Юрий Жуков

ОБОРОТНАЯ СТОРОНА НЭПа.

Экономика и политическая борьба в СССР.

1923-1925 годы

НЭП — это новая экономическая политика

Её ввели в Советской России весной 1921 года по предложению Ленина, чтобы вывести страну из того кризиса, в который завёл её «военный коммунизм». С изъятием у крестьян всех «излишков», с запретом торговли, заменённой распределением.

Руководство страны полагало, что НЭП за год-полтора выправит положение, а тем временем в Европе победит пролетарская революция. Она-то благодаря мощной промышленности Германии и спасёт положение. Приведёт к процветанию. К социализму.

Миновало почти три года, но мировая революция так и не началась. Тогда же стало понятным и иное. НЭП обернулся всего лишь свободой для нэпманов, новой буржуазии, торговать женским бельем да открывать кафе, рестораны. Для зажиточных крестьян — продавать свой хлеб по любой цене, даже явно завышенной. И ещё — застывшими фабриками и заводами. Миллионами безработных, миллионами крестьян, уходивших в города на поиски заработка.

Так, НЭП — новая экономическая политика — обернулся НЭПом другим — новой эксплуатацией пролетариата.

Вот тогда-то на вершине власти и началась борьба. «Левого» Троцкого — против «правых» Зиновьева и Каменева, «правых» Бухарина и Рыкова — против ставших «левыми» Зиновьева и Каменева. Борьба за право осуществить свой собственный план выхода из кризиса. А заодно и за власть. Личную. Безграничную.

Мировая война заставила царскую Россию, впрочем, как и все воюющие страны, ввести нормированное снабжение населения продуктами питания. После Октябрьской революции большевики-утописты сочли, что тем создана идеальная возможность для мгновенного прыжка в… коммунизм.

Запретили торговлю. Всю. Ввели продразвёрстку — принудительное изъятие у крестьян «излишков». Полученное в деревне таким образом продовольствие стали распределять в городах пайками. Бесплатно. Как и ширпотреб, который всё ещё оставался на национализированных оптовых складах. Сделали бесплатными жильё, коммунальные услуги, медицинское обслуживание, ясли и детские сады, среднее и высшее образование, проезд на всех видах транспорта.

Такая политика и получила название «военный коммунизм».

Однако страна не выдержала эксперимента. Оказалась на грани полного краха. И тогда, весной 1921 года, по предложению Ленина перешли к НЭПу. К новой экономической политике, объявленной всего лишь временным отступлением от уже завоёванных позиций. До победы мировой революции, которая должна была наступить непременно и очень скоро.

Восстановили в правах торговлю. Для крестьян, отменив продразвёрстку, заменённую обычными налогами. Для горожан, позволив тем, кто сохранил средства, открыть магазины, кафе, рестораны. Прежнюю натуральную оплату труда заменили денежной. Начали восстанавливать лёгкую промышленность, а тяжёлую и добывающую решили передать в концессии иностранным фирмам, понадеявшись на инвестиции.

…Миновало два года, но мировая революция почему-то не начиналась. И все проблемы экономики теперь приходилось решать самим, к чему советское руководство оказалось неготовым.

Часть I.

НАДЕЖДЫ

Европа расставалась с 1922 годом без малейшего сожаления. Ведь он так и не принёс ни настоящего мира, ни хотя бы видимости стабилизации. Сопровождался очередными политическими и экономическими потрясениями.

В Ирландии продолжалась, не стихая, гражданская война Левое крыло националистической партии «Шин фейн», возглавляемое Де Валера, отказалось сложить оружие и признать соглашение, подписанное 6 декабря 1922 года руководством правого крыла, Гриффитом и Коллинзом, с правительством Ллойд Джорджа. Договор, по которому лишь 26 графств южной и центральной частей острова становились Свободным государством Эйре с правами доминиона, а остальная часть — Ольстер — оставался в составе Соединённого королевства.

Греция, недавний, хотя и пассивный союзник Антанты, проиграла войну, ею же развязанную, с извечным противником Турцией. Пытаясь расширить полученную по Севрскому договору 1920 года зону вокруг Смирны (Измира), греческая армия начала широкое наступление и в сентябре 1921 года подошла к новой столице Оттоманской империи — Анкаре. Однако вслед за тем стала нести одно поражение за другим, медленно отступая к побережью Эгейского моря. В августе 1922 года турецкие войска под командованием Кемаля-паши, вскоре названного Ататюрком (Отцом турок), перешли в генеральное наступление и 9 сентября вступили в последний оплот греков — Смирну.

11 октября грекам пришлось подписать перемирие, а 20 ноября в Лозанне открылась международная конференция. Она пересмотрела практически все статьи Севрского договора и выработала новые. Только теперь не с Оттоманской империей, а родившейся на её месте Турецкой республикой. Договор, не предусматривавший присутствия войск союзников на всей территории Анатолии, за исключением Александрийского округа, расположенного на границе с Сирией, сохранившего контроль Франции.

Даже нейтральная в годы мировой войны Испания поддалась сладостному соблазну империализма. Развязала колониальную войну против Рифской республики — государства, возникшего в сентябре 1921 года в Испанском Марокко. Тем самым отказалась признать один из 14 пунктов президента США Будро Вильсона, легших в основу послевоенного передела Европы — право наций на самоопределение вплоть до полной независимости.

Ещё более сложным оказалось положение в одном из государств Антанты, в Италии. Там фашистская национальная партия, зародившаяся в 1919 году как полувоенное объединение бывших фронтовиков и официально образованная бывшим социалистом Бенито Муссолини в ноябре 1921 года, решила захватить власть. Под лозунгами национализации земли, рудников и транспорта, введения 8-часового рабочего дня, социального страхования и прогрессивного подоходного налога 27 октября 1922 года из Неаполя, где состоялся её съезд, пошла походом на Рим. В тот же день премьер-министр Факта подал в отставку, но фашисты отклонили предложение войти в коалиционное правительство. Тогда король Виктор Эммануил III предложил Муссолини сформировать однопартийный кабинет, который и был образован 31 октября.

Не бездействовала и Франция, возглавляемая Раймоном Пуанкаре — в годы мировой войны президента, прозванного «Тигром», теперь же премьером. Чтобы избавиться от серьезных экономических трудностей, а заодно и показать Европе, кто же в ней на самом деле хозяин, Пуанкаре нарушил Версальский договор, им же в основном и подготовленный. Не удовлетворился оккупацией ещё в марте 1921 года левобережья демилитаризованной Рейнской зоны, о чём мечтали в Париже ещё во времена Людовика XVI. Отдал 11 января 1923 года приказ о вводе французских войск и на правый берег Рейна. В Рурскую область — важнейший индустриальный район Германии. В города Эссен, Дортмунд, Вупперталь, Дюссельдорф, Золинген, Гельзенкирхен, Бохум, Дуйсбург, другие, где добывалось 72% немецкого угля, производилось более половины чугуна и стали.

Подыгрывая Парижу, Лондон и Вашингтон поспешили заявить о немедленном выводе из демилитаризованной зоны британских и американских войск. Потому-то, чтобы придать агрессии хотя бы видимость международной акции Бельгия, во всём послушная сильному соседу, направила в Рур и свои незначительные силы.

Незаконное, ни с какими нормами международного права несообразное расширение оккупированной территории сразу же получило название Рурской войны. Германское правительство беспартийного Вильгельма Куно объявило кампанию пассивного сопротивления. Призвало население захваченной области перестать работать на шахтах и заводах, не платить налоги, не подчиняться французским властям, а само прекратило выплату репараций.

Последствия происшедшего становились всё более и более непредсказуемыми, ибо с каждым днём приближали полный крах экономики Германии. О том более чем красноречиво свидетельствовал курс дойчмарки. Если в первый день 1923 года за доллар давали 7 тысяч марок, то всего две недели спустя после оккупации Рура -18 тысяч, а 31 января — уже 59 тысяч! Затем счёт пошёл на сотни тысяч, а вскоре и на миллионы. Платёжеспособность немцев дошла чуть ли не до нуля, а сбережения не только рабочих и служащих, но и буржуазии полностью растаяли.

Всем этим поспешил воспользоваться лидер недавно созданной нацистской партии Адольф Гитлер. На одном из сборищ своих сторонников он заявил: «Правительство преспокойно продолжает печатать жалкие уценённые знаки, поскольку прекращение этого процесса означало бы конец правительства… Государство стало крупнейшим мошенником и проходимцем, государством грабителей. Когда же народ узнает, что ему придётся голодать, имея миллиарды, он немедленно сделает вывод: мы не станем больше подчиняться государству». А 12 января в мюнхенской пивной «Бюргер-брой» призвал: «Покончить надо не с Францией, а с предателями отечества. Долой ноябрьских преступников!»{1}.

Гитлер не ограничился словами. Следуя примеру Муссолини, 27 января 1923 года в первый раз попытался захватить власть. Использовал для этого пять тысяч штурмовиков, собравшихся в Мюнхене на свой партийный съезд. Однако власти предотвратили путч весьма просто — запретили собрания нацистов под открытым небом, угрожая в противном случае применить силу. Поступили столь решительно только потому, что опасались не столько нацистов, сколько звучавших всё громче и громче требований провозгласить независимость Баварии и восстановить монархию Виттельсбахов.

Между тем протесты в Германии всё ширились. 29 января на 8-м съезде германской компартии Клара Цеткин призвала последовать русскому примеру — взять власть в свои руки. Сделать наконец-то, что не удалось в 1919 году, — провозглашением советской власти в Мюнхене, Бремене, Брауншвейге, Куксхафене; в 1921 -созданием Рейнской Красной армии. Но коммунисты, осознавая свою — временную, как они полагали, — слабость, вынуждены были ограничиться более простым, чисто конституционным решением. Включили своего представителя в правительство Саксонии, образованное 21 марта левым социал-демократом Цайгером. В Рейнской же зоне подстрекаемые из Парижа консерваторы стали всё громче поговаривать, как и в начала 1919 года, о создании независимой Рейнской республики.

Столь же драматические события происходили и на крайнем востоке Германии, в Мемельской (ныне Клайпедской) области. Ее в отличие от северного Шлезвига, Верхней Силезии, Эйпинского и Мальмедийского округов, Эльзаса и Лотарингии, Данцига не отторгли Версальским договором. Ввели туда небольшой французский гарнизон и создали международную администрацию под королем Верховного совета Антанты. Правда, так и не определили окончательный статус области, отсрочили решение такого вопроса на неопределённое будущее.

Сложившейся ситуацией поспешили воспользоваться в Каунасе, временной столице Литвы, не пожелавшей смириться с захватом польскими легионерами Виленского края. Спровоцировали в окрестностях Мемеля восстание проживавших в области с давних времён литовцев, возглавленное Будрисом. Начавшие борьбу 12 января 1923 года повстанцы захватили Мемель уже три дня спустя, легко сломив сопротивление французских солдат. Сразу же создали правительство, председателем которого назначили Симонайтиса, а то, в свою очередь, собрало «уполномоченных». Разумеется, лишь литовцев, которые и провозгласили 21 января присоединение к Литве. Озабоченный другими, более важными проблемами, Верховный совет Антанты не стал вмешиваться в судьбу Мемеля.

Столь же неутешительными оказались и экономические итоги ушедшего года. Генуэзская конференция, созванная 10 апреля 1922 года, так и не решила намеченные задачи. Не только не достигла далеко не главной цели — восстановления торговых отношений с Советской Россией, но и наиважнейшей для победителей — установления точных объёмов и сроков выплаты Германией репараций. Ещё одна такого же рода конференция, Гаагская, заседавшая с 15 июня по 19 июля 1922 года, призванная разрешить хотя бы русский вопрос, также не добилась успеха. По сути, так и не приняв никаких решений.

Глубокий пессимизм, охвативший континент, сделал весьма популярным вышедший в том же году первым, но далеко не последним изданием, двухтомный труд дотоле никому не известного Освальда Шпенглера «Закат Европы». В нём бывший преподаватель одной из гамбургских гимназий, в одночасье превратившийся в самого модного философа и властителя дум европейской интеллигенции, высказал весьма неутешительные прогнозы. Проанализировав историю всех культур, когда-либо существовавших на Земле, он пришёл к парадоксальному выводу: европейская оказалась ещё в середине минувшего века в своей завершающейся стадии, характеризуемой неоправданным техницизмом, милитаризмом и полновластием бюрократии. Теперь же, после окончания мировой войны, европейцев ожидала какая-то новая, пока неведомая культура, уже ничем не связанная с той, которая просуществовала более тысячи лет, на которой человечество воспитывалось, которой жило. Надвигалось, по мнению Шпенглера, новое нашествие варваров и полное одичание.

Глава первая

Наступивший 1923 год не принёс оптимизма и в Москву.

Уже 1 января генеральному секретарю Центрального комитета (ЦК) Российской коммунистической партии (РКП) Сталину пришлось подготовить донельзя горькую по содержанию записку для членов Политбюро (ПБ). Не вселяющую надежд на лучшее. Хотя и не об экономике в целом, не о промышленности, печальное положение которой достаточно часто отмечали центральные газеты. Всего лишь о сельском хозяйстве. Точнее — о крестьянстве, ради которого и был затеян НЭП (новая экономическая политика).

Адресуясь ко всем членам ПБ, Сталин писал: «Закрытые письма секретарей губкомов и беседы с делегатами съезда Советов (Первого Всесоюзного, прошедшего в конце минувшего, 1922-го, года. — Ю.Ж.) убедили меня в том, что среди крестьян нарастает серьёзное недовольство на почве множественности денежных налогов. Многочисленность денежных налогов, неопределённость разрядов налогов и неуверенность в том, что по отбытии налоговых обязанностей не будут взиматься новые, непредвиденные налоги, убивают в глазах крестьянина всякую возможность правильно рассчитывать свой бюджет, опрокидывает хозяйственный план крестьянина, нервирует крестьян и усиливает среди них недовольство.

Недовольство на почве множественности налогов осложнилось в неземледельческих губерниях центральной России непомерной тяжестью налогового бремени за истекший хозяйственный год (с 1 октября по 30 сентября. — Ю.Ж.) и возникшим в связи с этим требованием крестьян этих губерний заменить продналог денежным налогом».

Далее Сталин напомнил, что ещё 2 и 9 ноября минувшего года ПБ поручило наркомам финансов — Г.Я. Сокольникову и продовольствия — Н.П. Брюханову выработать предложения о возможности хотя бы частичной замены продовольственного, натурального налога на денежный, но так и не получило никаких конкретных предложений с их стороны.

«Необходимо, — продолжал Сталин, — поручить т. Сокольникову или специальной комиссии разработать вопрос об унификации денежных налогов в духе замены нынешних бесчисленных налогов одним или двумя основными налогами. При этом условии мы могли бы на протяжении двух месяцев, остающихся до съезда партии, подготовить соответствующее решение и, объединив оба вопроса (о частичной замене продналога и об унификации денежных налогов) в один общий вопрос о налогах, сделать его гвоздём порядка дня съезда партии. Это улучшило бы настроение среди крестьян, подняло бы доходы государства и значительно облегчило бы работу наших налоговых аппаратов. Без этого, я боюсь, можем нарваться на серьезные политические осложнения»{2}.

Что же конкретно имел в виду Сталин, что его так сильно беспокоило? Та самая до предела запутанная система налогообложения, которая и пришла на смену продразвёрстке.

Введённый НЭПом продналог, как и в годы «военного коммунизма», всё ещё взимался в натуральной форме. Зерном, мясом, домашней птицей, картофелем, другими техническими культурами, Ведь так было удобно Наркомату продовольствия — для снабжения городов. Наркомату внешней торговли — экспортировавшему хлеб, в основном в Германию.

Помимо продналога имелся и подворный, чисто денежный. Мало того, существовал ещё один — трудгужевой. Установленный царским правительством с началом мировой войны и сохранённый практически в неприкосновенности. Выражавшийся в обязанности всего трудоспособного населения деревни — мужчин от 18 до 50 лет, женщин от 18 до 40 лет — шесть дней в году на своём транспорте (телегах!) и своих лошадях заниматься перевозкой по грунтовым дорогам всевозможных грузов по разнарядкам Наркомата путей сообщения. Правда, данную повинность при возможности можно было заменить денежными выплатами.

И всё же не эти три налога беспокоили крестьян. Вызывали недовольство иные, местные. Устанавливаемые волостными советами незаконно, произвольно, по собственному усмотрению. Охватывающие всё, что ни делал крестьянин. Платить нужно было за регистрацию брака, развода, рождения ребёнка. На содержание сельской больницы и почтово-телеграфной конторы, хотя те и находились на бюджетах наркоматов здравоохранения, почт и телеграфов. Зачастую оплачивать приходилось право посетить рынок, езду на тройке во время масленицы, мельницу, крупорушку, кузницу, пасеку… И никто не знал, когда и надолго ли установят местные власти такие налоги. Те самые, множественные.

Как три государственных налога, так и доходящие в некоторых губерниях до 35 местных, по сути, являлись пережитками не столько «военного коммунизма», сколько дикого феодализма, оставшегося в наследие от эпохи крепостного права. Мало того, усугубляло путаницу существование шести разрядов налогов как для натуральной, так и для денежной формы. Соответствовавших шести группам, к которым согласно доходам ежегодно приписывали крестьян. От самых богатых, кулаков — и нёсших основное бремя, до бедняков — безлошадных, освобождавшихся от всех налогов.

О сложившемся несуразном, мягко говоря, положении и напомнил Сталин. Всегда весьма далёкий от вопросов и сельского хозяйства вообще и от налогообложения деревни в частности. Проблема же, которой почему-то не хотели заниматься серьёзно те, кому и следовало по должности — заместители председателя правительства страны — Совета народных комиссаров (СНК) А.И. Рыков, А.Д. Цюрупа (он же нарком рабоче-крестьянской инспекции), Л.Б. Каменев; наркомы земледелия В.Г. Яковенко, финансов Г.Я. Сокольников, действительно была наиважнейшей.

Ведь из 130 миллионов человек, населявших тогда Советский Союз, приблизительно 100 миллионов жили в деревне, занимались либо земледелием, либо скотоводством. И только они демонстрировали экономические успехи. Немалые, неоспоримые. Несмотря на значительное сокращение посевных площадей -всего треть от довоенных, несмотря на катастрофические неурожаи двух последних лет, приведших к голоду, несмотря на отсталую агротехнику (вернее, её полное отсутствие) — к примеру, в Германии с одного гектара собирали 19,7 центнера пшеницы, а в России — лишь 6.

Так, посевы, занятые рожью, пшеницей, ячменём, овсом, гречихой, просом, кукурузой, составляли в 1913 году 89 миллионов десятин и дали в общей сложности 5,4 миллиарда пудов. Осенью же 1922 года показатели близко приблизились к довоенным. Площадь посевов возросла до 58 миллионов десятин, валовой сбор превысил 3 миллиарда пудов. Примерно такие же результаты дали и технические культуры — картофель, подсолнух, лён, сахарная свёкла, хлопок. Только в скотоводстве показатели оказались хуже. Вместо 61 миллиона голов крупного рогатого скота в 1913 году деревня располагала только 20 миллионами, мелкого рогатого скота — 98 и 35 миллионами голов соответственно, свиней — 19 и 8 миллионами, овец — 81 и 52 миллионами{3}.

Всё это неоспоримо доказывало: НЭП, по крайней мере по отношению к крестьянству, оправдал себя. Следовало лишь как можно скорее убрать на пути его развития оставшиеся препоны, благо на то не требовалось никаких затрат.

Уже 11 января ПБ при обсуждении повестки дня намеченного на конец марта XII съезда РКП, одним из ключевых наметило доклад утверждённого в ноябре в должности наркома финансов Сокольникова. Но на этот раз — не о финансовой политике партии, а о налоговой в деревне.

Сокольникову пришлось отвлечься от участия в разработке денежной реформы, которой Наркомфин надеялся сломить галопирующую инфляцию, и заняться поручением. Спустя полтора месяца он представил в ПБ, а вслед за тем и пленуму ЦК свои тезисы будущего доклада, не встретив ни замечаний, ни возражений.

…В ином, нежели крестьянство, положении находились рабочие. Тот самый «гегемон», который вроде бы осуществлял свою диктатуру. И которому новая экономическая политика так ничего и не дала. Но о том и в ПБ, и в ЦК старались не говорить вслух. Ведь проблема эта очень быстро стала предметом острых разногласий и споров внутри партии, постепенно принимала форму политической борьбы. Борьбы пролетариата с пролетарским государством.

Да, теперь деревня могла обеспечить город, в том числе и рабочих, продовольствием. Однако по непрерывно растущим ценам. Так, повышение розничных цен в Москве, крупнейшем промышленном центре страны, только в октябре 1922 года составило 50%, а в ноябре — еще 35. Особенно стремительно повышались цены на хлеб, с чем никто при рыночных отношениях НЭПа не мог совладать. А в такой форме крестьянство отвечало не только на завышенную по общему признанию стоимость тех товаров, в которых нуждалась деревня. Ещё — и на непрерывное обесценивание рубля.

В 1922 году советскую денежную систему попытались оздоровить предельно простым способом — девальвацией. Рубль, точнее «расчетный знак», как он тогда назывался, нового выпуске подлежал обмену на 100 тысяч рублей предыдущих эмиссий. И всё же задуманного сокращения денежной массы так и не произошло. Поэтому в том же году пришлось снова печатать купюры астрономических номиналов — в 5 и 10 тысяч рублей, а также выпустить краткосрочные обязательства наркомфина в 5, 10 и 25 тысяч рублей. Положение осложнялось ещё и тем, что в Закавказье находились в обороте собственные денежные знаки, «боны», имевшие хождение только в пределах Закавказской Федерации (Грузии, Армении и Азербайджана), с купюрами максимального достоинства в 100 и 500 тысяч, миллион рублей.

Не помогло хотя бы стабилизировать финансовое положение и введение новой денежной единицы — червонца, приравненного к царской золотой монете в 10 рублей весом 7,74234 грамма. В октябре 1922 года в обращение выпустили банкноты Госбанка достоинством в 1, 2, 3, 5, 10 и 25 червонцев, однако они так и не вытеснили расчётные знаки образца 1923 года, которые обменивали на 100 рублей выпуска 1922 года или на миллион всех предыдущих. Более того, сами расчётные знаки нового выпуска вскоре пришлось печатать номиналом сначала в 250 и 500 рублей, а затем и в 1000, 5000, 10 000, 15 000 и 25 000 рублей.

Столь же безрезультатным оказалось и разрешение в апреле 1922 года свободного обращения золота, серебра, драгоценных камней, валюты{4}. Иными словами, восстановление права граждан иметь в собственности и свободно продавать всё то, за лишь хранение чего в период «военного коммунизма» безжалостно карали.

Несмотря на все предпринимаемые меры по оздоровлению финансовой системы, положение рабочих и служащих только ухудшалось, о чём наглядно свидетельствовало продолжение забастовок. В 1923 году их число сохранилось на том же, что и в предыдущем уровне, -444 со 164,8 тысячи участников. И также первыми в рядах бастующих находился пролетариат — шахтёры провели 155 забастовок, металлисты — 117.{5} Они, используя законное (что подтвердил XI партсъезд) право защищать свои интересы, протестовали прежде всего против ставших регулярными задержек зарплаты, а также и её величины, не позволявшей сводить концы с концами.

Забастовки, проходившие по всей стране с завидной регулярностью, ПБ старалось просто не замечать, ибо не знало, как же реагировать на них. Ограничивалось уклончивыми решениями. Так, 25 января постановило: «Предложить редакциям газет наблюдать за тем, чтобы статьи, касающиеся заработной платы, писались в строго деловом, фактическом, спокойном тоне, без заострения вопроса в сторону взаимоотношений между профсоюзами и хозяйственными органами. Предложить членам ЦК не принимать участия в дискуссии»{6}. А 1 февраля, рассмотрев вопрос «О борьбе с ростом хлебных цен», вообще уклонилось от какого-либо решения — «Направить в советском порядке»{7}.

Партийное руководство вынуждено было так поступать, хотя Рыков, выступая в сентябре 1922 года на V Всероссийском съезде профсоюзов, вынужден был дать такую оценку НЭПа: «Видимость торгового оживления, витрины, заставленные как будто большим количеством товаров, появление на улицах богатых дам с болонками»{8}. Да, именно такой оказалась на проверку новая экономическая политика, поначалу, при её введении, казавшейся панацеей от всех абсолютно бед. Способной в короткий срок восстановить экономику страны.

Больше скрывать саму продолжавшуюся разруху оказалось невозможным. Приходилось признавать, что численность рабочих, занятых в промышленности, в 1921/22 бюджетном году составила 1 243 тысячи человек, или всего 48% от довоенной, а в следующем лишь чуть возросла — достигла 1 452 тысячи.

Причина того вроде бы выглядела вполне объективной — сокращение числа действующих заводов, фабрик, шахт, рудников. Из 13 697 национализированных в 1918 году предприятий пять лет спустя около трети бездействовали, ещё около трети оказались в аренде у частников-нэпманов, работали же всего 4212. Мало того, 3470 из них, наиболее крупные, с 881 806 рабочими объединили в 426 трестов, не столько управлявших ими, сколько занимавшихся сбытом продукции, завышая на неё цены ради извлечения максимальной прибыли{9}. Кроме того, по декрету СНК от 10 декабря 1921 года, было возвращено бывшим владельцам 76 предприятий, являвшихся наиболее доходными — 20 текстильных фабрик, 17 химических заводов, иные{10}.

Такое положение и предопределило спад производства. Если в 1912 году в стране выплавляли 232,3 миллиона пудов чугуна, то в 1921/22 — всего 10,4 миллиона, то есть 4,5%. Стали выплавляли соответственно 243,1 и 19,4 миллиона пудов, проката давали 202,9 и 15,8 миллиона пудов, выпуск паровозов сократился с 660 штук в 1912 году до 115 — в 1921/22, вагонов с 10,3 тысячи штук до 880. Тот же спад наблюдался и в горнодобывающей промышленности. Угля добыли в 1913 году 2 150 миллионов пудов, а в 1921/22 — 588,8 миллиона, железной руды — 532 миллиона пудов и 10,8 соответственно. Лишь добычу нефти удалось в том же 1921/22 году довести до 25 миллионов пудов по сравнению с 46 миллионами 1913 года{11}.

Но тем бедствия, обрушившиеся на промышленность и рабочих, не ограничились. Свою, и весьма значительную, лепту вносил и Наркомат внешней торговли. В начале 1922 года большую часть выручки, полученной от экспорта хлеба, он потратил на то, без чего мог обойтись. Заключил двадцать два договора с зарубежными фирмами на общую сумму 300 миллионов золотых рублей, чтобы приобрести то, что с большим успехом и гораздо дешевле могла произвести отечественная промышленность: рельсы в США, паровозы в Швеции, железнодорожные цистерны в Великобритании и Канаде.

При проверке, с большим трудом проведенной по инициативе треста Государственных объединенных машиностроительных заводов (ГОМЗА) и Всероссийского профсоюза рабочих-металлистов, обнаружились вопиющие факты. Всё, заказанное за границей Наркомвнешторгом, с успехом могли поставить, и по куда более низкой цене, отечественные заводы: Сормовский, Брянский, Луганский, Коломенский, Днепровский, Донецко-Юрьевский, иные{12}.

Широко известными становились и другие случаи такого же рода. О них только в январе 1923 года газета «Правда» — центральный орган РКП — писала дважды.

Ростовский-на-Дону завод сельскохозяйственного машиностроения «Красный Аксай» в середине 1922 года начал выпускать тракторы «Красный фордзон», намереваясь поставлять на рынок до 500 штук в год. Тем не менее Наркомвнешторг разрешил купить 400 тракторов той же мощности в… США. Украинское объединение Сельтехника заказало в Германии на не очень выгодных условиях — рассрочка всего на шесть месяцев с предоплатой половины суммы сделки — большую партию сеялок, жаток, молотилок. И это в то время, когда украинский трест Сельмаш предлагал те же машины с рассрочкой на восемь месяцев и авансом всего в 25%.{13}

Логическим результатом такой политики государства, правая рука которого — Наркомвнешторг не ведала, что делает левая — Высший совет народного хозяйства (ВСНХ), руководивший всей промышленностью страны. Ну, а естественным результатом подобной практики оказалось продолжение роста безработицы. Если в октябре — декабре 1921 года на 52 биржах труда страны зарегистрировали 57,9 тысячи человек, то в октябре — декабре 1922 — 292,8 тысячи, а в январе—марте 1923 — уже 383,7 тысячи{14}. Потому-то с каждым месяцем, с каждой неделей рабочих больше и больше волновала постоянная угроза увольнения. Особенно — в текстильной промышленности, где из 156 фабрик в конце 1922 года работали лишь 118.{15} Не менее остро волновала рабочих достигавшая подчас нескольких месяцев задержка с выплатой зарплаты. И без того низкой, составлявшей к концу 1922 года в самом лучшем случае 48,6% от довоенной{16}.

Выход из удручающего положения партийное руководство искало давно, чуть ли не с введения НЭПа. Поначалу — в определении того, в чём же заключается такая политика и каковы сроки её проведения.

Весной 1921 года Ленин утверждал: отступление продлится только до нового подъёма мировой революции, который наступит довольно скоро; будет ограничено; выразится в госкапитализме, то есть таком социально-экономическом устройстве общества, начавшего социалистические преобразования, которое будет способствовать преобразованию капиталистического, мелкобуржуазного и патриархального укладов, имевшихся в стране, в уклад социалистический.

Осенью того же года Ленин вынужден был говорить об ином. О необходимости дать капитализму развиться, допустить его усиление, а временные пределы отступления отложить на неопределённый срок. Тогда же пришлось помимо отмены продразвёрстки допустить и свободу торговли, денежного обращения.

Как бы развивая крамольную, не высказанную до конца мысль вождя, Л.Д. Троцкий — член ПБ и нарком по военным и морским делам — подготовил тезисы «О проведении в жизнь начала новой экономической политики». Предложил в них отныне уделять сельскому хозяйству и соответственно крестьянству минимальное внимание, а все силы сосредоточить на восстановлении и укреплении крупной промышленности, тем расширяя базу и партии, и диктатуры пролетариата{17}.

Для осуществления своего плана Троцкий настаивал на передаче главенствующей роли в руководстве всем народным хозяйством Госплану (Государственной плановой комиссии, образованной 22 февраля 1921 года как вспомогательного органа Совета труда и обороны /СТО/ — высшего государственного органа, осуществлявшего и корректировавшего хозяйственные и финансовые планы, а также и СНК), который следовало реорганизовать, изменить цели и методы его работы, место его в системе органов советской власти.

ПБ в заседании 9 августа 1921 года отвергло предложение Троцкого. Посчитало, что он «фактически поставил себя перед партией в такое положение.., что партия должна предоставить тов. Троцкому фактическую диктатуру в области хозяйства». Ведь других кандидатур на новый пост вроде бы и не было. Отклонил тезисы и пленум ЦК, к которому автор тезисов попытался апеллировать{18}.

Время шло, но отход от завоеваний периода «военного коммунизма» так и не приносил положительных результатов. Потому-то и встал перед руководством сакраментальный вопрос: что делать? То ли серьёзнейшим образом пересматривать сущность НЭПа, то ли попытаться реформировать систему управления экономикой, но только не так, как предлагал Троцкий. Сохранив в неприкосновенности существовавшие органы.

Административная реформа выглядела привлекательнее, ибо была проще, привычнее. Накануне открытия XI партсъезда, 23 марта 1922 года, Ленин предложил В.М. Молотову, секретарю ЦК РКП готовившему организационный отчёт, в проекте резолюции «разграничить гораздо точнее функции партии (и её ЦК) и соввласти, повысить ответственность и самостоятельность совработников и совучреждений, а за партией оставить общее руководство»{19}.

Несколько позже Ленин предложил вообще освободить ЦК и ПБ от «мелочных» вопросов. Повысить ответственность заместителей председателя СНК, то есть своих собственных замов, вместе с тем увеличив продолжительность сессий ВЦИКа, которому следовало передать для решения значительную часть вопросов.

На самом XI съезде (27 марта — 2 апреля 1922 года) с корректировкой идей Ленина выступили Л.Д. Троцкий, Е.А. Преображенский — председатель финансового комитета ЦК РКП — СНК РСФСР, В.В. Осинский (Оболенский) — в то время исполняющий обязанности наркома земледелия РСФСР. Их по сути общую, хотя и не согласованную позицию, выразил Троцкий. «Партия правящая, — заметил он, — вовсе не означает партию и непосредственно управляющую всеми деталями дела»{20}. Ну, а Преображенский осторожно предложил половинчатое решение — образовать при ЦК, наряду с ПБ, ОБ и секретариатом, ещё один орган, узкоспециальный — Экономическое бюро.

Как и можно было предвидеть, съезд утвердил предложения Ленина. Возможно, не только из преклонения перед ним. Ещё и потому, что в докладе Владимир Ильич произнёс давно и всеми ожидаемое — «Мы год отступали. Мы должны теперь сказать от имени партии: достаточно! Та цель, которая отступлением преследовалась, достигнута. Этот период кончился или кончается»{21}.

Оптимистическое заявление Ленина ничего не изменило по существу. НЭП продолжался, а экономическая ситуация ухудшалась с каждым месяцем. Потому-то глубокой осенью, в ноябре, дискуссия, которая так и не примирила её участников, возобновилась. Теперь Ленин, обсуждая с Каменевым и Сталиным неотложные меры, высказался за реорганизацию Наркомата рабоче-крестьянской инспекции, Рабкрина (РКИ). Счёл самым важным «сделать его сильным и независимым». И вызвал резкую отповедь Троцкого — «В условиях рыночного хозяйства» Рабкрин «есть абсолютнейшая и безусловнейшая чепуха». И повторил своё старое предложение: «Должно быть учреждение.., которое предвидит и в порядке предвидения согласует. Таким учреждением должен быть Госплан»{22}.

Воспользовавшись ухудшением состояния здоровья Ленина, Троцкий вновь повёл наступление на ЦК, навязывая ему свою идею. В записках от 24 и 26 декабря 1922 года снова предложил сделать Госплан «единственной организацией или инстанцией для объединительной хозяйственной работы». Полагал таковым именно его, ибо считал, что только Госплан «ближе всего отвечает указанным задачам, имеет уже необходимые для этого подсобные органы и с меньшей, чем другие органы, ломкой или перестройкой может приблизиться к роли практического объединителя и руководителя органов народного хозяйства»{23}.

Неуёмная настойчивость Троцкого в продвижении своего предложения вынудила Сталина по должности, как генерального секретаря, вторично заняться вопросами экономики. 6 января 1923 года, всего через пять дней после составления записки о проблемах налогового обложения крестьян, он направил членам ЦК записку, в которой с необходимыми обоснованиями отверг намерения Наркомвоенмора. Настаивал на ином. На превращении СТО «из междуведомственной согласительной комиссии в надведомственную руководящую комиссию». Иными словами, не ставя под сомнение административную реформу, видел органом, ответственным за народное хозяйство, не Госплан, а СТО. Заодно высказал мнение заменить П.А. Богданова на посту главы ВСНХ другим человеком, Г.Л. Пятаковым, упразднить финансовый комитет, а сам ВСНХ передать «под специальное попечение Троцкого»{24}.

Так начался обмен мнениями двух членов ПБ, затянувшийся на весь январь. Обмен письмами, адресуемыми то в ПБ, то в ЦК, отстаивавшими взаимоисключающие предложения. Письмами, в которых стали возникать и личные мотивы, ссылки на причины отказа Троцкого 14 сентября 1922 года принять должность заместителя председателя СНК, на мнение Ленина, которое тот высказывал во время конфиденциальных бесед. Троцкий продолжал настаивать на своём: «При правильно действующем Госплане вверх будут восходить только крупные принципиальные вопросы, требующие законодательного или принципиально нового решения»{25}.

Пока продолжались бесплодные словесные баталии вокруг чисто административного, по сути — бюрократического вопроса, о тяжёлом положении пролетариата никто не задумывался. Ни его партия — РКП, ни профсоюзы в лице Всесоюзного центрального совета профессиональных союзов (ВЦСПС). Пожалуй, только годичной давности жалоба «Рабочей оппозиции», направленная в ИККИ, о которой напомнило появление анонимной, что делало её более опасной, оппозиционной «Рабочей правды» с её обращением к XII партсъезду, распространение в начале 1923 года «Манифеста» некоей «Рабочей группы РКП(б)» да никак не стихавшие забастовки вынудили руководство страны попытаться до некоторой степени скорректировать свою политику в области экономики. А произошло это в преддверии XII съезда. Скорее всего, из-за опасения, что произошедшее дважды может повториться и неизвестно куда привести.

25 января 1923 года «Правда» опубликовала предсъездовскую дискуссионную статью Преображенского «Пора». Бывшего члена ЦК, члена Оргбюро ЦК (ОБ), секретаря ЦК. Ставшего «всего лишь» председателем финансового комитета ЦК РКП и СНК РСФСР, членом коллегии Наркомфина. В силу таких должностей вынужденного глубоко вникать в проблемы экономики. Осознавать, что в народном хозяйстве страны всё далеко не так благополучно, как хотелось бы. Что НЭП всё ещё не вывел страну из разрухи и не принёс того благосостояния, которое от него все ждали.

Преображенский писал:

«Мне кажется, что на предстоящем партийном съезде нам пора бы подвергнуть объективному научно-марксистскому анализу всю совокупность фактов и отношений, выявившихся за два года так называемой новой экономической политики, и установить основные тенденции в пути перехода от капитализма к социализму в России. Кстати, пора ликвидировать и самый термин «новая экономическая политика», поскольку он является уже старым по сравнению с тем действительно новым, что создается и оформляется в нашей крестьянской стране при диктатуре пролетариата…

Нам уже теперь необходимо сформулировать нечто вроде платформы или принципиальной резолюции по основным вопросам экономической политики, Эта резолюция, проверенная год на практике до 13-го съезда, могла бы быть очень важным исходным пунктом для пересмотра программы (партии. — Ю.Ж.) и, кроме того, имела бы большое практическое значение. В настоящее время по всей линии нашей работы мы идем часто ощупью. По ряду вопросов у нас нет принципиальных решений, достаточно продуманных и взвешенных на основе опыта всей партии и увязанных в общую систему, в общий план. Достаточно указать на вопросы протекционизма в нашей аграрной политике, торговой политике, об организации промышленности и т.д.

Если мы до сих пор по осторожности избегали таких общепринципиальных резолюций пока ситуация была еще довольно неясной, то теперь основные контуры перехода от НЭПа к социализму выясняются всё более и более.

Пора поэтому обобщать то, что уже можно обобщать без риска впасть в грубые ошибки».

С таким обобщением на съезде и предстояло выступить Троцкому, которому ПБ поручило сделать доклад о промышленности.

Глава вторая

Январь 1923 года принёс ещё одну проблему, которую пришлось решать членам ПБ, да и не только им.

Как ни покажется странным, но результаты Первого Всесоюзного съезда Советов, провозгласившего 30 декабря 1922 года создание Союза советских социалистических республик, удовлетворили далеко не всех лидеров страны. Остались недовольными прежде всего те, кто противостоял друг другу в длительной дискуссии о том, каким же быть новому государству. Федерацией или конфедерацией.

Полностью неудовлетворённым должен был быть Сталин. Отстаивавший весь минувший год отнюдь не собственный личный взгляд. Неуклонно следовавший партийной программе. Подготовленной комиссией, включавшей В.И. Ленина, Л.Д. Троцкого, Н.И. Бухарина, В.М. Смирнова, Г.Я. Сокольникова, И.В. Сталина, Г.Е. Зиновьева. Принятой в марте 1919 года Восьмым съездом РКП (и действовавшей по ноябрь 1961 года!).

Пункт 9.3 программы, следовать которой неукоснительно было обязанностью каждого коммуниста, гласил: «Как одну из переходных форм на пути к полному единству, партия выставляет федеративное объединение государств, образованных по советскому типу»{26}.

Жёсткому прагматику Сталину пришлось отказаться от прежней, времён революции, приверженности идее унитаризма. Отстаивать компромиссное положение партийной программы лишь потому, что к тому его вынудили непреоборимые обстоятельства. Он честно признал: «За четыре года гражданской войны… мы успели воспитать среди коммунистов, помимо своей воли, настоящих и последовательных социал-независимцев, требующих настоящей независимости во всех смыслах… Мы переживаем такую полосу развития, когда… молодое поколение коммунистов на окраинах игру в независимость отказываются понимать как игру.., требуя от нас проведения в жизнь буквы конституций независимых республик»{27}.

Столь объективная оценка реального положения и заставила его в разгар дискуссии о формах воссоединения страны, в начале августа 1922 года, подготовить проект постановления ЦК «О взаимоотношениях РСФСР с независимыми республиками». Проект автономизации, которой он попытался примирить как сторонников быстрейшего и полного объединения советских национальных образований, так и рьяных защитников советской независимости.

Проект Сталина предлагал:

«1. Признать целесообразным формальное вступление независимых советских республик Украины, Белоруссии, Азербайджана, Грузии и Армении в состав РСФСР… 2. Признать целесообразным формальное распространение компетенции ВЦИКа, СНК и СТО РСФСР на соответствующие центральные учреждения перечисленных в пункте 1-м республик». А далее посчитал необходимым разделить все наркоматы натри группы. Иностранных дел, внешней торговли, путей сообщения, финансов, почт и телеграфов, имевшихся во всех независимых республиках, слить с российскими. Продовольствия, труда, ВСНХ — сохранить повсюду, но подчинив директивам соответствующих наркоматов РСФСР. Юстиции, просвещения, внутренних дел, земледелия, рабоче-крестьянской инспекции, здравоохранения, социального обеспечения сохранить в полном ведении республик{28}.

Данный проект, практически подготовленный всем развитием отношений, складывавшихся на протяжении более трёх лет, сразу же одобрило руководство компартий Украины, Белоруссии, Азербайджана и Армении. Только в Грузии его отклонили. Посчитали необходимым отстаивать свою независимость. Вернее, сохранение собственных, неподконтрольных Москве, наркоматов иностранных дел, внешней торговли, право заключать концессионные договоры, национальной Красной армии.

Открытое «непослушание» Тифлиса оказалось заразительным. Тут же нашло последователей. На Украине Х.Г. Раковского — председателя СНК и наркома иностранных дел УСССР. Болгарина по национальности, бывшего подданного Румынии, большую часть жизни проведшего в Западной Европе. Случайно оказавшегося в России весной 1917 года. На Первом конгрессе Коминтерна в 1919 году ещё представлявшего Балканскую революционную содиал-демократическую федерацию. А еще М.В. Фрунзе — сына обрусевшего молдованина и русской крестьянки, выросшего и получившего образование в Туркестане. Там же проведшего почти всю гражданскую войну. В конце 1920 года назначенного командующим войсками Украины и Крыма, в начале 1922 года ставшего наркомом по военным и морским делам Украины.

Кроме того, отнюдь не возражая против автономизации, попытался использовать ситуацию и Л.Г. Червяков — председатель ЦИКа и СНК Белоруссии. Он хотел «всего лишь» добиться значительного расширения территории своей республики, составлявшей тогда всего половину дореволюционной Минской губернии. Присоединить к ней две соседние, Витебскую и Могилевскую, входившие в состав Российской Федерации.

Сталин, стремясь к единодушному принятию своего плана, попытался прибегнуть к непререкаемому авторитету Ленина. Разъясняя свою позицию, писал ему 22 сентября 1922 года:

«Мы пришли к такому положению, когда существующий порядок отношений между центром и окраинами, т.е. отсутствие всякого порядка и полный хаос, становятся нетерпимыми, создают конфликты, обиды и раздражение, превращают в фикцию т.н. единое народное хозяйство, тормозят и парализуют всякую хозяйственную деятельность в общероссийском масштабе.

Одно из двух: либо действительная независимость, и тогда невмешательство центра, свой НКИД, свой Внешторг, свой Концессионный комитет, свои железные дороги, причём вопросы общие решаются в порядке переговоров равного с равным, по соглашению, а постановления ВЦИК, СНК и СТО РСФСР не обязательны для независимых республик, либо действительное объединение советских республик в одно хозяйственное целое с формальным распространением власти СНК, СТО и ВЦИК РСФСР на СНК, ЦИКи и экономсоветы независимых республик, то есть замена фиктивной независимости действительной внутренней автономией в смысле языка, культуры, юстиции, внудел, земледелия и прочее»{29}.

Ленин почему-то на письмо не отреагировал. Сталин же, сочтя молчание знаком согласия, решил форсировать события. Передал проект постановления ЦК в ОБ, которое образовало соответствующую комиссию. А она отклонила предложение ЦК компартии Грузии — объединение в форме автономизации считать преждевременным. Категорически отвергла предложение председателя президиума ЦК компартии Грузии Мдивани организовать национальные армии, а просьбу Червякова об изменении границ Белоруссии решила передать на рассмотрение ЦК РКП. Утвержденный, таким образом, проект сочла возможным передать членам ЦК для обсуждения на пленуме, созыв которого наметили на 5 октября.

Именно тогда, когда, как казалось, задача решена, Ленин наконец выразил свое мнение. Но изложил его в письме не на имя Сталина, а почему-то Каменева. «Мы, — писал Ленин 26 сентября, — признаём себя равными с Украинской ССР и др., и вместе и наравне с ними входим в новый союз, новую федерацию — Союз советских республик Европы и Азии». Предложил в исполнение того образовать надстроечный орган — ЦИК Союза советских республик. Пояснил: «Важно, чтобы мы не давали пищи «независимцам», не уничтожали их независимость и создавали ещё новый этап, федерацию равноправных республик»{30}.

На пленуме ЦК РКП, но не в первый, а на второй день его работы, 6 октября, Каменев и поведал о безапелляционном требовании вождя. И потому без какого-либо обсуждения план автономизации решительно отвергли. Единогласно одобрили и ещё одно настоятельное предложение Ленина, опять же только в устной передаче Каменева. Включили в новый документ, вскоре получивший название «Союзный договор», не просто существенную, но принципиальную уступку «независимцам» — право свободного выхода из Союза образующих его республик{31}.

От первоначального проекта Сталина сохранилось лишь одно — образование единых для всей страны общесоюзных наркоматов: иностранных дел, внешней торговли, по военным и морским делам, путей сообщения, почт и телеграфов.

В таком виде проект союзного договора и вынесли на Первый Всесоюзный съезд Советов, утвердили его. Тем самым сделали основой конституции, которую ещё следовало в ближайшие два месяца разработать, согласовать с пока независимыми республиками и окончательно принять на Втором Всесоюзном съезде.

И здесь вполне естественно возникает вопрос: во имя чего Каменев и в данном случае стоявший за ним Ленин, поддержавшие их Троцкий, Зиновьев, Рыков, Томский отказались оттого, что сами же затвердили программой партии четырьмя годами ранее? Свою цель они не очень и скрывали. Правда, первым указать её предоставили Фрунзе, вроде бы горячему «независимцу». Выступая 13 декабря на VII Всеукраинском съезде Советов, он не таясь заявил: «Мы закладываем форму будущего разрешения взаимоотношений для всех народов. Именно по этому пути, именно по этому типу, по нашему твёрдому убеждению, будут строиться государственные отношения трудящихся масс всех других стран. Поэтому совершенно не случайно является выбор нашего нового названия для того государственного образования, которое мы закладываем»{32}.

О том же, только более цинично высказался К.Б. Радек — видный деятель международного коммунистического движения, секретарь исполкома Коминтерна и член ЦК РКП. Несколько позже, 13 июля 1923 года, на сессии бюро Коммунистического интернационала молодёжи (КИМ, впоследствии слит с комсомолом) он предельно откровенно объяснил:

«Новое наименование (СССР. — Ю.Ж.) широко открывает двери для соединения других социалистических государств, не расположенных на территории бывшей России (выделено мной. — Ю.Ж.), и лишает нас необходимости видоизменять название социалистической государственной системы. Разумеется, для того, чтобы это присоединение имело место, вы должны совершить революцию в паре стран»{33}.

Так и выяснилось, что большинство членов ПБ пошло на слишком дорогую уступку «независимцам» во имя грядущей пролетарской революции. Во имя установления советской власти в Германии и Австрии, а затем неизбежно и в Польше, Чехословакии, Венгрии. Включить же их, индустриально развитых, со значительным по численности, великолепно организованным пролетариатом, как автономии в Российскую Федерацию — отсталую, аграрную было просто невозможно. Вот и пришлось уравнять несопоставимые величины.

Пришлось юридически обеспечить равенство будущих союзных республик, весьма разнящихся друг от друга по всем допустимым при сравнении показателям. Россия — 17,7 миллиона кв. вёрст и 38,2 миллиона человек (96,7 и 74,3 процента соответственно). Украина — 393 тысячи кв. вёрст и 26 миллионов человек (2,2 и 19,5 процента). Закавказская Федерация (Азербайджан, Грузия, Армения) — 169 тысяч кв. вёрст и 5,6 миллиона человек (0,8 и 1,3 процента), Белоруссия — 52 тысячи кв. вёрст и 1,6 миллиона человек (0,3 и 1,3 процента). Отличались республики и по числу грамотных, имеющих высшее образование, по уровню развития промышленности, по формам ведения сельского хозяйства — земледелие или скотоводство. Наконец, по своим культурно-бытовым особенностям.

И все же согласие, достигнутое 30 декабря 1922 года, тогда же перестало удовлетворять не «независимцев», а руководство автономных образований Российской Федерации. Первым свидетельством того явилось выступление на X Всероссийском съезде Советов некоего Бейдельбина (иных данных, кроме фамилии, обнаружить не удалось). Он с малопонятным злорадством вдруг воскликнул: «Мы начали крутить шею русскому великодержавному шовинизму!» Видимо, так он понял смысл создания СССР.

Столь необычную реплику сразу же поддержало несколько делегатов съезда от автономных образований. Они направили Сталину просьбу сделать всё для уравнивания их национальных образований в правах с независимыми республиками — с Украиной, Закавказьем, Белоруссией — при образовании Советского союза. Реагируя на новый поворот событий, члены ПБ, обсуждая 11 января повестку дня 12-го партсъезда, созыв которого наметили на конец марта, поручили Сталину сделать доклад «Национальный момент в партийном и государственном строительстве». Для начала же подготовить его тезисы{34}.

Сталин отказаться от поручения или как-то уклониться от него не мог. Принял к исполнению. После трехнедельных размышлений решил, что понял, чего же от него ждут. 2 февраля направил в ПБ необычное для него, очень осторожное письмо, копию которого послал А.С. Енукидзе, секретарю президиума ВЦИК и отвечавшего за подготовку конституции Советского союза.

«Мне, — писал Сталин, — поручено Политбюро составить тезисы о национальных моментах в партийном и государственном строительстве. О партийном строительстве едва ли придётся сказать что-либо новое… Что же касается государственного строительства, тут, пожалуй, не всё ещё ясно, или, по крайней мере, не всё ещё приведено в ясность и, возможно, придётся ввести в конституцию Союза республик некоторые существенные изменения. Поэтому раньше, чем составить тезисы, мне необходимо иметь определенное мнение Политбюро по некоторым вопросам союзного строительства, интересующим наших националов, как восточных, так и южных. Таких вопросов, по моим наблюдениям, имеется три.

ПЕРВЫЙ ВОПРОС: входят ли наши республики (автономные.— Ю.Ж.) в состав Союза через существующие федеральные образования (РСФСР, Закфедерация), или самостоятельно, как отдельные государства (Украина, Грузия, Туркестан, Башкирия и пр.). Этот вопрос усиленно дебатируется среди восточных националов и отчасти среди грузин…

Вхождение отдельными республиками, а не через федеральные образования, имеет, несомненно, некоторые плюсы: а) оно отвечает национальным стремлениям наших независимых и автономных республик; б) оно уничтожает среднюю ступеньку в строении союзного государства (федеральные образования) вместо трёх ступеней (национальная республика — федеральное образование — союз) создаёт две ступени (национальная республика — союз).

Но оно имеет и существенные минусы: а) разрушая, например, РСФСР, оно обязывает нас создать новую, русскую, республику, что сопряжено с большой организационной перестройкой; б) создавая русскую республику, оно вынуждает нас выделить русское население из состава автономных республик в состав русской республики, причём такие республики, как Башкирия, Киргизия, Татреспублика, Крым, рискуют лишиться своих столиц (русские города) и во всяком случае вынуждены будут серьёзно перекроить свои территории, что ещё более усложнит организационную перестройку.

Я думаю, что тут плюсы явно превышаются минусами, не говоря уже о том, что минусы эти не могут быть оправданы, по крайней мере в данный момент, политической необходимостью. Поэтому вхождение республик (автономных. — Ю.Ж.) в союзное государство через федеральные образования должно быть оставлено в силе.

ВТОРОЙ ВОПРОС: не следует ли кроме союзного ЦИКа, составляющего в последнем счёте представительство наиболее многочисленных наций, создать ещё параллельный союзный орган, являющийся представительством всех национальностей Союза на началах равенства. Я думаю, что в этом пункте мы должны внести в конституцию Союза поправку, дающую выход стремлениям национальностей Союза…

Целесообразнее было бы создать такой модус, при котором а) Союзный ЦИК состоял бы из двух, скажем, палат: из Союзного собрания, представительства рабочих и крестьян на началах пропорциональности и Союзного совета — представительства национальностей на началах равенства».

Предлагая создать совершенно новый властный орган, высказал Сталин и вполне конкретное предложение о числе представителей в таком Союзном совете. И не только от всех существующих национально-территориальных образований, но и от центральных губерний России, не имеющих своей республики, получающих благодаря тому возможность отстаивать собственные интересы.

Чтобы предельно нейтрализовать вполне возможные негативные поползновения всякого рода «независимцев», внёс Сталин и ещё одно кардинальное предложение.

«ТРЕТИЙ ВОПРОС: не следует ли в составе союзного совнаркома кроме наркомов по объединённым комиссариатам иметь ещё наркомов по просвещению, внутренним делам, земледелию, юстиции, здравоохранению и социальному обеспечению… Если бы националы сами выдвинули этот вопрос и стали бы настаивать на его разрешении в положительном смысле (такая попытка имела место во время X съезда Советов (РСФСР. — Ю.Ж.)) со стороны украинцев, то мы могли бы иметь в резерве следующее предложение: а) при союзном совнаркоме или союзном президиуме создаются советы по просвещению, здравоохранению, земледелию и пр.; б) в составы этих советов входят представители соответствующих наркоматов республик; в) председатели этих советов входят в состав союзного совнаркома на правах наркомов; г) права и обязанности таких наркомов в отношении соответствующих наркоматов республик исчерпываются контрольными функциями»{35}.

Тем самым Сталин предложил на рассмотрение ПБ две идеи, которые призваны были свести на нет всё ещё сохранявшиеся сепаратистские устремления не только независимых, но и автономных республик. Да, автору письма пришлось принять как неизбежное зло образование СССР вместо сохранения РСФСР в предельно расширенных границах, по сути — в старых, имперских, за небольшим исключением. Но вместе с тем он попытался сделать всё от него зависящее, дабы свести потери к минимуму. Отсюда — слова об угрозе создания русской республики как альтернативы вхождения автономий непосредственно в Союз. Отсюда — выглядевшая как уступка идея второй палаты и необходимость косвенным образом сохранить контроль Москвы над теми наркоматами, которые по первоначальным планам сохранялись за Харьковом (тогда — столица Украины), Минском, Баку, Тифлисом, Эриванью.

Такие предложения вполне устроили ПБ. Еще бы, ведь они не отвергали главного — возможности в скором будущем включать в состав образуемого Союза те страны, где победит пролетарская революция и будет установлена советская власть, разумеется, в первую очередь такую судьбу готовили Германии. Практически сразу же, 8 февраля, ПБ пришло к заключению: «Впредь, до окончательного решения общего вопроса о равном представительстве национальностей, поручить т. Сталину разработать свой проект более детально»{36}.

Ободренный поддержкой, выраженной даже в такой форме, Сталин поспешил завершить работу над тезисами. Представил их всем членам ПБ уже 19 февраля, превратив три машинописные страницы в пять да сохранив только один вопрос — о второй палате. Остальные как наиболее спорные для делегатов партсъезда, предусмотрительно опустил.

Начал тезисы преамбулой, призванной теоретически обосновать предложение на примере не только России, но и Австро-Венгрии, Британской империи. Затем перешёл к чисто российским проблемам, суть которых сформулировал так: «Формы сотрудничества (народов. — Ю.Ж.) в условиях советского развития не являются раз навсегда данными величинами. Они меняются в зависимости от внутренних и внешних условий существования народов».

Продолжая мысль, коротко напомнил о военно-политическом союзе советских республик 1919 года, дополненном хозяйственным после окончания гражданской войны. Только затем и сформулировал задачи, которые должны решаться образованием единого государства: «обеспечение свободного развития национальностей», «военная защита последних от внешних врагов», «прежде всего установление правильного хозяйственного сотрудничества народов, более развитых в хозяйственном отношении, с народами менее развитыми».

Для решения перечисленных задач указал на необходимость соблюдения двух условий — «правильный учёт нужд и потребностей, общих для всех народов федерации (так Сталин упорно называл СССР. — Ю.Ж.); правильный учёт особенностей, свойственных отдельным народам федерации».

Лишь после столь скрупулёзного, по сути — экономического обоснования, Сталин и изложил суть только одного из предложений, содержавшихся в «Письме», — о второй палате ЦИКа:

«Необходимо наряду с существующими центральными органами Союза республик, представляющими нужды и потребности рабочих и крестьян федерации, независимо от национальностей, создать ещё один специальный орган, могущий отражать специальные нужды и потребности отдельных национальностей».

Во второй же части тезисов Сталин предложил своё видение «национальных моментов в партийном строительстве». Тех самых, о которых в «Письме» не содержалось ни строчки. Свёл «моменты» к существованию в партии двух уклонов, на первое место поставив национальный:

«Развитие организаций нашей партии в большинстве национальных республик протекает в неблагоприятных условиях. Экономическая отсталость этих республик, малочисленность национального пролетариата, недостаточность или даже отсутствие кадров старых партийных работников из местных людей, отсутствие серьезной марксистской литературы на родном языке, слабость партийно-воспитательной работы, наконец, наличие пережитков радикально-националистических традиций, всё ещё не успевших выветриться, порождает — нередко в среде местных коммунистов — определённый уклон в сторону переоценки национальных особенностей в сторону недооценки классовых интересов пролетариата — уклон к национализму».

На второе место Сталин поставил русский шовинизм, но в национальных республиках. Объяснил его наличием «кадра старых партийных работников русского происхождения в составе коммунистических организаций национальных республик, знающего марксизм, но не знакомого с нравами, обычаями и языком трудовых масс этой республики». Ну, а как самое действенное средство изживания подобных недостатков предложил самое простое — просвещение коммунистов-националов. Создание для них кружков по изучению марксизма, издание научной и популярной массовой марксистской литературы на местных языках, усиление партийно-воспитательной работы в республиках{37}.

Почему же Сталин столь легко пошёл на сокращение своих предложений, изложенных в «Письме», почему оставил только одно из трёх? Прямого ответа на такой вопрос нет. Единственно возможное объяснение — замечания, сделанные устно (письменные не обнаружены) Каменевым и Зиновьевым, а также, что нельзя исключить, ещё и Троцким. Они-то и могли настоятельно рекомендовать Сталину изъять из тезисов, предназначавшихся всем без исключения членам партии, ибо обязательно должны были быть опубликованы в «Правде», те два вопроса, которые породили бы на съезде нежелательную дискуссию, развязанную делегатами из независимых и автономных республик. Привели бы тем самым к новым спорам о конструкции Союза и его высших органов.

Вместе с тем Сталин вполне мог легко согласиться с подобными советами членов ПБ, рассчитывая на несомненно положительный результат, как он мог полагать, доклада Рыкова «о районировании», который тот должен был сделать на съезде. Ведь в случае одобрения предложенной им резолюции те самые два вопроса, которые выпали из тезисов, решились бы сами собою. Решились бы начавшейся административно-хозяйственной реформой существовавшего в тот момент районирования. Оставившей всем без исключения национально-территориальным образованиям роли всего лишь местного самоуправления да культуртрегерскую. Осуществилось бы, наконец, все то, что предлагал Сталин не раз. И в 1917, и в 1918, и в 1919 годах.

То, с чем предстояло выступить на съезде Рыкову — концепция принципиально нового районирования страны, высказал задолго перед тем член президиума Госплана, видный инженер-энергетик И.Г. Александров. Один из творцов плана ГОЭЛРО (Государственной комиссии по электрификации России), а вскоре и автор проекта Днепрогэса. В своей записке, подготовленной согласно постановлению VII Всероссийского съезда Советов от 9 декабря 1919 года, представленной первоначально Госплану и Административной комиссии ВЦИК, он предложил разделить страну — не только Россию, но и Украину, Белоруссию, Закавказье, Хорезм, Бухару — на двадцать одну административную область. Каждая из них должна была складываться из нескольких смежных губерний на основе издавна сложившихся экономических связей, игнорируя их принадлежность той или иной независимой республике.

В пределах Европейской части: Северо-Ззападная, Северо-Восточная, Западная (Белоруссия и четыре губернии РСФСР), Центральная, Ветлуга-Вятская, Уральская, Средне-Волжская, Центрально-Чернозёмная, Юго-западная (четыре губернии Украины), Южная горнопромышленная (четыре губернии Украины, одна РСФСР и одна автономия РСФСР — Крым), Юго-восточная, Кавказская (Северный Кавказ и Закавказье).

В Азиатской части: Урало-Эмбинская, Западно-Сибирская, Кузнецке-Алтайская, Енисейская, Лено-Ангарская, Степная или Восточно-Киргизская, Туркестанская, Якутская, Дальневосточная.

Да, Александров предложил разделить страну именно так, невзирая на существующие границы. Государственные — между независимыми республиками, административные — автономных образований. Суть же такого преобразования объяснил следующим образом: «Ваша позиция при создании автономных областей в настоящее время покоится на совершенно новом принципе целесообразного деления государства — на основе рационально-экономической, а не на пережитках утраченных суверенных прав».

Предвидя возможные возражения, сам же высказал и контрдоводы: «Такое подразделение возбуждает два опасения — насколько прочным может быть такое объединение (нескольких смежных губерний в одной экономической области. — Ю.Ж.) и не будет ли националистическая традиция мешать проведению в жизнь чисто экономического признака. До известной степени первое опасение можно устранить степенью целесообразности произведённого разделения. Что же касается второго, то для уяснения себе точного значения вопроса необходимо учесть актуальность национальных отношений в России, причины возникновения в некоторые периоды подобной актуальности и степень живучести национальных традиций в странах (зарубежных. — Ю.Ж.), где бытовые и национальные особенности и их выявление не встречают препятствий.

Что же положительного, по мнению Александрова, давала предлагаемая им реформа? Прежде всего значительное упрощение структуры управления и огромное сокращение чиновничьего аппарата, резко возросшего всего за четыре года советской власти. В 1922 году только в РСФСР и на Украине вместо дореволюционных 64 губерний и областей с 567 уездами и 10 622 волостями появилось 93 губерний, областей, автономных республик с 701 уездами и 15 064 волостями. Новое районирование намечало всего 21 область со 140–150 округами, призванными заменить уезды, и примерно 13 тысячами районов взамен волостей. И это — на территории, включающей и Закавказье, и Белоруссию!

Тем должно было восстановиться прежнее единство страны, ибо все без исключения национально-территориальные образования, будь то независимые или автономные республики, автономные области либо поглощались новыми, экономическими областями, либо — как Украина — делились ими.

Во всём том Александров видел только достоинства. «Нет никакого сомнения, — писал он, — что те национальные распри прошлого, ключ к которым, в последнем счёте, всё же приходится искать в экономике, при правильном экономическом районировании будут изживаться с чрезвычайной быстротой. Раз только район явится надлежащим звеном народного хозяйства всей федерации, то само нащупывание моментов подъёма его энергетики будет превыше всего ставить интересы мирной созидательной работы… И вместе с чертами отсталого провинциализма будут всё более и более отходить на задний план отрыжки националистического шовинизма, теряющего свою питательную среду»{38}.

Идею экономического районирования сразу же горячо поддержал Ленин. Правда, только задуманное почему-то посчитал достигнутым. Выступая на XI съезде РКП, заметил: «У нас теперь деление России на областные районы проведено по научным основаниям, при зачёте хозяйственных условий, климатических, бытовых, условий получения топлива, местной промышленности и так далее»{39}. Словом, только повторил объяснения, данные сначала Сталиным, а вслед за ним и Александровым, — чем же должны быть эти самые областные объединения.

Открыто против плана районирования так никто и не выступил. Да и не мог на то осмелиться. Ведь большевики, как истинные марксисты, всегда исходили из примата экономического базиса, и определяющего как надстройку национально-бытовые особенности. 13 апреля 1922 года президиум ВЦИКа одобрил проведение такой реформы, но всё же постановил внести его на окончательное утверждение предстоящего XII партсъезда лишь весною 1923 года.

Теперь всё зависело от Рыкова. От того, как он изложит суть вопроса, какие аргументы приведёт в пользу экономического районирования, сколь убедительными, ясными, понятными станет для делегатов проект резолюции по его докладу.

Пока неведомые рядовым членам партии битвы шли в ПБ из-за тезисов Сталина, пока Рыков готовился защищать административную реформу, в ЦИКах союзных республик, в ЦИКе СССР трудились над преобразованием Союзного договора в юридически выверенную конституцию нового государства.

Первыми, уже 31 декабря 1922 года, к такой работе приступили во ВЦИКе. Вернее, в образованной им особой комиссии, чисто формально возглавляемой Калининым, а практически — Т.В. Сапроновым, секретарём и членом президиума ВЦИКа. К 12 февраля она подготовила свой вариант проекта конституции, существенно отличавшегося от текста Договора — 26 статей последнего превратились в 63, распределённые по восьми главам: 1) предмет ведения верховной власти СССР, 2) о съезде Советов СССР, 3) о ЦИКе СССР, 4) о президиуме ЦИКа СССР, 5) о СНК СССР, 6) о наркоматах СССР, 7) о союзных республиках, 8) о гербе, флаге, государственной печати и столице СССР. Но даже такой расширенный вариант проекта всё ещё не охватил всего, что должно было войти в конституцию. Пока за его пределами остались статьи о Верховном суде, Прокуратуре, ГПУ, о формировании союзного бюджета.

Одновременно ту же работу, сведшуюся, правда, к одобрению Договора и внесению незначительных поправок и дополнений, проделали на Украине, в Белоруссии и в республиках Закавказской Федерации порознь — отдельно в Азербайджане, Грузии, Армении. Теперь оставалось лишь свести все предложения воедино в конституционной комиссии ЦИКа СССР. Однако пленум ЦК РКП, на котором рассматривались тезисы Сталина, вернее — вопрос о создании второй палаты, нарушил все планы.

Тезисы Сталина начали обсуждать уже в день открытия пленума, 21 февраля. И сразу же дала о себе знать та необычайная осторожность, проявленная Зиновьевым, Каменевым, Рыковым ещё при знакомстве с «Письмом». Задавая тон ходу пленума, по сути манипулируя мнением членов ЦК, они ограничились самой общей оценкой тезисов:

«Принять за основу. Признать необходимым развить программную часть, а также дать краткий обзор практических решений национального вопроса в партии и в органах советского государства в связи с борьбой с контрреволюцией. Вопрос о двухпалатной системе высказать в более общей форме и в виде рекомендации советским учреждениям от имени партии как один из наиболее целесообразных путей для разрешения национального вопроса».

Полагая, что доклад Сталина даже в столь смягчённом, не конкретном, уклончивом виде всё же может привести к конфликту, решение продолжило: «Признать необходимым образовать на партсъезде секцию или широкую комиссию по национальному вопросу с привлечением всех коммунистов-“националов”, присутствующих на съезде. Поручить Оргбюро составить и внести на утверждение Политбюро список около 20 товарищей коммунистов-“националов” для участия в работе секции съезда по национальному вопросу, предоставив им совещательный голос. Для окончательной разработки тезисов с представлением их в Политбюро создать комиссию в составе тт. Сталина, Раковского и Рудзутака».

И всё же причину неуверенности скрыть так и не удалось. Последний пункт данного решения гласил: «Тезисы не публиковать, сообщив их тов. Ленину (с разрешения врачей). Если тов. Ленин потребует пересмотра тезисов, созвать экстренный пленум»{40}. Следовательно, члены ПБ, скорее всего Каменев и Зиновьев, каким-то образом узнали об отрицательном мнении Ленина. Узнали загодя и с опасением ожидали того, что он может им сообщить.

Их предчувствия оправдались скорее, чем они предполагали. Возражения пришли спустя два дня, но не от Ленина, а от Фрунзе. Вполне предсказуемо потребовавшего того, чего добивался и он, и Раковский, и Мдивани: 1. Подтвердить в категорической форме необходимость отделения органов управления Союза республик от существующих органов РСФСР. 2. Поручить Политбюро принять меры к немедленному конструированию на указанных в пункте 1 началах типов управления Союза и РСФСР. 3. Признать необходимым пересмотр статей Союзного договора в части, касающейся финансов (бюджет, займы) в направлении расширения бюджетных прав союзных республик в форме предоставления им права финансовой инициативы и заключения займов. 4. Признать необходимым расширение прав союзных республик в деле заключения концессионных договоров. 5. Избрать специальную комиссию ЦК для конкретной разработки вышеперечисленных предложений и для общего руководства разработкой конституции Союза, осуществляемой президиумом ЦИКа Союза. 6. Отсрочить заседание сессии ЦИКа Союза на два месяца»{41}.

Пленум, осознавая, кто стоит за всеми такими предложениями, капитулировал. 24 февраля принял новое решение по всё тому же вопросу:

«О практических вопросах, вытекающих из решения о Союзе советских республик.

а) Поручить комиссии в составе тт. Каменева, Сталина, Фрунзе, Раковского, Томского, Рыкова, Рудзутака, Рахимбаева (А.Р. Рахимбаев — ответственный секретарь ЦК компартии Туркестана, член коллегии Наркомата по делам национальностей РСФСР) и Сокольникова заслушать доклады тт. Калинина и Сапронова о работах всех комиссий, созданных ВЦИКом для разработки проектов в осуществлении решения о Союзе советских республик, пересмотреть, в случае надобности, персональный состав комиссий и в дальнейшем руководить всей подготовительной работой в этой области.

б) Этой же комиссии поручить рассмотрение предложения тов. Фрунзе.

Глава третья

Столь непредсказуемыми решениями февральского пленума ЦК странные неожиданности не кончились. Продолжались весь февраль. Без каких-либо видимых причин напомнило о себе, казалось, забытое «грузинское дело». Возникшее еще в сентябре 1922 года из-за твёрдого желания большинства членов ЦК компартии Грузии (КПГ) отстоять хотя бы видимость суверенности своей республики. Для того добиться её вхождения в Советский Союз непосредственно, а не через Закавказскую Федерацию (ЗСФСР). И объяснявших свою непримиримую позицию «особыми политическими условиями», якобы существовавшими в Грузии. Их, вскоре названных «уклонистами», не урезонила даже резолюция ЦК РКП, принятая 6 октября, подтвердившая: СССР образует, наравне с Белоруссией, Украиной и Россией, именно ЗСФСР, а не порознь Азербайджан, Армения, Грузия.

Новый виток конфронтации Тифлиса и Москвы начался две недели спустя. Члены ЦК КПГ (даже юридически всего лишь областной партийной организации) обвинили секретаря Закавказского краевого комитета, для них — вышестоящей инстанции, Г.К. (Серго) Орджоникидзе во всех мыслимых и немыслимых грехах. В заявлении, подписанном К. Цинцадзе, С. Тодрия, В. Думбадзе, Е. Эшба, Ф. Махарадзе, С. Кавтарадзе, П. Сабашвили и направленном в ЦК РКП 21 октября, утверждалось: политика Орджоникидзе якобы противоречит взглядам Ленина и решениям ЦК РКП, а сам он — самодур, интриган, установивший в Закавказье «держимордовский режим». И потому они, в случае отказа изменить структуру СССР, выйдут из состава ЦК КПГ{42}.

В Москве на столь откровенную угрозу не поддались и согласились с их возможной отставкой.

«Удивлён, — отвечал в тот же день Ленин, — неприличным тоном записки… Я был убеждён, что все разногласия исчерпаны резолюцией пленума ЦК при моём косвенном участии и при прямом участии Мдивани (идейный лидер взбунтовавшихся членов ЦК КПТ. — Ю.Ж.). Поэтому я решительно осуждаю брань против Орджоникидзе и настаиваю на передаче вашего конфликта в приличном и лояльном тоне на разрешение секретариата ЦК РКП»{43}.

То же резко отрицательное мнение высказали член ПБ Л.Б. Каменев и кандидат в члены ПБ, главный редактор газеты «Правда» Н.И. Бухарин, к которым также обращались тифлисские бунтовщики. «Тон вашей открытой записки, — телеграфировали они 23 октября в Грузию, — грубое нарушение партийных правил. Советуем прекращение склоки и работу на базисе цекистских решений»{44}.

Рекомендацию Ленина выполнили незамедлительно. Правда, только в Москве. 24 октября секретариат ЦК РКП «для срочного рассмотрения заявлений, поданных ушедшими в отставку членами ЦК Грузии старого состава (Филипп Махарадзе и другие) и для намечения мер, необходимых для установления прочного мира в компартии Грузии», образовал специальную комиссию. Включил в состав её известнейших деятелей коммунистического движения, вполне преднамеренно поляка, украинца и литовца, что устраняло возможность новых обвинений уже в русском великодержавном шовинизме: члена ОБ, председателя ГПУ, наркома внутренних дел и наркома путей сообщения РСФСР Ф.Э. Дзержинского, работника Коминтерна, а перед тем секретаря компартии Украины Д.З. Мануильского и заведующего организационным отделом исполкома Коминтерна, ранее председателя ЦК компартии Литвы B.C. Мицкявичюса-Капсукаса{45}.

Спустя два месяца, 20 декабря 1922 года, комиссия, проведшая месяц в Тифлисе, представила секретариату ЦК РКП своё заключение, отметившее: «Политическая линия, проводившаяся сначала Кавказским бюро ЦК РКП, а потом Заккрайкомом и, в частности, тов. Орджоникидзе, вполне отвечала директивам ЦК РКП и была вполне правильной. Кавбюро и Заккрайком, следуя директивам ЦК РКП и, в частности, тов. Ленина, принимали во внимание особенные условия закавказских республик, особенно Грузии.., в то же время боролись против тех грузинских коммунистов, которые, став на путь уступок (националистам. — Ю.Ж.), сами поддались давлению напора мелкобуржуазного национализма и сделали фетиш из тактики уступок…

ЦК КПГ старого состава, неправильно истолковав директивы ЦК РКП и письма тов. Ленина, оказывал недостаточное сопротивление давлению той националистической стихии, которая в первый период революции находилась под идейным руководством меньшевиков. Отсюда слишком далеко идущие его уступки грузинским националистам;., отсюда его противодействие созданию Федерации закавказских республик; отсюда… целый ряд компромиссов ЦК КПГ старого состава с Кавбюро и Заккрайкомом…

Обвинения Заккрайкома, в частности тов. Орджоникидзе, в том, якобы он применял тактику “военного коммунизма”, скоропалительно, сверху, совершенно не считаясь с местными парторганизациями, не подготовив общественного мнения, проводил линию, часто не совпадающую с линией ЦК РКП, или вовсе не имел линии, не соответствуют действительности…

Комиссия признаёт, что обвинения Заккрайкома и нового ЦК Грузии в “русопятстве”, недостаточном внимании к национальному вопросу в Грузии, равнении по национальному признаку ни на чем не основаны».

Дав такую оценку конфликту, члены комиссии, естественно, дали и свои предложения по кадровому вопросу: «Необходимо отозвать из Грузии для работы в России тт. Махарадзе, Кавтарадзе, Мдивани и Цинцадзе… Что касается тов. Орджоникидзе, то комиссия находит его вполне подходящим для той ответственной работы, которую ему приходится в Закавказье вести… Обвинения тов. Орджоникидзе в интриганстве, авантюризме, карьеризме, сведении личных счётов и прочее, комиссия отвергает со всей решительностью»{46}.

На следующий день ОБ, получив из секретариата доклад комиссии, согласилось с содержавшимися в нём предложениями. Приняло решение о переводе на работу вне Грузии К.М. Цинцадзе — председателя ЧК Грузии, П.Г. Мдивани, только что возвратившегося из Турции, где он находился с дипломатическим поручением, С.И. Кавтарадзе — председателя Совнаркома Грузии, Ф.И. Махарадзе — председателя ЦИКа Грузии. «Одобрить, — указывало решение ОБ, — заключение комиссии ЦК, поручив окончательное редактирование резолюции ЦК РКП по докладу комиссии секретариату ЦК совместно с тов. Дзержинским. Признать нецелесообразным оставление Махарадзе, Мдивани, Кавтарадзе и Цинцадзе в Грузии и отозвать их в распоряжение ЦК РКП. Вопрос вынести на утверждение Политбюро»{47}.

Окончательно отредактированный текст резолюции ОБ утвердило на заседании 13 января 1923 года, а ПБ — 25 января, он гласил:

«а) Смену состава ЦК КПГ и советских учреждений в Грузии, как вызванную обстановкой на Кавказе и ходом борьбы в грузинской партии, утвердить. Равным образом утвердить решение Оргбюро от 21.ХИ.22 г. о переводе на работу вне Грузии тт. Цинцадзе, Мдивани, Кавтарадзе и Махарадзе.

б) Смена эта ни в каком смысле не лишает доверия в глазах ЦК тех товарищей, которые вышли в отставку с ответственных постов в Грузии, в частности и тех, кто переведён на работу вне Грузии»{48}.

Столь мягкий, даже до некоторой степени компромиссный, если не извиняющийся тон пункта «б», скорее всего, породил следующее. Теперь решение принимали не члены ОБ — Сталин, Молотов, Куйбышев, Андреев и Дзержинский, вынужденные заниматься «грузинским делом» с первого же дня его возникновения, а иные члены и кандидаты в члены ПБ — Каменев, Рыков, Томский, Троцкий, Бухарин, Калинин. Те, кто помнил о дискуссии на пленуме 6 октября минувшего года, кто вынужден был, как Каменев и Бухарин, реагировать на ультимативное послание из Тифлиса. Но все они оказались достаточно далеки от знания подробностей нескончаемой склоки.

При рассылке решения ПБ от 25 января (разумеется, вместе с остальными, принятыми в тот день) в губернские, областные комитеты партии и ЦК компартий республик, ставших из независимых союзными, к нему приложили «Письмо ЦК РКП о конфликте в компартии Грузии», излагавшее историю вопроса. В том не было ничего необычного. Секретариат ЦК достаточно часто поступал именно таким образом, чтобы информировать партию обо всех событиях, разъясняя одновременно причины тех или иных решений».

В «Письме» указывалось, что разногласия в компартии Грузии, разногласия между её ЦК и Заккрайкомом, ЦК РКП впервые обнаружили себя ещё на первом съезде КПГ, в феврале 1922 года. Именно тогда Мдивани, Махарадзе, Кавтарадзе, Цинцадзе и Торошелидзе проявили «уклон к национализму». Во второй раз проявила себя группа «уклонистов» уже в феврале, на Первой конференции закавказских партийных организаций, выступив решительно против образования Закавказской Федерации.

Несмотря, продолжало «Письмо», на постановление ОБ, осудившее трения в КПГ, принявшие «исключительно уродливый характер», группа Мдивани не отказалась от своей линии. По её предложению «группа нефтяных резервуаров в Батуме, составляющая собственность всей Федерации (Закавказской. — Ю.Ж.), денационализируется без ведома ЦК РКП и передаётся в аренду “Стандарт ойл”, против чего ЦК РКП вынуждена была принять меры к аннулированию договора с этим обществом». В Константинополе начались «переговоры об открытии в Тифлисе отделения Оттоманского банка», правительство Грузии отдало распоряжение о создании пограничных кордонов, призванных отделить республику от её соседей — России, Азербайджана, Армении. Наконец, ЦК старого состава откровенно саботировало решение ЦК РКП о незамедлительной высылке всех без исключения меньшевиков.

«Письмо» отметило и иное. «Конфликт достиг высшей точки после известного постановления пленума ЦК РКП 6 октября 1922 года об образовании Союза советских республик. «22 октября утром ЦК компартии Грузии, констатируя своё расхождение с Заккрайкомом», подало в отставку. 22 октября вечером Заккрайком принял отставку ЦК Грузии и предложил ЦК РКП список нового ЦК Грузии, прося утверждения. 26 октября Оргбюро утвердило отставку и санкционировало новый состав ЦК Грузии».

Далее в «Письме» цитировалось послание Ленина от 21 октября и телеграмма Каменева и Бухарина, отправленная 23 октября, и отмечалось: в середине ноября президиум ЦК компартии Грузии нового состава обратился в Заккрайком с просьбой «всех руководителей этой антипартийной работы, разлагающей местные организации, откомандировать для работы вне Грузии». И отмечалось, что комиссию, направленную из Москвы, образовали по предложению не кого-либо, а Махарадзе, Мдивани и Цинцадзе.

Завершалось же «Письмо» так: «Дальнейшая поддержка сторонников тов. Мдивани стала невозможной и недопустимой, что отзыв указанных выше четырёх товарищей, в том числе и тов. Мдивани, является единственно возможным выходом из положения»{49}.

Здесь следует отметить весьма показательную деталь, характеризующую рыцарскую позицию Сталина в «грузинском деле». За несколько дней до заседания ПБ, 25 января, к нему поступило крайне неприятное, но слишком серьёзное, чтобы его игнорировать, сообщение: «В прилагаемом номере «Социалистического вестника» (журнала, издававшегося в Берлине с 1921 года российскими меньшевиками-эмигрантами. — Ю.Ж.) напечатаны точные тексты наших шифровок о грузинских делах. Обращаю Ваше внимание на содержание: 1) телеграммы, адресованные только Заккрайкому или тов. Орджоникидзе через реввоенсовет ОКА (Отдельная Кавказская армия. — Ю.Ж.), не попали в руки меньшевиков; 2) попали в их руки только те телеграммы, которые были адресованы в ЦК КПГ старого состава»{50}.

Как бы не заметить полученное сообщение Сталин не имел права. Возглавляемый им секретариат ЦК отреагировал, то есть принял решение хотя и 25 января, но после заседания ПБ. Сознательно, чтобы не усугублять и без того тяжкую вину тифлисских смутьянов. Документ гласил:

«Факт передачи секретного доклада тов. Махарадзе редакции меньшевистского “Социалистического вестника” и новые факты пропажи шифротелеграмм тт. Ленина и Сталина на имя грузинского ЦК старого состава, а также пропажи шифротелеграмм секретаря грузинского ЦК тов. Сабашвили на имя ЦК РКП (притом все эти шифротелеграммы опубликованы теперь же меньшевистским органом № 2, 1923 г.) с несомненностью говорят о том, что с аппаратом грузинского ЦК, организованном ещё год назад, крайне неблагополучно.

ЦК РКП постановляет: поручить Заккрайкому строжайше и особо секретно расследовать дело пропажи шифротелеграмм и срочно обновить состав исполнительных органов ЦК Грузни, тов. Сабашвили снять с поста секретаря ЦК Грузии»{51}.

На том «грузинское дело» вроде бы было закрыто. Но буквально через неделю ПБ пришлось заняться им вновь. Вернее, рассмотреть просьбу секретаря Ленина — Л.А. Фотиевой, технического секретаря ПБ М.И. Гляссер и управляющего делами Совнаркома РСФСР Н.П. Горбунова выдать им материалы комиссии Дзержинского. Мол, с ними захотел познакомиться Владимир Ильич. Членам ПБ пришлось согласиться, хотя и с серьёзной оговоркой: «Разрешить секретариату ЦК материалы выдать, вопрос о докладе т. Ленину результатов отложить до заключения профессора Ферстера (лечащий врач Ленина. — Ю.Ж.)»{52}. Казалось бы, всё просто и ясно. Но — лишь на первый взгляд. Мало того, именно с запроса Фотиевой начинается серия загадок, не разъяснённых и поныне.

Появление заявления в ПБ Фотиева объяснила в «Дневнике дежурных секретарей» следующим образом. Якобы 24 января Ленин вызвал её и «дал поручение запросить у Дзержинского или Сталина материалы по грузинскому вопросу и детально их изучить». Так, во всяком случае, написала сама Фотиева. Правда, только 30 января и с довольно странным пояснением: «Накануне моей болезни, — сказал ей Ленин, имея в виду наступивший в ночь на 23 декабря паралич правой половины тела, — Дзержинский говорил мне о работе комиссии и об инциденте, и это на меня очень тяжело повлияло»{53}. Такая запись сразу же порождает несколько вопросов. Во-первых, беседа Дзержинского с Лениным состоялась 12 декабря 1922 года, до завершения работы комиссии над докладом секретариату. Следовательно, более месяца спустя Ленину следовало для начала выяснить, завершена ли работа над докладом, каковы его выводы, есть ли решения секретариата, ОБ или ПБ у Гляссер, хорошо осведомлённой о том, а отнюдь не требовать исходные материалы. Понимая то, Фотиева дополняет свою запись: «О том, что вопрос стоит в Политбюро, он, по-видимому не знал». Но тогда возникает второй вопрос: почему же она не растолковала Ленину положение дел? И, наконец, третий вопрос. Невозможно ни понять, ни получить объяснение, на каком основании техническим секретарям и управделами дается поручение не изложить содержание материалов, составив резюме, а именно «детально их изучить»?

Далее Фотиева пытается объяснить причину записи только шесть дней спустя. Оказывается, лишь для возможности изложить дальнейший ход событий. По ее словам — подтверждений им не имеется -25 января Ленин спросил у неё: «получены ли материалы? Я ответила, что Дзержинский приедет лишь в субботу (т.е. 27 января. — Ю.Ж.). И потому спросить его ещё не могла». Здесь возникает очередной вопрос. Ленин поручил Фотиевой запросить материалы у Дзержинского или Сталина. И если отсутствует Дзержинский, почему бы не обратиться к находящемуся в Москве Сталину? Но Фотиева почему-то так не поступает. «Лишь в субботу спросила у Дзержинского, он сказал, что материалы у Сталина. Послала письмо Сталину, его не оказалось в Москве. Вчера, 29 января, Сталин звонил, что материалы без Политбюро дать не может. Спрашивал, не говорю ли я Владимиру Ильичу чего-нибудь лишнего, откуда он в курсе текущих дел?.. Ответила — не говорю и не имею никакого основания думать, что он в курсе дел. Сегодня Владимир Ильич вызвал, чтобы узнать ответ, и сказал, что будет бороться за то, чтоб материалы дали»{54}.

На следующий день, 1 февраля, Фотиева отмечает в «Дневнике»: «Сообщила, что Политбюро разрешило материалы получить. Дало указание, на что обратить внимание и вообще как ими пользоваться… Предполагалось, что для изучения их понадобится недели четыре{55}.

Всего три фразы сразу же порождают два вопроса. Ленин ничего не знает о содержании документов, но почему-то объясняет «на что обратить внимание». Интуиция, прозорливость или нечто иное? И ещё необъяснимое. Сроки работы определены до того, как стали известны и объём, и содержание полученных материалов.

Но самое загадочное во всей этой истории, о которой известно только по записи Фотиевои, заключается в отсутствии ответа на самый простой вопрос — зачем вообще понадобились Ленину, материалы комиссии Дзержинского? Он что, не доверял товарищам по партии, избранным при его личном участии и в секретариат, и в ОБ, и в ПБ? Решил проверить, насколько точно выполняется его предложение, сделанное в письме от 21 октября? А может быть, в требовании материалов, известном только со слов Фотиевой, кроется нечто иное?

В конце февраля выяснилось, что проверочной комиссии материалов по «грузинскому делу», собранных Дзержинским, Мануильским и Мицкявичюсом-Капсукасом, почему-то недостаточно. И Фотиева обращается к А.А. Сольцу — члену президиума Центральной контрольной комиссии (ЦКК), органу партии, выбираемому на съездах параллельно с ЦК для расследования антипартийных поступков членов РКП, с настоятельной просьбой предоставить ей компрометирующие материалы на Орджоникидзе. И получает жалобы членов грузинского ЦК старого состава Окуджавы и Кабакидзе, обвинявших секретаря Заккрайкома в грубости, корыстолюбии, даже в рукоприкладстве. Опровергнутые уже свидетелем действительно бывшего инцидента, свидетелем, заслуживающим полного доверия — членом ПБ, заместителем председателя СНК, то есть самого Ленина, А.И. Рыковым. Опровергнутые Орджоникидзе ещё 22 февраля письменно, почти одними и теми же словами — «гнусные склоки, нелепые слухи», почему у ЦКК больше не было никаких претензий к Орджоникидзе.

Но тут же в досье Фотиевой появляется запись якобы сказанного Зиновьевым — «Серго зарвался, а Сталин вместо того, чтобы его остановить, его поддерживал»{56}.

Так, в материалах, терпеливо собиравшихся Фотиевой, начинает отчетливо прослеживаться четкая тенденция. Ей требуется не столько беспристрастное изложение происшедшего в грузинской компартии, а нечто иное. Обвинительный материал на Орджоникидзе, а заодно и на его защитника и покровителя Сталина. К примеру, из записки генсека о конституции СССР, относящейся к январю 1923 года, взяли лишь часть, излагавшую достоинства непосредственного вхождения в Советский Союз закавказских республик, отбросив более веские доказательства ошибочности такого решения. Ответственным за стремление Москвы ликвидировать самостоятельность грузинской Красной армии пытались сделать Сталина, хотя в руках Фотиевой имелось опровержение такого взгляда. Записка Троцкого, датированная 21 июня 1922 года, с решительным протестом против попыток Джанакия, наркомвоенмора Грузии, выйти из подчинения Реввоенсовету республики. Предусмотрительно оказалось в досье и предложение Сталина ввести в состав ЦК КПГ коммунистов-«уклонистов», не избранных на первом съезде, что, вполне возможно, могло послужить одним из объяснений возникновения конфликта…

Свою работу над справкой, названной «Краткое изложение конфликта в Грузинской компартии», Фотиева, Гляссер и Горбунов (во всяком случае, все они скрепили своими подписями документ) завершили 3 марта. Действительно, уложились ровно в четыре недели. Всю же историю вопроса свели к 14 пунктам, благодаря комментариям, выглядевшим статьями обвинения. Именно такими оказались оценки ситуации с грузинской Красной армией, Закавказской Федерацией, объединения трёх частей единой до лета 1918 года Закавказской железной дороги, права профсоюзов Грузии не подчиняться ВЦСПС, необходимости сохранения самостоятельности грузинской ЧК, иных проблем. Оценки явно не нейтральных наблюдателей, а заинтересованных в защите тифлисских «уклонистов»{57}.

Трудно сказать, к чему привело бы знакомство Ленина с таким документом, если бы его здоровье именно в тот день не начало стремительно ухудшаться.

3 марта. «При разговоре Владимиру Ильичу иногда не хватает слов, и он старается в таких случаях заменить это слово описанием того предмета, которое он определяет… Начал читать корректуру своей статьи («Лучше меньше, да лучше». — Ю.Ж.), но прочтя две страницы, сказал, что устал и больше читать не может… Надежда Констатиновна (Крупская. — Ю.Ж.) сообщила, что Владимир Ильич нервничает, говорит несуразности и очень волнуется».

4 марта. «Владимир Ильич устал от сидения и почти тотчас же начатого чтения… Он начал путаться в своих мыслях, хотя говорил связные фразы, но между отдельными фразами связи не было, вследствие чего Надежда Константиновна не могла его понять».

5 марта. «Около 13 часов Владимир Ильич пригласил к себе Володичеву (дежурный секретарь. — Ю.Ж.) и продиктовал ей два письма в течение 15–20 минут. Письма, по словам Владимира Ильича, его нисколько не разволновали, так как они были чисто деловые… Вечером Владимир Ильич вызвал к себе Л.А. Фотиеву».

6 марта. «Утром Владимир Ильич вызвал т. Фотиеву и Володичеву, которым продиктовал несколько слов, всего полторы строки… Когда проснулся (после дневного сна. — Ю.Ж.), позвал сестру, но почти не мог с ней разговаривать, он хотел попросить сестру позвать Надежду Константиновну, но не мог назвать её по имени. Когда пришла Надежда Константиновна, Владимир Ильич почти ничего не мог сказать… Лежал с растерянным видом, выражение лица печальное, глаза грустные, взгляд вопрошающий, из глаз текут слезы»{58}.

Так дежурный врач фиксировал состояние Ленина в последние четыре дня до потери речи и паралича правых конечностей.

Легко понять: если Владимир Ильич не мог читать, говорить, то вряд ли успел познакомиться с «Кратким изложением». Столь же очевидно и иное — вряд ли надиктованное им 5 марта Володичевой и 6 марта Фотиевой могло оказаться связным, ясным текстом. Вспомним: «при разговоре не хватает слов», «говорит несуразности», «начал путаться в своих мыслях», «говорит связные фразы, но между отдельными фразами связи не было». И потому никак нельзя поверить Володичевой, передавшей Троцкому по телефону 5 марта связное, чёткое письмо Ленина в десять строк:

«Уважаемый товарищ Троцкий!

Я просил бы Вас очень взять на себя защиту грузинского дела на ЦК партии. Дело это сейчас находится под «преследованием» Сталина и Дзержинского, и я не могу положиться на их беспристрастие. Даже совсем напротив. Если бы Вы согласились взять на себя его защиту, то я мог быть спокоен. Если Вы почему-нибудь не согласитесь, то верните мне всё дело. Я буду считать это признаком Вашего несогласия.

С наилучшим товарищеским приветом, Ленин»{59}.

Предположим (только предположим!): это письмо — одно из двух, действительно надиктованных Лениным именно 5 марта. Условно согласимся и с первопричиной того. В тот день, мол, у Ленина в последний раз внезапно прояснилось сознание (правда, этого дежурный врач почему-то не отметил). И единственным, сочтённым Владимиром Ильичём наиважнейшим, оказалась пресловутая «защита грузинского дела». Но даже и в таком случае остаётся недоумение. Содержание письма свидетельствует: Ленин всё ещё рассматривает работу комиссии Дзержинского незавершённой. Так и не дошедшей до ЦК. Вернее — ПБ.

Почему же Фотиева так и не нашла за месяц подходящего случая, чтобы информировать Ленина о состоявшемся 25 января решении ПБ? Не хотела нарушать правило, установленное членами ПБ? Или полагала — «чем бы дитя не тешилось…». Но тогда всё, надиктованное Владимиром Ильичём 5 марта, Фотиева не должна была выпускать за пределы комнаты больного человека, как основанное на устаревших сведениях и потому не играющее какой бы то роли, особенно политической. И уведомить о том Володичеву.

Понимая двусмысленность положения, в котором оказалась, в тот же день, 5 марта, Володичева пишет (по своей инициативе или по чьей-то подсказке) объяснение, так никуда и не отправленное. Сделанное на всякий случай:

«В ответ на прочитанное т. Троцкому письмо Владимира Ильича о грузинском вопросе, т. Троцкий ответил, что так как он болен, то не может взять на себя такого обязательства, но так как надеется, что вскоре поправится, то просил прислать ему материалы (если они никому не необходимы) для ознакомления, и, если здоровье ему позволит, он их прочитает.

Сказал, что документа он абсолютно не знает, что он говорил с Махарадзе, Мдивани, слышал Орджоникидзе и заявил на пленуме ЦК, что если у него были колебания, то он убедился, что были наделаны крупные ошибки».

Прервёмся здесь. Итак, Володичева — со слов, якобы сказанных ей Троцким, сообщает: тот «абсолютно не знает» о грузинском деле. Однако ответить так Лев Давидович никак не мог. Во-первых, в своём ответе он рассказывает о знакомстве с конфликтом на пленуме ЦК 6 октября минувшего года. Правда, не раскрывает, кто же «наделал крупные ошибки». Во-вторых, и 25 января, и 1 февраля, и 20 февраля, когда ПБ обсуждало конфликт в грузинской компартии, он присутствовал на заседаниях. Более того, обязан был знать содержание «Письма ЦК», ибо без одобрения всех членов ПБ документ не был бы разослан. Наконец, именно он никак не мог бы забыть о судьбе грузинской Красной армии и своей роли в решении этого вопроса.

Но продолжим объяснительную Володичевой:

«На добавление к письму Владимира Ильича о том, что Каменев едет на съезд (партии. — Ю.Ж.) в Грузию и что Владимир Ильич спрашивает, не имеет ли он чего-либо написать туда, он ничего определённого не ответил.

Материалы с письмом Владимира Ильича будут ему сегодня посланы»{60}.

Ещё всего две фразы и ещё два весьма серьёзных вопроса. Ведь в записанном той же Володичевой письме Ленина к Троцкому никакого добавления нет. Оно странным образом возникло позже{61}. И еще. Не мог знать Владимир Ильич о поездке Каменева на съезд КПГ. Самое же несуразное здесь — предложение Троцкому «чего-либо написать в Грузию». Следовательно, либо Володичева по неизвестной причине поначалу не сообщила о «дополнении», либо домыслила его позже, хотя и в тот же день.

Но если диктовку Володичевои от 5 марта ещё можно, но условно, до безоговорочного подтверждения, признать подлинной, то второе письмо, якобы надиктованное ей Лениным 6 марта, таковым признать совершенно невозможно. Ведь те несколько слов, по записи дежурного врача, уложившиеся всего в полторы строки, у неё разрослись до двадцати пяти слов, занявших семь строк:

«тт. Мдивани, Махарадзе и др.

Копия — тт. Троцкому и Каменеву. Уважаемые товарищи! Всей душой слежу за вашим делом.

Возмущён грубостью Орджоникидзе и потачками Сталина и Дзержинского. Готовлю для вас записки и речь.

С уважением, Ленин».{62}

Здесь прежде всего обращает на себя внимание следующее. Записка адресована четырём лицам, в том числе и Троцкому, которому Ленин вроде бы писал накануне, и Каменеву, чья фамилия появилась до того только в объяснительной Володичевои. Кроме того, в письме фигурируют «грубость» Орджоникидзе, «потачки» Сталина и Дзержинского, То, что чуть ли не дословно повторяет содержание одного из документов, оказавшихся в досье Фотиевой по «грузинскому делу». Делу, с которым Ленин так и не ознакомился.

…Итак, перед нами два письма, приписываемые Ленину. Откуда же сомнения в их подлинности?[1].

Ладно, пусть они были продиктованы не 5 и 6 марта, а значительно ранее, до 25 января. Скорее всего, если судить по их содержанию, в конце декабря 1922 года. Но даже и в таком случае сохраняется явная несуразность. В этих письмах Ленин поддерживает Мдивани, Махарадзе, других тифлисских бунтарей, скрытых под сокращением «и др.». Нападает на Орджоникидзе, Сталина, Дзержинского. Просит о поддержке Троцкого. Только это и содержится в диктовках, ничего более.

Но если оба письма не чья-то подделка, а возможно и такое, то как тогда объяснить столь разительную смену взгляда на само «грузинское дело»? Ведь до болезни, 21 октября 1922 года, Ленин возмущался тоном послания из Тифлиса, «решительно осуждал брань  против Орджоникидзе. Предлагал секретариату, то есть Сталину, разобраться в конфликте. Словом, высказал прямо обратное тому, что появилось из рук Володичевой.

И всё же посчитаем письма подлинными. Более того, надиктованными не когда-либо, а 5 и 6 марта. Тогда нам следует признать и иное. Фотиева навязала свои оценки событий, свое неприятие Орджоникидзе, Сталина, Дзержинского уже мало что соображавшему Ленину

Такая гипотеза находит весьма убедительное подтверждение слова А.С. Енукидзе. Сказанные не в кулуарах или частной беседе, а открыто. Прилюдно. С самой высокой по меркам того времени трибуны — 12-го съезда РКП. Да ещё при жизни Ленина.

«Мне кажется, — заявил Енукидзе 24 апреля 1923 года, выступая в дискуссии по национальному вопросу, — т. Ленин сделался жертвой односторонней неправильной информации. Когда к человеку, по болезни не имеющему возможности следить за повседневной работой, приходят и говорят, что там-то и таких-то товарищей обижают, бьют, выгоняют, смещают и так далее, он, конечно, должен был написать такое резкое письмо». Повторил ту же мысль ещё раз — «Тов. Ленин… сделался жертвой неправильной информации»{63}.

Почти год спустя, 11 января 1924 года, внезапно разоткровеничалась и Гляссер. В письме Бухарину сообщила: Ленин «имел уже своё предвзятое мнение, нашей комиссией буквально руководил и страшно волновался, что мы не сумеем указать в своём докладе то, что ему надо». Та же Гляссер призналась и в более постыдном деянии. В том, что преднамеренно отказалась передать Ленину 6 февраля «Письмо ЦК» о конфликте в грузинской компартии{64}.

Так кто же стоял за этой сложной интригой? Фотиева? По своей должности, реальному политическому весу вряд ли она могла стать истинным организатором манипулирования своим патроном. Скорее всего, ею самой весьма умело манипулировали, направляли, как и Гляссер, в нужном направлении…

Разумеется, не следовало уделять столь много внимания тёмной, запутанной, неразгаданной истории, если бы последние письма Ленина не стали бы известны членам ПБ. Конечно же, Троцкому. Ещё — Каменеву, который поспешил поделиться сведениями с Зиновьевым и Сталиным{65}. Ну, а это, в свою очередь, непосредственно воздействовало на дальнейший ход событий.

Глава четвёртая

Именно 6 марта Троцкий, наконец, вспомнил о полученных ещё 19 февраля тезисах Сталина по национальному вопросу. Вспомнил и, располагая известной лишь ему оценкой Ленина, обрушился на раздел, посвященный двум уклонам в партии — великодержавному и национальному. Опасность прежде всего второго, на что указал Сталин, счёл принципиальной ошибкой, а сам он, Троцкий, наиглавнейшую угрозу увидел в уклоне великодержавном.

«Наиболее радикальную поправку, — писал Троцкий, сразу же «беря быка за рога», — нужно внести, по-моему, во вторую часть тезисов, касающуюся положения в партии. Здесь говорится о двух уклонах в национальных партиях, как если бы в основном или великорусском ядре нашей партии не было никаких уклонов по этому вопросу… Между тем, это не так». И пояснил:

«Источник великодержавного невнимания к национальным особенностям страны не только в “кадре старых партийных работников русского происхождения в составе коммунистических организаций национальных республик”, но и в значительной части партийных работников Московии (! — Ю.Ж.). От некоторых центральнейших работников мы слышали на пленуме (6 октября 1922 года. — Ю.Ж.) воззрения, в которых сквозила дремлющая и только нечаянно потревоженная дискуссией великодержавность. На периферии конфликты между “великодержавниками” и “националами” с противоположным уклоном принимают открытую форму и превращаются во фракционную борьбу».

Именно так, а не иначе! По мнению Троцкого, фракционная борьба в партийных организациях национальных республик — всего лишь конфликт «великодержавников из Московии» и местных коммунистов. Других оснований для споров по поводу конструкции СССР, организации власти в создаваемом государстве не существовало. И чтобы подчеркнуть такую трактовку, Троцкий поспешил пояснить: «Второй уклон, национальный, и исторически, и политически является реакцией на первый… Надо ясно сказать, что национальный уклон коренится в традициях угнетённого состояния, великодержавный — в привычках угнетательского состояния».

Таким образом, Троцкий и выразил своё отношение к национализму, сепаратистским тенденциям, проявлявшимся на Украине и в Грузии начиная с 1917 года. Как бы забыл о Центральной раде с Грушевским и Петлюрой, своим заключением сепаратного мира с Германией и Австро-Венгрией сорвавшей переговоры советской делегации в Бресте. Забыл о грузинских меньшевиках, ведших откровенно империалистические войны с Арменией и даже деникинской частью России. Сразу перешёл к вопросу об образовании СССР. По сути, взял под защиту взгляды Раковского и Фрунзе, группы Мдивани, единожды отвергнутые — на Первом Всесоюзном съезде Советов.

«Создание Союза социалистических республик, — указывал он Сталину, — было, несомненно, понято известной частью центральной советской бюрократии как начало ликвидации национальных (союзных. — Ю.Ж.) и автономных государственных организаций и областей. Нужно самым резким образом осудить такое понимание, как империалистско-антипролетарское и призвать Центральный комитет партии и всю вообще партию строго наблюдать за тем, чтобы под знаменем объединённых комиссариатов не делалось попыток игнорировать хозяйственные или культурные интересы национальных республик»{66}.

Получив такую суровую отповедь, Сталин попытался найти компромиссное решение. «Ещё в резолюции X съезда партии по национальному вопросу, — отвечал он Троцкому уже на следующий день, 7 марта, — составленной мною, говорится об особом вреде уклона к великодержавности. Выступления некоторых товарищей на пленуме убедили меня, что эту сторону дела следует ещё более подчеркнуть на XII съезде. Заодно с этим думаю упомянуть в тезисах о великодержавности господствующих наций некоторых наших республик, имеющих в своём составе несколько национальностей (Бухара, где узбеки великодержавничают в отношении туркмен и киргизов (казахов. — Ю.Ж.); Туркестан, где киргизы великодержавничают в отношении узбеков и туркмен; Грузия, где грузины великодержавничают в отношении армян, абхазов, аджарцев, осетин; Азербайджан, где татары (азербайджанцы. — Ю.Ж.) великодержавничают в отношении карабахских армян и т.д.

Уклон этот, конечно, не так опасен, как уклон к русской великодержавности, но он всё же достаточно опасен, и умолчать о нем в тезисах, по-моему, нельзя»{67}.

Тем самым Сталин попытался хоть несколько снизить ту, несомненно преувеличенную, роль русского шовинизма, которую тому придал Троцкий. Не упомянул Сталин и о великодержавности на Украине, безусловно мелкобуржуазной, в отношении к русским преимущественно рабочим. Не захотел слишком ярким примером намекать Троцкому на его вопиющее отступление от маркизма. На его отказ от основополагающего — классового — принципа, который исповедовала партия.

Пойти на компромисс, в известной степени даже на повторную капитуляцию, вынудила Сталина трезвая оценка положения в руководстве РКП. Понимание, что возникшая в октябре 1922 года после отказа Троцкого 14 сентября занять пост заместителя председателя Совнаркома{68}, «тройка» в лице Зиновьева, Каменева и его самого, Сталина, с единственной целью — хоть как-то уравновесить слишком огромную политическую значимость Льва Давидовича, так и не сыграла предназначенную ей роль. Смертельная болезнь Ленина фактически уже сделала Троцкого, ещё вчера второго человека в партии и стране, первым. Осознал Сталин и иное — Зиновьев и Каменев даже не попытались поддержать своего временного соратника.

В одиночку генсек отстоять свои взгляды никак не мог. И потому, да ещё учитывая возможность кратковременного улучшения здоровья Ленина, он и сделал 5 марта членам ПБ необычное предложение. Собравшиеся на очередное заседание 8 марта, на квартире Троцкого из-за его недомогания, они с готовностью согласились отложить окончательное решение судьбы сталинских тезисов.

«Тезисы ЦК по организационным и национальным вопросам, — оговорил Сталин лишь то, что предстояло сделать только ему, — придётся опубликовать, по всем данным, перед самым съездом партии, ибо, по мнению врачей, свидания с т. Лениным пока ещё невозможны, между тем как без просмотра т. Лениным тезисы эти не могут быть опубликованы, причём не исключено, что т. Ленин, может быть, не одобрит некоторые важные пункты тезисов, ввиду чего, возможно, придётся созвать экстренный пленум для окончательного принятия тезисов».

Столь явной подстраховкой, порождённой небезосновательными опасениями за будущее своего последнего из трёх предложений о создании второй палаты ЦИКа СССР, Сталин не ограничился. Чтобы «заполучить необходимое время для того, чтобы переговорить с т. Лениным о тезисах и проделать подготовительную работу к съезду с опубликованием тезисов по крайней мере за две недели до открытия съезда», предложил перенести его созыв с 30 марта на 15 аперля{69}.

Члены ПБ возражать не стали. Полумесячная отсрочка вполне устраивала и их лично. Позволяла успеть подготовить собственные доклады да увериться — Ленин не отклонит по какой-либо причине отдельные положения или целиком прочитанные материалы, не только Сталина, но и, вполне возможно, Зиновьева, Троцкого Каменева, Рыкова. Ведь их доклады исходили из основы основ — из экономической ситуации, отнюдь не улучшившейся с начала года. Такая неуверенность отчётливо проявилась в первом же предсъездовском материале, опубликованном «Правдой» 2 марта — статье Зиновьева «Наши задачи».

Председателю исполкома Коминтерна впервые предстояло заменить Ленина, выступая с отчётом ЦК, хотя на этот раз и ополовиненом — разделённом со Сталиным, призванным сообщить делегатам о проделанной организационной работе. Тем не менее Зиновьеву так и не удалось чётко сформулировать стоящие перед партией задачи. Начав с проблем экономики, которым и должен был помочь НЭП, уклончиво заметил: «За год этот вопрос не решается. Он решается лет за десять». Тут же поспешил уточнить: «Но направление, в котором намечено его разрешение, определяется как раз теперь».

Столь расплывчатую характеристику экономической ситуации Зиновьев справедливо посчитал недостаточной, почему и продолжил: «НЭП не ухудшил, а улучшил материальное положение рабочих. Заработная плата значительно поднялась. Нет ни одной отрасли промышленности, в которой рабочий не живёт теперь много лучше, чем это было год назад».

Действительно, с таким утверждением спорить не приходилось. Да, год назад, когда промышленность еле теплилась, рабочие жили просто плохо. Зиновьев сознательно прибег именно к такому сравнению, так как отлично знал — до мировой войны, до революции материальное положение пролетариата было неизмеримо лучше. Чтобы понять это, следовало лишь внимательно читать ту же «Правду». А она уже на следующий день, 3 марта, по сути, опровергла дежурный оптимизм члена ПБ.

— Безработица на Украине усиливается, охватив ещё 96 тысяч человек, причём пособия получают только 15%, да на общественные работы направлено 13 тысяч человек.

— Из-за убыточности закрыт крупнейший на Украине Макеевский металлургический комбинат; из двух тысяч его рабочих половина направлена на шахты треста Югосталь, остальные просто получили расчёт.

— У текстильщиков, самой благополучной отрасли экономики, в Иваново-Вознесенске, зарплата составляет 75% от довоенной.

— На Урале из-за убыточности закрыты два химзавода.

А через шесть дней, 9 марта, «Правда» опубликовала данные Наркомата труда РСФСР: численность безработных в республике достигла полумиллиона, причём четвёртая их часть пришлась на крупнейшие промышленные центры страны — на Москву и Петроград.

Все такого рода данные Зиновьев попросту проигнорировал. Утверждал в статье: «Страна выздоравливает. Хозяйство медленно, но верно начинает восстанавливаться». Наиболее же опасные недостатки увидел не в положении промышленности. В существовании «сменовеховцев» и таинственно появившемся в середине февраля «Манифесте» анонимной «Рабочей группы РКП(б)»,

«Сменовеховство» было далеко не новым явлением. Возникло ещё в июле 1921 года в Праге. С выпуском сборника статей Ю.В. Ключникова, Н.В. Устрялова, С.С. Лукьянова, А.В. Бобрищева-Пушкина, С.С. Чахотина и Ю.Н. Потехина, названного «Смена вех». Один из авторов, Устрялов, так сформулировал общую позицию мало кому известных интеллигентов:

«Методами коммунистического хозяйства в атмосфере капиталистического мира сильной Россию не сделаешь. И вот пролетарская власть, сознав, наконец, бессилие насильственного коммунизма, остерегаясь органического взрыва своей экономической системы изнутри, идёт на уступки, вступает в компромисс с жизнью. Сохраняя старые цели, внешне не отступая от лозунгов социалистической революции, твёрдо удерживая за собой политическую диктатуру, она начинает принимать меры, необходимые для хозяйственного возрождения страны, не считаясь с тем, что эти меры — «буржуазной» природы…

Ныне есть признаки кризиса революционной истории. Начинается «спуск на тормозах» — от великой утопии к трезвому учёту обновлённой действительности и служению ей — революционные вожди сами признаются в этом. Тяжёлая операция, но дай бог ей успеха. Когда она будет завершена, новая обстановка создаст и новые формы. Тормоза станут не нужны»{70}.

И призвал — как и все участники сборника — к сотрудничеству с советской властью, отказу от борьбы с нею как бесперспективной. И всё это — во имя России, даже советской. Призвал всю русскую интеллигенцию. Так что в том плохого? Скорее, наоборот, — достижение советской власти. Достижение партии. Потому-то ПБ фактически покровительствовало «сменовеховцам». Их сборник, переизданный большими по тем временам тиражами в Твери и Смоленске, свободно распространялся по стране. Газета «Накануне», преобразованная из журнала «Смена вех», как и такой же по идеологической направленности журнал «Новая русская книга», регулярно доставлялась из Берлина, где она печаталась и продавалась в крупнейших городах РСФСР и Украины.

Так что же столь взволновало Зиновьева? Какие-то неясные «новые формы»? Вряд ли. Существование «параллельной» идеологии? Тоже нет, ибо обращена она была к интеллигенции. К «прослойке», которой партия особого значения не придавала. Скорее всего, главе Коминтерна просто понадобился жупел, чтобы отвлечь общее внимание. Подменить им реального противника в лице оппозиционно настроенных рабочих. Тех, о подлинных настроениях которых красноречиво свидетельствовала хотя бы небольшая заметка, опубликованная «Правдой» буквально накануне, 1 марта. Да ещё под рубрикой «Предсъездовский дискуссионный листок» — «НЭП, буржуазия», рабочий класс и РКП» некоего Демиденко, о котором не было сказано, кто же он и откуда. Небольшая заметка, но поистине крик души.

«Того, что нэпорыловы, — писал Демиденко, — стали нахальны и наглы, не замечают только самовлюблённые Нарциссы, окружённые приспешниками буржуазии и самой буржуазией. Сидя в главках (органы управления народным хозяйством в структуре ВСНХ, существовавшие до конца 1923 года. — Ю.Ж.), они никак не могут или не хотят сознавать всей серьёзности их положения. Им кажется, что они командуют, в то время как они до мелочей выполняют желания окружающих их типов…

НЭП, что называется, прёт, буржуазия и её прихвостни становятся с каждым днём наглее. Среди рабочих начинает чувствоваться неуверенность в незыблемости советской власти… Рабочие всё это видят. Видят беспомощность и ячейки РКП, и беспомощность представителей профсоюзов в их борьбе с гримасами НЭПа».

Но таких настроений Зиновьев замечать не пожелал. Предпочёл дать отповедь «сменовеховцам», стоявшим вне и пролетариата, и партии. «Нет уж, господа сменовеховцы, — восклицал глава Коминтерна, — с вашего позволения мы, старомодные марксисты, не станем менять не только «вехи», но и терминологию. Давайте, по крайней мере, ещё на один десяток лет — по совокупности условий международной обстановки едва ли можно будет обойтись меньшим сроком оставим диктатуру пролетариата. А уж после победы и упрочения советской власти, по крайней мере в двух-трёх решающих ныне капиталистических странах (выделено мной. — Ю.Ж.), мы подискутируем с вами».

Только затем Зиновьев удостоил внимания взгляды рабочих. Но не как таковых, а всего лишь авторов «Манифеста», в котором, по его мнению, «меньшевистские взгляды преподносятся под мнимой «левой» маской». Действительно, этот документ не мог не раздражать Григория Евсеевича. Уже в преамбуле, названной «Вместо предисловия», таинственные, так и не установленные ни ЦКК, призванной блюсти партийные нормы, ни даже ГПУ, авторы (или автор) писали:

«Всякий раз, как только встаёт тревожный вопрос о судьбах завоеваний, сделанных в октябре 1917 года, взор его (русского рабочего. — Ю.Ж.) пытливо вперяется туда, за рубеж, где объективные условия революции имеются, а самой революции нет и нет… Когда же взор его обращается внутрь собственной страны, он видит, что русский рабочий класс, произведший социалистическую революцию и обратившийся, после тягчайших испытаний, к НЭПу, тревожно спрашивает себя при виде жиреющих непомерно героев НЭПа, сравнивая с положением их своё собственное положение, он спрашивает себя: куда мы идём?

Куда мы идём? Что же будет дальше? Неужели НЭП уже обратился в “НЭП”, то есть новую эксплуатацию пролетариата? Что делать, чтобы отвратить от нас эту опасность?»

Такое начало, казалось бы, предполагало категорическое отвержение НЭПа. На деле же всё оборачивалось иначе. «Манифест» пояснял: да, НЭП необходим. Нужен для того, чтобы «пойти от сохи к трактору, для того, чтобы изменить материальную основу мелкобуржуазного хозяйства деревни, для расширения экономической базы революции… Наша новая экономическая политика “всерьёз и надолго” не потому, что так кто-то хочет, а потому что никто иначе не может. До тех пор, пока наша социалистическая промышленность не перестанет в значительной степени зависеть от судеб мелкобуржуазного производства».

Чего же ещё? Всё верно, К тому же призывают и ЦК, и ПБ, и сам он, Зиновьев. Однако далее «Манифест» сворачивал «налево». Повторял идеи Шляпникова и его товарищей по «Рабочей правде»: «Вот если механизация сельского хозяйства пойдёт внутренним путём, путём производства необходимых машин нашей промышленностью, а не путём закупок у добрых «Кейз'ов» за морем-океаном, здесь-то и будет создаваться органическая, неразрывная связь города и деревни на почве роста производительных сил».

Дальше — больше. Появились в «Манифесте» и выпады против Ленина, Каменева, не желающих признавать право пролетариата на участие в управлении народным хозяйством. Появились развёрнутые требования возродить Советы рабочих депутатов, сделав их «основными ячейками государственной власти на фабриках и заводах». И ещё не менее опасные для власти требования пролетарской демократии, свободы слова и печати. Логически обоснованные:

«Да, мы, пролетарии, измучились. Да, мы изголодались. Да, исхолодались. Да, мы устали, но те задачи, которые стоят перед нами, ни один из классов, ни одна из групп населения за нас не решит, а решать надо нам».

Завершался «Манифест» столь же решительно, категорично:

«РКП(б), несомненно, и сейчас является единственной партией, представляющей интересы пролетариата и примыкающего к нему трудящегося населения России. Другой партии нет… Но от того момента, как РКП(б) организовала пролетариат для восстания и завоевания власти, с того момента, как она стала партией правительственной… и осталась единственной силой.., она за это трёхлетие (с окончания гражданской войны. — Ю.Ж.) в лице руководящих кругов партии усвоила себе методы работы, пригодные и победоносные в условиях этой ожесточённейшей гражданской войны, и перенесла в совершенно новую обстановку, новую фазу социальной революции с совершенно новыми задачами… Из этого основного несоответствия проистекают все недостатки партийного и советского механизмов».

Что же конкретно предлагал «Манифест»? «При настоящих условиях, — указывал он, — объективно неизбежно образование рабочей коммунистической группы, организационно не связанной с РКП, но целиком принимающей устав и программу партии, и такая группа создаётся»{71}.

Итак, «Рабочая группа» пока не существует. Лишь создаётся. Так почему же Зиновьев решил именно в неё метать громы и молнии? Да потому, что в «Манифесте» слишком чётко прослеживались те же тенденции, те же предложения, что и в недавно, 25 января, опубликованной статье Ленина «Как нам реорганизовать Рабкрин». Статье, в которой подвергались острой критике и советский, и партийный аппараты.

«Наш госаппарат, за исключением Наркоминдела, — отмечал Ленин, — в наибольшей степени представляет из себя пережиток старого, в наименьшей степени подвергнутого сколько-нибудь серьёзным изменениям… Текущую работу от имени ЦК ведёт, как известно, наше Политбюро, наше Оргбюро, наш Секретариат и так далее…

Я предлагаю съезду выбрать 75–100 (цифры все, конечно, примерные) новых членов ЦКК из рабочих и крестьян. Выбираемые должны подвергнуться такой же проверке по части партийной, как и обыкновенные члены ЦК, ибо выбираемые должны будут пользоваться всеми правами членов ЦК… Тогда можно будет (и должно) завести более строгий и ответственный порядок подготовки заседаний Политбюро, на которых должно присутствовать определённое число членов ЦКК…

Члены ЦКК обязаны присутствовать в известном числе на каждом заседании Политбюро, должны составить сплочённую группу (? — Ю.Ж.), которая, «невзирая на лица», должна будет следить за тем, чтобы ничей авторитет, ни генсека, ни кого-либо из других членов ЦК, не мог помешать им сделать запрос, проверить документы и вообще добиться безусловной осведомлённости и строжайшей правильности дел».

Не могло не насторожить партийное руководство и неожиданное, но весьма примечательное упоминание вооружённых сил, возглавляемых Троцким. «Как мы действовали в более опасные моменты гражданской войны? — задавался вопросом Ленин, и сам же отвечал, — Мы сосредоточивали лучшие наши партийные силы в Красной армии».

Почему Ленин вспомнил о Красной армии, но предложил поставить высшие органы партии под контроль принципиально нового по положению и задачам ЦКК? Оказалось, из-за угрозы… раскола. Только не в партии, а в самой советской власти. «Если, — продолжал он, — возникнут серьёзные классовые разногласия между этими классами (рабочих и крестьян. — Ю.Ж.), тогда раскол будет неизбежен…

Главная задача нашего ЦК и ЦКК, как и нашей партии в целом, состоит в том, чтобы внимательно следить за обстоятельствами, из которых может вытечь раскол, и предупреждать их, ибо в последнем счёте судьба нашей республики будет зависеть от того, пойдёт ли крестьянская масса с рабочим классом, сохраняя верность союзу с ним, или она даст «нэпманам», т.е. новой буржуазии, разъединить себя с рабочими»{72}.

Только такую, сверхобщую, рассчитанную на десятилетия, генеральную задачу и поставил Ленин перед съездом. Перед теми коммунистами, которым следовало разобраться с вопросами злободневными и выработать программу действий на ближайший год. К тому же Ленин счёл необходимым ещё больше конкретизировать своё предложение съезду «Надо проникнуться спасительным недоверием к скоропалительно быстрому движению вперёд, ко всякому хвастовству и т.д., — писал он во второй статье «Лучше меньше, да лучше». Надо задуматься над проверкой тех шагов вперёд, которые мы ежечасно провозглашаем, ежеминутно делаем, а потом ежесекундно доказываем их непрочность, несолидность и непонятность»{73}. Словом, советовал не делать резких движений, выжидать, предоставив (всё судьбе.

Статьи как Ленина, так и Зиновьева задали тон предсъездовской дискуссии. Заставили чуть ли не всех её участников высказываться только по вопросам реформирования ЦК, ЦКК и государственных структур, в основном — Наркомата рабоче-крестьянской инспекции, возглавляемого А.Д. Цюрупой, вместе с тем и заместителем председателя СНК, то есть самого Ленина. Разумеется, одобряя то, о чём писал вождь, во всём соглашаясь с ним. Правда, ловко используя такую позицию в собственных интересах.

Члены ЦК, ПБ, ОБ и секретариата отлично понимали, что предлагаемая реформа в конечном счёте может лишить именно их занимаемых постов. Потому-то пытались загодя снять с себя любую ответственность. Объяснить возможный крах союза рабочих и крестьян не своим неумелым руководством страной в тех новых условиях, в которые ее сами же и поставили, а более чем своевременным, но только для них, появлением «Манифеста» таинственной «Рабочей группы» да «Обращением» не менее загадочной группы «Рабочая правда», их тлетворным воздействием на пролетариат. Зиновьев пытался настойчиво убедить всех: «Наша партия не теряет симпатий рабочей массы. Напротив, мы имеем полное право сказать, что в течение последнего года наша партия как бы во второй раз завоевала самые широкие слои пролетариата»{74}.

Лишь немногие участники официальной дискуссии отваживались возражать Ленину, критиковать выдвинутые им предложения или хотя бы просто корректировать их, оставаясь в рамках партийной лояльности.

Так, В.В. Осинский (Оболенский), заместитель председателя президиума ВСНХ, заявил: «Реформой, предложенной тов. Лениным, нынешние крупные недочёты в работе ЦК РКП устранены быть не могут». И изложил своё видение решения назревших задач. Необходимо слить ПБ и ОБ в исполнительную комиссию ЦК численностью в 13–15 человек, причём не менее половины их должны быть и членами правительства. Сократить заместителей председателя СНК с трёх до одного. И, самое принципиальное, превратить СНК в исполнительный орган, а законодательные функции оставить только за ЦИКом. Иными словами, отважиться на разделение властей, что отвергали в принципе основы советского строя.

Тем Осинский, изучавший экономику в Германии и Московском университете, не ограничился. Исходя из того, что «если бы схема (управления народным хозяйством. — Ю.Ж.) тов. Ленина и была правильной, она не может быть осуществлена до победы рабочих в решающих пунктах (странах. — Ю.Ж.) за границей», представил собственную. По его мнению — более реалистическую. Не согласился с Владимиром Ильичём в объяснении плохой работы административных структур — наркоматов и трестов. «Коренных причин, — утверждал Осинский, — по-моему, две. Первая — исключительное расстройство производительных сил страны в результате обеих войн, наша совершенно исключительная нищета. И вторая — нецелесообразное построение нашего аппарата в самой сердцевине, в центре». Иными словами, предложил реформировать не только ЦК И ЦКК, но и СНК, ЦИК.

Кроме того, продолжал Осинский, «надо также во многих случаях ставить инженеров непосредственно во главе целых заводов (в те годы предприятиями в обязательном порядке руководили только члены партии, не имевшие не только высшего, но и подчас даже среднего образования, так называемые красные директора. — Ю.Ж.), нагружая их всей полнотой ответственности». Но тут же оговорился «Одного нельзя: сделав это по всей линии, передать им решающее влияние в нашей промышленности в целом. Это было бы практически потерей руководящих позиций рабочей диктатуры в области экономики»{75}.

Сходный взгляд, но коснувшись лишь одного из затронутых Осинским вопросов, о реформировании ЦК, высказал Е.А. Преображенский. Выпускник юридического факультета Московского университета, председатель финансового комитета ЦК РКП — СНК РСФСР, член коллегии Наркомата финансов. «Необходима, — писал он, -организация (с финансовой подкомиссией), административно-советской, научно-просветительской, партийной{76}.

Единственным решительным противником Ленина оказался только Л.Б. Красин. Выпускник харьковского Технологического института, много лет проработавший в немецкой электротехнической фирме «Симменс», после революции последовательно занимавший должности члена президиума ВСНХ, Наркома промышленности и торговли, путей сообщения, внешней торговли. Он ничем не рисковал, ибо с 1921 года, оставаясь главой Внешторга, являлся ещё полпредом и торгпредом в Великобритании. Находился в почётной ссылке, как Коллонтай, Крестинский — такие же, как и он, еретики.

Только он отважился сформулировать главный вопрос: «В чём основная задача советской власти в ближайший период? Не может быть двух ответов — в восстановлении экономики страны; в увеличении производства; в том, чтобы заработали полным ходом каменноугольные копи и нефтяные скважины; в том, чтобы железные дороги и водный транспорт подняли свою работу хотя бы до довоенного уровня.., чтобы наши крестьяне вместо наших 30–35 пудов хлеба с десятины производили довоенные 55, если не 120–150 пудов как на много худших землях производит крестьянин Германии и Дании. Удастся нам поднять производство, мы сделаем советскую власть несокрушимой и внутри, и извне».

«Наша главная беда», продолжал Красин, что этого «мы не можем, не умеем… В этом — самое слабое, а вовсе не в том, что у нас нет достаточно хорошо построенного контролирующего аппарата… Контроль есть вспомогательная функция… По мере того, как производство совершенствуется, контроль становится всё менее и менее нужным». И призвал:

«Максимум производства и минимум контроля — вот цель, к которой мы должны стремиться». А три недели спустя, отвечая своему оппоненту Мартынову, уточнил: «Если мы окажемся банкротами в области производства, кредита и внешней торговли, никакая инспекция и никакой рабкрин или ГПУ нам не помогут. Крестьянство рано или поздно нас дезавуирует или весь наш аппарат будет засосан тиной НЭПа, а гибель крупной промышленности превратит Россию в чисто крестьянскую страну, в которой власть может остаться советской только по имени»{77}.

Тем самым определились два основных предложения о задачах на ближайший год, до следующего съезда: либо административные реформы по Ленину или Осинскому, либо подъём экономики. Подъём и промышленности, и сельского хозяйства без шаманских заклинаний о смычке. Однако следующий участник дискуссии, Бухарин, как до него Зиновьев, постарался отвлечь всеобщее внимание от необходимости сделать именно такой выбор. Постарался представить как главную опасность группу «Рабочая правда», существовавшую лишь в виде своего подпольного «Обращения», появившегося к тому же чуть ли не год назад.

«Что изменилось», — вопрошало «Обращение», — после Октября «в положении рабочего класса? Рабочий класс дезорганизован, в умах рабочих царит путаница — в стране ли диктатуры пролетариата, как неустанно повторяет устно и письменно коммунистическая партия, или в стране произвола и эксплуатации, в чём убеждает их на каждом шагу жизнь. Рабочий класс влачит жалкое существование, в то время как новая буржуазия, т.е. ответственные работники, директоры заводов, руководители трестов, председатели исполкомов (не правда ли, перечень весьма напоминает то, что видный югославский коммунист-оппозиционер Милован Джилас назвал в середине 40-х годов «новым классом» СССР. — Ю.Ж.) и нэпманы, роскошествуют и восстанавливают в нашей памяти картину жизни буржуазии всех времён».

Дало «Обращение» и ещё более неприятную характеристику руководства. «Коммунистическая партия, — утверждало оно, — партия рабочего класса, становясь правящей партией, партией организаторов и руководителей государственного аппарата и хозяйственной жизни на капиталистических началах, при общей отсталости и неорганизованности рабочего класса всё бесповоротнее теряет связь и общность с пролетариатом. Советская, партийная и профессиональная (профсоюзная. — Ю.Ж.) бюрократия и организаторы государственного капитализма находятся в материальных условиях, резко отличных от условий существования рабочего класса».

Те, кто писал «Обращение», не собирались спорить с кем-либо из руководителей РКП. Они просто предлагали создать совершенно новую партию — Российскую рабочую{78}.

Подчёркнутое внимание к материальному положению пролетариата страны, уделённое «Обращением», позволило Бухарину для начала обозвать его авторов «меньшевиствующими и хныкающими дезертирами пролетарской революции». Только затем кандидат в члены ПБ перешёл к тому, что и являлось камнем преткновения практически для всех. Повторил слова Троцкого, утверждавшего: НЗП, мол, лучшая экономическая система по сравнению с военным коммунизмом. Но тут же добавил: «Мы видим все опасности и, трезво учитывая положение, уверенно и осторожно ведём рабочий класс, а за ним и крестьянство, по дорожкам и извилистым тропинкам к победе над новой буржуазией».

Ведя полемику с теми, кто не мог ему ответить, Бухарин постарался, как мог, защитить тех, кого в обоих подпольных документах характеризовали как полностью оторвавшихся от пролетариата, обуржуазившихся бюрократов. «Наши товарищи, — писал Бухарин, — переутомлённые, работающие по восемнадцать часов в сутки исполкомщики, ответственные работники отнюдь не “новая буржуазия”».

Наконец, затронул он и самый болезненный вопрос. Ту проблему, которая крылась за любыми предложениями о политических реформах, будь по Ленину, Осинскому или Красину. Оправдывал монополию РКП на власть тем, что в ней «партия видит гарантию существования пролетарской диктатуры». Ну, а «сохранение и упрочение партийного руководства над советским аппаратом» служит надёжным препятствием разлагающему влиянию НЭПа{79}.

Подвели своеобразный, односторонний итог предсъездовской дискуссии Зиновьев, Каменев и Троцкий. Первый — дважды. Сначала второй частью своей статьи «Наши задачи», опубликованной ещё 5 марта, задолго до того, как начали высказываться желающие. В императивном тоне вещал: «Партия не может и не хочет заменить государственные и хозяйственные органы. Она придаёт величайшее значение строгому разделению труда». И тут же, пренебрегая элементарной логикой, опроверг себя. «Но руководить, — указал Зиновьев, — государственными и хозяйственными органами она должна во что бы то ни стало».

А 28 марта в очередной статье «Государство и партия» настойчиво повторил то же самое; «Мы вошли в хозяйственный период революций. В этот период партийное руководство хозяйственным и общегосударственным аппаратом ещё более необходимо и, главное, более осуществимо, чем в первый период революции».

Каменев высказал собственное видение проблем, стоящих перед страной и партией 31 марта, на 7-й Московской губернской конференции РКП. «Мировая революция задержалась, — для начала объяснил он суть положения. — Непосредственно опираться на победу мировой революции диктатура пролетариата в России не может. Вероятно, не сможет ещё несколько лет. Тогда как будто подсказывается естественный ответ — диктатура пролетариата имеет своей основой преобладающую роль в стране крупной индустрии». Не став далее интриговать слушателей, поспешно отверг подобную мысль. «Правильный ответ, — подсказал Каменев, — на этот вопрос нужно искать в преобладании крупной промышленности во взаимоотношениях между пролетариатом и крестьянством». И почему-то подтвердил высказанное словами Ленина -«только путём маленьких сбережений, путём долгой кропотливой работы по сбережению мы сможем дать основу для развития нашей крупной машинной индустрии».

Вместе с тем Каменев, в отличие от Зиновьева и Бухарина, не отверг категорически взгляды «Рабочей правды». Подразумевая её «Обращение», отметил: она «интересна и важна потому, что представляет собою, несомненно, настроения, которые могут возникнуть среди рабочего класса на почве разорённости нашей промышленности, на почве падения нашей металлургии, на почве низкой заработной платы. Такие настроения есть, они неизбежны (выделено мной. — Ю.Ж.)».

Согласился Каменев и с ещё одним выводом, содержавшимся в «Обращении». «Мы, — сказал он, -должны констатировать, что в известном отряде нашей партии, который выдвинут на передовые позиции борьбы с новой буржуазией, намечается некоторый, хотя бы частичный отрыв от партии»{80}.

Последним жирную точку в дискуссии поставил Троцкий. Сделал это, как и Зиновьев, дважды. В тезисах «О государственной промышленности», которым следовало предшествовать дискуссии, но опубликованных всего лишь за шесть дней до открытия съезда. И ещё — в повторившем их до деталей докладе «Задачи XII съезда РКП», прочитанном в Харькове, на 7-й Всеукраинскои партийной конференции 5 апреля.

Суть позиции Троцкого сводилась к уже высказанным и Зиновьевым, и Каменевым положениям без чего-либо своего, оригинального.

«Только развитие промышленности, — отмечал Троцкий в тезисах, — создаёт незыблемую основу пролетарской диктатуры… Только по мере действительных успехов фабрично-заводской промышленности и восстановления тяжёлой индустрии — этой единственной прочной базы диктатуры пролетариата — а также приближения реального завершения работ по электрификации, возможно и неизбежно снижение удельного веса сельского хозяйства во всей экономике страны и перенесения центра тяжести от крестьянского хозяйства к промышленности…»

Не довольствуясь таким набором банальностей, дал отнюдь не новое пояснение — «Как долго будет длиться период преобладающего значения крестьянского хозяйства в экономике нашей федерации, это определяется не только внутренними нашими хозяйственными успехами.., но и ходом развития за пределами России, то есть прежде всего ходом революции на Западе и Востоке. Низвержение буржуазии в какой-либо из передовых капиталистических стран уже очень скоро отразилось бы на всём темпе нашего хозяйственного развития».

Далее напомнил как о самом значащем о том, что за два года так и не оправдало себя — «решающих успехов (экономика.— Ю.Ж.) сможет достигнуть только при условии прибыльности государственной промышленности», а её возрождение «по необходимости находится в теснейшей зависимости от развития сельского хозяйства»{81}.

Тем самым перед делегатами съезда поставили дилемму, определяемую прежним упованием на мировую революцию. Либо заняться реформированием партийных органов, к чему призывали Ленин, Зиновьев, Каменев и даже Осинский, либо срочно поднимать тяжёлую промышленность, а с нею и сельское хозяйство, на чём настаивал один Красин{82}.

Глава пятая

Ссылаясь на плохое здоровье, Троцкий чуть ли не два месяца не представлял свои тезисы на утверждение ПБ. Правда, недомогание не помешало ему заниматься публицистикой. Только за март «Правда» опубликовала пять его материалов, не имевших ни малейшего отношения к проблемам государственной промышленности. Рецензию на его собственный сборник статей, речей и приказов по Красной армии — «За пять лет». Юбилейную статью к 25-летию РКП — «Мысли о партии». Размышления о положении во французском социалистическом движении — «Необходимое объяснение с синдикалистами-коммунистами», «Итоги законченного периода». И ещё один материал — резкий выпад против не названного по фамилии Сталина — «Национальный вопрос и воспитание партийной молодёжи». Громящий тезисы генсека… за три дня до их публикации.

Обрушившись на Сталина, писал Троцкий всё о том же, что единожды высказал в личном письме от 6 марта. О наибольшей по сравнению с национальным уклоном опасности русского великодержавного шовинизма. При этом забыв о том, что является марксистом, противопоставлял русский пролетариат и крестьянство национальных окраин.

«Мы стоим, — угрожал Троцкий, — ещё перед известным обострением национальной чувствительности и даже национальной мнительности у тех народностей, которые раньше угнетались (разумеется, русскими. — Ю.Ж.) и которые, конечно, требуют и вправе требовать от революции, чтобы она обеспечила их от каких бы то ни было рецидивов национального неравенства в будущем. На этой почве вполне возможно проникновение или усиление националистических тенденций преимущественно оборонительно-националистических даже в среде коммунистов малых наций. Но такие явления, по общему правилу, имеют не самостоятельный, а отражённый характер»{83}.

Зачем же Троцкому потребовалось публиковать эту статью? Неужели он не мог подождать выступления Сталина на съезде и тогда уже высказать всё то, что накипело у него на душе — такого же представителя малой нации окраин — евреев, как и взятых им под защиту украинцев и армян, белорусов и грузин? Пока можно предложить только одно объяснение. Поступил так Лев Давидович для того, чтобы не дать Сталину ни малейшей возможности в последний момент вернуться к изначальной оценке национального уклона как наиболее опасного. Такую угрозу, похоже, подтверждало и принятое ПБ всего через день, 22 марта, решение о выводе Сталина из состава РВСР и замене его там никем иным, как уже проявившим себя как выразителем национального уклона Фрунзе{84}.

Кроме того, нельзя исключить и предположения, что в интересах Троцкого было ещё и желание спровоцировать своей статьёй выступление кого-нибудь из представителей национальных республик. И действительно, вскоре появились отклики — В. Квирикели и Н. Цивцивадзе, членов ЦК компарти Грузии. Снова поднявших вопрос о необходимости вхождения их республики в СССР непосредственно, а не через Закавказскую Федерацию.

Квирикели писал: «Вопросы государственного управления и устроения настолько важные и сложные вопросы, что всякое скоропалительное решение их без должной оценки и детальной разработки может породить в будущем большую путаницу, анархию и произвол как в деле устроения, так и в деле управления страной».

Объяснял же свой столь пессимистический взгляд на уже решённую задачу творимой явной несправедливостью. РСФСР входит в СССР со своими автономными республиками, а ЗСФСР — с независимыми. Повторил мысли Троцкого: «Чего они, националисты, требуют? Только лишь одного — уничтожения этих противоречивых принципов». Подчёркивал -даже если закавказские независимые и российские автономные республики войдут в Советский Союз самостоятельно, «будем иметь республику Россия, а не русскую республику», так как в РСФСР останутся автономные национальные области. Добавлял — «требование разобщённого существования по федерациям является на самом деле реакционным планом в сравнении с тем объединением, которого добиваются отдельные республики»{85}.

Того же не менее настойчиво требовал и Цивцивадзе. Только он смог ссылаться как на статью Троцкого, так и на уже опубликованные, тщательно выверенные в соответствии с жёсткими «пожеланиями» наркомвоенмора тезисы Сталина. Благодаря этому, как бы исходя именно из их позиций и выступал против Закавказской Федерации требуя прямого вхождения Грузии в СССР{86}.

Обе статьи появились в «Правде» после того, как ПБ пошло на уступку Тифлису в одном из самых принципиальных вопросов. Решением от 1 марта разрешило Грузии не только сохранить свою Красную армию, единственную в Советском Союзе национальную, но и увеличить её численность до пяти тысяч человек. Создать полноценные стрелковую дивизию, кавалерийский полк, школу командного состава и военно-морское училище{87}.

Писались и публиковались эти статьи после того, как по предложению Каменева и Куйбышева, присутствовавших на 2-м съезде компартии Грузии, ПБ санкционировало отзыв в Россию не четырёх фрондёров, а только Мдивани и Гегечкори, представлявших враждебные фракции, разрешило баллотироваться в состав ЦК КПГ раскольникам Махарадзе и Цинцадзе. Правда, как бы попутно ПБ пятью голосами против двух отвергло предложение Троцкого отозвать с Кавказа Орджоникидзе{88}.

Всё это в немалой степени осложняло и без того напряжённое политическое положение. Ведь к съезду следовало по возможности как бы подтвердить слова Зиновьева, что РКП «во второй раз завоевала самые широкие слои пролетариата». А такая работа была начата ещё 1 марта, когда ПБ создало комиссию в составе Дзержинского, Сольца и Томского для расследования путей распространения «Обращения» группы «Рабочая правда»{89}.

Двумя неделями позже последовало новое поручение ПБ. Газете «Правда» — «дать отпор враждебным партиям и платформам, в том числе и «Рабочей правде». Включить т. Бухарина в комиссию тт. Зиновьева и Яковлевой (заместитель наркома просвещения. — Ю.Ж.) и расширить заседания комиссии, поручив ей собрать материал о политических настроениях рабфаковцев (учащихся рабочих факультетов, подготовительных двухгодичных курсов для рабочих, имевших лишь начальное образование, решивших поступать в высшие учебные заведения. — Ю.Ж.) и «свердловцев» (студентов Коммунистического университета им. Свердлова, в котором обучались рабочие и крестьяне, имевшие стаж партийной и советской работы. — Ю.Ж.) и выяснить, какая работа ведётся в этом направлении соответствующими партийными организациями»{90}.

Возобновившаяся политическая борьба тем отнюдь не ограничилась. Главной же её мишенью стала не группа «Рабочая правда», а исторические противники РКП — меньшевики. За две недели до открытия съезда, 29 марта, ПБ приняло по предложению Дзержинского широкую программу действий. Она предусматривала прежде всего пропагандистскую кампанию в печати в тех районах страны, где меньшевики вели себя особенно активно — в Москве, Петрограде, на только что, в октябре 1922 года, ставшем советским, Дальнем востоке, кроме того, ГПУ получило право «в государственном масштабе», то есть по всей стране, приступить к массовым высылкам в Нарымский край (среднее течение Оби), в район Печоры и Туркестан не только меньшевиков, но и близких к ним по своим программам членов национальных партий Бунд (Всеобщий еврейский рабочий союз) и Поалей-Цион (Рабочие Сиона, Еврейская социал-демократическая рабочая партия), имевших сторонников в основном на Украине и в Белоруссии{91}.

Продолжилась, но в совершенно иной, «организационной», форме борьба и с осколками партии социалистов-революционеров, ещё сохранявшихся несмотря на шумный открытый процесс над членами её ЦК в июне — августе 1922 года. По инициативе Преображенского и И.С. Уншлихта — заместителя председателя ГПУ ПБ согласилось провести «конференцию низов партии эсеров»{92}. Её подготовку провели за полтора месяца и открыли 18 марта. В Москве, в 3-м доме Советов, что подчёркивало её значимость.

50 делегатов, как бы представлявших «рядовых эсеров» — 644 рабочих, 150 крестьян и 70 интеллигентов, выслушали доклады В.А. Филатова, формально выступавшего в роли организатора конференции, Бухарина и Радека. А 20 марта послушно утвердили резолюцию, сводившуюся к трём пунктам. Они же констатировали: партия социалистов-революционеров окончательно распалась; её прежние руководители, находящиеся как в эмиграции, так и в заключении, больше не имеют права говорить от их имени; все рядовые эсеры твёрдо и единодушно переходят на платформу РКП и Коминтерна{93}.

Вот только теперь, и с куда большим основанием, нежели 2 марта, Зиновьев мог заявлять: у РКП конкурентов в рабочих массах больше нет.

Тогда же, на пленуме ЦК, прошедшем 30–31 марта, руководство партии окончательно определилось с тем, что оно предложит съезду для одобрения. Прежде всего по вопросу, от которого зависела вся его будущая деятельность, но и вызвавшему в ходе дискуссии наиболее противоречивые суждения — о взаимоотношениях ПБ и хозяйственных органов.

Пленум утвердил предложение Зиновьева, отвергавшее не только замечания его недавних оппонентов — Осинского, Красина, Преображенского, некоторых иных, но и Ленина. Его предложение о непременности превалирующей роли ЦКК над ЦК и ПБ. «Съезд, — указывало постановление, принятое единогласно, — должен поручить новому ЦК принять ряд необходимых мер для улучшения работы Политбюро в области планового руководства со стороны ПБ государственными и, в частности, хозяйственными органами республики».

Такая формулировка потребовала пересмотра и тезисов Троцкого, предусматривавших, особенно в пункте 12-м, «Партийные учреждения и хозяйственные органы», относительную независимость управления государственной промышленностью, их подчинённость прежде всего Госплану, наделявшемуся законодательными правами. Вынужденному подчиниться, Троцкому пришлось наспех подгонять 12-й пункт под формулировку Зиновьева:

«Правильность и систематичность планового руководства партии должны и будут вести к всё большему уменьшению случаев непосредственного административного вмешательства партийных органов по отдельным и частным вопросам. С другой стороны, руководство партии будет обеспечено тем полнее, чем правильнее будет идти административная и хозяйственная работа государственных органов по выполнению плановых задач, выдвигаемых партией, и под её постоянным контролем».

Не удовлетворившись новым вариантом, пленум поручил Каменеву, Зиновьеву, Бухарину, Сталину и Рыкову вместе с Троцким окончательно отредактировать тезисы «О государственной промышленности», и лишь после того, как будут учтены все поправки, внести тезисы на утверждение ПБ и только тогда опубликовать их{94}.

12-й съезд партии открылся в полдень 17 апреля, в Андреевском зале Большого Кремлёвского дворца. Открылся политическим отчётом ЦК, впервые вместо Ленина сделанным Зиновьевым. Становившимся, благодаря тому, официальным лидером РКП. По давно устоявшейся традиции, начавшему с международного положения.

Зиновьев обрушил дежурные нападки на капиталистические страны, на социал-демократию и Второй интернационал. Тут же, для контраста, порадовал делегатов перечислением государств, признавших де-юре СССР и установивших с ним дипломатические отношения. Бегло охарактеризовал внешнюю торговлю как свидетельство всё растущего улучшения отношений с мировым сообществом. Отметил: треть советского экспорта поглощается Великобританией, ещё треть — Германией и Турцией. Объяснил: вывоз, уже давший в прошлом году 145 миллионов золотых рублей, составляют в основном лес и пиломатериалы, лён, нефть, пушнина и кожи. В наступившем году к ним прибавится благодаря большому урожаю ещё и хлеб.

Особо выделил отношения с Германией. Ведь она и СССР «как нельзя лучше дополняют друг друга». И намекая на близкую победу пролетарской революции в Германии, добавил: «Теперь, по понятным причинам.., мы добьёмся большей смычки, которая будет иметь всемирно-историческое значение».

Потом перешёл к экономике. В который раз повторил, ссылаясь на Ленина: «НЭП был и остаётся системой государственного капитализма, проводимой, прежде всего, для того, чтобы установить смычку между пролетариатом и крестьянством». И перешёл к характеристике отраслей народного хозяйства. Предвосхищая содержание доклада Троцкого, вынужден был констатировать всё ещё сохранявшееся трудное положение. По сравнению с довоенным, 1913, годом, сказал Зиновьев, в стране собрано только три четверти урожая, произведена четверть промышленной продукции, внешняя торговля дала 14% прежней, производительность труда составляет 60%, заработная плата — 50%.

Тем не менее оптимистически подвёл итоги, уже сделанные в статье «Наши задачи». «Нужно, — сказал Зиновьев, — не иметь никакого ощущения России, чтобы не видеть, что она выздоравливает, что она всё же могучая страна, что она становится на ноги, что мы через самые трудные времена как будто перешли». Но подтвердил свои слова весьма своеобразными показателями. Не в абсолютных цифрах, а сопоставлением данных по двум кварталам, апреля — июня и октября — декабря 1922 года. В них и обнаружил столь требуемый в докладе рост: выплавка чугуна увеличилась на 39%, стали — на 29%, прокат — на 22%. Однако Зиновьев ушёл от наиболее существенного. От оценки: так, много сделано или мало? Каковы вообще реальные возможности промышленности в ближайшие годы, на какие показатели следует ориентироваться, должно ли государство помогать ей, а если и должно, то как?

Вполне возможно, Зиновьев приберёг и эти вопросы, и ответы на них для Троцкого, для его доклада. Но почему-то решил загодя поставить под сомнение приведённые цифры. «В наших официальных отчётах, — пояснил он, — откуда я заимствую все эти данные, слишком много официального оптимизма». Да ещё уточнил: всё это, по выражению Ленина, «комвраньё», то есть коммунистическое враньё. Запутал тем и делегатов, слушавших его, и будущих читателей доклада в газетах.

Столь же поверхностно подошел Зиновьев и к проблемам сельского хозяйства. Свёл их к проведению землеустройства, которое, как оказалось, завершилось — через пять лет после принятия декрета о земле! — только в 44 губерниях из 97, существовавших в тот год в СССР, свёл к оценке величины возможного в наступившем году продналога. К необходимости срочно поднять цены на хлеб, которые с неимоверным трудом только что искусственно понизили. А ещё — и к… национальному вопросу.

Зиновьев заметил, что тот «не имеет большого значения для Великороссии, но он имеет громадное значение для крестьянского населения на Украине и в целом ряде других союзных республик». Потому и выдвинул, явно следуя за Троцким, лозунг: «Ни малейших уступок великодержавной точке зрения… Мы должны активно помогать тем нациям, которые до сих пор были угнетёнными и загнанными». Правда, не пояснил, что же означает «помогать», в чём же должна заключаться такая «помощь», кому её следует оказывать — крестьянам или народам.

Практически обошёл Зиновьев вопросы финансовой политики, ключевые для экономики. Более чем актуальные из-за того, что реформа, проводимая Сокольниковым, пока не дала положительных результатов. Докладчик ограничился признанием и без него очевидного: для наполнения бюджета следует использовать не эмиссию, хотя и несколько снизившуюся за последнее время, а налоги.

Получалось так, что весьма своеобразный, даже уклончивый подход к наиважнейшим проблемам народного хозяйства вёл к одному. К оправданию любым способом избранного X съездом партии курса. К продолжению НЭПа, хотя тот не оправдал возлагавшихся на него надежд. Так и не вывел страну из затяжного кризиса. Не привёл к стабилизации, вслед за которой должен был последовать бурный рост.

И чтобы уговорить делегатов согласиться с ним, Зиновьеву пришлось прибегнуть к словесной эквилибристике.

«Надо, — объяснил он, — различать термины «НЭП» и «новая экономическая политика». Вы, вероятно, сами ловите себя, когда говорите «НЭП», что вам рисуется нэпман и его неприятные черты… Мы НЭП смешиваем с нэпманами, а это совсем не так. Поэтому нам будет лучше, может быть, условиться говорить вместо НЭПа — новая экономическая политика. Это звучит серьёзнее, лучше. И я думаю, что новая экономическая политика доказала свою правоту, и нам остаётся её развивать и уточнять».

Но напрашивавшихся объяснений — как развивать, как же уточнять, так и не последовало.

Зато не обошёл Зиновьев завуалированного спора с Троцким, видевшим панацею от всех бед и неудач экономики только в плане. Надо, растолковывал докладчик, «самым решительным образом отвергнуть те соображения, которые исходят из желания… чтобы было больше “по плану”… Мы часто увлекаемся новой брошенной мыслью. Как бы не случилось того же с “планом”. У нас всё преувеличивают».

Закончил же выступление Зиновьев категорически, безапелляционно, вернувшись к своему главному тезису; «Партия будет ещё больше руководить. Нельзя сказать, что наступило время, когда нужно отказаться от руководства партии в хозяйстве. Напротив, организованное и планомерное вмешательство партии одно только приведёт к той цели, которая перед нами стоит»{95}.

В целом доклад Зиновьева доказывал, что пока ничего в народном хозяйстве изменить нельзя. А потому следует стараться ни в коем случае не нарушать весьма зыбкое равновесие и ожидать победы революции в Германии. В той стране, с которой предстоит добиться «большей смычки», имеющей «всемирно-историческое значение».

Иначе, более коротко, просто, ясно изложил своё решение непростой задачи Сталин. Выступая на совершенно другую тему, с организационным отчётом ЦК, всё же позволил себе впервые вынести на публику собственные суждения по экономике. Сознательно ушёл от обсуждения того, следует ли сохранять руководство партии хозяйственными органами и какой должна быть роль Госплана, Остановился, собственно, на управлении промышленностью.

«Вопрос стоит так, — сказал Сталин. — Либо мы хозаппараты улучшим, сократим их состав, упростим их, удешевим, укомплектовав их составом, близким нашей партии по духу, и тогда мы добьёмся того, для чего мы ввели так называемый НЭП, то есть промышленность будет вырабатывать максимум фабрикатов для того, чтобы снабжать деревню, получать необходимые продукты, и таким образом мы установим смычку экономики крестьянства с экономикой промышленности. Либо мы этого не добьёмся и будет крах».

Столь открыто поддержав Красина в его споре с Зиновьевым, только тем Сталин не ограничился. Несколькими минутами позже не побоялся демонстративно отметить, что и он сам, и подконтрольный ему учётно-распрёделительный отдел ЦК (его возглавлял Л.М. Коганович), являвшийся фактически отделом кадров для всей страны, действуют именно в таком направлении. Их совершенно не смущает, что из примерно 1300 директоров фабрик и заводов, шахт и рудников партийными являются лишь 29%.

Сказал Сталин и о давно витавшем в воздухе, но редко произносимом вслух: «Либо самый государственный аппарат, налоговый аппарат будут упрощены, сокращены, из них будут изгнаны воры и мошенники, и тогда нам придётся брать с крестьян меньше, чем теперь, и тогда народное хозяйство выдержит, либо этот аппарат превратится в самоцель.., и всё, что берётся у крестьянства, придётся тратить на содержание самого аппарата, и тогда — политический крах».

Завершая выступление, Сталин не побоялся сказать и о явно противоречащем предложению Ленина срочно выдвинуть несколько десятков простых рабочих и крестьян в ЦК, ЦКК для руководства партией и, следовательно, всем Советским Союзом. «Гораздо легче, — иронично заметил он, — завоевать ту или другую страну при помощи кавалерии товарища Будённого, чем выковать двух-трёх руководителей из низов, могущих в будущем действительно стать руководителями страны»{96}.

Разные взгляды, разные предложения двух основных докладчиков послужили сигналом для возобновления той дискуссии, которая кипела полтора месяца на полосах «Правды». Первым ринулся в бой секретарь Сибирского бюро ЦК С.В. Косиор. Но не для поддержки Зиновьева или Сталина. Обрушился на обоих.

«Руководящая группа Центрального комитета, — не побоялся сказать он, — в своей организационной политике в значительной степени проводит групповую политику. Политику, которая, по моему мнению, сплошь и рядом не совпадает с интересами партии». Она «проявляется в той организационной форме, в которой у нас происходит подбор и использование ответственных работников для советской и партийной работы. Десятки наших товарищей стоят вне партийной и советской работы».

Могло поначалу показаться — Косиор защищает партбюрократию. Всю. Но следующие слова оказались важным разъяснением. «Эти товарищи, — продолжал Косиор, — стоят вне этой работы… потому, что в различное время и по различным поводам они участвовали в тех или иных группировках, что они принимали участие в дискуссиях против официальной линии, которая проводилась Центральным комитетом». Не ограничился общей оценкой, но и привёл пример: «После XI партсъезда почти все руководители партийной организации Урала, целый ряд руководителей парторганизаций Питера были сняты и переброшены в другие места».

Наконец, сказал Косиор и главное: резолюция X съезда, запретившая фракции, «сейчас превратилась чуть ли не в систему управления нашей партии… Если эта резолюция будет истолковываться так, что всякое коллективное мнение трёх-шести членов партии возводится во фракцию и подвергается этому самому закону, вполне понятно, что никакой активности, никакого коллективного опыта мы развить не сможем»{97}.

Косиора поддержал Ю.Х. Лутовинов, председатель профсоюза работников связи, член президиума ВЦСПС. Не постеснялся направить свой гнев прямо против Зиновьева.

«Товарищ Зиновьев говорил, — заявил Лутовинов, — что партия стала здоровее, всякие группировки исчезли бесследно. Так ли это, товарищи? Так ли это на местах и в центре? Я знаю, что группировки существуют — об этом свидетельствовал в своём докладе и товарищ Зиновьев».

Как доказательство, помянул «анонимную платформу, которая неизвестно кем написана», и программу группы «Рабочая правда». И сделал неутешительный вывод:

«Поскольку существуют все эти группировки, поскольку существуют все эти платформы, очевидно, основания для этого имеются. Если появляются всякого рода анонимные тезисы, если анонимам приходится издавать какие-то платформы, то это лишь потому, что в нашей РКП не существует возможности нормальным путем высказать свои соображения, точки зрения по тем или иным вопросам… Выходит, не вся партия, а только лишь Политбюро является непогрешимым папой — всё, что я делаю, я делаю правильно, не смей возражать!» На том Лутовинов не остановился, перешёл к экономике:

«Если Политбюро, — заявил он, — где находятся лишь два человека, активно принимающих участие в хозяйственной жизни страны (имелись в виду заместители председателя СНК СССР Каменев и Рыков. — Ю.Ж.), практически разрешает от мала до велика все вопросы хозяйственной жизни, то, конечно, если бы Политбюро было и десяти пядей во лбу, безусловно, оно не смогло бы совершенно правильно, безошибочно разрешать эти вопросы».

Вывод же Лутовинов предложил отнюдь не оригинальный. Повторил уже сделанный Осинским: «Пока мы не соединим политической работы нашей партии с чисто хозяйственной, то есть персонально не соединим таких членов Политбюро, которые работают не только в политической области, но и в области хозяйства, положение будет ненормальным»{98}.

Не смог не ввязаться в дискуссию Красин. Начал, как и Зиновьев, с вопросов внешней политики. Однако её задачи сформулировал парадоксально. Указал: они заключаются, «во-первых, в развязывании мировой революции». Но так как, пояснил нарком «у нас нет чудодейственных средств, чтобы развязать её», значит, «действенным способом развязывания мировой революции и помощи ей является, по-моему, укрепление советского государства, рабоче-крестьянского государства как главной опоры этой мировой революции».

Что же следует для того сделать, в чём конкретно заключаются задачи внешней политики СССР? — «Во-вторых, в том, что бы добиться максимальных условий, обеспечивающих мир, то есть признание де-юре». Всё? Опять же нет. Красин не только первым напомнил о самом важном — об источниках финансирования восстановления и подъёма экономики, но и указал их: «получение экономической помощи» из-за рубежа — «займов, кредитов».

«Если мы, — развивал Красин свою мысль, — наладим минимально производство, обеспечим возможность содержания хоть небольшой, но хорошей Красной армии (явный реверанс Троцкому. — Ю.Ж.).., это будет лучшим содействием развитию мировой революции, чем сотни великолепных резолюций (теперь уже колкость в адрес Зиновьева.— Ю.Ж.)».

Красин настойчиво продолжал убеждать съезд в своей правоте: «Главная цель нашей внешней политики есть получение кредитов, которые нам нужны для восстановления крестьянского хозяйства, для транспорта, для промышленности и для стабилизации рубля». Сам выразил сомнения в возможности предлагаемого — «но не утопия, не наивность ли ждать от наших капиталистических врагов какой-то помощи?». Сам же и развеял их. «В целом ряде наших торговых сделок внешней торговой политики мы прошибли целый ряд блокад — блокаду золотую, лесную, нефтяную и так далее».

Предвидя неизбежные опасения и возражения, продолжил пояснение. Основа займов и кредитов «должна быть такова: никаких принципиальных уступок, никаких уступок в области суверенитета, в области территории, никаких уступок в области отказа от нашего законодательства. Но это — уже завоёванные позиции. И в Генуе, и Гааге эта позиция Советской России была закреплена. Поэтому я отметаю заранее всякие упрёки в том, будто советую какую-то кабалу».

Вновь, как и в опубликованной «Правдой» статье, бросил нелицеприятный упрёк руководству партии. «Эту задачу, — с горечью заметил Красин, — ЦК не ставил никогда. Он никогда не ставил задачу выяснить, сколько мы в один год теряем в золотых рублях оттого, что наше хозяйство сейчас разрушено по сравнению с 1913 годом.

Приблизительная цифра этого ежегодного убытка — 8 миллиардов золотых рублей!»{99}.

Выступивший следующим, Осинский ничего не добавил к своим недавним предложениям. Только теперь не просто повторил их, а напал на Зиновьева, как на человека, не желающего к ним прислушаться, «Никакие конституции и писания на бумаге, — утверждал Осинский, — не помогут в смысле установления правильного разделения труда и в определении того, кто что должен делать. Что принадлежит Политбюро, что — Совнаркому… Я бы сказал даже против Зиновьева, что и эта формула неверна.

Формула правильная, и это может быть неожиданно для тех, кто подготовлен канонадой товарища Зиновьева, с моей точки зрения такова: вся власть партии… Вопрос… сводится не к формулам о разделении труда… Суть предложения — о составе и объёме органов и о персональной их связи», от чего «Зиновьев и Каменев уклоняются».

Перейдя на личности, Осинский отверг обвинение в причастности к анонимной платформе. Отверг и обвинение в намерении совершить эдакий государственный переворот. «Зиновьев, — заметил Осинский, — старается привязать меня к неумному предложению об устранении из Центрального комитета Зиновьева, Каменева, Сталина». Тем открыто назвал членов узкого руководства, «тройки», существовавшей более полугода. Счёл необходимым тут же положительно отозваться о Сталине и Каменеве, как о людях, «бросаться» коими нельзя. Ну, а Зиновьева причислил к тем «партийным работникам, которые превращаются в генералов». И ещё раз выразил признательность Сталину за то, что «он хочет концентрировать в ЦК людей самостоятельных»{100}.

Критиков поспешил сменить Радек. Заклеймил Лутовинова за понимание появления брошюры бывшего представителя «рабочей оппозиции» Мясникова, что тот не делал, за одобрение платформы «Рабочей правды», анонимного обращения. Раскритиковал Красина за предложение использовать иностранные кредиты как единственный и своевременный способ выйти из разрухи. И попытался изменить настроения делегатов, навязчиво заявив: «В ЦК не было ни одного товарища, который — это касается политической линии — не был бы вполне согласен с товарищем Зиновьевым»{101}. Тем как бы подсказал — если ЦК поддерживает Зиновьева, то и съезду следует сделать то же.

А вечером следующего дня чаши весов настроений делегатов вполне могли заколебаться вновь. После выступления Преображенского. Мягко, но решительно высказавшегося против отдельных положений доклада Зиновьева.

«В той же части, — корректно выразился Преображенский, — где он касался хозяйства и анализа новой экономической политики, его нельзя признать удовлетворительным. Я думаю, что вы и сами это почувствовали. Мы, товарищи, все читали брошюру товарища Ленина о продналоге… Но с тех пор, как писалась эта брошюра, прошло два года. За эти два года река жизни текла вперёд, и за это время произошло много нового в нашей экономике. Много такого нового, что завтра отразится в нашей политике».

Далее последовало развитие такого взгляда: «Мы не имеем ни одной принципиальной резолюции по вопросу о НЭПе, которая касалась бы вопроса о переходе от капитализма к социализму в такой крестьянской стране, как Россия». «Я вносил в ЦК, — пояснял Преображенский причину своего выступления, — за три месяца до съезда предложение назначить специальную комиссию к настоящему съезду и подработать этот вопрос. Это предложение, к сожалению, не было принято ЦК. Мы не имеем ни одной принципиальной резолюции, которая освещала бы этот вопрос».

Исходя из такого положения в области теории, логично перешёл к «отношению партии к хозяйственным органам». Для начала сформулировал дилемму: что лучше — предложения профессионала Красина или дилетантские суждения Зиновьева. Сам же и сделал выбор, вызвавший аплодисменты в зале. «Я, — сказал он, — ни минуты не колеблясь, предпочту не особенно компетентное вмешательство товарища Зиновьева в хозяйственные вопросы и буду против того, чтобы товарищ Красин подвергал нас опасности».

Чем же привлекла Преображенского, думающего о будущем, политика Зиновьева, оставшаяся в двухлетнем прошлом? Только тем, что «политические вопросы в основном, я считаю, решались и будут решаться ЦК правильно». Подсластив горькую пилюлю, Преображенский продолжил: «Нельзя ли нам так устроиться, чтобы по части хозяйственного руководства дело обстояло несколько благополучнее, чем теперь? Сказать, что теперь дело обстоит прекрасно, я по совести не могу. При всём желании политически поддержать товарища Зиновьева в основном, в этом вопросе, где дело касается компетентного или некомпетентного вмешательства.., я этого сделать не могу».

И пояснил причины расхождения двумя опасностями, которыми угрожает НЭП, но о которых Зиновьев не обмолвился. Первая, по мнению Преображенского, заключалась в построении государственного хозяйства «на базе буржуазного производства, которое по размерам своей продукции в пять раз превосходит государственное хозяйство». А вторая — «наше хозяйство вынуждено конкурировать с частным хозяйством и считаться с законами этой конкуренции».

К каким же выводам привёл Преображенского учёт таких опасностей? Да, в общем, ни к каким. Предложил он съезду только то, о чём уже писал, правда, на этот раз более пространно. «Для того, разъяснял он, — чтобы не усиливать антипартийных тенденций среди хозяйственников и не упускать из своих рук постепенно руководство хозяйством, ЦК должен пойти навстречу, чтобы по важным вопросам, требующим знания, решали или голосовали люди понимающие… Необходимо при ЦК организовать целый ряд постоянных комиссий»{102}.

Завершая дискуссию, подводя её итоги, выступил Каменев. Признал: ожидал обвинений в некомпетентности Политбюро со стороны Красина. Без анализа, разбора просто отверг все предложения и Красина, и Осинского, и Лутовинова, и, не называя по фамилии, Преображенского. Почему? «Да потому, что в этом Политбюро сосредоточен в данный момент, на данный период времени политический мандат рабочего класса». Ещё добавил откровенно схоластическое — «Красин одно забыл. Всё на производство, говорит он. Однако он ошибается, не умея вложить в этот лозунг классового содержания… Тот, кто требует разделения функций советского аппарата и партии, хочет нам навязать такое же разделение властей, какое есть в других (капиталистических. — Ю.Ж.) государствах». Вот и вся мотивировка.

Потому и не было ничего удивительного в том, что съезд одобрил предложенную ему резолюцию по отчёту ЦК. Документ многостраничный, суть которого сводилась к трём фразам: «XII съезд всецело одобряет политическую и организационную линию ЦК, обеспечившую партии и за этот год серьёзные успехи». «Сельское хозяйство ещё надолго останется основой хозяйства Советской страны», а экспорт хлеба «поможет быстрее поставить на ноги тяжёлую индустрию».

Разумеется, включила резолюция и категорический запрет на любую внутрипартийную критику: «XII съезд… возобновляет поручение, данное ЦК на XI съезде в связи с бывшей группой «Рабочая оппозиция», и распространяет его на всякого другого, кто будет колебать единство партии в настоящий решающий период революции»{103}.

Так загодя были предопределены рамки доклада Троцкого «О государственной промышленности». Потому, как, впрочем, и в тезисах, утверждённых пленумом ЦК, наркомвоенмор смог обойти вопросы собственно промышленности. Не давать скрупулёзной характеристики её состояния по отраслям, отдельным крупнейшим предприятиям. Сосредоточил всё своё внимание на общих, чисто экономических проблемах.

Начал Троцкий трехчасовую речь с рассуждения о неизбежности НЭПа как для СССР, так и для других стран, в которых победит пролетарская революция. Бездоказательно признал — да, он неизбежен повсюду с одной лишь особенностью — «чем культурнее, чем образованнее страна, тем более сокращенный учебник ей понадобится». Развил мысли, высказанные Лениным на предыдущем съезде и Зиновьевым в только что прочитанном докладе. Вслед за ними задал риторический вопрос: «За два года новой экономической политики разрешили ли, приблизились ли к разрешению тех задач, во имя которых мы рыночного дьявола вызвали на свет?».

Не довольствуясь столь общей, по его мнению, формулировкой, разделил задачу НЭПа на две. На первую — «подтолкнуть вверх производительные силы страны» — с дежурным оптимизмом ответил положительно. Правда, для доказательства того использовал не абсолютные цифры, а цены довоенного времени. Выяснил, что рост наблюдается только при сравнении показателей за 1921 и 1922 годы. Сопоставление же 1922 года с 1913 оказалось печальным. Объём производства советской промышленности составил всего треть от довоенного. Ну, а о его соотношении с уровнем, достигнутым в минувшем году развитыми странами мира, Троцкий просто умолчал. Тем не менее решительно заявил: «Не дать стране погибнуть.., вот эту свою задачу новая экономическая политики, несомненно, стала серьёзно разрешать».

При ответе на второй собственный вопрос — «сумели ли» мы производительные силы страны «направить по возможности в русло рабочего государства, на социалистический путь?» оптимизм Троцкого поубавился. Ему пришлось признать, что кустарное, то есть частное производство, дало продукции всего в два раза меньше, нежели государственное. Пояснил — последнее работало в убыток. Существовало за счёт не прибыли, которую следует считать главным показателем успешности, а бюджета, вернее за счёт сельского хозяйства. Повторил тем одно из положений уже принятой резолюции.

Сложившееся положение Троцкий образно назвал «ножницами цен». Расхождением между завышенной в два с половиной раза рыночной стоимостью промышленной продукции, шедшей в деревню, и заниженной в два раза сельскохозяйственной. Предложил и выход из опасной, критической ситуации, ведшей к ликвидации смычки.

Прежде всего в наращивании экспорта хлеба, позволяющего и поднять цены на продукцию деревни, и закупить за рубежом (а не производить самим! — Ю.Ж.) необходимые сельскохозяйственные машины, предметы широкого потребления. Параллельно с этим следовало незамедлительно отказаться от «нерациональной организации» промышленности. Провести её «концентрацию» — закрыть убыточные предприятия, смело идя на массовые увольнения рабочих; сократить накладные расходы, отказавшись от затрат на культурно-просветительную деятельность, шефство; наладить строгую отчётность — «для того, чтобы не воровали», непременно дополнив её правильной калькуляцией.

Но и такие меры, продолжал Троцкий, могут помочь восстановить промышленность лишь при одном условии. «Если бы мы не вырабатывали хозяйственного плана, — пояснил он, — проверяя его, регулируя его и перерабатывая его в процессе исполнения, то наш транспорт, наша тяжёлая промышленность пошли бы на слом». Чтобы усилить впечатление от сказанного, добавил: «наши кризисы» (1921 года, сбыта; 1922 года, сырья. — Ю.Ж.) выросли «из недостаточности или неправильности планового подхода».

Только затем повторил то, о чём писал в августе 1921 года, августе 1922 и январе 1923, что сумел отстоять в тезисах.

«Вопрос о планировании, — чётко указал Троцкий, — есть, по существу, вопрос о руководстве». Посчитав, что всех, наконец, убедил в своей правоте, чуть ли не дословно процитировал свою записку в ПБ от 15 января: «Мы, товарищи, пришли к необходимости иметь особый плановый орган или, как он называется в тезисах ЦК, главный штаб нашего хозяйства». В записке говорилось: «Для аналогии скажу, что Госплан будет играть роль штаба, а СТО — Реввоенсовета».

Не преминул докладчик отметить необходимость «дальнейшего развития и укрепления Госплана.., согласованности работ СТО и Госплана».

Новации Троцкого на том не закончились. Он снова вернулся к необходимости добиваться от промышленности прибыли, но не только ради подтверждения её успешности. Неожиданно для всех сказал то, о чем и речи не было в тезисах:

«Нашей партии нужна высококонцентрированная воля, направленная на… обогащение нашей страны. Мы собираемся проходить через стадию первоначального социалистического накопления… Лозунг сбережения, экономии копейки к копейке, пятачка к пятачку мы сейчас бросаем нашей партии и всей стране как лозунг хозяйственного спасения и культурного возрождения».

Произнеся столь странные не только для делегатов съезда, но и членов ЦК фразы, Троцкий не растолковал их, не обосновал. Просто закончил доклад с обычным для него пафосом профессионального оратора. «Несмотря на нашу жалкую, постыдную сегодняшнюю бедность и неумелость, — воскликнул он, — запряжёмся все, как один, и страну нашу из нищеты, из рабства выведем, и капиталу не сдадим!»{104}.

Доклад Троцкого вызвал куда большую негативную реакцию, нежели Зиновьева. Достаточно сказать, что из пятнадцати делегатов, выступивших в прениях, только трое — заместитель председателя ВСНХ РСФСР И.Т. Смилга, председатель правления Центрального Союза потребительских обществ (Центросоюза) РСФСР Л.М. Хинчук да Раковский поддержали, хотя и не безоговорочно, наркомвоенмора. Остальные, комментируя доклад, говорили о том, что именно по незнанию, некомпетенции Троцкий либо упустил, либо истолковал неверно.

П.А. Богданов, председатель президиума ВСНХ СССР, — «Исходя из тяжёлого положения нашей основной промышленности и недостатка капиталов, для того, чтобы поднять на должную высоту её оборудование, усилить капитальные сооружения (как бурение в Баку, котловое хозяйство в Донбассе) и так далее, нам приходится говорить об иностранном капитале, о котором товарищ Троцкий не сказал в своём докладе. Поэтому… мы говорим о необходимости делового оживления в области привлечения иностранного капитала в те области (промышленности. — Ю.Ж.), которые нами предназначены».

Л.А.Андреев, член президиума ВЦСПС, — «Загрузка наших предприятий равна только 30%. А что это значит? Это означает увеличение себестоимости, увеличение расходов топлива на единицу изготовляемых изделий. Мы знаем, что мы тратим сейчас топлива на 69% больше, чем в довоенное время… Наша промышленность имеет уменьшение квалифицированных рабочих до 20%».

В.Я. Чубарь, управляющий каменноугольной промышленностью Донбасса, — «Мы не можем отказаться от поддержки крупнейших шахт, мы не можем консервировать их как можно консервировать крупные заводы, как текстильные фабрики, так как, не находясь в состоянии эксплуатации, горные предприятия разрушаются в силу естественных условий».

Г.И. Ломов (Оппоков), член Уральского бюро ЦК РКП, председатель Уральского экономсовета (местного органа ВСНХ, проводящего в жизнь экономическую политику), — «Как можно построить какую-нибудь калькуляцию более или менее правильно, когда у нас нет твёрдых директив, какую счётную единицу ставить в основу калькуляции. Вначале предложили исходить из эквивалента — золотой рубль равен двумстам, но почему — неизвестно. Затем новая директива — перейти к довоенному рублю. Вся отчётность насмарку».

М.К. Владимиров, замнаркома финансов СССР — нарком финансов РСФСР, — «Положение вещей даже ещё несколько тяжелее, чем охарактеризовал товарищ Троцкий… ВСНХ только на 10% повышает программу будущего года, но промышленность выходит с дефицитом примерно в 220 миллионов рублей. Фактически он гораздо больше

У страны нет возможности содержать такой государственный аппарат и такую государственную промышленность. Мы можем содержать только в том случае, если расходы государства сократим на одну треть».

Л.Б. Красин — «Товарищ Троцкий в своём докладе… до такой степени как-то подпал под влияние идеи действительно грандиозного значения — идеи плана, планового хозяйства, что в своих выводах совершенно упустил из виду кардинальное значение тех самых материальных факторов, которые он сам в цифрах с такой наглядностью здесь изложил. Это есть существеннейший недостаток доклада Льва Давидовича…

Путём только экономного собирания крох, путём только экономии мы нашу крупную промышленность возродить не сможем. Проблема привлечения внешнего капитала для промышленности, проблема, финансирования — это есть проблема, от которой вы не отвертитесь».

М.Н. Лядов (Мандельштам), заместитель председателя правления Нефтесиндиката, — «Всю нашу промышленность» надо «разделить на две части. Одна часть — это вся тяжёлая индустрия, вся индустрия, которая обслуживает, главным образом, нужды самого государства, должна остаться на государственном снабжении. Она не может сейчас быть прибыльной, она не может давать доходы, она только накапливает основной капитал, и в этом отношении нельзя жалеть никаких затрат».

В.П. Ногин, председатель правления Всероссийского текстильного синдиката, — «Товарищ Троцкий.., рисуя соотношение между ценами на предметы промышленности и сельского хозяйства, указал расходящиеся линии. Получилось такое впечатление, что это происходит по вине промышленности… Почему хлеб так низко упал в цене в этом году? Не потому, что мы были принуждены поднимать свои цены, а потому, что хлеб после голодного года появился на рынке в таком количестве, которое и создало низкие цены в то время, как основной, главный покупатель, всегда покупающий на рынке хлеб, был снабжён наркомпродом из продналога, а экспорта не было»{105}.

Весьма показательно, что никто из участников дискуссии не вспомнил об обещанной Зиновьевым скорой победе пролетарской революции в Европе, которая и избавит страну от всех её экономических проблем. Никто, кроме Смилги, не вспомнил о роли Госплана как штаба промышленности, а на «первоначальное социалистическое накопление» обратил внимание лишь Красин. Видимо, подобные теоретические абстракции никого не взволновали, не заинтересовали. И всё же Троцкий в заключительном слове вернулся именно к проблеме судьбы Госплана. А ради того, чтобы добиться поддержки такой реформы, даже поспешил согласиться с критиками в наиболее существенном для них.

«В тяжёлую промышленность, — заверил докладчик, — мы будем вкладывать ещё больше средств… Новая эпоха нашей промышленности начнётся тогда, когда доходы промышленности плюс прибавка из бюджета будут равняться расходам промышленности»{106}. Признал Троцкий, но только до некоторой степени, правоту и Красина, не исключив в принципе иностранные займы. Только благодаря тому и добился одобрения проекта резолюции, выгодного для него. Резолюции, признавшей, во-первых, основной тезис Зиновьева:

«Сельское хозяйство, несмотря на то, что оно всё ещё находится у нас на низком техническом уровне, имеет первенствующее значение для всей экономики». Такой период «определится ходом развития за пределами России, то есть прежде всего ходом революции на Западе и Востоке… Возрождение государственной промышленности при общей хозяйственной структуре нашей страны будет, по необходимости, находиться в теснейшей зависимости от развития сельского хозяйства».

Резолюции, во-вторых, признавшей домогательства Троцкого: «Основное планирование промышленности не может быть достигнуто внутри самой промышленности.., а должно составлять задачу особого планового органа, стоящего над организацией промышленности и связывающего эту последнюю с финансами, транспортом и прочее. Таким органом является по положению своему Госплан.

Необходимо, однако, придать Госплану более определённое положение, более твёрдую организацию, более ясные и бесспорные права, а особенно — обязанности. Должно быть установлено в качестве незыблемого начала, что ни один общегосударственный хозяйственный вопрос не проводится в высших органах республики помимо Госплана»{107}.

Если бы данное предложение не только восторжествовало на бумаге, но и было бы проведено в жизнь, Госплан встал бы над ВСНХ, наркоматами финансов, путей сообщения, торговли и промышленности, отнял бы большую часть функций у ЦИКа, СНК и СТО СССР и даже у ЦК РКП, включая ПБ, ОБ и секретариат. Руководитель же органа-монстра, как прозорливо опасались в своё время в ПБ, оказался бы диктатором в области экономики и финансов. А если учесть, что иной кандидатуры на пост руководителя Госплана, нежели Троцкий, не было, то он, сохранив должности председателя РВСР и наркома по военным и морским делам, оказался бы диктатором страны.

Такой оказалась бы цена «всего лишь» административной, управленческой реформы.

Глава шестая

12-й съезд РКП обсудил ещё три важные проблемы. Одной из них оказался так и не разрешённый до конца вопрос экономического районирования. То ли случайно, то ли преднамеренно тезисы Рыкова не были опубликованы, а потому не обсуждены загодя, на конференциях компартий союзных республик, парторганизаций губерний и автономных республик. Нельзя до конца исключить и ещё одно объяснение происшедшего. Так как план экономического районирования разрабатывался в недрах Госплана, то Рыков счёл необходимым воздержаться от настойчивого призыва поддержать своё предложение впредь до практического разрешения судьбы ключевого при проведении предлагавшейся реформы государственного органа. Скорее всего, потому-то доклад заместителя главы правительства стал не только самым коротким из услышанных делегатами, но и неубедительным. Ведь его основное положение опиралось на несколько малозначимых примеров, да и то на волостном, а не республиканском и губернском уровне.

Подтверждением такой оценки является и предельно непоследовательная резолюция, предложенная Рыковым и без обсуждения, замечаний или поправок принятая съездом. Признавшая существующее административное деление «не соответствующим новым политическим и экономическим потребностям страны». И вместе с тем сведшая практически на нет реформу. Поручавшая «ЦК партии новый план административно-хозяйственного деления республики провести для начала… в двух районах (регионах. — Ю.Ж.), промышленном и сельскохозяйственном, с организацией в них областных исполкомов». Новыми единицами становились образованная в том же году Уральская область (включившая Пермскую, Екатеринбургскую, Челябинскую, Тюменскую губернии) и — год спустя — Юго-восточная, вскоре переименованная в Северо-Кавказский край (Кубанская, Терская, Донская области, Ставропольская, Черноморская, часть Астраханской губернии, Адыгейская, Ингушская, Кабардино-Балкарская, Карачаевская, Северо-Осетинская, Черкесская, Чеченская автономные области){108}.

Иначе решалась на съезде проблема, поднятая Сталиным в его записке от 1 января — о налоговой политике в деревне. Она выглядела настолько сложной и многозначной, что изложение её возложили на трёх содокладчиков — Каменева, Калинина и Сокольникова. Единодушных и в посылках, и в выводах, так как сельское хозяйство, а значит, и крестьянство, уже были признаны имеющими «первенствующее значение» для экономики СССР. Потому и не предполагавших, увеличения налогов, а только их объединение.

Получив слово первым, Каменев не стал скрывать очевидное и вызывавшее резко негативное восприятие НЭПа большинством партии. «Глубоко ошибочно, — объяснял он вслед за Зиновьевым и Троцким истинную суть совершённого два года назад отступления, — когда думают, что НЭП есть соглашение или договор с буржуазией. Когда мы ходим по улицам Москвы или Петрограда и видим эти шикарные магазины, шикарные кабаки, видим порнографическую литературу и все те отвратительные явления, которые можно наблюдать на улицах больших городов, то возникает мысль: вот кому мы сделали уступку!.. Нет, товарищи, это не так! Я всё это уже назвал пеной….

Новая экономическая политика есть соглашение не с буржуазией, а с крестьянством… Эта мелкобуржуазная стихия крестьянства, конечно, может в ходе истории породить из себя и крупный капитал, но мы сделали бы глубочайшую политическую ошибку, если бы не умели провести разницы между крестьянством и буржуазией… Новая экономическая политика состоит… в том, что на рынке сейчас, при всей нашей бедности, при нашей нищете обращаются сотни миллионов пудов крестьянского хлеба».

Столь тривиальным объяснением не ограничился. Указал и на опасности, порождённые не чем иным, как НЭПом. «Масса, растущее крестьянство, — продолжил докладчик, — будет пробовать нас, она будет допрашивать нас: кто даст ей кредит, кто даст ей возможность экспорта, кто даст ей хорошую цену за хлеб и дешёвые гвозди? И по ответам на эти вопросы эта колеблющаяся масса будет или примыкать к нам, или отходить». Тут же, сославшись на Фрунзе, отметил сильное недовольство крестьянства Украины политикой советской власти, ухудшение отношения к коммунистической партии.

Только затем перешёл к экономическому аспекту проблемы. Отметил: от сельского хозяйства государство получило в 1921/22 хозяйственном году четверть всех своих доходов. И это при всё ещё сохраняющемся тяжёлом положении в деревне, так и не изжившей до конца последствий шестилетней войны и страшного голода. Уточнил, что в 1916 году льном засевалось 1 300 тысяч десятин, а в минувшем — только 700 тысяч, хлопком — 500 и 50 тысяч, численность голов крупного рогатого скота за тот же период сократилась с 50 до 33 миллионов.

На основании таких данных пришёл к однозначному выводу: «попятное движение во всей экономической структуре советского строя, если мы хотим победить капитализм, должно быть прекращено».

Лишь затем перешёл к главному. Сказал о том, что давно витало в воздухе. О необходимости отказаться от того, с чего начинался собственно НЭП. «Давая возможность крестьянину, — объяснил Каменев, — вносить (продовольственный. — Ю.Ж.) налог не натурой, а деньгами, мы, тем самым, даём ему возможность более приспособляться к рынку». Опасаясь возможных возражений, поспешно пояснил: «Наш налог должен быть построен таким образом, чтобы он справедливо распределил тяжесть налога по крестьянским хозяйствам, справедливо оберегая бедняка и, в то же время, облагая больше высшие группы (середняков и кулаков. — Ю.Ж.), но таким образом, чтобы не подорвать личной заинтересованности крестьянина в увеличении производительности его труда».

Добавил, чтобы не осталось недопонимания — «Нужно ли сейчас ставить как основную задачу срезать верхушку (кулаков. — Ю.Ж.)?.. Резать верхушку при помощи прогрессивного налога надо, но надо делать это с умом. Показать, что мы действительно не забыли ставки на старательного хозяина{109}.

Сразу выяснилось, что Каменев и делал доклад. Выступивший вслед за ним Калинин лишь дополнил сказанное яркими, живыми примерами, существенными деталями. В частности, раскрыл в округлённых величинах классовую структуру крестьянства. Отнёс к «высшей группе», к «верхушке», то есть к кулакам, только десять процентов хозяйств, а остальные девяносто — к середняцким и бедняцким. Пояснил, на что конкретно идут налоги, поступающие из деревни: в основном — на строительство электростанций, дорог, на культурно-просветительную работу. Словом, во благо самих крестьян.

Третий содокладчик, Сокольников, в сущности, всего лишь изложил проект резолюции, предлагаемой на утверждение съезда. Правда, прежде всего остановился на взволновавшем слишком многих увеличении — в новом хозяйственном году налоговых поступлений от деревни — на 16–18 процентов. Нарком финансов, и утвердивший такой бюджет, объяснил: это не увеличение налогового бремени. Всего лишь учёт расчётного расширения посевных площадей и, как результат того, появление на рынке добавочной сельскохозяйственной продукции.

Затем сказал самое главное. То, что и предлагал Сталин. О переводе продналога в денежную форму и слияние с ним подворного, трудгужевого и местных прямых налогов, число которых в различных регионах страны колебалось от 16 до 35. Образование на их основе единого сельскохозяйственного. Благодаря тому, разъяснил Сокольников, крестьянство сможет более свободно приноравливаться к рынку, а советская власть — «наилучшим образом проводить политику ограждения интересов крестьянской бедноты и середняка»{110}.

И снова — ни прений, ни замечаний, исправлений или дополнений. Разногласия породил только доклад Сталина «О национальных моментах в партийном и государственном строительстве». Точнее, те проблемы, которые в нём затрагивались, вызвавшие острые столкновения даже среди членов ПБ.

Ещё до того, как Сталин выступил с этим докладом, на него набросился лидер грузинской компартии Мдивани. Лишь мимоходом помянул суть давних разногласий — вопрос о Закавказской Федерации, роли Заккрайкома. Воспользовался как формальным основанием для выступления организационным отчётом Сталина, чтобы заявить о непоследовательности политики ЦК РКП. Поведал, не скрывая личной обиды, о недавнем. О приезжавших в Тифлис двух комиссиях — Дзержинского, Мицкявичюса, Мануильского и Каменева, Куйбышева. О диаметрально противоположных якобы выводах, сделанных ими. И о том, что поначалу из Грузии для работы в России отозвали четверых, а потом лишь двух из них.

Чтобы выглядеть беспристрастным, не скрыл Мдивани обвинения ряда членов бывшего ЦК компартии Грузии в национальном уклоне. Но во всём, о чём говорил, видел ошибки, прежде всего Сталина, который их, мол, уже исправил в тезисах. «По национальному вопросу, — победно подытожил Мдивани, — были разногласия, и эти разногласия решены теперь в пользу нашей группы»{111}. Словом, попытался продолжить дело, начатое в феврале Фотиевой, Гляссер и Горбуновым, прерванное 6 марта резким ухудшением здоровья Ленина. Видимо, посчитал, что поддержка «свыше» ему гарантирована. И ошибся.

Вслед за Мдивани на трибуну поднялся И.Д. Орахелашвили, председатель СНК Грузинской ССР. В первой же фразе назвал Мдивани грузинским уклонистом, а для сокрушительной отповеди ему прибег к идеальному приёму. Углубился в недавнее прошлое, доказывая бесспорными фактами — группа Мдивани вела борьбу с Ленинской, партийной линией со дня советизации республики весной 1921 года. Повторил всё, содержавшееся в письме ЦК РКП «О конфликте в компартии Грузии», после чего заверил делегатов съезда: «В грузинской организации устойчивость и в среде пролетариата, и в среде крестьянства. Неустойчивость, колебания и разложение среди антикоммунистических элементов — меньшевиков, помещиков. Мы спокойны за будущее. Спокойны все, кроме уклонистов»{112}.

Тогда Сталин в спор не ввязался. Выступил четыре дня спустя, 23 апреля, уже с докладом. Охарактеризовал уклоны, вынужденно повторив навязанный Троцким их порядок по степени опасности, как «тормозящие дело объединения республик в единый союз». Предельно коротко — о великорусском шовинизме. Чуть больше — о существующем фактическом неравенстве союзных. и автономных республик, «унаследованном от периода царизма». Воспользовался темой, чтобы вернуться к изложению своей позиции.

«Некоторые народности, — по-учительски объяснял Сталин, — не имеют своих пролетариев, промышленного развития не прошли, даже не начинали, в культурном отношении страшно отстали и совершенно не в силах использовать те права, которые им предоставлены революцией. Это, товарищи, более важный вопрос, чем вопрос о школах (национальных, с преподаванием на родном для учащихся языке. — Ю.Ж.).

Тут некоторые из наших товарищей думают, что выпятив на первый план вопрос о школах и языке, этим самым можно разрубить узел. Неверно, товарищи. На школах тут далеко не уедешь. Они, эти самые школы, развиваются, язык тоже развивается, но неравенство фактическое — это основа всех недовольств и всех трений».

Рассказал о начавшемся переводе фабрик из России — в Грузию, Бухару, Туркестан. «Есть все данные, — пояснил Сталин, — что эти республики, в хозяйственном отношении отставшие, не имеющие пролетариата, должны с помощью русского пролетариата основать у себя очаги промышленности… с тем, чтобы… были группы пролетариев местных, могущих послужить передаточным мостиком от русских пролетариев и крестьян к трудящимся массам этих республик».

Перейдя к «третьему фактору, тормозящему объединение республик в единый союз», Сталин явно отвёл душу. Говорил о нём в четыре раза дольше, нежели о русском шовинизме. Как и в первом варианте тезисов, подробно остановился на национализме грузинском, азербайджанском, узбекском. Рассказал, что в Зангезуре «большинство — армяне, и там они вырезали всех татар (азербайджанцев. — Ю.Ж.)», а в Нахичевани «татары преобладали, и они вырезали армян».

Самым подробным образом остановился Сталин на так называемом грузинском деле. Растолковал причины, по которым грузины-коммунисты так упорно возражают против Закавказской Федерации. Такое региональное объединение, сказал Сталин, «лишает Грузию той доли привилегированного положения, которое она могла бы занять по своему географическому положению» — обладая стратегически важным Батумом. Напомнил и об ином. В Тифлисе «грузин не более 25%, армян не меньше 35%, затем идут все остальные национальности… Меньшевики просто выселяли из Тифлиса армян и татар. Теперь же, при советской власти, выселять нельзя, и потому надо выделиться из федерации, и тогда будут юридические возможности, чтобы самостоятельно произвести некоторые такие операции, которые приведут к тому, что выгодное положение грузин будет использовано полностью против Азербайджана и Армении».

Затем предложил то, что и позволит преодолеть национальный шовинизм. Первое — «чтобы не только школы, но и все учреждения, все органы… действовали на языке, понятном для масс, чтобы они функционировали в условиях, соответствующих быту данного народа». Второе — «такая конструкция комиссариатов в союзе республик, которая дала бы возможность, по крайней мере, основным национальностям иметь своих людей в составе коллегий». Третье — «необходимо, чтобы в составе наших высших органов был такой орган, который служил бы отражением нужд и потребностей всех без исключения республик и национальностей», то есть предложил утвердить создание второй палаты ЦИКа СССР.

Завершая же доклад, резюмировал: «Мы стоим перед опасностью, что некоторые группы товарищей нас могут толкнуть на путь предоставления привилегий одним национальностям за счёт других… Мы на этот путь становиться не можем, ибо это есть развитие местного национализма в самой уродливой, самой шовинистической форме»{113}.

Построив доклад именно так, Сталин изрядно рисковал. Буквально накануне открытия съезда, 16 апреля, всплыло то, чего он опасался ещё в феврале. Почему-то именно в этот день Фотиева вдруг надумала послать Каменеву странное письмо. «31 декабря 22 года, — писала она, — Владимиром Ильичём была продиктована статья по национальному вопросу… Незадолго до своего последнего заболевания он сообщил мне, что статью эту опубликует, но позже… Единственный экземпляр статьи, имеющийся у меня, хранится по распоряжению Владимира Ильича в его секретном архиве»{114}.

Каменев, долго не раздумывая, тут же переслал записку Фотиевой в секретариат ЦК, то есть Сталину, а ей направил письмо, в котором вскрылась весьма странная подробность. «Сейчас, — недоумевал Каменев, — получил Вашу записку. Более месяца тому назад т. Троцкий показывал мне статью Владимира Ильича по национальному вопросу, указывая — с Ваших слов — на полную и абсолютную секретность её и на то, что она ни в коем случае не подлежит оглашению не только путём печати, но даже и путём устной передачи. Было это, по-моему, уже тогда, когда Владимир Ильич был лишён возможности давать новые распоряжения.

Я не могу поэтому не удивляться разногласию между тем, что Вами было сообщено т. Троцкому и что Вы сообщаете теперь мне по поводу воли Владимира Ильича…

Если Вы уверены, что знаете, в чём именно заключается воля Владимира Ильича в данном случае, Вы должны немедленно обратиться со своим конкретным предложением в ЦК»{115}.

Теперь Фотиевой пришлось идти на попятную. «Сегодня, — писала она уже Сталину, — я советовалась с Марией Ильиничной (сестрой Ленина. — Ю.Ж.) по вопросу о том, не нужно ли опубликовать пересланную мною Вам статью Владимира Ильича… Мария Ильинична высказалась в том смысле, что так как прямого распоряжения Владимира Ильича об опубликовании этой статьи не было, то печатать её нельзя, и что она считает возможным лишь ознакомить с нею членов съезда. Со своей стороны считаю нужным прибавить, что Владимир Ильич не считал эту статью законченной и готовой для печати»{116}.

Объясняться вынужден был и Троцкий, замешанный в этой тёмной истории. Всё в тот же день, 16 апреля, он обратился ко всем членам ЦК:

«Статья т. Ленина была мною получена 5 марта одновременно с тремя записками т. Ленина, копии которых при сём прилагаются (имелись в виду письмо Ленина Троцкому, записка Володичевой Троцкому и записка Ленина Мдивани и другим, якобы продиктованных Лениным 5 и 6 марта. — Ю.Ж.). Я тогда снял для себя копию статьи как имеющей исключительное принципиальное значение и положил её в основу как своих поправок к тезисам т. Сталина (принятых т. Сталиным), так и своей статьи в «Правде» по национальному вопросу…

При создавшейся ныне обстановке, как она окончательно определяется запиской т. Фотиевой, я не вижу другого исхода, как сообщить членам Центрального комитета статью, которая, с моей точки зрения, имеет для партийной политики в национальном вопросе не меньшее значение, чем предшествующая статья по вопросу об отношении пролетариата и крестьянства (имелась в виду статья Ленина «О кооперации», написанная 4 и 6 января, но опубликованная в «Правде» только 26 и 27 мая 1923 года. — Ю.Ж.)»{117}.

Разъяснение Троцкого выглядело маловразумительным. С одной стороны, статья имеет для партии огромное значение, с другой — он почему-то скрывал от той же партии, точнее от ПБ и ЦК, не только её саму, но и даже факт её существования, беззастенчиво используя для собственных работ.

Странная по времени инициатива Фотиевой порождала и куда более серьёзные вопросы. Во-первых, где хоть какие-нибудь доказательства авторства Ленина? Ведь то, что получил 5 марта Троцкий, как и то, что она хранила в секретном архиве, не было рукописью Ленина. Являлось машинописью, якобы надиктованной Владимиром Ильичём. Не имела ни подписи, ни иных доказательств причастности Ленина. Во-вторых, почему два человека, знавшие о статье, молчали вплоть до кануна съезда? До того дня, когда тезисы Сталина уже утвердил ЦК, а «Правда» их опубликовала, когда до выступления Сталина на съезде осталось всего шесть дней?

Наконец, вызывала вопрос, самый главный, шумиха после возникновения работы Ленина из небытия. Та, о которой написал Сталин членам ЦК в тот же день, 16 апреля:

«Об этих статьях (подразумевались две части статьи «К вопросу о национальностях или об «автономизации». — Ю.Ж.) говорят, как мне сообщают сегодня делегаты съезда, вокруг них складываются среди делегатов слухи и легенды, о них знают, как я узнал сегодня, люди, ничего общего с ЦК не имеющие, сами члены ЦК вынуждены питаться этими слухами легендами».

Сообщая о странном вбросе информации, Сталин категорически настаивал: «статьи тов. Ленина следовало бы опубликовать». Правда, вынужден был оговориться — «как это ясно из письма Фотиевой, их, оказывается, нельзя опубликовать, так как они ещё не просмотрены тов. Лениным»{118}. Поэтому, уходя от решения, в тот же день направил членам ЦК письма Троцкого, Фотиевой и саму статью Ленина.

Троцкому пришлось 17 апреля снова давать объяснения, повторившие в общих чертах данные накануне. Мол, статья прислана ему Лениным «в секретном и личном порядке», он хотел было передать её членам ПБ, но Ленин «категорически высказался против», а так как «через два дня после получения мною статьи положение т. Ленина ухудшилось, то дальнейшие сношения с ним по этому вопросу, естественно, прекратились»{119}.

Такое объяснение должно было бы насторожить. Уж слишком удачно всё совпадало по времени. Статью Троцкий получил 5 марта, когда Ленин ещё мог, хоть и с трудом, говорить. Ну, а мысль спросить её автора, можно ли сообщить о ней членам ПБ, возникла у него только 8 марта, когда Ленин окончательно потерял речь. Тем не менее президиум съезда, в который входили среди прочих Бухарин, Ворошилов, Зиновьев, Калинин, Каменев, Молотов, Орджоникидзе, Раковский, Рыков, Сталин, Томский, Троцкий постановил прочитать статью Ленина по национальному вопросу делегатам съезда, но конфиденциально, а также познакомить их с решением пленума по грузинскому вопросу.

Так что же содержала статья Ленина (или приписываемая ему), появившаяся столь загадочно и вызвавшая сразу же «слухи и легенды»? Оказывается, и ничего нового, и вместе с тем слишком много неожиданного.

В работе «К вопросу о национальностях или об «автономизации» её автор прежде всего ломился в открытую дверь. Упоминал об октябрьском и декабрьском пленумах, но вместе с тем ничего не знал о решении, принятом 6 октября ЦК, о провозглашении 30 декабря Первым Всесоюзным съездом Советов образования СССР.

Автор статьи не скрывал, что «вопрос миновал меня почти совершенно». Оговаривался так, но твёрдо настаивал на необходимости отвергнуть сталинский план автономизации, то есть вхождения независимых Белоруссии, Украины, Закавказской Федерации в РСФСР на правах автономных республик. Требовал образовать конфедерацию, их союз.

Но не это порождало и слухи, и легенды. Иное. Через обе части статьи красной нитью проходила ранее не свойственная Ленину русофобия. Открытая, навязчивая. Опровергавшая им же написанную в конце 1914 года статью «О национальной гордости великороссов». Содержавшую, в частности, такие слова: «Мы (русские. — Ю.Ж.) полны чувства национальной гордости, ибо великорусская нация тоже создала революционный класс, тоже доказала, что она способна дать человечеству великие образцы борьбы за свободу и за социализм»{120}.

Статья же, предъявленная Фотиевой и Троцким 16 апреля, оказалась до предела насыщена такими выражениями, как шовинистическая русская шваль», «русский держиморда», «великоросс-шовинист, в сущности подлец и насильник», «русское рукоприкладство». Мог ли Ленин отказаться от прежней оценки русского народа после того, что тот совершил в революцию и гражданскую войну? Вряд ли. И потому столь оголтелая русофобия должна была заставить членов ЦК задуматься либо об авторстве статьи, либо о состоянии душевного здоровья Ленина в момент диктовки.

Насторожить членов ПБ и ЦК должна была и ещё одна деталь полученной от Фотиевой статьи. Злобные выпады против Дзержинского («обрусевший инородец»), Орджоникидзе и особенно против Сталина. Последний получил такие характеристики: «строптивость и администраторское увлечение», «озлобление против пресловутого (? — Ю.Ж.) «социал-национализма», «великорусский держиморда», нарушивший «интересы пролетарской классовой солидарности».

Выводы же, к которым приходил автор статьи, оказывались такими, что требовали незамедлительного вмешательства ЦК, самых жёстких кадровых решений — «Политически ответственными» за всю эту великорусско-шовинистическую кампанию (грузинское дело в интерпретации комиссии Фотиевой.— Ю.Ж.) следует сделать, конечно, Сталина и Орджоникидзе». Автор только не уточнил — в какой форме. То ли вывести из ПБ, ЦК, то ли вообще исключить из партии.

Имелась в статье и ещё одна настораживающая деталь. Конец её опровергал её же начало: «Вернуться на следующем съезде Советов (всесоюзном? — Ю.Ж.), — непоследовательно предлагалось там, — назад.,, то есть оставить Союз советских социалистических республик лишь в отношении военном и дипломатическом, а во всех других отношениях восстановить полную самостоятельность отдельных (наркоматов»{121}. Иначе говоря, статья требовала распустить СССР, за который столь рьяно выступал Ленин в течение всего 1922 года. Сохранить союз советских республик как чисто военный блок (с Троцким во главе?) с жёсткой координацией внешней политики.

…Не столько сам доклад Сталина, сколько слишком уж вовремя вброшенный Фотиевой материал, без какой-либо проверки приписанный Ленину, разделил тех, кто сразу же вступил в дискуссию. Шедшую на заседаниях как съезда — 23 и 24 апреля, так и секции по национальному вопросу — 25 апреля. Дискуссию острую, нелицеприятную, ничем не отличавшуюся от той, что совсем недавно велась на полосах «Правды». Все её участники знали, что работа над конституцией СССР вскоре завершится, почему и стремились не упустить возможности успеть определить её основы, конструкцию Союза исключительно в собственных интересах.

Первыми проявили себя старые противники Сталина. Те, кто почти полтора года враждовали с ним, требуя для своих юридически пока независимых республик предельно возможной самостоятельности даже в составе Союза. Мдивани, Махарадзе, Цинцадзе — для Грузии; Скрыпник, Раковский, Фрунзе — для Украины. Беря слово, все они непременно с нескрываемой иронией нападали на Сталина. Вели полемику только с ним, а не с ЦК, и утвердившим тезисы. Твёрдо, безоговорочно отстаивали свою позицию, зная о незримой поддержке авторитета Ленина, и написавшего о «великороссах-шовинистах, подлецах и насильниках».

«Нам нужно то, — заявил Мдивани, — чему нас учил всегда товарищ Ильич, к чему нас призывал в последних своих письмах, известных съезду только через отдельные делегации». «Все знают, — вторил ему Махарадзе, — кто первый сказал о великорусском шовинизме, и кто первым поднял именно против этого знамя борьбы. Это был товарищ Ильич». А Раковский с гордостью заявил: «Если у меня есть уклон, так этот уклон является ленинским уклоном»{122}.

Обозначили свою своеобразную позицию и те, кого условно следовало бы назвать «центристами». Вроде бы поддерживавшие Сталина, но вместе с тем восхищённо говорившие о статье, по их мнению, написанной Лениным.

Я.А. Яковлев (Эпштейн), заместитель заведующего отделом агитации и пропаганды, выразил твёрдую уверенность в том, что единственной гарантией решения национального вопроса станет «самое широкое распространение тех идей и мыслей, которые развиты в последних письмах товарища Ленина». В чиновничьем рвении опередил Зиновьева, просто констатировавшего: «Мы имеем от него (Ленина. — Ю.Ж.) совершенно точные указания по национальному вопросу». И, не удержавшись, добавившего — «как правильно подчеркнул товарищ Ленин, мы должны сказать: растёт великодержавный русский шовинизм». Бухарин выразил ту же мысль своеобразно: «Если бы мы здесь, на съезде, стали разбирать вопрос о местных шовинистах, мы вели бы неправильную политику… Почему товарищ Ленин не сказал ни слова в своём письме об ошибках уклонистов?.. Он знает, что нужно бить главного врага»{123}.

В ходе дискуссии заявили о своих взглядах и те делегаты съезда, которых условно можно объединить в ещё одну группу. Не только не подпавших под слепое обаяние статьи Ленина, но и нашедших в себе мужество отрицать безусловную правильность её положений. Начал контратаку С.Г. Саид-Галиев, председатель СНК Крымской автономной республики, входившей в состав РСФСР.

«Мелкобуржуазные беспартийные шовинисты, — начал он выступление, — и отчасти даже партийные молодые силы, вышедшие из среды национального меньшинства, монополизируют национальный вопрос и склонны извращать его сознательно и бессознательно. В последнем случае надо подразумевать партийных… Общее руководство в целом из рук наших парторганизаций переходит в руки небольших групп. Не вполне стойких, не вполне испытанных, и из этих небольших групп плюс беспартийная интеллигенция нацменьшинств образуется единый фронт».

«Статья товарища Троцкого и известное письмо товарища Ленина, — прозорливо соединив имена двух лидеров, продолжал Саид-Галиев, — истолковываются таким образом, что, мол, вы, классовики (сторонники классового подхода к национальному вопросу. — Ю.Ж.) как раз и есть обрусевшие. Как раз есть те, кого ругает Владимир Ильич. Я должен сказать, что среди нас есть именно такие, которых ругает и должен ругать Владимир Ильич. Это те, которые никогда и ни при каких обстоятельствах не различают одной национальности от другой… Я думаю, что упрёки и нагоняи товарища Ленина относятся именно к такого рода работникам»{124}.

А.С. Енукидзе, секретарь президиума ВЦИКа, высказался более резко. «Товарищ Мдивани, — смело заявил он, — в своей речи ежесекундно склонял имя товарища Ильича. Он хотел создать впечатление, что товарищ Ленин будто специально написал это письмо, чтобы поддержать товарищей-уклонистов и оправдать их политику (Бухарин: «Конечно, с этой целью!»). Не с этой целью, товарищ Бухарин… Ленин сделался жертвой односторонней, неправильной информации»{125}.

Ну, а Сталин вынужден был пойти ещё дальше. «Товарищ Ленин, прокомментировал он пресловутую статью, — забыл, он много забыл в последнее время. Он забыл, что вместе с ним мы принимали основы Союза. Товарищ Ленин забыл резолюцию, принятую на октябрьском пленуме о создании Союза… Это товарищ Ленин принял и утвердил. А затем это внесли в ЦК, который это тоже утвердил»{126}.

Но сколько бы участники дискуссии не ломали копий в спорах о статье Ленина, она служила всем им только для подтверждения авторитетом вождя собственных позиций. Требовалась для доказательства либо сохранения Союза в том виде, в каком он был создан всего четыре месяца назад, либо для разрушения его конструкции.

Наиболее радикальные предложения по ломке уже сложившегося СССР внесли Мдивани и неформальный лидер политического течения, основанного на пантюркизме, член коллегии наркомата по делам национальностей М.Х. Султан-Галиев.

Мдивани утверждал: «Нечего смущаться тем, что есть отдельные республики, которые назывались независимыми, и были другие, которые назывались автономными. Абсолютно никакой опасности нет в том, что данная республика, заключающая в себе данную национальность, объявляется равноправной и федерируется в общесоюзном масштабе, И автономные, и независимые республики объединяются в одни Союз».

Тем Мдивани не ограничился и предложил свой вариант формирования органов власти СССР. «Союзный совнарком, — соглашался он, вынужденно смягчая свою прежнюю категорическую позицию, — объединяет шесть наркоматов: индел, Внешторг, почто-телеграф, путей сообщения, военно-морской и финансов… Все остальные комиссариаты остаются в пределах (подчинённости. — Ю.Ж.) данной национальной республики». Тем самым Мдивани был готов распроститься с формальными признаками независимости — внешней политикой, армией, денежной системой ради более важного. Ради контроля Тифлиса, а не Москвы, над экономикой и внутренней жизнью Грузии.

А ещё, но как бы между прочим, Мдивани в который раз призвал согласиться с ликвидацией Закавказской Федерации, якобы утратившей свой смысл с созданием СССР, высказался за избрание союзного ЦИКа на съездах Советов республик, и составивших новое государство на «равных пропорциональных началах», за отказ от второй палаты, совершенно излишней по его мнению{127}.

Султан-Галиев, выражая интересы узких политических кругов тех национально-территориальных образований, которые пока никак не могли претендовать на уравнение в правах с Украиной, Белоруссией, Закавказской Федерацией, высказал, как был уверен, более достижимое. Как и Мдивани, счел своевременным отделение от РСФСР всех её автономий и их прямое вхождение в Союз. Но, не очень рассчитывая на поддержку такого пожелания, сразу же предложил и альтернативу ему. Создание, но в рамках Российской Федерации, значительных по территории и населению автономных республик. Северо-Кавказской, основанной на религиозной (ислам) общности населявших регион народов. И еще одной, Башкиро-Киргизско (Казахско)-Туркестано-Бухарской{128}. Последняя должна была стать воплощением давних замыслов пантюркистов, лидера башкирских националистов в 1917–1920 годах Валидова и генерала Оттоманской империи Энвер-паши, возглавлявшего басмачей Средней Азии до своей гибели осенью 1922 года.

Делегаты съезда от Украины, но далеко не все, постарались перевести национальную проблему в административно-экономическую.

«Мы видим, — объяснял Раковский общую позицию, — что центральные синдикаты, тресты стараются уничтожить развитие местных предприятий, кооперативов, что идёт борьба за сосредоточение богатств всех республик в руках центральных органов… Против этого нужно противостоять. Каким образом? Только одним, если мы сократим права центральных органов и усилим права местных органов»{129}. Под словом «местные» подразумевал республиканские, а «центральные» — общесоюзные.

Ту же позицию занял и Фрунзе. Поначалу вроде бы согласился со Сталиным в главном. В признании «разнообразия экономических и других условий, в которых живут различные национальности». И ещё в том, что, разумеется, наиболее «реальным средством укрепления пролетарской линии в этих отсталых хозяйственно районах» является «создание очагов местной промышленности».

Правда, почему-то к таким отсталым, то есть сельскохозяйственным, районам отнёс не западные и центральные губернии Украины, а всю республику. Потому и высказался за установление полного контроля украинского СНК над промышленностью восточных губерний с их шахтами и рудниками, металлургическими заводами. Признал Фрунзе правоту Сталина, предложившего создание второй палаты, но с существенной оговоркой. Формировать её должны были не все национальные образования страны, а лишь четыре республики, и образующие СССР. Завершая же выступление, как и Раковский, счёл единственно правильным «путь увеличения прав хозяйственных и административных отдельных членов Союза», для чего съезду следует решительно «заявить, что все отдельные республики — члены Союза совершенно равноправны»{130}.

Предложения Раковского и Фрунзе поспешил поддержать Троцкий. Напомнил, что из России уже переводятся в Грузию и Туркестан несколько текстильных фабрик. И уверенно высказался за дальнейший перенос «предприятий поближе к источникам сырья, энергии и так далее». Пояснил — «здесь затрагиваются, с одной стороны, вопросы районирования, а с другой — национальный вопрос»{131}. Но не пожелал даже упомянуть, что, таким образом, в России число безработных, и так чрезвычайно высокое, возрастёт многократно, а сами предприятия на новом месте будут простаивать не один месяц, а может быть, и годы из-за отсутствия на национальных окраинах квалифицированных рабочих.

Эти выступления — Мдивани (второе) и Султан-Галиева, Раковского и Фрунзе, Троцкого — прозвучали на заседании секции по национальному вопросу. Как бы закрытому, ибо всё, что говорилось на нём, в общую стенограмму съезда не включалось. Потому только на нём Сталин перестал сдерживать себя. Ответил оппонентам зло, выплеснув всё негодование и раздражение, копавшиеся на душе с начала работы над тезисами.

Для начала напомнил сказанное им ещё три года назад, на Втором конгрессе Коминтерна. Напомнил о своей позиции, отделившей его от всех остальных лидеров партии. О неверии в близком будущем победы пролетарской революции на Западе и объединении проблематичных советских республик Европы с СССР. Объединении в той форме, которую планировали Ленин и Зиновьев, Каменев и Троцкий, Радек и Бухарин. Даже Раковский с Фрунзе. Объединении, под которое и создавалась конфедеративная конструкция Советского союза.

«Если вы думаете, — бросил в зал Сталин, — что Германия когда-либо войдёт к вам в федерацию на правах Украины, вы ошибаетесь».

Раскритиковал и политику партии в целом как противоречивую, непоследовательную, и последнюю статью Ленина, ставшую на съезде новым святым писанием, использовал для того всего одну фразу из неё — «у нас третируют инородцев… поляка не называют иначе, как «полячишкой», грузина и других кавказских инородцев — как «капказский человек»{132}.

«Да, — в первый и последний раз вступил Сталин в полемику с Лениным, — поляка нельзя назвать «полячком». А ковырнуть Польшу штыком можно?.. Оказывается, сточки зрения самоопределения это делать можно… Нельзя будийского человека (грузина от Буду, прозвище Мдивани. — Ю.Ж.) назвать «капказским человеком», а оставлять там (в Грузии. — Ю.Ж.) свои войска с точки зрения национального самоопределения можно? Нельзя бухарца — даже не знаю, как уж его назвать, — но вводить туда свои войска можно?

С точки зрения определения прав национальностей это делать нельзя. В чём же дело?

В том-то и дело, что в национальном вопросе есть свои пределы. Это важный вопрос, но есть другой вопрос, более важный. Вопрос власти рабочего класса. Вот в чём дело.

Вы должны честно и открыто сказать всем националам — национал, кажется, теперь ругательное слово, что мы иногда вынуждены идти против прав самоопределения национальностей, против их интересов за сохранение своей рабочей власти. В этом не вина, а беда наша».

Сталин не уклонялся от обвинений, предъявленных ему в ленинской статье. «Найдутся, — настаивал он на своём, — в великой коммунистической партии кадры русских работников, которые возьмут на себя задачу пресечь великодержавный шовинизм. А каковы задачи коммунистов в республиках? Разве у них нет задач? Есть. Они должны бороться против своего шовинизма… Только после этой двойственной борьбы, после такой борьбы на два фронта можно сколотить единую интернациональную семью, которую вы называете союзом. Если упустить одно и упирать на первое — это значит однобокость… Вы должны против обоих уклонов бороться».

Так и не излив ещё всей скопившейся желчи, Сталин больно задел Раковского, вскрыв подоплёку его сопротивления интеграции. «Вы скажите прямо, товарищ Раковский, — потребовал он от своего постоянного оппонента, — что вы против объединения. Это я пойму. У вас сорвалась фраза — конфедерация. Не за союз, а за конфедерацию. Это я пойму. Вы скажите прямо, что вы требуете того, чтобы в Донбассе руководила не нейтральная власть, а украинская».

Когда зашла речь о промышленности, не выдержал и Троцкий. Поддержал Сталина. «Нельзя, — твёрдо указал он, — подчинить уголь украинскому национальному моменту, нефть — азербайджанскому»{133}.

Несмотря на заступничество Троцкого, Сталин всё же посчитал нужным указать на серьёзные просчёты и наркомвоенмора: «Как можно проглядеть армию, которая всё-таки сидит в чужой стране (подразумевалась тогда независимая Бухарская народная советская республика. — Ю.Ж.), сама разлагается и разлагает население». И неожиданно предложил сделать то, на чём год назад настаивала группа Мдивани, но получила решительную отповедь со стороны Льва Давидовича. Предложил «начать формирование национальных частей — грузинских, армянских, азербайджанских, украинских и так далее. Начать дело постепенно и подсечь основу недовольства в республиках, которое там имеется, выведя наши войска».

Однако отнёс такую цель на будущее. Отдалённое. «Сейчас, — пояснил Сталин, — мы себе этой роскоши позволить не можем. Вот в чём беда. Если вывести войска из Грузии, туда войдут турки, пострадает революция. Если вывести войска из Украины, туда войдут сначала бандочки — полуукраинские, полупольские. Потом они начнут крупнеть, и сами же украинцы потребуют ввести русские войска, иначе их задушат»{134}.

Следующим предметом острых разногласий стала национальная культура. Точнее, требование делегатов от Украины полной обособленности и тут.

Фрунзе: «Из 24% украинской части нашей партии (компартии Украины. — Ю.Ж.) только 8% считают своим родным языком украинский. Во всех городах в большинстве русский рабочий класс. Если он по происхождению украинский, то русифицировался. Проблема смычки рабочего класса с крестьянством в этих условиях представляет необычайные трудности и может быть лишь при твердом курсе на овладение пролетариатом украинской культуры»{135}.

Н.А. Скрыпник, нарком юстиции Украины: «Великодержавный шовинизм… выступает под знаменем преимущества русской культуры перед всеми другими. Это загромождает путь нашей деятельности… Секретарь нашего ЦК КПУ товарищ Лебедь выступил с такой теорией — о преимуществе русской культуры как городской над украинской как сельской. Конференция (VII Всеукраинская партконференция, 4–10 апреля 1923 года. — Ю.Ж.) эту точку зрения не приняла»{136}.

Сталин: «Городская культура выше — она русская. Что же касается деревенской культуры, то там сам чёрт не разберёт, какой у них язык. Посему, если вы будете выдвигать культуру украинскую, местную, это означает создать такую обстановку, при которой городская культура, более высокая, должна подчиниться деревенской, низшей». Но всё же уточнил — «особая национальная жизнь должна остаться в республиках, и она останется{137}.

* * *

25 апреля XII съезд РКП завершил работу. Но закончился практически ничем, так и не найдя мужества сконцентрировать всё внимание на самом важном и неотложном. На признании острого, нарастающего экономического кризиса, на необходимости как можно скорее хотя бы наметить пути выхода из него. Зиновьев и Троцкий в своих, явившихся, по сути, основными, докладах так и не отважились покуситься на НЭП. Разобраться с его достоинствами и недостатками, обнаружившимися за два года. Предпочли говорить об ином, более привычном и безопасном. О смычке, о важности поддержки крестьянства. Только его, а не пролетариата, не мелких служащих.

Потому-то единственной конкретной из пятнадцати принятых съездом стала резолюция «О налоговой политике в деревне». Потребовавшая немедленной «замены части натурального обложения денежным.., объединения всех государственных прямых налогов, лежащих на крестьянстве (продналог, подворно-денежный, трудгужевой), а равно и всех местных налогов в единый прямой сельскохозяйственный»{138}.

Остальные резолюции также не претерпели сколько-нибудь существенных изменений или коррекции по сравнению с тезисами и докладами, лёгшими в их основу, хотя… Именно они и вызвали вскоре бурные, острые дискуссии, сразу же обозначившие и различное видение проблем, и способы их преодоления.

Именно такой оказалась резолюция «О промышленности», на редкость неопределённая, содержавшая абстрактные, псевдонаучные, ничего не значащие оценки; «Возрождение государственной промышленности… будет по необходимости находиться в теснейшей зависимости от сельского хозяйства»; «Расширенное воспроизводство государственной промышленности, немыслимое без накопления государственной прибавочной стоимости, есть, в свою очередь, условие развития нашего сельского хозяйства в социалистическом, а не в капиталистическом направлении».

Конкретизировал Троцкий только одно предложение, посчитав наиглавнейшим: «Основное планирование промышленности не может быть достигнуто внутри самой промышленности, то есть одним лишь усилием её руководящего административного органа — ВСНХ, а должно составлять задачу особого планового органа, стоящего над организацией промышленности и связывающего эту последнюю с финансами, транспортом и прочим… — Госплана»{139}.

Своеобразным конгломератом стала резолюция «По национальному вопросу». Признавшая, с одной стороны, наибольшей опасностью «пережитки великодержавного шовинизма», носителями её — не только «русских советских чиновников», но и «рабочий класс, принадлежащий к великорусской национальности». Отнёсшая к этому пресловутому великодержавному шовинизму даже «разговоры о преимуществах русской культуры», которые якобы и создают предпосылки для роста национализма прежде всего в союзных республиках, их противостояния Москве как центру.

С другой стороны, резолюция констатировала и прямо противоположное. Отсутствие в национальных республиках собственного пролетариата, сохранение «хозяйственного и культурного неравенства национальностей Союза», что и не позволяет им «полностью использовать свои права и возможности, предоставляемые им национальным равноправием.., подняться на высшую ступень развития… без действенной и длительной помощи извне», то есть со стороны России.

Вместе с тем резолюция указала на наличие национализма и «наступательного шовинизма» у грузин, азербайджанцев, узбеков, что и «тормозит дело фактического объединения народов в единый государственный союз». И тут же провозгласила: СССР «создан на началах равенства и добровольности рабочих и крестьян отдельных республик». Панацеей же от всех существующих зол и бед в национальном вопросе резолюция посчитала формирование второй палаты{140}.

Предельно уклончивой оказалась и третья из попытавшихся ответить на самые больные вопросы резолюция — «О районировании». Определившая «прежнее административное деление республики (СССР. — Ю.Ж.) не соответствующим новым политическим и экономическим потребностям страны». Но ограничившаяся оценкой готового вполне плана административной реформы как всего лишь «предварительной рабочей гипотезой, нуждающейся в дополнении, проверке и разработке на основании опыта»{141}.

Тем фактически и завершился съезд. Окончился всего лишь вынужденной констатацией существования жгучих проблем, от разрешения которых зависела судьба страны. Её будущее, и не отдалённое, а самое близкое. Буквально — завтрашнего дня.

Самым значимым просчётом форума большевиков оказался отказ от поиска выхода из экономического кризиса. Того самого, который Зиновьев постарался по возможности просто не заметить, а Троцкий — всячески преуменьшить. И только ради одного. Нежелания признать очевидное — явный провал НЭПа. Уже приведшего к появлению оппозиционных настроений в партии, в беспартийной рабочей среде. Не придал съезд должного внимания и националистическим устремлениям, прикрываемым необходимостью смычки с крестьянством.

Съезд доказал, что руководство РКП продолжает уповать только на внешний фактор. На непременную и очень близкую, но только по умозрительным расчётам, победу пролетарской революции в Германии, которая и разрешит все проблемы Советского союза. И экономические, и национальные. Потому и не торопилось само принимать решения, выполнять их, чем загоняло опасную болезнь внутрь, усугубляло её. И обрекало себя на неминуемый конфликт в собственной среде. На поиск виноватых, ответственных за провал такой политики.

Глава седьмая

Ещё не остыли страсти, порождённые съездом, как на руководство страны обрушилась новая проблема. На этот раз её решение не терпело отлагательства, ибо сообщение о ней телеграфные агентства уже разнесли по всему миру. Дискредитируя в равной степени как советское правительство, так и Коминтерн. Порождая вместе с тем угрозу и для внешней торговли СССР, и для весьма слабой экономики в целом.

Опираясь на данные разведки, Лондон подготовил меморандум, получивший у нас известность как ультиматум Керзона — по имени подписавшего его министра иностранных дел Великобритании. Вручённый 8 мая 1923 года британским представителем в Москве Ходжсоном и требовавший ответа в течение десяти дней. В противном случае, указывалось в меморандуме, правительство Великобритании «будет считать себя свободным от обязательств, налагаемых» торговым соглашением, подписанным 16 марта 1921 года. Первым соглашением Советской России с великой державой, означавшим фактическое признание, обеспечившим восстановление её внешней торговли.

Меморандум ставил в вину Москве проведение антибританской пропаганды (говоря сегодняшним языком — подрывной деятельности) советскими полпредами в странах Среднего Востока.

В Тегеране — Б.З. Шумяцким, направившим в НКИД телеграмму, в частности содержавшую следующее: «организована хорошая группа работников, которые могут действовать в антибританском направлении достаточно энергично».

В Кабуле — Ф.Ф. Раскольниковым. 17 февраля он известил советские власти в Ташкенте, что необходимо использовать все возможные средства «для того, чтобы усилить несомненно существующий кризис созданием разрыва между Афганистаном и англичанами», и что «немедленная доставка оружия и денег будет иметь огромное значение».

Процитировал меморандум и телеграмму заместителя наркома иностранных дел РСФСР Л.М. Карахана, адресованную 16 марта Раскольникову: «Привезите с собой конкретные предложения относительно формы сотрудничества для оказания помощи племенам. От разрешения этого вопроса зависит вопрос о доставке оружия» (Карахан имел в виду пуштунские племена Вазиристана — он же Северо-западная пограничная провинция Индии, — отторгнутого от Афганистана и на возвращении которого Кабул упорно настаивал,

Кроме того, в меморандуме отмечался факт передачи 75 тысяч фунтов стерлингов компартии Великобритании, расходы советского правительства на снаряжение и отправку в Индию и другие страны региона 62 студентов, получивших подготовку в «пропагандистских школах III Интернационала, под которыми подразумевался открытый в Москве в 1921 году Коммунистический университет трудящихся Востока; расстрел британского подданного Ч.Ф. Девисона в январе 1920 года и арест тогда же журналистки С. Гардинг; задержание трёх английских траулеров у мурманского побережья в январе — марте 1922 года; возвращение британских нот, выражавших протест против преследования православного митрополита Вениамина, католических архиепископа Ципляка и ксёндза Буткевича, католикоса Грузии и епископа Кутаисского.

Всё это, подводил итог меморандум, и заставляет британское правительство требовать: 1. Прекращения антианглийской пропаганды в Персии, Афганистане и Индии. 2. Отзыва советских нот по поводу преследования служителей церкви. 3. Уплаты компенсации по делам британских подданных и задержанных траулеров{142}.

Проблему для наркоминдела составило то, что ни один из приведённых в меморандуме фактов доказательно опровергнуть он не мог. Более того, вопрос о поставке оружия в Афганистан подготовили и внесли на рассмотрение ПБ никто иные, как Чичерин и его первый заместитель М.М. Литвинов. А 1 марта еще последовало новое решение, предназначенное Раскольникову:

«Немедленно начать переговоры с афганским правительством о секретном соглашении на предмет борьбы против агрессивной политики Англии на афганской границе, причём в этих переговорах конкретное решение вопроса о передаче оружия отсрочить до приезда нового полпреда (в тот же день ПБ приняло предложение НКВД об отзыве Раскольникова. — Ю.Ж.). Вопрос о выдаче оружия будет решён в зависимости от переговоров и действительных гарантий, что оно не будет употреблено против наших интересов, и в зависимости от выяснения отношения Афганистана к предстоящей весенней басмаческой кампании»{143}.

Последняя фраза и содержала ключ для понимания сути затеянной наркоминделом сложной политической интриги ради умиротворения советской Средней Азии.

…В начале 1920 года части Красной армии оккупировали два государства, являвшихся до революции протекторатами Российской империи — Хивинское ханство и Бухарский эмират, провозглашённые после свержения монархий, 26 апреля и 8 октября соответственно, Хорезмской и Бухарской народными советскими республиками. Однако столь радикальные изменения встретили со стороны значительной части тёмного, отсталого населения сопротивление. Подхлестнули движение басмачей (от узбекского «нападать, налетать»), известного ещё с конца 19-го века. Но если прежде оно носило чисто уголовный характер, то теперь приняло форму антисоветскую борьбы в защиту ислама и восстановления абсолютных монархий. Охватило территорию не только народных республик, но и южных областей Туркестана. Стало особенно значительным, а потому и наиболее опасным, в Восточной Бухаре, где поначалу укрывался эмир Сейид Алим-хан.

В начале 1921 года Красная армия сумела занять Восточную Бухару, вынудив эмира и главарей крупнейших банд, а в их числе Ибрагим-бека, бежать 1 марта в Афганистан. Укрыться там, воспользовавшись благожелательным отношением короля Амануллы-хана. Теперь дальнейшее развитие событий зависело только от одного будут ли басмачи интернированы или смогут использовать южного соседа как базу для набегов на советскую территорию.

…Сразу же после захвата трона 28 февраля 1919 года Амануллехану пришлось искать поддержку за рубежом. В марте отправил письмо на имя Ленина. Получил ответ с выражением полной поддержки и в октябре направил в Москву официальную делегацию, а полтора года спустя установил дипломатические отношения с РСФСР. Однако, подписав в ноябре 1921 года договор с Великобританией, резко изменил внешнеполитический курс.

Тем временем положение в Восточной Бухаре коренным образом поменялось, а причиной того стало появление Энвер-паши. Он, один из идеологов панисламизма и пантюркизма, фактический главнокомандующий армиями Оттоманской империи, после низложения султана перебрался в советский Азербайджан. Выступил в первых числах сентября 1920 года на проходившем в Баку съезде народов Востока, спустя год оказался в Восточной Бухаре, где уже находился ещё один проповедник пантюркизма и панисламизма А.З. Валидов. В 1917–1918 годах-лидер башкирских автономистов, в январе 1919 года, после отказа Колчака признать автономию края, перешедший на сторону советской власти, возглавил Башкирский военно-революционный комитет. Посчитав свою власть слишком урезанной Москвою, поднял мятеж, а после его провала бежал в Восточную Бухару и примкнул к басмачам.

Между тем главари басмачей провозгласили Энвер-пашу «верховным главнокомандующим всеми войсками ислама, зятем халифа и наместником Магомеда». Под его руководством изгнали части Красной армии из почти всей Бухары, но после гибели Энвер-паши в бою 4 августа 1922 года вынуждены были снова уйти в Афганистан. Как оказалось — до весны.

В Москве, наконец, осознали очевидное. Опираясь на поддержку местного населения, тёмного и неграмотного, да ещё располагая за рубежом надёжной базой, басмачи смогут вести партизанскую войну не один год, и никакие армейские операции не переломят ситуацию. Требовалось что-то иное помимо силового давления. Вот тогда-то и решили отвлечь Амануллу от поддержки бандитов-единоверцев. Помочь ему вернуть утраченный Вазиристан. Поднять там, где бесславно закончилась короткая, продолжавшаяся всего десять недель лета 1919 года, война с Великобританией, восстание пуштунских племён. Однако план, казавшийся отличным, провалился.

Британская разведка сумела перехватить и расшифровать переписку советских дипломатов. Оповестить о том весь мир и тем загнать Москву в тупик. Вынудить выбрать: либо продолжение действия торгового договора, либо авантюра на Востоке. Наркоминдел и ПБ, естественно, выбрали первое.

Обмен нотами между Советской Россией и Великобританией растянулся на месяц, отражая последовательность уступок Москвы. 11 мая ПБ одобрило ответную ноту, подготовленную Литвиновым. Признавшую: «Российское правительство не склонно отрицать указываемые в британском меморандуме ненормальности нынешних отношений». И заключившую, после ряда необходимых в подобных случаях оговорок, что «советские республики высоко ценят нынешние отношения с Великобританией и ищут сохранения их… Поэтому готовы на самое благожелательное и миролюбивое разрешение существующих конфликтов»{144}.

Согласившись отступить, ПБ одновременно поручило: НКВД — немедленно, телеграфом, уведомить Керзона, что захваченные в советских территориальных водах английские траулеры освобождены; Д.И. Курскому, наркому юстиции РСФСР, — эти суда, не отменяя штрафа, «не задерживать»; Л.Б. Красину, находившемуся в Лондоне, — информировать британское правительство, что «вопрос о дальнейших возможных уступках с обеих сторон должны стать предметом официальных переговоров»{145}.

Но уступки оказались односторонними. Нотой от 23 мая советское правительство согласилось «уплатить компенсацию за расстрел г. Девисона и арест журналистки г-жи Стен Гардинг» 10 и 3 тысячи фунтов стерлингов соответственно и «взять обратно два известных письма», отклонявших британские ноты по поводу преследования церковных деятелей. А 4 июня было принято и третье ультимативное требование Керзона: «Что касается важнейшего, по определению британского меморандума, вопроса — о пропаганде, то советское правительство… готово сделать новый, чрезвычайно важный шаг навстречу пожеланиям британского правительства». Выражалась готовность «воздержаться от всякой политики воздействия военным, дипломатическим или иным путём и от пропаганды в целях поощрения каких-либо из народов Азии к действиям, в любой форме враждебным британским интересам или Британской империи, особенно в Индии и независимом государстве Афганистан{146}.

В тот же день ПБ поручило Чичерину сообщить в Лондон о «переводе т. Раскольникова по деловым соображениям и его личному желанию» из Кабула в Москву, а Красину «лично и доверительно сообщить об этом Керзону»{147}.

Потерпев унизительное поражение во внешней политике, ПБ попыталось взять реванш в политике внутренней. И для того, хоть и отчасти, да ещё и неявно, признать правоту взглядов Сталина. Пойти на крайние меры по отношению к члену коллегии Наркомнаца Султан-Галиеву, одному из самых рьяных проповедников национального уклона.

Ещё 25 апреля он выступал на съезде партии, настойчиво требуя разрушения Российской Федерации. А уже 4 мая его арестовали и препроводили во внутреннюю тюрьму ГПУ. Разумеется, только после того, как ОБ утвердило, а ПБ подтвердило решение ЦКК о его исключении из РКП{148}.

Возможно, дело Султан-Галиева прошло бы тихо, незаметно, если бы не его сторонники — коммунисты его родной Казани. Пятнадцать членов партийной организации Татарской АССР направили в ЦКК протест против преследования человека, чьи взгляды, по их мнению, ни в чём не противоречили резолюции съезда по национальному вопросу. Поступили же так, скорее всего, в надежде на поддержку второго (а может, уже и первого) человека в партии и государстве.

Ведь в те самые дни, 1 мая, «Правда» опубликовала очередную статью наркомвоенмора из цикла «Мысли о партии» — «Ещё раз о воспитании молодёжи и национальный вопрос» с игривым подзаголовком «Истолкование резолюции XII съезда о национальном вопросе в форме диалога». В ней автор почему-то счел крайне необходимым всего через пять дней после завершения партийного форума «истолковать» на свой лад одну из резолюций. Принятую отнюдь не по его докладу «О государственной промышленности», чтобы пусть с запозданием, но всё же предложить выход из экономического кризиса, наметить пути подъёма производства хотя бы до довоенного уровня, объяснить, как можно обуздать безработицу.

Вместо того Троцкий обратился к проблеме, которой стал заниматься в самое последнее время. Продолжил открытую конфронтацию со Сталиным. Продолжил принципиальный спор с ним, начатый 20 марта.

В новой статье, построенной как диалог неких «А» и «Б», под первым Троцкий вывел молодого коммуниста, безоговорочно поддерживающего концепцию Сталина по национальному вопросу: равная опасность и великодержавного — русского, и народов, населяющих союзные и автономные республики, национализма. Под вторым собеседником Лев Давидович выступил сам как умудрённый опытом и знаниями старый партиец, наставник нового поколения большевиков. Такой приём и позволил ему «истолковать», а в действительности ревизовать суть съездовской резолюции.

Троцкий благоразумно не стал отрицать очевидное — разительное отставание в экономическом и культурном развитии народов, населяющих окраины и занятых преимущественно в сельском хозяйстве. Просто предложил воспринимать существующий разрыв как должное. Не стремиться к ликвидации этой отсталости, как требовал Сталин, а примириться с нею и с вытекающими из неё политическими последствиями. Да ещё учитывать, что «великорусское ядро, игравшее ранее великодержавную роль, составляет менее половины населения Союза».

Внушал Троцкий и иное, с его точки зрения более важное. «Невеликорусского крестьянства, — писал он, — у нас больше, и оно распадается на многочисленные национальные группы. Для этих национальных групп каждый государственный, политический, хозяйственный вопрос преломляется через призму их родного языка, их национально-хозяйственных и бытовых особенностей, их обоснованного прошлым национального недоверия (к русским. — Ю.Ж.)».

Из всего этого Троцкий и делал далеко идущий вывод:

Во-первых, «вопрос о взаимоотношениях между пролетариатом и крестьянством… более чем наполовину сводится к взаимоотношениям между наиболее передовым и влиятельным великорусским пролетариатом и крестьянскими массами других национальностей, нещадно угнетавшихся ранее и ещё крепко помнящих все обиды». А во-вторых, «великорусское ядро партии в массе своей ещё недостаточно прониклось национальной стороной вопроса о смычке, а, тем более, национальным вопросом во всём его объёме». И заключил: «Основа же дела состоит в том, чтобы ясно понимать корни великодержавного наступательного национализма великороссов и оборонительного (выделено мной. — Ю.Ж.) национализма малых народов».

Как бы уступая давлению Троцкого, ПБ приняло 10 мая специальное постановление по Туркестану, на самом деле касающееся не только одной автономной республики, а всего мусульманского региона.

«Осторожная политика, — требовало оно, — в отношении мелкой буржуазии и религиозных предрассудков должна безусловно проводиться и впредь. При этом необходимо проявлять максимум внимания к требованиям широких слоев коренного населения в различных районах. Необходимо привлечь лояльную к советской власти часть национально-прогрессивной интеллигенции к культурно-просветительной работе вообще и, в первую очередь, к борьбе с реакционным духовенством»{149}.

Несколько позже, 21 мая, в тех же целях ПБ разрешило, вернее, инициировало созыв съезда мусульманского духовенства в Уфе{150}. Понадеялось с его помощью привлечь на сторону советской власти хотя бы часть тех мулл, которые активно сотрудничали с басмачами. Однако политика умиротворения изрядно опоздала. Уже не могла ни в коей мере повлиять ни на события в Средней Азии, ни на настроения в тюркских республиках и областях.

Первым, осознав всю серьёзность опасности, забил тревогу председатель ЦК В.В. Куйбышев. Направил 19 мая в ПБ записку, отразив в ней всю угрозу недооценки национального уклона. Попытался подыскать для сложившейся ситуации формулировку, не перечёркивающую принятую съездом резолюцию, но в то же время позволяющую признать местный национализм куда большим злом, нежели надуманный великорусский.

«Не будучи ни в какой степени связанным с предусмотренной резолюцией XII съезда борьбой с национальным уклоном, — отмечал Куйбышев, — ибо дело здесь идёт не об уклоне внутри партии, а об измене ей, измене революции, дело это (Султан-Галиева. — Ю.Ж.), однако, попадает на разгорячённую недавней дискуссией почву. Иногда сознательно, иногда бессознательно подгоняется под такую внутрипартийную борьбу, вызывая различные толки, сея среди националов тревогу, а среди русопятов — лукавую догадку о декларативности резолюции XII съезда».

С помощью столь незамысловатого софизма Куйбышев и предложил отныне рассматривать прежде считавшееся допустимым выражение особого мнения при обсуждении национальных вопросов как контрреволюционное деяние. И потому потребовал не дальнейшего обсуждения подобных случаев в ЦК, а вмешательства ГПУ.

Лишь тем Куйбышев ограничиться не мог, ибо переоценку утверждённых съездом положений следовало как можно скорее довести до сведения всех членов партии. Потому и предложил:

«I. Поручить ЦКК и секретариату ЦК (то есть Сталину. — Ю.Ж.) созвать недели через две совещание из националов окраинных областей (по два товарища, по возможности антипода). 2. На этом совещании изложить дело Султан-Галиева и показать, куда неизбежно заводит логика тайной, направленной против партии борьбы. 3. Использовать это совещание для изучения руководителей работой на окраинах, отбора из них действительно коммунистических элементов, могущих проводить предусмотренную XII съездом партии линию в национальном вопросе. 4. После совещания обратиться к партийным организациям на окраинах с письмом от имени ЦК»{151}.

Членам ПБ потребовалось пять дней, чтобы оценить важность предложения Куйбышева. Понять, что оно позволяет одновременно решить две задачи. Разъяснить новую позицию по национальному вопросу, то есть признать весьма опасным национальный уклон, а не великорусский шовинизм. Тщательнее подготовиться к намеченной на 5 июля второй сессии ЦИКа СССР, призванной завершить работу над конституцией Союза — не допустить пересмотра проекта в пользу союзных республик. А для того сделать всё, чтобы на совещании не присутствовали не только Мдивани и Ломинадзе, но и Раковский, Скрыпник. Заодно дополнить участников совещания «руководителями местных партийных организаций соответствующих областей из числа русских (выделено мной. — Ю.Ж.) товарищей, по возможности секретарей, в числе десяти-пятнадцати человек»{152}.

Особое значение, но не для ПБ в целом, а лично для Сталина, имело бы отсутствие на совещании Раковского. Занимавшего ключевые позиции во властных структурах и СССР — как члена ЦК, и на Украине — как председателя СНК республики. Упорно, настойчиво защищавшего и пропагандировавшего наиболее радикальные взгляды национал-уклонистов на то, каким быть Союзу, какую культурную политику следует проводить в создаваемом государстве.

О том Раковский говорил не только на съезде. Перед тем — в докладе на 7-й Всеукраинской партконференции, проходившей с 3 по 9 апреля 1923 года, опубликованном дважды: на украинском языке в журнале «Червоный шлях», на русском — отдельной брошюрой.

Выступая перед делегатами конференции, Раковский убеждал их: «Мы искренне приветствовали инициативу, которая была проявлена отдельными группами товарищей из республик, в том, чтобы в наши союзные отношения внести определённость, и эта определённость должна будет идти по линии больше прав, больше средств, больше инициативы во всех областях отдельным советским республикам (выделено мной. — Ю. Ж.)».

Затронул Раковский и второй весьма болезненный вопрос. Сначала пояснил: «украинцы.., которые являются украинцами по происхождению, но, может быть, не знают украинского языка — эту оговорку нужно сделать, составляют в нашей (украинской. — Ю.Ж.) партии 23,7 процента.., русский элемент составляет 40–50 процентов». И пришёл к неутешительному для уклониста выводу. «Каким образом, — задал Раковский риторический вопрос, — пролетариат Украины, составляющий, может быть, несколько процентов всего населения, сможет руководить деревней, если он в среде коммунистической партии не имеет достаточно людей, знающих язык деревни?».

После такого странного для большевика-марксиста, но совпадающего со взглядами Троцкого заявления предложил «исправить нашу действительность». Но как? Подъёмом культуры деревни, начиная с ликвидации неграмотности, поднятия бытовых условий до уровня города? Отнюдь нет. Оказывается, фактической консервацией их.

«Задача государства, — повторил Раковский затасканный лозунг всех украинских националистов, включая и своих недавних открытых противников, Грушевского и Петлюру, — дать возможность развиваться той культуре, которая была искусственно зажата и ограничена»{153}. Иными словами, изолировать её от положительного влияния города, дав преимущество культуре деревни. По словам Маркса, повторенных Сталиным, — дикой, отсталой по сравнению с городской. Точнее — русской, что честно сказать Раковский побоялся.

И всё же он, а при его содействии и неустанный проповедник безоглядной украинизации нарком юстиции УССР Скрыпник оказались участниками «Совещания ЦК РКП с ответственными работниками национальных республик и областей». Открывшимся 9 июня непродолжительным, но в подчёркнуто прокурорском — а таковыми ощущали себя и председатель ЦКК, и остальные члены Центральной контрольной комиссии — тоне докладом Куйбышева. Выдвинувшим против Султан-Галиева обвинение в попытке «сплотить вокруг себя российских коммунистов-мусульман, с одной стороны, и турецких, персидских политических деятелей — с другой, для проведения самостоятельной, противопоставляемой Коминтерну и советской власти политической линии в национальном вопросе{154}.

Как неоспоримое подтверждение своего обвинения Куйбышев сообщил собравшимся содержание секретной переписки Султан-Галиева с членами компартий Ирана — Таджи Бахши, Турции — Джемалом, с А. Адигамовым — наркомом просвещения Башкирии, И. Фирдевсом — наркомом юстиции Крыма, иными. Процитировал и призыв установить прямые контакты с Валидовым.

Но не столько сам доклад Куйбышева, сколько предложенный им проект резолюции поставил участников совещания в сложное положение. Ещё бы, в нём содержались пункты, которые фактически объявляли национальный уклон наиболее опасным, чем дезавуировалась последняя статья Троцкого:

«Работу антипартийной нелегальной организации Султан-Галиев старался направить в сторону подрыва доверия ранее угнетённых национальностей к русскому пролетариату…

Антипартийная и антисоветская работа Султан-Галиева могла бы быть предупреждена или во всяком случае обезврежена партийным порядком, если бы в восточных республиках, особенно в Татарии и Башкирии, где султангалиевщина получила некоторое распространение, велась самими же местными работниками систематическая и решительная борьба с уклоном к национализму…

Совещание поэтому считает, что выращивание подлинно интернационалистических коммунистических кадров из местных людей в республиках и областях.., достаточно стойких для того, чтобы устоять против меныиевистско-буржуазных националистических веяний и повести решительную борьбу с уклоном к национализму, является также очередной задачей нашей партии»{155}.

Именно поэтому проект резолюции и стал для участников совещания камнем преткновения. Разделил их на две противоборствующие группы.

Первыми поспешили выступить против явного пересмотра резолюции съезда те, на кого и падало подозрение в причастности к султангалиевщине. Они не только попытались взять обвиняемого под защиту, но и объяснить происходящее в своих республиках отнюдь не усилившимся национальным уклоном, а всего лишь общей для всей страны проблемой — тяжелейшим экономическим положением.

«В одной Ферганской области, — объяснял Т. Рыскулов, глава СНК Туркестанской АССР, — имеется четыреста тысяч голодающих. Эта масса из-за куска хлеба переходит на сторону басмачей и служит за жалование, за грабёж. Если бы дать возможность устроиться этим голодающим, восстановить своё разрушенное хозяйство, то завтра же басмачей не будет»{156}.

Именно такое объяснение и вспышки национализма, и антисоветского бандитизма поддержал М. Ербанов, председатель ЦИКа и СНК Бурят-Монгольской АССР, главы правительств Татарии — К. Мухтаров, Башкирии — М. Халиков, наркомы земледелия Татарии — А. Енбаев, юстиции Крыма — И. Фирдевс, представитель горных районов Туркестана — Ходжанов.

Они не только оправдывали Султан-Галиева («его очень трудно обвинить при наличии решений XII и X съездов» — Ходжанов{157}), но и упорно настаивали на чуть ли не повсеместном процветании великодержавного шовинизма в национальных республиках и областях. Да ещё вслед за Троцким заговорили о неоколониализме. Мол, революция так ничего и не изменила в положении народов Востока. «Какую бы советскую вывеску не приклеить, — заявил тот же Ходжанов, — всё равно колония доныне остаётся на деле колонией»{158}.

Только представители Украины не стали усердствовать в развернувшейся по делу Султан-Галиева дискуссии. Сочли «восточный вопрос» не имеющим прямого отношения к судьбам их республики. Именно так прямо и сказал председатель Киевского губисполкома А.Ф. Гринько: «Если мы будем очень много подчёркивать этот момент, если мы будем опасаться, что постановление XII съезда могут стать «Хартией вольности» для националистов, то по отношению к Украине это совершенно неправильно»{159}.

Безоговорочно признав султангалиевщину явлением чрезвычайно опасным, почти все участники совещания от УССР использовали предоставившуюся возможность для того, чтобы в который раз обрушиться на пресловутый великодержавный шовинизм, и сдерживающий, по их мнению, развитие Украины.

Фрунзе, вторя своему непосредственному начальнику — наркомвоенмору, объяснял, что корни, «которые рождают подобное явление.., кроются в том совершенно здоровом и естественном протесте… против линии, названной нами линии» великодержавного или великорусского шовинизма… Затем эти настроения питаются… фактом естественного (? — Ю.Ж.) неравенства, вызывающегося отсталостью ряда национальностей. И лишь на третье место Фрунзе поставил «наличие националистических настроений». Добавил, чтобы все поняли его позицию: «Было бы неправильно, если бы мы, отметив в деле Султан-Галиева вредный и опаснейший уклон, переоценили бы его значение и несколько смягчили бы борьбу по той основной линии, которая была намечена XII съездом. Это было бы величайшей ошибкой»{160}.

Ещё более резко выступил коллега Фрунзе по украинскому совнаркому.

«— Скрыпник: Товарищи, которые не были согласны с линией, намеченной XII съездом РКП, пытаются данный случай (дело Султан-Галиева. — Ю.Ж.) использовать, чтобы на практике провести иную линию.

— Троцкий: Совершенно правильно.

— Скрыпник: Если мы подходим к вопросу об определении партийной линии, так надо посмотреть, в какой плоскости дело Султан-Галиева поставлено в ЦК и ЦКК».

А после того произнёс более чем странную, двусмысленную фразу:

«Если во главу нашей правильной партийной политики нужно положить кровь — то я говорю, конечно, лишь о политическом явлении, то кровь должна пролиться».

Но не пояснил, чья кровь должна пролиться — Сталина, Куйбышева, или обоих вместе.

Раковский использовал выступление только для того, чтобы вновь потребовать то, на чём он настаивал последние полтора года — прежде всего украинизации партийного и государственного аппаратов УССР.

«Вновь поступающие на государственную службу, — указал он, должны в течение шести месяцев изучить язык… Украинизация партии должна начаться тем, что в наших партийных школах мы вводим обязательное преподавание на украинском языке».

Затем перешёл к столь же волновавшим его вопросам, также ведшим к обособлению Украины (как, впрочем, и других союзных республик). «Мы вошли в комиссию ЦК РКП, — поведал он собравшимся, — с предложением о переводе трёх объединённых (союзнореспубликанских. — Ю.Ж.) комиссариатов в состав самостоятельных (то есть только республиканских. — Ю.Ж.). Речь идёт об РКИ, Наркомпроде (вскоре переименован в Наркомат земледелия. — Ю.Ж.) и Наркомтруде. С другой стороны, предложили перевести из слитных (общесоюзных. — Ю.Ж.) в объединённые, то есть из первой во вторую группу, комиссариаты Внешторг и Наркоминдел»{161}.

Тем Раковский пытался сохранить пусть и несколько ограниченную, но всё же самостоятельность Украины во внешних сношениях и внешней торговле. Ту же, сепаратистскую цель преследовал Раковский, предложив разделить президиум ЦИКа СССР, то есть постоянно действующий орган высшей власти Союза, на два самостоятельных — отдельно для предполагавшихся Совета Союза и Совета национальностей, и предоставив «республикам гораздо больше прав в финансовом хозяйстве и большую инициативу в распределении таких кредитов, каким является сельскохозяйственный кредит»{162}.

Взяв же слово во второй раз, не преминул ударить Сталина по самому больному месту. Ехидно заметил:

«Сказано (четыре республики. — Ю.Ж.), заключают договор об одном союзном государстве — Союзе социалистических советских республик. Это одно государство или союз советских государств? Скажите мне, пожалуйста, если мы станем действительно подходить с формальной точки зрения, нельзя ли сказать, что это абсурд? Где вы видели государство, части которого могут отделяться, как у нас сказано в одном пункте (статье 4-й проекта конституции. — Ю.Ж.)?.. Части, которые могут выделяться, как предусмотрено в конституции, скажите, товарищ Сталин, где имеется такое государство?»{163}.

Сталин не стал напоминать Раковскому, что тот участвовал 6 октября 1922 года в заседании пленума ЦК РКП. Том самом, на котором и предполагалось утвердить предложение генсека о вхождении независимых республик в состав РСФСР как автономных. Однако из-за внезапного выступления Каменева, сославшегося на непреклонную волю Ленина, членам ЦК пришлось отвергнуть план «автономизации». Принять решение образовать СССР, то есть конфедерацию, да ещё с непременным правом союзных республик на свободный, ничем не обусловленный и не оговоренный выход из нового государственного образования.

Лишь после реплики Скрыпника о том, что «суверенность республики», точнее — СССР, «не отнимет суверенности республик» союзных, иначе на смену «единой неделимой России» придёт «единый неделимый» Советский союз{164}, Сталину пришлось вмешаться. Напомнить и Раковскому, и Скрыпнику, и всем участникам совещания давнее объяснение. Данное ещё на 1-м всесоюзном съезде Советов: РСФСР, УССР, ЗСФСР и БССР «объединяются в одно союзное государство». Тем самым исключил все дальнейшие возможные толкования термина «Союз»{165}.

Гринько поспешил поддержать своих земляков. Также обратился к конституционным вопросам, практически повторив требования Раковского. «Если мы, — сказал Гринько, — на опыте трёх лет подходим к необходимости оформить наши конституционные взаимоотношения, то не из любви к конституционной чёткости, а из-за необходимости облегчить развитие хозяйственной инициативы, которой такая большая республика, как Украина, должна обладать 'полностью и реально. Мы будем настаивать на конституционном закреплении наших конституционных прав»{166}.

Противоположную точку зрения, то есть поддержали Куйбышева, высказали глава СНК Крымской АССР С. Саид-Галиев; председатель ЦИК Башкирии Г. Шамигулов; слушатель Коммунистического университета им. Свердлова, а незадолго перед тем секретарь компартии Туркестана А. Икрамов; председатель комиссии ВЦИКа и СНК РСФСР по делам Крыма Ш. Ибрагимов; секретари Башкирского обкома Б.Н. Нимвицкий, Закавказского крайкома С. Орджоникидзе, Юго-восточного бюро ЦК, охватывающего Северный Кавказ и Донецкую область, А.И. Микоян, член ПБ компартии Украины Д.З. Мануильский.

Так, Саид-Галиев, не смущаясь присутствия в зале заседания членов ПБ РКП, потребовал «то место в резолюции, где говорится о реакции (национальном уклоне. — Ю.Ж.) как ответе на великорусский шовинизм, если его неудобно выбросить, то во всяком случае здесь, на совещании, необходимо подчеркнуть, что это не реакция, а результат природного национализма, который без всякого великодержавного шовинизма был бы всегда таким же национализмом, ибо пантюркистское движение, которое хочет создать Тюркскую федерацию, это движение есть, его отрицать нельзя, оно связано с панисламизмом». А затем попытался дать ещё одно объяснение — жестокого противостояния на совещании. «Сейчас на местах, — указал Саид-Галиев, — как раз те люди, принадлежащие к течению, возглавляемому Султан-Галиевым, и активно с ним вместе участвовавшие во всех его делах, заявляют, что теперь их защитник — это товарищ Троцкий, и что теперь они будут поддерживать всюду и везде товарища Троцкого»{167}.

Вот так, впервые вслух была произнесена фамилия наркомвоенмора как главного защитника интересов «униженных и оскорбленных» национальных меньшинств. Видимо, подразумевалось — нуждавшегося также, в свою очередь, в самой активной поддержке в борьбе за лидерство в стране и партии.

Ибрагимов согласился с Куйбышевым в главном. Напомнил: пантюркизм и панисламизм впервые заявили о себе в России в ходе революции 1905 года. Заявили как о форме национального самосознания. Правда, осознаваемого лишь предельно узкими кругами интеллигенции Татарии и Башкирии, тесно связанными с религиозными деятелями. Теми, кто отнюдь не испытывал какого-либо притеснения со стороны самодержавия. И тут же Ибрагимов поспешил смягчить своё заявление. «Необходимо, — сказал он, проводить… борьбу с великодержавным шовинизмом и местным национализмом, ни налево, ни направо не пересаливая». И пессимистически заключил: «национализм в окончательном виде ликвидируется тогда, когда будет экономическое равенство на окраинах»{168}.

Шамигулов также углубился в прошлое. Сказал для забывчивых: «создание единого мусульманского государства» на территории бывшей Российской империи обсуждалось РКП не раз — и в 1918, и в 1919 году. Поэтому предупредил, что «если в дальнейшем нам придётся встретиться с тем же положением, то оно примет гораздо более широкий масштаб, может охватить все восточные окраины»{169}.

В поддержку резолюции, предложенной Куйбышевым, прозвучали голоса представителей не только поволжских и среднеазиатских республик, но и Украины, Кавказа.

Один из них, Мануильский, раскритиковал позицию Рыскулова, Халикова, Енбаева, чётко сформулировав позицию их противников: «Решение XII партийного съезда, которое все мы приветствуем, которое сейчас на местах проводим, развязало у нас национальную стихию… Очередная боевая задача, стоящая перед нами, окраинными коммунистами, это борьба со своим национализмом»{170}.

Столь же бескомпромиссно выступил и Орджоникидзе. «Те товарищи, — заявил он, — которые хотят объяснить выступление Султан-Галиева только нашими ошибками в национальной политике или хотят сказать просто, что это плод великодержавничества, упускают из виду то обстоятельство, что в борьбе за влияние на мусульманские массы мы имеем очень сильного конкурента — кемалистскую Турцию, которая при всякой нашей политике будет бороться против нас». Подтвердив высказанное далеко не одним примером событий в Бухаре, Туркестане, Азербайджане, Дагестане, Чечне, заключил:

«Совершенно и своевременно указание и резолюция товарища Куйбышева, что нам абсолютно необходимо выращивать на окраинах действительных и преданных партии коммунистов-интернационалистов… Мы ясно и определённо должны сказать, в особенности те из нас, которые вышли из мелких национальностей и работаем среди них, что если товарищи великороссы имеют полное право и должны бичевать великорусский шовинизм.., мы должны бить своих националистов. Пример султангалиевщины ещё раз подтверждает нам, куда мы пришли бы, если бы мы в этом отношении предоставили полную свободу нашим националистам»{171}.

…Расколовшиеся с первых же часов работы на две противостоящие группы, участники совещания, «несомненно, ожидали выступления членов ПБ — Троцкого, Зиновьева, Сталина. Их чётко выраженная позиция должна была поддержать одну из сторон, окончательно определив, что же является главным врагом партии: русский шовинизм или местный национализм. Однако поначалу ответа на этот вопрос не последовало. Выступившие по первому пункту повестки дня — «Дело Султан-Галиева» — и Троцкий, и Сталин, попытались пока ограничиться оценкой выступлений, сделанных до них. И всё же так и не смогли не проявить суть своих взглядов по главной проблеме.

Так, Троцкий, в привычной для него назидательной манере объясняя, почему Султан-Галиев «дошёл до измены», отметил две причины. Во-первых, ею стало «старое положение татар, вообще тех национальностей, которые были унижены». А во-вторых, «он не встречал необходимого сопротивления». Почему? Да потому, что его окружение «реагировало на одну беду, которая есть, несомненно, подавляющая, преобладающая и основная — великодержавничество, но не развили в себе чуткость по отношению к другой опасности… туземному национализму». Однако не предложил радикальных мер борьбы с теми коммунистами, которые и потворствовали «изменнику». Счёл вполне достаточным направление их на работу «в другие районы». Иными словами, рекомендовал тем расширить пределы возможной пропаганды пантюркизма и панисламизма.

Но как бы Троцкий поначалу не сдерживал себя, всё же он не смог по-учительски оценить выступавших перед ним. Отрицательно отозвался о сказанном Саид-Галиевым, Шамигуловым и положительно — Хидыралиевым, Икрамовым, Ходжановым. И обрушился с критикой только на одного — на Мануильского. Скорее всего, сознавая, что за тем стоит Сталин.

«Что говорит Мануильский? — риторически вопросил Наркомвоенмор аудиторию. — Резолюция XII съезда прекрасна сама по себе, но вы (ею) развязали крестьянскую стихию. Эта стихия давит, видите ли, даже на это собрание. Кроме того, говорит он, если резолюция XII съезда не будет проводиться руками великороссов, то всё рушится. Я говорю, товарищи, что нельзя больше скомпрометировать резолюцию XII съезда, чем это сделал сам Мануильский».

В качестве же доказательства своей правоты Троцкий привёл весьма странный пример. «На окраинах, — заявил он, — есть прекрасные рабочие, те же железнодорожники, например, которые через своих жён, тёщ и прочих связаны с русскими кулаками, захватившими большие площади и борющимися с туземным населением. И потому «пролетарское (русское. — Ю.Ж.) руководство и старое колонизаторство переплетаются иногда и завязываются в тяжкий узел».

Словом, по Троцкому даже самый сознательный, но русский пролетарий остаётся врагом на национальных окраинах. Выступает, как и при царизме, колонизатором. А кто может ему противостоять? По мнению Троцкого — «для нас… в любой из национальных республик коммунист искренний, хотя бы сегодня ещё малосознательный, но вышедший из низов (то есть, из крестьянской среды. — Ю.Ж.) и связанный с ними, в десять раз важнее, чем, скажем, железнодорожный рабочий в том же районе»{172}.

И это произнёс человек, считавший себя твердокаменным марксистом, один из руководителей пролетарской партии, должной защищать интересы прежде всего рабочего класса! Произнёс, сознательно забывая марксистскую оценку крестьянства как мелкобуржуазного класса.

Поднявшись на трибуну ещё раз, для обсуждения второго пункта повестки дня — «Практические мероприятия по проведению в жизнь резолюции XII съезда партии по национальному вопросу», Троцкий продолжал развивать уже высказанные им положения, внося в них незначительные коррективы.

Не вспомнил о своём предложении перемещать коммунистов сторонников Султан-Галиева на работу в другие регионы страны, Но вдруг заговорил о необходимости чистки партии. Мол, без неё, «проведённой под углом зрения XII съезда нашей партии (то есть от великорусских шовинистов. — Ю.Ж.), мы, конечно, ни к каким реальным последствиям не придём… Нам нужен перелом в практике, в повседневной работе. Смешно думать, говорю, что этого можно достигнуть без чистки и даже без ряда показательных процессов».

Вслед за Рыскуловым заговорил об экономике как причине всех бедствий. «Мы ещё будем бедны в течение долгого ряда лет — растолковывал Троцкий. — Наша промышленность ещё убыточна, а в наших руках только промышленность. Сельское хозяйство в руках крестьян, поскольку сельское хозяйство — совхозы — у нас тоже убыточно… Наш бюджет насквозь дефицитен, ибо наша промышленность и наш транспорт дефицитны».

Тем исподволь незаметно подвёл участников совещания к мысли о неизбежной уступке крестьянству. Необходимости сделать ещё один шаг на пути пересмотра собственных недавних взглядов. Своего чуть ли не ультимативного требования передать Госплану руководящую роль в жизни страны. «Конечно, — продолжал Троцкий, — социализм это централизованный план, и мы на этом стоим. Но централизованный план.., хозяйственный централизм опирается на известный уровень техники, а там, где горная страна и в ней ослиные тропинки.., необходимо упразднение всяческого излишнего бюрократически-централистического зажима». Уточнил: «Национальное сознание есть тоже хозяйственный фактор, который должен войти в социалистический план. И если этот фактор… требует сегодня уступок, то приходится централизм созидать, считаясь с национальным фактором».

Наконец, ещё раз прямо возражая Мануильскому, Троцкий сформулировал свой вариант задачи партии: «найти смычку с крестьянской стихией, а в отношении крестьянской стихии иных национальностей национальный вопрос есть первое звено смычки». Именно так — не товарообмен с наращиванием производства необходимого деревне, а потворство в национальном вопросе. Словом, предложил сделать шаг назад уже от НЭПа не только на экономическом, но и на идеологическом фронте. Настойчиво посоветовал внести в проект резолюции совещания следующую поправку: «Партийная организация должна считаться не только с национальными, но даже с националистическими настроениями, поскольку они захватывают широкие народные круги»{173}.

Трудно сказать, как бы прошло совещание, если бы резкие русофобские заявления Троцкого не предвосхитил Зиновьев. Загодя, до выступления того, не согласился бы с ним по всем пунктам. «В советском аппарате, — первым признал глава Коминтерна необходимость чистки, — очень много осталось от старого, от великодержавного шовинизма… Действительно, нужно обследовать наш советский аппарат сточки зрения борьбы с великорусским шовинизмом». И продолжил уже заверением от имени всего руководства РКП: «Мы можем ручаться за то, что ЦК после решения XII съезда сделает всё от него зависящее, чтобы против основной беды — против великодержавного шовинизма — повести длительную, систематическую и серьёзную борьбу». И зачем-то поспешил подвести итоги работы, заявив: «На этом совещании мы расчистили почву на счёт великодержавного шовинизма, а вы должны расчистить её у вас».

Не довольствуясь откровенно русофобскими высказываниями, Зиновьев ещё и открыто подыграл националистам. «Тяжёлый инцидент с Султан-Галиевым, — заверил он часть аудитории, — ни в коем случае не должно использовать для того, чтобы ревизовать саму линию XII съезда». Объяснил такое утверждение, повторив один из пунктов проекта резолюции — о невозможности механически переносить методы партийной работы, присущие промышленным регионам России, на республики. Положение вполне справедливое, если бы Зиновьев не поспешил предложить «идти на уступки тем местным национальным элементам, которые хотят и могут лояльно работать в рамках советской системы»{174}. Но не оговорил, насколько далеко могут пойти такие уступки.

Все такого рода высказывания поставили Сталина в весьма сложное положение. Поначалу, участвуя в дискуссии, он ещё позволил себе говорить откровенно: «Только через националистическое прикрытие может проникнуть в наши организации на окраинах всякое буржуазное, в том числе меньшевистское, влияние… Борьба с этим врагом в республиках и областях представляет ту стадию, которую должны пройти наши национальные организации. Другого пути нет»{175}.

Однако после двух выступлений Троцкого, и особенно речи Зиновьева, он не мог пойти на открытый конфликт с членами ПБ. Вынужден был, как и в конце 1922 года, искать с ними компромисс. И нашёл весьма своеобразную его форму. Соглашался со своими идейными противниками, предлагая одновременно такие конкретные предложения, которые позволяли ему отстаивать собственные позиции.

Повторил мысль Троцкого. Сказал, что «стоящая у власти партия нуждается в том, чтобы иметь на окраинах марксистски надёжные кадры из местных людей». И тем всего двумя словами — «марксистски надёжные», против которых никто возразить не мог, — отверг формулировку Льва Давидовича. Ведь Сталин подчеркнул: опираться следует не на «малосознательного коммуниста, всего лишь вышедшего из низов и связанного с ними. Искать опору следует только в членах партии «марксистки надёжных», что исключало у тех даже ничтожный уклон к национализму.

Так же поступил Сталин, раскрывая основные положения проекта резолюции, прошедших редактору Троцкого, Зиновьева и Каменева, о приближении партийного и советского, то есть государственного, аппаратов, к коренному населению. Прежде всего решительно отверг политику уступок, просто не упомянув о ней. Сталин при этом не отказывался от несомненного — необходимо «обязательно привлечь более или менее лояльные элементы вплоть до октябристов… к работе в национальных областях и республиках». Но опять же всего несколькими словами отверг ту трактовку, на которой настаивали Троцкий и Зиновьев. Подчеркнул, что поступать так следует лишь для того, «чтобы переварить и советизировать (местные кадры. — Ю.Ж.) в ходе самой работы». Иными словами, превратил «национализацию» партийных и государственных учреждений из цели во всего лишь средство.

Не менее своеобразно, хотя и строго по тексту, одобренному ПБ, характеризовал Сталин и вопросы экономики, вернее отсталось национальных окраин, поднятых Рыскуловым и развитых Троцким. Сосредоточил внимание для начала на земельных отношениях. Призвал незамедлительно заняться урегулированием отношений между коренными жителями — земледельцами узбеками и таджиками, кочевниками казахами и киргизами, с русскими переселенцами периода столыпинской реформы. Но выселять переселенцев только оттуда, «где требуется», а не вообще из Туркестана и Бухары, Татарии и Башкирии. Более значимым счёл Сталин проведение ирригационных работ, которые позволили бы значительно расширить площади для земледелия, одновременно устранив причину весьма опасного национального противостояния, ставшие питательной почвой для движения басмачей.

Остановился Сталин и на иных проблемах, требующих своего решения, — предоставлении доступного крестьянам сельскохозяйственного кредита, оказание помощи в создании промысловых кооперативов. Но подчеркнул: «Развитие не может пойти по старому пути несмотря на условия НЭПа, несмотря на возрождение 1 частного капитала. Едва ли правы товарищи, утверждающие, что ввиду развития НЭПа мы будто бы вынуждены повторить старую историю выращивания кулака за счёт массового разорения большинства крестьянства. Этот путь — не наш путь».

В отличие от Троцкого Сталин твёрдо поддержал — как одно из средств вовлечения пролетарского и полупролетарского «элемента» республик и областей в советское строительство — немедленное создание национальных частей численностью в 20–25 тысяч человек. Частей, которые стали бы дополнением Красной армии, но не заменили бы её.

Кроме того, Сталин выступил за перевод государственных учреждений на «языки, понятные широким массам населения», открытие беспартийных клубов и иных культурно-просветительных учреждений, начальных и средних школ с преподаванием на местном языке, а также ликвидацию неграмотности взрослого населения окраин. Всего этого он счёл вполне достаточным для решения национального вопроса{176}.

А в заключительном слове Сталин говорил совершенно свободно, раскованно. Уже без оглядки на мнения Троцкого и Зиновьева, ибо должен был отстоять наиважнейшее — Советский Союз как единое государство, пусть даже в форме федерации. Потому-то избрал главным объектом критики требования Раковского, настойчиво пытавшегося отстоять за Украиной максимум возможного суверенитета. Даже за счёт общих интересов остальных республик. Генсек должен, обязан был указать ту линию, за которую он не отступит ни при каких обстоятельствах.

Для начала Сталин напомнил о существующем вопиющем неравном уровне развития республик. О том, что и вынуждало его, как он полагал, лишь временно мириться с существованием территориального деления Союза по национальному принципу. Прежде всего отметил культурную отсталость большинства окраинных регионов. Ту самую, которую националисты использовали как весомый повод для обвинения русских в великодержавном шовинизме и якобы потворству тому со стороны центральных властей, Москвы.

«Нередко отсталость культурную, — объяснял Сталин, — а значит, и отсталость государственную, стараются отнести за счёт ошибок партии». Только тем и отвергнув попытки взвалить всю вину на центр, ЦК, продолжил. «Ты хочешь сделать передовой свою страну в смысле поднятия её государственности, — обращаясь не только к Раковскому, говорил Сталин, — подымай грамотность населения, подымай культуру своей страны, — остальное приложится».

Отметил, что «положение в Туркестане, нынешнее состояние там является наиболее неблагополучным, наиболее тревожным… Вторым слабым местом, — безжалостно укорил теперь уже представителей УССР, — нужно считать Украину. Положение дел в смысле культуры, грамотности и так далее здесь такое же или почти такое же, как в Туркестане».

Лишь затем перешёл к самому для него важному, всё ещё остававшемуся предметом нескончаемых острых разногласий. «Украинцы, — упорно повторял Сталин то, о чём уже говорил в прениях, — рассматривая известный проект конституции.., вычеркнули фразу о том, что республики объединяются в одно союзное государство… Украина в своём контрпроекте предложила НКВТ (Наркомат внешней торговли. — Ю.Ж.) и НКВД (Наркоминдел. — Ю.Ж.) не сливать… Где же тут единое государство, если у каждой республики остаются свои НКВД и НКВТ? Чем это не конфедерация?.. Все эти поправки товарища Раковского зафиксированы и разобраны комиссией пленума ЦК и отвергнуты. Так зачем же здесь ещё повторять их? Я усматриваю в этой настойчивости некоторых товарищей украинцев желание добиться — в смысле определения характера Союза — чего-то среднего между конфедерацией и федерацией с перевесом в сторону конфедерации. А между тем ясно, что мы создаём не конфедерацию, а федерацию республик — одно союзное государство»{177}.

А во вновь вспыхнувшей дискуссии, перед самым закрытием совещания, Сталин счёл крайне важным ещё раз настойчиво повторить: «Я — за федерацию, то есть против конфедерации. То есть против предложения товарищей Раковского и Скрыпника»{178}.

И всё же главным, что никак не могли не заметить участники совещания, оказалось иное. Сталин, выступая и с докладом, и с заключительным словом, и в дискуссиях, ни разу не упомянул о великодержавном шовинизме. Просто проигнорировал его.

…Несмотря на жаркие дебаты, диаметральное расхождение мнений, совещание завершилось практически ничем. Приняло две резолюции, которыми попыталось совместить непримиримое.

В первой, по «Делу Султан-Галиева», определило уклон к национализму как «реакцию против великорусского шовинизма, который нашёл своё выражение в целом ряде ошибок русских товарищей на местах». Но вместе с тем отметило и отсутствие у «местных работников систематической и решительной борьбы с уклоном к национализму».

Столь же противоречивым оказался и ещё один пункт этой же резолюции. Гласивший: «Партийная организация должна считаться не только с национальными, но даже с националистическими настроениями, поскольку они захватывают широкие народные круги, но, с другой стороны, она не должна допускать, чтобы какая-либо часть её растворялась в этих настроениях»{179}.

Вторая резолюция — «Практические предложения», в силу своей сути, оказалась менее теоретизированной и потому в большей степени лишена внутренних противоречий. И вобрала в себя прежде всего почти всё, о чём говорил Сталин.

Повторила его предложение о создании второй палаты — Совета национальностей — ЦИК СССР из представителей союзных и автономных республик. О слитных, общесоюзных наркоматах, коими непременно должны стать — иностранных дел, внешней торговли, по военным и морским делам, путей сообщения, почт и телеграфов, а союзно-республиканскими — финансов, ВСНХ, земледелия, труда, снабжения (внутренней торговли). О расширении бюджетной самостоятельности союзных республик, но только в пределах предоставляемой им доли.

Но пошла резолюция на уступки и Зиновьему с Троцким. Наметила проведение чистки государственного и партийного аппаратов, сделав при этом уступку Куйбышеву и Сталину: избавляясь не только от русских, а и от «антирусских и иных националистов». Учла и предложение Сталина о «национализации» государственных и партийных аппаратов в республиках «в смысле постепенного ввода в делопроизводство местных языков», «привлечение более или менее лояльных элементов местной интеллигенции» опять же «при одновременной работе по выработке кадров советских и партийных работников из числа членов партии», поднятии культурного уровня местного населения, а также создания национальных войсковых частей Красной армии{180}.

…Параллельно с совещанием работала ещё и конституционная комиссия, образованная в мае пленумом ЦК. Та самая, о которой упомянул Сталин, обрушившись с критикой на Раковского. Включавшая формально 32 человека, из которых только десять (секретарь президиума ВЦИКа А.С. Енукидзе, М.И. Калинин, Л.Б. Каменев, председатель Союзного совета /аналог ЦИКа/ Закавказской Федерации Н. Нариманов, Х.Г. Раковский, председатель Малого Совнаркома РСФСР /комиссия СНК для предварительного рассмотрения вопросов, выносимых на разрешение правительства/ Т.В. Сапронов, Г.Я. Сокольников, И.В. Сталин, М.И. Томский, Г.В. Чичерин) участвовали на всех заседаниях. Кроме них, ещё девять человек (Н.И. Бухарин, Г.Е. Зиновьев, первый секретарь компартии Украины Э.И. Квиринг, нарком юстиции РСФСР Д.И. Курский, К.Г. Мухтаров, Я.Э. Рудзутак, С. Саид-Галиев, М.В. Фрунзе, М.Д. Халиков) присутствовали только на одном из заседаний.

Как и на совещании по национальному вопросу, возмутителями спокойствия работы комиссии ЦК оказались всё те же рьяные борцы за самостоятельность Украины, Раковский и Фрунзе. Так, украинский премьер посчитал, что «в конструировании президиума союзного ЦИКа равноправие национальностей и отдельных республик нарушено». Требовал непременно сделать НКИД и НКВТ не союзными, а союзно-республиканскими наркоматами. Выступил против 18-й статьи, согласно которой «все декреты и постановления, определяющие общие нормы политической и экономической жизни Союза советских социалистических республик, а также вносящие коренные изменения в существующую практику государственных органов», должны вноситься на рассмотрение и утверждение ЦИКа СССР. Посчитал и излишним включать в конституцию Договор об образовании СССР.

В свою очередь, Фрунзе всякий раз настойчиво поддерживал Раковского, когда обсуждался один из ключевых вопросов, определявших степень самостоятельности УССР. Настаивал на необходимости оставить в ведении союзного правительства лишь три наркомата — НКВД, НКВТ, НКВоенмор, ну, а если то невозможно, то хотя бы именовать уполномоченным по ним в республиках наркомами{181}.

Однако два голоса против восьми, а то и пятнадцати изменить что-либо не могли. И потому 25 июня комиссия завершила окончательное согласование всех статей основного закона, а 28 июня его текст одобрил и пленум ЦК. Но ещё за неделю перед тем, 21 июня, ПБ решило нарушить законную процедуру, значительно ускорив её. Согласилось с неожиданным предложением Енукидзе утвердить проект конституции не на 2-м Всесоюзном съезде Советов, что входило только в его полномочия, но созвать который удалось бы не раньше чем месяца через два-три, а гораздо раньше. На очередной сессии ЦИКа СССР, который могли провести практически в любое время{182}.

Так и поступили. Уже 6 июля вторая сессия ЦИКа Союза ССР приняла следующее постановление, хотя и не имела на то никаких юридических прав:

«I. Основной закон (конституцию) Союза советских социалистических республик утвердить и немедленно ввести его в действие… 2. До образования президиума — ЦИКа Союза ССР… все полномочия, предоставляемые ЦИКу Союза конституцией, возложить на президиум ЦИКа Союза ССР, выбранный на 1-й сессии ЦИКа Союза ССР»{183}.

В свою очередь, старый президиум ЦИКа 13 июля утвердил обращение «Ко всем народам и правительствам мира», известив, таким образом, об образовании СССР, принял постановление о создании помимо уже имевшегося Наркомата по военным и морским делам, ещё четырёх слитных, то есть общесоюзных — иностранных дел, внешней торговли, путей сообщения, почт и телеграфов, сформировал правительство СССР во главе с Лениным и предложил ему «немедленно приступить к своей деятельности»{184}.

Только теперь стало очевидным: так поступили только для того, чтобы предотвратить возможность продолжения обсуждения текста конституции и, вполне возможно, внесения в него поправок. О том же свидетельствовало и решение ПБ от 21 июня назначить Раковского полпредом в Лондон вместо Красина, который был оставлен наркомом внешней торговли, а главой правительства УССР — Чубаря{185}.

Так, наконец, воплотилась в жизнь мечта тех, кто грезил о скорой победе мировой революции. Той самой, во имя которой первый раздел конституции завершался такими словами:

«Доступ в Союз открыт всем социалистическим советским республикам как существующим, так и имеющим возникнуть в будущем». В таком случае СССР станет «решительным шагом на пути объединения трудящихся всех стран в Мировую социалистическую советскую республику».

То же страстно говорил Карл Радек, только что вернувшийся в Москву из Германии. Выступая 13 июля на сессии бюро Коммунистического интернационала молодёжи (КИМа), он так сказал о возникшем новом государстве: «Слово Россия в названии отсутствует, кое-кому из товарищей по этому поводу, пожалуй, взгрустнётся. Мы же надеемся, что новое название широко открывает двери для присоединения других социалистических государств, не расположенных на территории бывшей России (выделено мной.— Ю.Ж.) и лишает нас необходимости видоизменять название социалистической государственной системы. Разумеете, для того, что бы это присоединение имело место, вы должны совершить революцию в паре стран»{186}.

Глава восьмая

Как ни судили в Москве, что более опасно — великорусский шовинизм или местный национализм, как ни конструировали СССР таким образом, чтобы облегчить вступление в него Советской Германии, оттого положение в стране к лучшему не менялось. Хотя всё же одно событие тех недель следовало признать бесспорным успехом.

12 июня в Аяне, небольшом посёлке на западном берегу Охотского моря, экспедиционный отряд Красной армии, возглавляемый заместителем командира 2-й Приамурской стрелковой дивизии С.О. Вострецовым, принял капитуляцию «Сибирской добровольческой дружины» (340 штыков) генерал-лейтенанта А.Н. Пепеляева. В недавнем прошлом командующего 1-й Сибирской армии Колчака, в октябре 1922 года прибывшего из Владивостока на помощь Временному Якутскому областному управлению — последнему на территории РСФСР белогвардейскому правительству.

О капитуляции Пепеляева центральные газеты сообщили несколькими строчками, набранными петитом, хотя такое событие заслуживало иной подачи. Ведь только теперь с полным основанием следовало говорить: гражданская война в стране завершилась. Всё. Точка. И всё же более важное, определяющее, экономика оставляла желать лучшего. Нет, нельзя сказать, что всё было абсолютно плохо. Имелись и положительные сдвиги.

— На пяти заводах Украинского треста сельскохозяйственного машиностроения выпустили 2500 плугов, 1500 борон, 770 сеялок.

— На Мариупольском металлургическом заводе пустили вторую домну, что позволило увеличить число рабочих мест с трёх до пяти тысяч.

— После шести лет бездействия дала чугун домна Алапаевского завода.

— В Хиве начали работать семь хлопкоочистительных заводов.

— 29 июня состоялось учредительное собрание общества «Добролёт» (Всесоюзного общества добровольного воздушного флота). Призванного после закупки самолётов в Германии, у фирм «Фоккер» и «Юнкере», а также используя первые отечественные машины — их на двух московских заводах, № 1 («Дукс») и № 5 («Москва»), к концу года выпустили 173, открыть три внутренние воздушные линии: Москва — Иваново-Вознесенск — Нижний Новгород; Нижний Новгород

— Астрахань — Баку; Москва — Петроград. Региональное отделение «Добролёта», Укрвоздухпуть, получило приобретенные в Германии шесть самолётов для обслуживания ещё трёх линий: Москва — Орёл

— Харьков — Екатеринослав — Одесса; Харьков — Киев; Харьков — Екатеринослав — Симферополь. Ими дополнились открытые еще в мае авиалинии Ростов — Харьков — Москва, Ростов — Новороссийск, Баку

— Тифлис.

— 19 августа в Москве открылась Всероссийская сельскохозяйственная и кустарно-промышленная выставка, должная наглядно продемонстрировать успехи смычки города и деревни, способствовать продвижению продукции крестьянских хозяйств на внутреннем и внешнем рынках{187}.

Если судить по официальным сообщениям, то и сельское хозяйство продолжало демонстрировать успехи. Хотя посевные площади из-за засухи, продолжавшейся в Закавказье, на Северном Кавказе, в Поволжье, Киргизии (Казахстане), Туркестане, Крыму несколько уменьшились по сравнению с 1922 годом — с 66,7 млн. десятин до 58,4 млн., валовой урожай зерновых возрос почти вдвое — с 1,9 млн. пудов до 3,2 млн., подсолнуха — с 996,5 тысячи пудов до 8 млн., сахарной свёклы — с 25 тысяч пудов до 1 млн.{188}. Лишь животноводство оставалось на прошлогоднем уровне.

Подобные сообщения вдохновляли, вселяли уверенность в то, что кризис в конце концов удастся вскоре преодолеть. Но иная информация, а её оказывалось гораздо больше, свидетельствовала о противоположном. К примеру, на прошедшем в июне VI съезде металлистов с горечью констатировали: производство всё ещё составляет 13,8% от довоенного, а производительность труда за тот же период упала вдвое{189}.

Более детально характеризовала безрадостное положение в промышленности государственная статистика. В 1913 году в стране добыли 2 150 млн. пудов угля, 561 млн. пудов нефти, а десять лет спустя — 659,5 млн. и 315,4 млн. пудов соответственно. Выплавили в 1913 году 256 млн. пудов чугуна и дали 214 млн. пудов проката, а в 1923–18,3 млн. и 28 млн. пудов. И как неизбежное следствие того — столь же резкое падение промышленной продукции, прежде всего сельскохозяйственных машин, в которых всё более и более остро нуждалась деревня. В 1923 году заводы страны выпустили 190,9 тысячи плугов (30,9% довоенных показателей), 26,8 тысячи борон (21,1%), 10,7 тысячи сеялок (15,6%), 11,7 тысячи жаток и сенокосилок (10,6%), 26 тысяч молотилок (23,6%){190}.

На продолжавшуюся стагнацию повлияло, среди прочего, и то, что с весны 1923 года из 13 697 государственных предприятий треть бездействовала, треть была сдана в аренду частникам и только 4212 работало{191}. При этом число предприятий рудной промышленности за десять лет сократилось со 122 до 23, ткацких фабрик-с 214 до 110. В этих и других отраслях был занят 1,4 миллиона человек, или 56% от численности в 1913 году. Их средняя зарплата составляла 49,2% довоенной (у металлистов 39,7%, горнорабочих — 37,7%){192}.

Результатом того стало продолжавшееся обнищание трудящихся, снижение уровня потребления. Если до войны среднегодовое потребление сахара составляло 20 фунтов (фунт = 307,7 г), то в 1923 лишь 4,4 фунта, соли — 33 и 17,7 фунта, спичек — 25 и 11 коробков, ситца — 18 и 4 метра{193}.

Были и иные следствия кризиса. Рост безработицы: всего за год число зарегистрированных на биржах труда возросло с 318.7 тысячи человек до 709,2 тысячи{194}; не стихало забастовочное движение — за 1923 год было отмечено 444 стачки со 164.7 тысячи участников{195}.

Экспорт, на который так надеялось руководство партии, также оставался в пределах общих неутешительных показателей. Вывоз хлеба осенью 1923 года не превысил 46 млн. пудов, или 6,3% всего экспорта; леса — 11%; пушнины — 15%; льна, кудели, пеньки — 18,5%; нефти и нефтепродуктов — 49,2%. В целом государство заработало продажей на внешнем рынке чуть более 150 млн. золотых рублей, которые так и не покрыли затрат по импорту, что привело к отрицательному сальдо в 15 млн. золотых рублей{196}.

Окончательно завязла и финансовая реформа. Червонец так и не стал единственным средством платежей. Поэтому в январе 1923 года снова пришлось прибегнуть к эмиссии «совзнаков», курс которых за двенадцать месяцев упал от 175 рублей за червонец до 31 тысячи{197}.

О катастрофическом положении в стране свидетельствовали и иные данные. Те, что содержались в совершенно секретных ежедневных «Спецсводках» и ежемесячных «Обзорах политико-экономического состояния СССР, готовившихся информационным отделом ОГПУ для сверхузкого круга лиц — для членов ПБ, наркомов и замнаркомов НКИД, НКВоенмор, председателя ОГПУ. Сводки и обзоры бесстрастно уведомляли:

Апрель — май. «Для отчётного периода характерно свёртывание промышленности в значительной части губерний… Основной причиной… является финансовый кризис, обусловленный отсутствием сбыта продукции производства — следствие того тяжёлого экономического положения, какое в настоящее время переживает деревня… Рост материальной необеспеченности рабочих вызывает увеличение числа забастовок… Материальное положение крестьянства (кроме кулаков) в настоящий момент достаточно печально… Беднота устремляется в город, где увеличивает кадры безработных».

Июнь. «Экономическое положение республики в июне не вполне благоприятно… Промышленность продолжает переживать кризис». Сельское хозяйство «будет нуждаться в государственной помощи уже для посева озимых и частично — в продовольствии».

Июль — сентябрь. «Среди рабочих рост недовольства обусловлен, главным образом, задержкой выплаты зарплаты и низкими ставками. Настроение крестьянства понизилось по сравнению с прошлыми месяцами ввиду создавшегося вследствие неурожая и стихийных бедствий тяжёлого экономического положения, а местами и частичного голода… Несмотря на отсутствие в июле массовых кампаний, недовольство (крестьян) на почве налогов ввиду их чрезмерности, крайней разновидности и краткосрочности, отмечается на значительной части губерний»{198}.

Каждый месяц приносил всё новые и новые свидетельства полного провала НЭПа, однако никто в партийном руководстве не отваживался то признать открыто. Никто не предлагал радикальных мер для выхода из кризиса. Из того тупика, в котором оказалась страна.

Единственная попытка такого рода, да и то частичная, связанная с необходимостью наполнения бюджета средствами, поступавшими бы от населения в значительном размере — возобновление выпуска и продажи водки — крепостью в 30° — была сделана в июне, на пленуме ЦК, но тут же её пресёк Троцкий.

Даже находясь в отпуске, он поспешил изложить членам ЦК и ЦКК своё категорическое отрицательное мнение. «Для меня, — писал Лев Давидович, — совершенно бесспорно, что наш бюджет может держаться только на успехах сельского хозяйства, промышленности и внешней торговли (экспорт хлеба, леса и т.д.). Попытка перенести бюджет на алкогольную основу есть попытка обмануть историю, освободив государственный бюджет от зависимости от наших собственных успехов в области народного строительства… Решительно протестую против этого предложения»{199}.

Высказав в принципе совершенно верную оценку, Троцкий почему-то не захотел принимать во внимание лишь одно — истинное положение в стране. Не некие успехи экономики, предполагаемые в некоем будущем, а продолжавший углубляться кризис. Голод в деревне, спад промышленного производства, инфляцию, рост забастовочного движения, безработицу. Мало того, не довольствуясь обращением только к членам ЦК и ЦКК, Троцкий решил сделать свою точку зрения достоянием всей партии. 12 июля «Правда» опубликовала его статью «Водка, церковь, кинематограф», в которой алкоголь был отнесён к тем вещам, которые более всего затуманивают сознание трудящихся.

Поступая таким образом, Троцкий не учёл одного. Дискуссия за или против сухого закона решительно ничего не меняет. Послужит только возбуждению нездоровых страстей. Потому-то ПБ в тот же день предложило «Правде» в дальнейшем воздержаться от продолжения обсуждения данного вопроса{200}. А это, в свою очередь, вызвало протест Преображенского. Давнего верного соратника Троцкого и в те дни — замещавшего Бухарина в должности ответственного редактора «Правды».

15 июля Преображенский направил в ПБ письмо, в котором указал: «Никакое новое решение в направлении возврата к продаже водки, не может быть проведено без всестороннего и публичного обсуждения вопроса и без твёрдого большинства в партии за эту меру. Поэтому, не касаясь вопроса по существу (я лично против продажи водки), я нахожу совершенно ошибочным решение Политбюро от 12.7 и прошу об его отмене»{201}.

ПБ, из членов которого в Москве находились Сталин, Каменев и Рудзутак (четверо пребывали в отпусках), несмотря на явное отсутствие кворума всё же приняли 27 июля решение, подтверждавшее прежнее, от 12 июля. Кроме того, признали письмо Преображенского «недопустимым по тону и непозволительным по содержанию», почему и отстранили его от дальнейшей работы в «Правде»{202}. Несколькими днями позже, в письме Зиновьеву, отдыхавшему в Кисловодске, Сталин так объяснил действия ПБ: «Видимо, некоторые товарищи ищут «удобного» повода для очередного шума»{203}. Явно намекал тем на стремление Троцкого развязать очередную дискуссию по любому возможному поводу.

В меру ироничном письме Сталин не стал уточнять, что же скрывается за словами «очередной шум». Его адресат так же, как и он сам, отлично понимал: обостряется, нарастая, борьба за власть. Точнее, борьба за право стать преемником тихо угасавшего в подмосковных «Горках» Ленина. Состояние вождя, не скрываемое от народа (бюллетени о его здоровье публиковались с 13 марта 1923 года), хорошо знали в ПБ. Знали, что Ленин давно уже неработоспособен, и его смерть — всего лишь дело времени. Весьма непродолжительного. А потому и стремились подготовиться к ней, загодя определив его преемника.

К тому стремился Троцкий. Ещё бы, ведь всем очень хорошо известна его роль в октябрьские дни 1917 года на посту председателя Петроградского военно-революционного комитета, и «осуществившего переход власти к большевикам. Столь же известна и его роль в гражданскую войну как организатора всех побед в должности председателя Революционного военного совета республики (РВСР), наркома по военным и морским делам.

Троцкий считал, что за ним — чуть ли не весь командный состав Красной армии, включая его заместителя Э.М. Склянского, начальника Политического управления РККА В.А. Антонова-Овсеенко, членов РВС теперь уже, СССР, командармов, комдивов… За ним, наверняка верил Троцкий, и комсомольская молодёжь, к которой он в последнее время и обращал свои пламенные речи, саркастические статьи. Не меньше оснований считать себя потенциальным преемником было и у Зиновьева. Ещё бы, ближайший товарищ Ленина и даже соавтор в нескольких важных теоретических работах. Вместе с ним скрывался от полиции в Разливе… Ну, а теперь глава Коминтерна, этой своеобразной мировой коммунистической партии, в которой РКП всего лишь одна из секций. И руководитель партийной организации крупнейшего в стране промышленного центра, Петрограда, одновременно занимая пост и председателя Петроградского городского и губернского советов.

Несмотря на столь значимые посты, Зиновьев в силу природных слабоволия и нерешительности, испытывал определённую робость по отношению к Троцкому. Самоуверенному, постоянно демонстрировавшему своё превосходство над всеми. Вот потому Зиновьев и стремился заручиться поддержкой большинства членов ПБ. Прежде всего старого товарища по партии Каменева — заместителя главы правительства сначала РСФСР, а теперь СССР, а вместе с тем и председателя столичного, Московского совета.

Рассчитывал Зиновьев и на поддержку Сталина. Но не в силу дружеских отношений или полного единомыслия. Лишь потому, что тот вот уже несколько лет служил Троцкому «мальчиком для битья» Объектом постоянных нападок, зачастую несправедливой, подчёркнуто уничижительной критики. Столь своеобразное отношение к Сталину породило у Зиновьева, скорее всего, восприятие генсека как своей креатуры, человека временного в партийном руководстве, необходимого лишь в силу сложившихся, далеко не простых обстоятельств.

Своё пренебрежение к Сталину Зиновьев не очень-то и скрывал. 30 июля 1923 года в письме Каменеву выразил «глубокое возмущение» действиями генсека. Мол, тот, оставшись в ПБ втроем, прямо издевается» над отсутствующими. Как? Принимая решения, не согласует с ним, Зиновьевым. Назначив секретаря Бакинского комитета РКП Р. Ахундова уполномоченным ЦК в Закавказье по национальным делам. Рассматривая позицию СССР по вопросу о черноморских проливах, обсуждавшемуся на международной Лозаннской конференции, ПБ, согласился подписать конвенцию. Поддержал Радека, высказавшего пессимизм по поводу скорой революции в Германии. Вывел из состава редколлегии «Правды» Преображенского.

«Продолжать ли примеры? — задался риторическим вопросом Зиновьев. — Кажется, довольно. Мы этого терпеть больше не будем. Если партии суждено пройти через полосу (вероятно, очень короткую) единодержавия Сталина — пусть будет так. Но прикрывать все эти свинства я, по крайней мере, не намерен. Во всех платформах говорят о «тройке» (Зиновьев, Каменев, Сталин. — Ю.Ж.), считая; что и я в ней имею не последнее значение. На деле нет никакой «тройки», а есть диктатура Сталина… Либо будет найден серьёзный выход, либо полоса борьбы неминуема»{204}.

Те же претензии Зиновьев вместе с Бухариным изложили Орджоникидзе для устной передачи Сталину, который поспешил объясниться. «Беседовал с Серго, — писал Сталин из Москвы. — Не пойму, что я должен сделать, чтобы вы не ругались, и в чём, собственно, тут дело? Не думаю, чтобы интересы дела требовали маскировку. Было бы лучше, если бы прислали записочку ясную, точную. А ещё лучше, если переговорим при первой возможности. Всё это, конечно, в том случае, если вы считаете в дальнейшем возможной дружную работу (ибо из беседы с Серго я стал понимать, что вы, видимо, не прочь подготовить разрыв как нечто неизбежное), Если же не считаете её возможной, действуйте, как хотите. Должно быть, найдутся в России люди, которые оценят все это и осудят виновных»{205}.

Да, Сталин, в отличие от других членов ПБ, не держался за свою должность (вскоре он докажет это дважды, подавая в отставку и с поста генсека, и члена ПБ). Пока же он пытался понять суть предъявленных ему претензий.

«Единодержавие»? Но ведь никто не заставлял Зиновьева уходить в отпуск с 10 июля на два месяца. Зная, что взял отпуск и Бухарин — с того же дня на шесть недель, и что Троцкий отправился отдыхать 15 июня на два месяца. Так что «полосу единодержавия», заведомо непродолжительную, двухмесячную, «через которую суждено пройти партии» (именно так, не ПБ и не ЦК, а всей партии) предопределил сам Зиновьев, и никто иной.

Что же касается конкретных деловых претензий, то и они явно надуманы. Назначение уполномоченного ЦК всегда являлось исключительной прерогативой секретариата и обычно не требовало подтверждения ПБ. В вопросе о черноморских проливах было одобрено предложение заместителя наркома иностранных дел Литвинова, причём ни Сталин, ни Каменев не занимали при обсуждении какой-либо собственной позиции. Вывод же Преображенского из редколлегии «Правды» полностью соответствовал партийным нормам, а пострадавшему следовало радоваться, что его дело не передали в ЦКК. В таком случае наказание вполне могло оказаться более суровым.

Решительно отвергал Сталин, но уже в письме от 7 августа, и слова Зиновьева о том, что «нет никакой «тройки», о своём участии в ней.

«Одно из двух, — писал Сталин Зиновьеву и Бухарину, — либо дело идёт о смене секретаря (генерального, ЦК, то есть его, Сталина.— Ю.Ж.) теперь же, либо хотят поставить над секретарём специального политкома (политического комиссара. — Ю.Ж.). Вместо ясной постановки вопроса вы оба ходите вокруг да около — вопроса, стараясь обходным путём добиться цели и рассчитывая, видимо, на глупость людей. Для чего понадобились эти обходные пути, если действительно существует группа («тройка». — Ю.Ж.) и если есть минимальное доверие? Для чего понадобилась ссылка на не известное мне письмо Ильича о секретаре (возможно, имеется в виду так называемое «Письмо к съезду», приписываемое Ленину. — Ю.Ж.) — разве не имеется доказательств тому, что я не дорожу местом и поэтому не боюсь писем? Как назвать группу, члены которой стараются запугать друг друга (чтобы не сказать больше)? Я — за смену секретаря, но я против того, чтобы был учинён институт политкома (политкомов и так немало: Оргбюро, Политбюро, пленум)»{206}.

Так Сталин вторично в течение недели высказал готовность добровольно сложить с себя обязанности генсека. Но полагал, что кто бы ни занял этот пост, нуждается в полном доверии, а не в мелочном контроле. И мог бы напомнить Зиновьеву о событии, произошедшем всего полтора месяца назад, когда он проявил полную лояльность по отношению к «тройке», к группе.

14 июня Зиновьев на заседании ПБ сообщил: Крупская передала ему записку Ленина о предании законодательных функций Госплану. Якобы продиктованную в последних числах декабря минувшего, 1922, года. Не имевшую ни подписи Ленина, ни каких-либо иных доказательств его авторства. Неизвестно где находившуюся до сих пор, непонятно, как и почему вдруг всплывшую. И на удивление полностью совпадавшую с теми предложениями, с которыми Троцкий выступил совсем недавно, в апреле, на XII съезде.

Зиновьев предложил членам ПБ решить, что же делать с этой запиской — публиковать ли её или ознакомить с нею лишь членов и кандидатов ЦК, ЦКК.

«Зиновьев: Крупская держится того мнения, что следует передать только в ЦК. О публикации я не спрашивал, ибо думал и думаю, что это исключено.

Томский: За предложение Зиновьева — только ознакомить членов ЦК. Не публиковать, ибо из широкой публики никто тут ничего не поймёт.

Каменев: Печатать нельзя — это несказанная речь на Политбюро, не больше. Личная характеристика (Кржижановского, Пятакова.— Ю.Ж.) — основа и содержание статьи.

Троцкий: Я думаю, что эту статью нужно опубликовать, если нет каких-либо формальных причин, препятствующих тому.

Сталин: Полагаю, что нет необходимости печатать, тем более что санкции на печатание от Ильича не имеется{207}.

Разве результаты такого голосования не могли служить ярчайшим подтверждением и существования группы, и её солидарности при принятии решений? Разве Сталин не поддержал тогда Зиновьева, открыто выступившего против Троцкого, попытавшегося, как и в «грузинском деле», стать единственным транслятором некоей воли Ленина?

Только в одном вопросе — о германской революции — Сталин оставался непреклонен. Отказывался пойти на какие-либо уступки, твёрдо отстаивая своё видение ближайшего будущего. И. Радек к тому не имел ни малейшего отношения.

Да, действительно, Зиновьев, веря безосновательным, как вскоре выяснилось, радужным прогнозам лидеров КПГ, Клары Цеткин и Генриха Брандлера, считал: немецкий пролетариат готов для взятия власти в свои руки. И чтобы помочь ему, на июньском пленуме исполкома Коминтерна добился одобрения своих коррективов марксистских догм. Для максимального расширения революционной базы настоял на принятии новых лозунгов. О едином фронте КПГ и германской социал-демократической партии. О создании после победы не рабочего правительства, то есть провозглашения диктатуры пролетариата, а о формировании правительства рабочих и крестьян. Указал Сталину в письме от 31 июля:

«Кризис в Германии назревает очень быстро. Начинается новая глава германской революции. Перед нами это скоро поставит грандиозные задачи. НЭП войдёт в новую перспективу. Пока же минимум, что надо, это поставить вопрос 1) о снабжении немецких коммунистов оружием в большом числе; 2) о постепенной мобилизации человек 50 наших лучших боевиков для постепенной отправки их в Германию. Близко время грандиозных событий в Германии. Близко время, когда нам придётся принимать решения всемирно-исторической важности»{208}.

На Сталина столь пафосные слова не произвели ни малейшего впечатления. Не проявляя ни малейшего пиетета к руководителю Коминтерна, он отвечал:

«Что касается Германии, дело, конечно, не в Радеке. Должны ли коммунисты стремиться (на данной стадии) к захвату власти без с-д, созрели ли они уже для этого — в этом, по-моему, вопрос. Беря власть, мы имели в России такие резервы, как а) мир, б) землю крестьянам, в) поддержку большинства рабочего класса, г) сочувствие крестьянства. Ничего такого у немецких коммунистов сейчас нет. Конечно, они имеют по соседству советскую страну, чего у нас не было, но что можно дать им в данный момент?

Если сейчас в Германии власть, так сказать, упадёт, а коммунисты её подхватят, они провалятся с треском. Это в «лучшем» случае. А в худшем случае их разобьют в дребезги и отбросят назад»{209}.

В столь откровенно пессимистической оценке и КПГ, и ситуации в Германии Сталина ничуть не смущала, а может даже и подхлёстывала опубликованная в «Правде» 30 июля статья Троцкого. Пошедшего куда дальше волшебных грёз Зиновьева. Уже рассматривавшего будущее всей Европы после победы пролетарской революции на всём континенте. Разумеется, в самом близком будущем.

«Я думаю, — размышлял Троцкий, — что наряду с лозунгом “правительство рабочих и крестьян”, своевременно выдвинуть лозунг “Соединённых штатов Европы”. Только в соединении этих двух лозунгов мы получаем перспективный ответ на наиболее жгучие вопросы европейского развития… Неспособность буржуазии подойти к разрешению основных вопросов хозяйственного восстановления Европы обнаруживается всё ярче перед трудящимися массами. Лозунг “правительство рабочих и крестьян” идёт навстречу возрастающему стремлению трудящихся найти выход собственными силами. Необходимо ныне конкретнее этот выход указать: это теснейшая экономическая кооперация народов Европы как единственное средство спасения континента от хозяйственного разложения и закабаления могущественным американским капиталом…

Даже временно изолированная Европа (а изолировать её будет не так-то легко при наличии великого моста на Восток (в виде Советского союза) не только удержится, но и поднимется и окрепнет, уничтожив таможенные перегородки и сомкнув своё хозяйство с необъятными естественными богатствами (СССР. — Ю.Ж.). Соединённые штаты Европы — чисто революционная перспектива, наиважнейший этап общей нашей революционной перспективы»{210}.

Отчего же Зиновьев и Троцкий столь настойчиво стремились ускорить революцию в Германии, даже подталкивая её? Они отлично понимали: тот, кто сумеет подготовить, успешно привести её к победе, и станет неоспоримым преемником Ленина. И не только в СССР. Возглавит Советскую социалистическую Европу, претворив тем в жизнь заветы Маркса и Энгельса.

Но были ли в действительности предпосылки революции в Германии? В Кремле были уверены — безусловно, есть. Ну как же, там свирепствует инфляция. Страшная: если в первых числах января доллар стоил 7 тысяч марок, то в начале августа — миллион. С каждым днём росла безработица, ведя к обнищанию всего населения. Усиливался сепаратизм, угрожая целостности страны. 16 июня в Бонне конференция Рейнской республиканской партии приняла решение через месяц-другой провозгласить независимость Рейнской области. Тогда же баварские националисты, опираясь на сочувствие весьма популярного генерала Людендорфа, на поддержку нацистов Гитлера, штурмовиков Рема, заявили о разрыве вскоре всех отношений с Берлином, восстановлении монархии Виттельсбахов и провозглашении независимости Баварии. Возможно, объединившейся с Австрией.

Главное же, что обнадёживало Зиновьева и Троцкого, вселяло в них уверенность в успехе, наличие в Германии мощного, давно и хорошо организованного пролетариата. Далеко не случайно набравшего на выборах 1920 года в рейхстаг 41,6% всех голосов (21,6% — социал-демократы, 18% — независимые социал-демократы, 2% коммунисты) и получившего 190 мест из 459. Имелась в Германии и структура, напоминавшая российские Советы — фабрично-заводские комитеты (фабзавкомы), объединённые в ноябре 1922 года Центральным комитетом. Тем самым, который 11 августа 1923 года провёл общегерманскую всеобщую забастовку, свалившую правительство Куна, заменённое двухпартийным — социал-демократы и народники — кабинетом Штреземана. А ещё летом компартия начала усиленно формировать «пролетарские сотни», отчасти напоминавшие российскую Красную гвардию 1917 года, ударную силу для взятия власти.

Все эти события и позволили Г. Брандлеру, члену ЦК КПГ, заявить 6 августа на заседании Совета КПГ: «Мы не накануне гражданской войны, а вступили уже в период гражданской войны». И заключил, что задачей момента является — в полном соответствии с установками Зиновьева — создание сильного союза пролетариата и всех трудящихся (единого фронта) под лозунгом немедленного образования рабоче-крестьянского правительства{211}.

Такая оценка ситуации лидером КПГ послужила для руководства РКП сигналом боевой тревоги. Были отложены на неопределённый срок действительно насущные не терпевшие отлагательства дела. Программу действий, утверждённой 4 июля на пленуме: по предложению Каменева — понижение общей суммы сельскохозяйственного налога, по предложению Дзержинского — «планомерное финансирование тяжёлой индустрии, в частности меры укрепления и развития металлургии», «обеспечение того, чтобы за границу не выдавались заказы на такие предметы, которые могут быть произведены на заводах СССР»; даже возобновление производства водки на сдаваемых в аренду винокуренных заводах{212}.

Вместо немедленного осуществления таких мер, способных постепенно вывести страну из экономического кризиса, 9 августа остававшиеся в Москве члены ПБ признали более важным как можно скорее обсудить международное положение в связи с «событиями» в Германии. Для того вызвать из отпуска Троцкого, Зиновьева, Бухарина и пригласить из Берлина Брандлера и Тельмана (лидера независимых социал-демократов){213}.

Однако провести совещание, но без участия руководителей КПГ, удалось только 21 августа. Почти две недели ушли на подготовку Зиновьевым тезисов «Положение в Германии и наши задачи», на внесение членами ПБ своих замечаний.

В окончательном виде тезисы, принятые ПБ за основу 21 сентября, одобренные Международной комиссией ПБ 22 сентября и утверждённые пленумом ЦК 23 сентября, содержали следующие основные положения.

«— В настоящее время уже совершенно выяснилось, что пролетарский переворот в Германии не только неизбежен, но уже совершенно близок — надвинулся вплотную… Всё говорит о том, что ближайшая судьба Германии решится в течение ближайших месяцев»…

— Главные трудности германской компартии на завтра после победы… международно-политические — угроза немедленной войны со стороны французской, чешской, польской буржуазии; возможность английской блокады…

— Советская Германия с первых же дней своего существования заключит теснейший союз с СССР. Этот союз принесёт неисчислимые выгоды трудящимся массам как Германии, так и СССР. СССР с его преобладанием сельского хозяйства и Германия с её преобладанием промышленности как нельзя лучше дополняют друг друга. Союз советской Германии с СССР в ближайшее же время представит собою могучую хозяйственную силу.

Такой союз имел бы в своём распоряжении все хозяйственные ресурсы, какие только необходимы для процветания и советской Германии, и СССР. Сельское хозяйство СССР выиграло бы в чрезвычайной степени от такого союза, ибо наша деревня получила бы на выгодных условиях необходимые ей сельскохозяйственные орудия, удобрения и т.п. Крупная промышленность советской Германии выиграла бы не в меньшей степени, ибо была бы в значительной мере обеспечена сырьём и рынками сбыта. Опасные стороны НЭПа в советской России были бы парализованы самым действенным образом.

Союз советской России с советской Германией создаст новую фазу НЭПа в России, ускорит и упрочит развитие социалистической госпромышленности в СССР и наверняка уничтожит в корне тенденцию новой буржуазии занять господствующее положение в хозяйстве нашего союза…

— Надвигающаяся вторая, действительно пролетарская, революция в Германии поможет советской России окончательно победить на решающем фронте социалистического хозяйственного строительства, а тем самым создаст незыблемую базу для победы социалистических форм хозяйства во всей Европе.,

— Союз советской Германии с СССР представит собой не менее могучую военную базу. Общими силами обе республики в сравнительно короткое время сумеют создать такое ядро военных сил, которое обеспечит независимость обеих республик от каких бы то ни было посягательств мирового империализма.

— Такой союз в высокой мере двинул бы вперёд и дело поднятия культурного уровня среди самых широких слоев населения СССР и имел бы неисчислимые прогрессивные последствия во всех областях общественной жизни не только для обеих стран, но и для всего мира».

Не забыл, использовал Зиновьев и предложение Троцкого; «Лозунг “Соединённые штаты” (Европы. — Ю.Ж.) для коммунистов является не чем иным, как этапом к лозунгу “Союз советских республик Европы”. А поскольку к такому союзу, разумеется, будет принадлежать и СССР — лозунгу “Союз советских республик Европы и Азии”»{214}.

Бьющий через край оптимизм Зиновьева омрачало лишь одно: обещанная им война. Франции и Польши — против советской Германии, советско-польская. Но это ничуть не смутило участников совещания, прошедшего, к тому же, без тех самых немецких товарищей, от которых, собственно, всё и зависело. Видимо, всех устроила возможность одним махом, без малейших усилий разрешить все экономические проблемы СССР, включая если и не полный отказ от НЭПа, то полный его пересмотр. Правда, при таком решении страна надолго оставалась бы чисто аграрной, да ещё и поставщиком природных ресурсов для Европы. Но подобной «мелочью» Бухарин, Зиновьев, Каменев, Рыков, Сталин, Троцкий, Рудзутак, Андреев, Ворошилов, Пятаков, Радек, Шверник, Шкирятов, Ярославский, собравшиеся на совещание, не взволновались. Во всяком случае, никто из них о том не обмолвился ни единым словом.

Озаботило всех иное, и породившее некое подобие дискуссии. То, что высказал Троцкий: «КПГ должна поставить срок, к которому готовиться и в военном отношении, и соответствующими темпами политической агитации. На этот раз Зиновьев поддержал своего соперника. Заявил, что «идея календарного плана, изложенная товарищем Троцким.., абсолютно верна». Им обоим возразил Сталин: «Что касается календарной программы, я сомневаюсь в её пригодности». Бухарин же пошёл ещё дальше в критике, безапелляционно утверждая: «Срок решительного выступления назначать нельзя». Ну, а Рыков предложил компромисс «Нужно принять календарный план подготовки, а не восстания»{215}.

Поначалу ПБ уклонилось от окончательного ответа на поставленный вопрос. На следующий день, 23 августа, ограничилось общей оценкой международного положения. «На основании имеющихся в ЦК материалов, — гласило его постановление, — в частности на основании писем товарищей, руководящих германской компартией, ЦК считает, что германский пролетариат стоит непосредственно перед решающими боями за власть». Исходя из того, так определило ближайшие задачи РКП: «политическая подготовка трудящихся масс Союза республик к грядущим событиям», «мобилизация боевых сил республики»{216}.

Только полтора месяца спустя, 4 октября, ПБ согласилось с комиссией по международным делам (Зиновьев, Сталин, Троцкий Радек, Чичерин). Утвердило дату революции в Германии — 9 ноября. Учитывая же отмеченную ещё на совещании слабость ЦК КПГ, вряд ли способного стать боевым штабом, направило в Берлин опытных организаторов. Оговорило, что, разумеется, лучше всего было бы послать Троцкого и Зиновьева, но «возможный арест названных товарищей в Германии принёс бы неисчислимый вред международной политике СССР и самой германской революции». Потому постановил «послать в Германию тт. Пятакова, Радека, Рудзутака, Куйбышева. Однако список этот пришлось практически сразу скорректировать. Рудзутак тяжело заболел, а Куйбышева решили заменить наркомом труда В.В. Шмидтом. Кроме того, вошло в постановление и такое указание: «четвёрке решить по приезде в Берлин вопрос о привлечении к её работе т. Крестинского» — всего-навсего полпреда СССР, дипломата!{217}

Тем временем решались и чисто военные вопросы. Ещё 25 августа Троцкий потребовал от Э.М. Склянского, своего заместителя по РВС СССР, внести коррективы в разрабатывавшуюся военную доктрину. Учесть в ней более чем вероятную интервенцию Франции и Польши в советскую Германию как «вступление к удару против Советского Союза». «Мы должны, — отмечал Троцкий, — быть готовы к этому худшему исходу… Мы должны практически готовиться к нападению на нас»{218}.

А чтобы компенсировать резко сократившуюся численность вооружённых сил СССР, 6 октября началась скрытная мобилизация, причём призыву подлежали только коммунисты, встретившие его с энтузиазмом. Позже один из мобилизованных так вспоминал о настроениях тех дней: «Каждый из нас… считал за величайшую честь вступить в любое время в ряды Красной армии.., чтобы, когда потребуется, выступить на поддержку советской Германии»{219}.

Не довольствуясь только такими подготовительными к войне мерами, РВС СССР начал разрабатывать и действия чисто стратегического характера. Среди них — поход сил Балтийского флота. Весьма слабого, насчитывавшего всего одиннадцать единиц: два устаревших линкора и столь же малопригодных для боевых операций девять эсминцев. Им следовало войти в Зунд — пролив Эресун, соединяющий Северное и Балтийское моря, чтобы воспрепятствовать британским кораблям блокировать восточное побережье Германии. Столь авантюрный план, загодя обречённый на неуспех, несмотря на категорическое возражение Сталина, ПБ одобрило. Более того, одобрило 1 ноября{220}. Уже после того, как революция в Германии так и не начавшись, потерпела крах.

Готовился к скорым событиям «мирового характера», разумеется, и ИККИ. Провёл в Москве с 21 сентября по 5 октября совещание руководства РКП и КПГ при участии представителей компартий Франции и Чехословакии как стран, способных начать интервенцию против советской Германии.

Казалось бы, совещание было призвано спокойно, трезво, объективно проанализировать истинное положение и лишь затем решить наиглавнейший вопрос — о готовности немецкого пролетариата к вооружённому восстанию и о реальных шансах установить советскую власть по всей Германии. В действительности ход совещания был предопределён уже данной ПБ оценкой ситуации, неоспоримой с его точки зрения неизбежностью революции.

Именно поэтому совещание вылилось в диалог безудержных оптимистов Зиновьева и Брандлера, с одной стороны, и более осторожных Троцкого и Тельмана — с другой. Правда, крайне левые из числа руководства КПГ — Р. Фишер и А. Маслов — подвергли резкой критике и тех, и других. Но не саму возможность революции, а только частности вопроса. Настаивали на провозглашении после победы диктатуры пролетариата, а не зиновьевского рабоче-крестьянского правительства и требовали отказаться от сотрудничества с социал-демократами, отвергая ещё один лозунг Зиновьева — о едином фронте. Вместе с тем и одни, и другие, и третьи почему-то считали единственной силой, которая будет противостоять коммунистам, не рейхсвер и полицию, а фашистов, как они называли нацистов Гитлера. Тех, кто, как и в Италии годом раньше, готовы к захвату власти. Потому-то Фишер, завершая своё выступление, пафосно воскликнула: «Фашизм или революция!».

Делая доклад первым, 21 сентября, Брандлер убаюкал всех своими подсчётами. Мол, КПГ уже приступила к созданию вместо «сотен» «военизированных боевых организаций в форме 15 дивизий по 5 тысяч человек», которые, по его словам, можно было «поставить на ноги в течение шести недель». Добавил, что для командования ими имеются «школы красных офицеров», через которые уже прошли подготовку семь тысяч двести человек. Полёт фантазии Брандлера тем не ограничился. Он твёрдо пообещал: в Саксонии и Тюрингии с их 13 миллионами населения нет «силы,, которая была бы способна помешать нам взять власть». И заключил — сигналом к восстанию станет начало всеобщей забастовки.

Попытался несколько охладить пыл Брандлера другой лидер немецких рабочих, Тельман. Выступая 23 сентября, втором рабочем дне совещания, заявил: предыдущий докладчик от КПГ «переоценил наши силы, дав неверную оценку «того, что четыре пятых социал-демократических рабочих уже стоят на левом фланге НСДПГ (независимой социал-демократической партии Германии. — Ю.Ж.), то есть фактически примкнули к коммунистам. По его мнению, «из 15 миллионов пролетариев 9 миллионов находятся в профсоюзах и 1 миллион организован политически», то есть состоит в одной из трёх рабочих партий — СДПГ, НСДПГ, КПГ. Но согласился Тельман с подсчётом Брандлером сил для вооружённого восстания. «У нас, — отметил он, — имеется 250 тысяч в пролетарских «сотнях». Тут же уточнил — «по-видимому, лишь в Средней Германии», иными словами, в Саксонии и Тюрингии. Признал Тельман и весьма важное — «у нас есть большой склад оружия, но оружие ещё не передано в руки пролетарских масс».

Зиновьев, делая доклад на третьем заседании, 25 сентября, так и не захотел посмотреть правде в глаза, очарованный заявлениями немецких товарищей. Упорно отстаивал свою прежнюю позицию. «Мы, — заявил он от имени руководства ИККИ и РКП, — оцениваем ситуацию таким образом, что события назрели и что они разразятся решающим образом в самое ближайшее время. Мы можем очень многое выиграть и имеем шансы победить, если введём в действие все силы. Речь идёт не только о германской революции, а о начале международной революции… Германская революция не локальная, а является международной революцией, и все партии (коммунистические. — Ю.Ж.) должны понять, какой решается вопрос».

Выступая же на заключительном заседании, 4 октября, Зиновьев пошёл в своих прогнозах ещё дальше. «Мы все, — обобщил он на правах председателя совещания, упорно принимая собственные жгучие желания за реальность, — пришли к выводу, что революционный кризис в Германии назрел и что теперь вопрос о вооружённом восстании и решающей борьбе стал задачей дня почти в буквальном смысле слова. Для нашей общей ориентировки мы назначили срок, так как мы считаем, что если назрели все объективные предпосылки, революционной партии следует определить срок для проведения всей необходимой подготовки. Таким ориентировочным сроком мы назначили 9 ноября (то есть через те самые шесть недель, названных Брандлером. — Ю.Ж.)…

Мы пришли к решению, — продолжал Зиновьев, без каких-либо объяснений изменив свой прежний прогноз относительно развития событий в Европе, — что наша партия не может призывать к восстанию в Руре (оккупированном французскими войсками. — Ю.Ж.), но после взятия власти в Берлине, в Средней Германии, пролетарское правительство призовёт рабочих Рура к невооружённому выступлению… (Призовёт) заявить, что в соответствии с поручением пролетарского правительства рабочие Рура готовы на определённых условиях поставлять уголь французам. Само собой разумеется, при условии, что Германская советская республика получит свою часть, а Франция признает пролетарское правительство и заключит с ним соответствующий договор».

Столь значительная поправка к ранее оглашённому плану свидетельствовала об очень многом. Во-первых, о явном отказе от войны с Францией и её союзниками, Польшей и Чехословакией. Видимо, из-за осознанной, наконец, весьма очевидной опасности не только потерпеть сокрушительное поражение в самой Германии, но и вслед за тем утратить власть даже в СССР. Во-вторых, говорила такая поправка и о неуверенности Зиновьева в победе революции на всей территории Германии. Ведь не случайно же он, вслед за Брандлером, Тельманом, другими выступившими членами руководства КПГ, вёл теперь речь лишь о Берлине, иначе говоря, о Мекленбурге и Бранденбурге, подразумевая вместе с тем лежащие к востоку Померанию, Силезию, Восточную Пруссию. Даже не упомянул ни оккупированную Рейнскую область, ни Баварию с Баденом, ни Ганновер и Брауншвейг. Что это могло означать, сам Зиновьев не объяснил, а остальные даже не попытались задать ему такой вопрос, объяснить столь странную «историю с географией».

Но такую, умеренную, позицию Зиновьев занял лишь, выступая 4 октября, в конце совещания. Троцкий же с самого его начала выражался весьма осторожно. Постоянно использовал такие выражения, как «лишь в том случае, если», «если дело обстоит так». И наиболее чётко выразил свой взгляд 25 сентября.

«Должен сказать, — произнёс он, — что из сообщений, сделанных немецкими товарищами — я говорю совершенно откровенно, ибо речь идёт действительно о судьбе германской революции, я увидел, что к делу подходят слишком легко. Слишком легко, когда речь идёт о вооружении, подготовке, о недооценке трудности захвата власти. Ведь речь идёт действительно не о том, что нам нужно будет делать с Рурской областью, не о трудностях, которые появятся после захвата власти. Речь сейчас идёт о том, чтобы взять власть. Цифры, приведенные здесь, были несколько противоречивыми потому, что нет чёткого и ясного представления об этом деле именно потому, что организационно-техническому процессу взятия власти не придаётся должного значения».

Напомнив тем о своей решающей роли в октябрьские дни 17-го года, Троцкий продолжил учительские наставления. Наставления человека, пока единственного, кому удалось организовать взятие власти.

«Если дело обстоит так, — продолжил Троцкий свои указания, — что революция не является туманной перспективой, а главной задачей, то её должно сделать практической организационной задачей. Фиксировать срок революции на годы нельзя, на месяцы — достаточно трудно. Но если политически необходимые предпосылки имеются, то революция становится организационно-технической задачей и, следовательно, нужно назначить её срок, подготовить её и ударить… Я думаю, что немецкий рабочий класс полностью созрел для этой задачи»{221}.

Сталин, присутствовавший только на трёх заседаниях из шести, хранил полное молчание. Ни разу не выступил, не подал реплики, не задал вопросов. Лишь единожды оправдал своё участие в совещании. Представил 26 сентября письменные предложения «Что могут выиграть коммунисты, если они обратятся к левым с призывом об объединённом правительстве», иными словами — о едином фронте. Сформулировал условия для такого объединения: «разрыв с правыми с-д; экспроприация капиталистов; разрешение рурского вопроса за счёт буржуазии; всемерная поддержка безработных».

Вслед за тем высказал суть такого предложения: «Если левые согласятся, то выиграют коммунисты, ибо с-д будут расколоты, а левые поплетутся за коммунистами. Если левые не согласятся, что вероятно, выиграют опять коммунисты, ибо левые будут разоблачены как прихвостни правых. И в том, и другом случае колеблющиеся слои рабочих будут завоёваны на сторону коммунистов»{222}.

На том и без того весьма слабый интерес Сталина к проблемам германской революции окончательно иссяк.

Тем временем в самой Германии происходили события, совершенно не предусмотренные ни теоретиком Зиновьевым, ни практиком Троцким, ни руководством КПГ. 26 сентября, когда в Москве ещё шло совещание, в Мюнхене земельный кабинет министров назначил своего прежнего премьера Густава фон Кара комиссаром Баварии. Сделал тем самым первый шаг на пути к отделению.

В ответ президент Германии Фридрих Эберт, социал-демократ, объявил в стране чрезвычайное положение, а канцлер Густав Штреземан заявил о возобновлении выплаты репараций. Обеспечив тем невмешательство Франции, потребовал от военного министра Отто Гесслера и начальника управления сухопутных сил генерала Ханса фон Секта ликвидировать любые поползновения сепаратистов как в Баварии, так и в Пфальце Рейнской области{223}.

Эти события достаточно наглядно продемонстрировали, что центральное правительство достаточно сильно. Однако никто из участников совещания в Москве не обратил на то никакого внимания, не стал учитывать в разрабатываемых планах восстания. Лидеры Советского Союза, ничуть не сообразуясь с реальным положением, продолжали жить в иллюзорном мире, уповая на скорую революцию в Европе. Да и что им оставалось делать, если итоги завершившегося 31 сентября хозяйственного года вновь оказались неутешительными.

Глава девятая

Нельзя сказать, что всё лето и осень 1923 года руководство РКП занималось исключительно судьбой революции в Германии. Приходилось, хоть и не в должной мере, решать самые неотложные задачи, которые могли бы способствовать даже незначительному улучшению положения в экономике. А наибольшего внимания требовала ситуация в деревне.

Засуха, охватившая 37 губерний, вредители — грызуны и насекомые, особенно саранча, нанесли сельскому хозяйству страны весьма ощутимый урон. Только благодаря значительному расширению посевных площадей, достигших уже 85% от довоенных, зерновых удалось собрать 31 миллион пудов. Тем хотя и не сравниться с довоенными показателями, но вдвое превзойти — минувшего года.

Однако для многих хозяйств, не только бедняцких, но и середняцких, такое бесспорное достижение в целом нисколько не отразилось на улучшении их жизни. Подчас отстояв два-три дня в очереди к приёмному пункту, крестьяне узнавали, что их зерно некондиционное, то есть слишком загрязнённое, а потому пойти в счёт налога никак не может. И чтобы рассчитаться с государством, только теперь деньгами (пуд ржи на рынке осенью 1923 года стоил всего две с половиной копейки золотом), приходилось продавать скот, а иногда и инвентарь. В таком случае не оставалось ничего иного, как наниматься батраком к кулаку за ничтожную плату. За шестнадцатичасовой рабочий день получать четыре с половиной фунта ржи.

Так, выяснилось, что сельскохозяйственный налог, и явившийся сутью НЭПа, всей своей тяжестью ложится на бедняков и даже середняков. Приводит к экономическому усилению кулачества, ставшего всё чаще проходить на выборах в сельские и волостные советы, обретая так и политическую силу.

Полная безысходность начала порождать стремление к переселению. На Урал, в Сибирь, даже за границу. И ЦИКу СССР в конце года пришлось разрешить бурятам эмигрировать в Монголию, меннонитам Украины и молоканам Закавказья — в Канаду{224}.

Оценив всё нараставшую угрозу, ещё 4 июля пленум ЦК, заслушав доклад Каменева, поручил ПБ «разработать и провести соответственно в партийном и советском порядке… понижение общей суммы сельскохозяйственного налога»{225}. На том основании уже ЦИК СССР принял 24 августа постановление об освобождении от уплаты единого сельхозналога все крестьянские хозяйства, не имевшие скота и обладавшие на одного едока не более трёх четвертей десятины земли{226}. Тем пока и были исчерпаны возможности государства облегчить положение деревни.

Ещё большие трудности испытывала главная составляющая союза рабочих и крестьян, сущность советской власти. Прежде всего из-за продолжавшейся концентрации предприятий, как стыдливо называли закрытие нерентабельных заводов и фабрик. Нарушить же эту «генеральную линию», утверждённую XII съездом партии по предложению Троцкого, ПБ пришлось 21 августа. Отменив решение ВСНХ (председатель — Рыков) о закрытии крупнейшего петроградского Путиловского сталелитейного, машиностроительного и котельного завода, на котором до войны было занято свыше 28 тысяч рабочих{227}.

Ту же цель — избежать по возможности массовых увольнений — преследовало и решение ПБ от 6 сентября, поручившее АРКОСу (Англо-русской кооперативной компании, зарегистрированной в Лондоне) закупить в Великобритании оборудование для больших электростанций, которое в СССР не производилось, а ВСНХ — заказать российским заводам трансформаторы на 110 000 вольт для строившихся электростанций{228}, прежде всего Волховской ГЭС. Несколько ранее, 16 августа, последовало ещё одно постановление, более важное, утверждавшее список предприятий общесоюзного значения, а потому не подлежащих ни закрытию, ни сокращению финансирования. Список, включивший 248 заводов и фабрик оборонной, металлообрабатывающей, электротехнической, химической, силикатной, бумажной, текстильной и пищевой промышленности, угольные шахты, рудники, нефтепромыслы{229}. Благодаря таким мерам число фабрично-заводских рабочих к концу декабря 1923 года увеличилось с 1,4 до 1,7 миллиона человек.

Однако сохранение рабочих мест ещё не служило гарантией поддержания жизненного уровня пролетариата на хотя бы минимальном уровне. Так, шахтёры Донбасса, рабочие ГОМЗЫ — Государственного объединения машиностроительных заводов, Юго-Стали — Советского южного металлургического треста (Украина), треста Уралмет — Уральские металлургические заводы, синдиката сельскохозяйственного машиностроения, и прежде получавшие зарплату (чуть ли не 50% от довоенной) с длительными задержками, в октябре и ноябре не получили её вообще. К тому же в августе и сентябре половину её выдавали либо червонцами больших номиналов, сдачи с которых в местных кооперативах, частных магазинах не могли дать, либо обесценивавшимися чуть ли не ежедневно совзнаками, а другую половину — облигациями Золотого (Выигрышного) 6%-ного займа{230}.

Прозябавшие в нищете рабочие вынуждены были наблюдать и иную жизнь — администрации своих предприятий. Грубой по отношению к ним, ведущей роскошную, нэпмановскую жизнь. Один из «Обзоров» ОГПУ (за 15 сентября — 31 октября 1923 года) констатировал:

«На Симбирском патронном заводе наблюдается сильный антагонизм между ответработниками — коммунистами и спецами, с одной стороны, и рабочими-с другой. Партийные работники, «верхи», ведут себя здесь нетактично. Пьянствуют на глазах всей рабочей и партийной массы, ездят на рысаках, чем вызывают острую неприязнь и недоверие к верхам со стороны рабочих и партийных масс»{231}. Регулярно отмечали «Обзоры» и иное, не менее серьёзное: хищения администрации предприятий, их непрофессионализм, вопиющую бесхозяйственность.

Такое безрадостное положение и определяло настроения пролетариата, не видевшего больше иной возможности защищать свои права, завоёванные ещё в октябре 17-го года, как стачки. Подчас дело стало доходить и до опасных эксцессов. В Шахтинском округе забастовало пять тысяч человек. Когда же ОГПУ арестовало их организатора, бывшего члена РКП, к уже прекратившим работу присоединились шахтёры Парамоновского рудника. Все вместе они двинулись к городу Шахты, чтобы освободить своего вожака. Для восстановления порядка местным властям пришлось прибегнуть к силам милиции и отрядов ЧОН — частей особого назначения — военных отрядов, существовавших при райкомах, горкомах и губкомах РКП{232}.

Шахтинские события оказались единичным явлением. Обычно стачки, а их число за 1923 год составило только на государственных предприятиях 1788 со свыше 600 тысячами участников{233}, заканчивались чаще всего победой рабочих через несколько часов, реже через два-три дня.

Руководство страны закрывало глаза на истинные причины недовольства, волнений, ибо не имело возможности ни повысить в должной мере зарплату, ни обеспечить её регулярную выплату. Вынуждено было ограничиваться созданием всевозможных комиссий, лишь имитировавших решение больных вопросов: 18 сентября — «для проработки вопросов.., связанных с зарплатой» и «для рассмотрения вопроса о ценах на хлеб», 27 сентября — для «выработки и проведения в срочном порядке мероприятий по борьбе с катастрофическим расхождением цен на фабрикаты и сельскохозяйственные продукты»{234}. Сентябрьский пленум постановил «созвать совещание, на котором выработать практические предложения для установления такого порядка, чтобы ни одна значительная стачка не проходила бы без всестороннего её обследования в партийном порядке»{235}. Вместе с тем своё явное бессилие справиться с ситуацией ПБ продемонстрировало иным своим решением, принятым перед тем, 4 сентября: «Поручить секретариату ЦК дать директиву прессе… до разрешения вопроса пленумом ЦК о политике по заработной плате в прессе не должно появляться статей, побуждающих к требованиям повышения зарплаты»{236}.

Пока же ПБ хотело видеть в забастовочном движении не собственную неспособность нормализовать положение и разрешить финансовые неурядицы, а происки всё ещё существовавших вполне легально социалистических партий — российских и грузинских меньшевиков, эсеров, Украинской коммунистической партии, анархистов-коммунистов и анархистов-синдикалистов. Однако главный удар силой государственного аппарата был нанесён не по ним, а по подпольным «Рабочей группе» и «Рабочей правде». Ведь именно они и разлагали РКП изнутри, отделяли от неё пролетариат, опираясь на одни и те же оценки экономической политики.

«Манифест» «Рабочей группы», увидевший свет ещё в июне утверждал: «Дальнейшее проведение в жизнь настоящей линии ЦК РКП может привести к перерождению НЭПа — новой экономической политики в НЭП — новую эксплуатацию пролетариата». А в сентябре им вторил не кто-либо иной, а Дзержинский. Не только нарком путей сообщения и председатель ОПТУ, но и возглавлявший комиссию ЦК по вопросам промышленности. В плане информационного доклада на предстоящем пленуме, направленном в ПБ, он вынужден был констатировать: «Рабочая группа» является симптомом глубокого настроения в рабочих массах. Эти настроения — результат отрицательных сторон НЭПа, который не справился со своей задачей — организацией производства и осуществлением смычки с крестьянством»{237}.

Однако партийное руководство в ожидании избавления ото всех бед революцией в Германии, даже не задумывалось о необходимости реформировать или хотя бы скорректировать НЭП. Попыталось совладать не с причиной, а её следствием. 4 сентября ПБ потребовало от газеты «Правда» «вести систематическую борьбу в рабочей среде с фактами распространения черносотенной и псевдореволюционной идеологии («Рабочая правда», «Рабочая группа» и т.д.). 11 октября предложило членам ЦК и ЦКК «проводить беседы с членами «Рабочей группы», а Зиновьеву и Бухарину подготовить «первоначальный набросок тезисов в связи с «Рабочей группой» и «Рабочей правдой»{238}.

Сразу же усомнившись в результатах мягкой линии, ПБ согласилось с более жёсткой. Сочло «несовместимым участие в этих группах и содействие им с принадлежностью к РКП», а затем и пошло на репрессии. Одобрило аресты лидеров «Рабочей группы» — повторный Г.И. Мясникова и первый В.В. Кузнецова, А. Богданова (А.А. Малиновского, одного из создателей ещё летом 1917 года движения «Пролеткульт»). Вслед за ними оказались за решёткой ещё девятнадцать человек. От них добивались письменного отказа от своих взглядов, «безоговорочного признания своих ошибок и готовности искупить свою вину перед народом». Только тогда были готовы их освободить, но «при непременном условии» отправки «на ту или иную трудную работу вне Москвы»{239}.

Только так ПБ удалось с помощью ОГПУ ликвидировать угрозу, возникшую на крайне левом фланге политической борьбы, но ничего поделать ни с более чем миллионом безработных, ни с забастовками не смогло.

…Тем временем неуклонно приближалась дата, назначенная в Москве для начала революции в Германии. Утверждённая на заседании ПБ и пленуме ЦК. Установленная не столько по инициативе Зиновьева, сколько Троцкого, сумевшего настоять на необходимости «календарного плана» подготовки и захвата власти немецкими коммунистами. А потому и борьба двух претендентов за лидерство в РКП также начала приближаться к своей кульминации. Первым обострил положение Троцкий. Избрал формальным предлог для «очередного шума», как назвал Сталин эскапады наркомвоенмора в письме Зиновьеву от 25 июля, должные привлечь к нему всеобщее внимание, формирование высших органов власти страны.

5 июля ПБ единодушно рекомендовало предстоящей сессии ЦИКа СССР утвердить главой правительства Ленина, заместителями — Каменева, Рыкова и ещё, уже от союзных республик, Чубаря и Орахелашвили. Затем предложило переутвердить, но уже как общесоюзных наркомов: по иностранным делам — Чичерина, внешней торговли — Красина, по военным и морским делам — Троцкого, путей сообщения — Дзержинского, почт и телеграфов — Смирнова{240}.

Но возникли и разногласия — при формировании коллегиального органа — РВС, который своим составом должен был отразить образование Союза. 24 сентября, за месяц до объявления всегерманской забастовки, определённой как сигнал к началу революции, на очередном пленуме партии И.П. Комаров — не только член ЦК, но и секретарь Петроградского губернского Совета, то есть «человек Зиновьева», огласил загодя подготовленный список членов РВС СССР. Сохранивший прежнее ядро — председатель Троцкий, заместитель Э.М. Склянский, начальник Политуправления Красной армии В.А. Антонов-Овсеенко, главком С.С. Каменев, начальник Генштаба П.П. Лебедев. Помимо них пленуму предлагалось утвердить ранее не входивших в РВС. Сторонников Троцкого — А.И. Муралова, председателя Нижегородского губисполкома; Г.Л. Пятакова, заместителя председателя ВСНХ СССР; А.П. Розенгольца, члена коллегии Наркомфина РСФСР. Сторонника Зиновьева — М.М. Лашевича, командующего войсками Сибирского военного округа и председателя Сибирского ревкома. Группу Сталина — его самого; К.Е. Ворошилова, командующего войсками Северо-Кавказского военного округа, Г.К. Орджоникидзе, секретаря Закавказского крайкома партии{241}.

Такой состав лишал Троцкого прежней абсолютной поддержки членами РВС, и в случае неизбежной, как в те дни полагали, войны с Польшей и, вполне вероятно, с Литвой либо Латвией — для выхода к границе Германии для её военной поддержки, он утратил бы возможность увенчать себя лаврами победителя. Обойти в борьбе Зиновьева. Троцкий тут же не только заявил о своём несогласии с предложенным составом РВС, но и демонстративно покинул зал заседания пленума. Да ещё и попытался громко хлопнуть дверью, но та — Тронного зала Большого кремлевского дворца — огромная, тяжёлая и открылась, и закрылась очень медленно и бесшумно.

Не желая создавать излишние проблемы, Сталин немедленно заявил о своём самоотводе, а членам ЦК пришлось срочно корректировать продуманный список. Из него исключили Ворошилова и Орджоникидзе, заменив их на С.М. Будённого, заместителя командующего войсками Северо-Кавказского военного округа. Отвергли и Лашевича. Зато ввели тех, кто не должен был вызвать нового приступа гнева Троцкого — начальника Полевого штаба Красной армии Н.А. Данилина, потерявших свои должности наркомов по военным делам: Украины — М.В. Фрунзе, Азербайджана — Г. Везирова, Грузии — Ш. Элиава, Армении — А. Мясникова, Туркестана — И. Хидыр-Алиева, а также наркома продовольствия СССР Н.П. Брюханова и заместителя председателя ОГПУ И.С. Уншлихта.

На следующий день пленуму пришлось дать оценку вызывающему поступку Троцкого и принять специальное постановление. «ЦК,

— гласило оно, — констатирует, что тов. Троцкий, покинув заседание пленума в связи с речью тов. Комарова, в которой ЦК не усматривает ничего обидного для тов. Троцкого, поставил тем самым ЦК в затруднительное положение. ЦК считает, что тов. Троцкий поступил неправильно, отказавшись исполнить просьбу ЦК о возвращении на заседание и поставил тем самым пленум в необходимость обсудить вопрос о составе РВС в его отсутствии»{242}. (Месяц спустя, 27 октября, ПБ вернулось к вопросу о составе РВС и ввело в него Лашевича и Ворошилова{243}.)

Не сумев настоять на своём, Троцкий направил 4 октября членам ЦК и ЦКК письмо с запоздалыми объяснениями своего поведения. А среди них такое: «Предложение новой коллегии (РВС. — Ю.Ж.) продиктовано очень определёнными внутрипартийными комбинациями, как это понятно всем и каждому… В рамках ЦК следовало бы открыто сказать, что дело идёт о продолжении той внутренней борьбы, которая систематически ведётся за спиной партии»{244}.

Объявил тем, что лично он больше не желает делать вид, будто между «тройкой» и им существует мир и согласие. А вскоре нанёс по своим противникам упреждающий удар. Избрал для того самую болезненную проблему — состояние экономики страны, хотя как докладчик и автор проекта резолюции только что прошедшего съезда по вопросу о судьбе государственной промышленности не менее других был повинен в разрастании кризиса. Поступил так, вполне возможно, потому, что в отсутствие Ленина за хозяйственную политику СНК персонально отвечал член противостоящей ему «тройки» — Каменев.

Очередное своё письмо — только таким образом Троцкий теперь общался с коллегами по партийному руководству, направленное 8 октября членам ЦК и ЦКК почему-то под грифом «совершенно секретно», — начал с упрёка. Мол, ещё до 12-го съезда он указывал на недопустимость «представления» хозяйственных задач в «абстрактно-агитационном виде». Обратил внимание на то, что главными задачами в настоящее время остаются «плановое хозяйство, жесткая концентрация промышленности, жёсткое снижение накладных расходов». Словом, всё, и ставшее основой его съездовского доклада, который ему якобы пришлось излагать, «стремясь ничем не затруднить работу будущего ЦК, который избирался впервые без тов. Ленина». Что же означало столь странное толкование собственного доклада, Троцкий не пояснил.

Вторым пунктом расхождения с большинством в ЦК и ЦКК сделал Троцкий проблему Госплана. Напомнил, что одна из резолюций 12-го съезда потребовала «укрепления и усиления..,, упрочнения его (Госплана. — Ю.Ж.) как руководящего планового органа». Многозначительно подчеркнул: сам Ленин высказал «мысль о необходимости наделения Госплана даже законодательными (вернее, административно-распорядительными) правами». И вслед за тем с укором отметил: «На самом деле Госплан за время после съезда отодвинут ещё более назад», а «важнейшие хозяйственные вопросы решаются в Политбюро наспех, без действительной подготовки вне их плановой связи».

Тем самым Троцкий, не приводя никаких примеров, конкретных фактов, противопоставил Госплан — научную организацию, задачей которой являлись изучение производительных сил страны, наблюдение за основными хозяйственными процессами и составление на такой основе рекомендательных планов, чисто партийному органу — ПБ, хотя подавляющее большинство вопросов экономики решал СНК, членом которого он, Троцкий, являлся.

Троцкий далеко не случайно привёл цитату из статьи Ленина — тогда ещё не опубликованной, известной далеко не всем членам ЦК. Ведь Госплан, превращенный в законодательный и распорядительный орган, обязательно оказался бы над СНК и вне контроля ПБ. Пусть даже лишь в вопросах экономики, но не только СССР, а ещё и объединившейся с ним Германии сразу после победы там пролетарской революции.

Судя по этому письму, Троцкий видел выход из кризиса не в экономических, а в чисто административных мерах, наиболее понятных и привычных для него. А реорганизованный Госплан — наподобие хорошо узнанных им за гражданскую войну РВС или Генштаба, руководящим народным хозяйством, ставшим строго централизованным, с железной дисциплиной. Ведь недаром совсем недавно, всего три года назад, для восстановления промышленности он создавал трудовые армии, подчинённые, между прочим, не ВСНХ, а РВС, а год назад попытался ввести армейские порядки в профсоюзах работников железнодорожного и водного транспорта

Троцкий ни словом не обмолвился о том, кого бы он хотел видеть во главе Госплана. Но члены и «тройки», и ЦК, ЦКК, к которым было обращено письмо, не могли категорически отвергнуть желание самого наркомвоенмора занять такой пост. Присоединить его к тем должностям, которыми уже обладал. А ведь Троцкий являлся членом ПБ и Оргбюро, членом СНК — наркомвоенмором и председателем РВС СССР. И если бы возглавил ещё и Госплан, то сосредоточил бы в своих руках практически неограниченную власть. Автоматически стал бы преемником Ленина. Новым вождём. Или диктатором? Вторым Наполеоном?

Но Троцкий не дал адресатам возможности сосредоточиться на раздумьях о том. Далее обрушил на них массу претензий. В ошибках ОБ (видимо, забыв, что сам является его членом) в подборе кадров хозяйственников, приведших, по его словам, к дезорганизации работы на Украине. В неучастии «партийной массы в действительном формировании партийной организации». В том, что «бюрократизация партийного аппарата достигла неслыханного развития». В «систематической работе… против Реввоенсовета» и «объявлении нового Реввоенсовета», что может быть «понято нашими соседями» не «иначе, как переход к новой, т.е. агрессивной, политике».

И на том основании пришёл к «страшному» выводу:

«Партия могла быть бы временно с нынешним тягостным внутрипартийным режимом, если бы он обеспечивал хозяйственные успехи. Но этого нет. Вот почему этот режим не может держаться долго. Он должен быть изменён… Такой режим и такое самочувствие партии несовместимы с теми задачами, которые могут вырасти и, по всем данным, вырастут перед партией из самого факта германской революции. Секретарскому бюрократизму должен быть положен конец»{245}.

В отличие от Зиновьева, полагавшего революцию в Германии достаточной для спасения экономики СССР, Троцкий считал должным ради всё той же германской революции сменить «режим» в партии. Сменить лишь из-за отсутствия успехов в народном хозяйстве. При этом — без каких-либо внятных объяснений — повинным во всех бедах РКП объявил только секретариат ЦК», включавший в то время Сталина, Молотова и Рудзутака. Но подразумевал, вне сомнения, одного Сталина. Генсека.

Спустя два дня Троцкий направил в ЦК и ЦКК ещё одно послание. На этот раз — предельно сжатое. Содержавшее помимо очередной филиппики в адрес ЦКК и Куйбышева только перечисление пунктов, по которым он полностью расходился с ЦК:

«1. Вопрос об организации промышленности и плановом руководстве.

2. Вопрос о соотношении политики финансовой и общехозяйственной.

3. Вопрос о монополии внешней торговли. 4. Национальный вопрос письмо т. Ленина (тогда неопубликованная, не известная членам партии статья «К вопросу о национальностях или об «автономизации». — Ю.Ж.). 5. Вопрос о ЦКК — статья т. Ленина («Как нам реорганизовать Рабкрин», опубликованная 25 января 1923 г. — Ю.Ж.). 6. Вопрос о соотношении между военными планами и хозяйственными. 7. Вопрос о развитии водочной системы с фискальными целями. 8. Кардинальные вопросы, связанные с германской революцией. 9. Вопрос о методах нашей внешней политики в настоящее время»{246}.

Легко заметить, что пять пунктов из девяти прямо или косвенно относились к экономическим проблемам и только один — к внутрипартийному положению.

В те же самые дни обнаружилось весьма странное и неожиданное. Письмо Троцкого от 8 октября (под грифом «совершенно секретно»!) оказалось известным не только адресатам и, как утверждал его автор, «небольшому кругу ответственных товарищей, не входящих в состав ЦК и ЦКК». Получило широкое распространение в московской партийной организации, воспринявшей его как «платформу» возникавшей внутрипартийной фракции{247}.

Такое предположение вскоре подтвердилось поступлением в ПБ ещё одного документа, первоначально подписанного З.А. Преображенским — председателем финансового комитета ЦК и СНК Советского Союза, СБ. Бреславом — заместителем командующего войсками Московского военного округа и А.П. Серебряковым — заместителем наркома путей сообщения. И присоединившимися к ним начиная с 11 октября ещё сорока тремя: А.С. Бубновым — заведующим агитационно-пропагандистским отделом ЦК; Б.А. Антоновым-Овсеенко — начальником Политуправления РККА, членом РВС; Н.И. Мураловым — командующим войсками Московского военного округа; И.Н. Смирновым — наркомом почт и телеграфов; Г.Л. Пятаковым заместителем председателя ВСНХ; В. Оболенским (Осинским) — заместителем наркома земледеля; Л.П. Серебряковым — заместителем наркома путей сообщения; Т.В. Сапроновым — председателем президиума ВЦСПС; А.Г. Белобородовым — наркомом внутренних дел Российской Федерации, другими видными партийными и государственными деятелями.

Данный документ, получивший название «Заявление 46-ти», как и письмо Троцкого от 8 октября, начинался с констатации всё ухудшавшегося экономического положения страны. «Начавшийся с конца июля этого года, — указывалось в нем, — хозяйственный и финансовый кризис со всеми вытекающими из него политическими, в том числе и внутрипартийными последствиями, безжалостно вскрыл неудовлетворительность руководства партией как в области хозяйства, так и особенно в области внутрипартийных отношений».

Далее авторы «Заявления» начали странным образом путаться. Помянули, не конкретизируя, об известных только им неких «успехах в области промышленности, сельского хозяйства, финансов и транспорта». И тут же отметили прямо противоположное — «мы стоим перед близящимся потрясением червонной валюты.., перед остановкой сбыта промышленных товаров, перед перебоями в выдаче зарплаты». И обобщили мрачный прогноз: «Всё это и суть некоторые элементы уже начавшегося хозяйственного, кредитного и финансового кризиса».

Сочтя обещание такой угрозы недостаточной, добавили: «Мы стоим перед возможностью необычайно острого хозяйственного потрясения, неизбежно связанного с внутренними политическими осложнениями и с полным параличом нашей внешней активности и дееспособности. А последняя, как всякому понятно, нужна нам теперь больше, чем когда-либо, от неё зависят судьбы мировой революции».

Казалось, именно теперь следовало бы объяснить причины столь печального положения с народным хозяйством, предложить пути выхода из кризиса. Пути прежде всего экономические. Однако авторы «Заявления» поступили иначе. Сочли, что во всем виноваты не ошибки при проведении НЭПа, о котором не обмолвились ни словом, а только «режим фракционной диктатуры», сложившийся после 10-го съезда и «переживший сам себя». И ещё «ничем не прикрытое разделение партии на секретарскую иерархию и «мирян», на профессиональных партийных функционеров, подбираемых сверху, и простую партийную массу».

Отсюда был возможен лишь один-единственный вывод: «Фракционный режим должен быть «устранён». И чтобы найти «выход из хозяйственного, политического и партийного кризиса», «созвать совещание членов ЦК с наиболее видными и активными работниками с тем, чтобы список приглашённых включал в себя ряд товарищей, имеющих взгляды на положение, отличные от взглядов большинства ЦК»{248}.

Партийное руководство не стало противиться. ПБ постановило созвать через неделю, 25 октября, экстренный пленум ЦК. Вместе с тем только «приняло к сведению предложение ЦКК о приостановлении распространения письма т. Троцкого, констатировав, что это предложение уже неосуществимо»{249}. Причина такой уступчивости крылась в событиях, произошедших за несколько дней перед тем.

Сначала в ПБ поступило постановление бюро Московского комитета РКП. Оно отмечало: «Письмо т. Троцкого пошло гораздо шире, чем это могло предполагать Политбюро ЦК, обсуждая этот вопрос, и грозит в самый кратчайший срок стать предметом обсуждения районов московской организации». А потому посчитало необходимым «немедленно разослать письмо т. Троцкого согласно его первоначального желания всем членам ЦК и ЦКК».

Изучив данную рекомендацию, Томский и Молотов, в свою очередь, предложили ПБ следующий проект решения: «Ввиду того, что письмо-платформа тов. Троцкого, как выяснилось, проникло уже, вопреки желанию Политбюро разрешить вопрос исключительно внутри ЦК, в широкие партийные круги, Политбюро считает нелояльным по отношению к членам ЦК и ЦКК задерживать рассылку этого письма и, возлагая всю ответственность на тов. Троцкого, видит себя вынужденным немедленно разослать это письмо всем членам ЦК и ЦКК».

К своему проекту приложили и мнение Троцкого. «Я немедленно, писал, он, — согласно уговора на прошлом Политбюро, принял меры к тому, чтобы письмо не получило дальнейшего распространения до заседания Политбюро. Если оно кем-либо распространяется, то не по моей вине (не пошло ли оно через технический аппарат секретариата ЦК? — прошу проверить). Против рассылки письма членам ЦК не возражаю, разумеется, P.S. Я считаю исключительной возможность распространения по московской организации, тем более для подписей (Лев Давидович явно имел в виду «Заявление 46-ти». — Ю.Ж.) моего письма теми товарищами, которые с ним занимались»{250}.

16 октября ПБ утвердило проект решения, подготовленный Томским и Молотовым{251}. А два дня спустя члены и кандидаты в члены ПБ — Бухарин, Зиновьев, Калинин, Каменев, Молотов, Рыков, Сталин, Томский, то есть практически все, за исключением, конечно же, Троцкого и находившегося в двухмесячном начиная с 5 октября отпуске Рудзутака, подготовили и отослали членам ЦК и ЦКК свой «Ответ на письмо тов. Троцкого от 8 октября», чтобы участники пленума и приглашённые на него могли располагать документами, выражающими обе позиции.

Первый (точнее, второй после фактической преамбулы «Почему на письмо тов. Троцкого от 8 октября 1923 г. необходим подробный ответ») и самый большой раздел «Ответа» был посвящен «Хозяйственным вопросам». В нём авторы не стали отрицать «те громадные трудности и опасности, которые сейчас стоят на пути хозяйственного развития нашего Союза республик». Отметили и доклад. Троцкого на 12-м съезде, который содержал, по их мнению, как «правильное» — принятое и «постепенно проводящееся в жизнь», так и «надуманное», отвергнутое на самом съезде. К последнему отнесли рассуждения о значении «планового, манёвренного регулирования», явно подразумевая изменение роли Госплана. При этом напомнили о не менее важном с их точки зрения. О реорганизации Совета труда и обороны (СТО, органа СНК, в компетенцию которого входила координация деятельности в области народного хозяйства и финансов) летом текущего года, о введении в его состав Троцкого, который «и не подумал являться на заседания СТО, как он ни разу в течение ряда лет не являлся на заседания Совнаркома и как он отказался принять предложение тов. Ленина о назначении тов. Троцкого одним из заместителей председателя Совнаркома».

Сказали авторы «Ответа» прямо и о ставшем пресловутым Госплане. Согласились, что «работа Госплана не является ещё вполне удовлетворительной». Но подчеркнули — «её ни в коем случае нельзя улучшить торопливостью и, тем более, фразами о «плановом, манёвренном регулировании».

Вслед за тем попытались, оправдать проводимую экономическую политику. Отметили — как Троцкий, как авторы «Заявления 46-ти», не уточняя, не подкрепляя фактами — достижения «в положении крестьянства, в области финансов, хлебного экспорта, подъем, хотя и медленный, крупной промышленности». И обобщили: «Всё это — результаты, говорящие не о «кризисе», а об улучшении; правда, медленном, но всё же улучшении». И тут же непоследовательно признали: «И в области устойчивости червонной валюты, и в области кредита, и в области бюджета, и в сфере промышленности положение, несомненно, крайне трудное».

Такое совпадение противоречивых оценок, данных противостоящими группировками, было порождено, несомненно, одним и тем же. Упорным нежеланием признать провал НЭПа. И не только признать, но и сделать из того соответствующие выводы. А среди них — предложить какую-либо замену ему или хотя бы корректировку, к чему ни одна сторона ещё не была готова. Отважились лишь подойти к тому только авторы «Ответа», да и то предельно осторожно. «Таких трудностей, — заметили они, — таких «кризисов» НЭП принесёт нам ещё десятки. Нужно совершенно не понимать темпа и характера хозяйственного развития, чтобы не видеть, что прочные и серьёзные результаты в этой области достигаются только годами». Добавили, возражая тому, на что Троцкий лишь намекал: «Говорить о ликвидации НЭПа — это значит неслыханно преувеличивать».

Но даже и в таком вопросе идеологию поспешили поставить над экономикой. «Тов. Троцкий, — продолжал “Ответ”, — не хочет понять одной “мелочи”: что мы рабочее государство, что мы не можем вступить в конфликт с ядром рабочих из-за закрытия таких заводов (Путиловского, Брянского машиностроительных, на чем наркомвоенмор незадолго перед тем настаивал. — Ю.Ж.), что отчуждение от рабочих в таких вопросах грозит и политическими, и экономическими осложнениями. “Жёсткая концентрация” в духе тов. Троцкого наверняка привела бы к стачкам, к отрыву партии от рабочих и ещё более тяжким конфликтам с рабочими. На этот губительный для страны путь мы не станем».

Далее же высказали всё то, чего начали серьёзно опасаться. «Мы считаем, — говорилось в “Ответе”, — необходимым сказать партии прямо, что в основе всего недовольства тов. Троцкого, всего его раздражения, всех его продолжающихся уже несколько лет выступлений против ЦК, его решимости потрясти партию лежит то обстоятельство, что тов. Троцкий хочет, чтобы ЦК назначил его и тов. Колегаева (один из создателей партии левых эсеров, первый нарком земледелия РСФСР; в ноябре 1918 года вступил в РКП; в период гражданской войны член РВС и председатель Особой продовольственной комиссии Южного фронта; в бытность Троцкого наркомом путей сообщения являлся членом коллегии НКПС; в 1923 году председатель правления АО «Москуст». — Ю.Ж.) для руководства нашей хозяйственной жизнью… Мы считаем, что ничем решительно не доказано, что тов. Троцкий сумел бы направлять хозяйственные органы республики при нынешнем тяжёлом положении. Напротив, опыт с наркомом путей (НКПС. — Ю.Ж.) доказал обратное».

Не довольствуясь даже такими обвинениями личного характера, авторы «Ответа» сочли вполне возможным заявить открыто: ЦК не желает «идти на диктатуру тов. Троцкого в области хозяйства и военного дела… Политбюро не может взять на себя ответственность за удовлетворение притязаний тов. Троцкого на его диктатуру в хозяйственном руководстве в дополнение к тем полномочиям, которые он уже имеет как предреввоенсовета».

Только после столь откровенного обвинения в бонапартизме «Ответ» перечислил иные предложения Троцкого, неприемлемые с точки зрения ПБ:

Сдерживание зарплаты рабочих ради ликвидации «ножниц» цен на сельскохозяйственную и промышленную продукцию; требование заключить с Польшей договор о невмешательстве в дела Германии, грозившее разрывом дипломатических отношений с Варшавой, а может быть, и войной с нею; обвинение ЦК КПГ в «фатализме, ротозействе и т.п.», в силу чего германская революция «обречена на гибель»; демонстративное недовольство новым составом РВС; категорический протест против возобновления производства и продажи водки; утверждение о «быстро нарастающем кризисе партии», порождённом «секретарским бюрократизмом».

Особо остановились авторы «Ответа» на «Заявлении 46-ти», названных сторонниками Троцкого. Негодование членов ПБ вызвало прежде всего их утверждение, «будто бы» «хозяйственный и финансовый кризис… безжалостно вскрыл неудовлетворительное руководство партии», но особенно — «о режиме фракционной диктатуры внутри партии».

Чтобы опровергнуть такие обвинения, члены ПБ прибегли к непродуктивному, даже бессмысленному приёму. Исходя из давней принадлежности подписавших «Заявление» к фракциям, их сознательно разделили на две группы. «Демократического централизма», проявившей себя ещё на 8, 9 и 10-м съездах РКП, и нынешних сторонников Троцкого. Отсюда последовал лежащий вне какой-либо логики вывод. Мол, «сущность этого документа заключается именно в этом объединении двух небольших групп, политика которых уже не раз была осуждена партией»{252}. А раз так, то и нечего возвращаться к прошлому, возобновлять с ними разговор по существу.

Между тем в РКП — но только внешне — всё ещё царили спокойствие и согласие. Ведь и письмо Троцкого от 8 октября, и «Заявление 46-ти», хотя и получили распространение, но нелегально, почему о них не ведало подавляющее большинство членов партии. Таким положением и поспешил воспользоваться Зиновьев для того, чтобы популизировать собственный взгляд на пути выхода из экономического кризиса.

14 октября «Правда» опубликовала пространную, занявшую чуть ли не полосу, редакционную статью «Какое дело русскому крестьянину до германской революции?». Написанную, вне всякого сомнения, либо самим Зиновьевым, либо ответственным редактором газеты Бухариным, но опять же по тезисам месячной давности главы Коминтерна. Слишком уж они совпадали даже в деталях, по стилю.

Статья растолковывала, стараясь убедить читателей, основную идею Зиновьева, поддержанную ПБ: «Объединение самой могучей техники и промышленности Германии с сельским хозяйством нашей страны будет иметь неисчислимые благодетельные последствия. И та, и другая получат громадный толчок к развитию. Только тогда наше сельское хозяйство получит дешевые и лучшие машины в нужном количестве и сможет дать такое громадное количество продукции, что хватит прокормить не только двухсотмиллионное население (объединившихся Германии и СССР. — Ю.Ж.), но и всей Европы».

А двумя днями ранее, 12 октября, «Правда» начала публиковать огромную, почему и разбитую на девять частей, помещённых в номерах от 12, 16, 19, 24, 25, 26, 27, 30 и 31 октября, статью на этот раз за подписью Зиновьева «Проблемы германской революции». С её помощью тезисы, прежде совершенно секретные, известные далеко не всем членам ЦК, стали достоянием всех граждан страны. И среди них такие:

«Союз с победоносной пролетарской германской революцией может быстро и радикально обезвредить опасные стороны нашего НЭПа». «Союз пролетарской Германии с Советской Россией создал бы новую фазу НЭПа, ускорил бы и упрочил бы развитие нашей государственной промышленности и подрезал бы в корне тенденцию новой буржуазии занять господствующее положение в хозяйстве нашего Союза республик»

Тем самым Зиновьев не только навязывал читателям единственный вариант спасения народного хозяйства, тактически признавал и провал НЭПа, да ещё и шёл навстречу требованиям ушедших в подполье, гонимых ОГРУ сторонников «Рабочей правды», «Рабочей группы», всё ещё остававшихся весьма опасными для партийного руководства.

В таких условиях Троцкому пришлось не ограничиваться более лишь секретными посланиями. 19 октября он опубликовал в «Правде» статью «Малое и большое». Не допустил в ней и намёка на бушевавшие в верхах партии разногласия. Насытил свой материал реверансами в адрес комсомола, чтобы завоевать его на свою сторону.

«Мы сейчас, — повторил Троцкий общую мысль, — несомненно, переходим к одному из тех исторических узлов, которые определяют дальнейшее развитие на ряд лет, а, по всей вероятности, и десятилетия. Центром европейских и мировых проблем является Германия… Большие события — испытание не только для партии и людей, но и для общественного режима в целом…

Великие события формируют и новые поколения, мы часто говорим о подготовке смены. В повседневной учёбе и работе смена подготовляется медленно и незаметно. В больших событиях она поднимается и обнаруживается сразу. Теоретические накопления, сочетаясь с опытом, дают необходимый закал и уверенность в себе. Мальчики становятся юношами, юноши — мужами».

То ли недвусмысленный призыв к молодёжи стать «мужами», то есть включиться в политическую жизнь, где и проявить себя, то ли вынужденное признание, что «предложение ЦКК приостановить распространение письма т. Троцкого… неосуществимо», в тот же день заставил ПБ пойти навстречу пожеланию, высказанному 46-ю. Созвать через неделю, 25 октября, объединенный пленум ЦК и ЦКК с единственным пунктом повестки дня — о внутрипартийном положении. Но пригласить на него не «ряд товарищей, имеющих взгляды на положение, отличные от взглядов большинства ЦК», а «представителей (по два) от наиболее крупных пролетарских организаций (десяти-пятнадцати)»{253}. Видимо, в ПБ сочли, что присутствие двух членов ЦК, подписавших «Заявление», Пятакова и Бубнова, вполне достаточно для выражения «отличных взглядов».

Троцкий же поспешил воспользоваться полученной отсрочкой и добился публикации в «Правде» своего выступления 20 октября на московской губернской конференции профсоюза металлистов. Начатого с очень осторожного заявления: «В настоящее время Германия стоит перед дилеммой — либо полный провал, либо социальная революция». Затем напомнил о своём необходимом условии для победы пролетариата — нанести врагу, то есть буржуазии, такой «оглушительный удар, чтобы он оказался неспособным к дальнейшему сопротивлению». И задал риторический вопрос «Сумеет ли это сделать германская компартия?», чтобы тут же дать на него уклончивый ответ — «Если все признаки и вся обстановка борьбы в Германии нас не обманывает, то надо ждать, что в ближайшее время в Германии власть должна перейти в руки рабочего класса»{254}. Присоединился тем к оценке ситуации, данной Зиновьевым и ПБ, хотя и сопроводил свой прогноз словами «если признаки… нас не обманывают».

А накануне открытия пленума, 24 октября, Троцкий направил членам ЦК и ЦКК пятое по счёту послание. Им же сделал всё, чтобы направить предстоящую дискуссию в выгодное только для него русло. В предыдущем, самом коротком, письме от 19 октября, он указывал: предметом разногласий между ним и ЦК является «необходимость исключительных мер как в области хозяйственной, так и в области внутрипартийной»{255}. Теперь же счёл нужным последовать за сутью «Заявления 46-ти». Главным сделал не проблемы экономики, в которых ничего, кроме реорганизации Госплана, предложить не мог, а некое тревожное положение в РКП. Насущную важность как можно скорее добиться «внутрипартийной демократии», о которой речь зашла ещё на 12-м съезде.

Против «внутрипартийной демократии», как справедливо полагал Троцкий, его оппоненты возражать не станут. И потому вынуждены будут обсуждать с ним условия ее существовании. Какие? Троцкий с прямолинейной бесцеремонностью утверждал: «только в том случае, если партия снизу до верху остаётся активным и самостоятельным коллективом, если выработка партийного мнения не наталкивается на излишние и искусственные преграды, если руководящие учреждения сами не проводят политику скрытого фракционного подбора (кадров. — Ю.Ж.), с величайшим вниманием относятся к голосу внутрипартийной критики, не пытаясь ликвидировать всякую самостоятельную мысль партии обвинением во фракционности».

Не ограничившись призывом к свободе критики, то есть к праву на оппозицию, она же — фракционность, Троцкий пошёл дальше. «Вполне уместно и правильно, — писал он, — поставить вопрос о необходимости обеспечить такой внутрипартийный режим, при котором партия изо дня в день формулировала бы своё мнение по важнейшим вопросам и тем самым наилучшим образом могла бы определять свою волю через посредство своих съездов».

Другими словами, Троцкий предлагал превратить РКП в некое подобие парламента, но с одним существенным отличием от него.

Вместо образованных, знающих депутатов в его работе должны были каким-либо образом участвовать малограмотные или вовсе неграмотные рабочие и крестьяне, не разбирающиеся в тех проблемах, которые выносились бы на их рассмотрение. И потому неизбежно готовило бы для них решения некое знающее меньшинство. Новое руководство партии с новыми ЦК, ПБ, ОБ, секретариатом.

В поддержку своего предложения Троцкий привёл своеобразные доводы — высказывания своих оппонентов. Бухарина — об «избытке полицейщины» в партии, необходимости «резко повернуть руль в сторону партийной демократии». Молотова — не возражавшего «против азбучных истин, сформулированных тов. Бухариным». Да ещё как доказательство своей правоты напомнил ПБ его же собственную тревогу «по поводу размножения нелегальных ячеек в партии, по поводу участия членов партии в стачках, по поводу пассивного отношения к таким явлениям со стороны многочисленных членов партии, не входящих в нелегальные ячейки».

…И всё же Троцкий, вступая в бой с «внутрипартийным режимом», под которым подразумевал и «тройку», и большинство ЦК, и «губкомовскую обломовщину», но прежде всего — «секретарский бюрократизм», ни в чём решительно не расходился с теми, кто и олицетворял для него этот самый «режим». Был заодно с ним, ибо не желал говорить об истинных причинах тревожного действительно положения в РКП. Об очевидном.

Большевистская партия создавалась в условиях подполья, с единственной задачей — захват и удержание власти. Далее помыслы Ленина, его сподвижников не простирались. Отсюда и жесткая структура РКП, и строжайшая дисциплина её членов, и безоговорочное подчинение низовых организаций вышестоящим. Но вот закончилась победой гражданская война. Следовательно, цели, которые ставила перед собой партия, достигнуты. Что же дальше?

А дальше РКП вынужденно превратилась в своеобразную государственную структуру, не отказавшись в то же время и от своей собственной, сохранив её в неприкосновенности. При этом и та, и другая совместились, создав сдвоенную вертикаль власти, необычайно сильную. Только теперь РКП приходилось не бороться с врагами, а решать массу ранее незнакомых, непривычных для неё задач. Главным образом экономических, к которым партия ни в целом, ни её руководители не были готовы.

Такое положение запутало, усложнило остро насущные проблемы, заставляя поочерёдно кидаться из одной крайности в другую. То вводить НЭП и вместе с тем подавлять недовольство им рабочих, чьи интересы и выражали «Рабочая правда», «Рабочая группа» и остатки меньшевистской партии, то начинать искать выход из НЭПа, уверяя себя, что всё остальное сделает революция в Германии. Но и в том, и другом случае сохраняя жёсткую вертикаль власти, ибо отказ от неё в сложившейся ситуации означал бы уход из так трудно добытой власти, отказ от неё.

Троцкий и его 46 официальных сторонников ни в коей мере не покушались на принцип жёсткой вертикали. Просто предлагали избавиться от всех бед одним махом, сместив старое руководство, и только.

…Предвидя решительные возражения на пленуме, Троцкий прибег к старому, не раз испытанному, доказавшему свою успешность приёму. Наполнил своё новое послание как самыми неоспоримыми доводами, доказательствами именно своей, а не чьей-либо ещё правоты, ссылками на мнение Ленина. Использовал цитаты из незадолго перед тем опубликованных статей «Как нам реорганизовать Рабкрин», «Лучше меньше, да лучше», содержавших предложения решать задачи исключительно административным путём, реорганизацией различных наркоматов. Ссылками на записки вождя, адресованные лично ему, а потому никому иному не известные. Все эти цитаты должны были подтвердить полное тождество взглядов Ленина и Троцкого по таким острым проблемам, как реорганизация Госплана и Рабкрина, сохранение монополии государства во внешней торговле, а также вроде бы уже решённой — положением Грузии в Советском Союзе.

Углубился Троцкий и в «личные мотивы», о которых речь шла в «Ответе». Дабы отвергнуть высказанные членами ПБ подозрения в стремлении к личной диктатуре, прибег к ссылкам на слова… Сталина. Того, кто якобы и пытался «назначить т. Троцкого замом предсовнаркома (предложение т. Ленина), отдав ему под специальную его заботу ВСНХ», каковые «изменения могли бы облегчить нашу работу по ликвидации “хаоса”». Не возражавшего «против того, чтобы т. Троцкий был назначен либо замом пред. СНК и председателем ВСНХ, либо замом пред. СНК и председателем Госплана». А он же, Троцкий, «доказывал, что объединение работы пред. ВСНХ и военной слишком трудная задача» и потому уклонялся от дополнительной ответственности.

О самом же важном, о путях вывода страны из кризиса, Троцкий коснулся мимоходом. Полагался, как и его основной оппонент Зиновьев, как все остальные члены ПБ и ЦК, на скорый успех германской революции. «Мы, — вместе с другими заклинал Троцкий, — входим сейчас в период величайших военных и революционных потрясений, и вопрос о восстании во всей его конкретности становится одним из важнейших вопросов коммунистической политики».

Конкретные же предложения ограничил следующим. ПБ «должно прорабатывать с ведомствами основные вопросы их работы в плановом порядке (выделено мной. — Ю.Ж.); «должно периодически подвергать рассмотрению отчёты и доклады ведомств»; «постоянным давлением и проверкой добиться установления всеми ведомствами плановых методов (выделено мной. — Ю.Ж.) передвижения и воспитания работников». Вместе с тем Троцкий настаивал: ПБ и ОБ «должны отказаться от господствующей ныне системы, в которой партийное руководство и распределение (кадров. — Ю.Ж.) заменяется секретарским дёрганьем»{256}.

Одним словом, Троцкий так и не предложил нового места и новой роли для партии в жизни страны. Свёл всё к самым заурядным административным реформам: ликвидации «секретарского дёрганья», введению «планового порядка», «плановых методов». Попросту к плану, вырабатывать который, контролировать выполнение которого, как следовало понимать, должен был пресловутый Госплан. О чём, вроде бы, уже договорились на 12-м съезде.

Прочитав пятое послание Троцкого, в ПБ наверняка должны были заметить: в целом оно повторяет основные положения, изложенные в третьем, от 10 октября. Отличалось от прежнего лишь очерёдностью разделов да их объёмами. Однако такое тождество не означало завершения работы Троцкого над своей, альтернативной для ПБ и ЦК, программой. За два дня до отправки пятого послания он выступил на 3-м совещании политработников Красной армии с докладом «О современном положении и задачах военного строительства». Начал его, как то стало для всех чуть ли не обязательным, с проблемы германской революции, но впервые её соединил с оборонными и национальными вопросами.

«Попытку захвата власти, — заявил с изрядной долей скептицизма Троцкий, — при незрелости социальных и политических предпосылок называют на немецком языке путчем. То есть, так сказать, выкидышем вооружённого восстания». Не стал уточнять, есть ли в настоящий момент такие предпосылки. В следующих фразах проявил дежурный оптимизм: «Мы будем решать очередные наши задачи… под знаком исключительной ответственной исторической обстановки. Чем это определяется? Революцией в Германии и весьма возможными опасностями войны, вытекающими из этой революции».

Ну, а коли грядёт война, необходимо к ней готовиться. И начинать следует с увеличения вооружённых сил, повышения их боеспособности. «Самым важным, — указал Троцкий, — является развитие нашей территориальной системы». Он имел в виду ту самую систему формирования РККА, против которой категорически возражал всего год назад. В те дни, когда тифлисские власти отчаянно настаивали на сохранении крохотной собственной Красной армии. Грузинской. Теперь же наркомвоенмор ратовал за повсеместное создание таких частей, названных территориальными. Узаконенных по его инициативе декретом ЦИКа и СНК СССР от 8 августа 1923 года. Предусматривавших прохождение службы не только по призыву в полках и дивизиях так называемого постоянного состава, но и позже — во время краткосрочных сборов общей продолжительностью от 8 до 12 месяцев. Только теперь в частях переменного состава, расквартированных по месту жительства.

Новая система формирования вооружённых сил позволяла не только резко увеличить их численность, но и, в случае острой необходимости, использовать их для подавления контрреволюционных мятежей и восстаний, дополнив существовавшие с 1919 года части особого назначения (ЧОН)

При очень сильном желании создание территориальных полков и дивизий можно было отнести к бонапартистским замыслам Троцкого, стремящегося таким образом поставить под свой контроль большинство населения союзных и автономных республик. Не случайно же наркомвоенмор на том же совещании политработников заявил: «Национальный язык получает десятикратное значение».

Тем временем, события в Германии пока развивались согласно планам, разработанным в Москве на коминтерновском совещании.

10 октября в Саксонии и 16 октября в Тюрингии были сформированы земельные правительства, включившие только левых социал-демократов и коммунистов. Так появилась та самая революционная база, о которой столь уверенно говорили Брандлер и Тельман, Зиновьев и Троцкий. Для руководства предстоящим восстанием из Берлина в Дрезден перебрался в полном составе ЦК КПГ, а в Хемнице, крупном промышленном центре Саксонии, начали собираться делегаты Всегерманской конференции фабзавкомов. Именно им предстояло объявить 21 октября о начале всеобщей забастовки. Дать тем сигнал повсеместно брать власть в свои руки. По всей стране.

Немецкие коммунисты опоздали всего на сутки. В тот же самый день, 21 октября, в соответствии с полученным приказом генерала Секта части рейхсвера заняли Дрезден и разогнали рабочее правительство. 23 октября то же повторилось и в Эрфурте, административном центре Тюрингии.

Непредусмотренные планами события застали руководство КПГ врасплох. Брандлер, явно струсив, несмотря на возражения левых в ЦК и руководителей берлинской парторганизации, отдал распоряжение отказаться от всеобщей забастовки. Отказаться тем самым и от борьбы за власть. От революции, к которой так долго готовились не только в Германии, но и в СССР. Пролетарские «сотни» так и не вышли на улицы немецких городов. Исключение составил лишь Гамбург, куда приказ ЦК КПГ не доставили во время. Там коммунисты и левые социал-демократы, возглавленные Тельманом, в течение трёх дней, почти безоружные, вели бои с полицией и армией. Заведомо безнадёжные. И проиграли.

Через два месяца, на январском 1924 года пленуме, Зиновьев не жалел эмоций, обвинив в поражении себя и немецких товарищей. «Мы недооценили, — говорил он, — технические силы противника, который быстро развернул свои силы с 250 тысячами вооружённых сил. Он удвоил силы рейхсвера, удвоил фашистские отряды и получил до 700 тысяч… Мы недооценили эластичности и контрреволюционности германской социал-демократии. Мы недооценили всех трудностей и в результате этого приняли решение, которое не прошло в жизнь.

Коммунистическая партия Германии утверждала, что оружие есть, что они готовы и так далее, А потом оказалось, что в Саксонии только 800 винтовок. Товарищ Брандлер заявлял, что чуть ли не в руках у него большой транспорт в 200 тысяч винтовок, а потом эти винтовки попали не к коммунистам, а к социал-демократам.

Обсуждался вопрос о том, что нужно будет 15 или 10 дивизий и так далее. Мы вечером сидели в кабинете у товарища Троцкого и обсуждали стратегическую обстановку вместе с Каменевым и другими спецами. Это были в значительной степени потёмкинские деревни. Это было массовое преувеличение»{257}.

В действительности поначалу всё было не так уж и плохо, как в те дни считал Брандлер, а два месяца спустя — Зиновьев. Веймарская республика распадалась. 21 октября в Аахене провозгласили независимость Рейнской провинции. Правда, и без того находившейся под контролем Франции. 24 октября в Мюнхене земельное правительство объявило о передаче всех частей рейхсвера, расквартированных в Баварии, под командование генерала Лоссова, не скрывавшего своих сепаратистских и монархических взглядов, заодно потребовав от офицеров принести присягу на верность только себе. 25 октября в Майнце объявили о независимости Пфальца.

Казалось, германское правительство потеряло контроль над страной — ведь ему тогда не подчинялись ещё Саксония с Тюрингией, но всё же сумело удержаться. Не рухнуло только благодаря безоговорочной поддержке армии. Генерал Сект не только призвал рейхсвер сохранять верность Берлину. Добился выполнения всех своих приказов. Перебрасывая воинские части из одного конца страны в другой, с севера на юг, из центральных районов на юго- и северо-запад, сумел справиться с трудной, даже, как казалось, невыполнимой задачей. Всего за несколько дней предотвратил пролетарскую революцию. И справился лишь благодаря тому, что коммунисты и в Берлине, и в Москве напрочь забыли о главном уроке октября 1917 года. Не завоевали на свою сторону солдатские массы. О необходимости того почему-то ни разу не вспомнил никто. Даже тот, кто постоянно говорил о своём знании искусства взятия власти, постоянно напоминал о том, особенно в последнее время, — Троцкий.

…Как и было предусмотрено загодя, объединённый пленум ЦК и ЦКК РКП открылся 25 октября. Но зная об уже происшедшем в Германии — о полном крахе надежд на установление там советской власти и её скорой помощи первой в мире Стране рабочих и крестьян, так и не изменил повестки дня. Она, как и неделю назад, состояла всего из одного пункта: «О внутрипартийном положении в связи с письмом т. Троцкого». Оказалось, членов ЦК и ЦКК волновал лишь вопрос о собственной власти. Волновало — кто же станет наследником тихо умиравшего вождя, о чём знали уже решительно все они. А потому решали — сохранится ли на политическом Олимпе старая группировка или её место займёт новая? Кто победит в начавшейся схватке — Зиновьев или Троцкий?

Проблему разрешила организационная предусмотрительность ПБ. Точнее, то, что на объединённом пленуме подавляющее большинство имела группировка Зиновьева. Ничего не могло изменить, даже участия в заседаниях, доклады — помимо Пяткова и Бубнова, ещё и Преображенского, Осинского, подписавших «Заявление 46-ти». Весьма помогло властной группировке и то, что Троцкому пришлось не наступать, как он делал в письмах, а оправдываться. Объясняться».

До января 1924 года ни доклады, ни речи, ни выступления в прениях на пленумах ЦК РКП никогда не стенографировались. Потому-то и судить о том, что же произошло тогда, в конце октября 1923 года, можем мы лишь по предельно скупому протоколу, донёсшему до нас весьма мало сухих фактов.

Первое заседание открылось 25 октября, в половине седьмого вечера, и продолжалось четыре часа. Сразу же председательствовавший Каменев предложил разрешить участвовать в работе помимо членов ЦК и приглашённых официально представителей крупнейших парторганизаций промышленных центров, ещё Шляпникову — давнему выразителю особых взглядов, Крупской — вроде бы представлявшей Ленина, да довольно значительной группе подписавших «Заявление 46-ти». Тем самым ПБ попыталось избежать кривотолков о зажиме критики, об отсутствии внутрипартийной демократии.

После одобрения такого, идущего вразрез с традициями, предложения, пленум, собственно, и начал работу. С докладов, с которыми выступили Сталин, Троцкий, Преображенский, Осинский, Каменев, Рыков, Дзержинский, а от ЦКК — Ярославский и Бумажный. Но что сказали они, мы, к сожалению, никогда не узнаем.

На следующий день пленум возобновил работу в 17 часов 25 минут и продолжался, с небольшим перерывом, до 1 часа 15 минут ночи.

В прениях по докладам выступило тридцать пять человек. Двадцать два, как можно предполагать, отстаивали политику ЦК и ЦКК. Противоположную оценку высказали бывшие лидеры «рабочей оппозиции» Шляпников и Мясников (причины появления на пленуме последнего объяснению не поддаются), Крупская и, разумеется, члены группы 46-ти: член коллегии Госплана В.М. Смирнов, секретарь президиума ВЦИКа Т.В. Сапронов, замнаркома просвещения РСФСР В.Н. Яковлева, командующий войсками Московского военного округа Н.И. Муралов, ответственный редактор газет для крестьян «Беднота» и «Коммунар» Л.С. Сосновский, замнаркома путей сообщения Л.П. Серебряков, ответственный редактор центрального органа ВЦСПС газеты «Труд» В.В. Косиор, заведующий Московским отделом народного образования Рафаил (Р.Б. Фарбман), ответственный редактор издательства «Московский рабочий» И.Н. Стуков, нарком почт и телеграфов И.Н. Смирнов{258}.

Завершили же прения речи Троцкого и Сталина, которые только и были зафиксированы. Черновой, крайне неряшливой первичной записью и её отредактированным вариантом речи Троцкого, обрывочной, явно неполной — Сталина. Их сделал помощник генсека Б.Г. Бажанов. Сделал, не владея стенографией, конспективно, внося, несомненно, что-то своё в них и что-то по невнимательности упуская. И всё же дал возможность понять хотя бы суть споров, в которые вылился пленум.

Прежде всего Троцкому пришлось признать, что ему было сделано предложение войти в своеобразное узкое ПБ — вместе с Бухариным превратить «тройку» в «пятёрку», от чего он категорически отказался. Помимо того, объяснить, почему не желает иметь какого-либо дела с ЦКК. Мол, он считает этот по уставу избираемый на съездах самостоятельный орган партии «орудием секретариата ЦК во внутрипартийной борьбе». Отверг Троцкий обвинения в бонапартизме, используя для того контроль за армией. Опроверг весьма своеобразно: мешает ему занять пост руководителя ВСНХ или Госплана одновременно с постом единственного заместителя председателя СНК СССР только «еврейское происхождение». И растолковал: «В моей личной жизни это не играет роли, как политический момент это очень серьёзно».

Покончив с личными моментами, перешёл к проблемам экономики. Вновь заявил, что «наши кризисы на 50, 75, 100% усугубляются бесплановым подходом». «Госплан — это важнейший наш орган», а единственный выход из создавшегося в народном хозяйстве положения — «в реорганизации этого учреждения». Только завершая речь, Троцкий сказал о самом важном для себя. Предложил ЦК альтернативу — «либо поворот в сторону демократии, либо признать, что она процветает». И бросил обвинение: «У нас есть в Политбюро товарищи, которые хотят это дело довести до конца — в смысле постоянного углубления разногласий, чтобы довести до партийной массы, сделать невозможной дальнейшую работу. Большинство этого не хочет. Боюсь, что ваше одностороннее решение подготовит почву для тех, кто хочет уничтожить почву для дальнейшей совместной коллективной работы… Если вы ступите на этот путь, который вы как будто хотите принять, вы сделаете огромную ошибку».

Если судить по этой записи (а другой попросту нет), то Троцкий сделал всё, чтобы восстановить против себя членов ЦК и ЦКК. С одной стороны, он сознательно уклонялся от совместной работы с товарищами по партийному руководству. Редко посещал заседания ПБ, никогда — ОБ. Отказался войти в состав чисто рабочей, порождённой необходимостью подчас срочно решать оперативные задачи, неформальной группы — «тройки», превратив её, вместе с Бухариным, в «пятёрку». С другой стороны, жаловался пленуму на свою изоляцию от властных структур.

Зная о письме 46-ти, письме в поддержку именно его претензий, упорно отказывался признать: именно такой шаг, а не некие действия ПБ, секретариата, ЦК в целом, и ведёт к той самой дискуссии, которая вполне может расколоть партию. Особенно в случае смерти Ленина, ожидаемую со дня на день.

Не пожелал принять тот самый пост, который сделал бы его после смерти Ленина главой правительства СССР. Поступил так, выдвигая более чем надуманное объяснение. Своё еврейское происхождение. Делая вид, что не знает — утверждённый вместо него Каменев тоже еврей. И евреи трое из семи членов ПБ, два из десяти союзных наркомов.

Наконец, в который раз реорганизацию Госплана объявил не просто панацеей, а единственным способом выбраться из пучины кризиса, в которой пребывало народное хозяйство. Причём снова не привёл никаких убедительных доказательств тому.

Естественно, Сталин не мог не воспользоваться допущенными Троцким ошибками и промахами. Начал с перечисления наименее существенных из них, сознательно не углубляясь в их опровержение. Указал как на явную подтасовку все разговоры об имеющихся якобы разногласиях по национальному вопросу; об обстоятельствах публикации статьи Ленина «Как нам реорганизовать Рабкрин»; о бесполезности, по мнению Троцкого, различных комиссий ЦК; о «секретарском дёргании» РВС при кадровых назначениях.

Свой полемический задор сконцентрировал Сталин на самом важном для участников пленума. На экономических трудностях. Обрушился на убеждение Троцкого в том, что проблему «ножниц» цен легко разрешит реорганизованный Госплан. Ехидно добавил: «Смешно строить «платформу» на необходимости улучшения Госплана». Согласился с Серебровским, выступавшим в прениях, в том, что сельскому хозяйству страны не хватает машин. Но саркастически уточнил: «деньги для этого нужны».

Только в конце речи Сталин заговорил о главном прегрешении Троцкого и его 46-ти союзников. «ЦК, — сказал генсек, — не скрывал всех хозяйственных вопросов. Не в них суть, а в том, что товарищ Троцкий и группа 46-ти не использовали дозволенных партией путей. Через голову ЦК обратились к членам партии (Сталин имел в виду широкое нелегальное распространение как писем Троцкого, так и «Заявления». — Ю.Ж.). Говорили здесь о пустяках, но о главном, из-за чего здесь собрались, не говорили. Дело в том, что, не, использовав легальных путей для исправления «ошибок» ЦК, обратился через его голову… Троцкий, выступая через головы членов ЦК, создаёт обстановку фракционной борьбы, делает шаг чрезвычайно опасный. 46 сделали шаг ещё дальше. Вывод: мы не можем повторить эксперимент дискуссии перед 10-м съездом. Тогда Троцкий её начал, отказавшись выполнить предложение Ленина…

Случай повторился. Троцкий повторил шаг, создавший обстановку, грозящую нам расколом. Надо так оценить поступок Троцкого и осудить его. Надо обеспечить такой порядок, чтобы все разногласия в будущем решались внутри коллегии (ЦК. — Ю.Ж.) и не выносились во вне её»{259}.

Мнение Сталина перевесило мнение Троцкого. Предложенный членом ЦКК Н.К. Гончаровым проект постановления пленума набрал семь голосов, а внесённый Преображенским — всего один. Большинство высказалось за проект, подготовленный украинской делегацией. В его поддержку высказались 30 членов ЦК из 32 при двух воздержавшихся, 11 кандидатов в члены ЦК из 12 при одном воздержавшемся, 30 членов ЦКК из 44 при 7 против и 7 воздержавшихся, 8 кандидатов в члены ЦКК из 9 при одном воздержавшемся{260}.

Постановление объединённого пленума гласило:

«1. Пленумы… целиком одобряют политическую линию и практическую работу Политбюро, Оргбюро и секретариата и считают ответ большинства членов Политбюро по существу правильным. 2. Пленумы… признают выступление тов. Троцкого… глубокой политической ошибкой, в особенности потому, что нападение тов. Троцкого, направленное на Политбюро, объективно приняло характер фракционного выступления, грозящего нанести удар единству партии и создающего кризис партии… 3. Пленумы… решительно осуждают заявление 46-ти как шаг фракционно-раскольнической политики, принявшей такой характер хотя бы и помимо воли подписавших это заявление… 5. Пленумы… считают настоятельно необходимым предложить тов. Троцкому принять в дальнейшем более близкое и непосредственное участие в практической работе всех центральных партийных и советских учреждений, членом которых он состоит… 6. Собрание, ознакомившись со всем материалом, берёт на себя ныне ответственность остановить начавшуюся фракционную дискуссию…».

Кроме того, объединённый пленум принял ещё одно постановление — «О внутрипартийной демократии». Им одобрил «полностью своевременно намеченный Политбюро курс на внутрипартийную демократию, а также предложенное Политбюро усиление борьбы с излишествами и разлагающим влиянием НЭПа на отдельные элементы партии»{261}.

Однако на том объединённый пленум не завершил своей работы. 27 октября заслушал непредусмотренные повесткой дня информационные сообщения по международным вопросам: Зиновьева — «О событиях в Германии» и секретаря Болгарской компартии Басила Коларова «О событиях в Болгарии», вернее, о причинах неудачи в попытке поднять вооружённое восстание в Болгарии{262}.

…Несмотря на столь очевидную победу на пленуме, руководству РКП всё же предстояло ответить на искусно обойдённые вопросы: кто виноват в том, что мировая революция, о которой возвещали два месяца все газеты, так и не началась? что теперь делать с экономикой СССР без поддержки советской Германии?

Поспешность при созыве пленума, стремление членов ПБ незамедлительно осудить Троцкого, а не попытаться обсудить насущные проблемы жизни — и партии, и страны, привели к неизбежному. Несмотря на вполне официальный запрет начавшейся дискуссии, она всё же продолжилась, будоража всех членов РКП в течение двух с половиной месяцев. Заставила провести ещё один пленум — по всё тому же вопросу.

Часть II.

МЕЖДУУСОБИЦА

Европа медленно, как бы нехотя, успокаивалась после бурных событий, потрясших её.

Весной умиротворение пришло, наконец, на землю Ирландии. Страну, где после трёх лет борьбы за независимость ещё два года шла гражданская война. Порождённая англо-ирландским договором, принятым 6 декабря 1920 года. Согласно которому Свободное государство Эйре, как отныне официально называлась Ирландия, получило статус всего лишь доминиона в составе Британской империи. Возглавляемое Де Валера левое крыло партии Шинфейн, сражавшейся за полную независимость с 1916 года, отказалось признать такое соглашение, лишившее к тому же страну Ольстера — шесть северных графств острова. Продолжило борьбу, только теперь с солдатами не британскими, а правительства Гриффитса, и подписавшего сделку с Лондоном. С их точки зрения предательскую. И всё же оба крыла борцов за независимость отказались от братоубийственной войны. Заключили мирное соглашение.

Разрешился и более серьёзный конфликт. Франко-германский. По требованию недавних союзников Парижу пришлось отказаться от мечты закрепить за собой в той или иной форме Рур. Согласиться вывести оттуда свои войска, только не сразу. Лишь летом следующего года. Мол, такая сложная операция потребует массу времени и средств. Действительно, эвакуация французских дивизий началась в августе 1924 года, но завершилась двенадцать месяцев спустя.

Покончили и с проблемой карликовых государств-городов, возникших как следствие Версальского мирного договора. Все они, кроме Данцига (ныне польский Гданьск), исчезли с политической карты либо в 1923 году, либо в следующем. Первой перестала существовать Мемельская область, ставшая Клайпедской. Её захватили литовские повстанцы в апреле 1923 года, объявившие о переходе контроля над ней к Каунасу, тогдашней столице Литвы. Правда, Конференция послов Антанты признала свершившееся только в январе 1924 года. Как компенсацию за присоединение к Польше ещё в марте 1922 года Виленской области, три года существовавшей как независимое государство Срединная Литва.

Стала угасать и борьба Италии с Югославией за порт на Адриатическом море Фиуме (ныне Риека), расположенный на северо-восточном побережье полуострова Истрия. Захваченного итальянскими легионерами во главе с поэтом и писателем Габриелем д'Аннуцио в сентябре 1919 года. Признанного независимым в ноябре 1920 года Раппальской конференцией представителей Италии и Югославии. Имевшего свои законы, правительство, армию, финансы и послов. Сотрясаемого внутренними распрями, соперничеством сторонников Муссолини и д'Аннуцио. Доживавшего свои последние дни — в начале 1924 года согласно Римскому договору его передали Италии

Политическая стабилизация Европы сопровождалась и финансовой. Сходила на нет инфляция, бушевавшая с 1921 по 1924 год в Польше и Венгрии, Австрии и Германии. Благодаря внешним займам и кредитам, они, хотя и медленно, выходили из кризиса без особых потрясений. Исключение составляла Германия. Там всего за десять месяцев когда-то прочная марка стала дешевле прошлогодней листвы. Если в начале 1923 года за доллар давали 7 тысяч марок, то 24 октября — 65 миллиардов. Выход нашло правительство Г. Штреземана. Оно ввело временно (как оказалось — на пять лет) параллельную дойчмарке ещё одну денежную единицу — рентную, или в просторечии «ржаную» марку. Обеспеченную закладными, облигациями и акциями крупных сельскохозяйственных предприятий, создав на их основе Рентный банк, вскоре преобразованный в Сельскохозяйственный кредитный. Тем Берлин сумел покончить за несколько дней не только с инфляцией — первоосновой народного недовольства, но и с возможностью революции.

Европа выходила из кризисов, что нельзя было сказать об СССР. Всё, что ни предпринималось Москвой в течение 1923 года, завершалось крахом. И прежде всего — попытки разжечь революцию. Если не мировую, то хотя бы европейскую.

Не удалось восстание пролетариата в Германии. То же произошло в Болгарии, где 22 сентября крестьяне поднялись на борьбу с захватившей ещё 9 июня власть крайне правой Народной партией, созданной А. Цанковым. Совершившей при поддержке армии государственный переворот, в ходе которого был разогнан парламент и убит законный премьер А. Стамболийский, лидер победившего на демократических выборах Болгарского земледельческого союза, выражавшего интересы большинства крестьнства. В те дни компартия Болгарии, «многие годы ориентировавшаяся, по словам Зиновьева, на мирную пропагандистскую работу»{263}, не поддержала своего, согласно коминтерновской теории, союзника. Лишь позже, когда вооружённое восстание охватило весь северо-восток страны, Москва попыталась воспользоваться удачной для неё ситуацией. 27 сентября ПБ приняло решение направить в Варну на миноносце из Севастополя большую, до 120 человек, группу болгарских коммунистов, имевших боевой опыт, полученный в годы гражданской войны{264}. Но именно в эти дни крестьянское восстание уже было подавлено.

Ещё более неудачная история произошла в Польше. Там правоцентристское правительство Витоса, очень серьёзно обеспокоенное положением в Германии, где к власти вполне могли прийти сторонники реванша — либо коммунисты, которым необходим был «мост», связавший бы их с Советской Россией, либо нацисты, не примирившиеся с потерей восточных территорий, 31 октября «на всякий случай» ввело в стране чрезвычайное положение и объявило о создании военно-полевых судов. Такими мерами попыталось заодно остановить забастовочное движение, ширившееся с каждым днём.

Несмотря на столь недвусмысленное предупреждение, компартия Польши призвала пролетариат к решительной борьбе, для чего начать 5 ноября всеобщую забастовку. Однако рабочие не вняли коммунистам и вернулись на фабрики и заводы, на железную дорогу и в шахты. Повсюду, за исключением Кракова. Только там, в древней столице, 6 ноября у Дома профсоюзов начали собираться огромные толпы. Они неожиданно умело оттеснили полицию, вызванную для восстановления порядка, и начали разоружать солдат, прибывших на помощь полиции. Два дня город находился во власти восставших, вынужденных прекратить борьбу только после того, как оппозиционная Польская социалистическая партия, оказавшаяся слишком уж причастной к событиям, заключила соглашение с правительством о восстановлении в Кракове спокойствия.

И всё же Краковское восстание Коминтерн, громогласно объявивший своим деянием, не смог занести в актив. Как позже выяснилось, инициативой коммунистов воспользовались их противники — сторонники незадолго перед тем вынужденного уйти в отставку сначала с поста Начальника государства, а затем и начальника Генштаба и даже председателя Узкого военного совета маршала Пилсудского. Именно они использовали народное движение, чтобы отстранить от власти правительство ненавистных им национал-демократов и крестьянской партии Пяст. Вернуть своего вождя и кумира в Варшаву. В президентский дворец. Не случайно же буквально в канун Краковского восстания не кто-либо, а именно они, пилсудчики, бросили боевой кличь: «Шашки к бою!».

Пожалуй, единственным утешением для Москвы могло послужить известие о подавлении путча баварских нацистов, считавшихся руководством Коминтерна самыми опасными противниками коммунистов.

Около одиннадцати часов утра 9 ноября — в день провозглашения Германии республикой, не слишком большая колонна штурмовиков, возглавляемая генерал-фельдмаршалом фон Людендорфом (в годы мировой войны фактически командовавшим Восточным фронтом), Гитлером, Герингом, Розенбергом, Штрайхером и другими главарями нацистов, объявивших накануне о «смещении» баварского премьера Книллинга и его и правительства, да ещё и о том, что отныне канцлером стал Гитлер, начала шествие от окраины Мюнхена к центру города. Около полудня достигла Одеонплатц. Там, у Триумфальной арки в память героя Тридцатилетней войны маршала Тилли, её встретила полиция. Потеряв четверых, но зато убив пятнадцать путчистов, она быстро восстановила порядок в столице Баварии. Ну, а главари нацистов, в том числе и Гитлер, вскоре оказались за решёткой.

Глава первая

В те дни руководство РКП отлично понимало, что партия, победившая в Октябре, устоявшая в гражданскую войну, распадается. Опасалось вполне обоснованно — а не последует ли распад общества, а вслед за тем и страны. Во второй раз, который неминуемо стал бы последним. И всё же пошло на теперь уже открытую дискуссию с теми, кто и развязал междуусобицу. Но почему-то не о том, как скорее выйти из кризиса и нужно ли расставаться с НЭПом. Нет, об ином. Заведомо выигрышном лишь для Троцкого со сторонниками — о внутрипартийной демократии. Хотя так произошло далеко не сразу.

Всего через неделю после окончания пленума ПБ намеревалось привлечь внимание партии к наиболее важному в тот момент. К экономике во всех её аспектах. Потому-то передовица номера «Правды» от 1 ноября — «Задача дня» и поставила вопрос: «По каким линиям нужно вести борьбу в первую голову?». И тут же сформулировала чёткий ответ.

«Во-первых, — объясняла передовая статья, — укрепление нашей собственной промышленности, тех государственных социалистических оазисов, которые у нас есть.

Во-вторых, борьба с вырождением НЭПа.

Из того, что мы даём известную на данной стадии развития необходимую свободу частной капиталистической инициативе, вовсе не следует, что мы должны терпеть всякую спекулянтскую вакханалию или что мы должны отказаться от того, чтобы заставить буржуазию путём разного рода государственных мероприятий вкладывать свой капитал в производительные отрасли народного хозяйства. Из политики НЭПа отнюдь не следует, что мы должны отказаться от борьбы с излишней роскошью и соответствующей “экономической политикой” буржуазии…

В-четвёртых.., нужно предупреждать заразу бытового сращивания членов нашей партии с новой буржуазией».

А затем передовая поясняла, почему именно эти задачи являются наиважнейшими сейчас и, скорее всего, останутся таковыми довольно долго: «Известное неравенство просуществует ещё многие годы, пока мы не поднимем как следует производительные силы страны, когда “на всех хватит всего”».

Первым поспешил откликнуться на такую программу Преображенский. Уже на следующий день выступил с докладом в Социалистической академии — высшем марксистском научном учреждении, состоявшем при ЦИКе СССР и призванном по замыслу создателей заменить собою аполитичную Академию наук, но так и не сказал чего-либо нового. Просто повторил старые бездоказательные идеи Троцкого о том, что происходящее — заурядный экономический кризис, не представляющий особенной угрозы. А чтобы страна вышла из него, достаточно «множество центров регулирования народного хозяйства — Госплан, Наркомфин, Комвнуторг (Комитет внутренней торговли, в октябре следующего, 1924, года преобразованный в Наркомат. — Ю.Ж.), ВСНХ и так далее заменить единым органом». То есть Госпланом. А заодно и резко повысить, но как — не удосужился пояснить, цены на хлеб и другие сельскохозяйственные продукты{265}.

Иными словами, Преображенский посоветовал продолжать НЭП как средство помощи исключительно крестьянству, игнорируя интересы пролетариата.

Ответ «Правды» не заставил себя ждать. День спустя она опубликовала басню чисто партийного поэта Демьяна Бедного «Хрюкающий НЭП» с недвусмысленной концовкой — моралью:

— НЭП хрюкает! До скольких, однако же пудов

Рекомендуется растить скотину эту?!{266}

Не откликнуться на столь издевательский вызов Преображенский не смог. Дал в праздничный, от 7 ноября, номер той же «Правды» статью, возвратившую читателей к бесплодным грёзам, господствовавшим до решающих событий в Саксонии и Тюрингии.

«В недрах капиталистической системы, — продолжал Преображенский внушать бесплодные, призрачные надежды, которые всего месяц назад проповедовал Зиновьев, — есть сейчас одна часть, которая готова оторваться от пуповины буржуазного мира и присоединить производительную силу своих рабочих и своих машин к хозяйственной системе Советского союза. Этой страной является Германия…

Современная Германия выключается из системы мирового хозяйства. Но выключенная из системы мировой экономики, такая страна, как Германия, не может существовать, если не включится в другую систему. Такой другой системой является наш Советский союз. Лишь создание германо-российского экономического и советского союза может спасти Германию… Но… чтобы Москва и Берлин могли стать двумя центрами единого хозяйственного организма, нужна пролетарская революция в Германии…

Германская пролетарская революция должна победить во что бы то ни стало».

Но в том же номере «Правда» опубликовала и статью Зиновьева «Очередные задачи партии». В ней глава Коминтерна, явно чтобы уйти от объяснений неудачи революции в Германии, предложил читателям для обсуждения положение в рабочей среде, где всё ещё преобладали беспартийные.

Для начала Зиновьев привёл удручающие цифры. На московском металлургическом заводе «Серп и молот» (бывший Гужон) в партии (членами и кандидатами) состояло 78 человек из 2590. На серпуховской прядильной мануфактуре — 40 из 5400. На петроградском «Балтийском судостроительном» заводе — 174 из 3250. На «Обуховском» — 129 из 3600. На «Красном путиловце» — 198 из 3600. Схожее положение являла собой и провинция. На тульском Патронном заводе — 14 из 1479, на уральском Златоустовском — 66 из 4250… Следовательно, РКП, даже став правящей партией, всё ещё не могла привлечь в свои ряды если не всех рабочих, то хотя бы большинство. И в таком положении Зиновьев верно угадал самую серьёзную опасность. Он не стал строить предположения, сколько же пролетариев разделяют взгляды «Рабочей правды» и «Рабочей группы», сколько внимают пропаганде меньшевиков или эсеров. Даже не упомянул о том. Просто предложил: «главная задача нашей партии — стать во главе… беспартийных рабочих», а для того «найти серьёзные, деловые пути для удовлетворения законных желаний рабочих».

Однако, так и не конкретизировав эти самые «желания», перешёл к тому, что посчитал более важным для РКП в целом.

«В нашей собственной внутрипартийной жизни, — писал Зиновьев, — за последнее время, несомненно, наблюдается чрезмерный штиль, местами (? — Ю.Ж.) даже застой… Главная наша беда состоит в том, что почти все важнейшие вопросы идут у нас сверху вниз предрешёнными».

То ли сознательно, то ли бессознательно подыграл Троцкому не только такой характеристикой работы партии. Неожиданно добавил самое важное для оппозиционеров: «Партия не может быть строго организованной организацией. Но в очень значительной степени этот факт объясняется и тем, что культурно-политический уровень всей массы членов партии слишком сильно отстал от уровня руководящих слоев её».

Признав же столь очевидное, позволявшее, кстати, сохранять критикуемое положение, предложил «научиться бороться за влияние среди всей рабочей массы», «политически воспитать всю массу членов партии», «внимательно рассмотреть вопрос о взаимоотношениях между фабзавкомами и партячейками». И обобщил: «нужно, чтобы внутрипартийная демократия… стала в большей степени облекаться плотью и кровью».

Настаивая на таких мерах, Зиновьев попытался подменить экономические задачи чисто пропагандистскими, агитационными, презрев один из основных марксистских постулатов — «бытие определяет сознание». Вместо объяснения, что же следует делать для возвращения рабочим их дореволюционной зарплаты, призвал к «внутрипартийной демократии». Важной, необходимой при решении конкретных вопросов, но в тот момент нужной лишь для поддержания, укрепления РКП в её положении правящей партии. Не более того.

Судя и по этой статье Зиновьева, и по дальнейшим публикациям, большинство ЦК хотя и пошло на дискуссию, в течение ноября всячески пыталось подменить обсуждение подлинных спорных вопросов иными. Хотя и важными, но всё же второстепенными в сложившихся обстоятельствах. Благодаря неограниченным возможностям редактора «Правды» Бухарина из поступавших в адрес газеты откликов на предложение Зиновьева отбирались и публиковались лишь те, что живописали жалкое положение низшего звена партийных структур — ячейки. Об её взаимоотношениях с вышестоящими органами, но никак не о том, что раздирало партию. При этом почему-то без указания места работы и должности, партийного стажа авторов, что вполне могло породить сомнения в подлинности помещаемых материалов.

А. Камень: «У нас постоянно смешивают партийную жизнь с работой партийных органов и только отчасти с работой ячеек».

А. Ксандров: «Нужно дать партийным массам инициативу и возможность не только “голосовать” и “заслушивать”, а выдвигать… Центр тяжести работы должен быть перенесён в ячейку».

Ф. Климов: «Часто по пустяковому поводу товарища зачисляют по линии “оппозиции”, несогласие с распоряжением парторганов квалифицируется “уклоном”. Нельзя доходить до такого старательного “регулирования” партийной жизни, явно нездорового».

И. Васильев: «Учащиеся наших ВУЗов, совпартшкол, военно-учебных заведений (высших) зачастую по своему развитию выше тех руководителей, с которыми имеют дело… Эта руководящая масса делается всё консервативней и неподвижней, она начинает тормозить нашу партийную жизнь».

Эм. Га-нов: «Необходимо в большей мере, чем теперь, развернуть рамки внутрипартийной демократии, увеличив роль низовых ячеек в обсуждении наиболее важных вопросов как внутрипартийного, так и общего порядка».

Незамрайонец: «Партийному аппарату нужно сейчас полностью, не обманывая себя, осознать свои недостатки.., оценить себя по достоинству, ясно сказать, что нужно сделать с ним (с партаппаратом) для того, чтобы он хотя бы до некоторой степени способен был справиться с партийной работой в условиях “облечённой в плоть и кровь” внутрипартийной демократии»{267}.

Да, с такими предложениями спорить не приходилось. Если действительно требовалось развивать демократию в партийных массах, то начинать следовало именно с ячеек. Предоставить им право самим обсуждать вопросы, ставившиеся перед ними, а не заставлять лишь одобрять вносимые предложения. Только суть проблемы заключалась в том, какие именно предложения должны были обсуждаться в ячейках. «Рядовыми» членами партии. Ведь РКП уже не первый год являлась не столько политической организацией, сколько государственной структурой. Ей приходилось решать вопросы экономики, внешней политики, военные, кадровые. Многие иные, недоступные партийной массе — зачастую полуграмотной, а то и вовсе неграмотной. Но такие мысли просто не приходили в голову ни большинству ЦК, ни его оппонентам-критикам. И та, и другая сторона, призывая к внутрипартийной демократии, просто стремилась такими лозунгами завоевать на свою сторону большинство. Не более того.

Доказывало фиктивность «дискуссии» и внезапное появление в «Правде» двух статей политических «тяжеловесов». И.А. Зеленского, секретаря Московского комитета РКП, кандидата в члены ОБ, и Е.А. Преображенского, уже не раз выступавшего как второе «я» Троцкого. Статей предельно общих, ничего конкретно не говоривших,

«Необходимость разрешения экономического вопроса, — утверждал Зеленский, — сознаётся членами партии и создаёт обстановку “искания выхода”. Сентябрьское совещание и ежедневная пресса создали убеждение в партии в неизбежной близости победоносной пролетарской революции в Германии… Партия начала психологически мобилизовываться». Ну, а после неудачи в Центральной Европе, уверенно продолжал Зеленский, «взоры партийных масс будут обращены на внутренние дела». И потому предлагал «усилить борьбу с отрицательным влиянием НЭПа», «втянуть ячейки в работу по поднятию производства и хозяйства»{268}. Словом, повторил уже сказанное Зиновьевым, не более того.

Столь же мало конкретного предлагал и новый опус Преображенского, на этот раз сосредоточившегося на попытке разобраться с недавним прошлым, дабы не повторять уже сделанные ошибки. Начал с риторического вопроса: «Правильна ли была до сих пор основная линия партии во внутрипартийном строительстве и внутрипартийной политике за период НЭПа?». И так ответил на него: «По моему мнению, партия вот уже два года ведёт, в основном, неверную линию в своей внутрипартийной политике». Пояснил: Вместо того, чтобы «ликвидировать милитарные (военные. — Ю.Ж.) методы внутри партии, восстановить партийную жизнь отчасти по типу 1917–1918 годов.., мы усилили бюрократизм, казёнщину, количество предрешённых сверху вопросов, усилили наметившееся в военный период деление партии на принимающих решения и несущих ответственность, и на массу исполнителей… Был взят курс на хороший аппарат и на хорошего партийного чиновника»{269}. Предложил ото всего этого отказаться, так и не указав, какие же вопросы следует обсуждать партии в целом, как построить её новую структуру.

Вполне возможно, дискуссия так и ушла бы в песок, если бы не выступление 2 декабря Сталина с докладом «О задачах партии» на расширенном собрании Краснопресненского райкома Москвы. Он сразу же оговорился, что говорит от своего имени, хотя у него никаких расхождений с ЦК нет. Лишь затем перешёл к сути проблемы. Признал, что причина идущей дискуссии — «волна брожения и забастовок в связи с заработной платой». Она-то и «вскрыла недочёты наших организаций, оторванность некоторых наших организаций — и партийных, и союзных (профсоюзных. — Ю.Ж.) от событий на предприятиях». Добавил то, на что так и не решился Зиновьев: «В связи с этой волной забастовок вскрылось наличие некоторых нелегальных… организаций внутри нашей партии, старающихся разложить партию». Подразумевал, что было понятно аудитории, «Рабочую правду» и «Рабочую группу».

Только затем Сталин перешёл к «недочётам нашей партийной жизни». Основным недостатком счёл то, что «при правильной пролетарско-демократической линии нашей партии практика на местах дала факты бюрократического извращения линии». Но тут же присовокупил: «Я далёк от того, чтобы обвинять местные организации.., тут есть не столько вина, сколько беда наших организаций на местах… Я также далёк от того, чтобы считать наш ЦК безупречным… ЦК по тем или иным причинам не вскрыл своевременно этих недочётов и не принял мер к их преодолению».

Объясняя же причины недочётов, вроде бы согласился с Преображенским: «Наши партийные организации не изжили ещё некоторых пережитков военного периода». Признал Сталин и бюрократизацию «партийных работников, наших партийных организаций».

Затем сформулировал — как то делали Зиновьев и Зеленский — меры по устранению недочётов. Среди них — борьба с пережитками и навыками военного периода, усиление активности масс проведение «на деле» выборности всех должностных лиц партии, создание при губкомах и обкомах «постоянно действующих совещаний ответственных работников всех отраслей», вовлечение ячеек на предприятиях «в круг вопросов, связанных с ходом дела на предприятиях и в трестах», и тому подобное.

В конце же доклада предостерёг от двух крайностей. «Либо партия, — заявил Сталин, — вырождается в секту, в философскую школу, ибо только в таких узких организациях возможно полное единомыслие, либо она превратится в непрерывный дискуссионный клуб, вечно обсуждающий и вечно рассуждающий, вплоть до образования фракций, вплоть до раскола партии»{270}.

Выслушав доклад, участники краснопресненского партактива могли лишний раз убедиться в очевидном. В известном им и без нравоучений. Несмотря на переход к НЭПу, партия по-прежнему мысленно пребывала в периоде «военного коммунизма». Закоснела, не желала признавать изменившиеся условия. Могли убедиться участники партактива и в ином. Хотя участвующие в дискуссии Зиновьев, Сталин, Преображенский, Зеленский непременно упоминали о безрадостном положении народного хозяйства, они так и не захотели углубиться в эту основополагающую для любого марксиста проблему. Игнорировали её.

Уже потому выступление Сталина, как и все статьи, опубликованные «Правдой», вряд ли можно было бы вспомнить через неделю-другую, если бы не то, что произошло в конце работы актива. Как обычно, докладчику стали передавать записки с вопросами. И среди них две, ответы на которые буквально через два дня привели к бурному скандалу в ПБ.

— Скажите, — вопрошала первая записка, — какое основание имеет слух в среде партийцев о каком-то письме т. Троцкого?

Вот тут-то Сталин и допустил непростительную для него ошибку. Нарушил постановление октябрьского пленума, запрещавшего разглашение происшедшего обсуждения, хотя оно давно стало секретом Полишинеля. Да, собственно, и сама тема дискуссии о внутрипартийной демократии как-то не вязалась с невозможностью для членов партии знать о решении их же ЦК. Видимо, потому Сталин и позволил нарушить запрет.

— При всём желании, — отвечал он, — я не могу сообщить содержание письма товарища Троцкого… Есть также письмо 46 товарищей… Был ещё ответ членов Политбюро на эти письма…

Пленумы ЦК и ЦКК громадным большинством одобрили позицию Политбюро — 102 голосами против 2 при 10 воздержавшихся — и осудили поведение товарища Троцкого и 46-ти. Дальше этого я не смею вам сообщать.

Второй вопрос пришёл от Розенберг, слушательницы Коммунистического университета, которая пожелала услышать подробности дела только на том основании, что якобы Каменев уже говорил о том более подробно.

— На пленуме в октябре, — попытался растолковать Сталин, — стоял вопрос о том, что переходить через известную грань в дискуссии означает создать фракцию. Это значит расколоть правительство. Расколоть правительство — значит погубить советскую власть… Дискутировать можно, но не доводите дискуссию до образования группировок, не доводите группировки до образования фракций, ибо фракции у нас в партии, которая стоит у власти, ведут к расколу правительства, ведут к окрылению внутренних и внешних врагов. На этом основании пленумы ЦК и ЦКК осудили товарищей{271}.

Столь открытого, если не сказать официального, сообщения, что объединённые пленумы подавляющим большинством осудили и Троцкого, и группу 46-ти, было вполне достаточным для возмущения, для гнева наркомвоенмора и его сторонников. Ведь теперь приходилось вести настоящую, а не мнимую дискуссию с весьма слабых позиций меньшинства, да ещё осуждённого объединённым пленумом.

Между тем эта самая толком ещё не начавшаяся дискуссия стала терять свою изначальную цель. В ней оказалось забыто наиважнейшее — проблемы экономики, выхода из кризиса без поддержки Советской Германии. А ведь в те самые дни появились первые данные об итогах только что завершившегося хозяйственного года. Данные неутешительные.

Прежде всего, и очень серьёзно, обеспокоить руководство РКП должна была численность основы основ и партии, и советской власти — пролетариата. Он ведь так и не достиг численности 1913 года. Тогда в границах СССР насчитывалось 2,6 миллиона рабочих, а на 1 ноября 1923 года их осталось 1,5 миллиона. Причина же такой убыли крылась ни в чём ином, как в инициированной Троцким и одобренной XI съездом «концентрации» государственных предприятий. Попросту говоря, закрытии чуть ли не половины их, вызванном нехваткой сырья и средств, да ещё и массовыми увольнениями, порождёнными теми же причинами: в металлообрабатывающей промышленности — до 50%, в горной — до 40%, в текстильной — до 25%, на транспорте — до 60%.{272}

Вот отсюда и безрадостные, хотя и вполне ожидаемые показатели, мало изменившиеся по сравнению с минувшим годом. Добыча угля — 659 млн. пудов, железной руды — 26 млн. (в 1913 году — соответственно 2 150 млн. и 532 млн.). Только добыча нефти почти сравнялась с довоенной — 315 млн. пудов против 361 млн. Потому очень низкой оказалась выплавка чугуна — 18,3 млн. пудов и стали — 37,5 млн., а прокат — 27,3 млн. при сопоставлении с данными 1913 года — 256,8 млн. пудов, 259,3 млн., 214,2 млн. Не приходилось удивляться, что промышленность СССР дала деревне ничтожное количество сельскохозяйственных машин: плугов — 30,9%, борон — 21,1%, сеялок — 15,6%, жаток — 10,6%, молотилок — 23,6% от выпуска 1913 года{273}. Нет, это никак не походило на смычку!

Всё ещё низкая по сравнению с довоенной зарплата да безработица (на 1 ноября 1923 года она составила 700 тысяч человек, зарегистрированных на биржах труда, не считая тех, кто уехал из города в деревню в надежде хоть там как-то прокормиться{274}) и определили истинные настроения пролетариата. Заставляли бороться за свои права не участием в дискуссии, а стачками. Их же за 1923 год, и только на государственных предприятиях, прошло 1788 с 600 тысячами участников, а на всех заводах и фабриках, шахтах и рудниках, на транспорте — 2596 с 665 тысячами забастовщиков{275}. Тем пролетариат СССР категорически высказался не за призывы Зиновьева и Троцкого «расширять внутрипартийную демократию», а за лозунги «Рабочей правды» и «Рабочей группы», настаивавших на восстановлении советов рабочих депутатов на предприятиях.

Размах стачечного движения, особенно в августе, когда забастовки охватили всю страну, перепугал партийное руководство. Дзержинскому как председателю специально созданной Комиссии ПБ по внутрипартийным делам (члены — секретарь ЦК В.М. Молотов, секретарь ЦКК М.Ф. Шкирятов, секретарь Московского комитета РКП И.А. Зеленский) поручили сделать информационный доклад на сентябрьском пленуме. И в нём председатель ОГПУ вынужденно констатировал:

«“Рабочая группа” (только её, а не “Рабочую правду” он посчитал действительно серьёзным противником. — Ю.Ж.) является симптомом глубоких настроений в рабочих массах… Эти настроения — результат отрицательных сторон НЭПа, который не справился со своей задачей — организацией производства и осуществлением смычки с крестьянством. Результат отстранения широких рабочих масс от сознательно-планового участия в производстве. Результат беспомощности (проф)союзов.

Всё расширяющиеся «ножницы» при низкой зарплате требуют коррективов к НЭПу (от которого никоим образом отказаться нельзя) — участия рабочих масс через (проф)союзы в производстве и распределении, в жестокой борьбе с накладными расходами и за экономную организацию труда».

Признав несостоятельность НЭПа, от которого почему-то отказаться было невозможно, Дзержинский предложил в качестве коррективов ещё и чисто административные меры: «должна быть взвешена необходимость самостоятельного существования ряда комиссариатов и их органов (как НКПочтель, НКВнудел, НКТруд, орготдел ВЦИК и проч., проч., проч.), что должно быть поручено решительным и компетентным товарищам с предоставлением им безапелляционных прав»{276}.

Кто же мог стать такими «решительными и компетентными товарищами», догадаться было нетрудно. Конечно же, Троцкий, и прежде высказывавший подобное — подчинение ряда наркоматов Госплану, а кроме него ещё и такие его сторонники, как Пятаков и Преображенский. Именно поэтому на такое пожелание пленум просто не обратил внимания. Его постановление, принятое 25 сентября, предусматривало иные меры:

«1. Общая тенденция в политике зарплаты… — не только не понижать, но даже повышать зарплату по возможности в отсталых отраслях (транспорт и проч.). 2. Займы (точнее, их облигации. — Ю.Ж.) в качестве зарплаты довести до минимума. 3. Жёсткое сокращение штатов и накладных расходов как один из источников фонда для увеличения зарплаты».

Кроме того, постановление предусматривало и не менее важное: «12. Предложить НКФину увеличить налоги на предметы роскоши и на буржуазию вообще. 13. Реальная борьба с излишествами. 14. Больше внимания на охрану здоровья рабочих и их семейств (ясли, дома отдыха и т.д.)».

Особо же постановление зафиксировало следующее: «8. Констатировать, что “Рабочая правда” и “Рабочая группа” ведут антикоммунистическую и антисоветскую работу, ввиду чего признать несовместимым участие в их группах и содействие им с принадлежностью к РКП. 9. Репрессии в отношении злостных элементов “Рабочей группы”, меры партийного воздействия на остальных»{277}.

Откуда же вдруг столь явная кровожадность? Ведь в своём докладе Дзержинский заявил, что «сама по себе “Рабочая группа” бессильна». Но в представленной в те же дни для ЦК записке «О Рабочей группе РКП» он утверждал обратное. Мол, она «принимала участие в организации целого ряда забастовок», имея в виду те самые стачки, которые прошли по СССР в августе и так испугали власть. Не приводя ни малейшего доказательства, писал о якобы выявленных связях этих оппозиционеров с коллективами предприятий чуть ли не всех промышленных центров страны. В Петрограде, Твери, Пскове, Новгороде, Вологде, Туле, Брянске, Иваново-Вознесенске, Владимире, Ярославле, Нижнем Новгороде, Самаре, Саратове, Царицине, Харькове, Екатеринославле, Николаеве, Одессе, Севастополе, Перми, Екатеринбурге, Красноярске{278}.

Конечно же, такая информация заставляла поверить и в возможность повторения забастовок, и в то, что они вполне могут перерасти во всеообщую стачку под руководством «Рабочей группы». И лишь на том основании ОГПУ получило разрешение на массовые аресты, которые, однако, так ничего и не дали. За три месяца — август, сентябрь, октябрь — удалось выявить всего 126 человек, прямо или косвенно связанных с «Рабочей группой». Среди них — членов созданных в феврале 1923 года Центрального бюро: Г.И. Мясникова, Н.В. Кузнецова, Г.К. Шоханова, И.И. Маха и в июле — Московского бюро: П.К. Шоханова, М.К. Берзинь, Ф.Г. Порастатова, Носкова, И.И. Маха, И.Е. Лукина, В.Л. Чадушкина, и являвшихся, собственно говоря, той самой «Рабочей группой»{279}.

Все остальные арестованные просто встречались, общались с ними, даже не всегда разделяя их убеждений, политических взглядов. Жили они только в Москве. Работали на заводах 2-м и 3-м кабельных, быв. Гужона, Метрон, Гном-Рон, Мастяжарт. Учились на рабочем (подготовительном) факультете МВТУ (Московского высшего технического училища), в Межевом и Текстильном институтах, во ВХУТЕМАСе — (Высших художественно-технических мастерских){280}.

Потому-то собранных в ходе следствия данных явно недоставало для представления «Рабочей группы» как действительно широко разветвлённой подпольной антипартийной организации, охватывавшей всю страну. Более того, все показания арестованных вынуждали воспринимать их не как заговорщиков, готовивших переворот, а лишь предельно честными, пусть и фанатичными, еретиками. Не более того, пусть даже их слова и оказывались весьма горькими, обидными, но справедливыми. Именно так следовало оценивать сказанное, к примеру, А.И. Гречишкиным, являвшегося всего лишь сочувствующим:

«Не нужно закрывать глаза на действительное положение вещей в СССР и внутри нашей партии. В связи с НЭПом у нас сейчас происходит новая перегруппировка общества, а в связи с этим и группировки внутри партии. Часть ответственных работников, находящаяся под непосредственным влиянием НЭПа, теряет свою революционность и всё больше и больше подпадает под влияние мелкобуржуазных советских служащих. Влияние мелкобуржуазных интересов проявляется в кутежах, разъездах на автомобилях с разряженными дамами, кумовстве, а следствием этого является протекционизм и взяточничество»{281}.

Те же мысли высказывал и Кузнецов (в передаче другого подследственного, Б.О. Одера): «НЭП и государственный капитализм, осуществлённый в республике, фактически приводит к эксплуатации рабочего класса государством, к выжиманию из рабочего прибавочной стоимости. Партия, ответственная за это, руководящая политикой государства, при таких условиях не может являться объективно защитницей интересов пролетариата. Внутри партии демократия отсутствует. Советский и партийный аппараты бюрократизуются»{282}.

Наконец, вот то, что записал следователь со слов самого Кузнецова: «Если бы стачечное движение в России приняло всеобщий характер и было бы углублённым движением, если бы им руководила оппозиционная группа в РКП — РКП, как и остальные политические партии, не может им руководить, — то оно могло бы, во-первых, выдвинуть новых вождей рабочего класса из самых недр последнего и (во-вторых) явиться движением международного рабочего класса за пролетарскую социалистическую революцию»{283}.

А вот и отрывок из собственноручного пространного — в тринадцать машинописных страниц, заявления Кузнецова:

«В чём заключается моя виновность, а также и виновность всех товарищей по заключению? В том, что мы нравственно сочувствовали друг другу, одинаково близко понимали нищету, страдания, горести, принуждение и несправедливость, переживаемые рабочими массами, пороки, преступления и безнаказанность одних, преследование за всякую малую попытку что-либо сказать — других.

Нас можно обвинять ещё в том, что мы стремились к облегчению величайших мук и страданий своего класса или хотя бы к прекращению всё разрастающегося материального бедствия его быта, а также и общей жизни…

Вот всё существо моего преступления, которое и служило побудительным стимулом недовольства линией, проводимой ЦК РКП. Участие в так называемой Рабочей группе РКП ни в коей мере не составляет того положения, что её участники являются сообщниками тайного общества (организации). Ни я, да никто из товарищей по заключению никогда не думали ни о бунте, ни об антисоветской пропаганде и вообще поставить себя в положение политических преступников и политически неблагонадёжных»{284}.

Ведший «дело» заместитель начальника Секретного отдела ОГПУ Я.С. Агранов попытался повлиять на мнение членов ПБ, которым через Дзержинского должен был направлять все материалы следствия иным образом. Решил связать «Рабочую группу» с Пролеткультом (Пролетарские культурно-просветительные организации). Созданным в уже далёком сентябре 1917 года. Имевшим до осени 1920, года, когда был подвергнут уничижительной критике сначала Лениным, а затем и ЦК, более 80 тысяч членов, занимавшихся в художественных, музыкальных, театральных, литературных студиях клубов Пролеткульта, имевшихся во всех губернских и в большинстве уездных центров страны. Ну как же не сделать всё возможное, дабы связать столь мощную, да ещё и вполне легальную структуру с заговорщицкими устремлениями «Рабочей группы»!

Только для подтверждения своей умозрительной гипотезы Агранов и начал допрашивать одного из инициаторов и главного теоретика Пролеткульта философа А.А. Богданова. Весьма удобную потенциальную жертву — с ним ведь неоднократно полемизировал сам Ленин, даже был вынужден посвятить критике взглядов того солидный труд «Материализм и эмпириокритицизм» (1908 г.). Агранов допрашивал, и неоднократно, но не прибегая к аресту, Богданова лишь на том основании, что Мясников в «Манифесте» и Кузнецов в листовках не раз ссылались на книги и статьи близкого им по духу философа. Правда, толковали чужие мысли по-своему.

Так, Кузнецов в одной из прокламаций писал, ссылаясь на Богданова: из-за прежнего пренебрежения большевиков к культурной работе рабочего класса партия оказалась неподготовленной к организации власти и хозяйства на своих, социалистических началах», почему и «пришлось прибегнуть к помощи опытных людей — «спецов», а затем им подчиниться».{285}

Если бы ОГПУ удалось подтвердить хотя бы косвенно некую связь «Рабочей группы» с Пролеткультом, то в «деле» могли бы появиться такие широко вто время известные имена, как наркома просвещения РСФСР А.В. Луначарского (к тому же женатого на сестре Богданова), видных большевиков-публицистов — заведующего Главлитом (политической цензурой) П.И. Лебедева-Полянского, полпреда в Швеции, а перед тем руководителя РОСТА (Российского телеграфного агентства) П.М. Керженцева, очень многих иных, связанных в недавнем прошлом с Пролеткультом.

Агранову добиться хотя бы частичного признания вины от Богданова так и не удалось. Слишком уж неравными были интеллекты полуграмотного чекиста и философа европейского уровня, и всё же результаты оказавшейся бесплодной инициативы Агранова не смогли избавить от затаённых страхов трёх членов ПБ. Зиновьева — как председателя исполкома Коминтерна и входивших в его состав от РКП Троцкого и Бухарина. Их же более чем проблематичная связь «Рабочей группы» с Пролеткультом должна была встревожить, взволновать, даже напугать то место в показаниях Кузнецова, где он говорил о вроде бы установленных прочных связях Центрального бюро, возглавляемого Мясниковым, с «раскольническими», то есть не входившими в Коминтерн, компартиями Европы: с Коммунистической рабочей партией Германии, Коммунистической рабочей партией Великобритании, Коммунистической рабочей партией Нидерландов, а также с леворадикальной оппозицией компартии Болгарии и только что пришедшими к руководству КПГ левыми Р. Фишер и А. Масловым. С теми, кто приступил к созданию нового, IV, Интернационала — Коммунистического рабочего{286}. Который, особенно после провала столь рекламировавшейся «победоносной» революции в Германии, вполне мог привлечь в свои ряды многие из партий, входящих в Коминтерн.

Сначала последовало бы возвращение в материнское лоно незадолго перед тем отколовшейся от КПГ левой фракции и превратившейся в Коммунистическую рабочую партию, а затем переход уже и всей КПГ на леворадикальные позиции, у которой вполне хватило бы сил и причин разорвать с Коминтерном за поддержку прежнего руководства в лице Г. Брандлера, которого Москва успела сделать единственным виновным в поражении революции.

Если бы немцы пошли по такому пути, то вскоре непременно покончили бы с монополией Москвы, ПБ РКП, Коминтерна, отвергнув право Зиновьева или Троцкого на какое-либо руководство ими. Ну, а такое означало бы и полный крах политики ПБ не только в мировом масштабе, но и в Советском Союзе.

Оценив ситуацию, ПБ приняло 1 ноября два закрытых постановления, должных определить судьбу членов «Рабочей правды» и «Рабочей группы», казавшихся тогда руководству РКП более опасными, нежели внутренний конфликт с Троцким.

«Ввиду того, — отмечало одно из постановлений, — что имеющийся в ЦКК следственный материал даёт все основания считать группу “Рабочая правда” чисто интеллигентской с враждебной марксизму идеологией, практически ставящей себе задачу максимальной дезорганизации РКП, считать необходимым более решительную борьбу с этой группой, одобрить меры по отношению к этой группе — арест членов этой группы. До окончания следствия, как правило, не освобождать никого из членов этой группы, если это не будет вызвано интересами самого следствия».

Другое постановление — по делу «Рабочей группы», носило внешне более примирительный характер. Оно признало возможным возвращение её лидера Г.И. Мясникова, высланного в Германию, в Россию, но при условии «получения от него письменного заявления для опубликования в печати об ошибочности и вреде для рабочего класса занятой им позиции». Сочло необходимым освободить из тюрьмы «рабочих, вовлечённых в “Рабочую группу”, но не принимавших руководящего активного участия в этой организации». От руководства же — членов Центрального и Московского бюро — потребовало на удивление малого: «таких же заявлений, как и от Мясникова, причём, как правило, при освобождении посылать на работу в другие районы страны»{287}. И только.

Однако три недели спустя ПБ вновь изменило отношение к «Рабочей группе». Несмотря на прежнее заверение о неприкосновенности Мясникова после его возвращения на родину, как только он приехал в Москву, одобрило предложение Дзержинского об аресте лидера «Рабочей группы». Утвердило такое решение пятью голосами — Каменева, Рыкова, Томского, Молотова, Рудзутака при двух «против» — Калинина и Бухарина{288}. Отсутствовавшие на заседании Зиновьев, Сталин и Троцкий, судя по всему, поддержали большинство. Во всяком случае, от них каких-либо возражений ни по телефону, ни письменно не последовало.

Помимо Мясникова в тюрьме оставили столь же видного лидера группы Кузнецова, а также Ф.Г. Порестатова — слесаря 2-го кабельного завода, организовавшего подпольную типографию, в которой и были напечатаны на стеклографе несколько листовок тиражом 70–80 экземпляров{289}. Действительно опасных своими призывами: отказаться от дальнейшего проведения НЭПа, называемого новой эксплуатацией пролетариата; отрешиться от тактики единого фронта, доказавшего в Германии свою несостоятельность признать Октябрьскую революцию буржуазной, почему и готовиться к новой, действительно социалистической. Призывами, которые в условиях острейшего экономического кризиса могли увлечь за собой не только рабочих — коммунистов, но и те самые 80–90 процентов (по оценке Зиновьева) пролетариев, так и не вступивших в партию.

Остальных арестованных по делу «Рабочей группы» в конце ноября освободили, применив к ним лишь партийные наказания. Исключили из РКП двенадцать, а пятерым плюс девятерым, остававшимся на свободе, вынесли строгие выговоры. Правда, их не оставили в Москве, а направили на работу в провинцию. И в виде своеобразной компенсации за причинённое, по предложению комиссии Дзержинского, им ассигновали 200 червонцев{290} — для устройства на новом месте.

Причина такого смягчения отношения ПБ к тем, кого ещё вчера считали чуть ли не смертельными врагами, достаточно очевидна. К тому времени в ОГПУ окончательно убедились в предельной слабости группы. В её неспособности повлиять на рабочие массы не только страны, но даже и столицы. Кроме того, Коминтерн, но уже по своим каналам информации, удостоверился в призрачности любых попыток создать IV Интернационал. У «раскольников» для того не имелось никакой поддержки в рядах европейских компартий.

Глава вторая

Дело «Рабочей группы» стало для руководства РКП своеобразной интермедией, ненадолго прервавшей ход дискуссии. В действительности же, как вскоре выяснилось, всего лишь ушедшей с полос «Правды», переместившись в партийные ячейки. Оказавшейся потому неподконтрольной, отчего обрела ещё большую опасность для большинства ЦК. Вернуться к открытой дискуссии вынудило произошедшее на выступлении Зиновьева 28 ноября в старейшем коммунистическом университете — московском имени Свердлова. Готовившем, как и остальные комвузы, дипломированных партийных работников для печати и просвещения. Нераздельной частью программы которого была регулярная организационно-методическая и агитационно-пропагандистская практика в ячейках столицы.

Уже на следующий день перепуганный Зиновьев направил Сталину записку, прося ознакомить с нею и Молотова:

«Прочитавши записки свердловцев (прилагаю), вижу, что дело хуже, чем я думал. Университет взбаламучен. Ряд элементов злобных и злостных. Куча сплетен и легенд. Большое озлобление против ЦК (против меня особая кампания, как водится). Группа Преображенского, видимо, сорганизовалась и действует по всей Москве. Свердловцы могут наделать больших бед в московской организации. Нужны серьёзнейшие меры в отношении Московской организации. Иначе будет поздно. Нужно 10 первоклассных работников нашего направления. Иначе Москва ускользнёт из наших рук. Это срочно.

В отношении к университету предлагаю: 1. Иметь Вам совещание с Лядовым (М.Н. Мандельштам, ректор Свердловского университета.— Ю.Ж.) и Зеленским (секретарь Московского комитета РКП. — Ю.Ж.). Дать Лядову 1–2 серьёзных помощников. 2. Снять немедленно Емельянова (секретарь парторганизации Свердловского университета. — Ю.Ж.), который главный организатор склоки (знаю это наверняка), допросить С. Минина из СПБ (ректор Петроградского комуниверситета. — Ю.Ж.), давши архи-способного и архи-надёжного человека. 3. Организатором коллектива и его помощником поставить верных людей. 4. Устроить там доклады Бухарина, Сталина, Каменева, Молотова, Томского и ряд бесед. 5.Исподволь начать чистку явно безнадёжных элементов»{291}.

Просьба Зиновьева, более напоминавшая план военной операции, содержала слишком много предложений, чтобы их выполнить сразу. А потому начали с самого простого. Чтобы несколько охладить страсти, 2 декабря в «Правде» опубликовали выступление Сталина на активе Краснопресненского района. То самое, что вызвало гнев Троцкого, увидевшего в нем (а не в ответах по запискам) не только разглашение тайн пленума ПК, но и стремление дискредитировать его лично. Однако брожение среди коммунистов, и не только московских, не стихало.

Секретарь ЦК КП Украины Д.З. Лебедь сообщил Сталину: «У нас существует опасение, что дискуссия в Москве, если её не взять под руководство ЦК, быстро выльется во фракционность… Информация, идущая из Москвы окольным путём, подхватывается здесь и используется. В частности, ведутся разговоры о дискуссии в Свердловке, где якобы Зиновьева не захотели слушать и т.п. Необходимо, чтобы кто-либо информировал нас из более точных источников»{292}.

8 декабря Зиновьеву пришлось вновь воззвать о помощи. Теперь не только к Сталину и Молотову, но и к Каменеву, Рыкову, Томскому: «Они, — руководитель Коминтерна явно подразумевал сторонников Троцкого, — действуют по всем правилам фракционного искусства. Если мы немедленно не создадим своей архи-сплочённой фракции, всё пропадёт. Я предлагаю этот вывод сделать в первую очередь. Я предлагаю завтра (в воскресенье) собраться специально по этому вопросу — может быть, у Сталина за городом или у меня»{293}.

Неизвестно, состоялось ли то совещание, призванное создать фракцию, включившую бы пять членов ПБ из семи — без Троцкого и умиравшего Ленина, или нет, понятно иное. Безусловно, заставило Зиновьева действовать столь решительно появление в тот самый день, 8 декабря, в «Правде» статьи Сапронова «В чём заключается очередная задача партии?». Статьи, в которой руководитель профсоюзов страны открыто выступил против Зиновьева.

«О чём идёт спор? — вопрошал Сапронов. — Тов. Зиновьев поставил как новую задачу реальное проведение в жизнь рабочей демократии. Рабочей же демократии требуют и авторы статей (дискуссионного характера. — Ю.Ж.). И, несмотря на это единодушие, общий тон выступающих товарищей, отнюдь не принадлежащих к “присяжным оппозиционерам”, по отношению к статье тов. Зиновьева резко отрицательный (здесь Сапронов поспешил выдать желаемое за действительное. — Ю.Ж.). Чего-то тов. Зиновьев недоговорил».

И Сапронов поспешил договорить за руководителя Коминтерна, но своё: «Нам надо пересмотреть “офицерский состав” (т.е. секретарей ячеек, райкомов, губкомов, ЦК нацкомпартий. — Ю.Ж.) с точки зрения соответствия его новым задачам, в первую голову начиная с самых низов… Эта работа по обновлению аппарата без “назначений”, без “рекомендаций” и “согласований”, а путём действительных выборов должна быть начата немедленно… Партия должна, вплоть до низовых ячеек, заняться обсуждением важнейших вопросов нашей общей, а не только внутрипартийной, политики. На основе этого обсуждения проверить качество партийного аппарата и обновить его ещё до съезда».

Дискуссия? Вряд ли. Ведь она не должна переходить на личности, призывать к смене власти, пусть лишь партийной. Только предлагать собственное решение поставленной задачи. Не более того. Так откуда же столь внезапная вспышка воинственности? О том знали немногие. Избранные.

…Ещё летом состояние здоровья Ленина, и без того безнадёжное, резко ухудшилось. «Около 20 июня, — отмечали позже лечившие его врачи, — развилось новое обострение с явлениями возбуждения, бессонницы, не всегда ясного сознания, повторяющихся по нескольку раз галлюцинаций»{294}. Стало несомненным, что на выздоровление вождя больше рассчитывать не следует. Такое медицинское заключение и послужило основанием для публикации в «Правде» «Обращения ЦК РКПб) ко всем членам партии об учреждении Института В.И. Ленина» с директором Каменевым. Ему и следовало направлять «все записки, письма, собственноручные заметки и проч. В.И. Ленина»{295}. Словом, приступить к тому, что обычно делается лишь после смерти заслужившего вечную память человека. «Обращение» умолчало только об одном: почему и именно сейчас потребовалось создать такой институт.

Несмотря на всю трагичность известия, пришедшего из «Горок», руководители партии не так уж взволновались. Они уже привыкли к мысли о приближавшейся смерти Ленина. Смирились с нею, не очень задумываясь о её последствиях. Только новое сообщение — о заключении прошедшего 28 ноября консилиума{296}, оказавшегося последним (с этого дня прекратились и ежедневные подробные записи в «Дневнике дежурного врача»), напомнило о близящемся неизбежном. Заставило, наконец, понять: вождь не просто умирает. Смерть может наступить в любую минуту. Через день, неделю, в крайнем случае через месяц-другой. Не позже. Потому-то члены ПБ поспешили взять под свой контроль всё творческое наследие Владимира Ильича.

Принятое ими уже 29 ноября решение гласило: «Признать Институт В.И. Ленина единственным хранилищем всех рукописных материалов В.И. Ленина и относящихся к нему документов полицейских, жандармских и проч. Допустить временное исключение в отношении находящихся в распоряжении ЦК документов, имеющих особо секретный характер и не могущих в настоящее время быть переданными Институту»{297}.

Тем самым члены ПБ постарались обезопасить себя от внезапного появления новых, никому не ведомых статей и записок из «Горок». Способных, чего нельзя было ни в коем случае исключить, нарушить сложившееся равновесие сил на вершине власти. Ну, а политические «гиганты» — Зиновьев и Троцкий, скрывавшиеся под маской вожаков фракций, расценили полученные сведения как сигнал начать битву за право стать наследником вождя мирового пролетариата. Битву, в которой все средства допустимы. В которой оказались преданными забвению судьбы страны, погрязшей в экономическом кризисе, судьбы партии, раскалываемой не дискуссией, а честолюбием двух её вождей. Ведь Зиновьева и Троцкого теперь заботило лишь одно: успеть обойти соперника, доказав его несостоятельность, до смерти Ленина.

Пока преимущество оказалось у Зиновьева — вместе с ним девять членов и кандидатов в члены ПБ, а против — только один. Вот отсюда и стремление Троцкого как можно скорее сменить всё партийное руководство. Использовать для того популярность и талант полемистов своих соратников.

…Итак, Преображенский будоражил ячейки, а Сапронов предлагал, воспользовавшись этими самыми ячейками, провести полную смену руководства РКП. Незамедлительно. Пока не затрагивая только ЦК и его органов — ПБ, ОБ, секретариат, а также ЦКК, что должно было произойти на съезде, подготовленном к такой аппаратной революции.

Твёрдо зная о неизбежном появлении статьи Сапронова, большинство ПБ предприняло упредительные меры. Накануне, 7 ноября, «Правда» опубликовала принятую всего за два дня перед тем резолюцию ЦК и ЦКК «О партийном строительстве». Подготовленную комиссией, созданной 29 ноября и включавшей Каменева, Сталина и Троцкого{298}. Их работу сразу же в значительной степени облегчил общий отказ от ставшей в те дни неактуальной задачи — определить «новые серьёзные шаги в хозяйственной области», подразумевавшие проблему Госплана.

Большинство членов ПБ пошло навстречу Троцкому. Ещё 22 ноября утвердило его сторонника Г.Л. Пятакова — заместителя председателя ВСНХ ещё и председателем Центрального управления государственной промышленности. Неделю спустя поменяли и всё руководство Госплана. Председателем утвердили вроде бы нейтрального А.Д. Цюрупу, оставшегося без должности после освобождения от поста наркома рабоче-крестьянской инспекции, а заместителями — прежнего председателя Г.М. Кржижановского и твёрдого последователя наркомвоенмора М.К. Владимирова{299}.

Столь же уступчиво повели себя Каменев и Сталин — как поведала записка «О разногласиях в комиссии трёх при подготовке резолюции». Из восьми (или десяти) поправок, внесенных Львом Давидовичем в проект, отвергли всего две.

Первая из них предполагала «не только обновить организации на местах, но и снять с постов людей, которые не проводили демократии». Каменев и Сталин объяснили свою позицию, прямо заявив: «Никого сквозь строй проводить не надо, условия у нас тяжелые, обстановка сложная и полной демократии всё равно не провести». Троцкому пришлось согласиться с ними.

Второй поправкой — наркомвоенмор хотел, признав запрет фракции, отстоять право членов партии хотя бы на группировки. Каменев и Сталин, со своей стороны, доказывали: таким образом «открывается щёлочка для людей Мясниковского толка», то есть для сторонников «Рабочей группы», «ибо они могут сказать, что у них не фракция, что у них только группировка, и это даст возможность иметь некоторые легальные рамки для образования фракции». После долгих споров сошлись на том, что в данном пункте следует просто сослаться на резолюцию X съезда по данному вопросу{300}.

Резолюция, подписанная 4 декабря Каменевым, Сталиным и Троцким, далеко не случайно увидела свет прежде публикации статьи Сапронова. В ней ведь содержалось почти всё, на чём настаивали и сам Троцкий, и его сторонники. Документ потому был призван ввести дискуссию в разумные рамки, став основой нормальной полемики, избегавшей бы открытой конфронтации, которая вполне могла привести к расколу партии.

Экономика: «Исключительная важность Госплана — хозяйственного штаба социалистического государства… Меры по снижению цен на фабрикаты (промышленные изделия. — Ю.Ж.) и по экспорту хлеба уже в настоящее время привели к некоторому оживлению торгового оборота… Борьба с основными причинами кризиса сбыта требует… слаженной и систематической работы… по концентрации промышленности, правильной организации промышленного и торгового аппарата».

Партия и трудовые массы: «Основной задачей в данной области является вербовка новых членов партии из рабочих от станка… Работа по увеличению пролетарского ядра партии должна являться на ближайшие месяцы одной из самых важных задач всех партийных организаций».

Рабочая демократия: «Рабочая демократия означает свободу открытого обсуждения членами партии важнейших вопросов партийной жизни, свободу дискуссий по ним, а также выборность руководящих должностных лиц и коллегий снизу доверху… Необходимо.., обращать внимание на задачу выдвижения новых работников снизу, в первую очередь из рабочих… Ввести обязательную отчётность парторганов перед выбирающими их коллективами и перед широкой партийной массой… Требуется, чтобы руководящие партийные органы прислушивались к голосу широких партийных масс, не считали всякую критику проявлением фракционности… Необходимо проверить целесообразность… права утверждения секретарей вышестоящими инстанциями… Необходимо следить за строгим проведением выборности должностных лиц… Необходимо перейти от слов к делу, предложив низовым ячейкам, уездным, районный и губернским партконференциям при очередных выборах систематически обновлять партийный аппарат снизу, выдвигая на ответственные посты таких работников, которые способны обеспечить на деле внутрипартийную демократию».

Только в одном резолюция не делала уступки. Подчёркивала: рабочая демократия «вовсе не означает свободы фракционных группировок, которые для партии крайне опасны, ибо всегда грозят раздвоением или расщеплением правительства и государственного аппарата в целом».

Одним словом, всё выглядело так, будто резолюцию готовила оппозиция. Троцкому и его сторонникам оставалось лишь уточнять отдельные положения да работать над точностью формулировок. Однако на деле положение не изменилось. Троцкий поспешил дезавуировать свою подпись под документом, только не публично. Такое означало бы непоследовательность его как политика — отказ от той позиции, которую прежде он отстаивал открыто. Всего через день после публикации резолюции направил в ЦК письмо. В нём же и высказался весьма категорически:

«В комиссии Политбюро я указал, что за эту резолюцию я смогу голосовать лишь с серьёзными оговорками, которые внесу в ЦК, не публикуя их, чтобы не создавать запоздалому со своим выступлением Центральному комитету лишних затруднений». Вот это-то теперь он и сделал.

Каковыми же оказались эти оговорки?

Первая: «Октябрьский пленум был высшим выражением аппаратного бюрократического курса, ныне подлежащего радикальному изменению».

Вторая: «Очень многочисленная и влиятельная группировка в аппарате партии (группировка, по существу, фракционная) не только не хочет поворота к новому курсу, но и будет, несомненно, оценивать резолюцию ЦК как манёвр, не меняющей, по существу, партийного курса».

Третья: «Особенную тревогу внушает мне чисто формальная позиция членов Политбюро в вопросах о группировках и фракционных образованиях. Разумеется, по вопросу о вредоносности, чрезвычайной политической опасности и недопустимости фракционных образований в партии у нас разногласий нет… Чтобы подорвать фракционность, нужно ударить по бюрократизму».

Четвёртая: «Мы слышим в ответственных выступлениях заявления о том, что кризис оказался “бурей в стакане воды”, что сентябрьское движение (волна массовых забастовок. — Ю.Ж.) было “лишь эпизодом”. Если бы партия прониклась такими взглядами, она не нашла бы в себе достаточного напряжения для того, чтобы справиться с хозяйственными затруднениями и задачами»{301}.

Троцкий отказался не только от сотрудничества в работе, но и от примирения даже на основе резолюции. С этого момента на читателей «Правды» хлынул поток докладов, статей, писем в редакцию, который прежде был характерен только в дни проведения съездов или конференций. И чуть ли не с каждым номером газеты возобновившаяся дискуссия приобретала всё более и более острый характер. Подчас превращалась в настоящую словесную дуэль непримиримых противников. Переставших обращать внимание на содержание резолюции от 5 декабря. Делавших вид, как будто той и не было вообще.

Начал же новый виток дискуссии Троцкий. Исподволь.

Прежде всего напомнил о себе опубликованной «Правдой» 4 декабря довольно странной статьёй «О казёнщине, военной и всякой». В ней сделал непонятные читателю нападки на собственное ведомство — армию. Почему-то осудил воспоминания и рассказы о гражданской войне, в которых увидел только принесённые в жертву истине легенды о сплошном героизме. Заметил: «Величайший героизм в военном деле, как и в революционном, — это героизм правдивости и ответственности» (не себя ли имел в виду?).

Заодно в этой статье Троцкий впервые высказался об отношении молодёжи к «старой гвардии». Подразумевал под последней как партийную, так и военную, ибо традиция подчинения и безоговорочного признания чужой правоты приобретала решающее значение. И пояснил: «Традиция не есть мертвый канон… Традицию нельзя заучивать назубок, воспринимать её как евангелие, верить старшему поколению «на честное слово»… Нет, традицию нужно… самостоятельно, критически перерабатывать и активно усваивать. Иначе всё здание окажется построенным на песке».

6 декабря в «Правде» появилась новая статья Троцкого — «О смычке». Ею он постарался убедить читателя в своём полном единомыслии с Лениным, особенно в вопросе отношения к крестьянству. Заодно воспользовался случаем и повторил свой основной тезис о путях выхода из кризиса: «Правильная постановка работы нашей Государственной плановой комиссии (Госплана) является прямым и непосредственным подходом к более правильному и успешному разрешению вопросов смычки — не в отмену рынка (НЭПа. — Ю.Ж.), а на основе рынка».

Наконец, II декабря в той же «Правде» была опубликована третья статья Троцкого «Новый курс». С названием отнюдь не оригинальным — эти два слова впервые использовал Зиновьев, а затем они стали означать те самые положения, изложенные в резолюции «О партстроительстве». Тем не менее «Новый курс» стал подлинным манифестом именно Троцкого, сыграл решающую роль для формирования общих взглядов оппозиции как в декабре 1923 года, так и позже. В третьей по счёту декабрьской статье Троцкий провозглашал:

«Резолюция Политбюро по вопросу о партийном строительстве имеет исключительное значение. Она знаменует, что партия подошла к серьёзному повороту на своём историческом пути… Новый курс, провозглашённый в резолюции ЦК в том и состоит, что центр тяжести, неправильно передвинутый при старом курсе в сторону аппарата, при новом курсе должен быть передвинут в сторону активности, критической самодеятельности, самоуправления партии как организованного авангарда пролетариата… Кратко задачу можно формулировать так: партия должна подчинить себе свой аппарат, ни на минуту не переставая быть централизованной организацией…

В ряде статей настойчиво проводится та мысль, что основным средством оживления партии является поднятие культурного уровня её рядовых членов, после чего всё остальное, т.е. рабочая демократия, приложится уже естественным путём. Что нам нужно поднимать идейный и культурный уровень нашей партии ввиду стоящих перед ней гигантских задач, это совершенно бесспорно. Но именно поэтому такая чисто педагогическая, наставническая постановка вопроса совершенно недостаточна и, следовательно, неправильна…

Партия может поднимать свой уровень как партия, лишь выполняя полностью и целиком свои основные задачи путём коллективного, самодеятельного руководства рабочим классом и государством рабочего класса… Можно предъявлять очень строгие требования к каждому, кто хочет вступить в нашу партию и оставаться в ней. Но вступивший является уже тем самым активным участником всей работы партии.

Убивая самодеятельность, бюрократизм тем самым препятствует повышению общего уровня партии… И в этом его главная вина. Поскольку в партийный аппарат входят неизбежно более опытные и заслуженные товарищи, постольку бюрократизм аппарата тяжелее всего отзывается на идейно-политическом росте молодых поколений партии. Именно этим объясняется тот факт, что молодёжь — вернейший барометр партии — резче всего реагирует на партийный бюрократизм…

Только постоянное взаимодействие старшего поколения с младшим в рамках партийной демократии может сохранить старую гвардию как революционный фактор…

До того как было опубликовано постановление ЦК о новом курсе, обюрократившиеся представители аппарата считали само упоминание о необходимости изменения внутрипартийной политики ересью, фракционностью и расшаткой дисциплины. Сейчас они также формально готовы принять новый курс “к сведению”, т.е. бюрократически свести его на нет. Обновление партийного аппарата, разумеется в отчётливых рамках устава, должно быть производимо с целью замены оказёнившихся и обюрократившихся свежими элементами, тесно связанными с жизнью коллектива или способными обеспечить такую связь…

Совершенно недостаточно, чтобы молодёжь повторяла наши формулы. Нужно, чтобы молодёжь брала революционные формулы с боем, претворяла их в плоть и кровь, вырабатывала бы себе собственное мнение».

Как рефрен, Троцкий неоднократно повторял главную для него мысль — «Партия с успехом может справиться с опасностями фракционности, только развив, укрепив и упрочив курс на рабочую демократию. Именно аппаратный бюрократизм является одним из важнейших источников фракционности».

Закончил же Троцкий статью настоящим боевым призывом: «Пассивное послушание, механическое равнение по начальству, обезличность, прислужничество, карьеризм — из партии вон!

Большевик есть не только человек дисциплины. Нет, это человек, который вырабатывает себе в данном конкретном случае твёрдое мнение и мужественно и независимо отстаивает его не только в бою против врагов, но и внутри собственной организации. Он сегодня окажется в своей организации в меньшинстве. Он подчинится… Но это, разумеется, не всегда означает его неправоту. Он, может быть, только ранее других увидел или понял новую задачу или необходимость поворота».

Тем самым все многочисленные серьёзнейшие проблемы партии и страны Троцкий ограничил всего лишь двумя.

Первая — обюрокрачивание партийного аппарата, составлявшего тогда 7,5 тысячи человек, или около 8% всех членов РКП. Вот его-то и предложил как можно скорее сменить, повторив то, о чём уже писали Преображенский и Сапронов. Да, именно не отказаться вообще или хотя бы частично, а только сменить, что следовало понимать как требование заменить его персональный состав сторонниками оппозиции. При этом Троцкий умолчал о весьма важном. Ни словом не обмолвился о возглавлявшемся тогда Л.М. Кагановичем учётно-распределительном отделе ЦК. Том самом органе, который и перебрасывал из республики в республику, из губернии в губернию, из города в город коммунистов, «рекомендуя»», вернее назначая на выборные должности. Похоже, существование такого отдела ЦК вполне устраивало борца с бюрократическим аппаратом, борца за внутрипартийную демократию.

Вторая проблема — взаимоотношение «старой гвардии», иными словами, большевиков — участников революции и гражданской войны — с молодёжью. Членами не столько партии, сколько ещё комсомола. Их Троцкий и призывал быть независимыми идейно. Вместе с тем предупреждал, что, скорее всего, они поначалу окажутся в меньшинстве, но лишь временно. И опять же не вспомнил об одном из вожаков комсомола, члене его Бюро ЦК — о Беле Куне. Отнюдь немолодом — уже достигшем тридцатисемилетнего возраста. Участнике первой мировой и гражданской войн, одном из руководителей революции в Венгрии четыре года назад. Вполне относимого скорее к «старой гвардии», нежели к молодёжи. Но зато известном своими леворадикальными взглядами.

Словом, средство — и саму партию, и внутрипартийную демократию, призванные максимально способствовать преодолению тех трудностей, которые встали перед страной, и прежде всего экономических, Троцкий представил целью. Единственной, ради чего — так и не объяснив.

Контрудар большинства ПБ не заставил себя ждать. Два дня спустя, 13 декабря, «Правда» начала публиковать материалы собрания бюро ячеек и активных работников Московской парторганизации, состоявшегося II декабря. Публиковать, поместив их под «шапкой», то есть общим заголовком: «Московская организация РКП отвергла резолюцию, направленную к подрыву единства партии. Подавляющим большинством принята резолюция одобрения политики ЦК РКП и полного доверия руководящему органу партии».

Сознательно растянутая на пять номеров газеты, эта публикация включала несколько материалов. Открывалась статьёй Каменева «Слово Москвы», кратко изложившей происшедшее. «Группа товарищей, — писал член ПБ, — (Преображенский, Сапронов, Н. Смирнов), неизменно выступающие содокладчиками на ячейковых и районных собраниях, в самом ходе дискуссии поставили московскую организацию перед необходимостью ответить на этот общий вопрос, на вопрос о руководстве партии. Московская организация с презрением отвергла “толстые” и “тонкие” намёки на то, что важнейший внутрипартийный вопрос о рабочей демократии двинут вперёд Центральным комитетом лишь из презренной внутрипартийной дипломатии, из “фракционных” соображений…

Московская организация решительно отвергла всякую попытку использовать переход на режим рабочей демократии для натравливания одной части партии на другую».

О том же — о правоте большинства, ошибочности взглядов оппозиции — шла речь и в помещённых ниже докладе Каменева, а также статьях Зиновьева «Рабочая демократия и проблема партийного аппарата», секретаря ЦК компартии Украины Э.И. Квиринга «Долой аппарат!» — оба, естественно, высказались в поддержку ЦК.

На следующий день «Правда» опубликовала содоклад Сапронова и заключительное слово Каменева. 15 декабря — речи сторонников Троцкого — Радека и завотделом пропаганды Московского комитета РКП, редактора газеты «Московская правда» И.Н. Стукова. Кроме того, «Правда» разместила в том же номере ещё и статью Сталина «О дискуссии, о Рафаиле (Р.Б. Фарбмане, заведующем московским отделом народного образования. — Ю.Ж.), о статье Преображенского, о статье Сапронова, о письме Троцкого (его статье «Новый курс». — Ю.Ж.)» — в те дни многие восприняли её как фельетон; видимо, из-за непривычно свободного стиля, хлёстких оценок тех, против кого она была направлена.

День спустя были опубликованы речи Зиновьева, Преображенского, Сапронова, а 17 декабря — выступления малоизвестных даже в столице участников собрания.

Всё это лишило оппозицию возможности обвинить большинство в сокрытии от партийных масс её позиции, взглядов. Однако слишком большое количество материалов, практически повторявших друг друга, привело к тому, что дискуссия, сведшаяся к обсуждению всего лишь одного вопроса — о партаппарате, потеряла свой истинный смысл. Сделала несомненным одно: большинство сумело провести достаточно шумную кампанию, продемонстрировав явное превосходство — пусть даже и чисто внешне — над противником.

Вполне возможно, решающим для такой, чисто пропагандистской, победы послужила публикация в «Правде» 18 декабря «Письма петроградской организации членам нашей партии». Ставшего запланировнным результатом 19-й Петроградской губернской партконференции, которая и рассмотрела резолюцию ЦК «О партстроительстве» и статью Троцкого «Новый курс».

«В обсуждении, — поясняло “Письмо”, — участвовали не только члены конференции (около 600 делегатов), но и все члены районных конференций. Высказались десятки ораторов с мест. В заключение единогласно была принята резолюция, которая во всём поддержала линию ЦК». Далее следовал критический анализ «Нового курса», логически приведший к такой его оценке:

«На деле и при данной обстановке и в данной стадии дискуссии такое выступление тов. Троцкого есть поддержка тем, кто требует легализации фракций и группировок… Чем скорее тов. Троцкий осознает и исправит свою ошибку, тем лучше было бы для нашей партии».

Троцкий, однако, не стал «исправлять свою ошибку». Как уже бывало в подобных случаях, он попросту уклонился от продолжения борьбы. Буквально накануне публикации «Письма» петроградцев в газетах, 17 декабря, взял отпуск по болезни — «инфекция дыхательных путей на почве инфлюэнции». Когда же выздоровел, сразу же, 5 января 1924 года, ушёл в очередной двухмесячный отпуск и уехал из Москвы в Сухуми{302}.

Видимо, временное исчезновение Троцкого с политической арены усилило появившиеся ранее слухи о том, что ему уготовано место вне партии или вне Политбюро. Понимая опасность подобных кулуарных разговоров, ПБ пришлось постановлением oti17 декабря опровергать их. «Будучи несогласными, — объясняло оно, — с тов. Троцким в тех или других отдельных пунктах, Политбюро в то же время отметает как злостный вымысел предположение о том, будто в ЦК партии или в его Политбюро есть хоть один товарищ, представляющий себе работу Политбюро, ЦК и органов государственной власти без активнейшего участия тов. Троцкого»{303}.

И всё же подобные слухи не только не прекратились, но и перекинулись за рубеж. О том говорило, в частности, направленное 23 декабря Зиновьеву решение пленума компартии Польши. В нём указывалось:

«В центре настоящего внутрипартийного кризиса в РКП выдвигаются разногласия между большинством ЦК и тов. Троцким. Мы знаем, что эти разногласия связаны со сложными проблемами хозяйственного строительства СССР. У нас нет достаточных данных и нет возможности судить о сущности этих разногласий в области экономической политики. Но мы знаем твёрдо одно: имя т. Троцкого для нашей партии, для всего Интернационала, для всего революционного пролетариата мира неразрывно связано с победоносной октябрьской революцией, с Красной армией, с мировым коммунизмом и революцией.

Мы не допускаем возможности того, чтобы т. Троцкий оказался вне рядов вождей РКП и Коммунистического интернационала»{304}.

Даже братские партии давно уже поняли истинную суть происходившего кризиса — экономика. Не осознавали того лишь сторонники Троцкого, не желавшие складывать оружие в борьбе за внутрипартийную демократию. Так, Сапронов в те самые дни, когда «Правда» продолжала публиковать материалы московского совещания, обратился с открытым письмом к рабочим — коммунистам двух подмосковных фабрик, расположенных в Воскресенском уезде (ныне Истринский район) ткацкой им. Воровского и Октябрьской суконной.

«Я полагаю, — писал 15 декабря Сапронов, — что необходимо немедленно начать осуществлять тезисы Политбюро (так он назвал резолюцию ЦК и ЦКК от 5 декабря. — Ю.Ж.) путём выборов бюро и секретарей ячеек, которые бы не помешали и не сопротивлялись выбирать делегатов на предстоящую уездную конференцию, которая должна выбрать соответствующий уездный комитет партии и заставить вновь избранный комитет не лицемерно, а искренне и добросовестно проводить тезисы Политбюро о внутрипартийной демократии»{305}.

Текстильщики — партийцы не воспользовались советом Сапронова. На общем собрании осудили его послание, о чём довели до сведения ЦК РКП.

Тем временем своебразный референдум, начатый партсовещанием в Москве, «Письмом петроградской организации», губернскими партконференциями на Украине, продолжался. 23 декабря в поддержку линии ЦК высказались Закавказский краевой комитет партии и ЦК компартий Азербайджана, Армении и Грузии; 25 декабря — Сибирское бюро ЦК{306}. Теперь ПБ следовало опасаться только положения в Красной армии, где у наркомвоенмора имелось довольно много сторонников.

Опасения начали подтверждаться. 11 декабря член президиума ЦКК Ем. Ярославский уведомил ЦК о том, что пока можно было воспринимать лишь как слух. На одном из собраний, где присутствовал Ярославский (где и когда — автор записки-доноса почему-то не указал), представитель одной из воинских частей якобы заявил: «Мы, военные, тоже точим зубы на ПК и мы покажем.., что сумеем у себя уничтожить казёнщину и сумеем изгнать всякое назначенство».

«Я нисколько не удивлюсь, — продолжал Ярославский, если развитие этой дискуссии… приведёт в политотделах армий к требованиям выборности не только политработников, к устранению их назначенства, но может пойти и дальше — к выставлению требований выборности командного состава»{307}.

В прогнозе Ярославский ошибся ненамного.

16 декабря командующий войсками Западного фронта (военного округа) М.Н. Тухачевский выступил с весьма двойственным заявлением. С одной стороны, поддержал резолюцию ЦК и ЦКК, с другой

— высказался за выборность политаппарата РККА{308}.

20 декабря собрание ячеек Военной академии после докладов Каменева, Радека и бывшего в 1920–22 годах лидера «Рабочей оппозиции», советника полпредства СССР во Франции А.Г. Шляпникова, приняло резолюцию, полностью поддержавшую позицию Троцкого. Содержавшую, среди прочих, такие положения:

«Усиление роли партаппарата, в большинстве случаев назначаемого, и привело к росту бюрократизма в партии… Обвинение во фракционности товарищей, критикующих некоторые стороны политики ЦК, объективно означают борьбу против свободы дискуссии, возвещенной резолюцией от 5 декабря… Собрание протестует против перенесения дискуссии из области внутрипартийных вопросов в область борьбы с отдельными личностями и травли т.н. оппозиции»{309}.

Закрепил же столь опасные для ПБ тенденции в армии циркуляр Политуправления (ПУР), РВС СССР № 200 от 24 декабря. Он уже официально установил «введение института выборности секретарей

— организаторов ячеек.., обеспечение за ячейками инициативы и самостоятельности в работе путём высвобождения их из-под мелочной опеки военкомов (комиссаров.— Ю.Ж.) и политотделов». Предложил «отказаться от утверждения секретарей-организаторов и членов бюро ячеек политорганами… В целях стабилизации (сохранения на длительный срок на одном месте. — Ю.Ж.) выборных партработников переброски таковых производить лишь в исключительных случаях… Допускать свободную дискуссию по этим (военного строительства, общепартийной жизни и деятельности, ещё не разрешённые партией в целом. — Ю.Ж.) вопросам и критику деятельности руководящих военно-политических и партийных организаций»{310}.

Подписал циркуляр начальник ПУРа В.А. Антонов-Овсеенко, занимавший должность с августа 1922 года. Прославившийся в октябре 1917 года руководством захвата Зимнего дворца и арестом членов Временного правительства. Один из трёх наркомов по военным и морским делам первого состава советского правительства, главнокомандующий войсками южных советских республик, боровшихся против контрреволюционных сил Каледина, Краснова, украинской Рады. Не проявив полководческого дара, позже занимал различные сугубо гражданские посты в Витебске, Москве, Перми, Тамбове. В октябре 1923 года примкнул к оппозиции, подписав «Заявление 46-ти».

Содержание подписанного им циркуляра, демонстративно отвергшего какую-либо субординацию -. разрешение начать перестройку системы выборов и принципов деятельности партийных органов в вооружённых силах без разрешения или хотя бы согласования с ЦК, в Оргбюро расценили как вызов. Как «выражение грубого нарушения со стороны т. Антонова-Овсеенко основ взаимоотношений ЦК с ПУРом, работающим на правах отдела ЦК»{311}. Поставленный о том в известность, герой Октября счёл себя оскорблённым. 27 декабря направил в ПБ и ЦКК гневный протест, который в те дни мог бы себе позволить один лишь Троцкий.

«На всех собраниях, — ставил Антонов-Овсеенко в известность адресатов, — и особенно на собраниях “военных коммунистов”, официальные представители ЦК значительное, иногда исключительное время расходуют на разбор политической биографии т. Троцкого». И в подтверждение своих слов привёл содержание письма некоего «политработника». Тот же якобы поведал ему следующее:

«Выступивший три дня назад на общегородском собрании членов бюро ячеек Харьковской парторганизации секретарь украинского ЦК т. Квиринг заявил, что “т. Троцкий раскалывает партию и нарушает единство”. Сообщал неназванный автор письма о точно таких же выступлениях председателя Всеукраинского ЦИКа Петровского, члена ЦКК компартии Украины Макара и, главное, о реакции их слушателей. Они, оказывается, прерывали ораторов возгласами “Да здравствует товарищ Троцкий!”». Кончалось же письмо мнением автора — «Я считаю, что это весьма опасно. Среди военных коммунистов уже ходят разговоры о том, что нужно поддержать всем, как один, т. Троцкого».

Более осторожный вывод делал Антонов-Овсеенко. Он счёл смыслом шедшей кампании — «мобилизовать вслепую поддержку линии большинства Политбюро, все силы “старой гвардии большевиков”, все лучшие традиции и наисквернейшие предрассудки, вынесенные большевиками из старой дореволюционной борьбы — дабы изолировать т. Троцкого от старых большевиков, лишить его серьёзной партийной опоры в проведении его взглядов… По моему глубокому убеждению, это крайне опасная затея…

Существо разногласий внутри ЦК совершенно не ясно ни для партийных, ни для внепартийных масс, взвесить серьёзность этих разногласий и свободно их разрешить партия не в состоянии… Ясно, к чему это ведёт. К глубочайшей деморализации и партии, и армии, и рабочих масс и к подрыву влияния нашей партии в Коминтерне, к ослаблению твердости и выдержанности линии Коминтерна».

Заканчивалось же послание Антонова-Овсеенко чуть ли не ультимативно. «Знаю, — грозил он, — что этот мой предостерегающий голос на тех, кто застыл в сознании своей непогрешимости историей отобранных вождей, не произведёт ни малейшего впечатления.

Но знайте — этот голос симптоматичен. Он выражает возмущение тех, кто всей своей жизнью доказал свою беззаветную преданность интересам партии в целом, интересам коммунистической революции. Эти партийные молчальники возвышают свой голос только тогда, когда осознают явную опасность для всей партии. Они никогда не будут “молчалиными”, царедворцами партийных иерархов. И их голос когда-нибудь призовёт к порядку зарвавшихся “вождей” так, что они его услышат даже несмотря на свою крайнюю фракционную глухоту»{312}.

И содержание, и тон письма Антонова-Овсеенко далеко выходил за рамки допустимого в дискуссии. Такого, как статьи и выступления Преображенского или Сапронова. Ведь оно не просто брало под защиту Троцкого, противопоставляя его всем остальным членам ПБ. Оно недвусмысленно угрожало большинству. Угрожало, прямо о том не говоря, силой армии.

Готовя ответ, в секретариате ЦК внимательно изучили другой циркуляр ПУРа, от 3 декабря, на который прежде не обратили внимания. Оказалось, что он уже содержал схожие установки, позволявшие выявить наметившуюся тенденцию к полной самостоятельности Политического управления РВС СССР:

«Парторганы не должны дожидаться того, чтобы дискуссия вокруг больных вопросов партийной жизни армии и флота дала толчок попытке разрешения этих вопросов. Политорганы должны взять на себя почин в устранении недосмотров, замеченных в наших парторганизациях. Надо проверить снизу доверху их работу, прежде всего, под углом жизненной связи с запросами красноармейской массы, под углом укрепления товарищеской спайки во всей армии»{313}.

Обнаружили в секретариате ЦК и ещё один примечательный факт.

Недавний, но уже почему-то хорошо забытый. Выступая 18 декабря в Военной школе им. ВЦИК, Зиновьев, правда, по словам секретаря Нижегородского губкома партии Н.А. Угланова, прямо назвал ПУР «фракционным штабом», который «проводит свою резолюцию против ЦК. Он посылает в провинцию инструкторов, которые выступают там против ЦК»{314}.

Такого в ЦК стерпеть уже не смогли, почему герой Октября и оказался жертвой дискуссии. Единственной. 12 января 1924 года Оргбюро постановило: «Письмо тов. Антонова-Овсеенко президиуму ЦКК и Политбюро ЦК от 27 декабря 1923 года с угрозой по адресу ЦК “призвать к порядку зарвавшихся “вождей”, является несомненным выпадом, делающим невозможным дальнейшую работу тов. Антонова-Овсеенко на посту начальника ПУРа. Ввиду всего сказанного, Оргбюро ЦК РКП считает необходимым освободить тов. Антонова-Овсеенко от занимаемого им поста начальника ПУРа». 14 января ПБ подтвердило это постановление. Оставил его без изменений и январский пленум, к которому пострадавший обратился с апелляцией. 21 января Антонову-Овсеенко пришлось сдать дела{315}.

Дело начальника ПУРа практически завершило ставшую совершенно бессмысленной дискуссию. Далеко ушедшую от обсуждения действительно насущных проблем, вылившуюся в грубый спор, более напоминающий заурядную склоку с переходом на личности. С попыткой главным образом дискредитировать Троцкого, припомнив ему все прежние грехи: разногласия с Лениным в период эмиграции обоих, защиту теории «перманентной революции», вступление в большевистскую партию только в июле 1917 года, позицию в ходе Брестских мирных переговоров, в вопросе о профсоюзах.

А коли так, коли дискуссия так ничего и не добавила по сравнению с резолюцией от 5 декабря и первыми откликами на неё оппозиции, в ЦК, судя по всему, решили вернуться к самому животрепещущему вопросу, который приходилось откладывать с конца ноября.

24 декабря ПБ приняло резолюцию «Об очередных задачах экономической политики»{316}. По сути, тезисы доклада Рыкова, которые предстояло обсудить сначала на открывавшемся 14 января пленуме, а затем и на 13-й конференции РКП.

Глава третья

Три месяца шла подготовка к решающей схватке за власть, принявшая вид дискуссии о внутрипартийной (она же рабочая) демократии. Главное же, от чего зависело не то, кто окажется лидером — Троцкий или Зиновьев, а судьба страны, оказалось задвинутым на самый дальний план. И октябрь, и ноябрь, и почти весь декабрь о необходимости как можно быстрее найти выход из кризиса, как укрепить червонец, избавившись от совзнаков, как восстановить промышленность до уровня хотя бы 1913 года, не вспоминали. Вернее, постоянно откладывали на потом.

Борис Суварин — член ЦК Французской компартии (изгнанный из неё по настоянию ИККИ в конце 1924 года) и редактор газеты «Юманите», последователь и пропагандист взглядов Троцкого, непредвзято охарактеризовал экономическую ситуацию в СССР так:

«Фабрики, которым с трудом удавалось сбывать производимые ими продукты, вынуждены были замедлить темп производства и лишились возможности регулярно выплачивать зарплату. Выплачиваемая со значительным опозданием и в обесцененной валюте заработная плата не удовлетворяла потребностей рабочих, количество безработных росло. Продукты промышленности становились недоступными для рабочей и крестьянской массы. Результатом этого было недовольство, вылившееся в некоторых городах в форму стачек.

В сентябре месяце ЦК партии назначило специальную комиссию (по «ножницам». — Ю.Ж.) для обследования положения и изыскания способов выхода из него. Комиссия эта признала одной из главных причин кризиса присущую промышленным единицам (тресты и синдиката) тенденцию к чрезмерному повышению прибыли в целях наискорейшего создания оборотного капитала, иными словами — стремление к слишком быстрому “первоначальному накоплению”. Она сочла нужным понизить доходность и заставила таким образом соответственно понизить цены, она рекомендовала также сильное сокращение “общих расходов”, более экономную и менее бюрократическую организацию дела продажи и т.д. Одновременно с этим она принимала меры по стимулированию зерна, дабы поднять цены на него на внутреннем рынке.

Меры эти в результате замедлили рост кризиса, значительно ослабили его остроту, несколько сблизили концы “ножниц”.

Но они бессильны были разрешить коренным образом великую проблему русского народного хозяйства — проблему производства»{317}.

И вот только 22 декабря в ПБ нашли силы приступить к решению задач экономического развития. Получили, наконец, от Рыкова проект резолюции, ставший результатом длительной работы комиссий по «ножницам», по зарплате. Проект, который следовало обсудить в ПБ, вынести на пленум, назначенный на 12 января, и 13-ю партконференцию, созываемую 14 января{318}. Но тут все снова приостановилось.

В половине третьего дня Сталин направил Троцкому телефонограмму. «Сегодня, 22 декабря, — говорилось в ней, — в шесть часов вечера, по только что полученному предложению т. Рыкова созывается Политбюро для рассмотрения проекта резолюции ЦК по хозяйственным вопросам. Можете ли присутствовать на заседании или не следует ли собраться у вас? Проект резолюции будет сию минуту разослан членам Политбюро. Может быть, вы прислали бы письменные замечания к проекту? В таком случае можно было бы отложить заседание Политбюро дня, скажем, на два».

Троцкий не принял руку примирения. Отклонил предельно вежливо выраженное предложение. Также телефонограммой ответил: «Сейчас у меня температура 38. Вчера посетивший меня врач настойчиво рекомендовал не участвовать ни в каких заседаниях. Тезисы прошу мне немедленно прислать. Обязаться дать заключение в двухдневный срок не имею возможности, так как большую часть времени вынужден проводить, лёжа на веранде. Постараюсь дать заключение как можно скорее»{319}.

Но и тогда, несмотря на саркастический ответ, Сталин попытался добиться дружной и согласованной работы в ПБ. Не забыл он и о том, что именно Троцкий на 12-м съезде делал доклад «О государственной промышленности», не раз возвращался к вопросу о наиболее рациональной организации наркоматов, связанных с народным хозяйством. Поэтому по его предложению ПБ решило 23 декабря «обсуждение проекта отложить до поступления замечаний т. Троцкого». Но сделало важную оговорку: «Ввиду того, что следующий после вторника (25 декабря. — Ю.Ж.) номер газет ввиду рождественских праздников может выйти только в пятницу, 28 декабря, просить т. Троцкого представить свои замечания до пяти часов вечера понедельника, 24 декабря»{320}.

Мотив условия был весом — резолюцию следовало опубликовать не позже 25 декабря, чтобы у делегатов партконференции было достаточно времени её обсудить. Всё же Троцкий пренебрёг настойчивой, обоснованной просьбой. 24 декабря уведомил Секретариат:

«Тезисы об экономической политике получены мною вчера в три часа дня. Полагаю, что другие члены Политбюро имели возможность ознакомиться с ними в процессе их выработки, иначе не представляю себе, как можно принять тезисы по столь важному вопросу в такой короткий срок. Во всяком случае, я за имевшиеся в моём распоряжении два-три часа едва успел прочитать тезисы один раз. Для тщательного ознакомления с текстом, для наведения некоторых справок и формулировки поправок мне при моей нынешней работоспособности понадобилось бы, вероятно, не менее недели. Не считая себя вправе требовать задержания опубликования тезисов, которые Политбюро считает спешными, я не вижу для данного момента другого выхода, как не участвуя в голосовании сохранить за собой право внести в Политбюро ЦК необходимые поправки»{321}.

Поставленное перед таким фактом, ПБ в тот же день вынуждено было принять следующее решение: «Резолюцию в целом утвердить с поправками, принятыми на заседании (принято единогласно). Опубликовать резолюцию завтра в печати. Ввиду заявления тов. Троцкого, что он не может дать свои поправки, т.к. получил проект резолюции лишь 23.12 в 3 ч. дня, поручить Секретариату разослать членам Политбюро письменную справку, основанную на документальных данных, о том, что проект резолюции был послан тов. Троцкому одновременно с другими членами Политбюро»{322}.

Во исполнение этого решения Сталин 25 декабря направил членам ПБ записку, в которой, в частности, отмечалось: «Ссылка т. Троцкого на его малую работоспособность, требующую для предоставления поправок к тезисам «не менее недели», не убедительна, ибо именно вечером 24 декабря (последний срок предоставления в Политбюро поправок к тезисам) т. Троцкий прислал в «Правду» большую статью о внутрипартийном положении в 12 страниц (действительно, 28 и 29 декабря газета опубликовала две статьи Троцкого из цикла «Новый курс». — Ю.Ж.), что отнюдь не свидетельствует о падении работоспособности»{323}.

Уже после утверждения резолюции Троцкий всё же передал две поправки. О них Сталин рассказал в ходе январского пленума:

«Первая поправка касалась того пункта, где говорится о победе рабочего класса на Западе в промышленных странах и усилении международной революции как о факторе, могущем ускорить дело развития нашей индустрии и ослабить её зависимость от нашего сельского хозяйства. Он предложил смягчить во избежание возможных придирок со стороны буржуазных правительств.

Мы эту поправку приняли и смягчили.

Каменев: Мы сказали вместо “победа” — “только коренные изменения”.

Сталин: Вторая поправка т. Троцкого касалась вопроса о внутренней торговле. В резолюции мы сказали: “Регулирование частного накопления должно достигаться мерами налоговой политики”, а в предыдущем проекте говорилось: “Налоговая политика должна быть построена таким образом, чтобы большую часть прибыли переводить в государственную казну”»{324}.

…Тем временем битва за право стать истинным истолкователем сущности внутрипартийной демократии всё никак не могла стихнуть. И потому «Правде» пришлось продолжить публикацию материалов конфликтовавших сторон. 28 и 29 декабря — двух новых глав теперь уже книги Троцкого «Новый курс», 22 декабря — ответа разобиженного сталинским фельетоном Рафаила, 10 января — язвительного памфлета Осинского «О вывозе, ввозе, торговом балансе, товарной интервенции и сумасшедших пустяках», не оставившего камня на камне от псевдо-теоретических построений члена президиума Госплана Ю. Ларина.

Одновременно выплёскивался на полосы «Правды» нескончаемый поток сообщений о том, что такая-то ячейка, собрание бюро ячеек или региональная партконференция высказались в поддержку линии ЦК; 28, 29, 30 декабря, 1 и 4 января 1924 года появился «ответ редакции ЦО (центрального органа, то есть «Правды») т. Троцкому «Долой фракционность!»; 9 января — «Открытое письмо т. Троцкому членов РКП — учащихся ВУЗов и рабфаков», отвергавшее причисление всей молодёжи к оппозиции.

И как бы в заключение, перед открытием пленума, прозвучали «залпы тяжёлой артиллерии». 29 декабря, 3 и 4 января был опубликован доклад Рыкова на собрании бюро ячеек Московской парторганизации, а 30 декабря и 1 января — Каменева, на заседании ответственных работников Краснопресненского района. Они оба уже не вспоминали о дискуссии. Обсуждали текст резолюции ЦК «Об очередных задачах экономической политики». Но если Рыков постарался далеко не отходить от подготовленной им для партконференции речи, то Каменев позволил себе углубиться в проблему. Сразу же «взял быка за рога», стараясь объяснить суть кризиса с точки зрения не только большинства, но и оппозиции:

«Есть ли этот кризис, основа которого сказалась в страшном расхождении «ножниц», в кризисе сбыта, в почти полном банкротстве целого ряда наших торговых учреждений, есть ли этот кризис такого рода, который заставляет нас пересмотреть самые основы нашей экономической политики? Нет ли здесь таких сторон, которые заставили бы подвергнуть ревизии всю так называемую новую экономическую политику?

На этот вопрос ЦК отвечает отрицательно».

Вряд ли случайно Каменев заговорил о возможности «пересмотреть самые основы» НЭПа, «подвергнуть ревизии всю так называемую новую экономическую политику». Не приходится сомневаться, что такое мнение становилось господствующим в «широких» партийных и рабочих массах. Не знать о том в руководстве РКП никак не могли.

Вот и пришлось Каменеву подкреплять позицию ЦК тщательно подобранными цифрами. С их помощью уверить, что повсеместно отмечается рост промышленного производства, рынок стабилизировался, а сельское хозяйство находится на подъёме. После этого вернулся к главному — попытался растолковать суть НЭПа. Вернее, взятого партией в 1921 году курса.

«Новая экономическая политика, — напомнил Каменев, — основана на том, что мы крестьянину сказали: то, что ты произвёл у себя, в своём хозяйстве, ты — хозяин, ты можешь сохранить, можешь сделать запасы, можешь продать, и продать кому угодно — государственной заготовительной организации или частному скупщику. В этом есть суть новой экономической политики — в предоставлении крестьянину права распоряжаться хлебом и продуктами, которые он произвёл.

Не в том суть НЭПа, что на Тверской улице продают пирожные и женское бельё. Суть НЭПа в том, что 3 миллиона пудов хлеба, которые составляют основу всего нашего производства, не регулируются в социалистическом порядке, а ими свободно распоряжаются отдельные крестьяне, работающие по мелкобуржуазному типу»{325}.

…Обсуждение проекта резолюции на пленуме, проходившем 14–15 января 1924 года, прошло, в общем, спокойно. Поправку внёс только Пятаков, пытавшийся заменить отдыхавшего в Сухуме Троцкого. И поправку по существу.

«В вводную часть, — предложил заместитель председателя ВСНХ, — надлежит включить характеристику двух основных взаимопротиворечивых тенденций развития общественного хозяйства СССР: 1) развитие частнохозяйственного начала; 2) развитие государственного и кооперативного начала. В этой характеристике надлежит сказать:

Партия, став на точку зрения необходимости поворота на путь новой экономической политики, осознавала те опасности, с которыми ей как партии рабочего класса неизбежно придётся встретиться на этом пути. Эти опасности заложены в самых глубоких основах общественного хозяйства СССР, в котором борются два принципа хозяйства или, точнее, в котором заложены начала двух, в конечном счёте, взаимоисключающих друг друга хозяйственных систем. Системы частнособственнического, стихийно развивающегося товарно-капиталистического хозяйства и системы коллективно организованного, сознательно управляемого социалистического хозяйства. Истекшие два с половиной года проведения новой экономической политики на практике целиком подтвердили обоснованность опасений партии…

Накопление частного капитала, развитие кустарной промышленности, укрепление частного капитала хотя бы в самой распылённой его форме — форме кулацкого и мелко-торгового капитала в деревне на базе развития товарного крестьянского хозяйства может привести, в конце концов, к прочной экономической смычке частного капитала с крестьянским хозяйством, что и создаст фактически крепкую базу для развития частнокапиталистической системы, вырывая почву из-под ног социалистической системы…

Эта проблема должна быть поставлена в центр внимания…».

Не смог Пятаков в отсутствие Троцкого не сказать и о роли Госплана. «О роли планового начала, — продолжал он свою поправку, — надо сказать категорически, в положительной форме примерно следующим образом: “Задача проведения планового начала в нашем хозяйстве должна быть поставлена во главу угла всей нашей экономической политики. Эта задача не может быть разрешена одним ударом. Решение её должно быть рассчитано на более или менее продолжительный промежуток времени, но и само разрешение этой задачи должно происходить планомерно и, главное, с величайшей настойчивостью, систематичностью и решительностью”».

Пояснил же такую поправку весьма странным доказательством: «Если говорить относительно сентябрьско-октябрьского кризиса, то ясно, что в нём повинно отсутствие плановости»{326}.

Поправку Пятакова пленум отклонил после невразумительного её толкования Каменевым. «Что говорит тов. Пятаков, — решил объяснить фактический глава СНК, — если додумать его мысль до конца? Он говорит, что ЦК держит линию НЭПа, а они (то есть, сторонники Троцкого. — Ю.Ж.) — за социализм. Они ещё боятся это договорить, они понимают, что это не шутка». Вслед за тем таким же образом охарактеризовал и выступление Радека. Мол, тот сказал: «Я потому предлагаю кончить с дискуссией о демократии и валяйте по хозяйственному вопросу… По хозяйственным вопросам у нас настоящие разногласия». А когда выслушали хозяйственную резолюцию, то эта публика ничего противопоставить не смогла»{327}.

Каменев кривил душой. Он отлично знал, почему Пятаков или Радек не станут критиковать резолюцию ни в целом, ни в частностях. Ведь она, как и предыдущая, — «О партстроительстве», являла собой откровенный компромисс, призванный способствовать не дальнейшему расколу, а консолидации партии. Включала все те положения, которые ранее выдвигал, защищал Троцкий:

«— Социалистическое накопление является основным и решающим фактором для судеб пролетарской диктатуры при НЭПе.

— Неизбежным элементом в деле улучшения организации нашей промышленности входит концентрация промышленности.

— Монополия внешней торговли должна быть в дальнейшем целиком сохранена.

— Дальнейшая политика партии должна заключаться в сохранении устойчивости червонца, в завершении денежной реформы… при максимальном сокращении бюджетного дефицита и строжайшей экономии со стороны всех хозорганов.

— На очереди дня стоит усиление Госплана, повышение его роли в области финансовой и кредитной политики, установление более тесной связи его работы с работой Наркомфина, ВСНХ, НКЗема, Комвнуторга и т.д., усиление его местных органов».

Серьёзная критика такой резолюции непременно привела бы к признанию необходимости корректировки, и очень серьёзной, самого НЭПа, а может быть, и к предложению вообще отказаться от него. Отрешиться от такой политики, которая привела страну к опасному кризису. Чтобы исключить такое, резолюция в 6-м разделе -«Частный капитал» предусмотрительно утверждала: «Основы новой экономической политики… вполне оправдали себя и не нуждаются в пересмотре, клонящемся, фактически, к возврату «военного коммунизма»{328}.

Словом, либо НЭП, либо «военный коммунизм». Третьего не дано. Потому-то Пятаков в своей поправке лишь намекал на прямую связь свирепствовавшего кризиса с НЭПом. Намекал и на опасность тенденции, уже начавшей проявляться — создание «крепкой базы для развития частнокапиталистической системы». Лишь намекал, побоявшись говорить о том прямо.

…Как и было решено ПБ 27 декабря, 13-я партийная конференция открылась вечером 16 января 1924 года. Докладом Рыкова об очередных задачах экономической политики. Названного, как и доклад Троцкого на 9-м съезде РКП, — «Очередные задачи хозяйственного строительства». Но тогда, весной 1920 года, ещё царил «военный коммунизм», и никому, даже Ленину, не приходила мысль отказаться от него. Теперь же Рыкову предстояло доказать обратное. Любым способом доказать жизнеспособность противоположного курса, оправдать его.

Начал Рыков подчёркнуто политической оценкой всё ещё буйствовавшего кризиса. «Кризис или депрессия, — почему-то заместитель председателя СНК, курировавший экономическую сферу, счёл два термина тождественными, хотя ему должно было быть известно, что “депрессия” означает всего лишь подавленное состояние рынка, которую мы переживали осенью этого года, ни в какой степени не походит на те затруднения в области нашей хозяйственной жизни, которые неоднократно переживала наша республика до сих пор». Нынешние, пояснил Рыков, стали «кризисом отношений рабочего класса и крестьянства, отношения промышленности и города к сельскому хозяйству».

Развернул эту страшную для судеб советской власти характеристику: «Кризис, который мы переживаем (а не «переживали», как только что сказал. — Ю.Ж.) не есть кризис бедности или недостатка, а кризис перепроизводства. Кризис избытка крестьянского хлеба, который не может быть реализован на городском рынке, в результате чего низкие цены на хлеб и низкая покупательная способность крестьянства. Эта последняя определяет кризис сбыта предметов нашей промышленности».

Здесь Рыков просто признал очевидное, не сказав ничего нового, О том же самом, да ещё почти год назад, уже говорил Троцкий на 12-м съезде. Тогда же придумав весьма выгодный для пропаганды эвфемизм — «ножницы». Обыденное слово, скрывшее роковое понятие «кризис». Правда, Рыков и не утверждал, что его доклад — откровение. «Уже в той дискуссии, — продолжил он, — которая велась в партийных организациях Москвы, я указывал… это несоответствие дано нам историей. Мы знали его до Октября, когда “только начинала расти наша промышленность”».

Так зампред СНК поставил диагноз и предложил курс лечения: «Изживём мы» кризис “увеличением числа рабочих, увеличением нашей промышленности, электрификацией страны. Для этого нужно накоплять средства и каждую копейку вкладывать, чтобы усилить рабочий класс и усилить промышленность в нашей стране”».

Снова повторил уже известное, сказанное прежде Троцким о «первоначальном социалистическом накоплении». Но как такое сделать, продолжая идти курсом НЭПа, исключавшем такую возможность, не объяснил. Не напомнил, что НЭП выгоден прежде всего для крестьян, для частных торговцев, в общем — для новой буржуазии, но только не для пролетариата. Следовательно, если развивать положение логически, новая экономическая политика не выгодна для РКП, для советской власти. Иначе следует уточнить: что же такое РКП — партия пролетарская или крестьянская, коммунистическая или буржуазная?

Рыков побоялся таких вопросов, ибо честный ответ на них должен был подтвердить правоту не ПБ, а «Рабочей группы». И всё же он невольно свидетельствовал против НЭПа. «За период новой экономической политики, — продолжал он, — и первый период НЭПа одной из главных опасностей, которая стояла перед промышленностью и партией, была опасность распыления квалифицированной рабочей силы. К своему удивлению, когда собирал справки о количестве безработных, я получил цифру около миллиона. Цифру колоссальную». Но тут же поспешил развеять страхи: «Квалифицированных рабочих или настоящего пролетариата… не более 20–25%». Ну, а остальные

— всего лишь служащие, чернорабочие, которых принимать во внимание не стоит.

Как и Каменев в конце декабря — игнорируя единственно настоящие доказательства своей правоты, абсолютные цифры, заявил: «Процесс восстановления хозяйства, который мы пережили за 1923 год, далеко обгоняет темп восстановления хозяйства за любой из предыдущих годов… Кризис топлива, о котором говорили на последнем партийном съезде (кризис Донбасса), изжит… Наши пути сообщения находятся в таком положении, что никаких затруднений в этой области для восстановления народного хозяйства уже нет… Зарплата… повысилась очень значительно за истекший год: по данным хозяйственников — на 87%, по данным профессионалов (профсоюзов. — Ю.Ж.) — на 63%»{329}.

(В прениях главный редактор центральной газеты ВЦСПС — В.В. Косиор опроверг такое утверждение. Сообщил, что реальный рост зарплаты, да и то за счёт металлистов, составил всего 9% при росте производительности труда в 15%{330}.)

Перейдя к вопросу о соотношении сил, о котором в поправке к резолюции говорил на пленуме Пятаков, отметил: «В области промышленности частный капитал никаких позиций не завоевал. Наоборот, в балансе государственной промышленности имеется целый ряд предприятий — мелких и средних, которые без особых забот можно было бы передать в эксплуатацию частному капиталу… Единственная область, в которой частный капитал пустил корни и занял господствующее положение, это розничная торговля». Но и тут поспешил показать выход, содержащийся в резолюции ЦК.

«Основные средства борьбы, — пояснил Рыков, — с частной торговлей в деревне является кооперация».

Коснулся докладчик, но, по его же словам, — мельком вопроса о финансовой реформе, также не вызывавшей у него беспокойства. Мол, в обращении червонцы составляют четыре пятых, а совзнаки — только одну пятую. Вот и надо заменить последние «твёрдым разменным знаком, использовав тот запас серебра, который имеется в распоряжении правительства». Только и всего — выпустить нужное количество серебряной монеты достоинством в рубль и полтинник.

Затем неожиданно разнёс идею Троцкого о роли Госплана. «Я считаю предрассудком, — резко заметил Рыков, — если кто-нибудь думает, что можно в нашей стране — от Владивостока до Петрограда, от Мурманска до Одессы — иметь плановую комиссию в Москве, в ней составлять все планы и из неё управлять»{331}.

Последовавшие прения сразу же выявили две основные позиции. Первую — в поддержку линии ЦК, выраженную в резолюции и вынесенной на обсуждение конференции. Её высказали В.М. Молотов, председатель Петроградского губернского совета профсоюзов Б.В. Емельянов, Ю. Ларин, секретарь Юго-восточного бюро ЦК А.И. Микоян, нарком финансов Г.Я. Сокольников. Их общее мнение сформулировал Каменев:

«Как строить диктатуру пролетариата, — задался он вопросом вопросов, — когда у нас 5–6 миллионов пролетариев (две недели спустя, 30 января, в докладе на Втором съезде Советов СССР он назвал иную цифру — около 1,5 миллиона{332}) со 130 миллионами мужиков, когда мы дали возможность и право мужику жить на основе свободного рынка, на основе купли и продажи? Вот тут и извольте строить социализм. Это труднее, чем написать план. Конечно, нэпманы наживаются и, вероятно, будут наживаться. Мы предлагаем практические меры, которые будут эту наживу сводить к минимуму»{333}.

Так, только своими словами, Каменев повторил третий абзац изначального варианта резолюции, одобренной ПБ и пленумом внесенной на рассмотрение конференции. Содержащий отдельные фразы другой резолюции — принятой 12-м партсъездом по докладу Троцкого:

«Сельское хозяйство, несмотря на то, что всё ещё находится у нас на низком техническом уровне, имеет первенствующее значение для всей экономики советской власти… Наша партия, в то же время, не должна ни на минуту забывать или хотя бы упускать из виду при оценке любого своего шага фактически преобладающего значения крестьянского хозяйства. Не только игнорирование, но и недостаточно внимательное отношение к этому обстоятельству было бы чревато неисчислимыми опасностями как в области экономической, так и в области политической, ибо неизбежно подорвало бы или ослабило бы тот союз пролетариата и крестьянства, то доверие крестьянства к пролетариату, которые для данного исторического переходного периода являются одной из самых основных опор диктатуры пролетариата, охрана и укрепление которых является основным условием устойчивости советской власти, а следовательно, и основной задачей партии»{334}.

Далее следовало пояснение (ещё без учёта последующей правки, предложенной Троцким) о продолжительности такого «исторического переходного периода» — «Только быстрое развитие революционного движения в промышленных странах Европы и победа там рабочего класса могли бы серьёзно ослабить непосредственную зависимость государственной промышленности от состояния крестьянского хозяйства и создать условия более быстрого перехода к социалистическому хозяйству»{335}.

Словом, хотя революция в Германии так и не состоялась, всё равно следует дожидаться её победы. Пока же пролетарской партии необходимо опираться на крестьянство, делая всё для благополучия только и прежде всего его. Тем самым Рыков сформулировал экономическую программу большинства ЦК. Программу Зиновьева, боровшегося за власть, за признание именно его, а не Троцкого, наследником Ленина и бесспорным лидером РКП и страны.

Сторонников таких взглядов пять лет спустя обвинят в «правом уклоне» от генеральной линии партии. Обвинят в том, что они продолжают отстаивать лозунг Ленина: НЭП — это всерьёз и надолго. То есть до победы мировой революции. Осудят за защиту интересов крестьянства, ради которых и был задуман переход к новой экономической политике. За несогласие с проведением форсированной коллективизации, должной послужить источником финансирования индустриализации, нашедшей выражение в пятилетнем плане развития народного хозяйства СССР.

На противоположном политико-экономическом полюсе оказались те делегаты конференции, кто оставался в оппозиции: Г.Л. Пятаков, Е.А. Преображенский, член президиума ВЦСПС Ю.Х. Лутовинов, член президиума Госплана и председатель его финансовой секции В.М. Смирнов. Не предложившие в своих выступлениях что-либо новое. Просто повторявшие уже сказанное как в ходе только что завершившейся дискуссии, так и на январском пленуме.

Все свои замечания и поправки к обсуждаемой резолюции они практически сводили к самому важному для них. Социалистическое накопление, нашедшее поддержу и у большинства — коли о нём сказано в проекте резолюции от 24 декабря, следует делать за счёт зажиточного крестьянства (кулаков) и нэпманов — по их (да и не только их, а очень многих членов РКП) твёрдому убеждению являвшихся враждебным классом, новой буржуазией. А создавать как можно быстрее такое накопление путём повышения налогов, основную тяжесть которых должны нести кулаки и частные торговцы.

Такое настойчивое предложение большинство делегатов конференции сочло ретроградным, призывом вернуться к политике «военного коммунизма», хотя никто из критиков резолюции и не помышлял о том. Они говорили о проблемах, требовавших разрешения, но их так и не услышали.

Пятаков: «Если подходить к вопросу о плановом хозяйстве так, как подошёл т. Рыков, т.е. к созданию плана всего народного хозяйства Союза республик, включая и крестьянское, то, разумеется, мы должны сказать: такого плана создать в настоящий момент, при наличии колоссального по размерам крестьянского хозяйства, нельзя… Когда мы говорим о плане и управлении хозяйством, то в первую очередь и в первую голову встаёт вопрос об управлении государственным хозяйством, о внесении сознательности и систематичности, т.е. планомерности в это управление… Если мы своевременно не сумеем справиться с вопросами укрепления государственного хозяйства, если мы предоставим стихии НЭПа развиваться так, как она развивается до сих пор, то мы рискуем, что в течение ближайших лет капиталистическое начало начнёт “забивать” начало социалистическое, т.е. начнёт душить наше государственное и кооперативное хозяйство»{336}.

Лутовинов: «В данный момент мы можем говорить не о повышении зарплаты для всех отраслей промышленных рабочих, а только лишь о подтягивании отдельных отраслей промышленности и отдельных областей, отставших в заработной плате, как например Донбасс и Урал… Мы должны поставить перед собой задачу застраховать от падения и от обесценения реальную заработную плату»{337}.

Смирнов: «Вся резолюция ЦК… не даёт никакого сколько-нибудь конкретного анализа кризиса. Тов. Рыков в своём выступлении заявил нам, что настоящий кризис является кризисом перепроизводства… Положение это, по меньшей мере, должно быть подвергнуто величайшему сомнению… Крестьянское хозяйство достигло у нас такой степени развития, когда оно уже полностью удовлетворяет всю внутреннюю потребность страны хлебом и может вывозить его за границу… Каково же положение промышленности? Тов. Рыков неоднократно уже приводил данные, что наша промышленность достигла приблизительно 35%, одной трети довоенного производства… Но если вы возьмёте не всю промышленность в целом, а только те предметы, которые мы даём крестьянину, то она составляет одну четвёртую, одну шестую довоенного производства… О каком перепроизводстве товаров при этих условиях может быть разговор? Кризис создался у нас в результате неправильной кредитной политики»{338}.

Преображенский: «Вопрос социалистического накопления выдвинут и подчёркнут ЦК партии правильно. Но здесь нужно поставить вопрос: из каких источников мы можем накапливать?.. Мы боимся размычки с крестьянином. Это правильно. Тогда ставьте ясно перед собой вопрос: если суждено взять определённую сумму с мелкобуржуазного способа производства, то каким путём её выгоднее взять?.. Теперь по существу валютной реформы. Выпуск серебра — вещь правильная… Нам нужно ограничить червонную эмиссию такой суммой, которая должна быть меньше минимума обращения. Остальное поле должны занять твёрдый казначейский знак и серебро. Только при такой комбинации мы гарантируем червонец от колебаний»{339}.

Неожиданно, но лишь для хода конференции, обозначилась и третья позиция. Красина, наркома внешней торговли. Он, как Пятаков и Преображенский, в надежде настоять на своём повторил не раз им говоренное:

«Я думаю, товарищи, что выходом из положения, в частности из тех противоречий, в которых мы находимся в области активного баланса, является привлечение более или менее значительного иностранного кредита. Здесь вопрос ставится практически, даже независимо от нашей пассивной политики, ввиду того, что сам западный капитал заинтересован в этом, и в последнее время мы имеем определённую уверенность, что вопрос о практическом разрешении заграничных займов и кредитов не за горами»{340}. Попросту говоря, нарком внешней торговли объявил займы и кредиты западных банков той панацеей, которая излечит одним махом все хронические болезни советской экономики.

Но что бы ни предлагали Красин или «Пятаков и его группа», как назвал Каменев всех, кто лишь указывал на огрехи резолюции либо необходимость уточнить, развить отдельные её положения, перед ними оказывалась глухая стена враждебности. Возникшая и укрепившаяся в ходе дискуссии.

Каменев, выступая, не постеснялся заявить: у Пятакова — всего лишь «школярские упражнения», Преображенский «выступает против НЭПа», Лутовинов — выражает «оппозицию некоторых слоев рабочих, недовольных осторожностью Центрального комитета в борьбе против отрицательных сторон НЭПа». Столь оскорбительно оцененным взглядам таких же, как и он сам, делегатов конференции, Каменев противопоставил недоказуемое: «одним из основных фактов жизни нашей страны является политический рост деревни. Более того, на всех, кто посмел критиковать доклад Рыкова, навесил ярлык: «Вокруг тт. Преображенского, Осинского и Пятакова стали группироваться элементы, социально связанные с непролетарскими классами населения… Этот свой характер оппозиция превосходно понимает»{341}.

Тем не менее председательствовавший на вечернем заседании второго дня работы конференции, 17 января, М.М. Лашевич — ближайший сподвижник Зиновьева, председатель Сибирского ревкома (временного чрезвычайного органа власти территории, протянувшейся от Урала до Дальнего Востока) вынужден был предоставить Пятакову слово во второй раз — на что имели право только докладчик и содокладчик. Предоставил, ибо, как и все в зале, отлично понимал: тот представляет интересы более значительного человека. Троцкого.

Пятаков понял свою ошибку, допущенную при первом выступлении. Теперь говорил коротко, почему и сумел изложить свою позицию проще, понятнее.

«Бессистемность и отсутствие руководства со стороны ЦК нашим хозяйством, — не стесняясь, как и Каменев, заявил он, — приведут к тяжёлым экономическим потрясениям». Тут же пояснил: «Возьмём опыт нашей экономической деятельности за период конца лета 1923 года и осени 1923 года. Что он показал? Показал, что отсутствие согласованности, прежде всего в деятельности различных наших экономических органов, привело к чрезвычайно тяжёлому экономическому потрясению, к тому экономическому кризису, который мы переживаем».

Сразу же перешёл к объяснению причины кризиса: «Если изображать кризис так, как изображает тов. Рыков или тов. Каменев, то есть говорить, что это есть кризис перепроизводства, то мы должны отсюда сделать практически неизбежный вывод, что мы имеем чрезмерно раздувшуюся промышленность и прежде всего государственную промышленность, что на этой почве имеется перепроизводство промышленных изделий… Отсюда вывод: с одной стороны, снижение цен, с другой стороны, свёртывание промышленности… Но на деле это не так. Не так потому, что именно “ножницы”, то есть расхождение цен на промышленность и сельское хозяйство, показывают, что мы имеем не перепроизводство в области промышленности, а недопроизводство. Это есть гвоздь и центр тяжести проблемы “ножниц”… Это не есть кризис производства, не кризис промышленности, а товарный, торговый кризис, кризис торгового оборота…

Как протекал этот кризис?.. В течение лета 1923 года, благодаря известной валютной реформе — именно внедрению червонца, Государственный банк усиленно развивал эмиссию червонца… Государственный банк усиленно кредитует, с одной стороны, промышленные предприятия, с другой стороны — Центросоюз, центральный орган нашей кооперации… На почве усиленного кредитования Центросоюза мы имеем значительное расширение посреднического спроса.., мы имеем значительное расширение спроса на промышленные изделия со стороны Центросоюза. Кооперативные органы развёртывают за счёт усиления кредита Государственного банка покупку товаров и усиленно выдают, кроме того, вексели тем же промышленным предприятиям…

Что наступает дальше — примерно к концу августа 1923 года? Эмиссия червонцев Государственным банком начинает подходить к пределу, и в это время одним ударом, не согласуя ни с одним государственным учреждением, этим предприятиям без всякого предварительного упреждения резко и внезапно сокращает кредит Государственный банк. На этой почве мы имеем внезапное сокращение покупательной способности со стороны этих торговых органов, с другой стороны, вексели этих предприятий банк не учитывает… Кризис Центросоюза вместе с сокращением кредитования Государственного банка приводит ко всеобщему товарному затору…

Мы в ближайшее время получим некоторое усиление нашего торгового оборота. На этой почве мы начнём вылезать из кризиса торговли. Затем то сдвижение “ножниц”, которое мы теперь получили.., прекратится, и лезвия “ножниц” снова начнут раздвигаться.

Отчасти это покажет, что в основе этого кризиса лежит не промышленное перепроизводство, а известная дезорганизация нашего хозяйства, которая отчасти — подчёркиваю: отчасти — объясняется несогласованностью действий наших центральных хозяйственных органов.

Я считаю необходимым предложить ряд принципиальных поправок… и на будущих съездах посмотрим, правильна ли была постановка этих задач». Но кончил речь пессимистически: «Я достаточно политически опытный человек, чтобы знать, что при данном составе конференции они не будут приняты»{342}.

После таких слов видеть главную причину раскола в руководстве РКП следовало уже отнюдь не в спорах о праве создавать фракции и группы или о принципах внутрипартийной демократии. Бесспорно, и они играли весьма важную роль. Но имелась и более глубокая пропасть, разделившая два лагеря: выбор дальнейшего пути развития страны.

Как же следует действовать?

Может быть, сохранить НЭП в неприкосновенности — чтобы не рисковать, не подвергать советскую власть угрозе повторения массовых восстаний, как то произошло всего три года назад. По-прежнему защищать интересы абсолютного большинства населения — крестьянства, и, опираясь на естественный подъём сельского хозяйства, не мешать ему. Исподволь накапливать средства, очень медленно восстанавливая промышленность. Уповать на победу революции в Германии, свято веря в неё.

Во всяком случае, о том, хотя и не открыто, говорилось в преамбуле резолюции конференции: «Только коренные изменения нынешней политической и экономической обстановки в промышленных странах Европы могли бы серьёзно ослабить непосредственную зависимость государственной промышленности от состояния сельского хозяйства». Следовательно, без изменений остался прогноз, сделанный Зиновьевым полтора месяца назад.

«Для всех нас, — писал тогда глава Коминтерна в статье “Вторая волна международной революции”, — действующих именно теперь, в конце 1923 года, разумеется, не безразличен вопрос о сроках (победы пролетариата в Германии. — Ю.Ж.): разразятся ли решающие события на год, на два раньше или позже. Но в историческом смысле это всё же вопрос второстепенный… Основные оценки, сделанные нашей партией и всем Коминтерном в октябре 1923 г., были и остаются верны. Большие, в конечном счёте решающие, факторы продолжают действовать в Германии в сторону революции. Тяжёл и тернист тот путь, который германский пролетариат и его компартия проходят в настоящее время. Но окончательная победа, несомненно, бесспорна…

События, происшедшие в течение сентября, октября и ноября 1923 г. в Болгарии, в Польше и в Германии.., означают начало второй волны международной пролетарской революции»{343}.

Ну, а раз так, то вполне можно подождать год-другой с решением вопроса о собственной промышленности.

Пятаков же, как и Преображенский, настаивал на ином. На ускоренном социалистическом накоплении — за счёт крестьянства и нэпманов. На необходимости сделать рывок и за относительно короткий срок, не дожидаясь помощи европейских братьев по классу, самостоятельно восстановить промышленность. Сделать её, а не сельское хозяйство, прочной основой экономики Советского союза. Разве такое решение задачи помешает революции в Германии? Скорее, поможет ей.

Как и предвидел Пятаков, делегаты конференции, морально подготовленные ходом дискуссии, особенно в декабре, когда она вылилась в откровенную пропагандистскую кампанию против оппозиции, приняли резолюцию в неизменённом виде. Даже сохранившем в первом разделе указание на 1924 год как на «будущий». И рекомендовали для сельского хозяйства — развивать экспорт хлеба, развивать в деревне кредитную, потребительскую и промысловую кооперацию, а также окончательно перевести единый налог в денежную форму. В сфере же промышленности следовало только повысить производительность труда, «усилить нагрузку на предприятия планомерным распределением заказов, особенно в тяжёлой индустрии», да сократить накладные расходы, упорядочить калькуляцию. Не более того.

Восторжествовал взгляд большинства.

13-я партийная конференция завершила работу 18 января, а всего три дня спустя скончался Ленин.

Вполне возможно, будущее и партии, и страны сложилось бы иначе, не уклонись, как обычно, Троцкий от решающих действий. Оставшись на отдыхе в Сухуме. Отдав тем самым «тройке» — Зиновьеву, Каменеву, Сталину, к которым весьма во-время примкнули Рыков, Томский, Бухарин, Калинин и Рудзутак, всю власть. Без боя, без малейшего сопротивления.

Хотя само ПБ пока не претерпело серьёзных изменений — такое мог сделать только съезд РКП, высшая власть страны претерпела серьёзные изменения.

31 января проходивший в те дни Второй съезд Советов Союза ССР наконец-то официально утвердил конституцию СССР, избрал высший орган — ЦИК и образовал правительство. Новым председателем СНК стал Рыков (если бы 14 сентября 1922 года Троцкий не отказался от должности первого заместителя Ленина, то теперь он автоматически занял бы эту должность). Более высокий по значимости пост, председателя Совета труда и обороны, достался Каменеву. Следствием таких назначений стало перемещение ещё нескольких лиц. Руководство ВСНХ от Рыкова перешло к Дзержинскому, Рудзутака вывели из Секретариата и утвердили вместо Дзержинского наркомом путей сообщений.

Такая рокировка достаточно укрепила позиции «тройки». И всё же Троцкому нанесли ещё один удар, более мощный, лишивший его прежней опоры в «своём» ведомстве, военном. Ещё 17 января начальником Политуправления РВС вместо снятого Антонова-Овсеенко назначили Бубнова, до того заведующего отделом Агитации и пропаганды ЦК. 3 марта освободили от обязанностей заместителя председателя РВС Э.М. Склянского, работавшего на этом посту с сентября 1918 года, ставшего для Троцкого незаменимым в руководстве вооружёнными силами. Перевели с подчёркнутым понижением председателем треста Моссукно. Наконец, сменили и состав РВС. Оставили в нём из возможных, но не обязательно, сторонников наркомвоенмора только троих: командующего вооружёнными силами Республики, переведённого в апреле на более низкую должность инспектора РККА С.С. Каменева, начальника главного управления ВВС Розенгольда, начальника снабжения РККА Уншлихта. Новым заместителем председателя РВС утвердили Фрунзе, а членами — давних врагов Троцкого — Бубнова, Будённого, Ворошилова, Орджоникидзе, Элиаву (от Грузии), Мясникова (от Армении), Караева (от Азербайджана). В довершении ко всему, наркома ещё и частично «разоружили». 5 апреля последовало решение ПБ о ликвидации частей особого назначения (ЧОН), расширявших полномочия и возможности Троцкого за счёт этой своеобразной партийно-комсомольской милиции.

Рыков, хотя и стал председателем СНК СССР, в «тройку» так и не вошёл, что вроде бы следовало из такого поста. Ведь глава правительства вёл заседания ПБ, определял их повестку дня. «Тройка» сохранилась, но одновременно появилась и «семёрка», включавшая ещё Калинина, Томского, Бухарина, Молотова. Рыков же оказался неким буфером между Зиновьевым и Троцким.

Такая конструкция власти оказалась недостаточно прочной из-за отсутствия разграничения полномочий, дублирования. Два человека отвечали за положение в партии: Зиновьев, глава Коминтерна, всемирной коммунистической партии, и Сталин — генсек РКП, формально являвшейся секцией Коминтерна. Два человека — за положение в стране: Рыков, глава правительства; Каменев, председатель СТО, занимавшегося осуществлением хозяйственных и финансовых планов, координированием их в соответствии с политической и экономической обстановкой (Только 19 января 1926 года эти должности были слиты.)

Единственным объединяющим и одновременно координирующим органом оставалось ПБ, сохранившее свою роль.

Глава четвертая

Казалось, смерть Ленина развяжет руки «тройке». Как же, больше не надо постоянно сверяться со старыми статьями, докладами вождя. Не надо и напряжённо опасаться неожиданного появления его новых статей, заставлявших срочно приноравливаться к очередным идеям. Хотя бы на словах.

Ленин ушел в прошлое до кризиса. Выходить же из него, отвечать за настоящее и будущее предстояло новому руководству Ему, не Ленину. Потому-то уже на третий день после похорон вождя пришлось вернуться к экономическим проблемам, так и не нашедших оптимального решения на партконференции. А выступившему 30 января с докладом на Втором съезде Советов СССР Каменеву — снова вести разговор о судьбах НЭПа.

«Действительно ли мы пережили кризис основы новой экономической политики? — задался, как и многие до него, “больным” вопросом один из тех, кто отныне определял политику страны. — Требуется ли от нас пересмотр этой политики?». И дал странный ответ: «Может быть, да. Мы не догматики, не связали себя ничем. Может быть, действительно, испытавши этот путь, мы должны будем признать, что этот путь не годится, мы должны будем его пересмотреть».

Предположение весьма смелое, почему и следовало его серьёзнейшим образом обсудить. Тщательно проанализировать положение, опираясь на бесспорные факты. Поначалу Каменев так и поступил. Признал: в истекшем году страна оставалась довольно далеко от предреволюционного 1916 года. Посевные площади составили 61 млн. десятин, или 75% от взятого для сравнения показателя. Гораздо хуже обстояло дело с промышленностью. Она дала всего 36% продукции того же военного года. Только затем Каменев вновь задал отнюдь не риторический вопрос:

«Дала ли новая экономическая политика ту атмосферу и обстановку, при которой совершилось развитие производительных сил страны? Стала ли страна богаче? Поставлены ли крестьяне и рабочие в отношении материального благосостояния в лучшие условия или нет? Увеличилось ли богатство страны?

Если нет, нашу новую экономическую политику нужно пересмотреть. Нужно тогда избрать другой путь»{344}.

Ставя такие вопросы, Каменев великолепно понимал, что рабочие и крестьяне ответят на них однозначно: «не дала», «не стала», «не поставлены», «не увеличилось». А потому заранее подготовил тот вариант вопроса, когда вместо «нет» обязательно прозвучит слово «да». И ответ будет предельно честный, ибо вопрос окажется вроде бы тот, да не совсем — потребует рассматривать процесс за иной отрезок времени. Не с 1914 или 1916 года, а с первого года НЭПа, с 1921.

Вот они, успехи, подтверждавшие правильность избранного пути. Угля добыли вместо 464 млн. пудов уже 648 млн., нефти — не 232 млн. пудов, а 315 млн. Производство хлопчатобумажной пряжи возросло более чем в четыре раза, ткани — почти в четыре раза. Всего за год поголовье крупного рогатого скота возросло на 4 млн., лошадей — на 1 млн., площадь посевов льна — на 10%, хлопка — на 300%…{345}.

И Каменев не кривил душой, не манипулировал цифрами. Только приводил данные об успехах за последние три года, а не свидетельствовавшие о так и не завершившемся спаде за десятилетие. Получалось, что НЭП всё же себя оправдал. Так в чём же дело? Как и две недели назад, Рыков, как двумя днями позже Зиновьев, Каменев просто не видел иного варианта развития. Да, к тому же, если действительно отказываться от НЭПа, начинать иную экономическую политику, то потребуются новые люди. Скорее всего, Пятаков, Преображенский, Осинский и — страшно сказать — Троцкий, с которым большинство ЦК воевало последний год. А потом им и всю власть придётся отдать…

Вот и приходилось трём членам «четвёрки» отстаивать неприкосновенность НЭПа любой ценой. В невыгодных же для себя случаях переводить разговор на иную тему. Так, как это произошло на Втором съезде Советов СССР. Терентьев, делегат от Харькова, стал критиковать докладчика, а в его лице и всё правительство, за порочную практику непродуманной внешней торговли.

«В Ленинград, — подметил Терентьев, — везут уголь из Англии по 45 копеек, потому что донбасский — по 60 копеек… Каменев не указал, что же привозят из-за границы. Сельскохозяйственные орудия, говорит. Хорошо. А что нам внешторг привёз? Привезли сельские плуги с левым отвалом, которые нам не годятся… Дальше. Ввезли сковородки. Заводы у нас закрывают, а сковородки везут из-за границы. На чёрта нам сковородки! Мы на своих заводах разве не можем их делать? Товарищ Каменев говорит, что сельскохозяйственные орудия привозят. А сколько у нас на заводах сельскохозяйственных орудий гниёт? Почему их не дать крестьянам в кредит вместо того, чтобы покупать у англичан и итальянцев? Товарищ Каменев говорит, что у нас есть избыток нефти и керосина и его будут вывозить за границу. А почему крестьянину не дать нефть и керосин за пуд ржи?»{346}.

Каменев не ушёл от ответа. Сразу понял, что речь идёт не столько о внешней торговле, сколько о промышленности. Отечественной, страдающей от отсутствия сбыта. Однако стал объяснять необходимость внешней торговли. «Если бы действительно мы могли, — вразумлял он непонятливого делегата, — существовать и поднимать наше хозяйство вне мирового рынка, вне связи с мировым хозяйством, программа, которую высказал товарищ Терентьев, была бы хороша. Но это для нас в данный момент недостаточно. Да, мы находимся в таком положении, что должны и хлеб, и уголь, и керосин вывозить за границу. Я скажу более того. Чем больше мы будем вывозить за границу этих продуктов, оставляя, конечно, себе всё то, что нам необходимо, тем быстрее пойдёт у нас дело восстановления промышленности и сельского хозяйства»{347}.

Так один из властной «тройки», по сути, впервые назвал источник социалистического накопления. Источник финансирования подъёма экономики. Не повышение налогов на крестьянство и новую буржуазию, как предлагали Пятаков и Преображенский, за которыми стоял Троцкий. Нет, принципиально иной — доход от внешней торговли. Хотя и делавшей ещё первые шаги, ещё только завоёвывавшей своё место на мировом рынке, но уже добившейся несомненных успехов.

В 1922/25 году экспорт превысил импорт и принёс чистый доход в размере 22,2 млн. золотых рублей{348}. При этом вывоз той самой нефти (и нефтепродуктов, включая керосин), о котором говорил Терентьев, в 1922/23 году составил 150 млн. тонн, а в следующем — удвоился, достигнув 300 тыс. тонн{349}.

Делая ставку на внешнюю торговлю, Каменев не уточнил, что таким образом страна попадает в полную зависимость от ситуации на том самом мировом рынке и рассчитывать на доходы может лишь в том случае, если не разразится кризис или не изменится конъюнктура, будет сохраняться спрос на товары из Советского союза.

Через день, 1 февраля, эстафету оправдания НЭПа в её неизменном виде принял Зиновьев. Там же, на Втором съезде Советов, выступил с пространным докладом, затронув не одну проблему. Говорил о минувшей дискуссии, взаимоотношениях партии с государством, организационных вопросах, мировой революции. А чтобы склонить в свою поддержку тех депутатов, которых доклад Каменева так и не убедил, сразу же признал ожидаемое многими:

«Было бы смешно думать, что у нас сейчас просто всё пойдёт по-старому. Надо ясно отдавать себе отчёт в том, что по-старому дело пойти не может… Мы находимся теперь впервые (после смерти Ленина. — Ю.Ж.) в том положении, когда вынуждены будем сами искать себе дорогу».

Какой же путь предложил Зиновьев стране, надеясь на одобрение и поддержку делегатов съезда?

«Наша задача… сводится в настоящий период… к следующим двум задачам: во-первых, укрепить нашу государственную промышленность и, во-вторых, завершить буржуазную революцию в деревне. Завершить её так, чтобы она одновременно послужила началом для действительного соединения с социалистическим строительством в городе»{350}.

Следовало ожидать, что далее Зиновьев и разовьёт названные задачи и предложит свой вариант их решения. Тем более что впервые в экономической программе промышленность была поставлена на первое место. Однако докладчик не стал говорить о ней. Переключился на деревню. Мельком заметил — одной из мер для завершения буржуазной революции в ней стало создание Сельскохозяйственного банка, призванного кредитовать крестьян и тем самым способствовать развитию сельского хозяйства. Ну, а каковы остальные меры? Их Зиновьев не назвал.

Тем докладчик и ограничился. Забыл об экономике. Заговорил о том, что не имело ни малейшего отношения к задачам и функциям съезда Советов СССР. Практически всё время посвятил партии, высказав крамольную, с точки зрения ортодоксов, мысль. О недостатках монополии РКП на власть. По мнению Зиновьева, многие группы населения, в том числе и рабочие, «при другом положении вещей были бы не в большевистской партии, а в какой-нибудь промежуточной или прямо меньшевистской… Не будь у нас монополии легитимности, эти другие группы пытались бы так или иначе самостоятельно выступать на политической арене, и от этого меньше вреда было бы»{351}.

Тут возникал вопрос: почему же такие фракции — эмбрионы партий, как «Рабочая группа», а ранее «Рабочая оппозиция», «Рабочая правда», — душили в зародыше? По Зиновьеву выходило, что монополия РКП на власть только и позволяет осуществлять диктатуру пролетариата, отказаться от которой невозможно ради верности марксизму{352}.

Лишь в самом конце доклада Зиновьев вспомнил, что выступает он не на партийном форуме, а в верховном органе власти страны. Вспомнил и сказал скороговоркой, уложившись в шесть фраз, о том, с чего начал: «Основы НЭПа остаются всерьёз и на долго. План у нас есть (план электрификации). Подвинтить гайки в области кооперации… Подкрепить кооперацию в духе социализма… Ещё более базироваться на рабочем классе во всей политике. Смычку пролетариата и крестьянства ещё более, без остатка, делать основой своей политики»{353}.

Да разве это и есть поиск новых путей, решение задач укрепления государственной промышленности и буржуазной революции в деревне? Конечно же, нет. Являлось просто профанацией важных проблем. Видимо, поняв суть доклада, делегаты съезда решительно отказались обсуждать его. Отказались и от прений — ведь всерьёз говорить им было не о чем.

Ни Каменев, ни Зиновьев ни словом не обмолвились о действительно значимом, непременно взволновавшем бы съезд. О зревшем, но пока далёком от принятия решении. И позволившем не только, наконец, наполнить бюджет страны, но и завершить финансовую реформу, окончательно избавившись от избыточной денежной массы, создававшейся непрекращавшейся эмиссией совзнаков. Скрыли до поры, до времени идею восстановления государственной монополии на производство водки, прекращённой ещё в августе 1914 года. Правда, пока крепостью всего в 30°.

Когда Второй съезд Советов СССР завершил работу, стало очевидным: на нём, впрочем, как и на 13-й партконференции, любые рассуждения об экономике, о народном хозяйстве оборачивались ничем. Никто так и не решился посмотреть правде в глаза. Ни делегаты, видевшие подлинную, а не подменённую политическими интересами действительность у себя дома. Ни Каменев с Зиновьевым, знавшие о ней по секретным сводкам ОПТУ. Все они упорно, если не упрямо, боялись отойти хотя бы на шаг от столбовой дороги, предуказанной НЭПом. Даже не пытались поискать непроторенные пути. Те самые, что всё настойчивее требовались самой жизнью. Недвусмысленно напоминавшей о неприятном, порождённом нерешённостью проблем.

Положение рабочих, как и прежде, определялось «сокращением штатов и ростом безработицы, ненормальностями с выдачей зарплаты — главным образом в провинции, и, наконец, недовольством по причинам бытового характера, обусловленным неудовлетворительным состоянием администрации».

Сокращением штатов, как называли массовые увольнения, в металлопромышленности — в Ленинграде, на Урале, в Брянске, других городах и регионах; в текстильной — на московских и подмосковных фабриках; на шахтах Украины и Сибири. Закрытие предприятий -их «концентрация» — в Ленинграде, где обсуждали вопрос, нужен ли ещё знаменитый Путиловский завод; трёх текстильных фабрик в Москве; одного из крупнейших в стране Макеевского металлургического завода (Донбасс){354}.

Вот отсюда и рост безработицы, забастовок. За минувший 1923 год их насчитали 444 со 163 тысячами стачечников, в январе 1924–22, в феврале — 29, в марте — 19, а в апреле — уже 43.{355}

Не меньшие трудности испытывала и деревня, о которой вроде бы пеклись и Каменев, и Зиновьев. Недовольство крестьян вызывала непомерная для большинства величина единого сельхозналога. «Беднота и даже середняки после сдачи налога, — отмечала одна из секретных сводок ОГПУ, — и внесения семссуд остаются без хлеба». Вынуждены употреблять в пищу суррогаты, зачастую питаясь только овощами либо обменивая скот на хлеб. Переселяться, преимущественно в Сибирь, уходить в города в поисках заработка{356}.

Власти пытались хоть как-то изменить тяжёлое положение к лучшему, хотя и далеко не всех. Занялись частностями, более всего уделив внимание шахтёрам. В январе-феврале потребовали от администрации треста Донуголь обеспечить ремонт домов, в которых жили горняки, снабдив их жилища «койками и столами, кадками для воды». От Комвнуторга — доставить в Донбасс достаточное количество продовольствия и продавать его по низким ценам. В марте ПБ обязало Наркомфин в трёхдневный срок ликвидировать задолженность по зарплате в размере 1,3 млн. рублей, а НКПС — погасить свой долг тресту, 680 тысяч рублей. А в апреле приняло решение о повышении зарплаты шахтёров, установив её — для первого, высшего разряда — в 6 червонных рублей плюс 2 рублей на дороговизну, одновременно увеличив и норму выработки{357}.

Схожие меры предпринимались в отношении рабочих и других профессий. Железнодорожникам увеличили зарплату на 50%, отпустив на то из бюджета 3,6 млн. рублей, ввели для всех надбавку на дороговизну в 20%, но не более 1,8 рублей, возобновили строительство Волховской ГЭС, сократив тем самым количество безработных. Наконец, повысили зарплату и для учителей как города, так и деревни до 30 рублей в месяц{358}.

Чтобы покрыть эти непредусмотренные бюджетом расходы, резко снизили ассигнования на высшее образование. Определили максимальное число студентов в 30 тысяч, причём только 13 тысяч из них освободили от платы за обучение. В их число могли войти только выпускники рабфаков да члены профсоюзов, желательно из рабочих{359}.

И всё же такие меры, являясь паллиативом, так и не изменили общего негативного настроения рабочих и крестьян. И не когда-либо, а в мае, когда РКП стала готовиться к проведению очередного, 13-го, съезда, грозившего новыми резкими критическими выступлениями и заявлениями делегатов, которых непременно поддержала бы оппозиция. Но ещё более страшным стала необходимость решить вопрос об огласке так называемого «Завещания Ленина», которое вполне могло взорвать ПБ, уничтожить его.

«Завещание», или официально — «Письмо к съезду», появилось почти полтора года назад. Было продиктовано ещё в период между 23 декабря 1922 года и 4 января следующего и состояло из трёх частей. Первая не внушала ничьих опасений. В ней Ленин «советовал бы очень предпринять на этом съезде (12-м, который должен был собраться в апреле 1923 года. — Ю.Ж.) ряд перемен в нашем политическом строе». Однако все перемены в «политическом строе» ограничивались предложением увеличить число членов ЦК «до нескольких десятков или даже до сотни», а также «придать законодательный характер на известных условиях решениям Госплана, идя в этом отношении навстречу тов. Троцкому». Завершалась же диктовка, сделанная 23 декабря, надеждой, что «такая реформа значительно увеличила бы прочность нашей партии»{360}.

Такие рекомендации Ленина вполне можно было провести на съезде, не вызывая ни малейших возражений. Увеличить состав ЦК, насчитывавшего 40 членов и 17 кандидатов. Вернуться к пресловутому вопросу о Госплане, что происходило вот уже не один год. Опасность «Завещания» таилась не в том, а в диктовке от 24 декабря и 4 января. Ведь в ней содержалось то, что ни в коей мере не способствовало «устойчивости нашей партии», «предотвращению конфликтов небольших частей ЦК», к чему Ленин, по его же словам в «Письме», всячески стремился. Наоборот, должно было привести к осложнению и без того непростых отношений не столько в ЦК, сколько в ЦБ.

Вторая часть «Письма» содержала вроде бы нелицеприятные характеристики нескольких, непонятно почему соединённых вместе людей. Четырёх членов ПБ — Сталина, Троцкого, Зиновьева и Каменева, одного кандидата в члены ПБ — Бухарина, и ещё Пятакова, избиравшегося кандидатом в члены ЦК в 1921 и 1922 годах, избранного членом ЦК в 1923 году. Сами же характеристики, сделанные Лениным, сталкивали их не только между собой, но ещё и с остальными членами ПБ, ЦК.

Сталин: «Сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью».

Троцкий: «Как доказала уже его борьба против ЦК в связи с вопросом о НКПС, отличается не только выдающимися способностями. Лично он, пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК (избранном на II съезде партии. — Ю.Ж.), но и чрезмерно хвастающий самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела».

Пояснил — «Эти два качества двух выдающихся вождей современного ЦК способны ненароком привести к расколу, и если наша партия не примет мер к тому, чтобы этому помешать, то раскол может наступить неожиданно».

Зиновьев и Каменев: «Октябрьский эпизод (1917 года. — Ю.Ж.)… конечно, не является случайностью, но он также мало может быть поставлен им в вину лично, как небольшевизм Троцкого».

Бухарин: «Не только ценнейший и крупнейший теоретик партии, он также законно считается любимцем всей партии, но его теоретические воззрения очень с большим сомнением могут быть отнесены к вполне марксистским, ибо в нём есть нечто схоластическое (он никогда не учился и, думаю, никогда не понимал вполне диалектики)».

Пятаков: «Человек несомненно выдающейся воли и выдающихся способностей, но слишком увлекающийся администраторством и администраторской стороной дела, чтобы на него можно было положиться в серьёзном политическом вопросе»{361}.

Уже эта часть «Письма» вызывала слишком много вопросов, и далеко не безосновательно. Ведь Сталин не самостоятельно «сделался» генсеком. Его на эту должность избрал ЦК, да ещё при прямом участии Ленина. Тот же Ленин, как и остальные члены ЦК, определил границы «необъятности» его власти. В чём же тут вина самого Сталина?

«Небольшевизм» Троцкого, что нельзя ставить ему в вину, хорошо? Почему Зиновьев и Каменев соединены, и о них сказано только то, что относится к уже далёкому прошлому? Ничего иного о Зиновьеве — давнем настоящем друге Ленина, проведшем с ним долгие годы в эмиграции, соавторе нескольких важных теоретических работ Владимира Ильича, по его же предложению ставшего во главе Коминтерна… А Каменев, безупречно работавший во имя революции, на пользу партии многие годы, разве он не заслужил хотя бы самостоятельной характеристики в одну фразу?

Бухарин, по мнению Ленина, оказывается одновременно и крупнейшим теоретиком партии, и его взгляды не могут быть отнесены к вполне марксистским. Явная путаница, неразбериха с оценкой. Такая же, как и Пятакова, единственного из 46 членов и кандидатов в члены ЦК, выделенного вождём. Только ли за то, что он так и не сумел навести порядок на шахтах Донбасса, а потом не справился с работой на должности начальника главка топливной промышленности ВСНХ?

При всём желании никто не смог бы объяснить ни сделанный Лениным отбор, ни сами характеристики. Может быть, всё дело заключалось в параличе правой стороны, разбившего Владимира Ильича буквально накануне, 23 декабря? А может, спровоцировало его на столь жёсткие и противоречивые оценки просто самая заурядная оторванность от товарищей, незнание или непонимание происходящего в партии?

И всё же вторая часть «Письма к съезду» явила собой образец терпимости и доброты к людям при сравнении с «дополнением», якобы продиктованным 4 января. Почему-то вернувшимся только к одному из тех шести, кто получил характеристики. В нём Ленин через десять дней полной изоляции от внешнего мира внезапно и полностью изменил своё отношение к генсеку:

«Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого поста». А в конце «дополнения» объяснил причину такого желания — «С точки зрения написанного мною выше (во второй части «Письма». — Ю.Ж.) о взаимоотношениях Сталина и Троцкого, это не мелочь, или это такая мелочь, которая может получить решающее значение»{362}.

Здесь Ленин не только отказал Сталину в обязательном обращении «товарищ». Признал, что все члены партии, в том числе и он, позволяют себе грубость. Счёл её невозможной только для генсека. Проявил странное незнание того, как перемещают коммуниста с одной должности на другую, забыв, как сам же смещал с поста генсека Крестинского в марте 1921 года. Но, самое главное, сведя в «дополнении» Сталина и Троцкого, самых «выдающихся вождей» РКП, не оставил сомнений у делегатов съезда, кто из них должен стать новым генеральным секретарём партии,

Оба фрагмента характеристик не имели ни подписи Ленина, ни каких-либо пометок, пусть даже сделанных непривычным почерком единственной действующей рукой, левой. Подлинность их удостоверяли только устные заявления Володичевой и Фотиевой, к которым присоединилась Крупская. Тем не менее никто из членов Комиссии ЦК по приёму бумаг Ленина, в которую входили Зиновьев, Каменев, Сталин, Бухарин и нарком земледелия РСФСР, генеральный секретарь Крестьянского интернационала А.П. Смирнов, даже не попытались проверить подлинность документов. Между тем достаточно было, не обладая знаниями криминалистов, просто проверить факт диктовок по «Дневнику дежурного секретаря», чтобы обнаружить вопиющий факт. За 4 января в нём не имелось записи ни о вызове Лениным стенографистки, ни о продиктованном им в тот день. Хотя бы течение двух-трёх минут. О том же свидетельствовал и «Дневник дежурного врача» — не подтверждал заявления Володичевой, Фотиевой и Крупской{363}.

Несмотря на это, 18 мая 1924 года члены Комиссии ничтоже сумняшеся приняли из рук вдовы вождя машинописные листы последних работ Ленина, а в их числе и все фрагменты «Письма к съезду». А вместе с ними и письменное заявление Надежды Константиновны, в котором категорически утверждалось:

«Среди неопубликованных записей имеются записки от 24–25 декабря и 4 января 1923 года, которые заключают в себе характеристики некоторых членов Центрального комитета. Владимир Ильич выражал твёрдое желание, чтобы эта его запись после его смерти была доведена до сведения очередного партийного съезда»{364}.

И опять же членам Комиссии достаточно было затребовать «Дневник дежурного секретаря» и обнаружить в нём запись за 25 декабря, полностью опровергающую заявление Крупской. В тот день Володичева зафиксировала иное пожелание вождя: «На следующий день (24 декабря) в промежуток от 6-ти до 8-ми Владимир Ильич опять вызывал. Предупредил о том, что продиктованное вчера (23 декабря) и сегодня (24 декабря) (о расширении численности ЦК и первый фрагмент характеристик. — Ю.Ж.) является абсолютно секретным. Подчеркнул не один раз. Потребовал всё, что диктует, хранить в особом месте под особой ответственностью и считать категорически секретным»{365}.

Не приняв воли Ленина, выраженной столь категорически и однозначно, члены комиссии пошли на поводу у Крупской и постановили: «Довести эти документы до сведения ближайшего пленума ЦК с предложением довести до сведения партийного съезда». Через день, 20 мая, уже пленум по докладу Каменева, зачитавшего неопубликованные заметки Ленина, принял то же решение. «Перенести оглашение, — указывало оно, — зачитанных документов, согласно воле Владимира Ильича, на съезд, производя оглашение по делегациям и установив, что документы эти воспроизведению не подлежат и оглашение по делегациям производится членами Комиссии по приёму бумаг Ильича»{366}.

Почему же Зиновьев с Каменевым, как и Сталин, Бухарин, столь легко согласились с оглаской компрометирующего их «Письма к съезду»? Почему не побоялись вполне возможного возобновления дискуссии с Троцким, получившим бы столь сильные козыри, почти абсолютное преимущество в борьбе за власть? Чтобы ответить на эти вопросы, придётся вернуться к событиям годовой давности, о деталях которых их участники рассказали только в декабре 1925 года, во время 14-го партсъезда.

…В конце мая 1923 года Крупская конфиденциально познакомила Зиновьева, Каменева и Бухарина (по случайному стечению обстоятельств Сталин только что уехал в отпуск) с последними заметками Ленина, в том числе и с обоими фрагментами характеристик{367}. Хотела она того, или нет, но своим поступком она внесла разлад и в «тройку», и в «семёрку». Прочитав далеко не лестные для себя отзывы, Зиновьев, Каменев и Бухарин всерьёз обеспокоились, что о них узнает Троцкий и поспешит использовать в собственных интересах. Постарается «отодвинуть» их от власти. И, скорее всего, решили: если и возникнет такая опасность, спастись самим, пожертвовав Сталиным.

В один из последних дней июля Зиновьев и Бухарин, отдыхавшие в Кисловодске, пригласили на прогулку ближайших сподвижников главы Коминтерна — его заместителя по руководству Петроградским городским и областным Советом Г.Е. Евдокимова, фактического диктатора Сибири М.М. Лашевича, а также и Ворошилова, рассматривая его как свидетеля для Сталина. Так, на всякий случай.

Расположились отдохнуть в одной из пещер, которых в окрестностях города-курорта немало, и заодно, без посторонних ушей, начали обсуждать положение, созданное не столько первым, сколько вторым фрагментом ленинских характеристик. Сочли необходимым загодя найти решение, которое и стало бы удовлетворяющим всех ответом на диктовку 4 января. А так как в ней речь шла исключительно о должности генсека, надумали не перемещать с неё Сталина, а изменить функции Секретариата.

«И вот тогда, — рассказывал впоследствии, на 14-м съезде, Зиновьев, — у нас возникло два плана. Один план — сделать Секретариат служебным, другой — “политизировать” Секретариат в том смысле, чтобы в него вошло несколько членов Политбюро и чтобы это было действительно ядро Политбюро».

В конце концов остановились на последнем варианте. «Раз Секретариат, — продолжал Зиновьев, — получил такое громадное, решающее значение, может быть, лучше, чтобы в него входило два-три члена Политбюро. В числе этих трёх называли Сталина, Троцкого, меня или Каменева или Бухарина… Многие рассчитывали (в том числе и я), что товарищ Троцкий будет работать с нами и нам совместно удастся создать устойчивое равновесие»{368}.

Вроде бы о снятии Сталина, что подтвердил и Ворошилов, речь не шла. Наметили лишь смену состава «тройки». Непременное введение в неё Троцкого, которого все они изрядно опасались. И чтобы у генсека не возникло подозрений в сговоре за его счёт, Зиновьев поспешил известить его письмом, отправленным с Орджоникидзе{369}. В нем же сообщил только о беседе в пещере, умолчав о главном — о причине такого, чуть ли не конспиративного совещания. Правда, попросил Серго устно передать о существовании письма Ленина, связанного с работой секретариата.

Сталин раздражённо ответил 7 августа.

«Одно из двух, — писал он Зиновьеву и Бухарину, — либо дело идёт о смене секретаря теперь же, либо хотят поставить над секретарём специального политкома (политического комиссара. — Ю.Ж.). Вместо ясной постановки вопроса вы оба ходите вокруг да около вопроса, стараясь обходным путём добиться цели и рассчитывая, видимо, на глупость людей. Для чего понадобились эти обходные пути, если действительно существует группа («тройка». — Ю.Ж.) и если есть минимальная доза доверия? Для чего понадобились ссылки на неизвестное мне письмо Ильича о секретаре — разве не имеются доказательства к тому, что я не дорожу местом и поэтому не боюсь писем? Как назвать группу, члены которой стараются запугать друг друга (чтобы не сказать больше)? Я за смену секретаря, но я против того, чтобы был учинён институт политкома (политкомов и так немало — Оргбюро, Политбюро, пленум)»{370}.

После такой отповеди Зиновьеву и Бухарину пришлось оправдываться, объясняя своё поведение единственно расшатавшимися у всех нервами. «В Москве, — отвечали они, — не раз подымались разговоры, но разговаривать было трудно из-за раздражительности Вашей. Мы давно уже недовольны, но нарочно решили в Москве: сначала отдохнём, пусть нервы отойдут, потом поставим вопрос.

Письмо Ильича. Да, существует письмо В.И., в котором он советует (XII съезду) не выбирать Вас секретарём. Мы (Бухарин, Каменев и я) решили пока Вам о нём не говорить… Мы не хотели Вас нервировать…

Но всё это частности.

Суть: Ильича нет. Секретариат ЦеКа поэтому объективно (без злых желаний Ваших) начинает играть в ЦК ту же роль, что секретариат в любом губкоме, т.е. на деле (не формально) решает всё. Это — факт, который отрицать нельзя. Никто не хочет ставить политкомов (Вы даже Оргбюро, Политбюро и пленум зачисляете в политкомы!). Но действительное (а не фиктивное) существование группы и равноправное сотрудничество и ответственность при нынешнем режиме невозможны. Это факт. Вы поневоле (сами того не желая) ставили нас десятки раз перед свершившимися фактами. А положение (и с Троцким, и с разными «платформами») осложняется и недовольство в партии растёт (не смотрите на поверхность). Отсюда — поиски лучшей формы сотрудничества …

Ни минуты не сомневаемся, что сговоримся»{371}.

Такие события лета 1923 года — ещё до неудачи с германской революцией — и определили слишком многое к весне следующего. Во-первых, перегруппировку сил на вершине власти. Начало распада правящей «тройки», а вместе с нею и «семёрки». Выход из них Сталина со своими верными сподвижниками — Молотовым, Куйбышевым, Орджоникидзе. Приобретение Сталиным самостоятельной роли — не ниже, чем у Троцкого, Зиновьева, Каменева, Бухарина. Роли политического лидера. Во-вторых, обстоятельства вынудили Сталина отрешиться только от партийных забот. Принять участие в решении первостепенных экономических задач.

Но всё это произойдёт после 13-го партсъезда, на котором попытались в очередной раз всё поменять, ничего не изменяя.

На делегатов открывшегося 23 мая съезда закрытая читка «Письма» Ленина особого впечатления не произвела. Вернее, они безучастно внешне восприняли услышанное, даже не пытаясь как-то реагировать. Гораздо больше внимания уделили политическому и организационному отчётам ЦК, сделанным Зиновьевым и Сталиным, докладам Кржижановского и члена ОБ Андреева — о внутренней торговле и кооперации, Калинина — о деревне. Ждали в них слов о грядущих переменах. И такое отношение можно было понять.

Поначалу смерть Ленина отодвинула все проблемы на задний план. «На собраниях рабочих, — свидетельствовала сводка ОГПУ, чувствовалось опасение за судьбу РКП и советской власти… Лишь среди менее сознательной части рабочих, связанных с деревней (а такие составляли большинство. — Ю.Ж.), наряду с чувством сожаления по поводу смерти Ленина обозначились нездоровые взгляды антисемитского характера, выявившиеся в суждениях о том, что «после смерти Ленина у власти станут евреи» (видимо, имелись в виду Зиновьев, Троцкий, Каменев. — Ю.Ж.). Антисемитский характер носило большинство рассуждений в связи с оппозиционностью Троцкого и слухи о том, что причиной смерти Ленина являлась дискуссия»{372}.

Миновало четыре месяца, и всё вернулось на круги своя. Ничто не изменилось. Никакого просвета, никакого намёка на улучшение так и не появилось. Делегаты съезда не могли о том не знать. Обязано было знать и хоть как-то реагировать и руководство РКП, черпая знания из сводок ОГПУ. Те же со стоическим спокойствием сообщали:

Рабочие. «В мае по-прежнему отмечается сильное недовольство на почве задержки зарплаты в металлообрабатывающей, горной и лесной промышленности. Наряду с этим в районах, где вопрос с выдачей зарплаты урегулирован, на первое место среди причин недовольства выдвигается вопрос о низких ставках (Московский район). Наконец, одним из серьёзных вопросов становится рост безработицы и ввиду намечающегося острого брожения среди масс безработных (Киев, Одесса, Минск и др.)»{373}.

Крестьяне. «Вся политическая обстановка в деревне осложняется факторами, имеющими в основе определённые тенденции экономического характера: усиление зажиточных слоев в деревне и разорение бедноты (в последнем явлении кроется серьёзная угроза, ибо недовольство бедноты весьма легко переходит в стихийные выступления, ещё одиночные случаи которых уже налицо). В ряде губерний отмечаются разговоры среди бедняков, что “советская власть кроме нищеты ничего не дала”»{374}.

Давала сводка ОГПУ за май 1924 года и конкретные факты. «В Тамбовской губернии, — указывала она, — бедняки за обработку земли инвентарём кулака платят половину урожая. В Воронежской губернии кулаки берут за вспашку десятины поля 15 пудов ржи. В Полтавской, Волынской и Подольской губерниях берут за вспашку десятины треть урожая… На Урале нищенское положение крестьянства содействует росту проституции среди девушек 15–16 лет; крестьяне желали бы выехать в Америку… Весьма характерным для настроения деревни является ряд крестьянских выступлений»{375}.

В довершении всех бед на национальных окраинах страны назревали восстания. Так, в Горной Чечне прошло совещание аулов, на котором шла речь «о приближении момента освобождения мусульман от советской власти… русские должны уйти за Дон». В Туркестане не стихало басмаческое движение, в Урянхайском крае (Тува) с большим трудом удалось подавить мятеж белых офицеров{376}.

Уходить от экономических проблем, перераставших естественно в политические, на съезде и не пытались. Главный докладчик, Зиновьев, достаточно много внимания уделил положению в народном хозяйстве, хотя и облёк всё во вполне благопристойную форму, сняв тем самым всю имевшуюся остроту.

Но начал не с характеристики общей ситуации, её анализа, а с того, где действительно имелись успехи — с роста концессии. Сообщил, что Главконцесском уже заключил договоры с 15 немецкими фирмами, с 10 — американскими, с 17 — английскими, а всего с 55. Правда, почему-то не уточнил, чем же они все будут заниматься. Зато рассказал об иной форме сотрудничества с капиталистическим миром — о создании смешанных, то есть с участием советского капитала, обществ. Призванных заниматься преимущественно заготовлением и вывозом древесины: «Руссанглолес», «Руссголандлес», «Русснорвеглес», уже давших доход в размере 2,5 млн. рублей.

Более подробно остановился на экспорте хлеба, в минувшем году составившем 40 млн. пудов, а в наступившем, по прогнозам, должного увеличиться в десять раз. Объяснил и причину того. Посевные площади достигли 81% довоенных, то есть 70 млн. десятин, а валовой сбор — 72,5%, или 2,8 млрд. пудов (Только умолчал о не менее значительном — урожайность в Германии, куда и вывозился главным образом советский хлеб, в 1923 году составила 19 центнеров с га, а в СССР-9,3.)

От сельского хозяйства Зиновьев перешёл к промышленности, снова сконцентрировав внимание на успехах. На росте добычи угля и нефти, выплавке чугуна и стали, на текстильном производстве. Но росте их по сравнению с последними двумя годами, хотя и признал — самая успешная, лёгкая промышленность всё ещё составляет 75% от довоенного уровня. Напомнил, что в следующем году завершится строительство Волховской, Шатурской, Нижегородской и Штеровской (Донбасс) ГЭС, мощность которых вместе с уже действующими Каширской и Кизеловскои (Урал) составит 200 тысяч кВт.

С гордостью сообщил, что впервые бюджет получил 53,5 млн. рублей от государственных промышленности, торговли, банков и концессий. Что «кризис сбыта исчерпан», а на очереди — подъём тяжёлой промышленности. И пояснил с неслабеющим оптимизмом: «Конечно, через год-два мы не достигнем ещё довоенного предела во всех областях, но пора всё-таки вопрос о дальнейшем движении за пределы довоенного уровня поставить и перед собой, и перед рабочими». А потом все сложнейшие вопросы экономики упростил, сведя их к классовой борьбе с новой буржуазией.

«Удержались ли мы, — задался Зиновьев вопросом, — в области НЭПа на должной границе? Не перехлёстывает ли НЭП через поставленные рамки?». Выразил опасение — «Мы иногда перехлёстываем за пределы допустимого в деле восстановления собственнических отношений, наша юриспруденция на практике делает слишком большие уступки в пользу нарождающейся собственности». И тем не менее с прежней уверенностью энтузиаста заключил: «В вопросах внутренней политики НЭП остаётся». Мол, надо «не столько “жать” их (новую буржуазию. — Ю.Ж.), сколько поднимать “своё” — долю рабоче-крестьянского государства»{377}. Только не объяснил — как.

Прения по докладу Зиновьева поначалу мало что добавили к сказанному. Красин заметил, что на втором месте нашего экспорта стоит пушнина. Делегат от Одесской парторганизации А.В. Иванов призвал к контролю за смешанными обществами, деятельность которых подчас завершается бегством зарубежного компаньона с деньгами, да предупредил о возможной вскоре нехватке товаров, если год окажется урожайным. Ларин ехидно напомнил: «вот мы поднимаемся, а нэпманы всё больше разгульничают, всё больше жиреют»{378}.

Даже выступление Преображенского, названного Троцким одним из трёх «наших экономистов» — в одном ряду с Пятаковым и А.П. Смирновым, оказалось лишённым какой-либо остроты. Он всего лишь напомнил съезду о поправках, сделанных в ходе дискуссии, формально порождённой резолюцией ЦК «Об очередных задачах экономической политики» от 24 декабря 1923 года.

Преображенский напомнил делегатам съезда о следующем:

1. «Мы выдвинули на первое место усиление планового начала в нашем народном хозяйстве». 2. Выдвинули «вопрос о необходимости борьбы с нэповским накоплением». 3. Предложили уравнять экспорт и импорт, ввозя в первую очередь машины и оборудование, не отказываясь полностью и от ширпотреба. 4. Для борьбы с нэповским накоплением предложили реорганизовать кооперацию, то есть государственную торговлю. 5. Заявили о необходимости управлять всем государственным хозяйством как единым целым{379}.

Одним словом, воспользовался предлогом, чтобы изложить экономическую программу оппозиции. Заодно отметил, что большинство её пунктов не только одобрено и принято ЦК, но даже использовано Зиновьевым в отчётном докладе. Такая оценка идей оппозиции немедленно вызвала шквал критики представителей большинства. Первым ринулся в бой за приоритеты партии Рудзутак, всё ещё ощущавший себя секретарём ЦК. Попытался доказать, что ничего нового в выступлении Преображенского нет, он всего только «изобретает порох во второй раз», что всё, о чём он говорил, уже решено предыдущим съездом. И перешёл к доказательствам.

«У нас хромает плановое хозяйство не потому, что наша партия не догадалась его построить, а потому, что общие экономические условия, наша нищета и разорение не дали нам возможности перейти к постройке этого правильного хозяйственного плана». Но вот «изменилась обстановка, у нас проведена денежная реформа, мы уже можем составлять плановое хозяйство по отдельным отраслям промышленности».

Уличил Рудзутак своего оппонента и в незнании торгового баланса, который позволил, по мнению Преображенского, накопить «какие-то большие суммы в иностранной валюте». Ничего подобного, заметил Рудзутак. Нет, «этих запасов иностранной валюты у нас еще слишком мало». Напомнил делегатам и о весьма серьёзной ошибке, допущенной оппозиционером в планировании внешней торговли. О предложении ввозить ткани (ширпотреб!), которое было отвергнуто, заменено решением об импорте хлопка, позволившего загрузить отечественные ткацкие фабрики{380}.

Вся дальнейшая полемика свелась к осуждению прежде всего Троцкого, который в своём выступлении так и «не покаялся в ошибках», продолжал говорить о бюрократизации партии, и только вслед за тем — Преображенского. Но не конкретно, а вообще, за оппозиционность. Тем не менее даже такая имитация дискуссии заставила Зиновьева в заключительном слове кое-что скорректировать. Уйти от прежнего восторженного оптимизма. Признать, что «вопрос о заработной плате — крайне больной вопрос, тут похвастаться за год особенно нечем;.. побороть безработицу в рабочей её части… крайне трудно».

Чтобы уйти от вполне возможного пессимистического впечатления от политики партии за истекший год, доказать хоть как-то её правоту, Зиновьев предложил своё, новое толкование НЭПа. Оказалось, что под ним следует понимать «национализацию государственных промышленности и транспорта, создание социалистических трестов, национализацию земли, наличие банков в наших руках, монополию внешней торговли и государственное регулирование внутренней». Словом, достигнутое ещё в Октябре.

Такому НЭПу Зиновьев противопоставил иной, негативный, осуждаемый и им, и ЦК, и всей партией — «мы часто подразумеваем под этим (новой экономической политикой. — Ю.Ж.) спекуляцию, рвачество и нэпманство»{381}. Тем самым завуалированно признал провал того НЭПа, который был провозглашён в 1921 году

Для 13-го съезда ПБ, ЦК впервые не подготовили резолюцию по промышленности, как то было много лет подряд. Но всё же как бы отдельным пунктом сформулировали ближайшую задачу для данной отрасли народного хозяйства. Развившую, и довольно неожиданно, без необходимых на то пояснений, обоснований стратегическую задачу, несколько иначе сформулированную Зиновьевым в его докладе. Сказавшим: «Теперь, когда дело с нефтью на мази, когда дело с углём на мази, когда дело с транспортом на мази, когда денежная реформа развивается более или менее благополучно, план поднятия металлургии уже не утопия»{382}. Имевшим в виду всего лишь «подъём» металлургии. Доведение ее до дореволюционного уровня. Только металлургии, то есть выплавки чугуна и стали для нужд отечественного производства.

В резолюции же речь пошла совершенно об ином: «Очередь за металлом, — указала она, но тем не ограничилась. — Наладить производство средств производства внутри Союза означает создать действительно прочную базу для социалистического хозяйства и в значительной степени освободить себя от необходимости передачи больших заказов за границу (выделено мной. — Ю.Ж.)»{383}.

Иначе говоря, съезд сформулировал ту самую задачу, которую стране придётся решать только спустя четыре года. Ушедших на полный споров поиск источников финансирования того, что назовут первым пятилетним планом. На поиск источника первоначального социалистического накопления, по выражению Троцкого. Идеи, подхваченной и развитой Преображенским. Но фраза о «производстве средств производства» оказалась как бы случайной, инородным телом в резолюции. Как и прежде, нацеленной прежде всего на подъём сельского хозяйства, на уделение всего внимания, всех сил и средств крестьянству, несмотря на усиливавшееся его расслоение, на усиление роли кулачества.

О том говорили, и весьма убедительно, почти все докладчики. Каменев — разъяснявший причины осеннего кризиса. А.А. Андреев, новый секретарь ЦК, сменивший на этом посту Рудзутака, — доказывавший преимущества кооперации, в основном сельской.

Кржижановский — воспевавший решающую роль в экономике электрификации, оправдывавший работу так и не реформированного Госплана. Калинин — требовавший уделять деревне большую, нежели прежде, заботу. Крупская — настаивавшая на срочном подъёме культурного уровня крестьянства.

Такая общая позиция имела под собой твёрдую опору — давно ожидаемое в деревне и одобренное ПБ 29 марта как директивы по сельскохозяйственному налогу на 1924/25 хозяйственный год. Взимание лишь двух видов налогов — государственного и местного, и только в денежной форме, в золотых рублях. Налога, исчислявшегося отдельно за землю — по числу едоков в семье, исходя из урожая прошлого года, и отдельно — за скот, не считая молодняка. При этом бедняки полностью освобождались от всех налоговых выплат{384}.

Ну, а пламенную речь Крупской подпирали ещё три важных решения. Вроде связанных исключительно с национальным вопросом, но на практике способствовавшие требуемому ею культурному подъёму. От 6 марта — об увеличении территории Белоруссии путём передачи ей двух российских губерний, Витебской и Могилевской. От 17 марта — о подготовке ликвидации Наркомнаца. От 5 апреля — принятие предложения ответственного секретаря ЦК компартии Туркестана А.Р. Рахимбаева о национально-государственном размежевании Бухары, Хорезма и Туркестана, создании вместо них двух национальных республик — Туркменской и Узбекской{385}. Способствовавшего, несомненно, ликвидации для начала неграмотности у туркмен и узбеков.

Мало того, не оставил съезд в прошлом и надежды на мировую революцию. Позволившую бы, как утверждали ещё в октябре-ноябре, спасти советскую экономику. Ведь не случайно всего тремя месяцами ранее в подготовленных Бухариным и одобренных ПБ лозунгах к 5-летию образования Коминтерна совершенно открыто провозглашалось: «Русская революция окончательно победит как международная революция»{386}.

На съезде же Зиновьев изрядно умерил уверенность в близкой победе европейского пролетариата. «Нас поманила, — объяснил он старую позицию, — близость германской революции. Казалось одно время, что мы стояли накануне (ее)… Мы видели дальше восстания не только в Гамбурге, но и в Кракове, в Софии и целом ряде других центров Болгарии. Восстания в разных концах Европы, которые, по нашему мнению, нельзя оценить иначе, как начало назревания новой волны международной революции»{387}.

Тем не менее Рыков на V конгрессе Коминтерна, 27 июня того же 1924 года, продолжал отстаивать прежний курс НЭПа. Хотя и не начал с того, но все же поспешил сказать, с чем приходится сталкиваться руководству РКП: «Наш Союз социалистических республик является одной из самых деревенских стран Европы. Из 130 миллионов всего населения нашего Союза приблизительно 100 миллионов падает на деревню и крестьян». К тому же, продолжил Рыков, именно на них вновь обрушилось страшное стихийное бедствие. Неурожай 1923 года затронул около пятой части того региона, который поразила засуха 1921 года. Вот потому и приходится в первую очередь заниматься судьбой деревни.

И всё же с прежним оптимизмом говорил глава правительства о другой сфере экономики. «К настоящему моменту, — отчитывался он, — мы имеем приблизительно 45% от довоенной промышленности. Если мы будем развиваться с такой же быстротой, то на протяжении ближайших лет мы не только догоним, а обгоним западноевропейские страны (выделено мной. — Ю.Ж.)»{388}. Тем самым дал понять, что СССР остался один на один с миром капитализма и теперь должен рассчитывать только на собственные силы.

В следующем году Рыкову пришлось отказаться от такой уверенности. Уровень промышленности страны по его словам, составил уже «около 40%» довоенной. Тем временем Европа и США все далее уходили вперёд от Советского Союза.

Глава пятая

Бывший секретарь ЦК Я.Э. Рудзутак проявлял усердие не только на съезде. Через два месяца после вступления в должность наркома путей сообщениями он, судя по всему, счёл, что уже вник в суть главных проблем прежде совершенно незнакомого ему, занимавшемуся лишь профсоюзной и партийной деятельностью, ведомства. Посчитал наиважнейшим прежде всего добиться снижения себестоимости перевозок, для чего и отказаться от весьма дорогостоящих заказов на новые паровозы. Мол, их вполне достаточно для бесперебойного движения по железным дорогам. И изложил своё предложение в записке, которую ПБ рассмотрело 20 марта 1924 года.

Партийное руководство, однако, не стало торопиться с одобрением вроде бы привлекательной инициативы позволявшей, пересмотрев бюджет, направить высвобождаемые немалые средства на более неотложные нужды. Возможно, увидело и отрицательную сторону идеи Рудзутака — неизбежную остановку производства на Брянском, Коломенском, Сормовском, Луганском, Харьковском паровозостроительных заводах и пополнение и без того огромной армии безработных.

Чтобы разобраться в непростой проблеме, ПБ создало, как всегда делало в подобных случаях, комиссию «для рассмотрения общих мероприятий для оздоровления металлопромышленности, в частности, в связи с паровозостроением». Включило в неё наиболее заинтересованных лиц: председателем Ф.З. Дзержинского — нового председателя президиума ВСНХ, Г.М. Кржижановского — руководителя Госплана, Я.Э. Рудзутака — наркома путей сообщения, Г.Я. Сокольникова — наркома финансов, а также А.И. Догадова — члена президиума ВЦСПС{389}. Столь высокий уровень членов комиссии заставил вскоре именовать её Высшей правительственной.

Разумеется, наркомы никак не могли оставить все свои дела и заняться проблемой паровозостроения. Поэтому уже через два месяца, 3 июня, эмиссию пополнили теми, кто повседневно сталкивался с задачами, нуждавшимися в беспристрастном и правильном ответе; председателем ЦК союза металлистов К.И. Лепсе, председателем правления треста Главметалл А.Ф. Толоконцевым, начальником Главного военно-промышленного управления ВСНХ П.И. Судаковым, руководителями тех регионов страны, где находились важнейшие предприятия тяжёлой промышленности: В.Я. Чубарём — главой правительства Украины, О.С. Лобовым — председателем Северо-западного промбюро ВСНХ РСФСР, Д.Е. Сулимовым — председателем исполкома Уральской области{390}.

Вполне возможно, хотя бы в силу многочисленности, комиссия могла ограничиться, как и многие ей подобные — по зарплате по «ножницам», по ценам на хлеб, по Донбассу — паллиативными предложениями. Но в данном случае такого не произошло. Ещё до формального завершения работы комиссии Дзержинский сумел воспользоваться своей особой ролью в руководстве — ведь он возглавлял не только ВСНХ но ещё и ОГПУ, был членом ЦК и кандидатом в члены ОБ. Поэтому при обсуждении 27 июня в ПБ доклада комиссии ЦК и ЦКК о зарплате и безработице сумел добиться следующего дополнительного решения:

«а) Признать положение металлопромышленности по задолженности зарплаты угрожающим, б) Констатировать, что НКПС не выполнил постановления СТО от 13 июня с.г. (о срочном погашении задолженности ВСНХ. — Ю.Ж.) и по категорическому заявлению т. Грушина выполнить в ближайшее время не в состоянии, в) Принять к сведению заявление т. Рейнгольда (член коллегии наркомании. — Ю.Ж.), что НКФ выдаёт металлопромышленности через Главметалл ВСНХ 2 млн. рублей. Срок выплаты означенных 2 млн. рублей назначить 27 июня»{391}.

А несколько ранее, 24 апреля, Дзержинский сумел воспользоваться — в интересах исключительно тяжёлой промышленности — ещё одним удачным поводом. Поступлением в ПБ предложения председателя президиума ВСНХ РСФСР П.А. Богданова и Ленинградского губкома партии о необходимости срочного вывода из старой столицы в провинцию всех предприятий, работающих на военное ведомство. Обосновывалось же оно непосредственной близостью Ленинграда к границам, почему в случае войны город может быть захвачен финнами или эстонцами.

Трудно усомниться, что такое предложение могло быть подготовлено без согласования с Зиновьевым — царём и богом в Ленинграде, который опасался не столько вражеского нашествия, сколько кадровых рабочих крупнейших в стране заводов, так и не вступивших в партию, придерживавшихся из-за низкой зарплаты оппозиционных настроений.

И всё же — можно предположить, только по настоянию Феликса Эдмундовича — ПБ в тот день приняло подготовленное им решение:

а) Приостановить какие бы то ни было эвакуационные мероприятия в отношении Ленинграда и ленинградской военной промышленности.

б) Создать комиссию в составе тт. Дзержинского, Фрунзе, Лобова, Куйбышева, Богданова, Евдокимова (зампредседателя Ленсовета, то есть Зиновьева. — Ю.Ж.) или Залуцкого (секретаря ленинградского губкома. — Ю.Ж.), Кржижановского для рассмотрения записки т. Богданова и ЛК (Ленинградского губкома. — Ю.Ж.) и выработки практических мероприятий по поддержанию ленинградской промышленности».

Из проекта решения кто-то из членов ПБ, скорее всего тот же Зиновьев, вычеркнул одну-единственную фразу «Комиссии дать директиву в том смысле, что стратегическое положение Ленинграда не должно служить препятствием для сохранения на ближайшие годы военной промышленности Ленинграда»{392}.

Предусматривалось, что комиссия завершит свою работу к 15 мая, однако доклад Дзержинского дважды откладывался по более чем веской причине. В 21 губернии и двух автономных республиках Центра, Юго-востока, Украины, Поволжья, Киргизского края (современный Казахстан) засуха охватила территорию площадью в 5 млн. десятин, дававших при нормальных погодных условиях от 42 до 60 млн. пудов хлеба.

Чтобы срочно выработать меры для борьбы с последствиями очередного неурожая — немедленных поставок в пострадавшие районы зерна как для питания людей, так и для прокорма скота и, следовательно, сокращения объема экспорта пшеницы, 24 июня СНК СССР создал оперативную комиссию, включив в нее наркомов внешней торговли Л.Б. Красина и внутренней — A.M. Лежаву», замнаркома земледелия РСФСР А.К. Свидерского, председателя правления Центросоюза А.Б. Халатова, Центрального статистического управления (ЦСУ) П.И. Попова. А 27 июня ПБ ввело в комиссию еще замнаркома земледелия СССР А.П. Смирнова, председателя Верховного суда СССР А.Н. Винокурова и А.И. Рыкова, утвержденного председателем{393}.

Не меньшие трудности испытывала в июне и промышленность. Снижение ставок оплаты труда с одновременным повышением норм выработки вызвали 53 забастовки, охватившие основные предприятия страны. Дело дошло до того, что на одном из заводов Ярославля рабочие составили требовавшую немедленного повышения зарплаты петицию, под которой подписались на только беспартийные, но и коммунисты{394}.

Поэтому самым неотложным для членов ПБ, заседавших 27 нюня, оказался вопрос о бюджете III квартала — на июль, август и сентябрь. Его следовало пересмотреть, с тем чтобы учесть непредвиденные расходы, вызванные как засухой, так и необходимостью повысить зарплату рабочим главным образом в тяжёлой промышленности. Наркомфину поручили отпустить 500 тысяч рублей на погашение задолженности НКПС отделу металла ВСНХ, в двухдневный срок определить задолженности всех ведомств предприятиям металлопромышленности и представить план её погашения в течение IV квартала. Тем же решением ПБ воспретило повышение заработной платы в лёгкой промышленности, за исключением текстильной{395}. Ведь от последней зависела та самая «смычка» города и деревни, в частности производства ситца, которая являлась главной в политике партии.

Правда, в связи с неурожаем уже 2 июля, при уточнении квартального бюджета, Рыков настоял на сокращении дотации ВСНХ, определённой поначалу в размере 1,4 млн. рублей, на 500 тысяч{396}.

Только 3 июля Дзержинский смог изложить на заседании ПБ итоги работы комиссии по ленинградской промышленности. Начал с общих задач. «Усиление развития ленинградской промышленности вообще, — подчеркнул он, — а металлообрабатывающей в особенности увеличивает экономическо-политическое значение Ленинграда, превращая его в более могучий фактор хозяйственного возрождения республики, а также обороны морской и сухопутной границ. Очередной задачей является поддержка ленинградских военных заводов».

Вместе с тем отметил Дзержинский и иное. «Признавая, — продолжал он, — что ленинградская промышленность в дальнейшем, по преимуществу, должна быть направлена к удовлетворению широких потребностей рабочего класса и крестьянства, необходимо обратить особое внимание на усиление развития в Ленинграде металлообработки, то есть на развитие разнообразного машиностроения, в том числе точных и тонких механизмов, тракторов, портовых сооружений, машин для обработки леса, сельскохозяйственных орудий и частей к ним, электромашиностроения, оборудования для текстильных фабрик и вообще для лёгкой индустрии, судостроения, авиастроения (в особенности морского), производства моторов самого различного типа и т.д.

Тем самым руководитель ВСНХ СССР ещё до доклада по металлопромышленности в целом развил сущность одной из резолюций 13-го партсъезда — «Наладить производство средств производства внутри Союза означает создать прочную базу для социалистического хозяйства и в значительной степени освободить себя от необходимости передачи больших заказов за границу».

Завершил же Дзержинский двадцатиминутный доклад конкретными предложениями, касавшимися промышленности не только Ленинграда, но и всей страны. Разрешить «Красному путиловцу» и заводу им. Ленина (бывш. Невский) завершить в текущем году ремонт доставленных к ним и уже разобранных 35 паровозов сверх программы, утверждённой СТО 7 мая 1924 года; принять аналогичное решение относительно 117 паровозов, уже доставленных и разобранных на заводы: ГОМЗы (Саратовский и Брянский) — 41 штука, Южного машиностроительного треста (Луганский и Харьковский) — 41 штука, Судотреста — 17 штук, Ленинмаштреста — 18 штук, на что ассигновать Главметаллу 3,5 млн. рублей; обязательно сохранить три судостроительных завода — ленинградские Балтийский и Путиловскую верфь, николаевский бывш. Наваль, а также севастопольский судоремонтный; запретить покупку за рубежом тракторов и судов{397}.

ПБ в принципе одобрило все предложения, хотя и предложило учесть замечания, высказанные в ходе обсуждения. Поэтому Дзержинский и положил в основу своего второго, основного для него, доклада изложенное. Выступил с ним на заседании ПБ 12 сентября.

Прежде всего привёл довольно печальные данные за минувший 1923/24 год, продемонстрировавшие сохранявшееся отставание отрасли. Выплавка чугуна составила 40 млн. пудов, или всего 15,6% от уровня 1913 года, стали — 59,2 млн. пудов, или 22,9%, получено проката — 41,9 млн. пудов, или 19,6%. Такие цифры должны были вызвать серьёзную озабоченность руководства, предпочитавшего оперировать только положительными сравнениями. Чтобы не очень нагнетать обстановку, Дзержинский привёл и их. Действительно, можно было гордиться успехами советской экономики, если считать по-иному. Сравнивать показатели в металлургии не с 1913 годом, а с предыдущим, 1922/23. Только тогда и появлялся несомненный рост: чугуна получили в 2,18 раза больше, стали — в 1,65, проката — в 1,51, что стало возможным благодаря пуску трёх доменных печей на заводах в Юзовке, Екатеринославе и Краматорске.

Затем заговорил Дзержинский и о менее приятном. Из 70 заводов общего машиностроения, имевшихся в стране до революции, действовало только 50, было законсервировано 17 и ликвидировано 3. Потому-то за истекший практически год удалось построить только 161 паровоз и отремонтировать 329. Несколько лучше оказались показатели по ремонту вагонов: пассажирских третьего класса — 625, товарных — 1582. Три автомобильных завода — московские АМО и бывш. Ильина, ярославский выпустили 670 полуторатонных грузовиков. На судостроительных Ленинграда и Николаева продолжали достройку заложенных ещё в 1913 году линкора «Парижская коммуна» (с 1943 года — «Севастополь»), крейсеров «Светлана» (с 1925 года — «Профинтерн», с 1938 года — «Красный Крым») и «Червонна Украина», эсминцев «Корфу» (с 1925 года — «Петровский»), «Прямиславль» (с 1925 года — «Калинин») и «Белли».

Из 40 заводов сельскохозяйственного машиностроения работал 21, находилось на консервации 17, ликвидированы 2. Кроме того, действовало 19 заводов, выпускавших проволоку, гвозди, арматуру, инструменты, предметы точной механики и оптики.

Таково оказалось положение в металлопромышленности страны. Подводя итоги, Дзержинский указал на следующие причины, всё ещё мешающие её быстрому восстановлению: 1. Дороговизна производства и нехватка оборотных средств. 2. Неплатежи основных заказчиков — НКПС и военного ведомства. 3. Сопротивление НКПС паровозостроению. 4. Отсутствие в стране строительных работ, которые могли бы потреблять продукцию металлопромышленности. 5. Неплатёжеспособность населения, остро нуждавшегося в металлоизделиях. 6. Недостаточное кредитование как производства, так и потребителя. Помимо этих, самых существенных проблем, существовала и ещё одна, не менее серьёзная — выплата зарплаты с «огромнейшим запозданием, что вызывает дезорганизацию в самом производстве».

Перейдя к планам на 1924/25 год, Дзержинский прежде всего просил разрешить его ведомству отремонтировать дополнительно к утверждённой уже программе ещё 117 паровозов и построить на шести заводах 161 паровоз, отремонтировать 900 вагонов. Ограничить судостроение выполнением заказов только наркомвоенмора, почему и сохранить по одному заводу в Ленинграде, Николаеве и Севастополе (судоремонтном), а помимо их ещё в Коломне и Сормове для строительства речных судов. Выпустить 2600 тракторов. Завершить строительство парома для Рязано-Уральской железной дороги и начать — нефтепровода Грозный — Новороссийск. Сделать всё это для повышения загрузки существующих предприятий.

Для осуществления такой, в общем небольшой программы требовалось обеспечить своевременную оплату заказов, которые должны будут сделать НКПС и НКВМ, увеличить дотацию государства с 34 до 42 млн. рублей и предоставить банковский кредит для перевода производства на нужды широкого рынка.

После не очень продолжительной дискуссии последовало довольно странное решение ПБ, по сути отвергавшее все предложения руководителя ВСНХ: «а) Принять к сведению доклад т. Дзержинского, б) Вопрос о постановке доклада о металлопромышленности на пленуме ЦК обсудить на одном из заседаний Политбюро перед пленумом». Но тем решение не ограничивалось. Более важное следовало далее. Приостанавливалось исполнение постановлений ПБ — от 4 сентября об ассигновании 5 млн. рублей на судостроение и СТО — от 10 сентября о выделении ещё 10,5 млн. рублей на те же цели. Сам же вопрос о заказах на военные и торговые суда передавался в Высшую правительственную комиссию, которой следовало изучить и необходимость дополнительных ассигнованиях Главметаллу в размере 2 млн. рублей{398}.

Если бы решение ПБ ограничилось бы только двумя первыми пунктами, то можно было бы понять (и простить) осторожность Каменева, который не мог не знать, что на заседании 12 сентября отсутствовал кворум. Ведь на пленуме ЦК, образованном 13-м партсъездом, прошедшем 2 июня 1924 года, членами ПБ избрали Бухарина, Зиновьева, Каменева, Рыкова, Сталина, Томского и Троцкого, а кандидатами — Дзержинского, Калинина, Молотова, Рудзутака, Сокольникова и Фрунзе. Всего тринадцать человек. На заседании же 12 сентября присутствовало только четверо из них — Каменев, Дзержинский, Калинин, Молотов. Следовательно, любое их решение могло быть опротестовано и отклонено большинством, отсутствовавшим на законных основаниях — в отпуске.

Вопросы, недоумение вызывали остальные пункты решения, которыми приостанавливалось исполнение утверждённого всего несколько дней назад и ПБ — членом которого Каменев являлся, и СТО — который именно он и возглавлял. Что же вызвало столь чрезмерную осторожность Льва Борисовича?

Чтобы ответить на такой вопрос, придётся вступить на зыбкую почву предположений.

Вполне возможно, Каменев, председательствовавший на заседании 12 сентября, сделал всё возможное, дабы максимально отсрочить выполнение программы, предложенной Дзержинским. Фактически утопить её в бесчисленных бюрократических проволочках ради того, чтобы в угоду своему идейному противнику Троцкому, требовавшему направить все силы страны на индустриализацию, не корректировать генеральную линию партии. Ту самую, которую вместе с Зиновьевым и Рыковым он и вырабатывал, и рьяно защищал — необходимость всемерной поддержки прежде всего крестьянства. Каменев так и не понял, что нельзя делать основную ставку на сельское хозяйство, слишком сильно зависящее от капризов переменчивой погоды. Забыл об этой общеизвестной истине, только что подтверждённой очередной засухой, ставшей для руководства формальным основанием для сокращения расходов на промышленность.

Вместе с тем не следует игнорировать и чисто личностные причины — недавно возникшую у Каменева острую неприязнь к Сталину, выразителем интересов которого он вполне тогда мог посчитать Дзержинского. Неприязнь, проявившуюся во время последнего, августовского пленума ЦК. Зародившуюся несколько ранее. После публикации 19 и 20 июня в «Правде» выступления генсека 17 июня на курсах секретарей уездных комитетов партии «Об итогах 13-го съезда РКПб)», перепечатанного многими провинциальными изданиями.

В том выступлении Сталин впервые позволил себе открыто подвергнуть унизительной критике соратника по «тройке» Каменева, воспользовавшись, скорее всего, простой оговоркой того.

«Недавно, — сказал Сталин, — я читал в газете доклад одного из товарищей о 13 съезде (кажется, Каменева), где чёрным по белому написано, что очередным лозунгом нашей партии является будто бы превращение «России нэпмановской» в Россию социалистическую. Причём, что ещё хуже, этот странный лозунг приписывается не кому иному, как самому Ленину. Ни больше, ни меньше.

Между тем известно, что ничего такого не говорил и не мог сказать Ленин, ибо России «нэпмановской» как известно, нет в природе. Правда, Ленин говорил о России «нэповской». Но одно дело «нэповская Россия», то есть Советская Россия, практикующая новую экономическую политику, и совершенно другое дело Россия «нэпмановская», то есть такая Россия, во главе которой стоят нэпманы. Понимает ли эту принципиальную разницу Каменев? Конечно понимает. Почему же он выпалил тогда этот странный лозунг? По обычной беззаботности насчёт вопросов теории, насчёт точных теоретических определений».

А вслед за тем прошёлся Сталин уже и по Зиновьеву, хотя и не назвал его по имени. «Нередко говорят, — продолжал генсек, — что у нас “диктатура партии”. Я, говорит, за диктатуру партии. Мне помнится, что в одной из резолюций нашего съезда, кажется даже в резолюции 12-го съезда, было именно такое выражение, конечно, по недосмотру. Видимо, кое-кто из товарищей полагает, что у нас диктатура партии, а не рабочего класса. Но это же чепуха, товарищи. Если это верно, то тогда неправ Ленин, учивший нас, что Советы осуществляют диктатуру, а партия руководит Советами»{399}.

Такие резкие выпады и Зиновьев, и Каменев вполне могли расценить как выход Сталина из «тройки». Даже предположить — а не стоит ли за этим намечающийся союз генсека с Троцким?

В пользу мнения о начавшемся тогда разрыве Сталина с Зиновьевым и Каменевым говорят и закулисные интриги, начавшиеся именно в те недели.

Сразу после публикации доклада Сталина состоялось совещание «руководящей группы» ЦК, то есть называвших себя ленинцами открытых противников Троцкого. На нём Сталину задали вопрос: зачем он критиковал Зиновьева и Каменева? В ответ же услышали, что генсек решил развеять легенду о всевластной «тройке», которую слишком часто использовали в своих выступлениях троцкисты для дискредитации ЦК и ПБ. Участники совещания такое объяснение приняли, но решили впредь согласовывать свои выступления загодя{400}.

На том попытки Зиновьева оформить антитроцкистскую группу в ЦК не завершились. В ходе работы августовского пленума глава Коминтерна провёл «частное» совещание, в котором участвовали семь членов ПБ из восьми — он сам, Зиновьев, Каменев, Сталин, Бухарин, Рыков, Томский; двое кандидатов в члены ПБ из шести — Калинин, Рудзутак; председатель ЦКК Куйбышев; два члена ОБ из одиннадцати — Ворошилов, Каганович, а также и «рядовые» члены ЦК — Микоян, Орджоникидзе, Петровский, некоторые иные.

Зиновьев настаивал на создании у «руководящей группы» собственного исполнительного органа — «семёрки», образуемой включением в «тройку» Бухарина, Рыкова, Томского и Куйбышева{401}. Но такие меры должны были неизбежно подтолкнуть Троцкого со сторонниками, которые с весны ничем не проявляли своей оппозиционности, на ответные действия. А создание двух противостоящих фракций означало бы неотвратимый раскол партии.

Сталин не мог не понимать: пока Зиновьев и Троцкий остаются членами одного ПБ и за ними не стоят фракции, они сдерживают друг друга. Предотвращают раскол, поддерживая равновесие сил. Так и не вступают в окончательную схватку за право стать единственным наследником Ленина во власти. Но понимал Сталин и иное. В случае необходимости Зиновьев пожертвует им, как то было год назад, в Кисловодске, когда он вместе с Каменевым готов был выбросить генсека из руководства партией. А потому, сам не желая участвовать в закулисной борьбе, решил уйти в отставку. Вполне официально, подав заявление:

«В Пленум ЦК РКП.

Полуторогодовая совместная работа в Политбюро с тт. Зиновьевым и Каменевым после ухода, а потом и смерти Ленина, сделала для меня совершенно ясно невозможность честной и искренней совместнои политической работы с этими т-щами в рамках одной узкой коллегии. Ввиду этого прошу считать меня выбывшим из состава Полит, бюро ЦК.

Ввиду того, что ген. секретарь не может быть не членом Полит, бюро, прошу считать меня выбывшим из состава Секретариата (и Оргбюро) ЦК.

Прошу дать отпуск для лечения месяца на два.

По истечении срока прошу считать меня распределённым либо в Туруханский край, либо в Якутскую область, либо куда-либо за границу на научную или невидную работу.

Все эти вопросы просил бы Пленум разрешить в моё отсутствие и без объяснений с моей стороны, ибо считаю вредным для дела давать объяснения кроме тех замечаний, которые уже даны в первом абзаце этого письма.

Т-ща Куйбышева просил бы раздать членам ЦК копию этого письма.

С ком. приветом И. Сталин 19.VIII.24

Т. Куйбышев! Я обращаюсь к Вам с этим письмом, а не к секретарям ЦК потому, что, во-первых, в этом так сказать конфликтном деле я не мог обойти ЦКК, во-вторых, секретари незнакомы с обстоятельствами дела, и не хотел я их зря тревожить»{402}.

Пленум, точнее — Куйбышев, председательствовавший на заседании Каменев и наверняка его старый соратник Зиновьев просьбу Сталина об отставке отклонили, но в отпуск отправили. Незамедлительно — с 21 августа{403}. Однако генсеку ни подлечиться, ни просто отдохнуть так и не удалось. Внешне спокойное течение партийной жизни вновь нарушилось.

На рассвете 28 августа в городе Чиатура — центре добычи марганцевой руды, о себе заявил Комитет независимости Грузии, он же Паритетный комитет. Образованный представителями трёх национальных партий: социал-демократической рабочей (меньшевики) — Г. Джапаридзе, национал-демократической — Р. Джавахишвили, социалистов-революционеров — М. Бочарашвили, во главе с меньшевиком К. Андроникашвили. Потребовавший восстановления независимости Грузии, возвращения правительства, изгнанного в марте 1921 года и пребывающего с тех пор в Париже, вывода из страны «оккупационных» войск, то есть Красной армии.

Буквально за несколько часов повстанцы захватили два участка железной дороги от Самтреди: около 70 км — до Джумати, в сторону Батума; около 30 км — до Квалони, по направлению к Поти. Благодаря тому установили полный контроль над Озургетским районом (Гурия) и Сенакским (Мингрелия), частичный — в Зугдидском, Шороп-шинском и Кутаисском, а также в Сванетии.

Вряд ли Комитет независимости добился бы таких успехов столь быстро, если бы под его знамёна не встали крестьяне, которых подтолкнула к тому крайняя нужда. «При полном отсутствии источников заработка внутри уездов, — отмечала позднее комиссия ПБ, включавшая Куйбышева, Каменева и Молотова, — как и в других местностях Грузии, население этих бедных районов оказалось в значительно худших условиях в сравнении с прежними экономическими условиями, в особенности же после обложения в этом году значительно повышенным, в сравнении с прошлогодним, единым сельскохозяйственным налогом»{404}.

Повстанцам удалось занять почти всю Западную Грузию, когда в Москве узнали о восстании. На его шестой день, 2 сентября, ПБ в лице одного Каменева приняло постановление, полное горьких упрёков всем и вся:

«ЦК случайно узнал от органов ГПУ, что в Грузии неблагополучно. Хомерики и Чхиквишвили (члены ЦК меньшевистской партии, нелегально приехавшие в Грузию из Парижа. — Ю.Ж.) приговорены к расстрелу, что есть приговор о расстреле 25 меньшевиков, эндеков. Случайно узнали о расстреле 182 человек. Совершенно случайно узнали от органов НКИД, ГПУ и РВСР о потере нами ряда пунктов в Грузии и о взятии в плен Махарадзе (председатель ЦИКа Грузии. — Ю.Ж.), Стуруа (нарком земледелия республики. — Ю.Ж.), Долидзе (член ЦКК компартии Грузии. — Ю.Ж.), Рубена и др. Несмотря на ряд запросов и требований ЦК, Заккрайком молчит, не информирует.

ЦК считает такое положение невыносимым. События в Грузии имеют важное общеполитическое значение. ЦК требует решительных действий для подавления восстания, категорически отвергает политику массовых расстрелов арестованных. ЦК требует немедленной приостановки расстрелов по решениям ЗакЧК (постоянное представительство ОГПУ в Закавказье. — Ю.Ж.). ЦК требует от Заккрайкома полной, объективной, систематической информации и предоставление плана работы на ближайшие дни в связи с восстанием. Самостоятельное решение важнейших вопросов общесоветской политики ЗакЧК и Заккрайкомом недопустимо»{405}.

Здесь бросается в глаза странная особенность данного постановления. В нём почему-то не были названы поимённо, чего требовала обычная практика ПБ, ни полномочный представитель ОГПУ по Закавказью С.Г. Могилевский (19 марта 1925 года он вместе с А.Ф. Мясниковым /Мясникяном/, зампредседателя СНК ЗСФСР, Н. Наримановым, председателем СНК Азербайджана и Г. Атарбековым, наркомом РКИ ЗСФСР, погибли в авиационной катастрофе: самолёт, вылетевший в 12–30 в Сухуми, где находился Троцкий, через несколько минут после взлета с аэродрома Тифлиса рухнул на землю и мгновенно сгорел), ни первый секретарь Заккрайкома Г.К. Орджоникидзе.

4 сентября жестокими мерами восстание удалось подавить. Бронепоезда Отдельной Кавказской армии восстановили порядок на железных дорогах, а воинские части освободили занятые повстанцами деревни и города. В ходе непродолжительной по времени операции 1465 человек было взято в плен, а около 300 расстреляно. Уцелевшие повстанцы поспешно ушли в горы{406}, а Комитет независимости 5 сентября опубликовал декларацию, признавшую полное поражение:

«Комитет независимости Грузии со дня своего основания ставил своей целью восстановление независимости Грузии и считал, что сможет для этой цели подготовить и осуществить вооружённое выступление грузинской нации… В течение нескольких лет вёл соответствующую работу и вооружал отряды…

Но наша надежда не оправдалась, в результате чего мы понесли поражение. Массовое организованное выступление, которого мы ожидали, не состоялось. Широкие народные массы нас не поддержали. Мы остались только с теми активными силами, которые были набраны в верхних слоях нации (подразумевалось дворянство. — Ю.Ж.) и большей частью скрывались в лесах. Наше выступление фактически против нашей воли превратилось в авантюру, за которой, естественно, последовали репрессии власти, ответственность за каковые падает на нас.

Признавая свою ошибку в подготовке этого выступления, Комитет независимости объявляет, что с сегодняшнего дня продолжение вооружённой борьбы против Советской власти является совершенно лишённой всякой перспективы и гибельной для грузинской нации. Ввиду этого Комитет независимости предлагает всем состоящим в нем партиям и всем вооружённым отрядам, которые рассеяны по разным уголкам Грузии, в их числе отряды Какулии Чолокашвили, немедленно отказаться от выступлений против правительства, распустить всецело все вооружённые силы, сдать правительственным органам всё оружие и покорностью правительству постараться уменьшить то величайшее несчастье, которое наше выступление обрушило на голову грузинского народа.

С сегодняшнего дня мы объявляем распущенным Комитет независимости как в центре, так и на местах.

Председатель Комитета независимости Кето Андроникашвили,

секретарь И. Джавахишвили,

члены М. Бочеришвили, Джинория, М. Ишхнели»{407}

Спустя несколько часов декларация, переданная в Москву телеграфом, оказалась у Сталина. Вместе с телеграммами, подписанными Могилевским и заместителем председателя ГПУ Грузии Л.П. Берия, сообщавшими об освобождении тысячи захваченных в плен коммунистов и советских работников, о расстреле в Зугдидском районе трёхсот повстанцев. Прочитав их, генсек немедленно направляет в ПБ служебную записку.

«Я ушёл в отпуск, — пишет он, — и не должен вмешиваться в дела. Но сегодня позвонил мне Беленький (начальник спецотделения при коллегии ОГПУ по охране руководства страны. — Ю.Ж.) и сообщил, что повстанческий Комитет Грузии в специальной декларации признал свои ошибки, призвал своих сторонников покориться советской власти и объявил себя распущенным, что, несмотря на этот акт, Комитет этот, будучи арестован, всё же расстрелян по решению ЗакЧК. Одновременно я узнал от Менжинского (заместитель председателя ОГПУ. — Ю.Ж.), что взятые в плен наши люди освобождаются или уже освобождены повстанцами. Эти обстоятельства i заставляют меня, близко связанного с Грузией, высказать своё мнение по этому важному вопросу.

1. Ясно, что после известного постановления Политбюро ЗакЧК не имела права расстреливать Паритетный комитет без санкции ЦК. Менжинский говорит, что ЗакЧК действует по директивам Заккрайкома. Это, конечно, верно. Но разве ЦК передал свои права Заккрайкому?

2. Ясно, что расстрел Комитета по решению ЗакЧК после декларации о самороспуске и после того, как выяснилось, что взятые в плен наши люди не убиты — является политическим безрассудством, бесцельной местью и великолепным козырем против РКП в руках наших врагов на Западе. Возможно, что декларация дана после ареста Комитета, из тюрьмы, но это лишь усугубляет ошибку Заккрайкома. Мы имели бы большой политический выигрыш, если бы воздержались от расстрела Комитета ввиду наличия его покаянной декларации. Мы могли бы тогда использовать до дна эту замечательную декларацию как показатель нашей моральной силы. Этим были бы покрыты все предыдущие ошибки наших друзей в Грузии (её партийное и советское руководство. — Ю.Ж.). Но Заккрайком отнял у нас эту возможность. Теперь, после расстрела Комитета, наши друзья в Грузии, оказывается, решили опубликовать декларацию во всеуслышание. Публикация, конечно, дело хорошее, но разве не ясно, что публикация после расстрела неминуемо превратит членов Комитета в национальных героев Грузии, окружённых моральным ореолом, что моральная атмосфера, создаваемая декларацией, вокруг наших друзей в Грузии может быть лишь неблагоприятной и для этих последних, для РКП в целом. Кто может отрицать, что партия несёт ответственность за все шаги наших друзей в Грузии?

Я думаю, что политика у нас должна быть одна, общепартийная, проводимая под руководством ЦК. Мы не можем допускать, чтобы каждая область проводила свою собственную политику в нарушение общей политики, как это было в эпоху феодальных порядков. Поэтому нужно принять меры к тому, чтобы предупредить новые ошибки (далее неразборчиво. — Ю.Ж.)… от новых, неожиданных для нас грехов. Поэтому предлагаю:

1. Создать комиссию Политбюро по делам Грузии в составе Куйбышева, Каменева и Молотова с поручением рассмотреть вопросы о восстании, о правах национальных совнаркомов Закавказья, о дальнейшем существовании ЧК в Закавказье и т.д. и доложить — о результатах пленуму ЦК.

2. Безусловно воспретить какие бы то ни было политические расстрелы в Грузии без санкции ЦК.

3. Безусловно воспретить расстрелы сдающихся в плен повстанцев при очищении районов восстания.

4. Объявить амнистию тем из ушедших в горы повстанцам, которые готовы сложить оружие и изъявить покорность.

5. Объявить амнистии тем из ушедших в горы повстанцам, которые готовы сложить оружие и изъявить покорность»{408}.

Каменев и Томский — единственные члены ПБ, не находившиеся в отпуске, предложение Сталина приняли, внеся в них некоторые коррективы. Пункт 1-й сделали 6-м, изменив его до неузнаваемости «Вызвать немедленно представителя Заккрайкома для доклада Политбюро», а 3-й пункт, ставший 2-м, дополнили бессмысленным даже на 5 сентября фразами — «Расстрел членов Паритетного комитета ни в коем случае не производить без предварительной санкции ЦК. Затребовать от Заккрайкома немедленных дополнительных сведений о членах Паритетного комитета». Такой исправленный текст и был утверждён на ближайшем заседании ПБ, состоявшемся 11 сентября{409}.

И снова проявила себя странная тенденция. Ни в предложениях Сталина, ни в постановлении ПБ не появилось ни слова об ответственности Могилевского и Орджоникидзе, и проводивших массовые репрессии в Грузии. Не только совершенно ненужные после появления декларации Комитета независимости, но и весьма вредные в той политической ситуации, которая в те дни сложилась в стране.

14 августа при переходе польско-советской границы был арестован Б.В. Савинков, один из самых непримиримых и активных врагов рабоче-крестьянской России. Только 29 августа о происшедшем сообщили все газеты страны, заодно уведомив и об уже состоявшемся слушании дела известнейшего террориста Военной коллегией Верховного суда СССР.

Разумеется, о дореволюционной деятельности Савинкова не вспоминали. Ни об участии в убийстве 15 июля 1904 года министра внутренних дел и шефа жандармов фон Плеве, ни об организации убийства 4 февраля 1905 года генерал-губернатора Москвы великого князя Сергея Александровича. В вину Савинкову ставили иное. Участие в корниловском мятеже в августе 1917 года, вхождение с декабря 1917 по февраль 1918 года в Донской гражданский совет, формировавший Добровольческую армию, развязавший гражданскую войну. Создание в марте 1918 года подпольного Союза защиты родины и свободы, подготовившего мятеж в июле в Ярославле, Рыбинске, Муроме, покушение на Ленина 30 августа. Создание в 1920 году Русской народной армии, возглавляемой генералом Перхуровым и штаб-ротмистром Булак-Балаховичем, залившей кровью Белоруссию и Псковщину. Попытку свергнуть советскую власть с помощью подпольного Народного союза защиты родины и свободы.

29 августа Савинкову объявили приговор — высшая мера наказания, а на следующий день ЦИК СССР заменил расстрел на лишение свободы сроком 10 лет.

Однако главным в деле Савинкова, совпавшем с восстанием в Грузии, стали не его арест и смягчение приговора, а письменные показания или «Письмо», написанное им 21 августа во внутренней тюрьме ОГПУ на Лубянке и опубликованное всеми центральными газетами — «Правдой», «Известиями», «Красной звездой», «Трудом», иными 30 августа.

«Моя борьба с коммунистами, — писал Савинков, — научила меня многому. Каждый день приносил разочарования, каждый день разрушал во мне веру в правильность моего пути и каждый день укреплял меня в мысли, что если за коммунистами большинство русских рабочих и крестьян, то я, русский, должен подчиниться их воле, какая бы она ни была…

Я вёл войну и я побеждён. Я имею мужество открыто это сказать. Я имею мужество открыто сказать, что моя упорная, длительная, не на живот, а на смерть, всеми доступными мне средствами борьба не дала результатов. Раз это так, значит, русский народ был не с нами, а с РКП. И говорю ещё раз: плох или хорош русский народ, заблуждается он или нет, я, русский, подчиняюсь ему…

Я впервые ответил себе: да, я ошибся; коммунисты — не захватчики власти, они — власть, признанная русским народом. Русский народ поддержал их в гражданской войне, поддержал в борьбе против нас. Что делать? Надо подчиниться народу».

Ни один пропагандист из ЦК не написал бы лучше, искренней, убедительней, понятней. Да это и не мудрено. В отличие от авторов декларации Комитета независимости Савинков был не только террористом, политиком. Был ещё и известным русским писателем. Опубликовал под псевдонимом В. Рошпин три повести: «Конь бледный» (1909 год), «То, чего не было» (1914 год) и «Конь вороной» (1923 год).

Под своим именем — стихи, «Воспоминания террориста», очерки «Во Франции во время войны», «Из действующей армии».

Появление «Письма» Савинкова вызвало скандал в среде русской эмиграции. Одни утверждали, что оно подложное, написано чекистами. Другие просто проклинали автора за измену «святому делу» борьбы с большевизмом. Третьи начали задумываться. И что важнее всего, савинковцы всех мастей, осевшие в Варшаве, Берлине и Париже, навсегда отказались от продолжения борьбы с советской властью террором, попытками восстаний, вооружёнными налётами из-за кордона.

Конечно же, декларация Комитета независимости Грузии, как сразу же понял Сталин, могла сыграть ту же роль для создания привлекательного образа Советской России. Правда, лишь в том случае, если бы её опубликовали в центральной прессе, а авторы — остались бы живы. После же их расстрела декларация превратилась в ничего не значащий клочок бумаги.

Вместо прекрасной несомненно пропагандистской акции центральным газетам пришлось ограничиться весьма далёкими от правды сообщениями, подготовленными в Тифлисе, да и то публиковать их всего, два дня. 4 сентября «Правда» дала подборку материалов под общим заголовком «Ликвидация меньшевистско-бандитского выступления в Грузии». Информировала читателей всей страны о якобы длившемся всего два дня, 28 и 29 августа, да к тому же в нескольких селах и небольших городах восстании, 24 главаря которого расстреляны. И 5 сентября, несколько изменив рассказ о событиях: мол, восстание продолжалось несколько дольше, подавить его удалось только 3 сентября.

После этого центральные газеты о событиях в Грузии больше не упоминали.

Между тем Декларация оказалась секретом Полишинеля. О ней узнали все жители Закавказья, так как без каких-либо купюр её прочитал Орджоникидзе, выступая на заседании Тифлисского городского совета 5 сентября. В тот самый день, когда обеспокоенный событиями на родине Сталин обратился в ПБ со своими предложениями. Орджоникидзе прочитал декларацию, так как она прямо или косвенно подтверждала всё то, что он счёл нужным поведать во всеуслышание.

Первый секретарь Заккрайкома задался вопросом: кто восстал? И ответил на него, пренебрегая правдой. «К нашему счастью, — рассказал он, — грузинское крестьянство не пошло за этой сволочью. Кто «восстал»? Кто принял участие в этом “востании”? Прежде всего, основной группой повстанцев мы имеем всех князей Церетели, всех дворян Абашидзе, всех дворян Абдушелишвили и других… Затем “восстало” грузинское офицерство. Оно приняло самое активное участие, оно являлось организующим центром».

Следующий вопрос — кто подтолкнул их всех на восстание? Оказывается, «в том, что произошло в Грузии в эти дни, повинны не только авантюристы-меньшевики, но, главным образом, французское правительство». И свёл всю проблему Орджоникидзе к простому повторению того, «что было в России при выступлении эсеров вместе с Колчаком, меньшевиков — с Деникиным и Колчаком, и где только эти господа побеждали, сейчас же появлялись махровые черносотенцы — помещики и протягивали свои руки к земле, которая уже была отдана крестьянам».

Орджоникидзе не только попытался свести суть восстания к заурядной классовой борьбе, но и поставить жирную точку на происшедшем. «Вся эта банда, — сказал он, подразумевая повстанцев, возглавлялась Паритетным комитетом, ныне в полном составе “заседающем” в ГрузЧК, у товарища Берии»{410}. Ни словом не обмолвился, что эти самые члены Комитета уже расстреляны.

Совершенно иное волновало Москву. 18 сентября ПБ, выслушав Менжинского и Чичерина, приняло хотя и достаточно жёсткое, но не окончательное решение. «Признать, — отметило оно, — что Заккрайком не учёл международного значения событий в Грузии, ввиду чего проводил политику расстрелов без санкции ЦК». Вспомнив о рекомендациях Сталина, предложил: «Для выяснения причины восстания и выработки мер улучшения положения в Грузии создать комиссию в составе тт. Молотова, Менжинского, Орджоникидзе, Квиринга (первый секретарь ЦК компартии Украины. — Ю.Ж.) и Зеленского с месячным сроком работы».

Тем же решением ПБ поручило Орджоникидзе и Чичерину «составить осведомительную справку о событиях в Грузии для полпредов», а ещё одним, принятым в тот же день — Томскому, которому следовало «дать в печать открытое письмо к одному из лидеров западно-европейского движения (профсоюзного. — Ю.Ж.) в ответ на соответствующий запрос (заранее согласованный.— Ю.Ж.) с разъяснением событий в Грузии»{411}. Волне резкой критики действий советской власти при подавлении «социалистического» восстания, захлестнувшей мировую прессу, следовало противопоставить хоть что-то.

Окончательное же объяснение грузинских событий и их оценка, существенно отличавшиеся от предложенных поначалу Орджоникидзе, прозвучали только на октябрьском пленуме ЦК. После завершения работы комиссии Молотова, который и разглядел в частом случае общее.

«Самым крупным фактом, — сказал Вячеслав Михайлович, — характеризующим настроение деревни, должны быть признаны события в Грузии. Вам всем известно, что Грузия в целом не была объята восстанием. Но, вместе с тем, также известно, что два уезда в Грузии были довольно серьёзно задеты восстанием, что в этих двух уездах участвовали (в восстании. — Ю.Ж.) тысячи крестьян, а в третьем, Гурийском, было определённо массовое восстание. Там поголовно всё крестьянство пошло в прямое и открытое восстание».

Не ограничившись полным отказом от прежней, щадящей московские власти информации, Молотов дал и политическую оценку грузинских событий. Она, заявил кандидат в члены ПБ и секретарь ЦК, «заключается в том, что восстание произошло и оказалось неожиданным для нашей партии в том самом Гурийском уезде Грузии, где было наибольшее количество коммунистов не только по всей Грузии. Я не ошибусь, если скажу, что наибольшее количество из всех уездов Союза советских республик Гурийский уезд имеет наибольшее количество коммунистов — около тысячи, если не больше.

Таким образом, мы имеем здесь восстание, причём массовое, в таком уезде, где мы имеем как раз наибольший процент коммунистов… Тут натыкаемся на недостатки, которые являются недостатками не чисто грузинскими, а недостатками, имеющими большое значение для всей нашей партии».

Подтвердил Молотов свою оценку данными, характеризующими положение во всей стране. Рассказал о раскрытии в Крыму подпольной организации, в которой «не менее половины — по крайней мере, из числа арестованных ГПУ, было из крестьянства, причём свыше ста человек — середняки и бедняки»: Напомнил о хорошо известном всем членам ЦК раскрытии крестьянских подпольных организаций в Одесской губернии и на Волыни, о разгуле бандитизма на Северном Кавказе, об усилении в сибирских деревнях кулацкого террора против коммунистов, комсомольцев и советских работников.

Только затем Молотов обобщил: «Есть заметное проявление активности контрреволюционных организаций и ещё неоформившихся настроений». Выражавшихся в стремлении создать Крестьянский союз. Хотя и в рамках советской власти, но оппозиционный РКП. Разговоры о нём, заметил Молотов, «идут не прекращаясь, но они за последнее время в большинстве случаев почти не доходят до нашего сведения, хотя идут почти что во всех районах Союза»{412}.

Выступивший на пленуме Сталин хотя и посвятил доклад исключительно партийной работе в деревне, пришёл к тому же выводу, что и Молотов. «Оказывается, — ехидно сказал он, -есть такие коммунисты, которые боятся критики, не хотят вскрывать недостатки нашей работы. Одно из двух: либо мы сами будем критиковать себя и дадим беспартийным раскритиковывать нашу работу, и тогда можно будет надеяться, что наша работа в деревне двинется вперёд, либо мы такой критики не допустим, и тогда нас будут критиковать события вроде восстаний в Кронштадте, в Тамбове, в Грузии»{413}.

Кто из коммунистов боится критики, вернее, говорит только о положительных явлениях жизни, догадаться было не трудно. Явно это относилось к Зиновьеву и Каменеву.

После прозвучавших негативных оценок, Орджоникидзе, которому поручили сделать доклад о событиях в Грузии, никак нельзя было оставаться на прежних позициях. Правда, поначалу он попытался всё же сделать организаторами и участниками восстания главным образом дворянство, старое, царских времён, кадровое офицерство да национальную интеллигенцию. Только затем заговорил искренне.

«Крестьяне Восточной и части Западной Грузии, — объяснил он, получив от нас землю, отошли от меньшевиков и не пошли на их авантюру. Экономическое же положение гурийского крестьянства и крестьянства Сенакского уезда не улучшилось при нас (после установления советской власти. — Ю.Ж.), а, надо сказать правду, ухудшилось». Поведал участникам пленума о том, что из-за свёртывания работ в портах Поти и Батума гурийцы потеряли привычную работу. Потерял, продолжал Орджоникидзе, не только постоянный заработок, но и возможность покупать дешёвую английскую мануфактуру, остававшуюся на батумских складах после ухода британских войск. Гуриец, — растолковывал Серго — знает о ней не понаслышке. «Получал её не только при меньшевиках, но и при нас, в первый год советизации Грузии. Теперь её нет, а нашей мало и дорого».

Орджоникидзе не только констатировал недостатки. Предложил и выход из ужасающего положения. «Абсолютно необходимо, — обратился он с просьбой к членам ЦК, — поставить вопрос и в ближайшие же месяцы осуществить на практике постановку лесозаготовительных работ в Западной Грузии. У нас имеются богатые леса, но они не разрабатываются за неимением средств. Буковая клёпка для сибирских маслоделов ввозится из Швеции, а наши клёпочные заводы стоят, и избыточное гурийское крестьянское население, не находя себе приложения в деревне, идёт на меньшевистскую провокацию.

У нас собирается большое количество коконов и вывозится за границу — в этом году предлагается к вывозу 120 тысяч пудов. А если бы мы имели свои шёлкомотальные фабрики, которые не бог весть как дорого стоят, всего каких-нибудь 200 тысяч рублей, эти шёлкомотальные фабрики заняли бы 1500–2000 человек. Гурийского крестьянина только агитацией и пропагандой не возьмешь…

В Мингрелии успех наших противников также надо искать в экономическом положении. Мингрельское крестьянство живёт кукурузой. Мингрелия является житницей всей Западной Грузии. При меньшевиках, когда не было ввоза хлеба, цены на мингрельскую кукурузу стояли высокие. При нас же города кукурузу не потребляют… Цены на кукурузу упали чертовски. Вывоза нет, и мингрельский крестьянин за свою кукурузу ничего не может купить. Он предпочитает ту власть, при которой больше платят за кукурузу. Идеями социальной революции он не живёт».

Ещё рассказал Орджоникидзе о бездеятельности обществ Центросоюза — «Шерсть» и «Чаеуправление», которые отказываются скупать в Грузии скопившиеся на складах 130 тысяч пудов чая и свыше 30 тысяч пудов шерсти. А такое положение также ведёт к обнищанию крестьян, недовольству их советской властью.

Только после таких объяснений Орджоникидзе привёл данные о репрессиях. «Всего, — сказал он, — расстрелянных и убитых во время подавления восстания 980 человек». Объяснил жестокость: «Нашу нерешительность в первые дни, когда не было ни одного расстрела, меньшевики толковали как наше бессилие. При такой обстановке мы и прибегли к массовым расстрелам. Возможно, мы немножко перегнули, но это сейчас не исправить»{414}.

Так, наряду с наболевшими вопросами — расслоением крестьянства, величиной единого сельхозналога, размеров семенной ссуды пострадавшим от засухи, цен на хлеб, обсуждавшимися на пленуме, возник ещё один.

Орджоникидзе попытался привлечь внимание членов ЦК к судьбе тех, о ком до сих пор никто не вспоминал. К положению тех крестьян, которые в виду социального положения должны были платить тот самый сельхозналог, но размеры земельного надела, отсутствие лошади в хозяйстве, скудный урожай не позволяли им расплачиваться с государством сполна. Орджоникидзе и попытался привлечь внимание к ним, ставшим лишними, «избыточными» для деревни, для сельского хозяйства. К ним, которых было слишком много не только в Грузии» но и во всём Советском Союзе…

То ли потому, что события двухмесячной давности, да ещё и завершившиеся вполне благополучно, не заинтересовали участников пленума, то ли к концу последнего дня заседаний просто устали от слишком серьёзных, до предела насыщенных цифрами докладов Каменева, Молотова, Сокольникова, но никто так и не обратил внимание на то, о чём говорил Орджоникидзе. Не задумались о назревшей необходимости связывать вопросы сельского хозяйства не только с тяжёлой и лёгкой промышленностью, обеспечивавших деревню плугами, жатками и молотилками, мануфактурой и обувью, но и с перерабатывающей к тому же местной промышленностью. Позволившей бы «избыточному» крестьянину обрести и работу, и заработок.

Об этой проблеме сразу же забыли. До поры, до времени — на четыре года.

Глава шестая

Весь октябрь 1924 года газеты СССР не страдали от нехватки материалов. Они писали об очень многом, что происходило и в самой стране, и за её пределами.

О смерти великого русского поэта Валерия Брюсова, о его пышных государственных похоронах, об открытии его музея.

О смерти великого французского писателя Анатоля Франса. О столетии московского Малого театра.

О поднятии на полярном острове Врангеля, захваченного было канадскими авантюристами, советского флага.

О предвыборной кампании в Великобритании, о так называемом «Письме Зиновьева» — фальшивке, запущенной в британскую прессу. Содержавшей вымышленные инструкции Коминтерна по развёртыванию в британской армии коммунистической пропаганды, о планах проведения революции в… Ирландии. Фальшивку запустили для дискредитации лейбористской партии, которая всего за девять месяцев пребывания у власти установила полноценные дипломатические отношения с СССР и подписала с ним Общий договор. «Письмо Зиновьева» сделало своё дело. Лейбористы получили всего 151 место в парламенте, а консерваторы оказались в большинстве с 400 депутатами.

О 2-й сессии ЦИКа СССР, принявшей среди прочих закон о союзном гражданстве и Таможенный устав, утвердившей основные начала уголовного законодательства.

О начатой Испанией колониальной войне против рифских племён в Марокко, решивших стать самостоятельными.

О конфликте Великобритании с Турцией, не желавшей расставаться с богатым нефтью Иракским Курдистаном.

О признании Францией Советского Союза и установлении с ним дипломатических отношений.

О соглашении, подписанном в Мукдене советским полпредом Караханом и диктатором Маньчжурии Чжан Цзолинем, возвратившим Москве все законные права на Китайскую Восточную железную дорогу (КВЖД).

О 6-м съезде советских профсоюзов.

О национальном размежевании в Средней Азии и создании на территории Туркестанской АССР, Бухарской и Хорезмской народных советских республик иных — союзных Туркменской и Узбекской, автономной Таджикской, Кара-Калпакской и Кара-Киргизской автономных областей.

Писали газеты и о пленуме, но весьма своеобразно. Не тогда, когда он проходил — с 16 по 20 октября, а несколько позже, в начале ноября. И не обо всём, что произошло. Опубликовали лишь три главных доклада — Каменева, Болотова и Сокольникова, допустив в последнем утечку весьма важной информации. Нарком финансов, рассказывая членам ЦК о новом бюджете страны, проговорился о намерении возобновить выпуск и продажу крепких спиртных напитков.

«Мы, — сказал он, — пошли на увеличение исчисления доходных статей. В частности, были увеличены поступления по акцизам, так как были приняты некоторые новые акцизы. Они ещё не получили законодательного оформления, но по ним есть согласие и Госплана, и Совнаркома. Во-первых, предположение, что будет проведено увеличение на 10° (то есть до 30º. — Ю.Ж.) предельной крепости тех наливок и настоек, которые разрешены к обращению в виде исключения из общего принципа недопущения каких бы то ни было алкогольных напитков. Это, конечно, не следует смешивать с вопросом о водке, который здесь исключается»{415}.

Именно этот крохотный фрагмент обширного доклада, прошедший, судя по всему, незаметным для читателей газет, на пленуме породил неожиданную дискуссию, участники которой для утверждения своей правоты ссылались на Ленина как на решающий аргумент.

Троцкий: «Дело идёт, по существу, о подготовке государственной продажи водки. Хотя т. Сокольников сказал, что это не имеет ничего общего с вопросом о водочной монополии, что это лишь повышение градуса наливок с 20° до 30°, но так как водка имела 40°, то эти наливки в 30° стоят посередине между той наливкой, которая была до сих пор, и той монопольной водкой, о которой давно уже идёт речь, и, по-моему, вопрос необходимо обсудить»{416}.

Примерно через полчаса наркомвоенмор получил слово и более тщательно обосновал свою позицию. Как скоро оказалось, весьма прозорливо.

Троцкий: «Разделение вопроса с наливкой в 30° и вопроса о водке неправильно и несерьёзно. Ясно, что здесь мы имеем метод постепенного, незаметного внедрения государственной водки без единовременного решения этого вопроса… Если решиться на неё (эту меру. — Ю.Ж.), то провести её надо, имея перед глазами всю карту Союза, сообразуясь с тем, где и какие из этой вредной меры извлечь, с одной стороны, фискальную выгоду, а с другой — постараться свести к минимуму вредные её тенденции и результаты…

Если мы это сделаем в маленьком масштабе, как на Дальнем Востоке (там после слияния Дальневосточной республики с РСФСР в октябре 1922 года сухой закон или какие-либо ограничения на производство алкоголя не вводили. — Ю.Ж.), то это не даст серьёзной выгоды, а если это делать в большом масштабе, то так как крестьянские районы у нас доминируют, водка зальёт неизбежно и городские районы…

У нас деревня пьёт самогон. Наливка, говорят нам, это средство борьбы с самогоном. Насколько средство это реально? Насколько оно реально, в это я совершенно не верю… Либо мы захотим иметь серьёзный доход, то есть произведя дорого, захотим ещё дороже продать, тогда крестьянин предпочтёт самогон, а если захотим конкурировать с самогоном, тогда побудительный фискальный мотив будет отсутствовать…

Я считаю постановление СНК абсолютно неправильным. Я думаю, что надо меру эту приостановить и обсудить в партийном порядке»{417}.

Троцкий, совершенно бескорыстно настаивая на борьбе с алкоголизмом, захлестнувшим страну, заранее не подготовился. Не получил данные о самогоноварении, причём даже в районах проживания, мусульман. Не выяснил стоимости фабричного производства водки, её возможной розничной цены, что и должно было определить рентабельность, потенциальный доход государства. Словом, наркомвоенмор проявил несвойственную ему полную неосведомлённость в том вопросе, который призывал обсудить. Потому-то его не поддержал даже нарком земледелия РСФСР А.П. Смирнов — один из трёх, по твёрдому убеждению Троцкого, его верных сторонников — экономистов.

Смирнов: «Я скажу несколько слов, товарищи, относительно указания т. Троцкого, что этот вопрос никогда не обсуждался. Это неверно. Этот вопрос обсуждался комиссией при СНК — потом она была партийной комиссией, под непосредственным наблюдением Владимира Ильича. Я в этой комиссии всё время принимал участие…

Тогда стоял вопрос в плоскости крепости вин. Сначала предлагалось крепость допустить в 13°. На этом остановились. Позднее встал наливочный вопрос… По крепости сразу наметилось две линии. Одна линия стояла за 20°, другая — за 30°. За 30° стоял я. По этой линии у меня есть письмо Владимира Ильича, в котором он меня здорово обругал — за эту крепость. Что, дескать, хватил далеко…

Вопрос шёл… с точки зрения внедрения в деревню сначала вина, а потом и наливочных изделий. Между прочим, вина в деревне не пили… Эта продукция слаба в градусном отношении. Крестьянин пить её не будет, потому что вино для него — вода или помои, как он выражается…

Я укажу на бытовые условия прошлого. Мы (Смирнов родился в крестьянской семье, в деревне Никола Васильевской волости Тверской губернии, где провёл детские и юношеские годы. — Ю.Ж.) были несостоятельные, но в праздничные дни, хотя была и водка, мы непременно покупали не водку, а наливку».

Троцкий (с места): Это надстройка, а базой была водка.

Смирнов: «Базой была нищета, темнота и самодержавие. К сожалению, и сейчас эта база есть. Пьют самогон и ещё какую-нибудь отраву… База — нищета и темнота, база — ненормальное существование мужика. Пока мужик был занят войной, самогоноварение развивалось. А когда мужик вернулся с фронта, то самогон невероятной волной хлынул в крестьянскую жизнь…

Опыт показал, что репрессивными мерами с этим злом не справиться. Поэтому вначале, когда обсуждался вопрос о винах и наливках, то он шёл только по линии крепости. 30° тогда не прошли, 20° тогда были приняты»…

Я считаю, что этот вопрос является давно своевременным и целесообразным. Я думаю, что его нужно утвердить»{418}.

Конечно же, не смолчал и нарком финансов, давно уже пытавшийся использовать опыт одного из своих предшественников — О.Ю. Витте. Того, кто введением государственной монополии на водку не только наполнил бюджет, но и сделал рубль по-настоящему твёрдым. Теперь были иные времена, и открыто, да ещё напролом, действовать было нельзя. Судьбу и водки, и червонца, упавшего в цене чуть ли не вдвое по сравнению с 1913 годом, приходилось решать предельно осторожно.

Сокольников: «Товарищ Троцкий неправ, когда думает, что постановление Совнаркома об этом уже принято. Это предложение выплыло при обсуждении бюджета, но так как никакого партийного решения на этот счёт не имелось, то Совнарком не вынес об этом никакого решения.

Троцкий (с места): Я полагал, что было вынесено.

Сокольников: Нет, решение не вынесено, а в Совнаркоме было констатировано единогласие, насколько я помню. Мнение Совнаркома в том смысле, что это следует сделать, после чего было решено этот вопрос сначала выяснить в партийных инстанциях и в случае партийной санкции оформить в советском порядке. Поскольку вопрос встал, я думаю, нужно будет постановление пленума, чтобы разрешить Совнаркому.

Сталин (с места): Мнение Совнаркома было единогласным? С места: Единогласно!

Сокольников: Насколько помню, единогласным. Мне кажется, что можно разрешить проведение этой меры в советском порядке, причём, конечно, разрешение увеличения на 10° наливок и настоек отнюдь не означает легализацию широкого, массового потребления водки».

Чтобы несколько пригасить страсти, нарком финансов привёл цифры, должные успокоить Троцкого. Сказал, что за минувший 1923/24 год реализовали наливок крепостью в 30° всего около 600 тысяч вёдер (ведро — 12,9 литров), составивших 0,5% до военного винокурения. В наступающем же году предполагается увеличить производство крепких напитков в два-три раза. И продолжил главную мысль.

Сокольников: «Товарищ Троцкий подымает вопрос о водке, насколько я понимаю из слов товарища Троцкого. Он считает, что в случае необходимости для нахождения финансовых ресурсов, если придётся обращаться к водке, то это большая мера, рассчитанная на большой эффект, которая может быть опасна для нас по своим последствиям. Я думаю, что тут с т. Троцким нужно согласиться. Но дело в том, что осуществление этой большой меры, рассчитанной на большой эффект, мы можем отложить, обсудить конкретные предложения, которые могут быть сделаны в этом направлении… Но как бы ни различны были способы разрешения этого вопроса, я должен сказать, что осенью 22 года я имел ряд разговоров с Владимиром Ильичём, который тогда думал, что окажется необходимым в ближайшее время ввести водочную монополию в том самом виде, в котором она существовала при царе и решительно настаивал на этом. После долгих прений мне удалось несколько поколебать его и представить ряд аргументов в доказательство того, что к системе старой “казёнки” во всяком случае вернуться будет нельзя. Скорее нужно будет использовать систему акцизов, патентов и так далее, не вводя “казёнки” в старом виде.

Повторяю, эти вопросы ещё можно будет обсудить. Для этого у нас будет время. Пока что мы можем сказать, что наш бюджет на ближайшие полгода достаточно прочно поставлен и можно этот большой вопрос, о котором говорил сейчас товарищ Троцкий, сейчас отложить»{419}.

Оставшись в полном одиночестве, но не желая смиряться со столь позорным поражением, Троцкий прибег к последнему, неопровержимому доводу. По его просьбе Крупская поспешила направить председательствующему на заседании Калинину записку, в которой указала:

«Ввиду ссылок на частные разговоры с Владимиром Ильичём, которые приводились без связи, в которой эти разговоры имели место, и так как в таком виде эти ссылки неправильно освещают точку зрения Ильича, прошу президиум огласить как эту записку, так и прилагаемые цитаты Ильича».

Представила машинописные выписки (кто и когда только их успел сделать?), снабжённые указаниями на соответствующий том и страницу собрания сочинений Ленина.

Из заключительного слова вождя партийной конференции, 27 мая 1921 года — «Я думаю, что в отличие от капиталистических стран, которые пускают в ход такие вещи, как водку и прочие дурманы, мы этого не допустим, потому что как бы они ни были выгодны — для торговли, но они ведут нас назад, к капитализму, а не вперёд, к коммунизму».

Из доклада на 11-м съезде РКП, 28 марта 1922 года — «Если крестьянину необходима свободная торговля в современных условиях и в известных пределах, то мы должны её дать, но это не означает, что мы позволим торговать сивухой»{420}.

Калинин просьбу Крупской выполнил. Но вслед за тем зачитал ещё одну записку, подписанную им, Сталиным, Каменевым, Зиновьевым и Рыковым:

«В ответ на заявление т. Крупской считаем нужным к сведению пленума ЦК заявить следующее.

Товарищ Ленин летом 1922 года и осенью того же года (сентябрь) несколько раз заявлял каждому из нас, что ввиду безнадёжности получения займа за границей (провал Генуи), необходимо будет ввести водочную монополию, что это особенно необходимо для создания минимального фонда для поддержания валюты и поддержания промышленности.

Обо всём этом считаем своим долгом заявить ввиду того, что некоторые товарищи ссылаются на более раннее заявление Ленина по этому поводу»{421}.

Однако обмен ударами самым грозным, хотя и идеологическим оружием — цитированием Ленина, изменить ход обсуждения проблемы уже не мог. Слишком запоздал. Ведь сразу же за пространным объяснением Сокольникова, хоть и весьма уклончивым, Калинин, пользуясь своим правом председателя, поставил вопрос, отсутствовавший в повестке дня пленума и внезапно инициированный Троцким, на голосование,

«Ко мне, — сказал Калинин, — пока по этому поводу поступило одно предложение: не возражать против единогласно выраженного мнения Совнаркома СССР о допущении крепости наливок на 10°. Есть другие предложения? Нет. Кто за только что оглашённое предложение, прошу поднять руки. Прошу опустить. Кто против? Мало. Кто воздержался? Мало. Предложение принято»{422}.

Так был решён фактически вопрос о восстановлении государственной монополии на водку. Именно её, а не неких наливок. Теперь дело оставалось за СНК.

Троцкий смолчал. Понял, что проиграл. Видимо, понял, что с ним всё это время просто играли. Играли, как кот с полёвкой. Демонстрировали единодушие и мощь большинства, враждебного ему и его сторонникам. Разминались перед тем, как нанести последний, смертельный, удар.

Троцкому следовало понять всё это ещё в тот предпоследний день работы пленума, 19 октября, когда он и допустил непростительную для профессионального политика ошибку, затеяв спор о градусах наливки и водке. Не случайно же Каменев, выступая вслед за ним с заключительным словом по своему докладу — чисто экономическому, дававшему характеристику состояния сельского хозяйства и промышленности страны, искусно вплёл в хозяйственную тему идеологию. Да ещё поставил её, как и положено истинному марксисту, в подчинённое положение. Мол, всего лишь надстройка! Напомнил о внутрипартийной дискуссии, сотрясавшей РКП в ноябре-декабре 1923 года. Объяснил её следующим образом:

«Потрясение в партии осенью прошлого года базировалось на некоторой неустойчивости тогдашних экономических условий. Это было облечено в известные формы, даны были формулы, было доказано, что партия стоит накануне краха, накануне крушения, что политика партии гибельна для промышленности (выделено мной. — Ю.Ж.). Вот теперь мы можем подвести итоги.

Да, за последний год были сделаны некоторые ошибки… Но каковы общие итоги сравнительно с осенью прошлого года? Где критерий для того, чтобы оценить — кто оказался прав на протяжении этого годового испытания той и другой политики. Политики ЦК и политики, ей противопоставлявшейся?».

И чтобы продемонстрировать правоту большинства, Каменев позволил себе изрядно преувеличить успехи — ведь практически никто из присутствовавших на пленуме не знал содержания докладов, делавшихся последнее время на заседаниях ПБ: 27 июня — комиссии по зарплате и безработице, 3 июля — Дзержинского о ленинградской промышленности, 12 сентября — Дзержинского о металлопромышленности.

«Мы, — продолжал с пафосом Каменев, — имеем стойкое расширение промышленности. Мы имеем совершенно явственно поднимающуюся линию, для срыва которой нет никаких оснований. Мы имеем несомненное расширение общей покупательной способности крестьянства. Мы имеем затем не только денежную реформу, не только план денежной реформы (скорее всего, здесь председатель СТО имел ввиду восстановление госмонополии на водку. — Ю.Ж.), не только попытку проведения денежной реформы, мы имеем проведение денежной реформы, уже испытанной на факте прекращения эмиссии (тут Каменев ошибся — прекращения не эмиссии, а получения от неё дохода. — Ю.Ж.), ибо это годовой бюджет, который составлен без эмиссии и испытанный на расширении бюджета».

Завершил же Каменев панегирик в честь правильности избранного «тройкой» курса так: «Это означает, что политика, намеченная осенью прошлого года, была правильна. Она проверена двенадцатью месяцами. Проверена неурожаем. Проверена высокими хлебными ценами. Проверена в очень тяжёлых условиях, и оказалась правильной»{423}.

Если Троцкий и понял, что проиграл, что не следовало выдавать себя за единственного члена ПБ, имевшего право истолковывать слова Ленина, всё равно было слишком поздно. Его новая книга «Уроки Октября», только что написанная и поступившая в продажу в дни работы пленума, свидетельствовала об ином. О том, что якобы не Ленин готовил и осуществлял революцию, а только он, Троцкий председатель петроградского Военно-революционного комитета.

«С того момента, — писал Троцкий, — как мы, Петроградский совет, опротестовали приказ Керенского о выводе двух третей гарнизона на фронт, мы уже вступили фактически в состояние вооружённого восстания, Ленин, находившийся вне Петрограда, не оценил этот факт во всём его значении. Во всех его письмах того времени об этом обстоятельстве вообще, насколько я помню, не говорится ни слова. А между тем, исход восстания 25 октября был уже на три четверти, если не более, предрешён в тот момент, когда мы воспрепятствовали выводу петроградского гарнизона, создали Военно-революционный комитет (16 октября) (здесь Троцкого подвела память, петроградский ВРК образовали 12 октября, а 16 октября ЦК создал Военно-революционный центр, включавший и ПВРК. — Ю.Ж.), назначили во все воинские части и учреждения своих комиссаров и, тем самым, полностью изолировали не только штаб Петроградского военного округа, но и правительство…

Восстание 25 октября имело только дополнительный характер (выделено мной. — Ю.Ж.)»{424}.

Троцкий вроде бы не стремился опорочить Ленина. Писал в книге очень много о нём похвального, но лишь как о теоретике. Особенно о разработанной тактике революции, ставшей, по мнению автора «Уроков Октября», классической. Но как же обойтись без ложки дёгтя? И Троцкий позволяет себе отметить очень значительный, если не решающий для тех дней просчёт Ленина, слишком хорошо подтверждающий концепцию «Уроков Октября»:

Ленин «предполагал начать восстание с Москвы, где, по его предположению, оно должно пройти бескровно… Советы Ленина начать восстание в Москве, где оно, по его предположениям, обещало бескровную победу, вытекали именно из того, что он не имел возможности из своего подполья оценить тот коренной перелом — уже не в настроениях, но и в организационных связях, во всей военной субординации и иерархии»{425},

Вот так-то! Ленин не сумел оценить, а Троцкий смог!

Но по-настоящему в «Уроках Октября» достаётся Каменеву и Зиновьеву. Особенно первому, как бы между прочим названному «одним из противников позиции Ленина». Троцкий упоминает Каменева пять раз, и только как человека, придерживавшегося неверных взглядов, да ещё и пропагандировавшего их.

Не обошёл своим вниманием Троцкий и достаточно известное, можно сказать, хрестоматийное, письмо Зиновьева и Каменева «К текущему моменту». Написанное 11 октября и опубликованное на следующий день в горьковскои газете «Новая жизнь». Дабы усилить негативный эффект этого документа, уже утратившего актуальность, Троцкий пространно цитирует его, приведя самую крамольную выдержку: «Мы глубочайше убеждены, что объявлять сейчас вооружённое восстание — значит ставить на карту не только судьбу нашей партии, но и судьбу русской и международной революции»{426}.

Смысл сказанного достаточно прозрачен. Тогда, в октябре 1917 года, ошибались все вожди. И Ленин, и Зиновьев, и Каменев. Беспорочным был только он, Троцкий.

Досталось от Троцкого и газете «Правда», позиция которой, по его словам, в марте «была гораздо ближе к позиции революционного оборончества, чем к позиции Ленина». Привёл убедительные примеры того, а среди них и статью «О войне». Только не назвал её автора — Сталина{427}.

Троцкий, совсем забыв о прежних увлечениях такими вопросами, как промышленность, партийная демократия, роль Госплана, и занялся историей. До предела использовал свое действительно огромное, но всё же далеко не решающее участие в революции, приступил к кардинальной ревизии всего, уже написанного об Октябре. Начал создавать собственную версию революционных событий, а заодно и свой образ выдающегося практика, лучшего специалиста по технологии государственного переворота.

Троцкого ничуть не смущало, что он порочит не только Каменева и Зиновьева, но и членов Военно-революционного центра начальника Политуправления РККА и члена РВС СССР Бубнова, главу ОГПУ и ВСНХ Дзержинского, генсека Сталина. Ни разу не упомянув о них, он тем самым отрешил их от участия в революции. Добавил тем себе врагов, которые такого ему простить никогда не смогли. Видимо, решил играть ва-банк. Понадеялся на своих верных сторонников, значимость же их преувеличил. Его заместителя по РВС СССР и наркомату по военно-морским делам Э.М. Склянского уже сняли с должности, других отправили в почётную ссылку, полпредами. В.А. Антонова-Овсеенко — в Чехословакию, А.А. Иоффе — в Австрию, Л.М. Карахана — в Китай, К.К. Юренева — в Италию…

Оскорблённые в лучших чувствах Каменев и Зиновьев поначалу намеревались осудить книгу Троцкого особой резолюцией пленума, но подготовили её проект слишком поздно, 24 октября, после его окончания. Только бумага запечатлела их первую реакцию:

«Выпущенную т. Троцким к 7-летию Октябрьской революции статью об “Уроках Октября” пленум рассматривает как сознательное извращение истории партии, направленное к достижению обходным путём фракционных целей т. Троцкого, отвергнутых партией после зимней (ноябрь 1923 — январь 1924 года. — Ю.Ж.) дискуссии.

ЦК констатирует, что статья т. Троцкого, не имеющая ничего общего с действительно партийным и действительно научным изучением Октябрьской революции, направлена к возобновлению дискуссии в партии и возлагает на т. Троцкого за (фраза не закончена).

Считая настоятельно необходимым выяснение перед всей партией искажений, допущенных т. Троцким в истории партии и революции, поручить ПБ распределение соответствующих работ: Институту Ленина — немедленное популярное издание всех статей и документов Ленина за период с февраля по октябрь 1917 г. и Истпарту (Комиссия по истории Октябрьской революции и РКП, существовавшая тогда при Госиздате. — Ю.Ж.) — переиздание “Правды” и заменявших её газет за 1917 г.»{428}.

Несмотря на то что проект так и не был никем утверждён, спустя неделю он стал претворяться в жизнь. Сигналом к атаке на Троцкого послужила редакционная (скорее всего написанная Бухариным) статья «Как не нужно писать историю Октября», опубликованная в «Правде» 2 ноября. Соединившая в себе и сказанное Каменевым на только что завершившемся пленуме, и оценку книги, данную Каменевым и Зиновьевым в проекте резолюции.

«После того, — указывала статья, — как итоги, истекшего года показали всю неправоту нашей партийной оппозиции, после того, как факты доказали ещё и ещё раз правильность руководства нашей партии, тов. Троцкий вновь поднимает дискуссию, но уже “иными средствами”. Предисловие к книге (а в этом предисловии, равно как и в примечаниях к ней, её “гвоздь”) написано полуэзоповским языком, так что для совсем неопытного читателя пройдут незамеченными намёки и полунамёки, которыми наполнено это предисловие.

Этот своеобразный шифр (процветающий у тов. Троцкого, несмотря на требование “критической ясности”) необходимо все же расшифровать, ибо работа тов. Троцкого, претендующая на роль спутника в “деле изучения Октября”, грозит превратиться в спутника “всякой настоящей и будущей дискуссии”. Она ведь берёт на себя, по сути дела, ответственность за выступление против линии, взятой как партией, так и Коминтерном, причём она вовсе не носит характера теоретического анализа, а больше похожа на политическую платформу, на базе которой можно будет вести подкоп против точных, принятых соответствующими съездами, решений».

Бухарин (если автором статьи был именно он) изрядно преувеличил — по требованию Каменева и Зиновьева — значение «Уроков Октября» для возобновления дискуссии в партии и возможность книги стать некоей политической платформой. Какое бы то ни было истолкование любого исторического события, в том числе и революции, не могло и не должно было становиться поводом для бескомпромиссного отторжения ее автора. Или для возобновления борьбы с оппозицией в целом либо с её лидером в частности. И всё же автор статьи в «Правде» заявил именно о таком твёрдом намерении. Не своём лично, а как следовало понимать — «большинства». Продолжал разнос, но не содержавшегося в «Уроках Октября», а того, что следовало ставить в вину Троцкому. Благо, в таком стремлении его готовы были поддержать почти все участники событий 1917 года, для которых новая книга Троцкого являлась оскорблением. Лишением их права назвать себя творцами революции.

«Правдинская» статья стремилась обнаружить как можно больше неточностей, ошибок, несообразностей, что в книге оппозиционера сделать оказалось довольно легко. «Прежде всего, — отмечала газета, — у тов. Троцкого исчезает партия. Ее нет, ее настроения не чувствуются, она исчезла. Есть Троцкий, издалека виден Ленин, есть какой-то непонятный, анонимный ЦК. Отсутствует целиком петроградская организация (большевиков. — Ю.Ж.) — действительно коллективный организатор восстания».

Такая оценка призвана была восстановить против наркомвоенмора сразу всех членов РКП — ведь замахивался автор «Уроков Октября» именно на них на всех, на самое святое для них. Даже лишь такой оценки книги было вполне достаточно для остракизма Троцкого, предания его анафеме. Однако автор статьи тем не ограничился. Невозмутимо продолжил:

«Статьи Л.Д. Троцкого, написанные в Америке», почти целиком предвосхитили политическую тактику революционной социал-демократии. Основные выводы этих статей почти до деталей совпадают с теми политическими перспективами, которые были развиты тов. Лениным в знаменитых «Письмах из далека».

Итак, подлинный пророк революции, к тому же и её организатор только Троцкий. Он вовремя не сообразил, что читателей его книги будет несопоставимо меньше, нежели у «Правды». Особенно в провинции, куда уже вышедшие из печати 5 тысяч экземпляров книги из 40 тысяч, предусмотренных договором с автором, при создавшихся условиях вряд ли могли дойти». А если даже и дошли бы, то окончательно смутили бы читателей. Ведь они не смогли бы найти в «Уроках Октября» почти ничего из того» что столь блистательно опровергала центральная газета.

Не помогла спасению престижа Троцкого и публикация в той же «Правде» его речи «Рост мирового империализма и наши военные задачи», произнесённой на совещании интендантов Красной армии ещё 25 октября. Ближайшая задача членам РКП была уже указана.

Начиная с ноября по всем партийным организациям страны — губернским, уездным, городским — начались заседания, призванные обсудить книгу Троцкого и выразить к ней своё отношение. Заранее известное, даже сформулированное сугубо отрицательное. Именно так произошло в Ленинграде 10 ноября. Там, выслушав доклад Зиновьева о предисловии к книге Троцкого «1917», то есть о пресловутых «Уроках Октября», пленум губкома единодушно постановил: «Принять самые решительные и исчерпывающие меры для защиты ленинизма, против извращения истории партии, истории пролетарской революции». Буквально теми же словами было изложено и решение, принятое на совещании актива Московского комитета РКП: «Принять решительные и исчерпывающие меры к тому, чтобы под флагом партии не извращались основные идеи большевизма, история партии и история революции»{429}.

На протяжении двух месяцев «Правда» публиковала подборки резолюций, принимавшихся парторганизациями на Урале и в Сибири, в Белоруссии и на Украине, в Закавказье. Удивительно однообразные. Выглядевшие так, будто писал их один человек. Бравших не свежестью мысли, знаниями, а только числом.

Троцкий безмолвствовал. И как всегда, когда начинались неприятности, 11 декабря испросил у ПБ и тут же получил отпуск для лечения. На два месяца. В своем излюбленном месте отдыха, в Сухуме{430}.

Хранили молчание и все его сторонники и соратники, что выглядело странным, непривычным. Не позволявшим развернуть настоящую дискуссию, которая бы вышла за рамки содержания «Уроков Октября». Зато усердствовали руководители партии. Вполне искренне, ибо были задеты за живое. Не случайно ПБ ни разу и не обсуждало выпада Троцкого. Не давало, как обычно, поручения кому-либо выступить в печати с критическим материалом.

Всё шло как бы само собой. 12 ноября «Правда» опубликовала статью «Комсомол и Октябрь (по поводу «Уроков Октября» тов. Троцкого)», подписанную членами ЦК РКСМ и её московским и ленинградским комитетами. 15 ноября — «О недопустимости искажений исторических фактов (по поводу статьи тов. Троцкого «Переворот»)» секретаря ЦК компартии Украины Д.З. Лебедя, для разнообразия обратившегося к незадолго перед тем вышедшей книге наркомвоенмора «О Ленине». 19 ноября — «Как подходить к истории Октября (по поводу «Уроков Октября»)» Сокольникова. 26 ноября — «Ленинизм или троцкизм?», доклад Каменева, с которым он выступил трижды: 18 ноября на собрании актива Московской парторганизации, 19-на собрании комфракции ВЦСПС, 21 — на совещании военных работников. В тот же день «Правда» опубликовала и доклад Сталина «Троцкизм или ленинизм?», прочитанный им 19 ноября на собрании комфракции ВЦСПС. 29 ноября — «К вопросу о том, почему мы победили в октябре» заведующего отделом печати ЦК РКП Я.А. Яковлева, ухитрившегося изругать Троцкого, ни разу не упомянув по имени. 30 ноября — «Большевизм или троцкизм? Куда ведёт теперь линия троцкизма» Зиновьева.

Позже всех, 16 декабря, откликнулась на «Уроки Октября» Крупская, хотя ей как вдове Ленина следовало встать на защиту доброго имени покойного супруга ранее других. Выступила со своей резкой, нелицеприятной статьёй лишь тогда, когда подготовка к сугубо официальной оценке исторических опытов наркомвоенмора вступила в решающую фазу. 4 декабря ПБ определило срок созыва очередного пленума ЦК — 10 января наступающего 1925 года, а 18 декабря — и первый пункт повестки дня: «О выступлении Троцкого»{431}.

Партия, обсуждая книгу Троцкого, выступила на редкость единодушно. Но того же о высшем её руководстве сказать никак было нельзя. В их узком кругу разгорелся спор о том, какую меру наказания следует применить к бессменному члену ПБ, одному из организаторов Октябрьской революции, герою гражданской войны и, главное, многолетнему соратнику Ленина.

Зиновьев и Каменев не могли простить человека, напомнившего партии об их минутной слабости в октябрьские дни. О слабости, которую они давно искупили беззаветной работой на благо социалистического строительства. Поэтому теперь они стремились, воспользовавшись действительно антипартийным, антиленинским выпадом своего давнего соперника, окончательно разделаться с ним. Снять его с поста председателя Реввоенсовета СССР и наркомвоенмора, добиться вывода из состава ПБ. Тем самым избавить от каких-либо надежд стать преемником Ленина — вождём мирового пролетариата.

Именно такой вариант резолюции предстоящего пленума Зиновьев и Каменев предложили на обсуждение членам ПБ: «Признать невозможной при нынешнем, созданным т. Троцким, положении вещей работу т. Троцкого на таких постах, как пост предреввоенсовета и члена Политбюро»{432}. Предложили, но не встретили понимания. Прежде всего Сталина и Бухарина, к которым день спустя присоединился Томский. Согласившихся 5 января с тем, что данный проект можно положить в основу резолюции, но при одном важном исправлении. Троцкий отстраняется от руководства РККА, но всё же остаётся членом ПБ.

«Партии, — объясняли Сталин и Бухарин свою позицию сугубо прагматическими соображениями, — выгоднее иметь т. Троцкого внутри Политбюро в качестве 7-го члена, чем вне Политбюро; исключение из Политбюро должно повлечь дальнейшие меры отсечения от партии т. Троцкого, а стало быть и других членов оппозиции, занимающих важнейшие посты, что создаст для партии лишние затруднения и осложнения»{433}.

Действительно, если принять во внимание сторонников Троцкого в ходе дискуссии 1923 года, то следовало ожидать открытого протеста со стороны наркома почт и телеграфов СССР И.Н. Смирнова; наркомов РСФСР: внутренних дел — А.Г. Белобородова, земледелия — А.П. Смирнова; заместителя председателя ВСНХ СССР Г.Л. Пятакова, заместителя председателя Главного концессионного комитета В.А. Преображенского, начальника Центрального управления лесной промышленности и председателя правления треста «Северлес» К.Х. Данишевского; полпредов: в Великобритании — Х.Г. Раковского, в Чехословакии — В.А. Антонова-Овсеенко, в Швеции — В.В. Оболенского (Осинского); командующего войсками Северо-Кавказского военного округа Н.И. Муралова, начальника главного управления Воздушного флота А.П. Розенгольца, многих иных.

Вот тогда-то и мог наступить раскол РКП. Более серьёзный, нежели год назад. Настоящий. Катастрофический.

Всё же в те дни членов ПБ волновало иное, более серьёзное для них. Как отнесётся к отстранению Троцкого армия, где у него сохранялся огромный авторитет. Поэтому повсеместно по рекомендации из Москвы были проведены встречи секретарей губкомов с командующими военными округами, армий, дивизий. Результат зондажа оказался более чем удовлетворительный. Так, первый секретарь ЦК компартии Украины Э.И. Квиринг информировал Сталина:

«Почти ото всех секретарей губкомов получил сообщение о результатах совещания с ответственными военными работниками.

На всех совещаниях все считают необходимым как можно скорее снять Троцкого с предреввоенсовета. На некоторых совещаниях назывались Ваша или тов. Дзержинского кандидатуры в предреввоенсовета»{434}.

Столь важные для прояснения ситуации консультации обнаружили и нечто непредусмотренное. Намерение многих руководителей местных парторганизаций настаивать на выводе Троцкого и из ПБ. Тот же Квиринг указывал: «Особенно наступательные настроения с самого начала были в Харькове и Донбассе… В общем, смена Троцкого и в ПБ не встретила бы, пожалуй, никаких возражений. 10 января у нас будет пленум, на котором по докладу ПБ (ПК компартии Украины.— Ю.Ж.) будет стоять и этот вопрос»{435}.

Доклад на пленуме в Харькове сделал Квиринг, желавший во что бы то ни стало подыграть Зиновьеву. И потому 27 голосами против 2 прошло постановление, гласившее: «Признать невозможным оставление Троцкого в Политбюро ЦК и во главе армии»{436}.

Теперь можно было смело предполагать, что на пленуме в Москве три партийные организации — украинская, ленинградская и московская, наиболее многочисленные, сумеют настоять именно на такой резолюции.

Сталину, используя свою должность генсека, пришлось срочно вмешаться. II января, за шесть дней до открытия пленума (его созыв отсрочили на неделю) обратиться к Квирингу с увещеванием, выраженным в форме объяснений.

«По вопросу о Троцком, — писал Сталин, — мы все сходимся в том, что его надо снять с Реввоенсовета, причём большинство полагает вместо Троцкого надо поставить Фрунзе.

Что касается дальнейшей работы Троцкого в Политбюро, в руководящей группе (все члены ПБ, кроме Троцкого плюс Куйбышев.— Ю.Ж.) имеются два мнения, большинства и меньшинства. Большинство полагает, что целесообразнее не выставлять Троцкого из Политбюро, а сделать предупреждение, что в случае повторения с его стороны актов, идущих вразрез с волей ЦК и его решений, Троцкий будет немедля выставлен из Политбюро и отстранён от работы в ЦК. Большинство думает, что при оставлении Троцкого в ЦК, Троцкий будет менее опасен в Политбюро, чем вне его.

Меньшинство полагает, что надо немедленно вышибать его из Политбюро с оставлением его в ЦК.

Лично я придерживаюсь мнения большинства»{437}.

Письмо Сталина поспело в Харьков до завершения работы пленума ЦК КП(б)У, закрывшегося 13 января. И как поспешил уведомить генсека Лебедь, за снятие Троцкого со всех постов вторично проголосовали только В.Я. Лубарь — председатель СНК УССР и Г.И. Петровский — председатель ЦИКа республики, Квиринг же «явно уклоняется от определённой ориентировки»{438}. Так, Сталин добился перехода украинцев на сторону большинства в руководящей группе. Но именно с этих дней в РКП начали «совершенно определённо говорить о «сталинцах» и «зиновьевцах»{439}.

Все в партии уже поняли — резолюция пленума предрешена. Поняли все, кроме Троцкого, всё-таки вернувшегося, из своего «прекрасного далека» в Москву. Вместо того чтобы сразиться со своими противниками открыто, он прибег к столь привычной для него форме объяснений. 15 января направил в адрес пленума письмо. Вроде бы оправдывавшее его, но в действительности лишь вызвавшее новый взрыв негодования своих критиков.

«Я считал и считаю, — писал Троцкий, — что мог бы привести в дискуссии достаточно веские принципиальные и фактические возражения против выдвинутого обвинения меня в том, будто я преследую цели “ревизии ленинизма” и “умаления” роли Ленина. Я отказался, однако, от объяснения на данной почве не только по болезни, но и потому, что в условиях нынешней дискуссии всякое моё выступление на эти темы, независимо от содержания характера и тона, послужило бы толчком к углублению полемики, к превращению её в двухстороннюю из односторонней, к приданию ей ещё более острого характера…

Я никоим образом не могу, однако, принять обвинения в проведении мною особой линии ('Троцкизма”) и в стремлении ревизовать ленинизм. Приписываемое мне убеждение, будто не я пришёл к большевизму, а большевизм ко мне, представляется мне просто чудовищным… Ни разу за все эти годы никто не говорил мне, что те или другие мои мысли или предложения знаменуют собою особое течение «троцкизма». Совершенно неожиданно для меня самое слово это всплыло лишь во время дискуссии по поводу моей книги о 1917 г.

Наибольшее политическое значение в этой связи имеет вопрос об оценке крестьянства.. Я решительно отрицаю, будто формула “перманентной революции”, целиком относящаяся к прошлому, определяла для меня в какой бы то ни было степени невнимательное отношение к крестьянству в условиях советской революции… Равным образом я отвергаю указания и ссылки на моё будто бы «пессимистическое» отношение к судьбе нашего социалистического строительства при замедленном ходе революции на Западе…

Поскольку формальным поводом для последней дискуссии явилось предисловие к моей книге 1917 г., я считаю необходимым прежде всего отвести обвинение, будто я печатал свою книгу как бы за спиной ЦК. На самом деле книга печаталась (во время моего лечения на Кавказе) на тех же совершенно основаниях, что и все другие книги, мои или других членов ЦК или вообще членов партии…

Предисловие “Уроки Октября” представляет собой дальнейшее развитие мыслей, неоднократно высказывавшихся много ранее и особенно за последний год… Доклады, вызванные поражением немецкой революции осенью 1923 года, печатались в “Правде”, “Известиях” и других изданиях. Ни один из членов ЦК, а тем более Политбюро в целом, ни разу не указывал мне на неправильность этих работ… Я считаю необходимым установить, что не только Политбюро в целом, но и ни один из членов ЦК не указывал мне ни разу, что та или другая статья или книга моя может быть истолкована как “ревизия” ленинизма…

Что же касается повторявшихся в дискуссии заявлений о том, будто я посягаю на “особое положение” в партии, не подчиняюсь дисциплине, отказываюсь от той или иной работы, поручаемой мне ЦК, и пр., и пр., то я, не вдаваясь в оценку этих утверждений, со всей категоричностью заявляю: я готов выполнять любую работу по поручению ЦК на любом посту и вне всякого поста и, само собой разумеется, в условиях любого партийного контроля.

Незачем, в частности, доказывать, что после последней дискуссии интересы дела требуют скорейшего освобождения меня от обязанностей председателя Революционного военного совета.

В заключение считаю нужным прибавить, что я не выезжаю из Москвы до пленума, чтобы в случае, если понадобится, иметь возможность ответить на те или другие вопросы или дать необходимые объяснения»{440}.

Даже став обвиняемым, Троцкий остался верен себе. В своей гордыне не пожелал прийти, как требовало его положение члена ЦК, на заседание пленума. Сослался на состояние здоровья. Видимо, полагал, что рано или поздно пленум сам явится к нему. И просчитался.

…Пленум, как и было предусмотрено, открылся вечером 27 января. Первым взял слово Сталин, чтобы разъяснить, какую задачу должны решить членам ЦК.

«Вы знаете, товарищи, — начал генсек, — что дискуссия началась выступлением Троцкого, его “Уроками Октября”. Начал дискуссию Троцкий. Дискуссия была навязана партии. Партия ответила на выступление Троцкого двумя основными обвинениями. Первое — Троцкий пытается ревизовать ленинизм, второе — Троцкий пытается добиться коренного изменения партийного руководства. Троцкий ничего в своё оправдание не сказал по поводу этих обвинений со стороны партии…

Ныне получено Центральным комитетом заявление Троцкого (заявление в ЦК от 15 января), где сказано, что он не выступал и ничего на сказал в своё оправдание потому, что не хотел углубить полемику и не хотел обострять вопрос. Можно, конечно, верить или не верить в убедительность такого объяснения. Я лично не верю…

Что касается существа дела, то следует отметить два пункта: о “перманентной революции” и об изменении партийного руководства.

Троцкий говорит, что если вообще случалось ему после Октября возвращаться по частным поводам к формуле перманентной революции, то только в порядке Истпарта, в порядке обращения к прошлому, а не в порядке выяснения нынешних политических задач…Что значит заявление о том, что теория «перманентной революции» представляет собой нечто, относящееся к Истпарту? Как это понять? Истпарт не только хранилище, но и истолкователь партийных документов… Там есть такие документы, которые имели исключительно отрицательный характер, отрицательное значение, с которыми партия не может мириться. К разряду каких документов относит свою теорию “перманентной революции” Троцкий? К разряду положительных или отрицательных? Об этом Троцкий ничего не сказал в своём заявлении. Он увернулся от вопроса…

Троцкий говорит далее, что по разрешённым вопросам 13-го съезда он не выступал ни разу ни в ЦК, ни в Совете труда и обороны, ни, тем более, перед страной с какими-нибудь предложениями, которые прямо или косвенно поднимали уже разрешённые вопросы. Это неверно. О чём говорил Троцкий перед 13-м съездом? О негодности кадров и необходимости коренного изменения партии иного руководства, о чём говорит он теперь в “Уроках Октября”?

О негодности основного ядра партии и необходимости его замены. Таков вывод “Уроков Октября”…

Как отозвались наши организации на выступление Троцкого? Вы знаете, что существует целый ряд резолюций местных организаций по этому вопросу… Их можно было бы разбить натри категории. Одна категория этих резолюций требует исключения Троцкого из партии. Другая категория требует снятия Троцкого с Реввоенсовета и вывода из Политбюро. Третья категория резолюций, к которой принадлежит и последний проект резолюции, присланный сегодня в ЦК товарищами от Москвы, Ленинграда, Урала, Украины, требует снятия Троцкого с Реввоенсовета и условного его оставления в Политбюро…

Центральному комитету и ЦКК предстоит сделать выбор между этими резолюциями»{441}.

Короткое выступление Сталина отнюдь не задало тон прениям. Лишь предложило сделать выбор, как бы подсказывая, что наиболее приемлемым является проект четырёх. И подчёркивая такое предложение, на трибуну поднялся первый секретарь Ленинградского губкома партии Г.Е. Емельянов. Давно уже готовый смешать Троцкого с грязью, как и его патрон Зиновьев. Теперь же лишь повторявший все уже ранее высказанные и опубликованные обвинения.

«Основное, — заявил Емельянов, — что выяснилось в результате выступления тов. Троцкого, заключается в том, что тов. Троцкий пришёл к нам в партию с внутренним сознанием того, что в прошлой борьбе между троцкизмом и большевизмом был прав. Не большевизм, а был прав троцкизм».

Не довольствуясь столь серьёзным обвинением, продолжил: «Он пришёл к нам в партию с внутренним убеждением, что в основном вопросе о движущих силах революции был прав Троцкий и ошибался тов. Ленин. Из этого его отношения к основным вопросам революций вытекает и его отношение к партии. Тов. Троцкий не принимает партию такой, какой она сложилась под руководством тов. Ленина».

По несколько раз повторив одну и ту же мысль, одни и те же обвинения, да ещё не свои, а месяц назад прозвучавшие в докладах и статьях других — Зиновьева, Каменева, Сталина, секретарь Ленинградского губкома только в конце речи обратился к тому, о чём до него говорил лишь Сталин — к злосчастному письму наркомвоенмора. «Я должен сказать, — с несомненной угрозой произнёс Евдокимов, — что, по моему глубокому убеждению, тов. Троцкий своим последним обращением к пленуму ЦК предрешает решение партийного съезда (по уставу РКП только съезд избирал ЦК. — Ю.Ж.) в отрицательном смысле»{442}.

Все остальные ораторы только подтверждали существование сговора, загодя согласованного решения. Так, Петровский, выступая от лица украинских коммунистов», хотя затронул вроде бы далёкую от обсуждавшегося вопроса хозяйственную проблему, всё же и ее свёл к тому же — осуждению автора «Уроков Октября».

«Выступление тов. Троцкого, — сказал он, — побуждает партию к ответу, требующему много времени: выполним ли мы дело преобразования экономики в нашей стране? Я отвечаю: если Троцкий и троцкисты не будут мешать, выполним!». А в конце своей речи многозначительно, как и Евдокимов, заверил присутствовавших на пленуме: «Дальше терпеть нельзя. Может быть только последнее предупреждение… И если тов. Троцкий не сумеет исправиться в ближайшее время в своей партийной деятельности в нашей партии, в наших величайших задачах внутри страны, в наших величайших задачах в Коммунистическом интернационале, то его ждет более суровое решение».

Подумав, зловеще добавил: «То, что раньше позволено было тов. Троцкому, теперь мы не позволим»{443}.

О том же говорили и остальные «соавторы» обсуждавшегося проекта резолюции.

Н.А. Угланов, секретарь Московского комитета РКП: «В дальнейшем, когда настанет время, общим решением партии станет желание коренным образом рассчитаться с тов. Троцким… Надобно к нашему очередному, 14 партийному съезду дать всеобъемлющую оценку той позиции, которую занимает тов. Троцкий в нашей партии. На этом же съезде партия установит окончательно: совместимы ли идейные позиции тов. Троцкого с его пребыванием в большевистской партии, или, но крайней мера, с его пребыванием в руководящих органах партии»{444}.

А.А. Шпагин, председатель Уральской областной контрольной комиссии: «Тов. Сталин перечислил тут три меры воздействия по отношению к тов. Троцкому. Я бы лично присоединился ко второй (снять с поста председателя РВС и вывести из ПБ. — Ю.Ж.). Если не исключать, то, во всяком случае, я прибавлю ещё одно к тому предложению, которое было сделано на 13 съезде. Я тогда делал предложение не вводить его в состав Политбюро и, вместе с тем, отстранить от исполнения им должности командующего нашей Красной армией и, в третьих, из самого состава Центрального комитета»{445}.

Становилось несомненным, что все они, и Евдокимов, и Петровский, и Угланов, и Шпагин — формально выразители взглядов четырёх самых многочисленных парторганизаций, хотя и соглашались на словах ограничиться только снятием Троцкого с поста председателя РВС, в любую минуту были готовы потребовать и более суровой меры. Исключения не только из ЦК, следовательно из ПБ, но и из партии.

Лишь Ем. Ярославский, заместитель председателя ЦКК, долго и нудно обличал не столько самого Троцкого, сколько его сторонников, теперь вполне официально именуемых троцкистами. Нещадно поносил их за то, что в ходе последней дискуссии они попрятались, не подняли свои голоса в защиту лидера оппозиции.

Вот тогда на трибуну поднялся Раковский. Не стал скрывать сочувствия к поверженному недавнему кумиру. Но делал то весьма элегантно — чувствовался лоск человека, прожившего большую часть жизни в Европе. Раковский понимал, что вряд ли сможет переубедить участников пленума, но всё же попытался хотя бы посеять в их умах сомнение.

«В первой части резолюции, — с плохо скрываемым сарказмом указал он на вопиющее противоречие, допущенное авторами проекта, — тов. Троцкий объявлен повстанцем против партии, а во второй — что Троцкий остаётся между тем в ЦК, остаётся в Политбюро. Я понимаю, что здесь есть товарищи, которые, может быть, хотели бы, чтобы вторая часть соответствовала бы первой. Но я думаю, что также законно потребовать, чтобы первая часть соответствовала бы второй, потому что мы сами выдаём себя. Если мы Троцкого оставляем в Политбюро, оставляем в ЦК, то это потому, что мы все глубоко уверены в том, что Троцкий — большевик».

Не обошёл Раковский и очередной эпистолярный опыт наркомвоенмора. «Между дискуссией, — сказал он, — между резолюциями и сегодняшним пленумом мы имеем новый факт. Этим новым фактом является письмо Троцкого. Из этого письма Троцкого, которое здесь читали Сталин и Евдокимов, было пропущено, по моему мнению, самое существенное место. Я его не имею при себе, к сожалению, но вы помните, что в этом письме Троцкий говорит, что большевизм выковывал своё оружие в борьбе с народниками, с меньшевиками, в борьбе с примиренцами, к “которым я принадлежал”.

Какого же вы хотите большего признания ошибок?»

Подметил Раковский и ещё одну алогичность проекта резолюции: «Нарушил ли Троцкий с прошлого съезда своим поведением в Политбюро, своим поведением в СТО, где он работал вместе с другими товарищами, нарушил ли он вне СТО и вне Политбюро директивы съезда, директивы пленумов? Можно ли рассматривать как нарушение статьи тов. Троцкого об Америке или я не знаю о чём, в которой говорится о революции, или его речь на съезде ветеринаров? Если это является нарушением — я должен вам сказать, что я читал только часть этих статей — если это является нарушением директивов съезда, то Политбюро должно было тогда собраться, посмотреть и сказать, что это является некоторым искажением нашей партийной линии, и что-то не нужно делать».

Завершил же Раковский свою становившуюся всё более пылкой речь защитника выражением собственной позиции. «Я буду, — честно признал он, — голосовать против резолюции и не хочу — это было бы для меня величайшим оскорблением как большевика — если в этом можно увидеть хоть малейшую попытку солидаризироваться с тем, что теперь называют ревизией ленинизма. Я считаю громадным плюсом для нашей партии, что даже в самой острой полемике, которая имелась у нас и имеется в данный момент, что со стороны ни одного из наших авторитетных товарищей не было попытки, не было мысли ревизовать ленинизм»{446}.

На том прения, если их можно было так назвать, завершились, а голосование не принесло ничего неожиданного. «Против» только двое. Один — конечно же, Раковский. Второй — возможно Пятаков или А.П. Смирнов. Ведь только они из всех членов ЦК все последние годы открыто разделяли взгляды Троцкого.

Резолюция пленума впервые предавала анафеме одного из членов Политбюро:

«1. Сделать т. Троцкому самое категорическое предупреждение в том смысле, что принадлежность к большевистской партии требует действительного, а не словесного только подчинения партдисциплине и полного отказа от какой бы то ни было борьбы против идей ленинизма.

2. Ввиду того, что руководство армией немыслимо без полной поддержки этого руководства авторитетом всей партии; что без такой поддержки создаётся опасность подрыва железной дисциплины в армии; что конференция партработников — с одной стороны, и фракция РВС СССР — с другой уже высказались за снятие т. Троцкого с военной работы; ввиду того, наконец, что сам т. Троцкий в своём заявлении ЦК от 15 января 1925 г. признал, что «интересы дела требуют скорейшего освобождения» т. Троцкого «от обязанностей предреввоенсовета», — признать невозможным дальнейшую работу т. Троцкого в РВС СССР.

3. Вопрос о дальнейшей работе т. Троцкого в ЦК отложить до очередного партийного съезда с предупреждение, что в случае новой попытки со стороны т. Троцкого нарушения или неисполнения партийных решений, ЦК будет вынужден, не дожидаясь съезда, признать невозможным дальнейшее пребывание т. Троцкого в составе Политбюро и поставить вопрос перед объединённым заседанием ЦК и ЦКК об его устранении от работы в ЦК.

4. Дискуссию признать законченной».

Еще два пункта резолюции определяли необходимость агитационно-пропагандистской работы в массах по разъяснению антибольшевизма «Уроков Октября»{447}.

Так, 17 января 1925 года в жизни партии начался новый этап. Инициированный Зиновьевым и Каменевым в личных интересах. Растянувшийся помимо их воли на полтора десятилетия.

Этап, уже не предусматривавший полемики и дискуссий» вполне естественных, даже необходимых. Ведь партию создали в условиях подполья, только для завоевания и удержания власти. Теперь же приходилось вести страну по неизведанному пути, решая прежде всего задачи экономики. А для того постоянно импровизировать, искать. Как оказывалось — только в пределах некоего «ленинизма». Термина, пока ещё не получившего определения даже в самых общих чертах. Почему и позволявшего любые толкования{448}.

Глава седьмая

17 января 1925 года Зиновьев и Каменев праздновали победу. Их давний противник наконец-то был повержен, избавив их от страшного призрака бонапартистского переворота, пугавшего с прошлой дискуссии.

О происшедшем поспешили сообщить всей стране. Уже 20 января «Правда», хотя и не на первой, а на третьей полосе, уведомила читателей о состоявшемся пленуме ЦК. Уведомила весьма своеобразно, рассказав о рассмотрении лишь первого пункта повестки дня. Поместила письмо Троцкого, в котором тот только оправдывался, чем и демонстрировал собственную слабость, не предлагал, как прежде, каких-либо новых идей, шедших вразрез с курсом руководящей группы. А рядом следовало полное постановление пленума. Весьма пространное из-за преамбулы, излагавшей все прегрешения Троцкого начиная с дореволюционной поры. О принципиальных расхождениях с Лениным, отстаивании меньшевизма задолго до Октября. О неверной позиции, занятой во время переговоров в Бресте с представителями Германии и Австро-Венгрии. Об ошибках, допущенных в ходе дискуссии о профсоюзах. Словом, обо всех тех прегрешениях Троцкого, которые для партии навсегда стали обвинительным приговором троцкизму.

Сразу же последовали и кадровые перестановки — удаление с важных постов любимцев теперь уже бывшего наркомвоенмора. «В тот же день новым председателем Реввоенсовета СССР и наркомом по военным и морским делам стал М.В. Фрунзе, а его замом — И.С. Уншлихт, в недавнем прошлом — зампред ОГПУ. С.С. Каменев, прозябавший на должности инспектора армии, был назначен начальником Штаба РККА. Командующим самым крупным по численности Украинским военным округом утвердили И.Э. Якира, а Западным, наиболее важным, — М.Н. Тухачевкого, незадолго перед тем снятого с этой должности по настоянию Троцкого.

Возглавлявшего войска Западного военного округа А.Ж. Корка отправили в Закавказье командовать всего лишь Отдельной кавказской армией (ОКА). Ещё одного протеже Троцкого, Р.И. Эйдемана, командующего войсками Сибирского военного округа, понизили до должности начальника Военной академии, а на его место утвердили М.М. Лашевича, давнего сторонника Зиновьева, сохранив за ним и прежнюю должность председателя Сибирского ревкома. Н.Н. Муралова, верного сподвижника Троцкого ещё с 1918 года, сняли с командования Северо-Кавказским военным округом, направив начальником военно-морской инспекции (что он понимал во флотских делах?). Его же должность получил И.П. Уборевич, до того — командующий малозначащим Уральским военным округом. Наконец, начальником ВВС РККА вместо снятого ещё одного «троцкиста», А.П. Розенгольца, назначили Е.Н. Баранова.

И всё же победа Зиновьева оказалась пирровой. Ему пришлось не только смириться с волей остальных членов руководящей группы сохранить Троцкого, пусть и условно, в ЦК и ПБ, но ещё на пленуме отказаться от своей прежней стратегии — упование только на мировую революцию. Признать, что никакой революционной ситуации ни в Европе вообще, ни в Германии в частности пока нет и она не предвидится в ближайшее время. Следовательно, придётся «строить социализм», вернее, поднимать экономику страны, своими силами.

Выступая на пленуме чуть ли не последним — чтобы не выпячивать кардинальную смену курса партии, Зиновьев под сурдинкой объяснил причины новых задач, вставших перед СССР.

«Можно было бы, — сказал он, впервые делая упор не на революции на Западе, а на возможности нападения капиталистических стран, — сформулировать такой закон: по мере роста советского хозяйства в нашей стране, упрочения первой советской республики и усиления влияния Коминтерна, приближается момент, когда международная буржуазия получит новый импульс, новый мотив для войны. На это требуется определённый промежуток времени… А при нынешнем положении мы должны держать курс на затяжку, на большую осторожность, на то, чтобы получить более широкий (коминтерновский. — Ю.Ж.) фронт»{449}.

Вряд ли кто-нибудь, если бы задумался, смог бы понять странную логику такой мотивации. Почему империалистические страны пока СССР слаб, не желают нападать на него, а развяжут войну лишь тогда, когда он восстановит свою промышленность, укрепит обороноспособность? Но другого объяснения скрытного отказа от подталкивания мировой революции измыслить Зиновьев пока не смог.

Зато на утреннем заседании 18 января, сразу же после осуждения Троцкого, в докладе Сокольникова о бюджете на 1924/25 год, рассматриваемом с обычным значительным опозданием, всё оказалось безупречным. Понятным, вполне обоснованным, даже вселявшем уверенность в будущее.

Всего три месяца назад нарком финансов предлагал, и предлагал предельно осторожно, ненавязчиво, наполнить бюджет страны поднятием «всего лишь» на 10° крепость неких «наливок и настоек». Причём тут же оговорился — «это, конечно, не следует смешивать с вопросом о водке, который здесь исключается». Теперь же говорил об использовании опыта финансовой реформы Витте твёрдо, без обиняков.

«Во-первых, — заявил он как о вполне решённом, — имеет место увеличение, по новому источнику дохода, на 10° крепость знаменитой “русской горькой” (выделено мной. — Ю.Ж.) и других (алкогольных напитков. — Ю.Ж), которые теперь распределяются, серьезное увеличение государственного бюджета». Правда, поспешил на всякий случай успокоить участников пленума. «Всё производство спирта, — добавил он, — в этом году может составить всего около 4% довоенного».

Сокольников не кривил душой. Говорил правду. В России за 1913 год, предшествовавший введению сухого закона, было произведено 17,1 млн. гектолитров 40-градусного спирта, а в 1924/25, чего ещё никто не мог знать — 950 тысяч гектолитров, то есть 5,5% от довоенного уровня. И все же нарком уточнил: «Во всяком случае, то обстоятельство, что по этой статье могут быть довольно крупные поступления, вообще страхующие нас от недобора по некоторым другим поступлениям, и даёт нам возможность более уверенно планировать государственный бюджет на год вперёд»{450}.

Чуть позже поспешил раскрыть появившиеся выгоды. «Нам, несомненно, придётся при росте водочных поступлений не только увеличивать расходы по государственному бюджету, но придётся пересмотреть и таблицы доходные и, может быть, пойти на некоторые реформы налогов, которые будут сопровождаться уменьшением налоговых поступлений. Например, мы сейчас наметили уменьшение обложения кустарей и ремесленников, мы уже некоторые льготы в этом направлении дали». Пояснил — какие: уменьшение налога за квартиры, снижение принудительного займа с 40 до 25 млн. рублей{451}.

Не ограничивая себя только деталями бюджетной политики, Сокольников сделал и важный экономический вывод.

«В течение трёх лет, — объяснил он, — мы переживали период финансового строительства, который, как теперь становится более или менее ясным, поместился между эпохой гражданской войны и эпохой большого хозяйственного подъёма. Посередине пролегла полоса финансового строительства, когда нужно было укреплять наш государственный аппарат, обеспечить существование советского государства, изо дня в день налаживать его нормальную работу и нормальную жизнь и укреплять валюту, которая является кровью хозяйственного организма.

После этого периода мы перейдём к периоду большого хозяйственного подъёма. Мне кажется, можно с известным основанием утверждать, что мы начинаем сейчас чувствовать приближение этого периода, что мы начинаем в области хозяйственной двигаться темпом более быстрым, чем до сих пор»{452}.

Столь оптимистический прогноз предопределил содержание, настрой двух последующих докладов. Непредусматривавшегося Фрунзе, о положении дел в Красной армии. И не раз откладывавшегося, окончательно включённого в повестку пленума всего за два дня до его открытия — Дзержинского, о металлопромышленности. Сведшихся в конечном итоге к повышенным требованиям размеров бюджетных ассигнований, выглядевших пока как делёж шкуры ещё не убитого медведя.

Фрунзе, успевший почти за год пребывания в должности заместителя председателя Реввоенсовета вникнуть во все проблемы Красной армии, начал с констатации её чуть ли не полного развала. Допущенного непрофессионализмом Троцкого в военных делах, а также порождённого односторонним характером НЭПа, ориентированного лишь на крестьянство.

«В общем и целом, — отметил Фрунзе, — при теперешнем положении Союза советских республик, даже в случае удачного исхода революционного движения, перспектив для закрепления победы нет… Конечно, я говорю для пленума ЦК, а не для широкой аудитории…

По оперативным соображениям даже 107 дивизий (имевшихся тогда в РККА. — Ю.Ж.) нам не хватает… У них нет вооружения и других видов снабжения, не подготовлен их командный состав. Это были, так сказать, бумажные дивизии, мы только обманывали себя.

Наша система сейчас фактически представляет собою отнюдь не систему кадровой армии. Советская армия не имеет постоянных кадров, как это было в старой, царской армии, насчитывавшей в последнее время перед войной 1 700 тысяч. Вот это была кадровая постоянная армия, которая при мобилизации имела в своем составе до 50% кадровиков. Мы же будем иметь максимум 20%. Это чрезвычайно опасное положение.

Когда мы провели проверку, то увидели, что армия наша разучилась стрелять. Не умеют стрелять ни красноармейцы, ни даже командный состав… По целому ряду предметов технического и артиллерийского снабжения — винтовки, патроны, снаряды, химическое производство и прочее, и прочее — мы нашу армию по самому минимальному плану мобилизационного развёртывания не можем обеспечить на 100%. Не можем, потому что нет этих запасов. Это страшнейшее и опаснейшее положение.

Но может ли наша промышленность — военная и вообще промышленность государственная — обеспечить армию при продолжении войны? На этот вопрос ответ получается ещё более тяжёлый: абсолютно не может… Ни на одном военном заводе сейчас нет запасов цветных металлов. А что это означает? Это означает, что ни винтовок, ни пулемётов, ни орудий нам выпускать будет нельзя…

Какие меры надо предпринять для устранения указанных недочётов? Это, конечно, увеличение ассигнований. Надо так спланировать бюджет, чтобы через три года мы были более или менее готовы вести крупную войну, а через пять лет были бы готовы любое испытание выдержать».

И пояснил свои требования:

«Многие из наших товарищей, я думаю, особенно те, кто побывал на фронтах гражданской войны, вероятно, живут наивными представлениями, созданными этой гражданской войной. Я утверждаю, что эти настроения очень опасны, так как война, которая будет в будущем, не будет похожа на гражданскую… По технике, по методам ведения ее это будет война, непохожая на нашу гражданскую войну. Мы будем иметь дело с великолепной армией, вооружённой всеми новейшими техническими усовершенствованиями, и если мы в нашей армии не будем иметь этих усовершенствований, то перспективы могут оказаться для вас весьма и весьма неблагоприятными»{453}.

Под «усовершенствованиями», безусловно, подразумевались самолёты, танки, новейшие образцы пулемётов, самозарядных винтовок, пушек, орудий, гаубиц.

Более ужасающее положение, но уже военно-морских сил, обрисовал содокладчик Фрунзе — член РВС СССР и начальник политуправления Балтийского флота К.С. Еремеев. Он был убеждён, что на Балтийском и Чёрном морях мы должны быть хозяевами положения{454}. Но для достижения такой цели недоставало «совсем немногого» — боевых кораблей.

Считавшийся наиболее важным в стратегическом отношении Балтийский флот располагал только одним линкором — «Маратом (б. «Петропавловск»). Ещё три — «Гангут», «Полтава» и «Парижская коммуна» (б. «Севастополь») находились в капитальном ремонте, а три были отправлены на переплавку. Из девяти крейсеров боеспособным оставили только «Аврору», а остальные сдали в металлолом. Из шестидесяти эсминцев чуть ли не половину — двадцать пять — разобрали, шестнадцать ещё во время гражданской войны перевели на Каспий и так и не вернули, а девятнадцать числились либо в ремонте, либо на консервации.

Черноморский флот утратили почти полностью. Два линкора, один крейсер и девять эсминцев врангелевцы угнали в Бизерту (Тунис), два эсминца утилизировали по распоряжению РВС. Остался в строю лишь крейсер «Память Меркурия», а последний эсминец «Фрунзе» (б. «Быстрый») ремонтировался который год.

Таким образом, и для флота крайне необходимы были огромные ассигнования, которые позволили бы отремонтировать корабли, увеличив боевой состав военно-морских сил с 3 единиц до 23.

Предложение Фрунзе непременно выделить на восстановление обороноспособности страны гигантскую сумму — 405 млн. рублей горячо поддержал Сталин. Выступив на пленуме во второй раз, он, явно намекая на планы Троцкого и Склянского перевести РККА на территориальную систему, едко заметил:

«У вас есть товарищи, которые говорят, что помаленьку, на тормозах, надо спускать армию и свести её к милиции. Речь идёт не о милиционной системе, а о мирной армии. О превращении армии в простую милицию, не способную быть готовой к военным осложнениям. Я должен заявить самым категорическим образом, что нужно решительно ликвидировать эти ликвидационные настроения. Почему? Потому, что за последнее время международная обстановка начинает в корне меняться».

Коротко охарактеризовал нарастание противоречий Франции и Великобритании из-за Марокко, попытки Италии установить контроль над Тунисом, борьбу великих держав за влияние на Балканах. И подвёл своеобразный итог.

«Предпосылки войны нарастают, — предупредил Сталин собравшихся, — и война может стать, конечно, не завтра и не послезавтра, а через несколько лет, неизбежностью… В связи с этим не может не встать перед нами вопрос о том, чтобы быть готовыми ко всему… Вопрос о нашей армии, о её мощи, о её готовности обязательно встанет перед нами при осложнениях в окружающих нас странах как вопрос животрепещущий.

Это не значит, что мы должны обязательно идти при такой обстановке на ответное выступление против кого-нибудь. Это неверно. Если, у кого-нибудь такая нотка проскальзывает, то это неправильно. Наше знамя — остаётся по-старому знаменем мира. Но если война начнётся, то нам не придётся сидеть сложа руки»{455}.

Кроме Сталина никто так и не принял участия в прениях по докладу Фрунзе. Просто все единодушно проголосовали за предложенную им резолюцию. Вернее, за ассигнование на нужды военного ведомства просимых 405 млн. рублей.

Наконец, получил слово и Дзержинский. Подготовивший доклад ещё в сентябре минувшего года, но который не раз откладывался. Вроде бы из человеколюбия. Из-за крайне тяжёлого состояния здоровья Дзержинского — обострения туберкулёза, сердечного заболевания. Каменев, чтобы не выглядеть ретроградом, даже предлагал прочитать готовый текст сначала Куйбышеву, а потом и Пятакову, но встретил с их стороны решительный отказ.

Только 18 декабря выступление Дзержинского включили в повестку дня январского пленума. Однако одновременно предоставили председателю ВСНХ отпуск. На два месяца, которые истекали в… середине февраля. Окончательно же стало ясно, что доклада Дзержинского не избежать только тогда, когда он, нарушив предписания врачей и прервав лечение, неожиданно приехал 15 января в Москву.

Своё выступление Дзержинский начал с того, что прочитал полностью постановление 13-го съезда по металлопромышленности. Постановление, которое каждый член партии обязан был беспрекословно выполнять, но чего на самом деле не происходило. «При рассмотрении производственной программы, — с упрёком отметил докладчик, — народным комиссаром финансов были опубликованы статьи, в которых предостерегалось от чрезмерного расширения производства в области металла».

Хорошо, Сокольников всегда стремился сэкономить каждую копейку, каждый рубль, чтобы свести доходную и расходную части бюджета без дефицита. А тут речь шла о 306 млн. рублей, но не нынешних, а довоенных. То есть, учитывая падение курса червонца, о сумме в полтора раза большей, нежели та, что испрашивал Фрунзе. Но почему Каменев и возглавляемый им СТО так решительно не желали утверждать предложенный на их рассмотрение план? Ведь он не утопичен, вполне выполним.

Вот поэтому Дзержинский и стал апеллировать к участникам пленума, рассчитывая на их полную поддержку. Объяснял им:

Новая программа ВСНХ по металлопромышленности — это всего лишь 155% плана минувшего года, который удалось перевыполнить по различным отраслям на 15–25%. Однако СТО, рассматривая новый план, по своим, непонятным лично ему, Дзержинскому, соображениям, сократил его на 12%, уменьшив бюджетные ассигнования до 270 млн. рублей. По чёрной металлургии — со 115 млн. до 109, по цветной — с 42 млн. до 32,8, по общему машиностроению — с 98 млн. до 82, по судостроению — с 6,9 млн. до 6,4. В неприкосновенности сохранилось лишь финансирование сельскохозяйственного машиностроения — 31,8 млн. рублей. Видимо, из-за неизбывной любви к крестьянству.

Между тем, продолжал Дзержинский просвещать пленум, перевыполнение прошлого плана удалось достичь при крайне неблагоприятных условиях. «Истекший календарный год, 1924, — пояснил он, — был самым тяжёлым, самым ужасным годом прежде всего для металлопромышленности… Задолженность по зарплате была постоянным, неизживаемым явлением, при котором “не может быть рационального хозяйства, не может быть правильного использования рабочей силы… нельзя вести правильного финансового хозяйства… Металлопром, не получая возможности уплатить зарплату рабочим, все больше кредитовал своих заказчиков”. То есть отпускал свою продукцию в долг.

Тем не менее, отметил Дзержинский, удалось добиться роста в чёрной металлургии. Выплавка чугуна в октябре 1924 года составила 72 тысячи тонн, в ноябре — 73 тысячи, а в — декабре — уже 83,9 тысячи тонн. Несколько меньший, по сути незначительный, но всё же рост обозначился в выплавке стали: 123, 114 и 125 тысяч тонн соответственно, а также в производстве проката — 79, 76 и 80,1 тысячи тонн. Благодаря только этому достигнуто 60% довоенного производства на Урале и 30% — на Юге.

Следовательно, вернулся глава ВСНХ к основной теме доклада, «к тому моменту, когда мы поставили на правильные рельсы работу своих собственных трестов, мы смогли сформулировать — какую производственную программу мы можем и должны представить в высшие органы». И вновь, как заклинание, заявил: «Программа, принятая Советом труда и обороны, должна быть расширена».

Но тем Дзержинский отнюдь не завершил доклад. Затронул и вопрос финансирования металлопромышленности.

«Здесь я вернусь, — сказал он, — к тому, о чём уже была речь в докладе Сокольникова: что 180 млн. (рублей. — Ю.Ж.) не могут пройти мимо металла. Я должен сказать, что и градусные доходы (выделено мной. — Ю.Ж.) тоже не должны мимо пройти, Я помню речи тут присутствующих. Речи, в которых говорили, что “градусы — половина наполовину”. Вот товарищ Сокольников защищал здесь распределение: половина — крестьянству, половина — металлу. Я буду более скромным в своих требованиях, но я думаю, что безусловно государство должно пойти в этом отношении навстречу».

И сразу же разъяснил свою скромность: «Я должен предупредить, что в стремлении урвать от государства, получить максимальное количество денег кроется громаднейшая опасность, ибо надо развиваться собственными силами, надо искать прежде всего у себя».

Только затем затронул иные аспекты проблемы, не менее значимые. «Мы не замечаем, — указал Дзержинский, — наступления спроса на металлоизделия, который растет не по дням, а по часам. Наша металлопромышленность не в состоянии будет догнать растущий спрос». Дополнил свои слова примером: только на Урале сбыт ширпотреба возрос и составил на январь 75% годовой программа. «Поэтому, — продолжил докладчик, — мы должны призвать к жизни, дать толчок к развитию мелкой кустарной промышленности». Той, что в канун войны имела 333 тысячи слесарей, кузнецов, иных.

Настаивая на таком неожиданном для руководителя ВСНХ предложении, Дзержинский исходил не только из сиюминутных забот. Более всего он думал не о сегодняшнем, и даже не о завтрашнем дне, а о будущем. Ближайшем. О выглядевших тогда фантастичными, но продуманных до деталей планах преображения жизни страны.

«Уже сейчас, — делился он своими размышлениями с участниками пленума, — мы имеем в деревне перенаселение в смысле возможности приложения в деревне своей рабочей силы. А с другой стороны, всяческий технический прогресс в деревне означает, что известная часть рабочей силы должна быть выплеснута из деревни… Если мы не будем нашу промышленность расширять, это создаст преграду для доступа из деревни в город и безработных и молодёжи, ищущих работы, ищущих более культурной жизни».

Вот это-то скорое пополнение рядов пролетариата, пополнение неизбежное, Дзержинский и намеревался использовать. Но не в лёгкой или обрабатывающей промышленности, не в кустарном деле, а в индустрии. Той, что должна была стать основой новой жизни деревни, действительно модернизировать сельское хозяйство.

Дзержинский мечтал в самое ближайшее время «построить новый, по последнему слову науки, тракторный завод». Должный выпускать в год не менее 2250 тракторов. И не таких, которые начинали, вернее, пытались производить на Путиловском заводе, стоивших 2700 рублей. И не по ценам, вычисленным Госпланом — в 1800 рублей. Не дороже 1600. Типа «Фордзона», «Катерпилера», «Джон Дира», выпускавшихся в США с 1907 года. Которых ввезли за последние три года в СССР уже 2560 штук. Предназначенных именно для сельского хозяйства — колёсных, мощностью 15/30, 22/36 лошадиных сил, а не гусеничных, 50 — сильных, которых требовало военное ведомство.

«Если мы должны и будем строить тракторные заводы, — продолжал раскрывать свои планы Дзержинский, — то должны быть рабочие, должны быть техники, должны быть механики, которые сами учились бы, получали опыт. Тогда только можно построенный завод не выпустить в трубу, а дать настоящий трактор». Но можно ли ограничиться только тракторостроением? И Дзержинский попросил ассигновать 3 млн. рублей на автостроение. Чтобы построить опять же «с иголочки» автозавод, который выпускал бы грузовики для народного хозяйства. А потому не полуторки, на которых настаивало военное ведомство, а более практичные, трёхтонные.

Новые цели, естественно, порождали новые задачи. «Постройка заводов, — рассказывал Дзержинский, — сейчас не должна быть в городах и по политическим соображениям, и по целому ряду других соображений. Мы должны это строительство проводить в деревнях, где имеются железнодорожные станции, так как нужно создать культурный центр в деревне». Сразу же уточнил: тракторные заводы необходимо возводить там, где они больше всего нужны. На юго-востоке, юге, то есть прежде всего на Украине с ее огромными плодородными полями{456}.

Наметил глава ВСНХ ещё две столь же важные задачи. Во-первых, «вопрос производительности труда. В нём, собственно говоря, концентрируется разрешение всех наших политических задач. В смысле союза рабочих и крестьян, в смысле укрепления нашего государства, в смысле удешевления наших изделий и возможности расширения нашего производства. Это — центральный пункт».

Во-вторых, «в отношении технического персонала признать первоочередной задачей поднятие квалификации до заграничного уровня, увеличение кадров, увязка обучения с ВСНХ и промышленностью, улучшение и урегулирование условий труда и положения в общей системе управления и руководства промышленностью»{457}.

Когда пространное, продолжавшееся (вместе с заключительным словом) более часа выступление Дзержинского, насыщенное до предела цифрами, выводами и предложениями, завершилось, даже не искушённым в знаниях о закулисных спорах на вершине власти стало понятным: своим остриём доклад руководителя ВСНХ направлен против Совета труда и обороны. Точнее, против его председателя Каменева с заместителем Рыковым, продолжавших заботиться прежде всего об интересах крестьян.

Ведь именно они готовили повестки дня заседаний СТО и проекты решений. Тех, что — за отсутствием времени и потому возможности вникнуть в суть их членам Совета, редко собиравшимся в полном составе, — подчас приходилось одобрять без серьёзного обсуждения. И самому Дзержинскому, и другим. Наркому финансов Сокольникову с заместителем Брюхановым, председателю Госплана Кржижановскому и его заместителю Смилге, наркому путей сообщений Рудзутаку, наркому торговли Цюрупе и его заместителю Фрумкину, председателю РВС СССР Фрунзе, заместителю председателя ВСНХ Пятакову, наркому земледелия РСФСР Смирнову, председателю ВЦСПС Томскому,

Единственным, что принял Дзержинский из рекомендаций СТС, стало предложение свести все обширные, рассчитанные на перспективу предложения в Трёхлетний план. Хотя тем Каменев и Рыков откладывали не то что решение, но даже обсуждение проблемы индустриализации{458}.

Несмотря на конфронтационность выступления Дзержинского, пленум поддержал выдвинутые идеи. Проголосовал за подготовленную им резолюцию «Положение и перспективы металлопромышленности». Гласившую:

«1. Одобрить в основе доклад тов. Дзержинского,

2. Признать необходимым дальнейшее расширение металлопромышленности в соответствии с потребностями рынка. Предоставить ВСНХ право разрешить расширение производства в пределах, в общем, до 15% сверх утверждённой СТО. 24.11.1924 г. программы, обязав его в каждом конкретном случае тщательно проверить потребность рынка в развёртывании производства и соответствие финансовым средствам треста.

3. Обязать Политбюро обеспечить соответственное увеличение бюджетных ассигнований и расширение кредита металлопромышленности.

4. Приступить к разработке плана восстановления основного капитала, переоборудования заводов и постройки новых в соответствии с потребностями всего хозяйства. Предусмотреть в бюджете 2-го полугодия необходимые металлопромышленности средства на улучшение её технического оборудования, тепловых и силовых установок, а также для приобретения за границей необходимых чертежей и патентов, а равно организации технической помощи.

…

8. Вопрос о гусеничных тракторах, автомобилях, а также о договорных условиях для заказчиков судостроительных трестов пленум поручает срочно рассмотреть СТО с докладом в Политбюро для окончательного разрешения»{459}.

Так начала утверждаться идея индустриализации страны, Та самая, о которой прежде говорил Троцкий, так и не сумевший четко сформулировать свой замысел. Только из-за того, что все внимание концентрировал на преобразовании роли Госплана, уходя от того, ради чего его следует реформировать. Главным для Троцкого оставалась неуёмная страсть выстроить такую конструкцию системы управления, которая стала бы всеобъемлющей, универсальной. Годилась бы и для партии — в первую очередь, и для государства, а вместе с тем и для экономики.

Теперь же, после докладов Сокольникова, Фрунзе и Дзержинского, всё представало в убеждающей ясности. Отныне бюджет не просто наполнялся, и в том числе за счёт акциза на водку.

На внутреннем рынке появятся те самые свободные деньги, которых столь остро не хватало все три года финансовой реформы. Они же позволят восстановить, модернизировать промышленность. И тяжёлую, и лёгкую. Позволят насытить деревню не только ширпотребом, жатками и сеялками, но и тракторами, грузовиками. Дадут армии современное вооружение, включая — в близкой перспективе — самолёты и танки.

Так, доклад Дзержинского, основанный на фундаменте «градусных» доходов, обозначил альтернативу преподносившемуся как единственная дорога в светлое будущее крестьянско-торговому НЭПу — индустриализацию. Широкомасштабную. Однако такой неожиданный крутой поворот оставался для членов РКП недостаточно обоснованным теоретически. Вот почему ни сам доклад Дзержинского, ни резолюция, принятая по нему» не публиковались. Для того решили подождать одобрения, санкции более высокого партийного ареопага. А так как созывать съезд из-за «дела» Троцкого пока остерегались, решили проблему вынести на очередную, 14-ю, партконференцию, открытие которой назначили на вторую половину апреля, через два месяца.

На ней предполагалось дать требуемое теоретическое объяснение нового экономического курса с требуемыми ссылками на Ленина, а не на Маркса, ибо тот категорически отрицал саму возможность пролетарской революции в странах, менее развитых, нежели Англия, Германия, Соединённые Штаты. Сделать же первый шаг на таком непростом пути доверили Сталину, который ещё в дни всеобщего осуждения «Уроков Октября» уже затронул эту тему.

20 декабря 1924 года «Правда» опубликовала его статью «Октябрь и теория “перманентной революции” Троцкого», в которой генсек вначале процитировал Ленина «Возможна победа социализма, — писал Владимир Ильич, — первоначально в немногих или даже в одной, отдельно взятой капиталистической стране».

Правда, Ленин не уточнял, что имеет в виду именно Россию, а не Англию или Германию. Но Сталина такая деталь отнюдь не смутила. Он на свой лад развил, объяснил мысли вождя:

«Для полной победы социализма, для полной гарантии от восстановления старых порядков необходимы совместные усилия пролетариев нескольких стран. Слов нет, что без поддержки вашей революции со стороны пролетариата Европы пролетариат России не мог бы устоять против общего напора… Хватало ли всего этого для того, чтобы отбить атаки империалистов и завоевать себе необходимую обстановку для серьёзной строительной работы? Да, хватало. Есть ли у нас, таким образом, благоприятные возможности для серьёзной строительной работы, чтобы двинуть вперёд дело организации социалистического хозяйства? Да, есть»{460}.

Только для того, чтобы опровергнуть Троцкого, утверждавшего, что социалистическая революция в России сможет победить лишь при поддержке победоносной революции европейского Пролетариата, Сталин и использовал слово «полная». Следовательно, подразумевал он, есть ещё и не полная победа. Такая, как в СССР. И заключается она в том, что имеется возможность строить социалистическую экономику, не более того. Опять же подразумевая, но не говоря того прямо — до полной победы революции в Европе.

Полагая, что такого, построенного на недомолвках, объяснения явно недостаточно, и, ко всему прочему, оно вполне может затеряться в огромной статье, в которой читатель прежде всего станет искать разъяснение «перманентной революции», её опровержение, Сталину пришлось в ближайшие дни вернуться к наиважнейшему вопросу. Уже после пленума, 24 января в «Правде» была опубликована его предельно короткая заметка под явно надуманным предлогом — как якобы ответ некоему «Д-ву». Целиком посвященная одной единственной теме.

«Я думаю, — писал Сталин, — что Вы плохо читали статью, иначе Вы обязательно нашли бы там цитату из статьи Ильича, говорящую о “победе социализма в одной стране”. Если Вы прочтёте статью вдумчиво, должно быть поймете, что речь идёт не о полной победе, а о победе социализма вообще, т.е. о том, чтобы прогнать помещиков и капиталистов, взять власть, отбить атаки империалистов и начать строить социалистическое хозяйство… Но полная гарантия от реставрации может быть обеспечена лишь в результате “совместных усилий пролетариев нескольких стран”.

Глупо было бы, — продолжал Сталин, начинать Октябрьскую революцию в России при убеждении, что победивший пролетариат, России при явном сочувствии со стороны пролетариев других стран, но при отсутствии победы в нескольких странах, “не может устоять против консервативной Европы”. Это же не марксизм, а самый заурядней оппортунизм, троцкизм и всё что угодно…

Допустим, — развивал мысль Сталин, — что в течение пяти — десяти лет существования советского строя в России не будет ещё революции на Западе… Думаете ли Вы, что за эти пять — десять лет наша страна будет заниматься толчением воды, а не организацией социалистического хозяйства? Стоит поставить этот вопрос, чтобы понять всю опасность теории отрицания победы социализма в одной стране»{461}.

К той же, не очень приятной для него проблеме, по сути ревизии учения уже не только Маркса, но и Ленина, только на самой 14-й партконференции, открывшейся 27 апреля 1925 года, обратился и Зиновьев. Ему пришлось мужественно признать: его прогнозы о скорой победе революции в Германии, которая и разрешит все экономические проблемы России, оказались несостоятельными. Новый же взгляд в будущее он, как и Сталин, прикрыл игрой слов. Раздвоил привычный термин «революционная ситуация».

Зиновьев предложил рассматривать революционную ситуацию как «вообще», так и «непосредственную». Заодно поступить также и с понятием «стабилизация капитализма». Понимать под ним стабилизацию «вообще» и «частичную». Поспешил пояснить: это не его личное мнение, а решение последнего, V расширенного, пленума ИККИ, состоявшегося в конце марта — начале апреля текущего года.

Лишь затем Зиновьев перешёл к иному. Изложил своими словами то, что было написано Сталиным. Опять же ссылаясь на Ленина, напомнил делегатам: «построение социализма в такой стране, как наша», вполне осуществимо, но лишь при условии, «если мы будем обеспечены от международного вмешательства». Однако добавил, что «окончательная победа возможна только в международном масштабе… Без международной революции наша победа непрочна и неокончательна». И с обычным оптимизмом заключил:

«Нашу страну с её патриархальщиной, обломовщиной, полудикостью можно переделать в социалистическую»{462}.

Необходимость самим заниматься собственной экономикой ни у кого не вызвала возражений. К сложившемуся положению за последние полтора года уже привыкли. Зато неявное обсуждение вопроса — как это делать, каким путём пройти ближайшие десятилетия — показал, что большинство в руководящей группе всё ещё остается на старых позициях. Пока исключает переход к индустриализации.

Каменев, открывая конференцию, наперекор всем фактам, изложенным на последнем пленуме, преподнес в превосходной степени то, что назвал чертами, характерными для переломных моментов жизни страны и партии. К первой черте отнёс темп роста промышленности, который якобы «за последний отрезок времени превзошёл все наши ожидания». Ко второй — то, что «сняты всяческие рогатки с развития производительных сил в деревне, устранены остатки хозяйничанья типа военного коммунизма». Третьей же стала «частичная стабилизация капитализма» в мире.

Столь предвзятую, категорическую оценку ситуации породило не трезвое восприятие действительности, а всего лишь привычное желаемое. Оно-то и заставило Каменева — вослед Зиновьеву, заявить весьма неопределённо: «Социалистическое общество мы начали строить. Мы его строим, мы его несомненно построим». Но как, каким именно образом, он не стал уточнять, хотя и установил сроки достижения цели. Разумеется, сославшись на Ленина как на Святое писание. Мол, «десять-двадцать лет правильной политики по отношению к крестьянству (выделено мной. — Ю.Ж.), и победа в мировом масштабе обеспечена»{463}.

Последующие доклады, прозвучавшие на конференции, говорили все о том же. О приверженности к привычному, хотя так и не оправдавшему себя НЭПу, вызванному к жизни победой пролетарской революции в сугубо крестьянской стране. Необходимостью заботиться о подъёме не промышленности, а только сельского хозяйства, испытывающего постоянные спады из-за непрекращающихся засух. Ведь стране крайне необходим был хлеб. Для экспорта, для получения твёрдой валюты, позволявшей покупать за рубежом тракторы и другую сельскохозяйственную технику. Станки, машины для заводов. Ширпотреб.

Волновало партию и само крестьянство. Ведь рыночные отношения в деревне неумолимо вели ко все более и более углублявшемуся расслоению. К упрочению позиций кулачества не только экономических, но и политических, что продемонстрировали только что прошедшие выборы в местные советы. С точки зрения ЦК — «сорванные» этими самыми кулаками. В действительности — просто не давшие коммунистам и беднякам большинства.

Кандидату в члены ПБ и секретарю ЦК Молотову, выступившему с докладом «Партийно-организационные вопросы», пришлось далеко уйти от темы. Признать: «Курс на развязывание рыночных отношений, на развёртывание товарооборота во всей стране, и в частности в деревне, является для настоящего времени основной линией партии в деле поднятия сельского хозяйства». Иными словами, признать необходимость поддержки середняка, даже кулака. Ведь именно они давали хлеб для экспорта. Они, а не бедняки. Потому и разъяснить: «Мы должны перенести важнейшие политические задачи из рабочих районов в крестьянские массы»{464}.

О том же — о положении в деревне, о середняках и кулаках, о том, какую политическую линию по отношению к ним, вчерашним классовым врагам, следует взять, — более откровенно говорили все, выступившие в прениях по докладу Молотова.

Б.П. Познер, секретарь Юго-восточного (вскоре переименованного в Северо-Кавказское) бюро ЦК: «Местами полное руководство захватил в свои руки крепкий, зажиточный крестьянин и казак, а местами даже и подлинный кулак, который подошёл к выборам быстро сорганизовавшись… Мы имеем интенсивнейший процесс организации крупного хозяйственного казачества, кулацкого казачества… Важнейшим является для местных (партийных) работников осознание новой нашей позиции как позиции фракции (в совете), численно состоящей в меньшинстве и борющейся за своё влияние на большинство».

Л.М. Каганович, член ОБ и секретарь ЦК: «Мелкобуржуазные слои (крестьянство. — Ю.Ж.), которые хотят проявить свою политическую активность, ищут своего организатора… И если партия их не организует, они могут найти этого организатора вне партии».

А.И. Икрамов, секретарь Ташкентского обкома: «У нас (в республиках Средней Азии. — Ю.Ж.) не было революции в деревне в настоящем смысле этого слова… Не было никакого землеустройства, никаких земельных реформ. Там существуют обострённые отношения между батрачеством и мелкими декханами, с одной стороны, и баями-кулаками — с другой… По количеству земли нельзя определить, кто является середняком. Десять десятин — считаем середняком. А в других районах владельцев тех же десяти десятин можно считать баем. Можно определять кулака по эксплуатации, но у нас вопрос с эксплуатацией обстоит ещё труднее. У нас сам эксплуатируемый эксплуатирует еще других».

(Казалось, Икрамов говорит о малозначительной проблеме далёкой национальной окраины. На самом деле сельское хозяйство Средней Азии значило для экономики СССР не меньше, нежели хлебопроизводящих регионов. Ведь оно давало хлопок для текстильной промышленности страны, экономя расходы по импорту из Египта и США.)

Даже Е.М. Ярославский, секретарь партколлегии ЦКК, по должности призванный блюсти чистоту партийных рядов, высказался весьма странно: «Если мы требуем от деревенского коммуниста, чтобы он не порывал, по возможности, связи с хозяйством, то ставить ему на вид то, что у него хозяйство крепкое — хорошо, если он не занимается эксплуатацией чужого труда — нельзя»{465}.

Ещё более показательными в этом отношении стали доклад Рыкова «О кооперации» и полемика, развернувшаяся вокруг высказанных главой правительства отдельных положений.

Начал Рыков выступление с банальностей. «На протяжении ближайших лет, — предсказывал он, — мы уже сможем увеличить всю продукцию некоторых отраслей промышленности. В частности, например, текстильной». Правда, тут же сделал оговорку — но «только при условии расширения основного капитала: постройки новых фабрик и заводов, переоборудования старых».

Повторил Рыков и ещё несколько положений, также заимствованных из доклада Дзержинского на январском пленуме. Среди них такие: «В деревне наблюдается так называемое относительное аграрное перенаселение»; «Деревня с каждым месяцем предъявляет всё больший и больший спрос на изделия промышленности. И не только на предметы личного потребления, но и на средства сельскохозяйственного производства».

Но так и не сделав из того никаких выводов, резко перешёл к более волновавшему его.

«Мне кажется, — начал выступление Рыков, — что совершенно неправильной является попытка противопоставить зажиточного, богатого крестьянина кулаку… Точной грани здесь провести невозможно, и видеть в таком противопоставлении разрешение важнейшего политического вопроса — значит сеять вредные и опасные иллюзии…

Значительная часть спора о кулаке и хозяйственном мужике может быть устранена как совершенно беспредметная, если признать неизбежность при современном восстановительном процессе роста в деревне отношений буржуазного типа и необходимость установления чёткой политической линии по отношении к этому буржуазному крестьянскому слою.

Наше отношение к этому слою должно строиться по аналогии с отношением к частному капиталу в городе в торгово-промышленной сфере. Административными мерами с частным капиталом мы теперь не должны бороться. Взаимоотношения между государством и частным капиталом складываются на основе экономического соревнования, конкуренции».

Сочтя даже такую явную декларацию полной реабилитации кулачества, восстановлений капиталистических отношений в деревне ещё недостаточной для убеждения делегатов конференции, Рыков продолжил более откровенно.

«Необходимо, — прямо потребовал он, — прекратить административный зажим этого слоя. Если мы хотим обеспечить дальнейший экономический рост деревни, нужно создать условия для вполне легального найма батраков, и облегчить аренду земли»{466}.

Говоря так, Рыков кривил душой. Ещё за десять дней до открытия конференции, 16 апреля, ПБ утвердило документ, вводивший эксплуатацию батраков в юридические рамки — «Правила об условиях применения наёмного труда в крестьянском хозяйстве{467}. Да иначе уже нельзя было поступить. Накануне весеннего сева требовалось хоть как-то отреагировать на то, что происходило в деревне. На бросавшееся в глаза «усиление быстро развивающегося кулака, крепко закабалившего бедноту, разорение бедноты и выделение из её среды батрачества»{468}.

Как свидетельствовали сводки ОГПУ, «распространение батрачества, эксплуатируемого кулачеством на самых кабальных условиях, наблюдается во всех районах Союза… Самая жестокая эксплуатация батраков становится бытовым явлением. Особенно тяжёлые формы принимает она на окраинах. В Кир(гизском) крае она носит прямо рабовладельческие формы, и батраки работают здесь за одно только питание… В Иваново-Вознесенской губернии батрачка-женщина работает целое лето за 5–10 пудов хлеба и ситцевый платок. В Царицинской, Саратовской, Кустанайской губерниях, Кубано-Черноморской области батраки часто работают за один хлеб»{469}.

Так было и в 1923, и 1924 годах, но только теперь ПБ решило не бороться с самой эксплуатацией, а всего лишь несколько ограничить её, введя в рамки трудового законодательства. Принятые «Правила» предусматривали: найму подлежат лица, не моложе 14 лет; батрак должен иметь один выходной день в неделю; оплата его труда не может быть ниже установленного государством минимума; наниматель обязан предоставить батраку жильё и еду; в случае болезни или родов оплатить один месяц пребывания на бюллетене; при получении увечья вопрос величины компенсации решает суд; при увольнении батрака его следует предупредить за две недели{470}.

Предложением легализовать батрачество Рыков не ограничился. Посчитал самым своевременным и крайне необходимым отменить запрет для кулаков вступать в потребительские и сельскохозяйственные (сбытовые) кооперативы. Тем самым предоставить им возможность входить в правления этих кооперативов, подчиняя себе. Лишь затем председатель СНК СССР объяснил, почему же необходимо в деревне опираться не на бедняка, как то было с первых дней революции, а на кулака — классового врага.

«Совершенно очевидно, — убеждал Рыков, — что превратить 40% безлошадных крестьян в лошадных, снабдив их при этом мёртвым инвентарём (плугами, боронами и т.п. — Ю.Ж.) и так далее, мы не можем даже на протяжении большого количества времени без того, чтобы, во-первых, не развивать форсированным темпом накопление в деревне и, во-вторых, направить эти накопления (денежные средства — Ю.Ж.) в государственное и кооперативное русло.

При предоставлении условий для свободного накопления в кулацких хозяйствах увеличивается темп накопления во всём хозяйстве (страны), быстрее возрастает общенациональный доход, увеличиваются материальные возможности в отношении реальной хозяйственной поддержки маломощных крестьянских хозяйств, расширение возможности поглощения избыточного населения и создаётся, наконец, более благоприятная обстановка для роста кооперации».

И в заключение Рыков — в партии с 1899 года, не раз подвергавшийся арестам и ссылкам за свои марксистские убеждения — добавил: «Развязывая капитализм в сельском хозяйстве, мы смогли бы в большей мере, чем до сих пор, повернуться лицом к бедняку и середняку»{471}.

Столь откровенное отступничество от идеалов революции, явное искажение сути НЭПа не могли не породить бурного обсуждения. Занявшего полностью один день из трёх работы конференции, делегаты которой, однако, так и не услышали ни одного возражения в адрес докладчика. С Рыковым полностью или с незначительными оговорками солидаризировались все, принявшие участие в прениях: М.А. Чернов — председатель Артемовского губисполкома, Д.И. Мирзоян секретарь Бакинского горкома, П.П. Постышев — секретарь Киевского губкома, Г.Д. Ракитов — секретарь Полтавского губкома,:Ф.И. Голощёкин — председатель Самарского губисполкома, П.П. Любченко — председатель правления ВУКОПСПИЛКИ (Всеукраинского союза потребительской кооперации), Г.К. Румянцев — секретарь Владимирского губкома, Л.М. Хинчук — председатель правления Центросоюза (Центрального союза потребительских обществ СССР), Ю. Ларин публицист-экономист.

Безоговорочно поддержал Рыкова и считавшийся теоретиком партии Н.И. Бухарин — член ПБ, редактор центральных органов РКП газеты «Правда» и журнала «Большевик». «Ставка на кулака, — объяснил он свою позицию, — или даже ставка на зажиточного означает развитие кулацкого хозяйства, и больше ничего. А то, что сейчас предлагается делать, и то, что я пытаюсь обосновать, заключается в том, чтобы этот процесс “разведывания” использовался для поддержки и финансирования антикапиталистического элемента в деревне, на который мы делаем действительную ставку»{472}. Иными словами, Бухарин, используя софистику, предложил поддержать кулака для помощи бедняку. Только и всего.

Даже выступавший с докладом «О революционной законности» А.А. Сольц — член президиума ЦКК и член Верховного суда СССР, поспешил присоединиться к хору одобряющих. «Задача наша, — пояснил он, — состоит в том, чтобы за всеми слоями населения обеспечить те права, которые мы считаем необходимым ему обеспечить в интересах нашего строительства. Какова роль даже кулаков и нэпманов в нашем строительстве в условиях НЭПа? Почему определённые права им даются? Потому что нам для нашего строительства их содействие, их работа на известный период необходимы. Помимо своей воли они своей работой в условиях НЭПа помогают нам, так сказать, пройти переходный период подготовки к социализму. Помогают нам победить не только с оружием в руках, но победить как лучшие строители, как лучшие работники»{473}.

Не удивительно, что делегаты конференции единогласно одобрили следующую резолюцию:

«Наряду с укреплением социалистических элементов хозяйства СССР происходит и будет происходить в то же время развитие частного капитала и связанное с этим частичное обострение конкуренции между социалистическими и капиталистическими элементами хозяйства, как в городе, так и, в особенности, в деревне.

Начавшееся с переходом к новой экономической политике расслоение деревни найдёт своё выражение в ближайшем будущем в дальнейшем увеличении и усилении на известное (кому? — Ю.Ж) время новой крестьянской буржуазии, вырастающей из зажиточных слоев крестьянства, с одной стороны, и пролетаризации его бедняцких элементов — с другой.

Поэтому мероприятия экономической политики государства как в области регулирования всего народного хозяйства, так и, в особенности, в области сельского хозяйства не могут не считаться с этим фактом{474}.

Естественно, что после обсуждения столь серьёзного, кардинального вопроса — о поддержке вчерашнего классового врага-кулачества, мало кто внимательно слушал, если слушал вообще выступление Дзержинского, которому дали слово в последний день работы конференции. Потому, видимо, докладчик не стал в деталях повторять то, о чём уже говорил не раз и на заседаниях ПБ, и на январском пленуме.

Дзержинский, вольно или невольно опровергая сдержанные надежды Рыкова, напомнил о самом главном.

Вся промышленность за прошлый, 1923/24, год сумела достичь лишь 42–45% довоенного уровня, причём машиностроение — только 30%, а рудная — всего 14%. Сразу же объяснил причину столь слабых результатов: «В начале операционного года, в октябре — ноябре, мы предстали перед СТО с расширенной программой, но не смогли достаточно убедительно доказать это расширение»; Кроме того, привёл ещё один довод в свою пользу: «Финансовое положение страны к началу операционного года было неясно, поэтому казалось, что те жертвы, которые необходимо была принести металлопромышленности, были для страны непосильны».

Вслух о возможностях финансирования промышленности, появившихся благодаря «водочным» поступлениям в бюджет, Дзержинский не стал говорить. Но и не стал слишком обнадёживать делегатов конференции. Пояснил: даже если сохранить взятый темп развития, то металлопромышленность к концу года достигнет только 47,7%, рудная — 24–25%, а выплавка чугуна — 28% довоенного уровня.

Сначала привёл обоснование возможности такого роста. На 1 октября 1924 года на Украине действовало 8 домен, а к сентябрю текущего их станет 13. На Урале имелось 14 действующих доменных печей, станет 20. В Центре к 6 имевшимся добавится ещё одна. Следовательно, гарантирован скачок с 27 до 43 действующих домен. Отсюда — и рост выплавки чугуна, стали.

Однако только чёрных металлов, продолжил Дзержинский, ещё недостаточно. Требуются и цветные, а с ними положение гораздо хуже.

В минувшем было добыто 177 тысяч пудов, а в нынешнем удастся довести до 460 тысяч, хотя необходимо как минимум 1,5–1,6 млн. пудов. Тут же оговорился: совещание специалистов, созванное ВСНХ, определило, что на ближайшие пять лет необходимо 2,1 млн. пудов меди, столько же свинца, 17 тысяч тонн цинка, 5 тысяч тонн алюминия, 3 тысячи тонн олова. Если купить их за рубежом, придётся потратить 300 млн. рублей, если же развивать собственную добычу, потребуется всего 60 млн. рублей. Благо, запасы меди только на Урале и в Армении составляют 60 млн. пудов; 3 тысячи тонн свинца и 2,5 тысячи тонн цинка — в районе Семипалатинска; бокситы Тихвина смогут полностью удовлетворить производство алюминия.

Всё это и позволит затем наладить собственное производство тракторов и автомобилей, построив для того специализированные заводы, продолжить, наращивая темпы, производство автоматических ткацких станков, приступить к постройке торговых судов.

Дзержинский подытожил.

До революции продукция отечественного машиностроения обходилась примерно в 700 млн. рублей, ещё около 350 млн. приходилось тратить на ввоз из-за рубежа.

На текущий год СТО утвердил программу всего на 90 млн. рублей, то есть более чем в десять раз меньшую, нежели необходимо по самым скромным подсчётам. «Именно при этой урезке, — пояснил Дзержинский свои предложения, — при том недостаточном удовлетворении потребностей нашей страны в расширенном производстве, мы и наша промышленность, целый ряд отраслей могут очутиться в очень тяжёлом положении».

Согласился Дзержинский с необходимостью пока «изыскивать все меры к тому, чтобы увеличить экспорт из СССР, чтобы за его счёт усилить импорт, ибо без новых машин, без ввоза даже отдельных готовых деталей» дальнейшее развитие невозможно.

Вместе с тем он счёл более важным снижать цены на чугун, сталь и прокат за счёт прежде всего роста производительности труда, повышения зарплаты металлистам, горнякам и железнодорожникам, которые всё еще получают 60–65% довоенной оплаты. Потребовал и изменить отношение к инженерам, ибо «без поддержки технического персонала, без поддержки науки, которая именно имеет целью поднять нашу промышленность и подвести научную базу под производственные процессы, мы без этого не сможем выполнить той задачи по поднятию производительности труда, которая перед нами поставлена. То есть, мы будем, обречены на то, что буржуазная заграница нас всегда будет обгонять».

Не вдаваясь в детали, поделился Дзержинский планами восстановления промышленности за пять лет. А для того построить металлургические комбинаты, тракторные заводы, Днепровскую гидроэлектростанцию{475}. К сожалению, усталые делегаты его не слушали. Доказательство тому — только А.В. Мельников, секретарь ЦК компартии Украины, откликнулся на доклад, да и то лишь доказав свою невнимательность. Посоветовал Дзержинскому то, о чём он говорил: строить заводы непременно там, где имелись электростанция и сырьё{476}.

Как бы то ни было, конференция поддержала основные предложения председателя ВСНХ резолюцией «О металлопромышленности» — расширить программу на 1924/25 год на 26%, то есть до 349 773 тысяч довоенных рублей продукции; добиться снижения себестоимости продукции при улучшении качества; решить проблему зарплаты и производительности труда; поднять квалификацию инженеров до зарубежного уровня, улучшить условия труда для них, положение в системе управления и руководства; связать обучение с задачами ВСНХ и промышленности; приступать к строительству жилья для рабочих; разработать и утвердить 3-летний план строительства предприятий тяжёлой промышленности, признав это «первоочередной задачей»{477}.

Теперь перед партией, перед страной встал, как могло показаться, выбор: каким путём из двух, намеченных конференцией, идти дальше. По-прежнему рассчитывать на подъём сельского хозяйства благодаря кулаку, продолжая уповать на мировую революцию? Или всё же согласиться с тем, что отметила резолюция «О задачах Коминтерна и РКП(б)» — о возможности «победы социализма… даже в одной, отдельно взятой стране»{478}, то есть в Советском Союзе, для чего и приступить к индустриализации?

На самом деле никакой альтернативы не оказалось. Большинство руководящей группы — Зиновьев и Каменев, Рыков и Бухарин (вскоре к ним присоединился Томский) — уже сделали выбор за всех, о чем и заявили в своих докладах и выступлениях на конференции.

Пока не выразили своих позиций только двое — Троцкий и Сталин.

Глава восьмая

Впечатление о солидарности в ПБ, которое если первоначально и сложилось, продолжалось недолго. Всего десять дней спустя, 9 мая, Сталин на активе московской парторганизации сделал большой доклад «К итогам 14 конференции РКПб)». Не пошёл по повестке дня только что прошедшего форума большевиков. Построил своё выступление так, чтобы чётче, яснее выразить свое видение проблем.

Начал с вопросов международных, бывших на конференции пятыми по порядку. Посвятил им первые три раздела доклада, почти половину времени. Признал, ибо иначе поступить не мог — всё же это решение пленума Исполкома Коминтерна!, положение о двух формах стабилизации капитализма, но лишь для того, чтобы более детально охарактеризовать твёрдое, по его мнению, уверенное положение Советского Союза в мире.

Четвёртый раздел, «О судьбах социализма в СССР» (такого доклада на конференции не было), сделал не просто центральным. Основным. Проанализировал прежде всего существующие противоречия между пролетариатом и крестьянством страны. Задался вопросом: «Можем ли мы, своими собственными силами, преодолеть эти противоречия?». Тут же уточнил — «Когда говорят, можно ли построить социализм своими собственными силами, то этим хотят сказать, преодолимы ли противоречия, существующие между пролетариатом и крестьянством в нашей стране, или непреодолимы».

И поспешил развеять возможные у слушателей сомнения: «Ленинизм отвечает на этот вопрос положительно. Да, мы можем построить социализм и мы его будем отроить вместе с крестьянством под руководством рабочего класса».

Сталин всего лишь повторил далеко не новое положение, разделяемое всей руководящей группой. Но далее стал излагать определяющее его личную позицию, разительно отличавшуюся от занятой Каменевым, Рыковым, Бухариным.

«Существуют два пути земледелия, — генсек до предела упрощал аксиому марксизма, — путь капиталистический и путь социалистический.

Путь капиталистический означает развитие через обнищание большинства крестьян во имя обогащения верхних слоев городской и сельской буржуазии.

Путь социалистический, наоборот, означает развитие через неуклонное поднятие благосостояния большинства крестьян… Этот путь является единственным спасением крестьянства от обнищания и полуголодного существования».

И сказал то, что стало вызовом прежде всего Рыкову и Бухарину, предлагавшим в ближайшие десять-двадцать лет, согласно прогнозам Ленина, опираться на зажиточных хозяев, то есть кулаков. А тем самым и способствовать дальнейшему разорению бедняков.

«Диктатура пролетариата, — недвусмысленно пригрозил Сталин, имеющая в своих руках основные нити хозяйства, примет все меры к тому, чтобы победил второй путь, путь социалистический». Другими словами, партия обязана опираться на большинство крестьянской массы. На бедняков, включая батраков. В том и только в том видел Сталин смысл затасканной цитаты Ленина о «правильных отношениях с крестьянством».

Далеко не случайно в следующем разделе доклада, «Политика партии в деревне», генсек только раз произнёс слово «кулак». Напротив, призвал: «Главное теперь состоит в том, чтобы сплотить середняков вокруг пролетариата, завоевать их вновь». Пояснил, как того достигнуть: «Надо добиться того, — говорил Сталин, — чтобы крестьянское хозяйство было вовлечено в общую систему социалистического хозяйственного развития… через кооперацию». Середняка избрал основной опорой в деревне потому, что слишком хорошо знал по должности, сколь нужно стране товарное сельское хозяйство, дающее на рынок большую часть своей продукции. Бедняки же пока с величайшим трудом сводили концы с концами, могли обеспечить лишь собственные потребности.

Разобрав в предельно популярной, общедоступной форме проблемы деревни, Сталин перешёл к вопросу тяжёлой индустрии. Скорее всего, потому, что отлично знал — лучше всего запоминается из сказанного последнее.

Повторил цифры, прозвучавшие на конференции, доказывавшие несостоятельность планов производства, утверждавшихся СТО. Открыто признал: «Товарищ Дзержинский прав, говоря, что наша страна может и должна стать металлической». Развитие тяжёлой промышленности, продолжил Сталин, «значение её роста колоссально, ибо оно означает рост всей нашей индустрии и всего нашего хозяйства, ибо металлическая промышленность есть основная база промышленности вообще, ибо ни лёгкая промышленность, ни транспорт, ни топливо, ни электрификация, ни сельское хозяйство не могут быть поставлены на ноги без мощного равития металлической промышленности. Рост металлической индустрии есть основа роста всей индустрии вообще и народного хозяйства вообще».

Завершил же Сталин своё выступление тем, что вполне можно было бы назвать его программой. Той, которую он будет отстаивать шесть лет, а затем претворять в явь. Тем, что также можно назвать и манифестом — до предела однозначным, не терпящим произвольных толкований. Лапидарным.

«Сейчас, — торжественно заявил Сталин, — у нас имеется около 4 миллионов индустриального пролетариата… Нам нужно миллионов 15–20 индустриального пролетариата, электрификация основных районов нашей страны, кооперированное сельское хозяйство и высокоразвитая металлическая промышленность. И тогда нам не страшны никакие опасности»{479}.

И всё же, чтобы ни у кого не осталось и тени сомнения в занятой им позиции, Сталин ещё дважды только за июнь возвращался к своему отношению по поводу теоретических новаций Бухарина. Порождённых возможностью любой интерпретации слов Ленина о «правильном отношении с крестьянством». Фактически поддержанных Зиновьевым, Каменевым и Рыковым — во всяком случае они не критиковали за то своего товарища по ПБ. Новаций, выраженных, с одной стороны, в призыве к зажиточным хозяевам «Обогащайтесь!», а с другой — с не менее страстным призывом «разжигать классовую борьбу». Пока — в деревне.

2 июня Сталин вместе с секретарями ЦК Молотовым и Андреевым направил редакции «Комсомольской правды» письмо, осуждавшее публикацию статей её главного редактора А.И. Стецкого под общим названием «Новый этап новой экономической политики». Осуждавшее за то, что в них, «правда, в мягкой форме, проводится призыв «Обогащайтесь». С пояснением: «Никогда ещё партия не говорила, что она своим лозунгом ставит частное накопление. Мы развязываем НЭП и допускаем частное накопление для того, чтобы облегчить проведение нашего лозунга о социалистическом накоплении в системе нашего народного хозяйства»{480}.

О втором призыве Бухарина речь зашла в ходе выступления Сталина 9 июня в Коммунистическом университете им. Свердлова. «Мы вполне можем, — сказал генсек, — и должны обойтись здесь (в деревне. — Ю.Ж.) без разжигания борьбы и связанных с ней осложнений… Вполне возможно, кулачество само начнёт разжигать классовую борьбу, попытается довести её до точки кипения, попытается придать ей форму бандитских или повстанческих выступлений. Но тогда лозунг разжигания борьбы будет уже не нашим лозунгом, а лозунгом кулачества, стало быть, лозунгом контрреволюционным»{481}.

И всё же окончательно закрепил наметившуюся — только наметившуюся — тенденцию, но уже не на партийном, а на государственном уровне Третий съезд Советов СССР, проходивший с 13 по 20 мая 1925 года. На нём о новом курсе поведал Рыков, выступивший с отчётом правительства за шестнадцать месяцев, прошедших с окончания съезда предыдущего. Впервые уделив промышленности львиную долю доклада.

Начал, правда, Рыков не с проблем экономики, а с того, о чём обычно говорил наркоминдел Чичерин. С международного положения. Поступил так, чтобы лишний раз напомнить слова Зиновьева о частичной стабилизации капитализма, которая, мол, и вынуждает страну действовать иначе, нежели раньше. Но поспешно оговорился. Как и глава Коминтерна, посчитал такую стабилизацию далеко не окончательной.

«Устойчивость капиталистического мира, — уверял делегатов Рыков, — явление временное, преходящее». Однако и тут проявил новаторство. Не стал говорить о возможной всё же революции в Европе, а обратил взор к Азии. «Достигнутые успехи, — пояснил он, — в деле национального развития внутри нашего Союза, конечно, не могут не отразиться на национальных движениях и на Ближнем, и на Дальнем Востоке». Подчеркнул, что для успешного влияния на Иран, Афганистан, Индию, Китай «должно быть достигнуто хозяйственное восстановление и хозяйственное равноправие всех национальностей, входящих в состав нашего Союза».

Сделав такой обязательный экскурс в международное положение, Рыков перешёл к отечественной экономике. И сразу слукавил. Заявил, что промышленность страны достигла 70% довоенного уровня. Сказал о том мимоходом, не делая из того никаких выводов. Затем стал обосновывать необходимость восстановления работы фабрик и заводов в их полном объёме. «Чем выше будет развита промышленность, — пояснил он, — тем доступнее будут для всё более и более широких масс крестьянства плуги и тракторы и всё то, что связано с развитием не только техники, но и вообще культуры».

Становилось очевидным, что Рыков во что бы то ни стало пытается доказать: предлагаемая им индустриализация ничего общего не имеет с той, на которой всего полтора года назад, на 12-м партсъезде, настаивал Троцкий — ради создания пролетариата, за счёт крестьянства. Того самого крестьянства, которое в социализм «может придти только путём развития техники, всё большего и большего применения в крестьянском хозяйстве сложных машин. То есть, путём, который связан с развитием крупной индустрии».

Следовательно, по Рыкову, сохранялась смычка, промышленность помогает сельскому хозяйству, город — деревне, а рабочие — крестьянам. Так обосновав необходимость индустриализации пока в интересах ещё не страны в целом, а лишь самой архаической её части, деревни, Рыков перешёл к характеристике задач, стоящих перед промышленностью.

«Ту техническую основу, — говорил он, — которую мы получили в наследие от старого буржуазно-царского режима, мы почти полностью использовали… Теперь рост промышленности связан с расширением основного капитала», то есть со строительством новых заводов и фабрик. И тут же, забыв об интересах крестьян, забыв о стране, вспомнил о «светлом будущем всего человечества». «Постройка технического остова производительных сил, — пообещал Рыков, — новых железных дорог, новых фабрик в условиях советского режима означает приступ к организации технического производственного базиса для социалистического общества».

Отдав тем обязательную дань марксизму, Рыков вернулся к тому, что считал наиважнейшим. К защите интересов подавляющей части населения Советского Союза — 100 миллионов, живущих в деревне. «Необходимо, — продолжал глава правительства, — найти путь от рабочего станка к крестьянской десятине». Тут же наметил такой путь: «пониженная цена на фабрично-заводские изделия и более или менее нормальное соотношение между ценой на промышленные товары и ценой на продукты крестьянского производства». Иными словами, ни в коем случае не допускать появления вновь «ножниц».

Не дожидаясь вопросов, каким же образом именно сейчас появилась возможность «реорганизовать промышленное производство на основе последних достижений техники», требующая «вложения огромных капиталов», Рыков поспешил объяснить предлагаемое им. «Насколько успешно, как быстро, — указал он, — мы справимся с задачей обновления и расширения основного капитала, зависит от темпов и размеров накопления, которое будет происходить в каждом крестьянском хозяйстве (не каждом, а только у кулаков да середняков. — Ю.Ж.), на фабрике и в бюджете, в банке и так далее»{482}.

Перечисляя источники финансирования индустриализации, Рыков не стал раскрывать самое существенное — откуда возьмутся накопления в бюджете. Не упомянул даже намёком то, о чём с воодушевлением говорил на только что прошедшей партконференции Сокольников, чей доклад опять же буквально на днях опубликовала «Правда». Не сказал о «градусных» доходах, которые стали поступать в бюджет с января на основании постановления ЦИКа и СНК СССР, подписанного 3 декабря 1924 года Калининым и им же, Рыковым. Постановления, разрешившего «органам государственной спиртовинокуренной и винодельческой промышленности в винодельческих районах и их базовым складам, где бы последние ни находились, выделку и продажу коньяка, наливок, настоек и ликёрных вин из виноградного спирта крепостью не свыше 30° по Тралессу».

Но это постановление только начинало восстанавливать государственную монополию на производство крепких алкогольных напитков, против чего столь категорически и рьяно возражали Троцкий и Крупская, ссылаясь на Ленина. Ту монополию, которая должна была дать огромные поступления в бюджет благодаря акцизу — 30 копеек с градуса, а сверх того 1 рубль 14 копеек с литра.

За этим постановлением спустя всего три месяца последовало ещё одно. Теперь — ПБ. Секретное, почему было внесено в так называемую «особую папку» решений, не подлежащих оглашению, не поступавших по обычным адресам — членам ЦК.

Новое предложение о производстве именно водки внёс на рассмотрение ПБ заместитель председателя СНК и СТО СССР, заместитель председателя Госплана СССР А.Д. Цюрупа. В нём указывалось:

«а) вопрос о системе производства спирта и водки передать на предварительное рассмотрение СТО с докладом ПБ;

б) признать возможным увеличение крепости водки до 40° (выделено мной. — Ю.Ж.);

в) установить как общее правило, что бездействующие или имеющие подсобное значение винокуренные заводы, расположенные на территории совхозов, передаются в их распоряжение, а остальные передаются лишь по особому списку, утверждаемому в советском порядке;

г) установить ориентировочную цену одной бутылки водки около 1 рубля;

д) весь вопрос в целом передать на срочное рассмотрение в советском порядке».

ПБ утвердило предложение Цюрупы 19 марта 1925 года{483}, а ещё до открытия партконференции его оформили и как постановление ЦИКа и СНК СССР. Оно-то и вызвало нескрываемое удовлетворение Сокольникова, прямо сказавшего о «русской горькой».

Вот поэтому Рыков, продолжая говорить о возможности индустриализации, далеко не случайно заметил: «Задача, о которой я говорил выше — переоборудование нашей промышленности, постройка новых фабрик… ставится в такой момент, когда мы начинаем накоплять и, на основе всё растущего накопления, практически решать эту задачу».

Завершая доклад, остановился Рыков и на расслоении деревни, в которой насчитывалось, по его словам, до 40% безлошадных хозяйств; на растущей безработице, достигшей весной 1925 года огромной цифры — 900 тысяч человек, пояснив: «размер армии безработных в городах определяется количеством избыточного, не находящего применения своим силам в сельском хозяйстве, населения». Только для сокращения безработицы предложил «создать в деревне более лёгкие условия для наёмного труда в сельском хозяйстве и развития аренды земли». Проще говоря, пойти навстречу пожеланиям кулачества, а также «поискать, не найдём ли чего-либо лишнего у совхозов для того, чтобы передать крестьянам — это могло бы увеличить обеспеченность крестьянского хозяйства землёй»{484}.

Таковой оказалась линия правительства, изложенная Рыковым. Иначе подошёл к тому же вопросу Дзержинский, выступивший через день, 15 мая. Так как о проблеме промышленности ему пришлось говорить уже трижды, в четвёртый раз он не стал повторяться. Не стал говорить исключительно о тяжёлой индустри, как прежде. Рассказал делегатам съезда, среди которых преобладали не партруководители, а рабочие и крестьяне, о том, что именно им было ближе всего. О том, что конкретно делается для удовлетворения их повседневных потребностей.

Для начала высказал своё мнение о сельском хозяйстве. Не о крестьянах, как то делал Рыков, а о том, что они дают стране. И нарисовал безрадостную, неутешительную картину. «У нас, — говорил Дзержинский, — для безбедного хозяйства требуется много десятин, а в Бельгии и Голландии с 2–3 десятин (то есть минимального в СССР крестьянского надела. — Ю.Ж.) получают доход в несколько тысяч рублей».

Сразу же объяснил причины столь резкого разрыва. «Сельское хозяйство, — продолжил Дзержинский, — ведётся у нас без необходимых минеральных удобрений, которые вырабатываются и должны вырабатываться нашей промышленностью, без достаточного применения сельскохозяйственных орудий и механизмов, без чего только при помощи силы животных (лошадей и быков. — Ю.Ж.) и рабочей человеческой силы, без применения силы механической, без применения силы и энергии электрической невозможно поднять производительность земли на ту высоту, которую она может дать».

Тем фактически опроверг упрямый оптимизм главы правительства, видевшего лишь достоинства проводимого НЭПа, считавшего самодостаточным решение земельного вопроса для развития аграрного сектора. Полагая высказанное мнение чрезвычайно важным, уже в середине доклада Дзержинский вернулся к нему — говоря о химических удобрениях.

«За границей, — растолковывал он, — где на десятину расходование минеральных удобрений доходит до 30 пудов (4,8 центнера. — Ю.Ж.), урожайность превышает в три, в четыре раза нашу. Так например, средний урожай пшеницы с десятины в Бельгии — 165 пудов, в Германии — 140 пудов, а в России — 50 пудов… Применение удобрений для культуры хлопка с расходом в 20 рублей даёт приращение хлопка на 120 рублей».

Руководитель ВСНХ при этом честно признал, что «основным препятствием для развития минеральных удобрений была дороговизна выработки их у нас». Но тут же выразил твёрдую уверенность, что «работа нашего института по минеральным удобрениям профессора Брицкера даёт сейчас надежду на то, что у нас, возможно, будут очень дешёвым методом» из бедных фосфатов получать дешёвые удобрения.

Столь же откровенно говорил Дзержинский и о других задачах, стоящих перед промышленностью, для значительного изменения положения в сельском хозяйстве. О том, что «те тысяча с лишним тракторов, которые будут выпущены нашим “Красным путиловцем”, Коломенским заводом, Харьковским и другими, будут стоить дорого. Но эта дороговизна первой и второй, а может быть, и пятой тысячи обеспечит нам возможность шестую, седьмую, восьмую и дальнейшие тысячи производить по доступной цене». Признал Дзержинский и иное. Что заводы Украинского треста сельскохозяйственных машин «работают с нагрузкой больше довоенной на 8% и всё же мы не в состоянии удовлетворить потребность деревни», вынуждая покупать за границей сельхозмашин более чем на 17,5 млн. рублей.

Говоря о подлинных нуждах сельского хозяйства, о возможности промышленности удовлетворить их, пусть даже и не сегодня, а в самом ближайшем будущем, Дзержинский указывал на иные пути развития, нежели предложенные Рыковым. Не сиюминутная передача земли совхозов середнякам и кулакам — бедняки, не имея ни лошадей, ни «мёртвого» инвентаря, не могли обрабатывать и те наделы, которыми уже располагали. Не упорядочение найма батраков, что одновременно должно было якобы привести и к сокращению безработицы. Отнюдь нет. Спасёт деревню, обеспечит страну продовольствием в достаточных размерах только применение современных сельскохозяйственных машин и удобрений, которые может дать лишь индустрия. Она одна.

Сказал о том Дзержинский достаточно прямо: «Для того, чтобы всё растущее население могло прокормиться, необходима, прежде всего, интенсификация технической культуры в сельском хозяйстве, что возможно только при развитии нашей промышленности».

Ничуть не приукрашивая действительность, предельно откровенно делился Дзержинский с делегатами съезда положением и в других отраслях народного хозяйства. При этом, как и Рыков, не называя Троцкого по имени, объяснял, почему индустриализация стала возможной именно сейчас, а не полтора года назад, когда начать её предлагал Лев Давидович. «Чтобы поставить правильно восстановление нашей промышленности, — объяснял глава ВСНХ, — необходимо было дать ей новую организацию. Нужно было организовать тресты и перевести их на хозрасчёт. Затем надо было найти средства для восстановления… Только кризис осени 1923 года научил нашу промышленность понять ту силу, которая может её укрепить… Это — ориентация на союз с крестьянством, ориентация на широкий крестьянский рынок». Рынок потребителей в 100 миллионов человек.

Отчитываясь, не мог Дзержинский, разумеется, не похвастаться успехами — в добыче нефти и угля, позволившими полностью удовлетворить нужды не только транспорта, но и фабрик, заводов. Успехами, давшими возможность ещё и экспортировать в ушедшем году 480 тысяч тонн нефти и нефтепродуктов, наметив на текущий год вывоз уже 1,3 млн. тонн, а также ещё и 160 тысяч тонн угля. Рассказал и о том, что уже работают на полную мощность четыре электростанции — Шатурская, Каширская, «Красный Октябрь» и Кизеловская (Урал), а в этом году будут введены в действие ещё три — Волховская, Нижегородская и Штеровская (Донбасс). Благодаря тому общая величина вырабатываемой электроэнергии достигнет 216 тысяч кВт. И признал: такой мощности всё ещё недостаточно, почему придётся строить «мелкие» электростанции, рассчитанные на местное потребление.

Сообщил Дзержинский делегатам и о менее приятном. О всё ещё сохранявшейся нехватке цветных металлов, особенно меди, без которой не справляется со своими задачами электротехническая промышленность. О сохранившемся отставании лёгкой промышленности: текстильной, достигшей всего 44% от довоенного уровня из-за нехватки хлопка, сбор которого достигнет прежней величины лишь в 1927/28 году; обувной, дающей пока только треть довоенной продукции; пищевой — производство масла, сахара, патоки, крахмала, табака, спирта «получило у нас ещё недостаточное развитие».

Указал Дзержинский и на самый общий недостаток, препятствующий поступательному развитию. Сохранившееся число незагруженных на предприятиях станков — их осталось на 1 октября 1924 года 21,5%, столько же, сколько было за год до того. Но положительным явлением стало уменьшение законсервированных заводов — с 28% на 1 октября 1923 года до 22% год спустя.

Остановился руководитель ВСНХ и на иных вопросах, связанных с промышленностью. На прибыли, которая так и не увеличилась по сравнению с 1923 годом, хотя производство за тот же срок и возросло на 30%. Причина того была предельно банальной — постоянное снижение цен на продукцию заводов и фабрик во имя смычки, ради крестьян. На заработной плате, так и не достигшей довоенного уровня: у металлистов она составила 64–70%, у горняков — 53–60%. На трудностях, связанных с повышением производительности труда, без которого невозможен дальнейший подъём в экономике.

Не мог не сказать Дзержинский и о финансовых проблемах — выделении бюджетных средств, кредитовании. О том, что промышленность получила 102 млн. от государства, и в качестве кредита — ещё 517 млн. Из последней суммы на долю лёгкой пришлось 362 млн., а тяжёлой всего 121 млн. Указал при этом, что кредитование промышленности теперь осуществляется специально созданным Промбанком, баланс которого на 1 апреля 1925 года составил 347 млн. рублей, чего, впрочем, по мнению руководителя ВСНХ, явно недостаточно.

Поэтому признал: получив заграничный займ, восстановление всей промышленности заняло бы год-три, а без него пять-десять лет. «Заграничный займ, заграничный кредит, — пояснил Дзержинский, — быстрей развернул бы нашу хозяйственную жизнь и дал бы нам возможность часть потребности (в оборудовании, в готовых изделиях. — Ю.Ж.) удовлетворить расширением закупок за рубежом, расширением товарооборота с заграницей… Но если нам не дадут этого займа, то наш Союз доказал и показал, как он сам может создавать внутренние займы и через НКФин их реализовывать на внутреннем рынке и сам у себя находить нужные средства».

Таковой предстала перед делегатами съезда жёсткая правда НЭПа. Правда без прикрас, без дежурного оптимизма.

И всё же завершил Дзержинский доклад на оптимистической ноте. Только потому, что нашёл, как он посчитал, ключ к решению всех назревших проблем — плановое хозяйство. «В чём заключается плановое хозяйство? — задался он вопросом и сам же ответил, — Оно заключается не в том, чтобы мы могли предвидеть, предугадать и предсказать, что темп развития в данном месяце будет такой-то. Не в этом дело. Вся суть нашего планового хозяйства… заключается в правильной линии, в определении правильности взаимоотношения отдельных отраслей народного хозяйства и отдельных отраслей промышленности между собой»{485}.

Выступая с заключительным словом, Дзержинский снова попытался развеять царивший в то время неоправданный оптимизм. «Те успехи, — внушал он делегатам, — которые нами достигаются по сравнению с тем, что нами должно быть достигнуто, представляются ещё очень незначительными». Почему и вернулся к главному — к тому, без чего немыслим подъём промышленности. Только на этот раз сказал не об общем — плановом ведении хозяйства, а как бы о частном — расширении основного капитала как самой срочной задаче, без решения которой всё остальное просто бессмысленно.

Отвечая на заданные ему во время обсуждения доклада вопросы, Дзержинский пояснил. Да, при определении места строительства «необходимо учесть все элементы: дешёвые пути сообщения, водные пути, дешёвую энергию — как топливную, так и электрическую, климатические условия… Для определения новых мест и районов постройки заводов должна быть проделана величайшая, огромнейшая работа. И поэтому мы именно сегодня ставим этот вопрос перед вами, хотя у нас сегодня на это средств ещё нет…

Это есть задача, которую мы ставим перед собой, а не разрешение задачи, и если вы начнёте с того, где строить завод, эта задача разрешена не будет, потому что для её решения необходимо решить основной вопрос, а именно вопрос нашего накопления… Надо во что бы то ни стало создать фонд долгосрочного кредитования для восстановления и постройки основного капитала»{486}. Словом, прежде всего найти, получить деньги. Всё остальное — потом.

Сокольников, делавший доклад в предпоследний день работы съезда Советов, фактически поддержал планы Дзержинского, хотя прямо о том не говорил. Он просто подтвердил: государственный бюджет страны на 1923/24 год составлял 1,9 миллиарда рублей, а на наступивший 1924/25 — уже 2,4 миллиарда. Шесть процентов столь огромной суммы предназначены на поддержание и подъём промышленности, главным образом металлургии.

«Последняя, — уточнил нарком финансов, — получила из средств государственного бюджета в общем итоге около 50 млн. рублей. Эту тяжёлую жертву государственный бюджет принёс в этом году в интересах поднятия той отрасли народного хозяйства, которая в области нашей промышленности приобретает особое значение тогда, когда мы решаем из страны дерева превратиться в страну металла, и от первобытной сохи перейти к плугу и трактору…

Расходы наши на металлопромышленность и на угольную промышленность и улучшение некоторых других отраслей составили 109 млн. рублей. Эти ассигнования представляют собой не покрытие убытков промышленности, а восстановление основных капиталов и переоборудование в тяжёлой промышленности.., работу по укреплению такой основной отрасли, как металлургия и тому подобное».

И подчеркнул: «Наша задача заключается в том, чтобы догнать страны, которые хозяйственно нас опередили (выделено мной.— Ю.Ж.)»{487}.

Делегаты поддержали доклады Дзержинского и Сокольникова. Единодушно проголосовали за резолюцию по промышленности, внесённую главой ВСНХ. Резолюцию, предусматривавшую:

«4. Вновь создаваемая промышленность должна быть построена согласно тщательно разработанного плана, с учётом всех достижений научной техники и с тем, чтобы избранные районы и очередь постройки отвечали потребностям всего народного хозяйства в целом, с учётом интересов национальных республик и областей.

5. Для ускорения восстановления и расширения основного капитала промышленности необходимо в банках, в первую очередь в банке, специально обслуживающем промышленность (в Промбанке), в самое ближайшее время организовать фонд долгосрочного кредитования…

7. Финансирование восстановления и расширения основного капитала государственной промышленности на базе всего народнохозяйственного и, в частности, промышленного накопления должно быть постоянной и важнейшей заботой правительства»{488}.

Так тихо и спокойно, без шума и трескотни пропаганды началось то, что спустя три года получило название ПЯТИЛЕТНИЙ ПЛАН. План, к работе над которым приступили в 1926 году.

Ну, а что же автор термина «накопление» — Троцкий? Три месяца после 14-й партконференции и 5-го съезда Советов СССР он хранил молчание. Только в сентябре выступил в «Правде» с пространной статьёй «К социализму или к капитализму?», тут же изданной отдельной брошюрой. Сформулировал в ней своё обычное скептическое отношение к тому, чему не был автором. Выразил неприятие всего, предложенного Дзержинским.

«Совершенно очевидно, — велеречиво писал Троцкий, — что если бы невозможное стало возможным, если бы невероятное стало действительным, если бы мировой и в первую очередь европейский капитализм нашёл новое динамическое равновесие не для своих шатких правительственных комбинаций, а для своих производительных сил, если бы капиталистическая продукция в ближайшие годы и десятилетия совершила новое мощное восхождение, то это означало бы, что мы, социалистическое государство, хотя и собираемся пересесть и даже пересаживаемся с товарного поезда в пассажирский, но догонять-то нам придётся курьерский.

Проще говоря, это означало бы, что мы ошиблись в основных исторических оценках. Это означало бы, что капитализм не исчерпал своей исторической “миссии”, и что развёртывающаяся империалистическая фаза вовсе не является фазой упадка капитализма, его конвульсий и загнивания, а лишь предпосылкой его нового расцвета». Так Троцкий как бы мимоходом поставил под сомнение работу Ленина «Империализм как высшая стадия капитализма».

«Совершенно очевидно, — продолжал Троцкий, — что в условиях нового многолетнего европейского и мирового капиталистического возрождения социализм в отсталой стране оказался бы лицом к лицу с грандиозными опасностями»{489}.

Столь же пессимистически высказался Троцкий и в служебной записке от 12 июня «О положении в электротехнической промышленности», адресованной своему новому патрону Дзержинскому (21 мая Лев Давидович без возражений принял назначение в ВСНХ руководителем сразу трёх учреждений — председателем Главного концессионного комитета, начальником управлений Электротехнической промышленности и Научно-технического{490}.

«Если мерить аршином капиталистического развития, — делился Троцкий своими неутешительными прогнозами, — то следует готовиться в течение довольно близкого времени, скажем, на протяжении одного-двух лет, к наступлению торгово-промышленного кризиса. Значит ли это, однако, что кризис неизбежен и в наших условиях? Я думаю, что так… Так как у большинства наших предприятий собственные средства представляют непропорционально малую часть общего оборота, то совершенно ясно, что при первой серьёзной заминке это несоответствие может очень сильно ударить по торговле и промышленности»{491}.

Хотя Троцкий и продолжал предрекать СССР всяческие бедствия и несчастья из-за отказа принять его предложение полностью реогранизовать управление всей экономикой, в политической жизни он вроде бы смирился с утратой былого положения одного из полновластных лидеров партии и страны. После январского пленума поставил свою общественную деятельность под полный контроль ПБ. Наиболее ярко такое его поведение проявилось после выхода в начале 1925 года в Лондоне книги американского журналиста, только что исключённого из компартии США, Макса Истмена «После смерти Ленина».

Истмен был женат на сестре наркома юстиции РСФСР Н.В. Крыленко, благодаря тому несколько месяцев провёл в СССР, встречался со многими его руководителями и просто известными людьми, а среди них — с Троцким и Крупской. Интервью с ними и личные впечатления журналист положил в основу книги, в хлёсткой манере живописуя положение республики рабочих и крестьян. Скорее всего, репортаж Истмена канул бы в Лету, если бы он не содержал сенсации. Рассказа о пресловутом «Завещании Ленина», совершенно не известном на Западе.

Далее последовало то, о чём Троцкий стыдливо умолчал в своей автобиографии «Моя жизнь». 8 мая он представил членам ПБ на утверждение ответ редактору лондонской газеты «Санди уоркер», опубликованный «Правдой» на следующий день. В нём же, очень небольшом, писал: «Я заранее и категорически отвергаю какие бы то ни было комментарии, направленные против Российской коммунистической партии. Грубейшим вымыслом являются сообщаемые Вами утверждения прессы, будто я сочувственно отношусь к буржуазной демократии и свободе торговли…».

Столь короткий ответ, к тому же не содержавший осуждения Истмена и «разоблачения» его клеветы, партийное руководство не устроил, и письмо для новой публикации пришлось перерабатывать. Насколько сложной для Троцкого оказалась эта работа, он писал 23 июня Сталину:

«Нужно быть идиотом или преступником, чтобы поднимать шум вокруг “документа”, фактически ходом жизни погашенного. Если писать боевым тоном по поводу книги Истмена, то совершенно очевидно, что необходимо гораздо энергичнее и решительнее остановиться на этом центральном, наиболее “сенсационном” пункте. Есть ли в этом смысл?

Об этом моменте я говорил в частной беседе с т. Рыковым и упоминал в двух словах на Политбюро, когда говорил о затруднительности формулировки и необходимости на этот счёт условиться… Между тем, в кругу вопросов, затронутых в книге Истмена, есть такие, которые, повторяю, фактически уже лишились всякого политического значения, но которые могут искусственно получить политическое значение, если подойти к ним не только закономерно, но просто неосторожно»{492}.

Одним словом, Троцкий всячески увиливал, пытался любым способом уклониться не просто от отрицания существования «документа», то есть «Завещания» Ленина, но даже от упоминания его. Более конкретно он выразился в письме, направленном в тот же день Крупской.

«Дело идёт, — писал он, — о так называемом “Завещании” Владимира Ильича. Незачем говорить, что с моей точки зрения вопрос об известном письме Вл. Ил. политически и партийно совершенно исчерпан, т.е. такого “вопроса” не существует. Но запоздалые отголоски и слухи могут сами по себе превратиться в политический вопрос. Совершенно очевидно, что при том отношении, какое существует в партии и стране к памяти Вл. Ил., слухи о каком-то скрытом “завещании” могут в известных условиях стать крупным и опасным фактором».

А потом уверенно добавил: «Только дурак или преступник мог бы попытаться сделать письмо Вл. Ил. орудием борьбы… Никакого “Завещания” Вл. Ил. не оставлял, и самый характер его отношения к партии исключал возможность такого “завещания”»{493}.

Тогда, летом 1925 года, Троцкий и не предполагал, что всего двадцать четыре месяца спустя он сам станет использовать «документ» как орудие политической борьбы. Против Сталина.

Но как Троцкий ни выкручивался, ему всё же пришлось пойти на все требования ПБ. Правда, уже после нового скандала. Публикации в газете французских коммунистов «Юманите» первого варианта его ответа, отвергнутого ранее. «Под видом моей статьи, — пришлось ему снова оправдываться, — напечатали тот первый черновой набросок, который я сообщил членам Политбюро при записке, выражавшей уверенность в том, что нам удастся путём внесения поправок и обмена мнениями выработать общий текст…

Каким образом этот текст, редакция которого в течение ближайших затем дней была изменена в согласии с желаниями большинства Политбюро.., мог оказаться пересланным редакции «Юманите» в качестве моего ответа?.. Всё это было сделано за спиной Политбюро и, не сомневаюсь, за спиной Коминтерна. Я думаю, что вопрос этот заслуживает выяснения»{494}.

Но что бы Троцкий ни говорил, ни писал, ему всё же пришлось согласиться с необходимостью публикации своего ответа в журнале «Большевик» — «По поводу книги Истмена “После смерти Ленина”». А в ней всё же признать:

«В нескольких местах книжки Истмен говорит о том, что ЦК “скрыл” от партии ряд исключительно важных документов, написанных Лениным в последний период его жизни… Это нельзя назвать иначе, как клеветой на ЦК нашей партии… Никакого “завещания” Владимир Ильич не оставлял… Всякие разговоры о сокрытом или нарушенном “завещании” представляют собой злостный вымысел и целиком направлены против фактической воли Владимира Ильича и интересов созданной им партии»{495}.

В том же номере «Большевика» объяснения пришлось давать и Крупской, с которой связывали все детали истории «документа».

«Свои письма, — уверяла вдова вождя, — о внутрипартийных отношениях (“завещание”) он (Ленин. — Ю.Ж.) писал тоже для партийного съезда. Знал, что партия поймёт мотивы, которые продиктовали это письмо. Такое письмо могло быть обращено лишь к тем, относительно которых не было сомнений, что для них интересы дела выше всего. Письмо содержало, между прочим, характеристики нескольких наиболее ответственных партийных товарищей. Никакого недоверия к этим товарищам, с которыми В.И. связывали долгие годы совместной работы, в письме нет. Напротив, в письме есть немало лестного по их адресу…

Враги РКП(б) стараются использовать “завещание” в целях дискредитирования теперешних руководителей партии, в целях дискредитирования самой партии. Усердно хлопочет об этом и М. Истмен, который прямо клевещет на ЦК, крича, будто завещание было скрыто, старается разжечь нездоровое любопытство, извращая истинный смысл письма.

Наконец, о части книги, касающейся Троцкого. Мне кажется глубоко оскорбительной для Троцкого вся манера воспевания его Истменом… Я не буду распутывать того клубка лжи, который свил М. Истмен около вопроса о разногласиях с Троцким… Скажу только, что острота выступлений против Троцкого вызвана была переживаемым моментом. После смерти Ленина партия почувствовала особую важность идейного сплочения, и потому всё дело приняло такую острую форму»{496}.

Трудно сказать, сознательно или по недомыслию члены ПБ допустили утечку информации, разрешая публикацию письма Крупской. Но в любом случае они сообщили всем членам партии весьма важное, прежде не известное. Во-первых, действительно имелось некое письмо Ленина к съезду, нигде не опубликованное. Во-вторых, в нём содержались характеристики руководителей, скорее всего Зиновьева, Каменева, Сталина, Рыкова, Троцкого. Но если Крупская (а заодно с нею и ПБ) права, то почему тогда это письмо Ленина не публикуется? Наверное, здесь что-то не так. Крупская что-то недоговаривает…

Так в умах партийцев были посеяны семена сомнений, вскоре давшие первые всходы.

…Пока руководящая группа боролась с Троцким, изничтожала и унижала его — сначала на пленуме, а потом на конференции, пока партия, а за нею и вся страна слушала, обсуждала и одобряла планы Дзержинского о восстановлении тяжёлой промышленности, назревшей необходимости строительства самых совершенных технологически заводов, пока планы эти осмысливались и переосмысливались, дорабатывались, выверялись и уточнялись, неожиданно напомнил о себе национализм.

Он вновь дал о себе знать, но не в Грузии, где после подавления восстания наступило затишье, а на Украине. И в среде не бывших петлюровцев, а членов ЦК компартии республики. Они вдруг припомнили 12-й съезд РКП и резолюцию, принятую на нём, по национальному вопросу. Содержавшую лишь рекомендации добиться того, чтобы

«— органы национальных республик и областей строились, по преимуществу, из людей местных, знающих язык, быт, нравы и обычаи соответствующих народов;

— были изданы специальные законы, обеспечивающие употребление родного языка во всех государственных органах и во всех учреждениях, обслуживающих местное инонациональное население и национальные меньшинства — законы, преследующие и карающие со всей революционной суровостью всех нарушителей национальных прав, и в особенности прав национальных меньшинств»{497}.

Только и всего. Ничего более серьёзного эта резолюция-рекомендация не содержала. Однако в Харькове 6 мая 1925 года пленум ЦК КП(б)У принял постановление «Об украинизации».

«Сложившиеся на Украине исторические условия, — отмечало оно, — более благоприятны для практического осуществления решения 12 съезда по национальному вопросу, чем в ряде других национальных республиках СССР. Украина имеет значительные кадры промышленного пролетариата, в основной части состоящего из рабочих-украинцев (авторы постановления сделали вид, что не заметили в резолюции 12 съезда слов — в частности на Украине «значительная часть рабочего класса… принадлежит к великорусской национальности»{498}. — Ю.Ж.), знакомых с селом и его бытом. Сама КП(б)У имеет значительные кадры промышленного пролетариата, в основной части состоящего из рабочих-украинцев».

Не ограничиваясь столь откровенной подтасовкой, постановление пошло дальше по националистическому пути. «Украинский язык, — продолжала констатирующая часть, — гораздо ближе к русскому языку, чем ряд других национальных языков, поэтому более доступен для русского рабочего. Кроме того, украинская культура достигла сравнительно (с кем? — Ю.Ж.) высокой степени развития».

ЦК КП(б)У всего этого посчитал вполне достаточным для беззастенчивого навязывания украинского языка всем без исключения людям, работавшим на Украине — русским, евреям, полякам, немцам, молдаванам. Для республики меньшинствам, чьи национальные права, в том числе и право пользоваться родным языком во всех учреждениях, должны были быть защищены, а все нарушения того сурово караться. Но уже ничто не могло остановить тех, кто принял постановление, идущее вразрез со всей советской практикой.

ЦК КП(б)У потребовал

— проведения украинизации, т.е. принудительного внедрения украинского языка, в первую очередь партийного аппарата, а также и советского;

— подбирать, выдвигать партийные кадры из рабочих и трудовых крестьян — украинцев;

— перевода партийного просвещения на украинский язык;

— перевода преподавания во всех средних учебных заведениях и в части высших на украинский язык.

Украинизацию партаппарата надлежало провести немедленно, а советского — не позднее 1 января 1926 года{499}.

Только для не желающих ничего знать вроде бы внезапное, ничем не мотивированное, не подготовленное пропагандистски принятие явно одиозного постановления оказалось возможным только из-за серьёзных изменений в руководстве КП(б)У. Её первый секретарь, Э.И. Квиринг немец по происхождению, да ещё и «чужак», уроженец Саратовской губернии, решительно боролся с духом «национал-большевизма», присущим бывшим членам самораспустившейся ещё в марте 1920 года Украинской коммунистической партии (боротьбистов).

Во время гражданской войны, в ходе борьбы и с Деникиным, и с Петлюрой, боротьбисты твёрдо, последовательно защищали советскую власть. Однако при этом продолжали отстаивать свои позиции — необходимость полной самостоятельности Украины, связанной с Россией лишь военно-политическим союзом.

Самораспустившись, боротьбисты в индивидуальном; порядке вступили в КП(б)У и стали пользоваться покровительством Х.Г. Раковского. Болгарина по национальности, до мая 1917 года подданного Румынии, а в начале 20-х члена ЦК РКП, главы правительства УССР. В апреле 1923 года, незадолго до отправки в почётную ссылку полпредом в Великобританию за свою открытую солидарность с Троцким, выступая на 7-й конференции КП(б)У, Раковский раскрыл свои взгляды по национальному вопросу.

«Украинцы, — заявил он, — я понимаю под этим словом товарищей, которые сохранили связи с украинской культурой и которые являются украинцами по происхождению, но, может быть, не знают украинского языка (эту оговорку нужно сделать), составляют в нашей партии КП(б)У. — Ю.Ж.) 23,7%.., русский элемент в партии составляет около 45–50%… И тогда возникает вопрос: каким образом пролетариат Украины, составляющий, может быть, несколько процентов всего населения, сможет руководить деревней, если он в среде коммунистической партии не имеет достаточно людей, знающих язык деревни?»

Задав, как профессиональный оратор, чисто риторический вопрос, Раковский тут же дал на него ответ.

«Мы должны, — продолжал он, — поскольку это зависит от партии, исправить нашу действительность… Задача государства — дать возможность развиваться той культуре, которая была искусственно зажата и ограничена. Вот наша задача. А если мы будем ждать сейчас естественной украинизации нашей партии, то я боюсь, что нам придётся очень долго ждать, что политические события могут опередить этот процесс и мы можем очутиться за бортом руководства украинским крестьянством».

Чуть позже добавил: «Я лично за то, чтобы центральная партийная школа (КП(б)У. — Ю.Ж.) (была украинской, ибо если идёт речь о том, чтобы добровольно учиться украинскому языку, то долго мы будем ждать, чтобы товарищи из центральной партшколы учились по-украински»{500}.

Тогда предложение Раковского не прошло. Однако после его отъезда в Лондон в украинской компартии остались придерживающиеся тех же целей боротьбисты. Всего 400 человек на 150 тысяч членов украинской компартии, зато тех, кто благодаря покровительству Раковского оказался во властных структурах республики. В партийных: А.А. Хвыля, утверждённый заведующим отделом печати ЦК КП(б)У. В государственных: Г.Ф. Гринько — заместитель председателя СНК УССР и председатель Госплана, М.Н. Полоз — нарком финансов, А.Я. Шумский — нарком просвещения, Озерский — заведующий Главполитпросветом Наркомпроса, И. Мусульбас — заместитель председателя правления Украинского сельхозбанка, П.П. Любченко — председатель Киевского губисполкома (после административной реформы весной 1925 года и ликвидации губерний, уездов и волостей на Украине, замены всех их округами — председатель Киевского окрисполкома)…

Именно они спровоцировали удаление Квиринга как якобы сторонника Зиновьева в вопросе о не только освобождении Троцкого с поста председателя РВС СССР, но и выводе его из состава ПБ. Именно за эти меры проголосовали члены украинского ЦК на пленуме 12 января 1925 года — 27 голосов «за», и только два «против». Однако ответственность за такие результаты возложили на одного Квиринга. 21 марта его освободили от обязанностей первого секретаря, что уже через три дня одобрило ПБ. Но одобрило лишь такую меру. Не пошло навстречу Харькову, не отправило на ставший вакантным пост Молотова, как просили украинские товарищи. Послали в Харьков Л.М. Кагановича, секретаря ЦК РКП{501}.

Заодно подыграли «самостийникам»: должность Кагановича стала называться генеральный секретарь, а в самом ЦК КП(б)У учредили ещё и политбюро. Словом, всё как в Москве.

ПБ остановило свой выбор на Кагановиче по ряду причин. Прежде всего он — местный, родился неподалёку от Киева. Во-вторых, свободно владеет украинским и еврейским языками. Наконец, не было ни малейшего сомнения, что он будет твёрдо проводить линию руководящей группы, очищая украинскую партийную организацию не только от сторонников Троцкого, но и Зиновьева.

И действительно, Каганович сразу же взялся за порученное дело. А для борьбы со всеми оппозиционерами решил опереться на… бывших боротьбистов и их единомышленников. И потому позволил провести через пленум постановление об украинизации. Да ещё и начать её сразу же, к тому же невиданными темпами.

На 1 января 1925 года в советском аппарате УССР украинцев насчитывалось 36,3%, русских — 31,8%, евреев — 16,8%, представителей других национальностей — 15,1%; из общего числа чиновников владели украинским языком только 23,9%, а совершенно не понимали его 24%. Этому соответствовало и ведение делопроизводства — 25% на украинском. Всего через год после начала украинизации положение резко изменилось. Уже 65% делопроизводства велось на украинском языке. Добились же того весьма просто: только в Харькове, за первые месяцы кампании, из наркоматов уволили 63 человека, не пожелавших учить украинский язык, заменив их теми, кто украинским владел свободно.

То же положение можно было наблюдать и в системе народного образования. К концу 1925 года преподавание на украинском языке велось в 77,8% начальных школ, 53,6% средних, 50% техникумов, 28% рабфаков, 28,5% высших учебных заведений. Если в 1924 году тираж газет республики на украинском языке составлял 90 тысяч экземпляров, а на русском — 445 тысяч, то через год на украинском печатали уже 439 тысяч, а на русском -363 тысячи. И сделано это было принудительно, распоряжением сверху.

Добились «национал-большевики» и более значимых показателей: к 1 января 1926 года в КП(б)У украинцев было 49,9% т.е 66 тысяч человек, а русских — 37,6%, евреев — 11,4%. Во всяком случае, так значилось в отчётах. На деле же всё выглядело иначе. В Донбассе начали увольнять за незнание украинского языка, в Кривом Роге при профсоюзной переписи рабочим прямо заявляли: «кто не будет писать, что он украинец, будет сокращён». После таких своеобразных мер по украинизации в городе вдруг оказалось 60% украинцев-рабочих{502}.

В такой моральной атмосфере естественными стали разговоры в партии о необходимости заменить Кагановича — еврея на украинца В.Я. Чубаря, сделав главой СНК Г.Ф. Гринько.

Информация о происходящей на Украине националистической вакханалии дошла в Москву только в начале следующего года. И, разумеется, вызвала гневную отповедь. От имени Сталина, изложенную в письме «Тов. Кагановичу и другим членам ПБ ЦК КП(б)У, сразу же, хотя и в сокращённом виде, опубликованном партийной прессой Украины. В нём настоящий генсек писал:

«Можно и нужно украинизировать, соблюдая при этом известный темп, наши партийный, государственный и иные аппараты, обслуживающие население. Но нельзя украинизировать сверху пролетариат. Нельзя заставить русские рабочие массы отказаться от русского языка и русской культуры и признать своей культурой и своим языком украинский. Это противоречит принципу свободного развития национальностей. Это была бы не национальная свобода, а своеобразная форма национального гнёта».

«При слабости, — продолжал Сталин, — коренных коммунистических кадров на Украине это движение (за украинскую культуру. — Ю.Ж.), возглавляемое сплошь и рядом некоммунистической интеллигенцией, может принять местами характер борьбы за отчуждённость украинской культуры и украинской общественности от культуры и общественности общесоветской, характер борьбы против “Москвы” вообще, против русских вообще, против русской культуры».

Пришлось Сталину в письме рассмотреть, дав свою оценку, и предложение, выдвинутое Шумским об украинизации власти в республике. «Прав Шумский, — разъяснял Сталин, — утверждая, что руководящая верхушка на Украине (партийная и иная) должна стать украинской. Но он ошибается в темпе… Что значит выдвинуть теперь Гринько на пост председателя Совнаркома? Как могут расценить это дело партия в целом и партийные кадры в особенности? Не поймут ли это так, что мы держим курс на снижение удельного веса Совнаркома? Ибо нельзя же скрыть от партии, что партийный и революционный стаж Гринько много ниже партийного и революционного стажа Чубаря… Не лучше ли будет и в интересах дела, и в интересах Гринько отказаться пока что от подобных планов?

Я за то, чтобы состав Секретариата и Политбюро ЦК КП(б) У, а также советскую верхушку усилить украинскими элементами. Но нельзя же изображать дело так, что в руководящих органах партии и Советов не имеется будто бы украинцев»{503}.

Взрыв националистических устремлений в ЦК КП(б)У ненароком выявил ещё одну, более серьёзную, проблему. Сделал очевидным возникшие внутри ПБ очередные расхождения. Уже не только между руководящей группой и Троцким, но и внутри самой «семёрки». Размежевание её на тех, кого сразу же стали называть «сталинцами» и «зиновьевцами».

Вполне возможно, что конфликт между ними всего лишь из-за того, выводить ли Троцкого из ПБ или нет, постепенно бы затих, если бы не два обстоятельства. Во-первых, подготовка к предстоявшему в декабре 14-му партсъезду и, во-вторых, катастрофический просчёт, допущенный при составлении и утверждении бюджета и экспортно-импортного плана на 1925/26 хозяйственный год, наложившиеся друг на друга.

Глава девятая

После неудачной попытки разжечь в ноябре 1923 года революцию в Германии, престиж ИККИ и его председателя Зиновьева в мировом коммунистическом движении изрядно пошатнулся. Ещё бы, они не справились со своей главной задачей — обеспечить победу пролетариата, которая, как казалось всем, была столь близка.

Все попытки ИККИ достичь намеченной цели постоянно терпели крах. Сначала в Германии, а вместе с тем в Польше и Болгарии. Затем, в сентябре 1924 года, в Бессарабии. В Эстонии, где восстание, поднятое 1 декабря 1924 года, было подавлено в тот же день. Вновь в Болгарии с оказавшимся бессмысленным взрывом 16 апреля 1925 года кафедрального собора св. Недели в Софии, должном послужить сигналом для свержения реакционного режима.

А так как в мире наступила временная, как полагали в Москве, но всё же стабилизация капиталистической системы, ожидать в Европе революции в ближайшее время не приходилось. Потому-то возникшую паузу следовало непременно чем-то заполнить. Вот тогда и появилось у Зиновьева стремление во что бы то ни стало окончательно убрать со своего пути всё ещё слишком сильного, самого яркого, широко известного в коммунистическом, да и не только в нём, мире давнего соперника — Троцкого. И заодно его сторонников в компартиях ведущих стран Европы. Тем начать идеологическую борьбу внутри Коминтерна лишь для того, чтобы отвлечь внимание коммунистов от собственных ошибок и просчётов.

Сразу после январского пленума из Харькова, тогдашней столицы Украины, в Москву поступила служебная записка, подписанная всеми членами политбюро ЦК и президиума ЦКК КП(б)У. Ею ЦК РКП информировали о следующем:

«Как нам стало известно из случайных источников (в значительной мере комсомольских), трещина, которая выявилась на прошлом пленуме ЦК РКП (имелись в виду расхождения в вопросе о выводе Троцкого из состава ПБ. — Ю.Ж.), не только не сгладилась, но расширилась, причём уже совершенно определённо говорят о “сталинцах” и “зиновьевцах”.

Вместе с тем, нам стало известно, что уже после пленума имели место некоторые действия тт. Каменева и Зиновьева, которые являются серьёзной угрозой для единства партии, причём эти действия имеют отношение к решению вопроса пленума ЦК о Троцком.

Только по приезде в Москву нам стало ясно, что речь идёт не о практических разногласиях, которые могут быть разрешены в товарищеском порядке, а что тт. Зиновьев и Каменев вокруг этого решения развивают теорию о большевиках и полубольшевиках (полутроцкистах) и что вокруг этого вопроса идёт групповая работа, которая при дальнейшем развитии грозив неизбежным созданием двух фракций внутри ленинского (антитроцкистского. — Ю.Ж.) большинства партии.

Мы считаем, что для того, чтобы предупредить возможность дальнейших осложнений в руководящей группе ЦК, что явится сильнейшим ударом и по нашей партии, и по Коминтерну, необходимо внести полную ясность во взаимоотношения для того, чтобы ленинское большинство ЦК могло призвать к порядку тех товарищей, которые углубляют групповые настроения»{504}.

Такое мнение третьей по численности — после московской и ленинградской — партийной организации оказалось весьма симптоматичным, что и заставило Зиновьева с Каменевым срочно выступить с опровержением сделанных в их адрес обвинений. «Мы, — писали они и членам «семёрки», и в ЦК КП(б)У, — получили письмо украинских товарищей. Оно вызвало в нас величайшее изумление… Мы готовы в любой момент дать товарищам украинцам (как и каждому товарищу) возможность удостовериться, что сообщённые им сведения неверны, частью прямо злостно измышлены»{505}.

Между тем слухи об особой позиции, занятой Зиновьевым и Каменевым, ширились, проникали во многие парторганизации страны. Только потому Сталину пришлось 7 апреля разъяснять товарищам из Гомеля и Тулы: «Никаких разногласий в Политбюро, кроме вопроса о мерах обуздания т. Троцкого, не было и нет. Я, по крайней мере, их не вижу»{506}.

Тем не менее уже в конце апреля конфронтация на Олимпе власти, и весьма острая, возобновилась. Утратила при этом чисто личностный характер, став теоретической и оттого более серьёзной, опасной. Спровоцировал же её Бухарин. Не только по общему признанию ведущий теоретик партии, но, вдобавок к тому, ещё ответственный редактор и центрального органа РКП — газеты «Правда», и теоретического органа — журнала «Большевик», член ПБ с июня 1924 года.

…О том, что с НЭПом что-то неладно, говорили и писали последние два года. Но только по прошествии четырёх лет с начала следования его курсом, значительно изменившимся по сравнению с 1921 голодным годом, экономика страны заставила вернуться к выяснению того, что же, собственно, и есть этот самый НЭП, куда он ведёт и куда может привести. Застеленный как средство подъёма производительных сил и оживления сельского хозяйства, он так и остался прежде всего свободой торговли, разрешением на аренду и сдачу в концессии предприятий. Не более того.

НЭП обернулся восстановлением самых заурядных рыночных отношений капиталистического характера. В городе — появлением новой буржуазии. В деревне — всё ускорявшимся расслоением крестьянства на продолжавших разоряться бедняков, всё богатевших кулаков и середняков, оказавшихся источником пополнения рядов как тех, так и других. Социализм, дорогой к которому якобы должен был послужить НЭП, всё ещё оставался призрачной мечтой.

Задача будущего промышленности на 14-й партконференции, казалось, была решена. Дело оставалось за постоянным финансированием восстановления и модернизации предприятий, за разработкой плана индустриализации и его осуществлением. Проблемы сельского хозяйства оказались значительно сложнее, хотя от положения в деревне для всё ещё аграрной страны зависело слишком многое. Во всяком случае, в ближайшие годы. Поэтому «политико-экономический еженедельник», а по сути — теоретический орган ЦК РКП журнал «Большевик» стал с начала 1925 года своеобразной испытательной площадкой для проверки предложений, призванных решить все задачи деревни, а вместе с тем и самого НЭПа.

Первым высказался по животрепещущим вопросам Л.Н. Крицман. В те годы — видный экономист, директор Аграрного института и руководитель экономической секции Коммунистической академии, «марксистского» варианта «буржуазной» Академии наук. В статье «Союз пролетариата и большинства крестьян в СССР после победы революции» Крицман прежде всего постарался придать новый смысл таким старым лозунгам, как «союз рабочего класса и крестьянства», «смычка», уже не годившихся в условиях резкого расслоения деревни. Счёл необходимым ориентировать партию не на крестьянство вообще», а на его большинство, то есть на бедняков и низшие слои середняков. Государство же призвал заняться «посильной помощью подъёму мелкого хозяйства», «организацией защиты интересов… тех крестьян, которые выступают как продавцы своей рабочей силы (бедняков. — Ю.Ж.)» и поддержкой «экономической борьбы с сельскохозяйственными капиталистами (кулаками. — Ю.Ж.)». Будущее же деревни Крицман видел только в колхозах, насыщенных техникой{507}.

Хотя статья Крицмана и являла собой образец ленинизма, выглядела она голословной из-за отсутствия статистических данных, а потому и неубедительной. Этим воспользовались все те, кто начал публиковать в «Большевике» собственные статьи по аграрно-крестьянской проблематике — Н. Бухарин, Е. Терлецкий, А. Хрящева, М. Кантор, А. Гольцман, другие. Выражением их общей позиции стала статья Бухарина «О новой экономической политике и наших задачах», она же — доклад, сделанный 17 апреля 1925 года, за два дня до открытия 14-й партконференции, на собрании актива московской парторганизации.

Как истинный теоретик-марксист, начал Бухарин с непременного отправного пункта — анализа работ Ленина, посвященных НЭПу. Вернее с нового прочтения статей «О продналоге» и «О кооперации». И обнаружил, что каждая из них представляет собой самостоятельный стратегический план, последовательно сменявший друг друга.

«Нам кажется, — утверждал Бухарин, — что когда мы переходим к новой экономической политике, у тов. Ленина был при разрешении этой проблемы только один стратегический план, а когда он писал свою статью о кооперации, то есть оставлял нам последнее завещание в смысле основ экономической политики, у него был другой стратегический план». И далее растолковывал своё открытие;

«В чём основной мотив рассуждений Ленина в брошюре “О кооперации”? Он говорил, что в движении к социализму прежде всего необходимо преодолеть распылённую мелкобуржуазную стихию… И для того, чтобы эту стихию и распылённость преодолеть, нужно иметь смелость использовать крупный капитал, главным образом, концессионный, как посредника…

Если мы сравним теперь только что изложенное (в статье «О продналоге». — Ю.Ж.) с тем, что было написано в последней статье Владимира Ильича о кооперации, то мы увидим совершенно другой план… Основная линия плана — это блок с крестьянством, который организуется в кооперацию против крупного капитала и против остатков частного капитала вообще».

Развивая «второй план», Бухарин отмечал: «Нам важно сейчас дозарезу всё время ускорять быстроту хозяйственного оборота», благодаря чему и «получим более быстрый темп нашего накопления, гораздо больший хозяйственный рост». В таком предложении Бухарин был безусловно прав. Однако вывод, сделанный им, оказался весьма двусмысленным и отнюдь не марксистским.

«Зажиточная верхушка крестьянства, — заявлял он, — и середняк, который стремится стать зажиточным, боятся сейчас накоплять… Излишняя боязнь наёмного труда, боязнь накопления, боязнь прослойки капиталистического крестьянства и т.п. может привести нас к неправильной экономической стратегии в деревне

В общем и целом всему крестьянству, всем его слоям нужно сказать: Обогащайтесь, накапливайте, развивайте своё хозяйство (выделено мной. — Ю.Ж.){508}.

Ещё до того, как доклад Бухарина появился на страницах «Большевика», он стал известен в широких партийных кругах. Тех, в которых со столь явной попыткой ревизии и марксизма, и ленинизма согласиться никак не могли. Первой выступила против теоретических изысканий такого рода Крупская. Давно взявшая на себя роль защитника чистоты творческого наследия Ленина. Поспешила написать ответ — «Были ли у Ильича два стратегических плана: один в 1921 году и другой — в 1923 году?». Доказывавший полную несостоятельность и ошибочность, даже вредность положений, выдвинутых Бухариным.

Для начала, чтобы не выглядеть критиканствующей особой, Крупская отметила положительное, имевшееся у Бухарина. Он, писала вдова вождя, «совершенно верно указал на то, что НЭП ещё не докатился во многих отношениях до деревни, что там ещё много пережитков “военного коммунизма” — того, что тормозит товарное хозяйство, что мешает развитию производительных сил…

Но т. Бухарин неправ, утверждая, что Владимир Ильич в брошюре о продналоге в апреле 1921 г. выдвинул один стратегический план, а потом, два года спустя, в статье о кооперации, этот план отбросил и выдвинул другой».

Далее Крупская своё утверждение обосновывала с помощью самого надёжного тогда доказательства — подбором цитат Ленина. Чуть ли не тех же самых, что уже использовал такой же схоласт Бухарин. Завершалась же небольшая её статья твёрдым отвержением лозунга «обогащайтесь».

«Выход для многомиллионного крестьянства, — настаивала она, — не в капитализме, не в обогащении немногих. Выход в кооперации. Обогащаться могут лишь немногие. Обогащение включает в себя понятие “эксплуатация”. Обогащаться можно путём кабалы и путём спекуляции, а не только путем развития производительных сил…

Обращаясь с нашими лозунгами к деревне, мы должны обращаться к многомиллионной массе крестьянства, а не к чуждому рабочему классу слою деревенских эксплуататоров. И потому лозунг Ильича был не обогащение немногих. Его лозунг был — объединяйтесь в кооперацию, сообща поднимайте технику своего хозяйства.

И ещё в одном неправ т. Бухарин. Он говорит, что он не сторонник классовой борьбы в деревне. Сторонник он или не сторонник, а классовая борьба в деревне идёт, не может не идти. Вопрос в том, в какое русло её направить»{509}.

Прочитав рукопись Крупской, Бухарин тут же подготовил ответ, намереваясь оба материала опубликовать вместе. Однако ПБ тому воспротивилось. Оно не могло допустить новой дискуссии сразу же после только что закончившейся, да ещё и после 14-й партконференции, дискредитируя её резолюцию «О кооперации». Ведь в ней, одобренной всеми делегатами, говорилось:

«В условиях свободы товарооборота и господства мелкого товарного производства в деревне кооперация является основной общественно-экономической формой связи между государственным хозяйством и мелкими товаропроизводителями деревни… Для обеспечения же руководящего влияния в кооперации за большинством крестьянства кооперативные организации всех видов должны внести в свои уставы ограничения, гарантирующие недопущение в правления обществ явно кулацких элементов…

Работа партии и всякого рода организаций бедноты и середняков (комитеты взаимопомощи и т.п.) должна вестись в таком направлении, чтобы обеспечить интересы малоимущих и середняцких слоев населения»{510}.

Неведомой для всех членов партии, как и статья Крупской, оказалась и оценка бухаринского призыва, данная Сталиным, Молотовым и Андреевым. Как уже отмечалось в предыдущей главе, 2 июня они направила членам редакции газеты «Комсомольская правда» письмо, предназначенное только им. В нём же осудили содержание двух статей ответственного редактора газеты А.И. Стецкого, опубликованных под общим названием «Новый этап новой экономической политики». Представлявших, по сути, изложение всего того же доклада Бухарина, прочитанного 17 апреля.

«В этих статьях, — указывали три секретаря ЦК РКП, — правда, в мягкой форме, проводится лозунг “обогащайтесь”. Лозунг этот не наш, он неправилен, он вызывает целый ряд сомнений и недоразумений, и ему не должно быть места в руководящей статье… Никогда ещё партия не говорила, что своим лозунгом ставит частное накопление».

Вместе с тем негативно оценила письмо и А.Н. Слепкова — член редколлегии журнала «Большевик». Подобно Стецкому, недавно окончившему Институт красной профессуры». Вместе с другими выпускниками за фанатичную приверженность идеям и взглядам своего учителя и наставника, саркастически прозванными «бухаринской школой».

Весьма примечательно, что в письме, осуждавшем лозунг «обогащайтесь», имя его автора так и не было названо{511}.

Было ли то случайным совпадением или нет, но именно в те самые дни вышел из печати и поступил в продажу журнал «Большевик» № 9–10, датированный 1 июня. Тот самый, в котором была напечатана вторая часть доклада Бухарина и содержавшая ставший скандальным призыв «обогащайтесь». А ведь всё, что публиковал теоретический орган РКП, воспринималось членами партии как истина в конечной инстанции. Требовавшая не только безоговорочного принятия, но и неукоснительного претворения в жизнь. Поэтому можно понять недоумение, даже возмущение не только Крупской, которой так и не дали возразить Бухарину, но и всех тех, кто счёл его по меньшей мере странные теоретические изыскания не просто ошибочными. Порочными, вредным по существу.

Затихшая было летом — пора отпусков у всех, даже у членов ПБ латентная дискуссия внезапно возобновилась. После того, как в бюллетене № 105 Центрального статистического управления (ЦСУ) при СНК СССР, организации политически нейтральной, был опубликован прогноз на урожай 1925 года, а также «вес отдельных посевных групп в общей массе населения и в производстве хлеба». Данные, весьма далёкие от каких-либо теоретических споров, ибо содержали только цифры. Сразу же изученные, проанализированные малоизвестным экономистом М. Голендо и изложенные им в статье «Урожай 1925 года и перспективы его реализации».

Материалы ЦСУ показали, что новый урожай, уборка которого уже шла повсеместно, а в ряде регионов и завершалась, должен был стать, говоря осторожно, выше среднего. Дать по 57 пудов с десятины против прошлогоднего 41 пуда. Валовой же сбор в целом по стране ЦСУ оценило в 4,2 миллиарда пудов.

Опираясь на эти данные, Голендо сделал свои расчёты. Согласно им на семена крестьяне должны были оставить — с учётом расширения посевной площади в следующем году на 5% — примерно 650 млн. пудов; на питание и корм скоту — 2,8 млрд.; как запас на случай неурожая — ещё около 100 млн. Всего же — чуть больше 3 млрд. пудов. Таким образом, товарные излишки, хлеб на продажу, составляли свыше 1 млрд. пудов. 41% этого хлеба должна была дать Украина, 23,5% — производительная полоса России, 21% — Северный Кавказ.

Подобные выкладки должны были чрезвычайно порадовать и ПБ, и СТО, и наркоматы внутренней, внешней торговли, финансов. Ведь теперь не нужно было думать о помощи пострадавшим от неурожая, изыскивая средства из бюджета. Однако то, что изложил Голендо в своей статье, вышло за обычные рамки статистики и экономики. Заставило и сторонников Бухарина, и его противников срочно пересмотреть свои позиции.

Голендо, опираясь на бесстрастные цифры, да ещё и не свои, а ЦСУ — учреждения солидного, беспристрастного, обнаружил неожиданное для всех. Оказалось, что основную массу излишков хлеба -61% даёт небольшая группа крестьян, составляющих всего 12% дворов и 14% населения советской деревни. А 41% крестьянских дворов и 37% населения, имеющих посевы размером до 2 десятин, получают всего 15% валового сбора. Гораздо меньше, нежели необходимо для их собственных нужд, почему и вынуждены не продавать, а покупать хлеб.

Заметил Голендо и ещё одну особенность: те крестьяне, чей земельный надел превышал 10 десятин, составляют всего 4% жителей деревни, однако дают 14% валового сбора и 30% тех самых излишков», которые и поступают на рынок.

Но не расслоение деревни стало для Голендо главным. Более заинтересовало его иное. Так как в СССР, писал он, «хозяйство строится на товаро-денежной основе, где существует рынок цены, прибыль, т.е. все категории капиталистического хозяйства», то «можно говорить о политике цен, т.е. о сознательном воздействии государства на цены в ту или иную сторону». И прогнозируя события ближайших месяцев, высказал уверенность, что высокий урожай заставит решать «вопрос не как удержать рост цен, а как удержать их падение»{512}.

Поначалу и в Госплане, и в НКВнуторге, окрылённых неожиданными надеждами на высокий урожай, думали только о том, как лучше всего использовать столь благоприятную ситуацию. На основе прогноза ЦСУ определили основные рамки бюджета и экспортно-импортного плана, будучи уверенными в том, что до 1 января 1926 года им удастся закупить 70% нужного количества хлеба. Воспользоваться высокими мировыми ценами, запродав его, а для вывоза за рубеж зафрахтовать суда. И лишь потом задумались о том, как избежать резкого падения цен на внутреннем рынке, что ударило бы по крестьянам.

Уже 16 июля, тотчас по появлению бюллетеня ЦСУ № 105, Бухарин, Рыков и Троцкий — только они из членов ПБ еще не ушли в отпуск, выслушав доклад зампреда СНК А.Д. Цюрупы, наркома внутренней торговли А.Л. Шейнмана и его заместителя М.И. Фрумкина, поспешили воспользоваться обнадёживающим прогнозом. Их решение указало: «Предложить т. Цюрупе на основе плана СТО представить Политбюро предварительный перспективный план импортно-экспортных операций и план удовлетворения спроса на товары в связи с реализацией урожая». Следующим же пунктом попытались подвести финансовый фундамент под своё корректно выраженное требование — «Между 15 и 20 августа обязать т. Цюрупу (в случае его отъезда — т. Каменева) представить в Политбюро соображения о возможности расширения хлебозаготовок по сравнению с планом СТО»{513}.

Правда, понимая, что прогноз всё-таки лишь прогноз, на том же заседании члены ПБ подстраховались. Наконец-то одобрили постановление ЦИКа и СНК СССР «О государственной спиртовой монополии», гласившее:

«1. Производство (выкурка) сырого спирта, из каких бы продуктов он ни производился, допускается на всех винокуренных, дрожже-вовинокуренных, фруктово-виноградо-водочных и коньячных заводах как государственных, так кооперативных и частных. Все указанные заводы должны быть зарегистрированы в порядке, установленном инструкцией ВСНХ и НКФ Союза ССР.

2. Весь выкуриваемый на заводах, указанных в ст. 1-й, спирт, за исключением фруктово-виноградного и коньячного, подлежит сдаче Центральному управлению государственной спиртовой монополии (Центроспирт).

3. Ректификация (очистка. — Ю.Ж.) спирта, за исключением фруктово-виноградного и коньячного, производится Центральным управлением государственной спиртовой монополии.

4. Изготовление хлебного вина (водки) и водочных изделий допускается исключительно из ректифицированного спирта.

5. Хлебное вино (водка) должно изготовляться крепостью в 40° по Троллесу. Изготовление его составляет монополию государства, осуществляемую Центральным управлением государственной спиртовой монополии.

6. Изготовление специальных водочных изделий (ликёров, наливок и настоек до 40° и коньяка до 60°) допускается как на государственных, так и на кооперативных и частных водочных заводах. Крепость и порядок производства указанных напитков регулируется законодательством союзных республик…

8. Торговля на внутреннем рынке хлебным вином (водкой), водочными изделиями и коньяком может производиться, с соблюдением действующих законоположений и правил, как государственными, так кооперативными и частными предприятиями»{514}.

Вступало данное постановление в силу с 1 октября 1925 года. После завершения уборочных работ.

Через две недели после публикации прогноза ЦСУ, те же Бухарин, Рыков и Троцкий в заседании ПБ, словно следуя совету Голендо, одобрили предложение Цюрупы о введении твёрдых цен в ходе хлебозаготовок. Поручили СТО «установить таковые, исходя из существующих мировых цен с учётом произведённых запродаж (за рубежом. — Ю.Ж.) и соответствия их намеченному на соответствующие сроки плана экспорта». Вместе с тем ПБ потребовало установить цены, которые «не будут ниже рубля» за пуд «на неопределённый срок», разработать «мероприятия.., предупреждающие их снижение»{515}.

Такое решение оказалось более чем своевременным. Действительно, повсеместно уже началось значительное падение цен: в Курской и Воронежской губерниях стоимость пуда ржи упала с июньских 3–4 рублей до рубля, пшеницы — на Северном Кавказе с 1 рубля 30 копеек до 80 копеек, а в Поволжье даже до 40–50 копеек{516}. Лишь действиями СТО и Наркомвнуторга удалось восстановить прежнюю конъюнктуру.

Не дождавшись хотя бы первых результатов хлебозаготовительной кампании, ещё 8 июля ПБ решило начать тратить будущие доходы. Поручило наркому труда В.В. Шмидту «в партийно-секретном порядке проработать вопрос о возможности планового поднятия зарплаты рабочих отсталых отраслей (в смысле зарплаты) промышленности и транспорта к довоенному уровню. Т. Шмидту установить необходимые сроки, порядок и размеры повышения, предположительно потребные суммы и реальные возможности к выполнению этого плана. Вся работа должна вестись согласованно с заинтересованными ведомствами (НКФ, ВСНХ, НКПС и т.д.) и организациями (ВЦСПС). Срок работы — месяц»{517}.

А 7 августа, после появления первых обнадёживающих цифр хлебозаготовок, опять же Бухарин, Рыков и Троцкий одобрили разработанный Внешторгом и ВСНХ, утверждённый СТО за два дня до того план размещения в Великобритании заказов на общую сумму в 150 млн. рублей под будущие поступления валюты. План, предусматривавший импорт оборудования для бумажной, нефтяной, металлургической, металлообрабатывающей, электротехнической, химической и военной отраслей промышленности{518}.

Тремя неделями позже, 27 августа, ПБ в лице вышедшего из отпуска Каменева и пока остававшегося в Москве Троцкого обсудило новый план закупок хлеба. Посчитало предложение Госплана — 840 млн. пудов — явно завышенным, вряд ли осуществимым. Старое, июньское, подготовленное СТО, в 680 млн. пудов уже недостаточным. Утвердило промежуточную цифру, исходившую от Наркомата внутренней торговли — 780 млн. пудов, из которых для экспорта предназначалось 325 млн.{519}.

Но именно тогда крестьяне — разумеется, те самые зажиточные, составлявшие 12% дворов и 14% населения, воспользовались правами, предоставленными им НЭПом. Сочли цены, которые им предлагают заготовители, слишком низкими. Решили не торопиться с продажей своих излишков хлеба, которая не давала возможности обогатиться. Добиться того, к чему призывал Бухарин, один из лидеров большевиков. Предпочли оставить излишки в амбарах, понадеявшись на то, что в следующем году цены поднимутся.

Государство, все последние годы уповавшее на НЭП, на подъём сельского хозяйства, оказалось в крайне затруднительном положении. В портах Одессы и Таганрога простаивали иностранные суда, подолгу ожидая погрузки, за что Наркомвнешторгу приходилось платить, и немало. На мировом рынке цены на пшеницу стали падать после того, как стало известно о высоких урожаях в Канаде и Аргентине. И потому приходилось делать всё возможное, лишь бы отправить за рубеж уже проданный свой хлеб. Для того изымать на мельницах зерно, предназначенное для внутреннего рынка. Платить по два рубля за пуд украинской пшеницы, чтобы продать её на мировом рынке всего по полтора рубля. Словом, прибегать к любым мерам, лишь бы не сорвать заключённые ранее контракты.

В довершение всего закупки хлеба по неожиданно высоким ценам привели к тому, что у крестьян появились крупные суммы денег, но потратить их они не могли. Вновь напомнил о себе товарный голод. В деревенских лавках и кооперативах стало не хватать тканей, обуви, соли, махорки, сахара, простых сельскохозяйственных орудий, почему цены на них сразу же подскочили почти в два раза. Стало понятно, что Цюрупа и Наркомат внутренней торговли не выполнили поручение ПБ от 16 июня. Не подготовились к «удовлетворению спроса на товары в связи с реализацией урожая».

Ухудшавшаяся с каждым сентябрьским днём экономическая ситуация осложнялась и обострением политического положения. В центральных районах России, на Украине и Северном Кавказе, в Сибири ширился призыв создать Крестьянский союз. Партию, которая защищала бы интересы тружеников, занятых в сельском хозяйстве, в советах всех уровней вплоть до ЦИКа СССР. Отстаивала также, как РКП, — интересы рабочих.

Сами же рабочие, недовольные маленькой зарплатой, понижением расценок и повышением норм выработки, для протеста прибегали к традиционным для них забастовкам. В августе по всей стране их прошло 30, а в сентябре — уже 55.{520} На крупнейших заводах: Путиловском и Ижорском в Ленинграде, металлургическом «Профинтерн» в Брянске, машиностроительных в подмосковном Подольске, в Сормове, Мариуполе, Днепропетровске, на паровозостроительном в Харькове, судостроительном в Николаеве, на текстильных фабриках Иваново-Вознесенска… Забастовки продолжительные — до месяца и дольше, многочисленные — до двух, двух с половиной тысяч участников.

ПБ, СТО, СНК весь сентябрь хранили молчание. Открыто никак не реагировали на происходящее. Делали вид, что в стране всё благополучно. Так, Каменев, выступая 4 сентября на пленуме Московского комитета РКП с докладом, названным «Наши достижения, трудности и перспективы», подчеркнул: наступил «последний год восстановительного периода». Почему? Да потому, что в следующем, 1925/26, предполагалось достичь в экономике довоенного уровня. В промышленности — 95%, в сельском хозяйстве — 89%, в целом же — 91%. Обеспечить же то должны были, во-первых, хороший урожай, во-вторых — развитие промышленности, в-третьих — упрочившаяся денежная система.

Говоря об урожае, Каменев ничуть не приукрашивал действительность. Мол, ожидается получение 4,2 млрд. пудов хлеба: то есть больше прошлогоднего на 1,4 млрд. На рынок пойдёт 1,1–1,2 млрд., которые надо непременно купить, чтобы не обрушить цены. На экспорт следует отправить не менее 600 млн. пудов, и непременно по выгодным крестьянам ценам.

Остановившись на внешней торговле, Каменев заявил, что экспорт должен выразиться в сумме 1,1 миллиарда рублей, а импорт -1 миллиарда. Благодаря тому появится положительное сальдо в размере 100 миллионов рублей{521}.

Участники пленума пока не услышали ничего нового для себя. Ведь Каменев всего лишь повторил опубликованные за три недели перед тем «Основы и перспективы хлебозаготовительной кампании 1925/26 хозяйственного года (обзор правительственных мероприятий)». А именно в них впервые, от имени СТО, и появились оптимистические, обнадёживающие цифры:

— валовой урожай различных хлебных культур составит 4,1 миллиарда пудов, уступив показателям лишь 1911 года;

— товарные излишки достигнут 1 миллиарда пудов, почему СТО планирует заготовить 690 миллионов пудов хлеба (в 1923/24 году заготовили всего 307 миллионов пудов, а в 1924/25–322 миллиона), 70% этого количества будет куплено у крестьян до 1 января 1926 года;

— перевозка такого количества зерна потребует в 1-м квартале (октябрь — декабрь) 21 600 вагонов, во 2-м — 18 600, в 3-м — 18 900, в 4-м — 23 000, вывоз же экспортного хлеба будет осуществляться иностранными судами{522}.

…Покончив с достижениями и перспективами, во второй половине доклада Каменев перешёл к имевшимся трудностям. Их же увидел в основном в продолжавшемся расслоении крестьянства.

«Политика развития производительных сил в деревне, — напомнил председатель СТО, — которая есть единственно правильная и единственно возможная политика, должна быть дополнена рядом мер, которые помогают организоваться и подниматься бедняку и середняку, помогают ему сопротивляться грабежу со стороны богатеев». И уточнил: к кулаку «мы не можем строить своей политики на том, чтобы помочь ему обогатиться за счет бедняка{523}.

Так, Каменев, один из членов ПБ, первым прямо ответил на пресловутый призыв Бухарина. Сумел ответить и донести свой ответ до очень многих. В ином положении оказался Зиновьев, чья статья «Философия эпохи», опубликованная «Правдой» в те самые дни, 19 и 20 сентября, изрядно была покалечена «рекомендациями» прочитавших её предварительно членов ПБ.

Глава Коминтерна не ставил своей задачей анализировать положение в деревне. Просто подверг резкой критике очередную книгу сменовеховца Устрялова «Под знаком революции», только что изданной в Харбине. Утверждавшей: идёт «перерождение революции», и идёт лишь потому, что НЭП оказался не тактикой, а эволюцией, сделавшей главным человеком Советской России вместо пролетария «крепкого хозяйственного мужичка». К такому выводу Устрялова привело знакомство с последними работами Бухарина, с его призывом «обогащаться» как лозунгом партии.

Зиновьев не мог не откликнуться на подобную: оценку политико-экономического развития СССР. «Крупнейшей важности процессы, — вроде бы для начала соглашался он с Устряловым, — будут зреть в ближайшие годы в нашей деревне, где на одном полюсе, несомненно, будут вызревать буржуазные факторы, а на другом — подниматься социалистические. Весь вопрос, какие опередят, как пойдёт развитие».

«Удастся ли богачу вновь, — продолжал Зиновьев, — так или иначе стать хозяином страны, или человеку труда, бедняку удастся окончательно упрочить своё господство в стране, отвоёванной им у богачей, и начать устраивать эту страну на новых началах, полностью исключающих эксплуатацию человека человеком, полностью уничтожающих разделение на классы, дабы трудящийся человек мог жить, трудиться и культурно развиваться не в нищите, не в темноте».

Разумеется, иного и быть не могло, Зиновьев давал ответ: победит не кулак, а бедняк. Человек труда{524}.

Из столь правоверно-марксистской статьи четверо членов ПБ — Бухарин, Рыков, Сталин, Томский — настояли изъять фразы, прямо направленные против бухаринского призыва. Зиновьеву, но уже постфактум, пришлось возражать.

«Абсолютно неправильным, — писал он в ПБ, — я считаю то, что большинство (4 против 3) мне вычеркнули абзац о действительно неправильном лозунге «обогащайтесь». Здесь действительно надо исправить ошибку. Все признали, что этот лозунг есть ошибка. Все признали, что у меня это место (против «обогащайтесь») изложено так, что никакой полемики (или урока т. Бухарину) не получилось… Несколько месяцев гуляет по России совершенно неправильный лозунг «обогащайтесь». Все признают, что лозунг этот- политическая ошибка. А никто не исправляет. Запретили это и Н.К. Крупской, и мне»{525}.

Действительно, складывалась парадоксальная ситуация. Все члены ПБ, кроме Бухарина, признавали призыв «обогащайтесь» вредным, порочным, но открыто говорить о тем почему-то не решались. Похоже, что верно понял происходившее А.И. Зеленский, на протяжении трёх лет возглавлявший московскую парторганизацию, дружно работавший с Каменевым, председателем исполкома и президиума Моссовета. Но 20 августа 1924 года без объяснений выведенный из ОБ, освобождённый от обязанностей секретаря и ЦК, и МК, отправленный в Ташкент, на смену Рудзутаку — секретарем Среднеазиатского бюро ЦК РКП. Несмотря на своеобразную ссылку, Зеленский не утратил личных связей с людьми из столицы, продолжал оставаться достаточно осведомлённым в партийных делах. А потому смог 16 августа 1925 года написать Каменеву:

«До сих пор партией руководит “тройка” (имелись в виду Зиновьев, Каменев, Сталин. — Ю.Ж.). Сейчас (последние полгода) взят курс на превращение ленинской организации партии в сталинскую. Этот курс проводится настойчиво и упрямо. Надо овладеть Москвою. Бьют по мне, а мишень другая.

Каково положение Ал. Ив. (Рыкова. — Ю.Ж.) в партии и стране? В партии немного выше, чем Цюрупы, а в стране значительно ниже, чем МИ. Калинина. Нет ли здесь стремления одного из «тройки» (Каменева. — Ю.Ж.) поставить в такое положение?.. Мои предположения усилились ещё и туркестанскими впечатлениями, положением Молотова в ЦК и ещё разными случайными мимолётными впечатлениями.

Компромисс, конечно, будет найден, но этот компромисс будет значить утрату московских позиций на 3/4, и будет означать неизбежность утраты и последней 1/4, когда это понадобится ведущим наступление.

Мы воспитаны в духе послушания и смирения, и сила сопротивления напору с той стороны, откуда сейчас он идёт, будет незначительной. Но сила эта есть, и развить, и укрепить её можно всё-таки. Обдумайте и взвесьте, прежде чем отдавать Москву без боя.

Не находите ли Вы полезным, чтобы именно потому я работал (бы) именно в Моссовете?»{526}.

Нужно отдать должное прозорливости Зеленского. В далёком от столицы Ташкенте, сумевшем разглядеть начавшуюся закулисную борьбу. Выразить своё мнение о ней, хотя и намёками. Мол, Каменева готовы принести в жертву. Но Зеленский так и не понял, что вряд ли для того всё ограничится лишь утратой руководства Моссоветом.

Если расклад сил в ПБ анализировать беспристрастно — не следует забывать, что Зеленский являлся креатурой Каменева, то прогноз должен был выглядеть иначе.

Каменева вполне могли вскоре снять с более важного значимого поста — председателя Совета труда и обороны, заменив на Рыкова. Недовольного, конечно же, своим положением, при котором он, глава правительства СССР, в силу правил, сложившихся со времени болезни Ленина, подчинялся в своей деятельности председателю СТО.

В своём далеке не смог Зеленский до конца разобраться в хитросплетениях сложных интриг. Безосновательно посчитал движущей силой происходившего в Кремле Сталина («сталинская партия»). Тогда ради единства партии вынужденного делать все для сохранения двух уравновешивающих друг друга сил — Зиновьева и Троцкого. Следовательно, не нападать и на Каменева как на альтер эго Зиновьева. Да ещё и упорно поддерживать Дзержинского ради осуществления его плана индустриализации.

Беседуя 14 октября с участниками совещания работников агитационно-пропагандистских отделов крайкомов и обкомов, Сталин на их общий вопрос — на что следует обратить внимание в связи с предстоящим съездом партии, ответил:

«Во-первых, на вопрос об индустриализации нашей страны. Следует сделать ударение на том, что индустриализация является основным средством сохранения экономической самостоятельности нашей страны, что без индустриализации наша страна рискует превратиться в придаток мировой капиталистической системы»{527}.

Чуть позже, 7 ноября, в юбилейной статье, опубликованной «Правдой», дополнил объяснение. Писал: «Простое развитие государственной промышленности теперь уже недостаточно. Тем более недостаточен её довоенный уровень. Теперь задача состоит в том, чтобы двинуть вперёд переоборудование нашей государственной промышленности и её дальнейшее развёртывание на новой технической базе… Без такой базы нечего и говорить о превращении нашей страны в страну индустриальную, а России нэповской — в Россию социалистическую»{528}.

Вот что прежде всего волновало, беспокоило Сталина. Иное дело Бухарин. Кандидат в члены ПБ с марта 1919 года, хотя и главный редактор «Правды» с декабря 1917 года, он пять лет оставался на втором плане. И только потому, что постоянно ошибался, выбирая «не те фракции». В 1918 году он — лидер «левых коммунистов», выступавших против подписаний в Бресте мира с Германией и Австро-Венгрией, призывавших к «революционной войне». В начале 1921 года не сумел понять необходимость перехода к НЭПу, настаивая на сохранении «военного коммунизма» на максимально долгий срок. Тогда же, в ходе дискуссии о роли профсоюзов, оказался в «буферной» группе Шляпникова, противостоявшей одновременно и Ленину, и Троцкому.

Несмотря на постоянные и принципиальные с точки зрения большинства ошибки, Бухарин делал всё, чтобы создать впечатление видного теоретика марксизма. Писал работы, непонятные основной массе членов партии — по сложным вопросам экономики, исторического материализма. Получил же действительно широчайшую известность как автор (вернее, соавтор Е.А. Преображенского) самой распространённой в большевистских кругах тех лет книги «Азбука коммунизма». Популярного изложения и объяснения программы РКП, рассчитанного на полуграмотных читателей.

Вместе с тем Бухарин пытался зарекомендовать себя еще и стратегом мирового коммунистического движения, являясь членом исполкома Коминтерна с момента создания того — с августа 1920 года.

Вот всё это и делало Бухарина, стремящегося подняться ещё выше в партийной иерархии, конкурентом не вообще кого-либо из членов ПБ, а именно Зиновьева. Автора классического по меркам тех лет труда «Ленинизм», да еще и главы Коминтерна. Конкурентом явным начиная с июля 1924 года, когда он наконец-то был избран членом ПБ.

Скорее всего, бухаринский призыв «обогащайтесь» должен был ударить по Зиновьеву, ориентировавшемуся на беднейшую часть крестьянства как на естественного союзника пролетариата. Спровоцировать его на ответные действия. Но так не произошло.

И только потому, что Сталин, озабоченный сохранением единства партии после шумного осуждения Троцкого в начале года, вынужден был в корне пресекать любые возможные дискуссии, ведущие к расколу РКП. Только теперь уже не на две, а на три части: троцкистов, зиновьевцев и остальных. Тех, кого уже начали называть сталинцами. А потому в партии должны были царить мир и согласие. По крайней мере внешне. И они царили. Доказательством тому послужил проходивший с 3 по 9 октября очередной пленум ЦК.

На нём следовало заслушать доклады, призванные дать ответы на те вопросы, которые вот уже два месяца обсуждали на полосах «Правды».

Так, некий И.П. Петряков выступил против ориентации на мировые цены при проведении хлебозаготовок. Мол, «СССР не является органической частью мирового капиталистического рынка». Сослался при этом на такое же мнение наркома земледелия РСФСР А.И. Смирнова и замнаркома внутренней торговли СССР М.И. Фрумкина. Предложил свои цены: на рожь — 1 р. 25 коп. за пуд осенью и по 75 коп. весной, на пшеницу 1 р. 40 коп. и 90 коп. соответственно. Петрякову возразил ставший довольно известным М. Голендо. Посчитал необходимыми иные цены: за пуд ржи 1 р. 15 коп., пшеницы — 1 р. 50 коп. А.И. Свидерский, замнаркома земледелия РСФСР, настаивал на немедленном обсуждении плана заготовок в связи со стремительным падением цен на хлеб.

Б.З. Шумяцкий, только что вернувшийся в Москву после продолжительного пребывания в Тегеране в должности полпреда, высказал своё мнение о том, что следует срочно закупить в Великобритании: оборудование для фабрик и заводов, сельскохозяйственные машины, автобусы и грузовики, чёрные металлы, смолы, пряжу. Э.И. Квиринг, зампред ВСНХ СССР, доказывал, что к концу года промышленность страны достигнет довоенного уровня: добыча угля — 1,41 млрд. пудов (в 1912 году — 1,45 млрд.), нефти — 512 млн. пудов (в 1913–564 млн.), металла- 148 млн. пудов (в 1913–256 млн.). П. Лежава-Финьковский подсчитал, что уже к концу года деревня будет иметь 10 800 тракторов, не объясняя, откуда они возьмутся{529}.

Поэтому повестка дня пленума предусматривала следующие доклады: председателя ЦКК В.В. Куйбышева и наркома внешней торговли СССР Д.Б. Красина «О Внешторге», имевшем серьёзные нарекания за свою работу; наркома труда В.В. Шмидта «О заработной плате», которую надеялись к концу года поднять до довоенного уровня; М.П. Томского «О работе профсоюзов» с точки зрения участия их в международном рабочем движении; Г.Е. Зиновьева «О положении в иностранных компартиях», сводившегося к объяснению причин отстранения от руководства КПГ леворадикалов Р. Фишер и А. Маслова; секретаря ЦК В.М. Молотова «О работе в деревне», точнее о деятельности организаций бедноты — российских крестьянских комитетов, украинских комитетов незаможных селян среднеазиатских «кошчи» (пахари), сменивших давно распущенные комбеды; председателя СТО СССР Л.Б. Каменева «Очередные вопросы хозяйственной политики (реализация урожая, экспортно-импортный план, бюджет, развитие промышленности)».

Такой подбор докладов заведомо исключал возможность обсуждения того, что более всего волновало партию — призыв Бухарина «обогащайтесь». Однако проблему отношения к крестьянам полностью обойти не удалось. К ней пришлось обратиться Молотову, приводя примеры работы членов партии в деревне. Остановившись на положении в Курской губернии, он сообщил принципиально важное.

«Характерно, — говорил Молотов» — что беднота, которая не может иной раз справиться и со своим теперешним жалким клочком земли и которая местами пыталась противостоять кулакам и вначале не соглашалась с ними, характерно, что и она, не говоря уже о середняках, в конце концов участвовала вместе с кулаками (выбирая депутатов сельсоветов. — Ю.Ж.). Деревня в этих случаях представала как бы единой и на деле оказалась под руководством кулачества…

Наша задача — вырвать из-под влияния кулачества бедноту и, что особенно трудно, вырвать из-под влияния кулачества середняка деревни… Нам нужно добиться того, чтобы партия опиралась более крепко на деревенскую бедноту, привлекая гораздо ближе к себе середняков, и изолировала бы кулацкие элементы»{530}.

Именно так председатель комиссии ЦК по работе в деревне охарактеризовал и положение в крестьянской среде, и задачи партии». Об «обогащении» всей крестьянской массы, включая тех, кто «не может справиться и со своим теперешним жалким клочком земли», не сказал ни слова. Но и без того всё было понятно.

Наиважнейший доклад Каменева — ведь от хлебозаготовок зависело всё: и внешняя торговля, и возможность повысить рабочим зарплату, и финансирование индустриализации — отнесли на утро 9 октября, последнего дня работы пленума. Поступили так далеко не случайно. Для того, чтобы избежать его обсуждения, в ходе которого непременно кто-нибудь да потребовал бы от Бухарина объяснений его странного призыва, отказа от него. Публичного. Да и сам Каменев постарался так построить доклад, чтобы избежать излишних прений.

Начал выступление с проблемы хлебозаготовок, которые не выглядели уже столь оптимистичными. Повёл рассказ с того, что происходило весной. Постепенно дошёл до июля, который, по его словам, и стал «решающим для установки того плана, по которому мы жили и по которому мы вообще ориентировались до самого последнего момента».

«Именно в июле, — рассказал глава СТО, — были установлены общие рамки и бюджета, и экспортно-импортного плана, плана заготовок и плана финансирования (промышленности. — Ю.Ж.)… Именно к июлю относятся предположения о том, что нам удастся до 1 января собрать (купить у крестьян. — Ю.Ж.) 70% всего хлеба, что мы предполагаем собрать 680 миллионов пудов. Были установлены цифры вывоза и расчёт на то, что мы успеем выскочить на заграничный рынок и захватить там позиции до прихода Канады и Аргентины, воспользовавшись, таким образом, высокими хлебными ценами на мировом рынке».

Столь же эпически спокойно поведал Каменев и о тех, кто утвердил окончательные цифры заготовок. «В августе, — приоткрыл он тайны власти, — при повторном обсуждении общего плана заготовок, во всех учреждениях, начиная со СТО и кончая Политбюро, боролись разные цифры. Госплан предлагал увеличить первоначальный план хлебозаготовок с 680 миллионов пудов до 840 миллионов. Наркомвнуторг говорил, что нельзя идти дальше 780 миллионов. И уже тогда та обстановка, которая складывалась, заставляла отвергнуть оптимальные цифры Госплана и пойти на низкие цифры, предложенные Наркомвнуторгом. На цифру 780 миллионов пудов».

Что же произошло в конце августа? Почему потребовалось вновь возвращаться к определению величины хлебозаготовок? О тех драматических событиях Каменев рассказал следующее:

«Начался поток сообщений о поступлении хлеба на рынок и о ценах на хлеб. Ясно стало, что мы имеем дело не с массовым падением цен ниже определённого уровня, а наоборот, имеем цены, которые стоят гораздо выше того уровня, по которому мы желали вести всю заготовительную кампанию… Одним словом, — август к концу поставил нас в такое положение, что мы вместо тревоги о том, хватит ли на мировом рынке судов для того, чтобы перевезти наш хлеб.., нас стали держать под револьвером те суда, которые мы с большим трудом зафрахтовали и которые стояли в портах и требовали погрузки.

Мы в конце августа должны были дезорганизовать наш рынок, потому что мы запродали в июле, потому что план наш на август не оправдался и потому что выполнение обязательств на внешнем рынке, погрузка тех судов, которые мы с таким трудом зафрахтовали, привело нас к методам, которые, конечно, нормальными, особенно в урожайный год, названы быть не могут. Мы обнажили внутренний рынок, мы снимали хлеб с мельниц, мы давали приказы, напоминавшие мне не этот год, а прошлый и ещё запрошлый год: покупай хлеб по любой цене, снимай с мельниц, грузи на пароходы…»

Каменев не только поведал о том, что мало знали даже члены ЦК, Каменев объяснил произошедшее.

«22 миллиона крестьянских хозяйств, — вскрыл он суть событий, действовали каждый для себя. По той формуле, которую Ленин ненавидел больше всего, которую он приводил как характеристику капиталистических отношений: каждый за себя, а бог за всех…

Видимо, когда мы составляли свой план, мы не отдавали себе достаточного отчёта в том, что этот год стал, пожалуй, первым годом совершенно свободной игры стихии крестьянского хозяйства. Строя в этом году наш план развития промышленности и несомненного усиления и укрепления социалистических элементов, мы недооценили того, что мы с вами понизили налог так, что налог перестал быть тем прессом, который заставляет крестьянина выбрасывать свою продукцию на рынок. Оценка этого налога крестьянством как налога чрезвычайно низкого, как налога лёгкого, конечно, нам известна. Мало того, мы поклялись перед крестьянством под влиянием перспектив этого года, во-первых, в том, что этот налог начнёт сообщаться нами только к 1 ноября и, во-вторых, что мы ни за что не переменим сроков этого налога».

Только затем сформулировал причину, по которой крестьяне отказались продавать хлеб государству: «Мы создали для крестьянства возможность свободно располагать своим продуктом, свободно хозяйничать, создавая соответствующие и политические (попытки сорганизоваться в Крестьянский союз. — Ю.Ж.), и экономические настроения». Пояснил настроения последние ярким убедительным примером. Желание зажиточных крестьян дорого обошлось государству. Заставило его заготовительные организации покупать на Украине пшеницу по два рубля за пуд, а продавать ее за рубежом по полтора. В ущерб стране, только бы выполнить взятые ранее на себя обязательства.

Проясняя причины провала хлебозаготовок, Каменев напомнил участникам пленума ЦК о расслоении крестьянства. Привёл данные, но отнюдь не свои — ЦСУ. Уже опубликованные, не раз использованные экономистами. Бесспорные, но почему-то всё ещё не проанализированные окончательно. Не ставшие для партии руководством к действию.

вынуждены сами покупать хлеб:

без посевов

3% жителей деревни

0% вал. сбора

до 1 десятины

12%

3%

до 2 десятин

22%

12%

37%

15%

имеющие товарные излишки:

до 3 десятин

20%

16%

3% излишков

до 4 десятин

14%

15%

11%

до 6 десятин

15%

21%

23%

49%

52%

37%

86%

67%

37%

до 8 десятин

7%

12%

19%

до 10 десятин

3%

7%

12%

10%

19%

31%

св. 10 десятин

4%

14%

30%

14%

33%

61%

Предлагая такие подсчёты, Каменев, видимо, хотел заставить членов ЦК задуматься о самом важном, наиболее актуальном. Правильна ли выработанная 14-й партконференцией политика по отношению к крестьянству в целом? Кого следует считать середняком, на которого и следует опираться — те 49% населения деревни, которые дают на рынок всего 37% поступающего туда хлеба, или те 10%, поставляющие 31% товарного зерна? А заодно подумать и о самом НЭПе, принявшем столь непредсказуемый, даже опасный для народного хозяйства характер.

И всё же, несмотря на столь пессимистическую в общем оценку происшедшего, Каменев высказал твёрдое убеждение в ненужности поспешных шагов. Счёл вполне возможным пока не пересматривать годовой план народного хозяйства; а лишь скорректировать его. Ведь удалось же закупить 600 миллионов пудов хлеба — в два раза больше, нежели в предыдущем году. Разве это не достижение? Правда, придётся сократить экспорт спланировавшихся 174 миллионов рублей до 100–110 миллионов. Следовательно, будет урезан и импорт. Особенно сильно при этом пострадает лёгкая промышленность. Уменьшится ввоз хлопка для текстильных фабрик на два миллиона пудов и шерсти — на полтора миллиона, а также кожи — на четыре миллиона{531}.

По докладу Каменева, в отличие от всех остальных, сделанных на пленуме, резолюции не приняли. Ограничились предельно простой констатацией: «Принять к сведению, обсуждение практических мероприятий и вынесение окончательного решения по докладу Каменева на основе обмена мнениями на пленуме поручить Политбюро»{532}. Однако ПБ на протяжении последующих двух месяцев какого-либо общего решения так и не принимало. Судя по всему, оно долго не могло прийти к единому мнению: какие же требуется сделать выводы, кто виновен в происшедшем, что предпринять, дабы избежать впоследствии повторения столь вопиющего срыва планов.

И всё же разыгравшиеся в конце августа — сентябре события чисто экономического характера не прошли без следа. Вскоре привели к новому всплеску политической борьбы.

Глава десятая

Весь октябрь и ноябрь 1925 года «Правда», «Известия», другие газеты продолжали поддерживать у читателей ощущение близости мировой революции. Пусть и не в Европе, а на пробудившемся Востоке, но оттого не потерявшей своей значимости. Колониальные и полуколониальные страны поднимались против своих вековых угнетателей на громадных пространствах от Атлантики до Тихого океана.

В Марокко — и французском, и испанском — мужественно оборонялась Рифская республика, возглавлявшаяся Абд эль Каримом.

В Сирии ведомые султаном Атрашем, восстали друзы. Не только установили контроль над созданной французской администрацией «автономной областью» Джебель Друз с центром в Эль Сувейде, но и начали вести бои за Дамаск. Своей борьбой подали пример другим народам региона, в том числе и курдам Ирака.

В Иране сторонник сохранения целостности страны Реза хан Пехлеви совершил государственный переворот. Сверг шаха из династии Каджаров, не противившегося английским планам расчленения древней монархии, и объявил шахом себя.

В нидерландской Индонезии нарастало сопротивление колониальным властям. Инициатором его стала религиозно-националистическая партия Сарекат ислам, в которую входили и местные коммунисты.

Но самое значимое происходило в Китае. Юг находился под полным контролем дружественной РКП и Советскому Союзу партии Гоминьдан. На Севере ее союзник генерал Фэн Юйсян, используя советское оружие и советских военных советников, совместно с Чжилийской кликой У Пейфу наносил удар за ударом по армиям диктатора Маньчжурии японской креатуры Чжан Цзолиня. Уже подошел к столице фактически независимого Северо-Восточного Китая Мукдену, падения которого можно было ожидать со дня на день.

Из Европы же приходили менее утешительные известия. В Румынии, Венгрии, Болгарии судили коммунистов. В Испании сменился состав директории, но сам диктатор — генерал Примо де Ривера остался на своём посту, продолжая политику сближения с фашистской Италией. В самой Италии покушение на Муссолини оказалось неудачным. Обнадёживало лишь одно. В Халле, на пленуме ЦК компартии Германии, лидером избрали героя Гамбургского восстания Эрнста Тельмана, а Рут Фишер раскаялась в своих леворадикальных взглядах и призвала своих сторонников во всём следовать указаниям ИККИ.

Информация о положении в СССР выглядела куда скромнее, более провинциальной. Не вызывала сенсаций, хотя подчас и являлась весьма важной.

В Сибири началось падение цен на хлеб. Пшеница стоила уже ниже 80 копеек, а рожь — ниже 55 копеек за пуд. Пошёл на спад товарный голод благодаря решительным мерам государства, пресекавшим главную беду — спекуляцию мануфактурой. В Москве Всероссийскому союзу писателей передали особняк на Тверском бульваре — «Дом Герцена» (его десятилетие спустя М. Булгаков описал в романе «Мастер и Маргарита» как Дом Грибоедова) для размещения рабочих структур объединения литераторов…

И совсем неожиданным оказался номер «Правды» за 7 ноября. День, когда вся страна отмечала 8-ю годовщину Октябрьской революции. В нём не оказалось статей ни Зиновьева, ни Каменева, ни Сталина. Зато два подвала заняла в общем ничего не значащая статья Троцкого «За качество — за культуру!» об основных задачах «социалистической организации общества». Большими были и статьи Радека, Сокольникова, Преображенского. Тех, кого ещё совсем недавно называли оппозиционерами.

Между тем ПБ без особой огласки принимало важные решения, стремясь выполнить свои намерения, возникшие еще летом. Тогда, когда небывало высокий урожай заставлял видеть будущее в розовом свете. Решения, направленные на улучшение жизненного уровня населения: 22 октября — о повышении зарплаты рабочим бумажной, химической, стекольной, фарфоровой, спичечной промышленности на 10%, а военной — на 7%; 19 ноября — рабочим треста ГОМЗЫ (Государственного объединения машиностроительных заводов).на 11,6%; 3 декабря — работникам просвещения{533}.

Не менее значимым стало утверждение ПБ 29 октября резолюции «О борьбе с безработицей». Подготовленной комиссией в составе A.M. Лежавы — председателя Госплана РСФСР, И.И. Короткова председателя инспекции труда ЦКК, С.Г. Струмилина — члена президиума Госплана СССР, М.П. Томского — главы советских профсоюзов, В.Е. Шмидта — наркома труда СССР.

Этим важным документом начиналось разрешение болезненной проблемы, позорной для страны диктатуры пролетариата. Существования городской безработицы, сопровождавшей НЭП всё время его существования. Возраставшей. Если на апрель 1922 года биржи труда зарегистрировали 266 тысяч безработных, то в 1923 году — 865 тысяч, в 1924–1,4 миллиона, в 1925 году- 1,1 миллиона{534}.

Резолюция предусматривала следующие меры:

1. Обязать Наркомат труда и ВСНХ немедленно вступить в договорные отношения с Главным управлением профессионального образования (Главпрофобр) Наркомпроса и Центральным институтом труда (ЦИТ) при ВЦСПС о подготовке 20 тысяч работников определённых профессий за счёт сумм, ассигнованных на эту цель по бюджету наркомата труда.

2. «Обязать ВСНХ СССР обеспечить своевременное размещение на своих предприятиях 20 тысяч безработных, получивших переподготовку на курсах ЦИТа и Главпрофобра в заранее установленные по договору сроки.

3. Принять к сведению, что ВСНХ обязуется в предстоящем году пропустить через свои школы и курсы при предприятиях, включая сюда бригадное индивидуальное обучение, 147 тысяч рабочих, причём в эту цифру войдёт в счёт полного исполнения установленной брони около 70–80 тысяч рабочих-подростков.

4. Признать целесообразным наряду с этим в целях смягчения безработицы конторско-канцелярского персонала использовать для переподготовки на курсах Главпрофобра и ЦИТа в первую очередь безработную молодёжь со школьной подготовкой не ниже семилетней.

5. Обязать ЦУССТРАХ (Центральное управление социального страхования Наркомтруда СССР. — Ю.Ж.) обеспечить пособиями из своих средств в размере 15 рублей в месяц не менее 10 тысяч безработных курсантов из числа обучающихся на курсах Главпрофобра и ЦИТа»{535}.

На все такие меры предусматривалось выделить на 1925/26 год около 74 миллионов рублей. В том числе на общественные работы -12,5 миллиона{536}.

Тем же постановлением ПБ сочло необходимым предусмотреть борьбу с безработицей и в деревне, страдавшей от отсутствия возможности приложения труда не меньше, чем город. Документ потребовал «в первую очередь нанимать батраков… С этой целью НКТруд с привлечением Всерабземлеса (Всероссийского профсоюза работников земледелия и лесной промышленности. — Ю.Ж) разработать правила о порядке привлечения на мелиоративные, лесные, дорожные и т.п. массовые работы в сельской местности в первую очередь батраков — членов (проф)союза… В хлопководческих (Средняя Азия) и лесозаготовительных (Урал) районах… воздержаться без крайней нужды от ввоза иностранной рабочей силы… Считать необходимым… поднятие квалификации батрачества путём обучения на курсах трактористов и др.»{537}.

Разумеется, претворить намечаемое в жизнь не составило бы труда, если бы хлебозаготовки прошли так, как их планировали. В новых же условиях ПБ пришлось задуматься об источнике финансирования расходов, не предусмотренных бюджетом. Выручил СТО, ещё 2 сентября решивший как использовать ожидаемые излишки зерна — значительно увеличить производство водки, чтобы три четверти её направить в сельскую местность, где по-прежнему царило самогоноварение.

Два месяца спустя, 5 ноября, ПБ предложило В.В. Куйбышеву, Н.М. Янсону — секретарю президиума ЦКК и Г.Д. Пятакову срочно разработать более конкретные предложения, в соответствии с которыми «процент водки, продаваемой в деревне, был максимально увеличен». Только теперь предполагалось не столько справиться с нарушением государственной монополии, сколько вынудить крестьян увеличить продажу хлеба заготовителям ради денег на покупку алкоголя промышленного производства.

Через неделю проект поступил в ПБ, которое практически без обсуждения его утвердило. Теперь партийное постановление потребовало от Центроспирта и торговых кооперативов «принять как обязательную директиву, подлежащую выполнению в месячный срок, достижение установленного Советом труда и обороны контингента (определенного количества. — Ю.Ж.) выпуска хлебного вина в сельской местности в 70%, Наркомвнуторгу СССР войти в СТО с представлением об увеличении контингента хлебного вина в сельской местности до 85%»{538}.

И первая, и вторая цифры не были взяты с потолка. Исходили из существовавшего в то время соотношения городского и сельского населения — по переписи 17 декабря 1926 года в городах Советского Союза проживало 26,3 миллиона человек, или 18% всех жителей страны.

Наконец, 19 ноября от ПБ поступили поправки к слишком поспешно принятому решению. Они сводились к следующему: «Поручить ВСНХ СССР в месячный срок разработать более совершенные Формы распространения водки через сеть Центроспирта и его контрагентов, а также рассмотреть вопрос о расширении сети государственных розничных магазинов, торгующих водкой»{539}.

Так, монополия на производство сорокоградусной вновь пришла на помощь властям.

Тем временем в ПБ вспомнили, наконец, о поручении пленума, заменившего резолюцию. Приняли 2 ноября по предложению, внесённому Каменевым и Рыковым, решение «О конкретных мерах в связи с заготовительной кампанией». Гласившее:

«Ввиду доказанной практикой хлебозаготовок явного преувеличения плановых заготовок хлебофуража со стороны заготовителей при отсутствии единого фронта между ними, и повлёкшего, вследствие этого, вздутие хлебных цен, и ввиду явно преувеличенных планов относительно самих размеров хлебных товарных из лишков, признать необходимым:

1, Произвести к середине ноября новую оценку общих размеров урожая и товарной массы его… 2. Пересмотреть план хлебозаготовок в сторону общего его сокращения… 3. Твёрдо соблюдать директивные (т.е. установленные государством как обязательные. — Ю.Ж.) цены».

Кроме того, решение ПБ от 2 ноября предусмотрело и меры по некоторому ограничению свобода торговли. По отношению к частным заготовителям потребовало прекратить их кредитование, сократить перевозку ими хлебофуражных грузов, право пользоваться элеваторами, ссыпными пунктами, помолом на государственных мельницах.

Наконец, в тот же день ПБ приняло, но как предварительный, экспортно-импортный валютный план. Предложило во что бы то ни стало добиться активного баланса, по возможности — в размере 150 млн. золотых рублей. А «ввиду выявившейся неизбежности сокращения экспорта хлеба, признать необходимым всяческое усиление вывоза других товаров»{540}.

При выполнении всех этих поручений возникла задержка. Только 12 декабря, а не в середине ноября, СТО представил на утверждение ПБ новый, скорректированный план хлебозаготовок на уже начавшийся экономический год. Тут же одобренный. Предусматривавший покупку государством 645 млн. пудов зерна при минимуме в 600 млн. Из них 190 млн. пудов предназначалось для экспорта. Активное сальдо внешней торговли установили в 190 млн. рублей как минимум. Для того, чтобы ВСНХ смог подправить свой план строительства предприятий и капитальных затрат в валюте{541}.

Добиться исполнения даже сниженного на треть первоначального дохода от экспорта удалось резким увеличением вывоза пушнины, лесоматериалов, а также нефти и нефтепродуктов. Так, экспорт последних возрос по сравнению с 1924/25 годом почти вдвое — с 720 тысяч тонн до 1,3 млн. тонн.{542} …Наспех залатав дыры в бюджете, ПБ занялось поиском виноватых в срыве планов. Не удовлетворилось уже обнаруженными — заготовителями, в основном частниками. Посчитало одной из причин многих ошибок существование двух Наркоматов торговли, внутренней и внешней. 12 ноября приняло постановление об их слиянии в единый Наркомат торговли СССР. Наркомом нового ведомства назначили А.Д. Цюрупу, освободив его от поста зампреда СНК СССР, а его заместителями — теперь уже бывших наркомов А.Л. Шейнмана и Л.Б. Красина{543}.

Малоубедительное объяснение такой реорганизации правительства дал, сославшись на мнение ПБ, экстренно созванный в тот же день пленум ЦК. Резюмировал: «Наличие двух отдельных наркоматов по внутренней и внешней торговле ведёт к разрыву цен между ценами внутренними и экспортными, между операциями по внутренней торговле и операциями по внешней торговле. Это обстоятельство ведёт к большой опасности для всего нашего народного хозяйства. Ввиду этого необходимо слить оба наркомата в один»{544}.

О зажиточных крестьянах, и взвинтивших цены, о НЭПе, позволившем им так поступить, о значении в том призыва Бухарина «обогащайтесь» никто из членов ЦК не сказал ни слова.

А вскоре главным виновником всех бед стали не Цюрупа, Шейнман и Красин, а человек, занимавший более скромную должность. П.И. Попов, управляющий Центральным статистическим управлением (ЦСУ) при СНК СССР. Тем самым управлением, что и опубликовало оказавшиеся первопричиной срыва планов свои данные в «Бюллетене» (через год этот журнал переименуют в «Статистическое обозрение»). Не случайно же каждый раз, когда ПБ рассматривало проблему срыва планов хлебозаготовок, непременно отмечалось их «преувеличение», неверные сведения об «общем размере урожая и товарной массы его».

Обвинение Попову предъявил Куйбышев, но не как председатель ЦКК, а как — по совместительству — глава Наркомата рабоче-крестьянской инспекции (РКИ), всегда действовавший солидарно со Сталиным, но прежде только при решении политических задач.

«Признать, — отмечал внесённый 10 декабря на рассмотрение ПБ проект постановления, — что ЦСУ и т. Поповым как руководителем были допущены крупные ошибки при составлении хлебофуражного баланса, сделавшие баланс недостаточным для суждения ни о товарности, ни об избытках и недостатках хлеба, ни об экономических отношениях основных слоев крестьянства. Согласиться с коллегией РКИ о необходимости замены т. Попова на посту руководителя ЦСУ другим товарищем».

Далее в проекте постановления следовало то, что заставляло вспомнить крылатое выражение «Нечего на зеркало пенять, коли рожа крива» — «Принять следующую основную директиву работникам ЦСУ: иметь в виду, что ЦСУ есть важнейшее научное учреждение республики, цифровые данные которого имеют первостепенное значение для управляющих органов республики, что от ЦСУ требуется точная, объективно-научная, свободная от политических соображений работа, что всякая попытка подгонять цифры под предвзятое мнение будет рассматриваться как уголовное преступление»{545}.

Отлично понимая, что проблема заключается как раз в тех самых объективных цифрах, не подогнанных под чьё-то предвзятое мнение, Куйбышев приложил к проекту постановления ЦК ещё и постановление коллегии РКИ, переложившее обвинение с больной головы на здоровую. Давшее такое объяснение положения в деревне, которое вполне устраивало Бухарина, но не его противников. Подготовленное по просьбе заведующего отделом печати ЦК Я.А. Яковлева и уже использованное им в статье «Один из примеров неправильной группировки, вызывающей неправильные выводы», опубликованной 12 декабря в «Правде».

Именно Яковлев и стал первым пропагандистом нового варианта расслоения крестьянства — на четыре группы. Первая — покупающие хлеб маломощные хозяйства. Остальные — продающие его: 46% средние, 29% — зажиточные, 25% — богатые. Из последних Яковлев выделил две, средних и зажиточных, объединив их в тех самых середняков, призванных стать опорой советской власти в деревне. Располагающих, по мнению коллегии РКИ, земельными наделами площадью от 3 до 8 десятин, поставляющих на рынок 75% зерна.

Подобная характеристика расслоения крестьянства оказывалась весьма удобной для Бухарина, Рыкова и их сторонников, в числе которых сказался и Сталин. Она резко уменьшала экономическую значимость кулачества, отводя ему последнее место среди производителей товарного хлеба несмотря на владение огромными, по понятиям русской деревни, наделами — от 9 десятин до «свыше 16» на одно хозяйство. Позволяла подтвердить тезис о преувеличении опасности кулака как уклоне. Сделать главной силой деревни неких «середняков», включив в них зажиточных, которых следовало отнести к кулакам.

Во всяком случае, объясняя принципиальные ошибки ЦСУ, именно так коллегия РКИ толковала расслоение крестьянства. «Групповой хлебофуражный баланс, — отмечало его постановление, — ни по методу его построения, ни по материалам, лёгшим в его основу, не может служить основанием для суждения ни об избытках и недостатках, ни о товарности, ни об экономических отношениях основных слоев крестьянства. В то же время он (баланс, составленный ЦСУ. — Ю.Ж.) искажает и затемняет социально-экономическое значение средних слоев крестьянства».

Итак, преступление ЦСУ состояло не в собранных им данных, а в методике их анализа. Что же предложила коллегия РКИ для исправления дела, для прояснения истинной роли середняка, которую никто не оспаривал? Оказалось, существовавший метод исчисления посевных площадей был недостаточно точным, искажал соотношение групп при исчислении избытков. ЦСУ применяло надбавку на наделы в 10–15%, так как крестьяне приуменьшали их площадь для снижения налогов, хотя НКЗем и НКФин уже точно установили её. Кроме того, при определении числа хозяйств (что никак не влияло на оценку урожайности. — Ю.Ж.) ЦСУ использовало недостоверные сведения НКФина. Наконец, не были учтены и приусадебные участки (огороды и сады, а не пахотные земли. — Ю.Ж.), почему было преувеличено количество беспосевных и мало посевных.

Посему коллегия РКИ и предложила своё деление крестьянских хозяйств на четыре группы, что и поспешил использовать Яковлев. Определила их по производству зерна и величине избытков: маломощные — 23,7% и 0% соответственно, средние — 47,7% и 46%, зажиточные — 16,7% и 29%, богатые — 11,8% и 25% соответственно{546}. При таких подсчётах кулак, разумеется, больше не представлял никакой опасности.

Поиск виновных в провале плана хлебозаготовок тем и завершился. Принятием ПБ 10 декабря без замечаний проекта, представленного Куйбышевым. Но сразу же надвинулась новая проблема. Чисто политическая, почему и ставшая более серьёзной по своим последствиям. Да ещё возникшая не сама по себе, а исходившая с самой вершины власти.

22 октября на заседании ПБ, в котором участвовали Зиновьев, Каменев, Рыков, Сталин и Томский (Бухарин и Троцкий пребывали в отпусках), одобрили своеобразную кадровую рокировку. Введение в секретариат ЦК одного из членов или кандидатов в члены ЦК ленинградца, а взамен откомандирование из Москвы в город на Неве Н.М. Шверника — члена президиума ЦКК и наркома РКИ РСФСР — для работы в Ленинградском губкоме (ЛК) по усмотрению последнего. Заодно предоставили П.А. Залуцкому, секретарю ЛК, двухмесячный отпуск{547}.

Две недели спустя, без какой-либо видимой причины последовало ещё одно, ничем не мотивированное, решение ПБ по всё тому же вопросу. Принятое 5 ноября в отсутствие Зиновьева — не только главы ИККИ, но ещё и председателя Ленсовета с конца 1917 года и куратора ленинградской губернской партийной организации, зато при участии Бухарина, только что вернувшегося из отпуска. Решение, внесённое Сталиным и Молотовым, предусматривавшее освобождение Залуцкого от занимаемой должности, утверждение секретарём ЛК Г.Е. Евдокимова — до того заместителя председателя Ленсовета, введение в секретариат ЛК Шверника, а помимо него ещё и Н.П. Комарова, работавшего секретарём президиума Ленсовета{548}.

Утверждение этого решения вроде бы являлось заурядной практикой ПБ, обычными кадровыми перестановками. Но всегда согласовывавшимися с губкомами, чего в данном случае не произошло, а кроме того, без предварительной договорённости с Зиновьевым, без чего почему-то обошлись. Такая странная бесцеремонность обидела очень многих. Зиновьева, ленинградский губком, всю ленинградскую партийную организацию. Открыто пока не выразивших протеста, но припомнивших происшедшее полтора месяца спустя, в ходе 14-го съезда РКП.

…Ход открывшейся 2 декабря 22 ленинградской губернской партийной конференции, как и всех таких же, проходивших тогда по всей стране ради одобрения отчёта ЦК предстоящему съезду, показал: о нанесённой обиде коммунисты Ленинграда вроде бы забыли. Всё происходило в строгом соответствии с выработанным ритуалом. Избрание почётного президиума, включившего всех членов ПБ. Приветствия ИККИ, ЦК, персонально Калинину, а ещё и Крупской как вдове Ленина. Доклад Зиновьева, призванный изложить основные позиции отчёта ЦК. Ни на йоту не отступавший от выработанной ПБ линии, оценок. Содержавший, помимо прочего, анализ положения в деревне — самой острой и злободневной проблемы.

«Было бы преувеличением сказать, — объяснял Зиновьев срыв планов хлебозаготовок, — что кулак нам устроил нечто вроде хлебной забастовки… Но всё-таки богатая верхушка деревни значительным количеством хлебных излишков посодействовала тому, чтобы внести поправку в наши планы. Эта поправка составляет основу трудностей, которые мы переживаем…

Мы предполагали заготовить 780 миллионов пудов хлеба, а заготовили до 645 миллионов. Если перевести её, разницу, на деньги по ценам экспорта, то она составит до 300 миллионов золотых рублей».

«Надо всячески обрезывать кулака, — продолжал Зиновьев, -но не задевать при этом подлинного середняка, с которым нужен союз… Сколько же его, этого середняка у нас? К сожалению, точной статистики никто нам предложить не может, но я думаю, что тот расчёт, который я вам представлю, будет более или менее близок к действительности. У нас 42% безлошадных. Не все они бедняки, потому что при нынешних противоречиях в деревне бывает, когда безлошадник не есть бедняк, и наоборот, когда крестьянин, имеющий лошадь, является иногда бедняком. Мы сходимся на том, что бедняков, надо считать, примерно 40–45%, кулаков — 4–5% и середняков — около 50%»{549}.

Даже в таких подсчётах Зиновьев не проявил какой-либо самостоятельности. Не изменил сложившейся к тому времени чуть ли не официальной оценки величины и середняков, и кулаков. Видимо, потому резолюция ленинградской конференции отметила как главное, что она «целиком и полностью одобряет политическую и организационную линию ЦК».

Более того, резолюция по самому спорному тогда вопросу высказалась так: «Особенно обширное место в работе ЦК за истекший период занимал вопрос о крестьянстве… Ленинградская губпартконференция не сомневается в том, что 14 съезд РКП ещё больше углубит и усилит борьбу против двух уклонов, указанных в резолюции октябрьского пленума». Далее же изложила эти уклоны чуть ли не дословно: «Если уклон, связанный с непониманием всей необходимости НЭПа искажает основное содержание пролетарской диктатуры, то уклон, затушёвывающий классовое расслоение и роль кулака в деревне, на деле отказывается от ясной и точной оценки классовых условий и предпосылки союза рабочих и крестьян и тем искажает классовую базу пролетарской диктатуры».

Сформулировала ленинградская резолюция и ещё один важный тезис — «прочный союз с середняком — центральной фигурой нашего земледелия». И продолжила не менее важным: «Больше внимания делу помощи деревенской бедноте… Ясно видеть опасность, грозящую со стороны кулака». Одним словом, полностью поддержала установки ЦБ и завершилась такими словами: «Ленинградская губпартконференция ни на минуту не сомневается в том, что под руководством ленинского ЦК партия сумеет выполнить стоящие перед ней громадные задачи как в области строительства социализма в СССР, так и в деле всесторонней помощи международной пролетарской революции. Ленинградская губпартконференция убеждена, что предстоящий 14 партсъезд единодушно вынесет свои решения и ещё больше сплотит партию на основе ленинского единства»{550}.

Лишь два выступления, прозвучавшие на конференции, внесли незначительный диссонанс. Затеяли полемику с теми, кого посчитали отступниками от генеральной линии, что не только не возбранялось, но и приветствовалось как наглядное проявление внутрипартийной демократии.

Г.И. Сафаров — секретарь Смольнинского райкома и редактор газеты «Ленинградская правда», подверг критике высказывания нового секретаря Московского губкомитета Н.А Угланова и В. Богушевского за их примиренческое, по его мнению, отношение к кулаку. А секретарь Московско-Нарвского райкома С.А. Саркис, развивая идеи, выраженные Молотовым на 14-й партконференции РКП о необходимости вовлечения рабочих в ряды партии, призвал добиться в ближайшее время того, чтобы они составили 50–60% её членов, а в недалёком будущем — и 90.{551}

Как ни странно, но проходившая в те же дни 14-я московская губпартконференция почему-то посчитала крайне важным для себя откликнуться на эти два выступления. В собственной резолюции, хотя и безлично, но достаточно понятно, кого имеет в виду, отвергла «прожектёрские попытки немедленного вовлечения 50 и более процентов всех рабочих в партию»{552}.

Но не только резолюцией Московская губпартконференция обрушилась на товарищей-ленинградцев. Также поступили и её делегаты в своих выступлениях — Михалько из Замоскворецкого района, секретарь Рогожско-Симоновского райкома В.И. Полонский, Ваньян — рабочий Сталинских железнодорожных мастерских, Г. И. Ломов (Оппоков) — председатель Нефтесиндиката, один из «учеников Бухаринской школы» Я. Стэн, ряд иных.

Все они, проявляя странное знакомство с «Ленинградской правдой», откуда только и могли черпать свою осведомленность, почему-то стали обвинять ленинградских товарищей в ликвидаторстве и безверии, в неправильной оценке госпромышленности как госкапиталистической, внесении паники перед кулацкой опасностью, ошибочном стремлении привести партию к вредному разбуханию за счёт несознательных элементов рабочего класса, в пессимизме Не оставалось сомнения, что всё это говорилось по режиссуре готовившего и ведшего конференцию.

Масла в огонь подлил Бухарин. Выступая 6 декабря, он прямо заявил: «Мы в настоящее время можем сказать, что есть ошибки со стороны некоторых руководителей ленинградского пролетариата». Не довольствуясь столь общей оценкой, продолжил: «Та дискуссия, которая развернулась перед нашей партийной конференцией, которая не в полной мере всем ясна, но которая внутри партии становится всё яснее и яснее, может стать опасной как раз потому, что начинающиеся разногласия совпадают по времени с некоторыми трудностями, вытекающими из хозяйственного положения»{553}.

Бухарин тщательно уходил от объяснения, какую дискуссию, по какой проблеме он имеет в виду. Делал так лишь потому, что если и была перед Московской губпартконференцией какая-то дискуссия, то лишь по вопросу об отношении к крестьянству, его расслоению. Дискуссия, в которой он сам занимал ту позицию, от которой ему на той же конференции пришлось публично отречься.

«Я допустил, — заявил он, — одну неверную формулировку. Тут я разумею слово «обогащайтесь», которое дало повод для ряда неверных толкований и которое потом было признано Центральным комитетом ошибочным. Я сам сознаю эту свою собственную ошибку. Я печатно об этой ошибке заявлял в своей статье против Устрялова, я о ней заявил на пленуме ЦК союза молодёжи (комсомола. — Ю.Ж.) и я здесь ещё раз заявляю об этом партийной конференции — верховному органу московского коммунистического пролетариата»{554}.

Складывалось донельзя двусмысленное положение. Бухарину всё же пришлось отречься от своего ошибочного призыва, обращенного ко всему крестьянству, в том числе и к зажиточному, к кулакам. Призыва, несомненно, сыгравшего определённую роль в срыве хлебозаготовок. Но всех, кто прежде критиковал его за этот призыв, теперь Бухарин обвинял в развязывании опасной дискуссии. Стерпеть такое не смогли лишь Каменев да Крупская.

«Здесь многие товарищи, — заметил председатель СТО,- указывали на то, что в Ленинграде совершён целый ряд ошибок (читает резолюцию). Если это та самая ленинградская организация, которую здесь почти каждый оратор считал необходимым на основании неожиданно основательного знакомства с «Ленинградской правдой» щипать за тот или иной промах, если она в результате всего обсуждения принимает эту отнюдь не двусмысленную резолюцию, то мы можем сказать, что как московская, так и ленинградская организации являются основными организациями нашей партии и что как московский, так и ленинградский пролетариат должен, по крайней мере, на нашей конференции быть в таком положении, чтобы напраслину про него не говорили. Я уверен, что на партийном съезде будет констатировано глубочайшее единство партии»{555}.

Изрядно мягче выразила своё отношение к происходившему на конференции Крупская. «Я думаю, — сказала она в ходе своего выступления, — в такой атмосфере, когда говорят о том, чего не ведает никто, когда говорят о панике перед кулаком и так далее, может случиться, что в том или другом районе кто-нибудь из молодых или чересчур горячих товарищей что-нибудь ляпнет. Ведь и у нас в Москве то же самое встречается». И привела пример Бубнова, допустившего совсем недавно во время выступления очень серьёзную политическую ошибку{556}.

Но мнения и Каменева, и Крупской остались гласом вопиющего в пустыне. Стало очевидным, что на ленинградскую парторганизацию начато наступление. Целенаправленное, хорошо продуманное. С конкретной целью — во что бы то ни стало, даже с помощью подтасовок, опорочить руководство её — губком. И старого её секретаря, Залуцкого, и нового — Евдокимова. А заодно, если удастся, то бросить тень и на Зиновьева.

И тогда ленинградцы не выдержали. В последний день конференции, 10 декабря, единогласно приняли письмо к Московской губпартконференции, назвав его предельно торжественно декларацией.

«Целый ряд речей, — указывалось в ней, — направленных против нашей организации, и резолюция Московской губернской конференции, полемически заострённые против нас, вынуждают нашу XXII губпартконференцию выступить со следующим письмом. Величайшим несчастьем для нашей партии и для ленинского единства было бы противопоставление друг другу московской и ленинградской организаций. Этого не хотят ни ленинградские, ни московские пролетарии-коммунисты… Могут ли быть сейчас какие-нибудь глубокие и неустранимые разногласия между московскими и ленинградскими пролетариями-ленинцами? Нет, таких разногласий нет и быть не может, их могут только создавать, их могут только измышлять, выставляя воображаемые призраки вместо реальных фактов».

Затем «Декларация» последовательно опровергла все обвинения в адрес своей конференции. И о ликвидаторском безверии, и о сеянии паники перед кулаком, и о стремлении к вредному разбуханию партии, и о пессимизме. Завершалась же она такими словами:

«Как ленинцы, мы боремся и хотим вместе с московскими товарищами и вместе с остальными отрядами ленинцев бороться за нашу лениннскую крепость и силу, за нашу ленинскую сплочённость, беспощадно отметая всякую попытку выдумывать разногласия там, где их нет.

Пусть же не пытаются делить нас на «верхи» и «низы». Ленинградская организация — единая и слитная организация, снизу доверху объединённая одним стремлением — отдать, как всегда, все силы нашей партии»{557}.

Но уже ничто не могло остановить москвичей, заставить их пойти на примирение. Они поспешили направить в Ленинград новый поток обвинений, содержавшихся в их официальном «Ответе»:

«С величайшей тревогой и величайшей горечью мы констатируем, что такие испытанные рабочие бойцы.., как Комаров и Лобов (председатель регионального органа ВСНХ, Северо-западного промбюро. — Ю.Ж.), шельмуются новыми руководителями Ленинграда вроде тт. Сафарова и Саркиса, снимаются с ответственных постов (чего на самом деле не произошло. — Ю.Ж.) за верность ЦК, за продолжение старой линии ленинградской организации в угоду новым веяниям отчуждённости, сепаратизма, истерической крикливости и интеллигентского безверия в нашу победу».

Покончив с надуманными обвинениями, «Ответ» привёл и реальные факты, которые никоим образом не должны были касаться участников Московской конференции. Оказалось, главное недовольство в столице вызвало избрание делегатом на съезд Залуцкого и неизбрание Комарова и Лобова. Кроме того, во многом стали виновными… Зиновьев и Каменев, не имевшие никакого касательства к Ленинградской губпартконференции. Они, мол, «защищали в Политбюро ту точку зрения, будто бы мы не сможем справиться с внутренними трудностями из-за нашей технической и экономической отсталости, если только нас не спасёт международная революция… Товарищи Зиновьев и Каменев… — признанные партийные вожди масс. Тем опаснее их ошибка. Мы полагаем, что она есть отход от ленинской позиции».

Развивая критику «верхов» ленинградской организации, «Ответ» наконец объяснил причину снятия Залуцкого. Он совершил страшное по тогдашним понятиям преступление. Хотя и в частном письме, но посмел обвинить ЦК в «перерождении» и «термидорианстве», то есть в узурпации власти над партией. Сделал то, в чём прежде были обвинены только Троцкий и его сторонники. Следующей целью анонимных авторов «Ответа» оказался Зиновьев. Были поставлены под сомнение его последние работы: книга «Ленинизм» — не есть ли она «замаскированной ревизией ленинизма?», и статья «Философия эпохи» — почему в ней игнорируется середняк? Наконец, своё получили и Евдокимов, Сафаров, Саркис.

Так определился круг лиц из «верхов» ленинградской парторганизации, допустивших серьёзнейшие ошибки идеологического характера.

Содержал «Ответ» и такое недвусмысленное заявление:

«В настоящее время, когда с нами нет Ленина, поистине смешна претензия отдельных лиц, хотя бы и крикливых, на монополию стопроцентного ленинизма. На место лиц становится коллектив. Верховным истолкователем ленинской линии может быть только ЦК и партийный съезд». Иными словами, Зиновьев и Крупская должны навсегда забыть о своей прежней роли последней инстанции при объяснении того, что же хотел сказать Ленин. Следовательно, и не возражать Бухарину, если он снова сумеет прочитать работы Ленина по-своему, оригинально.

Последний абзац «Ответа» содержал не менее вызывающее. «Мы, — его авторы так и не раскрыли свои фамилии, — с горечью констатируем, что ревизионистские попытки ряда товарищей в Ленинграде привели и к явным нарушениям организационных заветов Ленина, к попытке использовать ленинградскую организацию как центр борьбы против большинства партии и её ЦК. Но мы глубоко уверены, что испытанные бойцы Ленинграда… одёрнут своих вождей»{558}.

Теперь не могло оставаться сомнений в том, что в Москве репетировали съезд. Загодя провоцировали ленинградскую делегацию на такие действия, которые послужат обвинением в создании оппозиции. Это, скорее всего, и заставило Зиновьева добиться права на содоклад, чтобы самому разъяснить происходящее.

Ну, а те, кто счёл себя оказавшимися под ударом, в канун открытия 14-го съезда РКП предприняли попытку не оправдаться, нет. Доказать свою правоту, а заодно и ошибочность взглядов Бухарина. Крупская, Каменев, Зиновьев и примкнувший к ним Сокольников подготовили сборник своих статей «Некоторые материалы по спорным вопросам». Издали его «на правах рукописи», да ещё и под грифом «Совершенно секретно. Только для членов XIV съезда РКП(б)»{559}. Тем попытались оградить себя от вполне возможного обвинения в развязывании дискуссии.

Открывалась эта небольшая по объёму, карманного формата брошюра старой, написанной ещё в апреле для журнала «Большевик», статьёй Крупской «Было ли у Ильича два стратегических плана: один — в 1921 году и другой — в 1923 году?» с многозначительным пояснением в оглавлении: «запрещённая к печати». За ней следовала вторая статья Крупской же, написанная в сентябре — «На животрепещущую тему».

На этот раз вдова вождя для выражения своих взглядов воспользовалась как поводом публикацией в «Правде» заметки некоего Грандова «О нашей помощи деревенской бедноте». Написала то, о чём все предпочитали молчать. Как никогда резко высказалась в адрес не только Бухарина, но и остальных членов ПБ, в том числе и сотоварищей по сборнику — Зиновьева, Каменева. Но не называя их. Подчёркивая тем множественность своих оппонентов.

«Последнее время, — отмечала Крупская, — всё чаще и чаще начинают приукрашивать действительность. Говоря словами православного катехизиса, «желаемое и ожидаемое (социализм. — Н.К.) как бы в настоящем». Мы закрываем себе глаза на расслоение деревни, расслоение называем иногда даже «нивелировкой». Хотим как страус под крыло спрятать голову, чтобы не видеть тех фактов, которые являются ничем иным, как неизбежным следствием НЭПа».

Далее же разъясняла, что по Ленину НЭП — это «манёвр, обходной путь, долженствующий вывести на широкую дорогу, ведущую к социализму». И продолжила: «Капитализм — враг бешеный. НЭП и заключается в том, чтобы этого врага держать на крепкой цепи. Если капитализм с цепи у нас сорвётся, он свалит советскую власть. Это и есть суть НЭПа. Тот, кто утверждает, что эту цепь надо ослабить, выпустить из рук (а это и предлагал сделать своим лозунгом Бухарин, как считала Крупская. — Ю.Ж.), забывает о прошлом, не понимает настоящего и обязательно упрётся в болото или, хуже того, свалится в пропасть».

Лишь в конце статьи Крупская вспомнила о том, с чего начинала. О «правдинской» статье Грандова. И снова использовала никому не известного автора, чтобы выразить своё неприятие «нового курса». Писала: «Деревенская беднота — слой деревни, живущий частично или полностью, в прямом или замаскированном виде продажей своей рабочей силы… Это слой эксплуатируемый, ближе всех других слоев деревни стоящий к пролетариату… Это единственный слой, на который пролетариат может опереться в деревне идеологически… Это решающий слой в деле смычки рабочего класса и крестьянства»{560}.

Тем самым в пылу полемики Крупская сделала весьма важное признание. Оказалось, что даже почти через пять лет после введения НЭПа, тот так и не дошел ещё до деревни. До тех самых крестьян, ради которых и был затеян. Более того, партия в целом ещё не пришла к общему пониманию того, что же такое НЭП, почему его приняли и зачем. И, самое главное, судя по всему, НЭП пока не принёс того, что от него ожидали.

Если две статьи Крупской, занявшие десять страниц брошюры, переполняли сверх всякой меры цитаты из произведений Ленина, то пятнадцать — одной статьи Каменева «Об урожае» — вроде бы страдали от иного. От избытка цифр. И уже известных по «Бюллетеню» ЦСУ, по статье Голендо и новых, тех, которыми автор располагал как глава СТО.

Поначалу Каменев не стремился полемизировать ни с коллегией РКИ, ни с Яковлевым. И без того любому непредвзятому читателю должен был быть виден их основной недостаток. Они стремились «только установить количество середняков. Но не от общего числа крестьянских хозяйств, а только от тех, которые выбрасывали на рынок свои излишки. Задачей же статьи Каменева, в деталях воспроизведшего все ранее сделанные подсчёты, стало иное. Прежде всего определить — кто же даёт товарный хлеб.

Сухие цифры, не отягощенные желанием подогнать их под какой-то конкретный замысел, цифры по сельскохозяйственным зонам -Украине, Северному Кавказу, Сибири, центральной полосе России

— свидетельствовали об одном. Примерно 60% хлеба давали государству 12% крестьянских хозяйств. Не ограничившись только тем, Каменев конкретизировал: 2,2 миллиона крестьянских хозяйств из 19,7 миллиона произвели 1,2 миллиарда пудов зерна из 3,8 миллиарда валового сбора и дали на рынок 699,6 миллиона пудов избытков из 1,1 миллиарда в целом.

Только затем Каменев перешёл к социологии, точнее — к политике. «В этой группе, — писал он, — кулацкие хозяйства составляют не более 2%, и им принадлежит 18% излишков». Остальные же дают те самые середняки, которых все срочно стали искать. Пояснил: «Середняк был, остался и, наверное, ещё на долгий период останется центральной фигурой». Вместе с тем расценил его как зажиточного крестьянина. И высказал мнение, отличное от того, которое оказалось свойственным бухаринским ученикам Слепкову («Расширение НЭПа в деревне») и Стецкому («Новый этап новой экономической политики»), расцененное им как «поклон кулаку».

«Начавшееся с переходом к новой политике расслоение деревни, — вроде бы соглашался Каменев с ним, — найдет свое выражение в ближайшем будущем в дальнейшем увеличении и усилении на известное время новой крестьянской буржуазии, вырастающей из зажиточных слоев крестьянства, с одной стороны, и пролетаризации ее бедняцких элементов — с другой».

Но выводы из столь бесспорного положения сделал иной. Так определил задачи партии по отношению и к середняку, и к деревне в целом: «Наша энергия должна быть направлена на усиленную помощь и середняку, и бедняку при помощи кооперации, сельскохозяйственного кредита, землеустройства, снабжения машинами и т. д., а в политике — наша задача помочь середняку и бедняку организоваться, сплотиться, использовать все формы организации, которые открывает перед ними советская власть для противодействия попыткам кулака захватить экономическую и политическую гегемонию в деревне»{561}.

Таким образом, повторил суть решений 14-й партконференции РКП, повторил мнение, высказанное Сталиным, Быковым (тот призвал на Московской губпартконференции «организовать бедняков и середняков в советах и кооперации… против растущего кулака», заявил: «кулак нам опасен в политическом отношении, поскольку он может повести за собой основную массу крестьянства, имеющую середняцкое хозяйство»{562}), но решительно разошёлся с Бухариным.

…Зиновьев поместил в брошюре для делегатов съезда в общем известную свою статью «Философия эпохи», но на этот раз без редакционных сокращений. Ту самую статью, в которой высказывал своё суждение о НЭПе, о том, куда он может завести «без надлежащего контроля, без постоянной корректировки.

«Да, — объяснял Зиновьев, — опасность перерождения не исключена. Да, развитие НЭПа при затяжке мировой революции чревато опасностями перерождения». Но, решительно продолжал автор, «обозревая первые экономические итоги НЗПа, мы имеем полное право сказать; машина идёт теперь туда, куда её направляют, или, по крайней мере, машина всё более и более идёт туда, куда её направляют. Вопрос “Кто кого?” не снят ещё с очереди, не разрешён ещё полностью, но одно становится очевидным: этот вопрос всё более и более разрешается в нашу пользу»{563}.

Таким оказалось содержание индивидуальных статей тех, кого «Ответ» Московской губпартконференции заклеймил чуть ли не ревизионистами, отступниками. Иной характер носили два коллективных — подписанных Зиновьевым, Каменевым, Крупской и примкнувшим ним Сокольниковым — материала. Первый, весьма пространный, под своеобразным заглавием «Секретная докладная записка (для нескольких товарищей по списку)». Содержавшая их общую оценку народного хозяйства за семь месяцев, прошедших со дня завершения работы 14-й партконференции РКП: «а) С ещё большей силой… обозначился промышленный подъём, позволяющий надеяться на то, что в текущем хозяйственном году мы достигнем 100% довоенного уровня, что наш пролетариат увеличится количественно…

б) Благоприятный урожай создаст предпосылки для более быстрого развития производительных сил деревни.

в) Наряду с этим, дифференциация в деревне продолжает усиливаться, и самый урожай эту дифференциацию увеличивает, повышается экономическое значение деревенской верхушки: 4% кулаков держат в своих руках 30% товарных излишков нынешнего урожая, 14% зажиточных хозяйств держат в своих руках 60% всех товарных излишков, 40% крестьянских хозяйств сами должны будут покупать хлеб и в нынешнем году.

г) В целом ряде важнейших районов обнаруживаются зачатки политического наступления со стороны кулаков, истолковавших политику партии (здесь, скорее всего, авторы подразумевали только призыв Бухарина «обогащаться». — Ю.Ж.) как слабость политической позиции коммунистов и пытающихся — местами небезуспешно — увлечь за собой середняков и часть бедняков…

Правильная политика партии в деревне наталкивается на два препятствия, на две опасности… (1) Непонимание политики партии в деревне, непонимание того, что середняк является центральной фигурой в современной деревне… (2) Расширенное толкование решений 14 партийной конференции в сторону замазывания классовой борьбы в деревне, замазывания роли и роста кулака»{564}.

Как и «Ответ» Московской партконференции, «Докладная» не оказалась безликой. Поимённо назвала тех, кто и занимался «расширенным толкованием», «замазыванием». И конечно же, прежде всего Бухарина, совсем недавно кичившегося своими разногласиями с Лениным. Писавшего:

«По двум вопросам из тех, по которым я спорил с В(ладимиром) И(льичём), я не согласен с ним до сих пор по вопросу о пролетарской культуре и по вопросу о государственном капитализме. Надо сказать, впрочем, что в вопросе о государственном капитализме Владимир Ильич сам расшифровал свою позицию в своих последних статьях о кооперации. Раньше у него выходило так, что нет никакого социализма, что есть маленький островочек социализма, а всё остальное — государственный капитализм, и даже островочек этот затерялся. А теперь выходит, что мы крепнем»{565}.

Уже один этот пассаж, да ещё повторенный в журнале «Большевик», вполне мог послужить вопиющим примером антибольшевизма. Но обильно цитировались в «Докладной» и другие авторы. Снова — Стецкий и Слепков, впервые — Троцкий за статью «К социализму или капитализму?» и особенно — В. Богушевский с его «замазыванием роли кулака». И не в какой-нибудь небольшой аудитории, а на страницах журнала «Большевик» утверждавшего: «Кулак — это жупел, это призрак старого мира. Во всяком случае, это не общественный слой, даже не группа, даже не кучка. Это вымирающие уже единицы»{566}.

Чтобы у читателей не сложилось впечатление, будто авторы «Докладной» ломятся в открытую дверь, повторяя слова своих же оппонентов о роли середняка, Зиновьеву и Каменеву, Крупской и Сокольникову пришлось дать развёрнутое изложение собственной позиции, изложение причин неприятия взглядов идейных противников.

«С провозглашением НЭПа, — писали они, — возрождение и частичное усиление капитализма в деревне стало неизбежным. Что именно из индивидуального крестьянского хозяйства рождается “ежечасно” капитализм, об этом не переставал напоминать Ленин с самого начала проведения НЭПа.

Решения 14 Всесоюзной партийной конференции, развязавшие в интересах развития производительных сил в деревне руки деревенской верхушки в вопросах об аренде земли и применения наёмного труда, создали почву для нового усиления капиталистических отношений в деревне.

Всей системой мер, намеченных партией (поголовное кооперирование, экономические льготы беднякам и середнякам, культурная революция, электрификация, развитие промышленности и т.д.), будет достигнуто усиление социалистических элементов развития деревни, а затем и победа социализма над капитализмом в деревне».

Выразив так свою — ленинскую, марксистскую — позицию по крестьянскому вопросу, авторы «Докладной» вновь яростно обрушились на Богушевского, но особенно на Бухарина и его учеников за сужение понятия «кулак». Их «ошибки, — продолжали Зиновьев, Каменев, Крупская и Сокольников, — только помогают подлинным кулакам завоёвывать на свою сторону значительные слои середняков, между тем как основная задача партии в деревне заключается в том, чтобы чёткой и ясной постановкой вопроса о классовых прослойках в деревне добиться союза бедняков и середняков против кулака…

Абсолютно недопустим увенчивающий вышеуказанную политическую линию лозунг “обогащайтесь”. Для бедняка и середняка, еле сводящих концы с концами, этот лозунг должен звучать как горькая насмешка. Для рабочего класса, не достигшего ещё довоенного уровня зарплаты, этот лозунг должен звучать как беспринципное заигрывание советского правительства и партии с верхушкой крестьянства против основной массы крестьянства.

Для деревенского капиталиста лозунг этот может прозвучать поощрением к усилению эксплуатации бедняка и середняка и служить доказательством слабости советского правительства, якобы вынужденного заискивать в кулаке.

Лозунг этот неприемлем ни для рабочего класса, ни для громадного большинства крестьянства.

Необходимо категорически заявить, что лозунг “обогащайтесь” не есть и не может быть лозунгом нашей партии».

И в заключение лишний раз подчеркнули: «Политика партии, как она намечена последними решениями 14 Всесоюзной партконференции, абсолютно правильна. Задача заключается в том, чтобы повести уже сейчас решительную борьбу против малейших попыток исказить эти решения{567}.

«Докладную» её авторы направили в ПБ — тем самым «нескольким товарищам по списку». Предложили использовать её для дискуссии либо перед съездом, как то обычно делалось последнее время, либо в ходе работы съезда. Ведь она весьма чётко формулировала одну из двух позиций по основному, крестьянскому вопросу. Что же станет движущей силой будущего развития страны — промышленность или сельское хозяйство? Превратится ли СССР в скором времени в индустриальную державу или останется аграрной? Кто же возобладает в республике трудящихся — пролетариат или зажиточное крестьянство?

На все эти вопросы должен был ответить предстоящий через несколько дней съезд партии. А предварительно — ПБ. И оно дало ответ, сделав свой выбор. Восемь членов и кандидатов в члены ПБ — Бухарин, Рыков, Сталин, Томский, Дзержинские, Калинин, Молотов, Рудзутак и председатель ЦКК Куйбышев категорически отклонили «Докладную». Расценили её как платформу, на которой вполне могла возникнуть оппозиционная фракция, угрожая тем единству РКП. «Девятка» сочла достаточным и того, что Зиновьеву предоставили возможность выступить на съезде с содокладом. В нём он и мог изложить выдвинутые «четвёркой» проблемы и предложения. Ну, а остальным авторам отвергнутого документа не возбранялось участвовать в прениях.

То, что такой ответ подписали Бухарин и Рыков, было понятным. Понятным оказалась и подпись Томского, всё отчётливее проявлявшегося их сторонником. Совершенно необъяснимым выглядела подпись Сталина, все последние месяцы являвшегося противником призыва «обогащайтесь», пропагандистом первостепенной роли восстановления промышленности, проведения индустриализации. Отвергая «Докладную», он не только выступал против собственных принципов. Становясь защитником Бухарина, уступал ему лидерство.

Единственным на сегодня объяснением столь неожиданного поступка Сталина может служить тактическая ошибка, допущенная при подготовке «Докладной». Включение в ряд цитируемых антиленинских высказываний и странного интервью, данного генсеком селькору газеты «Беднота», редактируемой Я.А. Яковлевым, и опубликованного в ней 5 апреля 1925 года.

… «Сталин: Вот мы теперь выборные права крестьянства выравниваем с правами рабочих. Раньше приблизительно крестьянство посылало делегата от 40 тыс. выборщиков, а рабочие — от 25 тыс. А теперь мы хотим, чтобы и те, и другие, и рабочие, и крестьяне посылали делегатов от равного числа выборщиков.

Я спрашиваю тов. Сталина: А как же конституция РСФСР?

— А кто её писал, эту конституцию — люди? И изменять будут опять же люди. Одним словом, вот вы поймёте из этих двух вопросов, что это не зря делается…

Сталин: А на сколько лет надо так делить землю?

— Лет на двадцать.

Сталин: А если больше, лет на сорок или совсем навсегда?

— Можно и дольше, можно, пожалуй, навсегда, но надо об этом хорошенько подумать в одну голову.

Несколько селькоров возражают мне и говорят, что тогда будут новые собственники, кулаки. Тов. Сталин замечает, что это не собственники. Продать землю тут будет нельзя, а пользоваться ею будет можно надёжно».

Из такой публикации трудно понять, действительно ли Сталин отнёсся сочувственно к идее закрепить за отдельными крестьянскими хозяйствами наделы на сорок и более лет. Тем не менее, хотя и не сразу, но генсек всё же направил в «Бедноту» опровержение. И не только послал в редакцию, но ещё и зачитал: на съезде{568}…

Отказ принять «Докладную» заставил её авторов поступить предельно просто. Подготовить ответ «девятке» и включить в свой сборник «Некоторые материалы по спорным вопросам», благо он полностью соответствовал названию брошюры.

«Объявление нашего обращения к ленинцам — членам Центрального комитета “фракционной платформой”, — объяснял “Наш ответ девятке”, — нападающей на ЦК, является прямым искажением истины. Сигнализировать опасность сползания на бухаринокие рельсы, на искажение центральным органом печати (газетой «Правда».— Ю.Ж.) ленинской линии, на то, что большинство отчасти сознательно прикрывает это сползание, было, остаётся и останется нашим правом и обязанностью…

Ответ “девятки”… представляет защиту основных искажений ленинизма, проделываемых группой Бухарина при попустительстве большинства “семёрки” (члены ПБ без Троцкого плюс Куйбышев. — Ю.Ж.). Он представляет лишь дипломатически изложенный вариант ответа Бухарина на первую статью Крупской…

Из документа, подписанного девятью товарищами, мы узнали, что Сталин не читал до сих пор напечатанного в “Бедноте” изложения его предложения об уравнивании рабочих и крестьян в правах и о передаче земли крестьянам на 40 и более лет. Но вся Россия читала это…

Ясное констатирование того факта, что около двух третей хлебных избытков находится действительно в руках 12% крестьянских дворов, может и должно служить предпосылкой той политики снижения намеренно вздутых в данный момент цен на хлеб, необходимость которой не может быть не признана всеми. Если партия, рабочий класс и основная масса крестьянства не усвоят себе этих цифр распределения урожая, политика снижения цен на хлеб неизбежно будет воспринята как поход против середняка и может дать самый отрицательный политический результат. i

Наши выступления начиная со статьи Зиновьева “Философия эпохи”, его книги “Ленинизм”, доклада Каменева в Московском комитете и статей Крупской были направлены именно к тому, чтобы восстановить эту линию ленинизма. Если после всех этих выступлений большинство “семёрки” вынуждено было принять резолюцию т. Молотова (на октябрьском пленуме ЦК. — Ю.Ж.), то мы считаем это прямым оправданием нашего выступления (не против ЦК, как облыжно утверждает «девятка», а против ошибок большинства “семёрки”). Мы, однако, уверены, что для того, чтобы линия партии действительно была правильной, необходима открытая перед партией критика указанных нами уклонов…

Наше объединение создалось для зашиты ленинизма против неленинских уклонов в партии. Мы и теперь стоим и всегда будем стоять за единство ленинцев, но на ясной и точной ленинской платформе, за такое объединение ленинцев, которое готово защищать ленинизм от извращений его, откуда бы они ни шли.

Мы — за коллективное руководство, но тогда, когда оно основано на действительно коллективном обсуждении, выяснении и решении всех важнейших вопросов. Большинство “семёрки” этого до сих пор ни в какой мере не обеспечивало. Этого мы хотим достигнуть.

Мы — за то, чтобы наши разногласия были изжиты внутри ленинцев — членов ЦК, и, согласно нашему заявлению, готовы приложить все усилия, чтобы найти объединяющую нас форму критики неленинских уклонов. От борьбы против извращения ленинизма мы не откажемся.

От вас, товарищи, зависит выпрямление линии партии»{569}.

Искренний призыв никто не захотел услышать. Для начала те, к кому он был обращен непосредственно.

Бухарин, которому оставили сложный выбор: либо признать правоту своих идейных противников и навсегда сойти с политической сцены, либо, в свою очередь, опорочить их, изобразив фракционерами, создателями антипартийной оппозиции.

Сталин, с самого начала создания «тройки» находившийся в весьма сложных отношениях с Зиновьевым и Каменевым. Вряд ли забывший их готовность полтора года назад отстранить его от поста генсека. Раздосадованный напоминанием о неудачном интервью в «Бедноте». Оскорблённый поднятыми разговорами об отсутствии коллективного принятия решений в руководящей группе, воспринимаемыми им как обвинение в термидорианстве.

И все остальные члены «девятки», дискредитировавшие себя постоянной поддержкой своих лидеров: Рыков и Томский — Бухарина; Дзержинский, Калинин, Молотов, Рудзутак — Сталина.

Не захотело услышать еретиков и подавляющее большинство делегатов хорошо срежиссированного съезда. То ли под влиянием эмоциональных доклада и заключительного слова Сталина, речи Бухарина, оказавшейся чуть короче содоклада Зиновьева, то ли из-за обнаружившегося конформизма они признали появление «новой оппозиции». Осудили её, причислив к ней не только тех, кто своими выступлениями поддержал позицию Зиновьева, Каменева, Крупской, Сокольникова, но и вообще всех делегатов от ленинградской организации.

Только потому 14-й съезд РКП(б), переименованной в последний день его работы в ВКП(б), так и не стал поворотным в жизни страны. С молчаливого согласия большинства доклад Каменева «О народном хозяйстве» — то есть по ключевой проблеме, сняли с повестки дня. Объяснили столь беспрецедентное решение весьма своеобразно. Мол, Каменев «не выражает линии Центрального комитета», раз он проголосовал против одобрения резолюции по отчёту ЦК. Той самой резолюции, которая «дала директиву» всего лишь «держать курс на индустриализацию страны». Зато подтвердила расширение арендных прав и права найма рабочей силы, пойдя навстречу кулакам.

Заключение

14-м партсъездом завершился относительно мирный период политической борьбы, борьбы за власть. Ведь тогда опале; да и то лишь с чиновничьей, а не партийной точки зрения, подвергли только двух оппозиционеров. На первом же пленуме ЦК нового состава, прошедшем 1 января 1926 года.

Каменева перевели из членов в кандидаты в члены ПБ. А 16 января его сняли с поста председателя СТО и утвердили в должности наркома торговли СССР.

Вторым пострадавшим стал Сокольников, вообще не избранный в ПБ, даже кандидатом. 16 января снятый с должности наркома финансов СССР и назначенный «всего лишь» заместителем председателя Госплана СССР.

Место Каменева занял Рыков, совместивший посты председателей СТО и СНК СССР. Резко поднявшийся в партийной иерархии, ибо он теперь председательствовал на заседаниях и ПБ, и пленумов ЦК.

Бухарину ждать «повышения» пришлось долгих десять месяцев. Сначала — вывода Зиновьева из ПБ — в июле 1926 года, затем освобождения от работы в Коминтерне — в октябре того же года. Лишь тогда в составе нового коллегиального органа ИККИ — политическом секретариате, заменившем ликвидированный пост председателя, оказалось двое представителей ВКП(б) — Бухарин и Сталин. Это и сделало Бухарина фактически главой Коминтерна.

Неоспоримая победа Бухарина, апологета интересов зажиточного крестьянства, в декабре 1925 года определила жизнь Советского Союза на последующие полтора десятилетия.

Привела к объединению рядов «левых». И старых — Троцкого, троцкистов, и новых — Зиновьева, его сторонников. Не смирившихся с поражением. Не своим личным, нет. Исповедуемого ими марксизма, ленинизма, столь вопиюще искажённых, извращённых Бухариным и его «школой». Объединения, оказавшегося настолько опасным для последних, что уже в июле 1926 года из ПБ вывели Зиновьева, а в октябре — Троцкого и Каменева. Тем и начали ту внутрипартийную борьбу, перешедшую все допустимые границы и завершившуюся в 1937–1938 годах массовыми репрессиями.

Привела победа Бухарина и к искусственному продлению не оправдавшего, по твёрдому убеждению оппозиции, НЭПа в тех формах, в которых он сложился. Поэтому индустриализацию, чтобы наверстать упущенное время, пришлось проводить форсированно, с теми трудностями, которых можно было бы избежать. А усиление роли зажиточного крестьянства обусловило ту классовую борьбу в деревне, которая и приняла уродливую форму раскулачивания.

Сам же Бухарин, как скоро выяснилось, победу одержал пиррову. В апреле 1929 года 16-я партийная конференция всё же признала наибольшей опасностью «правый уклон», о котором писали в «Докладной» и «Нашем ответе» Зиновьев, Каменев, Крупская, Сокольников. Выразителем же такого уклона партия назвала Бухарина.

* * *

Примечания

1

Первым выразил сомнение в подлинности последних писем и статей Ленина и обосновал их В.А. Сахаров в фундаментальной монографии «Политическое завещание» Ленина (М., 2003, 714 стр.).

Ссылки

1

Цит. по: Ширер У. Взлёт и падение третьего рейха. М., 1991, с. 89–90.

2

Российский государственный архив социально-политической истории (далее РГАСПИ). Ф. 17, оп. 163, д. 311, л. 14.

3

Народное и государственное хозяйство Союза Советских Социалистических Республик. М., 1923, с. 116, 175.

4

Собрание узаконений и распоряжений рабоче-крестьянского правительства СССР (далее СУ). 1922, № 28, ст. 318.

5

Трудовые конфликты в Советской России. 1918–1929 гг. М., 2010, с. 23.

6

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 163, д. 314, л. 22.

7

Там же, д. 315, л. 9.

8

5-й Всероссийский съезд профсоюзов. М., 1922, с. 28.

9

Народное хозяйство СССР за 1922/23 год. М., 1924, с. 125.

10

Там же, с. 141.

11

Там же, с. 176.

12

Одиннадцатый съезд РКП(б). М., 1961, с. 105–108.

13

Правда. 1923,12 и 14 января.

14

Народное хозяйство.., с. XIV.

15

Известия. 1923, 18 января.

16

Народное и государственное хозяйство.., с. 132.

17

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 71, д. 1, лл. 3–4.

18

Там же, лл. 6–14.

19

Ленин В.И. ПСС. Т. 45, с. 61.

20

Одиннадцатый съезд РКП(б).., с. 134.

21

Ленин В.И. ПСС. Т. 45, с. 87.

22

Сахаров В.А. «Политическое завещание» Ленина. М., 2003, с. 94.

23

Там же, с. 653–658.

24

Там же, с. 658–660.

25

Там же, с. 660–662.

26

Восьмой съезд РКП(б). М., 1959, с. 115.

27

Известия ЦК КПСС. 1989, № 9, с. 199.

28

Там же, с. 192–193.

29

Там же, с. 198–200.

30

Ленин В.И. ПСС. Т. 45, с. 211–212.

31

Там же.

32

Образование СССР. М., 1948, с. 296–297.

33

Коммунистический интернационал. 1923, № 26–27, с. 7143.

34

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 163, д. 312, лл. 21–21 об.

35

Там же, ф. 323, оп. 2, лл. 4–6.

36

Там же, ф. 17, оп. 163, д. 317, л. 16.

37

Там же, ф. 323, оп. 2, д. 52, лл. 8–12.

38

Александров И.Г. Экономическое районирование России. О районировании. — Вопросы экономического районирования СССР (1917–1929). М., 1957, с. 66–96.

39

Ленин В.И. ПСС. Т. 45, с. 15.

40

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 2, д. 88, лл. 1–2.

41

Там же, д. 93, лл. 3,1.

42

Несостоявшийся юбилей. М., 1992, с. 124–127.

43

Ленин В.И. ПСС. Т. 54, с. 299–300.

44

Несостоявшийся.., с. 130.

45

Там же, с. 140.

46

Там же, с. 140–142; РГАСПИ. Ф. 5, оп. 2, д. 30, лл. 1–3.

47

Известия ЦК КПСС. 1990, № 9, с. 148.

48

Там же.

49

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 163, д. 324, лл. 16–22.

50

Там же, л. 15.

51

Там же, ф. 5, оп. 2, д. 31, л. 1.

52

Там же, ф. 17, оп. 163, д. 315, л. 29.

53

Ленин В.И. ПСС. Т. 45, с. 476.

54

Там же, с. 476–477.

55

Там же, с. 478.

56

РГАСПИ. Ф. 5, оп. 1, д. 33, лл. 19, 41–50.

57

Там же, лл. 4–4 об, 5–5 об.

58

Дневник дежурного врача. — Кентавр. 1991, октябрь — декабрь,

59

Ленин В.И. ПСС. Т. 54, с. 329.

60

Известия ЦК КПСС. 1990, № 9, с. 149.

61

Там же, с. 48.

62

Ленин В.И. ПСС. Т. 54, с. 330.

63

Двенадцатый съезд Российской коммунистической партии (большевиков). М., 1923, с. 541–542.

64

Известия ЦК КПСС. 1990, № 9, с. 163.

65

Там же, с. 151–152.

66

Несостоявшийся юбилей.., с. 180–181.

67

Там же, с. 183–184,

68

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 163, д. 295, л. 28.

69

Там же, д. 332, лл. 22, 21.

70

Устрялов Н.В. Patriotica. — Смена вех. Прага, 1921, с. 65–71.

71

Левые коммунисты в России. М., 2008, с. 215–272.

72

Ленин В.И. ПСС. Т. 45, с. 383–388.

73

Там же, с. 390.

74

Зиновьев Г.Е. Наши задачи. — Правда. 1923, 2 марта.

75

Осинскии Н. Реформа Рабкрина или реформа центрального аппарата в целом? — Правда. 1923, 23 марта.

76

Преображенский Е. О том, что назрело. — Правда. 1923, 23 марта.

77

Красин Л. Контроль или производство? — Правда, 1923, 23 марта.

78

Красин Л. Ответ т. Мартынову. — Правда. 1923, 15 апреля.

79

Левые коммунисты.., с. 207–214.

80

Бухарин Н. Влияние НЭПа и «уклоны» в рабочем движении. — Правда. 1923, 25 марта.

81

Правда. 1923, 3 апреля.

82

Там же, 11 апреля.

83

Правда. 1923, 20 марта.

84

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 163, д. 325, л. 19.

85

Правда. 1923, 5 апреля.

86

Там же, 20 апреля.

87

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 163, Д. 321, лл. 50–51.

88

Там же, д. 325, л. 39.

89

Там же, д. 326, лл. 11–11 об.

90

Там же, д. 321, л. 21; д. 324, л. 10.

91

Там же, д. 328, лл. 2–5.

92

Там же, д. 315, л. 23.

93

Правда. 1923, 20 и 23 марта.

94

РГАСПИ. Ф. 17, оп.2, д. 94, л. 3; д. 95, лл. 1–2; д. 96, л. 1.

95

Двенадцатый съезд.., с. 6–47.

96

Там же, с. 55.

97

Там же, с. 92–95.

98

Там же, с. 105–107.

99

Там же, с. 113–119.

100

Там же, с. 119–122.

101

Там же, с. 123–126.

102

Там же, с. 129–133.

103

Там же, с. 139–146.

104

Там же, с. 210.

105

Там же, с. 282–322.

106

Там же, с. 331–363.

107

Там же, с. 622–623.

108

Двенадцатый съезд.., с. 651.

109

Там же, с. 388–411.

110

Там же, с. 412–428.

111

Там же, с. 151–152.

112

Там же, с. 152–154.

113

Там же, с. 439–454.

114

Известия ЦК КПСС. 1990, № 9, с. 156.

115

Там же, с. 157.

116

Там же, с. 159.

117

Там же, с. 158.

118

Там же, с. 159.

119

Там же, с. 160–161.

120

Ленин В.И. ПСС. Т. 26, с. 107–108.

121

Там же, т. 45, с. 356–362.

122

Двенадцатый съезд.., с. 455, 474; Известия ЦК КПСС. 1991, № 3, с. 171.

123

Двенадцатый съезд.., с. 548, 551–552, 563.

124

Там же, с. 520–522.

125

Там же, с. 540–541.

126

Известия ЦК КПСС. 1991, №4, с. 171.

127

Там же, № 3, с. 173.

128

Там же, № 4, с. 161–163.

129

Там же, с. 172.

130

Там же, с. 178.

131

Там же, №4, с. 166.

132

Ленин В.И. ПСС. Т. 45, с. 359.

133

Известия ЦК КПСС. 1991, № 5, с. 162.

134

Там же, № 4, с. 169–173.

135

Там же, №5, с. 159.

136

Там же, с. 160.

137

Там же.

138

Двенадцатый съезд.., с. 575–576.

139

Там же, с. 623–624, 627.

140

Там же, с. 645–649.

141

Там же, с. 651.

142

Документы внешней политики СССР. Т. VI. М., 1962, с. 297–302.

143

РГАСПИ. Ф.17, оп. 163, д. 321, лл. 7, 10.

144

Документы.., с. 288–298.

145

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 163, д. 335, лл. 1–2.

146

Документы.., с. 325–330, 334–338.

147

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 163, д. 341, л. 1.

148

Там же, д. 334, л. 34.

149

Там же, л. 10.

150

Там же, д. 338, л. 25.

151

Там же, д. 337, л. 7.

152

Там же, д. 339, лл. 6–7, 9–11.

153

Раковский X. Основные задачи момента. Харьков, 1923,с.27,63–65.

154

Тайны национальной политики ЦК РКП. М, 1992, с. 15.

155

Там же, с. 22.

156

Там же, с. 25.

157

Там же, с. 44.

158

Там же, с. 43.

159

Там же, с. 258.

160

Там же, с. 52–53.

161

Там же, с. 61–62.

162

Там же, с. 108–109.

163

Там же, с. 270.

164

Там же, с. 271.

165

Там же.

166

Там же, с. 258–259.

167

Там же, с. 29–31.

168

Там же, с. 35.

169

Там же, с. 37.

170

Там же, с. 58.

171

Там же, с. 55–56.

172

Там же, с. 74–78.

173

Там же, с. 245–251.

174

Там же, с. 221–228.

175

Там же, с. 84.

176

Там же, с. 99–104.

177

Там же, с. 260–261, 264.

178

Там же, с. 272.

179

Там же, с. 280–281.

180

Там же, с. 282–285.

181

РГАСПИ. Ф. 558, оп. 1, д. 2479, лл. 92–105.

182

Там же, ф. 17, оп. 163, Д. 344, лл. 34–35.

183

Правда. 1923, 7 июля.

184

Там же, 14 июля.

185

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 163, д. 344, л. 2; д. 346, л. 3.

186

Коммунистический интернационал. 1923, № 26–27, с. 7143.

187

Правда. 1923, 29, 21, 26, 27, 30 июня, 20 июля.

188

Народное хозяйство СССР за 1922/23 год. М., 1924, с. IX,

189

Правда. 1923,19 июня.

190

Народное хозяйство СССР.., с. XIX, 175, 269, 125.

191

Там же, с. 171.

192

Народное хозяйство СССР за 1923/24 год. М., б/г, с. VII.

193

Народное хозяйство СССР за 1922/23 год.., с. 647.

194

Трудовые конфликты.., с. 23.

195

Народное хозяйство СССР за 1922/23 год.., с. 404, XXXV.

196

Народное и государственное хозяйство Союза Советских Социалистических Республик к середине 1922/23 года. М., 1923, с. 404, 409.

197

Там же, с. 483.

198

Совершенно секретно. Лубянка — Сталину о положении в стране. Т. 1, ч. 2, М., 2001, с. 861–862, 864, 868–869, 885, 909, 913.

199

РКП(б). Внутрипартийная борьба в двадцатые года, (далее- Внутрипартийная…). М., 2004, с. 39.

200

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 163, Д. 347, л. 74.

201

Внутрипартийная.., с. 124.

202

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 163, Д. 350, л. 14.

203

Внутрипартийная.., с. 123.

204

Там же, с. 128–129.

205

Там же, с. 135–136.

206

Там же, с. 137–138.

207

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 163, д. 343, лл. 52–59. 22,

208

Внутрипартийная.., с. 132.

209

Там же, с. 138–139.

210

Правда. 1923, 30 июля.

211

Там же, 15 августа.

212

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 2, д. 100, лл. 2–3.

213

Политбюро ЦК РКП(б) и Коминтерн. М., 2004, с. 164.

214

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 2, д. 101, лл. 6–10.

215

Источник. 1995, № 5, с. 120–127.

216

Политбюро ЦК РКП(б) и Европа. М., 2001, с. 19–20.

217

Там же, с. 22–23.

218

Политбюро ЦК РКП(б) и Коминтерн.., с. 168, 205–206.

219

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 34, д. 274, л. 10.

220

Там же, ф. 17, оп. 166, д. 15, лл. 1–1 об.

221

Политбюро ЦК РКН)б) и Коминтерн.., с. 172–182; РГАСПИ. Ф. 495, оп. 19, д. 68, лл. 1–216 на немецком языке).

222

РГАСПИ. Ф. 558, оп. 1, д. 2550, л. 1.

223

Правда. 1923, 21 сентября.

224

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 87, д. 1, лл. 57, 158, 159.

225

Там же, оп. 2, д. 100, л. 2.

226

Там же, оп. 87, д. 1, л. 174.

227

Там же, оп. 163, д. 357, л. 6.

228

Там же, д. 362, л. 17.

229

Там же, д. 356, лл. 52–63.

230

Там же, ф. 613, оп. 1, д. 13, лл. 36, 46, 61.

231

Совершенно секретно.., с. 935.

232

Там же, с. 933.

233

Трудовые конфликты.., с. 32.

234

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 163, д. 364, лл. 16–17, 14; д. 367, л. 22.

235

Там же, оп. 2, д. 103, л. 1.

236

Там же, оп. 166, д. 6, л. 8 об.

237

Внутрипартийная.., с. 100.

238

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 166, д. 6, лл. 6–8; д. 7, л. 5; д. 13, л. 1,об.

239

Там же, д. 15, лл. 4–4 об.

240

Там же, оп. 163, д. 346, л. 7; д. 352, л. 21.

241

Там же, оп. 2, д. 102, л. 2; д. 103, лл. 2–3.

242

Внутрипартийная.., с. 147–148.

243

Там же, с. 149.

244

Там же, с. 150.

245

Там же, с. 154–165.

246

Там же, с. 168–169.

247

Там же, с. 174.

248

Там же, с. 180–183.

249

Там же, с. 193–194.

250

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 163, Д. 371, лл. 48–48 об., 49–49 об.

251

Там же, л. 47.

252

Внутрипартийная.., с. 197–214.

253

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 163, д. 371, лл. 23–23 об.

254

Внутрипартийная.., с. 195.

255

Там же, с. 223–242.

256

Правда. 1923, 23 октября.

257

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 2, д. 107, лл. 98–99.

258

Там же, д. 104, лл. 20, 21, 26–30.

259

Внутрипартийная.., с. 247–252.

260

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 2, д. 104, л. 26.

261

Внутрипартийная.., с. 266–267.

262

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 2, Д. 104, л. 52.

263

Коминтерн против фашизма. М., 1999, с. 110.

264

Политбюро и Европа.., с. 21.

265

Правда. 1923, 3 ноября.

266

Там же, 4 ноября.

267

Там же, 13, 17, 18, 20, 21 ноября.

268

Там же, 22 ноября.

269

Там же, 28 ноября.

270

Сталин. Сочинения. Т. 5, с. 354–370.

271

Известия ЦК КПСС. 1990, № 12, с. 164–165.

272

Там же, с. 125.

273

Народное хозяйство СССР за 1922/23 год.., с. XIX, 269,

274

Там же, с. 607.

275

Трудовые конфликты.., с. 32.

276

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 171, д. 17, л. 2.

277

Внутрипартийная.., с. 145–146.

278

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 171, д. 17, лл. 21–29.

279

Там же, лл. 37–45; д. 19, л. 13.

280

Там же, д. 17, лл. 37–45.

281

Там же, д. 19, л. 183.

282

Там же, л. 192.

283

Там же, л. 37.

284

Там же, л. 164.

285

Там же, лл. 108–109.

286

Там же, д. 18, л. 7.

287

Там же, оп. 166, д. 15, лл. 7–7 об.

288

Там же, д. 20, лл. 8–9.

289

Там же, оп. 171, д. 18, л. 17.

290

Там же, д. 17, лл. 125–146; Правда. 1923, 2 декабря.

291

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 171, д. 26, лл. 92–94.

292

Там же, л. 112 об.

293

Внутрипартийная.., с. 295–296.

294

Кентавр. 1992, ноябрь-декабрь, с. 129.

295

Правда. 1923, 8 июля.

296

РГАСПИ. Ф. 16, оп. 2, д. 13, л. 405.

297

Там же, ф. 17, оп. 163, д. 380, л. 50.

298

Внутрипартийная.., с. 287.

299

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 163, д. 378, л. 36; д. 380, л. 26.

300

Внутрипартийная.., с. 286–287.

301

Там же, с. 302–304.

302

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 163, д. 383, л. 4; д. 391, л. 3.

303

Внутрипартийная.., с. 348.

304

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 163, д. 392, л. 30.

305

Там же, оп. 171, д. 26, л. 223.

306

Там же, д. 27, лл. 94, 111–113.

307

Внутрипартийная.., с. 305.

308

РГАСПИ.Ф. 17, оп. 171, д. 27, лл. 18–19.

309

Там же, лл. 80–81.

310

Там же, д. 5, л. 18.

311

Там же, л. 40.

312

Внутрипартийная.., с. 354–356.

313

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 171, д. 5, лл. 6–6 об.

314

Там же, л. 10.

315

Там же, лл. 40–41, 45, 50.

316

Там же, оп. 163, д. 380, л. 21.

317

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 171, д. 30, лл. 139–139 об.

318

Там же, оп. 163, д. 386, л. 7.

319

Там же, оп. 171, д. 33, лл. 40–41.

320

Там же, л. 42.

321

Там же, л. 72.

322

Там же, л. 74.

323

Там же, лл. 163–163 об.

324

Там же, оп. 2, д. 107, л. 23.

325

Правда. 1923, 30 декабря.

326

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 2, д. 107, лл. 26–32.

327

Там же, лл. 68–69.

328

Правда. 1923, 25 декабря.

329

Тринадцатая конференция Российской коммунистической партии (большевиков). М., 1924, с. 6–13.

330

Там же, с. 50–51.

331

Там же, с. 16, 19.

332

Второй съезд Советов Союза Советских Социалистических Республик. М., 1924, с. 75.

333

Тринадцатая конференция.., с. 62.

334

Там же, с. 205; Двенадцатый съезд Российской коммунистической партии (большевиков). М., 1923, с. 622.

335

РГАСПИ. ф. 17, оп. 171, д. 33, л. 48.

336

Тринадцатая конференция.., с. 20.

337

Там же, с. 32.

338

Там же, с. 69–70.

339

Там же, с. 41.

340

Там же, с. 55, 67.

341

Там же, с. 80–83.

342

Правда. 1923, 1 декабря.

343

РГАСПИ. Ф. 17, on. 163, д. 394, л. 2; д. 398, л. 39; д. 406, л. 11 д. 407, л. 39 об; д. 414, л. 28.

344

Второй съезд Советов.., с. 71.

345

Там же, с. 73.

346

Там же, с. 106.

347

Там же, с. 116.

348

Советская торговля. 1928, № 49, с. 9.

349

Там же, № 41, с. 5.

350

Второй съезд Советов.., с. 187–188.

351

Там же, с. 191.

352

Там же.

353

Там же, с. 217.

354

Совершенно секретно. Лубянка — Сталину, т. 2. М., 2001, с. 22–24.

355

Там же, с. 39, 75; Трудовые конфликты.., с. 23.

356

Совершенно секретно.., т. 2, с. 27–29, 34.

357

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 163, д. 391, л. 22; д. 399, лл. 3–4; д. 408, л. 27; д. 409, л. 13.

358

Там же, д. 306. л. 43; д. 398, л. 32; д. 412, л. 14; Д. 417,лл. 22–23.

359

Там же, д. 415, л. 47; д. 416, л. 21.

360

Ленин В.И. ПСС. Т. 45, с. 343–344.

361

Там же, с. 345.

362

Там же, с. 346.

363

Там же, с. 474.

364

Там же, с. 594.

365

Вопросы истории КПСС. 1991, № 9, с. 54.

366

РГАСПИ. Ф. 17, on. 2, Д. 246, вып. IV, с. 65; д. 129, л. 2.

367

Сахаров В.А. Указ. соч., с. 544.

368

Четырнадцатый съезд РКП(б). М., 1926, с. 455–456, 950.

369

Там же, с. 456.

370

Известия ЦК КПСС. 1991, № 4, с. 203.

371

Там же, с. 205–206.

372

Совершенно секретно.., т. 2, с. 26.

373

Там же, с. 93.

374

Там же, с. 98, 103.

375

Там же, с. 101, 103.

376

Там же, с. 108–110.

377

Тринадцатый съезд РКП(б). М., 1924, с. 65–113.

378

Там же, с. 152, 176, 182.

379

Там же, с. 197–212.

380

Там же, с. 205–207.

381

Там же, с. 253, 256

382

Там же, с. 91.

383

Там же, с. 637.

384

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 163, д. 413, л. 8.

385

Там же, д. 407, л. 46; д. 409, л. 18; д. 414, л. 47.

386

Там же, д. 406, лл. 23, 25; Правда. 1924, 2 марта.

387

Тринадцатый съезд.., с. 39.

388

V конгресс Коминтерна. М., 1924, с. 516, 509.

389

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 163, Д. 411, л. 29.

390

Там же, д. 428, л. 20.

391

Там же, д. 432, л. 9.

392

Там же, д. 417, лл. 27–28.

393

Там же, д. 432, лл. 10–12.

394

Совершенно секретно.., т. 2, с. 117, 115.

395

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 163, Д. 432, лл. 6–8.

396

Там же, д. 434, л. 31.

397

Там же, лл. 21–27.

398

Стенограммы заседаний Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б). 1923–1938. т. 1.М., 2007, с. 215–250.

399

Сталин И. Сочинения, т. 6, с. 257–258.

400

Васецкий Н. Ликвидация. Сталин, Троцкий, Зиновьев. М., 1989, с. 39; Бажанов Б. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. М., 1990, с. 135.

401

Надточиев В. «Триумвират» или «семёрка»? Из истории внутрипартийной борьбы в 1924–1925 годах. — Трудные вопросы истории. Поиски. Размышления. Новый взгляд на события и факты. М., 1991, с. 68–70.

402

Родина. 1994, № 7, с. 73.

403

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 163, д. 446, л. 14.

404

Там же, д. 459, лл. 11–12.

405

Там же, д. 448, л. 58.

406

Совершенно секретно.., т. 2, с. 213.

407

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 163, Д. 449, л. 43.

408

Там же, лл. 39–40.

409

Там же, л. 38.

410

Заря Востока. 1924, 7 сентября.

411

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 163, Д. 451, лл. 34–34 об., 21.

412

Там же, оп. 2, д. 148, лл. 140–159.

413

Сталин. Т. 6, с. 319–320.

414

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 2, д. 151, лл. 146–161.

415

Правда. 1924, 2 ноября.

416

Архив Троцкого. М., 1990, т. 1, с. 108.

417

Там же, с. 108–109.

418

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 2, д. 148, лл. 47–50.

419

Там же, лл. 51–52.

420

Там же, лл. 101–102.

421

Там же, л. 107.

422

Там же, л. 54.

423

Там же, лл. 37–39.

424

Троцкий Л.Д. К истории русской революции. М., 1990, с. 278–279.

425

Там же, с. 272, 278.

426

Там же, с. 269.

427

Там же, с. 255–256; Сталин, т. 3, с. 4–8.

428

Известия ЦК КПСС. 1991, № 7, с. 159.

429

Там же, с. 161, 166.

430

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 163, д. 467, л. 52.

431

Там же, д. 466, л. 36.

432

Известия ЦК КПСС. 1991, № 8, с. 180.

433

Там же, с. 179.

434

Там же, с. 180.

435

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 171, д. 48, л. 12.

436

Известия ЦК КПСС 1991, № 8, с. 183.

437

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 171, д. 48, л. 15. 24.

438

Там же, л. 19

439

Там же.

440

Известия ЦК КПСС. 1991, № 8, с. 183–185.

441

Сталин. Т. 7, с. 6–10.

442

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 2, д. 156, лл. 7–20.

443

Там же, лл. 21–32.

444

Там же, лл. 21–32.

445

Там же, лл. 37–38.

446

Там же, л. 44.

447

Там же, лл. 51–58.

448

Правда. 1925, 20 января.

449

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 2, д. 161, лл. 75, 104.

450

Там же, д. 158, лл. 10–11.

451

Там же, лл. 38–39.

452

Там же, л. 23.

453

Там же, д. 161, лл. 17–38.

454

Там же, л. 47.

455

Сталин. Т. 7, с. 11–14.

456

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 2, д. 161, лл. 115–178.

457

Там же, д. 169. лл. 102–104.

458

Там же, д. 161, л. 163.

459

Там же, д. 156, л. 5.

460

Сталин. Т. 6, с. 371, 374–375.

461

Там же, т. 7, с. 16–18.

462

Четырнадцатая конференция Российской коммунистической партии (большевиков). М.-Л., 1925, с. 220, 223, 237–238.

463

Там же, с. 4–6.

464

Там же, с. 9,22.

465

Там же, с. 25–26, 38, 48–49, 52.

466

Там же, с. 84–85.

467

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 163, д. 484, л. 27.

468

Там же, оп. 87; д. 178, л. 104.

469

Совершенно секретно.., т. 2, с. 148.

470

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 163, д. 484, лл. 28–31.

471

Четырнадцатая конференция.., с. 86.

472

Там же, с. 183.

473

Там же, с. 253–254.

474

Там же, с. 287.

475

Там же, с. 151–179.

476

Там же, с. 192.

477

Там же, с. 304–305.

478

Там же, с. 309.

479

Сталин. Т.7, с. 90–132.

480

Там же, с. 153.

481

Там же, с. 179–180.

482

Третий съезд Советов СССР. М., 1925, с. 27–53.

483

СУ. 1924, № 27, ст. 233; РГАСПИ. Ф. 17, оп. 166, Д.77, лл. 4–4 об.

484

Третий съезд Советов.., с. 55–62.

485

Там же, с. 159–199.

486

Там же, с. 240–247.

487

Там же, с. 425, 437, 441.

488

Там же, с. 538.

489

Троцкий Л.Д. К социализму или к капитализму? М, 1925, с. 60–61; она же — «Правда». 1, 2, 16,17, 20, 22 сентября.

490

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 163, Д. 491, л. 57.

491

Там же, ф.325, оп.1, д. 530, лл. 51–52.

492

Там же, л. 60.

493

Там же, лл. 62–63.

494

Там же, д. 534, лл. 4–5.

495

Большевик. 1925, № 16, с. 67–70.

496

Там же, с. 71–73.

497

Двенадцатый съезд.., с. 650.

498

Там же, с. 646.

499

Правда. 1925, 10 мая.

500

Раковский X. Основные задачи момента. Харьков, 1923, с. 63–67.

501

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 171, д. 48, лл. 11, 35, 37, 52, 54.

502

Там же, оп. 26, д. 1, лл. 11,35, 37, 52, 54, 123, 130–131,136.

503

Сталин. Т. 8, с. 151–154.

504

Известия ЦК КПСС. 1991, № 8, с. 188–189.

505

Там же, с. 191.

506

Там же, с. 192.

507

Большевик. 1925, № 2, с. 40–55.

508

Там же, № 8, с.10–12; № 9–10, с.4–5.

509

РГАСПИ. Ф. 54, оп. 1, д. 139, лл. 5–10.

510

Четырнадцатая конференция.., с. 287.

511

Сталин. Т. 7, с. 153–155.

512

Большевик. 1925, № 15, С. 44–46.

513

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 163, д. 498, лл. 21–21 об.

514

Там же, лл. 29–31.

515

Там же, д. 500, лл. 44–45.

516

Совершенно секретно.., т. 3, ч. 1. М., 2002, с. 491–492.

517

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 163, д. 497, лл. 45–45 об.

518

Там же, д. 501, лл. 7–8.

519

Там же, д. 504, лл. 22–26.

520

Совершенно секретно.., т. 3, ч. 2. М., 2002, с. 498.

521

Правда. 1925, 17 сентября.

522

Там же, 28 и 29 августа.

523

Там же, 18 сентября.

524

Там же, 20 сентября.

525

РГАСПИ. Ф. 324, оп. 1, д. 507, лл. 21–21 об.

526

Там же, ф. 89, оп. 12, д. 8, лл. 37–37 об.

527

Сталин. Т. 7, с. 238.

528

Там же, с. 255.

529

Правда. 1925, 1,12, 26, 30 августа, 2, 10 сентября.

530

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 2, Д. 197, л. 106.

531

Там же, лл. 119–125.

532

Там же, л. 165.

533

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 163, д. 511, л. 29; д. 518, л. 30; д. 520, л. 12

534

Аникст А. План борьбы с безработицей в 1925/26 году. — Правда. 1925, 5 ноября.

535

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 163, д. 513, л. 22.

536

Аникст А. Указ. соч.,

537

РГАСПИ. ф. 17, оп. 163, д. 513, л. 23.

538

Там же, д. 505, ц. 11; д. 515, л. 19; д. 517, л. 23.

539

Там же, д. 518, лл. 11–11 об.

540

Там же, д. 514, лл. 8–12.

541

Там же, д. 522, лл. 8–9 об.

542

Советская торговля. 1928, № 41, с. 5.

543

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 163, д. 517, лл. 29–33.

544

Там же, оп. 2, д. 198, л. 1.

545

Там же, оп. 163, д. 521, лл. 6–6 об.

546

Там же, лл. 10–27.

547

Там же, д. 511, л. 64.

548

Там же, д. 515, л. 25.

549

Правда. 1925, 9 декабря.

550

Ленинградская правда. 1925, 4 декабря.

551

Там же, 3 декабря.

552

Правда. 1925, 12 декабря.

553

Там же, 10 декабря.

554

Там же, 13 декабря.

555

Там же.

556

Там же.

557

Ленинградская правда. 1925, 16 декабря.

558

Правда. 1925, 20 декабря.

559

РГАСПИ. Ф. 54, оп. 1, д. 139.

560

Там же, т. 11–14.

561

Там же, с. 15–29.

562

Правда. 1925, 8 декабря.

563

РГАСПИ. Ф. 54, оп. 1, д. 139, с. 48.

564

Там же, с. 58–59.

565

Бухарин Н. Пролетариат и вопросы художественной политики. Красная новь. 1925, кн. 17, с. 265–266.

566

Богушевский В. О деревенском кулаке или о роли традиции в терминологии. — Большевик. 1925, №9–10, с. 64.

567

РГАСПИ. Ф. 54, оп. 1, д. 139, с. 65–66.

568

Там же, с. 69–74; Четырнадцатый съезд ВКП(б). М., 1926, с. 493.

569

РГАСПИ. Ф. 54, оп. 1, д. 139, с. 69–74.

Content

Юрий Жуков
ОБОРОТНАЯ СТОРОНА НЭПа.
Экономика и политическая борьба в СССР.
1923-1925 годы

НЭП — это новая экономическая политика

Часть I. НАДЕЖДЫ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Часть II. МЕЖДУУСОБИЦА

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Заключение

Примечания

Ссылки