей матери: «Он принял свою мать-королеву со всеми надлежащими ей почестями; пылко заключив ее в объятия и проводив ее во главе блистательной процессии, он велел ей отправиться обратно в сопровождении архиепископа [Готье Кутанского, архиепископа Руанского], оберегавшего вместе с нею юную девушку, за которой его мать отправилась в путешествие; он поручил ее своей сестре, которая приехала в его лагерь, чтобы повидаться с матерью»[427].

Через несколько дней Ричард, в свою очередь, отплыл по направлению к Кипру, тогда как Алиенора, покинув Мессину 2 апреля, вернулась домой, попутно посетив Рим, замечает Рожер Ховденский[428]. Она добралась до Салерно, а затем до Рима, желая встретиться с папой Римским и добиться, чтобы тот признал Жоффруа, незаконнорожденного сына Генриха II, архиепископом Йоркским. Эта мера окончательно лишила Жоффруа возможности выдвигать какие-либо политические притязания и в то же время облегчила королеве ее будущую задачу: как «регентша» Алиенора старалась упредить любую попытку заговора против ее сына. Климент III, которого Ричард ненавидел (именно его король уподобил Антихристу во время беседы с Иоахимом Флорским), скончался 10 апреля. Вероятно, Алиенора встречалась с его преемником Целестином III, ответившим на ее просьбу согласием.

Алиенора была уверена, что поставленная ею цель достигнута: она передала своему сыну Ричарду супругу, чьей обязанностью будет дать королевству законного наследника; она лишила бастарда Жоффруа его политических амбиций, добившись от папы признания его архиепископом Йоркским. Она считала, что сможет справиться с зарождающимися претензиями своего младшего сына Иоанна. Итак, с относительным спокойствием она готовилась вернуться в свои владения, чтобы приступить к обязанностям регентши королевства и империи Плантагенета, тогда как Ричард будет воевать в Святой земле, — и хотя особым успехом его усилия не увенчались, он покрыл себя славой, став образцом совершенного короля-рыцаря, каким до него мог стать его брат Генрих Младший[429]. Королева и не подозревала, что вскоре ей придется вступить в борьбу с Филиппом Августом, который, будучи человеком куда менее рыцарственным и пылким, нежели Ричард, предпочтет покинуть Святую Землю, чтобы завладеть наследством графа Фландрского, умершего во время крестового похода, и вступить в заговор против Ричарда с Иоанном Безземельным.

Как мы увидим далее, папа, с которым королева встретилась в Риме, не окажет ей в этом деле никакой поддержки. Алиеноре придется противостоять врагам практически в одиночку — и она сделает это с беспримерной храбростью.

8

«Алиенора, яростью Божьей королева Англии»

В то время как Ричард с сестрой Жанной отплыл на Кипр, где он сочетался узами брака с Беренгарией, а затем взял путь к Святой земле, где он, по примеру своего соперника-мусульманина Саладина, создаст себе прочную репутацию идеального рыцаря, Алиенора, следуя через Рим и Альпы, возвращалась в Нормандию. После утверждения папой Жоффруа в сане архиепископа Йоркского Алиенора не хотела оставаться больше в Риме, где 15 апреля 1191 г., на следующий же день после своего восхождения на папский престол, Целестин III короновал и миропомазал на трон императора и императрицу Германии Генриха VI и его супругу Констанцию[430]. Получив у менял сумму, необходимую для возвращения домой, королева вновь пустилась в путь. Ее сопровождал архиепископ Руанский Готье Кутанский, освобожденный от своего обета крестоносца. Уполномоченный Ричардом, он вез с собой несколько королевских писем — настоящих ордонансов с приказами о назначении или смещении королевских чиновников, которым он должен был дать ход в том случае, если юстициарии и наместники, назначенные королем перед отъездом, не оправдают оказанного им доверия[431]. Так, например, обстояло дело с епископом Илийским Гильомом Лоншаном, раздражавшим баронов своим высокомерным нравом, непомерными тратами и гомосексуальными привычками[432]. Амбиции епископа только выросли после того, как Целестин III назначил его своим легатом во всей Англии[433]. Формально Ричард поручил Готье работать совместно с епископом Илийским, а на деле — присматривать за ним[434]. Роль Алиеноры, регентши — при которой состоял Готье, — становится еще более значимой, чем прежде. Заметим, правда, что рядом с ней обязательно находился мужчина (сначала Гильом Лоншан, затем Готье Кутанс), способный принимать решения и претворять их в жизнь. Очевидно, в ту пору еще никто не мог представить, что управление страной можно «официально» доверить королеве, даже если она и обладает характером и достоинствами Алиеноры.

Опала Гильома Лоншана не замедлила себя ждать, несмотря на его преданность Ричарду — преданность, толкнувшую его на опрометчивые шаги в то время, когда он открыто выступил против Иоанна и Жоффруа. В отличие от того, что часто утверждают, на протяжении этих лет Алиенора была особо снисходительна к Иоанну, которому она не раз покровительствовала, несмотря на его неоднократные измены, а также угрожающее и непостоянное поведение.

После отъезда Ричарда сторонники Иоанна стали распускать слухи о том, что король не вернется в Англию. Из предосторожности Ричард велел Иоанну поклясться, что тот не появится в королевстве до его возвращения, то на протяжении трех лет — было предусмотрено, что король уезжает на этот срок. По совету Алиеноры, как нам уже известно, этот запрет был вскоре смягчен, и Иоанн вновь смог поддержать своих сторонников. По возвращении в Англию он захватил некоторые замки — столкновения удалось избежать с трудом. Гильом Лоншан, не признавший новых полномочий Готье, был вынужден уступить: он согласился, чтобы эти замки отошли Иоанну, если Ричард не вернется[435]. В то же время Гильом тайно договаривался с королем Шотландии, чтобы признать новым королем не Иоанна, а совсем еще юного Артура, в том случае, если Ричард погибнет — что, заметим, вполне соответствовало распоряжениям самого Ричарда, отданным им на Сицилии[436]. Правда, позднее он от них откажется. Мы не знаем, какой была реакция Алиеноры, не доверявшей Иоанну, но все же, как показало будущее, предпочитавшей его Артуру. Поэтому не стоит считать абсурдной мысль о том, что поддержка, оказанная епископом Илийским внуку королевы, которого она ненавидела, могла ускорить его падение.

В равной степени этому способствовало и отношение канцлера к Жоффруа. Став архиепископом Йоркским, последний счел возможным, несмотря на свою клятву не вступать на английскую землю, отправиться в свое епископство, чтобы получить с него доходы. Тем более что, по сообщению некоторых хронистов, сам Иоанн уже находился в Англии и звал брата к себе. В середине сентября Жоффруа высадился в Дувре, где его тут же задержали по приказу канцлера. Ему удалось бежать и укрыться в церкви; но храм оцепили, прелата схватили у алтаря и заключили в дуврскую тюрьму. Тогда в дело вмешался Иоанн, пригрозивший, что явится на помощь пленнику во главе войска; он приказал канцлеру освободить своего брата, что и было сделано[437]. Жоффруа тотчас же пожаловался ему и епископам королевства на Гильома. Иоанн вызвал епископа Илийского в Рединг, но осторожный Гильом на призыв не откликнулся и укрылся в лондонской башне. 8 октября два брата, явившись вместе с епископами и баронами в церковь Св. Павла, окруженную народной толпой, обвинили Лоншана во множестве злодеяний и сместили его, несмотря на сопротивление с его стороны. Два дня спустя, в соборе, Лоншан был торжественно низложен, а собрание принесло клятву верности не только Ричарду, но и Иоанну, на тот случай, если король умрет, не оставив наследника. Ричард Девизский подчеркивает революционный характер этого собрания, — фактически это был государственный переворот, игравший на руку Иоанну и учредивший впоследствии коммуну Лондона:

«Затем все собрание немедленно назначило графа Иоанна, брата короля, верховным правителем всего королевства и приказало, чтобы все замки были отданы под охрану тех, кого он выберет <…>. В тот же день была разрешена и учреждена коммуна граждан Лондона, и вся знать королевства и даже епископы этой провинции были вынуждены присягнуть. Тогда Лондон впервые осознал, что в королевстве нет короля, ибо подобный сговор не приняли бы ни король Ричард, ни его отец Генрих, ни его предшественники, пусть даже оно принесло бы им миллион марок серебром»[438].

Сложно не заподозрить в произошедшем влияния Алиеноры, которая, не доверяя Иоанну (но пока, возможно, еще не полностью), прежде всего искала способ сохранить династическое наследие для своих сыновей и устранить кандидатуру Артура в том случае, если Ричард останется без наследника. Описанные здесь события в какой-то степени предваряют то, что произойдет через несколько лет после смерти Ричарда.

Письма, привезенные из Мессины (не подправила ли их Алиенора?), составлены в том же ключе: разнообразные по содержанию, порой противоречивые, они позволяют их предъявителю найти выход из сложных ситуаций, сославшись на власть и волю короля. Так, во время упомянутого собрания Вильгельм Маршал и Готье Кутанский предъявили письмо Ричарда, утверждавшее Готье на должность канцлера вместо Гильома Лоншана, а также предоставлявшее Вильгельму, как и нескольким другим новым людям, должность юстициария. Опасаясь за свою жизнь, Гильом Лоншан попытался добраться до Дувра, переодевшись в женское платье; там его задержали, однако, высмеяв, позволили покинуть город добровольно, — 29 октября 1191 г. епископ с разрешения Иоанна уплыл на континент. В длинном письме (которое воспроизвел Рожер Ховденский) его коллега-недоброжелатель Гуго де Нунан, епископ Ковентри, набросал целую обвинительную речь, осыпав бывшего канцлера серьезными упреками: дедом епископа был серв из Бовези; сам канцлер покровительствовал французам в ущерб англичанам, которых презирал, не зная даже их языка; он не считался с приказами короля; он осмелился схватить архиепископа Жоффруа в церкви; он сменил свое церковное одеяние на женское платье — одеяние того пола, который всегда ненавидел и т. д.[439]

Об опале Гильома Ричард узнал из послания, доставленного приором Херефорда. В нем дело было представлено совершенно в ином ключе, поскольку его автор открыто обвинял Иоанна в том, что тот изгнал канцлера Ричарда и попытался занять его место; короля умоляли вернуться как можно скорее. Итак, составитель послания не одобрял идеи смещения Гильома, осуществленной с согласия короля, который, вероятно, был поставлен перед свершившимся фактом[440]. Рожер Ховденский замечает, что в феврале 1192 г. пришел ответ короля, переданный Андре де Шавиньи: Ричард согласился с заменой своего канцлера, но не принял проект учреждения коммуны Лондона и тем более тот факт, что королевство принесло клятву верности его брату Иоанну[441].

Способствовала ли этому перевороту Алиенора? Вполне возможно. Перебравшись на континент, Гильом Лоншан укрылся во Франции, где попытался привлечь к своей участи внимание папства[442]. В Париже он встретился с двумя кардиналами, Иорданом и Октавианом, которые незамедлительно встали на защиту этого папского легата, низложенного, несмотря на папский указ о его назначении на этот пост, который они имели при себе. Однако кардиналов, решивших отправиться в Руан, не испросив охранной грамоты у Алиеноры, задержали в Жизоре по приказу сенешала Нормандии, который действовал сообща с королевой, как раз находившейся в этой провинции. Отношения Алиеноры и папства вновь обострились, что повлекло за собой каскад отлучений, которыми обменялось духовенство с обеих сторон[443].

На Рождество 1191 г. над землями Плантагенета по-прежнему нависала угроза интердикта — правда, ее затмила еще более серьезная опасность: в то время как Иоанн отмечал Рождество в Ховдене, Алиенора праздновала новый год в Бонневиль-сюр-Тук, куда вскоре пришла весть о том, что король Франции покинув Святую Землю, вернулся в свое государство, собрал свой двор в Фонтенбло и планирует захватить Англию. На обратном пути из крестового похода он посетил Рим и пожаловался папе на мнимую «измену» Ричарда, попросив освободить его от клятвы не нападать на земли английского короля во время его отсутствия. Возмущенный такой просьбой, папа отказался в следующих выражениях:

«Мы никоим образом не освобождаем тебя от клятвы, принесенной королю Англии, коему ты обещал хранить мир до его возвращения — мир, который ты должен оберегать, как и всякий христианский государь, даже не давая на то клятвы. Напротив, мы считаем сие обязательство достойным и полезным, и подкрепляем его нашей апостольской властью»[444].

С этого момента, подчеркивают некоторые английские хронисты (возможно, опережая события), Филипп решил вступить в сговор против Ричарда с императором Генрихом VI[445]. Во всяком случае, были все основания опасаться, что он плетет интриги вместе с Иоанном и воспользуется отсутствием Ричарда, чтобы напасть на земли Плантагенета, в частности Нормандию. К тому же Филипп вскоре появился и сам: 20 января 1192 г., встретившись с сенешалом и баронами Нормандии между Жизором и Три, он потребовал вернуть ему его сестру Аэлису (которая в тот момент находилась в Руане) и город Жизор вместе с зависевшими от него землями. В ответ на отказ сенешала король Франции пригрозил применить силу[446]. Вот почему Алиенора и сенешал, предвидя скорое нападение, принялись укреплять замки. Затем королева отплыла в Англию — 11 февраля она высадилась в Портсмуте, дабы подготовить к обороне побережье королевства[447].

Во время посещения своей вдовьей части королева проехала по землям илийской епархии: казалось, ее потрясла нищета, царившая в епархии после того, как ее же собственный епископ наложил на эти земли интердикт. Ричард Девизский подчеркивает человеколюбие, стойкость и упорство королевы, сопротивляться которой было бесполезно:

«Эта Дама [matrona], достойная беспрестанного упоминания, королева Алиенора, посетила некоторые жилища в илийской епархии, входившей в ее вдовью часть. Там, повсюду, где она появлялась, изо всех деревень и окрестных хуторов к ней стекался народ, мужчины с женами и детьми, причем не только простолюдины; жалкие, плачущие люди в грязных лохмотьях, босые, косматые… Они не говорили, но плакали, ибо страдания лишили их речи, но просьбы их были понятны, ибо по ним можно было читать, как по раскрытой книге, гораздо лучше, нежели они сами захотели бы поведать о своих несчастьях. В полях тут и там лежали непогребенные трупы, поскольку их епископ запретил хоронить их. Когда узнала она о причинах столь сурового с ними обхождения, милосердная королева преисполнилась жалости к этим отверженным, живущим среди мертвых. Тотчас же, оставив свои дела ради других, она отправилась в Лондон. Там она попросила — или, скорее, потребовала, — чтобы архиепископ Руанский велел вернуть епископу конфискованные доходы с его епископства и официально объявить по всей руанской провинции, что с самого епископа снято отлучение. У кого хватило бы жестокосердия противиться воле такой женщины?»[448]

Теперь, перед угрозой нападения французов, следовало собрать воинов. Рауль де Дицето уделяет особое внимание тому, сколько сил Алиенора положила, чтобы успокоить умы, — вместе с Готье и несколькими баронами она старалась сохранить порядок в королевстве и свести на нет раздоры и разногласия[449]. Это было необходимо, поскольку угроза сговора между Филиппом и Иоанном становилась все более реальной — вот главная причина, заставившая Алиенору спешно вернуться на остров. Она узнала, что после своей неудачи под Жизором король Франции попросил Иоанна встретиться с ним во Франции, чтобы предложить ему занять место Ричарда: Иоанн должен был жениться на Аэлисе и принести оммаж французскому государю за все свои континентальные земли, в частности за Нормандию. Филипп также помог бы ему получить Англию[450]. На этот раз Алиенора желала любой ценой помешать этой неминуемой встрече, которая напомнила ей о прошлых заблуждениях, о мятеже сыновей против их отца и об их преждевременной смерти вследствии этой борьбы, которая, по мнению церковнослужителей, была не чем иным, как настоящей божьей карой. Королева боялась повторения тех роковых событий, о чем свидетельствует Ричард Девизский, придававший своему повествованию морализаторский оттенок:

«Граф Иоанн отправил своих посланцев в Саутгемптон и приказал, чтобы для него сей же час снарядили судно, дабы мог он пуститься в путь — повидаться, как думали, с королем Франции. Но его мать-королева, опасавшаяся как бы этот легкомысленный юноша по наущению французов не ввязался в дело, направленное против его сеньора и брата, изо всех сил старалась расстроить его замыслы. Ее материнское сердце сжималось от горя и волнения при воспоминании о его старших сыновьях и их преждевременной кончине, уготованной им за их прегрешения. Она желала положить все силы на то, чтобы оставшиеся в живых сыновья хранили верность друг другу, дабы их мать, по крайней мере, могла умереть более спокойно, нежели их отец. Вот почему созвала она всех знатных людей королевства — первый раз в Виндзоре, второй в Оксфорде, третий в Лондоне и четвертый в Винчестере. И так ее слезы и просьба магнатов с превеликим трудом сделали свое дело: граф Иоанн остался в Англии, не осуществив затеянного»[451].

Другие хронисты дают менее подробные сведения о чувствах Алиеноры или количестве встреч, понадобившихся для того, чтобы остановить Иоанна, — гораздо больше внимания они уделяют власти Алиеноры как над ее сыном, так и над «священным союзом», созданным по ее инициативе перед лицом опасности. Именно так Рожер Ховденский вкратце сообщает о деятельности Алиеноры в Нормандии, в промежутке с февраля по апрель 1192 г., после того, как она узнала о планах французского короля:

«Узнав об этом, королева Алиенора отложила все остальное на второй план и, оставив в стороне другие дела двора, отплыла из Нормандии в Англию. Там она нашла своего сына Иоанна, графа Мортенского, готового отправиться в Нормандию, чтобы начать переговоры с королем Франции. Но его мать и Готье, архиепископ Руанский, а также другие юстициарии Англии, от имени английского короля и его матери запретили ему пускаться в плаванье. Они сказали ему, что если тот высадится в Нормандии, они захватят от имени короля все его земли и замки. Иоанн, граф Мортенский, в конце концов, уступив требованиям юстициариев и вняв упрекам матери, отклонил просьбу короля Франции, изменив свои намерения к лучшему. Тогда Алиенора, мать короля, и почти все магнаты и сеньоры Англии отправились в Лондон, где принесли клятву верности королю Англии и его наследнику»[452].

Оставалось лишь узнать, кто будет наследником! У Беренгарии по-прежнему не было детей, поэтому наследником Ричарда, назначенным им в Мессине, числился Артур, что было не по нраву Алиеноре. По ее мнению, второе место после Ричарда принадлежало Иоанну — если Ричард умрет, империю Плантагенета должен был унаследовать его младший брат. Однако такая перспектива ее тоже не радовала: Алиенора умоляла Ричарда вернуться как можно скорее, предупредив его о том, что его брат Иоанн вступил в союз с королем Франции. Хронист Амбруаз, сражавшийся в крестовом походе подле Ричарда, упоминает о растерянности, охватившей короля при столь досадной вести, которую доставил ему Жан д’Алансон:

«[Жан д’Алансон] сказал королю, что вся Англия погрязла в раздорах, войне и смутах из-за его баронов и его брата, который хотел, несмотря на слова матери-королевы, поступать только по-своему, и что дела приняли столь дурной оборот благодаря французскому королю, который отправил в Англию, к брату Ричарда, послов, дабы отвратить его от пути истинного и заключить с ним союз; он добавил даже, что его земли вскоре будут отняты у тех, кому он их доверил, ежели король не поспешит вернуться <…>. Услышав эти дурные и печальные новости, король стал задумчив, мрачен и подавлен, и сказал он самому себе: «Если ты не вернешься сейчас, воистину, ты потеряешь свои земли»[453].

На этот раз Ричард решил вернуться. Одержав рыцарскую победу под Акрой, 2 сентября он заключил относительно выгодное перемирие с Саладином и 9 октября 1192 г. отплыл из Акры в направлении Англии. Место Ричарда занял его сводный племянник, внук Алиеноры, Генрих Шампанский (сын Марии Шампанской), которого провозгласили «королем Иерусалимским» — королем без королевства, поскольку Иерусалим так и остался во власти Саладина.

На страницах этой книги мы не будем рассказывать о всех романтических превратностях обратного пути короля, походившего на настоящую одиссею[454]. В то время как Беренгария и Жанна отправились на Сицилию, Ричард (он плыл на другом корабле), боясь столкнуться с флотом его недруга графа Тулузского или его барселонских союзников, инкогнито высадился на берегах Истрии. Люди герцога Австрийского, которого Ричард некстати оскорбил в Акре, узнав короля, схватили его. Вскоре герцог выдал своего пленника императору Генриху VI, который заключил короля в темницу в нарушение всех обычаев рыцарства, а также права и законов Церкви, защищавшей крестоносцев и заботившейся об их имуществе[455]. Однако похитители особо не таились: они заявили о случившемся во всеуслышание, словно желая надбавить себе цену. 28 декабря 1192 г., если верить Рожеру Ховденскому, Генрих VI послал французскому королю письмо с радостной вестью об этом пленении; это послание, воспроизведенное хронистом, заканчивается следующими словами:

«Отныне он в моей власти, а поскольку он всегда стремился доставить вам неприятности и затруднения, мы взяли на себя заботу сообщить Вашему Величеству о том, что произошло, зная, что эта весть будет вам приятна и доставит вашей душе огромную радость»[456].

Архиепископ Руанский ознакомился с этим письмом и переправил его копию в Англию. Вскоре Алиенора и Готье отправили в Германию послов с поручением увидеть Ричарда и приступить к переговорам. Вдобавок Алиеноре пришлось вновь столкнуться с предательством своего младшего сына. Ибо Филипп Август, обрадованный этим пленением, тут же связался с Иоанном, который увидел в произошедшем возможность занять место своего брата, о чем ясно дает понять Рауль де Дицето:

«Когда Иоанн, граф Мортенский, узнал, что его брат-король был взят в плен, в его сердце поселилась великая надежда стать государем. Он собрал вокруг себя многочисленных сторонников со всего королевства, раздал множество обещаний и позаботился разместить в своих замках гарнизоны. Затем он пересек море и заключил соглашение с королем Франции, чтобы тот устранил его племянника Артура, герцога Бретонского, в надежде на то, что бретонцы поддержат его намерение»[457].

На этот раз Алиеноре не удалось помешать сыну пересечь Ла-Манш. Оказавшись в Нормандии, Иоанн тщетно попытался переманить на свою сторону нормандских баронов, после чего уехал в Париж, где, встретившись с королем Филиппом, принес ему оммаж за Нормандию и континентальные земли; помимо этого, он предложил взять в жены Аэлису, после того как добьется расторжения своего брака. Филипп пообещал ему помощь в захвате Англии и других земель его брата. В Виссане для этой цели даже был собран флот, но Алиенора распорядилась подготовить побережье к обороне. Столкнувшись с таким сопротивлением, Иоанн и его фламандские союзники отказались от прямого вторжения. Затем Иоанн возвратился в Англию, где стал призывать к восстанию, завладел несколькими замками и повсюду распускал слухи о том, что его брат умер и никогда не вернется в королевство. Но принц натолкнулся на сопротивление юстициариев и королевы, сплотившей вокруг себя верных людей и вернувшей часть замков (в частности Виндзор) при помощи Вильгельма Маршала и других баронов[458]. Филипп со своей стороны довольствовался тем, что вторгся в Нормандию, но потерпел поражение под Руаном, который оборонял граф Лестер[459].

Несмотря на распри с Иоанном, главной заботой Алиеноры весной 1193 г. оставалось освобождение из плена Ричарда. Она узнала, что ее сына держал в заточении император Генрих VI, который, встретившись с ним в Шпейере, обвинил английского короля в том, что он предал в Святой земле христианское дело и хотел убить Конрада Монферратского, будущего короля Иерусалимского. Эти безосновательные обвинения отчасти основывались на слухах, которые распространял епископ Бовезийский во время его возвращения с Востока годом ранее[460]. Ричард защищался с блеском, вызывая всеобщее восхищение… и все же остался пленником своего недостойного хозяина, который, тем не менее, начал испытывать к нему большее расположение.

В конце марта 1193 г. посланцы Алиеноры наконец прибыли к императору; к ним присоединился епископ Солсберийский Губерт Вальтер; узнав о пленении короля, он отправился из Сицилии в Рим, чтобы попросить у папы Целестина III отлучения императора. Согласно Раулю Коггесхоллскому, первые переговоры завершились соглашением, условия которого хронисты излагают по-разному[461]. Ричард будет освобожден, когда за него заплатят выкуп; в ожидании этого он будет находиться в горной крепости Трифельс. Переговоры продолжились, и канцлер короля вернулся в Англию с письмом от императора, скрепленным его собственной золотой печатью, а также посланием Ричарда матери, датированным 19 апреля 1193 г. Письмо это заслуживает внимания — оно дает ясное представление о том, сколь велико было доверие Ричарда к Алиеноре и какие надежды он возлагал на нее:

«Ричард, милостью Божьей король Англии, герцог Нормандии и Аквитании, граф Анжуйский, — Алиеноре, своей дражайшей матери, королеве Англии милостью Божьей, а также своим юстициариям и всем верным своим слугам, находящимся в Англии.

Да будет всем вам известно, что, после того как покинул нас дорогой друг Губерт, достойнейший епископ Солсбери <…>, к нам прибыл дражайший канцлер Гильом, епископ Илийский. По окончании переговоров, кои он преданно вел между императором и нами, с его помощью удалось добиться, чтобы мы могли покинуть замок в Трире, в котором нас удерживали, и встретиться с императором в Хагенау, где нас достойно приняли сам государь и весь его двор <…>. Но мы останемся у императора до тех пор, пока не будет полностью улажено дело, касающееся его и нас, и вплоть до того, пока мы не выплатим ему семьдесят тысяч марок серебром. Вот почему мы просим вас (и даже заклинаем вас верностью, коей вы нам обязаны) употребить все силы на то, чтобы собрать эту сумму <…>. Потребуйте также заложников у всех наших баронов, с тем чтобы наш преданнейший канцлер нашел их подле нашей дражайшей матери-королевы по возвращении в Англию, после того как уладит наши дела в Германии. Пусть доставит он сих заложников сюда, как было условлено между мною и императором. <…> Собранные же деньги должно передать моей матери и тем, кого она выберет. Тот же, кто будет готов прийти к нам на помощь в этом испытании, в трудный для себя час обретет в нас щедрого друга и опору <…>. Мы желаем также, чтобы нам сообщили имена всех баронов, привнесших свой вклад, а также то, какую сумму внес каждый из них, и пусть список этот будет скреплен печатью нашей матери, — нам нужно знать, сколько мы будем должны каждому из них <…>. Подтверждение всего вышесказанного вы найдете в послании, скрепленном золотой буллой сеньора императора, которое передаст вам наш канцлер»[462].

Итак, епископ Илийский полностью оправдался перед королем. По своем возвращении бывший канцлер отправился в Сент-Олбанс. Туда же прибыла и Алиенора с архиепископом Руанским и другими юстициариями. Вместе они решили, каким способом следует собрать огромную сумму, необходимую для выкупа короля; ее должны были передать на хранение Губерту Вальтеру, нескольким прелатам и баронам, а также мэру Лондона. Алиенора и юстициарии ввели новый налог, в размере 25 процентов с доходов и движимого имущества населения, однако он быстро стал непопулярным, особенно среди духовенства, и деньги поступали в казну медленно, что отсрочивало освобождение короля.

Алиенора, однако, не щадила сил, чтобы уладить не только финансовые, но и дипломатические вопросы — особенно те, что были связаны с Римом. Действительно, папа Целестин III хотя и отлучил от церкви герцога Леопольда Австрийского, но не спешил действовать наперекор императору, не желая вызвать его гнев. Тогда Алиенора приказала своему секретарю Петру Блуаскому составить три послания. Эти письма вызвали немало споров — одни признавали их подлинными, другие считали, что речь идет о простых упражнениях в стиле[463]. Несомненно, они написаны рукою Петра, который развивает темы, предложенные королевой, на свой лад, однако у нас нет ни малейшего основания отрицать их подлинность. В отличие от Д. Д. Р. Оуэна, нам не кажется, что эти послания написаны в жалобном тоне, так несвойственном характеру королевы[464], — напротив, они горячи и полны горечи. Это отнюдь не жалоба — это крик, полный ярости и скорби, упреков и обвинений в адрес папы. И ничто не мешает нам думать, что эти послания отражают истинные мысли и чувства Алиеноры:

«Преподобному отцу и сеньору Целестину, милостью Божьей Римскому папе, — Алиенора, яростью Божьей королева Англии, герцогиня Нормандии и графиня Анжу <…>. Я решила было хранить молчание из опасения, что порывистость моего сердца и сила моего страдания заставят меня обратить к князю священнослужителей речи, способные показаться дерзкими или высокомерными. Воистину, страдалец, доведенный до предела, неотличим от безумца: он не признает хозяев, не обретает друзей, не уважает других и не щадит самого себя. Поэтому никто не удивится, если сила моей скорби обострит сдержанность моих речей в той открытой жалобе, которую я подаю. Ведь страдание навеки поселилось в моей душе, пустив корни в моем безутешном сердце. Гнев Божий обрушился на меня, и вот почему возмущение затмевает мой разум. Разделенные народы, истерзанные люди, опустошенные провинции и, главным образом, вся западная Церковь, утопая в слезах, всем сокрушающимся и раскаявшимся сердцем молят вас, коего Бог поставил над всеми народами и королевствами, вверив всю полноту власти. И я молю Вас: внемлите воплю страждущих! Ибо бедствия наши множатся, и нет уже им числа. Вы не можете не считаться с ними, иначе свершите преступление и навлечете на себя бесчестье, ибо Вы — наместник Бога на земле, преемник Петра, слуга Иисуса, помазанник Божий <…>. Король наш томится в плену, изнуренный тоской и печалью. Вообразите себе, каково состояние его королевства, или, скорее, его упадок, подумайте о недобрых временах, наставших в королевстве, и о жестокости тирана, обуреваемого жаждой наживы, а посему беспрестанно творящего беззаконие над нашим господином, коего он пленил во время святого паломничества — хотя он и был под защитой небес и римской Церкви — и удерживает в заточении, желая, чтобы тот умер в оковах. Ибо тиран этот не боится Бога и его Страшного Суда. Он не отпускает свою жертву, и никто не может вырвать короля из его рук. Если римская Церковь рукоплещет или безмолвствует в ответ на такие оскорбления, нанесенные Христу, тогда „Господи Боже, стань на место покоя Твоего”, рассуди нас и „не отврати лица помазанника Твоего” (Пс., LXXXIV, 10). Где же рвение Илии пред Ахавом? Где усердие Иоанна в Иерусалиме? <…> Нередко посылаете Вы своих кардиналов, наделенных большой властью, к варварским народам, дабы разобрались они в незначительных делах; но ради того, чтобы разобраться в столь сложном, плачевном и важном деле, как наше, Вы не соизволили отправить ни дьячка, ни даже церковного служку. Сегодня легатами движет только нажива, но не почитание Христа, не слава Церкви, не мир в королевствах!»[465]

Прочел ли папа это послание? Во всяком случае, оно явно не произвело желаемого впечатления, и Алиенора велела составить второе, преисполненное еще большей горечи послание на ту же тему. В нем она напомнила, что благодаря ее супругу Генриху II, в свое время поддержавшему папство, Церковь избежала раскола. Но что получил в награду за это сын Генриха, оказавшийся в плену вопреки правосудию? Алиенора дает выход ярости: «Сегодня, наученная опытом, я знаю, что обещания ваших кардиналов — всего лишь пустые слова! О древе судят по его плодам, но не по листве или цветам»[466].

В третьем письме изложены все те же аргументы, но только в более личной форме. Смятение, овладевшее безутешной королевой, прослеживается в нем еще сильнее, чем в двух прежних посланиях; впрочем, Алиенора не намеревалась сдаться без боя:

«Преподобному отцу и сеньору Целестину, милостью Божьей Римскому папе, — несчастная Алиенора и, если угодно небу, достойная жалости королева Англии, герцогиня Нормандии и графиня Анжу <…>, горемычная мать, доверившаяся милосердному отцу.

Расстояние, разделяющее нас, не позволяет мне, святейший Отец, поговорить с вами наедине. Однако я должна поведать вам о своем горе <…>; я — та несчастная, которая не вызывает ни у кого сострадания, тогда как я, в прошлом королева двух королевств и мать двоих королей, уже стою пред вратами позорной, отвратительной старости. Плоды утробы моей были оторваны от меня: меня лишили моего потомства. Молодой король и граф Бретонский покоятся во прахе, а их несчастная мать вынуждена жить, и ее память неумолимо возвращает ее к воспоминаниям об их кончине. В утешение мне остались два сына, но сегодня они лишь умножают мои страдания, невзгоды и упреки, брошенные в мою сторону. Король Ричард, пленник, томится в оковах. Его брат Иоанн опустошает королевство пленника огнем и мечом. „Господь покинул меня, и десница Его жестоко карает меня”. Это истинно: гнев Божий пал на меня. Ведь сыновья мои сражаются друг против друга — конечно, если можно говорить о битве тогда, когда один из сражающихся заключен в оковы плена! А другой, умножая несчастья, становится жестоким тираном, стремясь захватить королевство изгнанника! <…>»[467].

Излив свои жалобы в столь личной манере, Алиенора переходит к обвинениям: как святой отец, оставаясь глухим к ее призывам, может мириться с такой несправедливостью? Закрыть на нее глаза, не воспротивиться ей, будучи наделенным для этого властью — значит стать соучастником преступления! Алиенора резко взывает к понтифику, напоминая ему о верном служении своему долгу, о суде Божьем и главным образом о близившемся конце света, который, по ее мнению, неизбежен:

«Вплоть до сего дня князь апостолов восседает на святом престоле. Он правит, он властвует, ибо возведен трон, дабы стать строгим судией. Отец, обратите же сей меч Петра против нечестивцев — именно за это вознесен был апостол над всеми народами и царствами. Крест Христа одержал победу над орлами Цезаря, меч Петра — над мечом Константина, а святейший престол — над имперской властью <…>. Почему же Вы медлите, не веля освободить моего сына, почему не внемлите мне, относясь к моей просьбе с небрежением и жестокостью? <…> Верните мне моего сына, человека Божьего, ежели Вы священнослужитель, а не кровопийца, не желающий освободить моего сына, за что вам придется держать ответ перед Всевышним. Горе! Горе, если верховный пастырь оборачивается наемником, если бежит он от волка <…>. Мой сын томится в оковах, а Вы не отправились к нему и никого к нему не направили <…>; трижды Вы обещали мне послать легатов, но они так и не были посланы! На самом деле они скорее ligati (повязаны), нежели legati (легаты). Какое деяние восславило бы их больше, нежели освобождение короля-пленника? Они даровали бы мир народу, безопасность духовенству и радость всем людям! <…> „Восстанут цари земли, и князья совещаются вместе против Господа и против Помазанника его” (Ps., I, 2), против моего сына [Ричарда]. Один заковал его в кандалы, другой ведет жестокую войну в его владениях, разоряя их; как в пословице, „в то время как один его стрижет, другой волосы дерет; один его ногу держит, другой шкуру сдирает”. И все это видит Римский папа, и все это время меч святого Петра ржавеет в ножнах! Более всех согрешает тот, кто своим молчанием заставляет предположить, что он допускает подобное беззаконие. Разве нельзя считать таким попустителем того, кто не желает брать на себя роль обвинителя, тогда как он может и должен сделать это? <…> Недалек день, предсказанный апостолом, когда явятся на землю иуды, когда наступят тяжелые времена, когда рубище Христа вновь будет разодрано, сети Петра порваны, а единство католической Церкви разрушено. Мы уже вступили на путь страданий. Мы живем в нелегкое время и опасаемся наступления еще более суровых времен. Я не пророчица и не дочь пророка, но моя боль заставляет меня предвидеть многие невзгоды в будущем»[468].

Однако папа — бесспорно, боязливый человек — так и не откликнулся. Алиенора поняла, что бессмысленно ждать от него помощи. Она могла рассчитывать только на себя, на свою энергию, на дипломатическую активность — ее самой и ее окружения. Наконец, она могла рассчитывать на деньги для выкупа, способные удовлетворить непомерные запросы императора. Чтобы ускорить их приток, нужно было «выжать все» из духовенства, аристократии, народа. Не было ни одной церкви, ни одного ордена, сословия или пола, кто ускользнул бы от обязательства внести свой вклад в освобождение короля, замечает Рауль Коггесхоллский[469].

Деньги на выкуп собирали не только в одной Англии, но и во всей империи Плантагенета. Известно, например, что аббатство Св. Марциала в Лиможе выплатило 100 марок серебром, присоединив их к уже собранным 150 000 маркам[470]. Вильгельм Ньюбургский, со своей стороны, указывает на то, что этот первый в своем роде всеобщий налог взимали из рук вон плохо: деньги в казну поступали медленно, а при их сборе не обошлось без лихоимства; деньги растрачивали нечистые на руку королевские чиновники, что приводило к новым поборам, разорявшим баронов и церкви, в то время как из заключения Ричард посылал множество писем, настойчиво требуя от Алиеноры и ее слуг скорейшей выплаты выкупа[471].

Филипп Август, со своей стороны, не сидел сложа руки: обратившись к Генриху VI с встречными финансовыми предложениями, он отправил ко двору императора епископа Филиппа Бовезийского, а затем архиепископа Реймсского — и тому и другому было поручено уговорить Генриха выдать Ричарда французскому королю или, по крайней мере, задержать его в плену. Теперь император мог играть за двумя столами, то и дело повышая ставки. Переговоры возобновились, но условия стали иными: 29 июня в Вормсе Генрих обязался освободить Ричарда, если ему будет выплачена сумма в сто тысяч марок, в счет общей суммы выкупа, составляющей сто пятьдесят тысяч марок серебром, то есть более тридцати пяти тонн серебра, около двух с половиной ежегодных доходов английского королевства! Вероятно, именно в этот сложный период Ричард слагает ротруэнж, красноречиво свидетельствующий о чувстве беспомощности, заброшенности, овладевшем королем, чье освобождение затягивалось из-за медлительности его вассалов и подданных, обязанных уплатить за его выкуп, как предписывало это феодальное право. Однако первая часть нужной суммы уже собрана, и Ричард просил свою мать приехать в Германию, вместе с Готье Руанским и другими знатными лицами, а на время своего отсутствия назначить великим юстициарием Англии Губерта Вальтера[472]. Еще перед этим Алиенора дипломатическим путем добилась избрания Губерта архиепископом Кентерберийским[473].

Несмотря на преклонный возраст (семьдесят лет), Алиенора была готова выкупить своего сына собственноручно. Собрав большую часть требуемой суммы, которую посланцы императора прибыли пересчитать в Лондон, она переплыла Ла-Манш и в конце декабря 1193 г. отправилась в Германию[474]. Тогда Генрих решил освободить Ричарда 17 января 1194 г. Он выдвинул также одно из своих условий: Ричард должен стать его вассалом — Генрих доверит ему титул короля Прованса, который превратил бы английского короля в сюзерена Раймунда Сен-Жилльского[475]. Оба государя считали эту сделку выгодной: Ричард смог бы оказывать давление на своего нового вассала, графа Тулузского, а Генрих повысил бы свой престиж императора, этого сюзереном королей. Впрочем, эти более или менее вынужденные оммажи на деле не обладали реальной значимостью: они были призваны утолить чрезмерное самолюбие императора. Если верить Рожеру Ховденскому, который, как правило, был хорошо осведомлен о происходящих событиях, Алиенора посоветовала Ричарду принести императору оммаж за королевство Англию, чтобы снискать милость своего тюремщика и добиться освобождения, вновь оказавшегося под угрозой:

«Чтобы избежать заточения, Ричард, король Англии, по совету своей матери Алиеноры отказался от английского королевства, передал его императору как владыке мира [sicut universorum domino], передав ему инвеституру при помощи копья. Однако в присутствии знати Германии и Англии император, как и было условлено, тотчас же вернул ему королевство Англию в обмен на ежегодную дань в пять тысяч фунтов стерлингов; золотым крестом император дал ему инвеституру. Однако вплоть до своей смерти император считал Ричарда, как и его наследников, свободным от этих и других условий соглашения»[476].

Филипп Август и Иоанн, понимая, что развязка вот-вот будет для Ричарда благоприятной, пошли на крайние меры. Они предложили Генриху VI заманчивую сумму за то, чтобы он удержал Ричарда в плену:

«В то время, когда шли переговоры об освобождении короля Англии, к императору прибыли посланцы французского короля и графа Иоанна, брата английского короля; они предложили ему 50 000 марок серебром от короля Франции и 30 000 марок серебром со стороны графа Иоанна — при условии, что он оставит короля Англии в заключении вплоть до дня Святого Михаила. Вдобавок, если император согласится, они будут выплачивать ему 1000 фунтов серебром в конце каждого месяца — так долго, сколь он продержит короля в плену. Или же король Франции даст ему 100 000 марок серебром, а граф Иоанн — 50 000 марок серебром, если император выдаст им короля Англии или, по крайней мере, будет держать его в плену год, начиная с этой даты. Вот как любили они короля!»[477]

Предложение было соблазнительным, и Генрих задумался. Он вновь перенес дату освобождения Ричарда. Но в то время, как Филипп Август, объединившись с Иоанном, вторгся в Нормандию и завладел Эврё — но не стал осаждать Руан[478] — в Майнце наступила развязка. На 2 февраля назначили встречу, на которой вновь должны были обсудить условия освобождения короля. Из-за нового предложения короля Франции оно снова оказалось под вопросом, замечает Рожер Ховденский:

«Император пожелал расторгнуть принятое соглашение из-за непомерной жажды денег, предложенных ему французским королем и графом Иоанном <…>. Он дал королю Англии прочесть письмо, которое послали ему король Франции и граф Иоанн, желавшие помешать его освобождению. Увидев это письмо и ознакомившись с ним, король был глубоко взволнован, ибо потерял всякую надежду на освобождение»[479].

Но немецкие князья, благоволившие к Ричарду, были возмущены действиями императора и в большинстве своем высказались за освобождение пленника. Возможно, именно в этот момент Ричард, послушавшись совета Алиеноры, решил стать вассалом императора, чтобы польстить его самолюбию. Спустя два дня, 4 февраля, король был освобожден. Архиепископ Руанский поведал о событиях этого дня, особенно тревожного для Алиеноры и ее сына, в письме к декану собора Св. Павла в Лондоне, который воспроизвел его слова в своем сочинении:

«Сегодня, воистину, Создатель явил Свою милость народу в Майнце, освободив сеньора короля. Я оставался подле него в течение всего этого дня, вплоть до девятого часа [до трех часов дня], в то время как архиепископы Майнца и Кельна выступали посредниками между императором, нашим королем и герцогом Австрийским в обсуждении вопроса об освобождении. После немалых опасений и затруднений эти архиепископы, положившие все силы на то, чтобы добиться освобождения короля, явились туда, где он находился с королевой, епископами Бата, Или и Сента, со мной и многими другими знатными людьми, и вручили ему короткое и приятное послание: император уведомил его о том, что после долгих дней плена он дарует ему свободу <…>»[480].

Ричарда передали Алиеноре со следующими условиями: Генрих должен был получить сто пятьдесят тысяч марок серебром кельнской монетой. В тот день Алиенора передала ему две трети всей суммы, то есть сто тысяч марок. Остаток предстояло выплатить позднее; в знак того, что император получит эти деньги, Алиенора оставила ему требуемых заложников, среди которых были два ее внука, родившихся у Генриха Льва и Матильды, и сын наваррского короля, брат Беренгарии[481].

Супруга Ричарда, как известно, отправилась в путь на другом корабле в сопровождении Жанны. Высадившись в Сицилии, обе женщины удостоились приема у папы Целестина в Риме и провели в Риме шесть месяцев. Затем, опасаясь гнева императора, папа Римский велел проводить их в Пизу, а затем в Геную, откуда они отплыли в Марсель. Там их принял король Арагона, проводивший их вплоть до границ своего королевства, после чего те же заботы взял на себя граф Тулузский, доставивший их в Пуатье[482]. Как мы видим, Беренгария не играла в происходящем никакой политической роли.

«Настоящей королевой» Ричарда, безусловно, была Алиенора, которая в этот момент готовилась вернуться в Англию вместе с сыном, освобожденным благодаря ее усилиям и энергии. Вильгельм Ньюбургский, находясь под влиянием библейских текстов, и, вероятно, под впечатлением дня, столь благоприятного для Ричарда[483], уподобил его освобождение исходу евреев, бежавших из Египта. Как и фараон, переменивший свое решение, коварный император «пожалел», что выпустил на свободу короля Англии, этого «тирана, чья свирепость и великая сила представляют угрозу для всего мира»; Генрих пожелал даже отправить вслед королю свое войско, чтобы вернуть его в заточенье[484]. Слишком поздно. Филипп Август со страхом узнал — то, чего он так опасался еще в июле 1193 г., о чем предупреждал своего пособника Иоанна Безземельного, вот-вот свершится: «дьявол вырвался из цепей»[485].

После своего освобождения Ричард отправил Сальдебрейля, сенешаля Алиеноры, в Святую землю — объявить о том, что король вернется сражаться в заморские края, как только отомстит своим обидчикам[486]. Затем вместе с Алиенорой он двинулся по рейнской долине, укрепляя по ходу свои дипломатические союзы; так, он принял оммаж от архиепископов Майнца и Кельна, епископа Льежа, графа Голландского, герцога Брабантского и еще нескольких сеньоров Рейнской области[487]. Затем Алиенора и Ричард отплыли в Англию — 10 марта 1194 г. они сошли на землю в Сандвиче. В Лондоне их с ликованием встретил народ и духовенство, устроившее королю триумфальный прием в соборе Св. Павла[488].

Затем Ричард взялся за «умиротворение» своего королевства, занявшись сторонниками своего брата Иоанна. Он осадил Ноттингем, капитулировавший 28 марта. На следующий день, замечает Рожер Ховденский, Ричард впервые отправился на охоту в Шервудский лес, которого он прежде никогда не видел, — и там ему очень понравилось[489]. Именно эти строки лягут в основу популярной легенды о встрече Ричарда и Робина Гуда. Затем король возвратился в Ноттингем, где следующие два дня в присутствии Алиеноры провел «совет», на котором были приняты многие важные решения, в частности, постановление о новых налогах на охоту и продажу должностей; после чего, на второй день, король потребовал приговора для своего брата Иоанна:

«30 марта Ричард, король Англии, посвятил свой первый день в Ноттингеме совету. В нем приняли участие королева Алиенора, его мать, архиепископ Губерт Кентерберийский, который сидел на этом совете по правую руку от короля, и Жоффруа, архиепископ Йоркский <…>. 31 марта король Англии снова держал свой совет. На нем он потребовал суда для своего брата, графа Иоанна, который, вопреки клятве верности, принесенной королю, завладел его замками, опустошил его земли по обе стороны Ла-Манша и вступил против него в сговор с его врагом, королем Франции»[490].

Иоанну и епископу Ковентри Гуго де Нунану, особенно досаждавшему Гильому Лоншану, было приказано в течение сорока дней предстать перед судом Ричарда; в противном случае их лишат должностей, а Иоанна объявят неспособным править. В это время брат короля находился в Эврё, который захватил и передал ему Филипп Август. Он не собирался сдаваться просто так и ждал удобного случая. 10 и 11 апреля Ричард собрал свой первый двор в Нортгемптоне, «в присутствии своей матери Алиеноры», вновь замечает Рожер Ховденский. Там он принял присягу у шотландского короля. 15 апреля Ричард прибыл в Винчестер — он вступил во владение замком и объявил дату своей новой коронации. Церемония состоялась 17 апреля 1194 г. в этом же городе, в присутствии Вильгельма Шотландского и Алиеноры Аквитанской, королевы-матери, или скорее настоящей королевы, поскольку Ричард, казалось, нисколько не побеспокоился о Беренгарии, которую даже не пригласили на коронационные празднества. Зато Алиеноре отвели почетное место, о чем сообщает все тот же хронист:

«Королева Алиенора, его мать, находилась со своей свитой в северной части церкви, напротив короля. Архиепископ Кентерберийский отслужил мессу и привел короля к причастию, после чего проводил короля обратно к его месту»[491].

После этой церемонии Ричард, уверившись в безопасности своего королевства, собрал войско наемников и приготовился воевать с Филиппом Августом на континенте. 12 мая он отплыл от английских берегов, вероятно, вместе с Алиенорой. Больше ему не было суждено увидеть Англию.

В Барфлёре королю устроили торжественную встречу. Вильгельм Маршал, находившийся рядом с Ричардом, сохранил о ней воспоминание: кругом царило всеобщее ликование — толпы народа преподносили королю подарки, люди пели, танцевали. Повсюду то и дело слышалось: «Герцог явился во всем своем могуществе; и досадно от того королю Франции»[492]. Из Барфлёра Ричард отправился сначала в Лизьё, где остановился на ночь у одного из самых преданных своих сторонников, у архидьякона Жана д’Алансона. Там и произошло удивительное событие: примирение Ричарда с Иоанном, который не раз плел против него заговоры. Несмотря на все усилия смущенного хозяина, не желавшего говорить королю о присутствии его брата, Ричард вскоре подметил его беспокойство и успокоил его:

«Не стоит лгать мне, ты видел моего брата Иоанна! Он напрасно боится меня! Пусть он придет, ему нечего опасаться! Право же, он мой брат, и ему вовсе не стоит страшиться меня. Ежели он совершил глупость, я стану упрекать не его, а тех, кто подтолкнул его к такому шагу; они уже добились того, чего хотели, и со временем получат еще больше. Но сейчас я не скажу большего».

Жан д’Алансон тут же сообщил об словах короля вероломному младшему брату Ричарда. Тот, «трусливо» представ перед королем, бросился к его ногам, но Ричард поднял его и обнял со словами:

«Не бойтесь, Иоанн. Вы еще дитя, Вы попали под дурное влияние. Те, кто давал Вам столь дурные советы, движимы порочными замыслами. Встаньте же и отправляйтесь к трапезе»[493].

Без сомнения, примирение это было делом рук Алиеноры. В своем рассказе, посвященном этому событию, Вильгельм Ньюбургский относится к Иоанну более сурово, придавая ему черты настоящего «оппортуниста», и подчеркивает основополагающую роль Алиеноры:

«Видя, что его брат вернулся живым и невредимым в свои земли и что многое вдобавок обернулось в его пользу, он [Иоанн] полагал, что ему стоит помириться с ним. Вот почему при посредничестве своей матери он, умоляя о пощаде, сдался своему брату, который принял его скорее по-братски. Впоследствии он стойко и преданно помогал брату в его войнах против короля Франции, искупая этой службой свои прежние заблуждения и отвечая тем самым на доброе обхождение со стороны брата»[494].

Рожер Ховденский еще больше подчеркивает посредничество Алиеноры в деле примирения и упоминает о некоторой осторожности, с какой отнесся Ричард к своему брату:

«В это время его брат Иоанн, граф Мортенский, примкнул к своему брату-королю. Благодаря посредничеству их матери, королевы Алиеноры, братья вновь стали друзьями; но король не пожелал дать ему ни какого-либо замка, ни земли»[495].

Чтобы заставить позабыть о своей измене, Иоанн продемонстрировал не только то, что он полностью поддерживает своего брата, но и свое вероломство: вернувшись в Эврё, он предал своего бывшего союзника, повелев перебить французский гарнизон, размещенный в городе, после чего вернул город своему брату.

В который раз из всех этих текстов становится ясно, что Алиенора отдавала предпочтение Ричарду; но также (о чем часто умалчивали), что к Иоанну королева-мать относилась крайне снисходительно, несмотря на его многочисленные измены. Откуда эта снисходительность? Вне всякого сомнения, здесь сыграли свою роль и материнская любовь, и память о роковых последствиях бушевавших в недавнем прошлом войн между братьями, из-за которых королева, возможно, испытывала чувство вины[496]. Однако преобладающим фактором все же были соображения политического и династического характера. Алиенора видела, что Ричард по-прежнему остается без наследника, что он пренебрегает своей супругой Беренгарией, которая по возвращении в Пуатье не присоединилась к королю, а удалилась в свои владения в Мансе. Такое положение дел беспокоило королеву, ей снедали мысли о будущем империи Плантагенета после смерти Ричарда. Конечно, она не очень-то доверяла Иоанну, однако предпочитала его Артуру, сыну Констанции Бретонской, которого она неоднократно отстраняла от власти, невзирая на выбор Ричарда.

Помирив сыновей, Алиенора посчитала, что дело улажено и она спокойно может уехать в Фонтевро, оставив управление Англией Губерту Вальтеру и назначенным королем юстициариям, а военные действия в Турени и Нормандии — Ричарду и Иоанну. Операции, происходившие летом 1194 г., ознаменованы рядом блестящих побед — сначала под Лошем, затем при Фретевале (где Филипп Август лишился своей казны и архива) и, наконец, в Аквитании. Так, в Тайбуре Ричард одержал верх над беспокойными вассалами Алиеноры, Жоффруа де Ранконом и графом Ангулемским[497].

Другим примирением, в котором Алиенора на сей раз не принимала участия (во всяком случае, ни один хронист не упоминает об этом), было примирение Ричарда со своим сводным братом Жоффруа. 3 ноября 1194 г. король написал письмо, в котором объявлял, что Жоффруа явился к нему и заключил с ним мир, выплатив две тысячи марок серебром, с обязательством выплатить впоследствии другую тысячу. Король приказал, чтобы сводному брату были возвращены его земли, а также его обязанности и права архиепископа[498]. Затем на Рождество Ричард собрал двор в Руане. Неизвестно, присутствовала ли там Алиенора.

Помимо военных перипетий, перемежавшихся то и дело нарушавшимися перемириями, которых мы не будем касаться, в 1195 г. произошли различные события, которые не могли оставить Алиенору безучастной. Одно из них, вскользь упомянутое нами, было напрямую связано с беспокойствами королевы-матери относительно потомства Ричарда и удалении от короля его супруги Беренгарии. Речь идет о строгом внушении, которое сделал королю один отшельник, упрекнув того в потакании «нравам Содома» и пригрозив Божьей карой в том случае, если король от них не откажется[499]. Случай этот напоминает о «покаянии» Ричарда в Мессине, незадолго до брака с Беренгарией. Но король изменил свой «нрав» ненадолго — вскоре он забросил супругу, вернувшись к прежним привычкам. В этот раз, несмотря на упреки отшельника, он ждал божественного знака, чтобы изменить свое поведение и возобновить нормальные супружеские отношения. Знак был дан во время страстной недели, 4 апреля: король заболел и увидел в этом перст Господний:

«В тот день Господь поразил короля, наслав на него тяжкую болезнь; тогда король велел явиться к нему монахам и не постыдился признаться им в недостойности своей жизни; покаявшись, он принял свою жену, которой не знавал с давних пор. Отказавшись от недозволенного соития [abjectoconcubituillicito], он соединился со своей супругой, и стали они единой плотью; Господь вернул здоровье как его телу, так и душе его»[500].

О повторном покаянии Ричарда упоминает и Вильгельм Ньюбургский: по его словам, дьявол, который искусно управлял королем до сих пор, наконец от него отступился, ибо король решил отныне хранить целомудрие своего ложа[501]. Не имела ли отношения к этому визиту отшельника Алиенора? Не она ли стояла у истоков этого «покаяния», о мотивах которого ничего не известно? Этого никто не знает, однако можно утверждать, что сближение короля и его супруги, состоявшееся после беседы со святым человеком, зародило в королеве надежду на рождение внука. Вероятно, этот случай напомнил ей о другой беседе, произошедшей когда-то между ней самой и другим святым, Бернардом Клервоским, возвестившим ей о рождении ее первого ребенка. Однако и в этот раз, увы, совместная жизнь короля с Беренгарией продлилась недолго, так и не принеся желаемого результата. Вопрос о наследовании по-прежнему оставался нерешенным.

Некоторые семейные события, происходившие в то же время, не давали Алиеноре покоя даже в ее убежище в Фонтевро, куда она удалилась, не приняв, правда, монашеского пострига. Так, по условиям соглашения о мире — так и не заключенном — Аэлиса, отвергнутая невеста Ричарда, наконец-то вернулась к своему сводному брату Филиппу, который тотчас же выдал ее замуж за графа Понтье. Последний заявил о своих правах на Э и Арк, что сразу же привело к столкновениям в Нормандии[502]. Отметив Рождество 1195 г. в Пуатье (вероятно, в присутствии Алиеноры[503]), Ричард решил привлечь на свою сторону Бретань, явно надеявшуюся вернуть себе независимость. Чтобы оказать давление на ее баронов, Ричард вызвал к своему двору Констанцию Бретонскую, вдову Жоффруа, ставшую к тому времени супругой Ранульфа Честера, и попытался взять под свою опеку Артура. Но граф Честер увез свою супругу, а Артур, поддерживаемый бретонскими вождями, нашел убежище при дворе французского короля и окончательно принял его сторону: его войска разорили земли Плантагенета, который в отместку провел в Бретани ряд жестких военных операций и вынудил бретонцев покориться[504]. Артур в очередной раз встал на сторону неприятеля. Алиенора этого не забудет.

Несколько военных побед, одержанных Филиппом Августом, все же беспокоили Ричарда, который ждал нападения своего противника на Нормандию. Тогда он решил построить в Андели большую крепость, которая должна была преградить Филиппу доступ в Нормандию, — замок Шато-Гайар, считавшийся неприступным. Правда, возведение этой твердыни вызвало протест со стороны архиепископа Руанского, которому принадлежали земли, отданные Ричардом под постройку, за что он тут же отлучил от церкви все герцогство. Таким образом, когда Ричард праздновал Рождество 1196 г. и держал двор в Бюре, Нормандия страдала от наложенного на нее интердикта. Опять же, ни один текст не позволяет установить, присутствовала ли в это время при дворе Алиенора.

Ощущая опасность, нависшую над Нормандией, Ричард принялся искать новых союзников, способных прикрыть его на южном направлении, — и это ему удалось благодаря браку его сестры Жанны и графа Тулузского, который принимал ее и Беренгарию на обратном пути из Святой земли[505]. Политический расчет, ставший основой этого союза, не ускользнул от Вильгельма Ньюбургского:

«В то же время, с помощью Божьей был положен конец тулузской войне, являвшейся средоточием забот прославленного короля Генриха и его сына Ричарда; тянувшаяся сорок лет, она унесла жизни многих людей. Ведь граф Сен-Жильский заключил договор с королем Англии и, устроив пышное празднество, взял в жены его сестру, которая ранее была супругой сицилийского короля, но после его преждевременной кончины вернулась к своему брату; так был положен конец старой вражде. Король Англии, которому до того приходилось разрываться, чтобы вести войну на трех направлениях <…>, в бретонских и тулузских землях, отныне мог целиком и полностью посвятить себя третьему делу, войне, столкнувшей его с королем Франции. С этого времени он показал себя врагам еще более сильным и страшным, чем ранее; и отныне каждый из противников сражался во всю силу»[506].

Теперь, когда у него развязаны руки, Ричард возобновил наступление в Нормандии и Бовези. 19 мая 1196 г., во время столкновения под замком Мильи, принадлежавшего епископу Бовезийскому Филиппу де Дре, наемники Меркадье — бывшего правой рукой Ричарда, — захватили в плен этого кузена французского короля и заклятого врага Львиного Сердца. Именно он, епископ Бовезийский, когда-то распускал слухи, очернившие короля в глазах императора; он же впоследствии по поручению Филиппа Августа пытался отсрочить, насколько это возможно, освобождение короля. Ричард, обрадованный поимкой врага, тотчас же велел бросить его в тюрьму Руана и отказался от любых предложений о выкупе[507]. Вмешаться в это дело пытался даже папа Римский, но безуспешно — в ответ Ричард послал ему кольчугу пленника со словами: «Не это ли риза вашего сына?» Поняв все с полуслова, Целестин III сдался: епископа, взятого в плен на поле боя в доспехах, следовало считать служителем бога Марса, но не Христа[508].

25 декабря 1196 г. Ричард держал свой двор в Бюре. О присутствии Алиеноры при этом дворе, как и при дворе, собранном на Рождество 1197 г. в Руане, источники не упоминают. Впрочем, вероятно, королева все же находилась в то время рядом с Ричардом. Действительно, спустя некоторое время она вмешалась в события, выступив в пользу все того же епископа Бовезийского, по-прежнему пребывающего в руанском заключении. Действовала ли она по собственной инициативе? С какой целью? Никто этого не знает. Во всяком случае, дело приняло дурной оборот, поскольку Филипп де Дре воспользовался ситуацией, чтобы попытаться спастись бегством, а королеву обвинили в пособничестве побегу. Так или иначе, этот эпизод свидетельствует о полномочиях, принадлежавших королеве в то время, о ее умении убеждать и независимости, которую она пыталась сохранять по отношении к Ричарду:

«В тот же год королева Алиенора, мать Ричарда, короля Англии, прибыв в Руан, отправилась к Гуго де Невилю и других стражникам, удерживавшим в руанской башне епископа Бовезийского Филиппа; она попросила их ради любви к ней позволить епископу явиться в ее дом, дабы поговорить с ней. И хотя сие показалось им опасным предприятием для них самих, не осмелились они противиться просьбе королевы и дозволили епископу переступить порог башни, оставив, однако, его связанным и приставив к нему надежный эскорт. В пути пришлось им проезжать мимо одной церкви. Дверь в нее была заперта, но, несмотря на это, епископ кинулся к ней, вцепился в [дверное] кольцо <…> и закричал что есть сил: „Я молю Бога и Церковь о мире!” Услышав сие, стражники пришли в замешательство. Они схватили пленника, оттащили его от церковной паперти, вернули в башню, в коей он пребывал, и стали охранять его с большим усердием, чем раньше. Они винили в случившемся королеву, говоря, что все это произошло по ее совету. Узнав об этом, король Англии велел отправить епископа в Шинон, чтобы там его стерегли с еще большим вниманием»[509].

Это одно из последних вмешательств Алиеноры в дела Ричарда во время его правления, из-за чего, возможно, он ограничил ее возможность проявлять личную инициативу. После этого неприятного случая, который должен был вызвать неудовольствие ее сына, королева, вероятно, вернулась в Фонтевро.

Эти годы были также богаты разными событиями — счастливыми или нет, — которые так или иначе имели отношение к королеве. Она узнала о кончине Леопольда Австрийского, виновного в позорном пленении ее сына. Смерть эта, наступившая из-за ранения в ногу на турнире, показалась всем хронистам справедливым Божьим возмездием. Пораженный гангреной, лишившей его ноги, он умер 26 декабря 1194 г., «в наказание за то, что предал короля Ричарда», а его тело долгое время оставалось непогребенным, поскольку его наследники отказались освободить английских посланцев, которых Леопольд удерживал в заложниках[510]. Другая весть касалась семейства Алиеноры: ее дочь Жанна, в 1196 г. ставшая супругой Раймунда Тулузского, через год родила первенца Раймунда[511]. Таким образом, Алиенора могла надеяться, что тулузские владения, на которые она столь часто претендовала в прошлом, отойдут ее потомству. Но брак Жанны нельзя было назвать счастливым: граф Тулузский обходился со своей новой супругой так же грубо, как и с предшествующими. Впрочем, две из них в то время были живы: первую поместили в обитель катаров, со второй граф развелся[512]. 29 марта 1198 г. (с Алиенорой или без нее?) Ричард отмечал Пасху в Мансе вместе с Раймундом и Жанной, но между супругами уже не было согласия, и на следующий год Жанна укрылась от мужа подле своей матери.

11 марта 1198 г. Алиенора потеряла старшую дочь, графиню Марию Шампанскую, адепта куртуазной культуры, покровительницу поэтов и писателей, удалившуюся в приорат неподалеку от Mo после кончины своего сына Генриха, который годом ранее умер в Святой Земле[513]. Незадолго до этого королева лишилась своей второй дочери, Алисы Блуаской. В тот же год ушла из жизни Маргарита, бывшая жена ее сына Генриха, ставшая после своего вдовства королевой Венгрии. У Алиеноры остались лишь два сына, которые, как она надеялась, окончательно помирились.

Ричард в этот момент находился на пике славы. Самые непримиримые из его врагов один за другим ушли из жизни, и король Англии наслаждался плодами небесного провидения. Алиенора, вероятно, тоже: 28 сентября 1197 г. умер император Генрих VI, наконец-то отлученный от церкви Целестином III за пленение короля-крестоносца[514]. В тот же год Ричард с удовольствием узнал, что ему предлагают выдвинуть свою кандидатуру на императорских выборах — в противовес Филиппу Швабскому, которого поддерживал король Франции. Ричард мудро отклонил это предложение, понимая, что иначе его вовлекут в запутанный конфликт, однако поддержал кандидатуру своего племянника, Оттона Брауншвейгского, сына его сестры Матильды и герцога Саксонского Генриха Льва, умершего двумя годами ранее. Оттон был избран в июле 1198 г.[515] В этот же год умер папа Целестин III, которого Алиенора упрекала за трусливое промедление в деле Ричарда. Его преемником стал энергичный Иннокентий III, который в скором времени начал ожесточенный спор с Филиппом Августом, решившим аннулировать свой брак с Ингебургой Датской, заключенный в 1193 г. Несмотря на свою красоту, эта восемнадцатилетняя девушка с первой же брачной ночи вызвала у короля непреодолимое, необъяснимое физическое отвращение; Филипп немедленно решил развестись с ней, а затем сослать ее монастырь[516]. Именно так начался серьезный конфликт между французским королем и непримиримым Иннокентием III.

У Алиеноры был и другой повод для радости: военные и дипломатические успехи Ричарда в 1197 и 1198 гг. Многие сеньоры, сторонники Филиппа, примкнули к английскому королю: среди них — графы де Сен-Поль и Гин, Перш и Блуа, Фландрский и Эно, и даже Артур, граф Бретонский, племянник Ричарда и внук Алиеноры[517]. Уж не наступило ли время семейной солидарности? Но зато Эмар Лиможский и Адемар Ангулемский, наказанные Ричардом несколькими месяцами ранее, перешли на сторону Филиппа Августа, что будет иметь, как мы увидим, роковые последствия. В сентябре 1198 г., неподалеку от Вернона, король Англии обратил в бегство войска французского короля. Во время бесславного бегства Филипп упал в реку и чуть было не угодил в плен. Ричард сам поведал о своих подвигах и успехах в письме епископу Даремскому[518].

В ноябре между двумя Филиппами и Ричардом было заключено перемирие сроком на два месяца. Папский легат Петр Капуанский попытался воспользоваться ситуацией, чтобы добиться от королей мирного соглашения, необходимого для того, чтобы начать новый крестовый поход, к которому призывал популярный проповедник Фульк де Нейи. Ричард согласился на пятилетнее перемирие, но у легата возникла неудачная мысль попросить короля об освобождении епископа Бовезийского. Этого король уже не смог вынести: он в ярости стал упрекать папу, который осмеливается присылать к нему своих легатов ради того, чтобы освободить епископа-воина, разбойника и подстрекателя, но даже пальцем на шевельнул, чтобы вызволить его из темниц императора! Вильгельм Маршал, вероятно, присутствовавший при этой встрече, рассказал об этой яростной обвинительной речи, похоронившей все надежды на прочный мир[519]. Ричард, однако, воспользовался перемирием, чтобы собрать на Рождество 1198 г. свой двор в Домфроне. Это было его последнее Рождество.

В начале 1199 г. Ричард получил от короля Франции послание, извещающее о том, что его брат Иоанн вновь перешел на его сторону — неизвестно, то была правда или нет. Иоанн все отрицал и ему удалось убедить Ричарда в искренности своих слов[520]. Через несколько дней успокоившийся Ричард отправился в Аквитанию, чтобы в очередной раз усмирить неуемных и непредсказуемых вассалов Алиеноры, в частности графа Лиможского и виконта Ангулемского, союзников Филиппа.

В марте 1199 г. Ричард находился под стенами Шалю, замка, принадлежавшего Эмару Лиможскому. Он прибыл туда вслед за Меркадье, уже осадившим крепость. Там король был ранен арбалетной стрелой, и плохо обработанная рана воспалилась. Чувствуя приближение смерти, Ричард отправил гонца в Фонтевро, чтобы известить свою мать, которой в ту пору было уже семьдесят пять лет. Именно ее, и никого другого, он звал к своему изголовью. Не теряя времени, мать поспешила к сыну. Король Англии скончался у нее на руках.

9

Алиенора и Иоанн

Что же произошло в Шалю?

Эпизод этот стал предметом широкого обсуждения и породил немало споров. Я попытался внести ясность в этот вопрос, досконально исследовав свидетельства хронистов[521]. Здесь я довольствуюсь тем, что дам общий обзор и приведу соответствующие выводы.

Относительно главного намерения Ричарда, прибывшего на осаду Шалю, не может быть и тени сомнения: подобно Генриху II и Алиеноре Ричард отправился в этот регион Лимузена как сюзерен, желающий, согласно феодальным законам, сурово наказать вероломных вассалов, в том числе Адемара Ангулемского и Эмара Лиможского, двух его вечных аквитанских противников. Хоть Гервазий Кентерберийский ошибается, назвав местом гибели короля Нонтрон, а не Шалю, но он прав, считая, что борьба короля с виконтом Лиможским (владельцем этого замка) является истинной причиной осады и гибели Ричарда[522]. Адам д’Эйнсгейм рассказывает, что после отъезда из Нормандии вместе с епископом Гуго Линкольнским, весной 1199 г. им пришлось задержаться в Анжере, поскольку в то время король проводил в землях графа Ангулемского карательную операцию, которая навела страх даже на жителей окрестных областей[523]. Его слова подтверждает и Вильгельм Маршал[524]. В сочинении, написанном до 1202 г., Рауль де Дицето подробно описал обстоятельства смерти короля:

«26 марта Ричард, король Англии, после девяти лет, шести месяцев и девятнадцати дней правления был сражен стрелой некоего Пьера Базиля под замком Шалю, что на землях Лиможа в герцогстве Аквитанском. После этого, во вторник 6 апреля, сей муж, посвятивший себя деяниям Марса, окончил свои дни у этого замка. Он был погребен в Фонтевро, у ног своего отца Генриха II»[525].

Хроника Бернарда Итье лаконично упоминает о смерти короля в 1199 г., но далее уточняет, в каких обстоятельствах произошло это событие — в то время множество городов этого региона подверглись нападению, а многие крепости, включая Шалю, оказались в осаде:

«В год 1199 от рождества Христова умерли король Ричард, клюнийский аббат Гуго Клермонский, викарий Тарба Эли, виконт Адемар Старый, архиепископ Буржа Генрих <…>. Многие города были осаждены, а именно Лимож, Сен-Жем, Нортрон, Ноай, Шалю-Шаброль, Отфорт, Сен-Мегрен, Обюссон, Саланьяк, Клюи, Брив, Огюранд, Сен-Ливрад, Пьегю»[526].

Маргиналия в хронике Жоффруа де Вижуа, сделанная, вероятно, Бернардом Итье, хорошо знакомым с событиями, происходившими в его регионе, дает еще более точное описание происходившего[527]:

«В год 1199 от воплощения Христова Ричард, могущественнейший король англичан, был поражен стрелой в плечо при осаде башни одного замка, расположенного в лимузенских землях и называемого Шалю-Шаброль. В этой башне находились два рыцаря в окружении тридцати восьми человек, женщин и мужчин. Одного из рыцарей называли Пьером Брюном, а другого Пьером Базилем. Именно Пьер Базиль, как говорят, выпустил стрелу из своего арбалета, которая поразила короля, скончавшегося на двенадцатый день, во вторник перед Вербным воскресеньем, 6 апреля, в первый час ночи. Ранее, когда был он в болезни, он приказал войскам своим осадить замок Нонтрон виконта Эмара, а также другое укрепление, называемое Монтегю [Пьегю?], что и было сделано. Но, узнав о смерти короля, войска в смятении удалились. Король лелеял в своем сердце замысел разрушить все замки и все укрепленные города виконта»[528].

Итак, основная цель Ричарда была политической: он хотел укротить непокорных вассалов.

К этой причине, согласно другим свидетельствам, добавляется более приземленный мотив, о котором с удовольствием упоминают французские и английские хронисты, не любившие Ричарда: алчность короля. По этой версии, некий крестьянин незадолго до этих событий нашел сокровище, которое, попав в руки его сеньора, было помещено в Шалю. Ричард тщетно настаивал на своей доле, причитавшейся ему как сюзерену, но, не получив желаемого, решил забрать клад силой. Такую трактовку событий можно найти у Ригора, монаха королевского аббатства Сен-Дени и историографа Филиппа Августа. В его хронике, составленной около 1206 г., отражена позиция Капетингов, крайне враждебная по отношению к королю Англии. А упоминание о сокровище позволяло подчеркнуть алчность короля, который был ярым врагом Филиппа Августа:

«В год 1199 от рождества Христова, 6 апреля, Ричард, король Англии, скончался от тяжелого ранения неподалеку от города Лиможа. На неделе, предшествующей страстной, он взял в осаду замок, который жители Лимузена называли Шато-Шабролем, и осадил его ради сокровища, найденного в этом месте одним рыцарем: обуреваемый ненасытным желанием, король настойчиво требовал от виконта Лиможского выдать ему драгоценную находку. Тогда рыцарь, нашедший этот клад, бежал к виконту. Король остался осаждать замка и атаковал его каждый день с неизменным пылом, как вдруг один арбалетчик, пустив стрелу, смертельно ранил короля Англии, который спустя несколько дней испустил дух. Он покоится в Фонтевро, в монашеской обители, погребенный рядом со своим отцом. Что касается сокровища, согласно тому, что о нем говорили, оно представляло императора с его женой, сыновьями и дочерями, сидящих за золотым столом, — это подлинное свидетельство прошлых времен, оставленное потомкам, было сотворено из чистейшего золота»[529].

Рассказ о древнем сокровище, пробудившем зависть порочного и алчного короля, повторил другой французский хронист, Гильом Бретонец[530], но его можно найти и у Рожера Ховденского, английского историка, скончавшегося в 1201 г., — изложение описываемых событий этим достойным доверия хронистом появилось вскоре после гибели Ричарда. Однако в 1192 г. Ховден удалился в свой монастырь в Йоркшире, а потому знал о событиях, произошедших в далекой Аквитании, из чужих рассказов, порой искажавших действительность. С другой стороны, он относился к Ричарду критически, считая, что стрела, поразившая короля, пущена рукой провидения, — это не что иное, как кара Божья, наказание за его преступление. Поэтому он без особого труда принял на веру рассказы о жадности Ричарда, подтолкнувшей его к осаде Шалю.

«Тем временем Гвидомар [Widomarus], виконт Ангулемский, найдя в своих землях большой клад золота и серебра, послал его добрую часть своему господину Ричарду, королю Англии; но король не принял дара, сказав, что по праву сюзерена ему причитается все сокровище, а не его часть. Виконт категорически отказался допустить такое. Тогда английский король, явившись в его края с большим войском, объявил виконту войну: он осадил его замок, названный Шалю, в котором, как он думал, было спрятано сокровище; и когда рыцари [milites] и сержанты [serventes] гарнизона вышли, чтобы предложить ему замок при условии, что он сохранит им жизнь и оружие, король отказался принять их и поклялся, что возьмет замок силой и всех их повесит. Огорченные и подавленные, рыцари и сержанты вернулись в замок и стали готовиться к защите. В тот же день, когда английский король и Меркадье отправились осматривать башню в поисках наилучшего места для штурма, арбалетчик Бертран де Гурдон произвел выстрел из замка; стрела попала в руку короля, нанеся ему неизлечимую рану. Раненый, король вскочил на коня и помчался в лагерь; он приказал Меркадье и всему войску беспрерывно осаждать замок, пока тот не сдастся, что и было сделано <…>. Затем король предоставил себя заботам лекаря Меркадье, который, желая извлечь из раны наконечник стрелы, извлек лишь ее деревянный стержень, оставив наконечник в теле. Наконец, искромсав руку короля и не проявив должной осторожности, этот палач [carnifex] все же достал наконечник»[531].

Еще более достоверный рассказ о последних днях жизни короля предоставил, однако, цистерцианский монах Рауль Коггесхоллский (Эссекс). О них ему поведал очевидец Милон из Пина, аббат цистерцианского монастыря, расположенного в десяти километрах от Пуатье; он был духовником Ричарда и помогал ему в последние мгновенья его жизни[532]. Как и множество церковных хронистов, Рауль Коггесхоллский считал, что кончина короля была уготована ему Богом в наказание за неисправимые духовные грехи и непомерную тягу к богатству, заставлявшую его истязать своих подданных налогами, поборами и пошлинами. В конце своей жизни Ричард, по его словам, достиг вершины беззакония, собирая сокровища, чтобы привлечь на свою сторону вассалов в «Галлии». После такого тенденциозного вступления он продолжает свой рассказ о смерти короля, не забыв упомянуть мимоходом о крайних моральных прегрешениях.

«В год 1199 от воплощения Христова, во время поста, после встречи, куда оба короля [Франции и Англии] пришли ради восстановления мира, они наконец заключили соглашение о длительном перемирии. По этой причине король Ричард счел уместным отправить во время поста свое войско против виконта Лиможского; когда оба короля вели войну, этот виконт поднял бунт против своего правителя, короля Ричарда, заключив договор о союзе с королем Филиппом. Некоторые упоминали о каком-то бесценном сокровище, которое было найдено в землях виконта; говорили, что король вызвал виконта и велел вернуть ему этот клад. Виконт, отказавшись[533], вызвал еще большую ненависть к себе со стороны короля. Пройдясь огнем и мечом по его землям, не давая даже своим воинам попоститься в это святое время [Пасхи], король прибыл к Шалю-Шабролю, осадил башню и яростно атаковал крепость в течение трех дней, приказав своим мастерам сделать подкоп под башню, чтобы обрушить ее, что и было сделано впоследствии. В этой башне не было ни рыцарей, ни воинов, способных защитить ее, — лишь несколько слуг виконта, которые тщетно ждали помощи от своего хозяина. Они не знали, что их замок осаждает сам король, думая, что это делает кто-то из его дома <…>. Вечером третьего дня, то есть на другой день после Благовещения, король, отужинав, со своими людьми приблизился к башне, — в полной уверенности, без доспехов, если не считать таковым его шлем. Он атаковал осажденных, обрушив на них, по своему обыкновению, град копий и стрел. Так вот: в течение всего дня, предшествовавшего ужину, в амбразурах этой башни оставался некий вооруженный человек — он принимал огонь на себя, но не был ранен, ибо он защищался, прикрываясь от стрел сковородой. Итак, этот человек, внимательно наблюдавший за осаждавшими, внезапно снова возник в амбразуре. Вскинув свой арбалет, он с силой пустил стрелу в направлении короля, который увидел и похвалил его. Стрелок ранил короля в левое плечо, ближе к шейному позвонку, так, что стрела сместилась назад и ушла влево, когда государь качнулся вперед, однако это не заставило его укрыться за прямоугольным щитом, который несли перед ним. Раненый король, по-прежнему преисполненный отваги, не издал ни единого стона, ни одной жалобы; на его лице, как и в его позе, не отразилось даже малейшего страдания, способного огорчить или испугать тех, кто был рядом с ним, или, напротив, ободрить врагов, придав им смелости. Затем, словно не чувствуя никакой боли (потому большинство его людей даже не догадывались о несчастье, сразившем короля), он вернулся в стан, расположенный неподалеку. Там, выдергивая стрелу, он обломил ее древко, и наконечник величиной в ладонь остался в плоти. Когда короля уложили в его комнате, хирург, гнусный домочадец нечестивца Меркадье, изрезав его тело при свете факелов, нанес ему тяжелые и даже смертельные раны. Он не смог сразу найти наконечник, глубоко засевший в этом слишком тучном теле; и даже после того, как он его обнаружил, он смог извлечь его, лишь приложив к этому много сил.

Раны короля тщательно смазали бальзамом и перевязали; но впоследствии язвы, появившиеся на его теле, начали чернеть и опухать, изо дня в день все сильнее, что довело короля до гибели, поскольку вел он себя невоздержанно и пренебрегал предписаниями своих медиков. Входить в комнату, где он лежал, никому не разрешалось, из опасения, что весть о его болезни разнесется слишком быстро; дозволено это было лишь четырем из достойнейших людей в его окружении. Однако, сомневаясь в том, что он излечится, король написал матери, находившейся в Фонтевро, прося ее приехать. Он приготовился к уходу из жизни, соборовавшись и исповедавшись своему капеллану, который причастил его, — надо сказать, что король воздерживался от причастия около семи лет, из уважения, как говорили, к этому великому таинству, ибо он питал в своем сердце смертельную ненависть к королю Франции. Он от чистого сердца простил своего убийцу за смертельный удар, который тот ему нанес; таким образом, 6 апреля[534], то есть на одиннадцатый день после ранения, он умер на исходе дня, после помазания священным елеем. Его тело, из которого были извлечены внутренности, было доставлено к монахам Фонтевро и погребено там, рядом с его отцом; в Вербное воскресенье [11 апреля 1199 г.] его с королевскими почестями похоронил епископ Линкольнский»[535].

Обстоятельный и точный рассказ Рауля Коггесхоллского, возможно, заслуживает наибольшего доверия. Он ясно указывает основные причины, которые привели Ричарда в эти края: король хотел образумить вассалов, которые столько раз предавали его, лишив их власти. Еще до осады Шалю он покарал виконта Лиможского, виновного в измене — ведь виконт покинул своего сеньора, герцога Аквитанского, и примкнул к его злейшему врагу, королю Франции, в разгар войны, то есть до 13 января 1199 г. Этой причины оказалось достаточно для того, чтобы Ричард решил взять в осаду один из его замков, Шалю, предварительно предав его земли огню и мечу, как замечает наш хронист, и все это задолго до находки клада. Заметим в скобках, что насчет указанного клада автор дважды испытывает потребность подчеркнуть, что он не уверен в том, что говорят на этот счет. Он лишь передает то, о чем сообщили ему. Однако ничто не мешает верить в существование богатств, которые были найдены в тех местах (к тому же подобные находки действительно случались), как и в то, что они заставили Ричарда обратить внимание на скромный замок Шалю и мгновенно организовать его осаду, несмотря на то что в регионе были и другие, более значимые крепости. Согласно Рожеру Ховденскому, мысль об ответственности виконта Лиможского за смерть английского короля побудила Филиппа, незаконнорожденного сына Ричарда, отомстить за отца, — виконт был убит[536].

Рауль Коггесхоллский со скрупулезной точностью излагает обстоятельства самой смерти короля. Именно он, в частности, упоминает о желании Ричарда известить свою мать Алиенору, которая тотчас же примчалась к его изголовью. Кроме того, известно, что королева прибыла вовремя и присутствовала при последних мгновениях жизни своего сына. Она сама утверждает это в хартии, дарованной ею и Иоанном во имя спасения ее дражайшего сына Ричарда монастырю Тюрпене, аббат которого помогал ей вплоть до кончины ее сына (хартия была составлена 21 апреля 1199 г. в аббатстве Фонтевро).

«<…> Знайте же, что мы присутствовали при кончине нашего сына-короля, который после Бога всецело положился на нас, желая, чтобы мы с материнской заботой позаботились о его спасении, прибегнув к этому или иным средствам, кои в нашей власти. Сей дар мы передаем церкви Св. Марии в Тюрпене, выделяя ее среди прочих церквей, поскольку наш дорогой аббат из Тюрпене был с нами во время кончины и погребения дражайшего сына-короля, а также потому, что он более всех других монахов заботился о его погребении. А поскольку мы желаем, чтобы сей дар навеки остался прочным и нерушимым, мы утверждаем его данной хартией, прилагая к ней нашу печать»[537].

Похороны Ричарда не были простым делом; чтобы погрести сына, Алиенора нуждалась в любой помощи, а особенно в помощи со стороны церковников. На смертном одре король дал указания насчет своего погребения, которые были выполнены с неукоснительной точностью. Он пожелал, чтобы его сердце было доставлено в Руан, преданный ему город, тело было погребено в Фонтевро рядом с отцом, а внутренности оставались в часовне замка Шалю, — король завещал их местным жителям, которые — если верить Матвею Парижскому — не заслуживали большего:

«Он желал, чтобы тело его было погребено в Фонтевро, в ногах его отца, которого он предал; церкви Руана он завещал свое неукротимое сердце; затем, приказав, чтобы его внутренности были похоронены в часовне замка, упомянутого выше, он завещал их, как подарок, пуатевинцам. И под большим секретом он открыл некоторым из его приближенных причину, по которой он произвел такое разделение своей смертной оболочки. Своему отцу он завещал свое тело по уже указанной причине; жителям Руана он передал в дар свое сердце из-за несравненной преданности, которую они не раз доказывали; что же касается пуатевинцев, из-за их недоброжелательства отвел им король вместилище своих испражнений, не сочтя этих людей достойными другой части своего тела. После этих указаний, поскольку опухоль охватила уже область сердца, этот государь, посвятивший себя деяниям Марса, испустил дух в день Марса [вторник], 6 апреля, в вышеуказанном замке. Он был похоронен в Фонтевро, как и было им приказано при жизни. И вместе с ним, по заверениям многих людей, погребены были слава и честь рыцарства»[538].

Итак, тело Ричарда перевезли в Фонтевро, где 11 апреля, в присутствии Алиеноры, состоялись официальные похороны ее сына-короля. В тот же день она подписала хартию во спасение души ее дражайшего господина, что произошло в присутствии епископов Пуатевинского и Анжерского, епископа Гуго Линкольнского, Милона из Пина и Луки, аббата Тюрпене, находившихся подле нее в Шалю, а также нескольких близких ей сеньоров, таких, как виконт Амори де Туар, его брат Ги и Гильом де Рош, и служащего ее двора Савари, который спустя некоторое время возглавил коммуну Пуатье, разрешенную Алиенорой[539].

Если у Ричарда нашлось время для того, чтобы объявить свою последнюю волю насчет похорон, то, казалось, он мог бы позаботиться и о том, чтобы назначить наследника. Сделал ли он это? Рожер Ховденский это подтверждает:

«Когда потерял он всякую надежду на исцеление, он завещал своему брату Иоанну королевство Англию и все свои земли; и всем, кто находился подле него, велел он принести клятву верности Иоанну, и приказал он, чтобы его замки были возвращены брату вместе с тремя четвертями его казны. Он завещал своему племяннику Оттону все свои драгоценности. Четвертую часть своей казны повелел он раздать слугам своим и беднякам»[540].

Можно лишь удивляться такому распределению наследства, а также полному отстранению от наследства племянника Артура, которого когда-то Ричард сам объявил своим преемником на тот случай, если умрет без законного преемника. Конечно, Артур и его мать Констанция порой доставляли хлопоты Ричарду и Алиеноре, но Иоанн все же превзошел по части мятежей и предательств. Несмотря на недавнее примирение двух братьев, назначение Иоанна наследником Ричарда не было само собой разумеющимся делом.

Приведенная выше хартия, датированная 21 апреля, называет среди других свидетелей кардинала-легата Петра Капуанского, супругу покойного короля Беренгарию и его брата Иоанна, носившего титул графа. Через четыре дня Иоанн получил меч герцога Нормандии[541]. Месяц спустя он будет коронован на трон Англии, что произойдет в Вестминстере 27 мая. Хотел ли Рожер Ховденский заранее добавить законности этой коронации, утверждая, что оно соответствовало воле покойного короля? Однако в период между указанными датами Артур, не признавший своего отстранения, начал собирать своих сторонников. Это, без всякого сомнения, доказывает, что кандидатура Иоанна не была принята единогласно (из-за его поведения в прошлом), но может свидетельствовать и о том, что некоторые, вероятно, все же считали брата покойного короля в известной степени законным претендентом. Можно ли было оспорить легитимность Иоанна, если бы Ричард на своем смертном одре объявил его своим наследником? Стоит в этом усомниться.

Свидетельство Вильгельма Маршала, вернейшего из верных Ричарда, лишь усиливает эти сомнения. По словам своего биографа, перед смертью Ричард послал своему рыцарю письмо, в котором просил его охранять королевскую казну в башне Руана. Но он ни словом не обмолвился о своей воле относительно наследника. Более того, узнав о смерти короля, Вильгельм, ставший благодаря своему браку и королевской милости одним из могущественнейших баронов Англии, поспешил известить о произошедшем Губерта Вальтера, архиепископа Кентерберийского, который тогда находился в Водрейе, в Нормандии. Диалог, состоявшийся меж ними насчет смерти короля, во многом поучителен:

«Архиепископ, ошеломленный этим известием, ответил: „Какое несчастье! Воистину, вместе с королем погибла сама доблесть! На что нам теперь надеяться? Не на что! Да поможет мне Бог, ибо, кроме него, я не знаю никого, кто бы мог сохранить королевство и спасти нас. Королевство на краю гибели, нищеты и страданий. Ведь французы не замедлят напасть на нас и захватить все, земли и имущество, и никто не сможет им помешать”.

Тогда Маршал сказал: „Мой сеньор, нам нужно поспешить с выбором того, кого мы должны сделать королем”.

Архиепископ отвечал: „По моему разумению, должны мы сделать королем Артура, как велит нам закон”.

Тогда Маршал сказал: „Ах, мой сеньор, мне кажется, это было бы плохим решением. Ведь Артур окружен вероломными советниками. Я не советую и не одобряю такого выбора. Артур упрям, у него надменный нрав, и если мы поставим его над нами, он доставит нам немало хлопот и вреда, ибо не любит он местных людей [англичан]; и сейчас я не советую этого! Но взгляните на графа Иоанна: мои разум и знания подсказывают, что он — самый близкий наследник земель как своего отца, так и своего брата”.

Архиепископ отвечал ему: „Итак, Маршал, вы желаете этого?”

„Да, сеньор мой, ибо это отвечает здравому смыслу: сын, бесспорно, ближе к земле своего отца, нежели племянник. Справедливо, ежели так оно и будет”.

„Пусть будет так, Маршал. Но я говорю вам и утверждаю это: никогда и ни в чем вам не придется раскаиваться так, как в этом поступке”»[542].

Итак, мнения разделились даже в высших сферах, но победила точка зрения Вильгельма Маршала, настоящего регента королевства (вместе с епископом Кентерберийским). Не было ли это также и мнением Алиеноры? Диалог между двумя вельможами, во всяком случае, доказывает, что вопрос о наследовании к тому времени еще не был решен. И все же, не убедила ли королева в последний момент своего сына отстранить от власти Артура в пользу Иоанна? Не огласил ли Ричард на смертном одре результаты выбора Алиеноры и Вильгельма Маршала? Определенно сказать можно одно: королева-мать в очередной раз выступила против своего внука, чтобы закрепить королевство за последним из ее сыновей, — вероятно, потому, что Артур был еще слишком юн (двенадцать лет), а его матерью была Констанция Бретонская, которую Алиенора ненавидела по неизвестным нам причинам.

Королева продолжала борьбу не только словом, но делом и прибегнув к оружию. Действительно, в то время как Иоанн вступал во владение королевскими замками, в том числе Сомюром и Шиноном, а затем послал Вильгельма Маршала и архиепископа Губерта Вальтера в Англию, чтобы поддерживать там мир, Артур, как говорилось выше, и не думал признать себя побежденным. По совету своей матери Констанции Бретонской (к тому времени она развелась с Ранульфом Честерским и в третий раз вышла замуж — за Ги де Туара, брата виконта Амори), заручившись поддержкой Филиппа Августа, он собрал своих сторонников и укрылся при парижском дворе. Бесконечная семейная борьба возобновилась. И в который раз в роли арбитра (или, скорее, демона-искусителя) выступал король Франции. Иоанн слишком рано посчитал, что выиграл партию. Он допустил ошибку, потребовав у Амори вернуть ему сенешальство и охрану казны в Шиноне, которые ранее сам же ему обещал и уступил. Такая резкая перемена и нарушение данного слова оттолкнули от него многих бретонских, анжуйских и даже пуатевинских сеньоров, и конфликт вспыхнул с новой силой[543]. В то время как Иоанн наказывал Ле-Ман за то, что тот поддержал Артура, а затем отправился в Руан, дабы препоясаться герцогским мечом Нормандии, Алиенора опустошала анжуйские земли по тем же причинам, что и ее сын:

«В течение этого времени королева Алиенора, мать герцога [Иоанна], и Меркадье с его наемниками вошли в Анжу и разграбили его, поскольку его жители поддержали Артура»[544].

В семьдесят пять лет старая королева еще участвует в военном походе на континенте, из-за этого решив не присутствовать на коронации Иоанна, ради которой она столько сделала. Ее сын отбыл в Англию, где 25 мая был коронован в Вестминстере, после чего, через месяц, вернулся в Нормандию. Во время отсутствия Иоанна Алиенора, по-прежнему в сопровождении Меркадье и его энергичных наемников, продолжила военную кампанию, направленную на усмирение и подчинение Пуату и Аквитании: она проехала по своим землям с конца апреля до середины июня 1199 г., когда не прошло и нескольких дней после похорон ее любимого сына. 29 апреля королеву видели в Лудене, 4 мая — в Пуатье, 5 мая — в Монтрей-Боннене, а затем в Ньоре, Андийи, Ла-Рошели, Сен-Жан-д’Анжели и Сенте; 1 июня она посетила Бордо, а 4 июня — Сулак. Современных историков поражает скорость ее перемещения, как и ее неутомимая деятельность[545]. В ходе этой поездки она утверждала свою власть — как мечом, так и законом, собирая вокруг себя мирян и духовенство. Так, в монастыре Спасения Божьего она скрепила своей печатью хартию, подтверждающую привилегии, которые были предоставлены обители Генрихом II в 1155 г. Этот документ был переведен с латыни в 1683 г., поэтому мы можем познакомиться с ним в переложении на сочный язык XVII в.:

«Алиенора, милостью Божьей королева Англии, герцогиня Нормандии и Гиени, графиня Анжу — архиепископам, епископам, аббатам, баронам, сенешалам, юстициариям, прево, служащим, а также всем верным и преданным подданным. Покойный король Генрих, наш наидостойнейший супруг, и мы с давних пор приняли под наше королевское покровительство монастырь Спасения Божьего — как Генрих, так и наш сын Ричард, унаследовавший его корону. Поскольку в недавнем времени сын наш ушел из жизни, но Господь все еще оставил нас на этом свете, мы вынуждены были для блага народа нашего и отчизны отправиться в Гасконь. В этом путешествии прибыли мы в обитель Спасения Божьего, где узнали из уст достойных людей, коим можно верить, равно как и сами увидели — что обитатели сего монастыря, от настоятеля до послушников, почитаются святыми людьми, а место сие пользуется доброй славой из-за своего благочестия и веры. Вот почему мы поручили сей обители молиться за нас, как и за спасение души вышеозначенных королей, а чтобы визит наш не был для обители бесполезен, мы сим даром подтверждаем все ее привилегии и желаем, чтобы одобрили и утвердили их наши наследники»[546].

Во время переходного периода между правлением Ричарда и еще не устоявшейся властью Иоанна Алиенора действует как настоящая правительница. Во время бесконечных разъездов, необходимых для того, чтобы восстановить порядок в империи Плантагенета и устранить любую возможность мятежа, королева раздала гораздо больше хартий, чем за всю оставшуюся жизнь. Чтобы заручиться поддержкой духовенства и молитвами монахов, она увеличила число хартий, подтверждающих привилегии. Чтобы добиться доброжелательного отношения со стороны горожан и, в частности, их вооруженной поддержки в случае нападения, она даровала множество хартий, утверждающих ряд коммунальных вольностей, по примеру «Руанских установлений»: в списке городов, получивших такие хартии, оказались Ла-Рошель, Олерон и Пуатье, несмотря на то что в свое время королева часто боролась против подобных «заговоров». Вероятно, именно в это время Алиенора устанавливает (или собирает воедино, если речь идет о древнейших законах, что вполне вероятно) основы «Постановлений Олерона», свода крайне важных и новаторских постановлений в области морского права.

Наконец, наведя порядок в своих владениях, Алиенора вернулась в Нормандию. Мимоходом, между 15 и 20 июля, она сделала ловкий политический ход, о котором сообщает Ригор, скрывающий всю значимость произошедшего события за своей обычной лаконичной манерой изложения:

«Алиенора, некогда королева Англии, принесла в Туре оммаж королю Филиппу за свое графство Пуату, которое отошло ей по праву наследования. Тогда король увез с собой в Парижа Артура, в пятый день августовских календ»[547].

Этот оммаж очень напоминает аналогичную присягу, которую Генрих II заставил Алиенору принести французскому королю в 1185 г. Он служил юридическим «щитом». Артур уже принес оммаж за Анжу, чьи земли он надеялся удержать за собой. Принеся присягу, Алиенора, несомненно, пыталась оградить свои собственные владения от любого посягательства, лишив законности возможную попытку Артура потребовать Пуату для себя. Благодаря принесенному оммажу ее признавали как герцогиню Аквитанскую — титул, законность которого никоим образом не могла быть оспорена. Но все это было лишь юридической ширмой. На самом деле королева подписала также хартию, в которой уступала все свои земли Иоанну, своему сыну и наследнику, — он же принес ей оммаж при условии никогда не передавать их кому-либо другому.

«Знайте же, что данной хартией я уступила и передала моему дражайшему сыну Иоанну, милостью Божьей прославленному королю Англии и моему законному наследнику, весь Пуату со всем, что от него зависит, и всем, что мы смогли к нему присоединить, невзирая на правовой источник или способ, то есть путем наследования либо приобретения. За эти земли он принес нам оммаж <…>. Вот почему желаем мы и повелеваем, чтобы наш сын владел совокупностью того, что было указано выше, полностью и безраздельно, не отчуждая доверенные ему земли и поддерживая в них мир»[548].

Таким образом, Филиппу Августу пришлось решать все дела, затрагивающие этот регион, с Алиенорой, а не с Иоанном, который в данном случае был лишь его арьер-вассалом[549]. В конце июля королева-мать возвратилась в Руан, где могла сообщить Иоанну о успешном завершении своих мероприятий. Оммаж королю Франции отныне защищал Аквитанию в юридическом плане, а коммунальные хартии, жалованные городам, — в военном, как это уже отмечал Лабанд: «Алиенора, как в свое время и Генрих II, щедро раздавала хартии лишь для того, чтобы впредь иметь возможность опереться на городское население, от которого в случае нападения требовалось принимать активное участие в обороне»[550]. Такая политика была на тот момент необходимой. Правда, она представляла и некоторую опасность, ибо некоторым пуатевинским сеньорам и нотаблям могло показаться, что их верность зависит от различных уступок и вознаграждений.

В Руане Алиенора, к своему горю, лишилась дочери Жанны, нашедшей у нее приют. Подвергаясь грубому обхождению со стороны своего мужа Раймунда Тулузского, Жанна была вынуждена бежать из собственных владений, когда войска, которыми она руководила в отсутствие своего мужа, изменили ей во время похода против мятежников из Сен-Фели-дю-Лораже. Она хотела просить покровительства у своего брата Ричарда, но, узнав в пути о его смерти, присоединилась к Алиеноре в Ньоре, когда та объезжала свои пуатевинские владения. Перед тем как вернуться в Руан, мать поручила свою беременную дочь заботам монахинь Фонтевро. Пребывание в стенах монастыря произвело на Жанну столь сильное впечатление, что она решила принять постриг, несмотря на то что формально она была замужем. Однако, прибыв в Руан, чтобы разрешиться от бремени, Жанна почувствовала приближение смерти. Больная, измученная, дочь Алиеноры умерла в тридцать четыре года, так и не успев родить. Ребенок, извлеченный из ее чрева, прожил недолго. Перед смертью она все же приняла постриг, дозволенный по просьбе Алиеноры архиепископом Кентерберийским в качестве чрезвычайного исключения. Ее тело погребли в Фонтевро, ставший семейной усыпальницей, среди монахинь[551]. С этого момента у Алиеноры остается лишь двое детей: Иоанн, который уже доставил ей немало забот и еще доставит их в будущем, и Алиенора, королева Кастилии.

Король Иоанн, со своей стороны, собрал на Рождество свой первый двор в Бюре. Через несколько дней он встретился с Филиппом Августом, чтобы окончательно уладить вопрос о мире, о котором была достигнута договоренность между ним и Ричардом. Одна из статей этого договора гласит, что Людовик, сын короля Франции (будущий Людовик VIII) женится на племяннице короля Англии, а именно, на одной из дочерей кастильского короля. Отправиться за невестой в Испанию было поручено Алиеноре, которой в ту пору исполнилось семьдесят шесть лет: таким образом, она должна была лично привезти из Кастилии одну из своих внучек, чтобы выдать ее замуж за внука своего первого мужа. «После этой встречи Иоанн, король Англии, отправил свою мать Алиенору к Альфонсу, королю Кастилии, затем, чтобы она привезла оттуда его дочь, на которой должен был жениться Людовик, сын короля Франции Филиппа»[552], — вкратце замечает Рожер Ховденский. Позднее Матвей Парижский уделит большее внимание политической значимости такого акта и роли Алиеноры, которой поручили привезти юную невесту до окончательного заключения договора, — а Иоанн надеялся извлечь из него выгоду[553].

Итак, в сопровождении внушительного эскорта королева в очередной раз отправилась в Испанию через Пуатье и Бордо в самый разгар зимы; и, как уже было двадцать лет назад, когда она провожала Беренгарию к Ричарду, Алиенора вновь преследовала политико-матримониальные цели. Ее путь пролегал через владения Лузиньянов, этих беспокойных и непостоянных вассалов. Традиционно они были союзниками аквитанских герцогов, однако нынешний сеньор Гуго Черный был крайне недоволен захватом Плантагенетами графства Маршского, приобретенного Генрихом II в ходе ожесточенного торга. У Гуго хватило дерзости удержать Алиенору в плену и отпустить ее лишь в обмен на обещание отдать графство. Получив свободу, Алиенора спешно продолжила путь — к кастильскому двору своего зятя Альфонса VIII она прибыла в середине января.

Аристократические браки того времени, как мы уже говорили, не уделяли особого внимания чувствам будущих супругов. Любовь, если ей и суждено было вспыхнуть, могла возникнуть между супругами уже после свадьбы, устроенной двумя семьями. Алиенора прекрасно помнила, что ее второй брак, заключенный, однако, по ее собственному желанию, принес ей не больше счастья, чем первый, в который она вступила по воле отца. И по прошествии стольких лет, познав многое на собственном опыте, а не из чтения романов, она женит своих внуков, не придавая их чувствам никакого значения, — так же, как раньше выдали замуж ее или женили ее сыновей Генриха и Жоффруа, уже в раннем детстве обрученных со своими будущими женами, выбранными в силу тех или иных политических причин. Будущая супруга Людовика даже не была выбрана заранее, и именно Алиенора остановила свой выбор на той, что впоследствии стала матерью короля Франции, причисленного к лику святых: матерью Людовика IX, Людовика Святого. Согласно испанской хронике (правда, довольно поздней), Алиенора колебалась, не зная, какую из двух пока что «свободных» внучек, достигших брачного возраста, ей предпочесть. Старшая, тринадцати лет отроду, звалась Урракой, а второй, Бланке, исполнилось двенадцать. Алиенора выбрала младшую (которую французы назовут Бланкой Кастильской), оправдывая свой отказ от старшей тем, что ее имя не приживется при французском дворе, говорящем на ланг д’ойле[554]. Затем неутомимая королева отправилась назад, в Нормандию. Прибыв в Бордо незадолго до страстной недели, он решила провести в нем Пасху, после чего вновь пуститься в дорогу. Во время этой короткой остановки был убит в стычке Меркадье, который, без сомнения, прибыл в Бордо ради того, чтобы сопровождать свою государыню, во избежание опасностей, подобных той, что подстерегали ее на пути в Испанию:

«В течение этого времени королева Алиенора, мать Иоанна, английского короля, которую он отправил к королю Альфонсу Кастильскому с тем, чтобы она привезла обратно дочь короля, дабы сочетать ее узами брака с Людовиком, сыном Филиппа, короля Франции, вернулась, исполнив требуемое. Когда она находилась в городе Бордо, в котором она остановилась отпраздновать Пасху, ее там встретил Меркадье, глава брабантцев. Но 10 апреля этот Меркадье был убит все в том же городе Бордо одним сержантом Брандена [сенешаля Гаскони]. Тогда королева Алиенора, будучи в преклонных годах, измученная тяготами этого долгого пути, вернулась в аббатство Фонтевро и там осталась. Дочь короля Кастилии вместе с Илией, архиепископом Бордо, и другими людьми, сопровождавшими ее, продолжила свой путь в Нормандию. Там ее спутники передали девушку ее дяде Иоанну, королю Англии»[555].

В мае, в Гуле, было заключено мирное соглашение. Король Франции отказался помогать Артуру, который принес оммаж Иоанну за Бретань и признал его наследником империи Плантагенетов на континенте. Сам Иоанн признал себя вассалом французского короля за эти же земли и выплатил ему рельеф в двадцать тысяч марок, обязуясь не вступать в союз против него с императором, с Бодуэном Фландрским и Рено Булонским. Скрепил это соглашение брак Людовика и Бланки, освященный архиепископом Бордосским. Бланка стала супругой будущего Людовика VIII 23 мая 1200 г. в Порморе, расположенном в Нормандии, но рядом с Французским королевством, где в это время нельзя было исполнять какие-либо религиозные обряды из-за интердикта, наложенного на королевство Иннокентием III из-за отказа Филиппа Августа расстаться с Агнессой Меранской, которую он взял в жены после того, как расторг брак с Ингебургой Датской. Казалось, вновь воцарился мир. Иоанн разъезжал по землям, которые Артур одно время поднимал против него, принимая знаки повиновения; короля триумфально встретили в Мансе, а затем в Анжере, где 18 июня он увенчал себя графской короной.

Удалившись в Фонтевро, Алиенора была вправе полагать, что сделала для Иоанна все, что было в ее власти. Она поддержала его, несмотря на его предательство, помирила со старшим братом, заставила назначить его наследником Ричарда вместо Артура, вклинилась между ним и Филиппом Августом, принеся оммаж королю Франции и уступив Иоанну всю Аквитанию «во фьеф». Наконец, она содействовала заключению мира между Капетингами и Плантагенетами, отправившись за Бланкой, своей внучкой, которая в один прекрасный день станет, как и она, королевой Франции. Бесспорно, Ричард был ее любимым сыном, но стоит спросить себя, на кого из последних двух сыновей Алиенора потратила больше сил и энергии. Во всяком случае, ее нельзя обвинить в том, что она бросила нелюбимого Иоанна на произвол судьбы, как сейчас, похоже, становиться модно утверждать[556].

Однако труды Алиеноры еще не были закончены. Ее сын вновь стал доставлять ей неприятности, а его поведение, в какой-то степени непривычное для правителя того времени, вело империю Плантагенета, в которую она вложила столько сил, по меньшей мере, к гибели. Подобное истолкование фактов порой раздражает некоторых современных историков, оказавшихся, возможно, под сильным влиянием марксистских идей и считающих, что в основе любого масштабного исторического движения лежит экономика. Порой оно не слишком нравится историкам школы Анналов, когда они превращают хорошие идеи этого плодотворного подхода в догмы, считая, что двигателем истории являются исключительно народные массы, меняющие ее движение в ходе долгого времени; но им претит мысль о том, что не меньшей значимостью могут обладать отдельные личности и их решения, принятые за короткий срок. И все же нужно признать, что Иоанну, невзирая на поддержку матери, не удалось справиться с центробежными силами, которые всего несколькими годами ранее удерживал в узде Ричард с помощью той же Алиеноры. Поэтому именно поведение Иоанна (и, быть может, самой Алиеноры), слишком открыто пренебрегавшего обычаями, восстановили против короля многих сеньоров; они сыграли главную роль в распаде империи, чему немало способствовали ловкость и оппортунизм французского короля Филиппа Августа.

В очередной раз у истоков конфликта оказывается насущная необходимость обеспечить династическую преемственность путем рождения наследника. В свои тридцать четыре года, пробыв в браке двенадцать лет, Иоанн все еще не имел детей от своей супруги Авуазы, дочери графа Глостерского, которая к тому же не была коронована. Супруги не ладили меж собой и, кажется, по обоюдному согласию, решили расстаться. Расторжение брака, провозглашенное на церковном соборе 1199 г., было признано противоречащим каноническому праву, и дело передали папе Иннокентию III. Однако в благоприятном исходе сомнений не было, и Иоанн уже отправил посланцев, которым поручил вести переговоры о его новом браке с дочерью португальского короля. Во время поездки по областям Луары, летом 1200 г., Иоанн навестил Лузиньянов, только что, как мы видели, получивших графство Маршское и желавших поладить с Плантагенетами. Гуго Черный, принимавший короля у себя, на тот момент был помолвлен с Изабеллой Ангулемской, которую ему передали под охрану. Влюбился ли Иоанн «с первого взгляда» в эту девочку, точный возраст которой не был известен, но скорее всего, ей еще не исполнилось тринадцати? Хотел ли он таким образом устранить угрозу (правда, весьма относительную), которая могла возникнуть в случае заключения союза между Лузиньянами и Ангулемами? Никто не может определенно ответить на этот вопрос. Рожер Ховденский, чье повествование основано, скорее всего, на сведениях, предоставленных человеком, хорошо знакомым с семействами этого края (Филиппом Пуатевинским, ставшим епископом Дарема[557]), излагает всю историю, повлекшую за собой падение Плантагенетов, с точки зрения, оправдывающей Гуго Черного:

«В тот же год Илия, архиепископ Бордо, Вильгельм, епископ Пуатье, и Генрих, епископ Сента возвестили о расторжении брака Иоанна, короля Англии, и его супруги Авуазы, дочери графа Вильгельма Глостерского; ведь супруги приходились друг другу родней в третьем колене. После объявления об этом разводе король Англии, следуя совету своего сеньора Филиппа, короля Франции, женился на Изабелле, дочери Эмара, графа Ангулемского, которую этот самый граф ранее отдал Гуго Черному, графу Маршскому, по совету и воле Ричарда, короля Англии. По доверенности этот граф принял ее как свою супругу, и она поступила так же, приняв его за своего супруга. Но поскольку не достигла она брачного возраста, Гуго не хотел жениться на ней всенародно, перед лицом Церкви [in facie ecclesiae copulare]. Видя, что Иоанн, король Англии, полюбил эту юную деву, ее отец отнял ее из-под охраны Гуго Черного и отдал в жены Иоанну, королю Англии»[558].

Часто по этому поводу говорят о «похищении» Изабеллы Ангулемской[559]. На самом же деле, речь скорее шла о тайном (и позднем!) сговоре между домом Плантагенетов и Ангулемским домом: для Изабеллы выбрана лучшая партия — в данном случае в лице Иоанна. Такие конфликты, будучи нередким явлением в то время, всегда решались путем денежных компенсаций. «Ошибкой» Иоанна, в соответствии с нравами эпохи, было не то, что он «увел» Изабеллу у ее суженого, а то, что он отнесся к семейству Лузиньянов с презрением, не предоставив им ожидаемые компенсации.

Рожер Ховденский без колебаний обвиняет короля Франции в том, что он побудил короля жениться на юной девушке[560]. Но подобное развитие событий малоправдоподобно. Тем не менее, этот поспешный брак (Иоанн даже не стал дожидаться возвращения своих послов из Португалии) сразу же вызвал самые разные суждения. В своих воспоминаниях Вильгельм Маршал рассказывал, что новость показалась «одним хорошей, другим очень плохой»; и он считал, что этот брак привел к войне, в которой король потерял все свои земли[561].

Вскоре после женитьбы Иоанн и Изабелла отправились в Шинон; они проводят в этом городе некоторое время, прежде чем отплыть в Англию, где 8 октября 1200 г., в Вестминстере, состоялась их коронация. Вряд ли Алиенора, находившаяся тогда в Фонтевро, в нескольких километрах от Шинона, не встретилась с ними. Одобряла ли королева брак, который впоследствии повлек за собой потерю империи Плантагенетов? Порой ее упрекают в том, что она допустила политическую ошибку, отдав предпочтение не Артуру, а Иоанну: это явно беспочвенное обвинение, ибо История учит нас тому, каковы были ошибки Иоанна, то мы ничего не знаем о том, какие промахи мог бы допустить Артур, если бы королем выбрали его. Зато отношение королевы к женитьбе Иоанна на Изабелле Ангулемской вызывает немало вопросов. Посоветовала ли Алиенора этот брак Иоанну, одобрила ли она его, согласилась ли с ним — или была вынуждена принять свершившееся? Союз этот освятил архиепископ Илия Бордосский, приближенный королевы, что, как кажется, свидетельствует о ее согласии. С другой стороны, во вдовью часть Изабелле Иоанн отдал важные владения, — в частности, города Ньор и Сент, принадлежавшие Алиеноре. Согласно упомянутой выше хартии, Иоанн не мог составить эту вдовью часть без разрешения Алиеноры. Так может он «вырвал» у нее это согласие? Утверждать такое было бы рискованно. Итак, Алиенора, по меньшей мере, приняла подобный брак. Не думала ли она, что такой союз поможет заручиться верностью ангулемских графов, так часто восстававших раньше? Не полагала ли она, что Иоанн, «похитив» у Гуго Черного его невесту, ответил на оскорбление, нанесенное его матери несколькими месяцами ранее, когда Гуго осмелился незаконно лишить ее свободы? Это всего лишь домыслы, призванные объяснить вполне вероятный факт: Алиенора очень быстро согласилась с этим браком, даже если она не желала или не одобряла его.[562]

И все же не был ли этот брак на тот момент серьезной политической ошибкой? Бесспорно, был. Разумеется, Иоанн мог бы утолить гнев обманутого жениха несколькими уступками, чего он не сделал. Что еще хуже, он пренебрежительно обошелся с Лузиньянами, предложив даже поединок между представителями обеих партий, и взял в осаду графство Э, принадлежавшее брату оскорбленного жениха. Он мог бы, как это делала сама Алиенора, не проводить такую высокомерную личную политику и не нажить себе столько врагов в этих краях, расположенных на границе с землями Анжу, Бретани, Нормандии и Турени и являвшихся предметом всеобщих притязаний; а ведь сеньоры этих краев умели играть на чувстве соперничества между Иоанном и Артуром, Плантагенетами и Капетингами, чтобы добиться преимуществ и претворять в жизнь свою собственную аристократическую политику.

Это хорошо видно на примере семейства Туар, в котором время от времени царил разлад. Свидетельством этого может служить письмо Алиеноры, посланное сыну в феврале 1202 г. В нем она сообщает Иоанну, что, несмотря на усталость и болезнь (или из-за них?), она велела позвать к себе Амори де Туара, чей брат был женат на Констанции Бретонской, а потому считался дядей Артура по жене. Королева попыталась привлечь его на сторону своего сына, что, вероятно, ей удалось:

«Хочу сообщить Вам, мой дражайший сын, что я велела позвать к себе нашего кузена Амори де Туара, когда была больна. Его визит доставил мне огромное удовольствие, поскольку из всех наших пуатевинских баронов только он не причинял нам никакого вреда и не присвоил незаконным путем ни на одно из наших владений. Я указала ему на то, сколь дурно и постыдно для него было перейти на сторону других баронов, не оказав им сопротивления, когда они расхищали Ваше наследство. Он пообещал мне сделать все, что в его власти, дабы Вам снова стали подвластны земли и замки, которые были захвачены некоторыми из его друзей»[563].

Алиенора прекрасно понимала, насколько важно было привлечь на свою сторону приближенных Артура, чтобы окончательно устранить опасность конфликта, который в любую минуту мог разжечь Артур, побуждаемый матерью и поддерживаемый Филиппом Августом. И конфликт действительно вспыхнул — вследствие многочисленных политических промахов Иоанна. Собрав на Рождество 1200 г. свой двор в Англии, в Гилдфорде, Иоанн и Изабелла, не слишком беспокоясь о политике, остались на острове. Несмотря на предупреждения матери, король не осознавал грозящей ему опасности; вместе с новой королевой он вернулся на континент лишь в июне 1201 г. Как отмечает Ригор, королевская чета получила пышный, радушный прием у короля Франции, что, разумеется, было призвано усыпить бдительность Иоанна:

«В тот же год, накануне июньских календ, король Англии Иоанн прибыл во Францию; он получил достойный прием у короля Франции и был принят в церкви Сен-Дени, воздавшей ему почести гимнами, литургиями и торжественной процессией. Затем король франков препроводил его в Париж, где жители города оказали ему восхитительные знаки почтения, после чего короля с его слугами поместили во дворце, оказав им должное уважение. Ему подносили всевозможные сорта вин сеньора короля, предлагая ему и его людям вкусить любое из них по своему усмотрению; более того, с той же щедростью король Филипп вручил Иоанну, королю Англии, драгоценные дары: золото, серебро, различные одеяния, боевых испанских скакунов, парадных коней и другие дорогие подарки. Так, в любви и добром согласии, простившись с королем, он удалился»[564].

Однако опасность возрастала. Лузиньяны, посчитав себя задетыми, обратились за помощью к французскому королю Филиппу Августу (а не к Алиеноре), как к общему для обеих сторон сюзерену. Филипп подготовил свой реванш. Момент был выбран удачно: только что ушла из жизни его супруга Агнесса Меранская (его сожительница, с точки зрения папы Иннокентия III), и интердикт, наложенный на королевство, прекратил свое действие. Король попросил, чтобы его дети, по крайней мере, были признаны законнорожденными — и позднее он получил от папы требуемое. В сентябре 1201 г. умерла от проказы непредсказуемая Констанция Бретонская. Сверх того, многие князья, которые в прошлом перешли на сторону противника французского короля, отправились в крестовый поход — как, например, графы Фландрии, Блуа и Труа. Освобожденный от конфликта с папой, ставший еще большим «покровителем» Артура, чем прежде, Филипп решил, что пришло время открыть карты: он уведомил Иоанна о том, что его курия рассудит распрю между ним и Лузиньянами, и предоставил ему охранную грамоту, чтобы тот явился в Париж для объяснений. Иоанн, согласно хронисту Раулю Коггесхоллскому, увиливал и упирался изо всех сил, ссылаясь на свой титул герцога Нормандии: французский король ответил ему, что он вызывает в курию герцога Аквитании, и не его вина, если тот вдобавок носит титул герцога Нормандии. Иоанн упорствовал, и 28 апреля 1202 г. курия французского короля вынесла свой приговор: Иоанн был признан виновным и приговаривался за уклонение от вассальских обязанностей к конфискации его континентальных владений:

«Магнаты французского королевства призвали Иоанна явиться в Париж, ко двору его сеньора короля Франции, как графа Аквитании и Анжу, дабы он выслушал приговор курии, ответил пред своим сеньором за причиненный им ущерб и подчинился решению его равных <…>. Курия короля Франции, собравшись, рассудила, что король Англии должен быть лишен земель, которые он и его предки получили от короля Франции, поскольку тот с давних пор пренебрегал всеми своими вассальскими обязанностями, кои он должен был исполнять за эти земли, и почти никогда не желал повиноваться приказам своего сеньора»[565].

Филипп тут же взялся исполнить часть приговора. Он напал на несколько замков в Нормандии и в Гурне «посвятил в рыцари» Артура. Речь в этом случае шла скорее об инвеституре, нежели о посвящении в рыцари: вручив Артуру оружие, свидетельствующее о его совершеннолетии, а также о вступлении в ряды правящей верхушки того времени, король пожаловал ему земли, над которыми он являлся сюзереном и которые Иоанн, по его мнению, удерживал незаконно. Отрывок из хроники Ригора подтверждает такое толкование:

«Король франков уведомил Иоанна, английского короля, как своего вассала за графства Пуату, Анжу и герцогство Аквитанию, о том, что тот должен явиться в Париж через пятнадцать дней после Пасхи, чтобы дать удовлетворительный ответ на обвинения, которые выдвинул против него король франков. Но поскольку король Англии в установленный день не явился и не захотел держать ответ должным образом, король франков, посоветовавшись со своими баронами и знатью, собрал войско и вторгся в Нормандию. Он разрушил от кровли до основания маленькое укрепление, называемое Бутаваном, затем взял Аргей, Мортемер и, наконец, подчинил своей власти Гурне и всю землю, кою держал Гуго де Гурне. Именно там он посвятил Артура в рыцари и уступил ему графство Бретонское, принадлежавшее ему по праву наследия, добавив к его владениям графства Пуату и Анжу, которые ему предстояло завоевать по праву войны. Чтобы помочь ему, он передал ему две сотни рыцарей, а также значительную сумму денег. И, как следствие, король принял Артура как своего вассала»[566].

Итак, война вновь началась, и король Франции, только что обручивший Артура со своей дочерью Марией, побуждал юношу завоевать Анжу и Пуату, наследные земли Алиеноры. Герцогиня Аквитанская, однако, приносила за них оммаж королю Франции. Артур с жаром бросился в это предприятие: вместе со своими рыцарями он мчался от Тура к Лудену, по пути опустошая регион, намереваясь соединиться с отрядами Лузиньянов, чтобы захватить север Пуату.

Алиенора не могла оставить оскорбление без ответа: почувствовав приближавшуюся опасность, она покинула обитель в Фонтевро (где ей, тем более, грозила опасность) и в возрасте семидесяти восьми лет вступила в настоящую войну. По дороге в Пуатье, свою столицу, она узнала, что двести пятьдесят рыцарей Артура, Гуго Черного и Жоффруа де Лузиньяна уже в Лудене; она едва успела укрыться в Мирбо. Артур и его войска, взяв город в осаду, вскоре проникли в него, и Алиенора была вынуждена спасаться в замке. Если верить анонимному хронисту, Артур попросил свою бабку отдать ему замок, пообещав ей свободу в обмен на эту уступку. Алиенора с достоинством отказалась, упрекнув Артура в отсутствии у него куртуазности:

«Артур вступил со своей бабкой в своего рода переговоры и попросил ее покинуть замок и его пределы, предложив ей отправиться туда, куда она пожелает, добровольно и без боя, поскольку он ничего не желал, кроме как оказать ей честь. Королева ответила, что она никуда не уйдет; но, по ее мнению, покинуть замок должен был Артур, если бы он был учтивым и благородным мужем. Ибо он мог бы найти немало замков для нападений, помимо того укрепления, в котором она находилась. Ее особенно удивило то, говорила она, что он и пуатевинцы, бывшие ее вассалами, позволили себе осадить замок, хотя прекрасно знали, кто находится внутри»[567].

Осаждающие забаррикадировали все городские ворота, кроме одних. Алиенора сумела отправить посланцев к своему сыну Иоанну, находившемуся неподалеку от Манса, и Гильому де Рошу, который занял место Ги де Туара в Шиноне. 30 июля Иоанн, получив послание, собрал небольшое войско и, проведя в пути всю ночь, под утро появился под стенами Мирбо. Эта быстрота спасла королеву. Говорили, что весть о прибытии войска Иоанна Жоффруа де Лузиньян получил во время трапезы, когда лакомился вяхирем. Он не пожелал начать браться за оружие, не окончив завтрака, что позволило людям короля проникнуть в город сквозь последний незаделанный вход. Схватка была непродолжительной — Алиенора получила свободу, а Артур попал в плен вместе со своими союзниками, имена которых Иоанн сам перечислил в послании английским баронам. Рауль Коггесхоллский оставил подробный и правдоподобный рассказ об этих удивительных событиях:

«Артур, граф Бретонский, коему было шестнадцать лет и коего Филипп, пообещав ему свою дочь, украсил воинским оружием [militaribus armisa rege Philippodecoraîus], восстал против своего дяди Иоанна, поддавшись несвоевременным внушениям некоторых людей. Настроенный подобным образом, он злоупотребил их советами: вместе с Гуго Черным и Жоффруа Лузиньяном, во главе двухсот пятидесяти рыцарей, он взял в осаду замок Мирбо, где — неприятное предзнаменование — находилась тогда королева Алиенора, его бабка, со своей свитой. Королева, боясь оказаться в плену, попросила своего сына-короля как можно скорее прийти на помощь осажденным. Тотчас же король с частью своего войска поспешил к замку. Враги уже проникли в укрепленный город и перекрыли все входы в него, за исключением одного, а потому спокойно ожидали прихода короля, положившись на множество своих отборных рыцарей и их воинов. Однако, внезапно появившись под стенами города, король сумел войти в него ценой суровых боев и там, по воле Бога, он пленил всех своих врагов, находившихся в городе. Он захватил в плен своего племянника Артура, графа Гуго Черного и Жоффруа Лузиньяна вместе с двумястами пятьюдесятью двумя доблестными рыцарями, не считая испытанных сержантов. Таким образом, он освободил свою мать и ее окружение от тех, кто их осаждал»[568].

Француз Ригор повествует об этом событии более сдержанно, в чем можно не сомневаться. Тем не менее, он обращает внимание на отчаянное безрассудство Артура и его поражение.

«Спустя некоторое время, поскольку он [Артур] с безрассудной храбростью вторгся в земли английского короля, последний, внезапно появившись с бесчисленным войском, одержал верх над Артуром и его приближенными, а также взял в плен Гуго Черного, Жоффруа Лузиньяна и многих других рыцарей. Когда король Филипп прослышал об этих событиях, он снял осаду замка Арк, двинулся со своим войском к Туру, захватил этот город и предал его огню»[569].

Хронист из Тура, сторонник французского короля, сожалеет о поражении и пленении Артура, которого Иоанн бросил в темницу в Фалезе, в Нормандии, а затем доставил в Руан:

«Он [Артур] осаждал королеву Алиенору, свою бабку и мать короля Иоанна Английского, в замке Мирбо, как вдруг (какое несчастье!) явился сам король Иоанн Английский, пришедший во главе огромного множества наемников, рыцарей и сержантов, и пленил его 1 августа со всеми его приближенными, в стенах этого укрепления. В скором времени он привез Артура в Нормандию, а позднее в Руан, где, как говорят [sicutdicitur], он его и убил»[570].

С тех пор об Артуре не было ни слуху ни духу, а потому вскоре пошла молва о том, что Иоанн велел убить его в заключении. Некоторые говорили даже, что король убил его собственными руками, в четверг 3 апреля 1203 г. Именно эту версию излагает, не без некоторого удовольствия, Гильом Бретонец в своей «Филиппиде», эпической поэме, прославлявшей Филиппа Августа[571]. О деталях этого дела он узнал от Гильома де Бриуза, тогда особо приближенного короля Иоанна и свидетелем преступления. Позднее тот поведал о нем королю Франции, когда перешел на его сторону. Вероятно, этот же Гильом де Бриуз стоит у истоков другого подобного рассказа, изложенного в «Маргамских анналах»:

«Пленив Артура, король Иоанн некоторое время удерживал его в заточении. Наконец, в четверг, накануне Пасхи [3 апреля 1203 г.], опьяненный вином и обуяный демоном, король убил его собственными руками. Затем, привязав к его телу огромный камень, он сбросил труп в Сену. Тело Артура попало в рыбацкие сети, которые называли seines, неводом. Его вытащили на берег и, признав усопшего, но опасаясь тирана, тайно погребли его в приорстве Бек, названном Нотр-Дам-де-Пре»[572].

Очевидно, что истинность этих утверждений доказать невозможно; людская молва с легкостью подхватила их, поскольку Артур исчез, а сам Иоанн не раз проявлял подобную жестокость. В 1194 г., например, когда он в последний раз примкнул к Ричарду, Иоанн велел обезглавить всех французских рыцарей, плененных в Эврё[573]. Однако, ввиду соответствующих указаний, было бы еще более рискованно говорить о невиновности короля, даже если эти свидетельства появились из-за неприязни к Иоанну, которую он не переставал вызывать у окружающих в силу своего типичного поведения. Возможно, в досье против обвиняемого можно добавить странное письмо, которое Алиенора получила от своего сына, находившегося тогда в Фалезе вместе с упомянутым Гильомом де Бриузом, спустя несколько дней после предполагаемой кончины Артура:

«Король <…> — госпоже королеве, своей матери, сеньору архиепископу Бордо, Роберу де Тюрнаму, сенешалу Пуату (и проч.). Мы отправили к вам брата Жана де Валерна, который видел то, что с нами случилось, — он сможет поведать вам о положении, в котором мы оказались. Примите на веру его рассказ об этих событиях и о милости Божьей, которая по-прежнему пребывает с нами настолько, что он не сможет вам передать. Что же о поручении, которое мы вам доверили, гордитесь тем, о чем вы узнаете из уст того же брата Жана. Мы же приказываем вам, а вы велите Роберу Тюрнаму не раздавать денег, которые мы вам передали, — это может быть сделано лишь в вашем присутствии и сообразно вашему мнению, а также мнению Гильома Кокю. Составлено в присутствии Гильома Бриуза, в Фалезе, 16 апреля»[574].

О каком «положении» может идти речь? Что же приключилось с Иоанном, который поостерегся рассказать об этом в письме и ограничился устным сообщением, доставленным предъявителем письма? О каком «поручении» говорится в письме? Некоторые историки, среди которых есть известные ученые[575], допускают, что в письме кроется намек на убийство Артура, в котором король признался своей матери, вернувшейся в Фонтевро, чтобы обрести мир среди его монахинь. Быть может, он просил ее призвать своими молитвами милость Божью, действие которой он, по его словам, уже ощутил?

После освобождения в Мирбо король привез Алиенору в Шинон, а затем в Фонтевро. Находившийся там Вильгельм Маршал рассказывает, как в Шиноне Иоанн вновь оттолкнул от себя могущественного Гильома де Роша, не сдержав данного ему обещания, — а ведь тот примкнул к нему, отвергнув предложения Филиппа Августа; разочарованный Гильом вернулся к французскому королю, уведя за собой многих сеньоров. Маршал упоминает, сколь сильно был шокирован манерой обращения Иоанна с его пленниками в Шиноне; по его мнению, череда измен и предательств, последовавшая далее, была вызвана жестоким, лишенным учтивости поведением короля, неуважением к данному им слову, переменчивым нравом и пренебрежительным отношением к своим подданным[576].

Плоды подобного легкомысленного отношения не заставили себя ждать: люди Филиппа Августа немедленно извлекли из него пользу, начиная с Гильома де Роша, который 9 апреля занял замок Бофор, расположенный неподалеку от Шинона и Фонтевро. Затем король Франции завладел Сомюром и, отказавшись на время от осады Шинона, захватил множество укрепленных городов в Нормандии, в Мене и в областях Луары: в его руках оказались Бомон, Алансон, Се, Манс, Фалез, Домфрон, Кутанс, Авранш, Байё, Лизьё и Кан. Растерявшийся Иоанн отправил Маршала просить перемирия, но Филипп Август отказался, чувствуя, что в Нормандии он загнал короля Англии в угол: в конце 1203 г. Филипп Август осадил грозную крепость Шато-Гайар, настоящий засов на воротах Нормандии и ее столицы Руана. Он продолжал осаду шесть месяцев, предпочитая, согласно Ригору, изнурять гарнизон голодом, нежели брать Шато-Гайар штурмом, рискуя потерять множество воинов и повредить стены этой великолепной крепости, которую после завоевания всей провинции он надеялся использовать в собственных целях. Наконец, 6 марта 1204 г. Шато-Гайар сдался. Иоанн даже не попытался прийти на помощь осажденным. Вся Нормандия мгновенно перешла в руки французского короля. Спустя несколько месяцев Филипп осадил и захватил Пуатье, завладел Сентонжем, наследством Алиеноры, завоевал Лош и взял в осаду Шинон, в нескольких лье от которого находился Фонтевро, куда удалилась королева.

О последнем унижении Алиенора уже не узнала. Что лишило ее последних сил — весть о бесчестящей смерти Артура или о бесславной сдаче Шато-Гайара, крепости, которой так гордился ее сын Ричард? О смерти Алиеноры нам известно не больше, чем о ее рождении. Многие хронисты о ней даже не упоминают. Рауль Коггесхоллский ограничился кратким сообщением о времени ее кончины: «В году 1204 умерла королева Алиенора, дочь графа Пуатье, которая сначала была супругой короля Людовика, а затем женой короля Генриха Английского»[577]. В «Маргамских анналах» упомянут лишь год ее смерти (1204), и только «Анналы Веверли» указывают более точную дату — «в апрельских календах», то есть 31 марта или 1 апреля[578].

О месте ее смерти также нет точных сведений: если верить хронисту из Сент-Обен в Анжере, королева умерла в Пуатье[579]. Но большинство историков полагает, что Алиенора, скорее всего, удалилась в Фонтевро и оставалась в нем до самой смерти. Эта гипотеза, хотя и допустимая, все же не имеет никаких документальных подтверждений, вопреки тому, что утверждали ранее. Так, Э. Келли, разделяя это мнение, утверждает, что о Пуатье сообщает лишь хронист из Сент-Обен, тогда как «другие хронисты» (из которых она приводит только Петра Блуаского) говорят о том, что до последнего дня своей жизни Алиенора оставалась в Фонтевро[580]. Однако Петр Блуаский ни о чем таком не сообщает — данное указание отсылает нас не к автору этого текста, а к комментариям его издателя Пьера де Гусанвиля, который действительно приводит множество текстов, касающихся Алиеноры, но ни один из них не упоминает о ее смерти в Фонтевро.

Э. Келли ссылается и на «Хронику аббатства Св. Марциала Лиможского»; после нее то же самое сделал и Лабанд, кропотливый историк, который на сей раз, слишком доверился своей вышеупомянутой исследовательнице[581]. Действительно, заметка в этой хронике, в издании 1874 г., как и в недавнем издании хроники Бернара Итье, под 1204 г. содержит лишь краткую фразу: «Умерла Алиенора, королева Англии. Она была погребена в Фонтевро»[582]. Действительно, ни у кого не вызывает сомнения то, что Алиенора умерла в 1204 г. и была похоронена в Фонтевро. И кто бы в этом сомневался? Некролог из Фонтевро повествует о благородном роде, безупречном нраве и достойной жизни королевы, перечисляя ее многочисленные добродетели, как и подобает в произведениях такого жанра. Он напоминает о множестве даров, пожертвованных Алиенорой аббатству. Наконец, некролог подчеркивает желание, выраженное самой королевой, принять после своей смерти постриг и быть похороненной в церкви этого аббатства. Но данный текст, как и предшествующие, не уточняет, что королева ушла из жизни именно в его стенах[583]. Поэтому местом ее смерти нам следует считать Пуатье, до тех пор, пока мы не найдем иного свидетельства или не докажем, что «Хроника Сент-Обена» на этот счет ошибается.

То, почему для погребения королевы был выбран Фонтевро, объясняется просто. Аббатство к тому времени уже стало семейной усыпальницей Плантагенетов; Алиенора с давних пор проявляла интерес к этому святилищу, где покоились ее супруг Генрих II, ее сын Ричард и ее дочь Жанна[584]. Вот почему в нефе монастырской церкви и сегодня можно увидеть ее гробницу, расположенную рядом с гробницами короля Генриха, Ричарда и Изабеллы Ангулемской. Увековеченная во всей красоте зрелой женщины — голова, увенчанная короной, ясное лицо, обрамленное апостольником, — королева держит в руках открытую книгу и, кажется, не столько читает, сколько размышляет. Историки не перестают строить догадки по поводу этой книги: может быть, это Священное Писание, несмотря на малый размер книги? Псалтырь? Песни трубадура? Куртуазный роман?[585] Хотела ли она оставить после себя образ благочестивой и кающейся женщины, которая после смерти своего сына Ричарда, по словам Обри де Труа-Фонтена, увидевшего ее надгробие в Фонтевро, «исправила свою жизнь, дабы окончить ее в благодати»[586]? Или же образ женщины, принадлежавшей к верхушке светской аристократии конца XII в., образованной и куртуазной, поклонницы (и покровительницы) искусств и словесности? В этой области Алиенора ввела новшество: открытая книга вскоре станет атрибутом королев и женщин из высших аристократических семей, подобно тому, как скипетр является отличительным знаком королей[587]. Размышляет ли она о том романе, каким была ее жизнь — со всеми страстями, просчетами и ошибками, допущенными ею, но также с ее непревзойденной энергией, с неукротимым желанием быть хозяйкой собственной судьбы? Об этом можно лишь догадываться. Вполне вероятно, что Алиенора, как утверждают сегодня некоторые искусствоведы, сама заказала свое надгробие, законченное до 1210 г., как ранее она уже заказывала гробницы для своего мужа и сына. Все они, во всяком случае, являются выражением политической идеологии, утверждением могущества династии, чему королева посвятила всю свою жизнь[588].

Об этой беспокойной, напоминающей роман жизни Алиенора могла размышлять во время своего уединения в Фонтевро, как и перед своей смертью. Разве ей, узревшей плачевный распад империи Плантагенета, ради которой она столько боролась, не могло прийти на ум пророчество Гуго Линкольнского, который четырьмя годами ранее предсказал окончательную победу французского короля над последним сыном короля Англии, в наказание за прелюбодеяние, совершенное ей, королевой Алиенорой?

«Эти слова Священного Писания непременно свершатся относительно потомков короля Генриха: „Из побочного корня никогда не вырастет ветвь” и „отпрыски прелюбодейного союза будут уничтожены”. Нынешний король Франции отомстит за своего благочестивого отца Людовика сыновьям прелюбодейной женщины, которая постыдно развелась со своим верным мужем, чтобы сожительствовать с его соперником, королем Англии. Именно поэтому француз Филипп вырвет королевское древо Англии, подобно тому, как вол щиплет траву, вплоть до корней; ибо уже три сына Генриха уничтожены французами, а точнее, два короля и один граф. Четвертый, ныне еще живущий, добьется от них лишь непродолжительного мира»[589].

Таким образом, спустя почти полвека после тех событий святой епископ вновь упрекнул Алиенору в том, что она покинула своего (слишком?) благочестивого мужа, короля Людовика Французского, чтобы вступить в брак с Генрихом, — брак, который епископ, не колеблясь, называет прелюбодейным. Хронисты, включая тех, кто восхвалял Алиенору, так и не простили ей такого, на их взгляд, недозволенного поведения; это во многом и способствовало рождению легенды о королеве Алиеноре, намертво сросшейся с реальной историей этой исключительной женщины. В глазах хронистов Алиенора осталась королевой-грешницей, нарушившей все табу и обычаи. Супругой, презревшей свое положение. Одним словом, опасной женщиной.

Часть вторая

Алиенора и ее многогранный образ

Спорные вопросы

Первая часть книги посвящена главным событиям в жизни Алиеноры. Излагая их, я старался обращаться к самым надежным источникам и не удаляться от общепринятых трактовок, за исключением тех случаев, когда я высказывал личную точку зрения, получавшую обоснование в ходе повествования.

Зато в следующей части книги я обращаюсь к «открытым», широко спорным вопросам. Основные факты биографии, изложенной ранее, в целом не вызывают разногласий у историков; иное дело — интерпретация личности Алиеноры, ее чувств, характера и влияния на свое время. В своем исследовании мы вторгаемся в область, в которой менталитет и нравы, доминирующие в эпоху историков, оказывают сильное влияние на их собственные восприятие и суждение о прошлом. Конечно, это верно для любого исторического персонажа, однако еще в большей степени для Алиеноры, в силу того, что она была женщиной. Представления о женщине, ее натуре, чувствах, а также о ее роли и месте в обществе, сильно изменились на протяжении нескольких лет — пожалуй, еще сильнее, чем за все предшествующие столетия. С другой стороны, было бы бесполезно отрицать, что в этой области больше, чем в какой-либо иной, немалую роль играет личный менталитет каждого историка. В зависимости от времени и автора один и тот же факт, пусть даже совершенно достоверный (как, например, любовная связь Алиеноры), одни интерпретируют как проявление возмутительного легкомыслия королевы, ее ненасытной сексуальности или манипулирования людьми из ее окружения; другие же истолковывают его как знак чувственной и сексуальной неудовлетворенности Алиеноры, как свидетельство неудачного брака, в чем якобы был повинен ее супруг, или как акт независимости и свободы. Так, благодаря историкам Алиенора из свободной женщины превращается в женщину распутную, «женщину-вещь» или в женщину, ставшую феминисткой задолго до появления настоящих феминисток.

Источники, знакомящие нас с поведением Алиеноры, также сильно зависели от менталитета их авторов, в основном церковнослужителей и зачастую противников женщин, если не сказать женоненавистников и сторонников доминирования мужчин. А потому нам следует читать их рассказы критическим взглядом, чтобы попытаться увидеть сквозь призму этих крайне тенденциозных текстов, каким было реальное поведение Алиеноры. Такова цель первой главы, посвященной причинам расторжения ее первого брака. Что же произошло в Антиохии на самом деле? Какое воздействие оказало поведение королевы на ее собственную судьбу и на судьбу французского королевства?

Невозможно понять личность Алиеноры, ее поведение и славу, не обратившись к тому, что принято называть «куртуазной любовью», чьим дальним основоположником был дед королевы и чьи сюжеты в эпоху его внучки пользовались необычайным успехом в обществе — благодаря произведениям трубадуров, поэтов и романистов. Но сегодня эта тема вызывает немало споров. Существовала ли куртуазная любовь в действительности, до такой степени, чтобы стать характерной чертой общества? Что такое куртуазная любовь? Модель поведения? Игра? Миф? Мечта? Чистый вымысел? Мнения литературоведов на этот счет сильно разнятся. К историку Алиеноры вопрос о куртуазной любви имеет прямое отношение. Действительно, королева не могла не знать об этом течении. Повлияло ли оно на ее поведение? Андрей Капеллан без колебаний приписывает ей множество «приговоров», выносимых «судами любви», о которых когда-то думали, что они существовали на самом деле, что, конечно же, не так — это были воображаемые «суды». И тем не менее Андрей Капеллан устанавливает между Алиенорой и куртуазной любовью очевидную связь, говоря, что королева внесла свой вклад в формирование куртуазных правил. Откуда взялась эта связь? Почему королеве приписали эти «правила»? Какое отношение могло существовать между жизнью Алиеноры и представлением о куртуазной любви? Ответ на эти вопросы будет дан во второй главе.

Личность Алиеноры настолько притягательна, что в свое время ей приписывали, без сомнения, чрезмерную роль, превращая королеву в покровительницу искусств и словесности, в основоположницу литературного «патронажа» при ее дворе в Пуатье. С некоторых пор литературоведы все чаще ударяются в другую крайность, не признавая за королевой какого-либо влияния в этой области. С другой стороны, историки литературы не могут не заметить точки соприкосновения или аналогии между Алиенорой и женскими персонажами (особенно королевами), представленными во многих литературных произведениях второй половины XII в. и начала XIII в., то есть современных Алиеноре. Случайны ли такие «совпадения»? Являлась ли Алиенора источником вдохновения для поэтов и романистов? Или же, напротив, это их сочинения повлияли на поведение королевы?

Таковы некоторые темы, о которых сегодня дискутируют специалисты; они и станут объектом нашего пристального исследования, направленного на то, чтобы попытаться расставить все по своим местам. Я надеюсь, что они восполнят биографию королевы, изложенную в предыдущей части, добавив в нее краски, оттенки и тональность; безусловно, о них можно спорить до бесконечности по уже упоминавшимся причинам — но без них невозможно составить полное представление об исключительном влиянии этой необыкновенной женщины.

10

История, чувства и психология: к вопросу о происшествии в Антиохии

Когда-то историки имели обыкновение смешивать историю народов с историей их королей. Политика, мир, война, договоры, экономические и социальные явления — все это, казалось, зависело исключительно от воли монарха. В подобных условиях роль их жен (и еще больше, вероятно, роль их любовниц и сожительниц) представлялась значительной, если не главной. Иными словами, «чувства» правителей меняли облик мира.

После Французской революции объектом внимания стали не короли, а государства и нации, а затем экономические и социальные аспекты — интерес к ним возрос благодаря марксистским теориям, которые, отдавая приоритет именно этим сторонам жизни, позволили историкам избавиться от пустых объяснений. Позднее исследователей заинтересовали политические и социальные структуры, в которых отражалась, по их мнению, глубинная эволюция общества. Не избежало этой проблематики и исследование менталитета общества, уделившее большое внимание феноменам толпы. Интерес в этой области с полным на то правом был сконцентрирован на «общем менталитете», в котором отразился дух времени, а потому на первом плане в подобных исследованиях оказывалось ординарное и банальное, а не исключительное и шедевральное. Эти историографические тенденции вписывались в рамки большого базового направления, инициированного теми, кого сейчас принято называть представителями «школы Анналов», которая уделяла особое внимание не отдельным событиям, а долговременным (de longue duree) феноменам, предпочитая коллективное индивидуальному.

Эта главная тенденция историографии, без всякого сомнения, была очень полезна: она отодвинула на второй план «историю-битву», которая так долго захламляла страницах учебников, внушая стойкое отвращение к этому предмету многим лицеистам. С другой стороны, она оттеснила в сторону и «альковную историю», которую тотчас же присвоили множество графоманов, псевдоисториков и бульварных писак, которые пользуются незаслуженным успехом у значительной части широкой публики, охотно поглощающей сентиментальные или игривые истории и анекдоты.

Однако эта реакция — в целом благотворная — была, возможно, чрезмерной. Действительно, длительные исторические процессы не бывают непрерывными и спокойными, они не исключают ни случайностей, ни потрясений, ни резких перемен. Конечно, историю творят массы, но ими все же управляют или манипулируют отдельные люди, и их личность в этом случае играет главную роль. Глобальные экономические или социальные феномены влияли на решения королей и правителей, однако эти решения были обусловлены и их собственным менталитетом, их чувствами и даже инстинктами. Поэтому, на мой взгляд, было бы ошибкой полностью исключить из Истории роль сердца. К тому же мы все прекрасно знаем, что ни одно из наших личных решений не принимается бесчувственно, причем нередко подобные чувства играют решающую роль. Чувства — это плоды нашего воспитания, наклонностей и менталитета, во многом зависящих от нравов, принятых в нашей среде. История человечества — это не «история климата»: она складывается из окружающих условий и реакции на индивидов на окружающую среду. Именно на этом уровне в игру вступают психика, чувства, индивидуальность.

Социополитические структуры, о которых сегодня модно говорить среди историков, все же не объясняют всей истории. В своей книге, посвященной империи Плантагенетов, Мартин Аурель убедительно показывает, что в ее образовании и организации важную роль сыграло использование властных структур, основанных на родственной, вассальной и национальной солидарности, на которые наслаивалась идеология, монархические ритуалы, пропаганда и т. д[590]. Однако, несмотря на явную сдержанность, с которой автор относится к объяснениям личного и интимного характера, он все же вынужден признать, что эта империя не распалась бы так быстро, если бы не причудливые решения Иоанна Безземельного, чья личность и психические качества вызывали неприятие и оттолкнули от него большинство сторонников монархии Плантагенетов. Итак, как видно, преобладающим в этом случае оказывается личный фактор («характер» Иоанна и чувства, которые он вызывал). К тому же судьба империи Плантагенетов, сошедшейся в схватке с королевством Капетингов — которая так сильно отразилось на исследуемой нами эпохе, — без сомнения, сложилась бы иначе, если бы Алиенора Аквитанская не рассталась с Людовиком VII, не стала бы супругой Генриха II и не подстрекала бы своих сыновей к мятежу против их отца. С другой стороны, никто не может сказать, каким бы стало королевство Франция в сравнении с уменьшившейся в размерах «империей Плантагенета», если бы Алиенора не решила расторгнуть брак с Людовиком после инцидента в Антиохии, тем самым переведя Аквитанию из одного лагеря в другой. И, наконец, почти ни у кого не возникнет сомнений насчет того, что решение, принятое королевой, а затем и Людовиком VII, проистекало из «любовного дела», даже если потом в нем стали играть роль многочисленные факторы политического характера, о которых говорилось выше.

Бесспорно, инцидент в Антиохии заслуживает пристального внимания. Тем более что эпизод этот оказал влияние на тот образ, в котором хронисты стремились запечатлеть Алиенору, и, вероятно, что именно в нем следует искать корни «черной легенды» о королеве[591]. Если это так, в чем я убежден, то произошло это лишь потому, что Алиенора (женщина!) осмелилась принять решение политического порядка, руководствуясь личными чувствами, потому что она действовала самостоятельно и взяла на себя ответственность за произошедшее. Именно этого не могли принять хронисты, которые, разделяя мировоззрение своего времени, считали, что супруга — не пассивная, но покорная — должна подчиняться своему мужу в семье и не проявлять личной инициативы в общественной сфере, — или, по крайней мере, не вмешиваться с собственными чувствами в область политики. Алиенора не вписывалась в эти принудительные рамки: «революционный» и новаторский характер ее поведения стал очевиден во время событий в Антиохии. Иными словами, королева нарушила главное табу — брачное табу, такое, каким его принимали и соблюдали даже в тот момент, когда образы куртуазной любви — в связи с которыми так часто вспоминают Алиенору — попытались оспорить этот запрет.

Можно ли узнать то, что же в действительности произошло в Антиохии? Как воспользовались этим инцидентом Алиенора и Людовик VII? В каком ключе очевидцы и хронисты, сообщившие об этом происшествии, решили о нем поведать и какой смысл следует вкладывать в их интерпретации?

Из множества историков, рассматривавших это дело, большинство стремилось прояснить политические мотивы, ставшие основой расторжения брака Алиеноры и Людовика[592]. Не так давно были сделаны попытки взглянуть на это дело под иным углом, но не для того, чтобы попытаться найти истину в крайне тенденциозных рассказах хронистов, — а скорее для того, чтобы извлечь из них некий глобальный социологический смысл. Инцидент в Антиохии, в том виде, в каком о нем повествовали, оказывается не столько личным делом Алиеноры — он передает тревогу, испытываемую аристократическими и церковными кругами перед сексуальным желанием королев и властью, которую они обретали в политике благодаря своему влиянию на королей и своей способности производить на свет наследников — причем обязательно законнорожденных[593]. Принимая к рассмотрению серьезнейшие аспекты этой довольно щекотливой проблемы, Парсонс сравнивает репутацию Алиеноры с репутацией Марии-Антуанетты: обе королевы были замужем за королями, возможно, не способными их удовлетворить, и обеих обвиняли в том, что они изменяли своим мужьям, и в силу этого опорочили и подвергли потрясениям политический строй. Однако, утверждает автор, в отличие от Марии-Антуанетты, слухи о прелюбодеянии Алиеноры были безосновательными. Они лишь выражали политическое беспокойство, характерное как для XII в., так и для XVIII в., — беспокойство, касавшееся вмешательства женщин в сферу официальной политики. Тот факт, что Алиенора была могущественной и обладала собственными землями, лишь усиливал эту тревогу, поскольку позволял королеве выйти за рамки общепринятой морали, которые женщинам навязывались в произведениях, созданных мужчинами[594].

Эти исследования справедливо подчеркивают то, что хронисты, хоть и не были беспристрастными свидетелями, все же заслуживают доверия в том, что передают нам, сами того не сознавая: ведь восхваляя или осуждая Алиенору, они говорят нам не столько о том, «что имело место в действительности», сколько о том, чего они ожидали от поведения королевы в XII в. Поэтому, опираясь на их рассказы, невозможно получить представление о «настоящей» Алиеноре Аквитанской, — но с их помощью можно реконструировать образ королевы — такой, каким он выглядел в глазах ее современников. Образ, который, вне всякого сомнения, менялся с течением времени.

В целом я придерживаюсь того же метода. Но значит ли все вышесказанное, что не стоит и пытаться воссоздать действительность на основе свидетельств, оставленных в источниках? Конечно, осуждая Алиенору, хронисты руководствовались своими собственными представлениями о нравах, морали и ценностях, принятых в то время. И оценочные суждения они выносили, опираясь на эти нормы, служащие им эталоном. Но настоящим основанием для этих суждений служит то, что поведение Алиеноры им полностью противоречило. Иными словами, они были высказаны потому, что Алиенора перешла установленные границы, нарушила табу или пренебрегла приличиями. В рассказах хронистов заложены два информативных пласта: это нормы, принятые в то время (нормы, которые историк может не принимать, но обязан учитывать, чтобы осознать всю важность используемых терминов), и поведение, далекое от норм, а потому осуждаемое. Забыть о таком простом факте было бы в высшей степени предосудительно. Следовательно, восстановить реальный облик событий опираясь на повествование хронистов, на мой взгляд, все же можно. Или, по крайней мере, можно понять манеру, в какой хронисты воспринимали эти факты, прочувствовали и анализировали, а затем распространяли их в соответствии с определенными замыслами, отражающими их идеологию.

Однако нельзя смешивать легенду об Алиеноре в период ее расцвета, с тем, что она представляла собой в самом начале, а уж тем более с фактами, способствовавшими ее зарождению. Ибо скандальная репутация королевы не родилась из ничего. Конечно, политическая или идеологическая пропаганда приукрасила и преумножила ее характерные черты, и это преувеличение, со временем только усилившееся, привело к тому, что многие историки отказались видеть в свидетельствах, касающихся происшествия в Антиохии, какую-либо информативную ценность. Многие из них надеялись преодолеть это препятствие, полностью отделив Алиенору от ее легенды; таким образом легенда была выброшена из истории. Чрезмерное распространение сплетен о неверности королевы стало в их глазах доводом, позволяющим отбросить в сторону все слухи. Однако это — не критический подход к делу: ведь если одни свидетели молчали об этом инциденте, то другие упоминали о нем намеками, а третьи рассказали более полно и точно, причем задолго до того, как этот сюжет оброс чрезмерными подробностями. Можно ли заявлять о том, что события, породившего столько слухов, не было на самом деле, аргументируя такое заявление молчанием одних источников или буйной фантазией других? Я думаю иначе, а потому считаю полезным снова, еще более внимательно, проанализировать свидетельства, касающиеся этих фактов. Именно они лежат в основе пагубной репутации Алиеноры, распространившейся, вне всякого сомнения, с конца XII в.

Еще одно современное историческое направление, представленное главным образом в Америке, рассматривает наш вопрос с позиций, на которые оказали сильное воздействие феминистские движения и исследования, посвященные власти женщин, в частности, королев (Queenship). Исследователи, работающие в рамках этого направления, пытаются интерпретировать сообщения источников об интересующих нас фактах исключительно с политической и идеологической точек зрения[595]. При подобном подходе инцидент в Антиохии сам по себе не заслуживает внимания — важно лишь его идеологическое значение, которое авторы хотели приписать Алиеноре, особенно после ее смерти. Со своей стороны, будучи уверен в том, что описание, истолкование и искажение фактов зависят от менталитета тех, кто их излагает, а также красноречиво свидетельствуют об их идеологических и политических устремлениях, я в равной степени убежден, что в легендах не все выдумка: по моему мнению, определенной степени достоверности в вопросе о реальности изначального факта можно достичь, если внимательно исследовать документы. Именно этот субстрат действительности позволяет оценить, прибегнув к сравнительному анализу, всю полноту искажения информации и вычленить из нее — без всякого a priori — идеологическое значение.

Если верить некоторым приверженцам направления, указанного выше, обвинения, касающиеся аморального поведения королевы, появились в основном после ее смерти; их распространили хронисты, якобы желавшие в силу политических причин бросить тень на королеву и тем самым поставить под сомнение законность рождения ее детей[596]. Так, Парсонс и Вилер, поддерживая этот тезис, опираются на два аргумента. Первый — похвала нравственности Алиеноры, встречающаяся во многих произведениях ее современников, что вроде бы противоречит тому нелицеприятному образу королевы, сложившемуся позднее. Второй — контраст между обвинениями в безнравственности, получившими распространение в XIII в., и молчанием, нейтральной позицией или по крайней мере сдержанными замечаниями в документах, современных Алиеноре.

На опровержение первого аргумента не потребуется много времени. Действительно, в нашу эпоху, которой правит — порой доходя до крайности — критический разум и недоверие к любому чересчур хвалебному тексту, было бы забавно обнаружить среди историков тех, кто оказывает доверие стереотипным портретам, «заказчиком» которых чаще всего выступали корысть, лесть или простое следование существовавшим правилам приличия. Вопреки тому, что утверждают эти авторы, фактически невозможно использовать в качестве довода краткое замечание Рожера Ховденского, который еще до 1201 г. предоставил «шаблонный» образ уважаемой всеми королевы Алиеноры, удалившейся в Фонтевро на старости лет, измученной в конце долгого путешествия непосильными трудами ее суровой, но насыщенной жизни[597]. С еще меньшим доверием следует относиться к стереотипному портрету королевы, который создал поэт Вас в своем «Романе о Ру (Роллоне)», вышедшем в свет в 1160 г. В то время автора хорошо принимали при дворе супругов Плантагенетов: Генрих II предоставил ему пребенду каноника в Байё, чтобы ничто не отвлекало сочинителя от работы над историей предков короля, герцогов Нормандских[598], а его «Роман о Бруте», вероятно, был посвящен Алиеноре, как мы увидим далее. Поэтому нет ничего удивительного в том, что Вас представляет королеву в благоприятном свете, говоря о ней как о «высокородной госпоже, чистосердечной, доброй и мудрой»[599]. Было бы крайне неосмотрительно говорить о большой исторической ценности подобных восхвалений, вышедших из-под пера писателей, которые жили благодеяниями тех, кого они хвалили.

К тому же как можно относиться с доверием к портрету, приведенному в надгробном слове в Фонтевро, в котором воспеты бесчисленные добродетели королевы, скончавшейся после того, как она удалилась в это аббатство и осыпала его многими дарами? Согласно автору этого некролога, достоинства Алиеноры озаряли мир: к своему благородному происхождению она добавила достойную жизнь, безупречный нрав, множество добродетелей, несравнимую честность и порядочность, которые вознесли ее почти над всеми королевами этого мира[600]. Было бы странно обнаружить в тексте подобного жанра упоминания об ошибках, пороках или бесчестных поступках той, что проявляла такую щедрость к этому аббатству, вплоть до того, что удалилась в него сама, чтобы разделить благочестивое уединение и молитвы его монахинь!

Обвинение в распутстве Алиеноры вступает, как говорят, в противоречие с описанием Ричарда Девизского, писавшего в 1198 г. о королеве как о «несравненной женщине, красивой и вместе с тем целомудренной», украшенной многими добродетелями[601]. Как известно, этот автор был панегиристом Ричарда Львиное Сердце, а потому нет ничего удивительного в том, что он хотел восславить его мать, в то время еще не ушедшую из жизни и облеченную значительной властью.

В таких благосклонных отзывах нет ничего из ряда вон выходящего, скорее наоборот. Доверять подобным шаблонам значит пренебрегать всей совокупностью критических методов. Но еще хуже предпочитать эти мифы текстам, созданным в то же самое время и упоминавшим — разумеется, полунамеками — о менее похвальных сторонах интересующего нас персонажа. Так обстоит дело с Ричардом Девизским, который умеряет собственную похвальную речь об Алиеноре, королеве Англии, маргинальной заметкой: в ней содержится явный намек на поведение королевы в Антиохии, о котором, подчеркивает он, знали все и о чем лучше не говорить:

«Многим известно о том, о чем лучше было бы, по моему мнению, ничего не знать: сия королева, вместе со своим первым супругом, отправилась в Иерусалим. Пусть же никто из нас не скажет большего. Мне прекрасно известно об этом. Сохраним же молчание!»[602]

Этот намек появляется в тексте не только ради того, чтобы отретушировать хвалебный портрет, приведенный ранее: он противопоставляет нынешние добродетели королевы Англии, восхваляемые ради приличий, ее поведению в прошлом, в бытность королевой Франции. В глазах автора поступки королевы, очевидно, заслуживали порицания; к тому времени о них все знали настолько хорошо, что Ричард Девизский не счел нужным лишний раз упоминать о нем — или поостерегся это сделать. Итак, первый аргумент Парсонса и Вилера кажется мне неприемлемым. Он противоречит фактам и свидетельствует о поразительном отсутствии критического подхода.

Свидетельство Ричарда Девизского может поставить под сомнение и второй аргумент. В самом деле, критические замечания по поводу поведения Алиеноры в прошлом появлялись и до ее смерти, хотя, конечно, всплеск обвинений пришелся на XIII в., чего и следовало ожидать. Исследование, посвященное развитию этой уничижительной тенденции, позволит нам получить представление об этом явлении и сравнить его эволюцию с его же истоками.

Расцвет «черной легенды» об Алиеноре после ее смерти

Подобный «обесценивающий» сдвиг особенно заметен в хрониках, повествующих о Втором крестовом походе. Он начался еще при жизни Алиеноры. Так, Вильгельм Ньюбургский, умерший в 1198 г., за шесть лет до Алиеноры, видит одну из причин провала крестового похода в личности королевы. По его мнению, ревнивая любовь короля Людовика VII к своей супруге привела к тому, что он не смог оставить ее во Франции. Многие знатные сеньоры, последовав его примеру, тоже взяли с собой поход своих жен вместе с их служанками и свитой. Таким образом, неуместное присутствие множества женщин в лагере крестоносцев стало источником скандалов, пороков и разврата, что вызвало гнев Божий. Впоследствии, не обмолвившись ни словом об инциденте в Антиохии, автор мимоходом упоминает о том, что в пути между королем и его супругой возникала размолвка. Алиенора, утверждает хронист, признавала, что она вышла замуж скорее за монаха, нежели за короля, что заставило ее задуматься о новом браке с человеком, более соответствующим ее темпераменту, иначе говоря — с Генрихом Плантагенетом[603]. Хронологический ракурс не позволяет нам заключить из этого текста, что Алиенора намеревалась расторгнуть брак с Людовиком и выйти замуж за другого человека уже тогда, когда отправлялась в крестовый поход, однако очевидно, что автор хочет склонить нас именно к этой мысли. Он говорит не столько о возможной измене Алиеноры, сколько о ее желании поменять супруга, в силу причин, которые он приписывает, однако, ее супружеской неудовлетворенности и обостренной женской чувственности.

Гелинанд де Фруамон осуждает ветреный нрав королевы более открыто. В своей «Всеобщей хронике», составленной в самом конце XII в., этот историк и придворный поэт французского короля Филиппа Августа без колебаний изобличает непристойное поведение Алиеноры, которую Людовик покинул потому, что она вела себя «не как королева, но как блудница»[604]. Политическая подоплека этого замечания очевидна: целью автора было прославлять благочестивую капетингскую монархию и очернять ее противника Плантагенета, виновного во всех моральных грехах, которые и привели к его поражению. Спустя четверть века мнение Гелинанда поддержал Обри де Труа-Фонтен, почти дословно повторив замечание о распутстве Алиеноры и ее поведении, «достойном скорее уличной девки, нежели королевы»[605].

Разумеется, перед нами преувеличение, сделанное в политических целях, но, тем не менее, можно считать, что эти прямолинейные суждения вытекали из того неявного обвинения, которое предъявил в 1198 г. Ричард Девизский, благоволивший, однако, к Плантагенетам. Иными словами, эти нападки нельзя вменять в вину исключительно пропаганде прокапетингской политики. Подобный завуалированный упрек — и почти в тех же выражениях — можно найти и у Гервазия Кентерберийского. Этот автор, скончавшийся в 1210 г., составил свою «Историю королей Англии» значительно раньше — по крайней мере, это с уверенностью можно сказать об эпизоде, касающемся Антиохии. Как и другие авторы, он крайне осторожен в формулировках, смысл которых, тем не менее, остается обвинительным, ибо автор подспудно намекает на серьезное прегрешение, предпочитая избегать подробностей:

«По возвращении короля Франции из его похода в Иерусалим между ним и королевой возник раздор — из-за того, что произошло в ходе этого паломничества, о чем, возможно, лучше не упоминать»[606].

Дурная репутация, которую Алиенора снискала в крестовом походе 1148–1149 гг., вероятно объясняет обвинение, предъявленное ей Вальтером Мапом, в произведении которого, однако, отсутствуют какие-либо намеки на инцидент в Антиохии. Больше сатирик, чем историк, хороший знаток придворных нравов, подвергавшихся с его стороны жестокой критике, Вальтер Мап был прекрасно осведомлен обо всех происшествиях и слухах, ходивших в придворной среде. А ведь именно из этого придворного окружения Плантагенета вышли ученые, историки и поэты, которые лучше, чем кто-либо, рассказали нам о событиях этого периода, превратив англо-нормандскую историографию этого времени в шедевр, которому нет равных, несмотря на элементы пропаганды, порой проскальзывающие в их произведениях[607]. Вальтер Мап мог черпать материал для своего будущего сочинения сначала во Франции, а затем в Англии. Он обучался в Париже с 1150 по 1160 гг. — то есть как раз в то время, когда Людовик и Алиенора вернулись из крестового похода, — после чего обосновался в Англии. Там в 1179 г. он стал каноником собора Св. Павла (в это время он представлял короля на третьем Латеранском соборе), затем викарием Вестбери, канцлером в Линкольне и, наконец, архидьяконом Оксфорда в 1186 г. Он безуспешно добивался сана епископа Херефордского и умер в 1209 г. Его резкие слова о нравах королевского двора в какой-то степени можно объяснить разочарованием, постигшим его в деле с епископством. Однако он не выказывал к королям Плантагенетам постоянной неприязни — в отличие от Алиеноры, к которой Вальтер относился крайне сурово. По его мнению, именно она, будучи еще королевой Франции, стала бросать на Генриха «чувственные взгляды», после чего попыталась всеми средствами (которые Мап называет «сомнительными») аннулировать свой брак с Людовиком, чтобы тут же выйти замуж за Генриха, — правда, до этого события она успела разделить ложе с его отцом Жоффруа. Такое безнравственное поведение королевы, утверждает автор, объясняет, почему дети, появившиеся в браке у этой пары, умирали насильственной смертью — это была Божья кара[608].

Итак, Вальтер Мап нисколько не сомневался, что королева погрязла в похоти и многочисленных адюльтерах. Такое поведение в то время, вероятно, не было исключительным. Действительно, наш автор рассказывает и о другой королеве, точно так же обвиненной в прелюбодеянии (на этот раз незаслуженно): речь идет о португальской королеве, чей супруг до сих пор жив, утверждает Мап. Однажды жизнь этого государя спас отважный юный рыцарь, за что король облагодетельствовал его и возвысил при дворе. Но другие придворные, движимые завистью, обвинили рыцаря в том, что он стал любовником королевы. Король поверил им и велел расправиться с юношей, после чего он набросился на свою беременную супругу и забил ее ногами, совершив тем самым двойное убийство[609]. Рассказ этот во многом напоминает популярные в XII в. истории о королевах, впавших в грех прелюбодеяния с отважным рыцарем, спасителем королевства. Подобные сюжеты стали основой множества романов, появившихся во времена самой Алиеноры.

Во всяком случае, эти рассказы свидетельствуют о «реалистическом», в рамках менталитета той эпохи, характере обвинения, выдвинутого против королевы. Можно вспомнить о том, что подобный слух в то время пустили и о Вильгельме Маршале, которого подозревали в том, что он стал любовником королевы Маргариты Французской, супруги короля Генриха Молодого[610]. Вальтер Мап работал над своими «Придворными сплетнями» с 1181 по 1193 гг. Можно было бы допустить, что подобными рассказами он хотел угодить Генриху II, очерняя Алиенору, которая с 1174 по 1189 гг. была пленницей своего супруга, однако тогда нужно добавить, что после этой даты, во времена правления Ричарда, такие нотации вряд ли могли понравиться королеве-матери Алиеноре и ее сыну. Но текст не был исправлен. Выходит, всего политической идеологией не объяснишь.

Через несколько лет после смерти Алиеноры, вероятно, незадолго до 1216 г., Гиральд Камбрийский, друг Вальтера Мапа, еще более язвительно прошелся по поводу добродетелей королевы, высказавшись в более широком идеологическом и политическом смысле, чтобы задеть не только Алиенору, но вместе с ней и все семейство Плантагенета. Впрочем, Гиральд не всегда питал неприязнь ко двору Плантагенета. В своем «Описании Ирландии», составленном в 1188 г. (перед смертью короля Генриха II и во время пленения Алиеноры), он встал на сторону отца, а не его сыновей-мятежников: он возносил хвалу Генриху, сравнивая его с Александром, и замечал, что победы и деяния Плантагенета были бы вдвойне великими, если бы его не отвлек семейный заговор, в котором автор винил Алиенору[611].

Алиенора стала излюбленной мишенью Гиральда: в ней он видит главную (но не единственную) причину несчастий, обрушившихся на семейство Плантагенета. В «De principis instructione», сочинении, появившемся на свет после смерти Алиеноры и победы Филиппа Августа над Иоанном Безземельным, Гиральд хочет подчеркнуть обоснованность приговора, вынесенного Господом, который покровительствовал благочестивому капетингскому двору и жестоко наказал дом Плантагенета, сначала сгубив его сыновей, а затем заставив его потерпеть поражение от короля Франции. Бедствия, постигшие Генриха II и его сыновей, являются плодами справедливого Божьего наказания, уготованного этой развращенной семье за многочисленные грехи ее сладострастных и похотливых предков, как со стороны предков Генриха II (и без того развратника и повесы в глазах Гиральда), так и со стороны предков Алиеноры, начиная с ее деда Гильома Трубадура. Сама королева тоже погрязла в разврате: говоря об этом, Гиральд находит довольно туманную формулировку, что, впрочем, не мешает ему выдвинуть против Алиеноры серьезные обвинения. Он ссылается на событие, о котором, опять же, все знают настолько хорошо, что нет никакой необходимости упоминать о нем: в Антиохии Алиенора изменила Людовику VII, но и впоследствии она не отринула свои нравственные прегрешения, поскольку изменила и Генриху II:

«Всем известно то, как Алиенора, королева Франции, вела себя в заморских краях, в Палестине, и как впоследствии, по возвращении, поступала она со своим вторым мужем. И как сыновья ее, подававшие столько надежд во цвете лет, сгинули, не принеся достойных плодов»[612].

Итак, Алиенора тяжко согрешила пред Богом и христианской моралью; вот почему, говорит Гиральд, она заслуживает наказания в лице своих потомков, «согласно пророчеству»[613]. Божья кара, представленная как расплата за грехи, похоже, заменяет в этом случае само доказательство вины. Переняв безнравственное поведение от своего деда Гильома IX (автор путает его с отцом Алиеноры Гильомом X), дерзнувшего похитить супругу своего вассала виконтессу Шательро, чтобы сделать ее своей любовницей, Алиенора изменила своему первому мужу в крестовом походе, после чего, будучи при дворе Франции, она позволила соблазнить себя сначала Жоффруа Красивому, а затем его сыну Генриху, — притом оба они были вассалами ее мужа. Ну разве могли бы в таком греховном роду появиться здоровые дети? Гиральд «демонизирует» не только Алиенору, но и все семейство Плантагенета: он рассказывает, что графы Анжуйские ведут свой род от графини, дьявольского отродья в женском обличье, — разоблаченная во время мессы из-за неспособности принять причастие, она вылетела из церкви через окно[614].

Таким образом, брак Генриха и Алиеноры для Гиральда Камбрийского — средоточие всех пороков, накопленных их безнравственными предками. Для него это недостойный, прелюбодейный и кровосмесительный союз, противоречащий христианской морали, законам Церкви и даже феодальному праву, поскольку Генрих осмелился взять в жены супругу своего сеньора и восстать против него[615]. Этот брак проклят и таит в себе ростки будущих несчастий.

Тем более что моральный закон преступили как муж, так и жена: Алиенора изменила Генриху, как и Людовику, а у Генриха, в свою очередь, было множество любовниц и сожительниц, в том числе и неприкрытая связь с Розамундой Клиффорд. Однако при чтении Гиральда Камбрийского все же складывается ощущение, что аморальность Алиеноры для него (как и для тех, для кого он пишет) является несравненно более тяжелым грехом, нежели безнравственные поступки — причем неприкрытые и общеизвестные — ее супруга Генриха. Разве не является он потомком герцогов Нормандских, которые во все времена жили в «двойном» браке — браке христианском, соответствовавшим социальным приличиям, и браке «по датскому обычаю», предусматривавшим сожительницу, выбранную для удовольствия души и тела? Эта форма бигамии, долгое время допускаемая Церковью, когда-то была настолько признаваема (по крайней мере, в Нормандии), что «бастарды», появлявшиеся в подобных «браках по датскому обычаю», считались узаконенными в юридическом отношении[616]. Вильгельм Завоеватель, сначала прозванный Незаконнорожденным, может послужить этому прекрасным примером, несмотря на то, что в начале правления его не сразу признали герцогом. На ветреный характер Генриха II обращает внимание и Вильгельм Ньюбургский, замечая, что в этом плане Плантагенет был очень похож на Генриха I, своего деда по материнской линии, склонного, как и его внук, к похоти и сладострастию, но все же опередившего его в том, что касалось супружеской неверности[617]. Историки подтвердили этот факт, доказав существование по меньшей мере двадцати его незаконнорожденных детей[618].

Полемическая стратегия Гиральда, как и множества его предшественников, писателей-церковнослужителей, заключалась в том, чтобы объяснить неудачи семейства или народа безнравственным поведением — а особенно сексуальной распущенностью — их правителей. Речь идет об одной из констант нравственной концепции Истории, направляемой Богом, которую разделяло духовенство того времени. Но дело не только в нравственной идеологии. Очень часто ее дополняла идеология политическая — и наш случай как раз такой. Цель Гиральда Камбрийского ясна: в то время, когда он работал над «De principis instructione», он намеревался покрыть позором весь дом Плантагенета и, напротив, превознести нравственную чистоту и благочестие французского двора, который отныне он решил поддерживать — вероятно, из-за того, что не сумел добиться от английского короля желанных церковных должностей, в частности, епископства Сент-Дэвидс, главой которого он был избран во второй раз в 1198 г. Уже назначенный на этот пост в 1174 г., Гиральд был отстранен от него по приказу короля Генриха II. В 1199 г., после смерти Ричарда, Гиральд надеялся, что король Иоанн, которого он раньше поддерживал против его брата, на сей раз предоставит ему желанную кафедру. Однако архиепископ Кентерберийский Губерт Вальтер вновь воспротивился этому выбору. Тогда раздосадованный Гиральд перешел на сторону Капетингов и даже поддержал военный поход Людовика VIII, когда тот захотел высадиться на острове, чтобы захватить его[619]. Когда в 1204 г. Филипп Август завоевал Нормандию, Гиральд отметил среди причин, обусловивших эту победу, нравственное совершенство капетингского двора и тягу французов к знаниям, что поставило их, как когда-то греков и римлян, выше других народов[620].

Итак, пристрастность Гиральда и его любовь к сплетням нам очевидны[621]. И все же не стоит отмахиваться от его свидетельств лишь в силу указанных причин. Ясно, что Гиральд не выдумывал всего: он повторял слухи, приводил примеры, повествуя о них с удовольствием, но при этом ссылался на бытовавшие в то время интерпретации, на факты, известные всем. Поэтому о нем стоит говорить как о распространителе недоброжелательных версий, подобранных и использованных согласно определенному идеологическому замыслу. Конечно, Гиральда нельзя назвать объективным свидетелем реальных событий, но зато он превосходно показывает, как эти события воспринимались в то время — по крайней мере, в определенных кругах. Его крайне уничижительная оценка поведения Алиеноры (которую он порицает больше, нежели других членов семьи Плантагенета), без сомнения, пристрастна и тенденциозна, но она не возникала из ничего: в эпоху Гиральда дурная слава о королеве уже укоренилась в обществе, на что указывают и приговоры «судов любви», приписанные ей Андреем Капелланом, и различные намеки, рассыпанные по литературным произведениям.

Уничижительная оценка королевы, приведенная Гиральдом Камбрийским, впоследствии усилилась: Алиенора становится квазимифической фигурой, своего рода символом женского вероломства. Подобную оценку можно найти у Матвея Парижского, который в середине XIII в. приводит, не развивая, те же аргументы, что и Гиральд Камбрийский. Говоря о разводе Людовика и Алиеноры, он замечает, что брак этот был расторгнут по причине кровного родства супругов, но тут же добавляет, что супруга короля вела свой род от дьявола и к тому же обвинялась в прелюбодеянии — и не с кем-нибудь, а с «неверным»[622]. Вот почему, пишет Матвей Парижский, ее легко уподобить орлу разорванного союза из пророчества Мерлина: в самом деле, помимо других прелюбодеяний, она дошла до того, что согрешила с сарацином[623].

Это обвинение в прелюбодеянии с мусульманином представляет собой уничижительную амплификацию инцидента в Антиохии: Раймунда, которого все признавали отважным воином, павшего в бою с сарацинами, Матвей Парижский заменил как раз на одного из последних — ради того, чтобы подчеркнуть позорный, достойный презрения грех Алиеноры, а с ее дяди, доблестного крестоносца-мученика, снять всякое подозрение. Подобную версию привел через несколько лет, в 1260 г., Реймский менестрель, обращавшийся с этим материалом скорее как жонглер, чем как историк. Тем не менее рассказ менестреля вновь указывает на то, как воспринимали Алиенору в его время, и свидетельствует об эволюции ее «черной легенды». Менестрель рассказывает, как королева, отправившись в поход вместе со своим мужем, увлеклась Саладином, о чьей доблести, щедрости и «рыцарственности» ей доводилось слышать. В Антиохии королева уведомила его о том, что она готова покинуть короля и отречься от своей веры, если Саладин велит похитить ее. Тот послал за ней темной ночью (напомним, что в ту пору реальному Саладину было не больше двенадцати лет), но камеристка королевы разбудила Людовика, и тому в последний момент удалось перехватить и силой удержать свою супругу. Огорченная провалом своей затеи, Алиенора излила свое презрение на мужа, чьи скромные воинские качества казались ей смешными в сравнении с рыцарской доблестью Саладина. Несмотря на это, король увез ее во Францию, где бароны посоветовали ему расстаться с ней, поскольку, говорили они, «это дьявол», способный погубить короля. К тому же, добавляли они, король так и не получил от нее наследника[624]… Несмотря на изменения, которые Менестрель внес в предыдущие рассказы, невозможно не обратить внимания на справедливость его замечаний, когда он говорит, возможно, не отдавая себе отчета, о двух истинных причинах развода: об отсутствии наследника и о репутации королевы, в достаточной степени скомпрометированной, для того чтобы король предоставил ей свободу по ее собственному желанию.

В рамках нашего исследования мы не видим смысла в том, чтобы продолжать двигаться в этом направлении и анализировать более поздние легенды, превратившие Алиенору в новую Мессалину. Многие авторы уже потрудились на этой ниве[625]. Ранее я упоминал о сюжетах, имеющих отношение к мести Алиеноры своей сопернице Розамунде Клиффорд. Начиная с XIV в., история о мести Алиеноры появляется в «Лондонской хронике», многочисленных балладах и различных рассказах[626]. Далее я не стану возвращаться к этой теме и лишь замечу, что рассказы эти, как ни парадоксально, повествуют об Алиеноре, обманутой своим мужем, что, впрочем, не мешает авторам принимать сторону ее соперницы Розамунды.

В XII в. дело обстояло иначе, судя по гневной реакции епископа Гуго Линкольнского, велевшего вынести прах нечестивой любовницы короля за пределы церкви и сравнившего Розамунду с потаскухой. В балладах о мести Алиеноры бичуется не распутство королевы (которое, впрочем, не отрицается), а ее жестокость и желание отомстить, положившее конец «чистой любви» Генриха и Розамунды, любовников-прелюбодеев, которым, очевидно, отданы симпатии авторов и публики. Заметим, что сочинители принимают сторону влюбленных, а не той, что стремится сокрушить их любовь во имя общепринятой морали. Подобная реакция не была исключительной уже во времена Алиеноры: писатели и аудитория сочувствовали любовникам Тристану и Изольде, обманывавшим короля Марка, и Ланселоту с Гвиневерой, обманывавшим короля Артура. Отсюда можно говорить как о постоянной, так и о переменной величине этого явления. Постоянная величина заключается в симпатиях, которые вызывают вступившие в союз, не освященный узами брака. О переменной можно заключить из того, что в XII в., как мы увидим, Алиенора была причислена к тем, кто вступил в подобный союз, или даже отождествлена с Изольдой и Гвиневерой. Это отождествление настолько сильно, что сегодня стоит серьезно спросить себя, в какой мере Гвиневера могла вдохновлять Алиенору, или наоборот, Алиенора могла повлиять на становление легенды о Гвиневре.

Однако обвинение в распутстве, предъявленное королеве, вновь набирает силу в балладе на староанглийском языке; изданная в Шотландии в конце XVII в., она вполне могла появиться на свет гораздо раньше, хоть мы и не можем установить, когда именно. В ней говорится об Алиеноре, которая, почувствовав приближение смерти, приняла у себя короля Англии и Вильгельма Маршала, переодетых монахами, и исповедалась им. Она призналась в том, что была любовницей Вильгельма Маршала и родила от него сына, которого она любила больше всего на свете, тогда как младшего сына от своего супруга Генриха она ненавидела[627]. Другие поздние рассказы превращают Алиенору в любовницу ее дяди Рауля де Фе, ее коннетабля Сальдебрейля и прочих персонажей. Такие произведения черпают сведения из поздних источников, которые лишь «приукрасили» скандальную репутацию королевы, утвердившуюся за ней, как мы видим, еще до середины XIII в. Разве не сообщает Этьен де Бурбон о том, что ему довелось услышать о королеве Франции (он не называет ее имени, но речь в этом случае может идти только об Алиеноре), — о том, что она была готова отдаться мэтру теологии XII в. Жильберу де ла Поре, ловко отклонившему это предложение? Родившийся в 1075 г., в 1127 г. Жильбер был канцлером капитула Шартра, в 1142 г. стал епископом Пуатье и умер спустя двенадцать лет. В своем трактате о примерах, составленном между 1250 и 1261 гг., Этьен де Бурбон описывает эту сцену в следующих словах:

«Я слыхал такую историю: одна королева Франции возжелала мэтра, известного под именем Жильбер де ла Поре. Велев ему явиться, она бросилась на него, воспользовавшись следующим предлогом: увидев, что у мэтра красивые руки, она сказала ему, взяв его за руки: „О, эти пальцы были бы достойны сжимать мои чресла”»[628].

Эти поздние досужие вымыслы, разумеется, не содержат в себе какой-либо исторической ценности относительно событий, о которых повествуют. Зато они красноречиво свидетельствуют, как быстро и широко распространялась дурная слава о королеве — особенно в том, что касалось ее супружеской неверности и чувственного желания мужчин, пусть даже из числа духовенства. Последующая традиция, стремясь подорвать уважение к Алиеноре и ее роду, опорочила ее еще сильнее — особенно после смерти королевы, в тот момент, когда многие хронисты и писатели, отвернувшись от Плантагенетов, стали прославлять капетингский двор. Однако не следует заходить в этом отношении слишком далеко, приписывая эту тенденцию исключительно злонамеренным замыслам хронистов и пропагандистским целям. Исследованный нами материал позволяет утверждать, что еще при жизни Алиеноры некоторые авторы уже сомневались в целомудрии королевы, предполагая, что она могла изменить Генриху II, как ранее она уже изменила Людовику VII в Антиохии. Следовательно, нужно еще более пристально изучить древнейшие свидетельства, упоминавшие об инциденте в Антиохии уже при жизни королевы. Ибо именно они могут стоять у истоков ее «черной легенды».

Первые свидетельства

Одно из самых первых свидетельств об инциденте в Антиохии хранит об этом происшествии глухое, но крайне красноречивое молчание: речь идет о рассказе Эда Дейского, которому Сугерий повелел докладывать о поведении Людовика VII во время крестового похода. Тот исполнил порученное ему дело на совесть, не упустив случая подчеркнуть набожность короля, его храбрость, стойкость, мудрость и доброжелательность. Однако в той версии, которая дошла до нас, рассказ этого монаха, входившего в ближнее окружение короля, неожиданно обрывается — в тот самый миг, когда после множества перипетий, описанных подробнейшим образом, супружеская чета, целая и невредимая, наконец прибывает в Антиохию. На этом повествование заканчивается: ни слова о приеме, оказанном супругам Раймундом Антиохийским, ни слова о пребывании короля в этом городе, о продолжении крестового похода или о непростом возвращении во Францию. А ведь ничто не могло помешать Эду продолжить свой рассказ — ни расстояние, ни опала, ни смерть: монах оставался рядом с королем на всем протяжении его «паломничества» и, вернувшись во Францию, в 1151 г. сменил Сугерия во главе аббатства Сен-Дени, где он и скончался через одиннадцать лет. Итак, Эд был прекрасно осведомлен о событиях в Антиохии, и его молчание относительно фактов, о которых он должен был рассказать, очевидно, является обдуманным решением: не следовало очернять репутацию короля, поведав о событии, которое автор не смог бы проигнорировать или выкинуть из текста, если бы продолжил свой рассказ. Итак, пересматривая свое сочинение, автор решил закончить повествование на прибытии короля в Антиохию.

Письма, которыми обменивались в тот момент Людовик VII и Сугерий, подтверждают этот вывод. Во многих посланиях, дошедших до нашего времени, король сообщает своему советнику о том, как продвигается его экспедиция на Восток, дает ему распоряжения о надлежащем управлении королевством, но чаще всего просит выслать ему очередную денежную сумму, поскольку крестовый поход поглощал больше денег, чем предполагалось. Именно так обстоит дело с письмами, отправленными в промежутке между июнем и октябрем 1147 г.[629] В другом послании, написанном уже после 19 мая 1148 г., король извещает Сугерия о своем прибытии в Антиохию, несмотря на вероломство греческого императора и ловушки, расставленные его войсками, которые унесли жизни многих крестоносцев, чьи имена должен был перечислить человек, доставивший письмо. Король вновь просит Сугерия прислать ему денег[630]. Другие письма, отправленные из Антиохии, затрагивают все те же проблемы, включая просьбу погасить многочисленные долги короля[631]. В двух письмах король объясняет, что, несмотря на настойчивые призывы Сугерия вернуться во Францию как можно скорее, он решил отсрочить свой отъезд и отправиться в путь после Пасхи 1149 г., поскольку Восточной Церкви угрожает опасность[632]. В трех посланиях, отправленных с Сицилии в конце лета и осенью 1149 г., король вновь говорит о том, что он понимает нетерпение и беспокойство Сугерия, призывающего его вернуться во Францию, и сообщает ему о превратностях, замедливших его возвращение. В частности, он рассказывает о затянувшемся ожидании на Сицилии корабля Алиеноры, о болезни королевы и о пребывании королевской четы подле папы[633].

Анализируя эту переписку, можно легко заметить беспокойство Сугерия и его настойчивое желание как можно скорее увидеть короля в его родном королевстве. Тот оправдывает свое промедление трудностями, возникшими на обратном пути, беспокойном для него и особенно для королевы, не вдаваясь, однако, в подробности относительно своих морских злоключений, о которых нам известно из других источников. Лаконичность, с какой король сообщает обо всем, что касается его и королевы, контрастирует с его подробными указаниями насчет выплаты долгов или различными распоряжениями, которые необходимо выполнить. К подобной сдержанности король прибегает сознательно: посланцам, доставлявшим письма короля, было поручено устно сообщить о деталях, касающихся его личных дел, о которых мы с трудом можем догадываться.

Ни одно из посланий короля, как мы видим, не содержит ни малейшего намека на происшествие в Антиохии. Однако нам достоверно известно, что Людовик VII все же проинформировал о нем Сугерия. Письмо короля не сохранилось — без сомнения, монах уничтожил послание, сочтя его слишком компрометирующим. Но в нашем распоряжении имеется ответ самого Сугерия. Говоря о событиях, подробную информацию о которых получатель, как и отправитель, получит в устном виде, от гонца, Сугерий опять же стремится выразить свою мысль намеками. Его письмо было отправлено до 3 апреля 1149 г. В нем монах вновь призывает короля как можно скорее вернуться в свое королевство, что уже сделали многие из его баронов. Он успокаивает Людовика насчет положения в стране, в которой царит мир, и извещает его о посланной ему денежной сумме. Затем он переходит к личным вопросам, затронутым в предыдущем письме короля: аббат советует королю скрывать, насколько это возможно, свои недобрые чувства к королеве и не делать на этот счет слишком поспешных решений:

«По поводу королевы, Вашей супруги, мы осмелимся посоветовать Вам, ежели сие, однако, будет Вам угодно, утаить горечь своего сердца, если таковая имеется, вплоть до того, пока Вы, будь на то воля Божья, не вернетесь в королевство и не примете решений насчет этого дела и других»[634].

Этот завуалированный и крайне осторожный намек дает понять о серьезном разладе, наступившем в отношениях Людовика и Алиеноры. Во всяком случае, довольно серьезном для короля, преисполнившегося злобы к своей супруге либо пытавшегося немедленно принять на этот счет решение, с которым Сугерий, однако, просит повременить вплоть до возвращения во Францию, где король сможет обратиться за помощью к советникам.

Что же произошло в Антиохии? Что могло вызвать столь сильное недовольство короля своей супругой? Что именно могли обсуждать эти два человека, проявляя такую осторожность в переписке?

С подобными вопросами стоит обратиться к хорошо осведомленному рассказчику, нежели к тем хронистам, которые в большинстве своем описывали события, произошедшие задолго до появления на свет их хроник, и не были, как Эд Дейский, очевидцами инцидента. Под таким рассказчиком мы имеем в виду Иоанна Солсберийского. Этот эрудированный священнослужитель, родившийся перед 1120 г., сначала обучался во Франции, после чего, в 1147 г., войдя в контакт с английским двором, стал секретарем архиепископа Кентерберийского. В период с 1148 по 1152 гг. он находился в окружении понтифика; в это же время король Людовик VII и его жена, воссоединившись при дворе короля Сицилии после их беспокойного морского путешествия, посетили папу Евгения III, прежде чем вернуться во Францию. Узнав о ссоре, произошедшей между супругами в Антиохии, папа попытался помирить их. Иоанн Солсберийский, приближенный к римской курии, очевидно, был одним из тех, кто лучше всех разбирался в этом деле[635]. В своей «Церковной истории», созданной во время описываемых нами событий (между 1148 и 1161 гг.), он подробно рассказывает об истоках разлада в Антиохии:

«В год 1149 от рождества Христова[636] наихристианнейший король Франции прибыл в Антиохию, после истребления его войск на Востоке. Короля с честью принял князь Раймунд, брат покойного Гильома, графа Пуатье. Раймунд приходился дядей королеве и в силу множества причин был обязан королю доверием, любовью и уважением. Но, пока королевская чета оставалась у него, дабы утешиться, приободриться и пробудить к жизни уцелевших в великом бедствии, приключившемся с королевской армией, непринужденность правителя в обращении к королеве и их постоянные, непрерывные беседы пробудили подозрения короля[637]. Эти подозрения усиливались, тем более что королева захотела остаться там [в Антиохии], тогда как король готовился отправиться дальше; Раймунд же всеми силами старался удержать их, надеясь добиться на этот счет согласия короля. И вот когда король уже был готов увезти королеву силой, она упомянула об их кровном родстве. Она сказала, что им более нельзя оставаться вместе, как подобает супругам, ибо они приходятся друг другу родней в четвертом или пятом колене. Об этом еще говорили до их отъезда из Франции, согласно подсчетам [касающимся степени их родства] покойного Варфоломея, епископа Ланского. Но точен иль нет его подсчет, наверняка не знали. Король был крайне смущен случившимся: он любил королеву почти неистовой любовью, однако он согласился бы расторгнуть брак с ней, если ему позволили бы советники и французская знать из его окружения. Среди секретарей короля был рыцарь-евнух, Тьерри Галеран, коего королева всегда ненавидела, имея обыкновение насмехаться над ним; это был верный слуга и приближенный короля, каким до него был его отец. Ему удалось, с большой дерзостью и отвагой, убедить короля не давать согласия Алиеноре остаться в Антиохии, „ведь под покровом родства скрыта любая вина”[638]; и потому также, что для Франции было бы вечным позором, если бы, помимо прочих перенесенных невзгод, о короле говорили, что его покинула супруга или что ее у него отобрали. И он [Тьерри] поступил подобным образом либо потому, что он ненавидел королеву, либо потому, что считал так на самом деле, возможно, под влиянием людских сплетен. А посему королева была вынуждена покинуть [Антиохию] и отправиться с королем в Иерусалим. Эта обида меж супругами росла и оставалась в их сердцах, даже если они делали все, что могло ее заглушить»[639].

Точный и подробный рассказ Иоанна Солсберийского позволяет с большой долей уверенности сделать несколько выводов:

1. Истоками раздора стали уединенные беседы Алиеноры и ее дяди Раймунда. Естественные для дяди и его племянницы, они тем не менее вызвали подозрения короля, поскольку были доверительными, слишком частыми и крайне продолжительными — до такой степени, что казались непрерывными, как утверждает автор. Многие возвели чрезмерную непринужденность и доверительность дяди и племянницы в ранг измены, что подчеркивает Иоанн Солсберийский, замечая, что Раймунд был обязан королю верностью, любовью и уважением. Согласно автору, в своих отношениях с Алиенорой последний, очевидно, пренебрег этим долгом.

2. Доверительный характер отношений Раймунда и Алиеноры вызвал реакцию короля, как и любого ревнивого мужа: он попытался избавить свою жену от влияния этого князя. Но Раймунд попытался удержать ее — и, если возможно, с согласия короля. Эта неожиданная попытка не увенчалась успехом; когда же король захотел увезти жену силой, по праву мужа, в то время бывшему в силе, королева отказалась следовать за супругом. Итак, целью Алиеноры было остаться в Антиохии, с согласия на то короля или без него.

3. Узнав об отказе, Алиенора оспорила право мужа, которым Людовик, по его мнению, обладал. В отличие от него, королева считала, что это право основывалось на брачном союзе, не имевшем силы: их союз — это брак между родственниками и, следовательно, он должен быть аннулирован. Иными словами, Алиенора попросила своего мужа положить конец их незаконному браку и вернуть ей свободу. Никто не знает, как поступила бы королева с этой свободой, если бы король даровал ее ей, как он намеревался сделать сначала. Без сомнения, монарх был встревожен этим инцидентом, но еще больше его беспокоило то, каким образом его супруга намеревалась использовать аргумент кровного родства, о существовании которого, как кажется, ему не было известно. Если же он и знал о нем (что допустимо), то, возможно, король был ошеломлен и возмущен тем, что его супруга использовала этот довод против него.

4. Тем не менее король решил не предоставлять свободы Алиеноре — как по политическим причинам, так и по зову сердца. Иоанн Солсберийский указывает обе причины: король любил свою жену «почти неистовой» любовью, что побуждало его, вероятно, оставить ее в своей власти, несмотря на ее просьбу; к тому же его бароны посоветовали ему не уступать этой просьбе по политическим соображениям. Главную роль в этом сыграл рыцарь Тьерри Галеран, от которого, как утверждают некоторые историки (без особых на то оснований), Иоанн Солсберийский мог узнать об этой истории[640]. Именно его совет получил одобрение короля.

Главный аргумент Тьерри на самом деле обладал «двойным дном», заключая в себе как духовный, так и политический аспект дела. В духовном плане оставить Алиенору в Антиохии означало бы потворствовать греху. Действительно, кровное родство Раймунда и королевы позволило бы им продолжать жить во грехе без особого риска. Этот грех, «вина», о которой автор говорит словами Овидия, очевидно, связан с кровосмесительными отношениями. Цитату, приведенную рыцарем, не так давно пытались истолковать в ином ключе, считая, что Алиенора затронула вопрос о предосудительных в силу кровного родства отношениях, в которых она так долго пребывала с Людовиком, чтобы преуменьшить значимость своих собственных отношений с дядей. Согласно другой интерпретации, вина, о которой говорил Галеран, состояла именно в том, что Алиенора открыто заявила о кровосмесительных отношениях со своим родственником, Людовиком[641]. Я не сторонник этих вдвойне проблематичных интерпретаций — они кажутся мне рискованными. Цитата из Овидия, приведенная Тьерри и Иоанном Солсберийским, на мой взгляд, ясно указывает на отношения дяди и племянницы, сочтенные предосудительными, — именно этой связи не должен был потворствовать король, оставляя свою супругу в Антиохии, поскольку в таком случае подобное общение могло бы длиться и длиться под «защитным покровом» кровного родства.

Значимость политического аргумента рыцаря еще более очевидна. При поддержке французских баронов Галеран отговорил короля дать согласие супруге, поскольку после множества осложнений и предательств, с которыми пришлось столкнуться экспедиции Людовика (из-за вероломства греков турки буквально выкосили его войско), оставить Алиенору в Антиохии значило бы нанести роковой удар по престижу короля и всего королевства. Повсюду бы начали говорить о том, что у короля отняли не только его людей, но и его супругу, что король Франции не только жалкий военачальник, но и слабовольный муж, закрывающий глаза на измену жены, — недостатки, для короля непростительные. Лучше всего в этом случае будет увезти супругу силой, а уж потом, гораздо позже, принять соответствующее решение о разрыве отношений.

Заметим в скобках, что Иоанн Солсберийский упоминает о трех причинах, которые могли подтолкнуть Галерана предложить королю решение, которое, в сущности, равносильно совету Сугерия, изложенному в его письме. Первая причина — психологическая, частного порядка: Алиенора ненавидела Галерана и часто насмехалась над рыцарем-евнухом; таким образом, рыцарь нашел способ отомстить за унижение. Этот иронический штрих в описании Алиеноры способствовал тому, чтобы еще больше усилить сексуальный подтекст эпизода в Антиохии. Вторая причина — исключительно политическая: мы только что ее описали. Третья — упоминание о давлении «общественного мнения»[642], которое подтолкнуло рыцаря поступить подобным образом, помимо его неприязни к королеве и желания уберечь честь короля. О каком «общественном мнении» может идти речь? Скорее всего, о слухах, которые начали распространяться в окружении короля и за его пределами, — о слухах относительно поведения королевы, признанного слишком вольным и даже распущенным.

5. В версии, представленной Иоанном Солсберийским, главная роль принадлежит Алиеноре. Именно она являлась инициатором многих бесед со своим дядей, именно она приняла решение остаться в Антиохии и в качестве последнего средства потребовала аннулировать брак с Людовиком в силу кровного родства. Раймунд в этом деле играл роль второго плана, которая до сих пор остается неясной: по словам Иоанна Солсберийского, он стремился удержать Алиенору в Антиохии, надеясь добиться от короля позволения на этот шаг. Эта «надежда» может быть воспринята как выражение крайнего простодушия или особого цинизма. Она наивна, если отношения между дядей и племянницей не преступали границ взаимного чувства семейной привязанности. В таком случае Раймунд лишь защищал дело своей племянницы, пытаясь отстоять ее независимость, и искал способа добиться от короля того, чтобы тот оставил Алиенору под его родовым и семейным покровительством, в том случае, если отныне она утрачивает «мужнино покровительство» Людовика. И, напротив, она цинична, если дело обстояло иначе.

В конечном счете, по поводу взаимоотношений Раймунда и Алиеноры обстоятельный рассказ Иоанна Солсберийского предлагает достаточно простую альтернативу:

— либо в отношениях дяди и племянницы возникла идиллия, которая пробудила небезосновательные подозрения Людовика, равно как вызвала у Алиеноры — при поддержке Раймунда — желание остаться у своего дяди — причем вопреки воле короля, что послужило причиной требования королевы расторгнуть брак;

— либо подозрения короля не имели оснований, но королева, предприняв отважную попытку взять инициативу на себя (вместо того, чтобы притвориться глубоко раскаявшейся супругой, чье поведение уже давало повод к кривотолкам), не менее смело потребовала расторжения брака и пожелала остаться в Антиохии вместе с дядей, пособником такого демарша.

Как в первом, так и во втором случае ключевым элементом эпизода становится, конечно, желание Алиеноры расстаться с королем и остаться под покровительством (по крайней мере, временным) своего дяди Раймунда, князя Антиохии. Последующая попытка папы помирить королевскую чету, обязав их разделить супружеское ложе, как мы уже видели, лишь отстрочила неизбежную развязку.

Итак, в глазах церковных хронистов королева Алиенора прежде всего виновна в том, что отвергла своего мужа. Некоторые из них увидели в этом неприятии доказательство свершившегося прелюбодеяния — внешние проявления инцидента в Антиохии лишь подкрепляли такую версию. К тому же такая трактовка событий лучше соответствовала концепции, которой придерживались в то время хронисты: по их мнению, именно такими способами супруга могла претворять в жизнь робкие попытки проявления независимости, сообразно своей женской природе, которая, по общему признанию, была зависимой от ее либидо. Крестовый поход как нельзя лучше подходил к осуществлению такого сценария. Вот почему хронисты и историки, посвятившие свои труды Второму крестовому походу, впоследствии не упускали случая подчеркнуть этот аспект и объяснить неудачи военного предприятия моральным падением крестоносцев и их военачальников, виновных в том, что они взяли в поход своих жен, совокуплялись с ними или же развратничали с распутными женщинами.

Согласно Генриху Хантингтонскому, создавшему свою «Историю» до 1154 г., «крестовый поход окончился ничем, ибо Бог отвернулся от крестоносцев по причине их невоздержанности, кою они открыто проявляли в разврате и прелюбодеяниях». Он не упоминает, однако, об Алиеноре и не делает ни единого намека на инцидент в Антиохии[643]. Гуго де Пуатье, составивший свой труд до 1172 г., говорит лишь о том, что Людовик потерял свое войско вследствие суда Божьего и впоследствии расстался с Алиенорой, следуя дурному совету[644]. Автор также не упоминает о «грехе» Алиеноры; то же молчание хранит о нем и Ричард Пуатевинец, трудившийся над своей хроникой с 1159 по 1171 гг.: он не приписывает королю Франции никаких ошибок, упрекая его лишь в том, что тот «отверг» свою супругу[645]. Роберт де Ториньи, работавший над своим произведением с 1135 по 1186 гг., ограничивается незначительным намеком на крестовый поход, который, по его словам, не принес благих результатов из-за моральных грехов крестоносцев, а также из-за расхищения церковного имущества, произошедшего по этому случаю[646]. Его текст почти дословно повторен автором «Ваверлейских анналов»[647]. Рожер Ховденский, умерший в 1201 г., рассказывает об этом почти в той же манере, но чуть дальше добавляет, что король Людовик развелся с Алиенорой, поскольку «она недостойна быть его женой», что звучит как суровый и крайне недоброжелательный приговор, возвращающий королю инициативу расторжения брака[648].

В целом, речь идет о классическом объяснении, уже использованном для того, чтобы объяснить бедствия, приключившиеся в ходе вспомогательного крестового похода 1101 г., во время которого военачальники, по слухам, вели себя скорее как миряне, чем как кающиеся грешники. Долгое время провал экспедиции вменяли в вину женщинам, находившимся в стане христиан и ставшим причиной похоти и «блуда»[649]. Поэтому нет ничего удивительного в том, что те же аргументы приводили для объяснения причин неудачи похода Людовика VII — тем более что на этот раз «дурной пример» был подан самим королем, взявшим в поход свою жену. Сдвиг ключевого обвинения в аморальности, заключавшего в себе сильный сексуальный подтекст, к обвинению основных участников этого похода был практически неизбежен — с тех пор, как к делу мог быть приобщен инцидент, подобный тому, что случилось в Антиохии. И, без сомнения, вину за провал экспедиции проще было вменить на женщине, подобной Алиеноре (уже, кстати, принимавшей участие в сомнительных «любовных делах» своей сестры Петрониллы), нежели благочестивому королю Людовику VII.

Гильом Тирский, не отступая от этой традиции, связывает неудачи крестового похода с поведением Алиеноры, но дает скорее политическое, нежели моральное истолкование событий, ставших причиной поражения. Это объясняет, почему его версия была принята в качестве основной историками нашего времени. Гильом не был очевидцем интересующего нас события — в ту пору он был еще слишком юным, однако он мог быть хорошо осведомлен о нем, причем до него могли доходить не только злые сплетни. Родившись в заморском латинском государстве приблизительно в 1130 г., в период с 1146 по 1165 гг. он обучался на Западе (преимущественно во Франции). Вернувшись в Святую землю, в 1167 г. он стал архидьяконом Тирским, затем, в 1174 г., наставником будущего короля Балдуина, канцлером королевства Иерусалимского и, наконец, годом позднее, архиепископом Тирским. С 1169 г. он выполнил множество дипломатических миссий на Западе, чтобы добиться от него помощи в защите латинских государств Востока. Гильома считали (и считают поныне) лучшим историком крестовых походов. Правда, такая благосклонная оценка, вероятно, несколько завышена, если судить по описанию Первого крестового похода, для которого автор использует источники, вышедшие из-под пера очевидцев, — они также имеются в нашем распоряжении, что позволяет вносить необходимые поправки. Но она оправдана, если говорить о Втором крестовом походе, более близком к Гильому по времени, в котором он, конечно, не принимал участия, но о котором он тщательно собирал сведения в письменных источниках и расспрашивал множество свидетелей, способных внести в его рассказ необходимые уточнения[650]. Все признают, что Гильом Тирский обладал способностью критически оценивать события, хотя, разумеется, на его рассказ, как и на его предпочтения, оказало влияние воспитание, образование, идеология и цель, которую он преследовал, составляя свою «Историю заморских земель» в период с 1170 по 1184 гг. Эта цель прежде всего заключалась в том, чтобы обратить внимание на бедствия христианского Востока и побудить христиан Запада прийти к нему на помощь.

Источники, имевшиеся в распоряжении Гильома Тирского, и его собственные идеологические установки побудили автора описать инцидент в Антиохии в свете политических интриг Ближнего Востока, о чьих уловках и окольных путях он знал лучше, чем кто-либо. Авторская установка становится еще более заметной, если сравнить его рассказ с повествованием Иоанна Солсберийского. С первых же строк, посвященных прибытию короля в Антиохию, видно, что Гильом Тирский уделяет особое внимание вовсе не Алиеноре, а Раймунду Антиохийскому и его военно-политическим проектам:

«Князь предстал пред королем в окружении свиты и всех знатных людей княжества; он изложил королю задуманные им проекты, о которых уже как-то говорил ему, вновь заметив, что эти замыслы могут быть выполнены без особых затруднений, а успех предприятия окажется полезным и достойным уважения. Но король, страстно желавший продолжить поход, принял твердое, и бесповоротное решение отправиться к Иерусалиму»[651].

В отличие от Иоанна Солсберийского, который подчеркивает, что причиной инцидента стали дела личного характера (частые уединенные беседы Раймунда с племянницей), и тем самым внушает мысль о слишком тесной связи, возникшей между молодыми людьми, Гильом Тирский сразу же выдвигает на первое место политику. Он настаивает на столкновении, на противостоянии двух человек, двух мужчин: короля и князя Антиохии. По мнению Гильома, именно личные амбиции Раймунда послужили основой инцидента в Антиохии… и краха крестового похода. Он подтверждает свою точку зрения в строках, приведенных ранее: как только князь Антиохии узнал о намерении короля Франции отправиться в крестовый поход, он решил использовать военные силы последнего, чтобы расширить свои владения. Чтобы снискать королевское расположение, он еще до отъезда монарха отправил во Францию богатые подарки. Более того, желая добиться своего, Раймунд рассчитывал на влияние королевы, которая, уточняет автор, не хотела разлучаться с королем и сопровождала его в паломничестве[652]. Так, посредством этих предположений, выдвинутых только им и никем более, Гильом «меняет декорации», наводя на мысль о существовании между Раймундом и его племянницей Алиенорой умышленного политического пособничества.

Но проект Раймунда не соответствовал планам самого короля, который прежде всего был паломником, жаждавшим сначала отправиться в Иерусалим ради выполнения данного обета. Тогда разочарованный Раймунд сменил тактику и использовал Алиенору скорее как средство для своей мести, нежели давления:

«Князь, вынужденный отказаться от своих чаяний, видя, что он не сможет чего-либо добиться, внезапно поменял образ действий и, проклиная путешествие короля, начал открыто расставлять ему ловушки и ополчился против него»[653].

Хронологическая последовательность, в которой излагает события Гильом Тирский, не позволяет нам в полной мере уяснить, ради чего Раймунд решил открыто восстать против короля, намереваясь даже сразиться с ним в бою и похитить Алиенору. Однако Гильом Тирский приписывает ему именно такое намерение, упоминая о настоящем заговоре против короля, к которому Раймунд, не добившись поддержки своего проекта, привлек и Алиенору. В таком ракурсе племянница становится пешкой в руках своего дяди, использующего ее с двойной целью. С ее помощью правитель Антиохии надеялся убедить короля поставить его войска на себе на службу. Это ему не удалось, и тогда он решил отомстить королю, выбрав орудием своей мести Алиенору. Только тогда, объяснив поведение Алиеноры, Гильом Тирский выносит ей суровый приговор: действительно, королева оказалась полностью причастной к попытке собственного похищения.

«Он решил также похитить — насильно или путем тайной интриги — супругу короля, легкомысленную женщину, согласившуюся с его замыслом».

Сопричастность королевы вероломной затее своего дяди Гильом Тирский объясняет безнравственным поведением Алиеноры, приравненным к прелюбодеянию. По его мнению, грех королевы, по всей видимости, является следствием ее легкомысленного нрава, что видно из ее поведения во время остановки в Антиохии:

«Это была, как мы уже говорили, неосмотрительная женщина [mulier imprudens], что явственно следует из ее прошлого и последующего поведения. Презрев королевское достоинство, она пренебрегла брачным законом и забыла о своем долге верности по отношению к супругу»[654].

Гильом, как видно, почти не вдается в подробности, касающиеся самого инцидента. «Грех» Алиеноры для него очевиден. Он приобретает двойную значимость: в плане политическом и общественном Алиенора посягает на королевское достоинство, выступив против власти короля и готовя против него заговор. В личном плане она ущемляет честь своего супруга и достоинство брака, нарушая его законы и совершив прелюбодеяние, которое в данном случае подразумевается, но не заявлено открыто. Гильом Тирский не уточняет даже, кто был «партнером» Алиеноры. Эта неясность послужила источником позднейших слухов, превративших королеву в любовницу сарацина, а затем, позднее, в любовницу самого Саладина.

Гильом Тирский видит причины вероломства Алиеноры в ее темпераменте, подчеркивая, что ее ошибка не была единичной. Королева, говорит он, давала повод убедиться в ее ветреном нраве задолго до этого инцидента. К сожалению, мы не знаем, на что в данном случае намекал хронист. Позднее эту лакуну заполнила легенда, описав любовные похождения Алиеноры со своим дядей в молодости (и даже в детстве!). Гильом также подчеркивает, что она продолжала изменять мужу и после Антиохии. На сей раз, вероятно, он намекает на слухи, которые к тому времени (в период 1170–1184 гг.) уже обрели силу: слухи о том, что королева еще до брака с Генрихом II стала любовницей Жоффруа Красивого. Расплывчатое обвинение Гильома, скорее всего, породило множество разных интерпретаций, которые жадно впитывала в себя «темная легенда» об Алиеноре.

Какие выводы можно сделать из рассказа Гильома Тирского? Он обвиняет Алиенору в авантюре, выходящей за рамки супружеской верности; королева затеяла ее в Антиохии вместе с партнером, чьего имени автор не называет, но, по всей вероятности, им был ее дядя Раймунд. В то время, когда Гильом работал над своим произведением, о неверности королевы уже знали и охотно принимали на веру, а потому автор, бесспорно, ничего не придумывал, приписывая вероломство чувственному темпераменту Алиеноры, который она проявила при других обстоятельствах. Но, в отличие от Иоанна Солсберийского, он ставит во главу угла общественное и политическое значение этого предательства. Его инициатором является Раймунд Антиохийский; раздосадованный тем, что его план был отклонен королем, этот правитель всеми способами пытался отомстить королю. Алиеноре же не придается особого значения — это своего рода марионетка, покорная своему либидо, управляемая своим дядей, который использует ее в зависимости от своих политических интересов. Того же мнения придерживается сегодня и Жорж Дюби, видя в Алиеноре скорее жертву, нежели хозяйку собственной судьбы. Для него Раймунд, единственный оставшийся в живых мужчина в роду Алиеноры, удерживал ее в своей «отцовской власти» и побуждал расторгнуть брак с Людовиком в силу их кровного родства, чтобы впоследствии вновь выдать ее замуж, следуя уже своим собственным интересам. Таким образом, он превратил свою племянницу в игрушку — если не в сексуальную, то, по крайней мере, в политическую[655]. У Гильома Тирского психологическая и чувственная подоплека инцидента остается в тени. В отличие от Иоанна Солсберийского, он даже не упоминает о личной инициативе королевы расстаться с супругом или о ее требовании аннулировать их брак. Раскрыв заговор Раймунда, король расстраивает его планы, тайком, бесславно покидая Антиохию:

«Король, открыв этот заговор и желая предупредить его последствия, посвятил свои силы спасению собственной персоны. Он согласился с мнением своих знатных сеньоров и, ускорив свой отъезд, тайно покинул Антиохию вместе со всеми приближенными. Таким образом, положение дел полностью изменилось: исход путешествия ничем не напоминал его начало, и тот, кого встретили с величайшей честью по прибытии, теперь бесславно удалялся»[656].

Впоследствии, добавляет хронист, французский король вернулся в свое королевство, но, будучи не в силах забыть оскорбление, нанесенное ему женой во время крестового похода, он развелся с ней, используя аргумент кровного родства; вскоре Алиенора вышла замуж за Генриха II.

Политическая тональность, в которой выдержаны этот инцидент и тайный сговор Раймунда и Алиеноры, не вызывает у читателей сомнения, как и акцент, сделанный на ведущей роли мужчины Раймунда, но не женщины Алиеноры, оказавшейся на положении подчиненного, управляемого, покоренного существа[657]. Но автор не упускает из виду и частного, чувственного и даже сексуального характера этого сговора. Этот аспект, так сказать, необходим для претворения в жизнь мести Раймунда, ставшей стержнем повествования, хотя и не слишком правдоподобной: без этого аспекта, как и без пособничества Алиеноры, ее дядя не сумел бы осуществить свой коварный план. Хронист, не колеблясь, заявляет о прелюбодеянии королевы, совершенном в Антиохии, — прелюбодеянии, которое в эпоху Гильома было известно всем и расценивалось всеми как естественное следствие ее темперамента. Короче, по мнению Гильома Тирского, Раймунд постоянно манипулировал несчастной Алиенорой, чтобы сначала реализовать свои политические замыслы, а затем отомстить королю. Алиенора причастна к заговору в силу своего легкомысленного нрава (imprudens). Таково политическое — и отчасти «мачистское» — видение этого происшествия, соответствующее мнению о женщинах, которого придерживались церковнослужители этой эпохи.

Порой говорили, что Гильом Тирский ненавидел Алиенору, а потому воспользовался ее опалой и пленением после 1174 г., чтобы очернить ее память и угодить тем самым Генриху II. Но он, вероятно, не дерзнул бы даже помыслить обвинить королеву в неверности, если бы поведение Алиеноры в Антиохии уже долгое время не считалось предосудительным[658]. Согласно Д. Д. Р. Оуэну, у Гильома в его далекой Палестине не было нужды проявлять чрезмерную осмотрительность, что приходилось делать другим авторам; он мог позволить себе опасные высказывания без особого на то риска. Но, добавляет исследователь, когда Алиенора, уже будучи в немилости и под надзором, проезжала через Тир, следуя из Антиохии в Иерусалим, Гильом был еще слишком молод (приблизительно восемнадцать лет), а потому нет ничего удивительного в том, что он считал вину королевы доказанной, тем более, если он, как полагают, писал свою историю для французской аудитории[659]. Такой аргумент кажется мне вдвойне рискованным. Ибо в то время, когда Гильом составлял свою хронику, нельзя было быть абсолютно уверенным в том, что попытка очернить Алиенору, восставшую против Генриха II, заклятого врага французского двора, бесспорно, поддерживавшего мятеж королевы и ее сыновей, непременно обрадует капетингское окружение. Мне кажется, нет никакого сомнения в том, что в эпоху Гильома супружеская измена Алиеноры была, так сказать, общеизвестным фактом, пусть даже автор хроники предпочел настаивать на политическом аспекте этой неверности, говоря о влиянии инцидента в Антиохии на будущее крестового похода и латинских государств Ближнего Востока. Причем интересно, что Гильом, вслед за многими историками крестового похода, приписывал неудачи экспедиции инциденту, возникшему из-за Раймунда, даже несмотря на то, что король не поддержал планы кампании антиохийского князя, что, как кажется, acontrario, говорит об их уместности.

Заключение

«Черная легенда» об Алиеноре получила широкое распространение после ее смерти в 1204 г. Эта легенда стала особенно популярна с середины XIII в., поскольку в это время начали появляться ее новые варианты, превращавшие Алиенору не только в королеву-прелюбодейку, но и в настоящую Мессалину, женщину одновременно жестокую и порочную. Так, в частности, обстояло дело с рассказами о ненависти королевы к Розамунде Клиффорд, юной и прекрасной любовнице ее мужа, которую, в отличие от Алиеноры, литературная история идеализировала, как идеализировала она любовников в куртуазных романах и артуровских легендах.

Однако, если ограничиться одной лишь темой, касающейся неверности королевы, то следует признать, что она стала популярной задолго до смерти Алиеноры. Конечно, с XIII в. эта тема варьировалась, обрастая новыми подробностями; дело дошло до того, что королеве стали приписывать огромное количество любовников, не забывая упомянуть и о скандале в Антиохии, где, как полагали, она обольстила некоего сарацина, отождествленного вскоре с Саладином. Но, по сути, эта легенда является лишь литературным «изводом» репутации королевы, закрепившейся за ней еще до ее смерти. Многие источники, появившиеся на свет между 1170 и 1204 гг., намекают на безнравственное поведение Алиеноры и многочисленные любовные связи, существовавшие и до инцидента в Антиохии, и после него.

Однако именно события, произошедшие в Антиохии, стали определяющими. Именно они, более чем вероятно, послужили основанием для крайне раннего появления у королевы репутации неверной супруги и сыграли в данном случае роль катализатора. Какой бы ни была общая тональность или идеологическая установка рассказов, повествующих (или хранящих красноречивое молчание) о поведении королевы в Антиохии, легко можно допустить, что они не возникли из ничего. Крайне сдержанный, но при этом очень точный рассказ Иоанна Солсберийского, еще более тонкие намеки в переписке короля и Сугерия и даже умышленное молчание Эда Дейского, как кажется, указывают на супружескую неверность, как, впрочем, и политизированная трактовка событий Гильома Тирского, завуалированные утверждения Ричарда Девизского или суровые обвинения и недоброжелательное отношение Гиральда Камбрийского.

Ясно, что ответить на вопрос о том, в чем именно проявилась эта неверность, сегодня практически невозможно. Можно лишь предположить, взяв за основу свидетельства, достойные доверия (в частности, рассказ Иоанна Солсберийского), что подозрения Людовика были обоснованы — именно такой вывод сделали многие историки, как только стало известно об инциденте в Антиохии. Либо, напротив, можно утверждать, что естественная привязанность дяди к племяннице оказалась предосудительной в глазах чересчур суровых рыцарей и прелатов Севера, которые требовали от королевы более скромного поведения, не верили в ее добродетель и даже советовали королю, раздраженному этими слухами, без промедления увезти супругу из Антиохии. В данном случае особое внимание должно быть уделено требованию королевы расторгнуть брак на основании кровного родства супругов — Иоанн Солсберийский подчеркивает именно это обстоятельство.

Согласно некоторым историкам, в Антиохии Алиенора искала не любовника, а покровителя. В некотором роде она якобы «воспользовалась» проездом через княжество, чтобы отделаться от Людовика, отдав себя под покровительство своего дяди, единственного человека, который мог действительно помочь ей. А ревность короля лишь усиливало его окружение, враждебно относившееся к его супруге[660]. Частично я разделяю это мнение: то, каким образом Алиенора применила аргумент кровного родства, красноречиво свидетельствует о ее продуманном намерении расстаться с королем. Бесспорно, это главная причина инцидента, который сам по себе был не более, чем внешним проявлением, поводом. Но такое объяснение не исключает другого. Указания на «неподобающее поведение» королевы в браке слишком часты, они появляются довольно рано, что не позволяет одним махом отбросить их в сторону. Следует рассматривать подобное поведение, по меньшей мере, как обдуманную провокацию со стороны Алиеноры, желавшей таким образом заявить о своей независимости; а такие поступки вполне могли вынудить наблюдателей и церковных хронистов возвести такое провокационное поведение в ранг супружеской измены. Имело ли место прелюбодеяние или нет, такая отсылка к каноническому праву, не являвшаяся, очевидно, спонтанной, была самым действенным средством, каким располагала Алиенора: расторжение брака в силу кровного родства позволяло ей избавиться от власти супруга, взять свою судьбу в собственные руки и отныне действовать по собственной воле, перейдя под покровительство мужчины из ее рода, могущественного и всеми признанного правителя.

В конечном счете, вопрос о том, совершила ли королева прелюбодеяние в Антиохии, для историка не имеет особого значения. Но вот что для него действительно крайне важно и значимо — тот факт, что современники Алиеноры очень рано (а не исключительно после ее смерти или в силу темных политических причин, о которых можно спорить до бесконечности) действительно поверили или хотели верить в то, что их королева была порочной. Как и в то (а это еще хуже!), что королева выбрала «анархистский» образ действий, без колебаний взяв на себя инициативу по расторжению своего брака с тем, кому только что изменила. Поступая таким образом, Алиенора, по мнению окружающих, вела себя не как женщина и королева, сообразно модели, предписанной моралью того времени, а как мужчина (осмеливались даже говорить «как самец»), и даже как король. Обычно на кровное родство ссылались правители, желая разорвать брачные узы, которые казались им слишком тесными, когда их жены увядали, становились нежеланными или не могли родить наследника. Алиенора перевернула устоявшийся обычай — или, точнее, «примерила его на себя»: красивая и желанная, но прослывшая неспособной родить сына (плюс к этому ее долгое время считали бесплодной), она опередила своего мужа в намерении расторгнуть брак и «отвергла» Людовика, считая его скорее монахом, нежели королем. Она не побоялась прослыть свободной и даже распущенной женщиной, чтобы стать хозяйкой своей судьбы во всех отношениях, — она аннулировала свой брак и вышла замуж по собственной воле за еще юного и подающего большие надежды князя, который вскоре стал королем и соперником ее первого мужа.

Неудивительно, что такой «феминистский» образ действий, сильно опередивший свое время, был истолкован хронистами в соответствии с привычными шаблонами, касающимися женского поведения: иными словами, в ее поступках видели результат разнузданного полового инстинкта, считая королеву либо порочной, либо слабовольной натурой, легко поддающейся влиянию мужчин. Алиенора, вне всякого сомнения, не принадлежала ни к первой, ни ко второй категории женщин. Это была сильная личность, решившая самостоятельно управлять частной и общественной жизнью во всех ее проявлениях, будь то ее чувственная, сексуальная, социальная, культурная или политическая область. Подобное «анархистское» поведение настолько не совпадало с нормами, допускаемыми церковнослужителями, что те пропустили его сквозь селективную призму собственной идеологии, подав как единственный способ бунта, который привыкли признавать за женщинами: супружескую неверность, разврат[661].

Однако на чувственный темперамент и новаторский характер Алиеноры обращало внимание не только духовенство. Если верить некоторым литературоведам, поведение королевы во время Второго крестового похода осуждали и такие трубадуры, как Серкамон и Маркабрюн, упомянувшие о нем спустя некоторое время после инцидента в Антиохии[662]. В некоторых из своих кансон, сочиненных через несколько лет, трубадур Бернарт де Вентадорн намекал на свою любовь к королеве, которая якобы не смогла остаться равнодушной к его обаянию, если верить появившемуся позднее «Жизнеописанию трубадуров», чье мнение в наши дни все еще поддерживают отдельные исследователи поэзии Бернарта. Уже во времена Алиеноры поэты и романисты подняли волнующую многих тему куртуазной любви, особенно внебрачной любви королевы. Стоит изучить их произведения, чтобы узнать, в какой степени исторический персонаж Алиенора мог быть связан с невероятным расцветом темы любви, называемой «куртуазной», и каково общественное значение такого взлета и такой взаимосвязи.

11

Алиенора и куртуазная любовь

Введение: необходимость и сложность данного исследования

Жизнь Алиеноры протекала в тех пространственно-временных границах, в которых зародился и обрел форму один из самых новаторских и наиболее характерных феноменов западного средневекового общества: куртуазная культура. Это понятие охватывает совокупность поступков, составлявших собой придворную этику, которая с первой трети XII в., стала постепенно проникать в аристократические круги. Под влиянием поэтов и писателей Севера людские нравы становились менее грубыми, а новая форма «этикета» шаг за шагом обязывала тех, кто принадлежал к элите общества, стремиться к более утонченному поведению. К прежним воинским доблестям, характеризовавшим рыцарство (преданность сеньору, физическая сила и выносливость, храбрость в бою, жажда подвигов, щедрость и т. д.), отныне прибавились другие качества, присущие в большей степени придворной жизни: нравственная утонченность, рассудительность, хорошее образование, бескорыстие. Эти добродетели, олицетворявшие собой рождение нового образа чувственности, изменили теоретические правила взаимоотношений, существовавшие между рыцарями и придворными дамами, что и привело к появлению понятия «куртуазная любовь», которую воспевали поэты и осуждали моралисты.

Действительно, куртуазной культуры без любви не бывает. Ее своеобразие заключается в том, что главное место в ней отведено женщине и тому любовному чувству, которое она вызывает. Эта новая идеологическая форма — куртуазность с ее неизбежным спутником, так называемой «куртуазной любовью» — с наибольшей силой и интенсивностью находит свое выражение в лирической поэзии трубадуров и труверов, а затем в романах. Следовательно, именно к этим произведениям нам следует обратиться, чтобы попытаться понять то, что же такое «куртуазная любовь», в чем ее природа, каково ее воздействие на общество и в чем заключается ее связь с аристократической средой и, главным образом, с Алиенорой Аквитанской.

Куртуазная любовь — непростое понятие, и ее изучение ставит перед историком множество проблем. Одна из них, обозначенная Жаком Ле Гоффом, — это университетская специализация, в силу которой историческая наука в течение долгого времени существовала отдельно от литераторных и искусствоведческих дисциплин[663]. Однако правильная интерпретация литературных памятников требует от историка специальных навыков, которыми он далеко не всегда владеет. К знаниям, полученным в процессе основного обучения, ему нужно познакомиться с новыми методиками исследования, чтобы не замкнуться в области реального и дополнить эту область историей воображения и его идеологии, заключенных в том или ином литературном произведении. Чтобы избежать пагубной безучастности с одной стороны и смелых умозрительных построений с другой, эти две области следует изучать совместно, причем работу должен вести один исследователь, пусть даже ценой двойного труда. Вот та причина, по которой я, посвятив большую часть своей жизни изучению рыцарства и аристократической идеологии, всегда стремился опираться и на источники, называемые «историческими», и на литературные произведения. Такой подход, требующий больших усилий, привел меня к тому, что я выпустил в свет почти столько же трудов, посвященных литературе XII в., сколько было написано мною о традиционной истории этого периода. Таким образом, надеюсь, мне удалось справиться с первой проблемой.

Но есть и второе препятствие, возможно, представляющее гораздо большую опасность для литературоведа, чем для историка: оценка взаимосвязи между подлинной реальностью и воображаемым миром, воплощенным в литераторных произведениях. Долгое время исследователи придерживались несколько наивного взгляда на литературу, считая, что она была «прямым отражением» действительности. Но вот уже несколько лет, как немало литературоведов, желая избегнуть упреков в «слишком хорошем» знании литературы и ее спекулятивных интерпретаций, но в «слишком плохом» знании истории и ее осторожного реализма, решило радикальным образом разъединить эти две области и изучать литературные произведения «сами по себе». Иными словами, литературные памятники стали рассматривать как исключительно плод воображения, не имеющий никакой связи с действительностью. На мой взгляд, это явная увертка. Ибо литература, бесспорно, черпает материал в существующей действительности, в ее социальных и психологических трудностях, которые она преломляет, преодолевает, сублимирует, отрицает или уничтожает. Конечно, литература — это форма, созданная мечтой, однако невозможно мечтать об абсолютно отвлеченном, никоим образом не связанным с реальной жизнью. Избегая ловушки исторического психоанализа, можно взять на себя смелость осторожно проникнуть в мир литературы, чтобы услышать в нем отголоски экзистенциальных вопросов, волновавших в то время поэтов и их читателей. Уже сам успех, сопутствовавший их творениям, свидетельствует о том, с каким интересом читатель относился к повторяющимся темам и сюжетам, использованным в этих произведениях.

Основой для практически всех литературных произведений XII в. стали две темы: рыцарство и куртуазность. По-видимому, они являлись выразителями этических интересов времени, по крайней мере, в аристократических и просвещенных кругах. В обоих случаях литература предлагала в качестве примера для подражания модели поведения; основанные на нравах, существовавших в действительности, порождавшей социальные и моральные обязательства, эти модели подчеркивали противоречия и искали пути их преодоления, тем самым облагораживая человека и вознося его на уровень препятствий, которые он встречает. Так обстояло дело с рыцарством, которое, постепенно превращая корпорацию воинов в социальный аристократический институт, обладавший собственной этикой, пыталось «обтесать» отборных конных бойцов XI в. (больше похожих на наемников, чем на рыцарей) предлагая им деонтологический кодекс, гораздо меньше ориентированный на насилие и эффективность действиях их военной служб, чем ранее[664]. Так же, и даже в большей степени, обстояло дело с куртуазностью, связанной с рыцарством и пытающейся изменить поведение этих воинов в иной, отличной от поля брани сфере, — сфере социальных контактов при дворе, на собраниях, празднествах и турнирах, но главным образом в их отношениях с женщинами. Отныне женщину из аристократического семейства не рассматривали как вещь, которой пользуются, или как добычу, которую похищают или уводят силой. Отныне это дама (domna, domina) — сюзерен, которому нужно служить, чтобы заслужить его благосклонное отношение; дама может даровать его, но может и лишить по собственному желанию. Таким образом, любовное чувство, которое рыцарь выражает своей даме, желая оказаться достойным ее, возвышает его, улучшает и облагораживает.

Все эти достоинства, повторимся, по сути аристократические. Для того чтобы они расцвели, необходимо благородство души и куда больше — благородное происхождение, знание обычаев и этикета, а также немалый достаток, чтобы жить в роскоши и предаваться удовольствиям, производить впечатление щедрого и бескорыстного человека, не знающего, что такое скупость или скаредность — эти неискоренимые пороки зажиточных бюргеров, от которых следует отличаться. Куртуазность, как и рыцарство — удел элиты и никоим образом не касается «вилланов» обоих полов, крестьян или даже горожан, почитаемых грубыми мужланами, не так далеко ушедших от животного мира: эти люди неспособны достичь данного уровня культуры[665]. Куртуазный рыцарь будет ухаживать за дамой, доказывая тем самым, что он способен завоевать ее без насилия, искусно, кротко и галантно, — но при этом он бесстыдно возьмет свое (и если нужно, силой) у простолюдинки, крестьянки или горожанки. Пасторели XII–XIII вв., повествуя о случайных встречах рыцарей и пастушек, бегло сообщают, что в доброй половине случаев сексуальные домогательства рыцаря ждал успех, — но успех этот достигался силой. Заметим, что поэты ничуть не осуждают такой образ действий — настолько для них очевидно, что женщина низкого происхождения должна быть взята штурмом; более того, она должна почитать за счастье то, что была обесчещена или даже лишена девственности рыцарем[666]. Именно так около 1185 г. рассуждать на эту тему будет Андрей Капеллан в своем «Трактате о любви».

В целом, грубость в обращении с женщиной никуда не исчезли (даже на уровне умозрительных представлений) — исключение могла составлять лишь крайне ограниченная сфера аристократического общества. Но нужно заметить, что даже в этой среде куртуазность была всего лишь этическим проектом, идеалом, предложенным в качестве образца для подражания. В действительности все обстояло иначе; женщина, отправлявшаяся в путь без охраны или прикрытия, становилась законной добычей (это видно даже из романов Кретьена де Труа), а ее положение, будь то замужняя дама или нет, оставалось крайне шатким, презираемым, зависимым и даже низведенным до связи с дьяволом[667]. Церковь одновременно выказывала ей и уважение, и презрение — конечно, женщину, как и мужчину, в равной степени ожидало спасение на небесах, но на «грешной земле» ее ожидало недоверие и уподобление злу[668]. Мы крайне далеки от равноправия полов, как подчеркивают это многие историки, занимающиеся изучением права[669].

Некоторые утверждают даже, что правовой статус женщины из аристократического семейства, относительно благоприятный в XI и XII вв., деградировал в XIII в., после «золотого времени», которое пришлось на период 1180–1230 гг., то есть, заметим, на эпоху расцвета лирики трубадуров и куртуазной культуры[670]. Брак освобождал женщину от одной зависимости, но навязывал другую, путем союза, скрепленного в силу политических причин и пренебрегавшего личными чувствами[671]. Браки по любви были достаточно редким явлением, но еще реже они оказывались таковыми для женщин. Понятие «любовь» использовалось лишь в отношении внебрачных связей. В XII в. согласие родителей не являлось основным условием законного брака, но влияние семьи все же оставалось решающим: даже без угроз с ее стороны девушка, как правило, не осмеливалась, из-за почтительного страха, отказать избраннику, которого предлагали ей родители[672]. Так, в частности, обстояло дело в аристократической среде: девичья свобода сокращалась по мере роста ее социального положения. На прелюбодеяния женатого мужчины закрывали глаза, тогда как неверность замужней женщины, напротив, сурово порицали и наказывали, в силу не только моральных, но и социальных и экономических причин: основной обязанностью женщины аристократического рода было обеспечить сохранение вотчины в роду, произведя на свет младенца мужского пола. Следовательно, у нее не должно быть иных партнеров, кроме мужа[673]. Именно эти социальные и нравственные требования оказывались пружинами, приводящими в движение фабулу многих литературных произведений. Они не только определяли сюжет — они заставляли задуматься, поразмышлять об этой проблеме: вот в чем секрет огромной популярности таких произведений у публики.

Помимо этого, во времена Алиеноры произошло очень важное изменение в брачных стратегиях: к 1180 г. стало заметно послабление в вопросах, касавшихся женитьбы младших сыновей; долгое время в этом вопросе проявляли нерешительность, поскольку его решение неизбежно вело к раздроблению семейного наследства. Начиная с этой даты и далее, в XIII в., младшие дети, «башелье», становятся менее настойчивыми — как в действительности, так и в литературных произведениях[674]. Социальные последствия такой практики значительны, как справедливо заметил Жорж Дюби: миниатюризация жилища аристократа, распространение крепостей, быстрый рост знати, ограниченной строгими критериями происхождения, снабженной титулами и геральдическими символами, которые обеспечивали ее превосходство, увеличение числа «дворян», не посвященных в рыцари, и т. д.[675] Результатом этого оказалась и новая постановка вопроса о природе и функциях брака и любви. Любовь гедоническая, плотская, пренебрегает духовным союзом; любовь духовная, схоластическая и монашеская, отвергает телесный союз; наконец, любовь куртуазная пытается объединить эти два представления в союзе духовном и телесном[676]. Для большинства историков такой синтез оказывается невозможным, поскольку духовные и религиозные авторитеты осуждали все плотское — такая точка зрения господствовала и в катарской ереси, и в католической ортодоксии.

Согласно теологам и моралистам того времени, брак был основан Богом как средство против плотского вожделения. Желание и любовь в браке внушают подозрение — по крайней мере, так считал святой Иероним, чье мнение разделяли и дополняли Петр Ломбардский, Грациан и Петр Певчий: тот, кто любит свою супругу слишком пылко, согрешает еще больше, нежели в акте прелюбодеяния[677]. Для Уггучио Пизанского, умершего в 1210 г., сексуальное влечение в браке — непоправимый грех, который должно искоренять; безгрешное соитие в браке невозможно, простительным этот грех считается лишь тогда, когда он совершен с единственным намерением продлить свой род; в противном случае это смертный грех.

Соединение церковной доктрины, осуждавшей любовь даже в браке, и аристократической концепции, согласно которой этот брак был лишь социальным контрактом, объединявшим два дома и исключавшим любовь, находит отголосок в понятии куртуазной любви, разработанном в литературе той эпохи. Авторы куртуазных романов были далеки от того, чтобы решить вопрос об отношениях между любовью и браком, однако проблема была заявлена, и это важно. Подобная литературная проблематика не могла не иметь последствий в реальной действительности[678]. А потому крайне сложно поверить в то, что куртуазная любовь, описанная в литературе, оставалась чистейшей игрой разума, абстракцией, не имевшей связи с реальностью. Остается лишь определить масштабы и границы этого явления.

Истоки и предшественники куртуазной любви

Основоположником куртуазной любви во французском королевстве принято считать деда Алиеноры, герцога Аквитанского Гильома IX. Несмотря на непристойное, а порой и похабное остроумие его первых поэм, в своих других произведениях он выразил то, что понемногу охватывало умы современного ему общества, начинавшего придавать большее значение любви и женщине. По мнению Рето Беццолы, этот феномен появился на свет благодаря стечению нескольких факторов, оказавших воздействие сначала на южные регионы, где действовали трубадуры. Особую роль в этом случае сыграли два фактора; эмансипация феодального общества по отношению к Церкви, обесценивавшей женщину, и материальный достаток, способствовавший смягчению нравов. С этого момента женщина стала ставкой в борьбе клириков и мирян, в борьбе идеологической, которая нашла свое отражение в литературе, в знаменитом «Споре клирика и рыцаря», уже озвученном Гильомом IX. Не стоит недооценивать смысл и социологическую значимость этого спора, рассматривая его лишь в качестве занятной, пародийной и гривуазной игры общества[679]. В этом обсуждении, послужившем предлогом для многих литературных произведений на всем протяжении XII века и последующих веков, и клирики, и миряне описывали в выгодном свете достоинства, присущие дамам. Уже в начале XII века Гильом IX соединил все эти элементы в гениальной концепции, превратившей даму во вдохновительницу любви и добродетели; тем самым Гильом Трубадур наметил путь, который привел последующие поколения к понятию куртуазности, куртуазной любви и рыцарства, тесно с ней связанного[680].

Однако в конце XII века между куртуазностью и рыцарской этикой, между любовью и рыцарством существовало не так уж и много связей — во всяком случае, в окситанской лирике. Лишь «Назидание» Арнаута Гильема де Марсана свидетельствует о том, что рыцарь родом с Юга заботится о придворных манерах. Но сам Гильем в 1170 г. входил в свиту английских и французских дворян во время бракосочетания дочери Алиеноры Аквитанской, Алиеноры, и Альфонса VIII Кастильского. Надо сказать, что проникновение рыцарского идеала в окситанскую литературу встречает даже некоторое сопротивление со стороны куртуазной лирики. Куртуазность и рыцарство встретились лишь тогда, когда их идеалы, перемещенные в северные земли, завоевали королевские и княжеские дворы Франции и Англии: именно тогда на свет появилась модель куртуазного рыцаря, которую популяризовали романы[681].

И все же понятие куртуазности (и в еще большей степени куртуазной любви, ставшей ее результатом) было введено трубадурами, последовавшими за дедом Алиеноры. Где искать корни этого феномена? Гипотеза о христианском происхождении куртуазности не выдерживает критики: воспевание любви к Деве Марии через любовь к женщине в действительности было следствием куртуазной любви, а не наоборот[682]. Церковь вдобавок не переставала поносить и осуждать трубадуров, считая fin’amors ересью, аморальной идеологией, а саму любовь — своего рода болезнью, которой следует остерегаться. Лишь тщательный анализ иносказаний и темных мест в литературных произведениях, в частности в романах Кретьена де Труа, позволяет Ж. Рибару поддержать видоизмененную версию этой гипотезы. По мнению автора, такой роман, как «Рыцарь телеги», считающийся «манифестом» так называемой куртуазной (в целом прелюбодейной) любви, нельзя считать «банальным» романом о внебрачной связи. Это роман о поиске спасения: Ланселот, любовник, готовый на все ради любви к жене короля Артура, становится воплощением Христа, а Гвиневера, неверная супруга Артура, — воплощением Церкви или человеческой души, которая во имя собственного спасения, несмотря на грехи, требует идеальной, абсолютной любви[683]. Не отрицая полностью такую возможность иносказательного и мистического прочтения, необходимо отметить, что в данном случае можно было бы говорить о попытке Кретьена де Труа «повторного прочтения темы на христианский лад», то есть об обработке известного сюжета, любимого публикой, и его наполнении эзотерическим смыслом, понятным эрудированному читателю.

Гипотеза о народных корнях куртуазности, уже упомянутая Альфредом Жанруа, не имеет достаточных обоснований — темы народной и куртуазной поэзии слишком различны[684]. Более приемлемой нам кажется ее связь с римской поэзией классического периода, в частности с идеями «Искусства любить» Овидия, оказавшего огромное воздействие на поэтов и писателей XII в. Можно также упомянуть о присутствии «предкуртуазной» темы в латинских стихах, написанных епископом Венанцием Фортунатом во второй половине VI в., в Пуатье.

И все же контраст между основными темами куртуазной любви и ценностями, которые проповедует в тот момент Церковь, очевиден настолько, что вряд ли можно настаивать на зарождении и развитии куртуазной любви в лоне ортодоксального церковного учения. Обстановка в Окситании в начале XII в. склонила некоторых эрудитов к мысли о влиянии на эти темы катаров. На темы, бесспорно, но не на принципы, как полагал Дени де Ружмон: трубадуры, как и катары, выступали против брака и не принимали акта зачатия, но при этом автор добавлял (и совершенно напрасно), что куртуазная любовь была целомудренной, платонической и даже квазимистической[685]. Ничего подобного в большинстве случаев не было; сегодня почти никто не верит в то, что куртуазная любовь, воспеваемая трубадурами, была платонической.

Тем не менее у катаризма и куртуазной любви — или, по крайней мере, в менталитете катаров и трубадуров — есть много общего. Конечно, требования «совершенных» хранить целомудрие были еще более жесткими, чем у католического духовенства, что не могло породить благоприятной среды для зарождения и процветания куртуазной любви. Но для простых «верующих» материальный мир, это порождение дьявола, выражался прежде всего в феодальном строе, смоделированном религиозными обрядами и ритуалами, к которым относился и брак. Конечно, идеалом было бы воздерживаться от любых сексуальных связей, упрочивающих мир материи, но жить все же приходилось на «грешной земле», а человек — не чистый дух. Таким образом, в обществе, оказавшемся под влиянием катаров, к любовным отношениям относились не в пример лучше, чем к браку, в той его форме, каким его мыслили Церковь и аристократическое общество. Предпочтение отдавалось сожительству, поскольку в данном случае не существовало никакого «таинства», — избранный принцип покоился на эгалитарной обоюдной любви и требовал взаимной верности, исключавшей любой «супружеский долг». Рождение детей, впрочем, не приветствовалось, поскольку оно еще больше привязывало человека к материальному миру, являвшемуся источником зла[686].

С другой стороны, справедливо замечает Анна Бретон, лучший современный специалист в области исследования катаров, катаризм и куртуазность накладывали отпечаток на одно и то же общество, проникали в одни и те же дворы, причем в одно и то же время. Следовательно, между этими двумя «менталитетами» не существует абсолютного несоответствия, особенно в глазах женщин. Катаризм, действительно, говорил о совершенном равенстве душ, независимо от того, в какую оболочку, мужскую или женскую, они заключены, что, несомненно, придавало женщине большую значимость. Помимо этого, отказавшись от брака, катаризм освобождал женщину от «брачного ярма, вмененного ей главным образом Римом с момента грегорианской реформы»[687]. Прославление трубадурами любви вне брака — или, точнее, любви помимо брака, как если бы он был договором, не представляющим большой ценности, — перекликалось с одной из самых прочных составляющих доктрины катаров, в то время покорившей множество сеньориальных дворов Окситании. Эту догадку может подтвердить допрос, которому подверглись женщины-катары: так, одна из них, названная Гразидой, призналась в собственной «ереси», утверждая, что плотский союз «не является грехом, когда он доставляет удовольствие как мужчине, так и женщине»[688].

Окситанские трубадуры, во всяком случае, были истинными певцами любви, в том смысле, в каком мы понимаем это выражение сегодня. К полному единению тел, сердец и душ призывало не только соитие, но и сублимируемая страсть, чувственное стремление. Fin’amors, прославленную трубадурами, нельзя считать исключительно телесной любовью, воспетой голиардами, или любовью платонической, как полагали когда-то: fin’amors вскормлена желанием, с которым она порой совпадает. Чтобы расцвести в полную силу, она должна оставаться частично неутоленной. Возлюбленный должен заслужить милость избранницы и преодолеть множество препятствий, встающих на пути двух существ, которых влечет друг к другу любовь. Целью, к которой стремятся влюбленные, остается полное единение, но оно наступает лишь по завершении долгого пути, в ходе которого, шаг за шагом, любовь обретает доказательства, созревает, усиливается и сублимируется, — под руководством дамы, по-прежнему остающейся вдохновительницей, «владычицей» (domina).

Такая любовь по сути является «свободной», проистекающей из обоюдного, возобновляющегося согласия; она может существовать, как тогда полагали, только вне брака (точнее, той его формы, которую навязывает Церковь), поскольку брачный союз дает мужу «права» над своей женой, чаще всего предписывающие ей роль матери. Такой любви нет места и в браке, навязанном феодальным обществом, то есть в союзе двух родов, обесценивающем женщину, — в этом случае она играет роль дипломатической пешки, объекта, который нужно отдать или обменять, чтобы заключить сделку. Но зато такая любовь кажется вполне возможной в недрах окситанского общества, перенявшего некоторые идеи катаров. Даже если эти точки соприкосновения не позволяют нам сделать вывод о катарских корнях куртуазной любви, необходимо признать, что в окситанских дворах трубадуры нашли благодатную среду для ее выражения и процветания. Однако то, почему куртуазная любовь позднее получила признание в феодально-католической среде северных дворов, объяснить гораздо сложнее; вероятно, именно это обстоятельство вынудило многих эрудитов отнести ее к области воображаемого.

Ученые также вспоминали об арабском происхождении куртуазной любви, перенесенной на нашу почву посредством контактов мусульманской Испании с арабо-берберскими дворами, чьи поэты издавна воспевали любовь в словах и оборотах, порой напоминавших выражения трубадуров[689]. Эту гипотезу подкрепляет уже упомянутое нами утверждение о существовании связей между дворами Испании и южной Франции, в частности, двором Гильома IX Аквитанского[690]. Однако недавние исследования выявили основные отличия, проводящие грань между любовной лирикой мусульманской Испании и поэзией трубадуров. Так, выдающий специалист Т. Бауэр полагает, что, несмотря на некоторое сходство, андалузских поэтов никоим образом нельзя считать предтечами куртуазной любви, тем более что предметом их страсти зачастую была не красивая женщина, а красивый юноша[691]. Если корпус лирических текстов, созданных при андалузских дворах, значительно древнее, чем тексты трубадуров, он все же воспевает страстную гомосексуальную любовь сеньора к юноше-подростку. Некоторые авторы, упорно настаивающие на арабских корнях провансальской лирики, предположили, что образец андалузской поэзии был завезен Гильомом IX, который, видоизменив его, представил двору Пуатье, заменив предмет гомосексуальной страсти женщиной. Отношения и связи, появившиеся в ходе Реконкисты, ускорили этот процесс в той мере, в какой провансальские и испанские христианские дворы, заботящиеся об идеологическом и религиозном соответствии, оказывались от тем гомосексуальной любви, пользующихся симпатиями дворов мусульманской Испании[692]. Сегодня, ценой головоломных усилий и рискованных интерпретаций, под влиянием новой идеологии «геев», некоторые упорно хотят увидеть в куртуазной любви, прославляющей женщину, простую ширму гомосексуальных отношений[693].

Итак, насчет арабо-мусульманских истоков куртуазной любви можно сомневаться. К тому же это сомнение подкреплено замечанием сирийского принца Усамы, удивленного в 1180 г. той свободой (на его взгляд, шокирующей), которую предоставляли своим женам французские рыцари-христиане. Он собственными глазами видел, как муж отходил от жены, когда та встречала в пути друга и беседовала с ним, и уходил домой, оставляя их беседовать с глазу на глаз! Франки, заключает он, очень храбрые люди, но они воистину не знают, что такое ревность или самолюбие. Однако, как известно, беседа рыцаря с замужней дамой в куртуазной литературе становилась основой интриги, а ревность как раз признавалась в высшей степени недостойным чувством. Отметим также, что «куртуазные» нравы, предоставлявшие женщине ту свободу, к которой с таким недоверием отнесся мусульманский автор, не были порождением литературного вымысла: они оказали влияние на историческую действительность латинского Ближнего Востока, поразив этого умного просвещенного мусульманина, не знавшего об их существовании и с презрением и негодованием осудившего их. Арабское влияние, если оно когда-либо существовало, очевидно, не осуществлялось в направлении куртуазности, такой, какой ее представляли во времена Алиеноры[694].

Куртуазную любовь воспевали не только на лангедокском наречии: ее темы и вариации можно найти в литературе, созданной на старофранцузском языке, а также в областях, где бытовали кельтские языки. Не так давно еще допускали, что Алиенора Аквитанская могла играть главную роль в процессе распространения этой темы на севере: став супругой Людовика VII, она якобы привезла с собой трубадуров и таким образом познакомила Францию с образцами литературного искусства Юга. Впоследствии две ее дочери Мария и Алиса привили новую идеологию своим собственным дворам на севере Франции. Сама же Алиенора, выйдя замуж за Генриха II, распространила куртуазную идеологию при нормандском и английском дворах, покровительствуя поэтам и писателям, тогда как в Пуатье она собирала настоящие литературные дворы. Сегодня у этой гипотезы появилось множество критиков, как мы увидим далее[695].

Прежде всего, необходимо признать, что прямое влияние Алиеноры на своих дочерей, рожденных в союзе с Людовиком, после расторжения этого брака стало опосредованным. Исследователи не находят никаких следов, свидетельствующих об отношениях матери и ее дочерей, тогда как предполагаемое пребывание Марии Шампанской в Пуатье и вовсе остается под вопросом; еще более невероятной кажется их присутствие на «судах любви»[696]. Шампанский двор не был центром распространения куртуазной культуры. Тем не менее можно допустить, что Мария Шампанская покровительствовала Кретьену де Труа и даже выступала его посредницей. Действительно, в первых же строках своего произведения автор недвусмысленно дает понять, что графиня подсказала ему сюжет «Рыцаря телеги», посвященного куртуазной любви, схожей с fin’amors трубадуров, поскольку речь в нем идет о прелюбодейной страсти Ланселота, лучшего в мире рыцаря, и Гвиневеры, неверной жены короля Артура[697]. Введение в повествование рыцаря Ланселота, безупречного возлюбленного королевы, имело огромный успех, что позволило куртуазной проблематике прочно обосноваться в романах о короле Артуре, на которые уже оказал воздействие миф о Тристане и Изольде, чей разрушительный характер Кретьен де Труа, возможно, намеревался смягчить[698].

Вполне возможно, что на сюжет, предложенный Кретьену Марией Шампанской в 1170 г., оказали влияние личность и жизнь ее матери Алиеноры Аквитанской, а также зарождающаяся легенда об этой королеве, увенчанной двумя коронами. По крайней мере, существует доказательство того, что о литературном споре, касающемся так называемой куртуазной любви, прекрасно знали и при дворе Шампани, и при дворе Плантагенета, где, как известно, Генрих II и Алиенора мало-мальски, но покровительствовали поэтам, писателям и даже трубадурам.

Одним из них был Бернарт де Вентадорн. Долгое время считали (порой это мнение можно встретить и сегодня), что он был любовником Алиеноры или, по крайней мере, горячо любил ее, прославляя это чувство в некоторых своих поэмах. Его «Жизнеописание», составленное в XIII в., говорит об этом без обиняков: после того как Бернарт проявил свои таланты трубадура при дворе виконта де Вентадорна, вплоть до того, что соблазнил виконтессу и стал ее любовником, его прогнали, и он нашел убежище при дворе Алиеноры (которую автор называет «герцогиней Нормандской»), где его ждал новый литературный и любовный успех со всеми вытекающими последствиями:

«Кансоны и песни Бернарта очень нравились ей [герцогине Нормандской], и она встретила и приняла его весьма сердечно. Долгое время жил он при ее дворе и полюбил ее, а она его, и сложил он в ее честь множество прекрасных кансон. И вот в то время, как он находился при ней, взял ее в жены Генрих, король английский, и увез из Нормандии в Англию. А Бернарт в грусти и печали остался по эту сторону моря и отправился к доброму нашему графу Раймунду Тулузскому и оставался при нем до самой его смерти»[699].

Несмотря на недавнюю попытку выявить, существует ли связь между поэмами Бернарта и основными событиями в жизни Алиеноры, как и ее перемещениями[700], сегодня уже никто не считает, что между королевой и трубадуром существовала любовная связь. Некоторые полагают даже, что любовные чувства поэта были вымышлены в той же мере, в какой были вымышлены прославляемые им женщины. Но если Бернарт воспевает прежде всего любовь и женщину, как утверждает Ж.-Ш. Гюше[701], он тем не менее придает своей идеальной владычице, ставшей для него вдохновляющим образцом любви, некоторые черты Алиеноры. Очень скоро королева стала воплощением Дамы, являющейся главным персонажем и основным элементом понятия «куртуазная любовь».

Следовательно, настало время выделить основные черты этого понятия и попытаться найти его социологическое истолкование. Что такое куртуазная любовь, какова ее связь с социальной реальностью эпохи Алиеноры? Вопрос этот порождал немало споров и по сей день остается предметом горячего обсуждения.

Что такое куртуазная любовь?

Гастон Пари, работавший в конце XIX в., был первым, кто использовал выражение «куртуазная любовь», обозначив им то новое «искусство любить», которое появилось в XII в. в провансальской и французской литературе[702]. Выражение это в основном было принято на вооружение специалистами в области литературы[703]. Однако есть множество авторов, отграничивающих fin’amors, воспетую окситанскими трубадурами, от куртуазной и рыцарской любви, о которой писали поэты и писатели северных районов Франции. Конечно, между этими явлениями есть существенное различие, но есть и множество общих черт, удерживающих наше внимание. Одной из них является теоретическая недоступность дамы для возлюбленного, выраженная различными способами: избранница может быть замужней дамой, находиться далеко от воздыхателя или занимать слишком высокое социальное положение. Другой чертой следует считать господство куртуазной любви над браком и социальными условиями. Дама, за которой ухаживают по всем правилам, может признаться в любви и располагать своим телом по своему усмотрению, если ее воздыхатель сумел ей понравиться. Однако за ней остается и право выбора, и право ответить отказом. Такая концепция любви свидетельствует, как полагают многие, о повышении роли женщины в обществе, правда, с некоторыми оговорками и нюансами, к которым мы еще вернемся.

В окситанской лирике поэт с помощью выражений, пришедших из речи вассала, говорит о любовном услужении, которое он хочет оказывать своей даме, как правило, замужней женщине, чье социальное положение превосходит его собственное. Чаще всего ею становится супруга сеньора того двора, к которому он принадлежит. Теоретически, согласно критериям церковной или аристократической морали, для поэта это «запретный плод». Однако его пылкое почитание, послушное и верное служение, покорное исполнение желаний дамы сердца, не говоря уже о ее капризах, усердие и терпение позволяют ему шаг за шагом приближаться к заветной близости с избранницей: если он предан и умеет хранить молчание, ему может быть позволено встретиться с ней в укромном месте, беседовать с ней, целовать и обнимать ее и даже созерцать ее обнаженной. Под конец этой «многоступенчатой» любовной аскезы, которая лишь разжигает желание избранника и придает его любви (как и любви его дамы) новые силы, возлюбленные могут стать любовниками. Понятно, что главными добродетелями куртуазных кавалеров в таких условиях становятся сдержанность, преданность и умение хранить тайны. Им нужно постоянно остерегаться losengiers, болтливых придворных, которые в любой момент могут рассказать об авантюре мужу избранницы или извлечь из нее выгоду. Понятно также, почему самым осуждаемым и самым презираемым пороком в куртуазной идеологии становится ревность. Истинный «куртуазный» рыцарь не должен быть ревнивцем, поскольку в данном случае эта черта характера считается вульгарной и антисоциальной. Ревнивый муж жену воспринимает как объект, как личное имущество, приобретенное путем брачного союза, а потому он заслуживает того, чтобы быть обманутым.

Как истолковать такую куртуазную идеологию? Если верить Э. Келеру, литература всегда отражала в себе жизнь общества во всех ее сложностях и противоречиях. То же самое можно сказать и о куртуазности: в сеньориальных дворах выразителями этой идеологии, распространяемой трубадурами, становились «юнцы», «башельеры», младшие сыновья родовитых семейств или мелкая знать, лишенная владений и жен. На другой чаше весов находились бароны, богачи, державшие в своих руках земли, власть, жен и невест. Таким образом, можно сказать, что первые отвергали частную собственность и проповедовали как «коммунизм», так и сексуальную свободу[704].

С этой же точки зрения эрудит Келер рассматривает литературные произведения, написанные на лангдойле, и рыцарские романы. По его мнению, во второй половине XII в. традиционный воинский и христианский идеал рыцарства угасает, оказавшись под угрозой союза Церкви с королевской властью; другой причиной такого угасания мог быть провал крестового похода. Рыцарство, включавшее в свои ряды преимущественно мелкую знать, нуждалось в новой идеологии, оправдывающей их социальные требования; отсюда проистекают рыцарская этика, щедрость, любовный идеал и куртуазные качества, воспетые как неотъемлемые свойства рыцарства. Но в скором времени эту куртуазную идеологию переняла и начала использовать в своих целях аристократическая верхушка, превозносящая «Авантюру» в качестве общего идеала для знати; для нее это возможность предоставить этому классу миссию, которую она идеализирует. Отныне рыцарство — это не только воинственность (жесты), но и куртуазность («античные» романы); теперь на него возложена спасительная и эсхатологическая миссия (артуровские романы), оно становится носителем социальной идеологии[705]. Впоследствии эту идеологию попыталась использовать Церковь, христианизировав ее путем мистического распространения темы Грааля и его одухотворенного поиска[706].

Несмотря на некоторые перегибы, вызванные базовыми идеологическими a priori (в частности, утверждением о том, что куртуазность зародилась в относительно скромной социальной среде мелкого рыцарства[707]), объяснение Э. Келера оказало сильное влияние на исследователей средневековой литературы. Возможно, еще в большей степени оно вдохновило историков, в том числе и Жоржа Дюби, чья интерпретация, поначалу сходная с толкованием немецкого ученого, впоследствии стала немного от нее отличаться[708]. По мнению этого великого французского историка и писателя, куртуазная литература, чтобы получить признание, должна была каким-то образом соответствовать тому, что занимало и волновало людей, для которых она создавалась; при этом она, напротив, должна была повлиять на линию поведения своего читателя.

Однако Ж. Дюби категорически не согласен с тем, что куртуазная модель способствовала повышению роли женщины в обществе. Взяв на вооружение незамеченную ранее идею малоизвестного автора, согласно которому куртуазная любовь, воспетая трубадурами и лирикой, изначально была «мужской игрой»[709], направленной на манипулирование, историк утверждает, что fin’amors — это своего рода воспитательная игра, эквивалент турнира: иными словами, это игра мужчин, призом в которой становится женщина[710]. Куртуазные сочинения, по его мнению, пропитаны женоненавистничеством. Устав fin’amors, объясняет он, служил замыслам князей: его целью было не только превознести рыцарские достоинства и утвердить превосходство рыцарства над поднимающей голову «буржуазией», но и укротить, «одомашнить» неспокойную придворную молодежь, привив ей умеренность путем любовной игры. На самом деле куртуазная любовь обучала тому, как стать преданным вассалом. Сеньор, глава домочадцев, соглашался поместить свою супругу в центр состязательной борьбы молодых мужчин, в обманчивое игровое положение превосходства и власти. Дама лишала своей милости одного и предлагала ее другому. Приученное куртуазной любовью к дисциплине, мужское влечение, таким образом, было использовано в политических целях. К тому же, продолжает автор, не являлась ли женщина в данном случае всего лишь иллюзией, «ширмой»? В том военном обществе, каким было рыцарство, не являлась ли куртуазная любовь в действительности любовью мужчин? «Служить супруге сеньора, по моему убеждению, значило заслужить любовь князя, которую молодые люди хотели завоевать, подчиняясь, угождая, унижаясь»[711].

Такая интерпретация подкреплена в более свежем исследовании Ж. Дюби. Согласно ему, утонченная любовь, которую называли «куртуазной», выводит на сцену женщину, «осажденную» юношей, который притворяется побежденным и униженным, чтобы завоевать ее. В большинстве случаев эта женщина оказывается супругой его сеньора. Сеньор, в свою очередь, решает использовать ее в качестве «приманки». Дама подвергает юношу испытанию, требуя от него показать, на что он способен. В силу взаимности (ибо в обществе того времени любой дар требовал ответного дара) и преданного служения она, наконец, решает отдаться своему возлюбленному, но не сразу, а «поэтапно». Итак, куртуазная любовь не имеет ничего общего с любовью платонической — это игра, лидерами которой становятся мужчины. Ее новшествами можно считать ожидание, мастерство «игрока» и «одомашнивание» удовольствия. Удовольствие мужчины[712] теперь заключается не в его утолении, а в его ожидании, и достигает кульминационной точки в самом влечении[713].

Эти поэмы и романы, справедливо замечает Ж. Дюби, предназначены для людей, находящихся при дворе, особенно при дворе Плантагенета, в образованной среде, знающей и почитающей Овидия. Речь идет о литературе, уводящей от действительности, поэтому историк не должен обманываться, считая, что эти документы напрямую освещают о реалии жизни той эпохи. В этом, на мой взгляд, слабая сторона аргументации автора. Действительно, если литература хоть сколько-нибудь отражала действительность, зачем сеньоры принимали такой образец поведения? Ведь он представлял для них большой риск, поскольку дамы, становившиеся объектом любви и попадавшие по воле своих супругов в столь опасную ситуацию, были их женами. В противном случае, если эта идеологическая модель не имела никаких связей с действительностью, какую пользу она приносила сеньорам и только им? Эти поэмы, говорит Ж. Дюби, воспевают не женщину, а образ, сотворенный мужчинами. Но насколько соответствует характеру мужчины того времени образ, в угоду которому он должен оказаться на положении слуги, покорного воле дамы, чьим желанием будет либо даровать ему милость, либо ответить отказом? Нет ли в этой новой концепции любви следов женского или феминизирующего влияния, как полагает автор?

Кроме того, признает Ж. Дюби, эти произведения пользовались огромным успехом, а следовательно, сумели хоть в чем-то изменить нравы аудитории. Следует спросить себя (и это важно прежде всего для историка), почему эта куртуазная модель была превознесена, почему она вышла на первый план и получила признание. По справедливому мнению автора, это произошло под влиянием придворной среды, в которой уже оформились идеи fin’amors: занимаясь ею, доказывая свое умение покорить женщину не силой, но словом или физической лаской, человек двора отделял себя от «виллана», уподобленного грубому животному. Куртуазное поведение являлось в первую очередь отличительным критерием в рядах мужского общества: речь шла о том, чтобы изменить свое поведение не в отношении женщины в целом, а в отношении определенных дам — придворных, аристократических.

Более того, куртуазная любовь, как полагает Э. Келер, могла быть изобретением клириков, испытывавших еще большее чувство неудовлетворенности, нежели «юноши» или трубадуры родом из мелкой знати. Проблема у этих двух социальных групп одна и та же: и те и другие лишены возможности жениться в силу церковных и социальных законов… но любовь — это иное дело! Этим запретным плодом духовенство отнюдь не брезгует! Запрет ничего не даст: лучше обойти его под видом куртуазности. К тому же, добавляет автор, рыцарское воспитание в мужской среде способствовало расцвету гомосексуальных наклонностей и культивировало образ недоступной, таинственной, обольстительной, запретной и беспокоящей воображение женщины, над которой рыцари всеми силами старались восторжествовать, прибегнув к бахвальству[714]. Идеализировать свое влечение, сублимировать его в невыразимое наслаждение, «joy», было более изящным, более искусным способом преодолеть чувство тревоги и беспокойства, вызванное дестабилизирующим открытием своего «сексуального тупика», и постичь «непостижимую тайну наслаждения женщиной».

Тонкие замечания Ж. Дюби возвращают нас в область реалий, в область социального брака, не принимавшего любовь в расчет, что, вероятно, способствовало отводу любовной энергии в «иное русло». Тем более что в XII в. рыцарями в большинстве своем были неженатые юноши, достигшие совершеннолетия и испытывающие чувство сексуальной либо эмоциональной неудовлетворенности: «Слава доставалась умелым и находчивым, тем, кому удавалось обольстить жену брата, дяди или сеньора, не считаясь с наивысшей опасностью». Вот где, на мой взгляд, таится уязвимое место гипотезы: ибо, несмотря на усилия автора уменьшить этот аспект, куртуазная любовь очень часто все же оказывается прелюбодейной, и этот факт явно противоречит интерпретации.

Двор, орган социального регулирования и контроля, на котором крупные сеньоры собирали неженатых мужчин, дабы «умерить их непоседливость», равным образом оказывался «привилегированным местом охоты на знатных женщин». Легко можно было бы предположить, что куртуазная литература, если она находилась под контролем сеньоров и была ими инициирована, создавала или использовала этот «педагогический образец любовного поведения», применяя его к «женщинам на выданье», к девушкам из знатных семейств этого двора. Своими кодексами и правилами такая педагогика в рамках военной аристократии устанавливала границы ущерба, причиняемого неудержимым сексуальным распутством. Однако в таком случае не совсем понятно, почему этот куртуазный обычай применялся главным образом к дамам, к супругам сеньоров, и почему последние с легким сердцем принимали эту игру, ставя своих жен «в игровое положение добычи, которую надо завоевать». Дама, добавляет Ж. Дюби, руководила «состязаниями», сталкивавшими между собой всех придворных холостых мужчин и не имевших надежды завоевать любовь хозяина. Но тогда непонятно, почему это состязание, предназначенное для того, чтобы добиться от сеньора жены и владений — путем брака с девушкой его двора, обязательно должно было включать эмоциональное, чувственное или даже сексуальное покорение его супруги. Утверждение Ж. Дюби о том, что в данном случае, как и в случае поклонения Деве Марии, любовь молодых людей «дала бы рикошет» от женщины-посредницы к сеньору, кажется мне более фигурой речи и уступкой моде, чем рациональным объяснением[715].

Тем более что, сопоставляя турнир и куртуазные любовные игры, автор подчеркивает, что куртуазность — это обучение мастерству, не имеющее ничего общего с платонической любовью: возлюбленный должен контролировать свои чувства (точнее, свои импульсы) и не прибегать к грубому захвату, похищению или насилию. Он должен предпочесть всему этому этапы, определенные двором и предназначенные для того, чтобы завоевывать женщин из хорошего общества. Это игра, исход которой, утверждает Ж. Дюби, неизбежен: рыцаря подвергнут испытанию, как на турнире (кстати, Церковь осуждала и турниры за их аморальность). Он обязательно встретит сопротивление со стороны своей «партнерши» — следовательно, женщина занимает в этой «игре» господствующую позицию, выходя за привычные рамки инертного и покорного поведения для того, чтобы сыграть свою роль «приманки» и воздать должное победителю. Однако победа эта в некотором роде «запрограмированна». Женщина в конце концов «учтиво» поддается. «Вступив в эту игру, она не может ни настойчиво уклоняться, ни отдаться слишком быстро, в противном случае ее больше не будут считать «куртуазной», ее сместит и исключит из придворного окружения приговор других женщин, ее соперниц, которые не бросят на нее взгляда»[716]. Таким образом, куртуазная любовь могла служить уроком и женщинам. Непонятно только, почему эта идеология была принята сеньорами — выгодная для женщин и девушек их двора, она прежде всего подвергала опасности целомудрие их собственных жен, особенно в то время, когда принцип наследования титулов и званий требовал строгого надзора за женским поведением.

На мой взгляд, такая идеология, напротив, придает женщине большую значимость, что Ж. Дюби, впрочем, вновь отрицает: эта любовная игра, говорит он, ни в коей мере не нарушала иерархической субординации мужчины и женщины. Действительно, как только «игра» заканчивалась и все возвращались к «серьезной жизни», женщина вновь оказывалась под строгим контролем мужчины, от которого она зависела. Но и эта интерпретация дает повод к критике, подчеркивая неизменную двусмысленность авторской концепции, ибо не совсем понятно, почему речь идет о некой игре, принятой в обществе и имеющей свои правила и коды, о «партии», которую владелец двора объявляет открытой и завершает по своему желанию, о чем свидетельствует замечание автора. Речь идет скорее об образе действий, о «ментальном и культурном климате», порождающем свои правила поведения, которые накладывают отпечаток на менталитет и сознание человека, если не на реальную жизнь; но его нельзя назвать игрой, ограниченной пространственно-временными рамками и подробно изложенной сеньором, который становится в ней арбитром.

Наконец, нет ли во всех социологических интерпретациях, предлагаемых до сих пор, чрезмерного тяготения к парадоксу? Почему любовное поклонение рыцаря даме и свободный выбор последней, описанные в литературе, объясняются упорным стремлением сеньора манипулировать своей супругой? Почему страстная любовь мужчины к женщине маскируется желанием угодить ее мужу (получающему вдобавок прозвище ревнивца и презираемому за это[717]) или стремлением утаить или передать гомосексуальную любовь?[718] Конечно, литература, признаю, являет не прямое, а, скорее, зеркальное отражение общества, но следует ли из этого, что мы видим его перевернутый образ? Куртуазная любовь, другими словами, действительно ли выражает устремления и чаяния мужчин (и еще в большей степени женщин, почему бы и нет?). Между мечтой и действительностью, конечно, большая разница, но разве мы не пытаемся осуществить наши мечты, даже (и особенно) если для этого нужно нарушить социальные и моральные законы?

Напротив, анализ Жоржа Дюби кажется мне абсолютно приемлемым в том случае, когда автор утверждает, что Плантагенеты, и в частности Генрих II, «супруг Алиеноры, пышные дворы которого задавали тон всем остальным», способствовали, несмотря на суровый характер капетингской монархии и церковные ограничения, распространению этой светской культуры, созданной или поддержанной разработкой ритуалов куртуазной любви. Был ли ответственен за это лишь Генрих II? Нельзя ли предположить также, что Алиенора, внучка Гильома Трубадура, тоже играла главную роль в распространении идеологии, которая, как бы ее ни называли, предоставляла женщине главенствующую позицию, пусть даже предположительно? Разве поведение Алиеноры, как и поведение дамы в куртуазной «игре», не нарушало социальных законов светской аристократии и моральных правил, вменяемых Церковью?

Коренное противоречие между куртуазной идеологией и моралью той эпохи заставило многих эрудитов поставить вопрос о ее «реальности». Мнения ученых по этому вопросу расходятся. Те, кто допускает существование куртуазной любви, подчеркивают, что ее обязательным условием был добровольный дар каждого из «партнеров», а в ее основе лежали красота и достоинства влюбленных. Но браки того времени, заключенные в силу неких соглашений и политических и династических уловок, никоим образом не могли отвечать этим требованиям. А потому нормой, компенсацией подобных браков без любви, становился «любовный треугольник»[719], отражающий реальное положение вещей, по крайней мере, на уровне идеологии[720]. К тому же, как замечает К. Кален, наличие текстов, резко осуждающих fin’amors, доказывает, что подобная идеология существовала и приобретала определенную ортодоксальную ценность: если бы она не была принята, против нее не было бы нужды выступать[721]. Таким образом, многие авторы видят в куртуазной лирике и fin’amors реакцию на попытки Церкви держать под контролем и регулировать брак[722].

Для других толкователей подобная апология любви, зачастую прелюбодейной, настолько немыслима в рамках христианского общества XII в., что они и вовсе ее отрицают: разумеется, в недрах этого общества существовали и чувственность, и сладострастие, но побеждали они редко — по крайней мере, в провансальской литературе. Fin’amors была всего лишь «целомудренным вдохновением», господствующим над желаниями, тогда как «полная любовь» зародилась на Севере[723]. С этим можно поспорить — настолько очевидно, даже (и, возможно, особенно) в окситанской лирике, стремление к полной, завершенной любви. То же самое можно сказать и о старофранцузской литературе, несмотря на стремление некоторых ученых доказать, что романы, подобные «Тристану и Изольде», описывали пламенную любовь, не выходящую, однако, за границы целомудрия[724]. По их мнению, это романы фрустрации, плод обмирщения христианской любви, отрицание плотской страсти и восхваление брака без интимных отношений, но и без любви, под ирландским влиянием[725].

Чтобы разрешить это явное противоречие между куртуазной любовью и существующей моралью, некоторые толкователи выдвинули идею о том, что куртуазная любовь не была ни изложением доктрины, бытовавшей в то время, ни принятой идеологией, — она была лишь воплощением мечты или даже воображения. Чистейшей игрой ума[726]. Исходя из этого, работы, описывающие куртуазную любовь как нечто существовавшее в действительности, остаются без объекта исследования и даже становятся ловушкой для толкователей литературных текстов[727].

В недавнем времени этот вопрос был тщательно изучен в новаторской статье М. Аккари. По его мнению, fin’amors представляет собой решающую попытку придать любовному поведению, уже «обтесанному» куртуазностью, утонченность. В fin’amors женщина становится вдохновительницей социальных и рыцарских добродетелей возлюбленного, но не его наградой. Однако, независимо от героев, все способы поведения, описанные в романах, характеризуют рыцарскую любовь, противопоставленную fin’amors, которая является наивысшим одухотворением любви куртуазной. Отсюда автор, используя в своем анализе категории, установленные Ж. Фрапье[728], предлагает различать куртуазность (общее социальное поведение, предложенное в качестве образца), куртуазную любовь (многогранное любовное поведение в рамках куртуазности) и fin’amors (идеальное поведение, предполагающее победу разума над плотью). Следовательно, куртуазная любовь действительно существовала — в рамках куртуазности, со всеми ее уровнями и во всех ее формах, используемых рыцарями, тогда как fin’amors была лишь мечтой об абсолюте.

Темы провансальской fin’amors появились в старофранцузской литературе благодаря Кретьену де Труа. Но автор, как «неисправимый моралист», попытался сделать невозможное — заключить fin’amors в законные рамки брака. Таким образом, его «Рыцарь телеги» остается единственным нарративным текстом, в котором произведена попытка точного воспроизведения темы fin’amors трубадуров. Но, вопреки очевидному, вопреки общепринятым гипотезам, Кретьен де Труа ни в коей мере не является певцом прелюбодейной любви. Даже та сцена, в которой Ланселот приходит к Гвиневере в ее покои ради пламенной ночи любви, по сути является обманом, мечтой, поскольку «никто никогда не поверит в то, что ярый защитник брака мог допустить саму идею о плотской связи Гвиневеры и Ланселота, которая низвела бы их до уровня корнуэльских любовников, чье безнравственное поведение он не переставал изобличать»[729].

Итак, стихотворные романы XII–XIII вв., за исключением «Рыцаря телеги», отсылают нас вовсе не к fin’amors, этой утонченной элитарной мечте, а к различным формам и способам любви, переживаемой второстепенными персонажами даже в большей степени, чем главными героями. На первый план в этом случае выходит сексуальное влечение, находя свое выражение в насилии и захвате, «основных формах любви в средневековой цивилизации». И все же эти грубые и жестокие нравы смягчает куртуазная атмосфера; отныне феодальное общество, отказываясь от христианских моральных ограничений, но не порывая с ними полностью, допускает в свою повседневную жизнь сексуальность. Женщина вновь занимает свое естественное положение сексуального объекта и искусительницы, которое она, впрочем, никогда не покидала, оставаясь таковой в идеале и в воображении.

Заметим, что литературная модель на самом деле многозначна и многообразна. В литературе переплетаются мечта и повседневная действительность, идеал и реализм, объективное описание и транспозиция, устремления, сублимации и игра воображения. Вся сложность для историка заключается в степени «допустимой реальности», которую он приписывает каждой из форм любви, описанной в анализируемых им произведениях. Мы знаем, насколько субъективным может быть такой анализ, а, следовательно, и интерпретация, выстроенная на его основе. Именно так обстоит дело с куртуазной любовью (как, впрочем, и с Алиенорой), чью интерпретацию варьировали время и нравы толкователей. Ее новый вариант представлен сегодня историками, рассматривающими этот вопрос с позиций феминизма[730], женоненавистничества[731] или современного психоанализа. Последние видят в куртуазной любви отражение формы невроза, главным образом мужского: человек страдает из-за неразрешимой любви, поскольку его дама сердца недоступна. Тогда мужчина выстраивает настоящую любовную клетку, низводя себя до положения марионетки, поверженной, раздавленной, истерзанной неутоленным желанием в рамках парадоксальной и разрушающей любви, субъект которой находится в вечном ожидании, а объект — в вечной недосягаемости[732]. Fin’amors становится для таких толкователей способом «говорить» о любви, не занимаясь ею, своего рода словесным искусством отдаления от таинственной и беспокоящей воображение женщины[733]. Парадоксально, но подобные интерпретации, сделанные в рамках психоанализа, допускают, что литература по большей части является достоверным отражением действительности и описывает ситуации, соответствующие социальной реальности того времени, которую исследователь толкует по-своему, придерживаясь установок своей «школы».

Следует ли в таком случае отказаться от понятия «куртуазная любовь», отрицать ее реальное существование и социальное значение? Без сомнения, это было бы крайней мерой. На мой взгляд, стоит придерживаться направления, предложенного Р. Шнеллом. Этот автор отмечает, что понятия «куртуазная любовь» в средневековой литературе практически не существует. Этот концепт заключает в себе различные и противоречивые аспекты, следовательно, теория куртуазной любви не может укладываться в рамки одного этого термина. Любовь, описанная в произведениях, может быть как недостижимой, так и доступной, как супружеской, так и прелюбодейной, как платонической, так и эротической. Ее объектом может быть не только замужняя женщина, занимающая, в отличие от ее воздыхателя, высокую социальную позицию, но и дама равного с ним положения и даже простолюдинка. Куртуазная любовь не соответствует понятию концепта — лучше будет говорить не о куртуазной любви, но о куртуазном дискурсе о любви, о литературном споре, касающемся различных форм любовного поведения[734].

Тем не менее общим сюжетом всех этих дискурсов остается любовь, облагораживающая человека. Различные ситуации выявляют ее главные, характерные черты, превращая ее в ценность, не имеющую равных. В частности, это односторонность любовных отношений: можно отдавать другому свое тело (как в случае Изольды и Гвиневеры), но не сердце: она принадлежит лишь одному человеку. Любовь должна быть абсолютной и единственной. Она должна быть искренней, достойной, истинной, бескорыстной и надежной. Она обязательно взаимная — качество, которое долгое время ученые упускали из виду. Наконец, она добровольная, спонтанная, уважающая чувство собственного достоинства и свободу партнера. Но тогда на пути неизбежно встает проблема брака: если любовь спонтанна и добровольна, то как совместить ее с правами супруга, призывающими к супружескому долгу, предоставленному Церковью и навязанному нравами и обычаями времени? Вот почему в большинстве своем любовные отношения, описанные в романах, оказываются внебрачными. И все же проблема заявлена, и Кретьен де Труа пытается разрешить ее, примирив любовь и брак в «Клижесе», «Эреке и Эниде» и даже, с большими трудностями, в «Рыцаре телеги», пытаясь приглушить опасный аспект мифа о прелюбодейной любви, прославляемой Тристаном и Изольдой. Последний аспект, вероятно, обладает наибольшей значимостью: любовь почти всегда оказывалась притесняемой законами общества и Церкви.

Такой подход к проблеме позволил мне переформулировать вопрос. Ибо если куртуазная любовь не является принятым и даже действующим концептом, то она не может быть выражением или инструментом социального класса, как утверждали Э. Келер и в меньшей степени Ж. Дюби. Соответственно, всеохватная социологическая, «классовая» интерпретация должна быть пересмотрена. На мой взгляд, эту проблему нужно рассматривать с позиции «конкретных случаев», социальных и культурных ситуаций, порождавших злободневные вопросы, которые находили свое отражение в вымышленном мире литературы, пытавшейся подобрать к ним более четкие дефиниции или решения. В конечном счете, не так важно, какой из форм любви отдавали предпочтение (все они были хоть сколько-нибудь использованы) или возводили в универсальную доктрину, принятую за образец или считавшуюся нормативной (в этом могло быть отказано всем формам). Важно признать, что все «куртуазные дискурсы» о любви имели чрезвычайный успех, свидетельствующий об остроте проблемы, вставшей в ту эпоху перед аристократической публикой. Разнообразие ответов, предложенных литературой, красноречиво говорит об интенсивности поиска из сложившегося положения, но их общие черты вскрывают глубокие социальные причины недовольства и в то же время указывают на силу социальных устремлений. Брак в его традиционной сложившейся форме ставится под сомнение, в то время как настойчиво утверждается превосходящая ценность любви, основанной на свободном выборе партнеров, и этот принцип касается не только мужчин, но и женщин. Дама, за которой следует ухаживать, чтобы завоевать ее, а не взять штурмом, всегда оставляет за собой свободу выбора. Любовь нельзя ни отнять, ни навязать: ее разделяют по доброй воле.

Такая проблематика, как мне кажется, нашла наиболее сильное выражение в лэ Марии Французской. Вопрос о личности автора до сих пор остается нерешенным, но все же можно предположить, что им была женщина, жившая при дворе Генриха II Плантагенета. На мой взгляд, это обстоятельство лишь подкрепляет целесообразность и уместность ее дискурса о любви, на который оказали воздействие и ее женская природа, и ее связь с культурной и психологической средой Алиеноры[735]. В творчестве Марии Французской нельзя найти теоретических критериев куртуазной любви, разработанных некогда Андреем Капелланом, — она мастерски описывает различные ситуации, в которых могут оказаться влюбленные, принадлежащие обществу, которое хорошо знает и Мария, и ее читатель. Иными словами, ее герои вращаются в аристократической среде империи Плантагенета во времена Алиеноры.

На пути свободной и взаимной любви героев, любви полной и «настоящей», стремящейся вовсе не к платоническому, а к всеобъемлющему чувственному и сексуальному союзу, встают различные препятствия, создаваемые обществом того времени: «экономический» брак одного героя или принудительный брак другого; ревнивый старый муж, навязанный юной девушке; расстояние, разделяющее влюбленных; экономическая или социальная пропасть между ними; требования родителей или опекунов; различные социальные законы; права, присвоенные себе могущественными людьми; всевозможные обычаи и табу; и т. д. Во всех этих случаях Мария (как и большинство писателей в отношении Тристана и Изольды или Ланселота и Гвиневеры) принимает сторону влюбленных, выступая против социальных, моральных или религиозных установок, стремящихся разлучить их, но при условии, что героев связывает «настоящая» любовь, бескорыстная и основанная на прочном чувстве. Иными словами, та любовь, чьи основные характеристики уже выявил Р. Шнелл, проанализировав корпус литературных произведений, приступавших к этой теме[736]. Брак и любовные отношения в этом случае не обязательно являются противоречащими друг другу понятиями, но предпочтение все же отдается любви.

Любовная проблематика, на мой взгляд, неотделима от породившей ее социальной действительности. Куртуазная любовь, безусловно, никогда не существовала в качестве концепта, но размышления и «куртуазный» дискурс о любви красноречиво свидетельствуют о беспокойстве, зародившемся в аристократической среде того времени. Эти дискурсы, в частности, касаются места, отведенного в жизни «любви-чувству», роли, которую должна играть в ней женщина, а также способа примирить «всеобъемлющую» любовь, признанную самоценной, с той формой брака, которая принята в знатной среде и навязана церковной моралью[737]. Понятие взаимной любви приобретает значимость в глазах образованной части общества и даже завоевывает сторонников в женоненавистнической среде церковных писателей. Поэты и писатели воспевают ее как идеал — особенно те из них, кто трудится при дворе, где играют роль (как бы ее сегодня ни отрицали) такие женщины, как Алиенора Аквитанская или Мария Шампанская. Это отнюдь не случайность[738].

Приобретая все большую силу и значимость в ходе литературного распространения, эти дискурсы вливаются в основную проблему, волнующую умы просвещенных людей XII в: проблему личности, его свободной воли, свободы выбора. Любовная проблематика уже заявила о себе (по крайней мере, в практическом плане) на примере отношений Абеляра и Элоизы. В то, что Алиенора оставалась в стороне от этих вопросов, поверить сложно, даже отрицая то, что она внушила любовь Бернарту де Вентадорну или, что еще более проблематично, Джауфре Рюделю[739]. Факт остается фактом: аристократическое общество XII века, не колеблясь, связывало Алиенору со спором о куртуазной любви; по мнению Андрея Капеллана, королева даже внесла свой вклад в составление ее правил.

Андрей Капеллан и его трактат «О любви»

Трактат о куртуазной любви?

В период с 1174 по 1200 гг. (или в 1185 г., как часто утверждают) некий клирик, представленный в манускриптах как «Андрей, капеллан короля», составляет трактат о любви (Keamore), во многом напоминающий труд Овидия, но при этом содержащий в себе множество аллюзий и отсылок к литературным произведениям современников. Долгое время его считали «трактатом о куртуазной любви» (таково заглавие его французского перевода), собравшим воедино правила поведения, коих следует придерживаться, чтобы заслужить подобную любовь. Авторский замысел, породивший крайне противоречивые интерпретации, по-прежнему остается неразгаданным, поскольку ни одну из существующих версий невозможно принять без оговорок.

Произведение Андрея посвящено его другу Готье, которого отождествляют с Готье Немурским, пользующимся симпатиями двора Филиппа Августа в 1190 г.; трактат, составленный в ответ на просьбу последнего, представляет собой развернутую доктрину любви в ее различных формах. Две первые книги обсуждают и систематизируют темы, очерченные нами выше. Так, любовь для автора — это наивысшая ценность, источник всех благ, корень всех добродетелей. Главенствующее положение в любви принадлежит женщине: возлюбленный должен относиться к ней как к сюзерену, быть учтивым и обходительным, ухаживать за ней, проявляя сдержанность, осторожность и терпение, оставаться преданным ей. Ибо настоящая любовь лишь усиливается, встречая на своем пути препятствия; она теряет свою ценность, если цель достигнута слишком быстро; таким образом, чересчур торопливый возлюбленный и слишком «доступная» дама могут прослыть недостойными дворов любви. По причинам того же порядка из этого списка исключена супружеская любовь — в ее основе заложено право, обязательство, но не свободный выбор: нельзя испытывать влечение к тому, чем ты владеешь.

Любовь, описанная Андреем Капелланом, обладает всеми свойствами, намеченными выше. В ней нет ничего платонического, однако она отличается осмотрительностью, поступательным движением, терпением. Женщина, за которой ухаживают, отдается не сразу: взгляд, поцелуй, объятия, ласки и, наконец, слияние душ и тел — естественный, но не обязательный (во всяком случае, отсроченный) результат. Андрей даже разграничивает две формы любви: первая — amorpurus, волнующая душу и позволяющая любовные игры, которые мы назвали бы предварительными или эротическими, но исключающая соитие; вторая — amormixtus, которая допускает и включает в себя такое завершение. Автор замечает, что ему предпочтительней первый вид любви, поскольку отказ от физического обладания продлевает желание и страсть до бесконечности. Amormixtus (как и брак, но в значительно меньшей степени) умеряет или подавляет желание любить; amorpurus, напротив, усиливает его и поддерживает.

Последние уточнения порой сбивали с толку исследователей, принимавших этот трактат за тривиальное пособие, описывающее эротические и даже контрацептивные приемы[740]. Такая ограниченная и карикатурная точка зрения слишком далека от авторского замысла. Любовь, воспетая Андреем, не только плотская: в ней задействованы все свойства человеческого существа, от физических до духовных параметров. Все эти качества — чувство меры, искренность, контроль над собой, мудрость, рассудительность, здравый смысл, скромность и сдержанность — можно определить одним словом: куртуазность. Иначе говоря, ключевыми словами этой книги становятся sapiens и prudens, понятия, далекие от простого эротизма.

Андрей говорит о любви как о всеобщем природном законе: никто не может избежать ее, в том числе и клирики, ибо они тоже люди, а потому не стоит осуждать их, когда они предаются ей или ее добиваются. Напротив, женщины, по его мнению, должны предпочитать их мирянам, поскольку клирики в большей степени склонны к утонченной и нежной любви, они лучше знакомы с правилами этикета и способны проявить нежное участие гораздо лучше, нежели грубые и неотесанные рыцари. К тому же, продолжает автор, защищая свое дело, для отлучения клириков от любви нет никаких оснований, так как Церковь запрещает предаваться любви всем мужчинам, а не исключительно клирикам. Эта аргументация, часто упускаемая из виду, на мой взгляд, поможет найти ключ к данному произведению.

Две первые книги, бесспорно, представляют собой апологию светской любви, оставляя в стороне любовь божественную. Автор повествует об искусстве возвысить мирскую любовь до наивысшей степени утонченности и силы, поставить ее выше простого совокупления, которому предаются животные и приравненные к ним социальные классы: крестьяне, вилланы и большая часть бюргерства. Любовь — это наивысшее благо, при условии, что это настоящая любовь.

Третья книга, напротив, стремится, на первый взгляд, опротестовать и систематически опровергнуть те тезисы, что были выдвинуты в двух предыдущих книгах. На этот раз автор говорит как священнослужитель (можно было бы сказать даже «как сторонник интегризма»), но отнюдь не как куртуазный клирик. Любовь в его устах превращается в страшнейший из грехов. Тот, кто предается ей (особенно тот, кто пренебрегает при этом узами брака), осужден гореть в аду. Женщина-сюзерен, осыпанная похвалами в первых двух книгах, превращается в существо, недостойное любого чувства и наделенное всеми пороками. Автор использует все шаблоны, бытовавшие в женоненавистнической литературе своего времени: все женщины непостоянны, лицемерны, лживы, корыстны, завистливы, ветрены, порочны и т. д.[741] Любви следует остерегаться, и автор горячо советует своему подопечному избегать любых ее проявлений: если любовь не приводит ни к чему хорошему, если все преступления совершаются из-за нее, то зачем стремиться к ней и лишать себя славы Божьей? Готье должен научиться хранить целомудрие, восторжествовать над желанием плотских удовольствий и сторониться любого наслаждения в силу моральных и религиозных причин: «Наша единственная цель в этот момент — удержать тебя от любви и уговорить тебя хранить целомудрие»[742]. Есть и другие, более приземленные причины: любовь изнуряет человека физически, приближает его старость и полностью лишает его здравого рассудка.

Андрей заканчивает свое произведение, уточняя свои намерения и свой метод. Он сам указывает своему другу на то, что его книга заключает в себе две различные точки зрения. В двух первых частях, отвечая на просьбу Готье, он хотел рассказать ему об искусстве любви, о котором тот пожелал узнать. Применив эти наставления на практике, Готье насладился бы всеми любовными удовольствиями, но тем самым очернил бы свое доброе имя, лишился бы доступа в порядочное общество и не смог бы достичь славы и почестей, которые ему уготованы. Вот почему Андрей говорит, что он «по собственному почину» добавил третью книгу, это «осуждение любви». В ней изложено «учение о спасении», предназначенное убедить молодого клирика «не топить свою жизнь в любовных утехах», позабыть о мирской суете и быть готовым встретить Христа, своего Спасителя. Тот явится на землю, чтобы отпраздновать свой мистический брак с Церковью приверженцев, тех, кто будет любить его единственно духовной любовью, которую предлагает в качестве образца Церковь.

Таким образом, Андрею прекрасно известно об очевидных противоречиях своего произведения. Некоторые толкователи ограничились тем, что указали на эти расхождения и приписали их духовному и философскому кризису, охватившему в то время общество, увидев в них отражение увеличивающегося разрыва между социальной и светской жизнью аристократических классов и требованиями христианского учения[743]. Две первые книги, по их мнению, являются «серьезной» кодификацией правил куртуазной любви, а третья свидетельствует об «ужасающей сдержанности» автора, оказавшегося перед необходимостью сделать выводы, столь противоречащие морали духовенства. Таким образом, Андрей Капеллан «остановился на полпути», словно запутавшись в своих церковных принципах, смирившись с двойной, внутренне противоречивой ролью[744].

Другие ученые, пораженные столь явным противоречием, которое они сочли неустранимым, попытались преодолеть его и восстановить единство авторского замысла, предположив, что в первой части Андрей Капеллан по большому счету иронизировал. Согласно им, первая и вторая книги содержат в себе осуждение куртуазной любви, а потому не стоит воспринимать авторскую похвалу любви «дословно» — лучше взглянуть на нее как на карикатурное изложение, подчеркивающее абсурдность такой позиции[745]. Иными словами, речь идет о пародии, выводящей на сцену утрированные ситуации, призванные высмеять и опозорить куртуазную и рыцарскую идеологию, осудить любовь и женщину в том женоненавистническом ракурсе, который открыто представлен в третьей книге[746]. Таким образом, противоречия и несоответствия заложены не в самом тексте, а в его интерпретациях, авторы которых совершенно напрасно воспринимают этот «трактат» как серьезное произведение, либо прочитывая его «дословно», в «наивной» манере, либо предполагая, что он наполнен аллегорическим или эзотерическим смыслом. На самом деле речь идет всего лишь о пародии, о критике всевозможных дискурсов о любви[747]. Согласно П. Дронке, это пародийный, а не иронический или юмористический, разбор; Андрей является капелланом двора, но двора в большей степени «мифического», нежели реального[748]. Г. Сильвестр, со своей стороны, тоже воспринимает этот текст как пародию, но пародию двойную, голиардическую: трактат в его понимании является воплощением антихристианской контрморали, насмехающейся и над куртуазными нравами, и над поучениями Церкви; это своего рода «неформальная» культура с отголосками язычества[749]. На мысли о двойной критике, как мне кажется, стоит задержаться, придав ей, однако, иную форму, поскольку Андрей Капеллан не был голиардом.

Гипотезу о пародии, облеченной, по крайней мере, в форму «литературной комедии», более утонченной, чем произведения голиардов, сегодня разделяет большинство исследователей[750]. Она позволяет преодолеть противоречия, заложенные, по общему мнению, в обеих частях произведения. Однако настолько ли «непримиримы» между собой эти части? Р. Гиссетт предлагает рассматривать их как параллельное изложение, на манер Аверроэса, двух истин, которые внешне кажутся противоречивыми, поскольку мы не умеем ни примирить их, ни синтезировать[751]. В свое время Бецолла уже минимизировал контраст между двумя частями, воспользовавшись объяснением самого Андрея Капеллана: первая часть говорит о целесообразности идеализированной и кодифицированной человеческой любви, а вторая подчеркивает опасность такой мирской любви для христианина[752].

Искать решение, как мне кажется, нужно именно в этом направлении, принимая в расчет тот факт, что автор был куртуазным клириком XII в., жившим в те времена, когда Церковь усиливала запрет на брак и сожительство, непозволительные священникам и даже клирикам. У одних это ограничение вызвало решительные возражения, тогда как другие предпочли скрытность и лицемерие — те позиции, которые высшее духовенство разделяло более изощренным образом, нежели сельское духовенство, к чьему молчаливому сожительству относились в целом индифферентно. Андрей, если говорить словами Тартюфа (и это, бесспорно, единственное нелицемерное изречение этого малосимпатичного святоши), прекрасно знал, что любой служитель Бога «благочестив, но человек при этом». Образованный и куртуазный клирик, но в то же время священнослужитель, Андрей разрывается между естественным желанием любить (но не любовью мужлана, а достойнейшим, «куртуазным» образом, который описан им в своде правил) и навязанным ему обязательством повиноваться церковным предписаниям, гневно отрицающим любовь вне брака и даже в браке, запрещенном ему как священнослужителю.

Его трактат выражает этот разлад и напряжение, возникающее в результате такого противоречия. Андрей говорит о проблеме серьезно, но в юмористической форме, — это своего рода самоирония, позволяющая капеллану дистанцироваться и не создавать из собственного положения трагедии. В целом его произведение — это смесь искренности и пародии, и не только в его первых двух частях, как полагали многие. Это двойная пародия или, точнее, двойная ирония. Как человек, Андрей превозносит и одобряет куртуазную любовь, формулируя ее основные правила поведения. Он полностью исключает из подобной ситуации себя (с юмором и, возможно, чтобы «реабилитировать себя»), обращая внимание на некоторые крайности куртуазной любви, которые порой приобретают карикатурные черты, но при этом он признает, что любовь к другому полу — это наивысшее земное благо, а описанные им способы — наилучшие приемы любовного обхождения. Как клирик, Андрей, с беспощадной и прозорливой иронией отвергавший несправедливый для него, как и для всех священнослужителей (и даже для всех человеческих существ!) запрет любить, во второй части трактата осуждает эту человеческую любовь. Но осуждает с такими преувеличениями и такими казуистскими вольностями, что его карикатурные образы затмевают женоненавистнический и лицемерный пафос обвинений, присущий моралистам его времени. Крайности куртуазной любви, на мой взгляд, тайно забавляют Андрея, но его насмешка усиливается и приобретает горький привкус в его беспощадной карикатуре на церковную доктрину, которая вынуждает его вынести в третьей части суровый приговор этой общепринятой ценности. Здесь его трактат приобретает черты фарса.

Итак, перед нами двойная пародия, но она, на мой взгляд, направлена прежде всего против церковной позиции, признававшей греховной любую форму настоящей любви (за исключением «супружеского долга», призванного продлевать род и лишенного любого влечения или удовольствия); в гораздо меньшей степени она направлена против любви куртуазной, которая, как для мирян, так и для клириков, является наилучшей естественной формой человеческой любви. «Основания» защитительной речи, как и речи обвинительной, кажутся мне абсолютно «серьезными». Только форма их подачи — юмористическая (для удовольствия и ради осторожности), на манер карикатуры, подчеркивающей крайности этих двух непримиримых позиций Церкви и куртуазной любви (и даже любви в целом). Используя этот прием, Андрей, таким образом, может выразить свое критическое отношение, не опасаясь цензуры клерикального общества, — именно так впоследствии будут поступать все юмористы и карикатуристы в недрах любого тоталитарного режима, от абсолютной монархии до марксизма.

Андрей Капеллан, Алиенора Аквитанская и «суды любви»

Большинство исследователей, придерживающихся монопародийного истолкования трактата, настаивает (чрезмерно, на мой взгляд) на иронии, которую автор вкладывает в описание куртуазной любви, и, напротив, с чрезмерной легкостью допускает, что он придерживался суровой церковной доктрины, развитой им в третьей книге. Эта позиция, разделяемая сегодня многими, вероятно, базируется на предполагаемом социальном положении Андрея Капеллана, находившегося в суровой среде капетингского двора. Приемлем ли такой аргумент?

Андрей называет себя капелланом королевского двора. Поскольку о присутствии такого персонажа в капетингском окружении не говорится ни в одном из источников, ученые предположили, что он был тесно связан с двором графини Шампанской, предложившей Кретьену де Труа материал для его романа, воспевшего куртуазную (и прелюбодейную) любовь Ланселота к королеве Гвиневере. Шампанский двор, по мнению многих, был благоприятным местом для распространения куртуазной идеологии. Такое логичное синтезирующее решение сочеталось с «наивным» анализом двух первых частей «De amore», систематизирующих приемы куртуазной любви. Тем более что во второй книге Андрей Капеллан приписал Марии Шампанской (и не только ей, но и многим дамам, принадлежавшим к верхушке аристократии, в том числе и Алиеноре Аквитанской) «приговоры любви», предметом которых становились очень смелые темы, касающиеся куртуазной любви. Однако не так давно ученые узнали о существовании некоего «Andreas Cambellanus», подписывавшего хартии в Париже между 1190 и 1201 гг. Вот почему сегодня распространено мнение о том, что Андрей Капеллан был клириком, жившим при дворе Филиппа Августа и творившим в период с 1180 по 1200 г.[753]

Подобное отождествление в корне меняет угол зрения как на самого автора, так и на интерпретацию его трактата о любви: в данном ракурсе Андрей Капеллан, далекий от желания угодить Марии Шампанской и Алиеноре Аквитанской, напротив, сурово критикует куртуазные тезисы и, прибегая к умышленной насмешке и нарочитой двусмысленности, приписывает матери и ее дочери доведенные до крайности суждения, сформулированные на «судах любви», основоположницей которых считали Алиенору[754]. Вплоть до недавнего времени некоторые историки верили в существование этих «судов», описанных Андреем Капелланом и упоминавшихся позднее в спорных источниках. Ассамблеи эти проводились в новых залах дворца Алиеноры в Пуатье: именно там «любовные дела» выносили на рассмотрение королевы, ее дочери Марии, графинь Изабеллы Фландрской и Эрменгарды Нарбонской, а также некоторых других знатных дам, входивших в аристократические круги того времени[755]. В подобных условиях Андрей Капеллан мог заручиться добрым именем этих знатных особ, чтобы прославить свою аргументацию куртуазной любви и описать правила ее поведения[756]. Такая точка зрения долгое время царила в кругах ученых-медиевистов.

Однако начиная со второй половины XX в. на смену ей пришла гипотеза о том, что подобные «суды любви» существовали лишь в воображении — вследствие ошибки в истолковании, допущенной в XVI в. одним эрудитом, который перевел в рамки реального существования одну из светских игр, напоминающую «же-парти», то есть литературные развлечения, в основе которых лежала куртуазная проблематика. Таким образом, этот ученый изобрел своего рода «пленарные суды», проводившиеся в разных местах и выносившие настоящие «приговоры любви». В XIX в. эту интерпретацию подхватил А. Райнуар, принявший на веру утверждения Андрея Капеллана, чей трактат он представил публике[757]. Не так давно Ж. Бентон доказал невозможность присутствия в окружении Алиеноры тех знатных дам, которых клирик вывел в роли судий и арбитров куртуазных нравов, а также развеял миф о том, что Мария Шампанская и ее двор способствовали распространению литературных жанров, связанных с куртуазной любовью[758]. Теперь остается лишь определить, в силу каких причин Андрей Капеллан приписал эти «приговоры любви» Алиеноре, Марии и другим дамам, принадлежавшим верхушке аристократического общества XII в.

В этих приговорах нашли выражение самые дерзкие положения, связанные с куртуазной проблематикой. Семь из них Андрей приписывает графине Марии Шампанской, шесть — ее матери Алиеноре, пять — графине Эрменгарде Нарбонской, два — графине Изабелле Фландрской и одно — общему суду гасконских дам. В рамках данного исследования я ограничусь анализом лишь нескольких приговоров, обладающих особой значимостью.

Мария Шампанская рассуждает о том, что женщине богатой лучше выбрать скорее бедного и воспитанного возлюбленного, нежели богатого человека, наделенного теми же добродетелями, ибо нет ничего более похвального, чем щедрая помощь любимому существу (решение третье). Дама, чью любовь пытаются завоевать двое мужчин, не уступающих друг другу в достоинствах, должна отдать свое предпочтение тому, кто испрашивал этой любви первым (решение четвертое). Дама, горячо любимая своим воздыхателем, не может ни требовать, ни удерживать его, если она не испытывает к нему тех же чувств (решение пятое). Возлюбленная не имеет права любить другого мужчину под предлогом долгого (более двух лет) отсутствия своего друга, если у нее нет очевидных доказательств его неверности (решение четырнадцатое). Мария уточняет также, какие подарки дама может принять от своего возлюбленного: это всевозможные мелочи, способные подчеркнуть ее красоту или напомнить ей о ее друге; таким образом, кольцо, залог любви, следует носить на мизинце левой руки, «с камнем, обращенным внутрь»; письма влюбленных из благоразумия не следует подписывать, скреплять собственной печатью и т. д. (решение двадцать первое). Как мы видим, в данных «приговорах», вынесенных в соответствии с куртуазными правилами, нашедшими отражение во множестве литературных произведениях той эпохи, нет каких-либо ниспровергающих установок.

Суждения, приписываемые Алиеноре, иного характера.

Решение второе касается дела о рыцаре, который испросил и получил от своей дамы разрешение насладиться объятиями другой женщины. Месяц спустя влюбленный вернулся к ней, утверждая, что своим ходатайством он лишь хотел проверить постоянство своей возлюбленной. Тогда дама, посчитав рыцаря недостойным своей любви, отвергла его, сказав, что рыцарь заслужил этот отказ уже тогда, когда потребовал ее разрешения. Посоветовавшись, королева Алиенора осудила даму за то, что та не поняла смысла куртуазной любви: «Ведомо, что сие лежит в самой природе любви, что солюбовники зачастую измышляют, будто ищут новых утех, но сами лишь хотят верней познать взаимность постоянства и верности. Посему противно естеству любви за это замыкать объятья пред любовником или в любви ему отказывать, ежели нет достоверного свидетельства неверности любовника»[759].

Решение шестое относится к даме, чью любовь пытались завоевать юноша, лишенный добродетелей, и немолодой мужчина, напротив, преисполненный достоинств. Юноша настаивал на том, что дама должна предпочесть именно его, поскольку достоинства он обретет благодаря любви, а облагораживание это восславит его даму сердца. Алиенора опровергла его утверждение, сказав, что такое облагораживание любовью, бесспорно, возможно, но слишком ненадежно. Следовательно, дама поступила крайне неосторожно, отдав предпочтение недостойному. Исходя из этого, можно говорить скорее о «реалистичной умеренности» обычных куртуазных установок, чем о карикатуре.

В решении девятнадцатом Алиенора осуждает даму, которая, получая подарки от влюбленного рыцаря, с готовностью принимала их, но затем ответила на его любовь отказом. Королева рассудила, что дама должна была сразу отказаться от подарков, предложенных ей ради того, чтобы добиться ее любви, или принимать их в виде компенсации, опасаясь оказаться причисленной к куртизанкам. Опять же, речь идет о приговоре, призывающем к умеренности.

Порой об опыте, приобретенном Алиенорой, желают судить по решению седьмому, касавшемуся человека, которого без его ведома женили на родственнице[760]. Узнав об этом, мужчина попросил ее вернуть ему свободу. Женщина отказалась, сославшись на то, что вины в этом никакой нет, поскольку в начале их связи об их родстве ничего не было известно. Королева, однако, постановила, что женщина выступает против закона и приличий, пытаясь защитить любовь, которую Алиенора сочла непристойной. В самом деле, утверждает она, «мы всегда должны противиться предосудительности кровосмешения, зная, что даже людские указы наказуют сие тягчайшими казнями». Не кроется ли в этом приговоре намек на правомочные действия Алиеноры, расторгнувшей брак с Людовиком VII?

П. Бурген находит эту гипотезу неправдоподобной, поскольку, по ее словам, речь в этом случае идет не о браке, а о любви. Аргумент не слишком убедительный, так как королева не преминула уточнить, что такие отношения должны быть порицаемы «во все времена». С другой стороны, согласно тому же автору, при дворе Филиппа Августа (где, вероятно, составлял свой трактат Андрей Капеллан) не знали о том, что вопрос о кровном родстве королевской четы был поднят в Антиохии вовсе не Людовиком, а Алиенорой. Последний аргумент и вовсе не кажется мне убедительным, ибо, чтобы защитить честь мужчины, который к тому же являлся королем Франции, Людовику, скорее всего, попытались приписать инициативу по аннулированию брака на соборе Божанси. Осуждение Алиенорой кровосмесительных отношений приобретает еще большую остроту, если учесть, что королева, прибегнувшая к подобному аргументу, чтобы аннулировать свой брак, впоследствии вышла замуж за Генриха II, равным образом связанного с ней узами родства, — после того, как сама она была обвинена в кровосмесительных отношениях со своим дядей Раймундом… Вдобавок ко всему, продолжает П. Бурген, папа римский велел не принимать в расчет ее родство с Людовиком, — следовательно, Алиенора знала, что эти правила можно обойти. Но она не могла поступиться ими, а Людовик и тем более! Тогда не был ли этот приговор выпадом против папы, закрывавшего глаза на «кровосмесительный грех», в отличие от куртуазной королевы? Пойти в этих догадках дальше было бы слишком рискованно. Тем не менее можно утверждать, что в данном приговоре, вероятно, кроется намек на беспокойную жизнь Алиеноры и даже определенный оттенок иронии, ибо Андрей Капеллан приписывает королеве суждение, столь противоречащее ее собственному поведению… но также поведению ее двух мужей и уступкам папы, касающимся этих «кровосмесительных» отношений. Эта ирония «обоюдоострая», какой бы ни была ее интерпретация.

Решение двадцатое равным образом может быть сопоставлено с личным опытом Алиеноры. К королеве обратились с вопросом, должна ли дама предпочесть любовь юноши любви пожилого человека. Андрей Капеллан приписывает Алиеноре ответ, который он считает «удивительным по тонкости», смягчающим своей правдивостью обычные предписания любви, называемой куртуазной:

«Мужи в любви почитаются лучшими или худшими не по летам, а по их познаниям, доблести и достохвальному добронравию. По естественному же побуждению мужчины младших лет более склонны соединяться в страсти с женщинами старших лет, чем с молодыми сверстницами, а мужчины зрелых лет предпочитают принимать объятия и лобзания от младших женщин, чем от зрелых возрастом. Женщина же, напротив, будь она во младых летах или в зрелых, более ищет объятий и утех во младших мужчинах, нежели в пожилых. По сей причине рассмотрение предложенного вопроса есть забота скорее естествоиспытательская»[761].

Если бы мы хотели и дальше придерживаться гипотезы о пародийном характере «судов любви», стоило бы спросить себя, насколько «мудрость» столь дерзкой максимы связана с личным опытом королевы Алиеноры или Андрея Капеллана! Но все же лучше спросить себя о том, почему автор приписал эти приговоры королеве. Ответ не вызывает сомнений: в то время Алиенору считали «экспертом» в делах куртуазной любви. Однако еще большим знатоком в вопросах подобного рода была графиня Мария Шампанская, чья супружеская верность и поведение, правда, никогда не вызывали подозрений.

Решение семнадцатое, вне всякого сомнения, является самым опасным, обладающим наибольшей разрушительной силой. Оно полностью отрицает всякую возможность любви между двумя супругами из-за брака, который их связывает и налагает обязательства в силу закона. Эта максима верна даже тогда, когда брачный союз заключен по любви. Изречение это приписано Марии Шампанской, но к нему присоединяется и Алиенора, правда, не без оговорок. Речь в данном случае идет о женщине, уже обладающей любовником и принимающей ухаживания влюбленного в нее рыцаря. Дама дает рыцарю надежду на то, что она сможет однажды вознаградить его, если лишится любви своего возлюбленного. В конце концов женщина выходит за любовника замуж. Однако рыцарь настойчиво требует ее любви, напоминая ей о ее обещании. Она же отказывает ему, ссылаясь на то, что она не перестала любить своего любовника, став его супругой. Королева, однако, осудила поведение дамы в следующих выражениях:

«Приговора графини Шампанской отвергнуть мы не решаемся, а она в том приговоре определила, что не имеет любовь силы меж состоящими в супружестве. Посему и предлагаем, чтобы означенная дама предоставила рыцарю общенную ею любовь»[762].

Иными словами, для Алиеноры (по крайней мере, для Алиеноры, описанной Андреем Капелланом) и еще больше для Марии, «вынуждающей» королеву принять это решение, супружеская любовь абсолютно невозможна. Любовь может появиться только вне брака, но не может ни продлиться, ни выжить в самом браке. Куртуазная теория, утвердившая этот постулат, приобретает такую силу, что даже принуждает женщину, нашедшую в браке счастье, обманывать своего мужа, чтобы следовать доктрине. Бесспорно, в этом и заключена авторская ирония, касающаяся догматизма куртуазной доктрины — такой, какой хотел ее представить Андрей Капеллан.

Но какой смысл следует вкладывать в эти опасные приговоры, воспроизведенные или выдуманные автором? Почему он приписал эти темы, вошедшие в моду, Алиеноре? Если Андрей сочинял трактат в 1185 г., находясь при шампанском дворе, как полагали еще не так давно и во что некоторые верят даже сегодня[763], то его желанием было приписать эти приговоры своей покровительнице Марии Шампанской и ее матери Алиеноре, имевших решающее влияние на куртуазную среду. Правда, при условии, что этот текст воспринимали дословно, а его ирония не была слишком сильной. Однако если Андрей писал его для капетингского двора, если в его трактате преобладает насмешка и даже пародия, то это отнесение не так-то просто объяснить. В таком случае нужно допустить, что ирония пронизывает отнюдь не все произведение, в чем я полностью убежден. Нужно допустить также, что Андрей Капеллан составлял свой утонченный и юмористический трактат, основанный на парадоксах и противоречиях, которые Церковь старалась внушить клирикам, для просвещенной церковной аудитории. В таком случае наш автор, прибегая к карикатурным заострениям, сформулировал основы «куртуазной» любви, известные в то время каждому в просвещенной среде, прикрываясь авторитетом дам, более пригодных к тому, чтобы огласить эти «приговоры». Для этой роли прекрасно подходила Алиенора Аквитанская, о чем свидетельствовала ее жизнь, но в еще большей степени образованный двор, окружавший ее и Генриха II. То же можно было сказать и о Марии Шампанской, способствовавшей появлению на свет «Рыцаря телеги».

Если же пародийная нагрузка первой части столь же сильна, если Андрей стремился прежде всего обесценить куртуазную любовь, представив в первых двух книгах отталкивающую карикатуру на куртуазное общество, то тогда следует допустить, что в его намерения вовсе не входило «прикрыться» авторитетом Алиеноры: он стремился очернить как куртуазную любовь, которую та защищала «своими» приговорами, так и ее неподобающее, «слишком куртуазное» поведение в жизни. Другими словами, Андрей выступал выразителем капетингской пропаганды, направленной против Плантагенета. Но можно ли быть уверенным в том, что в те времена, когда Андрей работал над трактатом, «обвинение», вынесенное Алиеноре (а также Марии Шампанской и графине Фландрской), должно было понравиться капетингскому двору? В период с 1174 по 1189 гг. Алиенора находится в плену у своего мужа, главного врага капетингского двора, наложившего на нее опалу за то, что она поддержала — вместе с королем Франции — бунт сыновей против него. Но тогда не совсем понятно, почему вместе с Алиенорой мишенью автора стала достойная, отличавшаяся безукоризненным нравом и поведением Мария, чья Шампань была союзницей Капетингов.

Если только не предположить (и это предположение применимо ко всем гипотезам), что автор трактата, разделяя обычные предубеждения церковников, считал подозрительным поведение всех женщин, которые берут свою судьбу в собственные руки и управляют ею сами, как это делают мужчины. А таким поведением отличались все аристократические дамы — Алиенора Аквитанская, Мария Шампанская, Эрменгарда Нарбонская и графиня Фландрская, — которым Андрей приписал «приговоры любви»: все они, вдовы или разведенные жены, в ходе своей жизни хотели вершить свою участь самостоятельно. Все они напрямую осуществляли политическую власть, поступая как «женщины-сеньоры», как «domina», как дамы в романах, посвященных «куртуазной любви».

Какой бы ни была интерпретация трактата Андрея Капеллана, неизбежно очевидно одно: для просвещенной среды, к которой обращался автор, куртуазная любовь уже глубоко проникла в менталитет и нравы аристократических дворов. И ее вершительницей, если не основоположницей, считали Алиенору — как из-за ее реальной или «вымышленной» жизни, так и из-за частого общения с просвещенными людьми и покровительства образованным кругам, ставшим носителями и распространителями куртуазной доктрины.

12

Власть и покровительство Алиеноры

Еще недавно в Алиеноре видели просвещенную женщину, которая познакомила север Франции с солнечной культурой Юга, привлекла к французскому — а затем и к английскому — двору трубадуров и поэтов. Утверждали, что ее богатый пуатевинский двор был приютом искусств и изящной словесности, что сама Алиенора покровительствовала множеству артистов и писателей, что ее пример вдохновлял ее дочерей Марию Шампанскую и Алису Блуаскую. Алиенору считали также властной женщиной, которая открыто вмешивалась в дела французского королевства; подчинив себе слабого Людовика VII, она, в свою очередь, оказалась в зависимости от своего второго мужа Генриха II, который, согласно выражению Ж. Буссара, оставил лишь тень власти той, что любила быть в своем герцогстве настоящей государыней, окруженной блистательным двором[764]. Вот тогда-то Алиенора и нашла утешение в литературном покровительстве — она стала заказывать посвященные ей произведения искусства, вдохновляя поэтов и писателей. Политическая опека Генриха II, как и унизительное положение брошенной супруги, подтолкнули ее в 1173 г. к мятежу. Такая точка зрения, разделяемая многими талантливыми медиевистами, долгое время оказывала влияние на историков Алиеноры[765]. Сегодня она вызывает множество споров по каждому из перечисленных положений — относительно политической власти королевы, ее покровительства артистам и литераторам, ее отражения в литературе и ее идеологического значения. Эта порой уместная критика послужила появлению нового представления об Алиеноре, понемногу становящегося парадигмой. Однако нельзя сказать, что и оно, в свою очередь, свободно от лакун или преувеличений. В новый портрет Алиеноры следует добавить несколько штрихов. Дальнейшее изложение, надеюсь, справится с этой задачей.

Алиенора и власть

Хронисты, как уже было сказано, интересовались прежде всего правителями, мужчинами, стоявшими у власти. Женщинам, в том числе и Алиеноре, несмотря на ее исключительный характер, в их описаниях отводилось мало места. Однако та очевидная роль, которую играла королева в политике своего времени сначала подле Людовика VII, а затем, после расторжения брака, подле второго мужа Генриха II, все же вынуждала хронистов, несмотря на их предубеждения, упоминать о ее роли в истории[766]. Но они судили о ее деяниях на основе собственных предположений, зачастую проникнутых диктаторским отношением к женщине. В силу этого их свидетельства оказываются ненадежной опорой для того, кто хочет получить представление о реальной власти Алиеноры сначала в королевстве Франции, а затем в Англии, как, впрочем, и в ее собственных наследных владениях в Аквитании. Вот почему ряд историков сожалеют о том, что в течение очень долгого времени исследователи не обращали должного внимания на документы, которые могли быть деформированы идеологией в меньшей степени, — в частности, хартии.

Первым, кто всерьез занялся изучением писем и хартий Алиеноры, был Г. Дж. Ричардсон, задавшийся целью прежде всего установить пространственно-временные границы перемещений королевы, а также определить характер ее политического и дипломатического окружения[767]. Вопреки бытовавшему мнению, он заключил, что «дом» королевы был организованной структурой, не имевшей, однако, настоящего scriptorium, административной иерархии или канцлера. Его исследование позволило внести поправки в устоявшуюся идею о постоянном присутствии двора королевы в Пуатье в период с 1166 по 1173 гг. С другой стороны, несмотря на то, что в 1189 г., после смерти Генриха II, Алиенора располагала действительной властью, она все же не была «регентшей» английского королевства. Однако во время пленения Ричарда она взяла на себя полномочия, о чем свидетельствует тот факт, что обвинения в предательстве были выдвинуты против нее и ее юстициариев. После возвращения Ричарда дипломатическая активность королевы пошла на убыль, но возобновилась после его смерти: в июле 1199 г. Алиенора принесла оммаж Филиппу Августу за Пуату, по договоренности с сыном Иоанном, признавшим ее своей domina. Тогда, в Аквитании, она действовала как настоящая правительница: она правила, а Иоанн управлял, если только речь не шла в некотором роде о «кондоминиуме». Короче говоря, хартии Алиеноры стали доказательством ее политической активности в ходе нескольких периодов, когда место правителя оказывалось вакантным, то есть между двумя правлениями или во время плена Ричарда.

Этот подход послужил появлению других, более подробных и обстоятельных исследований. Так, Н. Винсент, в недавнем времени издавший хартии Генриха II и Алиеноры, выявил, исходя из анализа огромного количества документов Генриха II (около трех тысяч!), что в его окружении было крайне мало выходцев из регионов, принадлежавших Алиеноре. Вопреки распространенному мнению, аквитанцы не стремились снискать благосклонность двора Плантагенета; порой они фигурируют в королевских хартиях в качестве свидетелей, но лишь тогда, когда король оказывается в Аквитании, и не следуют за ним, когда он возвращается в свои северные владения Луары. Сам Генрих II бывает в этом регионе редко — он отправляется в него лишь затем, чтобы усмирить бунтовщиков-сеньоров или принять их оммаж. Гораздо больше уроженцев Пуату можно найти в окружении Алиеноры, Ричарда или Иоанна. Но тогда стоит спросить себя, в какой степени Генрих II был связан с аквитанскими землями. Частичный ответ заключен в локализации дворов, собираемых на Рождество: лишь два из них (в 1156 в Бордо и в 1166 г. в Пуатье) король провел во владениях Алиеноры. Генрих II в какой-то степени был чужестранцем в Пуату, владения его жены были соединены с империей Плантагенета довольно расплывчатыми, нечеткими связями, что может объяснить, почему в конечном счете они предпочли примкнуть в 1204 г. к капетингскому королевству, набиравшему силы, а не к ослабленной власти Плантагенета.

Хартии равным образом позволяют сопоставить роли двух супругов Алиеноры, Людовика VII и Генриха II, в Аквитании. Известно, по крайней мере, о тридцати хартиях, выпущенных за десять лет, в период с 1137 под 1147 гг., в которых Людовик называет себя «герцогом Аквитанским». Напротив, в течение более длительного времени (тридцать семь лет, с 1152 по 1189 гг.) крайне редки те хартии, в которых подобным титулом величает себя Генрих. Это свидетельствует о том незначительном внимании, которое он уделял этим регионам, а также о реальной власти над ними Алиеноры или Ричарда. Аквитанцы могли считать себя если не независимым «государством», то, по крайней мере, автономным «регионом», находящимся в сфере французского влияния.

Какова была реальная власть Алиеноры в этих регионах? Большое количество хартий, дарованных Генрихом II во владениях его жены, попросту подтверждает акты дарения, уже сделанные ранее Алиенорой. Королева по-прежнему правит в Аквитании, ее решения независимы от чьей-либо воли, а ее собственные хартии издаются столь же часто, как и хартии ее мужа. После ее пленения в 1173–1174 гг. место королевы, действующей правительницы герцогства, занимает скорее Ричард, нежели его отец. Есть множество указаний и на то, что после смерти любимого сына Алиенора была способна защитить свои права на Аквитанию, несмотря на приход к власти Иоанна в качестве короля и признанного герцога Аквитанского.

Не так давно исследованием хартий Алиеноры занималась Мария Иверно, посвятившая им несколько статей[768]. Ее работы позволяют во многом поправить традиционный образ Алиеноры, оказавшейся в политическом отношении сильнее своего первого мужа, но «обузданной», в свою очередь, властелином Генрихом. Говоря о власти королевы, можно выделить несколько различных ее периодов.

Во время первого периода, с 1137 по 1152 гг., Алиенора является королевой Франции и герцогиней Аквитании. Нам известно о двадцати хартиях, изданных ею в эти пятнадцать лет. Все они появились в течение десяти лет, предшествовавших крестовому походу, что, как мне кажется, подчеркивает значимость разрыва между супругами, произошедшего в это время: политическая деятельность Алиеноры тогда была, если можно так выразиться, «законсервирована» королем, испытывавшим недоверие к супруге и державшим ее в стороне от своих решений. С другой стороны, семнадцать из этих двадцати хартий касаются исключительно Аквитании, единственного поля действий, оставленного королеве. Три других вмешательства Алиеноры в дела королевства оказываются простыми упоминаниями ее одобрения решений Людовика. Впрочем, управление герцогством находится лишь в частичном ведении герцогини: в семнадцати из двадцати девяти хартий, выпущенных Людовиком в этот период, Алиенора лишь упомянута, и акты правосудия, как кажется, находятся в полном ведении короля. Нужно ли, вслед за М. Иверно, видеть в этом ограничении дипломатической активности следствие нового определения капетингской власти, сконцентрированной в руках короля, что приводит к отстранению королевы от ее правления? Не свидетельствует ли оно о разграничении публичной и частной сфер власти, одной из первых жертв которого стала королева? Развивать эту мысль и делать на ее основе вывод о том, что политическое влияние Алиеноры было незначительным, на мой взгляд, слишком рискованно. Но это влияние, по моему мнению, осуществлялось опосредованным способом, как мы это уже видели, рассказывая о событиях в Тулузе, Бурже, Витри или о браке Петрониллы, сестры Алиеноры, с Раулем Вермандуа. Разумеется, хартии не могут пролить свет на этот тип влияния, осуществляемый в королевстве, чьей королевой Алиенора стала путем брака.

Об объеме и характере ее власти можно судить по самой Аквитании, являвшейся ее личным владением. Тем не менее Алиенора редко фигурирует в хартиях одна (четыре раза). Количество грамот, выпущенных ее супругом Людовиком и упоминающих о ее участии, превосходит число ее хартий в три раза. Другими словами, брак Алиеноры передал Людовику ее права на Аквитанию, но, чтобы узаконить свои полномочия, супруг тем не менее должен был получить ее согласие. К тому же Алиенора владела собственной печатью герцогства, которой она пользовалась лишь тогда, когда дело касалось Аквитании. И все же не следует делать вывод о том, что она обладала реальной независимой властью: все совместные акты перешли в ведение Людовика. Алиеноре оставалось лишь узаконить их своим присутствием.

Второй период, с 1152 по 1204 гг., нельзя назвать однородным, а потому нам следует подразделить его.

В первые два года (1152–1154) хартии выражают волю Алиеноры утвердить ее собственные права на аквитанское наследство, которое Людовик VII был намерен оставить ее дочерям. Она говорит о себе как о единственной признанной власти, действуя больше по своему усмотрению, нежели в соответствии с существовавшей тогда теорией права. Но вскоре, став королевой Англии, она в каком-то роде теряет свою власть герцогини, «как если бы ее новый титул королевы Англии затмил предшествующий». Со своей стороны, я объясняю эту потерю власти тем, что она только что родила сына, наследника для Аквитании, что положило конец надеждам ее первого мужа и потребности, упомянутой выше.

Период с 1154 по 1167 гг. знаменует конец автономии герцогини, чьи акты отныне сопровождаются (и даже опережаются) сходными по содержанию грамотами ее супруга, который уже начинает выступать гарантом предшествующих актов своей жены. Поэтому нельзя, на мой взгляд, говорить о том, что традиционная историография ошибается, настаивая на власти Генриха, который, соглашается М. Иверно, «отныне безраздельно владел наследством супруги, на десять лет исчезнувшей из дипломатических документов»[769]. «Молчание» хартий, правда, можно объяснить также частыми беременностями королевы и ее пребыванием вдали от герцогства. Постоянным местожительством Алиеноры становится Англия, и королева исполняет роль «передающей инстанции» королевской власти своего мужа, о чем свидетельствуют четырнадцать хартий, выпущенных от ее имени.

С 1167 по 1173 гг. Алиенора вновь появляется в Аквитании. Чтобы борьба против потенциальных бунтов баронов принесла плоды, Генрих II в конце 1176 г. доверяет управление регионом супруге. Этот период проливает свет на политические притязания Алиеноры, более, чем когда-либо устремленные на «ее» герцогство. О власти и полномочиях законной герцогини свидетельствуют пятнадцать актов, не требующие подтверждения своей законности. В течение этого периода Генрих отходит на второй план: он не издает ни одного акта, касающегося герцогства; в хартиях герцогини он упомянут лишь два раза. Акты Алиеноры, более разнородные, чем раньше, указывают на целостный характер ее власти. Ее сын Ричард, ставший герцогом в 1170 г., фигурирует под этим титулом в двух третях хартий, выступая в качестве соотправителя, но его юный возраст мешает играть ему какую-либо существенную роль. «Власть находится в руках Алиеноры и осуществляется от ее собственного имени — в данном случае она выступает не только в роли уполномоченной своего супруга или сына», — делает смелое заключение автор[770]. Но можно утверждать и обратное: королева облечена властью лишь по причине отсутствия (или сознательного ухода) Генриха и слишком юного возраста Ричарда. Если бы дело обстояло иначе, власть Алиеноры, несомненно, отошла бы на второй план, как в предыдущий период: никто не доверит управление женщине, когда у мужчины есть право, даже незначительное или опосредованное, управлять самостоятельно.

Именно в этот период Алиенора живет в окружении блистательного двора и, возможно, готовится к мятежу. Провал этой затеи повлек за собой водворение королевы под строгий надзор, в результате чего королева на одиннадцать лет исчезла из дипломатических источников. В 1185–1186 гг. она вновь появилась на континенте, изъявив свою волю в двух актах дарения аббатству Фонтевро. Тем не менее она по-прежнему оставалась игрушкой в руках Генриха II: вернув ей верховную власть над Аквитанией, король хотел нейтрализовать амбиции Ричарда, наследника английской короны, пожелавшего сохранить свои права на герцогство, которое его отец намеревался передать младшему сыну Иоанну. Этот факт, на мой взгляд, призван слегка пошатнуть гипотезу о суверенных правах Алиеноры на ее собственные земли. Ибо он со всей очевидностью доказывает, что Генрих в данном случае действовал как настоящий герцог, управляющий землями своей супруги от ее имени. Когда он отсутствовал, управление наследными землями переходило к Алиеноре, с его согласия; так же обстояло бы дело и с Ричардом после его утверждения на троне, если бы Генрих и Алиенора наделили его этим правом. Во время пребывания королевы под надзором именно Генрих по праву управляет герцогством, являясь его герцогом с момента заключения брака.

В период с 1189 по 1199 гг., во время правления Ричарда, Алиенора составляет множество личных хартий за упокой души различных членов ее семейства. В этот период она на время уходит в монастырь Фонтевро. Спустя немного времени после кончины Генриха Ричард предоставляет ей в пожизненное пользование богатое вдовье наследство, обещанное ей супругом. Вопреки утверждениям М. Иверно, я не вижу ничего, что дало бы нам возможность утверждать, что королева им не воспользовалась[771]. Ухудшение положения женщины, доказанное Мартином Аурелем на основании провансальских документов, в ту эпоху еще не коснулось владений Плантагенета[772]. Это произошло позднее, когда введение в практику приданого вытеснило обычай вдовьего наследства, которым Алиенора, безусловно, пользовалась. Поэтому нельзя утверждать, что юридическая и финансовая автономия королевы была в действительности ущемлена ее детьми, а ее власть, независимость и доходы были ограничены. Последнее утверждение и вовсе теряет силу, если мы вспомним, что в эти годы Алиенора избороздила Европу, выполняя дипломатические миссии: она привела к Ричарду Беренгарию, управляла Англией во время его отсутствия и немецкого плена, поддерживала целостность королевства и собирала выкуп ради того, чтобы освободить своего сына. Понятно, что в тот момент все ее заботы были обращены главным образом на Англию, а потому Нормандия, Аквитания и Анжу остались вне ее внимания.

Период 1199–1204 гг., между смертью Ричарда и ее собственной кончиной, ознаменован кризисом в сфере наследования. Это сложное время первых шагов Иоанна и интенсивной дипломатической деятельности его матери, которая составляет около пятидесяти хартий, две трети которых приходятся исключительно на 1199 г. Половина из них посвящена подтверждениям предшествующих актов Ричарда, выступавшего в роли наследника и правителя ее герцогства, которым Алиенора вновь намеревалась управлять. Затем, во время путешествия по Аквитании, она собрала вокруг себя прелатов и сеньоров. Чтобы подготовить наследство Иоанна, она потребовала от многих аквитанских баронов обязательства служить им, ей и ее сыну. В конце этого путешествия, между 15 и 20 июня 1199 г., Алиенора отправилась в Тур и «на ходу» принесла оммаж Филиппу Августу за «графство Пуату». Этот оммаж пресек притязания капетингского двора и официально закрепил за ней статус domina графства Пуату и герцогства Аквитании, которое она передала своему сыну посредством акта взаимного дарения 31 июля 1199 г. в Руане, где она назначила Иоанна своим наследником[773]. Этот акт дарения — взаимный, поскольку Иоанн при помощи хартии, симметричной хартии своей матери, тут же вернул ей суверенитет над Пуату.

В конечном счете, власть Алиеноры над своими наследными землями во времена ее брака с Людовиком VII можно считать «совместной и ограниченной». В этот период утверждение ее законных прав становится способом укрепить права и власть ее мужа, тогда как ее личная дипломатическая деятельность ограничена. В эпоху второго брака Алиеноры эту власть можно назвать «периодической и неполной»[774]. Поначалу королева наделена правами и полномочиями, она даже близка к реальному осуществлению власти с 1168 по 1173 гг. Но ее пол, являющийся помехой, и окончившийся провалом мятеж удаляют ее от власти. И только во времена своего вдовства она может воспользоваться квазиполнотой своей власти в собственных землях. Я даже добавлю, что полновластной правительницей Алиенора становится лишь в периоды кризиса, отмеченные отсутствием или бессилием мужской власти. Но даже в наследных владениях, признанных ее собственностью на законном основании, ее положение женщины становится серьезным препятствием на пути к осуществлению этого права.

Тем не менее, Алиенора действительно пыталась осуществлять сеньориальную власть, чем традиционно занимались мужчины. Уже одного этого факта, добавленного к ее образу действий и ко двору, которым она окружала себя по мере возможности, для современников было достаточно, чтобы считать ее исключительной женщиной, которой одни восхищались, а другие мнили опасным, беспокойным и даже испорченным созданием. Мнения историков нашего времени тоже разделились. Некоторые, как Ж. Дюби, считают ее достойной сожаления жертвой, ставшей игрушкой во власти мужчин[775]; другие, как Э. Браун, напротив, видят в ней надменную, ревнивую и деятельную женщину, любыми силами стремящуюся властвовать и использующую собственных сыновей ради утоления жажды власти[776]; наконец, третьи, как Р. В. Тернер, обращают особое внимание на неутомимую деятельность и самопожертвование, проявляемые ею в течение всей жизни и направленные на то, чтобы сохранить целостность всей империи Плантагенета под управлением ее сыновей[777]. Изучение хартий позволяет признать правоту последней интерпретации, не исключая, однако, допустимой гипотезы о желании Алиеноры выполнять, несмотря на свой «женский статус», функции правительницы как во Франции, так и в Англии, но еще больше — в Аквитании. Именно эта постоянная политическая активность королевы и ее роль при дворе (в большей степени, нежели продолжительность ее жизни, не являвшаяся уникальным явлением в аристократических кругах того времени[778]) позволяют Алиеноре занимать исключительное положение среди женщин, удивляющее наших историков и возмущавшее хронистов-женоненавистников ее времени.

Покровительство Алиеноры

И все же Алиенора не была единственной незаурядной личностью в своей области и в своем времени; не только она собирала двор и покровительствовала искусствам. Недавнее исследование предлагает сравнительную характеристику карьеры Алиеноры и трех Матильд, правительниц-предшественниц. Так, достоверно известно о политическом, литературном и артистическом патронаже «императрицы Матильды»[779]. То же можно сказать как о светском, так и о церковном покровительстве другой Матильды, дочери короля Малькольма II Шотландского, которая в 1100 г. стала женой короля Генриха I Английского; эта королева во многом способствовала развитию литературной культуры при английском дворе XII в. Ее политическую деятельность нельзя назвать незначительной: как и Алиенора, Матильда исполняла роль «вице-короля» в Англии, пока ее муж находился в Нормандии[780].

В целом, историки-феминисты сегодня вновь говорят о значимости женского покровительства, затененного в ходе XVII века и распространенного в гораздо большей степени, чем предполагалось. Патронаж такого рода, очевидно, требовал больших финансовых затрат и мог осуществляться лишь женщинами, обладавшими относительной экономической независимостью. Отнюдь немногие замужние дамы могли играть эту роль, не прибегая к помощи своих супругов. История сохранила имена женщин, таких как Эрменгарда Нарбонская, которые, как и Алиенора, владели наследными фьефами и могли, несмотря на замужество, сохранять свою власть над землями, творя в них правосудие и даже участвуя, по образцу мужчин, в политических и военных конфликтах. Такое независимое положение, выходящее за привычные рамки, способно было пробудить подозрения моралистов, обеспокоенных этой дерзкой инициативой женщин. Поэтому не стоит удивляться тому, что Андрей Капеллан приписал упомянутой нами Эрменгарде роль арбитра в «судах любви», поместив ее в один ряд с Алиенорой и Марией Шампанской — с женщинами, которые, как и она, правили «наравне с мужчинами», держали дворы и покровительствовали артистам.

Правда, это были исключительные ситуации, связанные с земельным владением и с ярко выраженным темпераментом некоторых женщин. В большинстве случаев, для того чтобы заниматься патронажем, женщины должны были рассчитывать на своих мужей, а потому артисты, вознаграждаемые за свои труды, часто не упоминали их имен, даже если они являлись заказчицами или вдохновительницами того или иного произведения. Женское покровительство, вероятно, было широко распространенным явлением, но источники, на которые опираются, желая обнаружить его следы, нечасто содержат в себе указания на этот счет[781].

Мария Шампанская занялась покровительством после того, как ее муж в 1179 г. отправился в крестовый поход и спустя два года ушел из жизни. Гипотеза, когда-то выдвинутая А. Жанруа и принятая Э. Келли[782], согласно которой двор Марии исполнял роль связующего звена между литературой, написанной на старофранцузском языке, и провансальской литературой, сегодня не выдерживает критики, поскольку просвещенное окружение Марии Шампанской писало на лангдойле. Однако сложно оспорить тезис о ее литературном покровительстве, осуществляемом как до, так и во время ее вдовства, вплоть до смерти, наступившей 11 марта 1198 г., когда Марии было пятьдесят два года[783]. Ее политическая и «куртуазная» деятельность, как и деятельность Алиеноры, встречала на своем пути множество препятствий, возникавших вследствие ее пола, что могло заставить ее предоставить Кретьену де Труа материал для литературных произведений, прославляющих женщину и повествующих о куртуазной любви. Относительно одинаковое положение Алиеноры и Марии могло способствовать появлению у них одной и той же литературной роли, даже если сегодня исключают возможность прямого влияния матери на дочь в этой сфере. С другой стороны, вопреки бытовавшему долгое время убеждению, в наши дни допускают, что покровительство и власть женщин к концу XII в. все же не угасли: женоненавистнические выпады в произведениях церковных деятелей, напротив, доказывают, что женщины занимали в этой области «слишком много места». Дочери Алиеноры, как и их мать, в полной мере обладали способностью управлять и покровительствовать артистам[784].

Несмотря на эти примеры и прецеденты, вопрос о покровительстве Алиеноры сегодня вызывает сомнение. Как часто случается в истории, в которой, как кажется, периодически повторяется феномен балансира, роль Алиеноры в области искусства и литературы вот уже несколько лет отрицают и оспаривают — с той же чрезмерной уверенностью, с какой ранее эту роль признавали.

Конечно, мы можем говорить об определенных преувеличениях в гипотезах, разделяемых в недавнем прошлом теми, кто был очарован личностью королевы и приписывал ей чуть ли не исключительную роль в покровительстве артистам и писателям при дворе Плантагенета. Среди них вряд ли бы нашлись исследователи, считавшие Генриха II необразованным «хулиганом», как утверждал И. Гобри[785], — в нем видели прежде всего правителя-политика и военачальника, пекущегося о своих земельных владениях и охотно возлагающего на свою супругу заботы о развитии при дворе артистической и культурной среды. В королеве же видели образованную женщину, которая познакомила север Луары с блистательной культурой Юга, достигшей расцвета в более ранние времена. Многочисленные работы, появлявшиеся в течение двадцати лет, внесли в этот образ свои изменения. Действительно, мы ничего не знаем о воспитании Алиеноры или об уровне ее образованности до замужества. Нам известно только, что в течение нескольких дней, отделявших смерть ее отца Гильома X от ее брака с Людовиком VII, Алиенора находилась под присмотром епископа Жоффруа Бордоского, и этот факт позволяет предположить лишь то, что сей просвещенный учитель мог наблюдать за ее воспитанием до того, как она стала сиротой. Сегодня, напротив, бытует утверждение о том, что английские короли вовсе не были необразованными людьми: Генрих II лично привлекал ко двору блестящих писателей и оказывал им покровительство[786]. Тем не менее эти факты не означают того, что Алиенора не могла исполнять такую же роль: вполне возможно, она оказывала покровительство не «вместо Генриха», а вместе с ним. Остается лишь определить степень участия в этом деле каждого из них. Задача не из легких, поскольку артисты, как мы уже говорили, имели обыкновение воздавать хвалу тем, кто их оплачивал, — то есть скорее королю, чем королеве. Следовательно, любому упоминанию об Алиеноре в этой области нужно придавать особую значимость, не спеша с негативными выводами, которые можно сделать, не обнаружив в источниках прямых ссылок на королеву.

Покровительство четы Плантагенетов, осуществляемое в области архитектуры

Последнее замечание как нельзя лучше относится к архитектурной сфере. Вот почему я не разделяю мнения Э. А. Р. Брауна, который почти полностью отрицает роль Алиеноры в этой области, не выдвигая, однако, убедительных аргументов[787]. Не согласен я и с точкой зрения Л. Гранта, согласно которому, «несмотря на долгие годы вдовства и несметные богатства», Алиенору мало интересовали архитектурные проекты. По его словам, она ограничилась тем, что основала небольшую обитель в Ла Боннерай, снабдила Фонтевро часовней и окружной стеной, а также заказала гробницы Генриха, Ричарда и свою собственную, что не идет ни в какое сравнение с деятельностью в этой области ее свекрови Матильды[788]. Поскольку архитектура была уделом королей, Генрих II, напротив, проявлял глубокий интерес к церковным постройкам, которые служили местом придворных собраний и являлись средоточием пышности, престижа и пропаганды[789]. Вот что заставило его построить аббатства Мортемер, Фонтевро и Гранмон. Однако выбор гробниц Фонтевро, сделанный Алиенорой, в достаточной степени показывает, какое внимание она уделяла подобным способам проявления политической власти. Превращение аббатства в подобие королевской усыпальницы — отнюдь не безобидный замысел, если рассматривать его с идеологической точки зрения. Контроль, осуществляемый королевой над местом погребения династии (напомним, что местом своего последнего пристанища Генрих сначала выбрал Гранмон), и манипулирование могущественным образом смерти наделили ее властью, которая, согласно некоторым историкам, превышает наши современные о ней представления[790].

С другой стороны, интерес Алиеноры к искусству вовсе не ограничивался покровительством поэтам и писателям, как порой утверждали. Так, в сферу художественных интересов королевы входил собор Пуатье, поддержку которому оказывали, по мнению ученых, и Генрих II, и его супруга, запечатленные в нижней части витража, изображающего сцену распятия: королевская чета и четыре ее отпрыска располагаются у подножия креста. Одно время ученые полагали, не имея на то доказательств, что витраж этот заказал Генрих II — в наказание за убийство Фомы Бекета в 1170 г. Но Алиенора занимает на витраже видное место, а присутствие на нем детей в данном случае и вовсе необъяснимо. К тому же Пуатье издревле был резиденцией Алиеноры, и любой акт подобного рода, совершенный в ее землях, должен был производиться с ее согласия[791]. Она была, по меньшей мере, партнером Генриха, равным образом и в вопросе покровительства этому храму. Документ 1155 г. упоминает о совместном способствовании королевской четы возведению новых стен вокруг Пуатье, а в недавнем времени возникло предположение о том, что реконструкция собора, начатая при епископе Жане Бельмене (1162–1182), проходила под патронажем Алиеноры.

Согласно М. Кавинесу, королева также является связующим звеном, объединяющим три изображения древа Иессеева на витражах Сен-Дени (1144), Йорка (1170) и Кентербери (1195)[792]. Как женщине, носившей корону и являвшейся полноправной хозяйкой в своих владениях, Алиеноре, без сомнения, был знаком витраж в Сен-Дени, прославлявший генеалогическую роль женщины в патрилинейном обществе того времени. Тот же политический и идеологический интерес отразился и в покровительственной деятельности ее дочерей и внучек, например, в патронаже Алиеноры Кастильской и ее собственных дочерей. Он раскрывает стратегию, направленную на то, чтобы утвердить власть их семейства и укрепить основания наследственной монархии[793]. Не так давно было высказано предположение о том, что порталы соборов Ле-Мана и Анжера, возможно, были созданы под патронажем Алиеноры: их скульптурная композиция, задуманная по образцу западного портала собора в Шартре, отражает династические устремления королевы столь же ясно, как и ее христианские установки. Алиенора, поддерживаемая Генрихом II, сознательно использовала эти художественные формы в качестве деклараций политического и династического характера[794]. На мой взгляд, тезис об идеологическом значении этих произведений искусства подтверждает также приведенная мной ранее интерпретация фрески в Шиноне, окрашенной в яркие «политические тона»[795].

Однако влияние и покровительство Алиеноры в музыкальной сфере оказываются гораздо более незначительными и трудно различимыми, несмотря на некоторые малоубедительные попытки, имеющиеся в этой области[796].

Литературное покровительство Плантагенетов

Получившая обоснование в работах таких авторитетов, как Р. Лежен, Р. Беццола и М. Д. Ледже[797], гипотеза о покровительстве Алиеноры, окружавшей себя в Пуатье большим двором, куда входили просвещенные люди, трубадуры, поэты и писатели, долгое время царила в историографии. Это положение оказывало воздействие практически на всех биографов королевы, видевших в ней вдохновительницу Бернарта де Вентадорна и Джауфре Рюделя, королеву «суда любви», причину возрастающего благоволения к куртуазной литературе на Западе.

Сегодня яростной критике подвергаются два аспекта этой гипотезы. С одной стороны, ученые стремятся в значительной степени переоценить роль короля Генриха II в литературном патронаже двора Плантагенетов (в частности, его отношение к историографическим произведениям на старофранцузском языке, политический и идеологический подтекст которых очевиден[798]), тем самым преуменьшая роль Алиеноры, которая, казалось бы, оказывала действенную поддержку скорее англонормандской литературе, нежели трубадурам Юга[799]. С другой стороны, под сомнение попадает вопрос о литературном покровительстве четы Плантагенетов, как короля, так и королевы, на котором в свое время горячо (возможно, даже слишком горячо) настаивали[800]; особое внимание в этом случае уделено покровительству, оказанному в целях политической пропаганды. Для этого, считает С. М. Чинголани, необходимы были два условия: повсеместное распространение послания, содержащегося в произведениях авторов (в частности, поэта Роберта Васа), и необходимость его распространения для Генриха II, которому нужно было укрепить собственное положение в своем новом королевстве Англии. Однако, продолжает С. Чинголани, в глазах баронов Нормандии, Анжу и Аквитании, как и в глазах английских баронов, титулы и положение Генриха II казались неоспоримыми. Следовательно, эти послания, считавшиеся пропагандистскими, не имели реального адресата.

Последнее критическое замечание кажется мне избыточным и малоубедительным, поскольку оно отождествляет идеологическую пропаганду Средневековья с современными рекламными методами. Исходя из данного постулата, мы должны допустить со стороны двора Плантагенетов настоящее прогнозирование «медиавоздействия» подобных произведений, превосходящее даже современные средства коммерческого перспективного анализа. Думаю, ни у кого не вызовет сомнения тот факт, что историографическая литература на латинском языке, получившая сильную поддержку двора Плантагенета, обладала реальной «пропагандистской» значимостью в широком смысле этого слова, несмотря на непринужденный тон хронистов и критические, порой довольно ядовитые замечания в адрес этого двора[801]. То же самое, вероятно, можно сказать и об историографии, созданной на старофранцузском языке и представленной при англо-нормандском дворе произведениями Жоффруа Гаймара («История англов»), Роберта Васа («Роман о Роллоне»), Бенедикта де Сен-Мора («История нормандских герцогов») или Иордана Фантозма («Хроника»). В конечном счете целью этих рассказов было прославление англо-нормандской династии. Авторы воспевали ратные подвиги представителей этой ветви или же «отыскивали» их корни в прославленном роду греческих и троянских правителей или мифических королей (слывущих, однако, историческими личностями), которые могли бы снабдить Плантагенета предками, не уступавшими Карлу Великому или троянцам, к коим причисляли себя Капетинги. Положение это столь часто доказывали и иллюстрировали, что нет особой нужды пускаться в пространные объяснения[802]. Вполне вероятно и то, что размах этой идеологической пропаганды показался королю Генриху II недостаточным, так как он лишил Васа возможности отредактировать его «Роман о Роллоне» и поручил Бенедикту де Сен-Мору завершить этот панегирик нормандским герцогам, к наследникам которых Генрих причислял и себя[803].

Несмотря на свои крайности, эта радикальная критика, по меньшей мере, помогает ограничить понятие пропаганды, осуществляемой литературными источниками[804]. Сегодня ученые допускают присутствие в литературных произведениях XII в. имплицитной похвалы, непрямой пропаганды, которая не исключает оговорок и критики[805], но отнюдь не «медиакампании» на современный лад, предназначенной для того, чтобы сбыть какую-либо продукцию или обеспечить победу на выборах какому-либо кандидату.

Однако критика, которой подвергается первый аспект рассматриваемой нами гипотезы, более обоснована, ибо она выявляет ее слабые места. Одним из таких мест, например, является точка зрения, разделяемая Ритой Лежен. Исследовательница, видевшая в Алиеноре королеву, окружавшую себя на куртуазный лад представителями второго поколения окситанских трубадуров, выдвинула бездоказательное предположение о том, что супруга Генриха II оказала денежную поддержку не только Васу с его «Романом о Бруте», но и Иордану Фантозму с его «Хроникой», желая возвеличить славное имя своего мужа. Более того, при ее денежной поддержке, по мнению автора, были созданы «Роман о Трое», «Роман о Фивах» и «Роман об Энее». Она утверждала также (опять же не имея на то доказательств), что лэ Марии Французской, явно посвященные королю (возможно, Генриху II), были заказаны Алиенорой. Сегодня эту точку зрения почти никто не разделяет, даже несмотря на то, что в недавнем времени вновь обрела сторонников гипотеза о возможном влиянии Алиеноры на Марию Французскую[806]. Правда, некоторые ученые пошли еще дальше, чем Р. Лежен, превратив Алиенору в настоящего «патрона» всего цикла Псевдо-Мапа («История о священном Граале», «Мерлин», «Ланселот», «Поиск и смерть Артура»), который, как полагают современные исследователи, был сложен в период с 1200 по 1230 гг., без предполагаемого участия королевы и даже без самого Вальтера Мапа[807].

Рето Беццола, полностью поддерживая гипотезу о покровительстве Алиеноры, уже в 1963 г. не соглашался со многими из таких «приписок», считая их гипотетическими[808]. Еще большую осторожность в этом отношении проявила в 1979 г. Д. Б. Тисон, предложив четкое определение понятия «покровительство»[809]. По ее мнению, одного упоминания о том, что произведение посвящено тому или иному человеку, еще недостаточно для доказательства того, что упомянутый человек его патронировал. Чтобы быть в этом уверенным, необходимо опираться на совокупность конвергентных показателей, таких как посвящение, упоминание о вознаграждении, похвала покровителю, эпилог, подношение оригинала рукописи предполагаемому патрону или утверждение автора о том, что к нему обратились с настоятельной просьбой написать это произведение. Следуя этим критериям, исследователь останавливает свое внимание лишь на четырех историографических трудах, составленных на народной латыни по просьбе англо-нормандского двора. Первый из них — «История англов», составленная примерно в 1135 г. Жоффруа Гаймаром; второй — «Роман о Бруте» Васа, написанный приблизительно в 1155 г. под королевским покровительством, оригинал которого, согласно Лайамону, был преподнесен Алиеноре. Этот факт, замечает Д. Тисон, вовсе не подтверждает гипотезу Р. Лежен о том, что роман этот был написан по заказу Алиеноры, тем более что в ту пору королева, как кажется, не проявляла особого интереса к историческим произведениям. Его заказчиком являлся, скорее всего, сам Генрих II, нуждавшийся в подобном «пропагандистском» шедевре. Переводя на местный язык «Историю бриттов» Гальфрида Монмутского, Роберт Вас, действительно, распространял идеологию, принятую двором Плантагенета. Артур и Карл Великий в умах просвещенных людей отныне становились авторитетными основателями враждующих родов, Плантагенетов и Капетингов[810]. С подачи Васа Артур воплотил в себе идеальные черты куртуазного короля-рыцаря, ставшего образцом для Генриха II и его окружения.

У нас нет каких-либо свидетельств, позволяющих утверждать то, что Алиенора «покровительствовала» третьему произведению, на которое обратила внимание Д. Б. Тисон. Речь идет о «Роллоне» Васа, начатом в 1160 г., очевидно, по просьбе короля Генриха II, который вознаградил сочинителя за его труд, на что не единожды указывал сам автор романа. В период между 1165 и 1169 гг. король предоставил этому «начитанному клирику», находившемуся при англо-нормандском дворе с 1135 г., доход с церковного имущества в Байё[811]. Спустя некоторое время, однако, Генрих II велел переделать и закончить роман, поручив это Бенедиктом де Сен-Мору, о чем свидетельствуют оба автора. Такое решение вряд ли было связано с замедленным композиционным ритмом произведения Васа или, как утверждает Р. Лежен, с его явным предубеждением против Алиеноры во время ее мятежа в 1173 г., участь которой он в полной мере разделил в 1174 г.; ничто не позволяет нам думать таким образом. Без сомнения, подобное королевское решение было вызвано поисками действенных методов распространения «массовой информации». Не вытеснил ли «новый» стиль Бенедиктом де Сен-Мора, как полагают некоторые, писательскую манеру Васа, казавшуюся слишком лаконичной и строгой? Не оказался ли он более удобным для осуществления пропагандистских замыслов короля?[812]

Наиболее вероятной причиной, на наш взгляд, является причина идеологического порядка, что убедительно доказал Ж. Гутеброз[813]: возможно, у Васа не было намерения провозглашать королевский примат Плантагенета над церковными властями. Путем историографической пропаганды Генрих, действительно, хотел утвердить свою власть, базируя ее на «исторических» примерах, подчеркивающих мысль о том, что король — это избранник Бога, существо священное, чья власть над народом превыше власти духовенства. Эти амбиции проявились тогда, когда Генрих поставил во главе английского духовенства своего канцлера и друга Фому Бекета. Идеологическое возвеличивание династии Плантагенетов, как замечает Э. Бозоки, сопровождалось почитанием определенных святых и их реликвий, а также признанием небесного покровительства[814]. Однако Вас не оправдал ожиданий короля в том идеологическом предприятии, которое было направлено на прославление «святости» королевской власти. Как и другие бдительные клирики, обеспокоенные развитием подобной стратегии, он не хотел принимать участия в разработке системы династического прославления, нацеленной на то, чтобы подчинить духовенство власти короля. Такова причина опалы Васа, которая могла — что, правда, не доказано, — сблизить его с Алиенорой после 1174 г.

Четвертое «патронируемое» произведение — «Хроника» Иордана Фантозма, увидевшая свет либо в 1174, либо в 1175 г.: пропагандистский текст, созданный ради того, чтобы воздать хвалу Генриху II и Ричарду Львиное Сердце, превознести их храбрость, мудрость и благочестие[815]. Согласно М. Д. Ледже, возможным его заказчиком являлся Ричард Порр, епископ Винчестерский и преемник Генриха Блуаского[816].

Итак, согласно строгим критериям, обозначенным выше, лишь четыре историографических труда могут считаться объектами реального патронажа, осуществляемого при дворе Плантагенета, и Алиенора, как видно, занимает в этом предприятии скромное место. Впрочем, с такой ограниченной ролью королевы не согласен К. М. Бродхерст, (напрасно) упрекавший Д. Б. Тисон за то, что она расширила понятие патронажа. По его мнению, приемлемым доказательством литературного покровительства является лишь прямое указание на то, что произведение было написано по заказу, что еще больше сужает границы патронажа двора Плантагенета. Таким образом, Генрих заказал только два текста на местном языке («Роман о Роллоне» Васа и «Историю нормандских герцогов» Бенедикта де Сен-Мора), а Алиенора — ни одного[817].

Эту радикальную гипотезу долгое время слепо поддерживали почти все ученые. Тем не менее, на мой взгляд, она базируется на слишком узких и шатких критериях. Конечно, остановив свой выбор на авторах, упоминавших на страницах своих произведений о том, что их труд был заказан и оплачен, ученые не рискуют запутаться в случайных умозрительных построениях, — это нормальная реакция на предшествующие злоупотребления вымыслом. Однако количество интересующих нас памятников в таком случае окажется минимальным. Ничто не мешает нам допустить, что писатели, историки, поэты и писатели создавали для двора произведения, которые должны были понравиться его знатным персонам (прежде всего королю и королеве), в надежде на то, что их труды будут вознаграждены или, по крайней мере, выделят их среди других в виду какого-нибудь продвижения по службе.

Трубадуры, труверы, поэты, писатели и хронисты в большинстве своем искали места, вместе с рыцарями, при сеньориальных, аристократических и особенно при королевских дворах, этих средоточиях надежд любого придворного. Они не жили святым духом и ожидали от службы сеньору конкретных результатов — денежной награды, дара, признательности или допуска в круг приближенных правителя, что являлось залогом социального продвижения и давало надежду на карьерный рост. Возможно, что авторы произведений, написанных «на заказ», уже зарекомендовали себя на этом поприще, заслужив милость правителя своими предшествующими трудами, которые не являлись «заказными». И, если, вслед за Ж. Дюби и Э. Келером придерживаться идеи, согласно которой сеньор двора, желая воспитать в своих рыцарях преданность, заставлял их «служить даме», своей супруге, по правилам игры в куртуазную любовь, то в таком случае можно смело утверждать, что поэты и просвещенные люди могли надеяться на милость короля, сочиняя литературные произведения, способные понравиться королеве. Одним лишь присутствием при дворе Алиенора, более чем вероятно, оказывала влияние на авторов, которые могли сочинять произведения как для короля, так и для королевы, не получив при этом прямого заказа. К. М. Бродхерст, на мой взгляд, необоснованно ограничил сферу возможного влияния Генриха и Алиеноры, считая, что «патроном» мог быть лишь заказчик произведения, оказавший денежную поддержку автору или вознаградивший его: работа над произведением или его тональность не всегда обусловлены «финансовой» связью между патроном и писателем.

Можно ли найти в литературной продукции XII в. более-менее четкие указания на связи Алиеноры Аквитанской с куртуазной литературой своего времени? К. М. Бродхерст уверен, что таких свидетельств почти не существует. Тем не менее, следует проверить его аргументы, изучив упоминания об Алиеноре в приблизительном хронологическом порядке. Их крайне мало:

1. «Роман о Бруте» Васа не содержит никаких упоминаний ни о королеве, ни о королевской чете. Однако он, вполне возможно, был посвящен Алиеноре, если верить замечанию Лайамона, автора переработки этого произведения на староанглийский язык, ссылавшегося (между 1199 и 1225 гг.) на французского клирика по имени Вас, который, отмечает Лайамон, написал это произведение и посвятил его королеве Алиеноре[818]. На основе его свидетельства Р. Лежен сделала вывод о том, что «Роман о Бруте» был заказан Алиенорой. Р. Беццола предположил, что покровительство автору было оказано все же Генрихом II, тогда как Алиеноре было представлено уже законченное произведение. К. М. Бродхерст не принимает обеих гипотез: по его мнению, ни король, ни королева не были заинтересованы в создании такого произведения, которое ученые напрасно считают «пропагандой» династии Плантагенетов, поскольку, согласно этому исследователю, «Брут» был закончен после коронования Генриха и Алиеноры на трон Англии.

Этот аргумент, на мой взгляд, не представляет большой ценности. «Роман о Бруте» — произведение с ярко выраженной «политической окраской», заключающее в себе пропаганду династии. Для королевской четы такой роман представлял интерес как до коронации, так и после нее, ибо акт коронования не мог, как по волшебству, превратить врагов династии Плантагенетов в ее сторонников. С другой стороны, литературная пропаганда не ставила целью немедленное обращение врагов режима в друзей — ее задачей было выковать идеологию, способную объединить, собрать воедино его сторонников и укрепить понятие этого режима в умах просвещенных людей и социальной элиты «империи». У нас нет веских доводов для того, чтобы отбросить в сторону указание Лайамона — по меньшей мере, нужно допустить, что оригинал рукописи «Брута», действительно, был посвящен Алиеноре. Это, очевидно, не является доказательством ее патронажа, но указывает на то, что Алиенору считали королевой, интересовавшейся литературой, способной оказать действенную поддержку тем, на кого она обращала внимание.

К тому же Вас вряд ли занялся бы столь значительным произведением, как «Брут» (15 000 стихов!), не будь у него покровителя, приближенного к власти, который побудил его взяться за труд и обнадежил его тем, что труд этот будет оплачен. Несмотря на замечания, высказанные выше, это произведение соответствовало не только куртуазным и рыцарским вкусам Алиеноры, но и политическим замыслам ее супруга. Извлекая пользу из кельтских легенд и мифической истории Артура, главы рыцарей Круглого стола, Генрих увеличивал свой авторитет в глазах рыцарства, чья идеология во второй половине XII в. находилась в полном расцвете[819].

Все эти замечания приводят к мысли о том, что Алиенора имела отношение к написанию «Романа о Бруте». Эту гипотезу поддерживают сегодня выдающиеся специалисты в области средневековой французской литературы, не настаивая, однако, на патронаже в узком смысле этого термина; по их общему мнению, «Роман о Бруте» был, «без сомнения, написан специально для Алиеноры Аквитанской, супруги короля Англии Генриха II Плантагенета»[820].

2. «Роман о Роллоне», по общему признанию, был заказан Генрихом II в 1160 г., но написан по большей части уже после 1170 г. Его замысел ни у кого не вызывает сомнений: это политическая апология Плантагенетов, выраженная в восхвалении предполагаемых предков этой династии. В первой части этой «хроники предков», начатой в 1160 г., Вас превозносит короля Генриха и сообщает о своем литературном замысле: он намерен сложить своего рода «жесту о нормандцах», кульминационной точкой которой будет Генрих II, рассказать о том, как предки короля, нормандские герцоги, и сам Генрих с давних лет побеждали своих вероломных врагов-французов. В первых же строках своего романа Вас воздает хвалу щедрости двора Плантагенета, явно ассоциируя его с Алиенорой, «высокородной, чистосердечной, снисходительной и мудрой дамой». Начиная с семнадцатого стиха, он подчеркивает, что оба они, Алиенора и Генрих, в отличие от множества своих предшественников, часто расточали ему дары (но еще чаще обещания, замечает автор не без иронии), что, очевидно, подкрепляет гипотезу о роли «патронессы-компаньонки», которую исполняла Алиенора подле своего мужа[821], по крайней мере, до ее пленения в 1174 г. Отстранение королевы от власти легко объясняет отсутствие любых намеков на нее в продолжении «Романа о Роллоне», за которое взялся Бенедикта де Сен-Мор.

3. «Роман о Трое», созданный, вероятно, все тем же Бенедиктом примерно в 1165 г., написан, как и предшествующий, в соответствии с определенным политическим замыслом: он превозносит династию Плантагенета, связывая ее происхождение с прославленным троянским родом, к которому равным образом причисляли себя и французские короли, привязывая к нему своих меровингских предков. В некоторых стихах этого романа упоминается «богатая (могущественная) дама» — возможно, Алиенора, судя по контексту фразы. Автор, родом из мест, входивших во владения королевы, рассказывает о том, как Брисеида покинула своего возлюбленного Троила. Она безутешна, но, как желчно замечает Бенедикт де Сен-Мор, она быстро утешится, как и все женщины, чья скорбь недолговечна: вскоре она найдет себе другого любовника, и ее страдание испарится. Женщины, говорит он, никогда не признаются в том, что они ведут себя плохо. В это мгновение Бенедикт прерывает рассказ и обращается к реальной королеве: ее не должно разгневать его замечание, ибо оно не касается ее ни в коей степени. Тем не менее он считает необходимым пояснить свою мысль и воздать королеве должное в хвалебно-назидательной речи:

«Но, по правде говоря, меня гложет страх оттого, что эти стихи могут быть неверно истолкованы той, что блистает красотой, той, что отмечена благородством, славой и многими достоинствами, той, что добродетельна, благоразумна, добра, великодушна, осмотрительна и целомудренна, той, чьи достоинства затмевают недостатки всех других дам, той, которой в мире нет равных. Могущественная дама, супруга могущественного короля, пусть неведомы вам будут горе, страдание и грусть, пусть жизнь ваша всегда будет наполнена радостью»[822].

Кого имеет в виду Бенедикт де Сен-Мор, говоря об этой «богатой даме богатого короля»? В своем неистовом стремлении отказать Алиеноре даже в малейшей роли в деле литературного патронажа, К. М. Бродхерст подчеркивает, что этот отрывок еще не доказывает, что произведение было посвящено королеве; ничто не позволяет предположить также, что Бенуа сочинял свой роман именно для этой неизвестной дамы или в ее честь. Но разумно ли тратить так много времени на установление личности этой дамы, когда все указывает на Алиенору? Несмотря на то, что Бенуа не посвятил ей своего романа «официально», нам кажется очевидным, что он думал о ней во время работы над ним, зная, что королева прочтет его или заслушает. Этот вывод напрашивается сам.

В недавнем времени ученые отыскали в «Романе о Трое» несколько аллюзий, связанных с королевой Алиенорой: возможно, похвала королеве неявно присутствует в описании Гекубы, королевы Трои, женщины мудрой, справедливой, набожной и честной, являвшейся к тому же матерью (как и Алиенора) пяти сыновей и трех дочерей. Намек на королеву может присутствовать и в образе прекрасной Елены, супруги короля, похищенной с ее согласия принцем[823]. Еще недавно полагали, что этот роман, действительно, предназначался Алиеноре. Бенуа, вероятно, придумал пару «Троил-Брисеида» (распавшуюся по вине последней, отдавшей предпочтение Диомеду), чтобы не навлечь на себя гнева супруги Генриха II за критику безрассудного поведения вероломной Елены, в которой все могли узнать Алиенору. Как и последняя, Елена — королева, которую похищают у ее мужа с собственного согласия «похищенной». Персонаж Брисеида оказывается удачной находкой: не будучи королевой, не будучи «похищенной», она лишь «отправлена» в стан врага; более того, она «сопротивляется два года», прежде чем уступить своему новому любовнику. Таким образом, через Брисеиду Бенуа мог критиковать женщин за их поведение, ничем не уступающее поведению Елены (в широком смысле — Алиеноры), не опасаясь при этом гнева королевы — к тому же он позаботился о том, чтобы смягчить ее возможное недовольство, подчеркнув, что его упреки никоим образом ее не касаются. Более того, такое дополнение позволило ему идеализировать «куртуазную» историю Париса и Елены и создать романтическую аналогию с историей Генриха II и Алиеноры[824].

Даже не принимая эти гипотетические, а следовательно, спорные сопоставления, стоит согласиться с тем, что Бенедикт предназначал свой роман двору Плантагенета, рассчитывая на то, что с ним ознакомится и Алиенора. Упомянутая нами похвала королеве позволяет установить время написания романа, завершенного, очевидно, до 1173 г. Опала королевы, затянувшаяся на долгие годы, может объяснить то, почему в некоторых манускриптах романа этот отрывок отсутствует[825]. Бенедикт де Сен-Мор, как и Вас, принадлежал к числу писателей, приближенных ко двору Генриха II и Алиеноры, и мнение королевы имело для него огромное значение. Ее покровительство, в широком смысле этого термина, конечно, остается гипотетическим, но все же возможным. Зато ее интерес к литературе не вызывает сомнений.

4. Об этом равным образом свидетельствуют и стихи Бернарта де Вентадорна. Конечно, говоря об Алиеноре и Бернарте, следует остерегаться крайностей и чересчур смелых обобщений. Так, достоверно известно, что он познакомился с Алиенорой при дворе Генриха II — об этом свидетельствует сам Бернарт. В одной из своих песен поэт описывает ее в образе «королевы Нормандской», к которой он посылает своего гонца, дабы познакомить ее со своей песней:

«Пошел я Донна, с давних дней

За вами в сладостный полон,

Вы — мой сеньор, вы — мой барон,

Я дал вам верности обет.

Ваш милый облик молодой

Моей любовью и мечтой

Овеян до скончанья лет.

Но тем разлука тяжелей…

Взываю к вам из тех сторон.

Где столь от вас я отдален:

Коль снял король бы свой запрет,

Я был бы скромностью самой!

Я только с нежностью немой

Вас охранять хочу от бед.

Сбирайся в путь, посланец мой!

Нормандской королеве спой

Все эти строки, друг Гюгет!»[826]

В свое время (как, впрочем, и сегодня) множество толкователей утверждали, что Бернарт выражал таким образом свою «куртуазную» любовь к Алиеноре, называя ее в других песнях своим «магнитом» (Moz Azimans). Некоторые даже предположили, что между королевой и поэтом существовала настоящая любовная связь[827]. Это предположение относится к области гипотез, а потому мы не будем останавливать на нем свое внимание. Зато три поэмы Бернарта заключают в себе очевидные аллюзии на короля Генриха II, как на единственного человека, способного разлучить поэта с его дамой, его подругой[828]. Даже если автор не воспевает своей любви к какой-либо конкретной женщине, объект его устремлений отнюдь не бесплотный или абстрактный: вполне вероятно, он заимствует некоторые черты у Алиеноры Аквитанской[829]. Прославление дамы сеньора, как известно, является классическим приемом в лирике трубадуров. Во всяком случае, эти аллюзии свидетельствуют об интересе, проявляемом к королеве Бернартом-поэтом, но интерес этот вовсе не предполагает наличия между ними каких-либо близких отношений. Бернарт де Вентадорн, как и другие писатели, зависел от милостей двора, а потому можно предположить, что Алиенора, так же, как и Генрих, помогала поэту. Возможно, ироничный намек на такое покровительство заключен в одном из приговоров «судов любви», приписанных дочери Алиеноры Андреем Капелланом (решение третье).

5. «Житие святого Эдуарда», переведенное на старофранцузский язык монахиней из Баркинга между 1163 и 1170 гг., включает в себя два отрывка, в которых воздается похвала королю Генриху и его королеве и содержится призыв к Богу благословить королевскую чету и их детей. Монахиня сетует на неважное владение французским языком, изученным ею в Англии, и просит тех, кто знает его лучше (может быть, короля и королеву?), внести в рассказ свои поправки, если это необходимо[830]. Эти два упоминания, конечно, не являются доказательством литературного патронажа Генриха или Алиеноры, но они тем не менее напоминают своего рода условное посвящение своего произведения этим двум высокопоставленным персонам.

6. «Бестиарий» Филиппа де Таона[831], составленный между 1121 и 1135 гг., сначала был посвящен Адели, второй супруге короля Генриха I. Один из трех дошедших до нас манускриптов включает в себя, однако, видоизмененный пролог, в котором место Адели занимает Алиенора. Филипп представляет ей свое произведение и настойчиво просит заступничества у короля Генриха. В этом случае с уверенностью можно говорить о повторном посвящении, написанном после брака королевы и Генриха II. Отсюда следует, что Алиенора «не заказывала» «Бестиария», но его посвящение служит доказательством того, что Филипп де Таон придавал большое значение заступничеству не только короля, но и его супруги, считая, что она, как истинная «куртуазная королева», в большей степени содействует продвижению поэтов и писателей своего времени. Ее роль, пусть даже опосредованная, в литературном патронаже очевидна.

В конечном счете, несмотря на то, что литературные произведения XII в. включают в себя очень мало прямых указаний на покровительство Генриха II и не содержат ни одного упоминания об исключительном патронаже Алиеноры, окружение Плантагенета все же оказывало поддержку артистам, на что указывает изобилие литературных памятников, появившихся при его дворе в это время. Конечно, отнюдь не все поэты и писатели получали, как Вас или Бенедикт де Сен-Мор, «заказы» от королевского двора. Но они все же надеялись привлечь к своему творчеству его внимание и милости, получить от него определенную выгоду, на что указывают рассмотренные нами примеры. Многие из них служат доказательством того, что в умах писателей и поэтов королева Алиенора, как и ее муж, играла важную роль в литературном покровительстве двора Плантагенетов. Однако патронаж этот не стоит приравнивать к рекламным кампаниям нашего времени, призванным, по условиям контракта, обеспечить коммерческий успех какой-либо продукции или победу на президентских выборах «по-американски».

13

Двор Плантагенета и мир короля Артура

Помимо более или менее явных аллюзий на королеву Алиенору, в литературных произведениях XII в. встречается множество персонажей, которые, как мы видели в случае с Еленой Прекрасной и Брисеидой в «Романе о Трое», могли впитать в себя реальные черты Алиеноры и Генриха — или, напротив, передать им свой характер или вдохновить на какой-либо поступок. Речь идет главным образом об артуровских романах, чьи читатели не могли пройти мимо такого сопоставления, к которому побуждали очерченные в них проблемы и темы.

Необычайное благоволение, проявленное к романам о короле Артуре во владениях Плантагенета, заставило многих историков и специалистов, посвятивших себя литературе XII века, увидеть в них выражение пропаганды, организованной династией Плантагенета. Эта гипотеза, как мы видели ранее, в недавнем времени была оспорена из-за некоторых ее преувеличений. Сегодня ученые придерживаются ее видоизмененной формы, говоря о «рассеянной пропаганде» идеологии Плантагенета[832]. Благодаря успеху романа Гальфрида Монмутского (известно о существовании более двухсот манускриптов) и последующих произведений Васа, Кретьена де Труа и других писателей, вдохновленных его примером, Генрих II и Алиенора извлекли пользу из престижа Артура и Гвиневеры, ставших их предшественниками в плане создания артуровского двора, в те времена считавшегося историческим. Можно смело утверждать, что двор Плантагенета был выстроен по образцу двора короля Артура, в силу многочисленных идеологических причин.

Использование мифа о короле Артуре предоставляло Генриху II три основных преимущества[833]: узаконивание англо-анжуйской династии, причисленной таким образом к ветви британских королей, ведущих начало от троянского рода; противопоставление этого мифа легенде о Карле Великом, которую со своей стороны использовали короли Франции, и возведение его в рамки политического конфликта «Капетинг-Плантагенет»; наконец, объединение элиты общества из различных областей империи Плантагенета посредством общих ориентиров. Такая идеология получила необыкновенное распространение во владениях Плантагенета благодаря ее неотделимой связи с бретонскими легендами, пользующимися в этих областях успехом.

Такое идеологическое присвоение мифа, однако, несло в себе определенную степень риска, поскольку престиж короля Артура, чьим наследником и продолжателем хотел быть Генрих, создавал два неудобства. С одной стороны, отнюдь не все считали, что король Артур умер — в частности, бретонцы верили в то, что король вернется, встанет во главе своего королевства и прогонит захватчиков. Этими чужаками-захватчиками были англосаксы, но они легко могли быть приравнены и к нормандцам, хозяевам острова со времен Вильгельма Завоевателя, и к анжуйцам Генриха II. С другой стороны, Гвиневера, как и Изольда, была королевой-прелюбодейкой, причиной гибели артуровского мира. Обе эти угрозы следовало предотвратить.

Жив ли Артур?

Говоря в своей «Истории бриттов» о смертельном ранении короля Артура, перенесенного для исцеления на остров Авалон, Гальфрид Монмутский[834] оставил вопрос об исчезновении короля открытым — в те времена еще не признавали чистилища, а потому участь души после смерти была неясной даже в доктрине ортодоксального христианства[835]. Еще более туманной была ее судьба в кельтских верованиях, никогда не устанавливавших четкой границы между миром мертвых и миром живых. Гальфрид считал даже, что пророчество Мерлина касалось участи Бретани после исчезновения короля Артура: могущество бриттов сломлено, начинается время господства англосаксов, поскольку Бог не желает, чтобы бритты правили островом, пока, согласно пророчеству Мерлина, не явится Артур; но, благодаря своей вере, в будущем бритты смогут вновь завладеть своими землями, что произойдет после победоносного возвращения Артура[836]. В «Жизни Мерлина», появившейся на свет в 1150 г., Гальфрид придает этой интерпретации весомое подтверждение: раненый Артур перенесен на остров Авалон; осмотрев его, Моргана заявляет, что король сможет вернуть себе здоровье, если надолго останется у нее и позволит себя вылечить.

Гальфрид вовсе не является «основоположником» веры в «загробную жизнь» Артура. Создавая свое произведение, в котором он придал бретонскому миру большее значение, снабдив его историческими основами, до того времени отрицаемыми, Гальфрид, по его же утверждению, опирался на древний манускрипт на кельтском языке, который был доверен ему архидьяконом Оксфорда. Но большую часть материала он все же почерпнул из устных народных сказаний, чьи корни уходят вглубь коллективной памяти бретонцев, прославлявших героическую роль своего короля Артура. Когда Вас спустя несколько лет перевел его книгу, он, в свою очередь, упомянул о вере в «возвращение» короля Артура, согласно которой этот правитель не умер: излечившись от ран на Авалоне, он когда-нибудь явится, чтобы править своим народом, который ждет его возвращения[837]. Однако презрение автора к бретонцам и их верованиям, нашедшее свое выражение в рассказе о Броселианде, не позволяло ему испытывать доверие к их легендам[838], даже если Вас, как утверждает Келлер, старался не слишком задевать бретонцев, опасаясь прогневить Генриха II, который стремился помириться с ними[839].

Подобные верования, однако, присущи не только миру кельтов — они нередко встречаются в истории других стран. Так, их можно обнаружить в случае с императором Нероном в I в., затем с императором Карлом Великим, а в XII в. — с императором Фридрихом Барбароссой или графом Фландрским. Такая вера свидетельствует о большой известности исчезнувшей персоны и о надеждах (или опасениях), возлагавшихся на этого героя до его «исчезновения», но так и не исполнившихся. Надежда бретонцев на «возвращение Артура», почитаемая французами «безрассудной», отражена в рассказе Германа Ланского, появившемся в 1145 г.: он повествует о том, как в 1113 г. девять каноников из Лана были отправлены в разные места, дабы собрать средства на восстановление их церкви, пострадавшей от пожара[840]. В Англии, в провинции Девон, куда прибыли священнослужители, местные жители утверждали, что земля эта принадлежит королю Артуру. Они показали каноникам его реликвии, соответствующие «бретонским небылицам». Недоверие, с каким отнесся к их рассказу прислужник каноников, вывело их из себя: они набросились на святотатцев, которых спасло от людского гнева лишь вмешательство будущего епископа Кутанского. Истоки конфликта описаны Германом в следующих словах:

«Один сухорукий человек решил провести ночь у раки [у мощей], чтобы поправиться. Но поскольку бретонцы имеют обыкновение браниться с французами из-за короля Артура, этот человек вступил в спор с одним из наших прислужников по имени Хаганелло, происходившим из семьи архидьякона Ги Ланского. Сей человек говорил, что Артур все еще жив. В результате возник большой раздор и шум, а некоторые даже бросились в церковь в поисках защиты. Если бы не вмешательство клирика Альгара, о котором уже говорилось выше, бесспорно, не обошлось бы без кровопролития. Мы думаем, что эта драка, внезапно вспыхнувшая у раки, не понравилась Богоматери, ибо сей сухорукий человек, ставший причиной брани из-за Артура, не был исцелен»[841].

Значимость этого отрывка, подчеркнутая в блестящей статье Ж.-Ш. Кассара[842], не так давно была оспорена Вирджинией Грин. По ее мнению, эти тексты свидетельствуют о том, что в начале XII в. в данном регионе существовали местные легенды и предания о некоем персонаже по имени Артур. Однако рассказ каноников, говорит она, должен быть рассмотрен в контексте столкновения двух систем чудесного, а не в контексте оппозиции, возникшей между скептически настроенным французским духовенством и легковерным народом по поводу все еще живущего Артура. В гораздо большей степени, чем «жизнь после смерти» Артура» (о которой, однако, в тексте было недвусмысленно заявлено), обсуждению подлежит действенность и подлинность реликвий этих двух систем — мощей девы с одной стороны и реликвий короля Артура с другой[843]. Конечно, такая контекстная интерпретация допустима (пусть даже наличие «мощей Артура» более чем сомнительно!), но она все же оказывается обоюдоострой, ибо вера в действенность Артура и Девы Марии покоится на вере в «загробную жизнь» этих двух персонажей и в их способность вмешиваться в дела и поступки смертных. Автор допускает, что бретонцы того времени относились к своим верованиям, легендам и древнейшим рассказам с позиций христианской веры, и сомневается в том, что они верили в эти легенды так же, «как в Бога или подобно тому, как верили они в правосудие Божье». На мой взгляд, автор абсолютно не принимает в расчет поразительную способность кельтского менталитета (присущую, правда, всем народам, христианизированным иноземцами) присоединять к победоносному христианскому учению (но не растворять в нем) свои древнейшие верования и легенды, которые порой доживают и до нашего времени. Церковь сама использовала эту способность, создавая, путем включения в собственную систему, культ людей и мест, считавшихся святыми в предшествующем местном вероучении, тем самым нанося на нехристианские святыни «католический глянец». Доказательством чего может служить христианизация менгиров и чудодейственных источников. Примеры этого можно отыскать и за пределами Бретани.

Тем не менее исследовательница, несомненно, права в следующем своем утверждении, которое она, правда, вводит в рамки пуризма: вера в возвращение Артура по сути не является «мессианством», как часто утверждают, не имея точного представления о его природе. Мессианизм, справедливо утверждает она, это не только ожидание реванша истории, но и вера в изменение ее хода посредством чудесных событий, часто предсказанных пророками. К тому же мессия наделен властью, которая дает ему возможность победить смерть. Принято! Однако необходимо признать, что вера бретонцев в возможное возвращение Артура имеет явное сходство с концепцией мессианизма — судя даже по частому использованию выражения «политическое мессианство», применяемого к этому предполагаемому событию. Ведь пророчества Мерлина в произведении Гальфрида Монмутского, не избежавшие «христианизации» в последующей литературе, содержат намеки на возвращение короля. Политическая значимость такого верования, конечно, затмевает его религиозное значение, но последнее тем не менее в нем присутствует. «Вера в Артура», приписанная бретонцам в рассказе Германа Ланского, предполагает веру в то, что король жив и когда-нибудь вернется в королевство, что отрицали клирики.

Надежду на политический реванш под руководством Артура, чьего появления ожидали бретонцы, очевидно, подпитывало отсутствие точных сведений о его смерти и местонахождении его могилы, о чем свидетельствуют многочисленные источники XII в. Примерно в 1125 г. Вильгельма Мальмсберийский сожалеет о том, что историческую личность Артура окружает столь много легенд, наносящих ущерб истинному величию этого смелого короля-рыцаря; тем не менее он сообщает, что никто никогда не видел гробницы Артура — именно это обстоятельство и породило веру (отнесенную к разряду «выдумки») в его будущее пришествие на землю[844]. В 1139 г. Генрих Хантингтонский также ссылается на то, что Вирджиния Грин называет, желая ослабить значимость феномена, «общим положением, изложенным и принятым в качестве обычая» у бретонцев. И вновь исследовательница приводит «обоюдоострый» аргумент, поскольку сам факт общепризнанности этой веры доказывает, что просвещенная среда монахов считала ее обычным явлением среди бретонцев. В своем письме к Варену Генрих Хантингтонский в крайне обобщенной манере делает намек на «смерть Артура <…>, которую отрицают бретонцы, твои предки, ожидающие его возвращения согласно своим обычаям»[845].

Во второй половине XII в. о связи Генриха II с «живым» королем Артуром поведал, прибегнув к необычному приему, Стефан Руанский, — причиной стала реальная война, столкнувшая Людовика VII и Генриха II, слишком гордого для того, чтобы стать вассалом короля Франции. Автор сочиняет письмо, посланное неким Роландом Артуру, бывшему когда-то королем Бретани (в данном случае Арморики): Роланд сообщает ему о том, что Генрих захватил его земли, и просит его вернуться или отправить против захватчика войско. Стефан Руанский сочиняет и ответ короля Артура Роланду: бретонцы, говорит король, не должны бояться Генриха, ибо он вскоре узнает о смерти своей матери и откажется от своих планов. Он добавляет, однако, что он сам намерен написать Генриху. И действительно, далее Стефан приводит письмо, которое Артур отправил Плантагенету: Артур заявляет, что объявит ему войну, если тот не покинет его бретонские земли. Чтобы его угроза была воспринята серьезно, он напоминает, как когда-то он убил Мордреда, желавшего захватить его владения; как, смертельно раненый, он сумел выжить на Авалоне благодаря волшебным травам, которые готовила ему его сестра, нимфа Моргана. Он говорит о своей готовности вернуться с войском, если Генрих немедленно не прекратит досаждать бретонцам. Наконец, Стефан приводит ответ Генриха на это письмо: Плантагенет отстаивает свое право на Бретань как наследник Роллона, который когда-то владел ею. Однако смерть матери, императрицы Матильды, и уважение, которое он питает к прославленному королю Артуру, побуждают его отложить вторжение в Бретань; Генрих предлагает владеть бретонскими землями королю Артуру, на правах сюзерена[846].

Это любопытное произведение считалось пропагандой во славу Плантагенетов. Довольно сложно принимать его в буквальном смысле, не учитывая того, что автор, поместивший Бретань (Арморику) под сюзеренитет короля Артура, чьим вассалом пожелал стать Генрих, тем самым исключил возможность сюзеренитета над этим регионом короля Франции. Какой бы ни была его интерпретация, вызывающая множество споров, в любом случае произведение это свидетельствует о существовавшей вере в то, что король Артур жив, в то, что он покровительствует своему народу и когда-нибудь вернется, чтобы защитить его от врагов.

О вере бретонцев в пришествие Артура упоминают многие авторы — в основном ради того, чтобы посмеяться над нею. «Хроника Сен-Мартена Турского», уместившаяся на двух страницах, содержит перечень из двенадцати дат, почитаемых самыми важными в истории мира, начиная с 542 г. и заканчивая 1199 г., датой ее последней редакции. Открывает хронику битва Артура с его племянником Мордредом, в которой король был ранен. С тех пор его больше не видели, сообщает хронист, что, очевидно, не дает исчезнуть сомнениям насчет его смерти[847]. Другой хронист, составивший свое произведение до 1191 г., рассказывает об открытии гробницы Гавейна, племянника короля Артура, тогда как гробница самого короля до сих пор не найдена, так что бретонцы «бредят» по этому поводу вплоть до сего времени[848]. В «Описании Англии», присоединенной после 1140 г. Жоффруа Гаймаром к его «Истории англов», автор пишет о том, что валлийцы убили множество нормандцев, захвативших их земли, заявляя, что однажды, благодаря Артуру, они вновь обретут свои владения и вернут острову его древнее имя Бретань[849]. Между 1196 и 1199 гг. Вильгельма Ньюбургский осуждает Гальфрида Монмутского за то, что тот смешал легенду с реальной историей Артура, чтобы угодить бретонцам, которые, по его мнению, настолько глупы (bruti), что до сих пор ждут возвращения Артура и не желают даже слышать о том, что он умер[850]. В другом месте, говоря о смерти Жоффруа, сына Генриха II, ставшего благодаря браку с дочерью Конана герцогом Бретонским, он замечает, что посмертный сын этого герцога должен был носить имя Генрих (так пожелал король, его дед), но бретонцы воспротивились этому, и наследника назвали Артуром. Таким образом, говорит он с иронией, бретонцы, столь долго ожидавшие своего знаменитого короля Артура, согласно пророчествам, изложенным в известной легенде, отныне могли питать надежду на то, что ими будет править «настоящий Артур», принц, получивший это имя[851].

Не остается в стороне и Гиральд Камбрийский, открыто насмехающийся над этими верованиями. В своей «Церковной истории», без сомнения, увидевшей свет незадолго до 1216 г., он повторяет легенды об Артуре, который, как утверждают некоторые, не умер от ран, но был исцелен Морганой на острове Авалон — наступит день, и он покинет этот остров, чтобы править своим народом. Отметим, что сам Гиральд сближает такую позицию с верой в пришествие мессии, сравнимой с верой иудеев, что подчеркивает не только этнические и политические, но и религиозные черты такого верования:

«О короле Артуре и тайне его смерти рассказано много историй, придумано много легенд, и бретонцы глупо верят в то, что он до сих пор еще жив <…>. Вот почему бретонцы сочинили легенду, а их сказители рассказывают о том, что таинственная богиня, называемая также Морганис, перенесла тело Артура на остров Авалон, чтобы там залечить его раны. После того как она исцелит его, полагают они, храбрый и могущественный король вернется, чтобы вернуть себе власть. Бретонцы ожидают его возвращения, как иудеи ожидают своего мессию, — они слепо верят в него с еще большим неистовством, но в равной мере согрешают тем самым против религии»[852].

Надежда бретонцев на возвращение их короля Артура могла помешать Плантагенетам, желавшим, чтобы их считали наследниками, продолжателями рода прославленного короля и восстановителями былого кельтского величия. Политические чаяния бретонцев достигли кульминационной точки в тот момент, когда в 1187 г. Констанция Бретонская дала посмертному сыну ее мужа имя Артур, несмотря на приказы короля Генриха II, о чем было сказано выше. Как мы знаем, Ричард Львиное Сердце назначил этого Артура своим наследником, которому должна была перейти империя Плантагенета. Возможно, это было сделано ради того, чтобы угодить бретонцам, которые, встав под знамена реального короля Плантагенета, носящего имя Артур, отказались бы от своих химерических эсхатологических надежд. Но их чаяния оказались тщетными, поскольку Ричарду наследовал не Артур, а Иоанн — по воле Алиеноры.

Предотвратить угрозу можно было и другим способом, доказав всем бретонцам, что их надежды на возвращение короля бесплодны, — этому послужила «находка» могилы Артура в Гластонбери. Нахождение останков Артура и Гвиневеры, действительно, наносило удар по самим основаниям бретонской веры, поэтому вполне возможно то, что этому открытию «способствовал» король Генрих II, желавший искоренить веру в «успение Артура», ожидающего своего часа на острове Авалоне. Действительно, согласно Гиральду Камбрийскому, утверждавшему, что он собственными глазами видел эту могилу, она была найдена благодаря указаниям, предоставленным самим Генрихом и взятым им из древнего предания, о котором ему поведал некий исполнитель бриттских исторических песен. С этого момента, утверждает Гиральд Камбрийский, верования бретонцев утратили свой стержень, а легенды о возвращении Артура потеряли всякий смысл[853].

Для большинства современных медиевистов открытие могил Артура и Гвиневеры укрепило родственную связь династии Плантагенета с этим королем[854]. В самом деле, с этого момента эсхатологические ожидания бретонцев должны были превратиться в мечту, трансформироваться в миф. В начале XIII в. Пейре Видаль еще придает значение бретонской вере, но говорит о ней как о тщетной надежде, чуть ли не вошедшей в поговорку. В одном из своих стихотворений поэт разочарованно сообщает, что он ожидал обещанного дара с тем же терпением, с каким бретонцы ожидают Артура[855]. Можно найти немало подобных аллюзий, подкрепляющих мысль о том, что надежды на возвращение короля уже стали иллюзорными; выражение «ожидать Артура» отныне означает упорное терпение, лишенное оснований[856]. Перманентность мифа, его относительно древние корни и даже сам факт попытки его «использования» двором Плантагенета, на мой взгляд, не дают нам права увидеть в нем лишь форму приспосабливания к чужой, презираемой культуре, как утверждает В. Грин[857].

Но способно ли было открытие могил Артура и Гвиневеры полностью лишить бретонскую легенду ее разрушительного характера? Можно ли считать подобный шаг Плантагенета удачным? В этом нельзя быть уверенным. В недавнем времени Каталина Джирбеа обозначила границы «контроля» Плантагенетов над этой легендой и над этим открытием[858]. Она оспорила даже общепринятую идею, согласно которой нахождение останков Артура и Гвиневеры в Гластонбери служило политическим интересам Плантагенетов и упрочивало их династическую легитимность, разрушая легенду о возвращении Артура. Генрих II и его преемники, говорит она, не могли извлечь из «безоговорочной смерти» правителя Артура никакой выгоды. Искоренение идеи о бессмертии Артура было рискованным шагом, лишавшим миф его ореола, и Плантагенеты, первые «попечители» легенды, не могли не знать этого. Напротив, идеей, которая действительно работала на английских правителей, была идея о сохранении духа короля Артура в его собственной персоне и его потомке. Могилу Артура и Гвиневеры, скорее всего, «нашли» монахи Гластонбери, опиравшиеся в поисках на различные предания; их целью было прославить и обогатить собственное аббатство (известное к тому же своими «интеллектуальными подделками»), С другой стороны, вера в то, что король Артур еще жив, противоречила христианской доктрине, ее успех беспокоил Церковь, о чем свидетельствует занятная история, рассказанная Цезарием Гейстербахским: монахи, дремавшие во время проповеди, мгновенно выходили из апатии, стоило только произнести имена Артура и его рыцарей. Даже во времена Алиеноры Петр Блуаский сожалел о том участии, какое вызывает у слушателей история короля Артура и его несчастий.

В подобных условиях к «нахождению» могилы Артура вполне могла быть причастна Церковь, попытавшаяся использовать этот персонаж в идеологических целях; она «демифологизировала» его, христианизировав один из ключевых эпизодов артуровской легенды, смерть короля Артура. Открытие его могилы, вероятно, можно включить в рамки трансформации артуровских тем, начавшейся в конце XII в. Суть этой трансформации заключалась в упрочении христианских тем и мотивов в сюжетной ткани повествования, сложившегося на основе предания, которое добавило к своей «кельто-христианской» основе элементы чудесного, взятые как из христианской, так и из местной традиции. Подобная христианизация артуровских тем и сюжетов особенно заметна в произведении Робера де Борона: в его интерпретации остров Авалон, этот мифический край, в котором, по преданиям, и по сей день живет Артур, приобретает черты священного пространства, куда Иосиф Аримафейский приносит Грааль. Зачарованный и таинственный «иной мир» становится «стартовой точкой» евангелизации земель англов и бриттов: «Вместо легендарного, тревожащего, неведомого острова — монастырь. Вместо короля, не знавшего смерти, — христианская могила»[859].

Вдобавок, подчеркивает автор, миф о «жизни после смерти» короля Артура не исчез: в XIII в. он лишь был приспособлен к новым условиям, изменен, и в изменении этом можно наметить две основные линии. С одной стороны, Артура «ассимилировало» христианство, оно «нейтрализовало» его, описав его христианскую смерть и могилу. Но с другой стороны, гробница короля не перечеркнула его бессмертия, приобретшего демонические черты, о которых мы уже говорили в связи с Экскалибуром. Вторая тенденция отнюдь не в интересах Плантагенетов: Артур уподоблен королю Эрлу и Хеллекину, чье окружение разочарованные в своих надеждах придворные отождествляли с двором Генриха II. Демонизация облика Артура приводит к тому, что в умах слушателей его имя начинает ассоциироваться с хаосом, смутой и преисподней. В таком ракурсе, заключает автор, изменения, каким подвергся миф об исчезновении короля Артура, были результатом скорее религиозного, нежели политического воздействия.

В рамках этого новаторского подхода, на мой взгляд, можно дать прекрасное объяснение и огромной популярности мифа об Артуре, и многочисленных попыток его повторного использования, и сложности его интегрирования в рамки единой и последовательной идеологической системы. Однако, как мне кажется, бесспорно то, что двор Плантагенета сначала попал под очарование этого мифа, соблазненный богатством и изобилием его тем и сюжетов, поддававшихся идеологической интерпретации, которая играла ему на руку. Бесспорно и то, что окружение Генриха II способствовало распространению этого мифа в качестве скрытой пропаганды, пока не осознало угрозы, которую он в себе нес, и не попыталось (как и Церковь, но только по другим причинам) при помощи поэтов, хронистов или монахов нейтрализовать его разрушительный в политическом и религиозном плане характер.

Гвиневера и Алиенора

Персонажи артуровского мира, как и сам миф о короле Артуре, стали предметом обработки и различных идеологических интерпретаций. В основном это касалось характера Гвиневеры[860] и взаимоотношений короля Артура и его супруги, напоминавших большинству толкователей Генриха II и Алиенору. Король Артур, бывший в древнейших рассказах военачальником, преданным своей неверной супругой, в средневековой литературе становится главой и устроителем мифического мира, самого «куртуазного» двора на свете. Видное положение в нем занимают рыцари Круглого стола, а главная роль отведена королеве Гвиневере, порой подталкивающей рыцарей, стремящихся угодить ей, на подвиги. Так обстоит дело с Ланселотом, чья любовь к королеве превращает его в лучшего в мире рыцаря, — лишь он способен вырвать ее из рук похитителя и отстоять честь королевства, чего не способен сделать король Артур, которому бросили вызов.

В то время о роли любви в ее конфликте с феодальными и рыцарскими ценностями уже поведали легенды о Тристане и Изольде. Несколько версий этой легенды появились примерно в 1155 г., но они были утеряны; в промежуток между 1160 и 1170 гг. создана первая дошедшая до наших дней литературная версия Беруля, вслед за чем, спустя несколько лет, появляется версия Фомы Английского, после чего легенда становится предметом более осторожной интерпретации Кретьена де Труа в его утерянном романе, а затем и в других его произведениях о придворном мире короля Артура[861]. Эволюция темы любви и брака в их взаимоотношениях с рыцарством является одной из основных линий романов Кретьена[862]. Сначала поэт пытается объединить эти две ценности («Эрек и Энида»); в «Клижесе» он отказывается от решения, предложенного романами о Тристане и Изольде: тело — мужу, а тело и душа — возлюбленному, ценой волшебного средства, заставляющего супруга поверить, что он владеет своей женой, и ценой смерти мужа, дарующей возлюбленным свободу. Затем Кретьен пытается примирить геройство, рыцарство и брак («Ивейн»), после чего утверждает, следуя указаниям Марии Шампанской, мысль об абсолютном главенстве любви, пусть даже прелюбодейной, над всеми другими ценностями («Ланселот») и, наконец, приступает к теме мистического, экзальтированного рыцарства («Персеваль»). Такое постепенное возвышение любви, главенствующей над всеми человеческими ценностями, а затем ее медленное обесценивание параллельно с утверждением духовных, мистических и христианских ценностей перекликается с более компактным изложением Андрея Капеллана в той интерпретации, которую я предложил чуть ранее.

Эта эволюция продолжилась и после Кретьена: Ланселот, несмотря на то, что он является лучшим в мире рыцарем, не может успешно завершить поиск Священного Грааля из-за своей прелюбодейной любви к королеве Гвиневере. Итак, куртуазное рыцарство более не высшая ценность. В начале XIII в., главным образом в «Поиске Священного Грааля», утверждается мысль о том, что для успешного его завершения необходимо целомудрие и даже девственность: Грааль найдет лишь Галахад, непорочный и целомудренный рыцарь[863]. «Поиск» свидетельствует о провале куртуазной идеологии, представленной «земным рыцарством», на смену которой приходит (или, скорее, наполняет ее новым смыслом) христианская и даже монашеская идеология «небесного рыцарства»[864]: «Куртуазная любовь перерождается в любовь божественную, что влечет за собой исчезновение греха гордыни и стремление к духовному и нравственному совершенству»[865]. Двор Артура становится символом светского мира, неспособного постичь духовные истины. В «Перлесво» (1200–1210) Граалем Ланселота является Гвиневера; рыцарь осознает свой грех прелюбодеяния и завершает свою жизнь, мучимый раскаянием, тогда как рыцари Артура исполняют роль воинов Христа, сражающихся с неверными и язычниками ради того, чтобы обратить Англию в истинную веру. В эпилоге присутствует намек на могилу Артура и Гвиневеры в Гластонбери, что свидетельствует как о полной демифологизации артуровских тем, так и о христианизации поиска.

Эта эволюция, очерченная в общих чертах, происходит во времена Алиеноры Аквитанской. Существуют ли какие-либо точки соприкосновения между двором короля Артура и двором Плантагенета, между Артуром и Генрихом II, между Гвиневерой и Алиенорой? С давних времен многих ученых поражали некоторые соответствия, выявляемые не только в основных темах, но и в добавочных сюжетных линиях. Так, в недавнем времени нашли множество сходных черт между двором Плантагенета и артуровским двором. В связи с этим можно упомянуть о Кретьене де Труа, чье произведение было отчасти заказано Марией, дочерью Алиеноры. Даже если поэт нечасто появлялся при дворе Пуатье, он все же мог взять его за образец, дав в своем «Эреке и Эниде» описание двора короля Артура в Нанте, — Генрих II собрал свой двор в этом же городе, 25 декабря 1169 г., чтобы представить своего сына Жоффруа, нового герцога Бретани, бретонским епископам и баронам[866]. Некоторые сопоставления приводят в замешательство — например, имена персонажей и присутствие гербов с золотыми леопардами; тем не менее они указывают на то, что Кретьен де Труа описывает аристократический мир эпохи Плантагенета, его идеалы и устремления[867].

Следует ли пойти еще дальше и обнаружить в темах романов о короле Артуре или в характерах персонажей отсылки к реальным историческим лицам, находившимся при дворе Плантагенета, в частности, к Генриху II и Алиеноре? Конечно, основные темы куртуазных и рыцарских романов, процветавших при дворе Плантагенета во второй половине XII в., появились в литературе задолго до брака Генриха II и Алиеноры, — в частности, описание мира короля Артура, впервые предложенное Гальфридом Монмутским в его «Истории бриттов», законченной в 1138 г. Сам автор черпал материал, как мы уже знаем, из богатого источника древних устных и письменных преданий. Образы короля Артура и королевы Гвиневеры в них слегка намечены, включая предательство и прелюбодеяние Гвиневеры с племянником Артура Мордредом, который привел королевство к гибели[868]. Однако после того как складывается сюжетная линия, появляются ее многочисленные вариации, в том числе и та, что касается любви, которую внушает Гвиневера. В древнейших кельтских сказаниях она не пользуется доброй славой, напоминая скорее блудницу, нежели королеву. Гальфрид Монмутский затеняет этот аспект, но все же не отказывается от измены королевы в финале. Возможно, основные черты образа этой королевы взяты из кельтских преданий[869], существовавших задолго до Алиеноры и куртуазных романов, которые вплели миф о Гвиневере в историю Алиеноры, превратившуюся посредством такой ассимиляции в легенду.

Подобную гипотезу с давних пор отстаивает Жан Маркаль, уделяя особое внимание «кельтскому прошлому» героев, вдохновлявших авторов XII в. В этом кельтском обществе, утверждает он, король (Артур) не имеет никакой власти. Как и в шахматной партии, вся власть сосредоточена в руках королевы (Гвиневеры), осуществляющей ее посредством своих многочисленных любовников. Кретьен де Труа, взявший за образец бретонские легенды, «собрал воедино» всех этих любовников, воплотив их в образе Ланселота. В данном случае речь идет об адаптации «французским» обществом XII в. мифологемы, заключенной в неоднозначном образе Гвиневеры, чье прелюбодеяние было вызвано необходимостью удержать равновесие сил в кельтском обществе. «Христианизация» героев, необходимая ради того, чтобы сделать их приемлемыми для читателя в рамках христианского общества, не сумела полностью лишить миф его кельтского религиозного субстрата. В образе Гвиневеры, например, обнаруживаются черты божественной женщины; в данном случае перед нами христианизация кельтских традиций, допускавших разнообразные, многократные половые отношения, ставшие неприемлемыми в обществе XII в[870]. В обработанном мифе, перенесенном Кретьеном де Труа и его последователями на христианскую почву, проступают черты отношений, которые можно объяснить, обратившись к моделям древнего кельтского общества. Так обстоит дело со странным поведением Артура, который порой кажется беспомощным, упорно не замечающим прелюбодеяний Гвиневеры. Дело в том, что Артур не является воплощением верховной власти: власть может осуществляться исключительно женщиной, и это право полностью принадлежит Гвиневере, «Царственной блуднице»[871]. Образ Ланселота, со своей стороны, представляет собой тонкий синтез принципа верховной власти, воплощением которой является Гвиневера, и кодекса fin’amors. Лучший защитник королевства, Ланселот — рыцарь королевы, но не короля[872]. Его функция спасителя проходит через любовь к Гвиневере, любовь, о которой Артур не может не знать, но с которой он должен смириться во имя спасения империи. Такая концепция верховной власти предполагает, что женщина, ее воплощающая, должна передавать ее путем сексуального союза: королева, которая является воплощением общей собственности, должна вызывать мужское влечение. Для того чтобы кельтские образы не шли вразрез с представлениями христианского общества XII в., их поэтическая транспозиция происходила в рамках куртуазной любви. Дама, объект желания рыцарей, побуждает их совершать подвиги ради нее — то есть ради общества в целом. Ж. Маркаль применяет такую интерпретацию кельтской верховной власти, воплощенной в Гвиневере, и к Алиеноре: такая трактовка способна, по его мнению, объяснить многочисленные аллюзии на прелюбодеяния королевы с ее современниками. «Эти прелюбодеяния не настоящие, а символические, находящиеся в соответствии с представлениями, воплощенными ею в контексте общества своего времени. Это Королевская Блудница, передающая свои полномочия тому, кому ей угодно, наилучшим образом для интересов сообщества»[873].

Таким образом, для Ж. Маркаля образцом Алиеноры была Гвиневера, неверная супруга короля Артура из древних кельтских легенд. Ее можно узнать в образе Изольды, Гвиневеры и Мелюзины. Алиенора, вероятно, очень рано познакомилась с этой легендой (которая, согласно автору, прославляла прелюбодеяние, бросая вызов браку) и способствовала ее распространению, тогда как, желая положить конец своему браку с Людовиком, она могла узнавать себя в персонаже Изольды. Так, в версии Фомы, король Марк правит не Корнуэллом, а всей Англией; Фома осыпает похвалами Лондон, самый богатый город на свете, отождествляя Алиенору с Изольдой. Образ Гвиневеры у Кретьена де Труа, согласно Ж. Маркалю, «оказывается живым портретом Алиеноры, как с психологической, так и с физической точки зрения»[874]. Продолжатели Кретьена де Труа пошли еще дальше: в их прозаических переложениях похищение Гвиневеры Мелегантом и ее освобождение Ланселотом и Гавейном становятся иллюстрацией пленения Алиеноры Генрихом II и ее освобождения Ричардом Львиное Сердце, который мог служить моделью персонажа Ланселота. Для других авторов история Ланселота, пришедшего на помощь Гвиневере, оказавшейся в плену из-за грехов и слабостей жестокого мужского мира, отражала историю самой Алиеноры, плененной Генрихом II в 1174 г.; спасая Гвиневеру-Алиенору, Ланселот (на этот раз образ Кретьена) избавляет двор Артура-Генриха II от ложных ценностей.

По мнению некоторых специалистов в области средневековой литературы, Гвиневера приобрела черты Алиеноры не только в «Рыцаре телеги», но и в других романах Кретьена де Труа. Так, в «Эреке» можно найти описания, напоминающие описания английского двора, а в «Клижесе» — намеки на политику того времени. Положительный образ королевы Артура можно было бы считать комплиментом Алиеноре, сделанным до того, как она рассталась со своим мужем. В первых романах Кретьена Гвиневера действует в роли посредника, примирительницы, в целях социальной гармонии. Впоследствии, в «Ивейне» и «Ланселоте», написанных после пленения Алиеноры, подстрекавшей своих сыновей к бунту, образ Гвиневеры становится более сложным и даже неоднозначным в плане морали. Так, в одном из эпизодов она просит Колгреванса рассказать историю ее позора, а в другом насмехается над благочестием Ланселота во время турнира, что заставляет «тяжело больного» рыцаря сражаться, чтобы угодить капризам королевы[875]. Намек на Алиенору? Случайное сходство? Литературный вымысел? Можно упомянуть также о значимости темы «Гвиневеры-сеньора». Ланселот становится лучшим в мире рыцарем благодаря двум женщинам. Прежде всего, это Дева Озера, своего рода фея, которая вырастила его и дала ему оружие — так в целом поступали сеньоры с башельерами, связанными с ними узами родства, которых они «воспитывали» при своем дворе. Далее, это Гвиневера, которая посвятила Ланселота в рыцари, тем самым взяв на себя обязанность, возлагавшуюся в те времена на авторитетных правителей. Алиенора, выступая в роли «сеньора» Аквитании, могла, согласно некоторым толкователям, инспирировать эту двойную функцию[876].

Но, бесспорно, особое внимание должно быть уделено прежде всего теме прелюбодеяния королевы. Многие медиевисты увидели в ней отражение (или влияние) поведения Алиеноры, признанного недостойным. Интерпретация Жана Маркаля, основанная на кельтских представлениях, не получила единодушного признания, скорее напротив. Так, Фиона Толхерст попыталась дать новое истолкование, связав историю Алиеноры с эволюцией образа королевы Гвиневеры в литературных произведениях XII в[877]. По ее мнению, в своем «Романе о Бруте» Вас усилил роль женских персонажей в надежде добиться покровительства Генриха II и Алиеноры; однако параллельно с этим он очертил и развил тему негативного влияния женщин на мужчин. Воплощением нравственной двойственности, присущей героиням Васа, стала Гвиневера, и, вероятно, поводом к тому послужило поведение Алиеноры, ее развод с Людовиком VII, вслед за которым последовал ее брак с Генрихом II. В первых эпизодах с участием Гвиневеры последняя напоминает нормандскую королеву XII в.: красивая, величественная, принадлежащая к богатому и достойному роду, но не способная подарить Артуру наследника — ситуация, схожая с положением Алиеноры в тот момент, когда она была замужем за Людовиком VII. Заметим вкратце, что, следуя этой гипотезе, в первоначальном образе короля Артура можно выявить черты Людовика VII, а не Генриха II, что открывает новые перспективы для объяснения некоторых его действий и поступков. Затем, когда Гвиневера изменяет Артуру с Мордредом, Вас смягчает ее вину: королева даже вызывает у читателя симпатию, поскольку автор рисует ее женщиной, неспособной совладать со своей страстью. Возможно, говорит Фиона Толхерст, именно потребность Алиеноры в политической поддержке, несмотря на ее развод и повторный брак, заставила Васа подвергнуть Гвиневеру критике, а затем облечь ее в образ раскаявшейся женщины, удалившейся в монастырь. Впоследствии, примерно в 1200 г., в своем переложении Васа Лайамон усиливает контраст женских характеров, являющихся образцом женской добродетели, или, напротив, воплощением дьявола. Женщины при дворе Артура играют лишь роль партнеров, вдохновляющих мужчин на подвиги, но им не отведено никакой политической роли. Гвиневера — не исключение. Приговор, вынесенный Алиеноре английскими историками конца XII века, побудил Лайамона занять такую же женоненавистническую позицию на манер цистерцианцев: в его изложении Гвиневера не раскаивается в содеянном — она лишь сожалеет о смерти Мордреда. Кретьен де Труа, со своей стороны, создал сложный образ Гвиневеры, женщины могущественной и умной, способной воплощать в жизнь свои желания, — вероятно, автор описал ее такой, чтобы угодить Марии Шампанской, дочери Алиеноры. Не так давно Ф. Толхерст дополнила свою гипотезу, высказав мнение о том, что эволюция образа Гвиневеры, добавившая в него отрицательные черты, происходила под влиянием усиливавшегося в те времена уничижительного отношения к Алиеноре ее современников-хронистов. В этом феномене, по ее мнению, следует видеть идеологический ответ в клерикальном духе на угрозу, которую представляли женщины и женская власть, запечатленные в образах Алиеноры и Гвиневеры[878].

Алиенора могла также стать прототипом персонажа Гвиневеры, созданного Марией Французской. Такое предположение выдвинула в своей новой интерпретации лэ «Ланваль» Маргарет Азиза Паппано, утверждающая о связи этого образа с реальной, существовавшей в истории королевой Алиенорой. Это предположение не вытекает из того, что Мария была сводной сестрой Генриха II или находилась под «патронажем» Алиеноры, — оно покоится на прямой связи этого произведения с «историей жизни» Алиеноры. Творчество Марии укладывается во временные рамки 1160–1215 гг., время Алиеноры; Мария довелось жить по ту и по другую стороны Ламанша и посвящает свои произведения «благородному королю», без сомнения, Генриху II. Следовательно, она могла взять за образец жизнь Алиеноры и то, что говорили о ней в те времена. В лэ «Ланваль» королева Гвиневера желает добиться любви героя, но он предпочитает ей свою подругу, прекрасную, могущественную и богатую фею, превосходящую королеву во всем. Согласно М. Паппано, обе героини, Гвиневера и фея, являются образами Алиеноры, воплощением женской верховной власти и крайнего желания. На такое литературное видение повлиял, усложнив его и видоизменив, мужской взгляд на жизнь Алиеноры, запечатленный в хрониках. Хронисты представляют королеву неспособной совладать с собственным желанием, что противоречит принятой модели женского поведения. В «Ланвале» мы видим тот же образ, но на сей раз королевы Гвиневеры, «возжелавшей» Ланваля и обвинившей его в гомосексуальных наклонностях, когда тот отказался от ее любви. Но решение, предложенное Марией, идет вразрез с существующей «реальной» системой, оно переворачивает ее. Действительно, в «традиционной» системе «желание» королевы контролирует король, ее муж. Утверждение Ланваля о превосходстве его дамы сердца над королевой можно расценивать как оскорбление, нанесенное королю, и как удар по системе. Даже при дворе короля Артура власть королевы подчиняется власти короля. Финальное решение, предложенное Марией в «Ланвале», напротив, можно считать своего рода инверсией артуровского мира: побеждает фея, правит она, и ее возлюбленный Ланваль следует за своей дамой, которая приводит его в свое королевство — в Авалон, представляющий квинтэссенцию женской власти, в мир, чуждый не королеве, но Ланвалю. Опять же перед нами инверсия реального положения Алиеноры, королевы-чужестранки при дворе своего супруга. Для Марии, действующей подобно историку, Алиенора — чужестранка для всего мира, за исключением Аквитании, в которой чужестранцем чувствует себя король. Конечно, идет на уступки исследовательница, фея-покровительница Ланваля не названа по имени, но она во многом напоминает Алиенору — в ее владении несметные богатства, а на ее шатре изображен орел.

Эти замысловатые и крайне сомнительные интерпретации порождают бесконечное множество спорных вопросов. Но даже само их существование доказывает, насколько связаны между собой образы Гвиневеры и Алиеноры как в представлениях современных специалистов, занимающихся литературой XII в., так и умах просвещенных современников Алиеноры. Этот небольшой вывод нельзя обойти стороной.

Разнообразие таких интерпретаций, порой достаточно спорных, заставило некоторых специалистов отказаться от поиска соответствий между этими персонажами и заняться исследованием ценностных структур или систем, включавших в себя эти символические образы. Так, в историографии недавно обнаружилась тенденция объединять Гвиневеру и Алиенору в рамках общей интерпретации, касающейся власти женщин и, в частности, политической власти королев, — иными словами, об их роли в передаче королевской власти. В таком направлении работает Пегги Маккрекен, связывающая тему королевы-прелюбодейки с эволюцией власти королев, власти, которая, по мнению автора (чей постулат можно оспорить), пришла в упадок в XII в. Поведение Алиеноры в Антиохии и прелюбодеяние королевы Гвиневеры, описанное Кретьеном де Труа и в романах о Тристане и Изольде, было расценено многими критиками как наглядный пример куртуазной любви, однако оно не имеет к ней никакого отношения, а потому не стоит и пытаться установить между ними связь[879]. К тому же, несмотря на «слухи», касавшиеся инцидента в Антиохии, все королевы в действительности являли образец чистоты и целомудрия (утверждение, которое, естественно, можно оспорить), что приводило к перенесению проблемы в область чистого вымысла. Такое перенесение, очевидно, не могло продолжаться после выходок невесток Филиппа Красивого и их любовников, чье поведение послужило появлению множества исторических свидетельств, литературных произведений и киноверсий.

Таким образом, рассказы о королевах-прелюбодейках не были прямым отражением действительности; они лишь свидетельствовали об эволюции в XII–XIII вв. королевской власти, принадлежавшей женщине, о значимости королевского наследования и об относительном влиянии королевы на двор своего мужа. Они внесли свой вклад в разработку все более четкого понятия королевской верховной власти как специфически мужской привилегии. Отождествление «Гвиневера-Алиенора», по мнению автора, оказывается чисто умозрительным, а большое количество его интерпретаций свидетельствует лишь о сложности поиска реальных моделей, стоящих за образами королев-прелюбодеек. Исследовательница настаивает, не отрицая, правда, возможности существования этих моделей, на бесполезности такого поиска: для нее суть заключается в отображении изменения положения королевы при Дворе, а также во взаимосвязи темы прелюбодеяния, развернутой в романах, и эволюции понятия власти королевы во Франции XII–XIII вв.

В этой гипотезе, вне всякого сомнения, есть зерно истины. Действительно, жизненный путь персонажа, уготованный ему автором, был удобным способом передачи проблемы, существовавшей в обществе, и даже экзистенциального страха. Конечно, можно допустить, продолжив размышления П. Маккрекен, что тема прелюбодеяния королевы возникла в произведениях вследствие «страха», испытываемого мужчинами перед такими «женскими похождениями», не исключающими опасную возможность передачи королевской власти бастарду. Однако рассказы о прелюбодеяниях королев не являются чистым вымыслом. Они не «воспроизводят» исключительно мужские опасения, перенесенные в область литературного вымысла, — они покоятся на реальных фактах, породивших на свет такую проблематику и, соответственно, такой страх. Я даже уверен в том, что именно этот страх вынудил Людовика VII развестись с Алиенорой после инцидента в Антиохии и вызвал столько шума и пересудов в его окружении. С другой стороны, автор забывает упомянуть о том, что писатели сотворили из прелюбодейной любви королевы Гвиневеры (или Изольды) яркий, сильный образ, от которого невозможно отвлечься, и даже образ, обладающий позитивной значимостью, что, на мой взгляд, свидетельствует прежде всего о признании любви самостоятельной, отдельной ценностью. Таким образом, мы подходим к экзистенциальному, социальному и психологическому анализу, от которого автор отказывается, заменяя его политическими «наблюдениями», сделанными на основе ирреальных ситуаций из области литературного вымысла. К тому же сходство Алиеноры и Гвиневеры, как в их поведении, так и в их положении при дворе, слишком велико, а потому не стоит отбрасывать в сторону мысль об их взаимовлиянии. Следовательно, мы возвращаемся к проблематике, опять же исключенной автором из рассмотрения, то есть к поиску невымышленных «моделей», в данном случае — к личности самой Алиеноры.

Со своей стороны, я должен уточнить, что «личность» Алиеноры — это не всецело исторический персонаж, ставший для нас недосягаемым. Это архетип королевы, сложившийся в умах ее современников: для них Алиенора была женщиной, обладавшей анормальной властью и анормальной свободой. Кретьен де Труа, Мария Французская и Андрей Капеллан — все они, каждый на свой лад, посвящали свои произведения этой новой проблематике, которая закладывала основы для внедрения в аристократическое сознание новой концепции любви. Одной из ее составляющих являлся вопрос о роли, которую играла в ней женщина (особенно если эта женщина была королевой), принадлежавшая «куртуазному» обществу, — в частности (но не только), вопрос о взаимоотношении такой любви и роли женщины в наследственной передаче власти. Автор совершенно справедливо отмечает тот факт, что в романах все королевы-прелюбодейки бесплодны. Не был ли такой писательский ход способом устранения проблемы, которая заключалась в неизбежных последствиях адюльтера, в рождении бастарда, блокирующем дальнейшее размышление автора о любви?[880] Другими словами, социоструктурный подход П. Маккрекен, на мой взгляд, не должен исключать более частной, историко-экзистенциальной интерпретации, частично связанной с личностью самой Алиеноры, которая, будучи женщиной своего времени и даже «моделью», являлась частью этой проблематики. Гвиневера, вероятно, была ее литературной персонификацией, но ничто не противоречит предположению о том, что Алиенора могла «играть ее роль» если не в реальности, то, по крайней мере, в представлениях своих современников.

Ибо даже в умах своих современников Алиенора, необычная женщина, была «персонажем», готовым перейти в область мифов, образом, сотканным из их грез и страхов, из их вопросов и фантазмов.

Заключение

Итак, образы Алиеноры сложны и многогранны, но, несмотря на их различия, между ними тем не менее можно найти некоторое сходство.

Прежде всего, это власть королевы. Положение замужней женщины не позволяло Алиеноре осуществлять полноту власти, как она того, вероятно, желала. Тем не менее она пыталась, по крайней мере, в своих наследных землях, держать политическую ситуацию (часто сложную и напряженную вследствие неуемных нравов аквитанских баронов) под контролем, утверждая свою власть, когда ей это позволяло ее положение женщины и супруги, — в частности, во время «отсутствия» реальной власти ее мужа или сыновей вследствие их смерти (Генрих II, Ричард) или недееспособности (первые годы правления Иоанна).

То же самое мы можем сказать и о покровительстве Алиеноры, ограниченном все теми же границами. Без сомнения, сегодня следует отказаться от бытовавшей в своей время бездоказательной гипотезы о прямом (и даже исключительном) патронаже королевы при дворе, который, в присутствии ее супруга, являлся прежде всего двором короля. Однако радикальная позиция, которую занимают сегодня некоторые исследователи, стремящиеся, напротив, исключить любое «опосредованное» покровительство Алиеноры, кажется мне столь же неприемлемой. Действительно, существует множество свидетельств, доказывающих, что просвещенные люди и писатели придавали большое значение заинтересованности королевы в их трудах и надеялись на ее поддержку.

Этот интерес к Алиеноре отразился также во множестве литературных произведений, созданных поэтами и писателями в XII в. Помещая на первый план рыцарскую, куртуазную, а затем мистическую идеологию артуровского мира, ставшего крайне популярным во времена Алиеноры, авторы не могли не знать, что их читатель, как и они сами, будет устанавливать соответствия между двором Артура и двором Плантагенета, между Алиенорой и Гвиневерой или Изольдой. Следствием куртуазной модели явился новый взгляд на женщину, в частности, на королеву, а также на роль любви в представлениях просвещенных и аристократических кругов второй половины XII в. Какой бы ни была социологическая (крайне противоречивая) интерпретация любви, называемой «куртуазной», никто не станет отрицать того, что Алиенору — супругу короля при дворе Плантагенета, приравненном к рыцарскому двору Артура, — считали куртуазной королевой. Ничто не могло отделить ее от новой проблематики, касающейся любви, о которой рассуждали, каждый на свой лад, поэты, трубадуры и писатели ее времени, вкладывая эту проблематику в образы Изольды или Гвиневеры. Сходство между Алиенорой и Гвиневерой более чем правдоподобно, несмотря на то, что о смысле и значимости этих образов до сих пор не сходятся во мнениях. Гвиневера, как и Алиенора, являла образец куртуазной королевы — Андрей Капеллан не ошибался, приписав королеве роль «судьи-эксперта» в подобных вопросах.

Такое, по меньшей мере, частичное уподобление этих двух королев, вероятно, происходило одновременно в двух планах: от реального плана к вымышленному, как и от вымышленного к реальному, что побудило хронистов, очевидно, знакомых с куртуазной литературой своего времени, приписать Алиеноре некоторые крайности поведения, присущие Гвиневере.

Однако большой ошибкой будет сказать, что «легенда об Алиеноре», появившаяся на свет очень рано, исказила образ королевы, запечатленный хронистами. На самом деле никто не знает, каким было «реальное» поведение Алиеноры, в частности, в Антиохии. Мы узнаем о нем через рассказы хронистов, на которых уже оказал влияние «ассимилированный образ» Гвиневеры-Алиеноры. И, напротив, — легкость, с какой произошла подобная ассимиляция, свидетельствует о том, что представления об Алиеноре очень рано сблизили с представлениями, сложившимися относительно Гвиневеры. Влияние было взаимным, и Алиенора, как Гвиневера, оказалась в определенной степени выразительницей новой концепции женщины, источника страхов и фантазмов.

Таким образом, мы можем говорить о настоящем взаимопроникновении истории и литературы, о взаимном влиянии Генриха и Артура, Гвиневеры и Алиеноры. Как и в любом взаимопроникновении, обмен происходил в двух направлениях. «Подлинная история» Алиеноры внесла сильные изменения в принятые идеи: рассказ о ней, переданный первыми свидетелями обществу, чьи ценности были поставлены под сомнение, оказал воздействие на писателей и поэтов, которые, взяв его за образец, истолковали поведение королевы в свете новой социальной и нравственной проблематики, появившейся в литературных произведениях того времени. Вот почему путь, избранный некоторыми специалистами в области литературы, кажется мне ложным. Так, П. Зюмтор и еще в большей степени Р. Драгонетти, еще не переболевшие структурализмом, считают, что смысл исследования литературного произведения заключается не в «интерпретации», но в «чтении», а потому анализировать следует сам текст, исключительно как произведение искусства, не имеющее ни единой связи с его историческим контекстом, которое оно никоим образом не отражает[881]. Поэты, кто в большей степени, кто в меньшей, берут за образец Алиенору и Генриха, чтобы живописать или преобразить образы Артура и Гвиневеры, уже более-менее сложившиеся в предшествующей традиции. И, наоборот, хронисты, создающие «портрет» Алиеноры, берут за образец Артура и Гвиневеру. Но и те и другие делали это по вполне определенной причине: на их взгляд, эти персонажи имели много общего и вызывали сходные представления, которые были увековечены авторами.

Вот почему Алиенору нельзя отделить от ее легенды: ее история, как и легенды о ней, дошли до нас в рассказах, авторы которых брали за образец и ее жизнь, и легенду о ее жизни, способствуя тем самым их сложному переплетению. Можно лишь попытаться отделить то, что почти неоспоримо, от того, что проблематично, сомнительно и спорно. Именно это я и попытался сделать, разделив свою книгу на две части, но не притязая открыть тайну, которая, к счастью, всегда будет окутывать притягательный образ Алиеноры, женщины незаурядной для своего и, возможно, для нашего времени. Действительно, она нарушила традиционные представления о главенствующем положении мужчины в осуществлении и передаче власти, в выборе партнера в любви, в управлении Двором, а также в артистическом и литературном патронаже. В глазах приверженцев традиционного порядка Алиенора оказалась воплощением угрозы феминизации сеньориального и рыцарского уклада жизни, воплощением вызова, брошенного сеньориальной и церковной морали.

Одним словом, Алиенора является олицетворением вызывающего беспокойство, нарушающего привычный порядок вторжения Женщины в мир, до сего времени принадлежавший Мужчине. Ее образ, сотворенный ее же современниками, становится символом противоречия, возникшего во второй половине XII в. между новыми, дионисийскими, анархистскими и утопическими устремлениями индивидуумов (новое понятие), составлявших аристократическое общество, и закоснелыми феодальными обычаями с церковной моралью, которые, вступив в борьбу с этими «молодыми чаяниями», исказили их и в конце концов нашли им новое применение в системе одновременно старого и нового порядков.

Библиография

Сокращения

CCM = Cahiers de Civilisation Médiévale.

H.F. = Recueil des Historiens des Gaules et de la France.

MGH SS = Monumenta Germaniae Historica (Scriptores)

PL = Patrologie Latine (J.-P. Migne)

Имена хронистов, чаще всего упоминаемых на страницах этого произведения, в примечаниях порой могут быть приведены в сокращенной форме. Ниже указаны имена, источники и типы сокращений:

Coggeshall = Raoul de Coggeshall, Chronicon anglicanum…

Devizes = Richard de Devizes, Cronicon…

Diceto = Raoul de Diceto (De Diss), Radulfi…

Gervais = Gervais de Canterbury, The Historical Works…

Giraud = Giraud le Cambrien (de Barri), De principis Instructione…

Hoveden = Roger de Hoveden (Howden), Chronica…

Howden = Roger de Howden, Gesta…

Matthieu Paris = Matthieu Paris, Chronica majora…

Newburgh = Guillaume de Newburgh, Historia regum…

Rigord = Rigord, Gesta Philippi…

Torigni = Robert de Torigni, Chronica

1. Источники

Adam d’Eynsham, Magna Vita sancti Hugonis. The Life of St Hugh of Lincoln, éd. D. L. Douie et H. Farmer, Édimbourg, 1961–1962.

Adam de Domerham, Historia de rebus gestis Glastoniensibus, éd. T. Hearne, Oxforde, 1727.

Ambroise, L’Estoire de la guerre sainte, éd. G. Paris, Paris, 1897.

André de Coutances, Le Roman des Franceis, éd. Anthony J. Holden dans Études de langue et de littérature du Moyen Âge offerts à Félix Lecoy, Paris, 1973, p. 213–229.

André le Chapelain, Tractatus amoris, éd. E. Trojel, Andreae Capellani regii Francorum de Amore libri très, Copenhague, 1892; éd. et trad. O. Walsh, Andreas Capellanus on Love, Londres, 1982; trad. fr. C. Buridant, Traité de l’amour courtois, Paris, 1974.

Annales Cameracenses, MGH SS 16

Annales Casinenses, MGH SS 19

Annales de Margam, éd. H. R. Luard, Annales monastici, Londres, 1864, vol. I (R. S. 36).

Annales de Waverley, éd. H. R. Luard, Annales monastici, Londres, 1865, vol. II (R. S. 36).

Aubri de Trois-Fontaines, Chronica, MGH SS 23, p. 631–950.

Aubry, P. et Bédier, J., Les Chansons de croisade, Paris, 1909.

Benoit de Sainte-Maure, Le roman de Troie, éd. et trad. E. Baumgartner et F. Vielliard, Paris, Lettres Gothiques, 1998.

Benoit de Sainte-Maure, La Chronique des ducs de Normandie, éd. C. Fahlin, Uppsala, 1951–1979.

Bernard de Clairvaux, Sancti Bernardi opera, éd. J. Leclercq, Ch. Rochais et Ch. Talbot (éd. cisterciennes), Rome, 1957–1977 (см. также PL 182 et 183).

Bernart de Ventadorn, Bernart de Ventadour, troubadour du XIIe siècle: chansons d’amour, éd. et trad. M. Lazar, Paris, 1966.

Bernard Guy (ou Guyon), Ex libro Bernardi Guidonis…, H.F. 12.

Bernard Itier, Chronique, éd. et trad. J.-L. Lemaître, Paris, 1998.

Bertran de Born, L’Amour et la guerre. L’Πuvre de Bertran de Born, éd. et trad. G. Gouiran, Aix-en-Provence, 1985.

Béroul, Le Roman de Tristan, poème du XIIe siècle, éd. E. Muret, Paris, 1967 (4); éd. J. Ch. Payen, Tristan et Yseut, Paris, 1974; éd. D. Lacroix et Ph. Walter, Paris, 1989 (Lettres Gothiques).

Césaire de Heisterbach, Dialogus Miraculorum, Dist. III, с. XII, éd. J. Strange, Cologne, 1851.

Cheney, C. R. (éd.), «A Monastic Letter of Fraternity to Eleanor of Aquitaine», English Historical Review, 1936, p. 448–493.

Chrétien de Troyes, Cligés, éd. et trad. A. Micha, Paris, 1982; éd. et trad. Ch. Mêla, Paris, 1994 (Lettres Gothiques).

Chrétien de Troyes, Erec et Enide, éd. et trad. J.-M. Fritz, Paris, 1992 (Lettres Gothiques).

Chrétien de Troyes, Le Chevalier au Lion (Yvain), éd. M. Roques, Paris, 1982; éd. et trad. D. F. Huit, Paris, 1994 (Lettres Gothiques).

Chrétien de Troyes, Le chevalier de la charrette, éd. M. Roques, Paris, 1981; éd. et trad. Ch. Mêla, Paris, 1992 (Lettres Gothiques).

Chrétien de Troyes, Le Conte du Graal ou le roman de Perceval, éd. W. Roach, Genève, 1959; éd. et trad. Ch. Mêla, Paris, 1992 (Lettres Gothiques); éd. Hilka et trad. J. Dufournet, Paris, 1997.

Chronicon Turonense magnum, éd. A. Salmon, Recueil des chroniques de Touraine, Tours, 1854.

Chronique de Morigny (1095–1152), éd. L. Mirot, Paris, 1909.

Chronique de Saint-Martial de Limoges, éd. H. Duplès-Agier, Paris, 1874.

Chronique des comtes d’Anjou et seigneurs d’Amboise, éd. L. Halphen et R. Poupardin, Paris, 1913.

Continuation de Guillaume de Tyr, éd. M. R. Morgan, Paris, 1982.

Étienne de Bourbon, Anecdotes historiques, légendes et apologues d’Étienne de Bourbon, éd. A. Lecoy de La Marche, Paris, 1877.

Étienne de Rouen, Draco Normannicus, éd. Howlett, Chronicle of the Reigns of Stephen, Henry II and Richard I, vol. II, Londres, 1885.

Eudes de Deuil, La Croisade de Louis VII roi de France, éd. H. Waquet, Paris, 1949; De profectione Ludovici VII in Orientem, éd. et trad. V. G. Berry, New York, 1941.

Ex anonymi Blandiniensis, H. F. 14, p. 21.

Ex Chronico Mauriniacensi, H. F. 12 et PL 180, col. 131–176.

Ex Chronico universali anonymi Laudunensis, MGH SS 26.

Ex fragmenti comit. Pictav., H. F. 12, p. 409.

Ex Historia Francorum, H. F. 12, p. 117.

Fœdera, conventions, litter et cujuscumque generic acta publica, éd. T. Rymer, R. Sanderson, G. Holmes, La Haye, 1745.

Fragmentum genealogicum ducum Normanniae et Angliae regum, HF 18, p. 241–242.

Gautier Map (см. Walter Map).

Geoffroy de Monmouth, Historia regum Britanniae (I, Bern, Burgerbibliothek MS 568), éd. N. Wright, Cambridge, 1984; Geoffroy de Monmouth, Histoire des rois de Bretagne, Paris, 1993 (La Roue à livres, Belles Lettres); Гальфрид Монмутский. История бриттов. Жизнь Мерлина. М.: Наука, 1984.

Geoffroy de Monmouth, Vita Merlini, éd. et trad. angl. В. Clarke, Cardiff, 1973; Гальфрид Монмутский. История бриттов. Жизнь Мерлина. М.: Наука, 1984.

Geoffroy Gaimar, L’Estoire des Engleis, éd. A. Bell, Oxford, 1960.

Geoffroy de Vigeois, Chronicon (extraits), H.F. 12, p. 28, p. 421–450 (pour les années 1060–1182) et H.F. 18, col. 211–223 (années 1183–1184); autre éd. Ph. Labbé, Chronica Gaufredi, Novae bibliothecae manuscriptorum librorum, t. II, Paris, 1657; trad. fr. Fr. Bonnélye, Tulle, 1864.

Gervais de Canterbury, The Historical Works of Gervase of Canterbury, éd. W. Stubbs, vol. I, The Chronicle of the Reigns of Stephen, Henri II and Richard I, R. S. 73, Londres, 1879–1880 (R.S. 73).

Gervais de Tilbury, Otia imperialia, MGH SS 27; éd. J. Stevenson, Londres, 1875 (R.S. 66); éd. partielle par A. Duchesne, Le Livre des merveilles (Divertissement pour un empereur, troisième partie), Paris, Les Belles Lettres, 1992; éd. et trad. S. E. Banks, J. W. Binns, Oxford, 2002.

Giraud le Cambrien, De principis Instructione, éd. G. F. Warner, Giraldi Cambrensis Opera, vol. VIII, Rerum Britannicarum Medii Aevi Scriptores, Londres, 1891 (reprint, 1964).

Giraud le Cambrien, Expugnatio Hibernica, Giraldi Cambrensis Opera, éd. J. F. Dimock, Londres, 1868 (reprint, Kraus Reprint, 1964); éd. et trad. A. B. Scott et F. X. Martin, Dublin, 1978.

Giraud le Cambrien, Gemma ecclesiastica, éd. J. S. Brewer (R. S. 21), Londres, 1862.

Giraud le Cambrien, Itinerarium Kambriae et Descriptio Kambriae, éd. J. F. Dimock, Londres, 1868 (R. S. 21), reprint, 1964.

Giraud le Cambrien, Speculum Ecclesiae, éd. J. S. Brewer, Londres, 1873 (R. S. 21), t. 4, p. 3–354.

Giraud le Cambrien, Topographia Hibernica, éd. J. F. Dimock, Londres, 1867 (R.S.); trad. fr. J.-M. Boivin, L’Irlande au Moyen Âge: Giraud de Barri et la Topographie Hibernica (1188), Genève.

Les Grandes Chroniques de France (Les), éd. J. Viard, Paris, 1930.

Guernes de Pont-Sainte-Maxence, Vie de saint Thomas Becket, éd. E. Walberg, Paris, 1936.

Guillaume de Cantorbery, Vita sancti Thorn, éd. J. Robertson, Londres, 1875 (R. S. 67), t. 1, p. 1–136.

Guillaume de Malmesbury, Gesta regum anglorum, The History of the English Kings, éd. R. A. B. Mynors, R. M. Thomson et M. Winterbottom, Oxford, 1998.

Guillaume de Nangis, Chronicon, éd. H. Géraud, Chronique latine de Guillaume de Nangis de 1113 à 1300, t. I, Paris, 1843.

Guillaume de Newburgh, Historia regum Anglicarum, éd. R. Howlett, The Chronicles and Memorials of the Reigns of Stephen, Henri II and Richard I (Rolls Series), Londres, vol. I, 1884, vol. 2, 1885; autre éd.: P. G. Walsh et M. J. Kennedy, William of Newburgh, The History of English Affairs, Livre 1, Londres, 1988.

Guillaume de Saint-Denis, Vie de Suger (Vita Sugerii), éd. A. Lecoy de La Marche, Ouvres complètes de Suger, Paris, 1867, p. 377–411; (autre éd. PL 186 et H.F. XII).

Guillaume de Tyr, Willelmi Tyrensis Archiepiscopi Chronicon, éd. R. B. C. Huygens, Turnhout, 1986.

Guillaume de Tyr (trad, en af sous le titre Eracles), éd. Paulin, Paris, Guillaume de Tyr et ses continuateurs, Paris, 1880.

Guillaume Le Breton, Gesta Philippi Augusti, éd. H. F. Delaborde, Ouvres de Rigord et de Guillaume Le Breton, Paris, 1882, t. 1, p. 168–320.

Guillaume Le Breton, Philippidos, éd. H. F. Delaborde, Ouvres de Rigord et de Guillaume Le Breton, Paris, 1882, t. 2, p. 1–385.

Haut Livre du Graal (Le) (Perlesvaus), éd. W. A. Nitze et T. A. Jenkins, New York, 1972.

Hélinand de Froidmont, Chronicon, PL 212, col. 971–1082 (pour les années 1078–1204).

Henri de Huntington, Historia Anglorum, éd. T. Arnold, Londres, 1879; éd. et trad. D. Greenway, Henry, Archedeacon oî Huntington, Historia Anglorum, the History of the English People, Oxford (Oxford Medieval Texts), 1996.

Historia Pontificum et comitum Engolismensium, éd. J. Boussard, Paris, 1957.

Histoire de Guillaume le Maréchal, éd. P. Meyer, Paris, 1891–1901 (3 vol.).

Itinerarium peregrinorum et gesta regis Ricardi, éd. W. Stubbs, The Chronicles and Memories of the Reigns of Richard I, Londres, 1864 (R.S. 38); trad. angl. H. Nicholson, The Chronicle of the Third Crusade, Ashgate, 1997.

Historia Comitum Andegavensium, éd. L. Halphen et R. Poupardin, Chronique des comtes d’Anjou et seigneurs d’Amboise, Paris, 1913.

Hugues de Poitiers, Histoire du monastère de Vézelay, éd. R. B. C. Huygens, Hugues le Poitevin, Chronique de l’abbaye de Vézelai, Monumenta Vizeliacensa, CCM, Turnhout, 1976.

Itinerary of King Richard I (The), éd. L. Landon, Londres, 1935.

Jaufré Rudel, éd. A. Jeanroy, Les Chansons de Jaufré Rudel, Paris, 1974 (2e éd.).

Jean de Cornouailles, «A New Edition of John of Cornwall’s “Prophetia Merlini”», éd. M. J. Curley, Speculum, 57, 1982, p. 217–249.

Jean de Salisbury, Historia pontificalis, éd. et trad. M. Chibnall, Historia Pontificalis of John of Salisbury, Oxford, 1986.

Jordan Fantosme, Jordan Fantosmès Chronicle, éd. et trad. R. C. Johnston, Oxford, 1981.

Joufroi de Poitiers, éd. P. B. Fay et J. L. Grisby, Genève, 1972.

Lancelot du Lac, éd. A. Micha, Genève, 1978–1982; éd. E. Kennedy, trad. F. Mosès (t. 1) Paris, 1991 et M. L. Chênerie (t. 2), Paris, 1993 (Lettres Gothiques).

Layamon, Brut, trad, et notes R. Allen, Londres, 1992.

Lettres à Suger, H.F. XV.

Magna vita sancti Hugonis episcope Lincolniensis, éd. J. F. Dimock, Londres, 1864; Magna vita sancti Hugonis, The Life of St Hugh of Lincoln, éd. D. Douie et D. H. Farmer, Oxford, 1985.

Marcabru, Poésies complètes du troubadour Marcabru, éd. L. Dejeanne, Toulouse, 1909.

Marie de France, éd. J. Rychner, Les Lais of Marie de France, Paris, 1983 (cfma); éd. K. Warnke et trad. L. Harf-Lancner, Lais of Marie de France, Paris, 1990 (Lettres Gothiques).

Materials for the History of Thomas Becket, archbishop of Canterbury, éd. J. C. Robertson, J. B. Sheppard (RS 67), Londres, 1875–1885 (R.S. 67).

Matthieu Paris, Chronica majora, t. I, éd. H. R. Luard, Londres, 1872–1883 (RS 57); trad. fr. A. Huilliard-Bréholes, Paris, 1840.

Mort du roi Artu (La), roman du XIIIe siècle, éd. J. Frappier, Genève, 1964; trad. M.-L. Ollier, La mort du roi Arthur, Paris, 1992.

Nicetas Chonitae, Historia, éd. I. A. Van Dieten, Corpus fontium Historiae Byzantinae, vol. XI, 1, Berlin, 1975, p. 60; trad. all. De F. Grabler, «Die Krone der Komnenen», Byzantinische Geschichtsschreiber, hrsg E. v. Ivanka, vol. VII, Graz, 1958.

Nonne de Barking, La Vie d’Édouard le Confesseur, éd. O. Sôdegard, Uppsala, 1948.

Notice nécrologique d’Aliénor d’Aquitaine, texte dans Bienvenu, J.-M., «Aliénor d’Aquitaine et Fontevraud», dans Y a-t-il une civilisation du monde Plantagenêt? CCM, 113–114, 1986, p. 26, note 98.

Orderic Vital, Historia ecclesiastica, éd. et trad. M. Chibnall, The Ecclesiastical History of Orderic Vitalis, Oxford, 1965–1978.

Otton de Freising, Gesta Frederici, éd. F. J. Schmale, Darmstadt, 1965.

Peire Vidal, Poésie, éd. d’A.S. Avalle, Naples, 1960.

Philippe de Thaon, Le Bestiaire de Philippe de Thaün, éd. E. Walberg, Paris-Lund, 1900.

Philippe Mousket, Chronique rimée, éd. F. de Reiffenberg, Bruxelles, 1838 (2 vol.).

Pierre de Blois, Epistol, PL 207, col. 1–560.

Pierre de Blois, Dialogus inter regem Henricum II et abbatem Bonnevallis, éd. R. B. C. Huygens, Revue bénédictine, 68, 1958, p. 87–112.

Pierre de Blois, De Hierosolymitana peregrinatione acceleranda, PL 207, col. 1057–1070.

Pipe Rolls = The Great Rolls of the Pipe for the Reign of Richard I, Londres, 1925–1933; The Great Rolls of the Pipe for the Second, Third, and Fourth Years of the Reign of King Henry II, 1155–1158, éd. J. Hunter, Londres, 1944; The Great Rolls of the Pipe of the Reign of Henry the Second, 5 to 34 Years, Londres, 1884–1925 (30 vol).

Pierre Riga, Un poème inédit de Pierre Riga, éd. B. Haureau, Bibliothèque de l’École des Chartes, 1883, 44, p. 5–11.

Prophéties de Merlin (Les), éd. A. Berthelot, Genève-Cologny, 1992.

Raoul de Coggeshall, Chronicon anglicanum, éd. J. Stevenson, Londres, 1875 (R.S. 66).

Raoul de Diceto (De Diss), Radulfi de Diceto decani Lundoniensis opera historica, éd. W. Stubbs, The Hisrorical Works of Master Ralph de Diceto, Londres, vol. 1, 1876; vol. 2, 1876 (R.S. 68).

Raoul Niger, Chronica, éd. R. Anstruther, The Chronicles of Ralph Niger, Londres, 1851.

Récits d’un ménestrel de Reims au XIIIe siècle, § 7 à 11, éd. N. de Wailly, Paris, 1876.

Recueil des Actes de Henri II, roi d’Angleterre et duc de Normandie concernant les provinces françaises et les affaires de France, éd. L. Delisle et E. Berger, Paris, 1909–1927 (2 vol.).

Richard Cœur de Lion, Rotrouenge atribuée à Richard Cœur de Lion dans P. Bec, La Lyrique française au Moyen Âge, XIIe−XIIIe siècles, Paris, 1978, t. 2, p. 124–125.

Richard de Devizes, Cronicon de tempore regis Richardi Primi, éd. et trad. J. T. Appleby, The Chronicle of Richard de Devizes of the Time of King Richard the First, Londres, etc., 1963.

Richard de Poitiers (le Poitevin), Chronicon (extraits), éd. L. Delisle, HF 12, p. 411–418 (reprenant l’édition de Muratori, Antiquitatum Italiae, col. 1077–1108 + addenda, p. 418–421).

Richard Fitz Nigel, Dialogus de Scaccario, The Cours of the Exchequer, éd. et trad. Ch. Johnson, F. E. L. Carter et D. E. Greenway, Oxford, 1983.

Rigord, Gesta Philippi regis, éd. H. F. Delaborde, Ouvres de Rigord et de Guillaume Le Breton, Paris, 1882, t. 1, p. 1–167.

Robert de Torigni, Chronica, éd. C. Bethmann, MGH SS 6, 475–535; autre éd. R. Howlett, The Chronicle of Robert de Torigni, Chronicles of the Reigns of Stephen, Henry II, and Richard, Londres, 1889 (R.S. 82).

Robert de Torigni (?), De ortu Waluuanii, éd. et trad. M. L. Day, The Rise of Gawain, Nephew of Arthur, New York-Londres, 1984.

Roger de Hoveden (Howden), Chronica, éd. W. Stubbs, R. S., Londres, 1868–1871 (4 vol.).

Roger de Howden, Gesta régis Henrici secundi Benedicti Abbatis (chronique attribuée jadis à Benoit de Peterborough), éd. W. Stubbs, The Chronicle of the Reigns of Henri II and Richard I, Londres, 1867, 2 vol. (R.S. 49).

Roger de Wendover, Flores Historiarum, éd. H. G. Hewlett, 1886–1889, 3 vol. (R.S. 84).

Roman de Thèbes (Le), éd. et trad. F. Mora-Lebrun, Paris (Lettres Gothiques), 1995.

Rotuli de dominabus et pueris et puellis de XII comitatibus (1185), éd. J. H. Round, Londres, 1913.

Rotuli litterarum patentium in Turri Londinensi asservati, éd. Th. D. Hardy, vol. I (a. 1201–1216), Londres, 1835.

Suger, Vita Ludovici Grossi regis, éd. et trad. H. Waquet, Paris, 1964; autre éd. M. Bur, Paris, 1994.

Suger и его продолжатель, Histoire du roi Louis VIII, continuée par l’Historia gloriosi regis Ludovici du ms G et de la continuation d’Aimoin, éd. A. Molinier, Paris, 1887 (см. также H.F. XII, p. 125–128).

Suger, Ouvres, t. II, Lettres de Suger, Chartes de Suger, Vie de Suger par le moine Guillaume, éd. et trad. F. Gasparri, Paris, 2001.

Thomas Becket, Correspondance, éd. et trad. A. J. Duggan, The Correspondence of Thomas Becket archbishop of Canterbury, 1162–1170, 2 vol., Oxford, 2001.

Thomas, éd. J. Ch. Payen, Tristan et Yseut, Paris, 1974; éd. D. Lacroix et Ph. Walter, Paris, 1989 (Lettres Gothiques).

Thomas d’Earley (Agnellus), Sermo de morte et sepulture Henrici regis juniori, éd. J. Stevenson (R. S. 66), Londres, 1875 (R.S. 66), p. 263–273.

Tractatus de legibus et consuetudinibus regni Angli qui Glanvilla vocatur, éd. G. D. G. Hall, M. T. Clanchy, Oxford, 1993.

Très Ancien Coutumier de Normandie (Le), éd. E.-J. Tardif, Rouen, 1881–1903.

Vie de saint Bernard, par Guillaume de Saint-Thierry, Ernaud de Bonneval et Geoffroy d’Auxerre, PL 185, col. 222 sq.

Vincent de Prague, Annales, MGH SS 17.

Wace, Roman de Rou, éd. A. J. Holden, Paris, t. 1, 1970; t. II, 1971.

Wace, Roman de Brut, éd. I. Arnold, Paris, t. 1, 1978; t. II,1978; t. III, 1980.

Walter Map, De nugis curialum, V, 6, éd. et trad. M. R. James (révisé par C. N. L. Brooke, et R. A. B. Mynors), Oxford, 1983. Trad. fr. A. K. Bate, Gautier Map: contes pour les gens de cour, Paris-Brepols, 1993.

2. Биографии и работы, посвященные Алиеноре, ее исторической роли и ее культурному влиянию.

Aurell, M., «Aliénor d’Aquitaine (1124–1204) et ses historiens: la destruction d’un mythe?», dans Paviot, J. et Verger, J. (éd.), Guerre, pouvoir et noblesse au Moyen Âge, Mélanges en l’Honneur de Philippe Contamine, Paris, 2001, p. 43–49.

Beech, G. T., «Eleanor of Aquitaine Vase: its Origins and History to the Early Twelfth Century», Ars Orientalis, 22, 1992, p. 69–79.

Berger, E. «Les aventures de la reine Aliénor, histoire et légende», Académie des Inscriptions et Belles-Lettres, Compte-Rendu des Séances, 1906, p. 702–712.

Broadhurst, K. M., «Henri II of England and Eleanor of Aquitaine: Patrons of literature in French?», Viator, 27, 1996, p. 53–84.

Brooke, С. N. L., «The Marriage of Henri II and Eleanore of Aquitaine», Historian: The Magazine for Members of the Historical Association, 20, 1988, p. 3–8.

Bruguières, M.-B., «A» propos des idées reçues en histoire: le divorce de Louis VII», Mémoires de Académie de Scienses, Inscriptions et Belles-Lettres de Toulouse, 1978, vol. 140, t. IX, p. 191–216.

Carney, E., «Fact and Fiction in Queen Eleanor’s Confession», Folklore, 95, 2, 1984, p. 167–170.

Chapman, R. L., Notes on the Demon Queen Eleanor», Modern Language Notes, juin 1955, p. 193–396.

Cheney, Christopher R. (éd.), «A Monastic Letter of Fraternity to Eleanor of Aquitaine», English Historical Review, 1936, p. 448–493.

Coppin, J., Aliénor d’Aquitaine, une reine à l’aventure, Paris, 1998.

Delorme, P. Aliénor d’Aquitaine, épouse de Louis VII, mère de Richard Cœur de Lion, Paris, 2001.

Duby, G. Enquête sur les dames du XII siècle, Paris, 1995 (об Алиеноре — p. 13–38).

Ennen, E., «Zur Städtepolitik der Eleonore von Aquitanien», dans Jàger, H., Petri, F. et Quirin, H. (éd.), Civitatum communitas. Studien zum europäischen Stâdtewesen, Festschrift Heinz Stoob zum 65. Geburtstag (Städteforschung. Reihe A., Darstellungen, 21), Cologne-Vienne, 1984, I, p. 42–55.

Ferrante, J. M., To the Glory of her Sex. Women Roles in the Composition of Medieval Texts, Bloomington, 1997 (об Алиеноре — p. 112–119).

Hivergneaux, M., «Aliénor duchesse d’Aquitaine et deux fois reine: rôle et pouvoir d’une femme au XIIe siècle (v. 1124/1137–1204)», Reines et princesses au Moyen Âge, Actes de cinquième colloque international de Montpellier, université Paul Valéry (24–27 nov. 1999), vol. I, Les Cahiers du CRISIMA, 2001, p. 43–62.

Ippolito, M.-M., Bernard de Ventadour, troubadour limousin du XIIe siècle, prince de l’amour et de la poésie romane, Paris, 2001.

Kelly, A. R., Eleanor of Aquitaine and the four Kings, Harvard, 1950.

Kelly, A. R., «Eleanor of Aquitaine and her Courts of Love», Speculum, 12, 1, 1937, p. 3–19.

Kenaan-Kedar, N., «Aliénor d’Aquitaine conduite en captivité. Les peintures murales commémoratives de Sainte-Radegonde de Chinon», Cahiers de civilization médiévale, 41, 1998, p. 317–330.

Kibler, W. W. (éd.), Eleanor of Aquitaine. Patron and Politician, Londres, 1973 (в частности, статьи L. M. Ayers, p. 115–116; R. A. Baltzer, p. 61–78; E. A. R. Brown, p. 9–34; M. Lazar, p. 35–39).

Labande, E. R., «Pour une image véridique d’Aliénor d’Aquitaine», Bulletin de la Société des Antiquaires de l’Ouest et des Musées de Poitiers, 1952 (3 trimestre), p. 175–234.

Larrey, Isaac de, Histoire d’Eleanor de Guyenne, duchesse d’Aquitaine, Londres, 1788 (Ire éd. 1691).

Lees, B. A., «The Letters of Queen Eleanor of Aquitaine to Pop Celestine III», English Historical Review, 21, 1906, p. 78–93.

Legge, M. D., «La littérature anglo-normande au temps d’Aliénor d’Aquitaine», Cahiers de civilization médiévale, 29, 1986, p. 113–118.

Lejeune R., «Rôle littéraire de la famille d’Aliénor d’Aquitaine», Cahiers de civilization médiévale, 1, 1958, p. 319–336.

Lejeune R., «Rôle littéraire d’Aliénor d’Aquitaine et de sa famille», Cultura Neolatina, 14, 1954, p. 5–57.

Lomenec’h, G., Aliénor d’Aquitaine et les troubadours, Luçon, éd. Sud-Ouest, 1997.

Lozinski, J. L., «Henri II, Aliénor d’Aquitaine et la cathédral de Poitiers», Cahiers de civilization médiévale, 37, 1994, p. 91–100.

Magne, F., La Reine Aliénor, duchesse d’Aquitaine, Paris, 1931 (Pau, 1998).

Markale, J., Aliénor d’Aquitaine, Paris, 1979 (Paris, 2000).

McCash, J., «Marie de Champagne et Eleanor of Aquitaine: a Relationship reexamined», Speculum, 54, 1979, p. 698–711.

McMinn Chambers, F.M., «Some Legends concerning Eleanor of Aquitaine», Speculum, XVI, 1, 1941, p. 459–468.

Nilgen, U., «Les Plantagenêts à Chinon. A» propos d’une peinture murale dans la chapelle Sainte-Radegonde», Mélanges Piotr Skubiszewski, Poitiers, 1999, p. 153–157.

Nunez Rodriguez, M., «Leonor de Aquitania en Fontevraud: la iconograîia funeraria сото expression de poder», dans Serrano Martin, E. (éd.), Muerte, religiosidad y cultura popular: Siglos XIII–XVIII, Saragosse, 1994, p. 451–470.

Owen, D. D. R., Eleanor of Aquitaine, Queen and Legend, Oxford, 1993.

Pernoud, R., Aliénor d’Aquitaine, Paris, 1965; Перну, Р. Алиенора Аквитанская, СПб.: «Евразия», 2001.

Poil, В., «Eleonore von Aquitanien», dans Müller, U. et Wunderlich, W. (éd.), Herrsher, Helden, Heilige, Saint Gall, 1996, p. 231–243.

Reboul, J. de, «Aliénor d’Aquitaine», Bulletin de l’Association d’entr’aide de la noblesse française, 167, 1981, p. 31–41 (non consulté).

Remy, P., «Les “cours d’amour”: légende et réalité», Revue de l’Université de Bruxelles, 1954–1955, p. 179–187.

Richardson, H. G., «The Letters and Charters of Eleanor of Aquitaine», English Historical Review, 74, 1959, p. 193–213.

Rosenberg, M., Eleanor of Aquitaine, Queen of the Troubadours and the Courts of Love, Boston, 1937.

Seward, D., Eleanor of Aquitaine, New York, 1979.

Souty, P., «Aliénor d’Aquitaine et l’embuscade de Port-de-Piles (1152)», Bulletin trimestriel de la Société Archéologique de Touraine, 37, 1973, p. 194–195.

Strickland, A., Lives of the Queens of England, from the Norman Conquest, vol. I, Londres, 1841, p. 294–303.

Turner, R. V., «Eleanor of Aquitaine and her Children: an Inquiry into Medieval Family Attachment», Journal of Medieval History, 14, 1988, p. 321–335.

Tyson, D. B., «Patronage of French Vernacular History Writers in the Twelfth and Thirteenth Centuries», Romania, 100, 1979, p. 180–222.

Uitz, E., Pätzold, B. et Beyreuther, G. (éd.), Herrscherinnen und Nonnen: Frauengestalten von der Ottonenzeit bis zu den Staufern, Berlin, 1990 (в частности, статьи E. Uitz; U. Vones-Libenstein, p. 219–286).

Vones-Libenstein, U., Eleonore von Aquitanien. Herrscherin zwischen zwei Reichen, Gôttingen-Zurich, 2000.

Walker, C. H., «Eleanor of Aquitaine and the Disaster at Cadmos Mountain on the Second Crusade», American Historical Review, 1950, p. 857–861.

Walker, C. H., Eleanor of Aquitaine, Richmond, 1950.

Weir, A. Eleanor of Aquitaine, by the Wrath of God, Queen of England, Londres, 1999.

Wheeler, B. et Parsons, J. C. (éd.), Eleanor of Aquitaine, Lord and Lady, New York, 2003.

3. Работы, касающиеся исторического и культурного контекста эпохи.

Accarie, М., «Courtoisie, fine amor et amour courtois. La course à la marginalité dans la civilization féodale», dans Accarie, M., Gouttebroze, J.-G. et Kotler, E., Marginalité et littérature, Hommage à Christine Martineau-Génieys, Nice, 2000, p. 1–28.

Allen, P., The Art of Love, Philadelphie, 1992.

Amt, E. M., The Accession of Henry II in England. Royal Government Restored, 1149–1159, Woodbridge, 1993.

Anglade, J., Les Troubadours et les Bretons, Paris, 1929.

Aubé, P., Thomas Becket, Paris, 1988.

Aubé, P., Saint Bernard de Clairvaux, Paris, 2003.

Aurell, M. (dir.), Culture politique des Plantagenêts (1154–1224), Actes du colloque tenu à Poitiers du 2 au 5 mai 2002, Poitiers, 2003 (в частности, статьи M. Aurell, p. 9–34; A. Chauou, p. 269–286; J. Flori, p. 173–187; C. Girbea, p. 287–301; Kenaan-Kedar, N., p. 39–60; M. A. Pappano, p. 61–74; C. Robinson, p. 89–121).

Aurell, M. (dir.), La Cour des Plantagenêt (1154–1204), Actes du colloque tenu à Thouars du 30 avril au 2 mai 1999, Poitiers, 2000 (в частности, статьи C. Andrault-Schmitt, p. 235–276; M. Aurell, p. 9–46; E. Bozoky, p. 277–291; I. Cloulas, р. 89–94; Ph. Contamine, р. 357–361; М. Hivergneaux, р. 63–87; E. Turk, р. 217–228; R. V. Turner, р. 49–62; N. Vincent, р. 103–133).

Aurell, М. (dir.), Noblesses de l’espace Plantagenêt (1154–1224), Poitiers, 2001 (в частности, статьи M. Aurell, p. 9–64; M. Brand’honneur, p. 165–184; A. Chauou, p. 67–78; J.-P. Collet, p. 139–164).

Aurell, M., Les Noces du comte. Mariage et politique en Catalogne (785–1213), Paris, 1994.

Aurell, M., L’Empire des Plantagenêts, 1154–1224, Paris, 2003.

Aurell, M., «Révolte nobiliaire et lutte dynastique dans l’empire Plantagenêt (1154–1224», Anglo-Norman Studies, 24, 2001, p. 25–42.

Aurell, M., «Stratégies matrimoniales de l’aristocratie (IXe-XIIIe s.)», Actes du colloque Sexualité et mariage au Moyen Âge (Conques, 15–18 octobre 1998), dir. M. Rouche, Paris, 2000, p. 185–202.

Bachrach, B., «Henry II and the Angevin Tradition of Family Hostility», Albion, 16, 1984, p. 111–130.

Baldwin, J. W., «Five Discourses on Desire: Sexuality and Gender in Northern France around 1200», Speculum, 66, 1991, p. 797–819.

Baldwin, J. W., Masters, Princes and Merchants, The Social View of Peter the Chanter and his Circle, Princeton, 1970 (2 vol.).

Baldwin, J. W., Les Langages de l’amour dans la France de Philippe Auguste (trad. B. Bonne), Paris, 1997.

Baldwin, J. W., Philippe Auguste et son gouvernement, Paris, 1991.

Barber, R., Henri Plantagenêt, Woodbridge, 2003.

Barber, R., «The Vera Historia de Morte Arthuri and its Place in Arthurian Tradition», Arthurian Literature, 1, 1981, p. 62–93.

Barber, R., The Knight and Chivalry (éd. révisée), Woodbridge, 1995.

Barrière, B., «L’anneau de Valérie, mythe ou réalité?», dans Notin, V. (dir.), Valérie et Thomas Becket. De l’influence du prince Plantagenêt dans l’nuvre de Limoges, Limoges, 1999, p. 11–18.

Barrière, B., «Le Limousin et Limoges au temps de l’émail champlevé», dans L’nuvre de Limoges: émaux limousines du Moyen Âge, Paris, Réunion des musées nationaux, 1995, p. 22–29.

Bartlett, R. J., Gerald of Wales, 1146–1223, Cardiff, 1982.

Bautier, R.-H. (éd.), La France de Philippe Auguste. Les temps des mutations, Paris, 1982 (в частности, статьи J. Boussard, p. 263–290; E. A. R. Brown, p. 77–110; C. Higounet, p. 311–320).

Bedos-Rezak, B., «Medieval Women in French Sigillographie Sources», dans Rosenthal, J. T. (éd.), Medieval Women and the Sources of Medieval History, Binghamton, 1986, p. 1–36.

Beltrami, P. G., «Chrétien, l’amour, l’adultère: remarques sur le “chevalier de la charrette”», Actes du 14e congrès international arthurien, Rennes, 1984, p. 59–69.

Bennett, Ph. E., «La Chronique de Jordan Fantosme: épique et public lettré au XIIe siècle», Cahiers de Civilisation Médiévale, 40, 1997, p. 37–56.

Bennet, M., «Poetry as History? The Roman de Rou of Wace as a Source for the Norman Conquest», Anglo-Norman Studies, 5, 1982, p. 21–39.

Benton, J., «The Court of Champagne as a Literary Center», Speculum, 36, 1961, p. 551–591.

Berger, E., «La formule “Rex Francorum et dux Aquitanorum” dans les Actes de Louis VII», Bibliothèque de l’École des Chartes, 45, 1884, p. 305–313.

Berthelot, A., Arthur et la Table ronde, Paris, 1996.

Bezzola, R. R., «Guillaume IX et les origines se l’amour courtois», Romania, 66, 1940–1941, p. 145–237.

Bezzola, R. R., Le Sens de l’aventure et de l’amour: Chrétien de Troyes, Paris, 1947.

Bezzola, R. R., Les origins et formation de la littérature courtoise en Occident, Paris, 1954–1963.

Blacker, J., «Le geste est grande, longue et grieve a translater: History for Henri II», Romance Quarterly, 37, 1990, p. 387–396.

Blacker, J., «”Ne vuil sun livre translater”, Wacès Omission of Merlin’s Prophéties from the Roman de Brut», dans I. Short (éd.), Anglo-Norman Anniversary Essays, Londres, 1993, p. 49–59.

Bloch, R. H., Etymologies and Genealogies. A Literary Antropology of the French Midde Ages, Chicago, 1983.

Bloch, R. H., Medieval French Literature and the Law, Berkeley, 1977.

Bloch, R. H., Medieval Misogyny and the Invention of Western Romantic Love, Chicago, 1991.

Boase, R., The Origin and Meaning of Courtly Love: A Critical Study of European Scholarship, Manchester, 1977.

Boissonnade, P., «Administrateurs làques et ecclésiastiques anglo-normands en Poitou à l’époque d’Henri II Plantagenêt (1152–1189)», Bulletin de la Société des Antiquaires de l’Ouest, 1919, p. 156–190.

Boivin, J. M., «Les paradoxes des clerici regis: l’exemple de la cour d’Henri II Plantagenêt de Giraud de Barri», Senefiance, 37, 1995, p. 47–61.

Bournazel, E., «La royauté féodale en France et en Angleterre (Xe−XIIIe siècles)», dans Bournazel, E. et Poly, J.-P. (dir.), Les Féodalités, Paris, 1998, p. 389–510.

Boussard, J., Le Comté d’Anjou sous Henri Plantagenêt et ses fils (1151–1204), Paris, 1938.

Boussard, J., Le Gouvernement d’Henri II Plantagenêt, Abbeville, 1956.

Boussard, J., «Les mercenaires au XIIe siècle: Henri II Plantagenêt et les origins de l’armée de métier», Bibliothèque de l’École des Chartes, 106, 1945–1946, p. 189–224.

Boutet, D., «Sur origins et le sens de la largesse arthurienne», Le Moyen Âge, 1983, p. 397–411.

Boutet, D., Charlemagne et Arthur ou le roi imaginaire, Paris, 1992.

Boutet, D., Formes littéraires et conscience historique aux origines de la littérature française (110–1250), Paris, 1999.

Boutet, D. et Strubel, A., Littérature, politique et société dans la France du Moyen Âge, Paris, 1979.

Boutières, J. et Schütz, A.-H., Biographies des troubadours. Textes provençaux des XIIIe et XIVe siècles, Paris, 1964; Жизнеописания трубадуров. M., «Наука», 1993.

Bowden, В., «The Art of Courtly Copulation», Medievalia et Humanistica, 9, 1979, p. 67–85.

Brault, G. J., «Le coffret de Vannes et la légende de Tristan au XIIe siècle», dans Mélanges Rita Lejeune, Gembloux, 1969, vol. I, p. 653–668.

Bresc, H., «Excalibur en Sicile», Medievalia, 7, 1987, p. 7–21.

Brooke Z. N. et Brooke, C. N. L., «Henri II, Duke of Normandy and Aquitaine», English Historical Review, 61, 1946, p. 81–89.

Brooke, C. N. L., The Medieval Idea of Marriage, Oxford, 1989.

Broughton, В. B., The Legends of King Richard I Cœur de Lion, La Haye-Paris, 1966.

Brundage, J. A., Richard Lion Heart, New York, 1974.

Brundage, J. A., Law, Sex and Christian Society in Medieval Europe, Chicago, 1987.

Brundage, J. A., «”Allas! That evere love was synne”: Sex and Medieval Canon Law», The Catholic Historical Review, 72, 1, 1986, p. 1–13.

Bumke, J., Courtly Culture: Literature and Society in the High Middle Ages, Berkeley, 1991.

Bullough, V. L., и Brundage, J. A., Handbook of Medieval Sexuality, New York / Londres, 1996.

Bullough, V. L., «Medieval Concepts of Adultery», Arthuriana, 7:4, 1997, p. 5–15.

Bullough, V. L. et Bullough, B., The Subordinate Sex, Urbana, 1973.

Burns, E. J., «The Мап behind the Lady in Troubadour Lyric», Romance Notes, 25, 1985, p. 254–270.

Buschinger, D. (éd.), Tristan et Iseut, mythe européen et mondial, Go ppingen, 1987 (в частности, статьи M. L. Ollier, p. 298–318; D. Rocher, p. 341–351).

Cantor, N. F., Medieval Lives: Eight Charismatic Men and Women of the Middle Ages, New York, 1994.

Caluwé, J. de et Wathelet-Willem, J., «La conception de l’amour dans les lais de Marie de Francé quelques aspects du problème», Mélanges P. Jonin (Senefiance, 7), Paris-Aix-en-Provence, 1979, p. 139–158.

Caluwé, J. de, «La jalousie, signe d’exclusion dans la littérature médiévale en langue occitane», Senefiance, 5, 1978, p. 165–176.

Carman, J. N., A Study of the Pseudo-Map Cycle of Arthurian Romance, Lawrence, 1973.

Carpenter, D. A., «Abbot Ralph of Coggeshall’s Account of the Last Years of King Richard and the First Years of King John», English Historical Review, 113, 1998, p. 1210–1230.

Carpentier, E., «Un couple tumultueux à la fin du X siècle: Guillaume de Poitiers et Emma de Blois», dans Rouche, M. (dir.), Mariage et sexualité au Moyen Âge. Accord ou crise? (Colloque international de Conques), Paris, 2000, p. 203–215.

Carroll, C. W., «Quelques observations sur les reflets de la cour d’Henri II dans l’nuvre de Chrétien de Troyes», Cahiers de Civilisation Médiévale, 37, 1994, p. 33–39.

Cartlige, N., Medieval Marriage: Literary Approaches 1100–1300, Cambridge, 1997.

Cassard, J.-Ch., «Arthur est vivant! Jalons pour une enquête sur le messianisme royal au Moyen Âge», Cahiers de Civilisation Médiévale, 32, 1989, p. 135–146.

Caviness, M. H., «Sugar’s Glass at Saint-Denis: The State of Research», dans P. Gerson (éd.), Abbott Suger and Saint-Denis: A Symposium, New York, 1986, p. 267 et bibliographie.

Cerchi, P., Andreas and the Ambiguity of Courtly Love, Toronto, 1994.

Chauou, A., L’Idéologie Plantagenêt. Royauté arthurienne et monarchie politique dans l’espace Plantagenêt (XIIe−XIIIe siècles), Rennes, 2001.

Cherniss, M.D., «The Literary Comedy of Andreas Capellanus», Modern Philology, 72, 1975, p. 223–237.

Chibnall, M., «L’avènement au pouvoir d’Henri II», Cahiers de Civilisation Médiévale, 1994, p. 41–48.

Chibnall, M., The Empress Mathilda: Queen Consort, Queen Mother and Lady of the English, Oxford, 1991.

Chocheyras, J., «A» propos de la genèse de Tristan et Iseut», Perspectives médiévales, 11 juin 1985, p. 1–13.

Chocheyras, J., Lecture critique de Tristan et Iseut, Le désir et ses masques, Grenoble, 1981, p. 15–24.

Church, S. (éd.), King John: New Interpretations, Woodbridge, 1999 (в частности, статьи J. Gillingham, p. 1–26; J. Martindale, p. 137–164; N. Vincent, p. 165–219).

Cingolani, S. M., «Filologia e miti storiografici: Enrico II, La corte plantageneta e la Letteratura», Studi Medievali, 32, 1991, p. 815–832.

Clanchy, M. T., England and its Rulers, 1066–1272, Oxford, 1998 (2e éd.).

Clanchy, M. T., From memory to Writen Record, England, 1066–1307, Londres, 1979.

Clanchy, М., Abélard, Paris, 2000.

Constable, G., «The Second Crusade as seen by Contemporaries», Traditio, 9, 953, p. 213–279.

Constable, G., «The Alleged Disgrace of John of Salisbury in 1159», English Historical Review, 69, 1954, p. 67–76.

Crouch, D., The Image of Aristocraty in Britain, 1000–1300, Londres-New York, 1992.

Crouch, D., William Marshal: Court, Career and Chivalry in Angevin Empire, 1147–1219, Londres, New York, 1990.

Damian-Grint, P., The New Historians of the 12th-Century Renaissance: Inventing Vernacular Authority, Woodbridge, 1999.

Day, M. L., «The Letter from King Arthur to Henry II: Political Use of the Arthurian Legend in Draco Normannicus», dans Burgess, G. S. et Taylor, R. A. (dir.), The Spirit of the Court, Cambridge, 1985, p. 153–157. Denomy, A. J., The Heresy of Courtly Love, New York, 1947.

Dillange, M., Les Comtes de Poitou, ducs d’Aquitaine (778–1204), Paris, 1995.

Dor, J., «Langues française et anglaise, et multilinguisme à l’époque d’Henri II Plantagenêt», Cahiers de Civilisation Médiévale, 37, 1994, p. 61–72.

Dronke, P., «Peter of Blois and Poetry at the Court of Henry II», Mediaeval Studies, 38, 1976, p. 185–235.

Dronke, P., Medieval Latin and the Rise of the European Love-Lyric, Oxford, 1968 (2e éd.).

Dronke, P., «Andreas Capellanus», Journal of Medieval Latin, 4, 1994, p. 51–63.

Duby, G., Guillaume le Maréchal ou le meilleur chevalier du monde, Paris, 1984.

Duby, G. (dir.), Histoire de la vie privée, t. 2, Paris, 1985.

Duby, G., Mâle Moyen Âge. De l’amour et autres essais, Paris, 1988. Duby, G. et Perrot, M., Histoire des femmes en Occident, t. II. Le Moyen Âge (dir. Ch. Klapish-Zuber), Paris, 1990.

Duchesne, A., «Miracles et merveilles chez Gervais de Tilbury», dans Miracles, prodiges et merveilles au Moyen Âge (XXV Congrès de la S. H.M.E.S., Orléans, juin 1994), Paris, 1995, p. 151–158.

Ennen, E., The Medieval Woman, Oxford, 1989 (trad, de Frauen in Mittelalter, Munich, 1984).

Erlande-Brandenburg, A., «La sculpture funéraire vers les années 1200: les gisants de Fontevrault», dans The Year 1200: A Symposium, New York, Metropolitan Museum of Art, 1975, p. 563.

Erlande-Brandenburg, A., «Le ”cimetière de rois” à Fontevraud», Congrès Archéologique de France, Anjou, 122, 1964, p. 481–492.

Erlande-Brandenburg, A., Le roi est mort: étude sur les funérailles, les sepultures et les tombeaux des rois de France jusq’é la fin du XIIIe siècle, Genève, 1975.

Echard, S., Arthurian Narrative in the Latin Tradition, Cambridge, 1998.

Eygun, F., Sigillographie du Poitou jusqu’en 1515, Poitiers, 1938.

Eyton, R. W., Court, Houshold and Itinerary of King Henry II, Londres, 1878.

Faral, E., La Légende arthurienne, Paris, 1929 (3 vol.).

Faral, E., Recherches sur les sources latines des contes et romans courtois du Moyen Âge, Paris, 1913.

Ferrante, J.M., «Cortes’Amor in Medieval Texts», Speculum, 55, 1980, p. 686–695.

Ferrante, J.M., «Male Fantasy and Female Reality in Courtly Literature», Women’s Studies, 11, 1984, p. 67–97.

Ferrante, J.M., Woman as Image in Medieval Literature from the Twelfth Century to Dante, New York, 1975.

Finke, L. A., Feminist Theory, Women Writings, Ithaca, New York, 1992.

Finke, L. A., «Sexuality in Medieval French Literature, “Séparés, on est ensemble”», dans Bullough, V. L., и Brundage, J. A., Handbook of Medieval Sexuality, New York / Londres, 1996, p. 345–368.

Flandrin, J. L., Un temps pour embrasser. Aux origins de la morale sexuelle occidentale (VIe−XIe siècles), Paris, 1983.

Flori, J., «Amour et chevalerie dans Tristan de Béroul», Tristan-Tristrant, Mélanges en l’honneur de D. Buschinger, A. Crépin et W. Spiewok éd., Greifswald, 1996 (Wodan, 66), p. 169–175.

Flori, J., «Amour et société aristocratique au XIIe sièclé l’exemple des lais de Marie de France», Le Moyen Âge, 98, 1992, 1, p. 17–34.

Flori, J., «Aristocratie et valeurs chevaleresques dans la seconde moitié du XIIe siècle», Le Moyen Âge, 106, 1990, 1, p. 35–65.

Flori, J., Chevaliers et chevalerie au Moyen Âge, Paris, 1998.

Flori, J., «L’épée de Lancelot. Adoubement et idéologie au début du XIIIe siècle», Lancelot / Lanzelet, Hier et aujourd’hui (Mélanges offerts à Alexandre Micha = Wodan 51), Paris, 1995, p. 147–156.

Flori, J., L’Essor de la chevalerie, XIe−XIIe siècles, Genève, 1986.

Flori, J., L’Idéologie du glaive. Préhistoire de la chevalerie, Genève, 1983; Ж. Флори. Идеология меча. Предыстория рыцарства. СПб.: «Евразия», 1999.

Flori, J., «La chevalerie selon Jean de Salisbury», Revue d’histoire ecclésiastique, 77, 1982, 1/2, p. 35–77.

Flori, J., «La notion de chevalerie dans les chansons de geste du XIIe siècle», Le Moyen Âge, 81, 1975, 2, p. 21 1–244 et 3/4, p. 407–444.

Flori, J., «La notion de chevalerie dans les romans de Chrétien de Troyes», Romania 114, 1996, 3–4, p. 289–315.

Flori, J., «Le chevalier, la femme et l’amour dans les pastourelles anonymes des XIIe et XIIIe siècles», dans Farai chansoneta novele, Hommage à Jean-Charles Payen, Caen, 1989, p. 169–179.

Flori, J., «Mariage, amour et courtoisie dans les lais de Marie de France», Bien Dire et Bien Aprandre, 8, 1990, p. 71–98.

Flori, J., Richard Cœur de Lion, le roi-chevalier, Paris, 1999.

Flori, J., «Seigneurie, noblesse et chevalerie dans lais de Marie de France», Romania, 108, 1987, p. 183–206.

Foreville, R., L’Église et la royauté en Angleterre sous Henri II Plantagenêt, 1154–1189, Paris, 1943.

Frappier, J., «Sur un procès fait à l’amour courtois», Romania, 93, 1972, p. 141–193.

Fridman, R., «Les troubadours et leurs commentateurs», dans Le féodalisme, recherches internationales à la lumière du marxisme, 1963, № 37, p. 139–172.

Gaunt, S. B., «Marginal Men, Marcabru and Orthodoxy: The Early Troubadours and Adultery», Medium Aevum, 59, 1990, p. 55–72.

Genet, J.-Ph., «Histoire politique anglaise, histoire politique française», dans Autrand, F., Gauvard, C, et Mnglin, J.-M. (dir.), Saint-Denis et la royauté: études offertes à Bernard Guenée, Paris, 1999, p. 621–636.

Gillingham, J., «Conquering Kings: some Twelfth Century Reflections on Henri II and Richard I», dans Reuter, T. (éd.), Warriors and Churchmen in the High Middle Ages: Essays presented to Karl Leyser, Londres, 1995, p. 163–178.

Gillingham, J., «Kingship, Chivalry and Love. Political and Cultural Values in the Earliest History written in French: Geoffrey Gaimar’s Estoire des Engleis», dans C. W. Ollister (éd.), Anglo-Norman Political Culture and the Twelfth Century Renaissance (Proceedings of the Borchard Conference on Anglo-Norman History, 1995), Londres, 1997, p. 33–58.

Gillingham, J., «Love, Marriage and Politics in the Twelfth Century», Forum for Modern Language Studies, 25, 1989.

Gillingham, J., Richard I, New Haven-Londres, 1999.

Gillinham, J., Richard Cœur de Lion, Paris, 1996 (trad. de Richard the Lionheart, Londres, 1978).

Gillinham, J., Richard Cœur de Lion, Kingship, Chivalry and War in the Twelfth Century, Londres, 1994, p. 119–139.

Gillinham, J., «The Travels of Roger Howden and his View of Irish, Scotts and Welsh», Anglo-Norman Studies, 20, 1997, p. 151–169.

Glasser, M., «Marriage and the Use of Force in Yvain», Romania, 108, 1987, p. 484–502.

Gobry, I., Louis VII, père de Philippe Auguste, Paris, 2002.

Goldin, F., «The Array of Perspectives in the Early Courtly Love Lyric», dans Ferrante, J.M. et Economou, G.D. (éd.), In Pursuit of Perfection: Courtly Love in Medieval Littérature, Port Washington, 1975, p. 51–100.

Gouiran, G., «”Car tu es cavaliers e clercs” (Flamenca, v. 1899): Guilhem ou le chevalier parfait», Le clerc au Moyen Âge (Senefiance, № 37), 1995, p. 198–214.

Gouttebroze, J.-G., «Pourquoi congédier un historiographe? Henry II Plantagenêt et Wace (1155–1174)», Romania, 112, 1991, p. 289–311.

Gouttebroze, J.-G., «Henri II Plantagenêt, patron des historiographes anglo-normands en langue d’o”l», dans La Littérature angevine médiéval, Actes du colloque du samedi 22 mars 1980, Angers, 1981, p. 91–109.

Grandsen, A., «Propaganda in English Medieval Historiography», Journal of Medieval History, 1, 1975, p 362–382.

Grandsen, A., «The Growth of Glastonbury: Traditions and Legends», Journal of Ecclesiastical History, 27, 1976, p. 337–438.

Grant, L., «Le patronage architectural d’Henri II et de son entourage», Cahiers de Civilisation Médiévale, 37, 1994, p. 73–84.

Green, J. A., The Aristocracy of Norman England, Cambridge, 1997.

Greene, V., «Qui croit au retour d’Arthur?», Cahiers de Civilisation Médiévale, 45, 2002, p. 321–340.

Grossel, M.-G., «”Savoir aimer, savoir le dire”, notes sur les débats du Clerc et du Chevalier», dans Le Clerc au Moyen Âge (Senefiance, № 37), 1995, p. 279–293.

Guerreau-Jalabert, A., «Fées et chevalerie. Observations sur le sens social d’un theme dit merveilleux», dans Miracles, prodiges et merveilles au Moyen Âge (XXV Congrès de la S.H.M.E.S., Orléans, juin 1994), Paris, 1995, p. 133–157.

Harf-Lancner, L., «L’enfer de la cour: la cour d’Henri II Plantagenêt et la Mesnie Hellequin», dans L’État et les aristocraties (France, Angleterre, Écosse) (XIIe−XVIIc siècles), dir. Ph. Contamine, Paris, 1989, p. 29–50.

Harvey, R. E., The Troubadour Marcabru and Love, Londres, 1989.

Haskins, C. H., «Henri II as a Patron of Literature», Essays in Medieval History presented to Thomas Frederick Toul, éd. A. G. Little et F. M. Powicke, Manchester, 1925, p. 71–77.

Hays, H. R., The Dangerous Sex: The Myth of Feminine Evil, New York, 1964.

Herlihy, D., «Land, Family and Women in Continental Europe from 700 to 1200», Traditio, 18, 1962, p. 89–120.

Heron, A., «La chasse royale de la chapelle Sainte-Radegonde à Chinon», Archeologia, 2, janv.−fév. 1965, p. 81–96.

Higonnet, E. C., «Spiritual Ideas in the Letters of Peter of Blois», Speculum, 50, 1975, p. 218–244.

Hillion, Y., «La Bretagne et la rivalité Capétiens-Plantagenêts. Un exemple: la duchesse Constance (1186–1202)», Annales de Bretagne, 92, 1985, p. 111–144.

Hissette, R., «André le Chapelain et la double vérité», Bulletin de Philosophie Médiévale, 21, 1979, p. 63–67.

Hollister, С. V. (dir.), Anglo-Norman Political Culture and the Twelfth Century Renaissance, Woodbridge, 1997.

Hollister, С. V. et Baldwin, J., «The Rise of Administrative Kingship: Henry II and Philip Augustus», American Historical Review, 83, 1978, p. 867–905.

Huchet, J.-Ch., L’Amour discourtois. La «Fin’Amors» chez les premiers troubadours, Paris, 1987.

Huneycutt, L. L., Matilda of Scotland and the Development of Medieval Queenship, Woodbridge, 2003.

Huneycutt, L. L., «Public Lives, private Ties: Royal Mother in England and Scotland, 1070–1204», dans Parsons J. C. et Wheeler, B. (éd.), Medieval Mothering, New York, 1996, p. 295–311.

Imbs, P., «La reine Guenièvre dans Le chevalier au lion», dans Études de la langue et de littérature du Moyen Âge offerts à Félix Lecoy, Paris, 1973, p. 243 sq.

Isabelle d’Angoulême, comtesse-reine et son temps (1186–1246), Poitiers, 1999 (в частности, статья E. Carpentier, p. 37–45).

Jacquart, D. et Simonet, C., Sexualité et savoir médical au Moyen Âge, Paris, 1983.

Jaeger, C. S., Medieval Humanism in Gottfried von Strassburg’s Tristan and Isolde, Heidelberg, 1977.

Jaeger, C. S., The Origins of Courtliness, Civilizing Trends and the Formation of Courtly Ideals, 939–1210, Philadelphie, 1985.

Jaeger, C. S., «L’amour des rois: structure sociale d’une forme de sensibilité aristocratique», Annales, 1991, 3, p. 547–571.

Jaeger, C. S., Ennobling Love. In Search of a Lost Sensibility, Philadelphie, 1999.

Johanek, P., «König Arthur die Plantagenets. U?ber den Zusammenhang von Historiographie und höfischer Epik in mittelalterlicher Propaganda», Frü hmittelalterliche Studien, 21, 1987, p. 346–389.

Jordan, W. C., «Isabelle d’Angoulême, By the Grace of God, Queen», Revue belge de Philologie et d’histoire, 69, 1991, p. 821–852.

Karnein, A., «Auf der Suche nach einem Autor: Andreas, Verfasser von “De amore”», Germanisch-Romanische Monatsschrift, 59, 1978, p. 1–20.

Karnein, A., «La réception du De Amore d’André le Chapelain au XIIIe siècle», Romania, 102, 1981, p. 324–351 et 501–542.

Kay, S., «Courts, Clerks and Courtly Love», dans Krueger, R. L. (éd.), The Cambridge Companion to Medieval Romance, Cambridge, 2000, p. 81–96.

Keller, H. E., «La Chanson de Roland, poème de propagande pour le royaume capétien du milieu du XIT siècle», Travaux de Linguistique et de Littérature, 14, 1, 1976, p. 229–241.

Keller, H. E., «Wace et les Bretons», Actes du 14e Congrès International Arthurien, Rennes, 1985, t. II, p. 354–370.

Kelly, D., «Le patron et l’auteur dans l’invention romanesque», dans Baumgartner, E. et Marchello-Nizia, C. (éd.), Théories et pratiques de l’écriture au Moyen Âge, Paris, 1988, p. 25–39.

Kelly, D., «Courtly Love in Perspective: the Hierarchy of Love in Andreas Capellanus», Traditio, 24, 1968, p. 119–147.

Kendrik, L., The Game of Love: Troubadour Wordplay, Berkeley, 1988.

Knapp, F. P., «De l’aventure profane à l’aventure spirituelle. Le double esprit du Lancelot en Prose», Cahiers de Civilisation Médiévale, 1989, 3, p. 263–266.

Kohler, E., «Troubadours et jalousie», Mélanges Jean Frappier, Paris, 1970, t. I, p. 543–559.

Lazar, M., Amour courtois et fin’amors dans la littérature du XIIe siècle, Paris, 1964.

Patourel, J., «Henri II Plantagenêt et la Bretagne», Annales de Bretagne et des pays de l’Ouest, 53, 1946, p. 1–27.

Legge, M. D., Anglo-Norman Literature and its Background, Oxford, 1963.

Legge, M. D., «La précocité de la littérature anglo-normande», Cahiers de Civilisation Médiévale, 8, 1965, p. 327–349.

Legohérel, H., Les Plantagenêts, Paris, 1999.

Lejeune, R., «L’extraordinaire insolence du troubadour Guillaume IX d’Aquitaine», Mélanges Pierre Le Gentil, Paris, 1973, p. 485–503.

Lewis, C. S., The Allegory of Love, Oxford, 1958.

Longley, A. P., «Guinevere as Lord», Arthuriana, 12, 3, 2002, p. 49–62.

Loomis, R. S. (dir.), Arthurian Literature in the Middle Ages. A Collaborative History, Oxford, 1959.

Lot-Borodine, M., De l’amour profane à l’amour sacré, étude de psychologie sentimentale au Moyen Âge, Paris, 1961.

Lutan, S., «Le porche septentrional de la collégiale Saint-Martin de Candes (v. 1180) et l’image dynastique des Plantagenêts», Cahiers de Civilisation Médiévale, 45, 2002, p. 341–361.

Marchello-Nizia, C., «Amour courtois, société masculine et figures du pouvoir», Annales E. S. C., 36, 1981, p. 969–982.

Markale, J., Le Roi Arthure et la société celtique, Paris, 1985.

Markale, J., Lancelot et la chevalerie arthurienne, Paris, 1985.

Martindale, J., «”An Unfinished Business”: Angevin Politics and the Siege of Toulouse, 1159», Anglo-Norman Studies, 23, 2000, p. 115–154.

Martindale, J., Status, Authority and Regional Power: Aquitaine and France, 9th-12th Centuries, Aldershot, 1995.

Mason, E., «Rocamadour in Quercy above all Churches: The Healing of Henry II», Studies in Churche History, 19, 1982, p. 39–54.

Mason, E., The Hero’s Invincible Weapon: An aspect of Angevin Propaganda, dans Harper-Bill, C. et Harvey, R., (éd.), The Ideals and Practice of Medieval Knighthood III, Woodbridge, 1990, p. 121–137.

Mayr-Harting, H. (dir.), Saint Hugh of Lincoln, Oxford, 1987.

Micha, A., «Le mari jaloux dans la littérature romanesque des XIIe et XIIIe siècles», Studi Medievali, 17, 1951, p. 303–320.

Micha, A., Essais sur le cycle du Lancelot-Graal, Genève, 1987.

McCash, J. H., «Mutual Love as a Medieval Idéal» dans Busby, K. et Kooper, E., Courtly Literature, Culture and Context, Amsterdam, 1990, p. 430–438.

McCash, J. H., éd., The Cultural Patronage of Medieval Women, Athens (Georgia), 1996, (в частности, статьи McCash, J. H., p. 1–49; M. Shadis, p. 202–227; Caviness, M. H., p. 105–154).

McCracken, P., The Romance of Adultery: Queenship and Sexual Transgression in Old French Literature, Philadelphie, 1998.

Menant, F., «La France capétienne de 1108 à 1223», dans Menant, F., Martin, H., Merdrignac, B. et Chauvin, M., Les Capétiens, Histoire et dictionnaire, 987–1328, Paris, 1999.

Michaud, J. F., Histoire des croisades, Paris, 1812–1822, (7 vol.).

Moi, T., «Desire in Language: Andreas Capellanus and Controversy of Courtly Love» dans D. Aers (éd.), Medieval Literature: Criticism, Ideology and History, New York, 1986, p. 11–33.

Monson, D. A., «Andreas Capellanus and the Problem of Irony», Speculum, 63, 1988, 3, p. 538–572.

Monson, D. A., «Andreas Capellanus’ Scholastic Definition of Love», Viator, 25, 1994, p. 197–214.

Moore, J. C., «Love in XIIth Century France. A Faiture in Synthesis», Traditio, 24, 1968, p. 429–443.

Moore, J. C., Love in XIIth Century France, Philadelphie, 1972.

Morgan, G., «The Conflict of Love and Chivalry», dans Le Chevalier de la charrette, Romania, 102, 1981, p. 172–201.

Muir, L., Literature and Society in Medieval France, The Mirror and the Image, 1100–1500, Londres, 1985.

Nelli, R., L’Érotique des troubadours, Toulouse, 1963.

Nelson, J. L., Richard Cœur de Lion in History and Myth, Londres, 1992.

Neveux, F., La Normandie des ducs aux rois (Xe-XIIe s.), Rennes, 1998.

Newmann, F. X., The Meaning of Courtly Love, New York, 1968 (в частности, статьи J. F. Barton, p. 19–42; J. Martindale, p. 17–50; D. W. Jr Robertson, p. 1–18).

Nunez Rodriguez, M., «Los “gisants sculptes” de Fontevraud y la estrategia simbolica de la iconografia funeraria como expresion de poder», dans Poder y sociedad en la Galicia medieval, Santiago de Compostela, 1992, p. 75–109.

Oulmont, Ch., Le Débat du clerc et du chevalier dans la littérature poétique du Moyen Âge, Paris, 1911.

Owen, D. D. R., «The Prince and the Church: the Traumatic Experience of Philip Augustus», Journal of Medieval History, 17, 1992, p. 141–144.

Parsons, J. C., «”Never was a Body buried in England with such Solemnity and Honour”: the Burials and Posthumous Commemorations of English Queens to 1500», dans Duggan, A. J. (éd.), Queens and Queenship in Medieval Europe: Proceedings of a Conference Held at King’s College, Londres, April 1995, Woodbridge, 1997, p. 317–337.

Partner, N. F., Serious Entertainments: The Writing of History in 12th-Century England, Chicago-Londres, 1977.

Paterson, L. M., The World of the Troubadours. Medieval Occitan Society, c. 1100–1300, Cambridge, 1993; trad. fr. Le Monde des Troubadours. La société médiéval occitane, 1100–1300, Montpellier, 1999.

Payen, J. Ch., «Lancelot contre Tristan: la conjuration d’un mythe subversif», Mélanges Pierre Le Gentil, Paris, 1973, p. 617–632; id., Littérature française, t. I: Le Moyen Âge, Paris, 1984, p. 617–632.

Payen, J. Ch., Le Prince d’Aquitaine. Essai sur Guillaume IX et son nuvre érotique, Paris, 1980.

Payen, J. Ch., «La destruction des mythes courtois dans le roman arthurien: la femme dans le roman en vers après Chrétien de Troyes», Revue des langues romanes, 78, 1969, p. 213–228.

Phillips, J. and Hoch, M. (éd.), The Second Crusade. Scope and Consequences, Manchester-New York (в частности, статья L. Paterson, p. 133–149).

Pioletti, A., «Artu, Avalon, l’Etna», Quaderni medievali, 28, 1989, p. 6–35.

Prestwich, J. O., «The Military Household of the Norman Kings», English Historical Review, 96, 1981.

Queruel, D., Amour et chevalerie dans les romans de Chrétien de Troyes, Actes du colloque de Troyes (27–29 mars 1992), Paris, 1995.

Régnier-Bohler, D., «Amour courtois», dans Le Goff, J. et Schmitt, J.-C. (dir.), Dictionnaire raisonné de l’Occident médiéval, Paris, 1999, p. 32–41.

Rey-Flaud, H., La Névrose courtoise, Paris, 1983.

Ribard, J., Chrétien de Troyes, le chevalier de la charrette, essai d’interprétation symbolique, Paris, 1972.

Ribard, J., Symbolisme et christianisme dans la littérature du Moyen Âge, Paris, 2001.

Richard, A., Histoire des comtes de Poitou, 778–1204, vol. I–II, Paris, 1903.

Richardson, H. G., «The Marriage and Coronation of Isabelle of Angoulême», English Historical Review, 61, 1946, p. 289–324.

Robertson, D. W., «The Subject of the “De Amore” of Andreas Capellanus», Modern Philology, 50, 1952–1953, p. 145–161.

Rougemont, D. de, L’Amour et l’Occident, Paris, 1971.

Ruiz-Domenec, J. E., La memoria de los feudales, Barcelona, 1984.

Ruiz-Domenec, J. E., «Les souvenirs croisés de Blanche de Castille», Cahiers de Civilisation Médiévale, 42, 1999, p. 39–54.

Sargent-Baur, B. N., «Love and Rivalry in Beroul’s Tristan», Romania, 105, 1984, p. 291–311.

Sassier Y., Louis VII, Paris, 1991.

Schmitt, J. C., Les Revenants. Les vivants et les morts dans la société médiévale, Paris, 1994.

Schmitt, J. C., «Le roi Herla, traduction, commentaire et notes», dans Formes Médiévale du conte merveilleux, Paris, 1989, p. 157–164.

Schmolke-Hasselmann, B., «Henry II Plantagenêt, roi d’Angleterre, et la genèse d’Erec et Enide», Cahiers de Civilisation Médiévale, 24, 1981, p. 241–246.

Schnell, R., Causa amoris. Liberskonzeption und Liebesdarstellung in der mittelalterlichen Literatur, Bern-Munich, 1985.

Schnell, R., «L’amour courtois en tant que discourse sur l’amour», Romania, 110, 1989, p. 72–126 et 331–363.

Stenton, D. M., «Roger of Howden and Benedict», English Historical Review, 68, 1953, p. 374–382.

Strickland, M., Anglo-Norman Warfare, Woodbridge, 1992.

Sylvestre, H., «Du nouveau sur André le Chapelain», Revue du Moyen Âge latin, 36, 1980, p. 99–106.

Tatlock, J. S. P., «King Arthur in Normannicus Draco», Modem Philology, 31, 1933, p. 1–18 et 114–122.

Tilliette, J.-Y., «”Amor est passio quedam innata ex visione procedens”, Amour et vision dans Tractatus amoris d’André le Chapelain», Micrologus, 6, 1998, p. 187–200.

Tolhurst, F., «The Once and Future Queen: The Development of Guenevere from Geoffrey of Monmouth to Malory», dans Bulletin bibliographique de la Société Arthurienne, 50, 1998, p. 172–308.

Tomaryn-Brukner, M. T., «Fiction of the Female Voice: the Women Troubadours», Speculum, 67, 1992, p. 865–891.

Topsfield, L. T., Troubadours and Love, Cambridge, 1975.

Türk, E., “Nugae Curialum”. Le règne de Henri II Plantagenêt (1154–1189) et l’éthique politique, Genève, 1977.

Turner, R. V., «The Miles Literatus in 12th and 13th Century England», American Historical Review, 83, 1978, p. 928–945.

Turner, R. V., King John, Londres, 1994.

Turner, R. V., Heiser, R. E., The Reign of Richard Lionheart Ruler of the Angevin Empire, 1189–1199, Edimbourg, 2000.

Verdon, J., «Les sources de l’histoire de la femme en Occident aux Xe−XIIIe siècles», Cahiers de Civilisation Médiévale, 1977, 2–3, p. 219–252.

Verdon, J., La Femme au Moyen Âge, Paris, 1999.

Vinay, G., «Il de amore di Andrea Capellano nel quadro della letteratura amorosa e della rinascita del sec. XII», Studi Medievali, 17, 1951, p. 203–276.

Van Houts, E. M. C., History and Family Traditions in England and the Continent, 1000–1200, Aldershot, 1999.

Wahlgren L., The Letter Collections of Peter of Blois. Studies in the Manuscript Tradition, Gôteborg, 1993.

Warren, M. R., «Roger of Howden strikes back: Investing Arthur of Brittany with the Anglo-Norman Future», Anglo-Norman Studies, 21, 1998, p. 261–272.

Warren, W. L., Henry II, Londres, 1973.

Wind, B., «Ce jeu subtil, l’amour courtois», Mélanges Rita Lejeune, Gembloux, 1969, t. II, p. 1257–1261.

Wind, B., «L’idéologie courtoise dans les lais de Marie de France», Mélanges M. Delbouille, Gembloux, 1964, t. II, p. 741–748.

Wood, Ch. T., «La mort et les funérailles d’Henri II», dans Henri II Plantagenêt et son temps, CCM, 28, 1994, p. 119–123.

Wood, Ch. T., «Guenevere at Glastonbury: A Problem in Translation(s)», Arthurian Literature, 16, 1998, p. 23–40.

Y a-t-il une civilisation du monde Plantagenêt? (Actes du colloque d’histoire médiévale, Fontevraud, 26–28 avril 1984), Cahiers de Civilisation Médiévale, 113–114, 1986 (в частности, статьи R. H. Bautier, p. 139–147; J.-M. Bienvenu, p. 15–27; P. Bourgain, p. 29–36; C. Clark, p. 29–51; J. C. Holt, p. 95–100; E. R. Labande, p. 101–112).

Zaganelli, G., «Béroul, Thomas e Chrétien de Troyes (sull’amore, la morte, la gioa)», Le Forme e la Storia, 1992, 1–2, p. 9–46.

Zink, M., La Pastourelle, poésie et folklore au poésie et folklore au Moyen Âge, Paris, 1972.

Zumthor, P. «Notes en marge du traité de André le Chapelain», Zeitschrift fur Romanische Philologie, 63, 1943, p. 178–191.

Генеалогии Плантагенетов и Капетингов

Указатель имен

Аверроэс 280

Авуаза Глостерская 202, 203

Агнесса Меранская 201, 206

Адам д’Эйнсгейм 188

Аделаида Савойская 41, 45

Адель, вторая жена Генриха I 310

Адель, дочь Вильгельма Завоевателя 31

Адель Нормандская 127

Адель Шампанская 61, 75, 78, 84, 86, 87

Адемар Ангулемский 186, 188

Адемар Старый 189

Аккари М. 271

Александр III, папа римский 84, 101

Алиенора Кастильская, дочь Алиеноры и Генриха II 77, 78, 85, 95, 151, 199, 258, 300

Алиса Блуаская 59–62, 86, 186, 262, 289

Алиса де Морьен 104

Алиса, супруга короля Стефана 150

Альгар, клирик 314

Альфонс I Воитель, король Арагона 26

Альфонс II Арагонский 104

Альфонс VII Кастильский 75

Альфонс VIII Кастильский 95, 151, 200, 201, 258

Альфонс-Иордан 27, 42

Амбруаз, хронист 156, 160, 169

Амори де Туар 194, 196, 205

Анаклет, антипапа 28

Андре де Шавиньи 166

Андрей Капеллан 15, 94, 218, 232, 255, 275–283, 285, 286, 287, 297, 310, 322, 329, 331

Арнаут Гильем де Марсан 258

Артур Бретонский, внук Алиеноры 7, 8, 139, 153, 154, 156, 164, 165, 169, 170, 181, 183, 186, 194–198, 201, 202, 204–210, 318

Артур, легендарный король 16, 28, 63, 149, 153–155, 158, 159, 234, 258, 262, 303, 305, 312–327, 331, 332

Аурель, Мартин 221, 294

Аэлиса Французская, дочь Людовика VII и Констанции Кастильской 6, 75, 78, 84, 92, 128, 129, 137, 139–142, 146, 151, 156, 160, 167, 168, 170, 183

Аэнора де Шательро 22, 26

Балдуин, архиепископ Кентерберийский 135, 136, 146

Балдуин, король Иерусалимский 243

Бауэр Т. 261

Бела II Венгерский 137

Бенедикт де Сен-Мор 48, 301–304, 307–309, 311

Бентон Ж. 283

Беренгария Наваррская 7, 82, 129, 141, 151, 154, 156, 158–161, 163, 169, 178, 180–184, 195, 200, 295

Берле 66

Бернард Итье 188, 189, 212

Бернард Клервоский 5, 28, 29, 40, 44–47, 49, 51, 59, 63, 73, 183

Бернарт де Вентадорн 251, 263, 276, 300, 309, 310

Берта Голландская 22

Бертрада де Монфор 22

Бертран, архиепископ Бордоский 101

Бертран де Борн 132, 134, 135, 151

Бертран де Гурдон 190

Бертран Сен-Жильский 23, 27

Беруль 321

Беццола, Рето 38, 257, 280, 300, 302, 306

Бич, Джордж 26

Бланка Кастильская 7, 201, 202

Бледри (Брери), сказитель 28

Бодуэн Фландрский 201

Бозоки Э. 304

Бранден, сенешаль Гаскони 201

Браун А. Р. 95

Браун Э. А. 124, 296, 299

Бретон, Анна 259

Брисеида 307, 308, 312

Бродхерст К. М. 304–306, 308

Бурген П. 284, 285

Буссар Ж. 289

Буше, Жан 11

Вальтер Мап 64, 67, 68, 74, 80, 228, 229

Варен 316

Варфоломей, епископ Ланский 238

Венанций Фортунат 259

Винсент, Николас 78, 144, 291

Виктор IV, антипапа 84

Вилер 225, 226

Вильгельм I Шотландский 89, 113

Вильгельм Аделен 73

Вильгельм Глостерский 203

Вильгельм Добрый 152, 159

Вильгельм Завоеватель 30, 63, 73, 77, 231, 313

Вильгельм Лев, король Шотландии 116, 117, 180

Вильгельм Мальмсберийский 24, 25, 63, 316

Вильгельм Маршал 10, 91, 96, 111, 123, 131, 133, 142, 143, 145, 146, 165, 171, 180, 187, 188, 195, 196, 204, 210, 211, 229, 234

Вильгельм Ньюбургский 35, 36, 49, 50, 62, 65, 105, 106, 109, 117, 118, 128, 148, 160, 175, 178, 182, 184, 227, 231, 317

Вильгельм Сицилийский 95

Вильгельм Фиц-Стефан 97

Гавейн 317, 325

Галахад 322

Гальфрид Монмутский 16, 28, 63, 118, 119, 149, 303, 312, 313, 316, 317, 323

Гарен 21

Гверн де Пон-Сен-Мексенс 120, 121

Гвидомар Ангулемский 190

Гвиневера, жена короля Артура 16, 153, 154, 156, 158, 234, 258, 262, 272, 273, 275, 282, 312, 313, 318, 319, 321–332

Гелинанд де Фруамон 227

Генрих I Боклерк, король Англии 30, 63, 77, 153, 231, 296, 310

Генрих II Плантагенет, король Англии 6–8, 10, 11, 16, 17, 35,61–86, 88–108, 110, 111, 113–117, 119–122, 125–137, 139–145, 147–150, 153, 155, 165, 173, 188, 197–200, 211, 212, 213, 221, 225, 227–232, 234, 235, 246–248, 262, 263, 270, 274, 285, 287, 289–294, 298–314, 316–323, 325–327, 330–332

Генрих V, император 62

Генрих VI Гогенштауфен, император 7, 159, 163, 166, 169, 170, 171, 176, 177, 178, 186

Генрих Блуаский, епископ Винчестерский 304

Генрих, архиепископ Буржский 189

Генрих Лев, герцог Саксонский 90, 135, 136, 146, 159, 178, 186

Генрих Младший 6, 77, 80, 81, 84, 85, 91–111, 113, 117, 119–122, 130–134, 137, 138, 162, 186, 200, 229

Генрих, епископ Сента 203

Генрих Хантингтонский 74, 242, 316

Генрих I Шампанский, сын Тибо Шампанского 44, 61, 70

Генрих II Шампанский, сын Марии Шампанской 169, 186

Гервазий Кентерберийский 66, 68, 74, 109, 115, 136, 138, 188, 228

Гервазий Тильберийский 155

Герман Ланский 314, 315

Ги де Туар, участник второго крестового похода 51

Ги де Туар, второй муж Констанции Бретонской 194, 196, 205

Ги Ланский 314

Гильом IV Тулузский 23

Гильом IX Аквитанский 15, 22–27, 94, 129, 230, 257, 261, 270

Гильом X Аквитанский 5, 22, 23, 26, 28–31, 230, 238, 298

Гильом, сын Генриха II и Алиеноры 62, 73–75, 77

Гильом Бретонец 190, 209

Гильом де Бриуз 209, 210

Гильом Железная Рука 127, 128

Гильом Кокю 210

Гильом Коншский 63

Гильом Кудельная Голова 127

Гильом Лоншан, епископ Илийский 150, 163, 164, 165, 166, 171, 172, 179

Гильом, граф Пуатье 238

Гильом де Рош 194, 208, 210, 211

Гильом Тайефер, граф Ангулемский 29, 90, 92

Гильом Тирский 55, 56, 243, 244, 245, 246, 247, 248, 249

Гильом де Шампо 39

Гильом л’Эгре 29

Гиральд Камбрийский (или Баррийский) 67, 80, 89, 121, 122, 125, 128, 129, 138, 139–143, 153, 229–232, 249, 318, 319

Гиссетт Р. 280

Гобри, Иван 63, 69, 298

Готье Кутанский, архиепископ Руанский 160, 161, 163–165, 167, 168, 170, 172, 176, 178

Готье Немурский, друг Андрея Капеллана 276, 278

Грабой А. 47, 75

Гразида 260

Грант Л. 299

Грациан 256

Грин, Вирджиния 315, 316, 319

Губерт Вальтер, епископ Солсберийский, потом архиепископ Кентерберийский 171, 172, 176, 179, 181, 195, 196, 232

Гуго Биго 116, 117

Гуго де Гурне 207

Гуго Клермонский 189

Гуго Линкольнский 126, 188, 194, 213, 234

Гуго Лузиньян 51

Гуго де Невиль 185

Гуго Нунан, епископ Ковентри 165, 179

Гуго де Пуатье 242

Гуго де Сен-Мор 107, 109

Гуго дю Пюизе 150

Гуго Черный 200, 203, 204, 207, 208, 209

Гутеброз Ж. 304

Гюон д’Уази 48

Гюше Ж.-Ш. 263

Данжероза де Шательро, или Мальбергиона 24–27, 129

Джауфре Рюдель 276, 300

Джилингем, Джон 137, 151, 158, 161

Джирбеа, Каталина 319

Диомед 308

Драгонетти Р. 332

Дронке, П. 279

Дюби, Жорж 35, 91, 246, 256, 266–270, 274, 296, 305

Евгений III, папа римский 52, 59, 238

Евстафий Булонский 31, 61, 70, 71, 74

Елена Прекрасная 135, 308, 309, 312

Жан д’Алансон 169, 180

Жан Бельмен 300

Жан Валерн 210

Жан Илийский 111

Жанна, дочь Алиеноры и Генриха II 77, 87, 88, 94, 95, 116, 122, 144, 152, 161, 163, 169, 178, 183, 185, 199, 212

Жанна д’Арк 5

Жанруа, Альфред 258, 297

Жервез Ф. А. 49

Жильбер де ла Поре 10, 235

Жоффруа Бордоский 298

Жоффруа Бретонский, сын Генриха II и Алиеноры 6, 77, 78, 82, 88–90, 92–94, 98–101, 103, 107–111, 117, 121, 132, 134–140, 154, 183, 200, 317, 323

Жоффруа, внебрачный сын Генриха II, архиепископ Йоркский 128, 142, 147, 151, 162, 163, 164, 165, 179, 182

Жоффруа де Вижуа 22, 92, 101, 106, 116, 133, 189

Жоффруа Гаймар 301, 303, 317

Жоффруа Красивый, граф Анжуйский, отец Генриха II 30, 31, 62–64, 66–70, 98, 153, 229, 230, 246

Жоффруа де Ларош-Ванно 52

Жоффруа де Лару 59

Жоффруа де Лузиньян 91, 207, 208, 209

Жоффруа Оксеррский 46

Жоффруа Плантагенет, брат Генриха II 61, 70, 71

Жоффруа Плантагенет, племянник Генриха II Жоффруа де Ранкон 32, 51, 55, 56, 182

Жоффруа де Туар 82

Зенги, эмир Мосула, правитель Алеппо 47, 50

Зюмтор П. 332

Ив де Нель 44

Иверно, Мария 292, 293, 294

Иероним, св. 34, 256

Изабелла Ангулемская 7, 122, 203–205, 212

Изабелла де Клер 145

Изабелла Фландрская 282, 283, 287, 288

Изабелла де Эно 151

Илия Бордоский 201, 203, 204

Имад аль-Давла, «Митадол», эмир Сарагосы 26

Ингебурга Датская 186, 202

Иннокентий II, папа римский 28, 31, 34, 43, 45

Иннокентий III, папа римский 186, 201, 203, 206

Иоанн Безземельный, король Англии 7, 8, 14, 68, 78, 89, 94, 95, 98, 99, 101, 103–105, 116, 117, 119, 122, 134–136, 139–142, 144–147, 150, 151, 162, 164–171, 174, 177, 179–182, 187, 193–211, 221, 230, 232, 290–292, 294, 295, 318, 330

Иоанн из Ананьи 142, 150

Иоанн, епископ Пуатье 88, 101

Иоанн Солсберийский 59, 80, 87, 238–241, 244, 246, 247, 249

Иоанн Этампский 121

Иоахим Флорский 156–158, 162

Иордан, кардинал 166

Иордан Фантозм 110, 301, 302, 304

Иосиф Аримафейский 320

Исаак де Ларрей 11, 49

Кавинес М. 300

Кадюрк 43, 46

Кален К. 270

Кальмет, Жозеф 12, 13

Карл Великий 21, 39, 302, 303, 312, 314

Карпентье, Элизабет 127

Кассар Ж.-Ш. 315

Келер Э. 265, 267, 274, 305, 314

Келли, Эми 85, 212, 297

Кенан-Кедр Н. 122

Климент III, папа римский 162

Колгреванс 325

Конан IV Бретонский 82, 88, 89, 98, 100, 317

Конрад III Гогенштауфен 51, 54, 55

Конрад Монферратский 151, 171

Констанция Бретонская, дочь Конана 89, 90, 98, 117, 139, 181, 183, 194, 196, 205, 206, 318

Констанция Кастильская 60, 61, 75, 78, 81, 84

Констанция, дочь Рожера II Сицилийского 159, 163

Констанция, сестра Людовика VII 61, 83

Кретьен де Труа 16, 158, 255, 258, 262, 263, 272, 274, 282, 297, 312, 321–326, 328, 329

Лабанд Э. Р. 14, 17, 51, 59, 71, 85, 89, 137, 199, 212

Лайамон 303, 306, 326

Ламберт из Ватрело 36, 62

Ланваль 327, 328

Ланселот 16, 158, 234, 258, 262, 272, 275, 282, 321–325

Ле Гофф, Жак 253

Ледже М. Д. 300, 304

Лежен, Рита 300–303, 306

Леопольд Австрийский 172, 178, 185

Лоретта, дочь Тьерри Эльзасского 44

Лука, аббат Тюрпене 194

Л’Эрмит-Леклерк, Полетта 9

Людовик VI Толстый, король Франции 5, 21, 30–32, 34, 36

Людовик VII, король Франции 5, 6, 12, 13, 21, 26, 31, 32, 34–36, 38, 41–47, 50–70, 72, 73, 75, 76, 78, 80–84, 86, 87, 90, 92, 93, 97, 98, 100, 102–106, 109, 110, 113, 117, 121, 128, 132, 158, 211, 213, 221, 222, 227–233, 235–243, 246, 249, 262, 284, 285, 289–293, 295, 298, 316, 324, 326, 329

Людовик VIII, сын Филиппа Августа 7, 68, 200, 201, 232

Людовик IX, или Людовик Святой 7, 201

Люшер, Ашиль 12

Маккрекен, Пегги 328–330

Малкольм II Шотландский 80, 83, 296

Мануил I Комнин, византийский император 52, 53, 54, 58

Маргарита Французская, дочь Людовика VII и Констанции 75, 81, 82, 84, 91, 92, 97, 98, 102, 116, 122, 131, 133, 134, 137, 186, 229

Мария Французская, поэтесса 16, 274, 275, 302, 327, 329

Мария Шампанская 15, 46, 60–62, 86, 93, 94, 158, 186, 262, 263, 275, 282, 283, 286, 287, 289, 297, 322, 323, 326

Мария, дочь Филиппа Августа 207

Мария-Антуанетта 223

Маркабрюн 28, 251

Маркаль, Жан 144, 323–326

Матвей Булонский 112, 113

Матвей Парижский 11, 107, 108, 120, 132, 138, 143, 148, 150, 194, 200, 232, 233

Матвей, епископ Анжерский 63

Матильда, дочь Алиеноры и Генриха II 77, 81, 84, 86, 90, 135, 145, 146, 178, 186

Матильда, дочь Малкольма II Шотландского 296

Матильда, мать Генриха II Плантагенета 30, 62, 67, 69, 74, 79, 87, 90, 110, 150, 296, 317

Матильда, племянница Ричарда Львиное Сердце 146

Матильда, тетка Генриха II 73

Матильда Фландрская 77

Матье де Монморанси 43

Мейсон, Эмма 153

Мелегант 325

Мелюзина 12, 324

Меркадье 134, 184, 187, 190, 192, 197, 201

Мерлин Амврозий 16, 110, 118–121, 124, 143, 145, 233, 313, 316

Мессалина 9, 67, 108, 233, 248

Мид-Фацингер, Марион 89

Милон из Пина 191, 194

Мишле, Жюль 12

Мишо, Жан-Франсуа 11

Моргана 313, 317, 318

Мордред 154, 316, 317, 323, 326

Нерон 314

Никита Хониат 48

Нильжен 122

Обри де Труа-Фонтен 213, 227

Овидий 240, 276

Одон де Пороэ 92, 128

Ожье Датчанин 21

Ожье, сержант Адели Шампанской 87

Октавиан, кардинал 166

Оливье 21

Ордерик Виталий 25, 26, 40

Оттон Брауншвейгский 186, 194

Оуэн Д. Д. Р. 80, 84, 86, 88, 91, 159, 172, 247

Пайен, Жан-Шарль 24

Паппано, Маргарет Азиза 327

Пари, Гастон 264

Парис 309

Парсонс 222, 225, 226

Патрик Солсбери 91

Пейре Видаль 319

Пенфесилия, королева амазонок 48

Перну, Режин 128, 144

Петр Блуаский 64, 114, 172, 212, 320

Петр Достопочтенный 51

Петр Капуанский 187, 195

Петр Ломбардский 256

Петр Певчий 256

Петр II, епископ Пуатье 25

Петр Пустынник 50

Петронилла, сестра Алиеноры 5, 29, 40, 43, 44, 46, 61, 243, 292

Продолжатель Гильома Тирского 156

Пти-Дютайи, Шарль 12

Пьер Абеляр 39, 40, 121, 276

Пьер Базиль 188, 189

Пьер Брюн 189

Пьер де Гусанвиль 212

Пьер де Камбре 112

Пьер де Ла Шатр 43, 46, 47

Пьер де Майезе 127

Пьер де Сент 63

Радегунда, св. 122

Раймунд IV Тулузский (Раймунд Сен-Жильский) 23, 27

Раймунд V Тулузский 61, 83, 104, 105, 106, 130, 137, 151, 176, 263

Раймунд VI Тулузский 184, 185, 199

Раймунд VII Тулузский 185

Раймунд Антиохийский, дядя Алиеноры 10, 11, 50, 57, 58, 88, 233, 236, 238–242, 244–248, 285

Раймунд-Беренгарий IV Арагонский 82

Райнуар А. 282

Ранульф Честер 183, 196

Рауль де Вермандуа 31, 41–44, 46, 61, 292

Рауль де Гранвиль 125

Рауль де Дицето 74, 78, 108, 109, 120, 138, 147, 167, 170, 188

Рауль Коггесхоллский 74, 108, 138, 153, 171, 175, 191, 192, 193, 206, 208, 211

Рауль де Фе 10, 87, 88, 107, 109, 110, 115, 234

Рауль Фиц-Стефан 125

Реймсский менестрель 9, 233

Рено Булонский 201

Рену, Анни 79

Рибар Ж. 258

Ригор 138, 146, 189, 198, 205, 207, 209

Ричард, Альфред 71

Ричард Девизский 35, 147, 150, 161, 165, 167, 168, 226, 228, 249

Ричард Львиное Сердце, король Англии 6, 7, 8, 17, 77, 81, 82, 86, 92, 95, 96, 98–101, 103–113, 115–124, 128–132, 134–137, 139–171, 174–200, 202, 203, 210, 212, 213, 226, 229, 232, 290, 291, 293, 294, 295, 299, 304, 318, 325, 330

Ричард де Омм 96, 97

Ричард Порр 304

Ричард Пуатевинец 118, 242

Ричардсон Г. Дж. 290

Робер Арбрисель 24

Робер де Борон 320

Робер де Сейак 92

Робер де Тюрнам 210

Роберт Вас 225, 301–304, 306, 307, 311, 312, 314, 326

Роберт Глостерский 63

Роберт де Небур 82

Роберт де Ториньи 59, 66, 73, 77–79, 82, 88, 98, 107, 116, 117, 242

Роберт Лестер 116

Роберт Першский, брат Людовика VII 55, 70

Рожер II Сицилийский 52, 58, 59, 159

Рожер Ворчестерский 96, 97

Рожер Ховденский 74, 75, 98, 99, 102, 110, 112, 116, 126, 129, 131, 134, 136, 138, 139, 147, 148, 150, 157, 159, 162, 165, 166, 168, 170, 176, 177, 179, 181, 190, 193, 194, 195, 200, 203, 204, 225, 242

Розамунда Клиффорд 10, 89, 103, 125, 126, 128, 129, 130, 231, 233, 234, 248

Роланд 316

Роллон 317

Ротру, архиепископ Руанский 102, 114

Ротру, граф Першский 146

Рудольф, цистерцианский монах 51

Ружмон, Дени де 259

Савари 194

Саладин, султан Египта 9, 11, 120, 140, 151, 156, 157, 163, 169, 233, 248

Сальдебрейль, сенешаль Алиеноры 10, 179, 234

Санчо IV Наваррский 141, 159

Санчо Рамирес Арагонский 23

Сассье, Ив 75

Серкамон 28, 251

Сильвестр Г. 279

Стефан Блуаский 26, 31, 71, 74, 150

Стефан де Пренест 45

Стефан Руанский 316, 317

Стрикленд, Агнесса 12, 49

Сугерий, аббат Сен-Дени 5, 26, 30–32, 34, 36, 41–43, 45–47, 52, 57, 58, 63, 69, 80, 235–237, 240, 249

Танкред Сицилийский 152–156, 159

Тернер Р. В. 95, 296

Тибо IV Блуа-Шампанский 31, 42–45, 61

Тибо V Блуаский 61

Тибо Плут 127

Тисон Д. Б. 302, 303, 304

Толхерст, Фиона 326

Тома де Марль 30

Троил 307, 308

Тьерри Галеран 58, 238, 239, 240, 241

Тьерри Эльзасский 44

Угуччио Пизанский 256

Угуччионе, кардинал, папский нунций 125, 129

Уокер К. 57

Урбан II, папа римский 23

Уррака, внучка Алиеноры 201

Усама, сирийский принц 261

Фавтье, Робер 13

Феодора, племянница Мануила Комнина 54

Филипп I, король Франции 22

Филипп Август, король Франции 6, 7, 8, 39, 56, 75, 113, 128, 129, 132, 134, 137–142, 146, 150–152, 156, 159, 160, 162, 166–168, 170, 171, 176–180, 182–184, 186, 187, 189, 191, 196, 198–203, 205–211, 213, 227, 230, 232, 276, 282, 285, 290, 295

Филипп де Дре, епископ Бовезийский 176, 184, 185, 187

Филипп Красивый, король Франции 328

Филипп Мушкет 10

Филипп Пуатевинский 203

Филипп де Таон 310

Филипп Швабский 186

Филипп Эльзасский, граф Фландрский 87, 158, 159

Филипп, брат Людовика VII 34, 47

Филипп, внебрачный сын Ричарда Львиное Сердце 193

Филиппа, бабка Алиеноры 23, 25, 26, 42, 104

Фома Английский 321, 325

Фома Бекет 5, 80, 81, 83, 85–90, 92, 93, 95–101, 107, 108, 116, 299, 304

Фома Эгнелл 133

Фрапье Ж. 271

Фридрих Барбаросса, император 81, 135, 140, 159, 314

Фульберт 39

Фульк IV 22

Фульк Добрый 63

Фульк де Нейи 187

Хаганелло 314

Хеллекин 155, 320

Хильдегарда де Божанси 22

Хлотарь 122

Хронист из Сент-Обена 212

Цезарий Гейстербахский 124, 155, 320

Целестин II, папа римский 45

Целестин III, папа римский 162, 163, 171, 172, 174, 178, 184, 186

Чембер Ф. М. 9

Чинголани С. М. 301

Шнелл Р. 273, 275

Эд Дейский 52–57, 235, 236, 238, 249

Элеонора, племянница Тибо Шампанского 43, 44

Эли, виконт Тарбский 189

Элоиза 39, 40, 276

Эмар Ангулемский 203

Эмар Лиможский 134, 186–189, 191

Эмери Пико 21

Эмма Блуаская 127, 128

Эрл (Херла) 155, 320

Эрменгарда Нарбоннская 83, 104, 282, 283, 287, 297

Эрменгарда, жена Гильома IX Аквитанского 22

Эрнульф, хранитель печати Бекета 96

Этьен де Бурбон 9, 155, 234, 235

Юмбер де Морьен 55, 56, 104

Алиенора Аквитанская (1124–1204) — одна из самых известных женщин западноевропейского средневековья. История её жизни напоминает бурлескный роман, где на фоне политических интриг и зарождавшейся куртуазной культуры переплелись мотивы любви, ненависти, выгоды и жажды приключений. Внучка и наследница первого трубадура и могущественнейшего правителя Южной Франции, герцога Аквитанского Гильома IX, Алиенора унаследовала непокорный нрав своего великого предка. В эпоху, когда власть принадлежала мужчинам, она шла наперекор устоявшимся традициям и никогда не соглашалась быть не более чем супругой, пусть даже и королей: Алиенора стремилась сама выбирать себе мужа, управлять своими землями, активно участвовала в политических событиях; не случайно одной из самых ярких вершин её жизни стало участие во Втором крестовом походе. Побывав супругой французского короля Людовика VII, она вышла замуж за будущего английского государя Генриха II Плантагенета и вместе с ним основала сильнейшую державу западноевропейского средневековья — «империю Плантагенетов», состоявшую из Англии и доброй половины Франции. Сыновьями Алиеноры были прославленный король-рыцарь — Ричард Львиное Сердце и пресловутый Иоанн Безземельный. Дожив до восьмидесяти лет, Алиенора Аквитанская прошла через горнила многих искушений и испытаний, познала горечь поражений и плена, но всегда шла наперекор судьбе.

Примечания

1

L’Hermitte-Leclercq, P., «L’ordre féodal (XI–XII siècles)», dans Duby, G. et Perrot, M., Histoire des femmes en Occident, t. II. Le Moyen Âge (dir. Ch. Klapish-Zuber), Paris, 1991, p. 247.

2

Именно по этой причине попытки Э. Бержер и недавние изыскания Оуэна, несмотря на все их достоинства, на мой взгляд, заводят их в тупик. См. Berger, E. «Les aventures de la reine Aliénor, histoire et légende», Académie des Inscriptions et Belles-Lettres, Compte-Rendu des Séances, 1906, p. 702–712; Owen, D. D. R., Eleanor of Aquitaine, Queen and Legend, Oxford, 1993.

3

Chambers, F. M., «Some Legends concerning Eleanor of Aquitaine», Speculum, XVI, 1, 1941, p. 459–468.

4

Récits d’un ménestrel de Reims au XIII siècle, éd. N. de Wailly, Paris, 1876, § 7 à 11, p. 4–10. Лабанд (Labande, E. R., «Pour une image véridique d’Aliénor d’Aquitaine», Bulletin de la Société des Antiquaires de l’Ouest et des Musées de Poitiers, 1952 (3 trimestre), p. 187, note 54) пишет, что в издании 1644 г. «Аквитанских анналов» Жана Буше можно ознакомиться с речью епископа Лангрского на соборе Божанси, обвинявшего Алиенору в том, что она отдалась Саладину. В издании 1557 г., к которому я мог обратиться, я не нашел ничего подобного. Не могло ли произойти в этот временной промежуток амплификации легенды?

5

Étienne de Bourbon, Anecdotes historiques, légendes, et apologues d’Étienne de Bourbon, éd. A. Lecoy de La Marche, Paris, 1877, § 249, p. 212.

6

Philippe Mousket, Chronique rimée, éd. F. de Reiffenberg, Bruxelles, 1838 (2 vol.), vol. II, vers 18705 sq., p. 244.

7

Известно, что настоящая Розамунда Клиффорд («Легенда о Розамунде»), любовница Генриха II, умерла в 1176 г., после того как приняла постриг в Годстоу. В то время Алиенора вот уже два года находилась в плену у собственного мужа. Об этих поздних легендах см. Chambers, F.M., op. cit., 1941, p. 459–468; Carney, E., «Fact and Fiction in Queen Eleanor’s Confession», Folklore, 95, 2, 1984, p. 167–170; Owen, D. D. R., op. cit., p. 115 sq.

8

Лабанд (Labande, E. R., op. cit., p. 181 et p. 209) приводит отменные примеры таких шаблонов, чьи авторы повторяют друг друга почти дословно, не прибегая к критической проверке.

9

Bouchet, J., Les Annales d’Aquitaine, Poitiers, 1557 (1re éd. 1525), f 78 à 81.

10

Larrey, Isaac de, Histoire d’Eleanor de Guyenne, duchesse d’Aquitaine, Londres, 1788 (1re éd. 1691), в частности p. 71–76, 386–389 и 405–409.

11

Michaud, J. F., Histoire des croisades, Paris, 1812–1822, vol. II, p. 165–176.

12

Strickland, A., Lives of the Queens of England, from the Norman Conquest, vol. I, Londres, 1841, p. 294–303.

13

Michelet, J., Le Moyen Âge, Paris, 1869, p. 285 sq., et p. 313.

14

Petit-Dutaillis, Ch., La Monarchie féodal en France et en Angleterre, Xe−XIIIe s., Paris, 1933; в данном случае я ссылаюсь на издание 1971 г., p. 98. Calmette, J., Le Monde féodal, Paris, 1934; здесь я пользуюсь изданием Ch. Higounet, Paris, 1951, p. 307.

15

Michelet, J., op. cit., p. 291.

16

Luchaire, A., Histoire de France, sous la direction d’E. Lavisse, t. III, Paris, 1911, p. 28–29.

17

Calmette, J., op. cit., p. 306.

18

Fawtier, R., «Les Capétiens directs», dans Histoire Universelle, éd. De la Pléiade, t. II, Paris, 1957, p. 865.

19

Упоминать здесь о коммерческой продукции этих псевдоисториков значило бы оказать им слишком много чести. Тем не менее можно упомянуть о работах, довольно посредственных, следующих авторов: Magne, F., La Reine Aliénor, duchesse d’Aquitaine, Paris, 1931 (переиздано в 1998 r.); Rosenberg, M., Eleanor of Aquitaine, Queen of the Troubadours and the Courts of Love, Boston, 1937; Cantor, N. F., Medieval Lives: Eight Charismatic Men and Women of the Middle Ages, New York, 1994.

20

Недочеты и злоупотребления историков этого направления отмечал (порой с излишней строгостью) Аурель М. в работе «Aliénor d’Aquitaine (1124–1204) et ses historiens: la destruction d’un mythe?» dans Paviot, J. et Verger, J. (éd.), Guerre, pouvoir et noblesse au Moyen Âge, Mélanges en l’Honneur de Philippe Contamine, Paris, 2001, p. 43–49.

21

Обзор и изложение методов психологической истории (предпочтительнее назвать ее исторической психологией) содержатся в работе Peeter, H. F. M., «Prolegomena van een psychologische geschiedenis», Tijdschrift voor Geschiedenis, 1967, p. 23–28.

22

Мнение, которое разделяет Э. А. Р. Браун в работе «Eleanor of Aquitaine: Parent, Queen and Duchesse» dans Kibler, W. W., (ed.), Eleanor of Aquitaine. Patron and Politician, Londres, 1973, p. 9–34.

23

Cf. Huneycutt, L. L., «Public Lives, private Ties: Royal Mother in England and Scotland, 1070–1204», dans Parsons J. C. et Wheeler, B. (éd.), Medieval Mothering, New York, 1996, p. 295–311.

24

См., например, Turner, R. V., «Eleanor of Aquitaine and her Children: an Inquiry into Medieval Family Attachment», Journal of Medieval History, 14, 1988, p. 321–335, позиция, вновь утвержденная у Turner, R. V., King John, Londres, 1994 (в частности, на стр. 20).

25

Labande, E. R., op. cit., p. 175–234.

26

Многие из этих работ будут упомянуты нами во второй части книги.

27

Множество примеров в подтверждение этого можно найти у Boswell, J. Christianisme, tolérance sociale et homosexualité. Les homosexuels en Europe occidentale des débuts de l’ère au XIV siècle, (trad. fr.), Paris, 1985. См. также: Johansson, W. et Percy, W. A., Homosexuality, dans Bullough, V. L., и Brundage, J. A., Handbook of Medieval Sexuality, New York / Londres, 1996, p. 155–189, а также уместную критику Jaeger, C. S., Ennobling Love. In Search of a Lost Sensibility, Philadelphie, 1999.

28

Все эти противоречивые вопросы рассмотрены во второй части этой книги; там же читатель найдет ссылки на многие работы, которые мы не можем указать здесь.

29

Labande E. R., op. cit., 1952, p. 175. Очень содержательное исследование этого историка, несмотря на некоторые уязвимые места, о которых мы упомянем в нужное время, до сих пор остается во многих отношениях лучшим введением в изучение персонажа Алиеноры и ее политической роли.

30

В частности, Warren, W. L., Henry II, Londres, 1973; Richard, A., Histoire des comtes de Poitou, 778–1204, vol. I–II, Paris, 1903 (второй том в большей части посвящен Алиеноре); в меньшей степени Kelly, A. R., Eleanor of Aquitaine and the four Kings, Harvard, 1950 (несколько изданий); Walker, C. H., Eleanor of Aquitaine, Richmond, 1950; Weir, A. Eleanor of Aquitaine, by the Wrath of God, Queen of England, Londres, 1999; и даже Перну, Р. Алиенора Аквитанская, СПб.: «Евразия», 2001.

31

Этот упрек можно адресовать не только М. Розенбергу (op. cit., 1937), легковерному и наделенному богатым воображением посредственному историку, но также Э. Келли, Р. Перну и в еще большей степени М. Мид (Фацингер), которые слишком часто переходят в область воображаемого, говоря «за Алиенору» и приписывая ей свои собственные чувства. Порой интерпретация персонажа зависит от той концепции, в рамках которой работает автор: Ж. Маркаль (Aliénor d’Aquitaine, reine de France, puis d’Angleterre, dame des troubadours et des bardes dretons, Paris, éd. Payot, 2000 (2)) рассматривает Алиенору в рамках своей кельтской концепции общества, а Ж. Ломенек (Aliénor d’Aquitaine et les troubadours, Luçon, éd. Sud-Ouest, 1997) находится под сильным влиянием старых концепций об отношениях Алиеноры с трубадурами. Недавнее исследование Delorme, P. Aliénor d’Aquitaine, épouse de Louis VII, mère de Richard Cœur de Lion, Paris, 2001 не содержит необоснованных положений: оно приятно для чтения, основано на множестве источников, чаще всего взятых у Э. Келли, но лишено ссылок, что значительно снижает его историческую ценность.

32

Именно по этой причине я не упоминаю здесь некоторых работ, написанных в чересчур романной манере, что не дает возможности отнести их к жанру «исторической биографии».

33

Aimery Picaud, Le guide du pèlerin à Saint-Jacques de Compostelle, éd. et trad. J. Vielliard, Mâcon, 1950 (2), p. 81.

34

Fragmentum genealogicum ducum Normanniae et Angliae regum, HF 18, p. 241. Этот документ восходит к концу XIII в., но его информативная значимость в убедительной манере продемонстрирована Lewis, A. W. «The Birth and Childhood of King John: Some Revisions», в книге Wheeler, B. et Parsons, J. C. (éd.), Eleanor of Aquitaine, Lord and Lady, New York, 2003, p. 159–175. См. также «завещание Гильома X», Chronicon Comitum Pictavie, HF 12, p. 409–410.

35

Geoffroy de Vigeois, Chronicon, H.F. 12, p. 28, p. 435–436.

36

Вильям Мальмсберийский. О деяниях королей английских. Перевод взят из книги: Жизнеописания трубадуров. М., «Наука», 1993. С. 362.

37

Payen, J. Ch., Le Prince d’Aquitaine. Essai sur Guillaume IX et son œuvre érotique, Paris, 1980, p. 47–48. Об этом блестящем исследовании, принадлежащем одному из лучших знатоков средневековой литературы, не знают не только многие английские медиевисты — и такое незнание французских работ, увы, не редкость, — но и множество французских историков.

38

Вильгельм Мальмсберийский. Указ. соч. С. 362.

39

Orderic Vital, Histoire Ecclésiastique, X, 20, 21, éd. et trad. M. Chibnall, The Ecclesiastical History of Orderic Vitalis, Oxford, 1965–1978, Oxford, 1969, t. V, p. 324 et 342.

40

Этой теме посвящены многочисленные статьи Джорджа Бича, в частности Beech, G. T., «The Ventures of Duces of Aquitaine into Spain and the Crusader East in the Early Twelfth Century», The Haskins Society Journal, Studies in Medieval History, vol. 5, 1993, p. 62–75; Beech, G. T., «Eleanor of Aquitaine Vase», dans Wheeler, B. et Parsons, J. C. (éd.), op. cit., p. 369–376.

41

Перевод взят из книги: Жизнеописания трубадуров. М., «Наука», 1993. С. 11.

42

Там же, с. 8.

43

Gallais, P. «Bleheri, la cour de Poitiers et la diffusion des récits arthuriens sur le continent» (Société Française de Littérature Comparée, Actes du 7 congrès national), Paris, 1967, p. 47–79.

44

Vita Bernardi secunda, PL 185, col. 505.

45

Chronique de Saint-Maixent (751–1140), c et trad. J. Verdon, Paris, 1979, p. 195.

46

Chronicon Comitum Pictaviae, HL 12 409–410.

47

«…filiam nobilissimam puellam nomine Aanor desponsandam…», Suger, Vita Ludovici Grossi regis, éd. et trad. H. Waquet, Paris, 1964, p. 281. Ордерик Виталий (op. cit., lib. XIII, c. 32, t. VI, p. 490) и «Хроника Мориньи» (éd. L. Mirot, Paris, 1909, p. 67) также подчеркивают решение Гильома поручить свою дочь королю Франции, дабы тот сочетал ее узами брака со своим сыном Людовиком.

48

Suger, ibid.

49

Chronicon Turonense magnum, éd. A. Salmon, Recueil des chroniques de Touraine, Tours, 1854, p. 134.

50

Jérôme, Adversus Jovinianum, PL 23, col. 211–338.

51

О глубоком благочестии короля см., например, HF 12, p. 89.

52

Jean de Salisbury, Historia pontificalis, XXIII, p. 52–53.

53

Newburgh, lib. I, ch. 31, éd. Howlett, p. 92, или éd. Walsh-Kennedy, p. 128–129.

54

Devizes, 25. Замечания насчет его противоречивых оговорок см. далее в главе 9.

55

Duby, G. Enquête sur les dames du XII siècle, Paris, 1995, p. 15.

56

Сегодня многие искусствоведы допускают такую возможность. О подобном «архитектурном покровительстве» Алиеноры см. главу 9.

57

Lambert de Watreloos, Annales Cameracenses, MGH SS 16, p. 522.

58

Что не мешает Уоррену У. Л. (op. cit., 1973, p. 42–43) говорить о «прекрасных черных глазах» Алиеноры, хотя подтверждения этого предположения нет ни в одном из источников.

59

Suger, Histoire du roi Louis VIII…, éd. A. Molinier, Paris, 1887, p. 165; см. также текст в HF 12, p. 125.

60

Подробнее о теме «королевы-чужестранки» см. у Facinger (Meade), M., A Study of Medieval Queenship: Capetian France, 987–1237, Lincoln, 1968, p. 35 sq., а также в недавнем исследовании Pappano, M. A., Marie de France, Aliénor d’Aquitaine and the Alien Queen, в Wheeler, B. et Parsons, J. C. (éd.), op. cit., в частности, стр. 337–345.

61

В римском праве степень родства устанавливают, отсчитывая число поколений, разделяющих двух «кандидатов на брак», от их общего ближайшего предка. В каноническом или германском своде правил эта степень вычисляется путем отсчета поколений, которые отделяют этого общего предка от одного или другого кандидата. Таким образом, в римском праве (послужившем образцом для французского гражданского права) двоюродные братья и сестры связаны между собой в четвертой степени родства, но по каноническому закону это лишь вторая степень. Таким образом, принятие канонической системы чаще всего сводится к удвоению пространства запрета.

62

Выражение Ива Сасье: Sassier Y., Louis VII, Paris, 1991, p. 66.

63

См. Bezzola, R. R., Les origines…, t. II, La société féodale et la transformation de la littérature de cour, Paris, 1960, в частности t. II, 2, p. 254 sq., t. III, 1, p. 247–291, 378 sq. et t. III, 2: Les cours de France, d’Outremer et de Sicile au XII siècle, Paris, 1963.

64

О покровительстве Алиеноры и куртуазной любви см. главу 11.

65

О куртуазной любви см. главу 10.

66

Orderic Vital, Histoire Ecclésiastique, op. cit., lib. XIII, c. 35, t. VI, p. 508.

67

Suger, De glorioso rege Ludovico, Ludovici filio, éd. et trad. F. Gasparri, Suger, Œuvres, t. I, Paris, 1996, p. 163.

68

Об этом сообщает не только Гильом из Нанжи (Chronicon, éd. H. Géraud, Chronique latine de Guillaume de Nangis de 1113 à 1300, a. 1142, p. 34–35), но также «Приложение» Робера де Ториньи, HF 13, p. 331: а. 1143; тот же текст можно найти в Chronicon Turonensis (extraits), HF 12, p. 472–473, в Historia francorum, HF 12:116, и в Continuation de la chronique de Sigebert de Gembloux, HF 13, p. 272, a. 1142.

69

Bernard de Clairvaux, lettre 221, éd. J. Leclercq, Ch. Rochais et Ch. Talbot, Rome, 1957–1977, vol. VIII, p. 84–85. В данном случае я пользуюсь переводом Sassier Y., op. cit., p. 121. Об этом деле и о роли, которую играл в нем Бернард Клервоский, см. блестящий анализ у Pierre Aubé, Saint Bernard de Clairvaux, Paris, 2003, p. 431–449.

70

Bernard de Clairvaux, lettre 224, op. cit., vol. VIII, p. 93. Здесь я цитирую перевод Charpentier, D., Ouvres completes de Saint Bernard, Paris, 1865, t. I, p. 378–379. Чтобы определить степень родства короля и Алиеноры, см. генеалогические таблицы, помещенные в конце книги.

71

S. Bernardi vita prima auctore Gaufrido, c. III, § 18, PL 185, col. 332; см. также этот же рассказ с несколькими вариантами в S. Bernardi vita tertia, c. VIII, PL 185, col. 527.

72

Grabo”, A., «Louis VII pèlerin», Revue d’Histoire de l’Église de France, 74, 1988, p. 5–22, в частности p. 7–11.

73

Histoire du Louis VII, op. cit., p. 158.

74

Однако Лабанд (Labande, E. R., op. cit., p. 180), как и Уокер (Walker, C. H., op. cit., p. 31), утверждает, что о присутствии Алиеноры на ассамблее в Везеле ничего не известно.

75

Nicetas Chonitae, Historia, éd. I. A. Van Dieten, Corpus fontium Historiae Byzantinae, vol. XI, 1, Berlin, 1975, p. 60; trad. all. De F. Grabler, «Die Krone der Komnenen», Byzantinische Geschichtsschreiber, hrsg E. v. Ivanka, vol. VII, Graz, 1958, p. 95, где указано в примечании (p. 283), что это описание относится к Алиеноре.

76

Benoit de Sainte-Maure, Le Roman de Troie, vers 23306 sq., 23357 sq., éd. et trad. E. Baumgartner et F. Vielliard, Paris, 1998, p. 337–341, описание амазонок и ратных подвигов их королевы Пенфесилии. О связи, существующей между королевой и Алиенорой и «Романом о Трое», см. далее главу 11.

77

Huon d’Oisy, Le Tornoiement des Dames, et Richard de Semilli, Tornoiement des Dames, éd. A. Jeanroy, «Note sur le tornoiement des dames», Romania, 28, 1899, p. 232–244.

78

Larrey, I. de, Histoire d’Eleanor de Guienne, duchesse d’Aquitaine, Londres, 1788 (1 éd. 1691), p. 59.

79

Gervaise, F. A. Histoire de Suger, Nevers, 1721, vol. III, p. 118, воспроизведено у Kelly, A. M., op. cit., p. 35 et p. 39, который, как кажется, склонен доверять этому вымыслу и позволяет Алиеноре играть ее роль амазонки.

80

Strickland, A., op. cit., p. 298.

81

Как, например, Розенберг (op. cit., p. 70), который подробно описывает «военную форму» амазонок Алиеноры.

82

См., например, Gislebert de Mons, § 53, éd. L. Vanderkindere, La Chronique de Gislebert de Mons, Bruxelles, 1904, p. 93: «Sed quia uxores suas quamplures secum habebant… nihil profecerunt».

83

Newburgh, I, 21, éd. et trad. P. G. Walsh et M.J. Kennedy, Londres, 1988, p. 94. См. также Vincent de Prague, Annales, MGH SS 17, p. 663.

84

Bernard de Clairvaux, De consideratione, PL 182 col. 727 sq., trad. P. Dalloz, Paris, 1986, p. 44–47. B Les Annales Herbipolenses (MGH SS 16, p. 3), напротив, провал крестового похода связывается с грехами христиан, а не крестоносцев; его ставят в вину Бернарду Клервоскому и прочим проповедникам, ратовавшим за крестовый поход, названным лжепророками и последователями Антихриста.

85

Newburgh, I, op. cit., p. 128.

86

Labande, E. R., op. cit., p. 181.

87

Eudes de Deuil, De profectione Ludovici VII in Orientem, éd. et trad. V. G. Berry, New York, 1941, p. 16–18.

88

Newburgh, I, c. 31 § 2. Стефан Парижский, со своей стороны, уделяет особое внимание глубокому благочестию короля Людовика: этот правитель был столь добр и великодушен и столь искренне почитал католическую веру, что, не зная его, можно было принять его скорее за монаха, чем за короля. См. HF 12, p. 89: «<…> crederes utique quod Rex non esset, nisi forte eum cognosceres, sed homo aliquis religiosus <…>».

89

Eudes de Deuil, op. cit., p. 26.

90

Eudes de Deuil, op. cit., p. 56.

91

Ibid.

92

О странном свидетельстве Эда Дейского насчет Алиеноры и о том, почему он мог внести в свой текст поправки, см. главу 9.

93

См. Kelly, op. cit., p. 42 sq.; Markale J., op. cit., p. 35; Перну, P., указ. соч., c. 79; и даже Labande, op. cit., p. 182–183.

94

Eudes de Deuil, op. cit., p. 78.

95

Ibid., p. 122. Этот эпизод вкратце упомянут Матвеем Парижским (I, 281).

96

Гипотеза, разделяемая Агнессой Стрикленд (op. cit., p. 299) и Эми Келли (op. cit., p. 49). А. Ричард (op. cit., t. II, p. 92) говорит, без всякого на то основания, о личном заступничестве Алиеноры за Жоффруа.

97

Так, например, считает Р. Перну (указ. соч., с. 69).

98

Walker, C. H., «Eleanor of Aquitaine and the Disaster at Cadmos Mountain on the Second Crusade», American Historical Review, 1950, p. 857–861; в работе дан подробный анализ этого эпизода.

99

Eudes de Deuil, op. cit., p. 128.

100

Письмо Людовика VII Сугерию (n?36, HF 15, p. 495–496).

101

См. главу 9.

102

Guillaume de Tyr, lib. XIV, c. 21.

103

Об «одиссее Алиеноры» поведали Иоанн Солсберийский в своей «Церковной истории» (Historia pontificalis, c. XXVIII, op. cit., p. 60–61), Бернар Ги (или Гийон, Ex libro Bernardi Guidonis…, HF 12, p. 232) и Гильом де Нанжи (Chronicon, op. cit., t. I, p. 46). В двух письмах Людовика VII к Сугерию вкратце рассказано о приезде Алиеноры в Палермо, о ее болезни в Потенце и Тускулуме. См. Lettre № 81, HF 15, p. 513 et № 96, p. 518–519. «Annales Casinenses» (MGH SS 19, p. 310), ни разу не упомянув об Алиеноре, повествуют о двух днях, проведенных Людовиком в Монте-Кассино перед тем, как его приняли в Тускулуме.

104

Jean de Salisbury, Historia pontificalis, c. 29, op. cit., p. 61–62.

105

Labande, E. R., op. cit., p. 193. См. Geoffroy de Vigeois, op. cit., HF 12, p. 437, a. 1151; Chronicon Turonense magnum, p. 135; Guillaume de Nangis, op. cit., p. 48.

106

Historia gloriosi regis Ludovici…, éd. A. Molinier, op. cit., Paris, 1887 (сам текст в HF 12, p. 125–128). См. также Chronicon Turonense magnum, op. cit., p. 135.

107

Robert de Torigni, Chronica, MGH SS 6, p. 499 или éd. Howlett, p. 164.

108

Ex Anonymi Blandinensis appendicula, HF 14, p. 21: «Ludovicus Rex Francorum, consilio B. Bernardi, Alienordem uxorem suam repudiavit <…>». Ричард Пуатевинец (Richard de Poitiers (le Poitevin), Chronicon (extraits), HF 12, p. 416), вероятно, придерживается того же мнения, говоря о том, что Людовик развелся с Алиенорой и женился спустя два года на дочери Альфонса «с согласия, как гласит молва (ut aiunt), Бернара Клервоского и папы Евгения…».

109

Так считал, в начале XVI в., Жан Буше, автор «Аквитанских анналов» (op. cit., p. 79). Чтобы поддержать эту гипотезу, нельзя опираться лишь на короткое сообщение Ламбера из Ватрело в «Annales Cameracenses» (MGH SS 16, p. 522), который описывает Алиенору «глубоко скорбящей», и на более поздний рассказ Филиппа Мускета (Chronique rimée, op. cit., v. 18700 sq., t. II, p. 244), который настаивает скорее на ее досаде, вызванной тем, что ее отверг король.

110

Лабанд (op. cit., p. 196), «дословно переписанный» Ж. Маркалем, снабдившим его гипотезу осторожной оговоркой «как кажется» (Markale, J., op. cit., p. 43), писал, что королева «с большим равнодушием покинула своих дочерей, одной из которых было семь лет, а другой — восемнадцать месяцев». Об этом ничего не известно.

111

Этот аргумент приведен в «Historia gloriosi regis Ludovici», op. cit., p. 163: «rex <…> noluit earn contra legem catholicam ulterius uxorem habere <…>»; p. 164: «rex, volens secundum divinam legem vivere <…>».

112

Об узах родства, существовавших между Людовиком и его женами, см. Bruguières, M.-B., «A propos des idées reçues en histoire: le divorce de Louis VII», Mémoires de Académie de Scienses, Inscriptions et Belles-Lettres de Toulouse, 1978, vol. 140, t. IX, p. 191–216, в частности p. 196–198.

113

См. Aurell, M., «Stratégies matrimoniales de l’aristocratie (IXe−XIIIe s.)» в M. Rouche (dir.), Sexualité et mariage au Moyen Âge, Paris, 2000, p. 185–202; Goody, J., L’Évolution de la famille et du mariage en Europe (trad. fr.), Paris, 1985.

114

Chronicon Turonense magnum, p. 135.

115

Newbourgh, lib. I, c. 31, § 3.

116

Не он один. Об этом писал также Генрих Хантингтонский (Historia Anglorum, X, 31, éd. et trad. D. Greenway, Oxford, 1996, p. 756): «Брак этот был причиной и следствием великой ненависти и великого раздора между королем Франции и герцогом».

117

Robert de Torigni, Chronica, a. 1152, éd. C. Bethmann, MGH SS 6, p. 500 (éd. Howlett, p. 165).

118

«Rex autem hoc audiens et veraciter intelligens, motus animo graviter condoluit, atque illam deseruisse poenituit», Lambert de Watreloos, Annales Cameracenses, MGH SS 16, p. 522–523.

119

Так полагает Р. Перну (указ. соч., с. 96): «Алиенора была слишком женщиной для того, чтобы ее не взволновало исходившее от него ощущение мужественной силы. Она была влюблена в него…». Ж. Маркаль (op. cit., p. 44), говоря о «браке по любви», переплетенной с политическим расчетом, утверждает: «Без сомнения, Алиенора страстно влюбилась в Генриха, в красивого молодого человека, который полностью соответствовал идеалу мужчины в ее представлениях» (?). См. также утверждения М. Мид (op. cit., p. 142 sq.). В определенном смысле это мнение разделял и Лабанд (op. cit., p. 193), для которого Алиенора, оставив своего мужа, отправилась на поиски «новой любви»; он же говорит о ее «неопровержимой страсти». Филипп Делорм (op. cit., p. 99) указывает на сильные политические стороны ее выбора, но при этом считает нужным добавить: «Однако Алиенору не оставляла равнодушной и мужская, почти животная сила, которую излучал ее второй муж». Чистой воды домыслы!

120

Owen, D.D. R., op. cit., p. 30.

121

Breton d’Amboise, Addimenta aux gesta consulum Andegavorum, éd. L. Halphen et R. Poupardin, Paris, 1913, p. 140. Под «illiteratus» в целом подразумевался тот, кто не владел латынью и, следовательно, не был знаком с литературой.

122

Guillaume de Malmesbury, op. cit., lib. V, § 390, p. 710. Согласно Иоанну Солсберийскому (Historia pontificalis, IV, 6, éd. K.S. B. Keats-Rohan, p, 254 (= éd. Webb, p. 624)), это же суждение находилось «в письме, которое, если мне не изменяет память, было отправлено королем римлян королю франков, что побудило того обучать своих потомков свободным наукам».

123

Gobry, I., Louis VII, père de Philippe Auguste, Paris, 2002, p. 170. Мы еще вернемся к вопросу об «образованности» Генриха Плантагенета, когда будем говорить о литературном покровительстве при его дворе.

124

Walter Map, De nugis curialum, V, 6, éd. et trad. M. R. James (révisé par C. N. L. Brooke, et R. A. B. Mynors), Oxford, 1983. В данном случае я пользуюсь переводом A. K. Bate, Gautier Map: contes pour les gens de cour, Paris-Brepols, 1993, p. 316–317.

125

Pierre de Blois, Lettre 66, PL 207, col. 197 sq. В данном случае использован перевод Chauou, A., L’Idéologie Plantagenêt. Royauté arthurienne et monarchie politique dans l’espace Plantagenêt (XIIe−XIIIe siècles), Rennes, 2001, p. 13–14.

126

Newbourgh, Lib. I, ch. 31, éd. Howlett, p. 92–93; éd. Walsh-Kennedy, p. 128–129.

127

Warren, W. L., op. cit., p. 42–45, et p. 119 выдвигает аргументы «за» и «против».

128

«<…> sive repentino sive praemeditato consilio», Robert de Torigni, op. cit., éd. MGH, p. 500, éd. Howlett, p. 165.

129

М. Паппано (Pappano, M. A., op. cit., p. 337–367 (в частности, p. 350)) чересчур настаивает на особой посреднической роли «этого посланца».

130

Gervaix de Canterbury, The Historical Works of Gervase of Canterbury, éd. W. Stubbs, vol. I, The Chronicle of the Reigns of Stephen, Henri II and Richard I, R. S. 73, Londres, 1879–1880 (2 vol.), a. 1152, p. 149. Я воспользовался переводом Лабанда (op. cit., p. 197–198).

131

Например, Э. Келли (op. cit., p. 78).

132

Walter Map, De nugis curialum, lib. V, c. 6, p. 474–476; я взял перевод Bate, A. K., op. cit., p. 316.

133

Giraud le Cambrien, De principis Instructione, dist. III, 27, éd. G. F. Warner, Giraldi Cambrensis Opera, vol. VIII, Rerum Britannicarum Medii Aevi Scriptores, Londres, 1891 (reprint, 1964), p. 299–301.

134

Barlett, R. J., Gerald of Wales, 1146–1223, Cardiff, 1982, p. 222 sq.

135

«Zelotypiae spiritu inflammatus», Chronicon Turonense magnum, p. 135.

136

Gobry, I., op. cit., p. 163–164. На самом деле Алиенора была не на одиннадцать, а на девять лет старше Генриха, тогда как последний вовсе не был «простофилей» или «мужланом».

137

Historia Comitum Andegavensium, éd. L. Halphen et R. Poupardin, Chronique des comtes d’Anjou et seigneurs d’Amboise, Paris, 1913, p. 338.

138

Historia gloriosi regis Ludovici, p. 162.

(В тексте бумажной книги ссылка на это примечание отсутствует. Прим. верстальщика.)

139

Richard, A., Histoire des comtes de Poitou, 778–1204, Paris, 1903, vol. II, p. 110 sq.

140

Labande, E. R., op. cit., p. 198.

141

См. главу 11.

142

Речь идет о хартиях № 3663 Е и № 3664 Е в работе, подготовленной к изданию Николасом Винсентом, которому я хотел бы выразить свою благодарность за предоставленные им сведения.

143

«Chartes et Documents pour servir à l’histoire de l’Abbaye de Saint Maixent», éd. A. Richard, Archives Historiques du Poitou, 16, 1886, № 335, p. 352–353. Я воспользовался текстом из готовящейся к изданию работы Николаса Винсента (см. предыдущую ссылку).

144

Хартия № 1438 Е с печатью королевы.

145

Robert de Torigni, а. 1153, éd. MGH, p. 503, éd. Howlett, p. 176.

146

Walter Map, V, 6, éd. M. R. James, op. cit., p. 479. Перевод взят у Bate, A. K., op. cit., p. 317.

147

Torigni, a. 1154, éd. MGH, p. 503–504.

148

Gervais de Canterbury, a. 1154, op. cit., p. 159–160; Raoul de Coggeshall, Chronicon anglicanum, éd. J. Stevenson (R. S. 66), Londres, 1875, p. 14.

149

Henri de Huntington, Historia Anglorum, X, 39, op. cit., p. 774–775.

150

Hoveden, I, 216.

151

Об этом паломничестве, отрицать которое нет смысла, упоминают Ториньи и Дисет (Torigni, а. 1154, éd. MGH, p. 504, Diceto, 300).

152

См. Graboïs, A., op. cit., 1988, p. 5–22, в частности, p. 16.

153

Sassier, Y., op. cit., p. 254–257.

154

См. Aurell, M., L’Empire des Plantagenêts, 1154–1224, Paris, 2003, в частности, p. 11–25.

155

Torigni, a. 1156, éd. MGH, p. 505.

156

Torigni, a. 1161, éd. MGH, p. 511, éd. Howlett, p. 211.

157

Torigni, a. 1167, éd. MGH, p. 516, éd. Howlett, p. 233. Diceto, p. 325.

158

Льюис (Lewis, A. W., op. cit., p. 159–175, в частности, p. 164–165) предлагает сильные аргументы в пользу этой теории, принятой, впрочем, многими историками, в том числе и Келли (p. 103), Оуэном (p. 56), Лабандом (p. 202), Перну (с. 151) и проч., в то время как Джилингем («Richard Cœur de Lion», Paris, 1996, p. 93, a также его недавняя работа «Richard I, New Hawen-Londres», 1999, p. 27, 43) придерживается мнения о том, что это событие произошло в декабре 1167 г. Любопытно, что Жорж Дюби (op. cit., p. 32) относит его рождение к 1165 г., что не подтверждено ни в одном из источников.

159

Diceto, II, p. 16 et II, p. 269–270.

160

Vincent, N. «King Henry II and the Poitevins», dans La Cour Plantagenêt (1154–1204), Poitiers, 2000, p. 103–133, в частности, p. 126 sq.

161

Исследование, упомянутое Ф. Контамином в La Cour Plantagenêt, ibid., p. 357–361.

162

Newburgh, I, 103.

163

Gervais de Canterbury, p. 160.

164

Pierre de Blois, PL 207, col. 47.

165

Именно так считают Э. Келли (op. cit., p. 98) и Р. Перну (указ. соч., с. 154).

166

Так полагают Оуэн (op. cit., p. 43 sq.) и Лабанд (1952, op. cit., p. 204).

167

Owen, D. D. R., op. cit., p. 43.

168

Hoveden, vol. I, p. 216.

169

Diceto, I, p. 302; Guillaume Fitz Stephen, Vita sancti Thomae Cantuariensis archiepiscopis…, éd. J. C. Robertson, Londres, 1875–1885 (R S, 67), t. III, p. 29–33.

170

«Videns autem quia placeret regina, apposuit ut muros destrueret, et Gaufredum vicecomitem inde fugaret», Pichard de Poitiers (le Poitevin), Chronicon (extraits), HF 12, p. 417. См. также HF 12, p. 482. Относительно смысла этого эпизода см. Boussard, Le Comté d’Anjou, p. 74, и Imbert, «Notice sur les vicomtes de Thouars», Mémoires de la société des antiquaries de l’Ouest, XXIX, 1864, p. 366, но особенно Collet, J.-Ph., «Le combat politique des Plantagenêts en Aquitaine: l’exemple des vicomtes de Thouars (1158–1199)», dans Aurell, M. (dir.), Noblesses de l’espace Plantagenêt (1154–1224), Poitiers, 2001, p. 139–164, в частности, p. 144–147.

171

На этот счет я разделяю мнение И. Сасье (Sassier, Y., op. cit., p. 281).

172

Torigni, éd. MGH, p. 511.

173

Owen, D. D. R., op. cit., p. 49.

174

Конфликт между Генрихом II и Фомой Бекетом подробно (и даже с риском ухода от основной темы) описан Э. Келли (op. cit., p. 112 sq.); его суть излагается в бесчисленном множестве произведений, перечислить которые здесь я не имею возможности. Хорошее исследование о Фоме Бекете можно найти в Aubé, P., Thomas Becket, Paris, 1988.

175

Kelly, A., op. cit., p. 97–112; Laband, E. R. 1952, op. cit., p. 204.

176

Owen, D. D. R., op. cit., p. 52.

177

Я пользуюсь переводом И. Сасье (Sassier, Y., op. cit., p. 376).

178

Немного странно, что Э. Келли (op. cit., p. 127), цитируя этот отрывок по «Chroniques de Saint Denis» (HF 13, p. 207) — отрывок, который я не могу проверить, поскольку ссылка на него дана неточно, — переводит это выражение как «три мюи сыра» (cheese), хотя в приведенном тексте указано «tres modios frumenti».

179

Текст взят из: Tardif, J. Monuments Historiques. Cartons des rois, Paris, 1866, № 588, p. 301.

180

Насчет посредничества Матильды см. Thomas Becket, Correspondance, éd. et trad. A. J. Duggan, The Correspondence of Thomas Becket archbishop of Canterbury, 1162–1170, 2 vol., Oxford, 2001, letter 49, p. 210–212; letter 50, p. 212.

181

Lettre № 55, op. cit., p. 224–229.

182

Thomas Becket, op. cit., letter 51, p. 214–218.

183

Owen, D. D. R., op. cit., p. 54.

184

Robert de Torigni, op. cit., éd. MGH, p. 515.

185

Meade (Facinger), M., op. cit., p. 234 sq.

186

Laband, E. R. 1952, op. cit., p. 204 sq., et p. 208. Его мнение повторено P. Перну (указ. соч., p. 152).

187

Согласно Гиральду Камбрийскому (Giraud le Cambrien, De principis…, Dist. II, c. 4, p. 165), в 1174 г., после мятежа и последующего примирения с сыновьями Генрих II ожесточил свое сердце, впал в грех, заключил в плен Алиенору и открыто жил с Розамундой Клиффорд.

188

Owen, D. D. R., op. cit., p. 56.

189

Об этом колоритном персонаже см. Chibnall, M., The Empress Mathilda: Queen Consort, Queen Mother and Lady of the English, Oxford, 1991.

190

Owen, D. D. R., op. cit., p. 57.

191

Histoire de Guillaume le Maréchal, éd. P. Meyer, Paris, 1891–1901 (3 vol.), v. 1591 sq., 1653 sq., 1700 sq., citation du vers 1882.

192

Duby, G., Guillaume le Maréchal ou le meilleur chevalier du monde, Paris, 1984; относительно этого персонажа см. также: Crouch, D., William Marshal: Court, Career and Chivalry in Angevin Empire, 1147–1219, Londres, New York, 1990.

193

Geoffroy de Vigeois, Chronicon, HF 12, p. 442.

194

См. Benton, J., «The Court of Champagne as a Literary Center», Speculum, 36, 1961, p. 551–591; Labande, E. R., «Les filles d’Aliénor d’Aquitaine étude comparative», CCM, 113–114, 1986, p. 101–112.

195

По поводу споров, касающихся покровительства Алиеноры, см. главу 11. О «судах любви» см. главу 10.

196

См. Richardson, H. G., «The Letters and Charters of Eleanor of Aquitaine», English Historical Review, 74, 1959, p. 193–213.

197

Brown, E. A. R., «Eleanor of Aquitaine; Parent, Queen and Duchesse» dans Kibler, W. W., (éd.), Eleanor of Aquitaine. Patron and Politician, Londres, 1973, p. 9–34. Позиция, в недавнем времени вновь подчеркнутая в работе Brown, E. A. R., «Eleanor of Aquitaine Reconsidered: The Woman and her Seasons» в Wheeler, B. et Parsons, J. C. (éd.), op. cit., New York, 2003, p. 1–54.

198

Turner R. V., «Eleanor of Aquitaine and her Children: an Inquiry into Medieval Family Attachement», Journal of Medieval History, 14, 1988, p. 231–335; Turner R. V., King John, 1994, p. 20 sq.

199

Hoveden, II, 3; Gervais de Canterbury, I, 216.

200

Histoire de Guillaume le Maréchal, v. 1805 sq.

201

Thomas Becket, Lettre № 285, op. cit., p. 1216–1218.

202

Ibid., Lettre № 286, op. cit., p. 1218–1223.

203

Materials for the History of Thomas Becket, archbishop of Canterbury, éd. J. C. Robertson, J. B. Sheppard (RS 67), Londres, 1875–1885, t. III, p. 103.

204

Thomas Becket, Lettre 296, p. 1246 sq.

205

Guillaume Fitz Stephen, Vita sancti Thomae Cantuariensis archiepiscopis et martyris, éd. J. C. Robertson, Londres, 1875–1885 (R S 67), t. III, p. 104.

206

Hoveden, II, 5–6. В это время графство Мортен не могло быть «отдано» Иоанну — речь могла идти лишь об обещании.

207

Robert de Torigni, op. cit., éd. MGH, p. 519.

208

Les Miracles de Notre-Dame de Rocamadour au XIIe siècle, trad. E. Albe et J. Rocacher, Toulouse, 1996, p. 85. Возможно, причина этого молчания кроется в том, что в 1172 г. (время написания книги) казалось неуместным говорить о чудесном исцелении короля, который был виновен в убийстве Фомы Бекета.

209

Gesta regis Henrici, I, 7. Я воспользовался переводом C. Andrault-Schmitt, La Cour Plantagenêt (1154–1204)…, Poitiers, 2000, p. 268.

210

Хороший анализ дела Бекета и его убийства, включающий библиографию с современными источниками, представлен в Aurell, M., L’Empire des Plantagenêts, op. cit., 2003. p. 240–286.

211

Точная дата этих событий не установлена. В основном исследователи считают, что это могло произойти в 1172 г., судя по замечанию Жоффруа де Вижуа, который говорит об оммаже, принесенном «на следующий год» Раймундом Тулузским в Лиможе, что произошло в феврале 1173 г. См.: Gillinham, J., Richard Cœur de Lion, Paris, 1996, p. 93; id., Richard I, New Haven-Londres, 1999, p. 39; Flori, J., Richard Cœur de Lion, le roi-chevalier, Paris, 1999, p. 40. Напротив, другие исследователи утверждают, что это событие могло произойти в 1171 и даже в 1170 г. См.: Richard, A., Histoire des comtes…, op. cit., t. II, p. 150; недавнее исследование Barrière, B., «Valérie et Thomas Becket», De l’influence du prince Plantagenêt dans l’nuvre de Limoges, Limoges, 1999, p. 11–18; Bozoky, E., «Le culte des saints et des reliques dans la politique des premiers rois Plantagenêts» в La Cour Plantagenêt, Poitiers, 2000, p. 280.

212

Geoffroy de Vigeois, Chronicon, c. 67, HF 12, p. 442–443.

213

См., в частности, Hoveden, Gesta regis…, I, p. 32–33.

214

Torigni, 521; Hoveden, Chronica, I, p. 302; Gesta regis…, I, p. 31. Matthieu Paris, II, 286.

215

«Multum tamen invitus», Gesta regis…, p. 34.

216

То, что Gesta regis Henrici… составил Рожер Ховденский, a не монах по имени Бенедикт из Питерборо, доказано в работе Stenton, D. M., «Roger of Howden and Benedict», English Historical Review, 68, 1953, p. 374–382.

217

Hoveden, Gesta…, p. 34.

218

Hoveden, t. II, p. 41; Torigni, éd. MGH, p. 521.

219

Gesta Henrici, I, p. 36; Hoveden, II, p. 45; Geoffroy de Vigeois, HF 12, 443.

220

Я воспользовался переводом И. Сасье (Y. Sassier, op. cit., p. 449). О личности Эрменгарды см. Caille, J., «Ermengarde, vicomtesse de Narbonne (1127/29–1196/97), une grande figure féminin du Midi aristocratique», dans La Femme dans l’histoire et la société méridional (66e congrès de la federation historique du Languedoc-Roussillon), Narbonne, 1994, p. 9–50. B тот же год королю писал и архиепископ Нарбоннский, предупреждая его о вторжении в королевство Францию Генриха II.

221

Newbourgh, lib. II, c. 27, p. 270.

222

Geoffroy de Vigeois, HF 12, 443.

223

Cf. supra, p. 135 sq. Рауль де Дицето (Diceto, I, 355) приписывает это решение «совету нечестивых людей», включая в их число, вероятно, Алиенору и ее пуатевинское окружение.

224

Newbourgh, ibid.

225

Hoveden, II, 46.

226

Torigni, éd. MGH, p. 521.

227

Chronicon Turonense magnum, p. 138.

228

Matthieu Paris, II, p. 285.

229

Ibid., p. 286.

230

Coggeshall, 18.

231

Diceto, I, 355.

232

Diceto, I, 350.

233

«Dicebatur», Gervais de Canterbury, I, 242.

234

Newbourgh, lib. II, c. 27, éd. Howlett, p. 170–171.

235

Gesta regis…, lib. I, p. 42.

236

Ibid., Далее мы увидим, как хронисты относились к другому пророчеству Мерлина.

237

Hoveden, II, 46.

238

Jordan Fantosme, Jordan Fantosmès Chronicle, éd. et trad. R. C. Johnston, Oxford, 1981, § 2, vers 21–28, p. 4.

239

Histoire de Guillaume le Maréchal, vers 2193–2215.

240

На этот счет я разделяю мнение большинства толкователей, таких, например, как Gillinham, J., 1996, op. cit., p. 100; Labande, E. R., op. cit., p. 210. См. Flori, J., 1999, op. cit., p. 42–44.

241

Hoveden, II, 55.

242

Flori, J., «La notion de chevalerie dans les chansons de geste du XIIe siècle. Étude historique de vocabulaire», Le Moyen Âge, 81, 1975, 2, p. 211–244 et 3/4, p. 407–444; id., «Sémantique et société médiéval: le verbe adouber et son évolution au XIIe sie’cle», Annales E.S.C., 1976, p. 915–940; id., «Du nouveau sur l’adoubement des chevaliers (XIe−XIIe s.)», Le Moyen Âge, 91, 1985, p. 201–226; id., Chevaleriers et chevalerie au Moyen Âge, Paris, 1998.

243

См. Flori, J., «Chevalerie et liturgié remise des armes et vocabulaire chevaleresque dans les sources liturgiques du IXe au XIVe siècle», Le Moyen Âge, 84, 1978, 247–278 et 3/4, p. 409–442; id., «Les origins de l’adoubement chevaleresque: étude des remises d’armes dans les chroniques et annals du IXe au XIIIe siècle», Traditio, 35, 1979, 1, p. 209–272; id., Идеология меча. Предыстория рыцарства. СПб.: «Евразия», 1999.

244

Hoveden, II, 49; Torigni, éd. MGH, p. 523.

245

Gesta regis…, II, p. 59.

246

Hoveden, II, 55.

247

Pierre de Blois, Lettre 154, PL 207, col. 448 sq. (сам текст в HF 16, p. 629–630).

248

Brand’hommeur, M., «Seigneurs et réseaux de chevaliers du nord-est du Rennais sous Henri Plantagenêt», dans Aurell, M., (dir.), op. cit., 2001, p. 165–184.

249

Hoveden, II, 55; Gesta regis…, II, p. 63.

250

Gervais de Canterbury, I, 242.

251

Torigni, éd. MGH, p. 523; Hoveden, II, 56; Джилингем настаивает на Аржантане (Gillinham, J., 1996, op. cit., p. 109).

252

См. Farveau, R., «Les débuts de la ville de La Rochelle», CCM, 30, 1987, p. 3–32.

253

Hoveden, II, 61. Ториньи (Torigni, p. 523) упомянул только «двух королев». Позднее Матвей Парижский (Matthieu Paris, II, p. 291) уточнил этот перечень: «Он привез с собой королеву Алиенору, королеву Маргариту, своего сына Иоанна и свою дочь Жанну, а также велел доставить в Барфлёр графа и графиню Лестер, как и некоторых других пленников, кои находились в его власти».

254

Geoffroy de Vigeois, HF XII, p. 443. См. также Gesta regis Henrici, I, p. 72.

255

Hoveden, II, 66–67.

256

Torigni, éd. MGH, p. 523.

257

Gesta regis, II, 77–79.

258

Newbourgh, II, 196–197.

259

Addenda chronico Richardi Pictaviensis, HF 12, p. 419.

260

Ibid., HF 12, p. 420.

261

Гальфрид Монмутский. История бриттов. Жизнь Мерлина. М.: Наука, 1984. С. 76.

262

Matthieu Paris, Chronica majora, t. I, p. 205–207. Это не мешает ему утверждать, что пророчество Марлина об «узде, выкованной на побережье армориканского залива» исполнилось, король Генрих II одержал победу над королем Шотландии, в 1174 г.; оно сбылось в очередной раз в 1189 г., когда Генрих потерпел поражение и был вынужден уплатить Филиппу Августу и Ричарду 20 000 марок серебром (t. II, p. 342). Такое повторное использование пророчества свидетельствует одновременно и о его полифункциональности, и о его значимости для хронистов.

263

Diceto, II, 67. Здесь я привожу перевод M. Brossard-Dandré et G. Besson, Richard Cœur de Lion, Paris, 1989, p. 62.

264

Guernes de Pont-Sainte-Maxence, Vie de saint Thomas Becket, éd. E. Walberg, Paris, 1936, v. 6128–6146.

265

Перевод Ж. Маркаля, op. cit., p. 224.

266

Giraud le Cambrien, De principis…, Dist. III, c. 26, p. 295.

267

См. также Matthieu Paris, t. II, p. 291–292.

268

Kenaan-Kedar, N., «Aliénor d’Aquitaine conduite en captivité. Les peintures murales commémoratives de Sainte-Radegonde de Chinon», CCM, 41, 1998, p. 317–330 (здесь p. 324).

269

Доказательство, сделанное Trocmé, S., «Remarques sur la facture des peintures murales de la chapelle Sainte-Radegonde à Chinon», Bulletin de la Société des Amis du Vieux-Chinon, VI, 10, 1966, p. 542–549.

270

Heron, A., Archeologia, 2, janv.-fév. 1965, p. 81–96, et Bulletin de la Société des Amis du Vieux-Chinon, VI, 9, 1965, в котором приведены интерпретации других авторов.

271

Nilgen, U., «Les Plantagenêts à Chinon. A» propos d’une peinture murale dans la chapelle Sainte-Radegonde», Mélanges Piotr Skubiszewski, Poitiers, 1999, p. 153–157.

272

Kenaan-Kedar, N., op. cit., p. 319.

273

Flori, J., Richard Cœur de Lion, op. cit., p. 48.

274

Histoire de Guillaume le Maréchal, op. cit., vers 9507–9510.

275

Cf Roman, J.-H., Manuel de sigillographie française, Paris, 1912, p. 101 et p. 319; Eygun, F., Sigillographie du Poitou jusqu’en 1515, Poitiers, 1938, p. 159–160 et PL 53; Bedos-Rezak, B., «Medieval Women in French Sigillographie Sources», dans Rosenthal, J. T. (éd.), Medieval Women and the Sources of Medieval History, Binghamton, 1986, p. 1–36.

276

Brown, E. A. R., «Eleanor of Aquitaine Reconsidered», в Wheeler, B. et Parsons, J. C. (éd.), op. cit., p. 1–54, в частности, p. 21–26. Такое отождествление можно оспорить; мне не совсем понятно, почему Браун крайне скептично относится к фреске в Шиноне и с неуместным презрением отказывается от любой попытки ее интерпретации. Эта фреска существует, а значит, ей следует найти приемлемую трактовку.

277

О пророчествах Мерлина несколько раз упоминает также хронист из Тура, считая, что в них говорится о Плантагенете, например о его наследовании королевства Англии или его завоевании Ирландии. См. Chronicon Turonense magnum, p. 136–137.

278

Césaire de Heisterbach, Dialogus Miraculorum, Dist. III, c. XII, éd. J. Strange, Cologne, 1851, t. I, p. 124.

279

Gesta…, I, 72; p. 256; Kelly, op. cit., p. 191; Labande, p. 211 et 215.

280

Gervais, I, 256.

281

Giraud le Cambrien, De principis…, Dist. II, c. 4, p. 165.

282

Gesta…, II, 231–232.

283

La fondation de l’abbaye de Maillezais, récit du moine Pierre, présentation, éd. et trad. par G. Pon et Y. Chauvin, La Roche-sur-Yon, 2001, p. 102–104.

284

Carpentier, E., «Un couple tumultueux à la fin du X siècle: Guillaume de Poitiers et Emma de Blois», dans Rouche, M. (dir.), Mariage et sexualité au Moyen Âge. Accord ou crise? (Colloque international de Conques), Paris, 2000, p. 203–215.

285

Перну, P. Указ. соч., с. 151.

286

Newbourgh, III, 26, p. 280.

287

Giraud le Cambrien, De principis…, Dist. III, c. 2, p. 232.

288

О спорах, касающихся гомосексуальности Ричарда, см. Flori, J., Richard Cœur de Lion, op. cit., p. 448 sq.

289

Hoveden, III, 99; Gesta, II, 160.

290

См., в частности, Gillinham, J., 1996, op. cit., p. 101 et Gillinham, J., 1999, op. cit., p. 47.

291

На эту тему см. Flori, J., 1999, op. cit., p. 49–86. Gillinham, J., 1999, op. cit., p. 47–100.

292

Gesta, I, 291–293; см. также Gervais, I, 303.

293

Gesta, I, p. 294.

294

Подробнее об этом можно узнать в Histoire de Guillaume le Maréchal, v. 5128 sq.; Duby, G., Guillaume le Maréchal…, op. cit., p. 62 sq.

295

Matthieu Paris, II, 317–318.

296

См. недавнее исследование Flori, J., Philippe Auguste, Paris, 2002.

297

Hodeven, II, 274–276; Gesta, I, 292–293.

298

Histoire de Guillaume le Maréchal, v. 6985–6988.

299

Geoffroy de Vigeois, HF 12, p. 220.

300

Лабанд совершенно справедливо оспаривает единичное утверждение хрониста из Веверлея (Annales Monastici, éd. H. R. Luard (R. S. 36), Londres, 1864, vol. II, p. 241), согласно которому Генрих II и Алиенора в 1179 г. помирились.

301

Thomas d’Earley (Agnellus), Sermo de morte et sepulture Henrici regis juniori, éd. J. Stevenson (R. S. 66), Londres, 1875, p. 272–273.

302

Действительно. Генрих II сделает его королем Ирландии в 1185 г., после торжественного посвящения восемнадцатилетнего юноши «в рыцари»: Gesta, I, p. 336; Diceto, 34; Matthieu Paris, II, 322.

303

Gesta, I, p. 305.

304

Bertran de Born, Ouvres, éd. et trad. G. Gouiran, L’Amour et la guerre. L’nuvre de Bertran de Born, Aix-en-Provence, 1985, Chanson № 2, p. 41 sq. et № 3, p. 56 sq.

305

Gesta, I, p. 313.

306

Hoveden, II, 288.

307

Gervais de Canterbury, I, p. 326.

308

Hoveden, II, 304.

309

Gesta, I, p. 337–338.

310

Labande, E. R., 1952, op. cit., p. 215.

311

Gillinham, J., 1999, op. cit., p. 148.

312

На эту тему см. исследование Benjamen, R. A Forty Years War: Toulouse and the Plantagenets, 1156–1196, Historical Research, 61, 1988, p. 270–285, в частности, p. 276 sq.

313

Diceto, II, 40.

314

Hoveden, II, 308; Gesta, I, 344.

315

Diceto, II, 41; Coggeshall, 20 (a. 1186).

316

Матвей Парижский (II, 324) ограничивается сообщением о смерти Жоффруа и о месте его погребения в Париже, в соборе Нотр-Дам. Гервазий Кентерберийский (I, p. 336) столь же лаконичен; «Gaufridus… ex adversa valitudine pressus diem clausit extremum in Francia, et Parisius sepultus est».

(В тексте бумажной книги ссылка на это примечание отсутствует. Прим. верстальщика.)

317

Hoveden, II, 309.

(В тексте бумажной книги ссылка на это примечание отсутствует. Прим. верстальщика.)

318

Gesta, I, p. 350.

319

«<…> Cecidit in lectum egritudinis», Rigord, 44, p. 68.

320

«<…> Eodem quo et frater morbo acutissimo, scilicet febri calore», Giraud le Cambrien, De principis…, Dist. II, c. 10, p. 176.

321

Latran III, Canon 20, текст в: Les Conciles œcuméniques: les décrets, t. II, 1: Nicée à Latran V (texte et trad.), éd. fr. sous la dir. de A. Duval et al., Paris, 1994, p. 470.

322

Gesta, I, p. 350 et 361; Hoveden, II, 309; Diceto, II, 41; Coggeshall, 20: 1186; Matthieu Paris, II, 324, Rigord, 44, p. 68.

323

Giraud le Cambrien, De principis instructuione, p. 175–176.

324

О легендарном персонаже Артуре и его идеологическом использовании см. главу 12.

325

См. на этот счет серьезное исследование Strickland, M., War and Chivalry. The Conduct and Perception of War in England and Normandy, 1066–1217, Cambridge, 1996.

326

О том, почему сражения в XII в. были редки, см. Duby, G. Le Dimanche de Bouvines, Paris, 1973, p. 148, и Flory, J., Chevaliers et chevalerie au Moyen Âge, Paris, 1998, p. 114 sq.

327

Gesta Henrici, II, 5; Ригор (Rigord, § 51, p. 78), разумеется, приписывает этот отказ страху, который испытали англичане при виде мощных французских войск. Гервазий (I, 370–373) также останавливает свое внимание на беспокойстве Генриха и роли Ричарда в качестве посредника между отцом и Филиппом.

328

Gesta Henrici, II, 7, Gillinham, J., Richard I and Berengaria of Navarre, dans Gillinham, J., Richard Cœur de Lion, Kingship, Chivalry and War in the Twelfth Century, Londres, 1994, p. 119–139, в частности, p. 134 sq. Джилингем с полным на то правом говорит о том, что такое поведение людей в те времена вовсе не предполагало каких-либо гомосексуальных наклонностей. Разумеется, он не возражает против этого.

329

Giraud le Cambrien, De principis instructuione, III, 2, p. 232.

330

Gesta, II, p. 9.

331

О том, как разворачивались события, см. Flori, J., Richard Cœur de Lion, op. cit., p. 76 sq.

332

См. Bertran de Born, éd. et trad. G. Gouiran, op. cit., p. 553–554, и песнь № 27, «S’ieu fos aissi senher e poderos», p. 557. Этот тезис подкреплен Амбруазом (v. 1135 sq.), согласно которому Ричард любил Беренгарию уже тогда, когда он был еще только графом Пуатье.

333

Gervais, I, 435; Diceto, II, 57–68; Rigord, 63, p. 92; Gesta Henrici, II, 50.

334

Giraud le Cambrien, De instructuione…, p. 153–154.

335

Newburgh, 277.

336

«Militari lancea perfosso», Giraud le Cambrien, De principis…, p. 283.

337

Histoire de Guillaume le Maréchal, v. 8836 sq.

338

Newburgh, 277.

339

Giraud le Cambrien, De principis…, p. 296.

340

Giraud le Cambrien, ibid., p. 295; Hoveden, II, 366.

341

Histoire de Guillaume le Maréchal, v. 9079 sq.; Giraud le Cambrien, De principis…, p. 302 et 305; см. также Newburgh, 278 sq.; Рауль Коггесхоллский (Coggeshall, 25) говорит о старом короле с большей благосклонностью, считая его лучшим правителем по сравнению с его сыном Ричардом.

342

Cf. supra. См. также письмо Гильома де Трейака, настоятеля Гранмона, королю Генриху II (аутентичность документа под вопросом), P. L. 204, c. 1168 ou HF XVI, p. 471. Также об этой теме см. Andrault-Schmitt, C., dans La Cour Plantagenêt (1154–1204), op. cit., p. 268. Вуд (Wood, Ch. T., «La mort et les funérailles d’Henri II», dans Henri II Plantagenêt et son temps, CCM, 28, 1994, p. 119–123) доказывает, что Генрих желал, чтобы его тело погребли в Гранмоне, а выбор Фонтевро был случаен.

343

См. на эту тему Bienvenu, J.-M., «Henri II Plantagenêt et Fontevraud», dans Henri II Plantagenêt et son temps, op. cit., p. 25–32.

344

Gesta, II, p. 71; Hoveden, II, 366–367; Giraud le Cambrien, De principis instructuione, 305; Вильгельм Ньюбургский (Newburgh, 278 sq.) упускает этот эпизод из своего описания.

345

Giraud le Cambrien, De principis…, p. 306.

346

Matthieu Paris, II, 346.

347

На этот счет см. Mullally, E., «The Reciprocal Loyalty of Eleanor of Aquitaine and William Marshal» dans Wheeler, B. et Parsons, J. C. (éd.), op. cit., p. 237–245.

348

Gesta, II, p. 74; Hoveden, III, 4; Вильгельм Ньюбургский (Newburgh, 293) выступает против этого акта, даровавшего свободу слишком большому количеству пленников, среди которых были висельники, наводнившие край и причинившие ему немало бед.

349

Matthieu Paris, 346.

350

Жан Маркаль (op. cit., 2000, p. 230, note 50) воспроизводит тезис Режин Перну (указ. соч., с. 273). Филипп Делорм (op. cit., p. 268) повторяет то же утверждение — не дословно, но без необходимой проверки.

351

Diceto, II, 67–68; Devize, 14.

352

Histoire de Guillaume le Maréchal, v. 9320 sq.

353

Снабдив Вильгельма землями на юге Ирландии, Ричард тем самым сделал удачный политический ход, что прекрасно доказал Джилингейм (op. cit., 1999, p. 101).

354

Histoire de Guillaume le Maréchal, v. 9364–9371; Gesta regis Henrici, II, 73; Hoveden, Chronica, III, 7; по поводу последнего замечания см. также блестящий комментарий Жоржа Дюби, Guillaume le Maréchal…, op. cit., p. 150 sq.

(В тексте бумажной книги ссылка на это примечание отсутствует. Прим. верстальщика.)

355

Hoveden, III, 3: «Ricardus <…> accinctus est gladio ducatus Normanniae»; Gesta Henrici, II, 72–73; Рауль Дисет (Diceto, II, 66–67) замечает, что Ричард получил «tam ensem quam vexillum de ducatu Normanniae».

356

Diceto, II, 66–67.

357

Rigord, § 67, p. 97.

358

Gesta, II, 72.

359

Gesta, II, 78; Hoveden, III, 6; Matthieu Paris, II, 347.

360

Newburgh, 301–302.

361

Gesta Henrici, II, 106.

362

Devizes, 13–14.

363

Diceto, 67.

364

Hoveden, III, 4–5.

365

Newburgh, IV, 1, p. 293.

366

Diceto, 68.

367

Hoveden, II, 9 sq.; Gesta, II, 80 sq.

368

Ambroise, v. 175–200 et 206 sq.; Itinerarium, II, c. 5.

369

Matthieu Paris, II, 349–350 sq.

370

О дискуссии, посвященной этой теме, см. Flori, J., Richard Cœur de Lion, op. cit., p. 95 sq. et p. 452 sq.

371

Гальфрьд Монмутский. История бриттов. Жизнь Мерлина. М.: Наука, 1984. С. 106.

372

Gesta, II, 88 sq.; Hoveden, III, 12; Newburgh, 295 sq.; Coggeshall, 26–28.

373

Newburgh, 295 sq.; об антисемитизме Ричарда см. Flori, J., 1999, op. cit., p. 94 sq. et p. 315 sq.

374

Для королевства Франции см.: Rigord, § 8, p. 18; § 12, p. 25; § 14, p. 26; § 16, p. 28 etc.; для Англии см.: Devizes, 64–68; Hoveden, III, 12; Diceto, II, 75.

375

См. Gesta, II, 90–91, 102; Hoveden, III, 13, 25; Devizes, 7–9; Diceto, 9; Newburgh, 306.

376

Gesta, II, 99; Hoveden, III, 27.

377

Devizes, p. 14.

378

Hoveden, III, 33, 72, 143.

379

Gesta, II, 97; Матвей Парижский (Matthieu Paris, II, 354) уточняет, что Алиенора приняла это решение, потому что король был тогда «на Севере».

380

Hoveden, III, 30.

381

Gesta, II, 105; см. также Hoveden, III, 30.

382

Ara sai eu de prez qals l’a plus gran, éd. et trad. G. Gouiran, L’Amour et la guerre…, op. cit., p. 671 sq.; trad. p. 679.

383

Hoveden, III, 32; Gesta, II, 105.

384

Gillinham, J., Richard I and Berengaria oî Navarre, dans Gillinham, J., 1994, op. cit., p. 119–139; Gillinham, J., 1996, op. cit., p. 195 sq., repris dans Gillinham, J., 1999, op. cit., p. 125 sq. О дипломатической выгоде этого брака см. Powicke, F. М., The Loss of Normandy (1189–1204), Manchester, 1961 (2e éd.), p. 85–98.

385

Devizes, p. 11.

386

См. p. 161 sq.

387

Gesta, II, 110–111.

388

Ховден (Hoveden, III, 36–37), вероятно, единственный хронист, упомянувший об этой детали. Возможно, в этом можно увидеть воссоединение после удара, говорящего о роковом развитии событий.

389

В данном случае я пользуюсь переводом Джилингема (Gillinham, J., 1996, op. cit., p. 205). О прибытии Ричарда в Мессину см. Itinerarium II, 13–14; Ambroise, v. 587; Gesta, II, 125–126; Hoveden, III, 55–58; Devizes, p. 15.

390

Gesta, II, 126; см. также Hoveden, III, 56; Newburgh, 458; Devizes, 17.

391

Hoveden, III, 58; см. также Newburgh, 325.

392

Gesta, II, 133 et 136; Hoveden, III, 61–63.

393

Hoveden, III, 97; Gesta, II, 159.

394

Matthieu Paris, II, 379; Coggeshall, 36.

395

Giraud le Cambrien, De principis…, p. 127 sq.; Giraud le Cambrien, Speculum Ecclesiae, éd. J. S. Brewer (R. S. 21, t. 4), Londres, 1873, p. 47 sq.; Coggeshall, 36; Annales de Magram, Annales monastici, éd. R. H. Luard, Londres, 1864, vol. I, p. 21–22; Adam de Domerham, Historia de rebus gestis Glastoninsibus, éd. T. Hearne, Oxford, 1727, t. 2, p. 341; см. также материалы, собранные и переведенные Э. Фаралем (Faral, E., La Légende arthurienne, Paris, 1929, t. 2, p. 437–446).

396

Mason, E., The Hero’s Invincible Weapon: An aspect of Angevin Propaganda, dans Harper-Bill, C. et Harvey, R., (éd.), The Ideals and Practice of Medieval Knighthood III, Woodbridge, 1990, p. 121–137.

397

Jean de Marmoutier, Historia Gaufredi ducis, éd. L. Halphen et P. Poupardin, Chroniques des comtes d’Anjou et des seigneurs d’Amboise, Paris, 1913, p. 128.

398

Giraud le Cambrien, De principis…, p. 127–128, et Speculum Ecclesiae, p. 48.

399

Cf. Flori, J., 1999, op. cit., p. 470 sq. На эту тему см. также недавнее прекрасное исследование Chauou, A., L’Idéologie Plantagenêt…, op. cit., Rennes, 2001.

400

Относительно споров, касающихся надежды на возвращение короля Артура, см. далее главу 13.

401

На этот счет см. Warren, М. R., «Roger of Howden strikes back: Investing Arthur of Brittany with the Anglo-Norman Future», Anglo-Norman Studies, 21, 1998, p. 261–272, в частности p. 271.

402

Gervais de Tilbury, Otia imperialia, II, 12 и II, 17, éd. et trad. S. E. Banks, J. W. Binns, Oxford, 2002, p. 334–337 et p. 428 sq.

403

Césaire de Heisterbach, Dialogus Miraculorum, Dist. XII, c. 12–13, éd. J. Strange, Cologne, 1851 (1966), p. 324–326.

404

Подробнее об этом вопросе см. Schmitt, J. С., Les Revenants. Les vivants et les morts dans la société; médiévale, Paris, 1994, p. 122–144.

405

Étienne de Bourbon, Anecdotes historiques, légendes et apologues d’Étienne de Bourbon, éd. A. Lecoy de La Marche, Paris, 1877, № 365, p. 321.

406

О связи между Артуром и Сицилией, а также об эволюции короля Артура в направлении демонизации см. Bresc, H., «Excalibur en Sicile», Medievalia, 7, 1987, p. 7–21.

407

О христианизации артуровского мифа см. главу 13.

408

Gillinham, J., 1994, op. cit., p. 119–139; Gillinham, J., 1996, op. cit., p. 193 sq; Gillinham, J., 1999, op. cit., p. 125 sq.

409

Такое мнение, основанное главным образом на замечании Вильгельм Ньюбургского (346), говорившем о длительности и трудностях путешествия, разделяют следующие авторы: Richard, A., Histoire des comtes de Poitou…, vol. II, p. 272; Kelly, A. R., op. cit., p. 332; Richardson, H. G., «The Letters and Charters…», English Historical Review, 74, 1959, p. 193 sq.; Brown, E. A. R., dans Kibler, W. W. (éd.), Eleanor of Aquitaine, op. cit., p. 9–34, в частности, p. 20 sq. et p. 32; Labande, E. R., «Les filles d’Aliénor d’Aquitaine: étude comparative», CCM, 113–114, 1986, p. 109 sq. etc.

410

Continuation de Guillaume de Tyr, éd. M. R. Morgan, Paris, 1982, p. 110.

411

Ambroise, v. 1135 sq.

412

Об этом эпизоде и о его занимательности в плане пророчества и эсхатологии см. Flori, J., Richard Cœur de Lion, op. cit., p. 120–124.

413

Gesta, II, 153.

414

Hoveden, III, 77–78. Согласно хронисту из Тура, Иоахим, напротив, предсказал, что их поход не даст результатов, поскольку еще не пришло время освободить Иерусалим и заморскую землю. См. Chronicon Turonense magnum, p. 141–142, что было искажено в последующей редакции.

415

Gesta, II, 147; более краткая версия дана в Hoveden, III, 75.

416

Coggeshall, 90 sq.

417

Согласно видению епископа Генриха Рочестерского, Ричард покинул чистилище через тридцать три года после своей смерти, в субботу 27 марта 1232 г.; см. на эту тему Matthieu Paris, III, 212–213, и Roger de Wendower, Flores Historiarum (éd. Howlet), III, p. 21–25.

418

Hoveden, III, 288 sq.

419

Опровержение мнения, высказываемого Джилингемом относительно гомосексуализма Ричарда, см. Flori, J., 1999, op. cit., p. 448–462.

420

Owen, D. D. R., op. cit., p. 83.

421

Gesta…, II, 157.

422

Hoveden, III, 99; Gesta, II, 160.

423

Ambroise, v. 1135 sq.

424

Newburgh, IV, 19, p. 346–347. Амврозий (v. 1141 sq.) называет Беренгарию «sage pucele, gentilz femme et preuz e bele», однако хронисты не разделяют мнения о ее красоте. Ричард Девизский говорит о ней даже как о «более мудрой, нежели красивой» (Devizes, 35).

425

Gillinham, J., 1996, op. cit., p. 223.

426

На этот счет см. Cloulas, I., Le douaire de Bérangère de Navarre, veuve de Richard Cœur de Lion, et sa retraite au Mans, dans La Cour Plantagenêt (1154–1204), op. cit., p. 89–94. После смерти Ричарда Беренгария должна была получить свое имущество обратно, но Иоанн Безземельный с этим не согласился. Чтобы снабдить наследством свою собственную супругу Изабеллу Ангулемскую, он не мог распоряжаться традиционным наследством, находившимся во владении Алиеноры, поэтому он учредил передачу в дар земель в Анжу, Пуату и Сентонже, предоставив Беренгарии в качестве компенсации земли в Анжу и Нормандии, а также значительную ежегодную ренту.

427

Devizes, p. 27. Делорм (Delorme, Ph., op. cit., p. 229) ошибочно приписывает этот текст Раулю де Дицету.

428

Hoveden, III, 101.

429

Об идеологической модели короля-рыцаря в лице Ричарда см. Flori, J., op. cit., 1999.

430

Hoveden, III, 101; Gesta…, II, 162; Diceto, 89.

431

Об этих различных письмах, порой противоречивых, что свидетельствует об их предназначении, см. Diceto, 90; Hoveden, III, 96; Gesta…, II, 157–158.

432

Histoire de Guillaume le Maréchal, v. 9684 sq., v. 9743 sq., v. 9772 sq. Особое внимание «История» уделяет чрезмерным денежным расходам канцлера и юстициария.

433

Gesta…, II, 207.

434

Newburgh, IV, 15, p. 336.

435

Ibid., p. 337; Gesta…, II, 207; Hoveden, III, 135.

436

Newburgh, 14, p. 335.

437

Gesta…, II, 210–211; Hoveden, III, 138–139; Newburgh, 341; Devizes, 39 sq., Diceto, II, 97 sq., Matthieu Paris, II, 379 etc.

438

Devizes, p. 48–49.

439

Gesta…, II, 215–220; Hoveden, III, 141–147; Diceto, II, 99. Ричард Девизский (Devizes, p. 48) с иронией замечает, что в недавнем прошлом Гуго был его другом.

440

Ambroise, v. 8519 sq.

441

Hoveden, III, 193.

442

Gesta…, II, 213; Hoveden, III, 140–141; Newburgh, IV, 17, p. 343.

443

Devizes, p. 57.

444

Newburgh, 358; Gesta, II, 229.

445

Hoveden, III, 123, 167; Newburgh, 357.

446

Gesta, II, 236.

447

Gervais, I, 515.

448

Devizes, p. 59–60.

449

Diceto, 108.

450

Gesta, II, 236.

451

Devizes, 16.

452

Gesta, II, 236–237.

453

Ambroise, v. 9433 sq., trad. p. 434.

454

Рассказ об этом можно найти в Flori, J., op. cit., 1999, p. 181 sq.

455

Это пленение осуждает даже панегирист Филиппа Августа француз Ригор, считавший, что такой аморальный поступок противоречит всем законам и обычаям; cf. Rigord, § 88, p. 120.

456

Hoveden, III, 195. См. также Newburgh, IV, 32, p. 384.

457

Diceto, 106.

458

Histoire de Guillaume le Maréchal, v. 9883 sq.

459

Hoveden, III, 204–207; Matthieu Paris, II, 401; подробнее об этих проектах см. Cartellieri, A., Philipp II. August Konig von Frankreich (4 vol.), Leipzig, 1899–1921, t. III, p. 45 sq.

460

Devizes, 80.

461

Matthieu Paris, II, 398; Coggeshall, 60; Diceto, 110, etc.

462

Hoveden, III, 208–210.

463

Lees, B. A., «The Letters of Queen Eleanor of Aquitaine to Pop Celestine III», English Historical Review, 21, 1906, p. 78–93, считает их упражнениями в стиле; напротив, согласно Wahlgren L., (The Letter Collections of Peter of Blois. Studies in the Manuscript Tradition, Goteborg, 1993, p. 13 sq.), эти письма написаны для королевы Петром Блуаским, и ничто не позволяет думать, что они не были отправлены.

464

Owen, D. D. R., Eleanor…, op. cit., 1993, p. 87–88.

465

Pierre de Blois, Epistola 2, PL 206, col. 1262–1265.

466

Ibid., Ep. 3, col. 1267.

467

Ibid., col. 1268–1269.

468

Ibid., col. 1272.

469

Coggeshall, 60.

470

Chronique de Saint-Martial de Limoges, éd. H. Duplès-Agier, Paris, 1874, p. 191–192.

471

Newburgh, 390 sq.

472

Hoveden, III, 226.

473

Diceto, II, 108.

474

Большинство историков утверждают, что Алиенора сама повезла деньги для выкупа. Если это действительно так, то она должна была возглавлять целый караван повозок, необходимых для того, чтобы перевезти 100 000 марок серебром, то есть более 20 тонн чистого металла. Что, разумеется, могло показаться лакомым куском и требовало целого войска для защиты каравана. Не воспользовались ли в этом случае документооборотом?

475

Hoveden, III, 225.

476

Ibid., 202.

477

Ibid., 229.

478

Rigord, § 94, p. 125–126 et § 96, p. 127.

479

Hoveden, III, 231–232.

480

Diceto, II, 112.

481

Diceto, II, 12; Hoveden, III, 232 sq.

482

Hoveden, III, 228. Позднее Жанна выйдет за графа Тулузского замуж.

483

Рожер Ховденский (Hoveden, III, 233) замечает, что освобождение состоялось в пятницу, в «египетский день», который современники называют «jour néfaste», то есть в день, в который было запрещено заниматься общественными делами и творить суд.

484

Newburgh, 404–405.

485

Hoveden, III, 216–217.

486

Ibid., 233.

487

Ibid., 234. Подробнее об этих событиях см. Gillinham, J., 1996, op. cit., p. 316–317 и Kessler, U., Richard I. Löwenherz. König, Kreuzritter, Abenteurer, Graz-Wien-Köln, 1995, p. 307 sq.

488

Coggeshall, 62–65; Diceto, 11; Gervais, 524.

489

Hoveden, III, 240.

490

Ibid., 240–242.

491

Ibid., 248.

492

«Бог явился в силе своей — надо думать, король Франции уберется!». Histoire de Guillaume le Maréchal, v. 10429–10452.

493

Histoire de Guillaume le Maréchal, v. 10380–10392 et v. 10409–10413.

494

Hoveden, III, 252; Newburgh, 424: «Mediante matre…»

495

Hoveden, III, 252; вскоре Иоанн вновь стал править в своих графствах. Cf. Hoveden, III, 286.

496

Большинство хронистов считали, что смерть сыновей Алиеноры и пленение Ричарда были уготованы этому потомству в наказание за «наивысший грех» королевы и ее детей, а именно за их бунт против отцовской власти. Из писем, отправленных Петром Блуаским папе Римскому, видно, что Алиенора могла ощущать на себе тяжесть этой вины (по крайней мере, в определенных обстоятельствах), а потому она делала все, чтобы избежать повторения гибельной семейной распри.

497

Rigord, § 100, p. 129; Diceto, II, 117–118; Guillaume Le Breton, Gesta Philippi, op. cit., p. 196 sq., et Guillaume Le Breton, Philippidos, op. cit., p. 118–121.

498

Hoveden, III, 273–274; очередной разрыв между Жоффруа и Ричардом произойдет годом позже, cf. Hoveden, III, 287.

499

Hoveden, 288 sq.

500

Hoveden, III, 188–189.

501

Newburgh, 434.

502

Hoveden, III, 301; Rigord, § 102, p. 130–131.

503

Hoveden, III, 305 et III, 308.

504

Hoveden, IV, 7 sq.

505

Hoveden, IV, 13.

506

Вильгельм Ньюбургский (Newburgh, 491) приводит неверную дату: брак состоялся в октябре 1196, а не 1197 г.

507

Newburgh, 493–494.

508

Hoveden, IV, 16 et 21–23; Diceto, II, p. 152; Histoire de Guillaume le Maréchal, v. 11265 sq. В конце концов, Ричарда освободят в обмен на выкуп в 10 000 марок серебром, cf. Hoveden, IV, p. 78; см. замечания Strickland, J., op. cit., p. 47. Это злоключение практически не излечило епископа от его любви к войне, поскольку в 1214 г. он находился в рядах сражающихся при Бувине.

509

Hoveden, IV, 40.

510

Hoveden, III, 276–277; Newburgh, 431; Coggeshall, 65; Diceto, II, 124; Matthieu Paris, II, 409 sq.

511

Hoveden, IV, 13, 21.

512

Labande, E. R., 1952, op. cit., p. 225.

513

Hoveden, IV, 26 et 44.

514

Ibid., 31.

515

Ibid., 39.

516

Hoveden, III, 224; Newburgh, I, 367 sq.; Matthieu Paris, II, 46; Gervais, I, 529; по этому вопросу см. Baldwin, J. W., Les Langages de l’amour dans la France de Philippe Auguste (trad. B. Bonne), Paris, 1997, p. 13 sq., 39, 128. Чтобы объяснить такую неприязнь, Ригор (Rigord, op. cit., § 92, p. 124) ссылается на козни дьявола.

517

Hoveden, IV, 54.

518

Ibid., 55.

519

Histoire de Guillaume le Maréchal, v. 11603–11622.

520

Hoveden, IV, 81.

521

См. Flori, J., Richard Cœur de Lion, op. cit., p. 231–255.

522

Gervais, 592–593.

523

Adam d’Eynsham, Magna vita sancti Hugonis, éd. D. L. Douie et H. Farmer, Édimbourg, 1962, t. II, p. 130 sq.

524

Histoire de Guillaume le Maréchal, v. 11715–11768.

525

Diceto, II, 166.

526

Chronique de Saint-Martial de Limoges, éd. H. Duplès-Agier, Paris, 1874, p. 66; Bernard Itier, Chronique, éd. et trad. J. L. Lemaître, Paris, 1998, p. 30.

527

Geoffroy de Vigeois, Chronica Gaufredi, éd. Ph. Labbé, Novae bibliothecae manuscriptorum librorum, t. II, Paris, 1657, p. 317.

(В тексте бумажной книги ссылка на это примечание отсутствует. Прим. верстальщика.)

528

Латинский текст в Ph. Labbé, op. cit., t. II, p. 342; Gillinham, J., op. cit., p. 167–168; J. L. Lemaître, op. cit., p. 161; в трех известных формах его можно найти в Arbellot, F., op. cit., p. 61–63; предыдущие французские переводы см. там же (p. 8) и в Gillinham, J., op. cit., 1996, p. 39–40.

529

Rigord, § 126, p. 144. В этом случае я пользуюсь переводом, предложенным группой CESCM Пуатье в их издании и переводе Ритора (который появится в скором времени) — его мне любезно сообщил Жорж Пон.

530

Guillaume Le Breton, Gesta Philippi Augusti, p. 196, et Philippidos, V, v. 491 sq.

531

Hoveden, IV, 82–83.

532

О значимости этого свидетельства см. Powicke, M., «Roger of Wendover and Coggeshall Chronicles», English Historical Review, 21, 1906, p. 286–296; Gillinham, J., «The Unromantic Death of Richard I», op. cit., p. 163 sq.

533

Или «все отрицая», quo a vicecomite negato.

534

Вероятно, автор по ошибке говорит о «седьмом дне апрельских ид»; все другие хронисты указывают восьмой день апрельских ид, либо шестой день этого месяца. Даже сам автор подтверждает это, говоря, что Ричард умер на одиннадцатый день после ранения, полученного 26 марта, то есть 6 апреля.

535

Coggeshall, 94–96.

536

Hoveden, IV, 97.

537

Хартия опубликована в Perrier, A., De nouvelles précision sur la mort de Richard Cœur de Lion, Bulletin de la Société archéologique et historique du Limousin, t. 87, 1958, p. 50; в собрании хартий Алиеноры, подготовленном к изданию Николасом Винсентом, она носит номер 3444E; я вновь благодарю этого человека за любезное предоставление мне своего текста.

538

Matthieu Paris, II, 451 sq. Ховден (Hoveden, IV, 84) упоминает почти о таком же разделении тела Ричарда, но не объясняет, почему это было сделано.

539

Charte № 3702E.

540

Hoveden, IV, 83.

541

Hoveden, IV, 87: «Accinctus est gladio ducatus Normanniae». Несмотря на схожесть выражений, речь в этом случае идет не о посвящении в рыцари, а об инвеституре. О смысле подобной церемонии см. Flori, J., 1978, op. cit., p. 247–278 et 3/4, p. 409–442; Flori, J., «Les origins de l’adoubement chevaleresque: étude des remises d’armes dans les chroniques et annals du IXe au XIIIe siècle», Traditio, 35, 1979, 1, p. 209–272.

542

Histoire de Guillaume le Maréchal, v. 11861–11907.

543

О значимости этого эпизода и роли виконта де Туара см. Collet, J.-Ph., op. cit., dans Aurell, M (dir.), 2001, op. cit., p. 139–164.

544

Hoveden, IV, 88; Делорм (Delorme, Ph., op. cit., p. 268) ошибочно переводит «…eo quod Arthurum receperunt» как «и завладели землями Артура».

545

Richard, A., op. cit., t. II, p. 335 sq. et Labande, E. R., 1952, op. cit., p. 227.

546

Текст воспроизведен по изданию, подготовленному Николасом Винсентом. Эта хартия приведена в «Histoire de l’abbaye et congrégation de Notre-Dame de la Grande-Sauve» аббата Сиро де Лавиля, Bordeaux, 1845, t. II, p. 84–85.

547

Rigord, § 129, p. 146. См. также Les Grandes Chroniques de France, op. cit., t. VI, p. 252: «Алиенора, уже королева Англии, прибыла к королю в Тур и принесла ему оммаж за графство Пуату, которым она владела по праву наследства».

548

Я привел текст хартии, любезно предоставленной мне издателем Н. Винсентом до ее публикации.

549

Относительно этой двойной процедуры см. Holt, J. С., «Aliénor d’Aquitaine, Jean sans Terre et la succession de 1199», CCM, 113–114, 1986, p. 95–100.

550

E. R. Labande, 1952, op. cit., p. 228.

551

Hoveden, IV, 96; Kelly, op. cit., p. 354. E. R. Labande, 1952, op. cit., p. 229.

552

Hoveden, IV, 107.

553

Matthieu Paris, II, 467.

554

Kelly, op. cit., p. 359; Лабанд (E. R. Labande, 1952, op. cit., p. 230) утверждает, что причина «фонетического порядка» допустима, если учитывать тот факт, что и сама Алиенора когда-то страдала, слыша, как перевирают при французском дворе дорогие ей имена. Такой аргумент, правда, может показаться неубедительным.

555

Hoveden, IV, 114.

556

На этот счет см. многочисленные работы, авторы которых, вдохновленные психоанализом, пожелали объяснить странное и непредсказуемое поведение Иоанна тем, что в детские годы ему недоставало материнской нежности. Не проявляя должной осторожности, эти исследователи применяют к персонажам и нравам прошлого современные (и к тому же спорные) теории, созданные на основе исследований поведения и нравов нашего времени. См., например, Turner, R. V., op. cit., p. 321–335; Turner, R. V., King John, Londres, 1994; Huneycutt, L. L., «Public Lives», 1070–1204, op. cit., p. 295–311. Brown, E. A. R., «Eleanor of Aquitaine Reconsidered», op. cit., p. 1–54. Сюда же я могу отнести мнение Винсента Н., «Isabella of Angoulême, John’s Jezebel», в Church, S. (éd.), King John: New Interpretations, Woodbridge, 1999, p. 165–219, для которого Иоанн был баловнем Алиеноры (см., в частности, p. 204).

557

См. Gillinham, J., «Historian Hindsight: Coggeshall, Diceto and Howden on the Early Years of John’s Reign», в в Church, S. (éd.), op. cit., p. 1–26, в частности, p. 16–18.

558

Hoveden, IV, 119–120.

559

Так, например, считает хронист из Тура, писавший о том, что Иоанн насильно похитил Изабеллу, уже бывшую замужем за Гуго Черным: «Nam Johannes rex Angliae… filiam Aimari comitis Engolisma, quam ipse desponsaverat, violenter abstulit et sibi matrimonio copulavit», Chronicon Turonense magnum, p. 146. У Ригора (Rigord, Gesta Philippi regis, § 138, p. 153) сказано «похитил хитростью» (in dolo).

560

Roger de Wendover, Flores Historiarum, I, 295; у него сказано, что Иоанн женился на Изабелле «consilio regis Francorum».

561

Histoire de Guillaume le Maréchal, v. 11983 sq.

562

Hoveden, IV, 139.

(В тексте бумажной книги ссылка на это примечание отсутствует. Прим. верстальщика.)

563

Отрывок взят из работы Э. Келли (op. cit., p. 364), цитирующей этот текст по изданию Rymer, T. et Sanderson, R., Foedera, Conventiones, et cujuscunque generic Acta Publica, Londres, 1704–1735, vol. II, p. 122.

564

Rigord, § 135, p. 150. Я воспользовался переводом, предложенным группой CESCM Пуатье в их новом издании и переводе Gesta Philippi Augusti Ригора. Я вновь выражаю свою благодарность Жоржу Пону за предоставленную мне возможность использования материалов, подготовленных к печати.

565

Coggeshall, 135–136.

566

Rigord, § 138. Перевод вновь взят из групповой работы CESCM Пуатье.

567

Histoire des ducs de Normandie, éd. Michel, Paris, 1840, p. 93 et 94.

568

Coggeshall, 137.

569

Rigord, Gesta Philippi regis, § 138. Я воспользовался переводом, предложенным группой CESCM Пуатье.

570

Chronicon Turonense magnum, p. 146–147. Бернар Итье в своей хронике (op. cit., p. 70) замечает, что Иоанн велел убить Артура, «которому должно было отойти королевство».

(В тексте бумажной книги ссылка на это примечание отсутствует. Прим. верстальщика.)

571

Guillaume le Breton, Philippidos, 170.

572

Annales de Margam, éd. R. H. Luard, Annales Monastici, Londres, 1864, t. I, p. 27.

573

Rigord, Gesta Philippi regis, § 96, p. 127. Об этом позорном поступке, показательном в плане характера Иоанна, см. Striklande, M., 1996, op. cit., p. 52 et p. 223.

574

Текст издан Hardy, T. D., Rotuli Litterarum patentium in Turri Londinensi asservati, vol. I, pars I, Londres, 1835, p. 28.

575

Такая интерпретация предложена в Richard, A., op. cit., t. II, p. 424; Powicke, F. M., 1961, op. cit., p. 476; Kelly, A., op. cit., p. 380; Labande, E. R., 1952, op. cit., p. 232, a также в некоторой степени в Owen, D. D. R., op. cit., p. 100.

576

Histoire de Guillaume le Maréchal, v. 12438–12620.

577

Coggeshall, 144.

578

Annales de Margam, éd. R. H. Luard, Annales Monastici, Londres, 1864, t. I, p. 27, et Annales de Waverley, ibid., vol. II, Londres, 1865, a. 1204.

579

Chronique de Saint-Aubin d’Angers, éd. P. Marchegay et E. Mabile, Chroniques des églises d’Anjou, Paris, 1869, p. 53.

580

Kelly, A., op. cit., p. 386 и примечание 3, p. 405, отсылающее к Петру Блуаскому, PL 207, col. 431–434, в частности, col. 434.

581

Labande, E. R., 1952, op. cit., p. 233, повторивший Kelly, А., op. cit., p. 387. Бьенвеню (Bienvenu, J.-M., «Aliénor d’Aquitaine et Fontevraud», CCM, 113–114, 1986, p. 26) слово в слово повторяет заключения Лабанда.

582

«Obiit Alienor, regina Anglorum; sepulta est ad Font Ebraldi», Chronique de Saint-Martial de Limoges, éd. H. Duplès-Agier, Paris, 1874, p. 69; Bernard Itier, Chronique, éd. et trad. J.-L. Lemaître, Paris, 1998, § 125, p. 33

583

Obituaire de Fontevraud, texte dans Y a-t-il une civilisation du monde Plantagenêt? op. cit., p. 26, note 98.

584

Об интересе, проявляемом Алиенорой к аббатству Фонтевро после 1173 г., см. Bienvenu, J.-M., op. cit., p. 15–27.

585

Бьенвеню (Bienvenu, J.-M., op. cit., p. 27) считает, что, несмотря на склонность этой «королевы трубадуров» к мирским удовольствиям, в руках Алиеноры все же сборник псалмов, а не куртуазной поэзии.

586

«Que mater adhuc vivebat, in isto anno, regina videlicet Alienordis, que vitam suam correxit, quod in bono statu tandem finivit», Chronica Albrici monachi Trium Fontium…, MGH SS 23, p. 876.

587

См. Caviness, M. H. «Anchoress, Abbess and Queen: Donors and Patrons or Intercessors and Matrons?» dans McCash, J. H., éd., The Cultural Patronage of Medieval Women, Athens (Georgia), 1996, p. 105–154.

588

Относительно роли Алиеноры в заказе гробниц Фонтевро и их идеологического значения см. далее главу 11.

589

Magna vita sancti Hugonis, lib. V, c. 16, p. 184–185. Комментарий этого пророчества в Clanchy, M., England and its Rulers, 1066–1272, Oxford, 1998 (2e éd.), p. 142 sq.

590

Aurell, M., L’Empire des Plantagenêts, op. cit.

591

Удачное выражение, заимствованное у М. Ореля в «La reine Aliénor d’Aquitaine: genèse d’une légende noire», dans Royautés imaginaires (XIIe−XVIe siècles, Actes du colloque de Paris (26–27 sept. 2003) — статья в печати, к которой я, к сожалению, не смог обратиться.

592

Так обстоит дело с лучшими из них, например, с Vacandard, E., «Le divorce de Louis le Jeune», Revue des questions historiques, 47, 1890, p. 408–432; Bruguières, M.-B., «A» propos des idées reçues en histoire: le divorce de Louis VII», Mémoires de Académie de Scienses, Inscriptions et Belles-Lettres de Toulouse, 1978, vol. 140, t. IX, p. 191–216; Brooke, C. N. L., «The Marriage of Henri II and Eleanore of Aquitaine», Historian: The Magazine for Members of the Historical Association, 20, 1988, p. 3–8 (статья, любезно предоставленная мне Сюзанной Эджингтон). Bouchard, C. B., «Eleanorès Divorce from Louis VII: The Uses of Consanguinity», dans Wheeler, B. et Parsons, J. C. (éd.), Eleanor of Aquitaine…, op. cit., p. 223–235, et Brundage, J. A., «The Canon Law of Divorce in the Mid-Twelfth Century: Louis VII c. Eleanore of Aquitaine», ibid., p. 213–221; два последних автора настаивают главным образом на причине кровного родства, призванной расторгнуть этот брак.

593

Такая гипотеза предложена McCracken, P., «Scandalizing Desire: Eleanore of Aquitaine and the Chroniclers» dans Wheeler, B. et Parsons, J. C. (éd.), Eleanor of Aquitaine…, op. cit., p. 247–263. Такого мнения придерживаюсь и я, с небольшой лишь разницей: на мой взгляд, происшествие в Антиохии не является «идеалистическим выражением» социального беспокойства — это конкретный, вполне определенный показатель напряжения, царившего в обществе, и ответной реакции на него участников действия в соответствии с их психологией и темпераментом. Если бы в действии принимали участие другие индивидуумы, ответ был бы совсем иным. Коллективное не уничтожает индивидуального.

594

Parsons, J. С., «Damned if She Didn’t and Damned When She Did: Bodies, Babies and Bastards in the Lives of Two Queens of France», dans Wheeler, B. et Parsons, J. C. (éd.), Eleanor of Aquitaine…, op. cit., p. 265–299.

595

Некоторые работы, авторы которых придерживаются этого направления, представлены в сборнике Wheeler, B. et Parsons, J. C. (éd.), Eleanor of Aquitaine…, op. cit.

596

Id., «Prologue: Lady and Lord», dans Eleanor of Aquitaine…, op. cit., p. XIII–XXIX, в частности, p. XV.

597

Hoveden, Chronica, vol. 4, p. 114.

598

Wace, Roman de Rou, éd. A. J. Holden, Paris, 1970–1971, v. 172–174, t. 1, p. 167, et v. 6313–5318, t. 2, p. 84. О патронаже Васа см. далее главу 12.

599

Wace, op. cit., v. 18–42.

600

«Nobilitatem generic vitae decoravit honestate, morum ditavit gratia, virtutum floribus picturavit et, incomparabilis probitatis honore, fere cunctis praestitit reginis mundanis», запись в церковной книге Фонтевро, текст в Bienvenu, J.-M., op. cit., p. 26, note 98.

601

Devizes, p. 25–26.

602

Ibid., p. 25.

603

Newburgh, I, 20 et I, 31, éd. Howlett, p. 66 et p. 92–93.

604

«Hanc reliquit Ludovicus, propter incontinentiam ipsius mulieris, quae non sicut regina, sed fere sicut meretrix se habebat», Hélinand de Froidmont, Chronicon, PL 212, col. 1057–1058.

605

«Напс reliquit rex Ludovicus propter incontinentiam ipsius mulieris, que non sicut regina se habebat, sed fere communem se exhibebat», Chronica Albrici monachi Trium Fontium…, MGH SS 23, p. 841.

606

Gervais, I, p. 149 (a. 1152–1153).

607

Gransden, A., «Propaganda in English Medieval Historiography», Journal of Medieval History, 1, 1975, p. 362–382; Aurell, M., «La Cour des Plantagenêt (1154–1204): entourage, savoir et civilité», dans La Cour Plantagenêt, op. cit., p. 9–46.

608

Walter Map, De nugis curialum, op. cit., V, c. 6, p. 474–476.

609

Ibid., I, 12, p. 94 sq.

610

См. ранее главу 4.

611

Giraud le Cambrien, Topographia Hibernica, c. 47 et 48, éd. J. F. Dimock, Londres, 1867 (RS); trad. fr. J. M. Boivin, L’Irlande au Moyen Âge: Giraud de Barri et la Topographie Hibernica (1188), Genève, 1993, p. 266–267.

612

Giraud le Cambrien, De Instructione principis, dictinctio III, c. 27, p. 299.

613

Ibid., dist. II, c. 2, 159.

614

Ibid., dist. III, 27, p. 298–301.

615

Ibid., dist. II, 3, p. 159.

616

Aurell, M., «Stratégies matrimoniales de l’aristocratie (IXe−XIIIe s.)», Actes du colloque Sexualité; et mariage au Moyen Âge (Conques, 15–18 octobre 1998), dir. M. Rouche, Paris, 2000, p. 185–202.Aurell, M., «Stratégies matrimoniales de l’aristocratie (IXe−XIIIe s.)», Actes du colloque Sexualité; et mariage au Moyen Âge (Conques, 15–18 octobre 1998), dir. M. Rouche, Paris, 2000, p. 185–202.

617

Newburgh, III, 26, vol. I, p. 281.

618

См. Aurell, M., L’Empire des Plantagenêts, op. cit., p. 52; Turner, R. V., «The Children of Anglo-Norman Royalty and their Upbringing», Medieval Prosopography, 1990, p. 17–52.

619

О личности Гиральда Камбрийского и его амбициях см. Barlett, R. J., Gerald of Wales, 1146–1223, Cardiff, 1982, в частности p. 57 sq. et 222 sq., a также введение и примечания J. M. Boivin, op. cit.

620

Giraud le Cambrien, De principis…, dist. III, 12, p. 259.

621

О поражении, которое потерпели Гиральд Камбрийский и Вальтер Мап на придворном поприще, а также об их манере изображать двор Плантагенета в черном цвете см. Türk, E., «Curialis Nugator — Il perfetto cortegiano: Deux manières d’appréhender une même réalité sociale», dans La Cour Plantagenêt, op. cit., p. 217–228.

(В тексте бумажной книги ссылка на это примечание отсутствует. Прим. верстальщика.)

622

«Praeterea diffamata est de adulterio, etiam cum infideli, et qui genere fuit diaboli», Matthieu Paris, I, 186.

623

«Alienora, quia praeter alia adulteria etiam Sarracenis commiscebatur, aquila quia rapax et regalis», Matthieu Paris, I, 206.

624

Récits d’un ménestrel de Reims au XIIIe siècle, § 7 à 11, él N. de Wailly, Paris, 1876, p. 4–6.

625

См. Chambers, F. M., op. cit., p. 459–468; Chapman, R. L., «Notes on the Demon Queen Eleanor», Modern Language Notes, juin 1955, p. 193–396.

626

О развитии этих легенд с XV по XIX в. см. Owen, D. D. R., op. cit., p. 120–148.

627

Текст этой баллады, переведенный на современный английский язык, приведен там же, p. 158–159.

628

Étienne de Bourbon, op. cit., § 249, p. 212.

629

Lettres de Louis VII à Suger, HF 15, № 11, p. 478; № 12, p. 487; № 4, p. 488 (текст, в котором Людовик передает Сугерию привет от Эда Дейского).

630

Lettre № 36, HF 15, p. 495–496.

631

Lettre № 37, HF 15, p. 496; № 52, p. 501; № 68, p. 508; № 48, p. 500; № 49, p. 501.

632

Lettres № 52, p. 501–502; № 66, p. 508.

633

Lettres № 81, p. 513; № 96, p. 518–519.

634

«De regina conjuge vestra audemus vobislaudare, si tamen placet, quatenus rancorem animi vestri, si est, operiatis, donee Deo volente, ad proprium reversus regnum et super his et super aliis provideatis», Suger, Ouvres, t. II, Lettres de Suger, Chartes de Suger, Vie de Suger par le moine Guillaume, éd. et trad. F. Gasparri, Paris, 2001, lettre № 6, p. 32–37. Мне пришлось здесь немного подправить перевод Ф. Гаспари. Этот текст приведен также в HF 15, 509, № 69 и в PL 186, col. 1378.

635

Иоанн Солсберийский — прекрасный свидетель; в своей «Церковной истории» (p. 4) он утверждает, что сообщает лишь о том, что он видел собственными глазами или узнал от достойных веры свидетелей. Ведь, помимо своих связей с папским двором, Иоанн поддерживал тесные отношения с людьми, находившимися в окружении короля во время крестового похода, например, с кардиналом-легатом Гвидо и графами Фландрским и Шампанским. См. Constable, G., «The Second Crusade as seen by Contemporaries», Traditio, 9, 953, p. 213–279, в частности, p. 274, а также Brundage, J. A., «The Canon Law of Divorce in the Mid-Twelfth Century: Louis VII c. Eleanore of Aquitaine», op. cit., p. 213–221, в частности, p. 216.

636

В тексте указана поздняя дата, замечает издатель этого произведения Марджери Чибнейл. На самом деле Людовик VII и Алиенора прибыли в Антиохию 19 марта 1148 г.

637

«…Familiaritas principis ad reginam et assidua fere sine intermissione colloquia regi suspicionem dederunt».

638

«Cognato poterat nomine culpa tegi». Овидий. Героиды. Собр. соч. Т. 1. СПб.: «Студиа Биографика», 1994. С. 87.

639

Jean de Salisbury, Historia pontificalis, op. cit., p. 52–53.

640

Cf. Parsons, J. С., «Damned if She Didn’t…», op. cit., p. 291, note 28.

641

Pappano, M. A., «Marie de France…», op. cit., в частности, p. 351: «Indeed, read another way, Eleanor’s claiming of too-close relation with Louis (cognatio) is the “guilt” that Thierry evokes».

642

«Diuulgata fortasse motus opinione».

643

Henri de Huntington, Historia Anglorum, X, 27, éd. et trad. D. Greenway, op. cit., p. 752 (éd. Stubbs, p. 226).

644

Hugues de Poitiers, Histoire du monastère de Vézelay, éd. R. B. C. Huygens, Hugues le Poitevin, Chronique de l’abbaye de Vézelai, Monumenta Vizeliacensa, CCM, Turnhout, 1976, livre IV, pars 4, linea 2996.

645

Pichard de Poitiers (le Poitevin), Chronicon, HF 12, p. 416.

646

Rodert de Torigni, Chronica, a. 1146, MGH SS 6, p. 497.

647

Annales de Waverley, op. cit., p. 232.

648

Hoveden, I, 210 et p. 213–214.

649

Относительно первого крестового похода см. Flori, J., Pierre l’Ermite…, op. cit., p. 283 sq. Относительно крестового похода 1101 г. см. Richard, J., Histoire de croisades, Paris, 1996, p. 84 sq.

650

Edbury, P. G. et Rowe, J. G., William of Tyre, Historian of the Latin East, Cambridge, 1988. На мой взгляд, авторы, охарактеризовав «информацией из вторых рук» (p. 55) те сведения, которые Гильом Тирский мог добыть о втором крестовом походе, чрезмерно преуменьшили их достоинства. Однако именно на его рассказе покоится большая часть наших современных знаний. См. также Constable, G., op. cit., p. 213–279.

651

Guillaume de Tyr, Willelmi Tyrensis Archiepiscopi Chronicon, éd. R. В. C. Huygens, Turnhout, 1986, lib. 16, cap. 27, linea 26. В данном случае я воспользовался электронной версией этого издания и приемлемым переводом в M. Guizot, Histoire de croisades par Guillaume de Tyr, Collection des mémoires…, Paris, 1824, t. II, 2, p. 513.

652

Ibid., (trad. p. 512).

653

Ibid.

654

Ibid., lib. 16, cap. 27, linea 40 sq.

655

Duby, G., Dames du XIIe siècle, op. cit., p. 31–32.

656

Chronicon, lib. 17, c. 8, linea 14–23.

657

Я согласен с предположением М. А. Паппано, связывающей воображаемое отсутствие целомудрия у Алиеноры с недостатком национальной верности. Столь же справедливым мне кажется замечание о том, что мотивировки Раймунда были «чисто политическими, основанными также на желании отомстить». Но, на мой взгляд, автор делает слишком поспешный вывод о том, что в повествовании Гильома Тирского отсутствует чувственный аспект проблемы, возникшей в Антиохии.

658

В данном случае я согласен с точкой зрения Ж. Маркаля, Aliénor…, op. cit., p. 222.

659

Owen, D. D. R., op. cit., p. 110.

660

Гипотеза, принятая Brooke, C. N. L, «The Marriage of Henri II…», op. cit., p. 3–8.

661

Можно grosso modo, с неизбежными неточностями, порожденными таким подходом, сравнить представления об Алиеноре, бытовавшие среди церковников ее времени, с представлениями о современных девушках из пригородов, бытующими в традиционных мусульманских общинах. Те из них, что объявляют себя «ni putes ni soumises», тем не менее включены в первую из этих категорий.

662

Harvey, R. E., The Troubadour Marcabru and Love, Londres, 1989, в частности, p. 131 sq.: Маркабрюн ссылался на предсказания Серкамона, согласно которому возмутительное поведение Алиеноры стало известно всей Европе, в том числе и Пуату.

663

Жак ле Гофф. Средневековый мир воображаемого. М.: «Прогресс», 2001. С. 8.

664

Flori, J., «Noblesse, chevalerie et idéologie aristocratique en France d’o”l (XIe−XIIIe siècles)», Renovacidn intellectual del Occidente europeo, siglo XII (XXIV Semana de Estudios Medievales, Estella, 14 a 18 de Julio de 1997), Pampelune, 1998, p. 349–382.

665

В литературе того времени «виллан» к тому же является атонимом понятия «куртуазный»: Raynaude de Lage, G., «“Courtois” et “Courtoisie” dans le Roman de Thèbes», Mélanges Jean Frappier, Genève, 1970, t. II, p. 929–933.

666

Flori, J., «Le chevalier, la femme et l’amour dans les pastourelles anonymes des XIIe et XIIIe siècles», dans Farai chansoneta novele, Hommage à Jean-Charles Payen, Caen, 1989, p. 169–179. Перекликается ли с этим видением концепция женщины в «субкультуре» наших пригородов?

667

Hays, H. R., The Dangerous Sex: The Myth of Feminine Evil, New York, 1964.

668

Metz, R., «Le statut de la femme en droit canonique médiéval», La Femme (Recueil de la société Jean Bodin, t. XII, 2), Bruxelles, 1962, p. 59–113.

669

См., например, Herliny, D., «Land, Family and Women in Continental Europe from 700 to 1200», Traditio, 18, 1962, p. 89–120; Bullough, V. L. et Bullough, B., The Subordinate Sex, Urbana, 1973.

670

Aurell, M., «La détérioration du statut de la femme aristocratique en Provence (Xe−XIIIe siècles)», La Moyen Âge, 91, 1985, p. 5–32; id., La Noblesse en Occident (Ve−XVe siècle), Paris, 1996, p. 67 sq.; Bruckner, M. T., «Fiction of the Female Voice: the Women Troubadours», Speculum, 67, 1992, p. 865–891, в частности, p. 869.

671

См. Coppin, J., Amour et mariage dans la littérature française du Nord au Moyen Âge, Paris, 1961; Goody, J., L’Évolution de la famille et du mariage en Europe (trad, fr.), Paris, 1985, в частности, p. 123 sq.; Brooke, C. N. L., The Medieval Idea of Marriage, Oxford, 1989, в частности, p. 122 sq.; Gillingham, J., «Love, Marriage and Politics in the Twelfth Century», Forum for Modem Language Studies, 25, 1989, p. 292–303 (repris dans Gillingham, J., op. cit., p. 243–255); Cartlige, N., Medieval Marriage: Literary Approaches 1100–1300, Cambridge, 1997.

672

Verdon, J., La Femme au Moyen Âge, Paris, 1999, p. 27 sq. Это напоминает положение девушек-иммигранток из мусульманских семей, живущих в городской среде Франции XXI в.

673

Bloch, R. Н., Etymologies and Genealogies. A Literary Antropology of the French Midde Ages, Chicago, 1983, p. 356 sq.

674

Flori, J., «Qu’est-ce qu’un “bacheler”?», Romania, 96, 1975, p. 290–314.

675

Duby, G., «Les transformations socials dans le milieu aristocratique», dans Bautier, R.-H. (éd.), La France de Philippe Auguste, Paris, 1982, p. 711–719.

676

Выражение Moore, J. C, «Love in XIIth Century France. A Faiture in Synthesis», Traditio, 24, 1968, p. 429–443, в частности p. 437–440.

677

См. интересные рассуждения на этот счет в Baldwin, J. W., Les Langages de l’amour dans la France de Philippe Auguste (trad. B. Bonne), Paris, 1997, в частности, p. 182 sq.

678

Rocher, D., «Le débat autour du mariage chez les clercs et les écrivains “mondains” à la fin du XIIe et au début du XIIIe siècle», Cahiers d’études germaniques, 1987. Согласно J. Ch. Payen, упадок куртуазной идеологии стал причиной нового кризиса в сфере брака в конце XIII века. Cf. Payen, J. Ch., «La crise du mariage à la fin du XIIIe siècle d’après la littérature française du temps», dans Duby, G. et Le Goff, J. (éd.), Famille et parenté dans l’Occident médiéval, Rome, 1977, p. 413–426.

679

См. Oulmont, Ch., Le Débat du clerc et du chevalier dans la littérature poétique du Moyen Âge, Paris, 1911. В гипотезу этого автора были внесены некоторые изменения: Faral, E., Recherches sur les sources latines des contes et romans courtois du Moyen Âge, Paris, 1913, p. 191 sq.; Lejeune, R., «L’extraordinaire insolence du troubadour Guillaume IX d’Aquitaine», Mélanges Pierre Le Gentil, Paris, 1973, p. 485–503; Gouiran, G., «”Car tu es cavaliers e clercs” (Flamenca, v. 1899): Guilhem ou le chevalier parfait», Le clerc au Moyen Âge (Senefiance, № 37), 1995, p. 198–214; Grossel, M.-G., «”Savoir aimer, savoir le dire”, notes sur les débats du Clerc et du Chevalier», ibid., p. 279–293; Kay, S., «Courts, Clerks and Courtly Love», dans Krueger, R. L. (éd.), The Cambridge Companion to Medieval Romance, Cambridge, 2000, p. 81–96.

680

Bezzola, R. R., «Guillaume IX et les origines se l’amour courtois», Romania, 66, 1940–1941, p. 145–237; см. также тонкие замечания Mancini, M., «Guglielmo IX “esprit fort”», dans Kraus, H. et Rieger, D., Mittelalterstudien Erich Köhler zum Gedenken, Heidelberg, 1984, p. 179–191.

681

Paterson, L. M., The World of the Troubadours. Medieval Occitan Society, c. 1100–1300, Cambridge, 1993, p. 70 sq. (trad. fr. Le Monde des Troubadours. La société médiéval occitane, 1100–1300, Montpellier, 1999): в своем сравнении автор опирается на мой собственный анализ произведений, написанных на старофранцузском языке, cf., Flori, J., «La notion de chevalerie dans les chansons de geste du XIIe siècle», Le Moyen Âge, 81, 1975, 2, p. 211–244 et 3/4, p. 407–444; см. также id., «La notion de chevalerie dans les romans de Chrétien de Troyes», Romania 114, 1996, 3–4, p. 289–315.

682

Lazar, M., Amour courtois et fin’amors dans la littérature du XIIe siècle, Paris, 1964; автор, однако отличает fin’amors, почитаемую еретический и аморальной, от куртуазной, более нравственной любви Кретьена де Труа, поскольку последний сумел, по крайней мере, в некоторых романах, примирить куртуазность и супружескую любовь. Напротив, A. Pulega (Amore cortese e modelli ideologici. Guglielmo IX, Chrétien de Troyes, Dante, Milan, 1995) полагает, что Кретьен де Труа принял куртуазную модель и защищал fin’amors во всех своих романах. См. также похожее мнение у Beltrami, P. G., «Chrétien, l’amour, l’adultère; remarques sur le “chevalier de la charrette”», Actes du 14e congrès international arthurien, Rennes, 1984, p. 59–69.

683

Ribard, J., Chrétien de Troyes, le chevalier de la charrette, essai d’interprétation symbolique, Paris, 1972. Автор недавно обобщил свою гипотезу в других произведениях: см. id., Du mythique au mystique, la littérature médiéval et ses symboles, Paris, 1995.

684

Jeanroy, A., La Poésie lyrique de troubadours, Paris, 1934.

685

Rougemont, D. de, L’Amour et l’Occident, Paris, 1971, passim, в частности p. 27 sq.

686

См. Nelli, R., La vie quotidienne des Cathares du Languedoc au XIIIe siècle, Paris, 1969, в частности p. 59 sq.; Nelli, R., L’Éique des troubadours, Toulouse, 1963.

687

Brenon, A., «Fin’ Amors et catharisme: Peire Vidal et Raimond de Miraval entre Laurac et Cabanet», dans L’État toulousain et les troubadours, Actes du colloque du CELO, Toulouse, 1988, Annales de Littérature Occitane, I, 1994 (repris dans Brenon, A., Les Archipels cathares. Dissidence chrétienne dans l’Europe médiéval, Cahors, 2000, p. 324–340).

688

Duby, G., «Le modèle courtois» dans Duby, G. et Perrot, M., Histoire des femme en Occident, t. 2. Le Moyen Âge (dir. Christiane Klapish-Zuber), Paris, 1991, p. 507.

689

Гипотезу об арабском происхождении куртуазной лирики разделяет, в частности, Denomy, A. J., The Heresy of Courtly Love, New York, 1947.

690

Об отношениях Гильома IX с дворами Испании см. главу 1.

691

Bauer, T., Liebe und Liebesdichtung in der arabischen Welt des 9. und 10. Jahrhunderts. Eine literatur- und mentalita/tsgeschicntliche Studie des arabischen Gazai., Wiesbaden, 1998.

692

См. Robinson, C., «Courtly Courts as Sites of Cultural Interaction: The Case of the Two Caskets», dans Culture politique des Plantagenêts (1154–1224), dir. M. Aurell, Poitiers, 2003, p. 89–121.

693

Эту гипотезу защищает, порой с блеском, несмотря на фундаментальные a priori, Marchello-Nizia, C., «Amour courtois, société masculine et figures du pouvoir», Annales E. S. C., 36, 1981, p. 969–982. К сожалению, ее же придерживается и Ж. Дюби, обычно более осторожный и осмотрительный в своих суждениях (Mâle Moyen Âge. De l’amour et autres essais, Paris, 1988, в частности p. 81–82).

694

Ousâma Ibn Munqidh, Des enseignements de la vie, trad. A. Miquel, Paris, 1983; A. Miquel, Ousâma, un prince syrien face aux croisés, Paris, 1986, p. 94–96.

695

О спорном и критикуемом понятии «литературное покровительство Алиеноры» см. главу 12.

696

См. Benton, J., «The Court of Champagne as a Literary Center», Speculum, 36, 1961, p. 551–591.

697

Chrétien de Troyes, Le chevalier de la charrette, v. 24 sq., éd. et trad. Ch. Méla, Paris, 1992, p. 41: «Кретьен начинает свою книгу: ее материал и замысел предлагает ему графиня, а он — он увековечивает ее мысль, не добавив к ней ничего, кроме своих трудов и стараний».

698

Payen, J. Ch., «Lancelot contre Tristan: la conjuration d’un mythe subversif», Mélanges Pierre Le Gentil, Paris, 1973, p. 617–632; id., Littérature française, t. I: Le Moyen Âge, Paris, 1984, p. 158 sq.

699

Жизнеописания трубадуров. М., Наука, 1993. С. 20–21.

700

Так, Бернарт впервые встретился с Алиенорой при дворе в Лиможе, собранном на Рождество 1151 г.; он последовал за ней в Сен-Жан-д’Анжели, сопровождая ее в поездке по Аквитании, предшествующей ее разводу в 1152 г.; затем он отправился вслед за ней в Пуатье, а потом в Англию, где Алиенора, покоренная своим мужем, покинула поэта. Далее, отмежевав страсть к Генриху от любви к Бернарту, она вновь встретилась с ним при пуатевинском дворе в 1153 г. и т. д. См., не теряя критического отношения, комментарии, порой неожиданные, Ippolito, M,-M., Bernard de Ventadour, troubadour limousin du XIIe siècle, prince de l’amour et de la poésie romane, Paris, 2001.

701

Huchet, J.-Ch., L’Amour discourtois. La «Fin’Amors» chez les premiers troubadours, Paris, 1987, p. 281 sq.

702

Paris, G., «Études sur les romans de la Table ronde: Lancelot du Lac», II, Romania, 12, 1883, p. 459–534, в частности, p. 523.

703

Некоторые ценные замечания на этот счет см. в Frappier, J., Amour courtois et Table ronde, Genève, 1973.

704

Kohler, E., «Observations historiques et sociologiques sur la poésie des troubadours», CCM, 7, 1964, p. 27–51; id., «Sens et fonction du terme “jeunesse” dans la poésie des troubadours», Mélanges R. Crozet, Poitiers, 1966, t. I, p. 567–583; id., «Les possibilités de l’interprétation sociologique illustrées par l’analyse de textes littéraires françaises de différentes époques», dans Littérature et Société, problèmes de méthodologie en sociologie de la littérature, Bruxelles, 1967, p. 47–71.

705

Köhler, E., L’Aventure chevaleresque, Paris, 1970.

706

Лучшим исследованием о спиритуализации темы Грааля остается работа Frappier, J., «Le Graal et la chevalerie», Romania, 75, 1954, p. 165–210, repris dans id., Autour de Graal, Genève, Droz, 1977, p. 89–128; дискуссию об интерпретациях см. в id., «Le Graal et ses feux divergents», Romance Philology, 1971, p. 373–440; см. также Méla, Ch., La reine et le Graal. La conjointure dans les romans du Graal, Paris, 1981, et Wolfzettel, F., «Ein Evangelium für Ritter: La Queste del Saint Graal und die Estoire dou Graal von Robert de Boron», Speculum Medii Aevi, 3, 1997, p. 53–64.

707

Сегодня многие, напротив, стремятся настоять на «благородном происхождении» этой идеологии, зародившейся в среде королевских дворов и распространяемой ими же; см. Jaeger, C. S., The Origins of Courtliness, Civilizing Trends and the Formation of Courtly Ideals, 939–1210, Philadelphie, 1985.

708

См., например, Duby, G., «Au XIIe siècle: les “jeunes” dans la société aristocratique», Annales, E.S.C., 1964, p. 835–846; id., Les Trois Ordres ou l’imaginaire du féodalisme, Paris, 1978, в частности, p. 368 sq.

709

См. Goldin, F., «The Array of Perspectives in the Early Courtly Love Lyric», dans Ferrante, J.M. et Economou, G.D. (éd.), In Pursuit of Perfection: Courtly Love in Medieval Littérature, Port Washington, 1975, p. 51–100.

710

Duby, G., 1988, op. cit., p. 76.

711

Ibid., p. 82.

712

Заметим здесь (и это симптоматично), что автор забывает об удовольствии женщины, которое литература принимает в расчет так же, как и удовольствие ее возлюбленного.

713

Duby, G., «Le modèle courtois», op. cit., p. 261–276, в частности, p. 263.

714

Автор в данном случае прибегает к гипотезам, принятым, в частности, в психоанализе Лакана. Рискованный подход.

715

Ibid., p. 270.

716

Ibid., p. 273.

717

См. Micha, A., «Le mari jaloux dans la littérature romanesque des XIIe et XIIIe siècles», Studi Medievali, 17, 1951, p. 303–320; Caluwé, J. de, «La jalousie, signe d’exclusion dans la littérature médiévale en langue occitane», Senefiance, 5, 1978, p. 165–176; Köhler, E., «Troubadours et jalousie», Mélanges Jean Frappier, Paris, 1970, t. I, p. 543–559.

718

«Мы начинаем замечать, что куртуазная любовь, которую воспевали трубадуры и труверы, любовь, которую рыцарь преподносил даме-избраннице, возможно, утаивала суть или, скорее, переносила в область игры ее искаженный образ, а именно, любовные отношения между воинами», — писал этот автор уже в 1984 г. Cf. Duby, G., 1984, op. cit, p. 59; на эту работу оказала сильное влияние гипотеза Marchello-Nizia, C., 1981, op. cit., p. 969–982.

719

Muir, L., Literature and Society in Medieval France, The Mirror and the Image, 1100–1500, Londres, 1985, в частности, p. 57 sq.

720

Lewis, C. S., The Allegory of Love, Oxford, 1958.

721

Calin, W. C., «Contre la fin’amor? Contre la femme? Une relecture de texts du Moyen Âge» dans Busby, K. et Kooper, E., Courtly Literature, Culture and Context, Amsterdam, 1990, p. 62–81.

722

Gaunt, S. B., «Marginal Men, Marcabru and Orthodoxy: The Early Troubadours and Adultery», Medium Aevum, 59, 1990, p. 55–72.

723

Cohen, G., Tableau de la littérature française au Moyen Âge. Idées et sensibilités, Paris, 1950, p. 36 sq.; Benton, J. F., «Clio and Venus: an Historical View of Medieval Love» dans F. X. Newman (éd.), The Meaning of Courtly Love, Albany, NY, 1968, p. 19–42, в частности, p. 27 sq.

724

См., например, Chocheyras, J., Lecture critique de Tristan et Iseut, Le désir et ses masques, Grenoble, 1981, p. 15–24.

725

Chocheyras, J., «A» propos de la genèse de Tristan et Iseut», Perspectives médiévales, 11 juin 1985, p. 1–13; id., «Les symboles de la chasteté volontaire des contes irlandais au Tristan de Béroul et à celui d’Eilhart», Recherches et Traveaux, Lectures du Moyen Âge (Hommage à René Ménage), № 32, 1987, p. 21–34.

726

Wind, B., «Ce jeu subtil, l’amour courtois», Mélanges Rita Lejeune, Gembloux, 1969, t. II, p. 1257–1261. Неплохой очерк, посвященный интерпретациям, см. в Finke, L. A., «Sexuality in Medieval French Literature, “Séparés, on est ensemble”», dans Bullough, V. L., и Brundage, J. A., Handbook of Medieval Sexuality, New York / Londres, 1996, p. 345–368.

727

Robertson, D. W. Jr., «The Concept of Courtly Love as an Impediment to the Understanding of Medieval Texts», dans The Meaning of Courtly Love (F. X. Newman éd.), New York, 1967, p. 1–18.

728

Frappier, J., «Sur un procès fait à l’amour courtois», Romania, 93, 1972, p. 141–193.

729

Accarie, M., «Courtoisie, fine amor et amour courtois. La course à la marginalité dans la civilization féodale», dans Accarie, M., Gouttebroze, J.-G. et Kotler, E., Marginalité et littérature, Hommage à Christine Martineau-Génieys, Nice, 2000, p. 1–28.

730

См. Kreuger, R. L., «Love, Honor and the Exchange of Women in Yvain: Some Remarks on the Female Reader», Romance Notes, 25, 1985; Finke, L. A., Feminist Theory, Women Writings, Ithaca, New York, 1992.

731

Bloch, R. H., Medieval Misogyny and the Invention of Western Romantic Love, Chicago, 1991.

732

Rey-Flaud, H., La Névrose courtoise, Paris, 1983; см. также Cholakian, R. C., The Troubadour Lyric; A Psychocritical Reading, Manchester, 1990.

733

Huchet, J.-Ch., L’Amour discourtois. La «Fin’Amors» chez les premiers troubadours, Paris, 1987.

734

Schnell, R., Causa amoris. Liberskonzeption und Liebesdarstellung in der mittelalterlichen Literatur, Bern-Munich, 1985; Schnell, R., «L’amour courtois en tant que discourse sur l’amour», Romania, 110, 1989, p. 72–126 et 331–363.

735

О личности Марии Французской см. Burgess, G. S., The Lais of Marie de France, Londres, 1985, p. 11 sq.; Grillo, P. R., «Was Marie de France the Daughter of Waleran II, Count of Meulan?», Medium Aevum, 57, 1988, p. 269–273. О связях Марии с Алиенорой и куртуазной средой см. Wind, B., «L’idéologie courtoise dans les lais de Marie de France», Mélanges M. Delbouille, Gembloux, 1964, t. II, p. 741–748; Ferrante, J., «The French Courtly Poet: Marie de France», dans K. M. Wilson (éd.), Medieval Women Writers, Athènes, 1984, p. 64–89; Rocher, D., «Marie de France et l’amour tristanesque», dans Buschinger, D. (éd.), Tristan et Iseut, mythe européen et mondial, Göppingen, 1987, p. 341–351; Филипп Делорм (op. cit., p. 180–182) даже отождествляет Марию Французскую с… Аэлисой, «вечной невестой» Ричарда Львиное Сердце. Отождествление гипотетическое и не поддающееся проверке. Ив Сасье (Louis VII, op. cit., p. 130) считает, что Мария Французская была дочерью Алиеноры и Людовика VII, будущей графиней Шампанской.

736

См. Caluwé, J. de, «La conception de l’amour dans le lai d’Éliduc de Marie de France», Le Moyen Âge, 1971, p. 53–77; Caluwé, J. de et Wathelet-Willem, J., «La conception de l’amour dans les lais de Marie de Francé quelques aspects du problème», Mélanges P. Jonin (Senefiance, 7), Paris-Aix-en-Provence, 1979, p. 139–158; Flori, J., «Mariage, amour et courtoisie dans les lais de Marie de France», Bien Dire et Bien Aprandre, 8, 1990, p. 71–98; Dubuis, R., «La notion de druerie dans les lais de Marie de France», Le Moyen Âge, 98, 1992, p. 391–413.

737

См. Flori, J., «Amour et société aristocratique au XIIe sièclé l’exemple des lais de Marie de France», Le Moyen Âge, 98, 1992, 1, p. 17–34.

738

McCash, J. Н., «Mutual Love as a Medieval Ideal» dans Busby, K. et Kooper, E., Courtly Literature, Culture and Context, Amsterdam, 1990, p. 430–438.

739

Bec, P., «“Amour de loin” et “Dame jamais vue”. Pour lecture plurielle de la chanson VI de J. Rudel», Mélanges A. Roncaglia, Modène, 1989, t. I, p. 101–108.

740

Bowden, B., «The Art of Courtly Copulation», Medievalia et Humanistica, 9, 1979, p. 67–85; Jacquart, D. et Simonet, C., Sexualité et savoir médical au Moyen Âge, Paris, 1983.

741

André le Chapelain, éd. E. Trojel, Andreae Capellani regii Francorum de Amore libri très, Copenhague, 1892, passim; см. качественный анализ текста, представленный Buridant, C., Traité de l’amour courtois, Paris, 1974, во введении p. 34 sq.

742

Ibid., p. 194.

743

Lazar, M., Amour courtois et fin’amors dans la littérature du XIIe siècle, Paris, 1964, в частности, p. 278; Vinay, G., «Il de amore di Andrea Capellano nel quadro della letteratura amorosa e della rinascita del sec. XII», Studi Medievali, 17, 1951, p. 203–276; феминистская трактовка в Moi, T., «Desire in Language: Andreas Capellanus and Controversy of Courtly Love» dans D. Aers (éd.), Medieval Literature: Criticism, Ideology and History, New York, 1986, p. 11–33.

744

Zumthor, P., «Notes en marge du traité de André le Chapelain», Zeitschrift fuir Romanische Philologie, 63, 1943, p. 178–191.

745

Robertson, D. W., «The Subject of the “De Amore” of Andreas Capellanus», Modem Philology, 50, 1952–1953, p. 145–161; id., «The Concept of Courtly Love as an Impediment to the Understanding of Medieval Texts», dans The Meaning of Courtly Love (F. X. Newman éd.), New York, 1967, p. 1–18.

746

Hunt, T., «Aristotle, Dialectic and the Courtly Literature», Viator, 10, 1979, p. 95–129; Cerchi, P., «”De Amore”: its Utility and Polemic Origine», dans Cerchi, P., Andrea Capellano, i trovatori e altri temi romanzi, Rome, 1979, p. 83–111; Karnein, A., «La réception du De Amore d’André le Chapelain au XIIIe siècle», Romania, 102, 1981, p. 324–351 et 501–542.

747

Tilliette, J.-Y., «”Amor est passio quedam innata ex visione procedens”, Amour et vision dans Tractatus amoris d’André le Chapelain», Micrologus, 6, 1998, p. 187–200.

748

Dronke, P., «Andreas Capellanus», Journal of Medieval Latin, 4, 1994, p. 51–63.

749

Sylvestre, H., «Du nouveau sur André le Chapelain», Revue du Moyen Âge latin, 36, 1980, p. 99–106.

750

Cherniss, M.D., «The Literary Comedy of Andreas Capellanus», Modern Philology, 72, 1975, p. 223–237.

751

Hissette, R., «André le Chapelain et la double vérité», Bulletin de Philosophie Médiévale, 21, 1979, p. 63–67.

752

Bezzola, R. R., Les origines…, op. cit., t. II, p. 378 sq.

753

См. Bourgain, P., «Aliénor d’Aquitaine et Marie de Champagne mises en cause par André le Chapelain», CCM, 113–114, 1986, p. 29–36.

754

Weir, A. Eleanor of Aquitaine, by the Wrath of God, Queen of England, Londres, 1999, p. 181 sq.; автор разделяет этот взгляд и утверждает, что приговоры Андрея, приписанные Алиеноре, полны иронии — они предназначены для того, чтобы высмеять королеву в угоду двору Филиппа Августа, намекая на ее супружеские неудачи.

755

Kelly, A. R., «Eleanor of Aquitaine and her Courts of Love», Speculum, 12, 1, 1937, p. 3–19.

756

Kelly, D., «Courtly Love in Perspective: the Hierarchy of Love in Andreas Capellanus», Traditio, 24, 1968, p. 119–147.

757

Окончательный «приговор» по этому вопросу см. у Rémy, P., «Les “cours d’amour”: légende et réalité», Revue de l’Université de Bruxelles, 1954–1955, p. 179–187.

758

Benton, J., «The Court of Champagne as a Literary Center», Speculum, 36, 1961, p. 551–591, — несмотря на гипотезу McCash, J., «Marie de Champagne et Eleanor of Aquitaine: a Relationship reexamined», Speculum, 54, 1979, p. 698–711, согласно которой Алиенора могла встретиться с Марией при дворе Шампани, когда направлялась в Шпейер в конце 1193 г., чтобы доставить выкуп для Ричарда.

759

Андрей Капеллан. О любви, с. 390. В книге: Жизнеописания трубадуров. М., «Наука», 1993.

760

André le Chapelain, éd. E. Trojel, Copenhague, 1892 (Munich, 1964), p. 279: «<…> Quidam quum ignoranter se agnatae copulasset amori, ab ea discedere comperto crimine quaerit <…>. Cui negotio taliter regina respondit: Salis ilia mulier contra fas et licitum certare videtur, quae sub erroris cuiuscunque velamine incestuosum studet tueri amorem. Omni enim tempore incestuosis et damnabilibus tenemur actibus invidere, quibus etiam ipsa iura humana poenis novimus gravissimis obviare», Buridant, C., op. cit., p. 169 предпочел перевести «беременная женщина», что, на мой взгляд, неприемлемо: в тексте ясно прослеживается намек на кровосмесительные отношения.

761

Андрей Капеллан. О любви, с. 395.

762

Там же, с. 394.

763

В предисловии к своему изданию и переводу «Рыцаря телеги» Кретьена де Труа, выпущенного в Париже в 1992 г., Шарль Мела поддерживает идею, согласно которой Андрей Капеллан объединил эти приговоры любви в рамках своего трактата примерно в 1186 г., во время регентства графини Марии, ставшей вдовой, чьим личным секретарем он являлся в период между 1181 и 1186 г. К тому же Bate, K. («André le Chapelain» dans Gauvard, C., De Libera, A. et Zink, M. (dir.), Dictionnaire du Moyen Âge, Paris, 2002, p. 56), который цитирует, однако, работы P. Bourgain (1986) и P. Allen (1992), P. Dronke (1994) и J. Y. Tilliette (1998), противоположные его концепции, утверждает тем не менее, что Андрей творил в «северо-восточной части Франции приблизительно в 1184 г.».

764

Boussard, J., Le Gouvernement d’Henri II Plantagenêt, Abbeville, 1956, p. 475.

765

В частности, под влиянием Richard, A., Histoire des comtes de Poitou, 778–1204, Paris, 1903, t. II, p. 133 sq., 149 sq., 340 sq., 359 sq., и Bezzola, R. R., Les origines…, op. cit., t. III, 1, La cour d’Angleterre comme centre littéraire sous les rois angevins (1154–1190), Paris, 1963, в частности, p. 247–291.

766

Ж. Дюби (Duby, G., Guillaume le Maréchal ou le meilleur chevalier du monde, Paris, 1984, p. 49 sq.), отмечает то, насколько редки в этом тексте упоминания о женщинах, и подчеркивает его идеологическую значимость.

767

Richardson, H. G., «The Letters and Charters of Eleanor of Aquitaine», English Historical Review, 74, 1959, p. 193–213; этого автора часто называют «издателем» хартий Алиеноры, что ошибочно.

768

Hivergneaux, M., «Aliénor d’Aquitaine: le pouvoir d’une femme à la lumière de ses chartes (1152–1204)» dans La Cour Plantagenêt (1154–1204)…, Poitiers, 2000, p. 63–87; id., «Aliénor duchesse d’Aquitaine et deux fois reine: rôle et pouvoir d’une femme au XIIe siècle (v. 1124/1137–1204)» dans Reines et princesses au Moyen Âge, Actes de cinquième colloque international de Montpellier, université; Paul Valéry (24–27 nov. 1999), vol. I, Les Cahiers du CRISIMA, 2001, p. 43–62; id., «Queen Eleanor and Aquitaine, 1137–1189», dans Wheeler, B. et Parsons, J. C. (éd.), Eleanor of Aquitaine…, op. cit., p. 55–76.

769

Hivergneaux, M., «Aliénor duchesse d’Aquitaine et deux fois reine: rôle et pouvoir d’une femme au XIIe siècle (v. 1124/1137–1204)», op. cit., p. 53.

770

Ibid.

771

Ibid., p. 75 sq. См. также Hivergneaux, M., «Aliénor d’Aquitaine: le pouvoir d’une femme à la lumière de ses chartes (1152–1204)», op. cit., p. 73 sq.

772

Aurell, M., «La détérioration du statut de la femme aristocratique en Provence (Xe−XIIIe siècles)», La Moyen Âge, 91, 1985, p. 5–32; см. также новые уточнения этого же автора в Aurell, M., «Stratégies matrimoniales de l’aristocratie (IXe−XIIIe s.)», op. cit., p. 185–202.

773

Marchegay, P., «Chartes angevines des XIe−XIIIe siècle», Bibliothèque de l’École des Chartes, 36, 1875, p. 441.

774

Здесь я пользуюсь выражением М. Иверно: Hivergneaux, M., «Queen Eleanor and Aquitaine, 1137–1189», op. cit.: я согласен с выводами этого автора, за исключением некоторых нюансов, указанных выше.

775

Duby, G., Dames du XIIe siècle, Paris, 1995, p. 36–37.

776

Brown, E. A. R., «Eleanor of Aquitaine: Parent, Queen and Duchesse», op. cit., p. 9–34, в частности, p. 23 sq. См. также Brown, E. A. R., «Eleanor of Aquitaine Reconsidered», в Wheeler, B. et Parsons, J. C. (éd.), Eleanor of Aquitaine, Lord and Lady, New York, 2003, p. 1–54.

777

См., в частности, Turner, R. V., «Eleanor of Aquitaine in the Gouvernments of her sons Richard and John», dans Wheeler, B. et Parsons, J. C., op. cit., p. 77–95. et Martindale, J., «Eleanor of Aquitaine» dans Nelson, J. L., Richard Cœur de Lion in History and Myth, Londres, 1992, p. 17–50.

778

См. по этому поводу полезное сравнение, сделанное между Алиенорой и дамами, принадлежавшими аристократическому обществу ее времени, в De Aragon, R. С., «Wife, Widow, and Mother: Some Comparisons between Eleanor of Aquitaine and Noblewomen of the Anglo-Norman and Angevin World», dans Wheeler, B. et Parsons, J. C., (éd.), op. cit., p. 97–113, в частности, p. 109 sq.

779

Tanner, H. J., «Queenship: Office, Custom or Ad Hoc? The Case of Queen Mathilda III of England (1135–1152)», Wheeler, B. et Parsons, J. C. (éd.), op. cit., p. 133–158. О роли «императрицы» Матильды см. Chibnall, M., The Empress Mathilda: Queen Consort, Queen Mother and Lady of the English, Oxford, 1991; о покровительстве, осуществляемом королевами до Алиеноры, см. Huneycutt, L. L., «Alianora Regina Anglorum…», dans Wheeler, B. et Parsons, J. C. (éd.), op. cit., p. 115–132.

780

См. Huneycutt, L. L., Matilda of Scotland and the Development of Medieval Queenship, Woodbridge, 2003.

781

McCash, J. H., «The Cultural Patronage of Medieval Women: an overview», dans The Cultural Patronage of Medieval Women (éd. McCash, J. H.), Athens (Georgia), 1996, p. 1–49, в частности, p. 6 sq.

782

Jeanroy, A., La Poésie lyrique de troubadours, Paris, 1934, в частности, p. 426 sq.; Kelly, A., Eleanor of Aquitaine…, op. cit., p. 162 sq., 183 sq.

783

См. на этот счет очень осторожную позицию Лабанда (Labande, E. R., «Les filles d’Aliénor d’Aquitaine: étude comparative», CCM, 113–114, 1986, p. 101–112).

784

См. Shadis, M. et Berman, C. H., «A Taste of the Feast: Reconsidering Eleanor of Aquitainès Female Descendants», dans Wheeler, B. et Parsons, J. C., (éd.), op. cit., p. 177–211.

785

Gobry, L, Louis VII, père de Philippe Auguste, Paris, 2002, p. 170. 3. Келли (Kelly, A. R., «Eleanor of Aquitaine and her Courts of Love», op. cit., p. 3–19) не принимает гипотезы о покровительстве Генриха II, считая, что у него были «слишком простые вкусы» (?!) для того, чтобы создать аристократическую среду такого качества.

786

См., например, Gouttebroze, J.-G., «Henri II Plantagenêt, patron des historiographes anglo-normands en langue d’o”l», dans La Littérature angevine médiéval, Angers, 1981, p. 91–109.

787

Brown, E. A. R., «Eleanor of Aquitaine Reconsidered», в Wheeler, В. et Parsons, J. C. (éd.), op. cit., p. 1–54, в частности, p. 3, note 18.

788

Grant, L., «Le patronage architectural d’Henri II et de son entourage», CCM, 37, 1994, p. 73–84. Об идеологической значимости гробниц Фонтевро см. Nunez Rodriguez, M., «Los “gisants sculptes” de Fontevraud y la estrategia simbolica de la iconografia funeraria сото expresion de poder», dans Poder y sociedad en la Galicia medieval, Santiago de Compostela, 1992, p. 75–109.

789

Hallam, E. M., «Henry II as a founder of monasteries», dans Journal of Ecclesiastical History 28, 1977, p. 113–132.

790

См. на этот счет Nolan, K., «The Queen’s Choice: Eleanor of Aquitaine and the Tombs at Fontevraud», dans Wheeler, B. et Parsons, J. C. (éd.), op. cit., p. 377–405, et Wood, Ch. T., «Fontevraud, Dynasticism, and Eleanor of Aquitaine», ibid., p. 407–422.

791

Cf. Lozinski, J. L., «Henri II, Aliénor d’Aquitaine et la cathédral de Poitiers», CCM, 37, 1994, p. 91–100 et Caviness, M. H. «Anchoress, Abbess and Queen: Donors and Patrons or Intercessors and Matrons?» dans McCash, J. H., éd., The Cultural Patronage of Medieval Women, Athens (Georgia), 1996, p. 105–154.

792

Caviness, M. H., «Sugar’s Glass at Saint-Denis: The State of Research», dans P. Gerson (éd.), Abbott Suger and Saint-Denis: A Symposium, New York, 1986, p. 267.

793

См. на этот счет Shadis, M., «Piety, Politics and Power: the Patronage of Leonor of England and her Daughters Berenguela of Léon and Blanche of Castille», dans McCash, J. H., éd., The Cultural Patronage of Medieval Women, Athens (Georgia), 1996, p. 202–227.

794

Kenaan-Kedar, N.. «The Impact of Eleanor of Aquitaine on the Visual Arts in France», dans Culture politique des Plantagenêts (1154–1224), Poitiers, 2003, p. 39–60.

795

См. главу 5.

796

Например, Baltzer, R. A., «Music in the Life and Times of Eleanor of Aquitaine», dans Kibler, W. W. (éd.), Eleanor of Aquitaine, op. cit., p. 61–78, чьи рассуждения покоятся на устаревших концепциях, и Ayers, L. M. «English Painting and the Continent during the Reign of Henry II and Eleanor», ibid., p. 115–146.

797

Этой гипотезы, заявленной в работе Villepreux, L. de, Éléonore d’Aquitaine, Paris, 1862, p. 99–130, придерживается Рита Лежен (Lejeune R., «Rôle littéraire d’Aliénor d’Aquitaine et de sa famille», Cultura Neolatina, 14, 1954, p. 5–57); позиция P. Лежен, заявленная в работе «Rôle littéraire de la famille d’Aliénor d’Aquitaine» (CCM, 1, 1958, p. 319–336), принята с некоторыми оговорками М. Ледже (Legge, M. D., «La précocité de la littérature anglo-normande», CCM, 8, 1965, p. 327–349) и с еще большими замечаниями Р. Беццолой (Bezzola, R. R., Les origins et formation de la littérature courtoise en Occident, Paris, 1954–1963; III., 1: La cour d’Angleterre comme centre littéraire sous les rois angevins (1154–1190), Paris, 1963, в частности, p. 247–291).

798

См., например, Gouttebroze, J.-G., «Henri II Plantagenêt, patron des historiographes anglo-normands en langue d’oïl», op. cit.

799

См. Vincent, N., Vincent, N. «King Henry II and the Poitevins», dans La Cour Plantagenêt (1154–1204), op. cit., p. 103–133, в частности, p. 128–130.

800

См., например, Haskins, C. H., «Henri II as a Patron of Literature», Essays in Medieval History presented to Thomas Frederick Toul, éd. A. G. Little et F. M. Powicke, Manchester, 1925, p. 71–77; Dronke, P., «Peter of Blois and Poetry at the Court of Henry II», Mediaeval Studies, 38, 1976, p. 185–235.

801

См. Grandsen, A., Historical Writing in England, v. 500–1307, Londres, 1974; Clanchy, M. T., From memory to Writen Record, England, 1066–1307, Londres, 1979; Blacker, J., «Le geste est grande, longue et grieve a translater: History for Henri II», Romance Quarterly, 37, 1990, p. 387–396; Aurell, M., «La Cour Plantagenêt (1154–1204): entourage, savoir et civilité», dans La Cour Plantagenêt (1154–1204), op. cit., в частности, p. 34 sq.

802

Далее мы приведем лишь некоторые примеры, касающиеся политической и идеологической интерпретации четы «Генрих-Алиенора». О троянском происхождении франков и нормандцев см. подборку материалов у Faral, E., La Légende arthurienne, t. 1, Paris, 1969, p. 262–293.

803

Gouttebroze, J.-G., «Henri II Plantagenêt, patron des historiographes anglo-normands en langue d’o”l», op. cit.; Gouttebroze, J.-G., «Pourquoi congédier un historiographe? Henry II Plantagenêt et Wace (1155–1174)», Romania, 112, 1991, p. 289–311; см. также в том же направлении Blacker, J., «”Ne vuil sun livre translater”, Wacès Omission of Merlin’s Prophéties from the Roman de Brut», dans I. Short (éd.), Anglo-Norman Anniversary Essays, Londres, 1993, p. 49–59; автор доказывает, что Вас предпочел не переводить некоторых отрывков у Гальфрида Монмутского, которые могли не понравиться Генриху II.

804

О понятии пропаганды в литературных произведениях, в частности, в эпопеях, см. Victorio, J., «La chanson de geste comme moyen de propagande», Les Lettres romanes, 33, 1979, p. 309–328; Keller, H. E., «La Chanson de Roland, poème de propagande pour le royaume capétien du milieu du XIIe siècle», Travaux de Linguistique et de Littérature, 14, 1, 1976, p. 229–241; Batany, J., «Propagande carolingienne et mythe carolingien: le programme de Louis le Pieux chez Ermold le Noir et dans le Couronnement de Louis», La chanson de geste et mythe carolingien (Mélanges… R. Louis), St-Père-sous-Vezelay, 1982, p. 313–340; Gosman, M., «La propagande politique dans Le Voyage de Charlemagne à Jérusalem et à Constantinople», Zeitschrift für Romanische Philologie, 102, 1–2, 1986, p. 53–66; Gosman, M., «”Rex Franciae, Rex Francorum”: la chanson de geste et la propagande de la royauté», dans Van Dijk, H. et Noomen, W. (éd.), Aspects de l’épopée romane: mentalités, idéologies, intertextualités, Groningen, 1995, p. 451–460; о пропаганде в артуровских романах см. также Chauou, A., «Faire l’histoire: la culture historique à la cour Plantagenêt et les réseaux ecclésiastiques (1154–1199)», dans Culture politique des Plantagenêts (1154–1224), Poitiers, 2003, p. 269–286.

805

См., например, Flori, J., «Ambroise, propagateur de l’idéologie Plantagenêt?», dans Culture politique…, op. cit., p. 173–187.

806

Pappano, M. A., «Territorial Desire: Bernart de Ventadorn’s Plantagenêt Poems and Marie de Francès Chievrefueil», dans Culture politique…, op. cit., p. 61–74.

807

См. очень смелую гипотезу Carman, J. N., A Study of the Pseudo-Map Cycle of Arthurian Romance, Lawrence, 1973.

808

Bezzola, R. R., Les origines…, op. cit., t. III, 1, p. 257 sq.

809

Tyson, D. B., «Patronage of French Vernacular History Writers in the Twelfth and Thirteenth Centuries», Romania, 100, 1979, p. 180–222.

810

См., в частности, исследование Boutet, D., Charlemagne et Arthur ou le roi imaginaire, Paris, 1992.

811

Wace, Le Roman de Rou, éd. A.J. Holden, Paris, t. I, 1970, p. 167–168; о роли этой функции см. Gouttebroze, J.-G., «Entre les historiographes d’expression latine et les jongleurs, le clerc lisant», dans Le Clerc au Moyen Âge (Senefiance, № 37), 1995, p. 215–230.

812

Wace, Le Roman de Rou, op. cit., t. II, p. 307. Benoit de Sainte-Maure, La Chronique des ducs de Normandie par Benoit, éd. C. Fahlin, Uppsala, 1951–1954, t. II, 572, vers 42041–42050.

(В тексте бумажной книги ссылка на это примечание отсутствует. Прим. верстальщика.)

813

Gouttebroze, J.-G., «Pourquoi congédier un historiographe? Henry II Plantagenêt et Wace (1155–1174)», op. cit., p. 289–311.

814

Bozoky, E., «Le culte des saints et des reliques dans la politique des premiers rois Plantagenêts» в La Cour Plantagenêt, Poitiers, 2000, p. 277–311.

815

Lodge A., «Literature and History in the Chronicle of Jordan Fantosme», French Studies, 44, 1990, p. 257–270, в частности, p. 263 sq.

816

Legge, M. D., Anglo-Norman Literature and its Background, Oxford, 1963, p. 75.

817

Broadhurst, K. M., «Henri II of England and Eleanor of Aquitaine: Patrons of literature in French?», Viator, 27, 1996, p. 53–84.

818

Layamon, Brut, v. 20–23, перевод и примечания R. Allen, Londres, 1992.

819

См. на этот счет соответствующий анализ у Bouchard, C. B., Strong of Body, Brave and Noble. Chivalry and Society in Medieval France, Ithaca-Londres, 1988, и у Flori, J., Chevaliers et chevalerie au Moyen Âge, Paris, 1998.

820

E. Baumgartner во введении к изданию «Романа о Трое». См. Benoit de Sainte-Maure, Le roman de Troie, éd. et trad. E. Baumgartner et F. Vielliard, Paris, 1998, p. 5.

821

Wace, Le Roman de Rou, éd. A.J. Holden, Paris, t. I, 1970, v. 17–42, p. 3–4. Далее на страницах своего произведения Вас часто намекает на щедрость своих могущественных покровителей, которых он считает слишком незначительными по сравнению с великими королями прошлого. См., например, стихи 7–17, p. 3, а также начало третьей части, v. 143–176, t. II, p. 167, где Вас жалуется на то, что получал от предшественников Генриха слова одобрения и поощрения, обещания, но не вознаграждения. И, напротив, Генрих II дал ему пропитание в Байё и «множество других даров».

822

Benoit de Sainte-Maure, Le roman de Troie, v. 13457–13470, op. cit., p. 287–289.

823

См. Ferrante, J. M., To the Glory of her Sex. Women Roles in the Composition of Medieval Texts, Bloomington, 1997, p. 112–119 et Kelly, D., «Le patron et l’auteur dans l’invention romanesque», dans Baumgartner, E. et Marchello-Nizia, C. (éd.), Théories et pratiques de l’écriture au Moyen Âge, Paris, 1988, p. 25–39; автор последней работы открыто признает покровительство, оказываемое Алиенорой Бенуа.

824

O’Callaghan, T. F., «Tempering Scandal: Eleanor of Aquitaine and Benoit de Sainte-Maurès Le roman de Troie», dans Wheeler, B. et Parsons, J. C. (éd.), op. cit., p. 301–336.

825

См. введение в издании Benoit de Sainte-Maure, Le roman de Troie, éd. et trad. E. Baumgartner et F. Vielliard, Paris, 1998, p. 18.

826

Бернарт де Вентадорн. XLIV. Залился в роще соловей; Бернарт де Вентадорн. Песни. М.: Наука, 1979. С. 98.

827

См. смелую гипотезу Ippolito, M.-M., Bernard de Ventadour, troubadour limousin du XIIe siècle, prince de l’amour et de la poésie romane, Paris, 2001.

828

Cf. Pappano, M. A., Territorial Desire…, op. cit., p. 64–65.

829

Cadart-Ricard, O., «Aliénor d’Aquitaine “domina” de Bernart de Ventadorn», Proceedings Pacific Northwest Conference on Foreign Languages, 24, 1973, p. 109–116.

830

Nonne de Barking, La Vie d’Édouard le Confesseur, éd. O. Södegard, Uppsala, 1948, v. 4993–5006 et v. 9–10.

831

Philippe de Thaon, Le Bestiaire, éd. E. Walberg, Lund, 1900, VII–VIII, v. 1–18.

(В тексте бумажной книги ссылка на это примечание отсутствует. Прим. верстальщика.)

832

Cf. Chauou, A., L’Idéologie Plantagenêt…, op. cit., Rennes, 2001; id., «Faire l’histoire: la culture historique à la cour Plantagenêt et les réseaux ecclésiastiques (1154–1199)», dans Culture politique des Plantagenêts (1154–1224), Poitiers, 2003, p. 269–286, в частности, p. 270; Aurell, M., «La Cour Plantagenêt (1154–1204): entourage, savoir et civilité», dans La Cour Plantagenêt (1154–1204), op. cit., в частности, p. 34 sq.

833

Chauou, A., «Arturus redivivus: royauté arthurienne et monarchie politique à la cour des Plantagenêts (1154–1199)», dans Aurell, M. (dir.), Noblesses de l’espace Plantagenêt (1154–1224), Poitiers, 2001, p. 67–78.

834

Без сомнения, Гальфрида «профинансировал» Генрих I, в то время (примерно в 1130 г.) втянутый в покорение Уэльса и желавший снискать себе доверие новых подданных, заставив их поверить в то, что он является преемником Артура, пришедшим отомстить англо-саксонцам за бретонцев.

835

Le Goff, J., La Naissance du purgatoire, Paris, 1981.

836

Гальфрид Монмутский. История бриттов. Жизнь Мерлина. М.: Наука, 1984. С. 136.

837

Wace, Le Roman de Brut, v. 13275 sq.: «Ancor i est, Breton l’atandent, Si corn il dient et antandent; De la vanra, ancor puet vivre».

838

Ibid., v. 6375: Вас говорит о том, что он отправился в прославленный бретонцами Броселиандский лес, чтобы узреть в нем чудо, но никаких чудес он там не увидал и счел себя глупцом из-за того, что предпринял этот поиск: «Fol m’en revinc, fol I alai; Fol I alai, fol m’en revinc, Folie quis, por fol me tinc».

839

Keller, H. E., «Wace et les Bretons», Actes du 14e Congrès International Arthurien, Rennes, 1985, t. II, p. 354–370.

840

Hermann le Moine, De Miraculis Sanctae Mariae, Appendice au livre III du De vita sua de Guibert de Nogent, PL 156, col. 960–1016.

841

Ibid., col. 983. Я предпочел перевод Greene, V., «Qui croit au retour d’Arthur?», CCM, 45, 2002, p. 326.

842

Cassard, J.-Ch., «Arthur est vivant! Jalons pour une enquête sur le messianisme royal au Moyen Âge», CCM, 32, 1989, p. 135–146.

843

Greene, V., «Qui croit au retour d’Arthur?», op. cit., p. 321–340.

844

Guillaume de Malmesbury, Gesta regum anglorum, éd. Oxford, 1998, p. 520.

845

Текст и примечания в Greene, V., op. cit., p. 329.

846

Étienne de Rouen, Draco Normannicus, éd. Howlett, Chronicle of the Reigns of Stephen, Henry II and Richard I, vol. II, Londres, 1885, II, 18, p. 696; II, 19, p. 696–697; II, 20, p. 697 sq.; II, 22, p. 707; II, 21, p. 705.

847

Chronicon Sancti Martini Turonensis…, éd. A. Salmon, Recueil des chroniques de Touraime, Tours, 1854, p. 218–219.

848

Chronicon Petri filii Bechini, éd. A. Salmon, ibid., p. 58 sq.

849

Текст, приведенный В. Грин, op. cit., p. 329.

850

Newburgh, Historia regum Anglicarum, éd. R. Howlett, II, 8, p. 14 et p. 18.

851

Ibid., III, 7, p. 235.

852

Giraud le Cambrien, Speculum Ecclesiae, éd. J. S. Brewer, t. 4, Londres, 1873, p. 49. Текст и перевод в Faral, E., La Légende arthurienne, t. 1, Paris, 1969, p. 441 sq.

853

Giraud le Cambrien, De principis…, dist. II, c. 8–10 et dist. I, текст и перевод в Faral, E., op. cit., p. 441 sq. et 437 sq.

854

Grandsen, A., «The Growth of Glastonbury: Traditions and Legends», Journal of Ecclesiastical History, 27, 1976, p. 337–438.

855

Peire Vidal, Poésies, éd. D’Arco Silvio Avalle, Milan, 1960, p. 367, Poésie 40, v. 10–15.

856

Anglade, J., Les Troubadours et les Bretons, Genève, 1973, p. 38 sq.; автор обнаружил у трубадуров двадцать таких выражений.

857

Greene, V., «Qui croit au retour d’Arthur?», op. cit., p. 339.

858

Ibid., p. 294–295.

859

См. Harf-Lancner, L., «L’enfer de la cour: la cour d’Henri II Plantagenêt et la Mesnie Hellequin», dans L’État et les aristocraties (France, Angleterre, Écosse) (XIIe−XVIIe siècles), dir. Ph. Contamine, Paris, 1989, p. 29–50.

860

См. Noble, P., «The Character of Guinevere in Arthurian Romances of Chrétien de Troyes», Modern Language Review, 67, 1972, p. 524–535.

861

См. Noble, P., «Le roi Marc et les amants dans le Tristan de Béroul», Romania, 102, 1981, p. 221–226; Zaganelli, G., «Béroul, Thomas e Chrétien de Troyes (sull’amore, la morte, la gioa)», Le Forme e la Storia, 1992, 1–2, p. 9–46; Flori, J., «Amour et chevalerie dans Tristan de Béroul», Tristan-Tristrant, Mélanges en l’honneur de D. Buschinger, A. Crépin et W. Spiewok e; d., Greifswald, 1996 (Wodan, 66), p. 169–175.

862

Morgan, G., «The Conflict of Love and Chivalry», dans Le Chevalier de la charrette, Romania, 102, 1981, p. 172–201.

863

Хорошее общее изложение см. в Frappier, J., «Le Graal et la chevalerie», Romania, 75, 1954, p. 165–210.

864

См. Flori, J., «De la chevalerie terrienne à la chevalerie cejestielle: la mutation idéologique du XIIe siècle», à paraître dans D. Buschinger (éd.), Chevalerie terrienne, chevalerie célestielle.

865

Boutet, D. et Strubel, A., Littérature, politique et société dans la France du Moyen Âge, Paris, 1979, p. 95.

866

Schmolke-Hasselmann, B., «Henry II Plantagenêt, roi d’Angleterre, et la genèse d’Erec et Enide», CCM, 24, 1981, p. 241–246.

867

Carroll, C. W., «Quelques observations sur les reflets de la cour d’Henri II dans l’nuvre de Chrétien de Troyes», CCM, 37, 1994, p. 33–39; автор утверждает, что в «Эреке и Эниде» можно найти множество мест, где Кретьен де Труа, как кажется, «преподает урок» Генриху II.

868

Tolhurst, F., «The Britons as Hebrews, Romans and Normands, Geoffrey of Monmouth’s British Epic and Reflection of Empress Matilda», Arthuriana, 8.4, 1998, p. 68–87; исследовательница считает, что Гальфрид взял за образец для своей героини Гвиневеры королеву Матильду, но то неявное обвинение в прелюбодеянии, которое автор предъявляет Гвиневере, Ф. Толхерст сближает с обвинением Ричарда Девизского, вынесенным Алиеноре.

869

Прообразы героев из артуровских романов и их трансформации породили на свет несчетное количество работ. Для рассмотрения проблемы см. Berthelot, A., Arthur et la Table ronde, Paris, 1996, а также тексты, объединенные в Barber, R., British Myths and Legends, Londres, 1998.

870

Markale, J., Lancelot et la chevalerie arthurienne, Paris, 1985, в частности, p. 67 sq., 110 sq.

871

Markale, J., Le Roi Arthure et la société celtique, Paris, 1985, p. 260 sq.

872

О значении, которое приобретает посвящение королевой Ланселота в рыцари, см. Flori, J., «L’épée de Lancelot. Adoubement et idéologie au début du XIIIe siècle», Lancelot / Lanzelet, Hier et aujourd’hui (Mélanges offerts à Alexandre Micha = Wodan 51), Paris, 1995, p. 147–156.

873

Markale, J., Aliénor d’Aquitaine…, Paris, 2000 (2), p. 194.

874

Ibid., p. 202.

875

Гипотеза, поддержанная Ferrante, J. M., To the Glory of her Sex…, Bloomington, 1997, p. 112–119.

876

Longley, A. P., «Guinevere as Lord», Arthuriana, 12, 3, 2002, p. 49–62.

877

Tolhurst, F., «The Once and Future Queen: The Development of Guenevere from Geoffrey of Monmouth to Malory», dans BBSA, 50, 1998, p. 172–308.

878

Tolhurst, F., «What Ever Happened to Eleanor? Reflections of Eleanor of Aquitaine in Wacès Roman de Brut and Lawman’s Brut», dans Wheeler, B. et Parsons, J. C. (éd.), op. cit., p. 319–336.

879

McCracken, P., The Romance of Adultery: Queenship and Sexual Transgression in Old French Literature, Philadelphie, 1998.

880

Как перед изобретением противозачаточных таблеток были «блокированы» любые размышления о любви и половых отношениях вне брака.

881

См., например, П. Зюмтор, Опыт построения средневековой поэтики, СПб, Алетейя, 2003; Dragonetti, R., Le mirage des sources. L’art du faux dans le roman medieval, Paris, 1987 и особенно Dragonetti, R., Le Gai Savoir dans la rhétorique courtoise, Paris, 1982.

Content

Жан Флори
Алиенора Аквитанская
Непокорная королева

Введение Алиенора и ее биографы: история, легенда и идеология

Часть первая Жизненный путь Алиеноры Комментированный биографический очерк

1 Детство, род и брак

2 Алиенора, королева Франции

3 Герцогиня Аквитании и Нормандии

4 Королева Англии

5 Мятежная Алиенора

6 Королева-пленница

7 От одной королевы к другой

8 «Алиенора, яростью Божьей королева Англии»

9 Алиенора и Иоанн

Часть вторая Алиенора и ее многогранный образ Спорные вопросы

10 История, чувства и психология: к вопросу о происшествии в Антиохии

Расцвет «черной легенды» об Алиеноре после ее смерти

Первые свидетельства

Заключение

11 Алиенора и куртуазная любовь

Введение: необходимость и сложность данного исследования

Истоки и предшественники куртуазной любви

Что такое куртуазная любовь?

Андрей Капеллан и его трактат «О любви»

12 Власть и покровительство Алиеноры

Алиенора и власть

Покровительство Алиеноры

13 Двор Плантагенета и мир короля Артура

Жив ли Артур?

Гвиневера и Алиенора

Заключение

Библиография

Генеалогии Плантагенетов и Капетингов

Указатель имен

Примечания