Ф.Л. Синицын

РАЗДЕЛЯЙ И ВЛАСТВУЙ

Нацистская оккупационная политика

Иисус сказал им:

— Любое царство, разделившееся на враждующие части, приходит в запустение, и никакой город или дом, разделенный враждой, не устоит.

Евангелие от Матфея, 12: 25

ВВЕДЕНИЕ

Великая Отечественная война 1941–1945 гг. занимает одно из главных мест в исторической памяти народов России и новых независимых государств. Событиям войны посвящены сотни исторических исследований, произведений литературы и искусства. В этом году будет отмечаться 70-летие Победы в войне.

Несмотря на обширную историографию, в исторической науке имеется множество неизученных и дискуссионных тем, касающихся истории Великой Отечественной войны. Среди них — роль и место национальной политики[1] противоборствующих сторон — Советского государства и Третьего рейха — на оккупированной территории СССР.

Тема данной монографии имеет не только научное, но и общественно-политическое значение. В России и сопредельных странах продолжаются дискуссии о том, какая судьба ждала их народы, если бы в войне победила Германия. В Прибалтике и на Западной Украине создается собственное видение истории Великой Отечественной войны, в том числе пересматривается роль коллаборационистов и антисоветских повстанцев, разрабатывается концепция «советской оккупации»{1}.

Дать обоснованную оценку событиям Великой Отечественной войны, связанным с воздействием национального фактора, — одна из насущных проблем, стоящих перед российскими историками. Данная монография посвящена решению важной научной задачи — оценке и сравнению масштабности, вариативности и эффективности национальной политики СССР и нацистской Германии на оккупированной территории СССР.

Национальная политика Германии на захваченной территории СССР осуществлялась непосредственно, и ее реализация включала в себя административные (создание административно-территориальных единиц, «самоуправления» и пр.), пропагандистские, военные (создание национальных вооруженных формирований), социально-экономические (введение преференций для того или иного народа) и другие меры. Фактически на захваченной территории СССР германские власти осуществляли не оккупационную, а аннексационную политику, так как целью Третьего рейха был не временный захват европейской части территории Советского Союза (оккупация), а ее присоединение (аннексия) с установлением на ней своего суверенитета[2]. Германия, упразднив на захваченных территориях СССР суверенитет Советского Союза, включая ликвидацию органов власти и административно-территориального устройства, установив свои органы власти и административно-территориальное устройство, фактически, установила на этих территориях свой суверенитет.

Национальная политика СССР на оккупированной германскими войсками территории страны осуществлялась, в основном, с помощью пропагандистских и военных (вооруженное противодействие германским, коллаборационистским и национальным бандповстанческим формированиям со стороны советских партизан) мер. Советский Союз рассматривал захваченную Германией территорию как свою неотъемлемую часть, не отказывался от своего суверенитета на ней и стремился его осуществлять даже в условиях отсутствия фактического контроля над этой территорией. На нее распространялось действие всех актов государственной власти СССР и союзных республик, в том числе в сфере национальной политики. Несмотря на то, что реализация Советским правительством административных, социально-экономических и других мер на захваченной территории страны была затруднена, в эвакуации и в подполье функционировали государственные и партийные органы регионов, оказавшихся под оккупацией[3], а командование советских партизанских отрядов от имени СССР осуществляло власть на контролируемых ими участках территории. Советский Союз вел непрекращающуюся борьбу за возвращение своих территорий, захваченных Германией. При их освобождении созданные оккупантами органы власти немедленно прекращали свое существование, а органы советской власти приступали к деятельности.

Таким образом, проведение анализа советской и германской национальной политики на оккупированной территории СССР представляется возможным в виде сравнения содержания политики двух стран на территории, которую они обе рассматривали как сферу своего суверенитета. В монографии рассматриваются меры политики по отношению к народам СССР, с которыми германские оккупанты планировали сосуществование (как минимум временное). К таким народам относились, фактически, все нации, проживавшие на оккупированной территории, кроме евреев и цыган, которые, согласно планам нацистских идеологов, подлежали уничтожению.

Ни в отечественной, ни в зарубежной исторической науке не создано целостной картины национальной политики СССР и Германии на оккупированной территории Советского Союза в 1941–1944 гг. В тех трудах, где рассматриваются отдельные аспекты этой темы, выявлены их противоположные оценки. Эти пробелы и противоречия будут разрешены в данной монографии.

Глава I. ПОДГОТОВКА К ВОЙНЕ:

Формирование советской национальной политики и политики Германии в отношении народов СССР в предвоенный период (1938 г. — июнь 1941 г.)

§ 1. «РАЗРУШЕНИЕ РУССКОГО КОЛОССА»: Доктрина нацистской политики в отношении народов СССР

Основы внешней политики германских национал-социалистов были сформулированы в трудах А. Гитлера «Моя борьба» (1925–1926 гг.), А. Розенберга «Будущий путь германской внешней политики» (1927 г.), «Миф XX века» (1930 г.) и др. Их идеологические воззрения, в свою очередь, брали свои истоки в более ранних учениях, в том числе ариософии (арманизме) Г. фон Листа и Й.Л. фон Либенфельса, теории «гения сверхчеловека» Д. Эккарта, расовых теориях британца Х.С. Чемберлена и американца Л. Стоддарда. Следует согласиться с обобщающим выводом А.А. Галкина о том, что нацистская идеология характеризовалась множеством напластований и отсутствием логической системы взглядов{2}. Значительные, если не основополагающие, идеи германский национал-социализм взял из расовых воззрений, господствовавших в Британской империи, переняв британскую «мистику силы и расы»{3}. Нацисты широко использовали также оккультные идеи, с целью создания сказочного образа древней истории германцев или пропаганды теории мирового «заговора против немецкой нации»{4}.

В идеологии германского национал-социализма, несмотря на ее определенную хаотичность, можно выделить несколько основных компонентов. Во-первых, это «расовая теория» — миф о превосходстве «германской, нордической расы». Эта идея культивировалась в Германии еще с XIX в.{5}, а Гитлер и его соратники развили ее до почти религиозной веры в расу «арийцев»{6}, которая «призвана управлять» миром{7}. Признаком принадлежности к «германской расе» считалась только «кровь», то есть биологическое происхождение человека{8}, что и было отражено в «Законе о гражданстве Рейха», принятом в 1935 г.{9} Главным врагом «нордической расы», как известно, были объявлены евреи. «Расовое превосходство» германские нацисты культивировали даже своих союзников — итальянцев{10} и японцев{11}. С октября 1939 г. под руководством Г. Гиммлера начал работу Рейхскомиссариат по укреплению немецкой народности, который разрабатывал планы колонизации захваченных территорий, депортации и уничтожения «расово-чуждых элементов», выполняя задачу, поставленную Гитлером: «Ликвидировать миллионы людей низкосортной, размножающейся, как паразит, расы»{12}.

Другим компонентом идеологии национал-социализма была теория «жизненного пространства». Идея немецкой колонизации, направленной на восток, была разработана еще в конце XIX в. и завоевала множество сторонников{13}, среди которых были автор теории «геополитики» Ф. Ратцель (1844–1904) и основатель «Немецкого института геополитики» К. Хаусхофер (1869–1946). Германский «Меморандум о целях войны» от сентября 1914 г. предусматривал «повсеместное изгнание населения и заселение немецким крестьянством» территорий Царства Польского и России{14}. При подписании Брестского мира в 1918 г. Германия потребовала от Советской России как минимум 1,4 млн. кв. км территории{15}.

Планы Гитлера были еще более масштабными — он считал, что «Германия может обеспечить свое будущее только в качестве мировой державы», реализовать создание которой предполагалось за счет территории «России и тех окраинных государств, которые ей подчинены»{16}. За счет территории СССР нацисты рассчитывали удовлетворить колониальные амбиции Германии, которая не смогла создать империю, подобную Британской, а в 1918 г. потеряла все свои немногочисленные колонии. Захваченная западная часть Советского Союза должна была стать «германской Индией», а ее колонизация — подобием истребления британцами коренного населения Австралии{17}. Даже ближайшая к Германии Польша сначала не рассматривалась нацистами как будущая колония, так как Гитлер считал, что сумеет договориться с Польским правительством. Когда этого сделать не удалось, нацисты распространили концепцию «жизненного пространства» и на эту страну{18}: 24 октября 1939 г. Г. Гиммлер заявил, что поляки — это «маленький кусок Азии», и, захватывая Польшу, Германия двигает границы Европы «дальше на восток»{19}.

Германские нацисты находили и другие «основания» для захвата территории СССР. Во-первых, это демографический фактор — снижение рождаемости в Германии и высокая рождаемость в СССР, которая якобы могла угрожать Германии{20}. Во-вторых, нацистские идеологи муссировали «необходимость» противостоять стремлению России «к безграничному расширению»{21}, которое после 1917 г. было усугубилось «большевистской угрозой»{22}. Нацисты также выдумали для себя необходимость бороться и с более далекой — «восточной», «азиатской» угрозой, создав германский плацдарм на захваченной территории России. А. Розенберг уверял, что «деморализованная и надолго обессиленная» большевиками Россия (здесь видно противоречие с уверениями о «большевистской угрозе». — Ф.С.) сама не сможет сдержать некий «надвигающийся многомиллионный поток желтых»{23}.

Так как завоевание СССР являлось главной целью нацистской политики, идеологи НСДАП изучали национальную политику и национальные отношения в Советском Союзе. В середине 1920-х гг. некоторые из них решили, что СССР движется в сторону «национализма». Й. Геббельс считал, что «большевистский интернационализм Москвы» на самом деле является «панславизмом» и приписывал такую ориентацию политики В.И. Ленину, который смог «постичь русский народ в его глубине, в его страстях, в его национальных инстинктах». И.В. Сталин получил аналогичную оценку, так как он «сместил центр тяжести с идеи интернационализма на национально-русскую идею» и стал «русским, а не интернациональным революционером». Борьбу с оппозицией в СССР представители «левого крыла» нацистов (Э. Ревентлов, Г. и О. Штрассеры, И. Геббельс и др.) истолковывали как «борьбу против евреев». О. Штрассер дошел до утверждения, что истинной целью И.В. Сталина было «окончить революцию и ликвидировать коммунизм»{24}. Э. Кох — впоследствии будущий рейхскомиссар Украины и известный славянофоб (он называл украинцев «белыми неграми») — опубликовал работу «Реконструкция Востока», в которой выступал за экономическое сотрудничество с СССР и сближал свои воззрения с «национал-большевизмом»{25}. Реабилитацию казачества в СССР, происшедшую в 1936 г., германские дипломаты трактовали как «ослабление большевистских позиций»{26}. Репрессии в отношении руководителей национальных регионов в СССР в 1937 г. Г. Лейббрандт оценил как проявление борьбы с национальным сепаратизмом{27}.

В конце 1930-х гг. нацистские деятели отметили перемены в политике Советского Союза, связанные с усилением национально-патриотического фактора. К. Хаусхофер писал, что «под личиной Советского Союза» выступает «русский империализм», а «в одежду Советов задрапировано… панславистское и царистское мышление»{28}. 10 мая 1939 г. советник германского посольства в Москве Г. Хильгер в докладе Гитлеру о возможностях урегулирования отношений с СССР подробно рассказал о «новом патриотизме советского общества» и подчеркнул, что «революционное Советское государство Ленина перешло на позиции прагматической и реальной политики Сталина»{29}. В июле 1939 г. во время встречи с советскими дипломатами заведующий Восточноевропейской референтурой Политико-экономического отдела МИД Германии Ю. Шнурре заявил, что руководство Германии отметило и восприняло «национализацию» политики СССР, обосновав это следующими фактами: «Слияние большевизма с национальной историей России, выражающееся в прославлении великих русских людей и подвигов… изменили интернациональный характер большевизма… особенно с тех пор, как Сталин отложил на неопределенный срок мировую революцию»{30}. Новый, «национальный» курс советской политики отмечал и сам Гитлер. В послании к Б. Муссолини в марте 1940 г. он подтвердил, что «советский режим развивается от интернационального большевизма к русскому национализму»{31}.

Тем не менее, несмотря на констатацию «национализации» советской политики и отказа СССР от «Мировой революции», нацисты не изменили своих планов по захвату Советского Союза. Это говорит о том, что борьба с «еврейским большевизмом» и «интернациональным коммунизмом», о которой твердила германская пропаганда, была лишь ширмой для оправдания сугубо захватнических планов в отношении СССР.

Разработкой решения судьбы народов Советского Союза нацисты занимались в течение многих лет, в том числе изучая внутреннее положение в СССР. Внешнеполитическое управление НСДАП во главе с А. Розенбергом занималось исследованием государственной системы и политики Советского Союза{32}, СД собирала материалы о деятельности азербайджанских, грузинских, северокавказских и туркестанских националистических организаций{33}, в Кенигсберге работал «Институт исследований Востока», целью деятельности которого было «постигнуть во всего его проявлениях… русского человека и его духовный склад». Нацисты подчеркивали, что работа этого института «обеспечивает столь важную для будущего хозяйственную и культурно-политическую работу на Востоке к выгоде всего немецкого народа»{34}.

Общепринятой среди германских нацистов идеологией была русофобия. Хотя в Германии не всегда и не везде воспринимали Россию и русских отрицательно{35} и даже не все теоретики нацизма были настроены жестко антирусски (в том числе кумир Гитлера Х.С. Чемберлен, который причислял славян к «арийцам»{36}, и К. Хаусхофер, который ратовал за германо-российско-японский союз{37}), гораздо шире в Германии был распространен шовинистический подход к русским как к «чуждой» нации. Даже в период относительно нормальных отношений между СССР и Германией (до 1933 г.) в германском обществе культивировался образ русских как врага{38}, «азиатского народа», а России — как «чужой страны»{39}.

Таких воззрений придерживался и Гитлер, чье представление о России имело корни в антироссийской политике Австро-Венгрии{40}. Гитлер считал, что русские (как, впрочем, и другие народы России) — это «более низкая раса», чем немцы. Гитлер был уверен в том, что «не государственные дарования славянства дали силу и крепость русскому государству», а «всем этим Россия обязана была германским элементам», в течение столетий живя «за счет именно германского ядра в ее высших слоях населения»{41}. Эти идеи «фюрер» почерпнул от А. Розенберга{42} и некоторых других немцев — выходцев из России{43}. Идеи о «германском ядре» России проявились, например, и в утверждениях писателя и публициста К. фон Кюгельгена о том, что «ученый мир… России состоял в значительной части из немцев»{44}.

А. Розенберг и его соратники, кроме утверждений о «государственной неспособности» русского народа, строили свою русофобскую теорию на тезисе о генетической «ущербности» русского народа. Как «специалист по России», он основывал это мнение на разборе произведений русской классики. В частности, «свойства русского характера», описанные Ф.М. Достоевским, А. Розенберг характеризовал как «нечто нездоровое, больное, чуждое, что перечеркивает постоянно все стремление к возвышенному», «знак уродства души», «признаки испорченной крови». «Ущербность» русского народа А. Розенберг приписывал его мифическому кровосмешению с «азиатами»{45}. Г. Лейббрандт вторил ему, утверждая, что «нордически определенный характер» русского народа был изменен и угашен «монголо-азиатскими инстинктами»{46}.

Приход к власти в России большевиков был для нацистов еще одним «подтверждением» этого тезиса. По мнению А. Розенберга, победа большевизма стала возможной именно благодаря «ущербности» и «отсталости» русского народа, когда после истребления «германского ядра»{47} в России начался «расовый хаос», в рамках которого «восточные народы боролись против традиционных форм германизированного государства»{48}. Поэтому Советская Россия рассматривалась как враг «нордической расы» и европейской культуры{49}. Такое мнение разделяли нацисты других стран. В частности, норвежская партия «Национальное единение» под руководством небезызвестного В. Квислинга выдвигала программу образования некоего «нордического союза», ориентированного на войну с СССР{50}.

То, что русский народ «позволил» установить над собой «еврейско-большевистскую власть», с точки зрения Гитлера, стало еще одним «основанием» для будущего захвата СССР: «Выдав Россию в руки большевизма, судьба лишила русский народ той интеллигенции, на которой до сих пор держалось ее государственное существование… Это гигантское восточное государство неизбежно обречено на гибель… Конец еврейского господства в России будет также концом России как государства»{51}. Таким образом, по мнению нацистов, русский народ был якобы сам «виноват» в том, что Германия получила «право» его завоевать.

Итог формирования политики по отношению к русскому народу подвел А. Розенберг в речи, произнесенной в узком кругу нацистской верхушки 20 июня 1941 г.: расчленение России, радикальное сужение русской этнической территории, депортация русских на Крайний Север и в Сибирь. Он лицемерно отметил, что Германия «не является врагом русского народа», однако намерена русских «повернуть лицом снова на восток», вытеснив их из Европы: «Сибирские пространства огромны и в центральной части плодородны… Даже если русских оттеснят от тех пространств, которые не принадлежат им, для них останется большее пространство, чем у любого европейского народа». А. Розенберг провозгласил также, что «не является божеской справедливостью, когда… русские бессовестно угнетали все народности», чем лицемерно оправдывал ликвидацию Российского государства: «Наша борьба за новое расчленение имеет целью право на самоопределение народов»{52}. Настрою на борьбу с Россией в планировавшейся нацистскими идеологами войне способствовал русофобский настрой германского генералитета. Так, B. Кейтель, выступая в конце ноября 1940 г. перед высшим командным составом вермахта, объявил, что русские «слишком отсталы и некультурны»{53}.

В то же время нацисты не чурались взаимодействия с русской эмиграцией, намереваясь использовать в своих целях ее антисоветский потенциал для ведения разведывательной и подрывной деятельности против СССР. В целом с приходом Гитлера к власти симпатии к национал-социализму в русской эмиграции усилились — в нацистах многие эмигранты видели силу, способную противостоять большевизму. Хотя некоторых русских эмигрантов — среди них был видный деятель РОВС генерал А.А. фон Лампе — настораживали взгляды Гитлера на «восточную проблему», другие верили в то, что нацисты не строят планы захвата и расчленения России{54}. Руководители белой эмиграции надеялись, что Германия поможет свергнуть большевиков и восстановить монархию в России{55}. Появились и пронацистски настроенные русские эмигранты. Например, публицист П.Н. Шабельский-Борк восхищался тем, что «германский национал-социализм воспринял отечественную историю и является ее законным наследником и продолжателем», в то время как «большевизм отрекся от тысячелетней русской истории и приговорен к гибели»{56}. Г.В. Шварц-Бостунич при поддержке нацистских властей читал в Германии (а позже — ив оккупированных странах) лекции о «франкмасонах», «еврействе» и прочих «врагах нацизма»{57}. Проявлялись пронацистские настроения и на более «бытовом» уровне — например, в виде доносов в СД на антинацистские высказывания других эмигрантов{58}.

В мае 1936 г. Гитлер назначил генерала В.В. Бискупского руководителем Имперского координационного агентства по делам русских эмигрантов. В 1938 г. всем русским эмигрантским организациям было предложено самораспуститься и подчиниться ведомству В.В. Бискупского (не сделали этого только НТСНП и в некоторой степени РОВС){59}. В том же году по инициативе Й. Геббельса В.В. Бискупский организовал курсы по политической подготовке русских и украинских эмигрантов, которых, очевидно, готовили к предстоящей войне против Советского Союза{60}. Заигрывание германских властей с русской эмиграцией было абсолютно лицемерным — как же говорилось, нацистские планы были противоположны белоэмигрантским идеям «освобождения России», «восстановления монархии» и пр.

В разработке нацистами политики по отношению к «нерусским» народам СССР проявились две разные позиции. Главным приверженцем первой из них был А. Розенберг, который считал, что Германия в борьбе с Россией должна призвать себе в союзники «нерусские» народы СССР — в особенности, «германизированную» Прибалтику и Украину, которая «стоит на острейших оборонительных позициях против великороссов»{61}. А. Розенберг считал некоторые народы западной части СССР «расово полноценными» настолько, чтобы стать союзниками Германии и достойными будущей германизации{62}.

Однако Гитлер и подавляющая часть других деятелей НСДАП придерживались другого мнения, считая все народы СССР враждебными Германии{63} и не предполагая дарование им каких-либо преференций. В первую очередь, это относилось к славянам, негативное отношение к которым Гитлер вынес еще из своего опыта жизни в Австро-Венгрии{64}. В Третьем рейхе браки немцев со славянами по факту были запрещены (разрешались только по дозволению местного партийного руководства), в оккупированных странах на них были наложены жесткие ограничения{65}. Однако с тактическими целями Гитлер позволил А. Розенбергу и другим деятелям Рейха взаимодействие с националистами из числа «нерусских» народов СССР и муссирование идей о будущей независимости этих народов.

Чрезвычайно важным для нацистских идеологов был «украинский вопрос». Еще в 1927 г. А. Розенберг писал, что необходим «союз между Киевом и Берлином и планирование совместной границы к народной и государственной необходимости»{66}. Нацисты рассчитывали на «столкновение между украинским национализмом и московско-большевистским режимом», которое стало бы новым «этапом в истории украинско-московского антагонизма, в борьбе за освобождение Украины от цепей Москвы»{67}, и реализации «стремления украинского народа к независимости, которое было поддержано Германским рейхом»{68}. В речи 20 июня 1941 г. А. Розенберг провозгласил, что «цель для Германии» — это «свобода украинского народа». Он призвал настроиться по отношению к украинскому народу «более дружественно, чем это может быть необходимо в отношении Прибалтики». На оккупированной территории Украины нужно было способствовать созданию пронацистской политической партии. Германская пропаганда должна была внушить украинцам, что «Московское государство надо рассматривать… как смертельного врага… украинского государства», чтобы Украина была вынуждена «всегда рассчитывать на защиту» со стороны Германии. А. Розенберг подчеркнул, что украинцы могут стать хорошим союзником для Рейха. Он уповал в том числе на недовольство украинцев прекращением советской политики «коренизации», которое привело к тому, что «русские сегодня господа на Украине»{69}. Таким образом, нацистские идеологи пытались использовать в своих целях изменения в советской национальной политике, происшедшие в 1930-е гг.

Реализация германской политики в Белоруссии представлялась нацистским идеологам несколько затруднительной, так как они считали, что «нелегко в ближайшее время найти руководящий состав, который бы лояльно работал на нас, потому что белорусы в интеллектуальном отношении далеко отстают от живущих там великороссов, евреев и поляков»{70}. Тем не менее взаимодействие с антисоветски настроенными кругами Белоруссии предполагалось.

Нацистские идеологи рассчитывали на сотрудничество с казаками, которых они считали не русскими и даже не славянами, а германцами — «потомками остготов, которые в древности прошли через Украину и проникли в Крым»{71}. В довоенный период казакам-эмигрантам сообщили, что, возможно, им придется принять участие в германском «походе на Восток». Казачьи эмигрантские организации также использовались нацистскими властями для сбора разведывательных данных. Так, в январе 1939 г. руководители подразделений «Казачьего национального центра» получили указание в ударном темпе собирать сведения об СССР — о казачьих регионах, Красной Армии и казачьих частях в ней{72}.

Формулирование нацистской политики в отношении народов Прибалтики вылилось, в том числе, в план их «серьезной германизации и освежения крови». Способствовать достижению этой цели должно было то обстоятельство, что «народы Прибалтики никогда не делались русскими, при первой же возможности они поворачивались лицом к Западу», а «в северной части население имело большой процент шведской (и германской) крови». Для облегчения «германизации» в Прибалтике, в отличие от Украины, предполагалось «препятствовать тому, чтобы эстонцы, латыши и литовцы создали какую-либо политическую партию»{73}. Прибалтийские земли должны были получить невысокий административно-территориальный статус. Некоторые нацистские идеологи предлагали отменить использование в Прибалтике национальных названий — Эстонию переименовать в «Пейпусланд», Латвию — в «Дюналанд»{74},[4] с тем чтобы искоренить у прибалтов национальное самосознание.

В отношении народов Кавказа политика формировалась, с одной стороны, проще, так как эта территория была удалена от Германии и не входила в ближайшие планы колонизации, и, с другой стороны, сложнее. Нацисты считали, что кавказцам не свойственно чувство «совместной (национальной) принадлежности», и поэтому даже Шамиль «не смог объединить всех мусульман под своим знаменем». Нацистские идеологи отмечали, что хотя у кавказцев и «присутствует… ненависть к русским», их политические настроения являются «несистематическими», что препятствует «созданию необходимых… условий для консолидации»{75}. А. Розенберг с недоверием и презрением относился к кавказцам, считая, что «если это смешение народов предоставить самим себе, то все они перережут друг другу горло». Поэтому он предлагал не создавать единое «кавказское национальное государство», а найти «решение в духе федерации», применив тот же прием, как и на Украине, — чтобы кавказцы сами «просили Германию обеспечить их культурное и национальное существование»{76}. Германская политика заигрывания с народами советской Центральной Азии, которая не рассматривалась в качестве «жизненного пространства» и не подлежала колонизации, была связана с возбуждением антирусских и антисоветских настроений среди этих народов для облегчения победы над СССР, а также с реализацией внешнеполитических интересов Германии в Афганистане, Иране и Синьцзяне{77}.

Политика нацистской Германии в отношении еврейского и цыганского народов, как известно, была направлена на их уничтожение. Никакой «перспективной» национальной политики в отношении евреев и цыган на территории, контролируемой Третьим рейхом, не было предусмотрено, так как антисемитизм являлся концептуальной основой нацистской идеологии{78}, а цыгане рассматривались как один из самых «расово неполноценных народов»{79}.

Отдельным важным вопросом для германского руководства были планы в отношении немецкого населения СССР. Нацисты провозгласили, что все немцы, независимо от их гражданства, местожительства и желания, связаны «нерасторжимыми узами» с Рейхом, который присвоил себе право вмешательства во внутренние дела любого государства под предлогом оказания покровительства немецким меньшинствам{80}. Зарубежные немцы — «фольксдойче», — прошедшие процесс натурализации, получали «фолькслист» — документ, игравший одновременно роль паспорта и удостоверения о «чистоте происхождения». Согласно приказу Г. Гиммлера от 12 сентября 1940 г., польские немцы были разделены на четыре группы, согласно их участию в борьбе за «народность» (то есть в нацистской деятельности) и сохранности немецкого самосознания. Принадлежность к той или иной группе давала больше или меньше прав на получение гражданства Рейха, привилегии и пр.{81} Эта политика после начала войны была перенесена на немцев — граждан Советского Союза.

С национальной политикой Германии была связана ее политика в отношении религии. В целом среди нацистов бытовали два подхода к «религиозному вопросу». Первый, более радикальный, был связан с созданием и внедрением новой религии вместо христианства{82}, которое рассматривалось нацистами как «расово чуждая» идеология, «религия слабых»{83}. Строительство новой религии было основано на возрождении древнегерманского язычества и оккультных идеях{84}. В догматах новой «германской религии», в частности, провозглашалось, что «Адольф Гитлер — новый мессия, посланный на землю, чтобы спасти мир от евреев»{85}. Во многих городах и селах Германии нацисты удаляли кресты и распятия из церквей, школ и других общественных заведений, заменяя их на скульптурные изображения «народных героев»{86}. Другое направление религиозной мысли нацистов — «позитивное христианство» — основывалось на убеждении, что национал-социализм совместим с христианским учением или даже исходит из него. В глазах приверженцев этого направления еврейская нация была врагом как Германии и арийцев, так и христианства{87}. Это направление, которое было организационно оформлено в виде организации «Немецкие христиане», следует рассматривать как временный компромисс между нацистской идеологией и традиционным христианством.

Отношения между нацистскими властями и христианскими конфессиями в Германии были сложными. Конкордат, заключенный с Ватиканом в 1933 г., на некоторое время ослабил преследование католической конфессии в Германии, однако соблюдался лишь в ограниченной степени, и в 1937 г. папа Пий XI осудил Германское правительство за нарушение условий договора и преследование католиков. Германские протестантские церкви испытывали жесточайший нажим, целью которого было установление над ними полного государственного контроля{88}. В то же время Гитлер прямо не запрещал деятельность церквей в Германии, так как в стране со столь долгими христианскими традициями это было бы трудно. Кроме того, он всегда подчеркивал отличие своего движения от «безбожного большевизма» и свой поход против Советской России объявил «походом против безбожников». Хотя М. Борман в июне 1941 г. издал указ, фактически предписавший всем гауляйтерам порвать всякие отношения с церковью, окончательное решение «церковной проблемы» было отложено на послевоенный период{89}.

В довоенный период германские власти, реализуя свои внешнеполитические интересы, пытались создать себе имидж «друзей» православия. С этой целью они оказывали поддержку Русской Православной Церкви Заграницей (РПЦЗ). В 1938 г. была завершена постройка нового православного кафедрального собора в Берлине (Свято-Воскресенский собор), что благоприятно повлияло на отношения Германии с русской диаспорой, а также — на межгосударственном уровне — с Болгарией, Румынией и Югославией. После разгрома Польши оккупанты возвратили православному населению бывших польских территорий отобранное польскими властями церковное имущество{90}. Такая политика имела своей целью заигрывание с восточнославянскими народами и являлась апробацией религиозной политики на планировавшейся к оккупации территории СССР.

К практическому воплощению своих планов в отношении народов СССР нацистское руководство планомерно двигалось все годы после прихода к власти в 1933 г. В Германии была развернута массированная антисоветская пропаганда{91}. Однако в начале 1939 г. руководство Германии в связи с необходимостью обеспечить невмешательство Советского Союза во время захватнических действий Рейха в Европе, снизило накал пропаганды, направленной против СССР. После подписания Пакта о ненападении в августе 1939 г. и Договора о дружбе и границе в сентябре 1939 г. произошло еще более серьезное ослабление антисоветской пропаганды, в том числе были закрыты некоторые периодические издания и изъяты из проката некоторые фильмы{92}. Й. Геббельс приостановил в Министерстве пропаганды деятельность «антикоминтерновского аппарата»{93}. Хотя официального запрета на издание антисоветской литературы не существовало, тем не менее, Министерство пропаганды поручило некоторым издателям воздерживаться от издания подобного рода литературы{94}. Кроме того, были изданы публикации, в которых история России вплоть до революции 1917 г. излагалась без откровенно славянофобских или антисемитских тенденций. Эмоционально напоминалось об исторических и культурных связях России и Германии, в том числе, со ссылкой на изречение Ф. Ницше: «Нам, безусловно, следует сойтись с Россией»{95}. Генерал-майор в отставке Б. Швертфегер писал в изданной в 1939 г. книге «Германия и Россия в трансформации европейского союза», что эти страны «вместе устранят опасное положение в Европе, и каждая в своем пространстве будет содействовать благу… людей и, тем самым, европейскому миру»{96}. Однако заключение Советско-германского пакта и проявившиеся тенденции к «дружбе» с Советским Союзом были негативно встречены некоторыми ортодоксальными нацистами. В частности, А. Розенберг считал, что Пакт «трудно совместить с двадцатилетней борьбой нацистской партии против большевизма»{97}. Й. Геббельс, который испытывал трудности с объяснением германскому народу необходимости заключения Пакта{98}, 16 июня 1941 г. сделал запись в дневнике: «Сотрудничеством с Россией… мы замарали наш кодекс чести. Теперь мы очистимся от этого»{99}.

Тем не менее, как известно, заключение Пакта с СССР было лишь политической уловкой Гитлера. Вопрос о войне с Советским Союзом для нацистов был экзистенциальным и никогда не снимался с повестки дня. В середине 1940 г., решив задачи по захвату Центральной, Северной и Юго-восточной Европы, германское руководство приступило к разработке плана нападения на СССР, получившего известность под названием «Операция “Барбаросса”». Цель нападения на Советский Союз была сформулирована в «Инструкции по развертыванию и боевым действиям по плану “Барбаросса”» от 2 мая 1941 г.: «Война против России — один из важнейших этапов борьбы за существование немецкого народа. Это древняя битва германцев против славянства, защита европейской культуры от московитско-азиатского нашествия, оборона против еврейского большевизма»{100}. 8 мая 1941 г. А. Розенберг разъяснил своим подчиненным, что целью войны против СССР является «избавление на грядущие столетия Германской империи от великорусского… давления»{101}.

Судьба народов и территории СССР была окончательно решена нацистским руководством к моменту нападения на Советский Союз. Гитлер планировал против СССР особую войну, коренным образом отличавшуюся от тех военных действий, которые Германия вела на территории Западной Европы, — войну на уничтожение{102}. В решении вопросов судьбы народов Советского Союза самое непосредственное участие принимали рейхсфюрер СС Г. Гиммлер и министр пропаганды И. Геббельс{103}. Однако основную практическую работу в этой сфере проделал А. Розенберг, который 20 апреля 1941 г. был назначен Уполномоченным по «централизованному решению вопросов восточноевропейского пространства» и разработал проект создания на оккупированной территории СССР административно-территориальных единиц в ранге «Рейхскомиссариатов», указав при этом, что оккупация должна проводиться по-разному в разных регионах{104}.

В уже упоминавшейся речи 20 июня 1941 г. А. Розенберг представил свои планы нацистскому руководству. Он предлагал вычленить из СССР «Россию» в пределах «пространства между Петербургом, Москвой и Уралом». Белоруссия должна была стать «резервацией» для переселения «антиобщественных элементов» из Прибалтики, Генерал-губернаторства и отобранной Германией у Польши в 1939 г. области Вартеланд. Другие три территориальных образования — Украина, Прибалтика и Кавказ — предполагались в качестве новой «лимитрофный зоны», служащей для изоляции России с запада. «Украина» должна была простираться на восток до Тамбова и Саратова. О западных границах и форме потенциального «украинского государства», которое в будущем могло возникнуть под протекторатом Германии, пока не говорилось. Границы прибалтийских территорий должны были пройти от Ленинграда к Новгороду, затем западнее Москвы до границ «Украины». В каждом из этих регионов предполагалась реализация особой политики{105}. На Кавказе А. Розенберг выдвинул план создания «федеративного государства с германским полномочным представительством»{106}. В качестве его северной границы он определил линию от Ростова-на-Дону к Волге{107}. На территории Кавказа и республик Центральной Азии нацисты предполагали провести «эксперимент» с предоставлением населению определенных прав взамен на обеспечение охраны территории Рейха от внешних посягательств{108}. В целом возлагались серьезные надежды на поддержку со стороны народов Кавказа и казаков{109}.

Нацисты планировали осуществлять свою политику на оккупированной территории СССР на основе известного метода «разделяй и властвуй», в том числе используя «возможное наличие противоречий между украинцами и великороссами», «напряженные отношения» между прибалтийскими народами и русскими, «противоречия между туземцами (грузины, армяне, татары и т.д.) и русскими» на Кавказе (особо отмечалось, что «следует считаться с тем, что грузины и татары[5], в противоположность армянам, дружественно настроены к немцам»). Для повышения эффективности управления планировалось выдвижение местных кадров, лояльных к Германии — в частности, считалось, что в Прибалтике этот вопрос мог быть решен достаточно легко — было предписано «опираться на оставшихся там немцев, а также на литовцев, латышей и эстонцев»{110}. Сотрудничества с русскими, в целом, предписывалось избегать — в том числе они не «могли быть использованы в качестве консультантов административных органов» на оккупированной территории СССР{111}.

Несмотря на положительное отношение к проектам А. Розенберга по устройству оккупированной территории СССР, Гитлер рассматривал их только в качестве временных мер, необходимых для обеспечения военной победы Германии. Нацистские руководители были уверены в том, что Рейх не нуждался в поддержке национальных устремлений народов СССР и был способен самостоятельно создать мощную колониальную империю{112}. В конечном итоге, вся европейская территория Советского Союза, в той или иной степени, подлежала «германизации», а коренное население не имело перспектив к сохранению не только государственности, но и национального бытия. В частности, Г. Гиммлер планировал, что 75% славянского населения СССР после оккупации будет «депортировано» в Сибирь. Вполне возможно, что на деле это означало его уничтожение (уничтожение евреев также часто именовалось нацистами «депортацией»){113}.

Перед самым нападением на Советский Союз нацистское руководство дало армии и гражданскому персоналу Рейха последние указания о национальной политике на территории СССР. С целью не антагонизировать его население, нацисты считали необходимым тщательно скрывать свои планы. Декларация Гитлера от 22 июня 1941 г., в которой он обозначил причины и цели войны, начатой против Советского Союза, ни слова не говорила о запланированном Германией геноциде и уничтожении государственности народов СССР. Целью войны Гитлер лицемерно и лживо провозгласил наказание «иудейско-англосаксонских поджигателей войны и их помощников, а также евреев и московского большевистского центра»{114}.

Й. Геббельс записал в своем дневнике 16 июня 1941 г. (очевидно, это были его указания, данные сотрудникам Министерства пропаганды): «Большевизм должен быть низвергнут… Отрава большевизма должна быть искоренена в Европе… В России царизм восстановлен не будет, а в противовес еврейскому большевизму будет построен истинный социализм»{115}. Однако он не указал, кто будет пользоваться плодами этого «социализма».

В то же время, в выступлениях нацистских лидеров звучали слова и об истинных планах Рейха в отношении СССР. А. Розенберг в речи 20 июня 1941 г. четко сказал о том, что «борьба с большевизмом» — это лишь пропагандистское прикрытие: «Мы ведем “крестовый поход” против большевизма не для того, чтобы освободить “бедных русских”… от этого большевизма, а для того, чтобы проводить германскую мировую политику и обезопасить Германскую империю». А. Розенберг подчеркнул, что для этого с русской государственностью должно было быть покончено, а «остаткам» русской этнической территории суждено превратиться в колонию без права на «появление… какого-либо… национального вождя». Расчленение завоеванных территорий А. Розенберг оправдывал тем, что Россия «никогда не была национальным государством, она всегда оставалась государством национальностей», поэтому он ставил задачу «органически выкроить из огромной территории Советского Союза государственные образования и направить их против Москвы, освободив тем самым Германскую империю на будущие века от восточной угрозы»{116}. Й. Геббельс беззастенчиво указывал на экономические (фактически, грабительские) цели войны против СССР: «Сырьевые ресурсы этой богатой страны теперь мы сможем использовать… Итак, вперед. Богатые поля Украины манят»{117}. Таким образом, заявления — в частности, сделанные после войны И. фон Риббентропом, — о том, что целью нападения на Советский Союз являлось «предотвращение будущего нападения» СССР на Германию{118}, не соответствовали истине.

Преступные намерения нацистского руководства в отношении народов СССР подтверждают указания, данные руководством Рейха германской армии: «Инструкция по развертыванию и боевым действиям по плану “Барбаросса”» от 2 мая 1941 г. предписывала «беспощадное тотальное истребление противника» и «в особенности, никакой пощады по отношению к представителям русско-большевистской системы»{119}.13 мая 1941 г. были изданы Указ «О применении военной подсудности в районе “Барбаросса” и об особых мерах войск» и «Директивы об обращении с политическими комиссарами», на основании которых военнослужащие вермахта, фактически, освобождались от ответственности за убийства гражданского населения на оккупированной территории Советского Союза — они получили право расстреливать партизан, всевозможных «несогласных» и «подстрекателей» без суда и следствия, а также брать и убивать заложников{120}.

Санкционированию жестокости в отношении граждан СССР способствовала уверенность нацистского руководства в быстрой победе. И. Геббельс считал, что «большевизм рухнет как карточный домик», а вермахту «предстоит триумфальное шествие, не имеющее себе равных». Он был уверен в том, что уже в первые дни войны будут устранены любые сомнения германского народа в необходимости войны с Советским Союзом и возможные симпатии к СССР: «Нашим солдатам представится возможность лично познакомиться с отечеством рабочих и крестьян. Все они вернутся ярыми противниками большевизма»{121}.

Таким образом, основу нацистских планов с самого начала существования НСДАП составляли уничтожение советского (российского) государства, колонизация завоеванных территорий, порабощение, уничтожение и депортация народов СССР. Война против Советского Союза имела для нацистов экзистенциальное значение как воплощение их планов по завоеванию «жизненного пространства» и, в конечном итоге, мирового господства. Заявления германского руководства о «борьбе с еврейским большевизмом», наказании большевиков за уничтожение «германской правящей верхушки» Российской империи и т.п. были лишь побочными аспектами главной цели нацистов, а заявление об «освобождении порабощенных народов» — полностью лицемерным.

Сложно сделать однозначный вывод о том, какой фактор — национальный или экономический — превалировал в целях Германии по захвату и колонизации территории СССР. Безусловно, нацисты стремились к захвату экономического потенциала Советского Союза. Однако при этом они планировали истощение одной из главных составляющих экономики завоеванной территории — ее трудового потенциала, в виде уничтожения и депортации значительной части населения по «расовым признакам». Такие цели не были характерны для традиционных войн в Европе, когда завоеванное население обычно оставлялось на месте в качестве новых граждан или подданных страны-завоевательницы, которые должны были вносить свой трудовой вклад в развитие новой родины. Таким образом, экономические цели сочетались с «расовыми» — оттеснением с границ Германии и уничтожением представителей неугодных народов.

Можно говорить об абсурдности нацистских планов по захвату силами небольшой Германии такой могущественной страны, как СССР, который к тому же являлся наследником Российской империи. Однако они не казались таковыми нацистам, которые были уверены в том, что своим могуществом Россия была обязана властвовавшему в ней до 1917 г. «германскому элементу» и что после вытеснения этого «элемента» она лишилась своей силы. Нацистские власти считали, что под руководством «расово неполноценных» большевиков Россия противостоять Германии не сможет.

§ 2. «НАЦИОНАЛ-БОЛЬШЕВИЗМ»:

Усиление национального фактора во внутренней политике СССР

После Октябрьской революции национальная политика в Советской России была сведена к определенным образом понимаемому интернационализму. Созданные на обломках Российской Империи советские республики рассматривались как стартовая площадка для «Мировой революции». Образование Союза ССР в 1922 г. декларировалось как «решительный шаг по пути к объединению трудящихся всех стран в мировую Социалистическую Советскую Республику»{122}.

В Советском государстве представители всех наций и рас получили равные права{123}, что, несомненно, было прогрессивным шагом. Внутренняя структура СССР была построена по национально-территориальному признаку. С одной стороны, это дало возможность для развития национального бытия всех этносов. Однако, с другой стороны, такое устройство государства создало проблемы — из-за этнической чересполосицы во многих случаях было невозможно адекватным образом разграничить этнические территории разных народов.

Несмотря на задекларированное равенство всех наций, русские — самый многочисленный этнос в СССР — не получили своего национально-территориального образования. Для новой власти русские были, прежде всего, государствообразующим народом Российской империи, которую В.И. Ленин в статье «К вопросу о национальной политике» (написана в 1914 г., впервые опубликована в 1924 г.) охарактеризовал как «тюрьму народов»{124}. Под влиянием историка М.Н. Покровского и его соратников история дореволюционной России подверглась поруганию{125}, как и патриотизм и национальные чувства, в целом. В школах и вузах было фактически ликвидировано историческое образование. Снижению «русского влияния» в СССР служила кампания по «коренизации», которая заключалась в выдвижении национальных (нерусских) кадров, дискриминации «русских кадров» и минимизации использования русского языка{126}. В Советском Союзе при государственной поддержке развивалось изучение эсперанто как «языка международного общения»{127}. В рамках кампании по созданию нового латинизированного алфавита для большинства народов СССР рассматривались планы по латинизации русской письменности{128}, что, безусловно, еще больше обрубило бы связь русского народа с дореволюционной Россией.

Однако неуспех коммунистических революций в других странах мира (просоветские режимы удалось установить только в Монголии и Туве, которые на мировой арене играли очень малую роль) привел руководство СССР к более трезвой оценке перспектив развития социалистической системы. В 1924–1925 гг. руководство страны сформулировало политику построения социализма «в одной, отдельно взятой стране»{129}. Таким образом, политические интересы новой власти, установившейся в России, сузились до ее государственных границ. «Национализацию» советской политики, произошедшую в середине 1920-х гг., правовед и политический деятель Н.В. Устрялов, живший в те годы в эмиграции, назвал «национал-большевизмом»{130}. Тем не менее во второй половине 1920-х гг. были только заложены предпосылки к формированию новой национальной политики, а реальные перемены обозначились лишь во второй трети 1930-х гг. Таким изменениям способствовали как внутренние реалии страны, так и приход в 1933 г. нацистов к власти в Германии, которая издавна рассматривалась большевиками как одна из главных надежд на продвижение «Мировой революции». Массовая поддержка ультранационалистической партии в этой стране оказалась для советских руководителей неприятной неожиданностью, окончательно разрушившей «революционные иллюзии»{131}.

В декабре 1933 г. СССР подал заявку на вступление в Лигу наций (был принят в сентябре 1934 г.), что знаменовало согласие Советского государства следовать нормам международной политики, отказавшись от экспорта «Мировой революции». Решения XVII съезда ВКП(б), состоявшегося в январе — феврале 1934 г., окончательно обозначили «Мировую революцию» лишь в качестве одного из вспомогательных инструментов внешней политики СССР по обеспечению собственных интересов. Руководство Советского Союза взяло курс на осторожное возвращение к патриотическим ценностям. Понятие «Родина» (часто с приставкой «советская») получило большое значение в государственном лексиконе{132}.

В условиях перехода к политике развития государства в традиционном понимании этого слова, а не в качестве стартовой площадки для «Мировой революции», власть решила вернуть русскому народу государствообразующий статус. В мае 1933 г. И.В. Сталин заявил: «Русские первыми подняли знамя Советов вопреки всему остальному миру. Русский народ — самый талантливый в мире народ»{133}. Хотя Конституция СССР 1936 г., на основе которой строилась советская государственная политика, не предусматривала первенство какой-либо нации{134}, к 1938 г. руководящая роль русского народа в Советском государстве, как «великого»{135}, «старшего среди равных»{136}, определилась окончательно. Русскому народу был возвращен статус «великой и передовой нации», присвоены самые лучшие эпитеты — «бессмертный… народ»{137}, «самый храбрый солдат в мире»{138}, подчеркивались «сила духа русского народа, его мужество и упорство»{139}. Советская пропаганда подчеркивала выдающиеся успехи русского народа в науке, литературе, живописи, архитектуре, музыке{140}. Русская культура была объявлена «единственной пролетарской социалистической культурой»{141}. Признание «первенства» и «величия» русского народа зазвучало из уст официальных представителей национальных регионов СССР{142}.

В систему государственной идеологии СССР были введены героические страницы истории России и русского народа. Положительно была оценена деятельность таких исторических деятелей как А. Невский, К. Минин, Д. Пожарский, Петр I, а также роль некоторых исторических событий — в частности, Отечественной войны 1812 г.{143} Советский военно-морской флот был назван преемником «славных дел и боевых традиций русского флота»{144}. В Красной Армии в рамках политической подготовки красноармейцев и командиров проводились лекции на тему «Борьба русского народа за свою независимость»{145}. В мае 1938 г. широко отмечалось 750-летие «Слова о полку Игореве». В августе 1938 г. в Эрмитаже была организована выставка «Военное прошлое русского народа в памятниках искусства и предметах вооружения»{146}. 2 апреля 1939 г. в Большом театре состоялась советская премьера оперы «Иван Сусанин» — в советской прессе еще на стадии репетиций писали, что в этом произведении М.И. Глинка «сумел… показать глубину и силу чувств и мыслей народа, его мужественный и простой в своем величии героизм»{147}. Финальный эпизод оперы был описан как «чудесное, незабываемое мгновение», когда «народ приветствует свое героическое прошлое»{148}.

Одной из акций, осуществленных в рамках нового курса советской политики, стала реабилитация казачества, которое ранее рассматривалось как носитель идей «империалистического прошлого», но теперь было признано «советским не только по государственной принадлежности, но и по духу, по устремлениям, по преданности советской власти»{149}. 20 апреля 1936 г. ЦИК СССР принял постановление «О снятии с казачества ограничений по службе в РККА».

В СССР были исправлены некоторые перегибы национальной политики, связанные с избыточной «коренизацией». Хотя в Конституции СССР отсутствовало положение о государственном языке, такой статус был теперь де-факто закреплен за русским языком, которому предназначалась особая роль. Он получил статус «первого среди равных»{150} в СССР и должен был «стать достоянием каждого советского гражданина»{151}. Русскому языку предписывали отвести «подобающее место в системе народного образования»{152}. Повысилась официальная роль русского языка на местном уровне — так, в 1938 г. началось издание комсомольских газет на русском языке в ряде союзных и автономных республик, русский язык был признан вторым государственным в Белорусской ССР{153}. В марте 1938 г. было принято постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) «Об обязательном изучении русского языка в школах национальных республик и областей»{154}. Ввиду того, что преподавание русского языка в национальных школах к началу 1940 г. не везде удалось вывести на должный уровень{155}, 6 июля 1940 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление «Об обучении русскому языку призывников, подлежащих призыву в Красную Армию и не знающих русского языка»{156}.

Укреплению статуса русского языка послужил перевод письменностей многих народов СССР на кириллицу, который начался в 1936 г. и завершился к 1941 г. Кириллизация была обозначена как «вопрос глубоко политический» и обосновывалась, в том числе «укреплением братского союза с русским народом» и «распространением знания русского языка» среди «нерусских» народов{157}. На кириллический алфавит была переведена письменность почти всех народов РСФСР, а также титульных народов Азербайджанской, Узбекской, Таджикской, Туркменской, Киргизской, Казахской ССР и Молдавской АССР. Введенные ранее латинизированные алфавиты подверглись критике как «путанные, усложненные», «малопонятные широким массам трудящихся», «не соответствующие задачам социалистического строительства». Кириллизация алфавита провозглашалась местными властями как «величайшее событие»{158}. Действительно, введение кириллицы для национальных языков было обосновано практическими соображениями — кириллица имеет больше букв по сравнению с латиницей, исключалась путаница с написанием и чтением букв на русском и родном языке, облегчалось изучение русского языка. По завершению кириллизации алфавитов, были выдвинуты предложения о полной унификации национальных кириллических алфавитов, чтобы как можно теснее сблизить их с русским алфавитом{159}.

Советское руководство предприняло шаги по борьбе с пропагандой русофобии. Еще в декабре 1930 г. Секретариат ЦК ВКП(б) подверг критике поэта Д. Бедного за антирусские настроения, выраженные в его фельетонах «Слезай с печки», «Без пощады» и др. 14 ноября 1936 г. русофобские произведения поэта были заклеймены в постановлении Политбюро ЦК ВКП(б) «О пьесе “Богатыри” Демьяна Бедного» — указывалось, что она «огульно чернит богатырей русского былинного эпоса, в то время как главнейшие из богатырей являются в народном представлении носителями героических черт русского народа». Пьеса была снята с репертуара как «чуждая советскому искусству»{160}. В июле 1938 г. в «Правде» была дана низкая оценка «Малой Советской Энциклопедии» за то, что в ней «встречается стремление принизить великий русский народ»{161}.

Борьба с русофобией проявилась и в рамках кампании массовых репрессий 1937–1938 гг. — в вину некоторым «изменникам родины», «буржуазным националистам» и «троцкистам» вменялось то, что они «пытались противопоставить русский народ другим народам СССР и насаждали отрицательное отношение к русской культуре». В частности, в русофобии обвинялся Н.И. Бухарин за то, что называл русских «нацией Обломовых»{162}, а также глава Российской ассоциации пролетарских писателей Л.Л. Авербах и его соратники из Российской ассоциации пролетарских музыкантов, которые, по утверждениям пропаганды, провозглашали русскую музыку «чуждой и непонятной для других народов Советского Союза», «объявляли Бородина и Глинку… великодержавными шовинистами»{163}. Особое внимание было уделено обвинению «буржуазно-националистических агентов фашизма» в противодействии изучению русского языка в национальных регионах{164}. Обязательность «штудирования немецкого языка» (основной иностранный язык, преподававшийся в школе в тот период) в ущерб русскому языку была признана преступной{165}.

Взяв на вооружение национально-ориентированную идеологию, Советское государство не обошло своим вниманием историческую науку. В 1934 г. история СССР была восстановлена в правах учебной и воспитательной дисциплины в школах и вузах. В 1936 г. в структуре Академии наук СССР был создан Институт истории. В Постановлении ЦК ВКП(б) от 14 ноября 1938 г. «О постановке партийной пропаганды в связи с выпуском “Краткого курса истории ВКП(б)”» была закреплена линия на дискредитацию «школы М.Н. Покровского», которую обвинили в «вульгаризаторстве» и «извращенном толковании исторических фактов»{166}. Были изданы статьи историков, направленные «против взглядов Покровского», которые, по мнению советской пропаганды, имели «положительное значение» для борьбы «с антимарксистскими теориями на историческом фронте»{167}.

Историки по заданию властей занялись переоценкой истории России и русского народа. В июле 1938 г. в журнале «Большевик» вышла статья академика Е.В. Тарле, в которой утверждалось, что «Россия оказывала от начала и до конца XIX в. колоссальное влияние на судьбы человечества», а русский народ «властно занял одно из центральных, первенствующих мест в мировой культуре»{168}. Ревизии подверглась доктрина «Россия — тюрьма народов»: известный полярник И.Д. Папанин писал в «Правде», что хотя «по справедливости называли царскую Россию тюрьмой народов», но «в этой тюрьме томился и русский народ»{169}. Ученые Института истории АН СССР в предвоенные годы работали над темами «История русского народа», «Образование русского национального государства», «Военное прошлое русского народа», «История русской культуры», «История развития русской общественной мысли», «История Москвы», подготовили к печати сборник материалов «Война 1812 г.»{170}. В то же время историкам и пропагандистам пришлось объяснять прежний «антипатриотизм» большевистской партии — в частности, ее «пораженческие» выступления в 1914–1917 гг. против «защиты буржуазного отечества в империалистической войне» были обыграны как «величайший образец интернационализма и вместе с тем — подлинной любви к родине»{171}.

Власть поставила задачу разработать и издать учебники, содержащие новую концепцию истории. В октябре — ноябре 1937 г. в школы поступил «Краткий курс истории СССР» (под редакцией А.В. Шестакова), в котором красной нитью проходила тема патриотизма. И.В. Сталин принимал личное участие в редактировании этого учебника{172}. Было предписано осуществить перевод учебника А.В. Шестакова на языки народов СССР (например, на чеченский и ингушский{173}). В том же году был издан дореволюционный «Курс русской истории» В.О. Ключевского{174}. А.В. Шестаков, говоря об этой книге, призывал «не отказываться от буржуазного наследства в области исторической науки»{175}. В 1940 г. был издан учебник «История СССР» под редакцией A.M. Панкратовой{176}.

В то же время обратной стороной усиления русского национального фактора стало недостаточное внимание к истории других народов. Как выяснилось во время обсуждения учебника по истории СССР для вузов, проведенного в январе 1940 г., истории народов Кавказа в XVIII в. было «посвящено каких-нибудь 1^1/2 странички», а также было мало сказано про воздействие нашествия Батыя на страны Азии и Западной Европы{177}. В августе 1940 г. секретарь ЦК КП(б) Грузии К.Н. Чарквиани написал И.В. Сталину о том, что «в учебнике допущены совершенно нетерпимые искажения и игнорирование истории грузинского народа»{178}. Критика не была оставлена без ответа — в октябре 1940 г. ЦК ВКП(б) предложил Институту истории АН СССР переработать указанный учебник{179}.

Подъем национально-ориентированной пропаганды также вызвал негативную реакцию со стороны тех коммунистов, которые жестко придерживались идеологии «пролетарского интернационализма». 7 марта 1938 г. Н.К. Крупская написала письмо И.В. Сталину, в котором выразила озабоченность тем, что «начинает показывать немного рожки великодержавный шовинизм»{180}. Некоторые критики оценивали произведения литературы и искусства, посвященные патриотической тематике, как олицетворение «квасного патриотизма» («кузьма-крючковщины») и пропаганда национализма. Однако такая позиция не получила поддержки у власти. В сентябре 1939 г. ЦК ВКП(б) принял постановление, осуждавшее «вредные тенденции огульного охаивания патриотических произведений»{181}.

В то же время советское руководство стремилось удержать усиление русского национального фактора и «великодержавия» в заданных границах, с целью сохранить диктат коммунистической идеологии и предотвратить всплеск негативизма на «национальных окраинах». Для поддержания идеологического баланса была разработана и активно внедрялась доктрина «советского патриотизма», который определялся как «любовь и преданность своему отечеству… чувство ответственности за судьбы своей страны, желание и готовность защищать ее от угнетателей и интервентов»{182}. Этой доктрине придали «исторические корни» — М.И. Калинин на собрании партийного актива Москвы в октябре 1940 г. заявил, что «советский патриотизм является прямым наследником творческих дел предков, двигавших вперед развитие нашего народа»{183}.

«Советский патриотизм» был тесно увязан с русским национальным фактором{184}. Характерной особенностью этой идеологии, сохранившейся на многие десятилетия, стало смешение русской и советской идентичностей{185} и последующее размывание русской идентичности среди «советской». В частности, культурные, научные и другие достижения русского народа были объявлены «общим достоянием» всех народов СССР{186}, русская культура — «интернациональной — общечеловеческой культурой»{187}.

8 то же время было объявлено, что советский патриотизм «совершенно чужд и в корне враждебен всякому шовинизму, всякому чувству национальной исключительности»{188} — в первую очередь, это касалось русского народа. Так, введение обязательного изучения русского языка не должно было перейти в русификацию. Его целью было лишь создание условий для билингвизма (двуязычия) или, самое большее, формирования «двойной культуры»{189} у «нерусских» народов СССР. В сентябре 1940 г. Политбюро ЦК ВКП(б) дало указание партийным и советским работникам в национальных республиках изучать язык титульной нации{190}. Отсутствие намерения проводить русификацию проявилось и в отказе властей от реализации предложений по обязательному введению полностью русифицированных фамилий и отчеств для коренных народов Азербайджана, Казахстана и Средней Азии{191}.

Пропаганда активно прославляла «безнациональные» проявления советского патриотизма{192}. Особое внимание уделялось «советскому патриотизму» в военной сфере{193}. «Воспитание трудящихся в духе советского социалистического патриотизма»{194} — в особенности, молодого поколения{195} — стало важнейшей государственной задачей. Одно за другим были созданы многочисленные патриотическиориентированные литературные[6] и музыкальные[7] произведения. Поставленная перед советским кинематографом задача создавать «фильмы, воспитывающие советского патриота»{196}, была реализована в художественных кинолентах «Петр Первый» В. Петрова, «Минин и Пожарский» и «Суворов» В.И. Пудовкина, «Александр Невский» С.М. Эйзенштейна, «Богдан Хмельницкий» И.А. Савченко. Высокую оценку получил известный пропагандистский фильм «Если завтра война» (1938 г.) за то, что «он вызывает чувства советского патриотизма»{197}.

Несмотря на реабилитацию многих героических страниц истории России, власти признали недопустимым «чрезмерное увлечение» прославлением «царского прошлого», так как это могло поколебать основы «советского патриотизма». Особенно это касалось такой темы, как присоединение к России «национальных окраин». Е.М. Ярославский в опубликованной им в 1939 г. в журнале «Историк-марксист» статье сетовал, что историки «договариваются до того, что считают наименьшим злом вообще всю колониальную политику, все колониальные завоевания русского царизма». Он утверждал, что так «можно прийти к оправданию всех и всяческих насилий царизма», и это «таит опасность развития квасного патриотизма, ничего общего не имеющего с советским патриотизмом». Е.М. Ярославский призвал «решительно бороться против того, чтобы в качестве героев прославлять людей, которые свой ум, таланты и энергию отдавали на угнетение народов, населяющих Россию» (в качестве примера был указан генерал М.Д. Скобелев){198}.

Чтобы сбалансировать реабилитацию героических страниц русского дореволюционного прошлого с советским патриотизмом, историки не оставляли своим вниманием тему «российского колониализма». Институт истории АН СССР в 1939 г. разрабатывал такие темы, как «Колониальная политика царизма в Казахстане 1785–1828 гг.» и «Борьба горцев Дагестана и Чечни под руководством Шамиля», в 1941 г. — «Борьба горцев Северо-западного Кавказа за независимость (1849–1856 гг.)»{199}. История народов СССР и борьба против самодержавия были отражены в литературе[8], кинематографе[9] и музыке[10].

В качестве составной части доктрины советского патриотизма, в СССР культивировалась концепция братства и непоколебимой дружбы его народов{200}. Советский Союз был провозглашен «братской семьей»{201}, «великим содружеством народов и наций», которые «достигли подлинного расцвета»{202}. Дружба народов СССР была признана «нерушимой»{203} и подавалась в качестве закономерного результата «правильной» национальной политики государства{204}. Констатировался «процесс развития и сближения языков, который происходит на базе тесного сотрудничества народов СССР»{205}, а в перспективе предполагалось укрепление «братства народов» Советского Союза вплоть до «постепенного слияния наций»{206}. Очевидно, этот процесс должен был завершиться в будущем созданием «советской нации» (некое подобие американцев США, австралийцев, новозеландцев и пр.).

Для подкрепления доктрины советского патриотизма была доработана политическая концепция «национального вопроса». В опубликованной в 1939 г. статье И.В. Сталина «Марксизм и национально-колониальный вопрос» были даны определения нации, народности, национальной группы{207}. Советская пропаганда утверждала, что место межнациональных противоречий, неразрешимых при капитализме, при социализме «занимает национальная свобода и национальное равноправие, братская помощь одних народов другим народам»{208}. Вследствие сохранения неравенства наций в СССР (имелся в виду уровень развития национальной культуры и пр.), была поставлена задача по «ликвидации этого неравенства на основе нового, несравненно более высокого, уровня, достигнутого передовыми частями нашего Союза»{209}. Эта концепция объясняла особую роль «русского фактора» в доктрине советской национальной политики необходимостью использовать потенции русского народа как «наиболее передового» для оказания помощи другим народам СССР{210}.

«Выдвижению и воспитанию национальных кадров» в СССР продолжали придавать «огромное политическое и практическое значение»{211}. Была реабилитирована «национальная экзотика», прославлялась (а кое-где — и создавалась «с нуля») национальная культура народов СССР{212}. В 1939–1940 гг. в Москве были проведены «национальные декады», в том числе армянского, белорусского и бурят-монгольского искусства, азербайджанской литературы. В 1939 г. праздновалось 1000-летие армянского эпоса «Давид Сасунский», в 1940 г. — 500-летие калмыцкого эпоса «Джангар». Выдвижение национальных кадров и развитие национальной культуры служили цели «сближения» народов СССР, взаимного проникновения культур на базе «советской общности». Эту же задачу решало принятое 7 марта 1938 г. ЦК ВКП(б) и СНК СССР постановление «О национальных частях и формированиях РККА», которое предусматривало переформирование национальных частей, военных училищ, школ РККА в общесоюзные с экстерриториальным комплектованием, изменение дислокации соответствующих частей и соединений и призыв граждан всех регионов «на общих со всеми национальностями СССР основаниях»{213}.

Для поддержания баланса в национальной политике, в СССР осуществлялась борьба с обоими «экстремальными уклонами» в сфере национального фактора — «великодержавным шовинизмом» (со стороны русских) и «буржуазным национализмом» (в основном направленным против русских или «советской общности»). Так, комсомолу была поставлена задача «вышибить националистов, т[ак] к[ак] национализм и националисты являются основным препятствием подготовки большевистских кадров»{214}. Достоверность многих обвинений в отношении сторонников обоих «уклонов» сомнительна, так как они были сделаны в рамках кампании массовых репрессий. Однако некоторые сигналы о проявлениях национализма и шовинизма, очевидно, были достоверными{215}. Советское руководство стремилось пресекать проявления национальной розни. Местные органы власти получали указания исправлять допущенные ущемления прав коренных этносов — например, в Киргизской ССР{216} и Бурят-Монгольской АССР{217}. В целом, в предвоенный период националистические проявления в СССР не перешли обычных границ, и массовых фактов национальной розни выявлено не было.

Таким образом, предвоенный период характеризовался общим повышением в СССР значимости национального фактора. Советское государство недвусмысленно заявило, что национальность — это одно из самых существенных отличительных свойств каждого человека{218}. Еще в 1935 г. в аппарате ЦК ВКП(б) была введена новая форма учета кадров, в которой впервые предусмотрели графу «национальность». Затем был введен учет национальности работников всех государственных учреждений. С 1937 г. НКВД СССР стал фиксировать сведения о национальности заключенных. 2 апреля 1938 г. вышла директива НКВД, установившая новый порядок указания национальности при выдаче или обмене паспортов — если раньше в паспорте записывалась та национальность, к которой причислял себя сам гражданин, то теперь следовало исходить исключительно из национальности родителей, предъявляя при этом их паспорта и другие документы. Этот подход сохранился на многие десятилетия{219}.

Процесс повышения значимости «национального фактора» имел и негативные аспекты — в первую очередь, формирование деления наций на «свои» и «чужие». В СССР произошло свертывание работы с национальными меньшинствами, особенно с теми, которые были признаны «некоренными». По решению Оргбюро ЦК ВКП(б) от 1 декабря 1937 г. был ликвидирован ряд национальных районов и сельсоветов{220}. На Украине были закрыты пионерские газеты на немецком и еврейском (идиш) языках, вместо них началось издание всеукраинской пионерской газеты на русском языке{221}. В марте 1938 г. были ликвидированы некоторые национальные (финские, латышские, немецкие[11], греческие и др.) педагогические училища{222}. Такие меры были направлены не только на сокращение чрезмерной этно-территориальной чересполосицы, но и на форсирование растворения «малых народов» в советской общности.

В отношении «некоренных» народов были осуществлены репрессивные меры, которые, в первую очередь, коснулись немцев. После прихода Гитлера к власти в 1933 г. руководство СССР стало все более склоняться к мысли, что советские немцы — это «пятая колонна», которая обязательно «проявит себя при начале военных действий»{223}. В период репрессий немцы были «вычищены» из оборонной промышленности, и вместе с ними — представители других национальностей, признанных «некоренными» (например, поляки, латыши, эстонцы){224}. В июне — июле 1938 г. была произведена аналогичная чистка Красной Армии{225}. После прихода в мае 1939 г. В.М. Молотова на пост наркома иностранных дел было уволено до 90% ответственных работников наркомата, многие из которых были представителями «некоренных» национальностей{226}. Были осуществлены депортации по национальному признаку — в 1936 гг. из Украины в Казахстан было переселено 45 тыс. немцев и поляков, в 1937 г. с Дальнего Востока в Казахстан и Среднюю Азию — 172 тыс. корейцев, из приграничных районов Закавказья, Туркмении, Узбекистана и Таджикистана в Киргизию и Казахстан — 2 тыс. курдов. В 1939 г. депортации подверглись польские колонисты («осадники» и «лесники») из Западной Украины и Западной Белоруссии. В 1940 г. из Мурманской области были депортированы «граждане инонациональностей»{227}.

В целом «германский фактор» был широко представлен в предвоенной советской политике и пропаганде. Известно, что приход НСДАП к власти в Германии в 1933 г. был резко негативно встречен в СССР. Антифашистская пропаганда в Советском Союзе была решительной и бескомпромиссной{228}. Эпитеты, данные советской пропагандой нацистам и их предшественникам — германским империалистам, — были самыми жесткими{229}. Подчеркивались давняя история экспансионистских намерений Германии{230}, «исконное противостояние» русского и других соседних народов, с одной стороны, и германцев, с другой{231}. Агрессивные намерения нацистской власти в отношении СССР были отражены в литературе{232}. Обвинение в «шпионаже в пользу Германии» было общим местом кампании массовых репрессий в 1930-х гг. В такой политике прослеживались аналогии с противодействием «пятой колонне» в странах Европы{233}, где НСДАП вела среди местных немецких общин усиленную пропаганду{234}. Однако в СССР возможности для германских нацистов вести свою пропаганду и вербовать «пятую колонну» фактически не было, и поэтому обвинения репрессированных советских граждан в сотрудничестве с нацистами, в основном, были ложными.

Антифашистская пропаганда, осуществлявшаяся в Советском Союзе, тем не менее не переходила в антинемецкую. Наоборот, народ Германии был записан в союзники СССР как «жертва дикого фашистского изуверства»{235}, «с нетерпением ждущая падения фашистского режима»{236}. Советская пропаганда выражала солидарность с еврейским населением Германии, регулярно помещая материалы о гонениях, погромах, зверских расправах в отношении евреев. В СССР проводились акции протеста против антисемитской политики нацистов{237}.

Таким образом, до середины 1939 г. советская пропаганда вела последовательную воспитательную работу в духе ненависти к фашизму и его идеологии{238}. Однако затем, в связи с неудачей установления союза с Великобританией и Францией, конфликтами с Японией и другими внешнеполитическими обстоятельствами, советское руководство берет курс на сближение с Германией. 23 августа 1939 г. был подписан советско-германский Пакт о ненападении. 31 августа 1939 г. на внеочередной 4-й сессии Верховного Совета СССР В.М. Молотов торжественно объявил о «конце вражды между Германией и СССР»{239}. В Советском Союзе произошло резкое свертывание антифашистской и антигерманской пропаганды. Произведения искусства, в которых имелись соответствующие мотивы, были «отсеяны»{240} — в том числе, из проката был изъят кинофильм «Александр Невский»{241}. Цензура пресекала антифашистские и антигерманские мотивы в публикациях прессы и пр.{242} Через Коминтерн было оказано давление на компартии западных стран, которым была дана директива о сворачивании борьбы против германского фашизма{243}.

Заключение Пакта вызвало в СССР неоднозначную реакцию, внесло определенную дезориентацию и в массовое сознание, и в деятельность пропагандистских структур. Официально провозглашенный советским руководством курс на сближение и даже «дружбу» с нацистской Германией не находил широкого отклика среди общественности, так как такой курс разрушал формировавшийся годами враждебный стереотип германского фашизма{244}. Многие советские граждане проявили негативную реакцию на заключение Пакта{245}, отмечая его «временный характер», воспринимая его как «дипломатическую уловку» или как обман со стороны нацистов. Однако заключение Пакта привело к появлению и прогерманских настроений. Осенью 1940 г. было выявлено, что «некоторые красноармейцы войну между Германией и Англией считали справедливой со стороны Германии». Назначение в Германию советского посла В.Г Деканозова (он сохранил за собой пост заместителя наркома иностранных дел СССР) рассматривалось как «новый этап дружбы СССР с Германией»{246}. Безусловно, такие настроения были результатом воздействия новых мотивов советской пропаганды.

В 1940 г. в отношениях Советского Союза и Германии вновь наступило охлаждение. По указанию властей СССР с августа 1940 г. деятельность Коминтерна приобрела замаскированную антигерманскую направленность{247}. После визита В.М. Молотова в Берлин в ноябре 1940 г. произошло усиление антигерманских настроений советского руководства{248}, тем более что в декабре 1940 г. в руках советской военной разведки оказались основные положения плана «Барбаросса»{249}. В материалы советской пропаганды стали возвращаться антигерманские мотивы, которые в закрытых пропагандистских материалах появились уже осенью 1940 г. В марте 1941 г. Сталинская премия была присуждена фильму «Александр Невский», а в апреле 1941 г. фильм был снова выпущен в кинопрокат. В марте — апреле 1941 г. в ТАСС была создана новая редакция пропаганды, которая начала подготовку к идеологической войне с геббельсовским Министерством пропаганды{250}. Передовица «Правды» от 1 мая 1941 г. гласила, что в СССР «выброшена на свалку истории мертвая идеология, делящая людей на “высшие” и “низшие” расы» — в этой фразе содержался ясный намек на нацистскую идеологию{251}. Кульминацией возврата к антигерманской политике в преддверии войны стала речь И.В. Сталина перед выпускниками военных академий РККА 5 мая 1941 г. — помимо констатации захватнических устремлений Германии в Европе, И.В. Сталин прямо указывал на нее как на страну, начавшую новую мировую войну. Люди, слышавшие эту речь, сделали однозначный вывод о неизбежности войны с Германией{252}, что и сбылось 22 июня 1941 г.

В преддверии войны «национализация» советской политики была усилена. Была развернута пропаганда изоляционизма, культивировалась уверенность в том, что Советский Союз живет в условиях «враждебного окружения»{253}, что подкреплялось самой реальностью — конфликтами между СССР с Японией у оз. Хасан и на р. Халхин-Гол в 1938–1939 гг., Советско-финляндской войной 1939–1940 гг., исключением СССР из Лиги наций 14 декабря 1939 г. В рамках политики изоляционизма в Советском Союзе была развернута борьба с «низкопоклонством», которое на состоявшемся в 1939 г. XVIII съезде ВКП(б) было осуждено как нетерпимое для советского человека чувство{254}. Было объявлено о неприемлемости и даже преступности пропаганды «западной и восточной буржуазной культуры» (немецкой, английской, польской, турецкой, иранской, китайской и др.){255}. Необходимость борьбы с «низкопоклонством» усилилась после присоединения к СССР в 1939–1940 гг. «западных территорий», где многие советские военнослужащие, включая агитаторов и пропагандистов, были поражены зажиточностью населения и изобилием товаров{256}. С такими настроениями властям приходилось бороться. В частности, Политбюро ЦК ВКП(б) категорически осудило восторженный очерк писателя А.О. Авдеенко о жизни Северной Буковины{257}.

В «военной пропаганде» СССР на второй план была отведена ранее превалировавшая в ней идеология «пролетарского интернационализма»{258}. Партийные органы указывали на необходимость изживания вредного предрассудка, «что будто бы в случае войны население воюющих с нами стран обязательно и чуть ли не поголовно восстанет против своей буржуазии, а на долю Красной Армии останется пройтись по стране противника триумфальным маршем и установить Советскую власть». Поэтому было предписано вести пропаганду на основе доктрины советского патриотизма: «Где [бы] и при каких бы условиях Красная Армия ни вела войну, она будет исходить из интересов своей Родины»{259}. Было объявлено, что советские люди не должны заботиться о том, кто победит в войне — Германия или Великобритания, но «должны укреплять оборонную мощь нашей страны»{260}. Таким образом, приоритет получила развернутая ранее идеология защиты СССР своими силами, продолжения дело «справедливых, незахватнических войн» русского народа{261}, без расчета на помощь «мирового пролетариата».

К маю 1941 г. советское руководство, дав органам пропаганды указание расширить публикацию материалов «на тему о советском патриотизме»{262}, склонилось к еще большему усилению «национализации» политики. И.В. Сталин сказал Г. Димитрову: «Нужно развивать идеи сочетания здорового, правильно понятого национализма с пролетарским интернационализмом. Пролетарский интернационализм должен опираться на этот национализм»{263}. В том же месяце была опубликована написанная в 1934 г. работа И.В. Сталина «О статье Энгельса “Внешняя политика русского царизма”», в которой глава советского государства обрушился на «классика марксизма» с жесткой критикой его русофобских высказываний{264}.

Однако комплекс мер в рамках нового курса до начала войны реализовать полностью не удалось. Многолетнее воспитание советских людей в классовой пролетарской идеологии заставляло их вычленять рабочего и крестьянина из общей массы врагов, отделяя их от «господ-эксплуататоров»{265}. Настроения, основанные на «пролетарском интернационализме», были губительны, ведь к этому времени руководство страны осознавало как призрачность расчетов на «Мировую революцию»{266}, так и изменившееся в негативную сторону восприятие СССР в мире после участия в разделе Польши в 1939 г., Советско-финляндской войны 1939–1940 гг. и неоднозначно «добровольного» присоединения Прибалтики в 1940 г. Перестройку политики и военной пропаганды на «национальные рельсы» советскому руководству пришлось реализовывать уже в условиях начавшейся 22 июня 1941 г. войны.

Таким образом, роль национального фактора в советской политике предвоенного периода была масштабной: были отброшены «гиперинтернационалистские» перегибы политики 1920-х гг., разработана новая идеология на основе государствообразующего «русского фактора» (в будущем предполагалось сформировать «советскую нацию» на основе русской идентичности) и приверженности историческим традициям «великодержавия». Однако придание приоритета русскому национальному фактору не означало, что советское государство стало «национальным». Новая национальная политика служила укреплению положения власти, которая осознала, что коммунистическая идеология в чистом виде не может быть фундаментом жизнедеятельности СССР в условиях отказа от «Мировой революции». Русский национальный фактор был выбран в качестве «цемента» для объединения всех народов Советского Союза, поэтому «русская» идентичность не выпячивалась, а размывалась среди «советской», став достоянием всех народов СССР. Фактически, «советское» стало означать «русское», что напоминало дореволюционную практику смешения «российского» и «русского».

Советская национальная политика в предвоенный период была достаточно вариативной — в ней сочетались несколько векторов: усиление русского национального фактора и «великодержавия», внедрение доктрины «советского патриотизма» и пропаганда «дружбы народов СССР» при одновременном ослаблении доктрины «пролетарского интернационализма». Доктрина советского патриотизма и пропаганда дружбы народов имели своей целью унификацию гражданственности всех народов СССР, создание морально-политической общности всех народов, которых на протяжении веков объединил вокруг себя русский народ. Доктрина «пролетарского интернационализма» была отодвинута на второй план (но не отброшена) в условиях перестройки государственной идеологии на основе укрепления «великодержавия», а также отказа от «Мировой революции».

Советская национальная политика в предвоенный период показала определенную эффективность. Возрождение «великодержавия», основанного на лучших страницах истории России и русского народа, было встречено советскими людьми с определенным пониманием{267}, а за рубежом — даже как то, что «Сталин занял место Романовых»{268}. В стране был создан определенный базис для моральной подготовки народа к войне на основе национально-патриотического фактора. Однако советская политика имела противоречивый характер из-за неполного отбрасывания доктрины «пролетарского интернационализма». Советские власти стремились решить две противоположные задачи — и перестроить государственную идеологию на национальных основах (для укрепления страны изнутри), и сохранить международный имидж СССР как оплота коммунизма, «отечества мирового пролетариата». Такой дуализм в политике в определенной мере дезориентировал советских граждан.

§ 3. «ЗЛЕЙШИЙ ВРАГ СОВЕТСКОГО ПАТРИОТИЗМА»:

Советская религиозная политика

Как известно, советское правительство провозгласило отделение церкви от государства и введение института свободы совести в качестве одного из своих приоритетов{269}.[12] Норма о свободе совести была представлена в ст. 13 Конституции РСФСР 1918 г. и ст. 4 Конституции РСФСР 1925 г.{270}, а также в Конституциях других союзных республик. Таким образом, Советское государство выбрало путь, на который в XIX — начале XX в. уже встали некоторые страны Европы и Америки. Декларированные советской властью цели в религиозной политике соответствовали потребностям модернизации общества и в то же время не ущемляли прав верующих — религия запрещена не была, и Россия формально стала «светским», но не атеистическим государством.

Однако на деле, как известно, религия рассматривалась большевиками как крайне враждебный общественный институт. В.И. Ленин резко отрицательно относился к религии, называя ее «одним из видов духовного гнета» и «опиумом народа»{271}, и призывал «бороться с религией»{272}. Разумеется, нацелившись на искоренение религии, власти молодого Советского государства не намеревались использовать конфессиональные организации в качестве одного из проводников национальной политики.

На практике свобода совести в Советском государстве трактовалась однобоко и некорректно — только как свобода не верить в Бога, свобода вести антирелигиозную пропаганду{273}. Свобода совести не только не гарантировалась Советским государством, но открыто им нарушалась — в том числе было законодательно закреплено поражение духовенства в гражданских правах{274}. Религиозное обучение детей и миссионерская деятельность в СССР были запрещены. В 1929 г. в Конституцию была внесена поправка, отменившая свободу религиозной агитации{275}. В то же время государство открыто поддерживало и финансировало антирелигиозную пропаганду. Массовым тиражом выпускалась антирелигиозная литература и периодическая печать, работали 47 антирелигиозных музеев{276}. 13 октября 1922 г. при ЦК ВКП(б) была создана Комиссия по антирелигиозной пропаганде, руководителем которой был назначен видный партийный и советский деятель Е.М. Ярославский[13]. Решающую роль в развитии антирелигиозного движения в стране сыграли издававшаяся с 1922 г. газета «Безбожник» и созданное в 1925 г. всесоюзное антирелигиозное общество «Союз безбожников», переименованное в 1929 г. в «Союз воинствующих безбожников» (СВБ){277}, который при полной поддержке властей вел агрессивную антирелигиозную пропаганду.

Религиозные институты в СССР подверглись жестоким преследованиям. Только в 1928 г., в связи с началом коллективизации, И.В. Сталин три раза призывал к борьбе с религией. В 1929–1933 гг. и 1933–1937 гг. СВБ провозглашал две «безбожные пятилетки», воплощение в жизнь которых выражалось в агрессивной атеистической пропаганде{278}. В 1920-х и 1930-х гг. были закрыты и разрушены тысячи православных храмов и монастырей, уничтожено или арестовано 80–85% священников Русской Православной Церкви (более 45 тыс. чел.){279}. РПЦ не позволили избрать Патриарха, были закрыты духовные академии и семинарии, церковные периодические издания.

Положение других конфессий было схожим. Подверглись репрессиям католические и протестантские священнослужители. В 1935 г. полностью прекратил свою деятельность Федеративный союз баптистов СССР, и хотя Союз евангельских христиан формально продолжал существовать, фактически его деятельность была парализована{280}. В 1920-х гг. были упразднены исламские суды, закрыты религиозные школы, конфискован весь вакф{281},[14] прекращен выпуск исламских периодических изданий и литературы{282}. В 1932 г. начались преследования верующих-мусульман и исламских священнослужителей, тысячи которых были казнены или погибли в лагерях{283}. В 1936 г. были репрессированы члены Центрального ДУМ России и ДУМ Башкирии{284}. С 1929 г. была развернута целенаправленная деятельность государства по ликвидации буддийской конфессии. Власти активно разрушали такие сферы буддийской деятельности, как монастырское образование, культура и искусство, тибетская медицина. Большинство буддийских священнослужителей было расстреляно или отправлено в ГУЛАГ. С 1920-х гг. в СССР началось массовое закрытие синагог, были осуществлены репрессии в отношении раввинов, а также ученых-гебраистов{285}.

Однако в связи с переменой курса национальной политики, связанной с усилением русского национального фактора и внедрением доктрины советского патриотизма, в середине 1930-х гг. власть осознала необходимость использования в идеологии традиционных ценностей российской цивилизации, сложившихся под влиянием православия{286}. В постановлении Политбюро ЦК ВКП(б) от 14 ноября 1936 г. Крещение Руси было признано «положительным этапом в истории русского народа»{287}. Материалы пропаганды, включая антирелигиозную печать, стали утверждать, что Крещение Руси было «крупнейшим историческим событием», имевшим «большое значение»{288}. Христианство в целом стало рассматриваться как «прогрессивное явление» в истории Руси{289}. Как уже говорилось, была положительно оценена деятельность князя Александра Невского, канонизированного РПЦ.

Советское руководство было настроено к пересмотру роли христианства в истории страны и использованию патриотических страниц истории русского православия (а также, возможно, и других конфессий) в государственной идеологии без опасений усилить положение религии, так как этому способствовало убеждение, что религия в СССР к середине 1930-х гг. якобы пришла к окончательному упадку и перестала быть «социально-опасной». Были распространены сведения, что в стране «религия не играет уже никакой роли», «многие молятся Богу лишь ради страховки, на всякий случай»{290}. В феврале 1936 г. Е.М. Ярославский на юбилейном вечере по случаю десятилетия СВБ доложил, что безбожники к тому времени составляли как минимум половину населения СССР и даже «переваливают за вторую половину»{291}. В августе 1937 г. Е.М. Ярославский уверял, что безбожие «распространяется гигантскими шагами», верующих и священнослужителей «становится все меньше и меньше»{292}. Из некоторых высказываний Е.М. Ярославского, сделанных в 1937 г., можно сделать вывод, что, по его мнению, максимальное число верующих в СССР к этому времени не должно было превышать 1/3 населения{293}.

Одним из подтверждений тезиса об уверенности властей в упадке религиозности стала отмена нормы о дискриминации духовенства в отношении избирательных прав, закрепленная в статье 135 Конституции СССР 1936 г.{294} После принятия новой Конституции были назначены выборы в Верховный Совет СССР (на 12 декабря 1937 г.), Верховные Советы республик (на июнь 1938 г.) и местные советы (на декабрь 1939 г.). Несмотря на предоставление избирательных прав священнослужителям (равно как и другим «чуждым элементам»), власти не опасались того, что выборы могут перерасти в нечто неуправляемое{295}. Антирелигиозная пропаганда уверяла, что после опубликования Конституции священники будут массово слагать сан{296} и даже что «часть служителей культа уже сейчас просит дать какую-нибудь работу, лишь бы уйти из церкви»{297}. Очевидно, по причине уверенности в том, что религия больше не представляет опасности, И.В. Сталин ратовал и за менее агрессивное ведение антирелигиозной пропаганды{298}.

Проведенная в январе 1937 г. Всесоюзная перепись населения была призвана оправдать ожидания советского правительства по поводу «изживания» религии. Прогнозировалось широкое распространение атеизма, а процент верующих предполагался небольшой{299}. Однако результаты переписи стали неприятной неожиданностью для советского руководства: доля верующих среди советских граждан оказалась высокой — 57% взрослого населения (в сельской местности — примерно две трети всего населения, в городах — не менее одной трети; при этом необходимо принять во внимание, что часть верующих при проведении переписи опасалась указывать свою принадлежность к религии). Не позднее 14 марта 1937 г. начальник ЦУНХУ Госплана СССР И.А. Краваль сообщил И.В. Сталину и В.М. Молотову, что «число верующих оказалось больше… чем ожидали»{300}. Результаты переписи в отношении религиозности скрывались не только от народа, но и как минимум до июня 1937 г. — от Комиссии по вопросам культов при ВЦИК{301}. В дополнение к результатам переписи, которые разрушили ложное представление об искоренении религии в СССР, не оправдались надежды на массовое сложение сана священнослужителями.

Проведение выборов по новым нормам законодательства, которое предоставило духовенству пассивное и активное избирательное право, всколыхнуло религиозные круги. Священнослужители многих регионов СССР развили бурную деятельность по мобилизации религиозного актива, подбору и выдвижению своих кандидатов в депутаты{302}. Это вызвало серьезную озабоченность у советских властей, которые осознали свою ошибку в восприятии религиозности населения как решенной проблемы. На февральско-мартовском 1937 г. пленуме ЦК ВКП(б) А.А. Жданов объявил, что Церковь — это единственная сила, «не подконтрольная правящей партии»{303}. В марте 1937 г. Е.М. Ярославский констатировал: «Поповщина переходит в наступление»{304}. В ответ была развернута широкая программа противодействия «религиозникам» во время предстоящих выборов{305}. Во-первых, пресекалась деятельность по выдвижению религиозными активистами кандидатов в депутаты{306}. Во-вторых, была развернута агрессивная пропагандистская кампания, направленная на убеждение населения в том, что все священнослужители — это «враги народа», «шпионы», «агенты фашизма»{307}. В-третьих, было усилено давление на священнослужителей. В результате налоговых и других административных мер только в 1937 г. было закрыто 8 тыс. церквей{308}. По «церковным делам» в 1937 г. было арестовано 136 900 чел., из них расстреляно — 85 300 чел.; в 1938 г. — соответственно 28 300 и 21 500 чел.{309} В 1937 г. было арестовано 50 православных епископов (для сравнения: в 1935 г. — 14, в 1936 г. — 20 епископов){310}. В дополнение, в апреле 1938 г. была ликвидирована Комиссия по вопросам культов, которая, пусть предвзято, но занималась разбором жалоб верующих на незаконные притеснения, принимая в том числе, решения о пресечении незаконного закрытия церквей и мечетей. С этого времени вопросами религии занимались только специальные структуры НКВД.

Выявление высокой религиозности населения привело власть к пониманию того, что реабилитация отдельных аспектов истории русского православия и других конфессий может ударить по всей системе государственной идеологии. Фактически, в государственной идеологии осталась только ранее введенная положительная трактовка «прогрессивности» Крещения Руси — по той причине, что оно «поставило русскую киевскую державу на одну доску с самыми передовыми странами Запада — Византией, Польшей, Чехией, Венгрией и рядом других»{311}. В то же время пропаганда педалировала утверждения об «антипатриотичности» Церкви: «История русского народа знает немало примеров измены и предательства со стороны служителей церкви: выступление новгородских попов в 1567 г. против Ивана Грозного, создававшего единое крепкое государство, и изменническая деятельность высшего духовенства в пользу Литвы; измена поповщины во главе с патриархом Иовом во время польской интервенции начала XVII в.; подлая деятельность наемника царской охранки и японского шпиона попа Гапона и т.п.». Пропаганда утверждала, что религия «разжигает национальную рознь, пытается натравить трудящихся разных национальностей друг на друга»{312}. Так, в Кабардино-Балкарии муллы и представители других религиозных культов были обвинены в провоцировании преступлений по националистическим мотивам{313}.

В 1940 г. Президиум Академии наук СССР заслушал доклад Е.М. Ярославского о мерах по усилению научно-исследовательской работы по истории религии и атеизма. Институту истории АН СССР было поручено подготовить к публикации работы, раскрывающие «реакционную роль церкви в истории народов СССР»{314}. В июне 1941 г. в журнале «Безбожник» была опубликована статья, в которой утверждалось, что «Русская церковь в эпоху монгольского завоевания пресмыкалась перед ханами», а также была «антинациональной» в другие периоды истории: «Когда народ подвергался нашествию врагов, церковь часто предавала его и продавала завоевателю. Когда он копил силы для освобождения, религия ослабляла его проповедью покорности и безволия. Когда он, наконец, сокрушал иго и очищал свои земли от чужеземных поработителей, церковь обкрадывала его, приписывая все заслуги Богу и себе». Был сделан вывод, что «религия является злейшим врагом советского патриотизма»{315}. В условиях активного внедрения доктрины советского патриотизма такая оценка была уничтожающей.

Роль религии в мире в целом оценивалась так же отрицательно. Пропаганда распространяла уверения, что «церковь не только организационно и политически связана с фашизмом», «находится… на службе фашизма», но и «пытается внушить верующим мысль о примирении с фашистами»{316}. Резко негативная оценка давалась католической церкви — в частности, что она «не несла с собой высокой культуры, науки, искусства, как это было с православной церковью при христианизации Руси», а «христианизация прибалтийских народов, совершавшаяся силами немецких “псов-рыцарей” в XII в….была средством уничтожения самостоятельности и независимости… служила делу закабаления местного населения, его истреблению, физическому уничтожению»{317}. Подчеркивалось, что на Западной Украине и в Западной Белоруссии «ксендзы… мечтают о возвращении ненавистного народу панского строя»{318}. Утверждалось о связи муфтия Иерусалима М.А. эль-Хусейни и мусульман Эфиопии с итальянскими фашистами{319}.

Положение всех конфессий в СССР в конце 1930-х гг. было крайне тяжелым. К началу войны Русская Православная Церковь имела 3021 действующий храм, но при этом около 3 тыс. из них находилось на территориях, вошедших в состав СССР в 1939–1940 гг. Священнослужителей у РПЦ насчитывалось 6376 человек (в 1914 г. их было 66 100), монастырей — 64 (в 1914 г. — 1025){320}. У Церкви не было духовных учебных заведений и периодических изданий. К концу 1930-х гг. в СССР не осталось ни одного евангелическо-лютеранского прихода{321}, а католическая церковь имела два храма (в Москве и Ленинграде), не считая храмов на традиционных территориях проживания католического населения (Прибалтика, Западная Украина, Западная Белоруссия), присоединенных к СССР в 1939–1940 гг. Религиозные учреждения Армянской Апостольской Церкви за пределами Армении были ликвидированы, а Патриарх-Католикос Хорен I был убит НКВД в 1938 г.{322},[15] Подавляющее большинство мечетей в СССР было закрыто — в 1941 г. в стране осталось 1312 мечетей и 8052 мусульманских священнослужителя{323} (максимум 9,3% и 17,9% к их дореволюционному числу, соответственно). Так, в Башкирии число мечетей сократилось в 201 раз{324}. В период с 1917 по 1941 г. в Бурятии было репрессировано не менее 12 000 буддийских священнослужителей, в Калмыкии — более 1500{325}. Буддийская конфессия как религиозный институт была полностью разгромлена — в СССР не осталось ни одного действующего буддийского храма. Власти требовали принять меры по окончательному «очищению» сознания масс от буддизма{326}. В 1938 г. был расстрелян раввин Московской хоральной синагоги Ш.-И.-Л. Медалье. К 1941 г. подавляющее большинство еврейских религиозных учреждений было закрыто, хотя некоторые синагоги, в том числе в Москве и Ленинграде, продолжали работать — вполне возможно, их оставили для профилактики антисоветских настроений в еврейских кругах зарубежных стран.

Пропаганда пыталась убедить население СССР в падении религиозности в стране, утверждая, что все конфессии «влачат незавидное существование», испытывают «недостаток кадров», и что «религия не имеет опоры ни в экономике, ни в общественном строе»{327}. Однако на самом деле религиозность в народе сохранялась — партийные органы на местах признавали, что в народе «глубоко засел религиозный дурман». Неподатливость значительной части населения к антирелигиозной пропаганде сочеталась со слабой работой антирелигиозников. Например, в Амурской обл. к маю 1941 г. не было районных советов СВБ, а из семи членов областного Совета, избранных в июле 1939 г., осталось только два человека{328}.

По причине высокой религиозности населения, которую невозможно было победить с помощью репрессивных мер, в 1939–1941 гг. в отношении Советского государства к религиозному вопросу произошли изменения. Антирелигиозную деятельность было предписано проводить более мягкими способами. Планировавшаяся третья «безбожная пятилетка» не была санкционирована руководством страны, и потому ее провозглашение не состоялось{329}. Государство создало видимость религиозной терпимости в стране, с 1939 г. значительно уменьшив масштабы антицерковных акций. В 1939 г. по церковным делам было арестовано 1500 чел. и расстреляно 900 чел., в 1940 г. — 5100 и 1100 чел., в 1941 г. — 4000 и 1900 чел.{330} В июне 1940 г. была отменена «шестидневка», восстановлен традиционный для христианского календаря воскресный отдых.

Другой причиной, заставившей советское руководство проводить более «осмотрительную» политику в отношении религиозных институтов, стало присоединение к СССР в 1939–1940 гг. Западной Украины, Западной Белоруссии, Прибалтики, Бессарабии и Северной Буковины, 22,5 млн. чел. населения{331} которых не испытало воздействия атеистической пропаганды. Хотя советская пропаганда утверждала, что на Западной Украине и в Западной Белоруссии «вражда к попам и ксендзам была в народе очень сильна», а после вхождения этих территорий в состав СССР «многие трудящиеся открыто порывают с церковью и религией»{332}, на деле это было не так. Поэтому руководство СССР обратило внимание на Русскую Православную Церковь как на потенциального союзника в советизации новых территорий{333}. Важность использования потенциала РПЦ была высокой, в том числе ввиду того, что на этих территориях ходили слухи о грядущих гонениях на религию{334}. Власти рассчитывали, что РПЦ сможет передать священнослужителям присоединенных областей опыт религиозной деятельности в условиях нового общественного строя. Хотя иерархи Церкви на новых территориях — митр. Николай (Ярушевич) и архиеп. Сергий (Воскресенский) — иногда рассматривались местным населением почти как «агенты ЧК»{335}, что мешало укреплению их авторитета, власть пыталась опираться на РПЦ и на вновь присоединенных территориях не осуществляла антирелигиозных гонений и репрессий{336}.

Целью укрепления позиций РПЦ на новых территориях стала также «нейтрализация» потенциальной антисоветской активности других конфессий. Особенно большую проблему для властей представляла Украинская Греко-Католическая Церковь (УГКЦ), приверженцами которой были около 50% населения Западной Украины{337}. Поэтому советская пропаганда не скупилась на антиуниатские посылы{338}, в том числе стремилась подорвать авторитет главы УГКЦ митр. А. Шептицкого, который был назван «представителем польской аристократии», «уполномоченным по окатоличиванию украинских народных масс». Было также объявлено, что украинцам «совершенно чужда» Римско-католическая церковь{339} (очевидно, в отличие от РПЦ). Руководство СССР выражало неудовольствие тем, что католическое духовенство «ведет явно антисоветскую работу среди населения» в Литве{340}. Однако в довоенный период пошатнуть положение униатства и католицизма на западных территориях страны не удалось.

Итак, в середине 1930-х гг. в рамках нового курса национальной политики СССР отдельные аспекты истории русского православия были включены в государственную идеологию. Такому пересмотру политики способствовала уверенность в том, что религиозность в стране почти полностью искоренена. Однако после того как в 1937 г. выявился высокий уровень религиозности населения, власть сократила масштабность использования «православного фактора» в государственной идеологии, а религия подверглась агрессивным нападкам за «антинациональность» и «антипатриотичность». Таким образом, была снижена и эффективность религиозного фактора в национальной политике ввиду ограничений, наложенных властями на его использование в пропаганде, а также ввиду неверной оценки потенциала верующего населения СССР и последующей его антагонизации.

В то же время религиозная политика характеризовалась некоторой вариативностью. Во-первых, произошел отказ от программы поголовной атеизации населения. Во-вторых, в связи с присоединением к Советскому Союзу в 1939–1940 гг. новых территорий, руководство страны узрело «полезность» Русской Православной Церкви в деле их советизации. В этих регионах также не осуществлялась агрессивная антирелигиозная политика. Однако, несмотря на определенные перемены, происшедшие в отношении Советского государства к религии, утверждения Н.А. Нарочницкой о «едва ли не полной ревизии ленинской линии по религиозному вопросу»{341}, и С.М. Майнера об «ограниченной реставрации» Русской Православной Церкви{342} не представляются обоснованными.

§ 4. ПЕРВОЕ СТОЛКНОВЕНИЕ:

Национальный аспект в реализации политических устремлений СССР и Германии в «лимитрофной зоне» (Польша, Финляндия, Прибалтика, Бессарабия и Северная Буковина)

Как известно, 23 августа 1939 г. СССР и Германия подписали Договор о ненападении, к которому прилагался Секретный дополнительный протокол, касавшийся разграничения сфер влияния в Восточной Европе. В результате достигнутых соглашений Советский Союз получил возможность реализовать свои устремления по присоединению ряда территорий, на которые, по мнению руководства страны, СССР имел юридические или моральные права. В их числе были Западная Украина и Западная Белоруссия, населенные единокровными народами (большая часть этих территорий ранее входила в состав Российской империи), Финляндия, Литва, Латвия и Эстонии, получившие независимость от России в 1917–1918 гг., а также Бессарабия, входившая в состав России до декабря 1917 г. и впоследствии оккупированная Румынией[16].

СССР оспаривал польскую принадлежность Западной Украины и Западной Белоруссии еще с начала 1920-х гг.{343} После подписания Пакта и нападения Германии на Польшу 1 сентября 1939 г., советское руководство начало, наряду с военной, политическую подготовку к занятию территории Западной Украины и Западной Белоруссии, в рамках которой был в полной мере использован «национальный фактор». 7 сентября 1939 г. И.В. Сталин в беседе с генеральным секретарем ИККИ Г. Димитровым сказал: «Польское государство раньше (в истории) было национальное государство, поэтому революционеры защищали его против раздела и порабощения. Теперь — фашистское государство угнетает украинцев, белорусов и т.д.»{344}. 10 сентября 1939 г. В.М. Молотов на встрече с германским послом В. фон Шуленбургом сказал, что «советское правительство намеревается… заявить, что Польша разваливается на куски, и что вследствие этого Советский Союз должен прийти на помощь украинцам и белорусам, которым “угрожает” Германия»{345}. 14 сентября 1939 г. в «Правде» было объявлено о том, что «национальная политика правящих кругов Польши характеризуется подавлением и угнетением национальных меньшинств, и особенно украинцев и белорусов». Утром 17 сентября 1939 г. Советское правительство вручило польскому послу в Москве ноту, в которой говорилось, что СССР «не может… безразлично относиться к тому, чтобы единокровные украинцы и белорусы, проживающие на территории Польши, брошенные на произвол судьбы, остались беззащитными»{346}.

В тот же день Красная Армия перешла границу Польши, выступив, как было объявлено, «на защиту жизни и имущества населения Западной Украины и Западной Белоруссии»{347}. К этому времени подразделения Польской армии, формировавшиеся на восточных окраинах Второй Речи Посполитой, самораспустились. В тылу польских войск происходили восстания, отмечалось массовое неподчинение властям. Значительная часть белорусов, украинцев и евреев с радостью и надеждой встречала Красную Армию{348}. Польская операция советских войск не являлась войной в полном смысле этого слова, но и не была бескровной — Красная Армия потеряла 737 чел. убитыми и 1862 чел. ранеными{349}.

28 сентября 1939 г. СССР и Германия подписали «Договор о дружбе и границе», который легитимировал раздел Польши (он был именован «распадом Польши») на основе национального фактора: «Обеспечить народам, живущим там, мирное существование, соответствующее их национальным особенностям». К этому договору прилагался Секретный дополнительный протокол, согласно которому Литва отошла в советскую сферу влияния, а Люблинское воеводство и часть Варшавского воеводства — в германскую{350}. Таким образом, при разделе Польши СССР получил исключительно украинские и белорусские этнические территории, еще с 1919 г. определенные как таковые на международном уровне в виде «линии Керзона». Отклонение новой границы от этой «линии» к западу было допущено лишь в районе Белостока и Перемышля, но и на этих территориях имелось значительное украинское и белорусское население.

В Западной Украине и Западной Белоруссии были созваны Народные собрания, которые подали ходатайства о вхождении этих регионов в состав СССР. 1–2 ноября 1939 г. Западная Украина (88 тыс. кв. км и 8 млн. чел. населения) и Западная Белоруссия (108 тыс. кв. км и 4,8 млн. чел. населения) были приняты в состав Советского Союза в рамках УССР и БССР, соответственно{351}.

Объяснить советскому народу присоединение новых территорий договоренностями СССР и Германии по разделу «сфер влияния» в Европе, конечно, было невозможно. Поэтому в пропаганде был широко использован национальный фактор — во-первых, говорилось об исторически и политически справедливом воссоединении разделенных народов — украинцев и белорусов. Во-вторых, утверждалось о спасении западных украинцев и белорусов от «ига» Польши, правители которой были «не в силах разрешить национальный вопрос, создать атмосферу дружбы и доверия между народами»{352}, а после начала Германо-польской войны бросили украинцев и белорусов на произвол судьбы{353}. В-третьих, обоснованию советских притязаний на восточные регионы Второй Речи Посполитой служили заявления о том, что они являются «исконно русской землей»{354}. С этой целью были организованы научно-исторические мероприятия, посвященные освобождению Западной Украины и Западной Белоруссии{355}.

Общие выводы советской пропаганды о результатах раздела Польши гласили, что произошло «освобождение угнетенных народов от ига империализма, и добровольное объединение их на базе социализма, в качестве равноправных членов СССР»{356}. Такое обоснование вполне выписывалось в концепцию «советского патриотизма», духом которого, как утверждала пропаганда, «проникнут был поход… Красной Армии в Западную Украину и Западную Белоруссию»{357}. Советская пресса рассказывала о том, как улучшилось положение всех национальностей на вновь присоединенных территориях — например, «уничтожена процентная норма, ограничивающая прием в высшее учебное заведение украинцев, русских, евреев»{358}. Идеологическое обоснование продвижения Советского Союза на запад как освобождение единокровных украинцев и белорусов оказалось удачным для восприятия общественным сознанием в СССР{359}, хотя встречалось и восприятие этой внешнеполитической акции как «агрессии»{360}.

С точки зрения национальной политики, вопрос о воссоединении разделенных народов, каковыми к 1939 г. являлись украинцы и белорусы, действительно стоял очень остро. Польское правительство осуществляло в Западной Украине и Западной Белоруссии систему национального гнета. Проводилась ликвидация учреждений культуры, общественных организаций и образовательных учреждений. Так, в 1919 г. на Западной Украине было 3600 украинских школ, к 1934–1935 гг. — осталось 457 школ, к 1939 г. — 200{361}. В Западной Белоруссии к 1934–1935 учебному году осталось всего 16 белорусских школ, а к 1937–1938 гг. — ни одной{362}. Польские власти преследовали православную церковь, 1300 храмов которой насильственным образом были преобразованы в католические, а часть храмов — разрушена. На белорусские и украинские земли заселялись польские колонисты — «осадники», которые были наделены полицейскими полномочиями{363}. Польские власти боролись с недовольными украинцами и белорусами — так, в 1930 г. была проведена военно-полицейская акция на Западной Украине («пацификация»). Таким образом, воссоединение украинского и белорусского народов в одном государстве с точки зрения решения национального вопроса можно расценивать положительно. Эта акция встретила понимание в массах западноукраинского и западнобелорусского населения.

Особенностью этнической ситуации в Западной Украине и Западной Белоруссии было присутствие довольно многочисленного польского населения, в основном, дисперсно расселенного. Согласно переписи 1931 г., на территории восточных воеводств Польши проживали 5,6 млн. поляков (43%), 4,3 млн. украинцев, 1,7 млн. белорусов, 1,1 млн. евреев, 126 тыс. русских, 87 тыс. немцев и 136 тыс. представителей других национальностей. Наличие польского населения создавало трудности для советских властей. На территории Западной Украины и Западной Белоруссии уже с 1939 г. развернуло свою деятельность польское подполье, в котором приняли участие «осадники», бывшие военнослужащие польской армии, государственные служащие Второй Речи Посполитой и др.{364} В свою очередь, некоторые украинцы и белорусы стремились отомстить полякам за предыдущие унижения. В частности, новые органы власти Львова не оказывали помощь польским беженцам, боролись с употреблением польского языка, не принимали поляков на работу. В июле 1940 г. И.В. Сталин потребовал от Львовского обкома КП(б)У «незамедлительно ликвидировать эти и подобные им перегибы и принять меры к установлению братских отношений между украинскими и польскими трудящимися»{365}.

В то же время с целью урегулировать национальный вопрос на вновь присоединенных территориях советские власти осуществили «деполонизацию» руководящих кадров{366} и прибегли к репрессивным акциям. В феврале и апреле 1940 г. была осуществлена депортация «осадников» и «лесников» (работники Польской лесоохраны) в отдаленные регионы СССР — всего было выселено около 201 тыс. чел. В мае 1940 г. были депортированы беженцы, прибывшие из Польши, в количестве 75 тыс. чел. В мае 1941 г. была проведена депортация членов семей участников украинских и польских националистических организаций из Западной Украины в количестве 11 тыс.

чел., в июне 1941 г. — «контрреволюционеров и националистов» из Западной Белоруссии в количестве 21 тыс. чел.{367} Еще раньше в результате «добровольно-принудительной» репатриации в Германию из Западной Украины выехали 86 тыс. немцев{368}.

Советская пропаганда представляла раздел Польши как доказательство вновь установленной «дружбы» между СССР и Германией{369}. О том же говорили заключенный между СССР и Германией «Договор о дружбе и границе» и секретный протокол к нему. Нацистское руководство давало аналогичные посылы. 19 сентября 1939 г. в Данциге Гитлер произнес речь: «Польша больше никогда не возродится… Это гарантирует не только Германия, но это гарантирует и Россия»{370}.

Однако на самом деле освободительный характер действий советских войск на Западной Украине и в Западной Белоруссии, да еще перед лицом германской опасности, не устраивал нацистское руководство{371}, так как такая идеологическая установка дискредитировала Германию в глазах украинского и белорусского населения, тем более что Рейх имел собственные планы на эти территории. Еще в декабре 1938 г. в оккупированной Праге под контролем германских властей было создано «Украинское ведомство» под руководством Н. Сушко. Когда в сентябре 1938 г. Закарпатье, входившее в состав Чехословакии, получило автономию, во Внешнеполитическом управлении НСДАП решили использовать этот факт для игры на «украинском вопросе»{372}, создав в этом регионе плацдарм для влияния на украинские области Польши и СССР. Эти планы отпали после того, как в марте 1939 г. Закарпатье было аннексировано Венгрией, и украинская автономия была упразднена.

В 1939 г. германское руководство стало вынашивать планы создания из восточных провинций Польши зависимых от Германии государств, которые стали бы плацдармом для нападения на СССР. Эти планы в определенной мере согласовывались с программой «Организации украинских националистов» (ОУН), созданной в 1929 г.[17], которая ставила своей целью создание самостоятельного и единого украинского государства, включающего в себя все украинские этнические территории. Программа ОУН была построена на синтезе интегрального национализма, фашизма и национал-социализма{373}. Хотя ОУН боролась с польским владычеством на Западной Украине, ее антисоветской направленности ОУН способствовало реализованное в 1920-х и 1930-х гг. заигрывание властей Польши с украинскими националистами с целью направить их активность против СССР. Так, в сентябре 1937 г. гестапо сообщало, что «заинтересованность Польши в дирижировании украинским вопросом в своем духе очевидна… Варшава ежемесячно платит не менее 6 тыс. марок парижской группе украинцев, чтобы влиять на них в дружественном полякам духе»{374}. На Западной Украине во времена польского владычества распространялись националистические издания, направленные против СССР{375}.

Весной 1939 г. были установлены контакты между германскими властями и лидером ОУН-М А. Мельником{376}. В июне 1939 г. сотрудник Внешнеполитического управления НСДАП А. Шикеданц направил в Рейхсканцелярию меморандум под названием «Восточноевропейские вопросы», в котором представил Западную Украину и Западную Белоруссию как ядро будущих марионеточных образований, с помощью которых Германия могла бы приступить к расчленению СССР{377}. После начала Германо-польской войны германская агентура на Западной Украине развила кипучую деятельность по подготовке провозглашения «независимого государства» при подходе германских войск. Руководитель абвера адмирал В. Канарис получил приказ поднять с помощью ОУН-М восстание в украинских районах, «провоцируя восставших на уничтожение евреев и поляков». Этот приказ был отменен лишь после вступления на польскую территорию Красной Армии{378}.

Таким образом, нацистские планы захвата восточных территорий Польши были разрушены вхождением Западной Украины и Западной Белоруссии в состав СССР. Планировавшийся с весны 1939 г. официальный переход всех украинских эмигрантских организаций под крыло ведомства А. Розенберга был отменен, чтобы предотвратить ухудшение отношений с Советским Союзом{379}.

Тем не менее в 1939–1941 гг. власти Третьего рейха развили тайное сотрудничество с украинскими и белорусскими националистами{380}. Германский консул в венгерском Закарпатье открыто содействовал деятельности «мельниковского крыла» украинских националистов (ОУН-М){381}. Хотя в сентябре 1940 г. гестапо отмечало «радикальное антигерманское направление» у украинских националистов в Генерал-губернаторстве, в том числе у С. Бандеры{382}, к началу 1941 г. были налажены отношения и с ОУН-Б, которая получила от Германии финансирование{383}. В феврале 1941 г. абвер провел переговоры с референтом разведки и связи ОУН-Б Р. Ярым, в результате которых было достигнуто соглашение о военном обучении членов ОУН. Из числа обученных 800 оуновцев в составе абвера были созданы диверсионные отряды «Нахтигаль» и «Роланд»{384}, которые в июне 1941 г. приняли участие в германском вторжении в СССР.

После вхождения Западной Украины в состав СССР ячейки ОУН начали «приобретать оружие и готовить вооруженное восстание»{385}. Однако количество реализованных вооруженных выступлений ОУН в конце 1939 г. — начале 1941 г. было относительно невелико. Но благодаря помощи со стороны Германии, перед началом войны оуновцы на территории СССР существенно активизировались. В апреле 1941 г. они совершили 47 терактов, в мае 1941 г. — 58 терактов. На 1 мая 1941 г. в УССР было зарегистрировано 22 бандгруппы (105 чел.), на 1 июня 1941 г. — 61 бандгруппа (307 чел.), на 15 июня 1941 г. — 74 бандгруппы (346 чел.){386}. Под влияние ОУН попали некоторые представители западноукраинской молодежи, призванные в Красную Армию, которые дезертировали из Красной Армии и пытались осуществлять переход через границу на сторону Германии{387}.

Нацисты заигрывали и с белорусскими эмигрантами. В сентябре 1939 были организованы «Белорусское представительство в Германии», «Белорусский комитет самопомощи» и «Белорусский клуб». С 1940 г. в Варшаве начал работу «Белорусский комитет в Генерал-губернаторстве», а в ряде польских городов — созданы «Белорусские отделы». В Варшаве, Кракове, Бялой-Подляске и других городах были открыты белорусские молодежные лагеря, школы и курсы по подготовке кадров для будущей оккупированной Белоруссии{388}.

В пользу Германии играли настроения части населения Западной Украины и Западной Белоруссии, разочарованной политическими и экономическими реформами, проведенными советскими властями{389}. Депортированные в отдаленные местности СССР поляки («осадники» и «лесники») возлагали надежды на свое освобождение и восстановление Польского государства Германией{390}. Негативизм по отношению к Рейху, который напал на Польшу, оккупировал исконно польскую этническую территорию и ликвидировал польскую государственность, отошел на второй план по сравнению с насилием, осуществленным в отношении депортированных поляков со стороны Советского государства. Очевидно, они не знали подробностей о германском оккупационном режиме в Польше, который был весьма жестоким. Польша стала плацдармом для апробирования программы порабощения «недочеловеческой расы» (оккупированная Германией в 1938 г. другая славянская страна — Чехия — не совсем подходила для этих целей, так как она перешла под контроль Рейха мирно, имела высокий уровень жизни, развитую промышленность и «сильную примесь немецкой крови»){391}.[18] В перспективе на территории Польши планировалось создать моноэтническое немецкое пространство. Образованный класс поляков подлежал уничтожению уже на первом этапе, остальная часть польского населения должна была использоваться как рабы. Созданному на территории центральной и южной Польши «Генерал-губернаторству» предписывалась временная роль резервации для «неполноценных рас» — поляков и евреев. К лету 1941 г. в этот регион из Рейха было переселено около 1 млн. поляков и евреев. Специальные отряды СС охотились за светлоголовыми польскими подростками, которых отбирали у родителей и отправляли в интернаты для «онемечивания». Оккупированная Польша была не только «трамплином» для нападения на Советский Союз, но и служила «моделью» для его будущей оккупации{392}.

Следующим участком «лимитрофной зоны», где проявились внешнеполитические устремления Советского Союза в предвоенный период, стала Финляндия. В результате провозглашения независимости Финляндии в декабре 1917 г. граница СССР стала проходить всего в 20 км от северной окраины Ленинграда. В 1938 г. по инициативе СССР велись переговоры с Финляндией о заключении военного союза на случай нападения Германии через финскую территорию, которые закончились безрезультатно. Заключению союза помешали, в том числе амбиции финских националистов, которые претендовали на Советскую Карелию и Кольский полуостров с целью создания «Великой Финляндии». В Финляндии было широко распространено «чувство ненависти и презрения к русским», которое, даже по мнению зарубежных исследователей, не было ничем обосновано{393}.

После подписания в августе 1939 г. советско-германского Секретного протокола, согласно которому Финляндия вошла в советскую «сферу влияния», СССР получил возможность форсировать решение «финского вопроса». После того как переговоры с правительством Финляндии о заключении пакта о взаимопомощи и об обмене территориями зашли в тупик, советское руководство решило пойти на обострение ситуации. 28 ноября 1939 г. было объявлено о денонсации Договора о ненападении с Финляндией (заключен в 1932 г.), а 30 ноября 1939 г. советским войскам был дан приказ к переходу в наступление. Началась Советско-финляндская война (Зимняя война). В целом следует согласиться с мнением, что ввиду упорного нежелания финской стороны идти на компромисс, у СССР не было иных возможностей, кроме как силовым способом решить проблему обеспечения безопасности своих границ, проходивших в непосредственной близости от Ленинграда{394}. Эта проблема не была надуманной. Как до, так и после Зимней войны ее признавала, например, германская сторона — в частности, генерал-лейтенант К. Дитмар, командир 169 пд вермахта, с 1941 г. дислоцированной в Финляндии{395}.

Разработанная советской пропагандой идеологическая установка гласила, что война с Финляндией имела своей целью как обеспечение безопасности северо-западных границ СССР, так и «освобождение финского народа из-под ига маннергеймовской шайки»{396}. Обоснованию «освободительного» характера войны служило создание советскими властями альтернативного, просоветского финского «правительства» и провозглашение «Финляндской демократической республики» (ФДР) 1 декабря 1939 г. в городе Терийоки[19] на занятой советскими войсками финской территории. Правительство ФДР было представлено как единственно легитимный представитель воли финского народа. Главой правительства и министром иностранных дел ФДР был назначен финский коммунист О.В. Куусинен, который с 1921 г. находился в СССР. 2 декабря 1939 г. между Советским Союзом и ФДР был заключен Договор о взаимопомощи и дружбе, основные положения которого соответствовали требованиям, ранее предъявленным СССР к Финляндии (передача территорий на Карельском перешейке, продажа ряда островов в Финском заливе, сдача в аренду полуострова Ханко). В обмен предусматривалась передача Финляндии 10 районов Советской Карелии (с преимущественно карельским населением), территория которых в 17 раз превышала территорию, передаваемую СССР{397}. Потеря этих районов не имела для Советского Союза большого значения, так как ФДР, власть которой советское руководство планировало распространить на территорию всей Финляндии, была бы полностью зависимым от СССР государством. Кроме того, на территории СССР была создана «Финская народная армия» из военнослужащих — советских граждан финского и карельского происхождения, численностью до 25 тыс. чел. Эта «армия» популяризовалась среди советского населения, производился сбор подарков для ее воинов{398}.

Создавая «правительство», «Финскую народную армию» и другие органы ФДР, советское руководство преследовало далеко идущие планы по советизации Финляндии{399}. Однако О.В. Куусинен и его марионеточное правительство крайне негативно воспринимались не только большинством населения Финляндии, но даже руководством финляндских коммунистов{400}. Искусственное происхождение и подконтрольность СССР всех вышеупомянутых структур были слишком очевидны.

Пропагандистам, призванным доказывать населению СССР действенность лозунга «освобождения Финляндии», также пришлось столкнуться с большими трудностями. Многие красноармейцы чувствовали зыбкость юридических и моральных оснований считать войну с Финляндией справедливой, так как классовые идеи «освобождения» Финляндии от эксплуатации и «белофинской власти» явно проигрывали мобилизационным установкам финской стороны — продолжению «Освободительной войны» 1918 г. и другим национальным мотивам{401}.

Следует отметить, что идея создания альтернативных «правительств и «армий» была признана актуальной и на финской стороне. В ответ на создание «правительства ФДР», Финляндия начала формирование «Русского эмигрантского правительства», на пост председателя которого рассматривались такие разноплановые кандидатуры, как А.Ф. Керенский и Л.Д. Троцкий. В январе 1940 г. Финляндия приступила к созданию «Русской народной армии», в которую вербовали советских военнопленных. По некоторым данным, эту деятельность возглавлял бывший секретарь Сталина Б.Г. Бажанов, бежавший из СССР в 1928 г. К формированию этой «армии» был также привлечен РОВС{402}.

К марту 1940 г., после прорыва Красной Армией линии Маннергейма, поражение Финляндии в войне стало очевидным. Правительство Финляндии обратилось к СССР с предложением заключить мир, что и было достигнуто 12 марта 1940 г. СССР получил Карельский перешеек, часть Западной Карелии, часть Лапландии, острова в восточной части Финского залива, а также в аренду на 30 лет полуостров Ханко.

В результате заключения мира «правительство ФДР» самораспустилось. Однако сталинское руководство не было в полной мере удовлетворено итогами войны с Финляндией и поэтому 31 марта 1940 г. осуществило политическую акцию по преобразованию Карельской АССР в Карело-Финскую ССР, которая стала 12-й союзной республикой в составе СССР. Пропаганда утверждала, что этот акт «явился новым торжеством ленинско-сталинской национальной политики»{403}. На самом деле, образование КФССР было инспирировано стремлением доказать советскому народу, что несмотря на многочисленные жертвы, война с Финляндией принесла положительные результаты{404}. Создание КФССР, очевидно, имело также цель сформировать политический плацдарм для будущего решения «финского вопроса», которого не удалось достичь в Зимней войне. Так, М.И. Калинин при посещении в мае 1941 г. Карельского перешейка, высказался, что после увеличения СССР в 1939–1940 гг. неплохо было бы присоединить еще и Финляндию{405}.

Хотя уровень карельской национальной государственности был повышен — с автономной республики до союзной — во вновь образованной КФССР карелы разделили «титульность» с финнами и, фактически, даже утратили первенство, так как новой союзной республике была принудительно навязана «финскость» — в том числе государственным языком вместо карельского стал финский. В целом преобразование Карельской республики в «Карело-Финскую» было абсурдной идеей. По данным переписи 1939 г., финно-угорские народы Карелии составляли всего 27% населения, причем финны — только 2%. Не помогло увеличить процент финского населения и присоединение к СССР новых территорий, так как практически все финны эвакуировались оттуда в Финляндию. В итоге «финской» республика так и не стала — ни морально, ни демографически. Среди финского населения отмечались антисоветские настроения. Кроме того, в КФССР даже произошло уменьшение доли финно-угорского населения — в новые районы республики, согласно постановлению СНК СССР от 6 января 1941 г., были переселены 20 тыс. семей колхозников из других регионов СССР{406}. К 1956 г., когда КФССР была ликвидирована, доля финно-угорского населения в ней снизилась до 18–20%.

Некоторую роль сыграл в Советско-финляндской войне «германский фактор». Хотя Германия объявила нейтралитет и официальная пропаганда Рейха возлагала ответственность за разжигание войны на Великобританию, на деле нацистское руководство заняло антисоветскую позицию и снабжало Финляндию оружием и боеприпасами{407}. Изменение Советским Союзом тактики в войне с Финляндией (отказ от дальнейшей войны и советизации этого государства) было сделано советским руководством с учетом позиций не только Великобритании и Франции, но и Германии, для которой было нежелательным улучшение позиций СССР на Балтийском море{408}.

Следующим этапом реализации советских планов в «лимитрофной зоне» стало присоединение к СССР Литвы, Латвии и Эстонии, осуществленное по однотипному сценарию. В сентябре — октябре 1939 г. с этими странами были заключены Пакты о взаимопомощи, согласно которым на их территории были размещены советские военные базы. В июне 1940 г. СССР выдвинул правительствам прибалтийских стран ультиматумы, потребовав немедленного ввода дополнительного контингента советских войск и отставки правительства. Ультиматумы были приняты. В июле 1940 г. были проведены внеочередные выборы в парламенты, на которых победили просоветские силы. Парламенты приняли решения об установлении советской власти и вступлении в состав СССР. 3–6 августа 1940 г. состоялось официальное принятие в состав Советского государства Литовской, Латвийской и Эстонской ССР. Советская пропаганда утверждала, что «установление советского строя в Прибалтике… является непосредственным результатом революционизирующего влияния СССР на народы других стран, результатом могучей тяги народных масс зарубежных стран к социалистическому строю, под знаменем Сталинской Конституции»{409}.

Восприятие присоединения к СССР как за рубежом, так и в самой Прибалтике было противоречивым. Русский философ, эмигрант И.А. Ильин 24 июня 1940 г. писал, что страны Прибалтики вошли в состав СССР с целью избежать оккупации Германией, и полагал, что Советское государство, предпочтя в случае возможной войны иметь народы «балтийского форпоста» на своей стороне, и не будет «разочаровывать и… озлоблять их коммунистической экспроприацией и террором»{410}. Действительно, для гладкой реализации советских планов в Прибалтике имелись предпосылки, связанные с национальным фактором. Народы этого региона питали исторически сложившиеся антигерманские настроения (в частности, в конце 1930-х гг. их проявляли латыши{411} и эстонцы{412}), поэтому они могли положительно воспринять вступление советских войск как защиту от потенциальной германской агрессии. Известно, что население Литвы в июне 1940 г. приветствовало части Красной Армии{413}.

Однако новая власть не смогла в должной мере использовать то положительное, что могло бы связать народы Прибалтики с СССР, — в первую очередь, вековечное противостояние с Германией. Реформы, проведенные в рамках советизации Прибалтики, антагонизировали население Литвы, Латвии и Эстонии по отношению к советской власти. И.А. Ильин уже в конце июля 1940 г. пересмотрел свое отношение к советизации Прибалтики, сказав, что «бушующая красная волна обрушилась на несчастные маленькие народы»{414}. В одном из писем, присланных в октябре 1940 г. из Таллина в Германию, говорилось, что «над страной царит бандитский террор»{415}. В феврале 1941 г. гестапо получило сведения о том, что «часто с эстонской стороны слышны пожелания, чтобы… солдаты Адольфа Гитлера пришли освобождать», а «предыдущие антинемецкие настроения» среди эстонцев снизились{416}. Произошло это и в Латвии, где форсированная советизация вынудила часть населения обратить взор в сторону Германии{417}.

Ситуация усугублялась тем, что на массовую поддержку в странах Прибалтики новым властям рассчитывать не приходилось{418} — еще до присоединения к СССР здесь бытовали антисоветские настроения{419}. Мешала и неразвитость в Прибалтике коммунистического движения, где «ввиду слабой марксистской подготовки значительного количества членов компартий прибалтийских стран, компартии испытывали серьезное затруднение с пропагандой марксизма-ленинизма, освещением опыта социалистического строительства Советского Союза в печати»{420}.

Антисоветские силы Прибалтики оказали пассивное и активное сопротивление новым властям. Так, в Латвии политические партии «только внешне распустили себя, а по существу сохраняли связи и… кадры», пытаясь проникнуть в советские органы власти{421}. В апреле 1941 г. в республике проявилась антисоветская деятельность организаций «Тевияс саргс» (затем — «Латвияс сарги»){422}.[20] В Литве таутининки (члены Литовского союза националистов[21]) и другие националисты ушли в глубокое подполье. Первое время число их выступлений было невелико, но перед началом войны — увеличилось{423}. С июля 1940 г. по май 1941 г. органами НКВД было ликвидировано 75 литовских националистических формирований{424}. В Эстонии члены полувоенной организации «Кайтселийт»[22] скрылись в лесах, на отдаленных и глухих хуторах{425}. Среди просоветски настроенной части эстонского населения бытовало мнение, что сохранению в республике «антисоветских кадров» способствовало мирное присоединение Прибалтики к Советскому Союзу (не было гражданской войны){426}.

В середине июня 1941 г., перед самым началом войны, в Прибалтике были осуществлены депортации «антисоветски настроенных лиц», в число которых были включены бывшие государственные служащие независимых Литвы, Латвии и Эстонии, члены политических партий, националисты, фабриканты и купцы, русские белоэмигранты, уголовные элементы. В Литве было арестовано 5664 и депортировано 10 187 чел., в Латвии — 5625 и 9546 чел., в Эстонии — 3173 и 5978 чел., соответственно{427}. В то же время следует подчеркнуть, что советские репрессии в Прибалтике по преимуществу носили классовый, а не национальный характер{428}. Отмечалась также спешность проведения депортации в июне 1941 г., в результате чего многим «антисоветским элементам» удалось ее избежать{429}.

«Германский фактор» в Литве, Латвии и Эстонии имел большую значимость. В предвоенный период Германия рассматривала Прибалтику в качестве плацдарма для экспансии. Как уже говорилось, нацистские идеологи планировали, что этническая территория литовцев, латышей и эстонцев должна была войти в состав немецкого «жизненного пространства», а сами прибалтийские народы подвергнуться «германизации». Германское руководство готовило для этого политическую почву. Так, в июле 1937 г. советская разведка сообщала, что «немцы принимают все меры к тому, чтобы глубже внедриться в Эстонию»{430}. В марте 1939 г. Германия осуществила в Прибалтике территориальную экспансию, аннексировав у Литвы Клайпедский (Мемельский) край. До заключения Пакта о ненападении советская пропаганда вполне обоснованно поднимала вопрос о «происках германского фашизма в Прибалтике» в рамках «подготовки “большой войны”… и захвата территорий на Востоке». Утверждалось, что «германский фашизм ставит себе задачей не только захват территории прибалтийских стран и восстановление господства баронов, но и прямое физическое уничтожение народов, населяющих эти страны»{431}. Реализации германских планов помешало вхождение Литвы, Латвии и Эстонии в «сферу интересов» Советского Союза. Немецкое население Прибалтики после ее вхождения в «сферу интересов» СССР было репатриировано в Германию{432}.

Острым и актуальным по сей день является вопрос о правовой оценке присоединения Прибалтики к СССР. По нашему мнению, хотя не было советской агрессии, но не было и искренней добровольности со стороны прибалтийских стран. Правительства и народы Литвы, Латвии и Эстонии не сопротивлялись вступлению советских войск, в том числе потому, что после заключения Советско-германского пакта о ненападении и начала Второй мировой войны они были изолированы от помощи извне.

Четвертым полем реализации советских внешнеполитических устремлений в «лимитрофной зоне» стала Бессарабия. Как уже говорилось, Советский Союз никогда не признавал законность румынской оккупации Бессарабии. В составе Украинской ССР была создана Молдавская АССР, которая служила плацдармом для развития советской молдавской нации и соответствующей советской агитации в Бессарабии. При этом молдаване составляли только около 30% населения этой автономии. Советская пропаганда утверждала, что молдаване — это нация, не только отдельная от румын (такая точка зрения имеет под собой основание), но и более близкая к русским и украинцам, а молдавский язык не принадлежит к языкам романской группы{433} (эти утверждения не соответствуют действительности).

После подписания Советско-германского пакта о ненападении СССР получил возможность реализовать свои планы по возвращению Бессарабии. Способствовало этому и военное поражение Франции, которая была союзницей Румынии. 26 июня 1940 г. В.М. Молотов вручил румынскому послу в Москве ноту советского правительства, в которой говорилось: «В 1918 году Румыния, пользуясь военной слабостью России, насильственно отторгла от Советского Союза (Россия) часть его территории — Бессарабию — и тем нарушила вековое единство Бессарабии, населенной главным образом украинцами, с Украинской Советской Республикой»{434}. Таким образом, в притязаниях на Бессарабию был задействован «украинский фактор», а не «молдавский», хотя украинское население Бессарабии составляло около 20% (русское — 8%), молдаване же составляли около 50% ее населения{435}.

Кроме Бессарабии, в советской ноте шла речь о Северной Буковине, «население которой в своем громадном большинстве связано с Советской Украиной, как общностью исторической судьбы, так и общностью языка и национального состава»{436}. Северная Буковина, населенная, в основном, русинами, до 1918 г. входила в состав Австро-Венгрии и затем, вопреки решению Буковинского народного собрания, была аннексирована Румынией. Румынские власти проводили в отношении украинского и русинского населения Бессарабии и Северной Буковины политику национального угнетения. Было закрыто большинство украинских библиотек, ограничен выпуск газет и книг, сокращено народное образование на украинском языке, ряд населенных пунктов был переименован по-румынски, украинцев заставляли брать румынские фамилии. При помощи фальсификации результатов переписей искусственно завышалась доля румын в населении Северной Буковины{437}.

Правительство Румынии было вынуждено согласиться с требованиями СССР и передать ему Бессарабию и Северную Буковину. К 3 июля 1940 г. советские войска заняли эти территории. 2 августа 1940 г. Молдавская АССР была преобразована в союзную республику с передачей ей большей части территории Бессарабии[23]. Северная Буковина, северная (Хотин) и южная части Бессарабии (Буджак) были включены в состав Украинской ССР. Советская пропаганда провозгласила «освобождение Бессарабии от румыно-боярского ига» и «воссоединение молдавского народа» в качестве «новой победы сталинской внешней и национальной политики»{438}.

Оценивая присоединение Бессарабии к СССР, следует согласиться с мнением М.И. Мельтюхова о том, что применение термина «советская агрессия» к оккупированной Румынией территории Бессарабии невозможно. Это был возврат оккупированной территории, тем более что еще в 1918 г. Румыния сама обязалась вывести войска из Бессарабии. В результате возвращения Бессарабии была восстановлена историческая граница России и Румынии по рекам Прут и Дунай{439}. Что касается присоединения к СССР Северной Буковины, то его можно трактовать как аннулирование нелегитимных действий Румынии по аннексии этого региона в 1918 г.

В целом возвращение населенных украинцами и русскими территорий (Северная Буковина, Хотин, Буджак) в состав СССР следует оценить положительно. Вопрос о вхождении в состав Советского Союза территорий, населенных молдаванами, также нельзя оценить негативно, хотя этот вопрос пока не может быть разрешен однозначно ввиду продолжающихся споров вокруг молдавской идентичности. В то же время перегибы в советизации Бессарабии и Северной Буковины, осуществленные в предвоенное время, оказали отрицательное воздействие на часть местного населения{440}. В июне 1941 г. из Молдавской ССР, Черновицкой и Измаильской областей УССР было депортировано 30 тыс. чел. из числа неугодного для советской власти «элемента»{441}. «Германский фактор» в решении бессарабского и буковинского вопроса проявил себя, в основном, в «добровольно-принудительной» репатриации 124 тыс. немцев из вновь присоединенных к СССР территорий в Германию{442}.

Общая оценка реализации политических устремлений СССР в «лимитрофной зоне» была дана советской пропагандой в виде констатации «огромных побед внешней политики партии и правительства… обеспечившей свободную и радостную жизнь народам западных областей Украины и Белоруссии, Северной Буковины, Литвы, Латвии и Эстонии, и значительно укрепившей границы нашей Родины»{443}, а также увеличения демографического потенциала страны на 23 млн. чел.{444}

Несмотря на громкие заявления, на самом деле власти СССР не полностью доверяли новым согражданам. Так, 12 августа 1941 г. в «Указаниях по отбору танковых экипажей», изданных ГлавПУР Красной Армии, говорилось: «Подбирать людей, хорошо владеющих русским языком (русских, украинцев, белорусов)», однако «в состав боевых экипажей не включать: призванных из западных областей Украины и Белоруссии, Прибалтики, Бессарабии и Северной Буковины»{445}. По некоторым сведениям, в начале Великой Отечественной войны в Красную Армию не принимали добровольцев из Латвии{446}.

Еще один аспект международных отношений в предвоенный период, который косвенным образом отразился на взаимодействии советско-германских интересов, — это военно-политическое противостояние Советского Союза и Японии — одного из важнейших союзников Третьего рейха. В октябре 1936 г. Германия и Япония подписали Протокол о военно-политическом сотрудничестве, через месяц переросший в «Антикоминтерновский пакт». В июле 1937 г. Япония начала агрессию против Китая. В том же году при помощи японских спецслужб во Внутренней Монголии был созван «Монгольский конгресс» и образовано прояпонское «автономное правительство»{447}, которое возглавило созданное на территории центральной части Внутренней Монголии марионеточное государство Мэнцзян. Это образование, наряду с Маньчжоу-Го, могло рассматриваться как плацдарм для будущей «большой войны» Японии с МНР{448} — ближайшим союзником СССР. Советская пропаганда отмечала, что «японское командование придает большое значение вопросу об объединении монгольских ламаи[с] тов и японских буддистов»{449}. Действительно, японская разведка и военные пытались использовать в своих целях идеологию панмонголизма. Япония призывала все народы монгольской группы, в том числе бурят и калмыков, к созданию единого монгольского государства, при этом пропагандируя культурную и расовую близость монголов и японцев{450}. Такие намерения Японии были опасны для СССР.

Напряжение советско-японских отношений вылилось в вооруженный конфликт у озера Хасан в июле — августе 1938 г. Призывы «уничтожить врага» были воплощены советскими воинами в жизнь — японцы были отброшены на территорию Маньчжоу-Го. В то же время советская пропаганда стремилась отделить «правящую верхушку» Японии от ее народных масс, которые якобы были «не заинтересованы в войне с Советским Союзом»{451}. С мая по сентябрь 1939 г. развернулся широкомасштабный вооруженный конфликт между СССР и Монголией, с одной стороны, и Японией и Маньчжоу-Го, с другой стороны. После конфликта на реке Халхин-Гол советско-японские отношения постепенно вошли в стадию относительной нормализации, которая ознаменовалась подписанием 13 апреля 1941 г. Пакта о нейтралитете между СССР и Японией сроком на четыре года.

«Германский фактор» незримо присутствовал во время советско-японских вооруженных конфликтов. В июле 1939 г., в период конфликта на реке Халхин-Гол, представители МИД Германии сообщили советским дипломатам, что германские «отношения с Японией строятся на основе прочной дружбы, которая, однако, не нацелена против России»{452}. Подписание советско-германского Пакта о ненападении проходило в самый разгар этого конфликта, что также влияло на позиции советской и германской сторон при обсуждении условий этого договора. На решение о вступлении советских войск в Польшу 17 сентября 1939 г. оказало воздействие подписание за два дня до этого соглашения с Японией о прекращении военных действий{453}.

Таким образом, реализация политических устремлений СССР и Германии в «лимитрофной зоне» в 1939–1941 гг. фактически стала первым после 1918 г. опытом практического противоборства двух стран в сфере реализации национальной политики на смежных территориях.

Масштабность использования национального фактора в процессе реализации Советским Союзом своих устремлений в «лимитрофной зоне» была широкой. Этот фактор был использован в качестве основного инструмента обоснования присоединения Западной Украины, Западной Белоруссии, Северной Буковины и Бессарабии. В Советско-финляндской войне финский национальный фактор был использован для придания войне статуса «освободительной». В присоединении Литвы, Латвии и Эстонии национальный фактор советским руководством задействован не был, однако проявился в том, что антигерманские настроения прибалтийского населения позволили сделать вхождение Прибалтики в состав СССР более гладким.

Германия, которая рассматривала «лимитрофную зону» как особый регион («Промежуточная Европа»){454}, строила собственные планы на эти земли (кроме Финляндии и Бессарабии), в том числе пытаясь широко использовать национальный фактор. Однако ввиду необходимости урегулировать отношения с Советским Союзом, Германия сознательно снизила масштабность своих политических интересов, согласившись на то, чтобы значительная часть «лимитрофной зоны» перешла под контроль СССР. Однако масштабность использования германским руководством национального фактора оставалась высокой в процессе «закулисного» взаимодействия с национальными организациями и диаспорами народов «лимитрофной зоны».

Вариативность национальной политики Советского Союза в «лимитрофной зоне» была невысокой. В частности, советские органы власти не смогли развернуть в Прибалтике открытую антигерманскую пропаганду, на которую после заключения советско-германского Пакта о ненападении был наложен запрет. Пожалуй, единственным значимым проявлением вариативности политики стало попеременное использование молдавского и украинского факторов в процессе возвращения Бессарабии.

Германская национальная политика была достаточно вариативной — в том числе нацистское руководство корректировало свою политику после вхождения Западной Украины и Западной Белоруссии в состав СССР в 1939 г., вело мониторинг антисоветских настроений, усилившихся в Прибалтике в 1940–1941 гг.

Советская национальная политика в «лимитрофной зоне», с одной стороны, показала свою эффективность. Украинцы и белорусы, ранее претерпевавшие гнет со стороны Польши, получили возможность реализовать национальное бытие в рамках своей национальной государственности — УССР и БССР. Была сохранена национальная государственность прибалтийских народов, которая получила высший из возможных в СССР статус (союзные республики). Создание молдавской национальной государственности в статусе союзной республики (которая формально стала наследницей Молдавской АССР) также можно оценить положительно. В результате реализации военно-политических акций в «лимитрофной зоне» СССР отодвинул свои границы далеко на запад, что должно было предоставить ему территориальное преимущество в будущей войне с Германией, а также сорвало оккупацию этих территорий Германией в 1939 г. Получив в результате своего расширения дополнительные 23 млн. чел. населения, Советский Союз усилил свой демографический потенциал.

В то же время эффективность советской национальной политики была снижена в результате непродуманных действий властей, которые привели к тому, что СССР не смог в должной мере реализовать полученные преимущества — ни территориальное, ни демографическое. Ускоренная советизация привела к антагонизации населения вновь присоединенных территорий, возникновению или усилению антисоветских и антирусских настроений в его среде. В Прибалтике произошла определенная переориентация традиционно антигермански настроенного населения на Германию. Из-за участия СССР в разделе Польши усилились антисоветские настроения среди польского населения Западной Украины и Западной Белоруссии.

Другим негативным аспектом стало ухудшение отношений СССР с соседними странами. В 1939 г. были разорваны советско-польские отношения. После Советско-финляндской войны руководство Финляндии заключило союз с Германией. А. Розенберг в речи 20 июня 1941 г. назвал «Великую Финляндию» в числе государственных образований, которые будут созданы на территории СССР{455}. Финляндия предоставила свою территорию для германских военно-воздушных и военно-морских сил, а 25 июня 1941 г. сама вступила в войну против Советского Союза. В результате ухудшения отношений СССР и Румынии, последняя 22 июня 1941 г. вступила в войну против Советского Союза. В результате участия в разделе Польши и инициирования Советско-финляндской войны, Советский Союз во всем мире предстал в неприглядном виде как агрессор, за что и был исключен в декабре 1939 г. из Лиги наций.

Эффективность использования Германией национального фактора в своей политике в «лимитрофной зоне» не поддается точной оценке. С одной стороны, Германия сознательно снизила масштабность своих интересов (от «лимитрофной зоны» Германии достались только Польша в ее современных границах и Клаипедский край), что привело и к невысоким практическим результатам в национальном аспекте — так, Германия не стала разжигать антисоветское восстание на Западной Украине. С другой стороны, нацистское руководство смогло наладить отношения с ОУН, потенциал которой впоследствии был использован при нападении на СССР.

Германия также смогла извлечь уроки из военно-политических акций СССР, выявивших сильные и слабые стороны властей Советского Союза, в том числе в сфере национального фактора. Недовольство населения новых территорий СССР советизацией, репрессиями и депортациями, а также восприятие присоединения к Советскому Союзу как «оккупации», впоследствии были использованы германской пропагандой на оккупированной территории СССР. Из опыта Советско-финляндской войны нацистские пропагандисты получили доказательство того, что национальные мотивы обладают гораздо более сильным мобилизационным потенциалом, чем «пролетарский интернационализм» и «классовая солидарность». Советская пропаганда в войне с Финляндией (а также во время вооруженных конфликтов с Японией в 1938–1939 гг.), напротив, использовала классовые, а не национальные мотивы, необоснованно отделяя «простой народ» страны-противника от ее «правящей верхушки», что снизило ее действенность. Из опыта Советско-финляндской войны руководство Германии могло почерпнуть опыт создания альтернативных «правительств» и «армий». Советско-японское военно-политическое противостояние могло дать нацистским пропагандистам опыт использования в политике буддийского религиозного фактора.

ГЛАВА II. НАЧАЛО ВОЙНЫ:

Развертывание германской национальной политики на оккупированной территории СССР и контрмеры национальной политики Советского Союза (июнь 1941 г. — ноябрь 1942 г.)

§ 1. «СДЕЛАТЬ УПРАВЛЯЕМО-ПОСЛУШНЫМИ»:

Политика Германии — деполитизация национального фактора, разжигание межнациональной розни

22 июня 1941 г. германская армия вторглась на территорию СССР. Началась Великая Отечественная война. На протяжении первого периода войны численность населения СССР, находившегося под германской оккупацией, постоянно оставалась значительной: на декабрь 1941 г. — 39,1%, март 1942 г. — 36,5%, ноябрь 1942 г. — 41,9% населения страны. (Всего на оккупированной территории Советского Союза за годы войны оказалось население численностью до 84,8 млн. чел., что составляло 44,5% населения страны{456}.) Под оккупацию в первый период войны попали этнические территории украинского, белорусского, литовского, латышского, эстонского, крымско-татарского народов — полностью, русского народа — частично, значительная часть дисперсно расселенных еврейского и цыганского народов, а также представители других народов (поляки, немцы[24], армяне, болгары, греки[25] и др.).

На захваченной территории СССР германские власти в рамках установления своего суверенитета создали две административно-территориальные единицы — «Рейхскомиссариаты» (РК) «Украина» и «Остланд» (Литва, Латвия, Эстония, центральная часть Белоруссии). Главы гражданской администрации «Рейхскомиссариатов» (рейхскомиссары) подчинялись непосредственно Гитлеру и министру «восточных территорий» А. Розенбергу. Администрацию РК «Украина» с центром в Ровно возглавил Э. Кох (он же являлся главой администрации в Белостокском округе (присоединенная к Рейху часть БССР)). Главой гражданской администрации РК «Остланд» был назначен X. Лозе. Восточная часть Украины и Белоруссии, а также вся оккупированная территория РСФСР оставались под военным управлением. Таким образом, оккупированная территория СССР была разделена на «политическую» (в составе «Рейхскомиссариатов») и «оперативную» (под управлением ОКВ){457}. Часть оккупированной Германией территории Советского Союза была передана Третьему рейху (северо-западная часть БССР) и Генерал-губернаторству (Галиция), а также находилась под оккупацией Румынии (Молдавия и юго-западная часть УССР) и Финляндии (северо-запад Ленинградской обл. и запад Карело-Финской ССР).

Ближайшие цели германской политики на захваченной территории СССР предполагали, прежде всего, максимально эффективное использование ее экономических ресурсов, для чего руководитель РСХА Р. Гейдрих предписал добиться «политического умиротворения»{458}. В октябре 1941 г. главнокомандующий ОКХ В. фон Браухич подчеркнул, что обращения германских властей к населению «должны заканчиваться призывом посвятить себя мирной работе и возделыванию полей»{459}. В июле 1942 г. СД издала указание, гласившее, что «вновь занятые восточные области будут экономически использоваться с колониальной точки зрения и колониальными методами», и «значительное производство промышленных товаров и обрабатывающая промышленность… созданы не будут» (исключение было сделано только для Прибалтики, где уже в ближайшее время планировалось развить деятельность по «германизации»){460}. В декабре 1942 г. Г. Геринг сообщил А. Розенбергу, что объем потребления продуктов питания местным населением оккупированных территорий необходимо удерживать максимально низким, для того, чтобы обеспечить поставки сельхозпродукции в Германию{461}. Таким образом, оккупированная территория СССР подлежала деиндустриализации и превращалась в сельскохозяйственную и сырьевую колонию Германии. Несмотря на заявления о разрушении колхозного строя, нацистские власти в июле 1941 г. дали указания о продолжении работы колхозов и боролись со «стремлением населения к разделу земли»{462}. Весной 1942 г. колхозы были преобразованы в «общинные хозяйства»{463}. Однако введение единоличных хозяйств оккупационными властями реализовано не было.

Германские власти также поставили задачу по максимальной эксплуатации рабочей силы населения оккупированных территорий для нужд Германии, в том числе в сфере дорожного, железнодорожного и аэродромного строительства, уборочных работ и разминирования{464}. На оккупированной территории СССР была начата кампания по «добровольно-принудительной» вербовке на работу в Рейх советских граждан, получивших название «остарбайтеры»[26], которые должны были «разгрузить» немцев от работы. К началу 1943 г. в Германию было отправлено около 2 млн. «остарбайтеров» и мобилизовано не менее 300 тыс. чел. на строительство оборонительных сооружений{465}.

Вторая цель нацистских властей состояла в обеспечении безопасности вермахта, германского гражданского персонала и имущества на оккупированной территории. Для этого оккупационные власти осуществили разоружение населения и ввели жестокое наказание за хранение оружия без разрешения{466}. Германским войскам было дано указание «применять решительные и жестокие меры» не только в отношении партизан, но и всего «мужского населения с целью предотвращения возможных с их стороны покушений»{467}.

Германская национальная политика на оккупированной территории СССР являлась одним из основных средств решения перечисленных выше задач. Практическую деятельность по реализации политики осуществляли Министерство «восточных территорий», администрации РК «Украина» и РК «Остланд», местные (гебитскомиссариаты, администрации городов и пр.) и военные (ОКБ, ОКХ, командование подразделений вермахта) органы власти. Пропаганда на оккупированной территории осуществлялась Министерством народного просвещения и пропаганды, в составе которого имелся Восточный отдел со структурным подразделением «Винета» («Служба пропаганды в восточных районах»), Управлением по пропаганде среди населения оккупированных территорий, созданным при Генеральном штабе вермахта, а также батальонами пропаганды при каждой Группе армий (ГА){468}. Пропаганду осуществляли также Министерство «восточных территорий», органы СС{469} и «местное самоуправление» (например, созданное в 1941 г. «Управление народного воспитания» при Эстонском самоуправлении{470}).

Средства пропаганды, посредством которых до населения доводились основные посылы германской национальной политики, включали в себя печатные издания (газеты, листовки, книги, брошюры, фотожурналы, плакаты), беспроводное и проводное радиовещание, театр, музыку, кинематограф, изобразительное искусство и пр.{471} Советская разведка отмечала, что печатная пропаганда среди населения оккупированных районов «велась довольно энергично»{472}.

Крупные полиграфические предприятия функционировали во многих городах Украины, Белоруссии, Прибалтики и России{473}. По состоянию на 14 июля 1942 г., на оккупированной территории СССР издавалось 133 газеты на русском, украинском, латышском, эстонском, литовском, польском, белорусском и татарском языках{474}, журналы (например, в Минске — «Новый шлях» и «Белорусская школа»), фотоальбомы (например, «Гитлер-освободитель» и «Современная Германия»{475}), книги, брошюры, календари, плакаты, листовки и пр. Нацисты широко распространяли свои печатные материалы и на неоккупированной территории СССР — только в период с 22 июня по 31 октября 1941 г. они сбросили на нее 400 млн. экз. листовок{476}. После военных поражений зимой 1941–1942 гг. нацистские власти усилили выпуск газет и журналов, организовали ряд новых издательских центров. Советская разведка сообщала, что в 1942 г. оккупанты наводнили красочными журналами и плакатами даже глухие села{477}. Сельские старосты получали газеты бесплатно и обязывали крестьян их читать{478}.

Германские радиостанции работали в разных городах оккупированной территории, в том числе Пскове{479}, Смоленске, Минске, Барановичах, Мадоне. Оккупационные власти открыли кинотеатры и театры. К июню 1942 г. в Латвии работали 50 кинотеатров, из них 21 — в Риге. Здесь было также инициировано собственное кинопроизводство — как документальное, так и художественное. В Галиции работали 60 кинотеатров, из них 12 — во Львове (2 кинотеатра — «только для немцев»). В Минске с июня 1942 г. работал один кинотеатр (по выходным дням). В Запорожье было открыто четыре кинотеатра (а также один «только для немцев»), в которых демонстрировались немецкие кинофильмы. Там же работали два театра — русский (в нем ставили только иностранных авторов) и украинский{480}. В Смоленском театре ставили пьесы Н.В. Гоголя, А.Н. Островского, водевили А.П. Чехова, а также вновь написанные пронацистские пьесы{481}.

Национальная политика реализовалась германскими властями также с помощью проведения собраний и митингов, организации выставок и музеев, деятельности музыкальных коллективов. В Смоленске были проведены совместные собрания рядовых граждан и полицейских{482}, на Украине — организованы концерты с исполнением народных песен и сцен из произведений Т.Г. Шевченко, в рамках которых, по данным советской разведки, пропагандировались русофобия и антисемитизм. В Житомире были созданы «Украинский музей» и «Украинский архив». В Белоруссии пропаганда велась через «Белорусские народные дома» (подобие клубов или домов культуры), а художественная самодеятельность находилась под строгим контролем гестапо. Пропагандистским средством служили также ознакомительные поездки в Германию, организованные для представителей местного населения оккупированной территории{483}. Так, в апреле 1942 г. три делегации из России (Смоленск), Белоруссии и Украины были приняты А. Розенбергом, который держал перед ними речь на русском языке. Информация о поездках делегаций распространялась германской пропагандой{484}.

Нацистская национальная политика имела три основные задачи. Во-первых, мотивировать население оккупированной территории на оказание помощи германским властям и войскам. Во-вторых, деполитизировать настроения местного населения, чтобы предотвратить его сопротивление оккупационным властям. В-третьих, разобщить народы оккупированной территории, и тем самым предотвратить объединение представителей разных национальностей под антинацистскими лозунгами.

Для решения этих задач использовались разнообразные методы. В первую очередь оккупанты пропагандировали антисоветизм, сопряженный с антисемитизмом (евреи были обвинены во всех ошибках и преступлениях Советской власти). Материалы на эту тему публиковались практически в каждом номере газет и журналов, множестве книг, брошюр и пр. Так, в июне 1942 г. на русском, украинском и белорусском языках была издана и распространена среди населения оккупированной территории книга В.И. Мальцева «Конвейер ГПУ», посвященная его пребыванию в советской тюрьме{485}.[27] В Киеве оккупанты издали большим тиражом брошюры «Правда о прошлом Украины», «Еврейство и его роль в Восточной Европе», «История борьбы с еврейским коммунизмом». В Прибалтике были организованы выставки на тему «Жертвы красного террора»{486}, изданы книга «Ужасный год» (о «советской оккупации» 1940–1941 гг.){487} и аналогичного содержания иллюстрированный журнал{488}. Выпущенная нацистской пропагандой в начале 1942 г. брошюра «Der Untermensch» («Недочеловек») имела антисемитскую и антикоммунистическую направленность, выставляя народы СССР как жертв «Недочеловека» (некий собирательный образ) в лице «коммунистическо-еврейской» власти{489}.

Нацистские власти пытались создать у населения впечатление, что германская власть кардинально «лучше», чем советская. Пропагандировалась «освободительная миссия» Германии по «уничтожению советской системы» и необходимость сотрудничества местных жителей с оккупационными властями, чтобы «сделать невозможным возвращение большевизма». Солдаты и офицеры вермахта получили указание разъяснять населению, что они «пришли не как завоеватели, а как освободители», «спасители» от «большевистских зверств» и «массовой высылки в Сибирь». Пропагандировалось, в частности, что «только вступление на территорию Украины победоносных германских войск спасло эту когда-то цветущую страну от полного уничтожения и вернуло ей свободу». Распространялись сведения, что «население освобожденных от большевиков областей с радостью встречает германских солдат»{490}. Таким образом воспитывались «благодарность за изгнание большевизма» и страх перед его возвращением, для чего нужно было уповать на германскую власть. Оккупанты манипулировали сознанием населения, убеждая его в том, что если оно не будет помогать германским властям, то лишится будущего. Так, украинцам внушали, что в их интересах — «помогать тому, чтобы эта война закончилась победоносно для освободителя Украины от большевистского ига», так как «национальная судьба Украины зависит исключительно от позиции ее населения в европейской борьбе за свободу». Белорусам говорили, что «в борьбе против Москвы» они «не могут праздно стоять в стороне… потому что только немецкий меч обеспечит их существование в качестве народа»{491}. Казакам было дано понять, что их судьба «в значительной степени будет зависеть от того… как… [они] дальше будут себя вести»{492}.

Германские власти убеждали население в своей «близости» к нему, для чего часто выступали не от собственного имени, а через посредство местных СМИ и общественных организаций. Например, некоторые листовки, обращенные к русскому населению, издавались от имени мифической организации «За Родину»{493}. Оккупанты привлекали к этой деятельности местных «антисоветских элементов», убеждением и угрозами пытаясь преодолеть их пассивность и выжидательную позицию{494}.

Много внимания оккупационные власти уделяли «прогерманской» пропаганде. От имени участников делегаций, отправленных в ознакомительные поездки в Рейх, публиковались хвалебные отзывы о жизни в Германии, информация о которой ранее «скрывалась большевиками»{495}. Пропагандистские издания помещали материалы о «красоте» городов Германии. В феврале — марте 1942 г. в Тарту была открыта «культурно-историческая выставка, наглядно и документально показывающая влияние германского искусства и германской науки на культуру Восточной Европы». Изданная германскими властями книга для чтения «Родная речь», предназначенная для использования в русских школах, содержала хвалебный очерк Г. Вагнер «На государственной трудовой повинности в Германии» и рассказ И. Шмелева «В немецкой деревне», прочитав который учащиеся должны были «указать отличительное свойство немецкого крестьянина»{496} (из рассказа следовало, что это хозяйственность и предприимчивость).

Одним из посылов пропаганды, направленной на завлечение населения оккупированной территории СССР на работу в Германию, был призыв «собственными глазами… увидеть условия жизни и работы в Великогермании и сравнить их с условиями в бывшем Советском Союзе»{497} (характерным являлось указание на то, что СССР уже якобы прекратил свое существование). Пропагандировалось, что работа в Германии — это «великая честь»{498}, и поэтому «рабочие едут в Германию веселые и с песнями и жаждут познакомиться с немецкими условиями жизни»{499}. Целью таких посылов было показать «превосходство» Германии, воспитать преклонение перед ней.

Особым аспектом германской политики была борьба с советской пропагандой. Прежде всего это касалось формирования образа войны как «превентивной», а не захватнической со стороны Германии. 5 июля 1941 г., в ответ на проникнутую патриотическим чувством речь И.В. Сталина от 3 июля 1941 г., германское радио объявило: «Германия совершенно не нуждается для ведения войны в зерне Украины или в нефтеисточниках Кавказа»{500}. Впоследствии публиковались материалы под общим лозунгом «Как СССР готовил нападение на Германию». Одной из мишеней нацистской пропаганды стал советский писатель И.Г. Эренбург, обращавшийся в своей яркой публицистике к русскому национальному фактору. Оккупанты стремились опорочить его — в первую очередь, указывая на еврейское происхождение{501}. В то же время нацисты сами использовали посылы советской пропаганды, к которым до войны привыкло население СССР, — в частности, антикапиталистическую риторику («без капиталистов, без помещиков»){502}.

Наконец, еще одной задачей германской политики на оккупированной территории СССР была деполитизация национального фактора, сведение его к «этнографическим» аспектам. Издававшиеся оккупантами газеты и журналы старались одеть на себя маску «национальных органов» местного населения, часто пользовались народными пословицами и поговорками, публиковали народные песни, статьи о фольклоре, «возрождении национального самосознания», истории страны, материалы по краеведению. Жителям оккупированной территории оккупанты внушали, что их чаяния должны быть ограничены удовлетворением бытовых нужд{503}.

Деполитизация настроений была необходима для выполнения задачи по маскировке планов колонизации оккупированных территорий СССР. Вопрос о национальном будущем народов, проживающих на оккупированных территориях, обходился молчанием. План работы пропагандистов СД, изданный 29 марта 1942 г., гласил, что в беседах с местным населением необходимо избегать политических дискуссий{504}. Солдаты и офицеры вермахта получили указание_«не касаться вопросов “будущего устройства” в завоеванных областях»{505}. А. Розенберг дал указания о недопустимости высказываний, что «оккупированные… восточные области являются германской колонией, и что с населением следует обращаться как с жителями колоний», так как «такого рода высказывания способствуют сильным волнениям среди населения»{506}.

Третья задача германской национальной политики — разобщение народов оккупированной территории — решалась с помощью реализации особых мер политики и пропаганды в отношении каждой отдельной нации. С этой целью Министерство «восточных территорий» изучало проблемы «взаимопонимания и взаимоотношения народов, входящих в состав СССР», национальную политику СССР, фольклор, «психологию народов СССР, и происшедшие [в ней] изменения за 23 года»{507}. Отслеживался национальный состав населения отдельных регионов Советского Союза{508}. Приказ руководителя РСХА Р. Геидриха от 2 июля 1941 г. гласил: «Необходимо класть в основу [политики] различия между отдельными народностями… и, где только возможно, использовать их для достижения цели». Было предписано обращаться к гражданскому населению «на его собственном языке», «говорить только о русских (не о великороссах), об украинцах (не малороссах), о белорутенах[28] (не белорусах), о Советском Союзе (не просто России)», так как «Россией является лишь территория, населенная русскими»{509}.

Разобщение народов осуществлялось не только на оккупированной территории, но и в отношении «остарбайтеров», к которым применялся дифференцированный подход по национальному признаку{510}. Кроме того, разобщение населения происходило и в рамках одной и той же нации. В населенных пунктах прифронтовых районов была создана такая обстановка, чтобы жители не могли общаться друг с другом без надзора оккупантов или старост{511} и не могли контактировать с советскими партизанами. Некоторым крестьянам германские власти раздали скот и иное имущество, отобранные у селян из других деревень, после чего натравливали их на первых{512}.

Политика оккупационных властей в отношении русского народа базировалась на трех аспектах — этнопсихологическом, антисоветском и «прогерманском». Первый аспект заключался в том, чтобы сделать «сильный упор на русскую душу», то есть на ментальную, а не политическую составляющую национального фактора. Оккупанты рассчитывали, что русское население отвергнет «какие-либо политические лозунги», так как «перегружено» ими при советской власти{513}, что должно было помочь предотвращению перехода национальных чувств в политические притязания. Поэтому был наложен запрет на то, чтобы не только «заикаться о будущем России, а и употреблять само слово “Россия”»{514}. Антисоветский аспект германской политики был реализован в отношении русского народа через пропаганду того, что все «советское» является врагом «русского». «Прогерманский» аспект политики был направлен на воспитание у русских дружественного отношения к Германии и немцам. Нацистские пропагандисты считали, что «русское население хочет узнать… о Германии, национал-социализме и фюрере», и разрабатывали материалы на эти темы, «адаптированно к русскому менталитету»{515}. В пропаганде, направленной на русское население, использовались также манипулятивные и провокационные методы. Например, было распространено «Официальное сообщение Германского Верховного Командования» о мифических «зверствах советских властей в отношении германских военнопленных». Сообщалось, что германские власти воздерживаются от публикации этих материалов в Рейхе, чтобы не «препятствовать возникновению ненависти у немецкого народа к русскому народу»{516}.

Несмотря на то, что германские власти стремились удержать русский национальный фактор в деполитизированных рамках, некоторые круги Рейха придерживались другого мнения. Рассчитывая на то, что власть и население в СССР находятся в состоянии антагонизма, они выдвигали идею о создании «альтернативного русского правительства». Особая роль в этом проекте отводилась русским эмигрантам{517}. В марте 1942 г. в недрах вермахта был разработан меморандум, в котором говорилось, что «должна быть выдвинута идея национальной России, свободной от большевизма»{518}. Одновременно был начат поиск «вождя», который повел бы русский народ на «борьбу против большевизма, за новую Россию»{519}. Предполагалось, что формирование марионеточного «русского правительства», особенно в случае успеха летнего наступления вермахта в 1942 г., сможет изменить ход военных действий, в том числе может склонить Болгарию к участию в войне против СССР{520}. Русские эмигранты были готовы принять участие в таком проекте{521}. После начала войны они стали проникать на оккупированную территорию Советского Союза. В 1941 г. были созданы подпольные группы «Народно-трудового союза» (НТС) в Смоленске, Минске и Витебске{522}.

Тем не менее «русское правительство» германскими властями создано не было, ввиду противоречия этой идеи целям нацистской войны против СССР. Оккупированная территория России оставалась под военным управлением, и на ней не было организовано даже централизованное «местное самоуправление». Не было официального привлечения к сотрудничеству и основных белоэмигрантских кругов. Тем деятелям эмиграции, которые, как видный деятель РОВС А.А. фон Лампе, предложили нацистам свои услуги, было указано «сохранять спокойствие, не обращаться с проектами, воздерживаться от критики и комментариев». Эмигранты для себя объясняли это тем, что иная политика дала бы советскому руководству возможность вести пропаганду, что «с немцами идут “помещики” и “офицерье”»{523}. В то же время многие авторитетные в эмигрантской среде лица выступили с антинацистскими заявлениями или отказались подписать антисоветские воззвания — среди них были А.И. Деникин, В.А. Маклаков, митр. Евлогий (Георгиевский) и Великий князь Владимир{524}.

Единственный значимый факт наличия самоуправляемой русской гражданской и военной администрации был допущен германскими властями на территории нескольких районов Курской и Орловской обл., с центром в пос. Локоть («Локотской особый округ» или «Локотская республика»)[29]. В ноябре 1941 г. «Локотскому округу» во главе с волостным бургомистром К.П. Воскобойником[30] было предоставлено самоуправление{525}, взамен чего местные жители должны были защищать себя и тыл вермахта от партизан{526}. Руководство «Локотского округа» ликвидировало колхозы, раздало крестьянам земельные наделы и инвентарь. «Локотской округ» имел свои больницы, театр, средства массовой информации{527}.

25 ноября 1941 г. был опубликован манифест о создании в «Локотском округе» «Народной социалистической партии России “Викинг” (“Витязь”)», взявшей на себя обязательство «создать правительство, которое обеспечит спокойствие, порядок и все условия для процветания мирного труда». Программа партии «Витязь» состояла из 12 статей, в том числе пункта, призывавшего к беспощадному уничтожению евреев и комиссаров, однако провозгласила амнистию всем комсомольцам и рядовым членам партии, а также тем «комиссарам», которые будут с оружием в руках бороться против «сталинского режима»{528}. В декабре 1941 г., с санкции германского командования, руководство «Локотского округа» приступило к созданию добровольческих полицейских отрядов — в основном, из числа бывших военнослужащих Красной Армии{529}. Советское руководство оценивало деятельность «Локотского округа» как политически опасную, отмечая, что в этом регионе немцы смогли «привлечь значительную часть мужчин в полицию и даже карательные отряды»{530}. В январе 1942 г. НКВД удалось уничтожить К.П. Воскобойника. Его место занял Б.В. Каминский{531}.

19 июня 1942 г. территория «Локотского округа» была расширена до пределов шести районов Орловской обл. и двух районов Курской обл. Тогда же Б.В. Каминский был назначен оккупантами командующим созданной в пределах округа полиции, которая получила название «Русская освободительная народная армия» (РОНА). К концу декабря 1942 г. РОНА состояла из 13 батальонов общей численностью до 10 тыс. чел.{532} В целом следует сделать вывод, что главной целью создания германскими властями «Локотского округа» было облегчение борьбы с партизанами. Оккупанты не доверяли руководству «округа», установив надзор за его деятельностью{533}, который осуществлялся с помощью расквартированного в пос. Локоть подразделения абвера{534}.

Германская национальная политика в отношении «нерусских» народов оккупированной территории СССР, в целом базировалась на сопряжении нескольких аспектов — разжигании ксенофобии по отношению к другим народам (в особенности к русским и евреям), антисоветизме и «прогерманизме». С целью заигрывания с «нерусскими» народами, в июле 1941 г. германские власти издали приказ об освобождении советских военнопленных из числа немцев Поволжья, прибалтов, украинцев, белорусов. (Другой причиной освобождения было то, что к концу июля 1941 г. на сборных пунктах и в пересыльных лагерях скопилось большое число советских военнопленных, на содержание которых у Германии не было ни сил, ни средств.) Всего в период до ноября 1941 г. было освобождено 318 770 чел., основную часть которых (277 761 чел.) составляли украинцы{535}.

Политика германских властей по отношению к украинскому народу была намного более мягкой, чем к русским. Предписывалось «обращаться с украинцами корректно и не как с врагами, если не проявляют враждебного отношения к немецкой армии»{536}. В 1941 г. в украинских газетах была опубликована статья «Родословная украинской расы-нации», в которой утверждалось о наличии в ней «нордического элемента»{537}. На Украине был издан плакат с портретом гетмана П.П. Скоропадского (сотрудничал с Германией во время Гражданской войны и с декабря 1918 г. жил в Германии), а также использовались желто-голубой флаг и трезубец{538}. Подчеркивалось давнее «содружество» между Германией и Украиной — например, что «в апреле 1918 г. украинские и германские войска положили конец большевистскому произволу», освободив Крым{539}. Среди украинского населения нацистская пропаганда разжигала антирусские настроения, утверждая, что главные враги украинцев — это «москали», что «украинцы выше русских». Возрожденное при помощи германских властей общество «Просвита» занималось изданием антирусской и антисоветской литературы, открывало читальни, организовывало вечера, театральные постановки, выступления хоров и оркестров{540}.

На Западной Украине оккупанты способствовали изданию антирусских и антисоветских трудов местных историков — в частности, книги «История Украины» И.П. Крипякевича. Доцент Ем. А. Терлецкий в 1941 г. выпустил книгу «Освободительная война украинского народа», в которой писал о «борьбе украинского народа» против «российско-большевистского империализма» в 1917–1921 гг. В 1942 г. он же в сборнике «За народ» поместил свою статью, в которой представил всю историю Украины как непрерывную борьбу с «русской агрессией». В опубликованной в 1942 г. статье «Уничтожение большевиками украинской культуры» утверждалось, что советская власть стремилась «уничтожить украинскую национальную самобытность», пресекала «малейшие проявления самостийности», искореняла «все, что могло быть истолковано как выражение украинского духа в искусстве и в литературе», а «европейская ориентация украинского народа вызывала чисто животную ненависть у большевиков». Кроме того, оккупанты уверяли украинцев, что при советской власти от Украины якобы были «насильственно отделены части ее территории», и она «заселялась инородцами на место выселенных сотен тысяч украинцев»{541}.

В то же время уже во второй половине 1941 г. значительное место в германской политике заняло противодействие украинскому национализму, который, по мнению нацистских властей, стал представлять опасность для интересов Рейха (особенно, после попытки провозглашения ОУН независимости Украины в конце июня 1941 г.). Германские органы пропаганды поставили задачу внушить украинцам, что националисты «способствуют Сталину, умышленно или неумышленно», и поэтому каждый украинец должен был «отвергать все преждевременные планы» по установлению независимости Украины и только лишь «работать на восстановление разрушенной страны»{542}.

В рамках борьбы с национализмом масштабность использования украинского национального аспекта в пропаганде была уменьшена — в том числе прекратилось муссирование идеи «соборной» Украины, чествование С.В. Петлюры, М. Хвылевого и др. Существенно был усилен «прогерманский» фактор — так, новая «интерпретация» истории Украины не только акцентировала «вражду с Россией», но и «глубокие» корни украинско-немецкой «дружбы» и «культурных связей». Все большее место стала занимать пропаганда немецкой культуры и немецких порядков{543}.

В то же время нацистские власти спекулировали на идее создания «самостоятельного украинского государства под главенством Германии». Они использовали в пропаганде сведения о якобы сформированных в составе вермахта «украинских корпусах, дивизиях и армиях», которые вели боевые действия «против русских и большевиков»{544}. Относительно конкретной судьбы Украины, германские власти сообщили, что Гитлер даст окончательный ответ на вопрос о «географической и государственной форме… Украины» только «после окончания войны». Такие же уклончивые обещания были даны и о развитии украинской культуры и образования. В июне 1942 г. руководство РК «Украина» заявило, что «создание предпосылок для восстановления украинской культуры не являлось ближайшей целью борьбы наших солдат», так как «сейчас важно в первую очередь создать объединенными усилиями предпосылки для победы в области питания и хозяйства»{545}.

Германские власти в своих целях проводили разобщение «восточных» и «западных» украинцев (особенно учитывая тот факт, что Галиция вошла в состав Генерал-губернаторства, а не РК «Украина»). План работы пропагандистов СД, утвержденный 29 марта 1942 г., предписывал внушать галичанам, что они «очень сильно приобрели от западноевропейской культуры и ведут себя благороднее и лучше, чем их собратья с Восточной Украины, которые оставались некультурными и нецивилизованными под царским кнутом и интеллектуальной поверхностностью коммунизма»{546}. В Галиции была начата «германизация». Хотя здесь были открыты украинская торговая и педагогическая школы{547}, а также медицинские курсы, эти учебные заведения были предназначены лишь для самых способных детей, которые подлежали первоочередной «германизации» — в дальнейшем их направляли на учебу в германские университеты. В самой Галиции университетов не было. Не шла здесь речь и о развитии украинской культуры{548}. Очевидно, для противодействия украинскому национальному фактору, на Западной Украине разжигалась украинско-польская вражда{549}.

Единственный эксперимент по созданию временной самоуправляемой украинской администрации был осуществлен на территории округи г. Олевск Житомирской обл., где власть на себя принял деятель украинского националистического движения Т.Д. Боровец, взявший псевдоним «Тарас Бульба». С разрешения командования вермахта он создал местную легковооруженную милицию под названием «Полесская сечь — Украинская повстанческая армия». Вместе с нацистскими карателями «бульбовцы» боролись против советских партизан и небольших красноармейских подразделений, оставшихся в лесах после отхода советских войск. Однако осенью 1941 г. оккупанты решили установить на территории, контролируемой «Полесской сечью», свою гражданскую администрацию. Они приказали Т.Д. Боровцу распустить «Полесскую сечь» и все местные органы власти{550}. В ответ он ушел в лес с отрядом в 100 чел.{551} и начал партизанскую борьбу как против германских оккупантов, так и против советских партизан{552} и, по некоторым данным, даже заключал перемирие с советскими партизанами{553}. К концу 1942 г. отряды «бульбовцев» насчитывали до 5 тыс. человек{554}.

Политика в отношении белорусского народа имела своей основной задачей разжечь русофобию и «оторвать» белорусов от русских. С этой целью пропагандировалась особая «белорутенская»[31] идентичность, белорусы были переименованы в «белорутенов», а Белоруссия — в «Белорутению». Германская пропаганда стремилась доказать белорусам, что их враги — это русские, а также поляки и евреи. В опубликованной в июле 1942 г. в журнале «Nationalsozialistische Parteikorrespondenz» статье генерального комиссара Белоруссии В. Кубе под названием «Белорутены» (она же была напечатана в № 4–1 журнала «Белорусская школа» за 1942 г. под названием «Белорусы — не русские»{555}) говорилось, что «в ходе истории белорутенский народ вместе с украинцами стал объектом беспощадной политики русификации, так что в конце концов поверил сам в то, что духовно является отделенной частью “великого” русского “брата”»{556}. Преподавание истории в школах оккупированной Белоруссии должно было «продемонстрировать… отсутствие единой тенденции в развитии Белоруссии и России». Культивирование белорусского языка также было направлено на противодействие «русскому влиянию». Нацистская пропаганда подчеркивала, что «во времена советского владычества были приняты все меры к искоренению белорусского языка». Германские власти запретили в Белоруссии употребление русского языка, а также пытались перевести белорусский язык на латиницу{557}.

Широко использовались в пропаганде в Белоруссии антисоветский и «прогерманский» факторы. Особо критиковались советская национальная политика, «пролетарский интернационализм» и доказывалось, что «общечеловеческая культура достигается только через культуру национальную». Белорусам внушали, что они — арийцы, «славянские немцы», название «Русь» происходит от старонемецкого слова «ротсман» («гребец», «морской человек»), а «Белая Русь» — это «свободная Русь, независимая, не порабощенная татарами» (в отличие от «Москвы»){558}. Германская пропаганда утверждала, что «белорутены в течение более чем тысячелетия получили порцию здоровой нордической крови». Генеральный комиссар В. Кубе доказывал белорусам, что «Москва — это смерть народов, Германия — это европейская жизнь и европейская свобода»{559}.

На оккупированной территории Белоруссии организация центрального «самоуправления» на первом этапе войны была отложена, так как, по мнению германских властей, которое исходило еще из довоенных представлений нацистов о белорусах, только «немногие белорусы оказались пригодны для сотрудничества». Попытки вернувшихся в Белоруссию политэмигрантов добиться от германской администрации самоопределения ни к чему не привели. В октябре 1941 г. оккупанты создали «Белорусскую народную самопомощь» — организацию из местного населения, которая занималась вопросами просвещения, благотворительности и пр., а также способствовала борьбе с партизанами{560}. По решению А. Розенберга, «Самопомощь» была призвана стать «единственной признанной белорутенской молодежной организацией». В. Кубе обыграл создание такого чисто формального и подконтрольного органа как то, что германские власти «не предлагают белорутенам парламентское фиглярство и демократическое шутовство»{561} (фактически это был завуалированный отказ в реализации политических прав). В Вильнюсе был создан «Белорусский национальный комитет» под руководством ксендза А. Станкевича, который подбирал кадры для белорусских школ и распространял пропагандистские издания{562}.

Политика оккупационных властей в Восточной и Западной Белоруссии проводилась по-разному. В западной части региона она была более осторожной — скот у крестьян не был реквизирован, население не подвергалось депортации или мобилизации, натуральный налог собирался через местных полицейских. В то же время здесь разжигалась национальная рознь между белорусским, польским и литовским населением{563}. В Восточной Белоруссии политика была намного более жесткой, ввиду сопротивления, которое развернулось с первых недель войны, — здесь проводились карательные акции, уничтожение мирного населения, сжигание деревень и т.д.

К польскому населению оккупированной территории СССР германские власти проявили относительно лояльное отношение. Руководитель РСХА Р. Гейдрих 1 июля 1941 г. издал приказ, в котором выражал уверенность в том, что «поляки… будут проявлять себя… антикоммунистически… и антисемитски», и поэтому указывал «настроенных таким образом поляков» использовать «в качестве инициативного элемента… как при погромах, так и в качестве осведомителей»{564}. В свою очередь, германская пропаганда настраивала поляков в антисоветском, русофобском и антисемитском духе{565}.

Действительно, оккупационные власти были вынуждены опереться на «польский элемент» — в частности, в Белоруссии, где констатировалось «отсутствие белорусских специалистов». Вплоть до весны 1942 г. нацисты предпочитали назначать бургомистрами, волостными старостами и солтысами[32] поляков. Доля поляков в полицейских формированиях в Белоруссии составляла не менее 10%{566}. Однако затем отношение к польскому населению было пересмотрено — во-первых, ввиду того, что поляки всецело подчеркивали свою национальную идентичность — в том числе «отказывались говорить иначе, чем по-польски». Во-вторых, германские власти отмечали, что назначение поляков на административные и полицейские должности «оскорбляет» представителей коренных народов. Поэтому было приказано «постепенно удалять поляков с руководящих и привилегированных постов и заменять их украинцами или русскими», отдавая «предпочтение украинцам»{567}.

Политика германских властей по отношению к народам Прибалтики — литовцам, латышам и эстонцам — существенно отличалась от политики в отношении славянских народов, как это и было запланировано нацистскими идеологами до войны. Прибалтийским народам были даны обещания достойного устройства их национальной судьбы. Так, в ноябре 1941 г. было объявлено, что «Эстонии принадлежит в рамках Германской империи большая будущность», к ней «будет присоединен Ленинград и вся Ленинградская область», и «сотрудничающие с немцами эстонцы будут господами положения в этой вновь созданной обширной восточной области»{568}. В Прибалтике был установлен намного более мягкий, чем в русских регионах, оккупационный режим, и отношение оккупантов к прибалтам было лояльным, что было особенно заметно по сравнению с отношением к русскому населению Прибалтики{569}. Заискивающе себя вели оккупационные власти также с финно-угорским населением Ленинградской обл.{570}

Оккупационные власти строили свою политику на разжигании ненависти прибалтийских народов к русским. История прибалтов изображалась как непрерывная борьба с русскими, которые якобы «закабаляли прибалтов»{571} и «разлагали» их культуру{572}. Широко использовался в германской политике в Прибалтике антисоветский фактор. Так, в Каунасе в августе 1942 г. было организовано собрание бывших депутатов Литовского народного сейма, на котором те выступили с антисоветскими речами{573}. Германская пропаганда муссировала вопрос о советских депортациях из Прибалтики, осуществленных в середине июня 1941 г. Оккупанты утверждали, что «у большевиков был план вывезти весь эстонский народ к себе, а русских поселить в Эстонии, и только начало войны помешало этому»{574}.

Одновременно педалировалась историческая связь Прибалтики с Германией, «кровная» принадлежность населения Прибалтики «к семье европейских народов»{575}. Нацистская пропаганда пыталась внушить, что «немцы во все века помогали прибалтам избежать русского рабства», что их с немцами связывает «общность судьбы», предлагали забыть предыдущие «недоразумения» и установить «тесную дружбу»{576}. Особый всплеск «прогерманской» пропаганды в Прибалтике произошел летом 1942 г., когда торжественно отмечалась годовщина «изгнания большевиков». В Эстонии эта пропагандистская акция включала возложение венков к «памятникам свободы» и на могилы германских и эстонских солдат. Был также организован визит группы немецких школьников с целью пропаганды «Гитлерюгенд» в Эстонии. Общей целью этих мероприятий было «воздействие на эстонское национальное самосознание с акцентом на германо-эстонское сотрудничество»{577}.

Особая ситуация сложилась в восточной части Латвии, где значительную часть населения составляли русские. Если в других регионах республики германские власти заигрывали с населением, то их методы обращения с населением восточного региона (Латгалии) были ближе к тем, которые применялись на оккупированной территории России. В то же время оккупанты пытались использовать в своих интересах негативные проявления национального фактора, разжигая вражду между латышами, латгальцами и русскими. Для этого нацисты объявили себя здесь «защитниками русских». Оккупационные власти стремились назначить в органы «самоуправления» русских, которых «натравливали на латышей». В Абренском уезде обучение в школах происходило на русском языке. Педалирование «русского фактора» в нацистской политике в Латгалии уменьшилось, когда в этом регионе развернулось просоветское сопротивление, и оккупанты увидели, «что очагом партизанского движения является не Латвия, а Латгалия»{578}.

18 ноября 1941 г. А. Розенберг издал указ, который конституировал «местное самоуправление» в Литве, Латвии и Эстонии. В Литве «самоуправление», получившее наименование «Литовский государственный совет», который функционировал как совещательный орган при германском генеральном комиссаре, возглавил бывший начальник Генерального штаба Литовской армии П. Кубилюнас (в 1934 г. он был приговорен в Литве к смертной казни за попытку государственного переворота). В Латвии роль руководителя органов «самоуправления» («Генеральный директорат») принял на себя бывший генерал Латвийской армии О. Данкерс. В Эстонии «самоуправление» («Директорат») возглавил X. Мяэ, лидер организации «Союз участников войны за независимость Эстонии» («Вапсы»). Эта партия профашистского толка в Эстонии с 1934 г. находилась в подполье{579} и рассматривалась как эквивалент НСДАП{580}.

Тем не менее германские генеральные комиссары полностью сохранили верховную власть и получили право надзора за деятельностью центральных органов «самоуправления» и вмешательства в нее. Назначение должностных лиц в органы «самоуправления» напрямую производилось или как минимум утверждалось оккупационными властями{581}. Однако созданное на территории Прибалтики «самоуправление» дало литовцам, латышам и эстонцам такой уровень административной автономии, в котором было отказано всем другим народам на оккупированной территории СССР{582}. Предоставленный уровень автономии позволил оккупантам временно снизить уровень недовольства среди прибалтийского населения, чья поддержка была необходима для «антибольшевистской борьбы». Наличие «самоуправления» в Прибалтике позволило нацистам осуществлять свои требования через местные органы, маскируя сам факт оккупации{583}.

Национальная ситуация на оккупированной территории Крымской АССР характеризовалась, прежде всего, этнической пестротой: до войны русские здесь составляли 49,6%, крымские татары — 19,4%, украинцы — 13,7%, евреи — 5,8%, немцы — 4,5%, греки — 1,8%, болгары — 1,4%, армяне — 1,1% населения{584}. Основное внимание германской национальной политики в этом регионе было направлено на крымско-татарский народ. При приближении вермахта к Крыму, нацисты разбрасывали на его территории листовки с призывом к крымским татарам «решить вопрос о самостоятельности»{585}. Еще не оккупировав всей территории Крыма, германские власти создали «специальные добровольческие части» из военнопленных крымских татар{586}. Во время оккупации нацисты проявляли по отношению к крымским татарам лояльность, переходящую в заискивание{587}. Крымские татары были поставлены в сравнительно привилегированное положение, получив целый ряд льгот и преимуществ (расширение приусадебных земель, налоговые льготы, открытие мечетей и т.д.){588}. Целью этих акций было создать видимость «союзнических отношений» и привлечь на свою сторону крымско-татарское население.

11 ноября 1941 г. в Симферополе и ряде других городов и населенных пунктов Крыма были созданы «мусульманские комитеты»{589}.

Эти организации работали под контролем СД и должны были направлять политическую деятельность крымско-татарского населения в нужное оккупантам русло. В работе «мусульманских комитетов» приняли участие крымско-татарские эмигранты, прибывшие из Турции. В апреле 1942 г. была разработана программа «комитетов», которая включала создание крымско-татарского государства, парламента, армии, восстановление деятельности политической партии «Милли-Фирка»{590}. На основе «мусульманских комитетов» 23 ноября 1941 г. был создан «Крымский комитет»{591}, целью деятельности которого являлось создание крымско-татарского государства под протекторатом Германии{592}. По замыслу его основателей, он должен был принять на себя руководство жизнью всех крымских татар, взамен оказывая поддержку интересам германской армии и администрации{593}. Комитет издавал газету «Свободный Крым» и журнал «Родина-мать»{594}.

Армянские деятели Крыма также создали свои «комитеты». В декабре 1941 г. и январе 1942 г. в Симферополь прибыл ряд эмигрантов — деятелей партии «Дашнакцутюн» — во главе с Д.М. Канаяном, который, по данным советской разведки, «ставил армянам задачу… вместе с немцами принять участие в “освобождении” Армении» с целью создания «Великой Армении под протекторатом немцев». Аналогичную деятельность развили в Крыму болгарские националисты во главе с полицмейстером Симферополя Федовым, которые создали болгарские полицейские отряды{595}. Греческое население в целом проявляло политическую пассивность{596}.

На оккупированной территории СССР оказалось около 350 тыс. советских граждан немецкой национальности{597}. Деятели Рейха, в том числе Г. Гиммлер, А. Розенберг и Г. Лейббрандт, еще до начала войны предлагали рассматривать немцев СССР как опору Германии в деле освоения новых территорий{598}. Германские власти рассчитывали на возможность «использовать относительно большой процент»{599} немцев СССР для сотрудничества с оккупационными властями. При вступлении на территорию Советского Союза германские войска (в частности, на Волыни) в первую очередь завязывали отношения с местным немецким населением{600}. В июле 1941 г. Гитлер приказал «принять срочные меры в целях учета лиц немецкой национальности в оккупированной части Советского Союза для последующего выдвижения… на руководящую работу»{601}. Во исполнение этого приказа оккупационные власти активно пытались привлекать к сотрудничеству местных немцев, которые после регистрации получали статус «фольксдойче». Германские власти на практике часто присваивали его давно ассимилировавшимся немцам. Сам факт наличия «фольксдойче» на оккупированной территории СССР был для нацистов политически более важен, чем действительная этнокультурная принадлежность первых к немецкой нации{602}. Статус «фольксдойче» получило даже небольшое шведское национальное меньшинство, проживавшее на юге Украины{603}.

Германские власти создали несколько ведомств для опеки над местными немцами, которым были предоставлены существенные материальные льготы{604}. Из числа «фольксдойче» оккупанты старались подбирать бургомистров, старост, других должностных лиц местного значения, вербовать переводчиков, агентов полиции и гестапо{605}. Например, главами городских управ в Старом и Новом Запорожье были «фольксдойче» (Вибе и Реймер){606}. Была создана «вспомогательная полиция» из числа «фольксдойче»{607}. Оккупационные власти развивали культуру и народное образование «фольксдойче», пытаясь возродить национальное самосознание этнических немцев на оккупированной территории Советского Союза, в том числе путем издания и распространения среди них соответствующей литературы (например, букварей «Будь немцем», изданных тиражом 31 500 экз.){608}. В 1942 г. А. Розенберг принял группу педагогов — немцев с Украины{609}. Гитлер лично следил за судьбой немецкого населения СССР и, когда узнал о депортации правительством СССР немцев и упразднении АССР Немцев Поволжья, обещал за это отомстить — в первую очередь, евреям{610}.

Граждане СССР еврейской и цыганской национальности в условиях оккупации, как и предписывали планы Третьего рейха, были исключены из общественно-политической жизни и социально изолированы. Нацисты не предполагали никакого национального будущего для этих народов, что совершенно не скрывалось. Уже в первый период Великой Отечественной войны началось осуществление политики геноцида, в результате которого за все время оккупации на территории СССР было уничтожено 1480 тыс. евреев{611} и не менее 30 тыс. цыган{612}.

Германские власти всеми мерами разжигали и поощряли антисемитизм. 29 июня 1941 г. начальник РСХА Р. Гейдрих указал, что «целесообразно… инспирирование местных народных погромов»{613}. На изоляцию еврейского населения были направлены такие меры, как запрет на «прием евреев в домах и местах проживания нееврейского населения»{614}. Как уже говорилось, антисемитизм был одной из главных составляющих германской пропаганды на оккупированной территории СССР. Оккупанты утверждали, что евреи «создали Советский Союз, захватили в свои руки все важнейшие посты; опираясь на страшный террор, они 25 лет правили страной». Отмечалось якобы еврейское происхождение всех вождей СССР{615}, приводились конкретные примеры «враждебных действий» евреев против советских народов{616}, в том числе во время начавшейся войны — так, начальник ГлавПУР РККА Л.З. Мехлис был назван «злым гением советской армии», вина за страшную участь блокадного Ленинграда была возложена на евреев. Муссировался тезис о том, что «евреи не воюют» и «весь пыл их ограничивается сбором пожертвований», в связи с чем поруганию подверглась деятельность Еврейского антифашистского комитета. Антисемитская пропаганда велась и в отношении союзников СССР: утверждалось, что США находятся «в руках жидовства», евреи втянули в войну Великобританию, и напротив, арабы Ближнего Востока якобы поддерживают Германию в ее борьбе против евреев{617}.

Истинное отношение германских властей к народам СССР, закономерным образом, кардинально отличалось от утверждений нацистской пропаганды (кроме политики в отношении еврейского и цыганского народов, в отношении которых нацисты свои планы, как уже говорилось, не скрывали). Это отношение продолжало базироваться на «расовых» основах. Приказ Гитлера от 2 октября 1941 г. гласил: «Мы боремся против врага, который состоит не из людей, а из бестий». В своей речи 9 ноября 1941 г. в Мюнхене Гитлер сказал, что Советский Союз — это государство, в котором остались только «темные, насильно пролетаризированные, неполноценные люди». Й. Геббельс писал в июле 1942 г. в газете «Das Reich», что «народности Советского Союза живут на таком уровне, который мы едва можем представить себе в его тупом примитивизме», представляют собой «тупой безвольный человеческий материал», демонстрируют «социальную и хозяйственную невзыскательность» и «животную дикость». О советских военнопленных газета «Volkischer Beobachter» писала так: «Настоящий людской зверинец… Смесь народов, рас, сосредоточения низкого человечества — настоящих подонков человечества… Их души такие же убогие, как и их одежда, бесчувственные и тупые, как выражение их лиц»{618}.

Отношение нацистов к представителям народов СССР было в определенной степени обусловлено уверенностью в том, что они являются «носителями большевизма», — особенно это относилось к советским военнопленным. Германским военнослужащим предписывалось держаться от них подальше во имя «политической необходимости, поддержания престижа и достоинства»{619}. Враждебное и унизительное отношение к советским военнопленным проявилось в их клеймении{620}. Упомянутое выше освобождение военнопленных из числа «нерусских» народов СССР летом 1941 г. было лишь тактическим ходом. 7 ноября 1941 г. ввиду необходимости усиленного «использования рабочей силы» Гитлер издал приказ «пленных впредь не освобождать»{621}.

Неизменным оставалось подчеркнуто «расистское» отношение немцев к русскому народу. 13 июля 1941 г. Гитлер назвал русских представителями «недочеловечества» и «низших рас». Широко был распространен тезис о том, что «русские всегда хотят быть массой, которой управляют»{622}, базировавшийся на представлении о «женственном характере» русских и немецком призвании сделать русский народ «более пригодной рабочей силой»{623}. Й. Геббельс в своей статье «Так называемая русская душа» писал о том, что русский национальный характер как единое целое вовсе не существует, а «представляет собой фактически лишь отражение свойств совершенно различных народностей»{624}. Отношение нацистов к русским базировалось на уверенности в том, что «они были в течение 25 лет большевиками, и большая часть из них является ими еще и теперь», поэтому предписывалось проявлять к ним «особую бдительность» и пресекать «неслужебное общение»{625}. Более взвешенные оценки, не построенные на представлении о «неполноценности» русских, также приводили нацистов к выводам о необходимости геноцида русского народа. Так, 21 ноября 1941 г. проф. В. Шюслер в своей речи «От Петра Великого до Сталина» констатировал, что «борьба против коммунизма является одновременно борьбой против агрессивного русского национализма, против идеи господства варварской Москвы над культурной Европой»{626}. Профессор Берлинского университета В. Абель утверждал, что в жилах русских течет много «нордической» крови, и «биологически они сильнее, чем немцы», и поэтому он призывал максимально снизить рождаемость среди русского народа{627}.

Нацистская пропаганда смогла сформировать негативное отношение к русским со стороны населения Германии. Советский гражданин В.П. Белошурский, угнанный в качестве «остарбайтера», вспоминал, что «население Германии оскорбляло нас, сыпало в глаза песок и бросало камни, а дети дразнили нас словами “русские свиньи”»{628}. Немцы были уверены в том, что у русских низкий интеллект, неграмотность, тотальное безбожие, разрушен институт семьи. Следует отметить, что со временем это отношение изменилось, когда немцы из опыта общения с русскими военнопленными и «остарбайтерами» выяснили, что последние зачастую образованнее немцев, сообразительны, религиозны и т.д.{629}

В целом германские власти в первый период оккупации поставили задачу низвести русский народ на уровень «обслуживающего персонала», лишенного национального самосознания. В июне 1942 г. были открыты «народные школы», в которых предписывалось «готовить квалифицированных сельскохозяйственных рабочих, и только». В перспективе преподавание в школах предполагалось только на немецком языке. История как предмет во многих районах была упразднена и заменена «обществоведением»{630}. Другие предметы включали в себя немецкий и русский языки, природоведение и географию, арифметику, рисование, пение, рукоделие (труд) и физкультуру. Оккупанты в 1942 г. издали в Риге новые учебники для русских школ — в частности, «Родная речь» в 4 частях и «Грамматика и правописание»{631}.

Истинное отношение германских оккупантов к украинскому народу исходило из культа Украины как «житницы Рейха». Соответственно, предполагалось, что украинцы в качестве «рабочей силы» будут обслуживать экономику этой «житницы». «Директивы для ориентировки сотрудников Имперского Комиссариата Украина» от 22 июня 1942 г. гласили: «Украинцы нуждаются в руководстве… Если ими хорошо руководить и направлять их, то они являются послушной рабочей силой»{632}. Превращению украинского народа в рабов служила фактическая ликвидация образовательной системы. В украинских школах преподавались только арифметика, «рукоделие», украинский и немецкий языки. Преподавание истории, географии и других дисциплин было запрещено{633}.

Немцы получили указание подчеркивать «превосходство» в общении с украинцами — предписывалось «не… принимать от украинцев приглашений» и проявлять «крайнюю сдержанность» в разговоре и поведении. Немцы должны были всегда помнить, что они «составляют в этой стране руководящее сословие» и поэтому «не могут выполнять на глазах у руководимых грязную, черновую работу», для чего «есть евреи и поляки, а также украинцы и русские»{634}.

Отсутствие намерений Германии предоставлять украинцам какую-либо государственность проявилось в борьбе с украинскими националистами. Ввиду признания их деятельности вредной для Рейха, на Украине не был реализован ранее предполагавшийся А. Розенбергом план создания местной политической партии. После запрета ОУН в июле 1941 г., германские власти издали секретный приказ о том, что «все активисты бандеровского движения должны немедленно арестовываться и после тщательного допроса… без шума ликвидированы под видом грабителей»{635}. В целом оккупанты проводили по отношению к украинским националистам манипулятивную политику, поставив целью не ликвидировать ОУН полностью, а влиять через нее на низовые массы националистов и нейтрализовать «наиболее выдающихся активистов»{636}.

Отношение нацистов к полякам на оккупированной территории СССР было презрительным. Подчеркивалось, что польское население Украины «заслуживает точно такого же обращения, как… поляки в Германии или… Генерал-губернаторстве», поэтому было признано недопустимым «получать от них приглашения и бывать у них в гостях» и предписывалось «ограничиваться лишь служебными взаимоотношениями с ними». Оккупанты стремились к тому, чтобы «сломить польскую национальную гордость» — на Украине были ликвидированы польские школы, не допускалась пропаганда польской культуры{637}.

Истинное отношение нацистов к народам Прибалтики основывалось на планах будущей «германизации» этого региона. В начале войны в Прибалтику была направлена комиссия по «расовому изучению», которая, «изучив» 2 тыс. чел., пришла к выводу о том, что «народы Прибалтики не годны для германизации». В ноябре 1942 г., в связи с изменением ситуации на фронте и необходимостью усиления военного коллаборационизма, был сделан другой вывод: латыши и эстонцы могут быть германизированы, литовцы — по-прежнему нет. Тем не менее германским солдатам было запрещено вступать в брак с женщинами из числа местного населения Прибалтики как представительницами «низкосортных» народов{638}.

Несмотря на все заявления об «исторической дружбе» немцев с прибалтами, германская политика имела своей целью пропаганду немецкого «владычества» и «превосходства». Так, представитель А. Розенберга д-р Шпоо заявил в ноябре 1941 г., что «немцы всегда являлись проводниками культуры в Прибалтике»{639}. В Латвии широко использовался тезис «о немецких господах и ведомых латышах»{640} и указывалось на то, что «все… в Латвии… создано немцами»{641}. В Эстонии германская пропаганда, по признанию самих оккупационных властей, придавала преувеличенно большое значение влиянию немцев на культурное развитие этой страны{642}.

Как уже говорилось, согласно планам нацистских идеологов, прибалтийские народы не должны были развивать политическую деятельность. 16 июля 1941 г. руководитель гестапо Г. Мюллер издал директиву о том, что стремление народов Прибалтики к независимости (которое ярко проявилось в Литве и Эстонии в июне — июле 1941 г.) «никоим образом не соответствует германским стремлениям», поэтому «подобный ход событий… должен… во что бы то ни стало пресекаться»{643}. Согласно инструкции министра «восточных территорий» А. Розенберга для РК «Остланд» от 24 июля 1941 г., необходимо было «препятствовать любым поползновениям на создание Эстонского, Латвийского и Литовского государств, независимых от Германии» и на формирование «независимых национальных армий»{644}. Рейхскомиссар «Остланда» X. Лозе запретил проводить в день независимости Латвии 18 ноября 1941 г. «мероприятия, на которых особо подчеркивалась бы былая независимость… либо пробуждающие надежду на независимость в будущем»{645}.

Несмотря на создание «самоуправления», германские власти не могли в реальности предложить прибалтам независимость или хотя бы какое-то национальное будущее, чего ждала от Германии определенная часть литовцев, латышей и эстонцев. 12 марта 1942 г. на совещании в Риге представители оккупационных властей отметили, что «латышам при нынешнем положении вещей нельзя сказать правду», так как «нет позитивных моментов, которые можно было бы предложить» (очевидно, в том числе имелся в виду вопрос о независимости Латвии). Поэтому было предложено улучшить обращение немцев с латышами{646}, чтобы внешне сгладить разочарование последних в германской власти. В Эстонии к июню 1942 г. с аналогичной целью были сокращены штаты германских властей, отозваны или заменены чиновники из числа прибалтийских немцев{647}.

Германские власти развернули жесткую борьбу с прибалтийскими национальными движениями, в которых они видели для себя главную опасность{648}, а также стремились сузить рамки национального бытия прибалтийских народов. Активно внедрялся немецкий язык в государственных учреждениях, школах, вузах и т.д.{649}, подвергалось жесткой цензуре национальное искусство{650}. Очевидно, это были первые шаги в рамках запланированной «германизации» Прибалтики.

В Крыму, несмотря на заигрывания германских властей с крымскими татарами, оккупанты не предполагали создания крымско-татарского государства, по причине чего Гитлер не утвердил соответствующее предложение «мусульманских комитетов»{651}. Истинное отношение к крымским татарам как «временным попутчикам» было обусловлено планами будущей колонизации Крыма, о чем будет сказано ниже.

Истинное отношение оккупантов к немецкому населению СССР было отчасти снисходительным. Управление СС и полиции РК «Украина» отмечало, что немецкое население Украины претерпело «истощение народных сил». Поэтому было указано, что «местные немцы нуждаются… в воспитании и направлении»{652}.

Долгосрочная цель на оккупированной территории СССР оставалась прежней — германская колонизация. В октябре 1941 г. министр экономики Рейха В. Функ заявил, что «с победой Германии открываются грандиозные возможности хозяйственного и политического преобразования Востока», в связи с чем будет «решаться вопрос о населении». Соответствующие указания были даны в германской армии. 1 октября 1941 г. Генеральный штаб вермахта издал инструкцию, в которой указывалось, что германский солдат должен знать о «будущей организации Великогерманской империи и ее жизненного пространства»{653}. 10 октября 1941 г. генерал-фельдмаршал вермахта В. фон Рейхенау издал директиву «О поведении войск в Восточном пространстве», которая гласила: «Основной целью похода против еврейско-большевистской системы является полный разгром государственной мощи и искоренение азиатского влияния на европейскую культуру… Никакие исторические или художественные ценности на Востоке не имеют значения». Перед солдатом вермахта была поставлена задача «выполнить свою историческую миссию по освобождению навсегда германского народа от азиатско-еврейской опасности»{654}, под которой понималась, на самом деле, «русская (российская) опасность».

Генеральный план «Ост», который представлял собой программу колонизации «восточного пространства» и был разработан еще во время оккупации Польши, к началу 1942 г. предписывал, что в колонизацию будет вовлечено 10 млн. переселенцев из Германии и других «германских» стран, а также «фольксдойче». Территории, предназначавшиеся для колонизации, включали в себя Польшу, Прибалтику, Западную Украину, область вокруг Ленинграда (Ингерманландия), Крым и прилегающие области, а также излучину Днепра (район Днепропетровска). Из числа местного населения этих территорий планировалось выселить 31 млн. чел. в Западную Сибирь, а остальные 14 млн. чел. подлежали «германизации» либо трудовой эксплуатации. В рамках реализации программы колонизации в первый период войны были приняты практические меры. В июле 1942 г. Гитлер издал директиву об «эвакуации» русского населения Крыма, однако она не была исполнена из-за «неразберихи компетенций и военных событий»{655}. На оккупированных территориях СССР осуществлялись постройка и ремонт лагерей для немецких переселенцев{656}. К осени 1942 г. в Литве было экспроприировано 6597 ферм, на которые были переселены 16 786 немцев, ранее (в 1939–1940 гг.) репатриированных в Рейх{657}. Приказ Г. Гиммлера от 21 декабря 1942 г. еще раз недвусмысленно определил цель Германии: «Поселить наш народ в этих областях и устранить чуждые народы». Предполагалось не только физическое переселение немцев на захваченные земли, но и изменение внешнего облика этих территорий под «немецкие стандарты» для «укрепления германизма»{658}.

Как уже говорилось, Третий рейх осуществлял оккупационные функции на захваченной территории Советского Союза не в одиночку. Финские оккупанты широко использовали в своей политике национальный фактор. Целью вступления в войну с СССР (26 июня 1941 г.) маршал К.-Г Маннергейм обозначил «крестовый поход» за «освобождение земель карелов»{659}. Финские власти проводили политику разобщения карельского и русского народов{660}, в том числе осуществляя «финнизацию» карелов и репрессии в отношении русского населения{661}. Большая часть русского населения, включая депортированных из Ленинградской области (всего 20 тыс. чел.), была помещена в концлагеря, а оставшееся русское население подверглось выселению{662}. Была инициирована программа переселения финнов в Карелию. Национальный фактор широко использовался в финской пропаганде, направленной на военнослужащих Красной Армии{663}.

Румынская оккупационная администрация на территории юго-запада Украины проводила национальную политику, которая в корне отличалась от германской. Руководство Румынии было уверено, что победа Германии приведет к созданию независимой Украины, которая потребует себе оккупированную Румынией территорию.

Поэтому румынские власти сделали ставку на поддержку русского населения. Русский язык был признан официальным языком наравне с румынским и немецким. В Одессе был открыт русский театр, издавалась русскоязычная пресса. Практически открыто действовали русские националистические группы, а любая украинская национальная деятельность, даже в культурной среде, подавлялась{664}. В то же время проводилась активная румынизация. Преимущества в сфере трудоустройства, образования и др. имели румыны и молдаване. Оккупационные власти стремились доказать румынскую историческую принадлежность оккупированных территорий, рассматривая русских в качестве «узурпаторов, которые захватили эту исконно румынскую землю»{665}.

Италия, Венгрия, Словакия и другие сателлиты Германии не имели собственных зон оккупации и не проводили своей национальной политики на оккупированной территории СССР. Однако известно, что итальянские войска допускали грубое{666}, а венгры — жестокое поведение в отношении местного населения{667}.

Таким образом, национальная политика германских властей на оккупированной территории Советского Союза в первый период Великой Отечественной войны (июнь 1941 г. — ноябрь 1942 г.) была весьма масштабной и служила одним из основных средств обеспечения экономической эксплуатации оккупированной территории, а также безопасности тыла вермахта и германской гражданской администрации.

Вариативность германской национальной политики проявилась в использовании разных методов в отношении разных народов или субэтнических групп в составе одного и того же народа. Инструментарий нацистской политики был разнообразным и включал в себя, во-первых, разжигание шовинизма, направленное на разобщение народов СССР. При этом особенно поощрялись русофобия (среди «нерусских» народов) и антисемитизм. Во-вторых, с разжиганием русофобии и антисемитизма была связана антисоветская пропаганда: для всех народов СССР подавался как государство, в котором «правят евреи», для «нерусских» народов — еще и как носитель «русского империализма». В-третьих, широко пропагандировались «прогерманские» настроения — воспитание преклонения перед Германией. Нацистская политика была построена на манипулировании национальными чувствами народов СССР, стремясь их деполитизировать и свести к «пещерному шовинизму».

С другой стороны, вариативность германской национальной политики на оккупированной территории СССР была ограничена жесткими установками нацистской идеологии, выработанными до начала войны в условиях безоговорочной веры руководства Рейха в «блицкриг». Однако даже после провала «блицкрига» летом 1941 г. и поворота в войне зимой 1941–1942 гг. нацистское руководство продолжало придерживаться прежней политики, что проявилось в отказе от создания «Русского правительства», дарования независимости или реальной автономии прибалтийским народам, Украине, Белоруссии и др. Германские власти уклонялись от обсуждения политического и национального будущего населения оккупированной территории, обещая ему только мифическое «экономическое процветание».

§ 2. «НЕМЕЦ НЕ ЧЕЛОВЕК, А ЗВЕРЬ»:

Советская политика — антигерманизм и «советско-национальный фактор»

22 июня 1941 г. перед советским правительством встала задача морального сплочения народов страны, мобилизации их духовных ресурсов на защиту Отечества. Очевидцы и участники тех событий отмечают, что, в основном, моральный дух и патриотизм народа был на высоте, отсутствовали сомнения в разгроме врага{668}. Красная Армия героически сражалась на всем протяжении советско-германского фронта и своим упорством уже в первые недели войны нарушила военные планы Германии, обеспечив провал нацистского плана «блицкрига».

Однако ситуация на западных территориях СССР, которые подверглись германской агрессии, была крайне сложной. Еще до прихода вермахта здесь произошла резкая активизация сепаратистских и националистических движений{669}. По некоторым сведениям, в ряде горных районов Львовской области оуновские формирования взяли на себя полицейские функции и распустили колхозы еще до прихода вермахта{670}. Оккупационные власти констатировали, что в целом население Западной Украины «вступление германских войск встретило дружественно»{671}. В Литве повстанцы нападали на отступавшие части Красной Армии{672}, в Латвии — действовали в советском тылу во время обороны Риги{673}, в Эстонии — нападали на мелкие подразделения Красной Армии и советские учреждения и в начале июля 1941 г. на время взяли власть в некоторых волостях. В этой республике в первые недели войны советские воинские подразделения совместно с бойцами истребительных батальонов из числа местного населения уничтожили 210 повстанцев{674}. В свою очередь, германское и финское командование помогало эстонским повстанцам оружием{675}.

Недовольная властью часть русского населения отождествляла приход германских войск с гибелью советского строя. На руку антисоветским настроениям также играло отрицательное отношение к «тактике выжженной земли», которая осуществлялась согласно директиве СНК СССР и ЦК ВКП(б) «О мобилизации всех сил и средств на разгром фашистских захватчиков» от 29 июня 1941 г. Уничтожение жилых домов и хозяйственных построек обрекало людей на мучения и гибель (что впоследствии доказала суровая зима 1941 г.). Часть населения прифронтовых районов выступала против подобных акций{676}.

22 июня 1941 г. в СССР была объявлена мобилизация, которая на основной территории страны была осуществлена успешно{677}. Однако под влиянием поражений Красной Армии и антисоветских настроений, в том числе инспирированных германской пропагандой, летом и осенью 1941 г. среди части призывников и военнослужащих Красной Армии проявились уклонение от призыва, дезертирство и переход на сторону врага{678}. (Впоследствии вынужденная и добровольная сдача в плен советских военнослужащих резко сократилась{679}.)

Быстрое продвижение германских войск и нацистская пропаганда спровоцировали усиление бандповстанческой активности. Если на большей части территории СССР в первом полугодии 1941 г. серьезных бандповстанческих проявлений отмечено не было, то после начала войны произошел резкий рост количества таких формирований (в отдельных регионах — до 22 раз) и численности их участников (до 44 раз){680}.

На национальные отношения в СССР, как в тылу так и на оккупированной территории, повлияла эвакуация населения прифронтовых областей: с Украины было эвакуировано свыше 4 млн., из Белоруссии — 1,5 млн., Литвы — 20 тыс., Латвии — 40 тыс.{681}, Эстонии — 23 тыс. чел.{682} Проведенная эвакуация позволила спасти часть советских граждан от германской оккупации. В то же время в Прибалтике антисоветски настроенные круги восприняли эвакуацию как принудительный увоз населения (как уже говорилось, за неделю до начала войны на западных территориях СССР были осуществлены массовые аресты и депортации «антисоветских элементов»), что впоследствии было использовано в своих целях германской пропагандой.

В связи с крайне тяжелой ситуацией на фронте и ярко проявившимися антисоветскими настроениями на угрожаемой и оккупированной территории страны, перед советским руководством встала задача максимизировать морально-политическую мобилизацию населения страны на защиту Отечества. Национальная политика была в полной мере задействована для решения этой задачи. На оккупированной территории СССР, как это конкретизировал ГлавПУР в сентябре 1942 г., советская политика должна была «воспитывать у населения смертельную ненависть и озлобление к немецким захватчикам… и вселять уверенность в неизбежной гибели кровожадных оккупантов и победе Советского Союза», с целью «обеспечить повсеместное и быстрое развитие всенародной партизанской борьбы против немецких оккупантов»{683}.

С первых дней войны советское правительство подвергло свою политику корректировке: национально-патриотический фактор получил колоссальный приоритет перед доктриной «пролетарского интернационализма», использование которой было сведено к минимуму. 22 июня 1941 г. в своем выступлении по радио заместитель председателя СНК СССР В.М. Молотова подчеркнул, что Советский Союз вступил в «отечественную войну»{684}, что означало войну во имя Родины и нации. В тот же день И.В. Сталин дал указание генеральному секретарю ИККИ Г. Димитрову «развернуть движение в защиту СССР» и «не ставить вопрос о социалистической революции»{685}. 26 июня 1941 г. ЦК ВКП(б) поставил перед советскими органами пропаганды задачу перестроить деятельность на национально-патриотических основах{686}. И.В. Сталин в своем первом военном выступлении перед народом 3 июля 1941 г. сделал особый упор на то, что СССР ведет «отечественную освободительную войну»{687}. 11 июля 1941 г., в свете этого выступления, советские органы пропаганды получили указание «перестроить агитационную работу» с целью «поднять в народе ярость и гнев против фашистских бандитов», используя национальный фактор, в том числе «героическую историю русского народа в его борьбе против чужеземных завоевателей». Идеологические мотивы, основанные на «пролетарском интернационализме», использовались фактически только в материалах пропаганды, направленных на военнослужащих вермахта и армий сателлитов{688}.

На оккупированной территории советская национальная политика осуществлялась, в основном, такими структурами, как Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), ГлавПУР РККА, Центральный штаб партизанского движения, региональные советские и партийные органы, командование партизанских отрядов. Основными инструментами пропаганды, направленной на население оккупированной территории, были печатные материалы и радиовещание. Масштабы печатной пропаганды были широкими — так, с июля 1941 г. по ноябрь 1942 г. было выпущено 25,4 млн. экз. газет для оккупированной территории Украины, за первое полугодие 1942 г. — 5 млн. экз. газет для территории Белоруссии{689}. Газетные материалы включали передовицы «Правды» и других центральных газет, выступления и приказы И.В. Сталина, сводки с фронтов, информацию о жизни тыла СССР, положении на оккупированной территории, советы по организации борьбы с оккупантами и т.д. Количество советских газет, выпускавшихся непосредственно на оккупированной территории страны, непрерывно росло. Так, если в 1941 г. типографским способом издавалось 16 газет, то в 1942 г. их число возросло до 105, в 1943 г. — до 281. Только в Белоруссии в годы войны выходило до 140 подпольных и партизанских газет{690}. За период с февраля 1942 г. по март 1943 г. для населения Литовской ССР было выпущено 33 листовки общим тиражом 1,82 тыс. экз., 30 брошюр тиражом 466 тыс. экз., 25 номеров газеты «Tiesa» («Правда») и 17 номеров газеты «За Советскую Литву» общим тиражом 332 тыс. экз., проведено шесть радиопередач (109 минут) в сутки, а также четыре радиомитинга. Для Латвийской ССР А — 5 раз в месяц выпускалась газета «За Советскую Латвию» тиражом 50–150 тыс. экз., шесть раз в день выходили радиопередачи на латышском языке (всего 115 мин. в сутки). Для Эстонской ССР за период с февраля 1942 г. по март 1943 г. было выпущено 8,14 млн. экз. газет, брошюр, листовок и лозунгов{691}.

Другим средством советской печатной пропаганды были листовки, которые издавались в большом количестве. Только в декабре 1941 г. и январе 1942 г. авиацией Северо-западного фронта на оккупированную территорию было сброшено 7 млн. экз. листовок. На Западном фронте за период с мая по август 1942 г. было сброшено на оккупированную территорию 28,6 млн. экз. листовок. Политуправление Брянского фронта к сентябрю 1942 г. распространило 34,7 млн. экз. листовок (поступило из Москвы — 32,3 млн. экз., издано фронтом — 2,4 млн. экз.{692}). На Украине 26,1 млн. экз. листовок (25 названий) было оставлено Красной Армией при отступлении и 251,6 млн. экз. (140 названий) было сброшено авиацией{693}. Содержание листовок, которое включало выступления и приказы И.В. Сталина, сводки с фронтов, информацию о жизни в тылу СССР, положении на оккупированной территории и воззвания к населению, строго контролировалось соответствующими партийными органами. Доставка печатных материалов через линию фронта осуществлялась авиацией и партизанами. Предписывалось контролировать, чтобы листовки сбрасывались авиацией непосредственно над населенными пунктами{694}. Применялся и такой оригинальный метод, как доставка листовок в закупоренных бутылках по рекам{695}.

Кроме всесоюзного радио, на оккупированную территорию вещали национальные радиостанции. Украинские станции «Радянська Украïна» и им. Тараса Шевченко работали с ноября 1941 г. из Москвы и Саратова, соответственно{696}. Вещание на украинском языке также осуществляла фронтовая радиостанция Юго-западного фронта{697}. Радиостанция «Савецкая Беларусь» работала с января 1942 г. из Москвы{698}. Также вещали радиостанции на литовском, латышском, эстонском и польском языках{699}. В то же время, очевидно, печатная пропаганда имела колоссальный приоритет перед радиопропагандой, так как на оккупированной территории СССР радиоприемники были изъяты у населения германскими властями.

Советские партизаны вели устную пропаганду среди населения оккупированной территории — выделяли специальных политработников по работе среди гражданского населения, проводили собрания, митинги и беседы, направляли чтецов газет, листовок, сводок Совинформбюро{700}. Одним из средств пропаганды была демонстрация населению кинофильмов. Например, в апреле — мае 1942 г. в Ленинградской обл. были показаны фильмы «Разгром немцев под Москвой», «Чапаев», «Александр Невский», в Витебской обл. в июне 1942 г. — «Разгром немцев под Москвой». В среде населения также работали партизанская самодеятельность и агитбригады{701}. Применялось и такое средство контрпропаганды, как штампы «Явная фашистская ложь», которые партизаны и подпольщики ставили на нацистские плакаты, объявления и т.п.{702}

Партизаны изучали германскую пропаганду, в том числе просили представителей гражданского населения выписывать для них издававшиеся оккупантами газеты{703}. Добытые партизанами и подпольщиками материалы вражеской пропаганды использовались советскими органами для создания контрпропагандистских материалов, что было отмечено на германской стороне, — так, А. Розенберг в своем письме от 17 марта 1942 г. в адрес высших органов власти Рейха указал, что «все события и настроения в оккупированных областях немедленно становятся известными… по ту сторону фронта»{704}.

Основное место в советской политике заняла антигерманская пропаганда. В первые дни войны в ней применялся «интернационалистский подход», когда «немецкие рабочие и крестьяне» отделялись от нацистской правящей верхушки{705}. Использовались также «классовые» мотивы, которые зачастую были абсурдными — например, была издана листовка, в которой говорилось, что оккупанты «преследуют цель реставрации монархии и возвращения помещиков и капиталистов в Россию»{706}, что было в корне неверным (возможно, такие идеи отражали искренние заблуждения советских пропагандистов{707}). Однако уже вскоре в антигерманской пропаганде на первое место вышли национальные мотивы. В упомянутом выступлении

3 июля 1941 г. И.В. Сталин объявил, что нацистская Германия несет прямую угрозу «разрушения национальной культуры и национальной государственности» народов Советского Союза{708} (впоследствии А.С. Щербаков изложил слова И.В. Сталина таким образом: «Вопрос стоит так — будем ли мы свободными людьми или должны превратиться в немецких рабов»). В июле 1941 г. ЦК ВКП(б) поставил задачу «воспитывать лютую ненависть к врагу»{709}, которым стали немцы — «захватчики», «разбойники», «насильники», «грабители», «изверги»{710}. Политика стала основываться на том, что в условиях войны «советские люди не могут разделять немцев на классовые группы», так как любой «немец, выступающий на поле боя с оружием в руках, является смертельным врагом, и его надо уничтожать во имя будущего своей Родины»{711}.

Антигерманская пропаганда выражалась в воспитании ненависти к немецко-фашистским оккупантам, основанной на апелляции к историческому противоборству с Германией, напоминанием об отрицательных моментах взаимоотношений того или иного народа СССР с Германией и немцами{712}. Немцы были объявлены злейшим врагом всех советских народов. И.В. Сталин в своей речи на параде 7 ноября 1941 г. призвал «истребить всех до единого немецких оккупантов, пробравшихся на нашу Родину», и закончил ее словами «Смерть немецким оккупантам!» (неизменный в прошлом призыв «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» вовсе не прозвучал{713}). С 10 декабря 1941 г. лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» на армейских печатных изданиях был изменен на «Смерть немецким оккупантам!»{714}. Этот же лозунг несли все пропагандистские издания, предназначенные для населения оккупированной территории, и он также постоянно использовался в текстах воззваний (например, «Смерть каждому немцу на белорусской земле!»{715}).

Весной 1942 г., после удачного контрнаступления под Москвой, советское руководство несколько снизило накал антигерманской пропаганды. В речи 23 февраля 1942 г. И.В. Сталин уточнил, что у советских людей «нет и не может быть расовой ненависти к другим народам, в том числе и к немецкому народу», так как «гитлеры приходят и уходят, а народ германский, а государство германское — остается»{716}. 21 апреля 1942 г. Отдел военной цензуры ГлавПУР дал указание: «Нельзя отождествлять гитлеровских разбойников с немецким народом. Поэтому гитлеровских оккупантов, действующих на нашей территории, следует называть “гитлеровцы”, “фашистские разбойники”, “немецкие оккупанты” и т.д.»{717}. Однако такой подход сохранился недолго. Летом 1942 г., в связи с ухудшением ситуации на фронте, пропаганда ненависти по отношению к немцам как вражеской нации была возобновлена и многократно усилена. Одним из главных советских лозунгов стал призыв «Убей немца!»{718}. Призывы уничтожать немцев — «проклятых поработителей нашей родины» — были широко представлены в пропаганде, направленной на население оккупированной территории. Так, лозунг «Хочешь победы — убей немца!» был лейтмотивом выступления секретаря ЦК ВЛКСМ Н.А. Михайлова на всесоюзном митинге молодежи 7 ноября 1942 г., которое было опубликовано в виде листовки для распространения на оккупированной территории. Советскую женщину призывали помнить, что ее «немцы не считают за человека», что «немецкие захватчики — это дикие звери и насильники», которых нужно «беспощадно истреблять». Советским детям сообщали, что «немец не человек, а зверь», и призывали верить, что «немцам недолго осталось жить», так как «Красная Армия всех их уничтожит, как бешеных собак»{719}. Белорусское население агитировали «бить немца-сатану», «убивать немца, где только встретишь», так как «немца убить — не грех»{720}. Многие пропагандистские материалы, направленные на население оккупированных территорий — например, бюллетень «Вести с Советской Родины», — не использовали никаких иных национальных мотивов, кроме ненависти к немцам{721}.

Одним из средств пропаганды ненависти к германским захватчикам стала публикация материалов о их злодеяниях на оккупированной территории СССР. В первый год войны эта работа проводилась, в основном, спорадически. В августе 1942 г. начальник УПиА ЦК ВКП(б) Г.Ф. Александров предложил Политбюро ЦК ВКП(б) эту деятельность институционализировать и усилить использование информации о нацистских преступлениях в пропаганде. В ноябре 1942 г. была создана Чрезвычайная государственная комиссия по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причиненного ими ущерба гражданам, колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР (ЧГК), материалы которой стали широко применяться в пропаганде. Эти документы также предназначались для будущего судебного преследования нацистских преступников{722}, осуществленного на Нюрнбергском трибунале 1945–1946 гг. и в других судебных процессах.

Вторым аспектом национальной политики на оккупированной территории СССР была пропаганда «советской общности». Целью использования этой идеологемы была мобилизация «просоветских» настроений населения, предотвращение морально-политического дистанцирования «нерусских» народов от русской нации — «цемента» советской общности — и разобщения между «нерусскими» народами. Этот аспект был важен и в контрпропагандистском ключе, так как германские власти широко использовали в своей политике метод разобщения народов СССР, основанный, в первую очередь, на русофобии.

Основные методы использования аспекта «советской общности» включали пропаганду тесной связи между советскими народами — прежде всего, с русским народом, «дружбы народов», совместного опыта борьбы с иноземными захватчиками, и, где было возможным, общности этнического происхождения. Так, украинцам напоминали, что в 1918 г. «наш брат — великий русский народ — пришел к нам на помощь», а в Великой Отечественной войне «народ Украины вместе с великим народом России и другими братскими народами до конца истребит грабителей-фашистов»{723}. Материалы пропаганды для белорусов подчеркивали, что «с русским народом белорусы связаны кровной и задушевной дружбой, которая укреплялась веками в борьбе с чужеземными захватчиками»{724}. Об исторической связи с русским народом напоминали также прибалтам{725}.

Пропаганде «советской общности» были посвящены митинги и радиомитинги представителей разных национальностей, которые призывали своих собратьев сражаться вместе с русским народом и другими народами СССР против германских оккупантов. В ноябре 1941 г., марте{726} и августе 1942 г. были проведены антифашистские митинги представителей украинского народа{727}, в январе и августе 1942 г. — белорусского народа, в марте 1942 г. — общественных деятелей Эстонии, в мае 1942 г. — литовской молодежи{728}. Митинги транслировались по радио, а их стенограммы и резолюции были изданы для распространения среди населения оккупированной территории СССР{729}. Например, материалы украинского митинга были опубликованы на русском и украинском языках в виде брошюры (50 тыс. экз.) и листовок (500 тыс. экз.), причем все листовки и 5 тыс. брошюр были распространены на оккупированной территории{730}.

Подавляющую часть населения оккупированной территории СССР составляли представители славянских народов — в первую очередь, русские, украинцы и белорусы. Поэтому особое внимание в пропаганде уделялось духовной и исторической связи славян, их вековой борьбе с немецкими захватчиками{731}, «ненависти германского фашизма к народам славянского происхождения»{732}. 10–11 августа 1941 г. в Москве, с целью призвать славянские народы «к объединению вокруг СССР для общей борьбы против фашистских захватчиков», был созван первый Всеславянский антифашистский митинг{733}. В октябре 1941 г. был создан Всеславянский антифашистский комитет (ВСАК), председателем которого стал начальник Военно-инженерной академии РККА генерал-лейтенант А. Гундоров{734}. Фактор «славянской общности» широко использовался в пропаганде для славянского населения оккупированной территории. Так, в листовке, обращенной к русским, украинцам и белорусам, говорилось, что Германия хочет «власти над всем миром, в первую очередь над славянскими землями»{735}. Листовка, изданная для украинского населения, гласила: «Кровавый шут Гитлер хочет превратить славянские братские нам народы в рабов немецкой империи»{736}.

Советская национальная политика на оккупированной территории имела свои особенности в отношении каждого отдельного народа. Особенно важной была политика, направленная на русское население, — не только ввиду государствообразующей роли русского народа, но и потому, что линия фронта с сентября — октября 1941 г. проходила по русской этнической территории. Следует отметить, что в советской национальной политике, осуществлявшейся в тылу СССР и Красной Армии, русский национальный фактор уже с июля 1941 г. занял одну из главных позиций, потеснив доктрину «советского патриотизма», а с лета 1942 г. стал превалировать{737}. Однако в политике по отношению к русскому населению оккупированной территории была использована комбинация доктрины «советского патриотизма» («советской общности») и «национального фактора», с явным доминированием первого («советско-национальный фактор»). Материалы пропаганды, направленные на русское население, часто имели этнически нейтральное обращение: «Советскому населению», «Советским женщинам» и т.д. Акцентирование на русских национальных мотивах не было приоритетным, а использовалось, в основном, для напоминания о национальной гордости, на которую покусились германские оккупанты (например, что оккупантам «не дождаться… чтобы русские в пояс чужеземцу поклонились»){738}. В такой направленности политики проявилось апробированное еще в предвоенные годы смешение «русской» и «советской» идентичностей. Причиной использования именно такого подхода было то, что, во-первых, значительная часть гражданского населения оккупированной территории проявила невысокую лояльность по отношению к Советскому государству и заняла выжидательную позицию. Поэтому советские власти пытались повысить уровень этой лояльности, сделав упор на «советскую идентичность». Во-вторых, как уже говорилось, германские оккупанты активно использовали русский национальный фактор в своей политике, разжигая антисоветские настроения и спекулируя на том, что под властью Германии (или в «союзе с Германией») у русского народа могло состояться некое «лучшее» будущее. Поэтому советская пропаганда подчеркивала, что реализация русских национальных интересов возможна только в рамках «советской общности», и пыталась тем самым разоблачить лживость «национальных посылов» германской политики.

Акцентирование «русского фактора» в чистом виде проявило себя фактически только в противодействии коллаборационизму (несмотря на то, что наличие коллаборационизма отвергалось официальной пропагандой{739}, руководство страны было осведомлено о том, что происходило на оккупированной территории). Материалы пропаганды, обращенные к полицейским, напоминали им, что они «русские люди», стыдили за «услужение немцам» и призывали переходить на сторону партизан — «родных русских людей», вместе они могли исполнить «священный долг перед родиной, перед русским народом»{740} и искупить вину за то, что поддались на обман и стали «не только… изменниками Родины, но и слепым орудием в руках империалистов против русского народа». Очевидно, считалось, что апеллировать к «советскому патриотизму» коллаборациониста бесполезно, поэтому подействовать могло только обращение к национальным чувствам. Особым фронтом работы был «Локотской округ», где ситуация с коллаборационизмом была наиболее тяжелой, и поэтому на территории «округа» издавались специальные листовки, обращенные к «русским полицейским»{741}.

Советская политика, направленная на украинское{742}, белорусское{743}, прибалтийское{744} и др. население оккупированной территории СССР, также сочетала «советский» и «национальный» факторы — на аналогичных основаниях, что и политика, направленная на русский народ. На Украине особенностью политики был дифференцированный подход к населению основной (центральной и восточной) и западной частей республики. В первом регионе пропаганда велась, как на украинском, так и на русском языке{745}, а во втором — в основном, на украинском языке, и с большим упором на «национальный» аспект — например, разоблачалось ограничение оккупантами использования украинского языка{746} (такой посыл мог иметь своей целью создать у населения негативные коннотации между германской оккупацией и польским владычеством в 1920–1939 гг.). Больше внимания также уделялось дискредитации германской пропаганды{747}. Очевидно, считалось, что население Западной Украины, вошедшей в состав СССР только в сентябре 1939 г., имеет особый менталитет, менее «советизировано» и лучше реагирует на пропагандистские посылы, апеллирующие к национальным чувствам.

Одним из главных направлений советской политики на оккупированной территории Украины — в первую очередь, ее западной части, — была идеологическая борьба против ОУН, приверженцы которой именовались «губителями украинского народа» и «верными псами каннибала Гитлера». Советская пропаганда дискредитировала антисоветскую и антирусскую пропаганду ОУН{748}, сообщая о том, что украинские националисты («желто-блакитная банда») — это «всемирные лгуны», которые, прикрываясь национальными лозунгами, помогают германским оккупантам. Украинцев призывали «уничтожать желто-блакитных предателей»{749}. Действительно, оуновская пропаганда могла быть опасной, так как она педалировала такие негативные аспекты советской истории Украины, как «голодомор», раскулачивание, репрессии и пр., а также представляла ОУН в качестве единственного защитника украинских интересов, сражающегося «на два фронта» — против СССР и Германии.

Контрпропаганда на Украине опровергала нацистские утверждения об «ужасах советской власти», «зверствах НКВД» и т.п. Когда германские власти распространили материалы о массовых расстрелах в Виннице в 1937–1938 гг., в советских листовках была опубликована информация о том, что это в 1941 г. оккупанты «сами расстреляли и замордовали наших отцов и братьев, которые там находились в военных лагерях». В то же время «советский фактор» в пропаганде на Украине использовался не очень широко. Применялись призывы «бить фашистов и выгнать непрошеных со славной нашей Украины» без апелляции к восстановлению советской власти{750}.

В Белоруссии национальный фактор в советской политике использовался, в основном, в борьбе против коллаборационизма. С одной стороны, советская пропаганда отрицала масштабность этого явления, утверждая, что «среди белорусского народа фашистам не удалось найти квислингов»{751}. С другой стороны, приходилось признавать значимость этой проблемы. Созданная оккупантами «Белорусская самопомощь» именовалась «немецкой петлей на шее народа», которая «помогает немцам», а ее руководители «стараются внести разлад в наш народ, отравить его звериным национализмом». «Добровольцы» были объявлены «предателями народа» в предложенных оккупантами якобы «белорусских мундирах». Белорусских «полицаев» порицали за то, что они являются «немецкими холуями»{752}. Интересным фактом является использование в пропаганде и «общерусского фактора» — так, листовка, изданная на белорусском языке и адресованная полицейским, гласила: «Ты русский человек и твое место в рядах борцов за честь и свободу нашего народа, за его независимость»{753}. Особая политика проводилась в Западной Белоруссии, где, как и на Западной Украине, население было менее «советизированным». Здесь пропаганда была направлена менее на педалирование «советского» и «общерусского» факторов, и более на разоблачение подавления германскими властями белорусского языка и пр.{754} В Белоруссии влияние местных националистов было гораздо слабее, чем на Западной Украине, поэтому здесь борьба с национализмом не была приоритетом советской политики.

Одной из наиболее сложных для реализации советской политики территорий была Прибалтика. В августе 1941 г. ГлавПУР РККА поставил перед пропагандой в этом регионе задачи «систематически разъяснять… кровавые замыслы Гитлера» и «отечественный характер войны советского народа против германского фашизма», «призывать население оккупированных областей к разжиганию партизанской войны», «сообщать о поражениях, наносимых немцам Красной Армией», «систематически освещать положение и настроения в армии и тылу врага». Таким образом, эти задачи совпадали с задачами пропаганды на всей оккупированной территории СССР. Однако чтобы не создать у прибалтов антагонизм к пропаганде, которая велась не из Прибалтики, а «из Москвы», было дано указание придать советским пропагандистским материалам видимость их «местного» происхождения. Так, ГлавПУР обозначил, что газеты «За Советскую Латвию» и «За Советскую Литву» «должны выходить без указания, чьим органом они являются [и] места издания»{755}.

Очевидно, советские власти осознавали шаткость своего авторитета в Прибалтике. Поэтому главное место в политике заняла борьба с политическим, военным и гражданским коллаборационизмом, который получил широкое развитие в этом регионе. Советская пропаганда в первую очередь была адресована прогермански настроенной части населения, с целью доказать крушение их надежд, — об этом говорит наличие пропагандистских материалов, обращенных к «тем, кто ждал немцев». Прибалтийских коллаборационистов стыдили за «предательство своего народа», для чего использовалось распространение информации о наличии в Красной Армии прибалтийских национальных частей. Здесь пропаганда даже прибегала к некоторым преувеличениям. В частности, в листовке на эстонском языке, датированной апрелем 1942 г., говорилось: «Недалек тот день, когда Красная Армия совместно с эстонскими национальными частями освободит эстонский народ из-под ига немецких оккупантов»{756}. После прочтения листовки могло показаться, что на стороне СССР сражается некая самостоятельная «эстонская армия», чего на самом деле не было[33].

Большое место в советской политике в Прибалтике занимала контрпропаганда — в частности, противодействие муссированию вопроса о «насильственных депортациях», за которые нацистская пропаганда стремилась выдать эвакуацию части населения прибалтийских республик, осуществленную в первые дни и недели войны{757}. Разоблачалось «местное самоуправление», созданное германскими властями для маскировки своей оккупационной политики{758}, а также политика Третьего рейха по колонизации Прибалтики{759}.

Непростой для советских властей была задача воздействовать на польское население оккупированной территории СССР. После раздела Второй Речи Посполитой поляки оказались в несколько «маргинальном» положении среди других народов западной части Советского Союза. Поэтому пропаганда, направленная на поляков, подчеркивала их принадлежность к «советской общности», указывала на «исторические традиции борьбы славянских народов против германских захватчиков» и приводила в пример русские, украинские и белорусские партизанские отряды{760}. Поляков призывали уничтожать оккупантов и тем самым помогать Красной Армии. Интересным фактом является то, что автором листовки на украинском языке, обращенной к населению Западной Украины, была советская писательница В.Л. Василевская, по национальности полька. Возможно, таким образом подчеркивались «узы дружбы» между украинским и польским народом. Материалы пропаганды на польском языке распространялись также в Западной Белоруссии и восточной части Литвы{761}.

Советская пропаганда, использовавшая еврейский национальный фактор, была в основном направлена на еврейское население США, Великобритании и других зарубежных стран{762}. Тем не менее она могла также служить призывом к евреям на оккупированной территории СССР. Воздействие советской пропаганды, однако, не могло быть значительным, так как большая часть еврейского населения была изолирована германскими властями (помещена в гетто) и подверглась уничтожению.

Советская пропаганда, направленная на крымско-татарское население, была слабой{763}. Отмечался крайний недостаток материалов, адресованных крымским татарам, — было выпущено только несколько листовок и воззваний, в которых от имени крымско-татарской интеллигенции и бойцов Крымского фронта содержались призывы «порвать с немцами»{764}. Слабость пропаганды в отношении крымских татар сопрягалась с тем, что советское командование рассматривало крымских татар как «нелояльный» народ. В 1941–1942 гг. была осуществлена депортация крымских татар (а также немцев, румын, греков и «иностранных подданных») с территории Краснодарского края и Ростовской области.

Материалов советской пропаганды, направленной на немцев — граждан Советского Союза, оказавшихся на оккупированной территории, — не выявлено. В условиях войны с Германией немцы были фактически исключены из числа «лояльных СССР народов». В июле 1941 г. советское руководство приняло решение о депортации советских немцев из АССР Немцев Поволжья в Сибирь, Среднюю Азию и на Урал. 28 августа 1941 г. был издан соответствующий Указ Президиума Верховного Совета СССР. В сентябре 1941 г. АССР Немцев Поволжья была ликвидирована. 8 сентября 1941 г. было издано распоряжение ГКО об «изъятии» немцев из армии, на основании которого в 1942–1945 гг. была проведена демобилизация военнослужащих немецкой национальности (всего 33 516 чел.){765}. В сентябре и октябре 1941 г. были приняты решения о депортации немцев из западных и кавказских регионов СССР. Признаны «нелояльными» были также граждане СССР финской национальности. 29 августа 1941 г. было решено депортировать из пригородов Ленинграда немецкое и финское население в количестве 96 тыс. чел. (эту операцию полностью завершить в первый период войны не удалось, так как железнодорожное сообщение с Ленинградом было прервано){766}.

Советская пропаганда дискредитировала немцев — граждан СССР, которые были поголовно признаны «агентами Германии», «шпионами германской разведки»{767}. Такие заявления не соответствовали действительности, так как уровень лояльности Советскому государству у этнических немцев не был ниже, чем у других народов{768}. Во время Великой Отечественной войны в рядах Красной Армии и партизан сражались тысячи немцев{769}, многие из них были удостоены высоких боевых наград{770}. В целом депортации по этническому признаку, осуществленные в первый период Великой Отечественной войны, являлись «наказанием» народов, титульных для стран-агрессоров, а также преследовали цель предотвращения перехода граждан немецкой, финской и других национальностей на сторону врага, организации ими восстаний в тылу и пр.

Советская национальная политика на оккупированной территории СССР оказывала воздействие на политику германских властей, которые прилагали усилия по дискредитации советской пропаганды. Так, Й. Геббельс объявил патриотическое выступление И.В. Сталина по радио 3 июля 1941 г. «речью человека с нечистой совестью, проникнутой глубоким пессимизмом»{771}. В марте 1942 г. А. Розенберг отметил, что «пропаганда противника широко использует для укрепления воли населения и войск к сопротивлению аргумент, что Германия борется отнюдь не против большевиков, а хочет не только удержать за собой навсегда оккупированные восточные области, чтобы широко заселить их, но и намеревается беспощадно эксплуатировать их экономически»{772}. Советская пропаганда доходила и до русской эмиграции на территории Европы, контролируемой Рейхом.

Так, эмигрант Л.С. Лада-Якушевич, проживавший в Праге, в январе 1942 г. написал статью, в которой подчеркнул «ложь сталинской пропаганды», которая дала «патриотический клич», чтобы «использовать для своих целей неугасающий в России огонь национального сознания»{773}.

Таким образом, использование национального фактора в советской политике на оккупированной территории СССР в первый период войны было масштабным. В то же время советская политика реализовывалась, в значительной степени, в виде контрпропаганды. Ситуация, сложившаяся в начале войны на оккупированной территории, была не в пользу советской власти. Катастрофическое начало войны, поражения Красной Армии, быстрая оккупация значительной территории страны и агрессивная нацистская пропаганда, посылы которой совпали с чаяниями определенной части населения оккупированных регионов (особенно в Прибалтике и на Западной Украине), подорвали позиции советской власти и доверие к ней. Поэтому в первый период войны советская политика была вынуждена в значительной мере ориентироваться на подрыв установок германской пропаганды и дискредитацию мер, реализованных оккупационными властями.

Вариативность советской национальной политики проявилась в таких аспектах, как дифференцированный подход к пропаганде среди разных национальных групп и реагирование на конкретные меры германской политики и пропаганды.

§ 3. ВОЗРОЖДЕНИЕ И РАСКОЛ:

Религиозная жизнь на оккупированной территории

С первых дней оккупации германские власти провозгласили себя «защитниками религии»{774}. В циркуляре РСХА от 2 июля 1941 г. говорилось: «Не следует ничего предпринимать против стремлений православной церкви добиться влияния на массы. Напротив, им следует, по возможности, способствовать»{775}. На оккупированной территории СССР были созданы отделы по делам культов при городских управах и изданы приказы, обязывавшие население посещать храмы, соблюдать религиозные праздники, выполнять церковные обряды, приветствовать священнослужителей сниманием головных уборов. Школьные учителя были обязаны организовывать коллективное посещение церкви в воскресные дни, а в обеденный перерыв — обучать детей пению религиозных песен. Было введено обязательное изучение «Закона Божия», который преподавали священники{776}.

В первые же дни после прихода германских войск на оккупированной территории СССР произошел бурный всплеск религиозности{777}. Население «самопроизвольно» открывало церкви везде, где было в наличии духовенство и подходящие здания. О размахе возобновления религиозной жизни на оккупированной территории можно судить по тому, что только в Житомире к 1 ноября 1941 г. открылось 54 церкви{778}. Всего в период оккупации на территории СССР было восстановлено более 40% от дореволюционного количества церквей — от 7,5 тыс.{779} до 10 тыс.{780}, а также почти 60 монастырей (в том числе 45 на Украине, 6 в Белоруссии и 6–7 в РСФСР){781}.

В этих условиях естественным было проявление верующими благодарности германской армии за «возвращение» религиозной свободы{782}. На оккупированной территории СССР проявился религиозный коллаборационизм. После прихода оккупантов вышла из подполья и активно поддержала новую власть антисоветская секта «апокалипсистов», возникшая ранее в Киеве, Виннице и Житомире. Вера в то, что советская власть пришла к своему краху, среди сектантов была повсеместной{783}. Некоторые священнослужители в первые месяцы войны помогали оккупантам{784}, в том числе провоцировали прихожан на выдачу оккупационным властям коммунистов и натравливали население на советских партизан{785}. Религиозный коллаборационизм проявился и в таком аспекте, как распространение священниками и верующими информации о том, что все сторонники «обновленческого течения» в православии якобы «настроены пробольшевистски» и являются «агентами НКВД»{786}. Нападение Германии на СССР было почти восторженно встречено большей частью духовенства РПЦЗ и значительной частью верующих эмигрантов{787}. 22 июня 1941 г. архиеп. Берлинский и Германский Серафим (Ляде) издал послание к пастве, в котором приветствовал Гитлера и призвал верующих к участию в «антибольшевистской борьбе»{788}.

Несмотря на потворство религии, германские власти стремились удержать религиозное возрождение в определенных рамках, для чего уже в июле 1941 г. было предписано «настаивать на принципе отделения церкви от государства»{789}. К ноябрю 1941 г. на оккупированную территорию СССР был спущен приказ Гитлера о том, что «оживление религиозной жизни в занятых русских областях необходимо предотвращать»{790}. В том числе было запрещено создание теологических факультетов и духовных семинарий, установлен запрет на возвращение конфессиям в собственность храмов и религиозного имущества (они должны были передаваться им только в пользование) и дано указание «не доверять православным священникам», так как они могут быть «советскими агентами»{791}.

В итоге германские власти в религиозном вопросе заняли «взвешенную» позицию. В июне 1942 г. рейхскомиссар Украины Э. Кох дал указания о том, что «допускается любая религия и любое церковное направление, если оно лояльно к германской администрации и обнаруживает готовность содействовать созданию положительного настроения среди населения и не делать ничего, что способствовало бы отрицательным тенденциям». Он подчеркнул недопустимость распространения религиозной полемики «среди широких масс, потому что она способна нарушить гармонию, необходимую для общего строительства»{792}. В некоторых районах оккупированной территории во многом были оставлены в силе советские антирелигиозные законы{793}, в частности, было запрещено преподавание «Закона Божьего» в школах{794}.

В целом нацистская религиозная политика на оккупированной территории СССР базировалась на принципе «разделяй и властвуй»{795}. Германские власти поощряли конфессиональный сепаратизм, для чего предписали противодействовать единству православной церкви. 16 августа 1941 г. Р. Гейдрих издал приказ «О церковном вопросе в оккупированных областях Советского Союза», который гласил, что «о восстановлении прежней патриархальной русской церкви не может быть и речи», поэтому не допускалось объединение православных общин и создание ими «руководящих центров»{796}. В целом было предписано удалить из церковной жизни «всякую тень Москвы»{797}. К середине 1942 г. Министерство «восточных территорий» склонилось к тому, что наиболее желательной ситуацией для Германии в решении церковного вопроса было бы развитие противостояния между Московским Патриархатом и сильными национальными православными церквами{798}. Целью такой политики было снижение на оккупированной территории влияния РПЦ, которая с самого начала войны заняла просоветскую и антиколлаборационистскую позицию.

Планам нацистов способствовали сепаратистские устремления высшего духовенства на Украине. Раскол Церкви на Украине был связан не только с амбициями отдельных церковных иерархов{799}, но и с тем, что политические взгляды духовенства в этом регионе были весьма неоднородны. Одни священники симпатизировали советскому строю, другие поддерживали националистов, третьи разделяли «прогерманские» взгляды{800}.

Летом 1941 г. архиеп. Ровенский Алексий (Громадский) объявил о создании автономной Украинской Православной Церкви (УПЦ), оставшейся в юрисдикции Московского Патриархата. Однако часть иерархов и священнослужителей во главе с архиеп. Луцким Поликарпом (Сикорским), которая открыто приветствовала приход германских оккупантов{801}, осталась недовольна таким решением{802}. Их «антимосковские» настроения были поддержаны оккупационными властями. Оккупанты призвали духовенство «сплотиться вокруг своих освободителей, создать и прочно укрепить на Украине автокефальную церковь во главе со своим патриархом и навсегда отойти от митрополита Сергия и московской православной церкви». С целью минимизировать неудачный опыт самосвятства «Украинской автокефальной церкви» во главе с В. Липковским в 1920-х гг., оккупанты привлекли к этой акции только «канонически высвященных епископов»{803}. Эти иерархи 8–10 февраля 1942 г. созвали в Пинске церковный собор, объявивший о создании Украинской Автокефальной Православной Церкви (УАПЦ), независимой от Московского Патриархата{804}. Во главе УАПЦ встал архиеп. Поликарп (он получил титул митрополита), который был официально признан германскими властями главой Православной церкви на Украине{805}.

Митр. Поликарп выразил оккупантам «благодарность украинского народа за освобождение от большевиков и заверил в своем лояльном сотрудничестве», а УАПЦ стала активно сотрудничать с оккупационными властями. Митр. Поликарп требовал от священников агитировать прихожан к выезду на работу в Германию и вступлению в коллаборационистские формирования, а всех уклоняющихся объявлять «помогающими врагу» (то есть СССР). Службы в церквах, как правило, начинались с провозглашения «многолетия» Гитлеру.

Архиеп. Феофил (Бундовский), назначенный главой структур УАПЦ на левобережной Украине, опубликовал в харьковской газете «Новая Украина» статью, направленную против Московской Патриархии{806}.

В структуре УАПЦ были созданы епархиальные советы, открыты бесплатные краткосрочные богословские курсы для подготовки кандидатов в священники, на которых преподавались богословские науки, философия, педагогика, немецкий язык и «украиноведение». Службы в церквах УАПЦ проводились на украинском языке, на нем же выпускались религиозные книги. В некоторых регионах церковное управление было передано в руки украинского культурно-просветительского общества «Просвета». В приходах читалась «молитва за Украину» — как на украинском, так и на церковнославянском языке{807}. Сначала германские власти поддерживали развитие «украинофильской» ориентации церкви, но затем пересмотрели свою позицию из-за налаживания связей между УАПЦ и украинскими националистами{808}.

В то же время УПЦ, несмотря на некоторую «украинизацию» этой церкви (перевод богослужений на украинский язык и пр.), склонялась к «общерусской» идеологии. Так, на Восточной Украине священники и прихожане УПЦ помогали военнопленным красноармейцам — собирали для них продукты и зимнюю одежду{809}. Хотя нацистские власти не поддерживали УПЦ из-за ее «промосковской» ориентации, в результате они свели свою политику к закулисному манипулированию обеими Церквами, внешне «оставив в покое и тех, и других»{810}. Например, УПЦ был передан главный храм Киева — собор Св. Владимира. На практике положение обеих Церквей зависело от политической ориентации бургомистра того или иного населенного пункта. Например, УАПЦ получила преференции в Киеве, где бургомистром был националист Л.И. Форостовский, а УПЦ — в Днепропетровске, где бургомистр был настроен «прорусски»{811}.

Планы нацистов по отрыву белорусского православия от РПЦ были нарушены тем, что избранный в марте 1942 г. экзархом Белоруссии митр. Пантелеймон (Рожновский) отказался от предложения германских властей объявить автокефалию. После этого он был отстранен от управления Церковью и выслан в монастырь, а белорусское православие возглавил архиеп. Могилевский и Мстиславльский Филофей (Нарко). Он под давлением оккупантов в сентябре 1942 г. созвал «Всебелорусский православный собор», на котором было провозглашено создание «Белорусской Автокефальной Православной Церкви», но с оговоркой — лишь «после признания ее всеми каноническими Церквами». Правомочным собор не являлся, так как в нем приняли участие только отдельные представители Минской и Новогрудско-Барановичской епархий{812}. Дальнейшие указания оккупационных властей о форсировании автокефализации белорусского православия фактически саботировались иерархами и клиром{813}. Сепаратистским инициативам также препятствовали настроения верующих — по оценкам советских партизан, их основная масса в Белоруссии «как была, так и осталась такими же православными», как ранее, и практически не замечала разногласий среди иерархии{814}. Таким образом, осуществить отрыв белорусского православия от РПЦ германским властям не удалось. Противоречия в национальной сфере и сепаратистские устремления не играли значимой роли в жизни православных верующих Белоруссии, которые, в основном, придерживались идеологии общерусского религиозного единства.

Положению Православной церкви в Прибалтике придавал определенную устойчивость тот факт, что экзарх этого региона митр. Сергий (Воскресенский) остался в Риге. Несмотря на выражение лояльности к германским властям, митр. Сергий (Воскресенский), тем не менее, выступал против отрыва прибалтийского православия от РПЦ и препятствовал деятельности латышских и эстонских православных церковных сепаратистов. Их активности, которую они развили сразу же после прихода германских войск, способствовал исторический опыт существования в 1920–1930-х гг. вначале автономных, а затем фактически независимых от РПЦ и вошедших в юрисдикцию Константинопольского Патриархата Латвийской Православной Церкви и Эстонской Апостольской Православной Церкви (ЭАПЦ). Во главе Латвийской церкви находился митр. Августин (Петерсон), во главе ЭАПЦ — митр. Александр (Паулус), которые и возглавили церковное сепаратистское движение в Латвии и Эстонии сразу после прихода германских оккупантов. Попытка раскола православия в Латвии была усилиями митр. Сергия (Воскресенского) к февралю 1942 г. сведена на нет, чему способствовал тот факт, что 70% православных верующих в этом регионе были русскими по национальности. Однако в Эстонии, где только 25% приходов были русскими{815}, значительная часть православных священников и паствы (в основном эстонцев по национальности) провозгласила повторное отделение ЭАПЦ от РПЦ и к сентябрю 1941 г. добилась признания ЭАПЦ оккупационными властями (при этом большая часть русских приходов Эстонии осталась в составе РПЦ){816}. Таким образом, деятельность православных церковных сепаратистов в Латвии и Эстонии имела четко выраженный национальный аспект.

В отличие от своей политики на Украине и в Белоруссии, германские власти в Прибалтике не форсировали церковный сепаратизм и не стали принуждать митр. Сергия (Воскресенского) к автокефализации прибалтийского православия. Очевидно, иерарх смог убедить нацистов в том, что в случае отпадения православия в Прибалтике от РПЦ, оно перейдет под управление Константинопольского Патриарха, что противоречило интересам Рейха{817}. Тем не менее оккупационные власти пытались использовать авторитет митр. Сергия (Воскресенского) в своих пропагандистских целях. Так, в июле 1942 г. нацисты инспирировали выступление прибалтийских иерархов против патриотической деятельности главы РПЦ митр. Сергия (Страгородского) и отправку ими приветственной телеграммы Гитлеру{818}. Эта пропагандистская акция была призвана повлиять в антисоветском духе на верующую часть населения оккупированной территории, а также сгладить тот факт, что прибалтийское православие (кроме ЭАПЦ) осталось в составе РПЦ.

В августе 1941 г. при поддержке германских властей митр. Сергий (Воскресенский) создал «Православную миссию в освобожденных областях России» (т.н. «Псковская духовная миссия») — эксперимент по возрождению церковной жизни, который был осуществлен на оккупированной части Ленинградской обл. Кроме массового открытия церквей и распространения икон и религиозной литературы, на этой территории было установлено обязательное посещение богослужений и участие в церковных таинствах, проведены тысячи обрядов крещения детей и подростков, а также проделана большая идеологическая работа по привлечению молодежи к православию. Так, книга для чтения «Родная речь», изданная в 1942 г., содержала произведения на «религиозную тему» (стихотворение Д.С. Мережковского «Легенда о елке», рассказы А.П. Чехова «На страстной неделе», А. Ремизова «Пасха» и И. Шмелева «Под рождество» и «Катанье с гор на Масленице»){819}.

Германские власти пытались использовать авторитет митр. Сергия (Воскресенского) в своих целях. В июле 1942 г. в Риге был организован съезд православных епископов, на котором они во главе с митр. Сергием (Воскресенским), не порывая официально связи с РПЦ, выступили против патриотических обращений Патриаршего Местоблюстителя, митр. Сергия (Страгородского), а также послали приветственную телеграмму Гитлеру{820}.

Нацисты активно использовали в своих интересах Украинскую Греко-Католическую Церковь (УГКЦ). Еще до начала войны грекокатолический священник И.М. Грынех стал капелланом украинского отряда «Нахтигаль», созданного в структуре абвера{821}. Нацисты оказывали Униатской церкви поддержку в распространении влияния на восток Украины, где священники УГКЦ возобновляли работу ранее закрытых церквей (уже под флагом униатства), привлекали паству, организовывали сбор средств на постройку новых церквей. Под церкви использовали также клубы, столовые, жилые дома и даже палатки{822}.

В то же время УГКЦ оказывала поддержку украинским националистам. После провозглашения ОУН «независимости» Украины 30 июня 1941 г., глава УГКЦ митр. А. Шептицкий издал послание, в котором призвал народ поддержать украинское «правительство»{823}. Хотя деятельность ОУН формально не имела религиозной основы, эта организация не отказывалась от сотрудничества с УГКЦ и УАПЦ, священники и прихожане которых принимали участие в организационном и морально-идейном обеспечении деятельности ОУН. В оуновских вооруженных формированиях полевое духовенство было в основном из числа священнослужителей УГКЦ{824}.

Политика оккупационных властей по отношению к католической конфессии определялась мнением А. Розенберга и других нацистских идеологов о ее «опасности» для интересов Рейха «на востоке». Поэтому германские власти пресекали деятельность западноевропейских католических миссионеров в оккупированных регионах{825}, а также отслеживали «нежелательные тенденции» в деятельности местных католиков. Так, белорусский ксендз В. Годлевский был назначен помощником генерального комиссара Белоруссии В. Кубе по делам просвещения{826}, однако к концу 1941 г. попал в немилость за «националистическую деятельность» и в январе 1942 г. был расстрелян. Деятельность протестантской конфессии в Прибалтике была допущена «только в ограниченном масштабе», причем германские власти считали «желательным» ее «расщепление на возможно большее количество групп»{827}.

Нацисты вели активную пропагандистскую деятельность среди мусульман СССР. В оккупированном Крыму они покровительствовали исламу, в том числе разрешив открытие мечетей{828} (по некоторым данным, их было открыто около 40{829}). Деятельность среди мусульман на оккупированной территории СССР возглавил бывший Великий муфтий Иерусалима Х.М.А. эль-Хусейни, бежавший в Германию после провала антибританских восстаний в Палестине и Ираке в 1940 г.{830} Муфтий эль-Хусейни принимал активное участие в работе исламской религиозной школы («Муллашуле») при «Туркестанском комитете» — антисоветском коллаборационистском органе, созданном оккупантами в 1942 г.{831}, и неоднократно посещал лагеря мусульманских коллаборационистов-легионеров, где выступал с призывами к «священной войне против неверных» (то есть СССР) в союзе с Германией{832}. В коллаборационистский «Туркестанский легион» были направлены 5–6 мулл. В легионе был установлен еженедельный намаз{833}.

Формулирование советской религиозной политики на оккупированной территории страны было обусловлено, в первую очередь, патриотической позицией, которую заняли основные конфессии в СССР. В первый день войны, 22 июня 1941 г., глава РПЦ митр. Сергий (Страгородский) издал патриотическое послание к православным верующим, в котором отметил, что «повторяются времена Батыя, немецких рыцарей, Карла шведского, Наполеона», призвал вспомнить «святых вождей русского народа… Александра Невского, Димитрия Донского, полагавших свои души за народ и Родину» и благословил народ на «предстоящий всенародный подвиг»{834}. С аналогичным посланием к пастве обратился 26 июня 1941 г. митр. Ленинградский Алексий (Симанский). По воспоминаниям очевидцев, эти послания церковных иерархов нашли широкий отклик среди священнослужителей и верующих{835}. Патриотическая позиция РПЦ была искренней. В то же время ее открытое проявление, которое фактически шло вразрез с положением об отделении Церкви от государства, было также обусловлено пониманием непрочности ее положения, которое могло еще более пошатнуться в условиях катастрофического начала войны{836}. Приближение германских войск увеличивало опасность репрессий в отношении иерархов, особенно ввиду того, что экзарх Прибалтики митр. Сергий (Воскресенский) встал на путь сотрудничества с оккупантами{837}. С целью еще четче обозначить патриотическую позицию РПЦ, 14 октября 1941 г. Патриарший Местоблюститель издал послание с резким осуждением в адрес коллаборационистов из числа священнослужителей, оставшихся на оккупированной территории{838}.

Председатель Центрального духовного управления мусульман РСФСР, уфимский муфтий Г.З. Расулев с начала войны возглавил исламское движение в поддержку военных усилий СССР. 18 июля 1941 г. он обратился с воззванием к мусульманам Советского Союза, призывая их «подняться на защиту… родной земли, молиться в мечетях о победе Красной Армии и благословить своих сыновей, сражающихся за правое дело». Затем последовали еще два воззвания, в которых звучал призыв «во имя ислама встать на защиту мусульман и народов России, их мирной жизни и религии»{839}. Патриотическую позицию также твердо заняли Русская Православная Старообрядческая Церковь (РПСЦ), «Обновленческая церковь»{840}, Грузинская Православная Церковь (ГПЦ), Армянская Апостольская Церковь (ААЦ){841} и иудейское духовенство{842}.

Патриотическая позиция традиционных конфессий и необходимость мобилизации верующих на защиту страны подвигли руководство СССР на изменение религиозной политики. В стране была существенно приглушена антирелигиозная деятельность — были закрыты некоторые антирелигиозные музеи{843}, прекращен выпуск антирелигиозных изданий{844}, фактически перестал функционировать «Союз воинствующих безбожников» (СВБ). До прекращения своей деятельности СВБ резко перестроил свою работу с антирелигиозной пропаганды на разоблачение преследования нацистами верующих{845}. В антирелигиозных изданиях было объявлено, что, в отличие от нацистской Германии, «советская власть обеспечила верующим полную возможность свободно отправлять религиозный культ»{846}.

Другой причиной изменений в советской религиозной политике было «религиозное возрождение» на оккупированной территории, о котором руководство Советского Союза знало из сообщений разведки и партизан. Так, 10 марта 1942 г. Л.П. Берия направил докладную записку И.В. Сталину и В.М. Молотову, в которой сообщил о попытках германских властей «использовать Православную церковь и духовенство в своих захватнических целях», а также о распространении ими «клеветнических измышлений» о положении православия в СССР{847}. Ввиду этого советским руководством были приняты контрмеры.

Советские власти начали сотрудничество с РПЦ по борьбе с религиозным коллаборационизмом на оккупированной территории. 22 сентября 1942 г. Патриарший Местоблюститель издал Послание, в котором выразил категорический протест против коллаборационистской деятельности прибалтийских епископов и призвал их «одуматься и поспешить к исправлению». В принятом в тот же день определении Церковь потребовала от прибалтийских архиереев дать объяснение их действий «с опубликованием в печати». Органы НКВД СССР распространили эти документы на оккупированной территории Прибалтики{848}.

Сотрудничество между советскими властями и РПЦ развивалось и в сфере антигерманской пропаганды. 2 ноября 1942 г. митрополит Киевский и Галицкий Николай (Ярушевич) был назначен членом Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков (ЧГК). 10 мая 1943 г. митр. Николай принял участие во Всеславянском митинге{849}, а затем участвовал и в других мероприятиях Всеславянского антифашистского комитета{850}. ЧГК привлекала священнослужителей РПЦ к работе своих комиссий на местах{851}.

В сентябре 1941 г. советское руководство приняло решение поддержать деятельность муфтия Г.З. Расулева с целью «нейтрализации распространяемой… из Берлина и Рима антисоветской пропаганды среди мусульманского мира». При поддержке властей 15–17 мая 1942 г. в Уфе состоялось совещание мусульманского духовенства при ЦДУМ, в котором приняли участие 85 духовных лидеров ислама в СССР. Совещание приняло «Обращение», в котором приводились ссылки на историческое противостояние мусульман и германцев, а также факты уничтожения мусульман немецкими и итальянскими фашистами в Эфиопии, Албании, Ливии и Крыму. В обращении содержался призыв, «не жалея сил, сражаться на поле брани за освобождение великой Родины, всего человечества и мусульманского мира от ига фашистских злодеев», молиться «в мечетях и молитвенных домах о победе Красной Армии», а также помнить о том, «что победа врага принесет Родине большие бедствия, наука и культура погибнут, религия, язык и обычаи мусульман исчезнут». «Обращение» содержало некоторые перегибы, в частности, сообщение о зверствах в отношении мусульман в оккупированном Крыму (как известно, этого не было){852}. Также было издано интервью муфтия Г.З. Расулева, в котором он называл пронацистского муфтия эль-Хусейли человеком, который предал веру предков и добровольно молился «нацистскому “богу” Вотану»{853}.

Советские органы вели пропаганду среди католического населения оккупированной территории, которая гласила, что «немецкие фашисты преследуют свободу вероисповедания и религиозные чувства католиков, что в… борьбе против немецкого фашизма солидаризуются все народы и национальности независимо от их вероисповедания, что на борьбу с немецким фашизмом поднимается и католическое духовенство»{854}.

Германские власти, в свою очередь, прилагали усилия по дискредитации религиозной политики СССР. Так, пропагандистское издание «Ostraum Artikeldienst» (№ 19 за 1942 г.) поместило статью под названием «ГПУ в епископском одеянии», в которой утверждалось, что патриотическая позиция РПЦ, ГПЦ и ААЦ была инспирирована советскими властями. Патриотические обращения исламских священнослужителей были названы «особенно грубым надувательством». О муфтии Г.З. Расулеве нацистские пропагандисты писали, что он «никогда муллой быть не мог», а пользовавшийся глубоким уважением верующих среднеазиатский муфтий Ишан Бабахай ибн Абдулмаджидхан был назван «никому не известным», и лишь патриотическая деятельность иудейской конфессии с сарказмом была названа единственной, которая «не вызывает ни малейших сомнений в своей подлинности». Оккупационные власти пытались убедить население оккупированных территорий, что «при составлении всех этих посланий… главной целью [советских властей]… было… использовать… агитационное оружие, убедительно действующее на верующих англо-американцев»{855}. Приводились нацистской пропагандой и конкретные «факты» отрицательного отношения советской власти к религии. Так, 9 февраля 1942 г. германское радио сообщило «о расправах и убийствах духовенства и верующих», якобы осуществленных Красной Армией после освобождения Можайска{856}.

Таким образом, первый период Великой Отечественной войны характеризовался «религиозным возрождением» на оккупированной территории СССР, которому открыто потворствовали германские власти, масштабность религиозной политики которых была широкой. Ее целью был «отрыв» населения оккупированной территории от коммунистической и иной враждебной нацистам идеологии, деполитизация настроений населения и усиление роли и места религиозных мероприятий в его досуге. Оккупационные власти, не поддерживая открыто ни одну из церковных организаций, стремились контролировать деятельность каждой из них. С другой стороны, целью нацистов была «атомизация» религиозной жизни — максимальное расщепление всех конфессий на мелкие общины, организационно не связанные между собой. В особенности это касалось РПЦ, как наиболее крупной конфессии, идеологически связанной с русским национальным фактором. Цели германской религиозной политики находились в полном соответствии с национальной политикой Рейха на оккупированной территории Советского Союза. В то же время масштабность нацистской политики была снижена стремлением удержать «религиозное возрождение» в определенных границах, для чего было две главные причины: во-первых, нацистская идеология была враждебна традиционным конфессиям, и, во-вторых, германские власти опасались того, что «религиозное возрождение» станет катализатором усиления национального самосознания и единения населения оккупированной территории СССР.

Вариативность германской религиозной политики заключалась, во-первых, в маневрировании между разными течениями православия на Украине. Во-вторых, она проявилась в разном отношении к РПЦ — если на Украине поддержка деятельности православных сепаратистов и УГКЦ имела своей целью подорвать позиции Московской Патриархии и оторвать украинское население от православия, то на северо-западе России оккупационные власти инициировали и поддерживали деятельность «Псковской миссии», созданной в рамках РПЦ.

Эффективность нацистской религиозной политики была высокой в первые месяцы оккупации. «Религиозное возрождение» получило одобрение со стороны населения оккупированной территории. Германские власти смогли инициировать раскол православия на Украине и в Белоруссии. Однако впоследствии произошло снижение эффективности германской политики — в том числе из-за враждебного отношения оккупантов к духовенству и верующим{857}, а также понимания некоторыми священнослужителями антирелигиозного характера нацистской власти. Не способствовала эффективности германской политики и недостатки в кадровой работе — например, оккупационные власти иногда подбирали священников из числа «пьяниц и развратников, не пользующихся никаким авторитетом у населения»{858}. Отсутствие достойных кадров духовенства привело к тому, что, по данным германских властей, к началу 1942 г. «население, устремлявшееся к любому попу на первом этапе наступления [немецких войск]… по большей части утратило свой интерес к церкви»{859}.

Советская религиозная политика на оккупированной территории страны была реализована в рамках нового курса, направленного на нормализацию отношений с конфессиями — прежде всего, с Русской Православной Церковью. В первый период войны советская политика не имела широкой масштабности и заключалась, в основном, в реализации контрмер, направленных на предотвращение церковного раскола, религиозного коллаборационизма и противодействие нацистской пропаганде «безбожности СССР». Вариативность советской политики была невысокой.

В то же время эффективность советской религиозной политики была достаточно высокой. Распространение информации о прекращении гонений на религию и патриотические призывы конфессий оказали значительное воздействие на настроения населения оккупированной территории СССР. Германские власти вынуждены были принимать контрмеры — в частности, расстреливали священников за чтение патриотических обращений РПЦ перед паствой{860}. Церковные сепаратисты на Украине признавались в том, что встречали серьезное противодействие со стороны представителей православного духовенства, который ориентировались на Московскую Патриархию{861}. Антинацистские настроения германские власти отмечали у православных священнослужителей даже в эстонской глубинке — например, на о. Сааремаа в июле 1942 г.{862} В то же время, очевидно, советская религиозная политика не оказала значительного воздействия на «неправославное» духовенство и верующих — униатов на Украине, католиков и протестантов в Прибалтике, мусульман в Крыму.

§ 4. «БОРОТЬСЯ ВМЕСТЕ С ВЕРМАХТОМ ПРОТИВ БОЛЬШЕВИКОВ»:

Национальный фактор в военном коллаборационизме (формирования «Хиви» и «Шума»)

Ориентация на быструю победу в войне с СССР делала для руководства Германии ненужной разработку программы военного сотрудничества с народами Советского Союза{863}. 16 июля 1941 г. Гитлер издал приказ о том, что в оккупированных областях «никто другой, кроме самих немцев, не должен носить оружие»{864}. Такое отношение к военному коллаборационизму основывалось и на расовых предрассудках — для нацистов было неприемлемым какое-либо «военное братство» с представителями народов СССР{865}.

Тем не менее определенное военное сотрудничество с представителями народов СССР допускалось — во-первых, в диверсионно-разведывательной сфере. Весной 1941 г. абвер совместно с ОУН сформировал два украинских батальона, названных «Роланд» и «Нахтигаль»{866}.[34] В октябре 1941 г. в абвере были созданы «Горский» и «Туркестанский» батальоны, которые были направлены на южный фронт{867}. Во-вторых, в начале войны вермахт воспользовался услугами перебежчиков — в июле 1941 г. было создано подразделение в составе 396 эстонцев — дезертиров из РККА и бывших военнопленных{868}, в августе 1941 — казачий кавалерийский полк под командованием майора Красной Армии И.Н. Кононова, перешедшего на германскую сторону{869}. Эти подразделения были малыми по численности, а их национальная окраска использовалась, в основном, для пропагандистских целей.

В-третьих, в тыловых районах оккупированной территории было санкционировано создание полицейских подразделений из числа представителей местного населения, с целью «сэкономить» людские ресурсы Германии. Согласно приказам Г. Гиммлера от 25 и 31 июля 1941 г., была начата вербовка в военизированные вспомогательные силы{870}, которые фигурировали под названиями «стража порядка», «служба порядка», «организация самозащиты»{871}, подчинялись командным инстанциям вермахта или СС и несли охранную службу, иногда участвуя в карательных операциях{872}. 6 ноября 1941 г. по приказу Г. Гиммлера все такие части были объединены во «Вспомогательную охранную службу полиции порядка» («Шума», от «Schutzmannschaft»){873}. Численность вспомогательной полиции была установлена в пределах от 0,3% до 1% численности населения конкретного города или села{874}. К сентябрю 1942 г. оккупанты заменили многие тыловые части вермахта на такие формирования{875}.

На Украине вспомогательные полицейские формирования фигурировали под названиями «Украинская народная самооборона», «Украинская добровольческая армия»{876}, в Белоруссии — «Белорусская краевая самооборона» и т.п. К концу августа 1942 г. во вспомогательной полиции на Украине служило 150 тыс. чел.{877} В июне 1942 г. «Белорусская самооборона» была преобразована в «Белорусский охранный корпус», состоявший из шести батальонов{878}. На территории Западной Украины, Западной Белоруссии и Виленского региона германские власти разместили польские полицейские батальоны, созданные как из местных жителей, так и переведенные из Генерал-губернаторства (т.н. «синяя полиция»){879}. В Крыму были созданы крымско-татарские «отряды самообороны»{880}, которые в июле 1942 г. были сведены в батальоны «Шума» (к ноябрю 1942 г. было создано восемь таких батальонов){881}. Крымско-татарские подразделения занимались выявлением советско-партийного актива и пресечением деятельности партизан, несли охранную службу в тюрьмах и лагерях СД, лагерях военнопленных{882}.

В Литве в полицейские части влились участники антисоветских повстанческих групп{883}, здесь была полностью воссоздана полицейская администрация бывшей Литовской Республики{884}. В Латвии активное участие в формировании полицейских отрядов принимали члены организации «Айзсарги»[35]. В феврале 1942 г. численность полицейских в этом регионе достигла 14 тыс. чел.{885} В Эстонии была воссоздана организация «Омакайтсе»[36], члены которой принимали участие в карательных акциях, обеспечивали охрану тюрем, концлагерей, важных объектов{886}. К концу 1941 г. в «Омакайтсе» состояло 43 757 чел.{887} Литовские, латышские и эстонские подразделения полиции пользовались большим доверием со стороны оккупационных властей. В каждом из них был только один немецкий офицер-наблюдатель{888}.

Вербовка гражданского населения во вспомогательную полицию была регламентирована приказами германского военного командования, согласно которым к службе привлекались «особо надежные жители», которые «боролись с большевизмом или настроены антибольшевистски». Давались указания «привлекать к этому столько людей, сколько необходимо», но при этом должны были «принципиально исключаться члены коммунистической партии, активисты и сочувствующие коммунизму», приверженцы ОУН и уголовные преступники{889}. Таким образом, оккупанты пытались пресечь «враждебную агитацию», а также скатывание полицейских и охранных подразделений в «уголовщину». На практике, в основном, вербовались лица, «антисоветски настроенные»{890} или скомпрометировавшие себя при советской власти, лица, которые стремились избежать трудовой мобилизации, дезертиры из Красной Армии, криминальные и полукриминальные элементы{891}. На Украине, несмотря на запрет, в формировании полиции (равно как и местных органов «самоуправления») сыграли значительную роль украинские националисты{892}.

До конца 1942 г., в целом, сохранялся добровольный принцип комплектования полицейских и охранных подразделений{893}. Мотивация для вербовки, в основном, была основана на экономическом факторе — получении денежного, продовольственного, вещевого довольствия и других материальных благ — например, за участие в борьбе с партизанами полицейские получали земельные наделы{894}. Другой аспект мотивации был обусловлен содержанием германской пропаганды, под влиянием которой у части населения оккупированной территории сложилось впечатление, что Советский Союз разгромлен и прекратил свое существование. Так, в д. Теребушки Суземского района Орловской обл.[37], по данным советской разведки, «все трудоспособные мужчины… под воздействием… фашистской агитации поверили, что Красная Армия уничтожена, и поступили в полицию»{895}.

Полицейские и охранные подразделения, которые иногда имели некоторые «национальные» атрибуты (эмблемы, кокарды и пр.{896}), по сути, национальными формированиями не являлись. Многие из них не были сформированы по национальному признаку — так, в созданный в конце июня 1941 г. в райцентре Володарск-Волынский отряд «украинской полиции» были включены восемь бывших красноармейцев — по национальности грузины и узбеки{897}. Характерным фактом, подтверждающим «безнациональный» характер полицейских формирований, является то, что, согласно приказу германского командования от 12 сентября 1942 г., полицейским было запрещено петь народные песни. Вместо них должны были исполняться немецкие песни{898}.

В то же время по инициативе местных оккупационных властей, при вербовке в некоторые формирования был использован национальный фактор. Так, охранно-карательное подразделение «Осинторфская бригада» (располагалась в пос. Осинторф Витебской области), созданное в мае 1942 г., с июля 1942 г. получило название «Русская национальная народная армия» (РННА) и позиционировалось нацистской пропагандой как ядро «армии освободителей России от сталинского гнета». (В декабре 1942 г. РННА была почти полностью разбита, а часть ее контингента перешла на советскую сторону, после чего РННА была расформирована){899}. Подразделение СС «Дружина», получившее традиционное русское название, было сформировано в апреле 1942 г. под командованием В.В. Гиля (бывший подполковник РККА, начальник штаба 29 сд, попал в плен летом 1941 г.){900} и дислоцировано в районе г. Невель Полоцкой области{901}.

Национальный фактор был использован в 1942 г. для вербовки в Эстонии. Когда выявилось, что набор добровольцев малоуспешен, германские власти провозгласили, что эстонцы — это «первый народ, побывавший под советским владычеством, которому предоставлена возможность создать свой собственный легион, сражающийся под эстонским национальным флагом против коммунизма». Оккупантам удалось сыграть на шовинизме определенной части эстонского населения, которая считала, что «превосходит литовцев и латышей — и расово, и в солдатской доблести»{902}. Однако использование национального фактора во всех перечисленных выше случаях было пропагандистским, и русские, эстонские и другие полицейские и охранные подразделения «национальными» не являлись.

Национальный фактор в деятельности полицейских и охранных подразделений в первый период войны проявился, в основном, в их использовании оккупантами для разжигания национальной вражды на оккупированной территории СССР. Для этого украинских полицейских направляли в Белоруссию, литовцев, латышей и эстонцев — на Украину{903} и в Белоруссию{904}. Полицейские отряды, созданные оккупантами, совершили многочисленные преступления против гражданского населения. На Украине Киевский и Буковинский курени (подразделения вспомогательной полиции) занимались уничтожением еврейского населения и пленных красноармейцев{905}. Деятельность польской полиции была отмечена жестокой расправой с украинским, белорусским, литовским населением{906}. Крымско-татарские батальоны совершали карательные акции в отношении населенных пунктов, жители которых взаимодействовали с советскими партизанами{907}. При участии местных коллаборационистов только за первый месяц оккупации Латвии было уничтожено 30 тыс. евреев{908}.

Несмотря на создание германскими властями в течение первого полугодия оккупации разнообразных полицейских и охранных отрядов, служба представителей народов СССР в вермахте нацистским руководством до конца 1941 г. не была санкционирована. Исключением стали только казаки, по отношению к которым, как уже говорилось, нацистское руководство проводило особую политику. Гитлер одобрил прием казаков в вермахт, в составе которого, кроме уже упоминавшегося подразделения под командованием И.Н. Кононова, были созданы кавалерийские казачьи сотни и полки{909}.

Тем не менее из-за того, что в германской армии все острее вставала проблема пополнения, уже в первые недели войны, несмотря на запрет Гитлера, командиры частей вермахта самостоятельно принимали решение о привлечении к тыловой службе представителей народов СССР{910}. Одним из наиболее удобных для вербовки контингентов были советские военнопленные, численность которых к концу 1941 г. составила до 3,35 млн. чел.{911} Когда летом 1941 г. германское командование освободило часть советских военнопленных, определенное число их было оставлено в вермахте на положении «добровольцев» («Хиви», от «Hilfswilliger»), работавших в качестве конюхов, водителей, поваров, проводников, переводчиков и порученцев{912}.

К ноябрю 1941 г. некоторые командиры вермахта приняли самовольное решение вооружить «Хиви» и создать из них вспомогательные подразделения, с целью восполнить тыловые части по борьбе с партизанами{913}. В ГА «Центр», потери которой к этому времени составляли уже 18–20% всего личного состава{914}, были сформированы первые шесть вооруженных батальонов «Хиви», которые получили название «восточные формирования»{915}. Их создание вызвало негодование Гитлера, который 10 февраля 1942 г. запретил дальнейшую деятельность в этой сфере. Однако командование частей вермахта пыталось обойти приказ «фюрера». К концу апреля 1942 г. численность «восточных формирований» достигла 200 тыс. чел.{916}, причем командование на местах нередко скрывало численность «добровольцев» от своего руководства в Берлине{917}. На фронт были направлены и некоторые ранее созданные полицейские и охранные подразделения — в частности, литовские, латышские, эстонские{918}и крымско-татарские{919}.

Для решения задачи по вербовке «добровольцев» среди советских военнопленных использовались нечеловеческие условия их содержания (особенно много советских пленных — около 2,2 млн. чел. — погибло зимой 1941–1942 г.{920}). По воспоминаниям пленных, вербовка проводилась следующим образом: «Сначала морят голодом… а потом опрашивают, “кто хочет лучше питаться”. Из изъявивших желание “лучше питаться” отбирают тех, кто помоложе и покрепче физически, и заставляют под диктовку писать прошения». Иногда пленным предлагали «вступить в немецкую армию на общих условиях (питание и обмундирование такое же, как и немецким солдатам)». В процессе вербовки оккупанты использовали просчеты политики СССР по отношению к советским военнопленным. В одном из документов, изданных командованием 2 та вермахта 9 февраля 1942 г., говорилось: «Русские военнопленные, убежавшие из немецкого плена и вернувшиеся в Красную Армию, содержатся в специальных лагерях НКВД. Об этом следует… сообщить всем военнопленным. Нужно указать на то обращение, которое ожидает их в руках НКВД». «Добровольцев» также запугивали тем, что их заявления о вступлении в германскую армию якобы направлены «в особые отделы Красной Армии», и поэтому при переходе на советскую сторону их «расстреляют, как изменников»{921}.

Русский национальный фактор в первый период войны использовался для привлечения «добровольцев», в основном, лишь как средство агитации — например, военнопленным объявляли, что ведется набор в «русский добровольческий корпус, образующийся на территории Польши» (на самом деле такого формирования не существовало). Перед пленными выступали с речами русские эмигранты, которые объявляли, что «создана национальная русская армия». Оккупанты вели пропаганду «конца советской власти» и создания «новой России» — пленным объявляли, что «советская армия уже разбита», и что те из них, кто «откажется вступить в добровольческий корпус, не будут иметь прав в будущей “свободной” России»{922}. Эта пропаганда была лживой, так как создание «русской армии», воюющей на германской стороне, не предполагалось, как и восстановление «российской государственности».

Хотя идеи о формировании антисоветской «русской армии» муссировались в белоэмигрантской среде (так, во Франции в первые дни войны в качестве добровольцев было зарегистрировано более 1,5 тыс. бывших белых офицеров{923}), эти начинания в первый период войны не были воплощены в жизнь. Гитлер издал приказ о недопущении русских эмигрантов, как «великорусских шовинистов», в оккупированные области, так как первые, по мнению «фюрера», были «опаснее для Германии, чем коммунисты»{924}. Тем не менее аналогичные идеи возникли и у командования вермахта. В ноябре 1941 г., в условиях кардинального сокращения людских ресурсов Германии, штаб ГА «Центр» разработал проект создания «русской армии» численностью в 200 тыс. чел., который был направлен Гитлеру. Ответа от «фюрера» получено не было, а в декабре 1941 г. авторы проекта получили выговор от Командующего ОКВ В. Кейтеля{925}.

Несмотря на то, что германские власти изначально не предполагали сотрудничество с тюркскими и кавказскими народами СССР (приказ РСХА от 17 июля 1941 г. гласил, что «Германии не нужны азиаты, если даже они владеют немецким языком»{926}), к концу 1941 г. германское руководство изменило свое мнение, осознав необходимость заручиться поддержкой этих народов для борьбы с партизанами в Крыму и осуществления намеченного наступления на Кавказ{927}. 20 декабря 1941 г. Гитлер дал официальное согласие на создание в германской армии частей («легионов») из числа представителей тюркских и кавказских народов. С декабря 1941 г. по июнь 1942 г. в специальных центрах, расположенных в Польше и на Украине, из бывших военнопленных были сформированы четыре типа «легионов» — «туркестанские» (представители народов Центральной Азии), «кавказско-магометанские» (азербайджанцы, дагестанцы, чеченцы и ингуши), «грузинские» (грузины, осетины, абхазцы, адыгейцы, черкесы, кабардинцы, балкарцы и карачаевцы) и «армянские» (моноэтничные){928}. Командирами легионов и их подразделений были как немцы, так и представители «титульной» национальности легиона, либо оба на примерно равном положении{929}.

Цель создания «легионов» изначально была скорее политической, чем военной — 27 марта 1942 г. министр иностранных дел Германии И. Риббентроп указал, что «использование кавказских воинских частей германской армии произведет глубочайшее впечатление на эти народы, когда они… узнают, что только им и туркестанцам фюрер оказал эту честь». О превалировании политического фактора говорит то, что была установлена предельная численность «легионеров» — 1000 чел. Каждый «легион» был направлен на соответствующий участок фронта: «кавказские» — на Северный Кавказ{930}, «туркестанские» — на Астраханское направление, с целью последующего их продвижения в Казахстан и Среднюю Азию{931}. «Легионерам» сообщали, что они получили «права наравне с немецкими солдатами и должны… бороться вместе с вермахтом против большевиков»{932}. Так, целью создания «Туркестанского легиона» было провозглашено уничтожение советской власти в Средней Азии и создание мусульманского государства под эгидой Германии{933}.

«Легионы» получили «национальные» флаги и эмблемы. С их военнослужащими проводилась «политическая работа», в том числе распространялись ложные сведения о том, что «Кавказ уже занят немцами», и скоро «легионеров» отправят на «освобожденную родину». Оккупанты вели среди «легионеров» также провокационную пропаганду — например, что «советская власть выселяет армян в Сибирь», «расправляется с армянами так, как… немцы с евреями». Для «легионеров» организовывали экскурсии в Берлин, устраивали встречи с эмигрантами — лидерами национальных организаций, которые (например, узбекский эмигрант В. Каюм-хан) играли активную роль в формировании и пропагандистском обеспечении легионов. Легионеры принимали присягу «перед Богом и Адольфом Гитлером», давая обещание «бороться за дело фашизма против большевиков»{934}.

В августе 1942 г. «Кавказско-магометанский легион» был переименован в «Азербайджанский», а из представителей горских народов был создан «Северокавказский легион». Тогда же был сформирован «Волжско-татарский легион» (поволжские татары, башкиры, мордва, марийцы, чуваши и удмурты). Во второй половине 1942 г. на фронт было отправлено в общей сложности шесть туркестанских, три северокавказских, и по два азербайджанских, грузинских и армянских легиона{935}.

Определенная часть коллаборационистских формирований старательно служила оккупантам. Однако многие формирования оказались ненадежными. Советская разведка отмечала, что в подразделениях, состоящих из русских, украинцев и белорусов, «много насильно мобилизованных, не желающих воевать». Личный состав таких формирований сравнительно легко поддавался агитации со стороны советских партизан. Так, в Орловской обл. из Тарасовского и Шемякинского[38] полицейских отрядов на сторону партизан перешли 154 полицейских. В русском «добровольческом батальоне», действовавшем против советского Калининского фронта, 4 февраля 1942 г. командир 3-й роты эмигрант Сакерич был убит советской разведкой. После этого старшина Морозов и рядовой Дроздов убили командира взвода Мещерского, провели митинг и перевели роту на советскую сторону{936}. В Смоленской обл. были отмечены случаи перехода полицейских к партизанам{937}. В районе Витебска к партизанам во время боя с оружием в руках перешли 13 украинцев (бывших военнопленных) из карательного отряда{938}. В сентябре 1942 г. в Харькове были арестованы 37 украинских полицейских, которые подстрекали других «полицаев» к дезертирству{939}. В Запорожье в советском подполье принимали участие русские коллаборационисты. По советским данным, «предложения о выполнении ими заданий [советской] подпольной группы они принимали с большой охотой»{940}.

Ненадежными оказались и «легионы». В октябре 1942 г., после того, как из 3-го батальона «Туркестанского легиона» дезертировала значительная часть солдат и командиров, батальон был расформирован. Из одного «грузинского легиона» еще по пути на фронт сбежали с оружием 170 чел., а по прибытии на фронт, 10 октября 1942 г., части легионеров удалось перейти на сторону Красной Армии. Из «армянского легиона» по дороге на фронт сбежали около 100 чел., а в ноябре 1942 г. на советскую сторону перешли 39 легионеров. По данным советской разведки, осенью 1942 г. в Кетченеровском улусе Калмыкии отряд калмыцких коллаборационистов, получив оружие, вступил в бой с некой румынской частью. Дальнейшая судьба этого отряда была неизвестна{941}.

Таким образом, масштабность использования германскими властями национального фактора при создании вооруженных формирований из представителей народов СССР в первые шесть месяцев войны была неширокой, на что влияли ограничения, наложенные нацистской политикой. Подразделения, созданные в вермахте («Хиви», «Шума» и др.), фактически не имели «национального статуса». Национальный фактор использовался, в основном, только как один из инструментов вербовки в эти подразделения. В 1942 г. при создании «легионов», РННА, вербовке в полицейские и охранные подразделения в Прибалтике началось более масштабное использование национального фактора. Тем не менее оно имело, в основном, формальный, пропагандистский характер. Так, «тюркские» и «кавказские» «легионы» были сформированы под «национальными знаменами» для того, чтобы использовать этот факт в пропаганде среди представителей соответствующих народов в тылу СССР, а также подтолкнуть Турцию к вступлению в войну против Советского Союза{942}.

Вариативность германской национальной политики в сфере военного коллаборационизма была невысокой. В первое полугодие войны нацистское руководство препятствовало созданию вооруженных формирований из числа представителей народов СССР. Когда, наконец, в конце декабря 1941 г. было официально разрешено создание «легионов», имевших «национальный статус», эти формирования были созданы только из числа представителей народов СССР, этнические территории которых не были оккупированы Германией. Создание «русской армии» в составе вермахта не было разрешено — так как ликвидация российской государственности для нацистов была главной целью в войне, военное сотрудничество с русским народом отвергалось. Не были созданы и «национальные армии» из числа представителей остальных народов СССР, которые оказались под оккупацией (украинцев, белорусов, прибалтов и др.). Очевидно, нацистские власти опасались, что такие формирования могут выйти из-под контроля, стать плацдармом для национальной консолидации и борьбы за автономию или независимость.

Эффективность германской национальной политики в сфере военного коллаборационизма в первый период войны оценить сложно. Представляется, что значительная часть полицейских и «Шума» из числа представителей гражданского населения вступила в коллаборационистские формирования ввиду корыстных интересов, а также из-за уверенности в крахе СССР. Значительная часть военнопленных, согласившихся вступить в «восточные формирования», «легионы» и пр., была вынуждена сделать это из-за невыносимых условий пребывания в нацистских лагерях.

§ 5. СОТРУДНИЧЕСТВО, ПАССИВНОСТЬ И СОПРОТИВЛЕНИЕ:

Реакция населения на германскую оккупацию

Политическая ситуация, сложившаяся на территории Советского Союза к моменту прихода вермахта, была сложной. В западных регионах СССР, вошедших в состав страны в 1939–1940 гг., большинство местного населения отнеслось к оккупантам пассивно{943} либо приветствовало их как «освободителей»{944}. Хотя известно, что ставшие широко известными торжественные «встречи вермахта с цветами» на Западной Украине{945} часто были инспирированы оккупантами для документальной киносъемки, однако были и спонтанные проявления позитивного отношения к германским войскам, в которых отражались надежды населения на «лучшую жизнь» при германской власти{946}. Здесь были известны случаи установки местным населением памятных знаков в благодарность за «освобождение от жидовско-коммунистического гнета украинского христианского народа»{947}. Несмотря на то, что некоторые жители этого региона выражали недовольство тем, что в 1939 г. Германия «уступила [его] большевикам», оккупационные власти характеризовали отношение западноукраинского населения как в целом «положительное»{948}. Проявились прогерманские настроения и среди антисоветски и националистически настроенной части населения центральной и восточной частей Украины. В Белоруссии в июле 1941 г., по германским оценкам, настроения были «очень подавленными»{949}, что было во многом обусловлено растерянностью, вызванной катастрофическим началом войны и быстрой оккупацией Белоруссии (Минск был захвачен уже 28 июня 1941 г.). Многие представители польского населения Западной Украины и Западной Белоруссии выражали удовлетворение тем, что советских «варваров прогнали носители европейской цивилизации»{950}.

Дружественным по отношению к оккупантам было настроение определенной части населения Прибалтики, где, по германским данным, отмечался «очень большой энтузиазм по поводу освобождения немецкой армией, и в городе, и деревне», который базировался на недовольстве советской властью{951}. Этот настрой был подхвачен и в прибалтийской эмиграции. Так, бывший президент Литвы А. Сметона на конференции в Чикаго в августе 1941 г. заявил, что «нацистское правительство гарантировало “независимую” Литву под нацистским руководством после конца войны», а его сторонники основали фонд для пропаганды прогерманских идей среди литовцев-эмигрантов{952}.

С приходом германских оккупантов часть латышского населения рассчитывала на достойное будущее Латвии под властью Третьего рейха или в союзе с ним. Некоторые латыши считали, что «должны быть сперва заработаны доверие и признание германского руководства». Другие хотели, чтобы «пределы германского руководства» были «более четко определены», в связи с чем пытались поставить свою готовность к сотрудничеству с оккупационными властями «в зависимость от различных гарантий»{953}. Тем не менее они также положительно относились к германской власти. Такие настроения латышского населения способствовали его активному неприятию советских партизан{954}.

В Эстонии проявились ярко выраженные антисоветские и антирусские настроения, отсутствие помощи или прямое противодействие советским партизанам{955}. Так, в сентябре 1942 г. германские власти отмечали, что «в то время как на оккупированной территории России партизаны… вызывают серьезное неспокойствие среди населения» (имелось в виду, что оно поддерживает партизан), в Эстонии ситуация была противоположной{956}. Эстонское и финское население оккупированной части Ленинградской обл., по данным советской разведки, к советским партизанам также «относилось плохо», отказывало им в помощи и выдавало их германским властям, и в целом «старалось угождать и помогать немцам»{957}. В то же время оккупанты отмечали политическую пассивность эстонского народа, основная масса которого оценивалась как «беспомощная, мягкая и безлидерная». Оккупационные власти считали, что пройдет определенное время, прежде чем «найдутся энергичные и враждебные коммунизму молодые люди»{958}.

С первых дней оккупации Крыма (конец октября 1941 г.), по воспоминаниям очевидцев, проявились прогерманские настроения среди части представителей крымско-татарского населения, которые помогали оккупантам в качестве проводников для нападения на советских партизан, а также при разграблении созданных ранее партизанских продовольственных баз{959}. Было отмечено массовое дезертирство крымских татар из советских партизанских отрядов, причиной чего советские органы считали не только воздействие нацистской пропаганды, но и то, что в состав партизан не были включены «авторитетные фигуры» из числа крымских татар{960}.

На оккупированной территории России часть русского населения питала антисоветские настроения, которые в первые месяцы оккупации сочетались с «прогерманскими». Были отмечены намерения «присоединиться к вермахту», «учредить русскую НСДАП»{961}. Не случайно ярко проявились антисоветские и «прогерманские» настроения в «Локотском округе» — еще в довоенные годы этот регион стал «пристанищем опальной интеллигенции»{962}. «Прогерманские» настроения среди русского населения были, в основном, связаны не с национальным фактором, а с ненавистью к советской власти и стремлением с помощью Третьего рейха отомстить большевикам за унижения, пережитые после Октябрьской революции. Представители русского населения, которые заняли пассивную политическую позицию, проявляли озабоченность судьбой России в случае победы германской армии{963}. Многие из них надеялись на создание при помощи Третьего рейха «нового русского национального государства»{964}.

Оккупационные власти пытались использовать антисоветские и «прогерманские» настроения части населения захваченной территории СССР и усилить их в своих интересах с помощью мер национальной политики. В целом германская национальная политика в первый период войны проявила определенную эффективность. Как признавали советские власти, оккупантам «удалось достигнуть некоторых результатов в своей политической работе»{965}, в результате чего немалая часть русского населения к началу 1942 г. была «порядочно дезориентирована и теряла нередко перспективу»{966}. Именно воздействием нацистской пропаганды объяснялось то, что представители местного населения пошли к оккупантам «на службу… старостами, переводчиками, полицейскими» или добровольно поехали на работу в Германию{967} (особо отмечалось, что среди таковых были и комсомольцы{968}).

Эффективности германской политики способствовала широкая масштабность ее пропагандистских средств — например, в Демянском районе Ленинградской обл. стены домов у крестьян были сплошь оклеены газетами, которые издавались оккупационными властями{969}. Германская пропаганда обладала определенной доходчивостью — особенно те ее посылы, которые играли на многочисленных довоенных ошибках советской власти. Так, руководители советских партизанских отрядов читали издававшиеся оккупантами газеты, чтобы иметь представление о тенденциях их политики, однако рядовым партизанам читать не давали{970}, очевидно, опасаясь того, что вражеская пропаганда может оказать на них воздействие. После освобождения советских территорий зимой 1941–1942 гг., советские власти отмечали, что «среди молодежи… выявляются лица, восхваляющие немецкую армию и старающиеся убедить местное население в том, что немцы снова возвратятся»{971}. Таким образом, германская пропаганда в первый период войны оказывала воздействие даже на население тех территорий, которые были оккупированы короткое время.

В Прибалтике, по воспоминаниям очевидцев, «немецкая агитация была очень крепкая». Ее сильным местом было превалирование печатной пропаганды, что находило понимание, так как в Прибалтике была почти поголовная грамотность, а собрания популярны не были (в то время как советские власти, как известно, активно использовали проведение собраний). В Эстонии действенность германской пропаганды ярко иллюстрировал пример изданной в 1942 г. в Таллине книги «Год страданий эстонского народа», в которой, по воспоминаниям очевидцев, «ужасы советской оккупации» 1940–1941 гг. были описаны очень «убедительно» и поэтому оказали сильное воздействие на эстонское население{972}.

Эффективными были отдельные пропагандистские акции оккупационных властей. Так, в июне 1942 г. русские бургомистры после их возвращения из ознакомительной поездки в Рейх «показали себя как хорошие пропагандисты, с энтузиазмом описывая русскому населению свои впечатления от Германии»{973}. В Эстонии в июне 1942 г. отношение населения к оккупационным властям улучшилось после того, как были сокращены штаты германских властей и заменены чиновники из числа прибалтийских немцев{974}.

Оккупационные власти смогли добиться роста национальной розни на оккупированной территории СССР. Особенно усилилась украинско-польская{975} и белорусско-польская вражда. На Западной Украине и в Западной Белоруссии шла борьба между представителями титульных наций и поляками за первенство в местной администрации. Противостояние доходило до того, что польские начальники запрещали белорусским полицейским носить на головных уборах «белорусский герб», разрешенный оккупационными властями{976}. Проявилась также польско-литовская вражда{977}, а в Эстонии возникло «явное взаимное неприятие» между представителями титульной нации и русскими{978}.

В результате воздействия германской пропаганды и при поддержке местных националистических групп на оккупированной территории СССР усилился антисемитизм — особенно в ее западной части. Так, в Львове в июне 1941 г. местное население участвовало в расправе над коммунистами и евреями{979}. В июле 1941 г. в Каунасе при помощи горожан было убито 7800 евреев{980}. В Латвии и Эстонии уничтожение еврейского населения, как указывали оккупационные власти, осуществлялось также при участии местного населения{981}.

Эффективности германской пропаганды способствовал высокий спрос населения оккупированной территории на информацию. Оккупационные власти отмечали, что «население постоянно обнаруживает большую восприимчивость и емкость для пропагандистского воздействия». Так, жители оккупированной части Ленинградской обл. были «очень жадны до новостей» и поэтому читали все издававшиеся германскими властями газеты, которые пользовались огромным спросом. В Смоленске горожане стояли в очередях, чтобы купить газету «Новый путь», и поэтому оккупационные власти требовали «любого увеличения тиража газеты», который был «недостаточным»{982}.

Реализации германской политики косвенным образом способствовали противоречия советской политики довоенного периода — особенно изменение отношения к Германии в 1939 г. до именования ее почти «союзником». Такие колебания политики посеяли растерянность в умах советских граждан в начальный период войны{983}. Населению оккупированной территории не были известны истинные цели нацистской агрессии против СССР, что также было упущением советской пропаганды 1939–1940 гг.

Германская национальная политика оказала воздействие и на население тыла СССР. Нацистская пропаганда, уверявшая, что Третий рейх воюет только «с коммунистами и евреями»{984}, а также муссировавшая аргумент об «уклонении евреев от участия в войне»{985}, повлияла на рост антисемитизма в советскому тылу{986}. Нельзя согласиться с мнением, что война «развязала в СССР народный антисемитизм такого масштаба, который был неизвестен даже в царской России»{987}, однако следует поддержать вывод о том, что рост антисемитизма в годы войны был вызван неподготовленностью страны к оборонительной войне, трагедией первых ее месяцев и гибелью миллионов людей, вызвавшими психологическую потребность в отыскании «виновных»{988}. Воздействие германской пропаганды проявилось также в развитии бандповстанческой активности в тылу СССР — в первую очередь, на Северном Кавказе{989}.

В то же время реализация нацистской политики имела недостатки, которые снизили ее общую эффективность. Во-первых, оккупационные органы власти и пропагандисты проявили недостаточное знание менталитета народов СССР. Так, германский обер-лейтенант X. Зайферт, служивший в отделе пропаганды в Смоленске, отмечал, что из всех стран, где ему приходилось служить, «труднее всего было вести пропаганду в России», в том числе потому, что власти Третьего рейха «не знали условий России, так и не поняли их до конца». Рассматривая население СССР как «недочеловеков», германское командование рассчитывало на быстрый успех любых пропагандистских мероприятий. Поэтому уровень некоторых материалов нацистской пропаганды был примитивным, что отмечало местное население. Так, в Курске не пользовалась успехом германская кинопродукция — советская разведка сообщала, что «кинокартины взрослыми почти не посещаются, а молодежь идет на них, спасаясь от скуки, т[ак] к[ак] идти больше некуда». Не посещало местное население и открытую оккупантами читальню{990}.

Во-вторых, эффективность германской политики снизили ее противоречия. Шовинизм и «расизм» нацистов, несмотря на то, что его пытались завуалировать, проявлялся в материалах пропаганды. Например, изданная в 1942 г. карта «Германские солдаты освобождают Прибалтику от большевизма» вызвала недоумение среди даже прогермански настроенной части эстонского населения, поскольку демонстрировала «превосходство немцев»{991}. В Крыму, после осуществления репрессий в отношении еврейского населения, германские власти опубликовали в местной газете статью о «схожести еврейского и армянского носа». Армянское население восприняло это как то, что «очередь после евреев — армянам», и среди населения Крыма распространились слухи, что «немцы будут уничтожать… постепенно всех»{992}. К противоречиям германской политики можно отнести и публикацию в учебнике для русских школ патриотического стихотворения К. Аксакова «Столица древняя»{993}.[39]

Подрывал эффективность германской политики и недостаток этнографических, этнопсихологических, лингвистических и других знаний о народах СССР. Так, на Украине германская радиопропаганда велась на «западноукраинском диалекте», который, как позже выяснили оккупанты, «сильно перемешан с польским, тогда как на большей части Украины говорят на восточно-украинском». Поэтому оккупационные власти справедливо опасались, что «пропагандистские передачи для населения не имеют необходимого веса». В Крыму пропагандистские материалы для крымско-татарского населения сначала печатались не на крымско-татарском, а на турецком языке{994}. В Прибалтике зачастую плохо воспринимался пропагандистский пафос, который широко использовали германские власти. Так, публикации латышской газеты «Daugavas Vestnesis»[40] вызвали у читателей отторжение из-за «надоедливого патриотизма» и «героических мук» (эти материалы пропагандировали вступление в лытышские коллаборационистские формирования){995}.

Несмотря на рост антисемитизма на оккупированной территории СССР, значительная часть ее населения оказалась невосприимчива к антисемитской пропаганде. Германские власти выяснили, что «русские по природе не шовинисты», и «ненависть на национальной почве среди русских не популярна». Причиной этого, как «неожиданно» обнаружили оккупанты, было то, что русское «гигантское государство состоит из множества народов и рас, и общение с людьми других обычаев и культуры для них привычно». Особенно «странным» нацистам казался тот факт, что «русские… не знакомы с антисемитизмом с расовой точки зрения, хотя проводят между собой и евреями известные границы», видя «в евреях, в первую очередь… пособников большевизма»{996}. (На наш взгляд, последний факт, даже если он имел место, был инспирирован германской пропагандой.) Поэтому, как отмечали оккупанты, все пропагандистские материалы «о евреях, которые были написаны с учетом расового аспекта, не достигли результата»{997}. Так, представители нееврейского населения на Украине предупреждали евреев о готовящихся против них расправах{998}. Германские власти отмечали, что в Латвии — в частности, в Даугавпилсе, — основная масса населения «держалась по отношению к евреям совершенно пассивно и не решалась против них действовать». В Эстонии изданные в 1942 г. антисемитские материалы, по признанию оккупационных властей, не дали ожидавшегося пропагандистского воздействия{999}. Тысячи жителей оккупированной территории Советского Союза спасали представителей еврейского населения от уничтожения нацистами[41].

Планы германского руководства по опоре на «надежных» местных немцев на территории СССР провалились уже в первый период войны. В октябре 1941 г. оккупационные власти сделали вывод, что «местные немцы… имеют совершенно неправильные представления о взаимоотношениях внутри Рейха», а также им «не понятно чувство дискриминации». Оккупанты считали неприемлемым, что советские немцы «к евреям… обычно относятся безразлично», считая их «безобидными людьми, не внушающими никаких опасений»{1000}. Хотя германские власти пытались возродить национальное самосознание этнических немцев на оккупированной территории СССР{1001}, среди них не было обнаружено «никаких признаков оживления национальной деятельности»{1002}.

Значительным образом эффективность германской национальной политики снизило унизительное и агрессивное отношение оккупантов к местному населению, в том числе сегрегация (кинотеатры и пр. «только для немцев»), карательные акции, публичные казни, грабежи, а также ухудшившаяся в результате оккупации экономическая ситуация, упадок систем медицинского обслуживания и народного образования и пр. Не реализованные оккупантами надежды на предоставление независимости или автономии привели к тому, что уже в первый год оккупации стал отмечаться рост отрицательного отношения к оккупантам и среди тех, кто ранее приветствовал германское вторжение{1003}. Так, к апрелю 1942 г. такие тенденции отмечались «среди отдельной части украинских националистов-”самостийников”», часть которых, по данным советской разведки, была «готова идти даже к [советским] партизанам»{1004}. К октябрю 1942 г. антинацистские настроения на Украине проявились еще сильнее, в том числе среди ранее антисоветски настроенной интеллигенции. Германские власти отмечали, что «круг тех, кто верит в возможность сотрудничества между украинцами и немцами по строительству страны, непрерывно сужается»{1005}.

В Белоруссии, по мнению германских властей, царили пассивные по отношению к оккупационной власти настроения. Оккупанты считали, что определенную роль в формировании таких настроений белорусского населения сыграло его «низкое национальное самосознание» и «отсутствие национальной интеллигенции»{1006}. Однако очевидно, что именно так проявилось недовольство оккупацией среди антисоветски настроенных кругов населения.

В Литве к августу 1942 г. распространилось мнение, что «немцы дали… самоуправление не из симпатии, а из-за военной необходимости», включая «проведение мобилизации литовцев на фронт». В этом регионе царила уверенность в том, что «в конце войны самоуправление будет ликвидировано и Литва будет аннексирована Германией» (хотя часть интеллигенции и продолжала надеяться, что за самоуправлением придет автономия). Нацисты отмечали среди литовцев «пассивное сопротивление». Недовольство усилилось в октябре 1942 г. в связи с начавшейся германской колонизацией. Оккупационные власти Литвы отмечали, что реализованные ими пропагандистские мероприятия «совершенно неэффективны и не способны соответствовать нуждам населения»{1007}.

В Латвии также отмечались «скептические настроения» по отношению к созданному оккупантами «самоуправлению»{1008}. По воспоминаниям латышей, переживших оккупацию, у них все более создавалось впечатление, что «немцы относятся к латышскому народу, как к рабам», что порождало отрицательное отношение к немцам{1009}. 12 марта 1942 г. на проведенном германскими властями совещании по вопросу о взаимоотношениях с местным населением, бургомистр Риги Беннер отметил: «Ранее хорошие отношения между немцами и латышами постоянно ухудшаются… Среди латышей отмечается большое беспокойство и раздражение, вызванные неправильными методами управления, применяемыми германскими властями». Беннер упомянул, что латыши восприняли как оскорбление осуществленное германскими властями переименование улиц Риги. Нацистские администраторы также отмечали, что ранее позитивные настроения сельских жителей «быстро ухудшились», а в городе «развилось пассивное сопротивление»{1010}.

Основное недовольство эстонского населения было вызвано отсутствием перспектив независимости Эстонии, особенно возросшее после заявления Генерального комиссара К. Лицмана, сделанного в июле 1942 г. перед собранием учителей в Вильянди, о невозможности восстановления эстонской независимости. В рамках празднований первой годовщины «освобождения Эстонии от большевизма», эстонские круги пытались делать акцент на собственном вкладе эстонцев в «освобождение», считая, что «участие немцев было лишь небольшим». Германская пропаганда, которая требовала проявлений «чувства благодарности эстонцев к немецкому народу» за «освобождение», выглядела в глазах эстонцев «принужденно и неловко, и оставалась в народе без резонанса». По данным оккупационных властей, к августу 1942 г. осуществляемая ими пропаганда в Эстонии имела «относительно слабое влияние». Особо «враждебное к немцам настроение» было выявлено среди эстонской интеллигенции, которая сделала вывод, что «Эстония противозаконно присоединена к Германии, а эстонские граждане… не пользуются теми же правами, что немцы». Эстонское «самоуправление» («Директорат») воспринималось широкими кругами населения как «марионеточное». Распространялись слухи о том, что оккупанты направляют эстонские «добровольческие формирования» на самые трудные участки фронта, при этом вооружая их только советским (трофейным) оружием{1011}. В целом многие эстонцы понимали, что немцы испытывали к ним «историческую ненависть», которая была внешне «замаскирована», поэтому в ответ в Эстонии также росла ненависть к оккупантам{1012}.

Одной из главных неудач германской политики стала неспособность оккупационных властей мобилизовать на свою сторону несоветские национально-ориентированные круги, значительная часть которых заняла антигерманскую сторону. Так, в ноябре 1942 г. германские власти арестовали в Орле подпольную группу, которая издавала и распространяла листовки, пропагандировавшие «создание независимой Русской республики» и борьбу «против немецких оккупантов», а также «Сталина и его приспешников»{1013}. По данным советских властей, в Белоруссии имелась «большая прослойка молодежи», настроенная «несоветски», но в то же время «ненавидящая немецких оккупантов»{1014}.

На территории Украины действовали от 3 до 5 тыс. членов ОУН. 30 июня 1941 г. во Львове ОУН-Б объявила о создании «Украинского правительства» во главе с Я. Стецко, о чем 2 июля 1941 г. был официально уведомлен МИД Германии{1015}. Провозглашение «независимости» Украины и народная поддержка ОУН на Западной Украине{1016} стали неприятным сюрпризом для германских властей{1017}. С. Бандера, Я. Стецко и другие деятели ОУН-Б были арестованы (по данным украинских эмигрантских историков — в июле 1941 г.{1018}, по советским данным — в сентябре 1941 г.{1019}).

Деятельность ОУН-Б была поставлена под запрет{1020}. Тогда же был разогнан «Украинский национальный совет», созданный ОУН-М{1021}. Тем не менее деятельность ОУН на оккупированной территории Украины продолжалась. В марте 1942 г. органы СД отмечали, что украинские националисты «среди населения… воспитывают недоверие к немцам». В сентябре 1942 г. германские власти выявили, что ОУН-Б «пытается поставить под свой контроль деятельность активных слоев молодежи и изъять ее из-под немецкого влияния»{1022}. На Западной Украине в период оккупации ОУН сумела вовлечь в свои организации почти всех учителей{1023}. Подпольные группы ОУН действовали, в основном, в западной части Украины. Население Восточной Украины существенной поддержки националистам не оказывало{1024}, хотя оккупанты там также обнаружили оуновские ячейки и пропагандистские материалы{1025}.

На Украине появились и другие националистические организации. Так, в январе 1942 г. в Киеве некий А. Погорелый создал «Революционную украинскую националистическую организацию» (РУНО), в которую вошли около 1 тыс. чел. Деятельность РУНО была нацелена на «объединение всех жителей Украины против повторной русской оккупации Украины». РУНО рассчитывала на то, что Германия потерпит поражение от Великобритании. В августе 1942 г. в Житомире появилась организация «Свободные казаки», которая находилась в оппозиции к ОУН, но также настаивала на создании «свободной независимой Украины»{1026}.

В Прибалтике с началом войны местные политические деятели предприняли попытку восстановить независимость. 23 июня 1941 г. в Литве объявили о создании «временного правительства»{1027}, главой которого был назначен бывший посол Литвы в Берлине К. Шкирпа, который в то время находился в Германии{1028}. «Правительство» провозгласило восстановление административной структуры бывшей Литовской республики и начало назначение персонала на государственные посты. Однако К. Шкирпа не получил разрешения вернуться на родину. 8 августа 1941 г. литовское «правительство» было распущено{1029}. В конце июля 1941 г. группа политических деятелей Эстонии во главе с последним довоенным премьер-министром Ю. Улуотсом представила германскому командованию меморандум с ходатайством о восстановлении независимости Эстонии. Взамен было обещано оказать Германии помощь в борьбе против коммунизма. Ответа на это предложение не последовало. Неофициально оккупанты рекомендовали в дальнейшем не обращаться с подобными заявлениями{1030}. Создание эстонского правительства не было провозглашено{1031}.

В первый период оккупации в Литве развили свою деятельность подпольный «Фронт литовских активистов» и «Армия освобождения Литвы» (ЛЛА){1032}, деятельность которых сводилась в основном к вербовке новых участников и пропаганде среди населения{1033}. Летом 1942 г. германские власти в Литве отмечали активизацию «выпуска листовок нелегальными националистическими и активистскими группами». В Латвии национальные активисты распространяли антигерманские листовки, которые, по мнению оккупантов, оказывали сильное влияние на настроения латышского населения{1034}. Отмечалось, что во главе многих местных органов самоуправления оказались «открытые приверженцы Улманиса{1035}, враждебные Германии»{1036}.

В Эстонии в 1942 г. получили распространение антигерманские издания («Власть и государство», «Посмотрите фактам в лицо» и др.), распространители которых были арестованы. Отличительной особенностью ситуации в Эстонии были ожидания помощи от Финляндии. Германские власти осознавали это и рассматривали финскую пропаганду как «враждебную», несмотря на то, что Финляндия была союзником Германии, и отмечали, что эта пропаганда «направлена на дистанцирование эстонского народа от целей германской политики». В Эстонии распространились слухи о «предполагаемом вмешательстве… Финляндии в дальнейшее развитие будущего Эстонии», в том числе предоставление ей независимости или включение в состав «Великой Финляндии». Идея «Великой Финляндии» стала очень популярной, в том числе среди эстонцев в коллаборационистских формированиях. С Германией же предполагалась «лишь рассудительная дружба и общий экономический базис». Тем не менее к сентябрю 1942 г. обсуждение вопроса о присоединении Эстонии к Финляндии или некоему «северному блоку государств» сошло на нет. Определенные надежды в Эстонии возлагались также на помощь со стороны Великобритании, особенно с лета 1942 г. Некоторые эстонцы считали, что ввиду стягивания германских войск на юг России, для Великобритании наступил «подходящий момент», чтобы разместить свои войска в Швеции для последующего наступления на Германию{1037}.

Деятельность несоветских польских подпольных организаций в западных областях Украины, Белоруссии и на Виленщине координировалась Делегацией польского эмигрантского правительства (с 1939 г. находилось в Лондоне), военной силой которой была «Армия Крайова» (АК)[42]. АК выступала против вооруженной борьбы с оккупантами, призывая «ждать с оружием у ног». В целом до середины 1943 г. несоветское польское движение сопротивления действовало разрозненными группами{1038}.

Однако самым большим препятствием для реализации германской политики стали не ее недостатки, а просоветский настрой значительной части русского, украинского (центральная и восточная Украина) и белорусского (центральная и восточная Белоруссия) населения, особенно выраженный среди молодежи и лиц среднего возраста{1039}, которые были более «советизированы». Этот настрой, а также рост недовольства оккупацией были использованы советскими властями в формулировании и воплощении в жизнь мер контрпропаганды.

Определенную эффективность советской политики, осуществленной на оккупированной территории в первый период войны, признавали сами германские власти. 22 июня 1942 г. руководитель СС и полиции РК «Украина» Х.А. Прютцман отметил, что «значительный процент украинцев, русских и поляков распространяет вражескую (то есть советскую. — Ф.С.) пропаганду и тем самым вызывает волнения и беспорядки». В августе 1942 г. нацисты отмечали, что на оккупированной территории Ленинградской обл. «советская пропаганда… постоянно имеет успех, так что… население воздерживается от сотрудничества с германскими органами»{1040}. Жители Калужской и Орловской обл. поддерживали советских партизан, ждали сведений с Большой земли и доверяли им. После прочтения речей И.В. Сталина от 6 и 7 ноября 1941 г. жители Орловской обл. стали создавать партизанские отряды{1041}. Германские власти выявили, что русское население Прибалтики проявляло «симпатии к коммунистам»{1042}, причиной чего были не только просоветские настроения, но и национальный гнет. Определенный «уклон» в советскую сторону был отмечен и среди той части русского населения, которая была недовольна отдельными аспектами советской политики. Так, группа полицейских из дер. Рамасуха Почепского района Орловской обл. прислала в партизанский отряд записку: «Если советская власть обещает отменить колхозы, мы перейдем к вам»{1043}. Очевидно, другие аспекты советской политики возражений у них не вызывали.

К концу первого периода войны просоветские настроения усилились. По данным советской разведки, основная часть русского населения «ждала с нетерпением прихода Красной Армии, в победу которой верила». Причем такие настроения были «далеко не чужды большинству полицейских, попавших в полицию по мобилизации», которые «и ждали Красную Армию, и боялись, в то же время, ее прихода, опасаясь возмездия за службу» оккупантам. На Украине наблюдался приток населения в советские партизанские отряды — в частности, в Житомирской и Сумской обл.{1044} В начале 1942 г. в Киеве, по данным советской разведки, была распространена уверенность в том, что «в ближайшее время весь украинский народ будет освобожден от немецкого ига». Когда в Киеве разнеслись слухи, что Красная Армия вступила в пределы Киевской обл., местное население выразило желание встречать советские войска. Просоветские подпольные группы появились и на Западной Украине. Так, в Львове с весны — лета 1942 г. действовала «Народная гвардия западных областей Украины» («Народная гвардия им. И. Франко»), которая призывала на борьбу с оккупантами «советских патриотов — украинцев и поляков»{1045}. В ее состав входили до 600 чел.{1046}

В центральной и восточной частях Белоруссии пассивное настроение населения изменилось уже вскоре после начала оккупации{1047}, и в нем ярче проявилась просоветская позиция (кроме западной части республики, где оккупанты проводили более осторожную политику). В июне 1942 г. ЦК КП(б) Белоруссии докладывал в ЦК ВКП(б), что «население Белоруссии все более озлобляется против немецких захватчиков», антинацистские настроения «перерастают в народное движение»{1048}. Белорусы стали оказывать помощь не только местным, но и латышским советским партизанам{1049}.

Среди польского населения оккупированной территории СССР просоветскую деятельность вела Польская рабочая партия и ее боевая организация — «Гвардия людова»{1050}.[43] К августу 1942 г. германские власти РК «Остланд» и РК «Украина» отмечали «первые выступления польских банд, которые держат связь с большевистскими партизанами». В Литве были захвачены и расстреляны польские партизаны, которые были связаны с антинацистскими организациями советских военнопленных{1051}.

В Крыму, несмотря на то, что крымские татары получили от германских властей преференции, некоторые крымско-татарские селения сопротивлялись попыткам оккупантов принудить их к борьбе с советскими партизанами{1052}. По советским данным, в ряде крымско-татарских населенных пунктов — в том числе в с. Отузы, Улу-Узень и Арталан — оккупанты не всем доверяли оружие, а также провели чистку административно-управленческого и полицейского аппарата от просоветски настроенных лиц[44]. В дер. Козы[45], которая оказала продовольственную помощь и содействие десанту Красной Армии в январе 1942 г., оккупанты расстреляли свыше 20 чел. из числа татарского населения. Деревни Айлянма и Чермалык[46] были сожжены за связь с советскими партизанами. В состав Феодосийской подпольной организации, действовавшей с августа 1942 г., входили представители крымско-татарского и армянского народов{1053}.

Просоветские настроения оккупанты отмечали в Латвии, где к августу 1942 г. «коммунистическая пропаганда заметно усилилась» (в том числе, распространялось большое количество советских листовок) и «находила почву среди рабочих»{1054}. В этом регионе население бойкотировало мероприятия германских властей, оказывало пассивное сопротивление{1055}, а также с начала 1942 г. организовывало подпольные группы{1056}. В Эстонии к сентябрю 1941 г. оккупационные власти выявили, что «коммунизм в течение одного года как заразная болезнь захватил широкие круги», в числе которых были рабочие и школьники{1057}.

Одним из наиболее показательных результатов политики СССР было развитие на оккупированной территории советского партизанского движения, численность участников которого к концу 1941 г. составляла 90 тыс. чел.{1058}, к концу 1942 гг. — 94 тыс. чел.{1059} Хотя часть партизанских отрядов была организована еще до оккупации или заброшена с «Большой земли», многие из них возникли стихийно. Советское партизанское движение, в основном, не имело «национальной окраски», и многие партизанские отряды были смешанными по национальному составу. Тем не менее, важно рассмотреть деятельность партизан в национальных регионах СССР, выявить воздействие национального фактора на их деятельность.

В основном советские партизаны действовали на оккупированной территории РСФСР, Белоруссии и Центральной и Восточной Украины. По данным советской разведки, к октябрю 1941 г. население оккупированной части Ленинградской обл. оказывало помощь советским партизанам{1060}. В Орловской обл., где функционировал антисоветский «Локотской округ», к июлю 1942 г., по германским данным, действовали около 18 тыс. советских партизан{1061}, в то время как вооруженные силы «Локотского округа» к началу 1943 г. составляли 12–15 тыс. чел.{1062} К осени 1941 г. на Украине действовали 35 тыс. советских партизан{1063}. Согласно их отчетам, к 15 ноября 1942 г. они истребили 31 640 германских солдат и офицеров{1064}. В то же время на Западной Украине развитие советского сопротивления шло с большими трудностями. Так, заброска парашютистов в северную часть Ровенской обл., ввиду повсеместной густой сети полицейских участков и вооруженных лесников, имела малый успех{1065}. Оказание населением помощи советским партизанам здесь зачастую было вынужденным. В августе 1942 г. оккупанты отмечали высокую значимость «партизанского вопроса» в Белоруссии, который занял приоритетное место в списке задач оккупационных властей{1066}. К августу 1941 г. в Белоруссии действовали свыше 12 тыс., к концу 1942 г. — свыше 60 тыс. советских партизан{1067}.

В Прибалтике база для советского партизанского движения до прихода оккупантов создана не была по нескольким причинам. Во-первых, за одиннадцать месяцев советской власти (август 1940 г. — июнь 1941 г.) было трудно сформировать такую базу, тем более в условиях низкого уровня «советизированности» населения{1068}. Быстрое продвижение германских войск по Прибалтике не дало возможности сформировать партизанское движение в Литве и Латвии после начала войны. ЦК КП(б) Литвы вынужден был оправдываться перед руководством СССР за то, что он «перед началом войны и в первые дни ее не был подготовлен к переводу партийных организаций на нелегальное положение и в силу сложившихся обстоятельств из-за быстрого отступления Красной Армии не смог ориентировать должным образом ряд уездных комитетов партии». В 1941 и 1942 гг. все партизанские отряды, отправленные на территорию Латвии, не сумели закрепиться на ее территории, так как были разгромлены и рассеяны германскими и коллаборационистскими формированиями. Созданное в Эстонии партизанское подполье в составе 700–800 чел.{1069}, очевидно, было выдано секретарем ЦК КП(б) Э.К. Сяре, попавшим в руки оккупантов{1070}, либо раскрыто германскими властями — так как партизаны были набраны в основном за счет эстонцев, которые в 1941 г. были эвакуированы в тыл СССР или мобилизованы в Красную Армию, после начала оккупации все они были взяты на учет эстонской полицией. Во-вторых, многие сочувствовавшие советской власти люди были из Прибалтики эвакуированы в июне — августе 1941 г., а антисоветски настроенные лица, наоборот, остались, тем более что при вступлении в СССР в 1940 г. в Прибалтике не было гражданской войны, и даже применив аресты и депортации, советская власть не смогла ликвидировать значительную часть враждебных ей элементов{1071}.

Тем не менее ко второй половине 1942 г. партизанская деятельность в Прибалтике усилилась. Германские власти отмечали партизанскую активность на севере Литвы. Хотя основная часть партизан в этом регионе, по германским данным, состояла из советских военнопленных и евреев, которые смогли избежать заключения в гетто, представители местного населения оказывали партизанам помощь{1072}. Советский партизанский командир А.В. Рагуотис отмечал, что после заброски в Литву численность его отряда выросла с 13 до 300 чел., в том числе за счет пришедших из Латвии, а также бывших военнопленных{1073}. В сентябре 1942 г. в Латвии оккупационные власти отметили усиление активности советских партизан, которые действовали небольшими группами в восточной части региона{1074}. В то же время условия для партизанского движения в Прибалтике оставались тяжелыми. Комиссар Латышской партизанской бригады О.П. Ошкалнс отмечал, что их формирование сначала долго не могло перейти границу Латвийской ССР, так как его выбивали обратно. В Латвии помощь советским партизанам оказывало преимущественно русское население. Командир эстонского партизанского отряда Л.П. Мятинг указывал на аналогичную ситуацию в Эстонии{1075}.

В Литве ко второму периоду войны численность советских партизан составляла не менее 1432 чел.{1076}, в Латвии — 756 чел., в Эстонии — 339 чел.{1077}

В Крыму с ноября 1941 г. по октябрь 1942 г. действовали 3880 советских партизан. Во всех отрядах преобладающее большинство составляли русские (до 70%), следующими по численности были украинцы, а представители других народов составляли незначительную часть{1078}. На оккупированной территории Калмыкии (с августа по декабрь 1942 г.) действовали шесть подпольных улусных комитетов ВКП(б) и пять подпольных групп{1079}.

Несмотря на определенные успехи советской национальной политики, ее некоторые недостатки ослабляли эффективность ее восприятия населением оккупированной территории. В сентябре 1942 г. ГлавПУР РККА отмечал, что «политическая работа среди населения советских районов, временно захваченных немцами, находится в совершенно неудовлетворительном состоянии», в том числе «в печатной агитации… плохо разоблачается свирепый террор немецких оккупантов, их варварская грабительская политика, подлинная суть экономических мероприятий немцев… а также гнусная, лживая фашистская пропаганда»{1080}. Некоторые советские пропагандистские материалы были недостаточно конкретны и запаздывали с реагированием на факты, происходившие на оккупированной территории. Донесению содержания советской национальной политики до населения оккупированных территорий мешали технические трудности — в том числе недостаточно широкое распространение печатных материалов и проведение митингов и бесед с сельским населением{1081}. ГлавПУР РККА отмечал, что «политическая работа в тылу у противника проникает на незначительную глубину оккупированной территории и охватывает небольшое количество населения, главным образом, в районах действия партизанских отрядов». Проблемы с распространением советских газет были на Украине{1082}, а в оккупированной части Сталинградской обл. отмечалось почти полное отсутствие материалов советской пропаганды{1083}. Эффективность радиопропаганды ослабило то, что германские власти изъяли у населения оккупированной территории радиоприемники{1084}. Следует согласиться с мнением, что ошибочной была чрезмерная централизация советских органов, ответственных за разработку и реализацию пропаганды. Ситуация усугублялась тем, что у советских партизан и подпольщиков не было опыта ведения контрпропаганды{1085}.

Непродуманными в начале войны были отдельные пропагандистские посылы — например, разоблачение нацистов как «тупых садистов, желающих восстановить в России монархию». Такие утверждения не только не достигали поставленной цели, но и способствовали развитию недоверия к советской пропаганде{1086}. Многие советские листовки содержали материалы, построенные на юморе и карикатурах, что, как сообщал Л.П. Берия Л.З. Мехлису 6 сентября 1941 г., «не всегда отвечало обстановке и настроениям населения»{1087} оккупированной территории СССР. Материалы радиовещания на украинском языке, как сделали вывод советские власти, недостаточно затрагивали «темы о корнях и истоках ненависти украинского народа к немецким захватчикам, о патриотизме украинского народа, страдали риторичностью и поверхностностью»{1088}. Летом 1942 г. содержание советской листовки «Воззвание к народам Прибалтики», посвященной двухлетию вхождения в СССР, по германским данным, было с сарказмом воспринято латышским населением, которое «смеялось над [советскими] обещаниями» и отпускало иронические замечания в адрес «профессора Синагогенштейна» (имелся в виду председатель Президиума ВС Латвийской ССР A.M. Кирхенштейн[47]). Оккупационные власти сделали вывод, что эстонцы «не обращали… внимания» на советские листовки — очевидно, их содержание не вызывало доверия. Безусловно, в снижении эффективности советской пропаганды сыграли свою роль успехи вермахта, отмечавшиеся в первый период войны. Так, к сентябрю 1942 г., после стремительного наступления германских войск на южном фронте, в Латгалии, где ранее отмечались просоветские настроения, советская пропаганда несколько «утратила позиции»{1089}. В то же время советские власти осознавали недостатки в своей пропагандистской работе на оккупированной территории страны и старались их исправлять.

В целом в первый период войны произошла эскалация политического противостояния в среде населения оккупированной территории — одна часть его была на стороне СССР, другая — питала «национальные» устремления, третья — была «прогермански» настроенной (численность этой группы уже к середине первого периода оккупации существенно сократилась), четвертая — политически пассивной. Противостояние политических групп на оккупированной территории СССР несло в себе элемент «гражданской войны» — в первую очередь это касалось непримиримой борьбы между советскими партизанскими отрядами и коллаборационистскими формированиями, созданными оккупантами из числа представителей местного населения. Так, в Белоруссии советские партизаны даже к перебежчикам из числа коллаборационистов часто относились недоверчиво и их расстреливали{1090}.

Русское население оккупированной территории, а также украинское и белорусское население центральной и восточной частей Украины и Белоруссии были более лояльными к СССР, чем представители других народов. Во-первых, Советский Союз мог восприниматься ими как свое «национальное государство» в условиях начатой до войны перестройки советской политики на «национальные рельсы», объявления русского народа государствообразующим, а других народов СССР — братскими ему. Такая политика вызывала поддержку не только у русского населения, но и у представителей других народов, которые позитивно воспринимали содружество с русским народом, его первенство как «старшего брата», а также — это касалось украинцев и белорусов — могли разделять и «общерусские» воззрения. Во-вторых, политика германских властей по отношению к русскому населению в негативную сторону отличалась от политики по отношению к другим этносам, что вызывало отторжение представителей русского народа и тех украинцев и белорусов, которые питали братские чувства к русским или «общерусские» воззрения. В то же время в первый период войны значительная часть литовского, латышского, эстонского, западноукраинского и крымско-татарского населения питала «национальные» устремления, которые иногда сопрягались с прогерманскими настроениями.

Глава III. ПЕРЕЛОМ В ВОЙНЕ:

Противостояние национальной политики СССР и Германии на оккупированной территории Советского Союза в ноябре 1942–1943 гг.

§ 1. «ЧУВСТВО РУССКОЙ НАЦИОНАЛЬНОЙ ГОРДОСТИ»: Политика СССР — усиление национальной составляющей

Как известно, к ноябрю 1942 г. германские войска, развивая наступление на южном направлении, продвинулись до Воронежа и Сталинграда и захватили большую часть Северного Кавказа. Под оккупацией, в дополнение к ранее оккупированным регионам, оказались полностью этнические территории адыгейского, черкесского, карачаевского и кабардинского народов, частично — балкарского, калмыцкого, осетинского и ингушского народов. Контрнаступление Красной Армии в районе Сталинграда, осуществленное в период с ноября 1942 г. по февраль 1943 г., повлекло коренной перелом в войне. К апрелю 1943 г. советские войска освободили значительную часть оккупированной территории РСФСР (кроме Крымской АССР, части территорий Орловской, Смоленской, Ленинградской и Мурманской обл., а также Таманского полуострова). К концу декабря 1943 г. были освобождены Орловская и Смоленская обл., Тамань, левобережная Украина (включая такие крупные центры, как Киев, Харьков, Днепропетровск) и восточный край Белоруссии. Тем не менее во второй период войны под оккупацией оставалась значительная часть населения СССР: в марте 1943 г. — 33,8%, в октябре 1943 г. — 24%{1091}.

В связи с переломом в войне, советская политика на оккупированной территории СССР перешла из менее активной, «оборонительной» фазы в более активную. Количественные показатели советской пропагандистской работы на оккупированной территории страны были значительными. В 1943 г. началось издание советских газет для молодежи оккупированной территории — «Чырвоная змена» (Белоруссия), «Молодой партизан» (Белостокская обл. БССР) и «Jaunais latvietis» («Молодой латыш»). Продолжалось массовое издание и распространение листовок{1092}. Расширилась пропагандистская деятельность советских партизанских отрядов, в том числе в Прибалтике{1093}. Определенные достижения были достигнуты в сфере радиовещания{1094}. 1 мая 1943 г. начала работу украинская передвижная радиостанция «Днтро»{1095}. Подпольщики на оккупированной территории смогли смонтировать радиоприемники (например, до 250 шт. в Киеве){1096}, которые использовались для получения информационных сводок с «Большой земли».

Концепция советской национальной политики во второй период войны претерпела существенные изменения. В связи с осознанием советскими властями того, что наиболее эффективно мобилизовать народ на отражение германской агрессии могут национальные чувства, а также ведущей роли русского народа в войне, главную позицию в советской политике занял русский национальный фактор{1097}. Он был распространен не только на собственно русский народ, но и на все другие народы СССР, которых призвали испытывать «чувство русской национальной гордости»{1098}. Понятие «русский», как и в предвоенный период, использовалось в качестве наднационального, объединяющего все народы Советского Союза.

С усилением русского национального фактора было связано возрождение в СССР «великодержавия», которое произошло во втором периоде войны. С целью подчеркнуть преемственность с Русской армией{1099}, в РККА были возращены традиционные знаки различия — погоны, введено четкое деление военнослужащих на рядовой, сержантский, офицерский состав и генералитет, учреждены ордена и медали Ушакова и Нахимова, а также орден Славы, который был признан «преемником» Георгиевского креста{1100}. Был упразднен институт военных комиссаров, в результате чего РККА и ВМФ вернулись к традиционному для Русской армии единоначалию, а также ликвидированы политотделы в МТС и совхозах, на железнодорожном, морском и речном транспорте. Были возрождены дореволюционные традиции в школьном образовании. Вместо «Интернационала» был введен новый государственный гимн СССР, говоривший о «Великой Руси», а затем — новые гимны союзных республик, в текстах которых были отражены понятия «братская Россия», «братский русский народ». Некоторым топонимам СССР, названным по именам советских и партийных деятелей, были возвращены дореволюционные названия. Широкий резонанс в Советском Союзе и за рубежом вызвало принятое 15 мая 1943 г. решение о роспуске Коминтерна — штаба «Мировой революции». Эти реформы были расценены современниками как определенный откат от коммунистической идеологии{1101}.

В русле общих изменений в политике, в советской пропаганде на оккупированной территории превалирующее место заняли «священные национальные чувства, традиции русской истории и ее национальное величие»{1102}. Вместо определений «советский народ» и пр. стали использоваться «русский народ», «русские юноши и девушки», «русская земля», «русская честь», «национальное достоинство русского человека», а также говорилось о том, что «весь русский народ (не «советский народ». — Ф.С.) ведет жесточайшую борьбу с алчными ордами германского фашизма»{1103}. Обращение «колхозник» в пропаганде было заменено на «русский крестьянин», и селянам напоминали не о достижениях колхозного строительства, а о том, что «испокон веков русская земля кормила» его, а «деды и прадеды… напоили ее потом и кровью»{1104}. Подчеркивалось, что задача советских партизан — «защитить… русских людей», а также призывали население оккупированной территории мстить «за каждую капельку русской крови», «за растоптанное счастье русских детей»{1105}.

В материалах пропаганды прямо говорилось о национальном превосходстве русского народа над немцами. Учителей, работавших в школах на оккупированной территории, призывали препятствовать попыткам нацистов «вытравить из сознания нашего народа все русское», «онемечить русских ребят, уничтожить у них в зародыше всякое чувство национальной гордости». Поэтому каждый учитель, как «истинно русский патриот», должен был развивать в детях «патриотические чувства, любовь к своей советской родине, к русскому народу, к русской национальной культуре». Пропаганда, направленная против «добровольно-принудительного» выезда населения оккупированной территории на работу в Германию, также использовала «русский фактор»: «Где хозяйничают немцы, там нет и не будет жизни для русского человека… Германия для русского человека — это кромешный ад». Потенциальным «остарбайтерам» сообщалось, что «немцы истребляют русский народ, губят его на германской каторге»{1106}. Апелляция к «советскому фактору» в пропаганде применялась, в основном, только в материалах, направленных на молодое поколение, которое воспитывалось в советское время{1107}.

«Русский фактор» широко использовался в пропаганде среди военных коллаборационистов. Листовка «Служить в банде Власова — преступление перед русским народом» гласила, что быть коллаборационистом «значит воевать на стороне немцев против своих же единокровных русских». В листовке, обращенной «к офицерам и солдатам РОА», было объявлено, что А.А. Власов и его сподвижники — «душители русского народа» — продали Родину немцам — «заклятым врагам русского народа». Призывы, обращенные к русским коллаборационистам, постоянно апеллировали к их принадлежности к русскому народу, напоминали о «сыновнем долге перед отчизной», о «ратных делах дедов и прадедов»{1108}. Коллаборационистов призывали переходить на сторону Красной Армии и советских партизан, потому что только они являются «подлинной армией спасения России» и «действительно борются за Родину»{1109}.

Вторым аспектом изменений в советской национальной политике было усиление антигерманизма, которое было обусловлено объективными факторами — после Сталинградской битвы, когда были освобождены территории страны, в течение длительного времени находившиеся под оккупацией, вскрылись чудовищные преступления германских оккупантов{1110}. Материалы пропаганды постоянно оперировали такими оскорбительными определениями немцев, как, например, «поганые твари». Само слово «немец» получило оскорбительную коннотацию. Так, листовка, изданная в 1943 г. для распространения на оккупированной территории, подчеркивала негативный облик А.А. Власова эпитетом «Власов — немец»{1111}. Для каждого народа СССР пропаганда находила основания для ненависти к немецким оккупантам и борьбы с ними на советской стороне{1112} — например, эстонцев убеждали, что «если они хотят жить — то… должны убить немца»{1113}.

В целом национальный фактор занял наиболее значительное место в морально-политической мобилизации всех народов оккупированной территории. В марте 1943 г. Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) приняло постановление, в котором некоторые аспекты пропаганды, ранее реализованной на оккупированной территории СССР, подвергло критике. В частности, утверждения о том, что «немцы разрушают нашу культуру, закрывают школы, онемечивают и лишают русских, украинцев, белорусов и др. их национальной культуры», были признаны не соответствующими действительности (в качестве примера такой пропаганды можно привести изданную в декабре 1942 г. листовку, в которой говорилось: «Фашисты хотят уничтожить большую часть населения Украины. Они издеваются над нашей историей, нашей культурой… Они хотят онемечить наших детей, принудить их забыть родной язык, свою родину, своих отцов»). Подобные утверждения (как уже говорилось, нацисты не раскрывали своих планов уничтожения национального бытия народов СССР), по мнению УПиА, могли оказать «только обратное воздействие». Поэтому предписывалось сделать советскую пропаганду «глубоко национальной по своей форме», а также «сдирать “национальную” маску с лица немецкой пропаганды», используя такие факты, как «положение, в которое поставили немцы т.н. “самоуправление”, целый ряд наглых мер, специальные кино, магазины и т.п. “только для немцев”, положение “восточных рабочих” в Германии… высказывания фашистских главарей о славянских народах»{1114}.

Советская политика, направленная на каждый отдельный этнос оккупированной территории СССР, имела свои особенности. На Украине большое внимание по-прежнему было уделено противодействию националистам. Была поставлена задача дискредитировать пропаганду ОУН, которая представляла националистов как «освободителей»{1115}, и разоблачать их пособничество оккупантам, применяя термин «немецко-украинские… националисты»{1116}. Хотя этот эпитет выглядит несколько абсурдно, 1 марта 1944 г. Н.С. Хрущев на сессии Верховного Совета УССР объяснил его тем, что украинские националисты «являются верными псами и помощниками немцев в порабощении украинского народа», «не имеют ничего общего с украинским народом», «являются агентами немцев в украинской среде», «пришли на Украину в обозе немецкой армии» и «помогали немцам оккупировать нашу территорию»{1117}.

Советская пропаганда стремилась представить националистов в качестве тайных союзников Германии, которые «подписали с Гитлером договор, продав свой народ и землю, и отправились с немцами на Украину, предавая в руки гестаповцев лучших сынов Украины для уничтожения» (имелись в виду сторонники советской власти). Наибольшее внимание советской политики было отведено дискредитации националистов на Западной Украине. По воспоминаниям подпольщицы В.Д. Варягиной, работавшей в Львове, вести такую пропаганду было намного тяжелее, чем антигерманскую{1118} — очевидно, в связи с большой популярностью идей национализма в Галиции. В пропаганде, направленной на участников украинских националистических формирований, использовался «славянский» фактор — утверждалось, что «руководители украинских националистов… стараются разжечь национальную вражду против наших родных братьев — великого русского и польского народов», говорилось о немцах как «извечном враге славянских народов», которые «цветущую Украину… превратили в развалины и пепел»{1119}. Украинским коллаборационистам напоминали об общности украинцев с русскими и белорусами и постыдности по приказу немцев идти «против своих же братьев русских, украинцев, белорусов», а также о последствиях предательства, приводя в пример убийство Тарасом Бульбой «сына своего Андрея, продавшегося врагам»{1120}.

Политика на оккупированной территории Белоруссии также была призвана «разоблачать перед народом всю лживость и подлинную суть… немецко-белорусских националистов»{1121}. Однако в этом регионе проблема национализма не была столь существенной, как на Украине, и поэтому пропаганда имела много общего с пропагандой, направленной на русское население оккупированной территории СССР.

В отношении казачьего населения оккупированной территории советская политика была направлена, в первую очередь, на предотвращение «разлагающей деятельности» германской пропаганды. Еще до оккупации Дона и Северного Кавказа казаков призывали «усилить бдительность» и не поддаваться на антисоветские посылы нацистов{1122}. Очевидно, советские власти считали высокой опасность перехода части казаков на германскую сторону, принимая во внимание их активное участие в Гражданской войне на стороне белой армии, антисоветскую деятельность белой казачьей эмиграции, а также ошибки советской власти в отношении казаков («расказачивание» и пр.). По отношению к казакам-коллаборационистам применялась пропаганда на основе русского национального фактора. Им сообщали, что оккупанты дали казакам немецкое оружие, чтобы они «убивали русских, своих же братьев и отцов, чтобы… помогли Гитлеру отнять у русских богатые кубанские степи, вольный широкий Дон, чтобы… осквернили и запачкали вековую славу русского казачества». Казаков предупреждали о постыдности «умереть подлой смертью изменника от русской же казачьей пули» и призывали «уйти от немцев, перейти на сторону… русских братьев»{1123}.

Политика в отношении польского населения Западной Украины, Западной Белоруссии и Прибалтики определялась необходимостью противодействовать деятельности Делегации польского эмигрантского правительства и Армии Крайовой (АК), которая активизировалась в 1943 г. В указаниях ЦК КП(б)Б «О военно-политических задачах работы в западных областях Белорусской ССР» от 15 июля 1943 г. говорилось о необходимости разъяснить польскому населению, что «в единении славянских народов сила и залог сокрушения гитлеризма, свободного существования славянских государств», пропагандировать созданные на территории СССР «Союз польских патриотов» и дивизию им. Тадеуша Костюшко, а также разлагать отряды АК изнутри{1124}. Для польского населения Прибалтики была издана листовка с текстом обращения, принятого на торжественном собрании руководства Литовской, Латвийской и Эстонской ССР 21 июля 1943 г., посвященном трехлетию провозглашения советской власти в Прибалтике. На польском языке также было издано обращение руководства Литовской ССР к полицейским, старостам и другим коллаборационистам, гласившее, что военные планы Германии провалились, и призывавшее «вредить немцам»{1125}.

На оккупированной территории Прибалтики перед советской политикой стояли одни из самых сложных задач. В первую очередь она была направлена на сглаживание антисоветских настроений, распространенных в этом регионе. Подчеркивалось, что радикальные методы советизации, примененные в Прибалтике до войны, — это временное явление, направленное только против врагов советской власти. Сообщалось о позитивных изменениях в политике — например, о том, что в Красной Армии «введены царские офицерские знаки различия и уже существует полная свобода вероисповедания»{1126}.

Другим направлением советской пропаганды в Прибалтике была дискредитация германской политики, в первую очередь — «местного самоуправления», созданного оккупантами. Деятельность «самоуправления» в Эстонии получила следующую характеристику: «Это уничтожение свободы и независимости эстонцев… массовое убийство и ограбление граждан Эстонской ССР немцами… умерщвление эстонцев голодом и нищетой»{1127}. Литовцам указывали на профанацию «самоуправления», так как «вместо Литовской республики существует “Генеральная область Остланд”» и «в… Литве — немецкая власть»{1128}.

Советская пропаганда сообщала о геноциде прибалтийского населения, к которому также приравнивался вывоз прибалтов на работу в Германию — так, в Литве были распространены призывы «не допустить уничтожения гитлеровцами литовского народа», с помощью саботажа мобилизации на работу в Германию и отказа от регистрации в оккупационных органах власти. Утверждения о геноциде сопровождались напоминанием о расистской политике оккупантов, основанной на том, что «немецкая раса является наиболее ценной, а литовцы должны быть рабами немецких господ»{1129}.

Реакция советской политики на вызовы со стороны германской пропаганды в Прибалтике была достаточно оперативной. В ответ на организованное оккупационными властями празднование годовщин «освобождения» Эстонии, были распространены материалы, объяснявшие, что «“день освобождения” немецких оккупантов является для эстонского народа днем траура», когда «немецкие палачи издеваются над страданиями эстонского народа»{1130}. В ответ на инспирированную германскими властями в Прибалтике «кампанию протестов» против решений Московской конференции союзников (октябрь 1943 г.) и выступления И.В. Сталина 6 ноября 1943 г., были реализованы широкие контрпропагандистские мероприятия, в том числе издание листовок, проведение радиопередач и пр.{1131} В ответ на утверждения нацистов о «депортации», а не эвакуации, прибалтов в первые дни войны, советская пропаганда сообщила, что эстонские офицеры, писатели, артисты, оказавшиеся в советском тылу, «имеют равные права с остальными советскими гражданами и поэтому получают те же звания и привилегии, что и граждане СССР»{1132}, а литовское и латышское радиовещание передало выступления и письма эвакуированных в советский тыл литовцев и латышей{1133}.

Ввиду широко распространенных в Прибалтике «национальных» настроений, перед советскими партизанами была поставлена задача склонить местных националистов к сотрудничеству, убедив их в общности целей. Целью советской политики было «оторвать хоть часть… буржуазных националистов от немцев». Для этого советские партизаны иногда камуфлировали свою принадлежность и акцентировали «национальную платформу» — например, во время празднования латышского праздника — дня св. Мартина — вместе с местными жителями исполняли гимн независимой Латвии{1134}. Еще одним аспектом пропагандистского воздействия на население Прибалтики было использование распространенных в этом регионе ожиданий помощи со стороны «западных демократий». Советская пропаганда делала упор на то, что Великобритания и США являются искренними союзниками СССР{1135}, и это означало, что никаких действий, противоречащих советскими интересам, «западные демократии» совершать в Прибалтике не будут.

Активной была пропаганда, направленная на разложение прибалтийских коллаборационистских формирований. «Сынов эстонского народа» призывали «не верить наглой лжи немцев» о том, что коллаборационисты «защищают свою родину и свободу», так как «два года немецкой оккупации ясно показали, что под гнетом немцев нет у эстонцев ни родины, ни свободы». Эстонцам разъясняли, что вступление в «легион» — «это самое большое преступление против эстонского народа». Апелляцией к религиозности эстонского народа были такие эпитеты: «Награда немецких фашистов — это клеймо Каина, это печать Иуды!» В марте 1943 г. было издано обращение к латышской молодежи, в котором агитировали бойкотировать объявленную оккупантами мобилизацию. Латышей, завербованных в коллаборационистские формирования, призывали «вернуться к своему народу», литовцев — не вступать в такие формирования и полицию, уходить в партизанские отряды{1136}.

Политика в отношении крымско-татарского народа учитывала распространенность среди него антисоветских настроений, а также высокий уровень военного и гражданского коллаборационизма. Поэтому крымским татарам было объявлено, что «еще не поздно… искупить свою вину перед Родиной»{1137}, «защитить гордость и честь татарского народа», вступив в советские партизанские отряды{1138}. Советская пропаганда убеждала крымских татар в том, что германские власти их обманывают, а также распространяла сведения о том, что оккупанты сжигают крымско-татарские деревни и уничтожают мирных жителей. В Крыму было издано до 50 наименований антиколлаборационистских материалов на русском и крымско-татарском языках{1139}, в том числе обращения к крымско-татарским «добровольцам»{1140}.

В период оккупации Северного Кавказа (с августа 1942 г. по январь 1943 г.) пропаганда среди населения его национальных регионов стала отдельным направлением советской политики. В августе и сентябре 1942 г. по решению ЦК ВКП(б){1141} были проведены митинги представителей народов Северного Кавказа и Закавказья. Воззвание первого митинга, начатое словами «Братья осетины, кабардинцы и балкарцы, чеченцы и ингуши, черкесы и карачаевцы, адыгейцы и калмыки, донские, кубанские, терские и Сунженские казаки!», гласило, что оккупанты «именуют кавказские народы низшей расой и не признают нас за людей, несут нам нищету и рабство… хотят отнять от народов Кавказа их национальную свободу, государственность и культуру». Воззвание второго митинга, обращенное к «народам Азербайджана, Грузии, Армении» говорило о нацистских планах по разжиганию розни между народами этих республик. К кавказцам был обращен призыв бороться против оккупантов вместе с «великим русским народом и другими народами Советского Союза»{1142}. В период оккупации Северного Кавказа было развернуто радиовещание на кабардинском, адыгейском и осетинском языках{1143}. Советские пропагандисты пытались воздействовать на коллаборационистов из числа представителей кавказских народов. Так, грузинских «легионеров» убеждали, что оккупанты «заставили их воевать против своих братьев — грузин» и «пытаются их же руками захватить их красавицу-родину — Грузию»{1144}.

Советская пропаганда противодействовала вовлечению населения оккупированных территорий в военный коллаборационизм, используя как национальный фактор, о чем говорилось выше, так и другие аспекты — в первую очередь, пропаганду постыдности предательства Родины. К коллаборационистам от имени «русского, украинского и белорусского народа» был обращен призыв «взглянуть на свою [немецкую] шинель», которая «полита кровью» их «близких… знакомых… родных»{1145}. Участников РОНА обвиняли в том, что они, «русские люди, стали холуями и рабами вшивых немецких ефрейторов» и «потеряли совесть и честь советского гражданина». К военнослужащим РННА была обращена листовка, рассказывавшая о том, как мать прокляла некоего И. Селезнева, который «стал изменником Родины», а его сестра — работница танкостроительного завода — на танке написала «Смерть изменнику Селезневу»{1146}. Пропаганда использовала также отсылки к памяти о Гражданской войне, указывая на то, что РОА «прежде всего, состоит из белогвардейцев, разгромленных в свое время Красной Армией и бежавших за границу», а «гитлеровцы в своих газетах откровенно пишут, что им нужна “белая армия, армия Корнилова, Деникина, Врангеля”»{1147}. Германскую программу по созданию военных формирований из представителей народов СССР советская пропаганда объясняла населению оккупированных областей тем, что «людские резервы Гитлера на исходе»{1148}, «дело немцев в войне безнадежно проиграно»{1149}, и поэтому германские власти «ложью и провокацией… стремятся заманить русских людей на службу»{1150}.

Во второй период войны от германской оккупации были освобождены многие регионы СССР, положение в которых было тяжелым не только в социально-экономическом, но и в политическом плане. Советские власти отмечали, что сознание населения освобожденной территории «отравлено ядом фашистской пропаганды»{1151}. 25 августа 1943 г. ЦК ВКП(б) принял постановление «О мероприятиях по усилению культурно-просветительской работы в районах, освобожденных от немецкой оккупации», которые включали в себя восстановление типографий, кинотеатров, театров, библиотек, парткабинетов и пр. В отношении молодежи, проживавшей на освобожденной территории, были поставлены задачи «воспитывать… чувства глубокой любви к родине, национальной гордости, патриотизма», «разоблачить, высмеять всю лживость фашистской пропаганды, показать истинное лицо немца-зверя, рассказать о действительных целях немцев, о тяжелом положении вывезенных на немецкую каторгу русских юношей и девушек»{1152}.

Особенно тяжелыми в морально-политическом плане последствия оккупации были на Северном Кавказе. После освобождения этого региона советские органы приступили к решительным действиям по борьбе с усилившимся бандповстанчеством{1153}, в результате которых удалось легализовать или ликвидировать значительную часть бандповстанцев{1154}, а также добиться определенного перелома в настроениях населения{1155}.

Советская пропаганда, направленная на население тыла СССР, как и прежде, старалась обойти стороной проблемные аспекты положения на оккупированной территории. Отмечалось, что «ни у одного из народов СССР немецко-фашистские разбойники не нашли и не могли найти никакой поддержки»{1156}, а также не смогли «разжечь национальную ненависть между народами СССР… оторвать и противопоставить народы, населяющие нашу страну, великому русскому народу»{1157}. Однако после освобождения оккупированной территории пропагандистам стало труднее скрывать факты сотрудничества граждан СССР с оккупантами. Хотя пропаганда пыталась представить факты коллаборационизма как «ничтожные исключения»{1158}, в советской прессе стала появляться и более соответствовавшая реалиям информация — например, о создании оккупантами эстонского «самоуправления»{1159}. В то же время некоторые представители властей «лакировали» действительность не только в материалах пропаганды, но и в документах для «внутреннего пользования». Например, секретарь ЦК КП(б) Латвии по пропаганде А. Пельше докладывал в УПиА ЦК ВКП(б) явно не соответствовавшую реалиям информацию, что «квислингами Латвии является лишь кучка репатриированных еще до войны в Германию полулатышей-полунемцев, не имеющих никакой опоры в народе, поддерживаемых исключительно немецкими штыками»{1160}. На наш взгляд, здесь проявилось стремление защитить свой народ от подозрений в массовом предательстве и последующего наказания.

Содержание советской национальной политики на оккупированной территории СССР подверглось тщательному анализу на германской стороне. В октябре 1943 г. Г. Гиммлер в своей речи перед сотрудниками СС оценил эффективность советской политики как высокую. Оккупационные власти сделали вывод о том, что советская пропаганда получила серьезную «патриотическую и национальную основу», стала «избегать неуклюжего возвеличивания большевизма»{1161} и агитации за его «спасение»{1162}. Оберайнзатцфюрер В. Рейхард в статье «Цели и содержание большевистской военной агитации»[48] отмечал, что руководство СССР «поняло, что пропагандой… социалистического или коммунистического рая на земле можно, пожалуй, поднять производительность, но что для того, чтобы держать в руках народные массы в случае войны, нужны… другие лозунги». Немецкий военнопленный Э. Брист на допросе 22 ноября 1943 г. показал, что в Германии широко известно о происшедшем в СССР «переходе от интернационализма к национализму», и что советская власть «ведет чисто русскую политику»{1163}. В изданном 26 ноября 1943 г. документе абвера («Меморандум Райнхардта») говорилось, что «с помощью направленной пропаганды “Отечественной войны” Сталину удалось [добиться] невиданного за прошедшие 20 лет единства активных сил советской империи… Сейчас не один Сталин с маленькой кликой борется за осуществление бывшей всегда чуждой народу идеи мировой революции. Сейчас весь русский народ борется за сохранение своего свободного Отечества»{1164}. Изменение курса советской политики, ее «национализация» и уклон в «великодержавие» были отмечены и в среде русской эмиграции, часть представителей которой отнеслась к новым веяниям положительно{1165}. Однако другие эмигранты остались на прежних позициях. Так, священнослужитель РПЦЗ о. Павел (Лютов) в марте 1943 г. сделал вывод, что большевистская партия «защищается от своих врагов русским народом». Он считал, что коммунистические власти рассматривали Россию и русский народ «лишь как средство для достижения главной цели — вселенского пожара и штурма небес»{1166}.

В целом масштабность советской национальной политики во второй период войны была высокой. Пропаганда, направленная на морально-политическую мобилизацию населения, строилась в основном на использовании русского национального фактора, причем Советский Союз позиционировался в качестве «русского государства» (в своеобразном понимании этого термина). Многие материалы советской пропаганды ни словом не упоминали о коммунистической идеологии и даже о советской власти. Советская политика получила направленность на антигерманскую мобилизацию всех национальных сил, включая не дружественные советской власти. Апелляция к «советскому патриотизму» — там, где она была уместна, — сопрягалась с национальным фактором. Причиной таких перемен в политике было осознание советским руководством того, что национальный фактор более действенен для мобилизации, чем коммунистическая идеология, так как он позволяет сплотить всех граждан страны на борьбу с внешним врагом — германскими оккупантами.

Советская национальная политика была достаточно вариативной. В начале 1943 г. была осуществлена корректировка направлений пропаганды при помощи критической оценки их недостатков и разработки конкретных шагов по улучшению. В политике произошло усиление антигерманской составляющей, что было связано с отказом от «интернационализма» по отношению к народу-агрессору. Усилилась пропаганда против коллаборационизма, ввиду того, что германские власти развернули на оккупированной территории активную мобилизацию местного населения. Советская политика своевременно реагировала на отдельные меры гитлеровской политики при помощи адекватных мер контрпропаганды.

§ 2. «ОБЩАЯ БОРЬБА ПРОТИВ БОЛЬШЕВИЗМА»:

Политика Германии — попытка «национально-антисоветской» мобилизации населения

Ввиду провала «блицкрига» и перелома в войне, достигнутого победами Красной Армии, германские власти осознали необходимость изменения своей политики на оккупированной территории, с целью усилить морально-политическую мобилизацию населения на оказание помощи Германии и улучшить экономическую эксплуатацию захваченных земель. В связи с истощением людских ресурсов Германии, власти Рейха подчеркивали «большую нужду в рабочей силе для войск и хозяйства в районе [военных] действий, а также необходимость иметь большое число восточных рабочих для использования их в Рейхе». Определенным кругам Германии также стало ясно, что «военным путем… с Россией не справиться», поэтому ее дальнейшее завоевание им стало представляться «проблематичным», в связи с чем они выдвинули идею о «привлечении на свою сторону русского населения»{1167}. На проведенной 18 декабря 1942 г. конференции начальников оперативных тылов войск и представителей центральных военных управлений Германии был сделан вывод, что «сложность создавшегося положения делает настоятельным позитивное сотрудничество населения»{1168}.

Министерство по делам «восточных территорий» и командование вермахта выдвинули конкретные предложения об изменении оккупационной политики: разрешить местному населению ограниченное участие в решении управленческо-административных вопросов, ускорить восстановление частной собственности — в первую очередь, на землю, улучшить продовольственное обеспечение, прекратить принудительные депортации. Однако против таких предложений выступили Гитлер и рейхскомиссар Украины Э. Кох{1169}, поэтому в полном объеме они приняты не были.

Тем не менее германские власти провели определенную корректировку своей оккупационной политики. Была провозглашена недопустимость «избыточного насилия» — не только для предотвращения антагонизации населения{1170} и подрыва «культурного имиджа» Германии и Европы, но и для расширения возможностей манипуляции настроениями, так как оккупанты считали, что «дружественным поведением… от русских можно добиться всего»{1171}. Сотрудникам местной администрации было приказано «немедленно доносить… обо всех случаях грубости и некультурного обращения своих подчиненных»{1172}. Германские власти, с целью улучшить к себе отношение населения, часто выдавали свои преступления за «эксцессы» коллаборационистов. В том числе были организованы публичные казни тех из них, «которые особо издевались над народом», что вызывало «одобрение» населения{1173}. Оккупанты также приняли меры по социально-экономическому «задабриванию» населения, в том числе организовали раздачу зерна, соломы и сена, открыли еженедельные базары, восстановили почтовую связь с угнанными в Германию родственниками и др., организовали «русские больницы», лечение в которых производилось за плату{1174}. Таким образом, нацистская «политика открытого террора была заменена политикой скрытого террора и подкупа»{1175}.

Наиболее существенную корректировку претерпела германская национальная политика. Представители оккупационных властей пришли к осознанию того, что деполитизированные обещания экономических и социальных благ малопродуктивны, так как развитые сельское хозяйство, промышленность, школы, социальное обслуживание и учреждения культуры граждане СССР имели и в советский период{1176}. 25 ноября 1942 г. начальник отдела «Иностранные армии Востока» Генштаба вермахта Р. Гелен в своем докладе призвал к прекращению «расовой» политики на оккупированной территории СССР, гарантированию русскому народу самоуправления и созданию русских подразделений, которые бы воевали совместно с вермахтом против большевизма{1177}, — очевидно, последнее и было главной целью изменений политики, за которые ратовал Р. Гелен. 15 февраля 1943 г. Й. Геббельс дал указание привлечь к борьбе против СССР «любые силы на европейском континенте, включая… восточные народы». Для этого он потребовал исключить «все, что угрожает необходимому сотрудничеству», в том числе прямое или косвенное умаление достоинства этих народов, «особенно в публичных выступлениях или статьях», и подвергать пропагандистской атаке «только… Сталина и зверство большевистской системы». Недопустимыми были признаны «высказывания о том, что Германия будет строить на Востоке колонии и проводить колониальную политику, считая землю и население объектом эксплуатации»{1178}. Германские власти подчеркивали, что, если население оккупированной территории будет слышать такие заявления, станут напрасными «все… блестящие боевые успехи против Красной Армии и все… кровопролития» вермахта{1179}.

В рамках корректировки национальной политики, германские власти в первую очередь осуществили ее «политизацию». Была развернута пропаганда политического «союзничества» между Рейхом и народами оккупированной территории, их «общей борьбы против большевизма», после окончания которой «каждому народу будет обеспечено почетное место». Подчеркивалось равенство народов СССР по отношению к немцам и их высокий политический статус на оккупированной территории — свои «вооруженные силы» (имелись в виду коллаборационистские формирования), «политические учреждения»{1180}, «местное самоуправление»{1181}. Были созданы «национальные» общественно-политические организации, к работе в которых привлекли лояльных к Германии националистов, не педалировавших вопрос об «автономии». В России эта деятельность осуществлялась через «Службы восстановления», на Украине — организацию «Просвита», в Литве — «спортивные общества». Активно работали германские власти с молодежью оккупированных территорий СССР. Во второй половине 1942 г. при Министерстве по делам «восточных территорий» был создан отдел по работе среди молодежи, 1 августа 1942 г. было создано Восточное управление Молодежной организации НСДАП («Гитлерюгенд») с филиалами на Украине, в Прибалтике и Белоруссии{1182}.

Во-вторых, оккупанты разработали и внедрили пропагандистскую концепцию «Новой Европы». Эта идея еще в 1920-х гг. муссировалась нацистскими идеологами{1183}, и теперь была «реанимирована». Под «Новой Европой» понималось надгосударственное образование, которое должно было быть создано в послевоенной Европе под главенством Германии. В период войны доктрина «Новой Европы» была представлена как объединение всех европейских народов, включая народы оккупированной территории СССР, для борьбы против «большевистской угрозы». Войне против Советского Союза германские власти пытались придать «общеевропейский» характер, противопоставив «европейскую солидарность» Антигитлеровской коалиции{1184}.

Повышение эффективности советской национальной политики во второй период войны, которое, как уже говорилось, было в полном объеме признано германскими властями, привело последних к решению усилить контрпропагандистские мероприятия. В первую очередь, контрпропаганда была направлена на убеждение народов, проживавших на оккупированной территории СССР в том, что Советский Союз не является для них Отечеством ввиду его антинационального характера (особенно дискредитировали советскую политику по усилению русского национального фактора{1185}), репрессий в отношении национальной интеллигенции, разрушения национальной культуры и образования{1186}, осуществления геноцида народов СССР (например, распространялась информация, что голод 1932–1933 гг. на Украине был специально организован большевистским правительством для уничтожения украинского народа){1187}. В Прибалтике демонстрировались германские фильмы о «зверствах ГПУ»{1188} и о том, как в «Советском Союзе… зверски обращаются» с людьми{1189}. Среди польского населения широко распространялась информация о «большевистской кровавой бане в Катынском лесу»{1190}. Германская пропаганда также пыталась разрушить имидж Красной Армии как освободителя народов оккупированной территории{1191}.

Во-вторых, в своей контрпропаганде германские власти обыгрывали привычную для граждан СССР советскую и патриотическую риторику, придавая ей иной смысл. Так, антипартизанская листовка, изданная в Белоруссии, гласила, что «истинные партизаны 1812г. — герои, которые боролись за интересы народа», в отличие от советских партизан, которые были названы «врагами народа». Листовка была подписана: «Патриоты освобожденной Белоруссии»{1192}. Оккупанты пропагандировали «дружбу народов» под владычеством Германии, в том числе организовывали гастроли агитбригад, состоявших из представителей различных национальностей (например, русских, украинцев, белорусов, татар и пр.){1193}.

В-третьих, дискредитация советской национальной политики была реализована с помощью провокационных методов. Так, в феврале 1943 г. в Могилеве была распространена брошюра, якобы сброшенная с советских самолетов «в связи с предстоящим 19-м съездом партии». Содержавшаяся в ней «программа» имела следующие пункты: «Государство должно именоваться не СССР, а “Россия”; должна быть ликвидирована диктатура евреев и Сталина; ВКП(б) должна лишиться положения правящей партии; колхозы должны быть заменены столыпинской системой; церковь должна пользоваться поддержкой государства; Красная Армия должна быть реорганизована по образцу царской армии»{1194}.

Корректировка германской национальной политики, по замыслу оккупационных властей, должна была предотвратить использование ее «слабых мест» советской стороной. 15 февраля 1943 г. Й. Геббельс указал, что «любой неправильный шаг… поможет советской пропаганде ссылаться на слова представителей Рейха о его целях по порабощению народов Востока». Поэтому был введен запрет на распространение информации о колониальных намерениях Германии, которая могла дать советской пропаганде «возможность утверждать, что Германия ставит народы Востока на одну ступень с неграми», а также публичное обсуждение «депортаций населения», которое могло быть использовано советской пропагандой для утверждений, что «Рейх планирует массовое переселение народов»{1195}.

Политика в отношении русского народа во второй период войны получила более широкий размах. От военнослужащих вермахта требовалось добиться «совместной работы с русским народом в борьбе против большевизма», «убедить русских в своей правоте», с целью сделать превосходство нацистской идеологии перед коммунистической «совершенно очевидным». Оккупационные власти провели даже некое исследование «психологии» русского народа и сделали вывод о его высоком чувстве патриотизма, который признали необходимым использовать, чтобы «заставить русских поверить» в Германию{1196}.

Германские власти дали указание прекратить открытую поддержку русофобии среди «нерусских» народов, направив их устремления на борьбу против Красной Армии и советских партизан, но «не против русского народа». В пропаганде было проведено четкое отграничение русского народа от большевистской власти СССР{1197}. Национальные деятели, которые сопрягали «ненависть… к большевизму» с русофобией, были названы «врагами освободительного движения и агентами Москвы». Оккупационные власти указали на то, что «русский народ сам является жертвой большевизма», так как «большевизм — …[интер] национальное явление»{1198}.

Предыдущие русофобские настроения оккупантов и нежелание сотрудничать с русским народом на равноправной основе германская пропаганда оправдывала тем, что немцы были «шокированы» тем, что они увидели в СССР. И только по прошествии «некоторого времени» германские солдаты якобы «научились отличать русский народ от большевиков», поняв, что «большевизм так же враждебен русскому народу, как и им самим»{1199}.

Педалирование оккупантами «русской) фактора» включало пропаганду местного самоуправления как атрибута «русской национальной самостоятельности», а также подчеркивание уважения к русской культуре и самобытности{1200}. Германские власти расширили издание пропагандистской литературы (так, только с июля по сентябрь 1943 г. объем материалов, опубликованных русской службой «Винеты», увеличился на 13%){1201}, стали демонстрировать некоторые советские кинофильмы («Петр I», «Маскарад», «Свинарка и пастух», «Музыкальная история», «Аринка» и др.){1202}. Использовался русский национальный фактор также в пропаганде, направленной на советских партизан, которым указывали на то, что они «несут горе и слезы русскому населению», и «сами русские жители называют их бандитами»{1203}.

Одной из главных целей германских властей во второй период войны было расширение коллаборационистской прослойки в среде русского населения оккупированной территории, с опорой на тех, кто «в течение долгого времени работал в немецких учреждениях» и зарекомендовал себя как «ценного и надежного человека»{1204}. Сильный толчок развитию русского коллаборационизма был дан при помощи плененного в июле 1942 г. советского генерала А.А. Власова, который с подачи нацистского руководства 3 августа 1942 г. вместе с командующим РННА В.И. Боярским провозгласил «борьбу с большевизмом за новую Россию»{1205}. Германские власти организовали поездку А.А. Власова по оккупированным районам СССР и встречи его с населением. В сентябре 1942 г. А.А. Власов приступил к созданию т.н. «Русского комитета» — организации, которая по замыслу германских властей должна была стать главным политическим органом русских коллаборационистов. 27 декабря 1942 г. «Русский комитет» издал «Обращение к бойцам и командирам Красной Армии, ко всему русскому народу и другим народам Советского Союза» (т.н. «Смоленская декларация»), в котором сообщались цели «Русского комитета»: «Свержение Сталина и его клики, уничтожение большевизма; заключение почетного мира с Германией; создание, в содружестве с Германией и другими народами Европы, Новой России без большевиков и капиталистов». 18–19 января 1943 г. на заседании «Русского комитета» было принято решение о создании коллаборационистской «Русской Освободительной Армии» (РОА), а также формировании «батальонов пропаганды», выпуске газеты «Доброволец» и проведении «мобилизации военнообязанных на территории оккупированных областей»{1206}.

Тем не менее в действительности РОА создана не была — общее наименование «РОА» с пропагандистской целью получили рассеянные по тылу и фронту воинские части с русским контингентом. Работа «Русского комитета» не пошла далее, чем распространение пропаганды среди военнопленных и населения оккупированных территорий. В марте 1943 г. А.А. Власов издал «открытое письмо», озаглавленное «Почему я стал на путь борьбы с большевизмом», которое было опубликовано в газетах, а также в виде плакатов и листовок. В апреле — мае 1943 г. А.А. Власов совершил вторую поездку по оккупированным областям СССР{1207}, во время которой выступал перед населением с призывами «к борьбе со сталинским режимом» в рядах РОА. Во время этой поездки он, в том числе, высказывался, что «сейчас русские националисты являются гостями немцев, а после войны мы будем рады видеть немцев своими гостями»{1208}. По данным СС, в своих выступлениях перед народом, а также в беседах с крупными военными деятелями и политиками Рейха, А.А. Власов критиковал германскую оккупационную политику, указывал на «неисчерпаемые людские резервы Советского Союза» и колоссальные «результаты действий партизан», и утверждал, что «Германия не может победить Россию», так как «Россия может быть побеждена только русскими». В связи с этим А.А. Власов предлагал властям Рейха создать под его командованием «русскую антибольшевистскую армию» численностью 400 тыс. чел., с доведением ее в течение года до 1 млн. чел.{1209}

Такие выступления А.А. Власова вызвали неудовольствие германского руководства, в связи с чем был отдан приказ прервать поездку и направить А.А. Власова в Берлин{1210}, где 8 июня 1943 г. он был помещен под домашний арест{1211}. Особенно резкую негативную реакцию деятельность А.А. Власова вызвала у Г. Гиммлера{1212}. Руководству СС высказывания А.А. Власова показались «чудовищными», а сам он был назван «неблагонадежным славянином, который хочет перекочевать из лагеря большевиков в лагерь русских националистов»{1213}. Поле деятельности «Русского комитета» было сильно урезано, и вплоть до ноября 1944 г. под строгим надзором нацистов он занимался, в основном, работой в центрах пропаганды в Берлине и Дабендорфе. Одновременно велась вербовка в ряды сторонников А.А. Власова других пленных генералов РККА{1214}. Однако русским эмигрантам в участии в создании РОА было отказано{1215}.

Несмотря на фактическое бездействие «Русского комитета», широкое пропагандистское использование нацистами имени А.А. Власова и мифической РОА продолжалось. В «Инструкции для войск Восточного фронта о Власовском движении» были даны указания о пропаганде идей «РОА» среди населения оккупированной территории СССР: «Власов является русским патриотом. Он выставляет требование, чтобы русский народ, обманутый большевизмом и направленный им по неверному пути, перешел на сторону Европы… Позицию Власова и существование “Русской освободительной армии” следует рассматривать, как опасное и серьезное оружие против большевизма. Основное здесь то, что теперь русский призывает русского к борьбе против большевизма»{1216}. В июле 1943 г. были организованы мероприятия по популяризации РОА в Париже{1217}, в числе которых была встреча представителей РОА с русской диаспорой, на которой заместитель А.А. Власова по «Русскому комитету» В.Ф. Малышкин[49] призвал «сотрудничать с великой Германией Адольфа Гитлера», а также подчеркнул, что Россия «не будет иностранной колонией» и ее союз с Рейхом якобы будет равноправным{1218}. В таких словах отразились попытки сгладить и замаскировать полную подчиненность РОА властям Третьего рейха.

«Русский комитет» был также вовлечен в пропаганду концепции «Новой Европы». Так, листовка «Русский народ — равноправный член семьи свободных народов Новой Европы», подписанная А.А. Власовым и В.Ф. Малышкиным, гласила, что русский народ имеет только один выбор — «или европейская семья свободных, равноправных народов, или рабство под властью Сталина». Руководители «Русского комитета» утверждали, что «исключается всякая германизация России, как противоречащая самому существу национал-социализма», так как Гитлер якобы лишь хочет вернуть народы СССР «в европейскую семью народов». Подчеркивалось, что «Русская страна останется Русской страной» в составе «Новой Европы, в которой русский народ будет равноправным, независимым членом семьи свободных народов»{1219}.

Под воздействием создания «Русского комитета» или вне зависимости от него, русские политические круги на оккупированной территории СССР выдвигали проекты создания «русского правительства», союзного Германии. Так, в феврале 1943 г. такое предложение поступило от сотрудника администрации г. Почеп С. Павлова. Сотрудник администрации г. Остров В. Аксенов написал письмо Гитлеру с предложением создать «русскую нацистскую партию», которая бы возглавила в России режим, союзный Германии, предоставив последней 50% экономической продукции и армию в обмен на освобождение военнопленных. Весной или летом 1943 г. проф. Д.П. Кончаловский в своем письме, направленном в штаб А. Розенберга, призвал к созданию «суверенного русского правительства», которое бы заключило союз с Германией{1220}. Подобные идеи выдвигали и некоторые представители военных кругов Германии. Сотрудники 203-го отдела абвера в ноябре 1943 г. издали меморандум «О необходимости превращения Восточного похода в гражданскую войну», в котором предлагали «дать [русскому] народу помимо Сталина то, за что этот народ борется», а именно — создать альтернативное «Русское правительство» и заключить с ним мир в границах до 1 сентября 1939 г. Однако это предложение не было поддержано ни в абвере{1221}, ни, соответственно, вышестоящими властями Германии.

В августе — сентябре 1943 г., в связи с освобождением Орловской обл. Красной Армией, завершилось существование «Локотского округа». До того локотская партия «Викинг» была переименована в «Национал-социалистическую трудовую партию России» (НСТПР), основными целями которой провозглашались «свержение кровавого большевистского строя в России», «создание суверенного государства, объединяющего народы России», «признание за отдельными национальностями, созревшими к самостоятельному существованию, право на самоопределение» и пр.{1222} В вооруженных силах «Локотского округа» (РОНА) в начале 1943 г. было 15 батальонов численностью 12–15 тыс. чел., а к середине 1943 г. — 20 тыс. чел. (5,7% населения «Локотского округа»){1223}. Когда фронт в августе — сентябре 1943 г. докатился до «Локотского округа», большая часть его населения ушла с вермахтом на запад. Остатки РОНА (4–6 тыс. чел.) были передислоцированы в Белоруссию{1224}, затем в Польшу.

Казаки, земли которых находились под оккупацией с июля 1942 г. по февраль 1943 г., получили «особую благосклонность» германских властей. Нацистская пропаганда утверждала, что «Германское государство видит в казаках дружественный народ», поэтому казачьему населению было обещано «независимое управление, свободное развитие… культурных и экономических сил, уничтожение коллективной системы», а также то, что «религия, обычаи и традиции снова вступят в силу»{1225}. Газета «Кубань», выходившая в Краснодаре с 26 сентября 1942 г., часть материалов печатала на украинском языке{1226} — в этом проявилась германская политика отрыва казаков от русской общности.

Особым фактором, способствовавшим развитию коллаборационизма среди казаков, было сотрудничество с нацистами представителей антисоветской казачьей эмиграции{1227} — в частности, бывших белых генералов П.Н. Краснова и А.Г. Шкуро. П.Н. Краснов подготовил «Особую грамоту», которая была опубликована 10 ноября 1942 г. за подписью В. Кейтеля и А. Розенберга. В этом пропагандистском заявлении указывалось, что «за оказанную немецким войскам помощь во время войны германское правительство признает казаков своим союзником и обещает после победы над СССР возвратить им землю, личную собственность и былые привилегии»{1228}. Германская пропаганда широко распространяла воззвания к казакам, подписанные П.Н. Красновым (в частности, в октябре 1942 г. — «Наше спасение — идти вместе с Германией»{1229}). П.Н. Краснов поддержал создание «Казацкой националистической партии» в Праге, которая признала Гитлера в качестве «верховного диктатора казацкой нации»{1230}. В целом германская политика по привлечению эмигрантов из числа казаков в корне отличалась от их политики противодействия привлечению русских эмигрантов.

Германские власти выявили «стремление казаков основать свои организации»{1231} и поддержали его. В октябре 1942 г. на Кубани под начальством атамана Т.Н. Доманова был создан самоуправляемый округ с населением около 160 тыс. чел.{1232}, в котором были восстановлены «дореволюционные порядки», в том числе отменена коллективная система сельского хозяйства. Муссировались планы по созданию «Великой Казакии» — марионеточного государства на территории от центральной Украины до Волги, ядром которого предполагалось сделать «округ Доманова»{1233}.

Значимость «казачьего фактора» снизилась после оставления оккупантами к февралю 1943 г. территорий Дона, Кубани и Ставрополья. Перед оставлением этих земель нацисты запугивали казачье население тем, что «Сталин издал приказ, что[бы] всех казаков… уничтожить». Такая пропаганда служила мотивации казаков на противостояние Красной Армии и на уход вместе с вермахтом. Предложения о мобилизации казаков численностью «до 1,5 миллиона воинов», которые выдвигал эмигрант, руководитель «Украинского народного казачьего движения» И.В. Полтавец-Остряница{1234}, после оставления казачьих территорий уже не могли иметь последствий.

На Украине германская политика была направлена на политическое «умиротворение» населения. Хотя рейхскомиссар Э. Кох подчеркивал, что германская политика на Украине «не изменится» (имелся в виду отказ от предоставления независимости или автономии), он указал на необходимость воспрепятствовать тому, чтобы в среде украинского населения «появлялось… ощущение несправедливого обращения с ним»{1235}. Для этих целей использовалось более широкое развертывание «национальной деятельности», Так, на организованной оккупационными властями летом 1943 г. «конференции украинских писателей» представители германской службы пропаганды Бартель и Бек заверили, что «немцы не только создают условия для развития украинского искусства во всех его формах и жанрах, но и хотят, чтобы украинские писатели, поэты и драматурги как можно активнее приступили бы к созданию новых произведений, и особенно пьес, в которых так нуждается украинский театр и зрители»{1236}.

В связи с оживлением советского партизанского движения на Украине, германские власти обращали больше внимания на антипартизанскую агитацию. Было провозглашено, что «в интересах украинского народа все население Украины решительно отбрасывает бандитизм и отрекается от этих так называемых бандитских групп»{1237}. Украинская редакция «Винеты» издавала материалы на тему «Украинец в его свободное время»{1238}, которые, очевидно, были предназначены для регулирования времяпровождения украинского населения в нужном оккупантам ключе, включая пресечение «нежелательной» деятельности.

Несмотря на запрет русофобии, на Украине в завуалированной форме продолжалась антирусская пропаганда. Так, на упоминавшейся «конференции украинских писателей» некий М. Купянский сделал доклад на тему «Большевистская русификация украинского языка»{1239}. Русофобия сочеталась с запугиванием украинцев «нашествием азиатчины» из России{1240}.

Германская политика дискредитации ОУН в 1943 г. получила новое наполнение. В пропаганде стал шире использоваться тезис о том, что оуновцы являются не украинскими, а «галицийскими» националистами или «галицийскими подстрекателями»{1241} (таким утверждениям способствовало то, что Галиция не входила в состав РК «Украина»). Осенью 1943 г. были арестованы националисты Т. Боровец и О. Штуль, 26 января 1944 г. — А. Мельник и Д. Адриевский{1242}. Очевидно, это было сделано с целью предотвратить их «подрывную деятельность» в тяжелых военно-политических условиях, которые сложились для оккупационных властей на Украине.

Преследуя украинских националистов, нацисты в пропагандистских целях обвиняли советскую власть в том же. Утверждалось, что большевики «десятки лет наполняли… тюрьмы ГПУ — НКВД и далекие лагеря на севере осужденными за национализм украинцами». Украинцев уверяли, что для СССР «не существуют и не будут существовать украинские национальные интересы»{1243}.

В Белоруссии «заигрывание» германских властей с местным населением выразилось в создании органов «самоуправления». В июне 1943 г. была создана «Белорусская рада доверия» (БРД) — совещательный орган из представителей белорусской общественности во главе с В. Ивановским. Главной задачей БРД была разработка форм и методов борьбы с советскими партизанами. В декабре 1943 г. БРД была реорганизована в «Белорусскую центральную раду» (БЦР) во главе с Р. Островским{1244}.

Пропаганда доктрины «Новой Европы» в Белоруссии сопрягалась с утверждениями, основанными на нацистской идеологии, которые были апробированы еще в первый период войны. Утверждалось, что белорусы — это народ «чисто арийского происхождения», который должен иметь свое «жизненное пространство»{1245}.

Антирусская пропаганда в Белоруссии стала осуществляться в завуалированной форме (как «антимосковская»). Германские власти подчеркивали, что «антивеликорусская белорутенская пропаганда не должна останавливаться»{1246}. Была усилена антипольская пропаганда — очевидно, в связи с активизацией деятельности АК в 1943 г. Часто антирусские и антипольские посылы давались в материалах пропаганды совместно — например, что «белорусский народ… свыше трехсот лет угнетался поляками и москалями»{1247}. Германские власти призывали белорусов «под руководством Германии… противостоять московитам (великороссам) и полякам»{1248}.

В нацистской политике в Прибалтике было усилено педалирование «общности с Германией». Оккупанты призывали прибалтов крепить «политическое и организационное единство и содружество с Великогерманским рейхом», опираясь на «по-прежнему живую 700-летнюю общую историю»{1249}. Литовцев уверяли, что они всегда «стремились… к западу, к представителям западноевропейской культуры», под которыми понимались немцы. Особое внимание было уделено пропаганде среди молодежи — в частности, оккупанты утверждали «о дружбе… латышской и немецкой молодежи». Преподавание истории в прибалтийских школах было «полностью “онемечено”»{1250}. С педалированием «прогерманского фактора» была тесно связана пропаганда идеологии национал-социализма{1251}, а также «спасения» прибалтов Германией от «гибели» в СССР{1252}. Так, в Эстонии объявили о том, что «эстонский народ не может существовать самостоятельно, а лишь в дружбе с большим государством», то есть Германией{1253}.

Созданное в Прибалтике «самоуправление» подавалось германскими властями как некая форма национальной государственности Литвы, Латвии и Эстонии, а также уважения «национальных особенностей» их народов. Указывалось, что, например, «Латвия находится под защитой Великого рейха» якобы как инкорпорированная в него «самостоятельная страна с самостоятельным правительством». Оккупанты предписали пресекать «всякое вмешательство в… дела» местного самоуправления{1254}. Однако предоставленное прибалтам «самоуправление» не должно было превратиться в независимость, и поэтому в этом регионе была усилена борьба с националистами — особенно теми, которые муссировали вопрос о независимости. Так, в Латвии летом 1943 г. германские власти приняли решение о депортации «ненадежных семей» из приграничных районов{1255}.

В Прибалтике оккупанты использовали особую разновидность пропагандистских акций — уже упоминавшиеся «кампании протестов» против отдельных шагов советского руководства. В апреле 1943 г. были организованы «протесты» против «советских гарантий» прибалтийским республикам, которые были названы «гарантиями волка овцам»{1256}, в ноябре 1943 г. — против речи И.В. Сталина, произнесенной 6 ноября 1943 г., в которой он перечислил Литву, Латвию и Эстонию в числе территорий СССР, которым предстояло освобождение со стороны Красной Армии{1257}, а также против решений состоявшейся в октябре 1943 г. Московской конференции союзников{1258}. В городах Прибалтики были проведены митинги, на которых пропагандировалась «определенная национальная независимость, отказ от большевизма и решимость бороться против любого вторжения»{1259}. Радиостанции Таллина, Риги и Каунаса ежедневно передавали соответствующие воззвания. В рамках «кампании протестов» в шведской прессе появились публикации о том, что «Германия готовится якобы предоставить Эстонии… “независимость”», однако для этого эстонцы должны «проявить на деле готовность защищать Германию и ее “новый порядок”»{1260}. Такие манипулятивные призывы имели своей целью подстегнуть готовность эстонцев принимать участие в «протестах», а также сотрудничать с германскими властями в целом. Продолжались в Прибалтике также антисоветская пропаганда и дискредитация союзников СССР — США и Великобритании{1261}.

Германская национальная политика по отношению к народам Кавказа базировалась на представлении нацистов о том, что эти территории — «не русские, и их народы ничего общего не имеют ни с Россией, ни с Советами»{1262}. Утверждалось, что «горцы — прирожденные носители свободы и культурного чувства собственного достоинства, что выразилось в основании [ими] самостоятельного государства во время Русской революции»[50]. Поэтому оккупанты рассчитывали на то, что на Кавказе «можно полагаться на укорененную оппозицию к русским и коллективной системе»{1263}. Перед вторжением на Кавказ германская пропаганда распространяла в этом регионе листовки, в которых утверждалось, что в рядах вермахта служат кавказцы{1264} (имелись в виду малочисленные «кавказские легионы»). Такие посылы имели своей целью предотвратить сопротивление местного населения.

Во время оккупации этнических территорий народов Северного Кавказа (с августа 1942 г. по январь 1943 г.), пропагандистское обеспечение этого региона было возложено на органы вермахта, которые использовали в работе с народами Кавказа «национально-культурные» средства{1265}. Германская пропаганда утверждала о «непокорности Кавказа Москве», «колонизаторской политике царизма» и восстаниях кавказцев против советской власти{1266}. Горцам внушали, что вермахт действует на Кавказе «не как во враждебной стране, а как среди союзников»{1267}, так как «с кавказскими народами у Гитлера особая дружба»{1268}. Использовалась антирусская пропаганда — северокавказская секция «Винеты» имела указание «в первую очередь ругать русских»{1269}, а листовки, распространявшиеся среди чеченского населения, призывали уничтожать «русских захватчиков»{1270}. Широко применялась также антисемитская риторика{1271}.

Кавказским народам было обещано предоставление самоуправления и наделение землей. МИД Германии подготовил «Прокламацию независимости для народов Кавказа». В апреле 1942 г. в Берлине было созвано «совещание представителей народов Кавказа», в котором приняли участие 40 чел. Однако Гитлер посчитал, что муссирование вопроса о «самостоятельности» народов Кавказа зашло слишком далеко, и приказал эту деятельность прекратить{1272}.

Тем не менее по отношению к народам Северного Кавказа оккупанты проводили достаточно либеральную политику{1273}, которая отличалась от политики в отношении русского населения этого региона. Германским войскам были даны указания «относиться к кавказским народам как к друзьям немецкого народа», «не чинить препятствий отмене коллективной системы горцами», «уважать право собственности горцев», «обосновывать все вызванные войной меры, влияющие на горское население», «уважать честь кавказской женщины». В Нальчике в честь прихода германских войск было созвано собрание старейшин, на котором выступил уполномоченный по вопросу Кавказа при Группе армий «А» Э. Кестринг. Он обещал, что земля и стада перейдут обратно в частную собственность{1274}, что и было исполнено. Советская разведка отмечала, что в горских селах «грабежей и мародерства со стороны немцев… было значительно меньше, чем в русских селах». Не проводилось экзекуций в отношении горского населения, в том числе коммунистов и советских работников. Только перед самым отступлением оккупанты расстреляли некоторых представителей советско-партийного актива{1275}.

В Берлине был создан «Северокавказский комитет» из числа представителей горских народов этого региона{1276}. На территории самого Северного Кавказа развили свою деятельность «национальные комитеты»{1277}, которые были организованы для того, чтобы вызвать у горцев иллюзию участия в вопросах решения своей судьбы. В Адыгее действовали эмигранты Кабехов и Маздов{1278}. В Карачае агитационная работа среди населения велась через «Карачаевский национальный комитет», который также принял активное участие в подавлении деятельности советских партизан{1279}. В Нальчике было создано «Представительство интересов Кабардино-Балкарии»{1280}. В Ворошиловске (Ставрополе) действовало «грузинское правительство» во главе с эмигрантом С. Чавчавадзе{1281}, созданное с расчетом на будущую оккупацию Грузии.

Германские власти рассчитывали на использование антисоветских настроений калмыцкого народа, которые, как им казалось, были распространены еще с довоенного времени. Оккупанты надеялись на то, что калмыки возлагали надежды на «возрождение определенных национальных интересов под защитой Германии»{1282}. В оккупированных районах Калмыкии (оккупация продолжалась с августа 1942 г. по январь 1943 г.) было создано местное «самоуправление». К середине декабря 1942 г. оккупированные районы Калмыкии южнее дороги Элиста — Астрахань контролировали созданные оккупантами калмыцкие легионы, присутствие которых должно было создать у населения впечатление «полной автономии». Германские власти вели игру на националистических настроениях части калмыцкого населения, в том числе обещая выселить из Калмыкии все русское население весной 1943 г.{1283}

К началу 1943 г. подошел к концу период «заигрывания» нацистов с крымско-татарским населением{1284}. В мае 1943 г. «Крымский комитет» подготовил меморандум на имя Гитлера о создании крымско-татарского государства под протекторатом Германии, формировании крымско-татарской армии, очистке Крыма от представителей других национальностей. Однако этот документ был оставлен без ответа{1285}. С 1 июля 1943 г., в связи с ухудшением экономического положения Рейха, на крымских татар были распространены все те налоги и платежи, которые с самого начала оккупации платили представители остальных групп населения{1286}.

Германская политика в отношении тюркских народов (кроме крымских татар, карачаевцев, балкарцев и ногайцев, этнические территории которых попали под оккупацию) была направлена в основном на ведение агитации среди военнопленных и перемещенных лиц. В Рейхе было создано несколько тюркских организаций{1287}. «Туркестанский национальный комитет» во главе с эмигрантом В. Каюм-ханом (узбек по национальности) провозгласил своей целью «борьбу за национальное освобождение Туркестана». Создавались ячейки этой организации на местах — например, в Херсонской области из числа освобожденных оккупантами трудпоселенцев — узбеков и таджиков{1288} (хотя последние не относятся к тюркам). «Азербайджанский национальный комитет» возглавил бывший военнопленный, майор Красной Армии А. Фаталибейли-Дудангинский. Эта организация издавала газету «Азербайджан»{1289}. Татаро-башкирский «Комитет “Идель-Урал”» возглавили эмигранты А. Темир и Ш. Алмас (Г.Г. Галиуллин){1290}. «Объединение национальных писателей Туркестана», созданное при «Туркестанском комитете», ставило своей задачей освобождение тюркских народов «от российского империализма большевиков»{1291}. Работа «национальных комитетов» была призвана, прежде всего, форсировать мобилизацию военнопленных из числа представителей тюркских национальностей на вступление в коллаборационистские формирования. Для этого среди пленных разжигались антисоветские{1292}и антирусские настроения — в частности, нацисты утверждали, что «русские растоптали Туркестан», стремясь «сделать эту страну своей колонией, русифицировать ее»{1293}.

С советской стороны германская национальная политика на оккупированной территории СССР во второй период войны была воспринята как «маневрирование по отношению к населению… и даже заигрывание с ним»{1294}. Был сделан вывод, что оккупанты «пришли к убеждению, что одними репрессивными мерами и жестокостью им не удастся заставить население обслуживать немецкую армию». Такое восприятие германской политики полностью соответствовало действительности. Несмотря на перемены в ней, реальная цель нацистов на оккупированной территории СССР — «управлять другими народами»{1295} — не была пересмотрена, как и не было изменено отношение к народам Советского Союза. Г. Гиммлер в 1943 г. назвал население «восточного пространства» «зверолюдьми»{1296}, а славян — «смесью народов из низших рас с вкраплениями нордической крови, не способной к поддержанию порядка и к самоуправлению»{1297}. Изданные в 1943 г. пропагандистские материалы, предназначенные для военнослужащих вермахта, утверждали, что жители СССР — это «механизированные рабы»{1298}. Анализ писем немецких военнослужащих, проведенный германскими историками, показывает, что многие из них воспринимали русских, украинцев, белорусов и «азиатские» народы СССР как «белых негров», «варваров», «полуживотных»{1299}.

Причина корректировки германской национальной политики заключалась исключительно в стремлении оккупантов наиболее эффективным образом «использовать ресурсы занятых областей» в условиях изменившегося хода войны. Привлечение населения оккупированной территории на свою сторону, осуществленное с помощью изменения политики, как и прежде, было направлено на обеспечение «безопасности тыловых коммуникаций», мобилизацию рабочей силы{1300}, облегчение «борьбы против Красной Армии и московских банд» и «сохранение драгоценной немецкой крови»{1301}. Такие цели не скрывались от населения Германии и военнослужащих вермахта{1302}.

Внеся изменения в политику, германские власти, тем не менее, не смогли удержаться от сохранения в политике нацистских начал. Так, меры политики, которые были направлены на улучшение отношения к русскому населению и снижение уровня русофобии, были призваны продемонстрировать «превосходство» и «господство» немцев, их принадлежность к «европейской культуре». Германские власти еще раз подчеркнули, что «русский народ нуждается в постоянном руководстве», предписали «руководить русским населением… строго, единообразно и ясно», так как оно «хорошо понимает обоснованную строгость». Подчеркивалось, что «правильное управление» русским населением и пресечение его антигерманских настроений имели долгосрочные экономические цели{1303}.

Несмотря на пропаганду будущего восстановления России в рамках «Новой Европы», на деле, власти Рейха продолжали бороться с «русским империализмом». Перед вермахтом в октябре 1943 г., ввиду продолжавшегося широкомасштабного наступления Красной Армии, была поставлена задача «сдержать советско-русское вторжение» в Европу. Борьба с «русским империализмом» была объявлена «естественной необходимостью… как для Германии, так и для Европы», предпосылкой «возрождения Европы»{1304}. Таким образом, русские в глазах руководства Третьего рейха по-прежнему не имели права считаться «европейским народом» и рассматривались как народ априори «враждебный».

Германские власти в реальности не предприняли значимых действий, направленных на улучшение национального бытия народов оккупированной территории СССР. В частности, не произошло восстановление системы народного образования — так, в Калининской обл. школ было мало, и занятия велись только в начальных классах, в Запорожье были закрыты все учебные заведения. В начале 1943 г. Й. Геббельс объявил (это было сообщено только в германской прессе), что «тотальную войну должен почувствовать, прежде всего, русский народ, и поэтому лучшим просвещением для русских будет труд на пользу Германии»{1305}. Сохранялась сегрегация по национальному признаку — в том числе, кинотеатры и другие заведения «только для немцев». В Воронеже, например, русское население совсем не допускалось к посещению театров{1306}.

Истинное отношение оккупантов к белорусскому народу было отражено в речи руководителя политического отдела Генерального комиссариата «Белорутении» Мирша, произнесенной в Минске 7 апреля 1943 г. Он отметил, что для немцев «белорусский народ является политически очень чужим народом». Признание белорусов в качестве «равных» имело манипулятивные цели (Мирш отметил, что «это великодушие вознаградится нам сторицей»), так же как и педалирование «национальных чувств» и «патриотизма», которое должно было «помочь победе» Германии. Предполагалось, что после победы Германии рост национального самосознания белорусов не будет «представлять существенной опасности», так как Рейх станет «довольно сильным, чтобы с ними (белорусами. — Ф.С.) справиться»{1307}.

Сохранение манипулятивного отношения к народам Прибалтики проявилось в отрицательной реакции германского руководства на выдвинутые рядом прибалтийских политических кругов предложения о предоставлении этим территориям реальной автономии — в частности, Латвии в конце 1942 г.{1308} и Эстонии в 1943 г.{1309} Оккупанты в документах для внутреннего пользования признавали манипулятивность своей политики: «Германская гражданская администрация намеренно пробудила надежды на независимость… лишь для повышения эффекта работы и для вербовки в легион». Предоставление «самостоятельности» оговаривалось тем, что прибалты примут участие в войне на стороне Германии, а также будут «работать на новый порядок в Европе»{1310}. В случае отказа от оказания помощи, германские власти Латвии угрожали применить репрессивные методы, снизить статус латышей до «статуса чехов», а также бросить Латвию на «растерзание» большевикам{1311}.

В Прибалтике ярко проявилась реализация германскими властями принципа «Разделяй и властвуй». Так, в 1943 г. был смягчен запрет для немцев на личные контакты с латышами и эстонцами, однако сохранен запрет на контакты с литовцами, по той причине, что «литовцы — [это] народ, который так плохо себя ведет и обладает такой низкой расовой ценностью»{1312}. В Латвии региональный руководитель «Гитлерюгенд» Люер, обращаясь к представителям латышской молодежи 8 января 1943 г., сказал, что латышская молодежная организация не заслужила получения тех прав, какие есть у эстонской организации{1313}.

Статус немцев как «господ Прибалтики», который они себе присвоили, обсуждался в публичных выступлениях нацистских руководителей (но не в материалах пропаганды). В марте 1943 г. на заявление латышской общественности о том, что «латыши не чувствуют себя самостоятельным народом», оккупанты ответили: «До тех пор, пока есть хоть один немец в Латвии, мы будем хозяевами»{1314}. Военнопленный эстонец-коллаборационист из батальона «Нарва» танковой дивизии СС «Викинг» Э. Аллисте в августе 1943 г. на советском допросе показывал: «Немцы плохо относятся к солдатам-эстонцам. Они всегда подчеркивают свое превосходство»{1315}. Эстонский язык германские власти рассматривали лишь как временно терпимый «обиходный диалект удаленной германской провинции». С целью показать неравный статус немецкого и эстонского языков, был запрещен перевод Гете на эстонский язык{1316}. В Тартуском университете был оставлен только медицинский факультет, который был нужен для медицинского обслуживания вермахта. В марте 1944 г. университет был ликвидирован, и осталась только университетская клиника{1317}.

Отношение к «азиатским» народам у властей Третьего рейха оставалось неизменно презрительным. 30 января 1943 г. Гитлер в своей прокламации сказал: «Или победит Германия… и Европа, в целом, или на старый культурный континент с Востока придет внутриазиатско-большевистская волна… разрушительная и уничтожающая». Пропагандистские материалы, предназначенные для немцев, говорили (на «примере» И.В. Сталина) о том, что «типичный азиат» — это «человек без каких-либо умственных способностей, с холодным, зловещим умом, азиатской хитростью», «нечеловеческой азиатской механической жестокостью»{1318}.

В Крыму продолжалась деятельность по подготовке к будущей германской колонизации этого региона, который должен был войти непосредственно в состав Рейха, а южный берег Крыма превращен в немецкий курортный район. Планировалось, что «все жители Крыма будут депортированы; на их место будут поселены тирольцы в южной части и голландцы — в северной части»{1319}. Подготовка к депортации и германизации осуществлялась в Крыму уже с декабря 1941 г.{1320}

Лояльное отношение германских оккупационных властей к народам Кавказа и обещания даровать им национальную государственность было манипулятивным ходом германской политики. По данным советской разведки, еще летом 1941 г. Рейх обещал правительству Ирана «вознаградить» его за помощь в борьбе против СССР за счет земель кавказских народов{1321}. Возможно, имелись у нацистов и определенные планы по колонизации этого региона — на оккупированной территории Северного Кавказа было создано представительство Главного управления по делам расы и переселения СС{1322}.

Таким образом, масштабность германской национальной политики на оккупированной территории Советского Союза во второй период Великой Отечественной войны была широкой. С целью привлечь симпатии населения, снизить градус недовольства оккупацией и предотвратить сопротивление, германские власти инициировали создание национальных политических организаций, вели пропаганду «равноправного сотрудничества» народов оккупированной территории с Германией, разработали и внедрили доктрину «Новой Европы» — будущего панъевропейского надгосударственного образования, в состав которого на правах «равных» якобы должны были войти Россия, Украина, Белоруссия и страны Прибалтики.

Германская национальная политика проявила определенную вариативность. Была осуществлена «политизация» национального фактора с целью привлечь народы оккупированной территории к оказанию помощи Германии в борьбе против Советского Союза, а также ограничено разжигание русофобии, которое, однако, сохранялось в завуалированной форме в пропаганде среди «нерусских» народов. Германские власти манипулировали вопросом о предоставлении «независимости» с целью мобилизовать народы оккупированной территории на политическое и военное сотрудничество.

§ 3. КРИЗИС В РЕЛИГИОЗНОЙ СФЕРЕ:

Противоборство советской и германской религиозной политики

Во второй период войны германская религиозная политика на оккупированной территории определялась установкой, которая была дана в Инструкции РСХА от 5 февраля 1943 г.: «Религиозной деятельности гражданского населения не содействовать и не препятствовать»{1323}. Тем не менее оккупационные власти пытались манипулировать религиозным вопросом в своих целях.

Одним из направлений германской политики была дискредитация коммунистической идеологии при помощи религиозной пропаганды, которая апеллировала к тому, что «все [цивилизованные] народы верят в Бога»{1324}, и утверждала, что «религия нужна для человечества как воздух». Материалы пропаганды противопоставляли «христианскую любовь и большевистскую ненависть», говорили о большевиках как о «разрушителях русских святынь»{1325}. Значительными были результаты деятельности Псковской миссии, осуществлявшейся при поддержке командования ГА «Север» с целью отрыва русского населения от коммунистической идеологии, — ко второй половине 1942 г. число открытых Миссией храмов выросло до 221, а к началу 1944 г. — до 400.{1326}

Другим направлением политики была мобилизация конфессий на помощь германским властям{1327}. С подачи оккупантов, в марте 1943 г. глава УАПЦ архиеп. Поликарп (Сикорский) издал обращение, в котором указал, что «все здоровые и трудоспособные молодые люди должны откликнуться на призыв власти и ехать на работу в Германию». Глава УПЦ архиеп. Алексий (Громадский) издал аналогичное обращение, отметив, что «украинскому народу нужно будет войти в семью цивилизованных народов и занять надлежащее ему место»{1328}. 19 марта 1943 г. было опубликовано «Воззвание к русским старообрядцам в Литве», содержавшее призыв вступать в германскую армию{1329}. В ноябре 1943 г. глава ЭАПЦ митр. Александр (Паулус) выступил с речью, в которой сказал, что «эстонский народ никогда не принадлежал к составу Советского Союза и не хочет принадлежать к его составу»{1330}.

Оккупационные власти пытались дискредитировать позитивные аспекты советской религиозной политики путем утверждений о ее «лживости», напоминая, что «Сталин… разрушал все храмы, сгноил в лагерях Соловков и Сибири тысячи священников и сотни тысяч верующих»{1331}. Германская пропаганда утверждала, что цель изменений в советской религиозной политике состояла в том, что большевики хотели не «вернуть народу религию, а… лишь прибрать к рукам церковь, чтобы… с ее помощью, распространяя свою власть на внутренний мир порабощенных ими людей, заставить служить себе и ту последнюю скрытую силу, которая сохранилась в русских людях и заключается в их религиозности»{1332}. Празднование Пасхи 25 апреля 1943 г., которое в Западной Белоруссии прошло при поддержке германских властей, должно было убедить население в том, что «есть огромная разница между национал-социалистическим государством Адольфа Гитлера и советской системой». В пасхальные дни 1943 г. оккупанты организовали для местного населения чтение пропагандистских лекций в церквах{1333}. Глава ЭАПЦ митр. Александр (Паулус) в упоминавшейся речи, произнесенной в ноябре 1943 г., подчеркнул, что в СССР «невозможна и в настоящее время недействительна свобода религии». В Прибалтике к ведению пропаганды о советских «гонениях на церковь» были привлечены также католические деятели. Например, 28 февраля 1943 г. по радио с пронацистской и антирусской речью выступил литовский католический священник Сперанскас{1334}.

В период оккупации Северного Кавказа под властью Германии оказались значительные территории с православным (русские, украинцы, осетины и др.), буддийским (калмыки) и мусульманским населением (адыгейцы, балкарцы, ингуши, кабардинцы, карачаевцы, ногайцы, черкесы и др.). Оккупанты отмечали высокую религиозность населения казачьих районов{1335}, которую пытались использовать в своих целях. После вступления вермахта в Новочеркасск, в городском соборе были организованы торжественные богослужения. Во многих станицах были восстановлены храмы{1336} — например, на Кубани было открыто 192 церкви{1337}. Германские власти отмечали, что «открытие церквей… приносит большую радость населению», и эта радость «так велика, что они (казаки. — Ф.С.) приглашают немецких солдат в качестве крестных», а также проводят «благодарственные молитвы в церквях и на открытом воздухе»{1338}.

Германские власти заигрывали с мусульманами Северного Кавказа, предоставив «свободу вероисповедания» и демонстрируя уважение к исламу — так, нацистская пропаганда сообщала о том, что в Берлине есть мечеть и мусульманское кладбище{1339}. В декабре 1942 г. в Кабардино-Балкарии и Карачае было организовано празднование «Курбан-байрама», посвященное «освобождению от большевиков», в котором приняли участие представители немецкого командования{1340}. «Мусульманский фактор» использовался в германской пропаганде и после отступления с Кавказа — так, 26 февраля 1943 г. она сообщила о мифической «резне мусульманского населения в СССР», якобы осуществленной в качестве мести за то, что «мусульманское население симпатизировало германским и союзным им войскам»{1341}.

Оккупационные власти Калмыкии разрешили буддистам «свободное отправление религиозного культа». Импровизированные буддийские храмы были открыты в населенных пунктах этого региона (Яшкуль, Оргакин, Ики-Бурул, Бага-Чонос), а также Калмыцкого района Ростовской области{1342}. При Калмыцком добровольческом корпусе, созданном оккупантами, состоял лама Г.Н. Батыров (бывший лама Шебенеровского хурула){1343}. Однако после освобождения национальных регионов Северного Кавказа и Калмыкии Красной Армией (к февралю 1943 г.) значимость исламского фактора в германской политике существенно снизилась, а буддийского фактора — фактически сошла на нет.

В целом во второй период войны в религиозной ситуации на оккупированной территории СССР возник кризис. Во-первых, ему способствовала противоречивость, которой с самого начала оккупации характеризовалась германская религиозная политика, которая проявилась, в том числе, в противостоянии разных ведомств Рейха. Например, инициатива Министерства «восточных территорий» по созданию объединенной Украинской Православной Церкви во главе с Патриархом не увенчалась успехом из-за противодействия со стороны руководства РК «Украина»{1344}.

Во-вторых, реальное отношение к германским властям со стороны церковных иерархов изменилось в худшую сторону. Глава УАПЦ архиеп. Поликарп, ранее приветствовавший оккупантов, протестовал против брутального обращения с населением{1345}. Глава УГКЦ митр. А. Шептицкий, который вначале принял германцев как освободителей, разочаровался в них и утратил свой германофильский настрой{1346}, в том числе, из-за нацистской политики уничтожения еврейского населения. Он был встревожен вовлечением украинской полиции в эти акции и даже направил Г. Гиммлеру письмо с требованием прекратить эту практику. В отчетах германской полиции отмечалось, что к концу 1943 г. митр. А. Шептицкий стал считать нацизм худшим злом, чем коммунизм{1347}.

Церковный сепаратизм, который поддерживали оккупанты, также способствовал эскалации религиозного кризиса. На Украине продолжалась борьба УАПЦ с УПЦ, которая часто делалась руками ОУН. Оуновцы заставляли духовенство совершать службы на украинском языке и убивали тех священников, которые не разделяли националистические взгляды{1348}. Так, 7 мая 1943 г. был убит глава УПЦ архиеп. Алексий (Громадский), в сентябре 1943 г. — глава Владимиро-Волынской епархии УПЦ еп. Мануил (Тарновский){1349}. В Белоруссии архиеп. Филофей (Нарко) и его соратники, стремясь к «белорусизации» церковной жизни и агитируя против Московской Патриархии, пытались заменить русских священников на белорусов, сеяли вражду между священниками Западной и Восточной Белоруссии{1350}.

Таким образом, масштабность германской религиозной политики во второй период войны не была широкой, хотя сами по себе последствия «религиозного возрождения» на оккупированной территории были довольно значительными. Несомненно, что оно оказало заметное влияние на изменение религиозной политики советского руководства{1351}. Вариативность германской религиозной политики также была невысокой. Хотя оккупационные власти пытались использовать конфессии в своих интересах, противоречивость и манипулятивность нацистской политики привели к углублению религиозного кризиса.

Эффективность германской религиозной политики во второй период войны существенно снизилась. Оккупационные власти стали терять позиции в религиозной сфере, которые они завоевали в начале войны с объявлением религиозной свободы. Этому способствовали эскалация религиозного кризиса, неприятие православным населением попыток использовать Церковь для ведения антисоветской{1352} и антирусской пропаганды{1353}, а также оскорбительное отношение германских военнослужащих к священникам и верующим, святотатство по отношению к храмам, которые оккупанты занимали под кабаки и конюшни{1354}, иконам, которые сжигали в печах как дрова. В Прибалтике недовольство населения вызвало проведенное оккупантами изъятие церковных колоколов{1355}.

Снижению эффективности германской политики в значительной степени способствовала реформа советской религиозной политики, осуществленная во второй период войны. Его начало было положено публикацией 10 ноября 1942 г. в центральной советской прессе телеграмм высших иерархов РПЦ — Патриаршего Местоблюстителя, митр. Сергия (Страгородского), и экзарха Украины, митр. Николая (Ярушевича), — адресованных И.В. Сталину по случаю 25-летней годовщины Советской власти{1356}. Эта пропагандистская акция свидетельствовала не только о принятии советским руководством патриотической политики РПЦ, но и об официальном сближении позиций Церкви и государства, в том числе по ситуации на оккупированной территории СССР.

Советская пропаганда на оккупированной территории распространяла информацию о позитивных изменениях в положении религии в СССР. Так, в 1942 г. по решению Политбюро ЦК ВКП(б){1357}, но под эгидой Московской Патриархии, в дорогом для военных времен исполнении была издана книга «Правда о религии в России», которая рассказывала о том, что в СССР царит свобода совести. Эта книга в 1942–1943 гг. была распространена, в том числе, на оккупированной территории страны{1358}.

С 1943 г. советское командование и Московская Патриархия, а также другие конфессии, усилили согласованные действия с целью расширить влияние на религиозную жизнь в оккупированных регионах СССР. В марте 1943 г. РПЦ осудила украинских «раскольников» и коллаборационистов, выдвинув их лидеру архиеп. Поликарпу (Сикорскому) требование «оправдаться»{1359}. На оккупированной территории были распространены патриотические обращения Патриаршего Местоблюстителя, митр. Сергия («Рождественское» от 4 января 1943 г. и посвященное двухлетию Отечественной войны), а также обращение Ленинградского митр. Алексия (Симанского) к населению оккупированной территории Ленинградской области от 25 апреля 1943 г. В этих посланиях говорилось о ненависти немцев к русскому народу и православию, содержались призывы к борьбе с германскими захватчиками{1360}. Через Всеславянский антифашистский комитет были распространены обращения иерархов РПЦ, в том числе под заголовками «Бог благословляет народную справедливую войну против гитлеровских захватчиков», «О свободе религии в СССР», «Немцы — злейшие враги христиан» и др.{1361} На оккупированной территории также были распространены обращения главы РСПЦ архиеп. Иринарха, в которых он призывал помогать партизанам и Красной Армии, и патриотическое обращение к верующим-протестантам, изданное от имени Всесоюзного совета евангельских христиан (ВСЕХ){1362}.

Советская политика была направлена на дискредитацию германской религиозной политики на оккупированной территории СССР: так, сообщения ЧГК содержали данные о разрушении оккупантами церквей{1363}, а партизанским отрядам в апреле 1943 г. было дано указание распространять среди населения оккупированных территорий имевшиеся данные об убийствах оккупантами мирных жителей, прятавшихся в церквах{1364}.

Окончательно перелом в советской религиозной политике обозначился 4 сентября 1943 г., когда состоялась встреча И.В. Сталина с Патриаршим Местоблюстителем, митр. Сергием (Страгородским), митр. Алексием (Симанским) и митр. Николаем (Ярушевичем). Последствия этой встречи явились переломными для всей истории Церкви в советское время. 8 сентября 1943 г. при поддержке государства был созван Собор, в котором приняли участие 19 высших иерархов. На Соборе были избраны Патриарх Московский и всея Руси (им стал митр. Сергий (Страгородский) и Священный Синод. Патриархат, с октября 1941 г. находившийся в эвакуации, был возвращен в Москву, где ему был предоставлен особняк бывшего германского посольства. Было возобновлено издание «Журнала Московской Патриархии», открыты Православный богословский институт и богословско-пастырские курсы, приняты другие меры по облегчению положения РПЦ{1365}. В системе советских государственных органов было создано специальное ведомство — Совет по делам РПЦ при СНК СССР.

Причины принятия Советским руководством решения о стратегическом союзе («конкордате») с Русской Православной Церковью были как внутриполитическими (моральная мобилизация верующих, сбор пожертвований среди них, борьба с коллаборационизмом на оккупированной территории, ресоветизация освобожденной территории), так и внешнеполитическими. Причем последние причины оказались решающими. Нельзя согласиться с мнением, что решение о заключении «конкордата» с РПЦ вызвал «катастрофический для СССР ход боевых действий», который «заставил Сталина мобилизовать для обороны все национальные резервы, в том числе и Русскую Православную Церковь в качестве народной, моральной силы»{1366}. В первый период войны, когда ход боевых действий был, по большей мере, не в пользу СССР (июнь 1941 г. — ноябрь 1942 г.), советское руководство союз с Церковью не заключило. Он состоялся только после окончательного перелома в войне, происшедшего после Курской битвы (лето 1943 г.), когда правительство СССР начало вплотную размышлять о послевоенном устройстве мира.

Реформа советской религиозной политики оказала воздействие на положение в религиозной сфере на оккупированной территории страны в нескольких аспектах. Во-первых, был четко обозначен отказ руководства СССР от искоренения религии, что в условиях коренного перелома в войне уже не могло рассматриваться как проявление «слабости» или вынужденных уступок со стороны советского правительства. Во-вторых, церковные сепаратисты на оккупированной территории СССР получили однозначный сигнал о том, что их устремления, направленные против РПЦ, воспринимаются советским правительством резко отрицательно. В октябре 1943 г. советское руководство приняло решение о прекращении православного сепаратизма на тыловой территории СССР, приняв меры к форсированию «распада Обновленческой церкви»{1367} и возвращения ее приходов в лоно РПЦ. Несмотря на то, что в ноябре 1943 г. при поддержке И.В. Сталина Синод РПЦ признал автокефалию ГПЦ (де-факто она была восстановлена в 1917 г.), грузинское православие, имевшее более древнюю историю, чем русское, должно было оставаться исключением, а не прецедентом{1368}.

Одновременно с заключением «конкордата» с РПЦ, произошла официальная нормализация отношений советской власти с другими конфессиями, в том числе евангелической (ВСЕХ){1369}, армяно-григорианской (ААЦ){1370} и исламской{1371}. Возможности протестантских религиозных центров были использованы и при борьбе с уклонением баптистов и евангелистов, проживавших на освобожденной территории СССР, от военной службы. В декабре 1943 г. НКГБ СССР распространил среди протестантов патриотическое обращение «по военному вопросу» от имени «Всесоюзного совета евангельских христиан и баптистов» (ВСЕХБ). На проведенном в Ташкенте 15–20 октября 1943 г. первом курултае улемов Средней Азии и Казахстана, в числе прочих, было принято обращение к верующим мусульманам Крыма, в котором говорилось о том, что нацисты поставили своей целью осквернить мусульманские святыни, считают «все народы мира низшей расой, а восточные, мусульманские народы — обезьянами». Обращение утверждало о ликвидации оккупантами «национальной самостоятельности крымских мусульман» и их издевательствам над мусульманскими «бытовыми обычаями и религией»{1372}.

Несмотря на существенное улучшение положения РПЦ и других конфессий в СССР, изменения в советской религиозной политике, в целом, носили пропагандистский характер. 26 ноября 1943 г. СНК СССР издал постановление «О порядке открытия церквей», согласно которому решение об открытии каждого конкретного храма должно было рассматриваться СНК республик и облкрайисполкомами, а затем утверждаться в Совете по делам РПЦ. В то же время отказ в открытии храма утверждался на месте{1373}. Совет по делам РПЦ руководствовался прямым указанием В.М. Молотова, данным осенью 1943 г.: «Пока не следует давать никаких разрешений на открытие церквей… Открыть церкви в некоторых местах придется, но нужно будет сдерживать решение этого вопроса Правительством»{1374}. В итоге из поступивших в 1944–1945 гг. в Совет по делам РПЦ 5770 ходатайств об открытии храмов, было удовлетворено только 414{1375}, то есть 7,2%.

На территории, освобожденной от оккупации, происшедшее при оккупантах «религиозное возрождение» представляло серьезную проблему для советской власти{1376}, в связи с чем было принято решение проводить религиозную политику в освобожденных регионах с осторожностью. Так, например, в Курске почти все открытые во время оккупации церкви продолжали работать и после освобождения{1377}. В первое время не подвергались преследованиям и некоторые церковные сепаратисты. Так, архиеп. Феофил (Бундовский), имевший в УПЦ титул митрополита, после освобождения Харькова в августе 1943 г. получил просьбу от советского командования «управлять приходами, которые освобождены, и которые будут освобождаться постепенно». Тем не менее власти сразу же начали проверку деятельности сепаратистов, особенно тех, среди которых бытовали националистические устремления{1378}. В ноябре 1943 г. архиеп. Феофил (Булдовский) был арестован НКГБ и позднее скончался в тюрьме.

Восприятие германскими властями перемен в советской религиозной политике, в целом, соответствовало тому, что говорила о ней нацистская пропаганда. Оккупанты сделали вывод, что «нельзя поверить в эволюцию» советской власти, а «все уступки в сторону Церкви со стороны большевистского государства поэтому являются временной концессией, которая позднее будет отменена»{1379}. Аналогичным образом была воспринята новая религиозная политика СССР многими представителями русской эмиграции, включая руководство и рядовых клириков РПЦЗ{1380}, а также в Католической церкви{1381}. Хотя такие выводы во многом соответствовали действительности, они не могли умалить того воздействия, который произвела реформа советской религиозной политики на настроения верующих в тылу СССР и на оккупированной территории.

Эффективность советской религиозной политики на оккупированной территории СССР была высокой — здесь существенное воздействие на положение в религиозной сфере оказал перелом в отношениях между государством и РПЦ, и как следствие — с другими религиозными общинами СССР. В результате совместных действий советских пропагандистов и иерархов Церкви, с 1943 г. доля сторонников Московской Патриархии среди клира оккупированных областей постоянно росла. Многие сельские священники, в частности, в Белоруссии, стали согласовывать свои действия с партизанами{1382}, а храмы превратились в центры русского национального самосознания, проявления патриотических чувств. Вокруг них сплотилась значительная часть населения{1383}. Так, по данным советских партизан, в Пинской обл. духовенство в начале войны «оказывало свои услуги немцам». Однако после того, как партизаны провели разъяснительную работу и доказали священникам, что, «помогая немцам, они изменяют своему народу, родине и в этом случае не могут быть попами, а только предателями своего народа», священники «начали работать против немцев в пользу партизан». В частности, они проводили молебны за партизан, выведывали на исповеди у коллаборационистов их настроения, зачитывали послания иерархов РПЦ{1384}. Даже некие «русские националисты», пропагандировавшие борьбу «против большевиков и немцев», в своих листовках, распространенных на оккупированной территории СССР, признавали, что «Советы… провозгласили религиозную свободу»{1385}.

В то же время масштабность советской религиозной политики была не очень широкой — она касалась, в основном, пропагандистской сферы и легализации отношений между государством и конфессиями. Реальное улучшение положения религиозных организаций коснулось отдельных сфер их деятельности (восстановление духовных семинарий, религиозных изданий и т.п.), но не было широким на «низовом уровне», так как количество открытых храмов было небольшим. На оккупированной территории советская религиозная политика заключалась, в основном, в широкой патриотической пропаганде, которая велась от имени конфессий. Вариативность советской политики проявилась в том, что политика на освобожденной территории СССР, где значительными были последствия «религиозного возрождения», отличалась от политики в тыловых регионах страны.

§ 4. «ДОБРОВОЛЬНО-ПРИНУДИТЕЛЬНАЯ» МОБИЛИЗАЦИЯ:

Национальный фактор в военном коллаборационизме — РОА и «легионы»

К началу 1943 г. численность подразделений «Вермахта», набранных из представителей народов СССР, которые с августа 1942 г. получили наименование «восточные войска», составила 130–150 тыс. чел.{1386} Кроме того, продолжали активно функционировать местные «службы охраны порядка». В январе 1943 г. в ОКХ было создано «Управление восточных войск» во главе с генерал-лейтенантом X. Хельмигом{1387}. Состав этих вооруженных формирований был регламентирован следующим образом: «Сумма всех входящих в немецкую армию и в добровольческие боевые соединения русских добровольцев обозначается как “Русская освободительная армия”, украинцы составляют “Украинскую освободительную армию”, представители тюркских народов составляют “грузинские, азербайджанские, армянские, туркестанские, северокавказские[51], волжско-татарские легионы”, казаки составляют отряды донских, кубанских, терских и т.д. казаков»{1388}.[52]

В начале 1943 г., в связи с ухудшением положения на фронте и истощением людских ресурсов Германии, нацистские власти приняли решение о форсировании «добровольно-принудительной» мобилизации, которая была начата с регистрации мужского населения оккупированной территории СССР в возрасте от 14–18 до 45–60 лет. Затем была объявлена мобилизация в полицейские и охранные части под угрозой подвергнуться расправе как «партизан» и спровоцировать репрессии в отношении своей семьи. Сначала эти меры были приняты в прифронтовой полосе, а затем мобилизация на военную службу или трудовую повинность была объявлена во всех остальных оккупированных областях{1389}.

Целью германской пропаганды, направленной на мотивацию представителей населения оккупированной территории СССР к вступлению в «восточные формирования», «охранные части» или полицию, было сделать из них «надежных союзников Германии, которые были бы кровно заинтересованы в исходе борьбы и вооружены против большевистской пропаганды». Для мотивации «добровольцев» всех национальностей использовалась, прежде всего, антисоветская пропаганда. Оккупанты также пытались внушить гражданам Советского Союза, что они должны искупить свою «вину» перед человечеством, «смыть позор большевизма». Так, русских «добровольцев» уверяли, что война на стороне Германии является «Отечественной Освободительной войной», которая «несет русскому народу и его Родине национальное возрождение и освобождение от сталинского ига»{1390}. Нацистская пропаганда в Прибалтике утверждала, что «многие тысячи… [ее] лучших сынов уже сражаются плечом к плечу с немецкими солдатами и их союзниками на фронте, который защищает Европу от разрушения»{1391}. В Латвии, с целью сделать службу в коллаборационистских формированиях более привлекательной, германские власти придали местному легиону «национальные» черты, в том числе «разрешали петь латышский национальный гимн, вывешивать латышский флаг вместе с немецким»{1392}. С пропагандистскими целями рижское радио передавало «латышский солдатский час», а в местной прессе публиковались сведения о награждении латышских добровольцев «Железным крестом». Представителей тюркских, кавказских и других «азиатских» народов призывали продолжить дело предков, которые «терпели страдания от колониального гнета Царской империи и вели постоянную самоотверженную святую борьбу за вашу национальную свободу, независимость и веру»{1393}.

Другим аспектом нацистской пропаганды, направленной на коллаборационистов, была концепция «дружбы» между народами Германии и СССР. Так, русским «добровольцам» внушали, что «несмотря на то, что германцы и русские по их характеру и их внутреннему складу являются совершенно разными народами», «все теснее становится содружество германо-русского оружия в их совместной борьбе против общего врага германского и русского народа, против иудо-большевизма». Германская пропаганда апеллировала к истории, которая якобы давала примеры того, что «добрососедские отношения с Германией были всегда благотворны для русского народа», а «вражда с Германией всегда приносила ему лишь вред»{1394}. В Прибалтике пропаганда утверждала, что мобилизация в легионы — это признание равенства с немцами{1395}.

Проводилась среди «добровольцев» также нацистская агитация. На курсах пропагандистов из числа советских военнопленных, организованных в Берлине на базе «Шталага III-D», читали лекции о «расовой науке», «еврействе» и национал-социализме{1396}. Использовалась также антикапиталистическая риторика — «добровольцев» призывали сражаться «за новую национальную Россию без большевиков и капиталистов». Еще одним аспектом мотивации была манипуляция доктриной «Новой Европы», место в которой, как провозгласили германские власти, должны были получить только те народы, которые приняли участие в борьбе против большевизма и внесли в нее «решающий вклад»{1397}.

Наибольшим по численности «легионом» являлась «Русская освободительная армия» (РОА), о вступлении в ряды которой среди русского населения оккупированной территории СССР и советских военнопленных велась усиленная пропаганда{1398}. В декабре 1942 г. соратники А.А. Власова — В.Ф. Малышкин, И.А. Благовещенский и М. А. Зыков — объявили о создании «Русского комитета» и РОА советским военнопленным в берлинском «Шталаге III-D». А.А. Власов указывал, что вербовать в РОА, в первую очередь, необходимо «лиц, добровольно перешедших на сторону немцев», а также военнопленных и жителей оккупированной территории. А.А. Власов заявлял, что «РОА будет самостоятельной армией», потому что «созданные в данное время отдельные соединения при германских частях будут от них изъяты и объединены под руководством русских офицеров», а высшее командование РОА будет координировать свои действия с немецким высшим командованием, «как с союзными войсками»{1399}. Такие заявления отражали только желания А.А. Власова, но не намерения властей Третьего рейха, которые на данном этапе не предусматривали создания единой «русской армии».

В Киеве, Орле, Смоленске и др. городах были созданы «офицерские школы РОА», в которых в течение 4 мес. проходили обучение 250–300 чел. из числа бывших советских военнопленных{1400}. Вербовка и последующее пропагандистское обслуживание «добровольцев» осуществлялись при помощи «русских рот пропаганды», которые издавали брошюры, листовки, воззвания, а также организовывали самодеятельность, посещение театров и кино, выступления артистов и пр. Одной из целей деятельности «рот пропаганды» было обозначено «укрепление дружбы и хороших взаимоотношений» между «добровольцами» и их «германскими товарищами»{1401}, что явно было одним из наиболее уязвимых мест германской политики.

Практическую деятельность по вербовке в РОА можно проиллюстрировать на примере Крыма. В декабре 1942 г. в газете «Голос Крыма» было опубликовано объявление о «записи добровольцами в немецкую армию», в котором сообщалось, что «на Украине уже успешно проведена мобилизация», поэтому «теперь пришло время и населению Крыма выявить свои дружественные чувства к их освободительнице — германской армии». В начале 1943 г. старосты по указанию оккупационных властей стали проводить с населением беседы о вербовке в РОА. В Симферополе был напечатан большим тиражом приказ о мобилизации в РОА. Начало мобилизации намечалось на первые числа мая 1943 г., однако этого не произошло{1402}.

Причина того, что всеобщая мобилизация в РОА на оккупированной территории СССР так и не была объявлена, находилась в нерешительности германских властей в создании единого русского коллаборационистского формирования. Нацисты опасались, что оно станет неуправляемым. В том числе поэтому была ограничена деятельность А.А. Власова, о чем говорилось выше. РОА не была собрана в единое военное формирование, как это и планировали германские власти, и оставалась собирательным названием для отдельных русских «добровольческих» подразделений, приданных частям вермахта{1403}.

Формирование воинских подразделений вермахта из числа казаков, в основном, проходило на добровольной основе. Вербовка казаков оккупантами особенно усилилась после вступления вермахта на Дон и Северный Кавказ летом 1942 г. В конце сентября 1942 г. генерал П.Н. Краснов сообщил атаману «Общеказачьего объединения в Германии» Е.И. Балабину, что «более семи тысяч пеших и конных казаков сражаются вместе с немцами за свободу Тихого Дона»{1404}. Среди казаков, вступивших в коллаборационистские формирования, бытовали резко выраженные антисоветские настроения{1405}. Представители казаков в рядах германских войск рассматривались как «равные соратники», сражающиеся «плечом к плечу против большевистского врага». Из числа казаков создавались пехотные «сотни» и конные эскадроны{1406}. Один из экспериментов по созданию воинских частей вермахта из казаков возглавил бывший полковник белой Донской армии СВ. Павлов, который в период оккупации утвердился в качестве атамана в Новочеркасске, где создал местную полицию{1407}. Осенью 1942 г. под его командованием было сформировано несколько казачьих сотен в Краснодарском крае{1408}. В феврале — марте 1943 г., после оставления Новочеркасска, СВ. Павлов основал «казачье управление» в Кривом Роге, где из числа беженцев сформировал пять казачьих полков. Впоследствии, отряд СВ. Павлова был направлен на борьбу с партизанами на Украине, в Белоруссии{1409} и Польше{1410}. В сентябре 1943 г. генерал П.Н. Краснов был назначен главой вновь созданного Центрального казачьего управления вермахта{1411} и вплотную занялся созданием казачьей дивизии, которая была сформирована под командованием Г. фон Паннвица в Млаве (Польша) в сентябре 1943 г. В ее составе было 18 тыс. чел., из них более 5 тыс. немцев{1412}. В октябре 1943 г. дивизия была отправлена в Югославию для участия в карательных операциях против красных партизан И.Б. Тито{1413}. Очевидно, германские власти воздержались от отправки казаков на советско-германский фронт ввиду возможности разложения казачьих частей советской пропагандой, особенно в условиях коренного перелома в войне.

На Украине во второй период Великой Отечественной войны оккупанты не создали единого военного формирования из числа местных коллаборационистов — только, как в случае РОА, в пропагандистских целях для украинских подразделений использовалось собирательное наименование «Украинская освободительная армия» (УВВ). Тем не менее продолжали действовать и пополняться подразделения украинских «Шума»{1414}. С апреля 1943 г. началась вербовка населения Дистрикта «Галиция» в одноименную дивизию СС{1415}, которая, однако, во второй период войны на фронт отправлена не была.

В Прибалтике вербовка добровольцев в боевые части началась раньше других оккупированных территорий и осуществлялась в рамках СС. В «Эстонский легион СС», о создании которого было объявлено в августе 1942 г., к середине октября 1942 г. удалось набрать только 500 чел.{1416} В ноябре 1942 г. была объявлена мобилизация мужчин 1925 г.р.{1417}, после чего к марту 1943 г. «легион» удалось сформировать — было мобилизовано 12,1 тыс. чел.{1418} «Легион» был отправлен на северный участок Восточного фронта, где в ноябре 1943 г. принял участие в боях под Невелем{1419}.

«Латышский легион СС» был набран к февралю 1943 г. на «добровольно-принудительной» основе — было мобилизовано 35,2 тыс. чел. Командирами латышских подразделений были назначены немцы, а генерал-инспектор «Латышского легиона» Р. Бангерскис получил лишь номинальные полномочия{1420}. Во второй период войны «Латышский легион» на фронт отправлен не был. В октябре — ноябре 1943 г. была проведена новая мобилизация в Латвии и Эстонии{1421}, которая также не дала ожидаемых результатов. В Латвии в легион явилось только 5,6 тыс. чел.{1422} Латыши были разочарованы тем, что не сбылись их надежды на то, что «их легион будет под командованием латышского генерала и что высшими офицерами также будут латыши»{1423}. В Эстонии удалось призвать не более 2,5–3 тыс. чел.{1424}

В Литве набрать добровольцев в части СС не удалось{1425}. 17 марта 1943 г. СС прекратила усилия по вербовке в этом регионе, а литовцы были провозглашены «недостойными носить форму СС». Однако поражения на фронте заставили германские власти вновь обратиться к идее о мобилизации литовцев. Летом 1943 г. в Литве, с целью усиления мобилизационной пропаганды, была созвана «Вселитовская конференция» и при Директорате создан орган под названием «Taryba» («Совет») по аналогии с названием органа, который провозгласил независимость Литвы в 1918 г. Оккупанты надеялись, что такая модификация сможет облегчить мобилизацию, которая была вскоре объявлена{1426}. Слухи о предстоящей мобилизации, распространившиеся в Литве в ноябре 1943 г., вызвали «сильное волнение населения»{1427}, которое, очевидно, не желало принимать участие в военных действиях. В итоге мобилизация провалилась.

Основными задачами коллаборационистских формирований из числа крымских татар во второй период Великой Отечественной войны оставались «самозащита от партизан» и береговая охрана. Использование крымских татар на передовой не допускалось. Коллаборационистские формирования, созданные из представителей других тюркских народов, напротив, подлежали использованию в боевых действиях{1428}. На оккупированной территории Калмыкии к ноябрю 1942 г. был создан «Калмыцкий кавалерийский корпус» численностью до 1,5 тыс. чел.{1429}. В Приютненском и Черноземельском улусах республики также действовал отряд конной полиции численностью от 40 до 70 чел. В оккупированной Кабардино-Балкарии был создан национальный «легион» численностью 400 чел. (3 эскадрона). После ухода вермахта с Кавказа это подразделение было переброшено во Францию{1430}.

В основном сформированные оккупантами «добровольческие» части использовались для охраны железных дорог и военных объектов, в качестве различных вспомогательных и тыловых подразделений, в операциях непосредственно на фронте — часто в качестве прикрытия для отступавших немецких войск{1431}. К лету 1943 г. обозы некоторых германских войск полностью обслуживались «добровольцами»{1432}. Мобилизация населения оккупированных территорий в боевые и вспомогательные части вермахта способствовала сокращению некомплекта личного состава. Если к 1 июня 1943 г. некомплект в вермахте составлял 620 тыс. чел., то к 1 июля 1943 г. путем сокращения штатов, реорганизации и мобилизации «добровольцев», некомплект был снижен до 194 тыс. чел. С августа 1943 г. по штату в пехотной дивизии вермахта состояло 10,7 тыс. немецких военнослужащих и 2 тыс. «добровольцев»{1433}. К июню 1943 г. общая численность «восточных формирований» составляла 220–320 тыс., к концу 1943 г. — 370 тыс. чел., а также 150–250 тыс. «Хиви»{1434}. За счет «добровольно-принудительной» мобилизации оккупантам также удалось сформировать многочисленную полицию. Гарнизоны немецких, а чаще венгерских, итальянских и пр. солдат остались лишь в крупных городах и важных узловых пунктах, а во всех остальных местах дислоцировалась только местная полиция, подчинявшаяся немецкому коменданту. Полиция стала основной силой, при помощи которой оккупанты осуществляли борьбу против партизан{1435}.

Некоторые «восточные формирования» успешно действовали на фронте. По советским данным, в апреле 1943 г. на территории Курской области «сражалось вместе с немцами против Красной Армии более 1000 человек [из числа местной] молодежи»{1436}. Активно воевали на стороне Германии 804-й и 805-й азербайджанский, 879-й армянский батальоны{1437}. «Калмыцкий кавалерийский корпус» уходил из региона последним, прикрывая отход частей вермахта{1438}. Военнослужащие ряда коллаборационистских подразделений — прежде всего, «полицаи» и каратели — совершили тяжкие военные преступления. Сами оккупанты указывали в августе 1943 г. на наличие зверств со стороны коллаборационистов по отношению к мирному населению, причиной чего они считали «личную ненависть и жажду мести против НКВД»{1439}. Коллаборационисты принимали активное участие в уничтожении гражданского населения России{1440}, Украины и Белоруссии (в том числе в сожжении жителей деревни Хатынь). В Латвии оккупанты и их пособники истребили более 313 тыс. мирных жителей, в том числе 39 тыс. детей, а также 330 тыс. советских военнопленных. В Эстонии местная полиция помогла оккупантам уничтожить более 58 тыс. мирных жителей и 64 тыс. советских военнопленных. В Литве военные коллаборационисты убили около 40 тыс. чел.{1441}

В то же время имело место дезертирство части коллаборационистов и их переход на сторону Красной Армии. Уже в августе 1942 г. в докладных записках ЦШПД отмечалось, что «устойчивость этих формирований невысокая», «имеется много случаев, когда при первых же столкновениях с партизанами полицейские и каратели разбегались и частично переходили на сторону партизан», были выявлены «вооруженные выступления этих частей против немцев и их прихвостней». Аналогичные сведения содержатся в германских документах{1442}. Деятельность, направленная против коллаборационизма, проявлялась и в лагерях советских военнопленных. Так, в лагере Калвария в Литве некоторые пленные вели активную агитацию против вступления в РОА, в результате чего 25 чел., ранее согласившихся вступить в РОА, отказались от своих заявлений{1443}.

Отмечались случаи перехода коллаборационистов на советскую сторону. В Идрице, Опочке, Новоржеве и других населенных пунктах Ленинградской и Калининской обл. в начале 1943 г. на сторону партизан перешли украинские полицейские (всего не менее 71 чел.). В Латвии в октябре 1943 г. на сторону партизан перешла часть солдат 283-го русского батальона, в декабре 1943 г. — группа латышских легионеров{1444}. В феврале 1943 г. на сторону партизан перешел 825-й волжско-татарский батальон, дислоцировавшийся в Витебской области{1445}, в сентябре 1943 г. — на сторону Красной Армии в районе Киева перешел туркестанский батальон в составе 360 чел., которые перед этим перебили 60 немецких офицеров и унтер-офицеров{1446}. В Крыму в октябре 1943 г. из I/73-го азербайджанского батальона бежали 60 чел., которые создали партизанский отряд{1447}. В Южном партизанском соединении Крыма из числа бывших коллаборационистов были созданы 2-й грузинский и 8-й азербайджанский отряды{1448}. На сторону советских партизан также перешел 152-й крымско-татарский батальон{1449}.

Один из наиболее резонансных фактов перехода «восточных частей» на советскую сторону — судьба русского легиона «Дружина» (под командованием В.В. Гиля), который в марте 1943 г. был переформирован в «1-й русский национальный полк СС». В июле 1943 г. личный состав полка был доведен до 3 тыс. чел., и он был переименован в «1-ю русскую национальную бригаду», номинально вошедшую в состав РОА{1450}. Однако в августе 1943 г. это подразделение почти в полном составе перешло на сторону советских партизан{1451}. Причинами этого были, во-первых, личное разочарование командования бригады в сотрудничестве с оккупантами{1452}, во-вторых, нарастание в бригаде антинацистских настроений, которые подкреплялись партизанской пропагандой. Германская пропаганда, в свою очередь, называла В.В. Гиля «провокатором НКВД»{1453}. Решением ЦК КП(б)Б перешедшая на советскую сторону бригада была переименована в «Первую антифашистскую». В.В. Гиль получил звание полковника и был награжден орденом Красной Звезды{1454}. Бригада сражалась с оккупантами в Лепельском районе Витебской области. В.В. Гиль погиб в мае 1944 г. в бою с карателями{1455}.

Советская пропаганда, направленная на военных коллаборационистов, убеждала их в том, что после перехода на советскую сторону они не подвергнутся репрессиям. Коллаборационистам сообщали о том, что на советской стороне известно о принудительном характере их службы в германских частях{1456}.

В условиях нелояльности ряда коллаборационистских формирований, перед германским командованием встала необходимость разоружения некоторых «восточных частей» и применения репрессий. В частности, в феврале 1943 г. в Могилеве были разоружены несколько украинских отрядов, при этом 1350 чел. были отправлены в лагеря для военнопленных, а 105 командиров посажены в тюрьму. По данным советской разведки, в январе — феврале 1943 г. в Идрице было расстреляно 125 чел. из числа мобилизованных русских, которые отказались надеть немецкую форму Командир 154-го крымско-татарского батальона был арестован оккупантами «как неблагонадежный». В 147-м крымско-татарском батальоне 76 чел. были расстреляны как «просоветский элемент»{1457}. Около трети всех крымско-татарских батальонов были разоружены, остальные выведены в Румынию{1458}. Также были разоружены 653-й, 668-й и 669-й «восточные» батальоны, 198-й армянский полк, 8-й туркестанский батальон и другие коллаборационистские части. Отмечались и такие случаи, как расстрел оккупантами «добровольцев», которые отказались участвовать в карательных акциях против партизан{1459}.

Причина «нелояльности» формирований, созданных оккупантами из советских граждан, состояла в том, что многие «добровольцы» пошли в эти формирования по мотивам спасения от голода и зверств, чинимых нацистами в лагерях военнопленных, и некоторые из них лелеяли надежду при первой возможности сбежать к партизанам или перейти линию фронта{1460}. По советским оценкам, уже осенью 1942 г. около 70% военнослужащих «Туркестанского легиона» были настроены враждебно по отношению к оккупантам. Они «выжидали, что произойдет дальше», надеясь на то, что «удастся вырваться из рук немцев и перейти на сторону Красной Армии»{1461}. В 1943 г. многие русские «Хиви» при отступлении вермахта хотели «отстать» от его частей, чтобы «дождаться русских», но не сделали этого потому, что «боялись немцев»{1462}. Азербайджанцы, которые принимали участие в европейском движении Сопротивления, перед этим бежали из «Азербайджанского легиона»{1463}.

Германские власти осознавали невысокую боеспособность «восточных частей» и, при всем усердии в создании таких формирований, изначально относились к ним с недоверием. В ориентировке Главного штаба ОКХ указывалось, что «необходимо установить неслужебное наблюдение за добровольцами, их связями и сношениями», а также «не допускать… добровольцев к местам, откуда могут быть получены данные о секретных процессах (например, в канцеляриях, на почтовых базах и т.д.)»{1464}. При отправке на фронт грузинским легионерам выдали винтовки советского производства без патронов. Патроны (по пять штук) выдали только при подходе к фронту. По показаниям перебежчиков из «Туркестанского легиона», оккупанты им «не особенно доверяли», а также «боялись вводить в бой части, скомплектованные из русских военнопленных»{1465}.

Особенно массовым дезертирство и переход легионеров на советскую сторону стали после коренного перелома в войне — так, только с июня по декабрь 1943 г. перешли около 10 тыс. чел.{1466} Дезертирство в некоторых коллаборационистских подразделениях доходило до 10% личного состава{1467}. Советская разведка отмечала, что среди легионеров «участились случаи отказа от выполнения боевых приказов и перехода на сторону партизан», при этом «особенное возмущение вызывает требование немцев о принесении присяги “на верность фюреру”». Политико-моральное состояние легионеров оценивалось как «низкое». Число перешедших могло быть и большим, так как многие «добровольцы» были запуганы нацистской пропагандой, утверждавшей, что «русские мучают пленных»{1468}.

В сентябре 1943 г. Гитлер и В. Кейтель возложили на «восточные формирования» часть вины за поражение на советско-германском фронте, в частности, за разгром на Курской дуге{1469}. Был сделан вывод о низкой боеспособности «легионов»{1470}. Поэтому Гитлер приказал распустить «восточные формирования», а их военнослужащих направить на фабрики и шахты. Однако при все возрастающем давлении Красной Армии разоружение этих частей было признано нецелесообразным{1471}. В результате был найден компромисс — в сентябре — октябре 1943 г. практически все «восточные формирования» были переведены с Восточного фронта на Западный{1472}.

Итак, второй период Великой Отечественной войны характеризовался переходом германских властей к «добровольно-принудительной» мобилизации части населения оккупированной территории СССР, что было обусловлено истощением людских ресурсов Третьего рейха. При осуществлении мобилизации широко применялась мотивация с использованием национального фактора. Вариативность в его использовании соответствовала общим изменениям германской национальной политики, происшедшим во второй период войны.

Эффективность использования национального фактора в реализации германской программы расширения военного коллаборационизма была невысокой. На территории России, Белоруссии, центральной и восточной Украины мобилизация была в значительной степени принудительной. В Прибалтике, где часть населения была готова к борьбе против СССР, эффективность мобилизации, тем не менее, была невысокой, одной из причин чего было отсутствие реальной самостоятельности коллаборационистских формирований. «Национальная принадлежность» прибалтийских легионов была лишь пропагандистской ширмой, так как все эти подразделения находились под командованием немцев. Значительная часть вооруженных формирований из представителей народов Советского Союза показала низкую боеспособность, склонность к дезертирству и переходу на сторону партизан и Красной Армии. Этому способствовали как принудительность мобилизации, так и коренной перелом в войне.

§ 5. «НЕМЦЫ ХУЖЕ, ЧЕМ БОЛЬШЕВИКИ»:

Воздействие национальной политики СССР и Германии на население оккупированной территории

Во второй период Великой Отечественной войны в настроениях населения оккупированной территории СССР произошли определенные изменения, хотя политический раскол в его среде сохранялся. В ноябре 1943 г. советские власти отметили, что «два с лишним года оккупации наложили отпечаток на население», в том числе потому, что «немцы в течение двух с половиной лет бомбардировали психику людей, чтобы сбить их с толку»{1473}.

Эффективным ходом германской политики была игра на антисоветских настроениях части населения оккупированной территории. Так, материалы, посвященные разоблачению репрессивной политики СССР, встречали «интерес русского населения». Показанный в Прибалтике фильм «ГПУ» был воспринят с вниманием местным населением, как и книга «Ужасный год» о «советской оккупации 1940–1941 гг.»{1474}. Часть русского населения с интересом отнеслась к деятельности А. А. Власова, возлагая на него и «Русский комитет» «большие надежды»{1475}. (В то же время в кругах «старых русских», в частности среди русского населения Таллина, А.А. Власов «встретил сильное недоверие», так как они бы предпочли бы на его месте «генерала из царского времени»{1476}.) На Украине ходили слухи о том, что в скором времени будет заключен мир и «территория Украины останется у немцев… не будет колхозов и советской власти»{1477}. В таких настроениях отразились не только недовольство отдельными аспектами советской власти, но и общая усталость от войны.

В определенной степени эффективной была нацистская политика на Дону, Северном Кавказе и в Калмыкии, где оккупация длилась недолго. Прогерманские и антисоветские настроения были ярко выражены среди части казаков, которая «с радостью встречала немцев»{1478}, ожидая отмены колхозов, дозволения выбирать атаманов, а в идеале — дарования полной автономии и союзнических отношений{1479}. В германских сводках отмечалось, что на Дону «общее настроение казаков было антибольшевистским»{1480}. Генерал П.Н. Краснов в письме Е.И. Балабину сообщал: «В станицах избраны атаманы, в округах — окружные атаманы, работающие с германской комендатурой в полном согласии»{1481}.

На Северном Кавказе нацистская пропаганда имела «хорошую отдачу», а советская «контрпропаганда изначально не произвела впечатления на представителей горских народов»{1482}, часть которых приветствовала оккупантов, в том числе из-за того, что они распустили колхозы{1483}. Характерной особенностью национальных регионов Северного Кавказа были прогерманские настроения значительного числа советских и партийных работников{1484}. НКВД и местные власти смогли частично нейтрализовать деятельность антисоветских элементов, однако некоторая их часть перешла на нелегальное положение и ушла в горы, пополнив бандповстанческие формирования, о деятельности которых как минимум с начала 1942 г. было известно на германской стороне{1485}. В Калмыкии некоторая часть населения также положительно отнеслась к приходу оккупантов{1486}. Хотя, по советским данным, таких было «абсолютное меньшинство»{1487}, в период оккупации Калмыкии эти «элементы» развили широкую антисоветскую агитацию{1488}.

Тем не менее процесс снижения эффективности германской национальной политики, который начался еще в первый период войны, во второй период усилился, и недостатки германской политики значительно превзошли ее эффективные аспекты. Отношение к оккупантам со стороны населения оккупированных территорий СССР существенно ухудшилось. Германские власти отмечали, что если «во время наступления (имелся в виду 1941 г. — Ф.С.) население оккупированных областей относилось к немцам весьма дружелюбно», то затем такое отношение «потеряло почву» (хотя оккупанты и надеялись на то, что «старая неприязнь к большевизму сильнее, чем разочарование в немцах»){1489}. В упоминавшемся «Меморандуме Райнхардта», составленном в абвере в ноябре 1943 г., прямо указывалось на разочарование населения германской политикой{1490}. По мнению советских властей, на оккупированной территории произошел «громадный политический сдвиг». Выяснилось, что «если известная часть населения… вначале рассуждала, что “немцы — тоже люди”, то теперь эти заблуждения рассеялись», причем даже «антисоветские элементы», которые ждали прихода германских войск, стали выражать недовольство оккупантами{1491}. Отрицательное воздействие на эффективность германской политики оказывали усилившиеся репрессивные акции оккупационных властей, включая карательные операции против «пособников партизан», уничтожение гражданского населения, публичные казни, облавы, грабежи. Колоссальное недовольство вызывали действия союзников Германии — в особенности румын{1492}.

Русское население, по данным оккупационных властей, к материалам нацистской пропаганды относилось «очень критично» уже в начале второго периода войны{1493}. По советским сведениям, в сельской местности Калининской обл. издававшиеся оккупантами газеты не выписывались и не читались{1494}. В Воронежской обл. организованные германскими властями собрания, как правило, «проходили при гробовом молчании присутствующих»{1495}. В Крыму объявленная оккупантами вербовка в РОА была расценена местным населением «как признак слабости немцев»{1496}.

В 1943 г. германская пропаганда утратила контроль над общественным мнением населения Украины{1497}. Среди украинских националистов разочарование политикой оккупантов достигло такой степени, что оккупационные власти отмечали даже их «сближение» с советскими партизанами{1498}. Произведенный германскими властями анализ почтовой переписки украинского населения показал, что в 95% из них содержались выводы, «неблагоприятные для Германии». В частности, «проявлялось разочарование населения Германией», так как «немцы… хуже, чем большевики, они обещали многое, но ничего не выполнили»{1499}.

Недовольство оккупационным режимом стало расти в Прибалтике{1500}. По данным советской разведки, к апрелю 1943 г. население Литвы в своей массе «относилось к немцам враждебно, не верило в победу немецкой армии и не хотело этой победы». В Латвии недовольство оккупантами обострилось в связи с массовым принудительным вывозом молодежи на работу в Германию. Многие скрывались от трудовой мобилизации в лесах. Некоторые мобилизованные выскакивали из вагонов на ходу поезда, в связи с чем вагоны стали пломбировать{1501}. Военная мобилизация в Латвии, как уже говорилось, вызвала мало энтузиазма, в том числе потому, что она проводилась на фоне «невиданного наступления Красной Армии»{1502}. Вывоз рабочих рук и промышленных предприятий в Германию и мобилизация в легионы «вызывали у населения только убеждение в том, что у немцев дела плохи». В Эстонии настроения стали «все более антинемецкими»{1503}. Эстонская интеллигенция, включая офицерство, пассивно отнеслась к созданию «Эстонского легиона СС». Были отмечены случаи саботажа работы 24 февраля 1943 г. — в день 25-летия независимости Эстонии, который был объявлен оккупационными властями рабочим днем{1504}.

Большое разочарование в Прибалтике вызвало осознание того, что германские власти не собираются предоставлять независимость. Латышские национальные деятели, которые ранее надеялись, что Германия «вознаградит» Латвию за помощь в борьбе против СССР, отмечали: «Латышский народ разрушен и разорван на части, наши рабочие и наша интеллигенция… погнаны на уничтожение. Самоуправление нашей страны не вызывает ничего, кроме презрения и насмешек, и… все больше напоминает цирк… Все распоряжения и команды отдаются немецкими властями». Такие настроения отягощались пониманием того, что латышские коллаборационисты, воюющие на стороне вермахта против Красной Армии, не защищены международным правом, так как на советской стороне «латышские пленные будут рассматриваться как предатели страны». После того, как был создан «Латышский легион», в Латвии распространилась уверенность в усилении советских авианалетов, так как СССР освободился от моральных обязательств перед латышами из-за их предательства{1505}.

В Крыму настроения крымско-татарского населения также стали меняться не в пользу германских властей. Во многих деревнях (Ускут, Капсихор, Туак, Кучук-Узень[53] и др.) старейшины осуждали коллаборационистов, заявляя, что немцы их «так же обманут», как обманули крымских татар «в 1918 г., когда они были в Крыму». Способствовало росту недовольства оккупантами и сокращение льгот, ранее предоставленных крымским татарам{1506}.

Во время оккупации Дона и Северного Кавказа подавляющая часть казаков не оказывала помощи оккупантам. Много казаков служило в Красной Армии, где были созданы крупные казачьи подразделения. В Калмыкии приход вермахта население встретило в подавляющем большинстве враждебно. Несмотря на то, что эвакуация затруднялась большими расстояниями, необеспеченностью транспортом и быстрым продвижением германских войск, в неоккупированные районы республики и за Волгу ушло около 25 тыс. чел. (около 20% населения республики). В национальных регионах Северного Кавказа также не произошло массового перехода населения на германскую сторону. В Карачае и Черкесии действовали 590, в Кабардино-Балкарии — 700, в Северной Осетии — 750 советских партизан{1507}.

Эффективности германской национальной политики мешала не только ригидность нацистских планов, не позволявших предоставить народам СССР независимость или хотя бы достойные права, но и не вполне адекватное восприятие положения на оккупированной территории. Нацисты считали, что «большинство русского народа не примыкает к большевизму», отрицательно относится к деятельности советских партизан, питает доверие к германской армии{1508}. На Украине на основе высказываний населения делался вывод о его ненависти по отношению к советской власти и благодарности Германии «за освобождение [от] этой ненавистной системы». Оккупационные власти Белоруссии полагали, что «дружественное отношение» ее населения к советским партизанам «почти исключительно связано с давлением со стороны банд и с положением на фронте». В Прибалтике оккупанты отмечали, что «позитивно настроенное» население готово «делать свою работу» и таким образом «заработать признание и доверие германских властей»{1509}. Очевидно, такие представления не соответствовали действительности.

Во второй период войны существенно возросла эффективность советской национальной политики — особенно на оккупированной территории России, Украины и Белоруссии. Меры советской политики, в целом, нашли поддержку у населения, даже среди «несоветски» настроенной части которого бытовали настроения о необходимости бороться с оккупантами, «защищая не коммунизм, а Россию»{1510}. По советским данным, в Воронежской обл. «население явно саботировало все мероприятия оккупантов и их пособников». В Смоленской обл. большинство населения не доверяло германской пропаганде, а некоторые полицейские «пытались оправдаться, доказывая, что их… вынудили пойти на это дело в лагере для пленных». Вербовка местных жителей в полицейские не давала результатов{1511}. По воспоминаниям очевидцев, во время оккупации Киева в город приходили «слухи с востока один обнадеживающее другого: Сталин изменил политику, советская власть уже другая: религию признали, открывают церкви, в армии ввели погоны, офицерские чины, и страну уже называют не СССР, а как до революции — Россия». Люди говорили: «Теперь большевики взялись за ум»{1512}. По советским данным, в Запорожье жители города подбирали советские листовки, сброшенные с самолетов, «читали и передавали из рук в руки… рискуя жизнью, размножали и распространяли их», а также организовывали коллективное слушание советского радио. Рост просоветских настроений среди населения оккупированных территорий отмечали и германские власти. Они выявили, что «воздействие пропаганды противника, которая изображает немцев как чужеземных угнетателей, находит… благодатную почву»{1513}. «Устойчивый… эффект» советской пропаганды был выявлен, в том числе среди русского населения Прибалтики{1514}.

Не только советская пропаганда, но и чужеземная оккупация заставила многих людей пересмотреть свое отношение к советской власти. Жители Воронежской обл. после освобождения говорили: «Жизнь при оккупантах заставила сильнее полюбить советскую власть, Родину»; «Теперь, испытав власть этих гадов, мы убедились, как мила советская власть». В Харьковской обл. люди, пережившие оккупацию, отмечали, что «в результате гитлеровского хозяйничанья… каждый почувствовал, что такое советская власть», «не переживши оккупации, нельзя по-настоящему оценить советскую власть»{1515}.

Укреплению просоветских настроений способствовали распространившиеся ожидания позитивных перемен во внутреннем положении Советского Союза{1516}. Так, уже в декабре 1941 г. в оккупированной Калуге распространились слухи о том, что маршал Б.М. Шапошников «выступал по радио и сказал, что основное теперь — успешно вести войну, а идеи коммунизма должны быть смягчены и подчинены основной цели»{1517}. Распространялись слухи о том, что не только будут распущены колхозы{1518}, но и «будет введена свобода различных политических партий… свобода частной торговли… будет выбран новый царь», «последует ликвидация компартий в СССР и за границей», а «вопросы классовой борьбы снимутся с повестки дня»{1519}. Таким образом, у людей появилась надежда, что позитивные достижения советской власти сохранятся (в сфере образования, здравоохранения, социальной защиты и пр.), а ее негативные аспекты (репрессии, коллективная система сельского хозяйства и пр.) канут в прошлое{1520}.

Во второй период войны на оккупированной территории СССР усилилось советское партизанское движение. Некоторые территории Белоруссии и Украины превратились в «партизанские края» — так, на Украине — в 1943 г. до 1 млн. чел. населения жили в таких «краях»{1521}. Комиссар Латышской партизанской бригады О.П. Ошкалнс вспоминал, что в начале 1943 г. в сельской местности Белоруссии «можно было километров 50 проехать на лошадях и немцев не встретить»{1522}. Секретарь ЦК КП(б) Латвии по пропаганде А. Пельше в докладной записке в УПиА ЦК ВКП(б) от 2 марта 1943 г. отмечал, что в Латвии «партизанские отряды встречают не только исключительно теплый прием и помощь населения, но все шире и шире оно устремляется в ряды активных борцов против немецких захватчиков»{1523}. Хотя, очевидно, в таких заявлениях содержалось известное преувеличение, основная тенденция была отражена верно. Германские власти сами признавали «усиление активности» советских партизан в Латвии — если до того времени партизаны действовали только в восточной части этого региона, то теперь они стали появляться и в других его частях{1524}. По словам партизан, в 1943 г. им удалось значительно укрепить свои позиции, в частности, в Бирзгальской волости (центральная Латвия), вплоть до того, что с ними активно сотрудничали латышские полицейские{1525}. В Литве к началу 1944 г. действовали 1633, в Латвии — 812, в Эстонии — 178 советских партизан{1526}.

Усиление «партизанской угрозы» с декабря 1942 г. оккупанты отмечали в Крыму{1527}. К августу 1943 г. в Крыму действовали 482 партизана, а к январю 1944 г. их численность многократно возросла — до 3453 чел., включавших представителей всех национальностей этого региона (русские — 1944 чел., крымские татары — 598 чел., украинцы — 348 чел., греки — 122 чел., армяне — 69 чел., болгары — 31 чел., и др.). Увеличению численности крымских татар среди партизан способствовала заброска в Крым крымско-татарского советского и партийного актива, а также коренной перелом в войне. В ноябре 1943 г. в партизанские отряды вступили несколько десятков крымских татар, а в декабре 1943 г. к партизанам стали более массово переходить и жители местных сел, и коллаборационисты{1528}.

Несмотря на общий рост эффективности советской национальной политики на оккупированной территории, в ней продолжали отмечаться некоторые недостатки. Связаны они были, во-первых, с техническими трудностями. Руководители соединения советских партизан под командованием А.Ф. Федорова в первой половине 1943 г. отмечали, что сельское население пяти областей севера Украины, через которые прошли партизаны, почти с начала войны не видело советских газет. Редко попадали к местным жителям и советские листовки. По данным ЦК ВЛКСМ, такая же ситуация была на юге Украины. В Белоруссии газета «Чырвоная змена» распространялась слабо, а листовки лежали по нескольку месяцев без распространения. Радиопередачи на украинском и белорусском языках давали мало контрпропагандистских материалов, а многие передачи «не имели достаточной национальной окраски» (особенно белорусские){1529}. Во-вторых, в ряде регионов оккупированной территории было плохо организовано советское сопротивление. Например, в Воронежской обл. борьба с оккупантами, по признанию советских властей, в основном, «проходила стихийно, неорганизованно»{1530}. Командующий 62-й армией В.И. Чуйков отмечал, что при обороне Сталинграда «партизаны роли совершенно никакой не играли»{1531}. В Калмыкии к моменту прихода оккупантов не было создано ни одного советского партизанского отряда или подпольной группы{1532} (они были заброшены на территорию республики только в период оккупации).

Снижали эффективность советской политики также другие побочные факторы. Во-первых, одной из причин коллаборационизма или политической пассивности населения оккупированной территории были недостатки национальной политики, осуществлявшейся в СССР в довоенный период. В докладной записке, составленной в ЦК ВЛКСМ в мае 1943 г., говорилось, что в СССР «не воспитывалось понятие… национальной гордости», «замалчивалось все национальное, растворялось все великое, [что] создано тем или иным народом, в общем понятии интернационализма», который понимался неправильно — «не как поднятие каждой национальности до общего высокого уровня развития, а как проповедь, что нет никакой разницы между русскими, немцами, французами и т.д.»{1533}. Если в тылу СССР и Красной Армии такие ошибки в воспитательной и образовательной работе стали исправлять уже с начала войны, то на оккупированной территории сделать это было намного сложнее.

Во-вторых, в западных регионах СССР, которые вошли в состав страны в 1939–1940 гг., содержание советской пропаганды плохо воспринималось населением из-за общего антисоветского и антироссийского настроя населения. Так, по германским данным, несмотря на то, что к концу 1942 г. распространение советских листовок в Латвии значительно усилилось, они по-прежнему привлекали мало внимания со стороны местного населения{1534}. Советские власти признавали, что хотя в Латвии «против немцев весь народ, но за советскую власть не все», в том числе крестьяне и молодежь, а в Литве «население не очень поддерживает партизан». На Западной Украине местное население, в целом, также оказало враждебный прием советским партизанам{1535}.

Во второй период войны на оккупированной территории ярко проявилась активность «национальных сил» — т.н. «третьей силы», которая была направлена и против Третьего рейха, и против СССР. Русские представители этих сил надеялись на возможность борьбы с Германией при одновременной смене государственного строя в Советском Союзе. Они рассчитывали на «революцию в большевистской России», в результате которой «Сталин будет смещен» и будет создано национальное русское правительство», которое «поведет борьбу с немцами». Распространялись слухи о некоем русском несоветском «партизанском отряде», созданном в районе Гдова. Считалось, что деятельность этого отряда будет «представлять собой поворотный пункт в [истории] России, где многие ошибки коммунизма будут исправлены»{1536}. На оккупированной территории СССР действовали подпольные ячейки НТС, в которые влились представители местного населения. После Курской битвы деятельность этой организации, по некоторым данным, «принимала все более открытый антифашистский характер» под лозунгами «За свободную Россию без немцев и большевиков», «Покончим с Гитлером, возьмемся за Сталина», «Завершим Отечественную войну свержением Сталина»{1537}.

На Украине во второй период войны активизировалась деятельность ОУН. 25 августа 1943 г. на 3-м чрезвычайном съезде ОУН, в связи с предстоящим приходом на территорию Украины Красной Армии, была поставлена задача встретить «оккупацию большевиками украинских земель… плановой активной борьбой во всех формах, которые ведут к развалу государственного аппарата московского империализма»{1538}. 22–23 ноября 1943 г. по инициативе ОУН-Б была проведена «Конференция порабощенных народов Восточной Европы и Азии», в которой приняли участие 39 делегатов, представлявших 13 народов СССР (украинцы, азербайджанцы, армяне, осетины, башкиры, кабардинцы, казахи, белорусы, черкесы, чуваши и др.){1539}. Конференция приняла обращение «к угнетенным народам Восточной Европы и Азии», в котором содержался призыв бороться против «германского империализма» и «сталинского империализма»{1540}. В этот период ОУН-Б делала ставку на раскол многонационального СССР, педалируя идею сотрудничества «угнетенных народов»{1541}. Эмиссары с Западной Украины действовали во многих советских республиках. В свою очередь, местные националисты посылали к ним своих представителей{1542}.

ОУН-Б начала создание небольших боевых групп («боевок»), которые в начале 1943 г. стали сколачиваться в «Украинскую повстанческую армию» (УПА){1543}. С лета 1943 г. отряды УПА начали проводить рейды с Волыни и Полесья в центральные области Украины, где под влиянием ОУН были созданы местные отряды националистов. В связи с рейдом на территорию Галиции соединения советских партизан под командованием С.А. Ковпака, а также в связи с мобилизацией оккупантами украинской молодежи в дивизию СС «Галиция», руководство ОУН приняло решение форсировать создание своих военных формирований на территории Галиции. Здесь они получили название «Украинская народная самооборона» (с декабря 1943 г. — «УПА-Запад»){1544}. К концу 1943 г. ОУН-Б принудила примкнуть к себе вооруженные формирования двух своих главных конкурентов — ОУН-М и «Тараса Бульбы». (Небольшая часть отрядов «Тараса Бульбы» осталась независимой от УПА, получив название «Украинская народно-революционная армия», которая в 1944 г. также слилась с УПА){1545}. К осени 1943 г., по оценке германских властей, в УПА состояло около 40 тыс. чел., по данным ОУН-Б — 100 тыс. чел.{1546}

В ноябре 1943 г. ОУН сформировала Главное командование и Главный военный штаб УПА. Командующим УПА был назначен Р. Шухевич. УПА делилась на три «генеральных военных округа» — «Юг», «Север» и «Запад»{1547}. Главной целью УПА была борьба с советскими партизанами — в первую очередь, подразделениями под командованием А.Н. Сабурова, А.Ф. Федорова, В.А. Бегмы{1548}, С.А. Ковпака{1549}, польскими партизанами и уничтожение польского гражданского населения. На советской стороне УПА небезосновательно воспринималась как формирование, созданное при прямом участии оккупантов с целью направить усилия украинских националистов на борьбу с советскими партизанами, поляками, евреями и др. В доказательство приводился тот факт, что, во-первых, информационные издания УПА включали такие материалы, которые могли быть получены только от германских властей. Во-вторых, УПА имела возможность выпускать в большом количестве журналы, газеты и листовки в условиях оккупации. В-третьих, УПА не провела ни одной диверсии против оккупантов, и в 1943 г. действовала только против советских партизан в Киевской, Житомирской и Ровенской обл.{1550}

На Западной Украине и в Западной Белоруссии с лета 1943 г. активизировалась деятельность многочисленных польских партизанских отрядов (АК и другие). Органы АК к лету 1943 г. «не только создали некоторые резервы и подпольные организации в городах и деревнях, но в ряде мест… организовали скрытые группы самообороны, свои отряды» с целью «накопить силы и быть готовыми выступить» против Красной Армии, когда придет время. Пропагандистские материалы АК провозглашали: «Борющаяся и… воюющая Польша, терпящая неслыханные в истории обиды со стороны двух преступных соседей — немцев и советов, — стоит теперь у порога нового дня. Все права Польши и польского народа нашли признание и поддержку у наших мощных союзников — Америки и Англии»{1551}. К октябрю 1943 г. германские власти отмечали, что часть поляков боролась против советских партизан, а другая часть «шла вместе с ними»{1552}. Некоторые поляки на Западной Украине перешли на сторону советских партизан, в том числе, чтобы не погибнуть от рук УПА. Так, только на Волыни к августу 1943 г. действовали четыре польских партизанских отряда просоветской ориентации{1553}. Росту просоветских настроений среди польского населения оккупированной территории способствовали решения Московской конференции СССР, США и Великобритании (ноябрь 1943 г.), обозначившие в качестве одной из целей союзников восстановление независимости Польши{1554}.

Несоветское сопротивление в Прибалтике было направлено на саботаж германских оккупационных мер и создание национальных политических органов, способных представлять интересы прибалтийских наций после войны. В Литве несоветское сопротивление составляли две основных организации: католический «Литовский фронт» и светский «Союз борцов за свободу», которые публиковали подпольные газеты и поддерживали связь с «внешним миром»{1555}. Ожидая, что западные союзники придут к ним на помощь, в конце 1943 г. различные силы литовского сопротивления объединились и сформировали «Верховный комитет освобождения Литвы» (ВКОЛ), который смог наладить издание подпольной прессы и организовать небольшие военизированные отряды{1556}. ВКОЛ действовал как центр сопротивления до лета 1944 г., когда оккупанты провели массовые аресты, после чего деятельность этой организации угасла{1557}. Оккупационные власти в Латвии отмечали «усилия по объединению… разрозненных политических течений»{1558}. В этом регионе несоветское сопротивление с августа 1943 г. возглавил «Латвийский центральный совет», представлявший четыре ведущие политические партии довоенной Латвии{1559}. По советским данным, латвийские подпольные организации «выпускали много листовок и газет»{1560}, в которых содержались призывы о провозглашении «свободной независимой Латвии и объявлении войны Германии и Советской России»{1561}. В Эстонии центральной фигурой движения сопротивления стал Ю. Улуотс, вокруг которого собрался т.н. «Комитет актуальной истории». Наряду с ним, существовал ряд более мелких групп сопротивления, поддерживавших связь с дипломатами бывшей Эстонской Республики в Финляндии и Швеции{1562}. Деятельность несоветского сопротивления в Эстонии была ослаблена арестами его деятелей в апреле 1943 г.{1563}

Реальная борьба с оккупантами со стороны несоветского сопротивления была слабой и проявлялась, в основном, в виде саботажа мер оккупационной власти, включая трудовую мобилизацию. Например, в Литве в начале 1942 г. было заполнено только 5% от первоначальной квоты мобилизованных на работу (100 тыс. чел.). Тем не менее к июлю 1944 г. оккупантам удалось вывезти на работу в Германию 75 тыс. литовцев, 35 тыс. латышей и 15 тыс. эстонцев{1564}. Одной из проявившихся в Прибалтике пассивных форм сопротивления также было бегство эстонцев в Финляндию (считается, что смогли бежать до 5 тыс. чел.{1565}).

В целом развитию как советского, так и несоветского антигерманского сопротивления на оккупированной территории СССР мешали несколько факторов. Во-первых, некоторые «национальные деятели» продолжали надеяться на перемены в политике германских властей. В Белоруссии они рассчитывали на создание структур, аналогичных «Русскому комитету» и «Русской освободительной армии». В Прибалтике выдвигалось требование изменить германскую политику, в том числе удалить от власти балтийских немцев и ликвидировать германскую администрацию. В Латвии были распространены спекуляции о том, что оккупанты «вследствие дальнейших потерь [на фронте] будут вынуждены пойти на уступки по отношению к малым народам». В ноябре 1943 г. призыв латышей на военную службу рассматривался как повод для «извлечения политической выгоды» в отношениях с германскими властями, и «Латышский легион» воспринимался как «жертва латышского народа… за которую он должен быть вознагражден автономией»{1566}.

Во-вторых, часть населения оккупированной территории СССР продолжала пребывать в состоянии политической апатии. Германские власти отмечали, что в Западной Белоруссии местное население и ранее — как при польской, так и при советской власти — «страдало экономически и этнически, и поэтому, как правило, терпеливо несет трудности немецкой оккупации». В Латвии в июле 1943 г. отмечалось «апатичное отношение латышского населения ко всем политическим вопросам», тогда как «вопросы питания и экономики все еще находились на первом плане». К октябрю 1943 г., «несмотря на озабоченность населения событиями на фронте», кардинальных изменений в настроениях латышей выявлено не было{1567}.

Принес оккупационной администрации свои плоды и использованный ею метод «Разделяй и властвуй». В частности, более лояльное отношение к местному населению Западной Белоруссии привело к его «умиротворению». Оккупационные власти подчеркивали, что в этом регионе «приказы немецких властей выполнялись местным населением», не было «преступлений по политическим мотивам», воздействие советской пропаганды было «очень слабым», и лишь малая часть населения «верила партизанам», деятельность которых местные жители воспринимали как «набеги». Так, в г. Скидель в октябре 1943 г. слухи о том, что «большевики уже в Минске… вызвали волнения среди местного населения», однако когда слухи оказались ложными, население успокоилось{1568}.

Антигерманскому сплочению населения также мешали разгоревшиеся на оккупированной территории СССР этнические конфликты, которые активно подогревались нацистами. Самым трагическим из них был украинско-польский конфликт (т.н. «Волынская резня»). ОУН — УПА осуществляли политику геноцида по отношению к полякам{1569}, призывая уничтожать их как «колонистов»{1570}. Польские отряды, в свою очередь, уничтожали украинцев. В Западной Белоруссии германские власти отмечали «противоречия между польским и белорусским народами». К сентябрю 1943 г., в результате арестов членов польского движения сопротивления, антагонизм между двумя народами обострился. В белорусской прессе поляки подвергались «яростной критике»{1571}. Однако, в целом, белорусско-польские противоречия не переросли в вооруженные столкновения.

Боязнь репрессий со стороны германских властей была еще одним фактором, мешавшим развитию антигерманского сопротивления. Так, эстонцы сетовали, что изгнать оккупантов они не могут, так как «эстонский народ не так многочислен». У части населения оккупированной территории СССР оккупационные власти также смогли воспитать сильный страх перед возвращением советской власти. Советская разведка отмечала, что «население частично верит этой пропаганде, а пленные… боятся убегать из плена»{1572}. В январе 1943 г. в Ростовской обл. отмечался «огромный страх мести со стороны большевиков», подогревавшийся оккупантами. В Латвии в начале 1943 г. во всех кругах населения ходили слухи о «предполагаемом возвращении большевиков» и делались печальные выводы о судьбе латышского народа{1573}. Солдаты-эстонцы, воевавшие в коллаборационистских формированиях, боялись попасть в советский плен, так как верили рассказам немецких офицеров о том, что «русские в плен не берут»{1574}. Некоторые крымские татары боялись прихода Красной Армии, думая, что «советская власть им не простит их измены и предательства». Германские власти активно спекулировали на таких страхах{1575}.

Некоторая часть населения оккупированной территории выражала определенную готовность к сопротивлению, однако находилась в стадии «выжидания». Несоветское сопротивление в Прибалтике сознательно не инициировало вооруженное сопротивление оккупантам, которое, как считалось, «только помогло бы Советскому Союзу»{1576}. В апреле 1943 г. советская разведка отмечала, что «многие литовцы якобы имеют оружие, которое они предполагают применить при благоприятной обстановке против немцев»{1577}. Латышские национальные деятели призывали латышей «быть дальновидным», ожидая прихода «времени, когда сыны Латвии должны будут горячо сражаться за свою собственную землю»{1578}. В эстонских коллаборационистских формированиях были распространены надежды на то, что «когда Германия ослабнет, то Эстония будет восстановлена, как самостоятельное государство», с помощью эстонских солдат, которые «повернут… оружие против немцев и выгонят их из Эстонии»{1579}.

В реализации своих устремлений участники несоветского сопротивления возлагали надежды на помощь стран Запада, в соответствии с «Атлантической хартией» 1941 г., которая провозглашала невозможность послевоенных территориальных изменений, не находящихся «в согласии со свободно выраженным желанием заинтересованных народов», а также уважение к праву «всех народов избирать себе форму правления, при которой они хотят жить» и стремление «к восстановлению суверенных прав и самоуправления тех народов, которые были лишены этого насильственным путем»{1580}. К началу 1943 г. в Прибалтике широко обсуждалась тема создания «Северного блока государств» под главенством Швеции. В Латвии к апрелю 1943 г. распространились надежды на помощь со стороны Великобритании и США. К июлю 1943 г. слухи о том, что Великобритания «поддерживает независимость Латвии», усилились{1581}. Такие надежды бытовали и в Эстонии, жители которой летом 1943 г. ожидали, что «англичане будут скоро в Европе»{1582}. Надежды на помощь Запада были столь ярко выраженными, что в июле 1943 г. руководство эстонской политической полиции издало циркуляр о борьбе с англофилами{1583}. Характерно, что надежды на помощь Великобритании и США были распространены и среди депортированного населения СССР из числа прибалтийских народов{1584}. На Кавказе ярко проявился «турецкий фактор». Балкарские деятели планировали отделение Балкарии от Кабарды и объединение ее с Карачаем под протекторатом Турции{1585}. Среди некоторых балкарцев ходили слухи, что «скоро придет Англия и будет управлять Россией, а Турция — Кавказом»{1586}. Этнорелигиозную связь крымских татар и ряда народов Кавказа с Турцией понимали и германские власти — заигрывая с ними, Гитлер рассчитывал на поддержку со стороны Турции и мусульманского мира{1587}.

Одним из последствий германской оккупации Калмыкии и Северного Кавказа стало бандповстанческое движение, усилившееся в этом регионе после его освобождения Красной Армией{1588}. На неоккупированной территории Калмыцкой АССР банды появились к ноябрю 1942 г.{1589} К концу 1942 г. общая численность бандитов в республике составляла до 1500 чел. Они «производили грабежи местного населения, убивали работников органов НКВД, милиции, советский [и] партийный актив, военнослужащих Красной Армии и войск НКВД»{1590}. С мая 1943 г. началась работа по ликвидации бандповстанческих групп, в результате чего к августу 1943 г. удалось ликвидировать 23 группы в составе 786 чел. Засланная нацистами на территорию республики диверсионная группа Б. Огдонова (командир ранее созданного оккупантами «Калмыцкого легиона») была также разгромлена{1591}.

На Северном Кавказе в 1943 г., после ухода фронта на запад, был отмечен сильный рост числа бандформирований по сравнению с предыдущим годом до 8,3 раза (Ставропольский край) и численности участников этих формирований — до 35,2 раза (Кабардино-Балкарская АССР). В январе 1943 г. в Учкулановском районе Карачаевской АО произошло восстание, в котором приняли участие до 400 чел.{1592} (по другим данным — 300–350 чел.). В результате проведенной с 21 по 27 февраля 1943 г. операции было ликвидировано 157 бандитов и бандпособников{1593}.

При отступлении вермахта с территории Кабардино-Балкарской АССР бандповстанческие отряды нападали на воинские части Красной Армии, в частности в Черекском и Чегемском районах{1594}.

В 1943 г. в этой республике было проведено 25 операций по борьбе с бандповстанчеством. Был уничтожен 141 чел., ранено 22 чел. и захвачено 1039 чел. К августу 1943 г. в республике действовали 54 вооруженные бандгруппы. На 10 января 1944 г. в республике осталось 20 бандгрупп в составе 243 чел., к 10 февраля 1944 г. их численность уменьшилась до 13 бандгрупп в составе 120 чел., однако к 1 марта 1944 г., по некоторым данным, она резко выросла до 54 бандгрупп в составе 930–950 чел.{1595}

К августу 1943 г. в Чечено-Ингушетии действовали 44 кадровых бандгруппы, среди которых были как «грабительские», так и «политические». В результате проведенной войсками НКВД 16–17 февраля 1943 г. операции было задержано 2331 чел. и захвачено большое количество оружия{1596}. Данные о результатах борьбы с бандитизмом в 1943 г. в Чечено-Ингушетии несколько противоречивы. По одним данным, было уничтожено 236 бандитов, повстанцев и бандпособников, а также выявлено более 4 тыс. рядовых членов бандповстанческих формирований{1597}. По другим данным, было убито 294, ранено 22 и захвачено 3803 чел.{1598} В результате отхода фронта на запад, как отмечали советские органы, снабжение Германией бандформирований вооружением и материальными средствами резко ухудшилось, а затем и вовсе прекратилось, что стало сдерживающим фактором для роста бандповстанческого движения{1599}.

Таким образом, во второй период Великой Отечественной войны на оккупированной территории СССР произошло существенное снижение эффективности германской национальной политики. Нацистские власти не хотели и не могли предоставить народам СССР реальное самоуправление, полностью пресечь шовинистическое отношение в быту, умерить экономическую эксплуатацию. Против оккупантов играли карательные акции, грабежи, «добровольно-принудительная» мобилизация населения оккупированной территории в военные формирования и угон в Германию на «работу», а также, в очень большой степени, победы Красной Армии. Значительной, если не подавляющей, части населения оккупированной территории СССР окончательно стало ясно, что никакие надежды на германские власти, особенно в национальной сфере, не являются оправданными. Оккупанты не были способны предложить народам СССР никакую программу «равноправного сосуществования и сотрудничества» из-за того, что истинные намерения нацистского руководства по отношению к ним оставались прежними — колонизация, депортация, уничтожение.

Эффективность советской национальной политики на оккупированной территории во второй период войны существенно возросла. Население стало больше доверять советской пропаганде, в том числе ввиду ее перестройки на «национальные рельсы», и, конечно же, ввиду того, что СССР добился перелома в войне, на практике доказав действенность своей политики и способность мобилизовать народ на борьбу с нацистской Германией.

В то же время на оккупированной территории продолжался морально-политический раскол населения, часть которого разделяла просоветские настроения, часть примыкала к «национальноориентированным» силам, и небольшая часть придерживалась прогерманских взглядов.

Глава IV. ОСВОБОЖДЕНИЕ:

Итоги и последствия германской оккупации (1944 г. — май 1945 г.)

§ 1. ВОЗВРАТ К «СОВЕТСКОМУ ПАТРИОТИЗМУ»:

Политика СССР на оккупированной и освобожденной территории

В результате решающего наступления Красной Армии, к началу 1944 г. перелом в войне стал необратимым. Вопрос спасения СССР от опасности был решен, и война с Германией стала идти под лозунгом: «Разбить немецко-фашистских захватчиков в их собственной берлоге»{1600}. К этому времени советско-германский фронт проходил по приблизительной линии Ленинград — Новгород — Витебск — Мозырь — Житомир — Кировоград — Запорожье — Херсон. К концу мая 1944 г. под германской оккупацией оставались юго-западная часть Ленинградской и Калининской обл., полностью Литва, Латвия и Эстония, большая часть Белоруссии, часть Западной Украины. К концу июля 1944 г. были освобождены полностью территории РСФСР, Украины и Белоруссии, 2/3 территории Литвы (Вильнюс, Каунас, Шяуляй), около половины территории Латвии (Даугавпилс, Елгава) и юго-восток Эстонии (Тарту). К концу ноября 1944 г. территория СССР была полностью освобождена, за исключением западной части Латвии (Курляндия), где в окружение попала мощная группировка вермахта (остатки ГА «Север»), державшая оборону вплоть до мая 1945 г. В заключительный период войны численность населения, находившегося под оккупацией, стремительно снижалась: на 1 января 1944 г. — 20,4%, на 22 июня 1944 г. — 10,5%, на 2 августа 1944 г. — 2,7% населения СССР{1601}.

Советская национальная политика на оккупированной территории в заключительный период войны, в целом, продолжалась на основе использования русского национального фактора, «национально-советского» фактора (в отношении «нерусских» народов), а также антигерманизма. В то же время она имела особенности, характерные только для этого периода. Так, пропаганда антигерманизма применялась для предотвращения ухода населения оккупированной территории с вермахтом — подчеркивалось, что у народов СССР нет ничего общего с немцами и Германией и оккупационные власти призывают население уходить не потому, что обеспокоены его судьбой, а с целью навредить Советскому Союзу. Было объявлено, что власти СССР не будут «наказывать тех, кто остался в селах и городах, занятых немцами», так как они не по своей воле «не смогли уйти с Красной Армией» и вынесли «страдания и муки… под немецким сапогом»{1602}. В дополнение советская пропаганда обращала внимание населения на результаты германской оккупации: «Там, где прошли немецкие бандиты, грабители и поджигатели, остались только руины и смерть. Города и села сожжены, а население уничтожено или вывезено в Германию в рабство»{1603}.

Наибольшее место в советской политике заняла дискредитация коллаборационистских формирований, мобилизация в которые была развернута на оккупированной территории. Так как этнические территории русского народа были, в основном, освобождены, пропаганда, направленная на русское население, нацеливалась в большей степени на разложение коллаборационистов, которые отступали вместе с вермахтом. Им напоминали о постыдности «драться… на чужбине за чужое, позорное дело, за проклятую немчуру, против братьев своих русских и других славян», и сообщали о безнадежности положения Германии, которая будет разгромлена Красной Армией и русским народом{1604}.

На Западной Украине упор делался на объединенную антигерманско-антиоуновскую пропаганду, которая велась под лозунгом: «Смерть немецким оккупантам и их прислужникам — украинским националистам!» Противодействие вербовке в УПА, дивизию «Галиция» и другие украинские формирования осуществлялось с помощью утверждений о том, что оуновцы «всеми способами под лозунгом “свободной Украины” дурят украинских крестьян и вербуют несознательную молодежь для борьбы против Красной Армии, красных партизан, помогая немцам поработить Украину». Политическая платформа украинских националистов, основанная на «борьбе на два фронта», была разъяснена следующим образом: «Немцы разрешили националистам критиковать их порядки, чтобы они могли замаскировать свои изменнические дела против украинского народа»{1605}.

В Белоруссии советская политика была направлена на дискредитацию созданного оккупантами «самоуправления» — «Белорусской центральной рады» (БЦР) — и коллаборационистских формирований («Белорусской краевой обороны»). Глава БЦР Р.К. Островский именовался немецким «шпиком, подлым врагом белорусского народа». Белорусам сообщали о том, что, объявив мобилизацию, «гитлеровские мошенники хотят заставить их воевать против их же братьев — бойцов Красной Армии и народных мстителей, ведущих священную борьбу за освобождение Белоруссии от немецкого ига». 25 марта 1944 г. советские подпольщики даже издали «обращение» якобы от имени вице-президента БЦР Н.О. Шкеленка, в котором сообщалось, что «для окончательной ликвидации немецко-фашистских войск» производится роспуск БЦР, полиции и самозащиты, отменяется приказ о создании «Белорусской краевой обороны», а «всем добровольцам и полицейским» приказывается «повернуть оружие против немцев… убивать их и переходить к белорусским партизанам». «Обращение» заканчивалось призывом: «Все на борьбу с немцами, на помощь Красной Армии»{1606}.

Политика в отношении населения Прибалтики была построена на аналогичных призывах. Прибалтов призывали стать «участниками… последней битвы против немецко-фашистских извергов», вступать в советское партизанское движение и дать «вооруженный отпор немцам путем их безжалостного истребления», чтобы «отстоять себя, свой народ, свою страну от нависшей угрозы полного опустошения»{1607}. Очевидно, эти призывы были направлены и на противодействие уходу населения вместе с оккупантами.

На советской стороне было известно о распространенности проамериканских и пробританских настроений в Прибалтике, что пытались использовать в своих целях советские власти. В 1944 г. абвер разоблачил агента советской разведки — бывшего руководителя партии «Вапсов» в Тарту, который был депортирован со своей семьей в тыл СССР в июне 1941 г. и затем был заброшен в Эстонию с заданием «установить связи с влиятельными соотечественниками и побудить их к диверсиям и сопротивлению». При этом агент должен был попытаться под видом якобы направляемого Великобританией эстонского движения «Комитет свободной Эстонии» установить контакт и связь с «антибольшевистскими кругами эстонского самоуправления»{1608}.

С июля 1944 г., в связи со стремительным освобождением почти всей оккупированной территории СССР (к этому времени под германской властью осталась только западная часть Прибалтики), наиболее важной задачей для советской национальной политики стало устранение негативных морально-политических последствий оккупации. Положение на освобожденной территории было особенно тяжелым в плане снижения авторитета коммунистической идеологии. Население регионов, освобожденных в 1944 г., на протяжении трех лет фактически не испытывало воздействия коммунистической пропаганды — как уже говорилось, советская политика, направленная на население оккупированной территории, в основном, была построена на использовании национального (в крайнем случае — «национально-советского») фактора. В период оккупации фактически было сведено на нет влияние коммунистических организаций, которое в ряде регионов и после освобождения было слабым. Так, в Краснинском и Руднянском районах Смоленской обл. к июню 1944 г. (через 8 мес. после освобождения) было выявлено, что «в преобладающем большинстве колхозов нет ни партийных, ни комсомольских организаций, а имеющиеся коммунисты и комсомольцы — одиночки — никакой политической работы среди населения не ведут»{1609}. На Западной Украине политическое влияние партии на население было «незначительным», в том числе по причине «отсутствия актива, который бы связывал малочисленные [партийные] организации с массами»{1610}. В Эстонии к 1 сентября 1944 г. было всего 1949 членов и кандидатов в члены партии и 542 комсомольца. К 1 января 1945 г. их численность возросла ненамного — до 2409 чел. и 1196 чел., соответственно. Пионеров в республике в начале 1945 г. также было мало — 8 тыс. чел.{1611}

Допущенное с утилитарными целями в тяжелые периоды войны ослабление коммунистического диктата, усиление русского национального фактора и «великодержавия» теперь рассматривались советским руководством в качестве одной из угроз целостности страны и безопасности режима. В марте 1944 г. начальник УПиА ЦК ВКП(б) Г.Ф. Александров сообщил А.С. Щербакову, что «за последнее время печать ослабила внимание к вопросам пропаганды марксистско-ленинской теории», «истории и теории партии»{1612}. В советской пропаганде и публицистике превалировали материалы, основанные на национально-патриотическом факторе, а не на коммунистической идеологии. «Великодержавные» тенденции среди научной интеллигенции ярко проявились в ходе совещания историков, организованного в ЦК ВКП(б) в мае — июле 1944 г.{1613} Среди офицеров Красной Армии и ВМФ усилилась тяга к возвращению дореволюционных традиций{1614}.

С целью усилить коммунистическую основу государственной идеологии, в заключительный период войны в основу национальной политики была положена доктрина, сформулированная в ЦК ВКП(б) по результатам совещания историков{1615}. Было предписано умерить прославление «далекого прошлого»{1616} и «национального», а не «советского» патриотизма. Пропаганда «советского патриотизма» должна была обязательно связываться с «революционными традициями»{1617}. Было провозглашено, что «только наличие советского социалистического общества… могло спасти человечество от порабощения немецким фашизмом», и предписано вернуться на «генеральный путь нашего развития», основанный на «чистоте марксистско-ленинской идеологии»{1618}. На освобожденной территории СССР был налажен выпуск брошюр для агитаторов, в которые вошли, в том числе материалы о постановлениях партии и правительства за время войны, работе колхозов в условиях войны и опыте восстановления коллективной системы сельского хозяйства в освобожденных областях{1619}.

Особенно тяжелым, с точки зрения советских властей, было положение на Западной Украине, в Западной Белоруссии и Прибалтике. Здесь была поставлена задача усилить политическую работу среди крестьян-единоличников и интеллигенции. На национальных языках были изданы книги, подчеркивавшие «советский патриотизм» (например, на украинском языке — роман М.А. Шолохова «Они сражались за Родину»{1620}). В выпущенной весной 1944 г. директиве ГлавПУР РККА указывалось, что «воспитание солдата и офицера в духе интернационализма имеет сейчас особое значение» — особенно в связи с тем, что «в армию пришли сотни тысяч призывников из Западной Украины и Западной Белоруссии»{1621}. В освобожденной Прибалтике особое внимание было уделено пропаганде исторических связей с Россией{1622} — «воспитанию среди трудящихся чувства дружбы и благодарности к великому русскому народу», «мобилизации традиций совместной борьбы и исторической дружбы» с русским народом. Пресекался малейший намек на вражду между прибалтами и русскими. Так, 21 февраля 1944 г. УПиА ЦК ВКП(б) подвергло жесткой критике труд М.Н. Тихомирова «Ледовое побоище и Раковорская битва» за утверждения, что «отношения русских князей с народами Прибалтики якобы преследовали грабительские цели» и «что русские грабили и разоряли западные области ливонов и эстов», а также за подчеркивание «жестокости русских в отношении жителей Прибалтики»{1623}.

Наряду с политикой укрепления «советского патриотизма» и интернационализма, одно из основных мест в политике на освобожденной территории Западной Украины, Западной Белоруссии и Прибалтики заняло усиление борьбы с местным национализмом{1624}. В конце 1943 г. — начале 1944 г. была развернута кампания по осуждению «националистических проявлений» в творчестве известного украинского кинодраматурга и режиссера А.П. Довженко{1625}. Кроме него, под удар попали другие украинские историки и публицисты, которые, по мнению властей, утверждали, что во время германской оккупации «попали под тяжкий гнет только украинские земли», «воюют против немцев… одни украинцы», а также не показывали «связь украинской культуры с русской культурой». Было выявлено, что выпускавшиеся на Украине газеты «крайне мало публикуют материалов о дружбе народов СССР, о совместной борьбе украинского народа и всех других народов СССР против немецких поработителей», «не публикуют материалов, разоблачающих подлую роль украинско-немецких фашистов»{1626}.

Сложность политической ситуации на Западной Украине определялась деятельностью ОУН и УПА. 1 марта 1944 г. Н.С. Хрущев на сессии Верховного Совета УССР, материалы которой были опубликованы в «Правде», открыто заявил о проблеме украинского национализма, усилившейся во время оккупации{1627}. Положение на Западной Украине осложнялось слабостью советской пропаганды. В сентябре 1944 г. было выявлено, что на Западной Украине почти не было библиотек, большинство агитаторов не проводили никакой работы, и население не получало почти никакой советской политической информации. Из числа имевшейся в УССР 791 киноустановки, на Западной Украине работало всего 12{1628}. В этом регионе и после освобождения были широко распространены антисоветские книги, в том числе на историческую тематику, а советских книг практически не было{1629}. В свою очередь, партийные и советские работники на Западной Украине «с недоверием относились ко всему местному населению» и не опирались на «прорусские» настроения интеллигенции Ровенской, Волынской и других областей, немалая часть которой до Октябрьской революции 1917 г. училась в России и, по данным советских властей, «благоговела перед русской культурой»{1630}.

С целью исправления ситуации, 27 сентября 1944 г. Оргбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление «О недостатках в политической работе среди населения западных областей УССР», в котором указало принять все меры к «укреплению советских порядков». В том числе предписывалось «усилить политическую и идеологическую борьбу против украинско-немецких националистов», разоблачая их идеологию и деятельность «как злейших врагов украинского народа, как цепных псов гитлеровских империалистов», чтобы «показать населению, что именно эти враги украинского народа срывают восстановление нормальной жизни населения в западных областях Украины»{1631}. В Красной Армии для контингента, призванного из Западной Украины, проводились лекции на темы «Враги Советского Союза — враги украинского народа», «Украинско-немецкие националисты — пособники Гитлера и злейшие враги украинского народа»{1632}. Тем не менее проблему национализма и бандповстанчества на Западной Украине в 1944–1945 гг. решить не удалось, равно как и достигнуть ресоветизации этого региона. В Львове не издавалось газет на русском языке, не было русского театра, все вывески были на украинском языке{1633} (русскоязычная газета («Львовская правда») стала издаваться с марта 1946 г., а русский театр открылся только в 1954 г. (его функции выполнял театр Прикарпатского военного округа).

В заключительный период Великой Отечественной войны были сделаны первые шаги по принятию в состав СССР Закарпатья, где в пользу такого шага выступали широкие слои населения. 29 июня 1945 г. этот регион был официально включен в состав СССР (в январе 1946 г. в составе УССР была образована Закарпатская обл.). Положение в Закарпатье отличалось от ситуации на Западной Украине. Национальный фактор здесь ярко проявился во враждебном отношении не к русским (как это было на Западной Украине), а венграм, которые властвовали здесь во времена Австро-Венгерской империи (до 1918 г.) и в 1938–1944 г. Эти настроения советские власти пресекали{1634}.

На территории Западной Белоруссии вплоть до начала 1945 г. были слабо развиты советские средства пропаганды, в том числе издание газет, работа радиостанций и кинотеатров{1635}. Ситуация осложнялась тем, что в этом регионе отсутствовали «советские» кадры. Так, в Молодечненской обл. к октябрю 1945 г. имелось 2408 учителей, врачей и агрономов, значительная часть которых, по сообщению ЦК КП(б) Белоруссии, «окончила польскую школу и формировалась под влиянием помещичье-буржуазной идеологии». В школах Западной Белоруссии не было русской и советской литературы{1636}. Мало того, во многих школах учителя были по национальности поляками и не знали белорусский язык{1637} (очевидно, не знали они и русского языка). Власти пытались исправить сложившееся положение. 9 августа 1944 г. ЦК ВКП(б) принял постановление «О ближайших задачах партийных организаций КП(б) Белоруссии в области массово-политической и культурно-просветительской работы среди населения»{1638}. 20 января 1945 г. аналогичное постановление было издано в отношении Западной Белоруссии. Оно предписывало «систематически разъяснять населению, что только Советское государство, основанное на дружбе народов, обеспечит трудящимся западных областей Белоруссии подлинную свободу, материальное благосостояние и быстрый культурный подъем», «показывать трудящимся западных областей БССР, что белорусско-немецкие националисты были и остаются наймитами немецких захватчиков, соучастниками их преступлений против белорусского народа»{1639}. В целом проблема белорусского национализма не была столь выраженной, как деятельность ОУН и УПА на Западной Украине, и значительных бандповстанческих проявлений в Белоруссии отмечено не было.

К осени 1944 г. советскому руководству стало ясно, что сопротивление ресоветизации Прибалтики оказалось неожиданно более серьезным и активным, чем можно было ожидать от остатков германских частей и «полицаев»{1640}. С целью усиления контроля над ситуацией, 11 ноября 1944 г. были созданы Бюро ЦК ВКП(б) по Литве и Эстонии, 29 декабря 1944 г. — по Латвии. В задачу этим органам ставилось, в том числе «пресечение деятельности буржуазных националистов и других антисоветских элементов». С целью подготовки кадров для идеологической борьбы с националистами, согласно Постановлению ЦК ВКП(б) от 23 января 1945 г., в Москве и Ленинграде были организованы двухмесячные курсы по подготовке партийных работников для Латвийской, Литовской и Эстонской ССР. Перед пропагандистами были поставлены задачи «разъяснить основные принципы советского строя, ленинско-сталинской политики дружбы народов СССР, необходимость соблюдения советских законов и государственной дисциплины, раскрыть перед народом истинное лицо… буржуазных националистов, как злейших врагов… народа», обнародовать «факты зверств, издевательств и насилий, творимых презренными буржуазными националистами… привлекать к ответственности соучастников зверств немецких оккупантов», воспитывать население «в духе дружбы народов, уважения к русскому народу и другим народам СССР». В Прибалтике были сформированы группы «советского актива», организованы съезды крестьян, молодежи, интеллигенции, женщин, работников отдельных отраслей промышленности. Работали агитаторы, многомиллионными тиражами были изданы книги, календари, плакаты, портреты и пр.{1641}

Одной из трагических акций, осуществленных советскими властями в заключительный период войны, стали депортации некоторых народов СССР, решения о которых были связаны с реакцией советского руководства на «поведение» представителей этих народов во время оккупации и после нее. С целью борьбы с бандповстанческим движением, в апреле 1943 г. из Карачаевской АО было выселено 673 члена семей «бандглаварей и активных бандитов»{1642}. Однако эта мера советскому руководству показалась недостаточной. 12 октября 1943 г. был издан Указ Президиума ВС СССР и 14 октября 1943 г. — Постановление СНК СССР о выселении всех карачаевцев в Казахскую и Киргизскую ССР. Этот шаг был «обоснован» тем, что «в период оккупации… многие карачаевцы вели себя предательски… а после изгнания оккупантов противодействуют проводимым советской властью мероприятиям, скрывают от органов власти врагов и заброшенных немцами агентов, оказывают им помощь». Всего было депортировано 59 506 карачаевцев{1643}. 27 декабря 1943 г. Карачаевская АО была ликвидирована, а ее территория была поделена между Краснодарским, Ставропольским краями и Грузинской ССР.

Политическое решение о депортации калмыцкого народа было принято еще летом 1943 г.{1644} В декабре 1943 г. Президиум ВС СССР и Политбюро ЦК ВКП(б) приняли постановление «о ликвидации Калмыцкой АССР и образовании Астраханской области в составе РСФСР». Калмыки, в том числе проживавшие в сопредельных с Калмыцкой АССР регионах, подлежали депортации в Алтайский и Красноярский края, Омскую и Новосибирскую области. «Основанием» для депортации было обвинение калмыков в сотрудничестве с оккупантами, сдача в плен воинов 110-й калмыцкой кавалерийской дивизии, а также бандповстанческие проявления в Калмыкии{1645}. К 3 января 1944 г. было депортировано 93139 калмыков, а также арестовано 750 чел. из числа «бандпособников, пособников оккупантов, антисоветских элементов»{1646}.

Решение о депортации чеченского и ингушского народов, по данным А. Некрича, было принято 11 февраля 1943 г., однако И.В. Сталин и другие руководители государства высказались за то, чтобы отложить этот шаг до окончательного изгнания оккупантов с Северного Кавказа{1647}. Акция по депортации была осуществлена в период с 23 по 29 февраля 1944 г., в результате чего в Казахстан и Киргизию было депортировано 520 055 чел., а также арестовано 2016 чел.{1648} 7 марта 1944 г. Президиум ВС СССР издал указ «О ликвидации Чечено-Ингушской АССР и об административном устройстве ее территории», на основании которого был образован Грозненский округ (с 22 марта 1944 г. — Грозненская область). Южная часть территории ЧИАССР была передана Грузинской СССР, некоторые восточные районы — Дагестанской АССР, западные районы — Северо-Осетинской АССР. Советское руководство официально «обосновывало» депортацию чеченцев и ингушей как наказание за прогерманское поведение во время войны{1649}.

Планы по депортации балкарского народа в наказание за «предательство» и «неспособность защитить Эльбрус» родились у Л.П. Берии в январе 1944 г.{1650} 8–9 марта 1944 г. была проведена операция по выселению балкарцев, в рамках которой в Казахстан и Киргизию было депортировано 44 415 чел. 8 апреля 1944 г. Кабардино-Балкарская АССР была переименована в Кабардинскую АССР. Территория Балкарии, прилегающая к Эльбрусу, была передана Грузинской ССР. 20 мая 1944 г. Л.П. Берия запросил у И.В. Сталина разрешение выселить из Кабарды 2467 «немецких ставленников и предателей». В «обоснование» недоверия к кабардинцам, Л.П. Берия предоставлял И.В. Сталину информацию о заброске на Кавказ германских агентов из числа кабардинцев в июле — августе 1944 г.{1651}. Однако тотальной депортации кабардинского народа не последовало.

К апрелю 1944 г. руководство Крымского обкома ВКП(б) прямо обвиняло крымско-татарский народ «в пособничестве немцам», а в других документах отмечалось, что крымские татары «не приветствуют возвращение Красной Армии». 2 апреля и 11 мая 1944 г. ГКО издал постановления о выселении крымских татар из Крымской АССР в Узбекскую ССР, 29 мая 1944 г. — из Краснодарского края и Ростовской области в Марийскую АССР, Горьковскую, Ивановскую, Костромскую, Молотовскую и Свердловскую области РСФСР. Операция по депортации крымских татар была проведена с 18 по 21 мая 1944 г. 2 июня 1944 г. Л.П. Берия предложил И.В. Сталину выселить с территории Крымской АССР проживавших там болгар, греков и армян, что было поддержано. В итоге к 4 июля 1944 г. из Крыма было выселено 183 155 крымских татар, 12 422 болгар, 15 040 греков, 9621 армян, 1119 немцев, 3652 «иноподданных», а также «изъято» 7833 чел. из числа «антисоветского элемента»{1652}. 30 июня 1945 г. Крымская АССР была преобразована в Крымскую область{1653}.

16 июня 1944 г. состоялась депортация ряда «антисоветских элементов» из Прибалтики. В ночь с 5 на 6 февраля 1945 г. было выселено 673 чел. немцев и лиц без гражданства из Риги, которые были отправлены эшелоном в Коми АССР «для трудового использования»{1654}. Массовая депортация из Прибалтики была проведена после войны — в 1948 г. (операция «Весна»){1655}. На Западной Украине депортация семей «оуновцев» планировалась еще до освобождения этого региона. В этом регионе за период с 1 февраля по 31 декабря 1944 г. было выселено 13 320 чел., за первое полугодие 1945 г. — 5395 семей 12 773 чел.{1656}.

Всего за годы Великой Отечественной войны с исконных мест проживания в СССР было переселено: немцев — 949 829 чел., чеченцев, ингушей, карачаевцев и балкарцев — 608 749 чел., крымских татар, болгар, греков и армян — 228 392 чел., калмыков — 91919 чел., «немецких пособников» и «фольксдойче» — 5914 чел. и др. Положение депортированных людей («спецпереселенцев») на новых местах проживания было тяжелым. Депортация привела к резкому росту смертности среди репрессированных народов: в 1944–1946 гг. умерли 23,7% чеченцев, ингушей, карачаевцев и балкарцев, 19,6% крымских татар, греков, болгар и армян, 17,4% калмыков{1657}. В настоящее время депортации народов признаны преступлением — 14 ноября 1989 г. была принята Декларация Верховного Совета СССР «О признании незаконными и преступными репрессивных актов против народов, подвергшихся насильственному переселению, и обеспечении их прав», 26 апреля 1991 г. Верховный Совет РСФСР принял закон «О реабилитации репрессированных народов».

В заключительный период Великой Отечественной войны, в том числе при помощи Всеславянского антифашистского комитета (ВСАК), советские власти приняли меры по урегулированию «польского вопроса». Был проведен «обмен населением» между Польшей и СССР. Подписание советско-польского договора в апреле 1945 г. было представлено советской пропагандой как укрепление славянского единства, направленного, в том числе против Германии{1658}. В целом политика по отношению к зарубежным славянам, государства которых были освобождены Красной Армией, с помощью ВСАК была направлена на формирование советской сферы влияния в Европе{1659}.

В конце войны произошло ослабление антигерманской пропаганды и перевод ее с «национальных» на «классовые» рельсы{1660}. Нагнетание ненависти и мстительности по отношению к вражеской нации становилось нецелесообразным, поскольку могло привести к усилению сопротивления наступающим советским войскам со стороны гражданского населения Германии. К тому же у советского руководства впереди была перспектива взаимодействия с германским народом после войны. 6 ноября 1944 г. И.В. Сталин подчеркнул, что «советские люди ненавидят немецких захватчиков не потому, что они люди чужой нации, а потому, что они принесли нашему народу и всем свободолюбивым народам неисчислимые бедствия и страдания»{1661}. Особенно ярко изменение политики по отношению к немецкой нации проявилось в «осаждении» И.Г. Эренбурга, который в опубликованной 11 апреля 1945 г. статье «Хватит!», фактически призывал к поголовной ответственности всех немцев за преступления нацистского режима{1662}. В ответ 14 апреля 1945 г. начальник УПиА ЦК ВКП(б) Г.Ф. Александров опубликовал статью под красноречивым названием «Товарищ Эренбург упрощает», в которой подверг жесткой критике тезис И.Г. Эренбурга о том, что «все немцы одинаковы и что все они в одинаковой мере будут отвечать за преступления гитлеровцев», и поэтому «все население Германии должно разделить судьбу гитлеровской клики». Г.Ф. Александров подчеркнул, что «Красная Армия… никогда не ставила и не ставит своей целью истребить немецкий народ»{1663}. Статья Г.Ф. Александрова имела настолько высокое политическое значение, что была перепечатана в советской региональной прессе (например, в дальневосточной газете «Тихоокеанская звезда»{1664}).

Приглушив антинемецкую пропаганду, советское руководство, тем не менее, не собиралось допускать уклона в обратную сторону. Постановление ГКО от 3 февраля 1945 г. предписывало «жестоко расправляться с немцами, уличенными в террористических актах». Распоряжение Ставки ВГК от 20 апреля 1945 г. предостерегало: «Улучшение отношения к немцам не должно приводить к снижению бдительности и к панибратству с немцами»{1665}. Пресекалось излишнее «очеловечивание» немцев в материалах пропаганды{1666}. В августе 1945 г., во время Советско-японской войны, опыт антигерманской пропаганды и разожженные среди населения СССР антинемецкие настроения были использованы для повышения эффективности антияпонской пропаганды. Советская пресса утверждала, что японцы действовали так же, как германские нацисты, — «вероломно, коварно, по-волчьи», называла их «дальневосточные гитлеровцы», разоблачала сходство японской империалистической идеологии с нацистской, в том числе «японские планы господства над миром», «бредовую теорию “высшей расы”» и «доктрину “нации без земли”»{1667}.

В заключительный период Великой Отечественной войны в СССР в советской политике возобновился изоляционизм. С одной стороны, советская пропаганда говорила об ожидавшемся более сильном росте патриотизма и национального самосознания после Великой Отечественной войны, чем это произошло после Отечественной войны 1812 г.{1668} С другой стороны, советское руководство опасалось того, что если из Европы «декабристы несли прогрессивные идеи», то теперь «просачивается реакция, капиталистическая идеология». Поэтому была поставлена задача отслеживать, «какое впечатление остается у солдата и офицера от пребывания в иностранном государстве», и своевременно реагировать на настроения военнослужащих, прибывших из освобожденных стран Европы домой{1669}. Действительно, попав в Западную Европу, советский солдат убедился, что об уровне жизни в европейских странах советская пропаганда говорила неправду{1670}. Например, в 69 сд 65-й армии некий капитан Б. (в докладной записке ПУР особо подчеркивалось, что он выполнял обязанности «агитатора») «стал ярым поклонником всего немецкого»{1671}. Характерно, что и германская пропаганда в конце войны отмечала как положительный для Германии факт, что «русский народ получил возможность узнать, что представляет собой Западная Европа»{1672}. Поэтому в СССР, а также в подразделениях Красной Армии, расквартированных за рубежом, была развернута борьба с «низкопоклонством»{1673}. В том числе не допускалось распространение германофильских и других «прозападных» взглядов в науке{1674}. Под предлогом борьбы с «космополитизмом» — «идеологией, чуждой трудящимся»{1675}, после войны в СССР была развернута борьба с положительным образом стран-союзников, который во время войны активно создавался самой советской пропагандой{1676}. Несомненно, эта политика касалась и западных территорий Советского Союза — особенно Прибалтики, где, как уже говорилось, во время оккупации возникли сильные «прозападные» настроения, связанные с ожиданием помощи от Великобритании, США, Швеции и Финляндии.

В целом оценка советской национальной политики, реализованной в завершающий период Великой Отечественной войны, сформулированная на германской стороне, была достаточно точной. Нацисты считали, что политика СССР имела сходство с политикой дореволюционной России, однако воздействие первой было более сильным, потому что она использовала «коммунистические лозунги, которые часто маскировались под “национальные”», с помощью которых «возможность деморализации других наций стала гораздо сильнее, чем у царской политики». Политика советского руководства по отношению к «нерусским» народам оценивалась следующим образом: «В Москве… видят большую угрозу в национальном вопросе. Большевистское правительство не смогло устранить националистические претензии отдельных народов… Для ослабления национальной силы нерусских этнических групп постоянно осуществляется переселение нерусских народов с их родины» (упоминались украинцы, белорусы, кавказцы, карелы и др.){1677}.

Таким образом, советская национальная политика на оккупированной и освобожденной территории СССР в заключительный период войны была масштабной — в первую очередь, ввиду необходимости исправления тяжелой морально-политической ситуации на западных территориях страны. На оккупированной территории советская политика была связана с противодействием германской политике, включая попытки властей Третьего рейха использовать в антисоветских целях местный национализм и расширить рамки коллаборационизма народов СССР. После освобождения оккупированных территорий советская политика была направлена на борьбу с местным национализмом — в первую очередь в Прибалтике и на Западной Украине.

Советская национальная политика проявила значительную вариативность — в первую очередь, путем выравнивания возникшего в предыдущие периоды крена политики в сторону усиления национального фактора. Усиление «советского патриотизма» и коммунистической идеологии служило борьбе с местным национализмом, «низкопоклонством перед Западом» и другими негативными проявлениями в сфере национального вопроса. Во-вторых, в советской политике произошло угасание антигерманской составляющей, что было связано с долгосрочными планами советского руководства в послевоенной Германии.

§ 2. «БОРЬБА ЗА НОВУЮ ЕВРОПУ»:

Политика Германии — попытка разжигания гражданской войны в СССР и ее провал

В заключительный период Великой Отечественной войны политика германских властей на оккупированной территории СССР была направлена, прежде всего, на тотальную военную мобилизацию населения. Для этого в национальную политику были внесены определенные корректировки. В первую очередь, была доработана доктрина «Новой Европы» как «сотоварищества всех народов», в котором «господствует единый принцип: европейская общая польза стоит выше собственной национальной пользы». Очевидно, что последнее утверждение расходилось с идеологией германского национал-социализма и доктриной «Германия превыше всего». Нацистские власти указали, что «уважение народов является непреложным законом, на основе которого мы устанавливаем взаимоотношения с ними»{1678}. Таким образом, в свете поражений Германии нацистское руководство предприняло попытку перестроить свою политику, отказавшись — хотя бы формально — от расизма и шовинизма, с целью привлечь на свою сторону население оккупированных территорий. Для народов СССР борьба за «Новую Европу», по замыслу германских властей, должна была превратиться в «гражданскую войну против большевизма»{1679}. Пропаганда «Новой Европы» велась нацистами даже среди военнослужащих Красной Армии{1680}.

Воплощение в жизнь политики разжигания «гражданской войны» для русского населения выразилось в «популяризации всеми средствами русского национально-освободительного движения и РОА»{1681}. При вербовке в коллаборационистские формирования применялись «националистические» лозунги — призывы сражаться за «свободную, национально-трудовую и независимую Россию», «служить русскому народу, спасая его от неминуемой гибели, которую ему подготовил большевизм»{1682}. Национально-патриотическая доктрина советской политики была провозглашена «тактической хитростью», которая помогает руководству СССР «сохранить свою власть» через «одурачивание русского народа… новым обманом о “родине”». Германская пропаганда утверждала о сохранности «национального духа» в русском народе, несмотря на его «одурманивание советским гипнозом». Пропагандистские материалы утверждали, что «наиболее тяжелая ноша в борьбе с большевизмом пала на плечи русской молодежи», так как «война идет на полях нашей Родины». Отмечался «нескончаемый поток» заявлений в коллаборационистские формирования, в которых «сотни тысяч русских добровольцев делят фронтовые невзгоды и радости с немецкими солдатами»{1683}. Таким образом, нацистская пропаганда пыталась создать иллюзию развернувшейся «войны русского народа против СССР», которая якобы велась «в союзе с Великогерманией»{1684}.

Активная пропаганда «воссоздания России» входила в противоречие с пропагандой «воссоздания» Украины, Белоруссии, прибалтийских республик, казацкой державы и пр., которая велась германскими властями среди соответствующих народов. Поэтому в пропаганде, направленной на русских, было провозглашено, что в «Новой России» будет объявлена «свобода национального самоопределения» и в нее войдут «многие народы» на принципах «братства и равноправия»{1685}.

Пропаганда, направленная на казаков, оказавшихся на оккупированной территории (перемещенных лиц и военнопленных), базировалась на утверждении, что «победа… Германии и ее союзников несет… возрождение нашей родной Казакии». Казакам объявили о «ложности» позитивных изменений в советской политике и напомнили, что в СССР «выжигали каленым железом понятия о казачестве, а также называли казаков белобандитами»{1686}. Следует отметить, что такие пропагандистские посылы могли относиться к политике СССР до официальной реабилитации казачества в 1936 г., и устарели уже к началу войны.

Германские власти продолжали делать высокие ставки на расширение украинского коллаборационизма. Новацией в пропаганде, направленной на украинцев, стало утверждение о партизанской войне украинского народа против СССР, якобы развернувшейся на территории Украины, освобожденной Красной Армией (в частности, говорилось об «окрестностях Киева»). В целом пропаганда, как и прежде, была основана на антисоветской, антироссийской и прогерманской риторике. Украинцы рассматривались как «наиболее сильный нерусский народ в СССР», который сохранил «старые исторические традиции и… чувство национальной независимости, направленное против русского империализма… и против коммунистической системы». Педалировались такие «преступления» советской власти, как «Голодомор» и депортации украинского населения{1687}. Агитационные материалы, призывавшие население Украины вступать в дивизию СС «Галиция» и другие коллаборационистские формирования, использовали антироссийскую («антимосковскую») риторику — так, были выдвинуты призывы защитить Украину «от московского хищника»{1688}, под которым понималась наступающая Красная Армия. Германская пропаганда напоминала украинскому народу о том, как он «радостно встречал героический германский вермахт на своей земле» в 1941 г. Утверждалось о положительном воздействии германской оккупации на украинцев, которые якобы и в 1944 г. «делали нелестные для большевиков сравнения нового советского господства со временами германской оккупации». Как далеко заходили германские планы в отношении украинцев, можно судить о намерении нацистов разжечь антисоветские и антирусские настроения среди украинского населения советского Дальнего Востока{1689}. Эта задача, даже если и прилагались усилия по ее реализации, как известно, решена не была.

В Белоруссии германские власти усилили политическую работу. В марте 1944 г. в Бобруйске был создан «Союз борьбы против большевизма» (СББ) во главе с М.А. Октаном, редактором антисоветской газеты «Речь» (ранее издавалась в Орле). Деятельность СББ, которая осуществлялась «в союзе с Германией, с признанием ее руководящей роли», была направлена, в том числе на «непримиримую борьбу против иудо-большевизма и его союзников», «активную работу по включению наших народов в содружество народов Новой Европы»{1690}. СББ проводил митинги, организовывал лекции и «вечера вопросов и ответов»{1691}, вел другую «политико-массовую работу» при полной поддержке германских властей{1692}. Оккупанты приступили также к созданию «Белорусской националистической партии», организационные съезды которой были проведены в Полоцке и Витебске в середине мая 1944 г.{1693} 27 июня 1944 г. (за неделю до освобождения Минска) был созван «Второй всебелорусский конгресс», который заявил о союзе с Германией и борьбе против России{1694}.

С целью привлечь население оккупированной территории Белоруссии на свою сторону, германские власти в первой половине 1944 г. приняли экстренные меры по улучшению его жизни в социальной сфере. Эти меры включали открытие детских садов, библиотек и изб-читален. Так, в Осиповичском районе Могилевской обл. в мае 1944 г. работали восемь школ (шесть начальных, одна народная и одна гимназия), в которых учились 882 чел. и работали 43 учителя. Германские власти «для поднятия настроения населения» также предписали провести широкую разъяснительную работу «о героической борьбе Немецкой Армии на всех фронтах, а также о принимаемых мерах со стороны Немецкого Командования для решительной борьбы с бандитами-партизанами и их агентурой»{1695}.

В Прибалтике оккупанты сформировали новые антисоветские организации. В июне 1944 г. в Литве был создан «Союз жертв большевистского террора», который 22 июня 1944 г. провел митинг «против большевизма» и в дальнейшем осуществлял «антибольшевистскую пропаганду среди населения». Германские власти подчеркивали статус этого «Союза», как «первой политической организации в Литве»{1696}. 20 февраля 1945 г. в Потсдаме был создан «Латвийский национальный комитет» (ЛНК). 19 марта 1945 г. в Лиепае была проведена торжественная церемония вступления на должность главы ЛНК командующего латышскими войсками СС Р. Бангерскиса, который в своей речи сказал: «Благодаря мужеству латышских легионеров и усердию народа, сейчас снова создана возможность урегулирования государственных дел. Целью является свободная и независимая Латвия»{1697}. 7 мая 1945 г. было сформировано «временное правительство Латвии» во главе с Р. Осисом и Я. Андерсоном{1698}, деятельность которого по объективным причинам развернуть не удалось. В Эстонии германские власти 14 июня 1944 г. провели широкие мероприятия в рамках годовщины депортации, осуществленной советскими властями 14 июня 1941 г. 22 июня 1944 г. было организовано празднование «годовщины начала войны против Советского Союза», в том числе проведены массовые митинги, опубликованы воззвания, по радио транслировалось выступление главы «Эстонского самоуправления» X. Мяэ{1699}. При подходе Красной Армии к территории Эстонии оккупанты распространяли слухи о том, что «начались переговоры о мире между Англией и Германией», и что этот «мир будет заключен против Советского Союза»{1700}. В такой пропаганде очевиден был расчет на прозападные настроения среди эстонцев.

Для склонения населения оккупированной территории СССР к коллаборационизму или к уходу вместе с вермахтом, германские власти разжигали страх перед возвращением Красной Армии и советской власти. На оккупированной территории СССР распространялись сообщения о «жестоком и бесчеловечном поведении» советских войск в освобожденных ими местностях{1701}. Казакам сообщали, что «победа большевизма несет… полное уничтожение казачества»{1702}. В Западной Белоруссии запугивали население «тем, что якобы у советской власти есть особые счеты с “западниками”», и поэтому после прихода Красной Армии «начнутся репрессии»{1703}. В Латвии германская пропаганда распространяла слухи, что «русские в Риге камня на камне не оставят, все будет сожжено», что в освобожденной части Эстонии «у всех эстонцев на лбу выжжена буква “Э”, и что большевики всех в Сибирь увозят». После освобождения Риги, в декабре 1944 г. нацисты в Курляндии опубликовали фотографию, на которой был изображен рижский памятник Свободы, вокруг которого «повешено несколько человек на деревьях»{1704}, а в январе 1945 г. сообщила, что советские власти отправляют латышских учителей на принудительную работу в Донбасс «для изучения русского языка»{1705}. В Эстонии еще с 1943 г. оккупанты разъясняли населению, что «если вернется советская власть, то все эстонцы будут угнаны в Сибирь, как угнали часть населения в 1941 году». Интересным аспектом политики запугивания было распространение информации о том, что «СССР… утратил свою независимость и находится под влиянием США и Англии, имеет огромные долги, и в уплату по этим долгам будет выколачивать все из населения»{1706}.

Уход населения вместе с вермахтом был выгоден для Германии, так как советская власть получила бы безлюдную территорию, а Рейх — сохранил контингент для пополнения коллаборационистских формирований и трудовой эксплуатации. Германские власти убеждали население уходить с вермахтом, утверждая, что якобы его «подавляющее большинство [уже] решило идти на запад». Уход подавался как «забота» о тех, «кто искренне и бесповоротно связал свою судьбу с судьбой великой семьи европейских народов»{1707}. Осуществляли германские власти и насильственный угон населения. Так, в сентябре и начале октября 1944 г. они провели «добровольно-принудительную» эвакуацию населения из Риги, в том числе при помощи облав{1708}.

Следует отметить, что страх перед Красной Армией разжигался также в Германии и других странах Европы, где обывателей запугивали грядущей «большевизацией»{1709}. В Германии геббельсовская пропаганда муссировала сфальсифицированные советские приказы «насиловать немок»{1710}. Оккупанты распространяли слухи, что советские руководители призывают «отомстить за злодеяния немецких солдат», «разжигают самые низменные инстинкты и ненависть ко всему немецкому»{1711}, и поэтому «Красная Армия будет всех поголовно истреблять». Эти слухи инспирировали самоубийства среди мирного населения Германии, в том числе целыми семьями{1712}. Даже после капитуляции в Германии ходили слухи, что «на [Потсдамской] конференции решится вопрос об ответственности всех семей, у которых кто-либо служил в армии и принимал участие в походе на Россию», и впоследствии «русские потребуют еще более жестких и тяжелых мер по отношению к [немецкому] населению»{1713}.

Кроме пропагандистских мер, германские власти предприняли серьезные усилия по практическому развитию военного коллаборационизма народов СССР. 1 января 1944 г. начальником Инспекции добровольческих войск вермахта был назначен генерал Э. Кестринг, который до 1941 г. был германским военным атташе в Москве{1714}. Нацистская пропаганда подчеркивала, что «генерал Кестринг родился и воспитывался в России[54]» и «считается одним из лучших знатоков Советского Союза и населяющих его народов». Был опубликован «новогодний» приказ Э. Кестринга, в котором он желал русским коллаборационистам «военного успеха и возвращения на освобожденную Родину»{1715}. В результате усиленной мобилизации, к середине 1944 г. «восточные формирования» достигли своей наибольшей единовременной численности — 500 тыс. чел.{1716} Как известно, после покушения на Гитлера, организованного офицерами вермахта 20 июля 1944 г., в Рейхе резко усилилась роль СС. Коснулось это и «восточных войск». В июле 1944 г. в Главном штабе войск СС был создан отдел по работе с «восточными формированиями». 26 августа 1944 г. по приказу Гитлера все «инонациональные» воинские части были переданы в подчинение СС{1717}.

Переломным моментом в развитии «русского коллаборационизма» стала состоявшаяся 16 сентября 1944 г. встреча Г. Гиммлера и А.А. Власова, на которой первый дал официальное согласие на создание «русского правительства»{1718} и «русской армии» в составе двух дивизий, взамен чего выдвинул следующие условия: борьба с большевизмом, после победы над которым Россия должна была быть восстановлена в границах до сентября 1939 г., отказ от Крыма, широкая автономия для казаков и национальных меньшинств{1719}. Эти планы, очевидно, были блефом — как известно, к этому времени от германской оккупации была освобождена не только территория России, но и Украины, Белоруссии, а также половина Прибалтики.

Согласно договоренности между Г. Гиммлером и А.А. Власовым, 14 ноября 1944 г. в Праге было провозглашено создание «Комитета освобождения народов России» (КОНР). Видимость того, что КОНР был создан как альтернативное советскому «правительство», была создана присутствием официальной делегации от правительства Рейха в лице статс-секретаря Протектората Богемии и Моравии К. Франка и представителя МИД Германии Лоренца. Последний выступил с речью, в которой сказал о «восточных войсках» как о «полноправном союзнике» Германии. Создание КОНР приветствовал своей телеграммой Г. Гиммлер. В качестве программы действий КОНР был принят «Манифест», в котором были провозглашены следующие цели: «Свержение сталинской тирании, освобождение народов России от большевистской системы и возвращение народам России прав, завоеванных ими в народной революции 1917 года; прекращение войны и заключение почетного мира с Германией; создание новой свободной государственности без большевиков и эксплуататоров». Таким образом, руководство КОНР пыталось привлечь симпатии населения СССР путем апелляции к идеям Февральской революции 1917 г. Германская пропаганда широко распространяла информацию о создании КОНР и публиковала Манифест, указывая, что теперь «русский человек стал партнером немцев в политической области»{1720}.

Руководящим органом КОНР стал возглавленный А.А. Власовым Президиум. Сам «Комитет» состоял из 50 членов и 12 кандидатов{1721}. В КОНР, кроме русских по национальности, входили также украинцы, белорусы, представители народов Кавказа и Средней Азии{1722}. КОНР предложил национальным меньшинствам, в частности украинцам, отложить решение вопроса о независимости до того момента, пока советская власть не будет свергнута. Тем не менее большинство лидеров «национальных комитетов» отказалось вступить в КОНР, направив письмо А. Розенбергу с просьбой о помощи против подрыва их политических позиций{1723}. Такая позиция нашла поддержку А. Розенберга, при которой 18 декабря 1944 г. было проведено «Заседание представителей порабощенных Россией народов»{1724}. Было решено создать отдельные политические и военные формирования для «нерусских» народов, в том числе «Украинскую освободительную армию», «Кавказскую освободительную армию» и «Национальную армию Туркестана». Последние две «армии» остались только в виде проекта{1725}. Против вступления в КОНР также выступила часть лидеров коллаборационистского казачества во главе с П.Н. Красновым, который обосновывал несостоятельность объединения с КОНР тем, что подчиненные ему казаки принесли присягу на верность Германии{1726}. Однако молодое поколение казаков, далекое от Гражданской войны, разделяло идеи КОНР, и в конечном итоге большинство казаков-коллаборационистов предпочло вступление в вооруженные силы КОНР{1727}. Так, в состав КОНР вошло «Объединение казаков в Германии» во главе с Е.И. Балабиным{1728}.

Вопрос о формировании вооруженных сил, подчиненных КОНР, был поднят, как важнейший, на первом же его заседании. Были образованы «Штаб вооруженных сил КОНР» и «Главное управление казачьих войск»{1729}. 28 января 1945 г. Г. Гиммлер назначил А.А. Власова «верховным главнокомандующим вооруженных сил КОНР». Кроме двух наспех созданных дивизий (1-я — в составе 10 тыс. чел., 2-я — 13 тыс. чел.), А.А. Власов получил в подчинение некоторые «русские» и «казачьи» формирования вермахта численностью до 40 тыс. чел.{1730} В составе войск КОНР были русские, украинцы (до 30–45% личного состава, включая командира 1-й дивизии генерала С.К. Буняченко){1731}, а также представители многих других народов СССР.

Уже в момент создания КОНР его руководство понимало, что нацистская Германия близка к своему краху, и поэтому пыталось установить контакт с Великобританией и США{1732}, однако безуспешно{1733}. 13 апреля 1945 г. по приказу германского командования 1-я дивизия вооруженных сил КОНР была направлена на советско-германский фронт. Однако согласно решению, принятому КОНР на своем последнем заседании 27 марта 1945 г. о выводе вооруженных сил КОНР в Югославию{1734}, 15 апреля 1945 г. командир дивизии С.К. Буняченко вывел ее с фронта на территорию Чехословакии, где, по некоторым данным, войска КОНР оказали помощь чешским повстанцам в освобождении Праги от германских войск{1735}. После капитуляции Германии вооруженные силы КОНР, как и другие «восточные формирования», сдались в плен войскам стран Антигитлеровской коалиции. Согласно решению Крымской конференции, все граждане Советского Союза, находившиеся в распоряжении Третьего рейха во время войны, должны были быть возвращены в СССР после ее окончания{1736}. Поэтому в мае 1945 г. союзники передали советскому военному командованию большую часть «восточных солдат», оказавшихся в их плену{1737}. А.А. Власов был схвачен красноармейцами 12 мая 1945 г. в районе чешского города Пльзень при попытке пробраться к союзникам{1738}. После поимки А.А. Власов передал приказ сдаться Красной Армии всем военнослужащим вооруженных сил КОНР{1739}. В итоге 13–14 мая 1945 г. в районе Пльзеня сдались до 20 тыс. чел.{1740}

В августе 1946 г. ряд деятелей КОНР во главе с А.А. Власовым (всего 12 чел.) был приговорен Верховным Судом СССР к смертной казни{1741}. Та же участь постигла в январе 1947 г. П.Н. Краснова, А.Г. Шкуро, С.-Г. Клыча, Т.Н. Доманова и Г. фон Паннвица{1742}. Бывшие офицеры Красной Армии, служившие в коллаборационистских формированиях, как правило, подвергались уголовному преследованию на основании ст. 58 УК РСФСР{1743}. Наказание для рядовых военных коллаборационистов было достаточно мягким — в подавляющем большинстве они были отправлены в ссылку на спецпоселение{1744} — в основном, сроком на шесть лет{1745}. На наш взгляд, причиной этого является понимание советским руководством жестоких условий содержания в германских лагерях для военнопленных, которые вынуждали многих пленных искать спасения во вступлении в «легионы», а также принудительного характера вовлечения определенной части военнопленных в коллаборационистские формирования. Понимание этой ситуации было отражено в советской пропаганде уже в годы войны{1746}.

В заключительный период войны германские власти приняли меры по расширению военного коллаборационизма казаков. 10 ноября 1943 г. начальник штаба ОКВ В. Кейтель и министр «восточных территорий» А. Розенберг издали обращение к казакам, в котором последним гарантировалось сохранение всех традиционных прав, самобытности, наделение землей. По причине того, что к этому времени все казачьи земли были освобождены Красной Армией, руководство Третьего рейха предложило устроить «казачью жизнь» на другой территории. В ответ командующий эмигрантским «Кубанским казачьим войском» В.Г. Науменко призвал казаков «поддержать доверие» Рейха, встав ему на службу{1747}. 31 марта 1944 г. при Министерстве «восточных территорий» было создано Главное управление казачьих войск во главе с П.Н. Красновым. Этот орган занимался в основном пропагандистской работой{1748}, а также формированием ряда институтов, включая «банк» и «трибунал», для казачьего «квазигосударства в изгнании», которое было создано в районе города Тольмеццо в северно-восточной Италии на основе «Казачьего стана» Т.Н. Доманова{1749}. К октябрю 1944 г. в составе войск СС был создан «Казачий резерв» во главе с генералом А.Г. Шкуро, для пополнения которого была развернута мобилизация казаков, находившихся на территории Рейха. Казачья дивизия Г. фон Паннвица в декабре 1944 г. перешла в подчинение СС и была развернута в 15-й казачий кавалерийский корпус, формирование которого было завершено в феврале 1945 г. (18 тыс. чел., включая более 5 тыс. немцев). В конце апреля 1945 г. «Казачий стан» отступил из Италии в Австрию, где в мае 1945 г. около города Лиенц сдался в плен британским войскам, которые, в свою очередь, передали военнослужащих и гражданское население «Казачьего стана» Красной Армии{1750}.

Как уже говорилось, еще в апреле 1943 г. Г. Гиммлер распорядился создать на территории Генерал-губернаторства дивизию СС из числа украинского населения, которая получила наименование «14-я дивизия войск СС “Галиция”». Ее создание было поддержано большинством политических кругов Галиции. Командующий УПА Р. Шухевич приказал украинцам записываться в дивизию с целью обеспечить украинской молодежи военную подготовку. По мнению ряда исследователей, поддержка ОУН военного сотрудничества с СС парадоксальным образом была связана с их уверенностью в поражении Германии и надеждой на помощь со стороны англо-американцев. Оуновцы надеялись, что с помощью дивизии «Галиция» они смогут удержать продвижение советских войск до прибытия «западных союзников»{1751}. Дивизия рассматривалась в нацистских кругах как подразделение, созданное из числа «германизированных элементов», якобы сформировавшихся в течение почти 150 лет австрийского господства в Галиции{1752}. На создание дивизии было потрачено более 12 месяцев. Всего в нее записалось около 80 тыс. чел., из которых было отобрано 13 тыс. чел. Летом 1944 г. руководство СС решилось использовать дивизию на фронте в сражении под Бродами, в результате которого к 20 июля 1944 г. она была разбита. 20% личного состава дивизии ушло с германскими войсками за Карпаты, а многие из оставшихся влились в УПА{1753}.

В конце 1944 г. был создан украинский аналог КОНР — «Украинский национальный комитет» (УНК), главой которого был назначен генерал бывшей польской армии П.Ф. Шандрук, вице-президентами — глава «Украинского центрального комитета» Галиции В.М. Кубийович и бывший бургомистр Харькова во время оккупации А.П. Семененко. Таким образом, в составе УНК были представлены «старая эмиграция», Западная и Восточная Украина. В марте 1945 г. УНК был официально признан руководством Рейха в качестве «правительства Украины». В воззвании УНК, изданном 17 марта 1945 г. в Веймаре, была провозглашена борьба за независимость Украины, причем без упоминания об альянсе с Рейхом{1754}. А.А. Власов пытался склонить П.Ф. Шандрука к вступлению в КОНР. Однако, несмотря на их личную встречу, это сотрудничество не состоялось, либо потому, что КОНР и А.А. Власов были для П.Ф. Шандрука лишь продолжателями дела «старых русских империалистов»{1755}, либо потому, что не удалось найти баланс между ними по поводу разделения сфер политического и военного влияния{1756}.

В конце апреля 1945 г. было провозглашено создание «Украинской национальной армии» (УНА) под командованием П.Ф. Шандрука. Ее планировавшаяся численность составляла до 180 тыс. чел. (не только этнических украинцев, но и других уроженцев этого региона). В состав УНА вошли остатки дивизии «Галиция», переименованные в «1-ю украинскую дивизию “Галиция”», и 2-я украинская дивизия, созданная на базе «Украинской освободительной армии» (украинские коллаборационистские подразделения, разбросанные по фронту и тылу вермахта){1757}. Однако по объективным причинам создание УНА не вышло за пределы стадии планирования. Украинские части были брошены на подавление восстания в Словакии, затем — в Австрию и Словению, где в начале мая 1945 г. они сдались в плен британским войскам{1758}.

В Белоруссии 6 марта 1944 г. глава БЦР Р. Островский по указанию оккупационных органов отдал распоряжение о мобилизации лиц в возрасте от 18 до 56 лет{1759} в «Белорусскую краевую оборону» (БКО), предназначавшуюся для борьбы с партизанами. Мобилизация проводилась «добровольно-принудительными» методами, включая повальные облавы{1760}. В мае 1944 г. была объявлена еще одна мобилизация, которая проходила под лозунгом: «Каждый белорус должен встать на защиту своей родины Белоруссии от нашествия Красной Армии». Попытка создания БКО спровоцировала массовый уход населения к советским партизанам. Оккупанты смогли сформировать только 20 неполных батальонов БКО{1761}.

В заключительный период оккупации германские власти предприняли шаги по налаживанию отношений с польским подпольем. 8 февраля 1944 г. в Вильнюсе было проведено совещание, на котором было принято решение о вступлении в переговоры с «белопольскими бандитами»[55] с целью создать позитивную среду для дальнейшей «мобилизации рабочей силы для использования в Германии». К польскому подполью выдвигались следующие требования: «Обмен данными, установление границ охраняемой территории, обеспечение поставок и рабочей силы». Со своей стороны, оккупанты предлагали «перемирие», снабжение поляков вооружением, а также гарантию «отказа от расстрелов заложников и взятия заложников в будущем». 13 февраля 1944 г. в Вильнюсе состоялась встреча между представителями германских властей и польского подполья{1762}, после чего было достигнуто практическое сотрудничество между ними. Так, в Вилейской обл. Белоруссии в начале июля 1944 г. значительная часть мужского населения из числа поляков ушла по направлению к Вильнюсу для вступления в отряды АК. При этом родственники ушедших не были репрессированы германскими властями, из чего советские органы сделали вывод, что «это мероприятие было проведено немцами»{1763}.

В Литве с февраля по май 1944 г. была развернута кампания по мобилизации, которую осуществляли Управление пропаганды, СС, полиция и особый штаб генерала Люфтваффе Бонзе{1764}, в результате которой было мобилизовано до 30 тыс. добровольцев, часть которых, однако, вскоре дезертировала. В Латвии к середине 1944 г. с применением «добровольно-принудительных методов» была достигнута пиковая численность латышских коллаборационистских формирований — 60 тыс. чел.{1765} В мае — июне 1944 г. латышские коллаборационистские формирования совместно с вермахтом и РОА предприняли карательную экспедицию против советских партизан{1766}. Впоследствии латышские части были разбиты Красной Армией. В эстонской «Омакайтсе» к концу 1943 г. состояло 20 тыс. мужчин и 4,5 тыс. женщин. В январе — феврале 1944 г. была проведена мобилизация в «Ома-кайтсе» всех мужчин в возрасте от 17 до 60 лет{1767}, в результате чего было призвано от 38 до 40 тыс. чел.{1768} К августу 1944 г., когда в «Омакайтсе» состояло уже 73 190 чел., ее 14 батальонов были брошены против Красной Армии{1769}. Воевали эстонские легионы и на стороне Финляндии{1770}. Германская пропаганда оперировала наличием в рядах вермахта прибалтийских национальных вооруженных формирований{1771}.

Пропаганда военного коллаборационизма среди представителей народов Кавказа и Крыма в заключительный период войны по известным причинам могла проводиться только в отношении советских военнопленных и перемещенных лиц. В этой работе участвовали «национальные комитеты» и другие организации, которые издавали периодические издания (например, газету «Газават»), листовки и т.п. 16–19 сентября 1944 г. в Центре по изучению континентальной Европы Министерства «восточных территорий» была проведена «конференция по вопросам истории Кавказа», в которой приняли участие представители Министерства «восточных территорий», Берлинского университета, общественные деятели, в том числе бывший председатель парламента Горской республики В.-Г. Джабаги, ученый А. Абегян, писатели Г. Робакидзе и М.Э. Расулзаде{1772}. Практическая деятельность по расширению военного коллаборационизма включала создание в конце 1943 г. дивизии СС «Новый Туркестан» в составе четырех туркестанских, азербайджанского и волжско-татарского батальонов. Эта дивизия была дислоцирована в Белоруссии, затем участвовала в подавлении Варшавского восстания. В конце октября 1944 г. дивизия была переброшена в Словакию, где 24–25 декабря 1944 г. ее солдаты подняли бунт, перебили офицеров и перешли к словацким партизанам{1773}. На Западном фронте «туркестанские» и «кавказские» части были разгромлены войсками союзников СССР, а также частично разоружены германскими властями по причине ненадежности.

Летом 1944 г. в Лионе (Франция) поднял бунт армянский легион, в сентябре того же года туркменский батальон, дислоцировавшийся в Албании, перебил немецких офицеров и перешел на сторону Сопротивления. В апреле 1945 г. на острове Тексель в Нидерландах поднял восстание 822-й грузинский батальон{1774}. После разгрома германских войск во Франции, большая часть «добровольцев» была отправлена на строительство укреплений. 30 тыс. «добровольцев» были захвачены в плен союзниками{1775}.

Нацисты пытались вести пропаганду и среди тюркского населения тыла СССР. Так, диверсионная группа А. Агаева, высаженная с самолетов 3–6 мая 1944 г. в Гурьевской обл., распространяла листовки на казахском языке (латинской графикой), в которых призывала «не подчиняться русско-еврейскому большевизму»{1776}. Листовки, предназначенные для военнослужащих Красной Армии из числа казахов и узбеков, информировали их о том, что «Советы принудили… [их] сражаться для русских за их родину», тогда как «при царской власти тюркские народы и мусульмане не должны были служить», и призывали не позволять использовать себя «в русских захватнических планах». Германские пропагандисты утверждали, что «советская власть 26 лет обманывала мусульман», и от имени В. Каюм-хана агитировали «освободить любимый народ»{1777}.

Германские власти прилагали усилия по разжиганию в тылу СССР антисоветского бандповстанчества путем засылки своих агентов. Однако в заключительный период войны был отмечен общий спад этой деятельности на территории Кабардинской АССР и Астраханской области (последняя включала большую часть территории бывшей Калмыцкой АССР). Только в мае — июне 1944 г. на территорию бывшей Калмыцкой АССР было заброшено 45 парашютистов. На территории Кабардинской АССР в июне 1944 г. были высажены две группы диверсантов из числа балкарцев, которые должны были связаться с повстанцами{1778}. В начале 1945 г. попытки германских властей разжечь повстанчество в тылу СССР сошли на нет.

В заключительный период войны по объективным причинам завершилась нацистская программа «фольксдойче». Результат поиска «немецкой этничности» в СССР разочаровал оккупационные власти. На Украине было выявлено, что «национальные черты фольксдойче выражены слабо, зачастую мало кто может говорить на немецком языке»{1779}. В 1944 г. органы СС докладывали, что из 200 тыс. немцев, эвакуированных из Советского Союза в Вартеланд{1780},[56] многие говорили только на польском, русском или украинском языках и не обладали «настоящими немецкими качествами». Таким образом, вместо того чтобы, как ожидалось, найти очаги «истинной немецкости», на оккупированных Германией территориях было обнаружено, что немцы слились с коренным населением, попали под влияние его культуры{1781}. Оккупационные власти, которые стремились выполнить «план» по поиску «фольксдойче», постепенно вынуждены были смягчить свои требования. По воспоминаниям очевидцев, к 1944 г. нередкими были случаи, когда статус «фольксдойче» предоставлялся даже русским по национальности, которые состояли в браке с немцем-«фольксдойче»{1782}.

Главной причиной принятия статуса «фольксдойче» для многих этнических немцев было не стремление примкнуть к нацистам, а возможность получения продуктового пайка, что в тяжелых условиях жизни под оккупацией имело первостепенное значение{1783}. На западных территориях страны в принятии статуса «фольксдойче» проявились общие для населения этих регионов антисоветские настроения{1784}. Однако сам факт принятия статуса «фольксдойче» не всегда означал наличие желания бороться с советской властью.

Так, в Белоруссии значительное число «фольксдойче» принимало участие в партизанском движении и даже стояло у руководства партизанскими отрядами{1785}. В целом среди немецкого населения СССР предателей и изменников в процентном отношении было не больше, чем среди русских, украинцев или литовцев{1786}. Из материалов НКВД следует, что с германскими войсками не ушли не менее 10,4 тыс. этнических немцев, оказавшихся на оккупированной территории, а более 4 тыс. чел. из ранее ушедших впоследствии добровольно возвратились на территорию Советского Союза{1787}.

Несмотря на катастрофические военные поражения и оставление оккупированной территории СССР, нацистское руководство так и не изменило свое отношение к русскому народу, который по-прежнему именовался «азиатскими степными ордами»{1788}. Истинные планы Рейха продолжали включать «разрушение России». Хотя пропагандировалось создание «государственной независимости Украины, народов Урала, Кавказа и Туркестана»{1789}, отношение к этим народам осталось также неизменно шовинистическим. Проявилось это, например, в разграблении Украины при отступлении вермахта{1790}, разрушении украинских городов (в том числе нацисты намеревались разрушить Львов{1791}).

В конце войны Гитлер попытался обелить Рейх, указав в своем «Завещании» на то, что войну «жаждали и спровоцировали именно те государственные деятели других стран, которые либо сами были еврейского происхождения, либо действовали в интересах евреев»{1792}. После войны на Нюрнбергском процессе А. Розенберг пытался оправдать свою деятельность на оккупированной территории СССР. Приглашенные им свидетели зашиты, в том числе директор «Латвийского самоуправления» О. Данкерс и глава БЦР Р.К. Островский, должны были опровергнуть «советское обвинение в том, что Розенберг участвовал в формировании такого мировоззрения, которое проповедовало истребление славян». Защита А. Розенберга утверждала, что он «ходатайствовал перед Гитлером за автономию Прибалтийских государств в будущем», и его «политика… по отношению к народам Прибалтики заключалась не в том, чтобы ограбить их, а в том, чтобы способствовать их дальнейшему развитию». Адвокаты А. Розенберга подчеркивали, что осенью 1941 г. он дал рейхскомиссару «Украины» Э. Коху предписание осуществлять «правильное поведение и справедливое обращение в отношении населения», в декабре 1941 г. издал «приказ относительно терпимости в вопросах религии», а в середине 1944 г. прилагал усилия, направленные на «установление в будущем сотрудничества с народами Восточной Европы»{1793}. Эти оправдания не были приняты Нюрнбергским трибуналом, и А. Розенберг, наряду с другими верховными деятелями Рейха, был приговорен к казни — в том числе за преступления, совершенные в отношении народов СССР.

Оккупанты уничтожили 6,8 млн. чел. из числа гражданского населения Советского Союза{1794}. На работу в Германию было вывезено 5,27 млн. чел., из которых 2,16 млн. чел. погибли{1795}. В германском плену оказалось 5,74 млн. военнослужащих Красной Армии{1796}, из которых 3,9 млн. чел. погибли{1797}, что составляло 68% попавших в плен (ср.: во время Первой мировой войны в плену погибло 2,9% военнопленных солдат и офицеров Русской армии){1798}. Примеров бесчеловечного, изуверского отношения германских оккупантов к советскому мирному населению и военнопленным — бесчисленное множество. Они представлены в общеизвестных источниках, среди которых материалы ЧГК, документы Нюрнбергского процесса, воспоминания людей, переживших оккупацию. Причиной и основанием для такого отношения была нацистская, «расовая» основа германской политики, направленная на геноцид народов СССР. Она проявилась и в уничтожении населенных пунктов, культурных и образовательных учреждений, национального достояния народов СССР: оккупанты разрушили 1710 городов и более 70 тыс. деревень, уничтожили 82 тыс. школ, 334 вуза, 39 тыс. медучреждений, 427 музеев{1799}.

Подводя итоги германской национальной политики на оккупированной территории СССР, следует отметить, что она имела ряд общих черт с политикой Германской империи во время Первой мировой войны 1914–1918 гг. В тот период Германия поддерживала сепаратизм малых народов России, а также пыталась «революционизировать» их против центральной власти. Проводилась активная работа с эмигрантами из России, в том числе с «националами». Весной 1916 г. в Швейцарии была создана «Лига инородцев России» (с филиалами в Швеции и США), в которую вошли представители финнов, украинцев, эстонцев, литовцев, поляков. В июне 1916 г. была проведена Лозаннская конференция малых народов Европы, целью которой было показать, что национальная политика Германии является более гуманной, чем политика Антанты, и, в особенности, России. В лагерях для российских военнопленных был введен особый режим содержания, в зависимости от национальности{1800}. В то же время национальная политика Германии на оккупированной территории СССР, как по объективным (захват огромной территории), так и по субъективным причинам («национально-расовая» окраска войны), была многократно более масштабной, чем политика Германской империи во время Первой мировой войны.

В заключительный период войны масштабность германской национальной политики в отношении народов СССР существенно снизилась в связи с объективным обстоятельством — потерей оккупированных территорий Советского Союза. Последние полгода войны целевой группой нацистской политики были, фактически, только граждане СССР из числа перемещенных лиц и военнопленных.

Вариативность германской национальной политики в заключительный период войны проявилась в сужении ее направленности. Основной целью политики стало максимальное расширение военного коллаборационизма и форсирование угона населения оккупированной территории для трудовой эксплуатации в Рейхе. Нацистское руководство, ввиду катастрофической ситуации на фронте и потери ранее оккупированных территорий СССР, отказалось от факторов, ранее сдерживавших развитие сотрудничества с народами Советского Союза на национальной основе — особенно ярко это проявилось в запоздалой попытке мобилизации народов СССР в рамках КОНР под «общероссийским знаменем» и главенством русского народа. Создание КОНР и других «политических организаций» имело своей целью разжигание «гражданской войны» на территории СССР, а также склонение военнослужащих Красной Армии к переходу на сторону Германии.

§ 3. СОЮЗ ГОСУДАРСТВА И ЦЕРКВИ:

Религиозный вопрос на освобожденной территории СССР

Перемены в религиозной политике СССР, осуществленные во второй период войны, которые на оккупированной территории страны были восприняты как «церковный НЭП»{1801}, заставили германские власти внести определенные коррективы в свою политику. Министерство «восточных территорий» и РСХА инициировали проведение в первой половине 1944 г. серии конференций украинских, белорусских и прибалтийских православных архиереев. Министерство «восточных территорий» также готовило выпуск книги «Правда о религии в России» («ответ на вышедшую в 1942 г. под таким же названием книгу Московского Патриархата»), которую планировалось издать в Женеве в сентябре 1944 г. тиражом 40 тыс. экз. Однако этот проект осуществлен не был{1802}. Религиозный фактор продолжал использоваться в пропаганде на оккупированной территории — например, в агитационных материалах, призывавших вступать в дивизию СС «Галиция» и другие коллаборационистские формирования, содержался призыв «За веру православную, за землю украинскую»{1803}, а также в пропаганде, направленной на запугивание населения приходом Красной Армии — так, в Западной Белоруссии оккупанты внушали местному населению, «что как только вернется советская власть… костелы будут закрыты»{1804}.

В то же время на оккупированной территории произошло углубление религиозного кризиса. Оно было связано, во-первых, с объективным обстоятельствами — потерей Рейхом захваченных территорий СССР (так, все основные территории с традиционно православным населением были утрачены уже в июле 1944 г.). По этой причине не были реализованы предложения о расширении борьбы с православием, — в частности, идея Г. Гиммлера о направлении германской секты «Исследователи Библии» («Свидетели Иеговы») на пропагандистскую работу на оккупированной территории СССР, для чего предлагалось освободить членов секты из концлагерей{1805}.

Предложения, исходившие от руководства РК «Украина», о создании единой православной церкви на оккупированных территориях СССР в качестве противовеса Московской Патриархии или о проведении общей конференции православных архиереев в Берлине были отвергнуты{1806} — возможно, из-за сохранившегося отрицательного отношения министра «восточных территорий» А. Розенберга к усилению православия. Этому способствовали и «общерусские» настроения некоторых православных иерархов. В мае 1944 г., несмотря на противодействие главы БЦР Р.К. Островского{1807}, митр. Пантелеймон (Рожновский), несмотря на свой антисоветский настрой{1808}, инициировал признание решений церковного собора, состоявшегося в августе 1942 г., о выходе Белорусской церкви из состава РПЦ недействительными. Экзарх Прибалтики митр. Сергий (Воскресенский) отказался признать неканоническим избрание Патриарха РПЦ, как этого требовали от него оккупанты. 29 апреля 1944 г. митр. Сергий был убит — его машина на шоссе Вильнюс — Каунас была расстреляна мотоциклистами в немецкой форме{1809}. Исследователи расходятся во мнении о том, кто стоял за этой акцией, так как митр. Сергий мог быть равно неугоден как германским властям, так и советскому руководству{1810}.

Углубление религиозного кризиса на оккупированной территории проявилось в усилении просоветских настроений и авторитета Московской Патриархии среди некоторых православных священнослужителей и верующих, даже ранее антисоветски настроенных. В частности, белорусский архиеп. Филофей (Нарко) через партизан пытался наладить контакты с Патриаршим Местоблюстителем, митр. Сергием (Страгородским), сообщив, что все решения, связанные с расколом православной церкви в Белоруссии, якобы «исходили не от него», и «заявив о готовности сотрудничать»{1811}. Рядовые священники, сохранившие верность РПЦ и признавшие легитимность вновь избранного Патриарха, подверглись преследованию со стороны германских властей{1812}. Об авторитете Московской Патриархии говорит тот факт, что после освобождения Риги, 13–14 октября 1944 г. в православных церквах города прошли молебны в честь освобождения от немецких оккупантов и «во славу русского оружия»{1813}.

Перед советским руководством в заключительный период Великой Отечественной войны остро встал вопрос о формах и методах религиозной политики на освобожденной территории СССР. Реализация этой политики должна была учитывать несколько факторов, первым из которых было существенное укрепление положения РПЦ. К началу 1944 г. епископат Церкви стал насчитывать 25 архиереев, значительно укрепилась ее материально-техническая база. Сотни священников были выпущены из тюрем и лагерей{1814}. К концу 1945 г. у РПЦ было 58 епархий, 10 547 церквей, три духовных учебных заведения, одно церковное периодическое издание{1815}, 61 архиерей в СССР, 17 архиереев за границей, 9254 священника, 30% из которых начали службу в годы войны{1816}. Положение РПЦ на освобожденной территории укрепилось еще и потому, что многие антисоветски настроенные священнослужители УАПЦ, УПЦ и Белорусского экзархата РПЦ ушли вместе с оккупантами{1817}.

Митр. Алексий (Симанский), который после кончины Патриарха Сергия 15 мая 1944 г. вступил в должность Патриаршего Местоблюстителя, продолжил политику укрепления государственно-церковного «конкордата», заявляя о лояльности РПЦ советской власти{1818}, которая подкреплялась продолжением материальной помощи государству. К 1 октября 1944 г. РПЦ пожертвовала на нужды обороны 150 млн. руб.{1819}, а к концу войны — 300 млн. руб. Проведенный в январе — феврале 1945 г. Поместный Собор РПЦ в «Послании к преосвященным архипастырям, пастырям и всем верным чадам Русской Православной Церкви» предписал делать все, «чтобы… Церковь, как и древле, сияла верою и благочестием, и служила опорой могущества и процветания нашей Родины»{1820}. Поместный Собор избрал митр. Алексия Патриархом Московским и всея Руси.

Советское государство, в свою очередь, выражало лояльное отношение к Церкви. На упомянутом выше Поместном Соборе председатель Совета по делам РПЦ Г.Г. Карпов заявил, что «ни в какой мере не вмешиваясь во внутреннюю жизнь Церкви, Совет способствует дальнейшей нормализации отношений между Церковью и государством, наблюдая за правильным и своевременным проведением в жизнь законов и постановлений правительства, относящихся к Православной Русской Церкви»{1821}. 28 января 1945 г. СНК СССР утвердил «Положение об управлении РПЦ», которое определило полномочия и функции Поместного Собора, Патриарха и Священного Синода. 10 апреля 1945 г. Патриарха Алексия приняли И.В. Сталин и В.М. Молотов{1822}.

Вторым фактором, оказывавшим воздействие на религиозную политику СССР, был рост религиозности населения страны — в первую очередь, на территории, освобожденной от оккупации. Например, в Белоруссии высокой была посещаемость храмов, в том числе молодежью{1823}. После освобождения религиозность не снизилась — так, в Днепропетровской обл. среди населения были широко распространены религиозные листовки, распространением которых занимались даже школьники. Население освобожденной территории активно интересовалось изменениями в религиозной политике СССР{1824}. Призывники, прибывшие в Красную Армию с освобожденной в 1944 г. территории СССР, в большинстве своем были верующими. Так, от группы призывников из Западной Украины сразу по прибытию в воинскую часть поступили «заявления о разрешении… исполнять религиозные обряды и посещать церковь»{1825}. Усилилась религиозность и в тылу СССР — возросли посещаемость храмов и выполнение религиозных обрядов, проходили массовые молебны и религиозные шествия. Рост религиозности в Советском Союзе продолжался и после войны{1826}.

На освобожденной территории СССР были выявлены факты сотрудничества местных властей с религиозными структурами. Некоторые руководители райкомов ВКП(б) и сельсоветов просили священнослужителей об оказании помощи в мобилизации населения на работу, выполнение плана поставок государству и участие в займах, а также о выделении средств для организации детских домов. Некоторые комсомольцы посещали церковь, партийные и советские работники — крестили детей и венчались. Правление колхоза им. Тельмана в Курской обл. по собственной инициативе передало местному священнику для переоборудования под церковь здание колхозного клуба. Секретарь Ставропольского крайкома В.В. Воронцов на пленуме, когда один из выступавших употребил термин «антирелигиозная работа», поправил его: «Не антирелигиозная работа, а научно-просветительская пропаганда»{1827}.

1 декабря 1944 г. было издано постановление СНК СССР «О порядке открытия церквей и молитвенных зданий на территории, освобожденной от немецкой оккупации», которое предписывало «не проводить кампании по огульному возврату зданий, переданных немцами под церкви», а делать это постепенно, изыскивая возможность предоставления верующим других зданий. Ввиду «религиозного возрождения» на освобожденной территории, власти посчитали невозможным закрыть храмы, открытые во время оккупации, тем более что священнослужители и прихожане таких церквей оказывали сопротивление их закрытию{1828}.

Взаимовыгодное сотрудничество советских властей и РПЦ на освобожденной территории СССР, где государственно-церковные отношения были установлены и на уровне союзных республик (в частности, на Украине){1829}, было, в первую очередь, направлено на укрепление положения Церкви. Во-первых, была прекращена деятельность прогермански и антисоветски настроенных церковных сепаратистов на Украине, в Белоруссии и Эстонии{1830}. Во-вторых, укреплению РПЦ, как уже говорилось, способствовала одобренная советскими властями постепенная ликвидация «Обновленческой церкви». К августу 1944 г. в СССР осталось только 147 обновленческих храмов. После смерти главы «обновленцев» А. Введенского в 1946 г. эта конфессия прекратила свое существование. Были ослаблены, в том числе с помощью репрессий, и со временем исчезли такие сектантские движения, как «Истинно-православные христиане», «григориане», «иосифляне»{1831}.

Одной из главных акций по укреплению положения РПЦ и одновременно по упразднению потенциально «антисоветского гнезда» стала ликвидация Украинской Греко-Католической Церкви (УГКЦ). Наличие на территории СССР Униатской Церкви с ее 3,5 млн. членов, без сомнения, могло рассматриваться как проблематичный момент для Советского руководства, потому, что униатство, во-первых, связывалось с проблемой украинского национализма, а во-вторых, рассматривалось как «инструмент чуждого влияния» со стороны Ватикана{1832}. В то же время ликвидация УГКЦ изначально не была единственным запланированным выходом из этого положения. Советские власти рассчитывали на то, что удастся «советизировать» эту конфессию, так как к лету 1944 г. митр. А. Шептицкий четко обозначил свою лояльность к советской власти. Он поверил в реальность перемен в советской религиозной политике и настраивал священнослужителей УГКЦ таким же образом. В сентябре 1944 г. митр. А. Шептицкий выступил на Соборе униатского духовенства с речью, в которой провозгласил, что он не выступает против коммунизма, а также осудил УПА и ОУН-Б (в то же время это было его личным мнением, которое не разделяло большинство священнослужителей УГКЦ). Советские власти приняли решение развить сотрудничество с митр. А. Шептицким{1833}, который, получив чрезвычайные полномочия от Папы Пия X, пользовался большим уважением среди населения Западной Украины и даже советских властей этого региона{1834}. Однако это начинание не удалось воплотить в жизнь, так как 1 ноября 1944 г. митр. А. Шептицкий скончался. На его похоронах присутствовал Н.С. Хрущев{1835}.

После смерти митр. А. Шептицкого советский режим продолжал действовать осмотрительно по отношению к УГКЦ. Немедленного отказа от диалога с ней не последовало — так, в декабре 1944 г. в Совете по делам религиозных культов был принят представитель УГКЦ архимандрит К. Шептицкий{1836}. Однако преемник А. Шептицкого митр. И. Слипый не имел просоветской политической ориентации{1837}. Поэтому советское руководство решило форсировать решение «униатского вопроса» в связи с ростом повстанческого движения на Западной Украине{1838} и взятым в СССР курсом на борьбу с международным влиянием Ватикана (были опасения, что УГКЦ может полностью перейти в католичество). К февралю 1945 г. руководство СССР приняло решение о ликвидации УГКЦ. Властям удалось склонить на свою сторону униатского священнослужителя Г. Костельника{1839}, который возглавил в апреле 1945 г. движение за воссоединение УГКЦ с РПЦ. В марте 1945 г. был арестован митр. И. Слипый, пять епископов и несколько священников УГКЦ{1840}. В 1946 г. была осуществлена официальная ликвидация УГКЦ и перевод греко-католических приходов в РПЦ.

Закономерным образом РПЦ приняла непосредственное участие в ликвидации УГКЦ. Как минимум с начала 1944 г. идеи о ликвидации Униатской Церкви возникали даже среди простых верующих. Так, член церковного совета церкви с. Черкизово Московской обл. С.И. Плотицын направил в «Журнал Московской Патриархии» статью под названием «Борьба за веру и народность в Галицкой Руси», в которой «выражал удовлетворение по поводу того, что теперь, наконец, в Галиции полностью восторжествует православие над католицизмом»{1841}. (Интересно, что грядущее освобождение Западной Украины Красной Армией он рассматривал как залог укрепления РПЦ в этом регионе.) 19 марта 1945 г. Патриарх Алексий издал послание «Пастырям и верующим греко-католической церкви, проживающим на древле-галицкой земле, в западных областях Украинской ССР», в котором призвал униатов порвать «узы с Ватиканом, который ведет… к мраку и духовной гибели», и «вернуться в объятия… родной матери — Русской Православной Церкви». В такой редакции послание Патриарха Алексия было санкционировано В.М. Молотовым{1842}.

РПЦ оказала помощь руководству СССР в решении «закарпатского вопроса», чему способствовала просоветская ориентация православного клира Закарпатья{1843}. 20 ноября 1944 г. в РПЦ поступила петиция от Мукачевско-Пряшевской (Закарпатской) епархии Сербской Православной Церкви о приеме ее в РПЦ{1844}. В декабре 1944 г. Москву посетила делегация православного духовенства Закарпатской Украины, которая была принята Патриаршим Местоблюстителем и в Совете по делам РПЦ. Цель приезда делегации заключалась не только в решении вопроса о переходе Закарпатской епархии в РПЦ, но и о присоединении Закарпатья к СССР{1845}. Советские власти оказали прямую поддержку ликвидации в этом регионе униатства. После вхождения Закарпатья в состав СССР, как сообщал в ноябре 1945 г. Н.С. Хрущев, среди верующих «развернулось движение за переход из римско-католической[57] веры в православную». По его данным, к этому времени «уже более 40 приходов перешло в православную веру». На собраниях верующих происходили ожесточенные споры между сторонниками православия и униатами. Н.С. Хрущев, в свою очередь, «посоветовал» председателю Народной Рады Закарпатской Украины И.И. Турянице «поддержать православных священников в их борьбе против униатов»{1846}. Униатство в Закарпатье было ликвидировано одновременно с ликвидацией УГКЦ в 1946 г.

В связи с вступлением Красной Армии в Румынию, Болгарию, Югославию, Чехословакию и другие страны внешнеполитическая деятельность РПЦ была направлена на укрепление лояльности Советскому Союзу среди православных народов Европы{1847}. 25 августа 1944 г. митр. Алексий издал послание к румынскому народу, 7 сентября 1944 г. — к болгарскому народу. Через ВСАК в славянских странах распространялись материалы РПЦ, утверждавшие, что в СССР царит свобода совести, а между государством и Церковью — полное взаимопонимание. В апреле 1945 г. состоялся церковный визит в Болгарию и Югославию, в мае 1945 г. — в Румынию{1848}. РПЦ достигла успеха и на Ближнем Востоке — в мае 1944 г. многие русские монахи и монахини в Иерусалиме перешли в ее лоно{1849}. Среди других внешнеполитических акций РПЦ были обращение к православным верующим в Синьцзяне в феврале 1944 г. (советское руководство имело особые виды на эту территорию{1850}), заявление Патриарха Алексия с приветствием и благословением решений Крымской конференции{1851}, послание верующим Америки (апрель 1945 г.). После окончания войны РПЦ при поддержке советского руководства командировала своих представителей в зарубежные страны: в сентябре 1945 г. — в Австрию, Германию и Чехословакию, в октябре 1945 г. — в Китай (Харбин), в ноябре 1945 г. — в Финляндию{1852}.

В заключительный период Великой Отечественной войны были урегулированы отношения Советского государства не только с РПЦ, но и другими традиционными конфессиями. Руководство СССР склонилось к их более широкомасштабному использованию в своих внутри- и внешнеполитических интересах. 19 мая 1944 г. при СНК СССР был создан Совет по делам религиозных культов, в задачу которому было поставлено «осуществление связи между Правительством СССР и руководителями религиозных объединений: армяно-григорианской, старообрядческой, католической, греческо-католической, лютеранской церквей и мусульманского, иудейского, буддийского, сектантского вероисповеданий»{1853}.

На освобожденной территории СССР было развернуто сотрудничество с этими конфессиями. Так, в июле 1944 г. НКГБ СССР распространил два обращения РСПЦ «к старообрядцам освобожденных районов Бессарабии, Молдавии и Румынии»{1854}. Поддержка созданного в октябре 1944 г. «Всесоюзного совета евангельских христиан и баптистов» (ВСЕХБ) была нужна Советскому руководству в работе с протестантскими общинами на освобожденной территории{1855}. С этой целью евангельские христиане и баптисты получили разрешение на создание собственного центра на Украине{1856}. В то же время значительная часть протестанского клира Латвии и Эстонии покинула эти регионы вместе с оккупантами, после чего в них в течение нескольких лет шло восстановление религиозной жизни{1857}, которое советские власти старались держать под контролем.

Положение католической конфессии на освобожденной территории СССР было противоречивым. В целом католицизм рассматривался руководством страны как орудие в руках зарубежных антисоветских кругов. Власти СССР негласно поддерживали антикатолические выступления РПЦ — в частности, осуждение призыва Папы Пия XII к милосердию по отношению к немцам и обвинение Ватикана, который именовался «воинствующий католицизм», в «агрессии» против РПЦ{1858}. В феврале 1944 г. Г.Г. Карпов просил указаний от А.С. Щербакова о возможности опубликования в «Журнале Московской Патриархии» статьи Патриарха Сергия «Есть ли у Христа наместник в Церкви?», которая была «направлена против католицизма и римского папы»{1859}. Такая статья соответствовала политике СССР и была опубликована в № 2 «Журнала Московской Патриархии» за 1944 г.{1860}

Тем не менее резкая антикатолическая пропаганда в заключительный период войны не допускалась. В апреле 1944 г. И.В. Сталин принял польско-американского ксендза С. Орлеманьского, в беседе с которым высказался о возможности «сотрудничества с папой Римским против насилия и преследования католической церкви». Указание умерить антикатолическую пропаганду, данное УПиА ЦК ВКП(б) в мае 1944 г., стало особенно актуальным после освобождения западных регионов СССР. Так, опасения о преследовании религии советскими властями занимали большое место в настроениях католического населения Белоруссии. Поэтому для нормализации обстановки власти реализовали специальные пропагандистские мероприятия — в частности, был показан американский фильм «Битва за Россию», в котором говорилось о восстановлении нормальных государственно-церковных отношений в СССР. Просмотр этого фильма настроил католический клир на нужный властям лад{1861}. В целом, несмотря на начавшуюся борьбу с влиянием Ватикана, меры по преследованию католиков в СССР в период Великой Отечественной войны выявлены не были.

Роль ислама на освобожденной территории СССР после депортации балкарцев, ингушей, карачаевцев и крымских татар существенно снизилась. В то же время следует отметить, что советские власти прилагали усилия по укреплению позиций патриотически настроенного мусульманского духовенства{1862}. 16 мая 1944 г. Президиум Верховного Совета СССР принял решение «удовлетворить ходатайство группы мусульманского духовенства Северного Кавказа и разрешить организовать в г. Буйнакске Духовное Управление мусульман Северного Кавказа»{1863}. 20–23 июня 1944 г. в Буйнакске состоялся съезд представителей мусульманского духовенства и верующих Дагестанской, Кабардинской, Северо-Осетинской АССР, Краснодарского и Ставропольского краев. На этом съезде было принято обращение к мусульманам региона{1864}. С конца 1944 г. в Совете по делам религиозных культов рассматривался вопрос о создании единой организационной структуры для всех мусульман СССР. Такую инициативу поддерживали руководители ДУМ и органы власти многих «мусульманских» республик — шести союзных и, как минимум, двух автономных{1865}. Однако всесоюзное Духовное управление мусульман так и не было образовано. В целом в период Великой Отечественной войны значительная часть мусульманского духовенства СССР заняла патриотические позиции. Исламские священнослужители помогли советскому руководству поднять моральный дух граждан Советского Союза мусульманского вероисповедания и мобилизовать их силы на борьбу с германским агрессором{1866}. Патриотизм, проявленный советскими мусульманами в годы Великой Отечественной войны, имел множество примеров как на фронте, так и в тылу. Исламские структуры инициировали сбор денежных средств и иных материальных ценностей в фонд Победы, информация о чем распространялась советской пропагандой[58].

Роль буддийской конфессии на освобожденной от оккупации территории СССР после депортации калмыцкого народа была практически сведена на нет. Тем не менее, в целом, положение буддийской конфессии в Советском Союзе в завершающий период войны укрепилось. В 1944 г. была фактически восстановлена деятельность Духовного управления буддистов{1867}. В 1945 г. в Бурятии был открыт Иволгинский дацан — первый буддийский храм на территории СССР после тотального разгрома буддийской конфессии в конце 1930-х гг.

После депортации армянского населения Крыма на освобожденной территории СССР снизилась роль и Армянской Апостольской Церкви (ААЦ). На остальной территории страны ее положение усилилось. В октябре 1943 г. при Совнаркоме Армянской ССР был создан Совет по делам ААЦ. 4 сентября 1944 г. Политбюро ЦК ВКП(б) дало согласие на созыв Собора ААЦ{1868}. 19 апреля 1945 г. состоялась личная встреча И.В. Сталина, В.М. Молотова, И.Н. Полянского с главой ААЦ, архиеп. Г. Чорекчяном. В июне 1945 г. в Эчмиадзине состоялся Собор ААЦ, на котором архиеп. Г. Чорекчян был избран Католикосом всех армян.

Укрепление положения религии в СССР было связано и с прет крашением деятельности «Союза воинствующих безбожников» (СВБ). Как уже говорилось, эта организация фактически свернула деятельность уже с начала войны. К концу войны деятельность бывших функционеров СВБ, которые пытались продолжать антирелигиозные акции, стала подвергаться жесткой критике{1869}. К началу 1947 г. дальнейшее существование СВБ было признано «нецелесообразным» и он был ликвидирован с передачей функций Всесоюзному обществу по распространению политических и научных знаний{1870}.

В то же время, несмотря на укрепление религии, оно было дозированным и находилось под жестким контролем властей. Как указывал УПиА ЦК ВКП(б), перемены в религиозной политике не означали, что «партия и советская власть меняют свое принципиальное отношение к религии и церкви», которое, на основании «учения марксизма-ленинизма о религии как антинаучной идеологии остается незыблемым». Поэтому осуществлялось противодействие несанкционированному распространению религиозного влияния. В марте 1944 г. на совещании в УПиА Г.Ф. Александров сообщил, что в украинских газетах сотрудники его ведомства «обнаружили попов, архиереев, монахов, священников». Об этом «негативном факте» было поставлено на вид первому секретарю ЦК КП(б)У Н.С. Хрущеву. УПиА издало для партийных и советских органов директиву о борьбе «с теми церковниками, которые пытаются всячески расширить рамки своей деятельности»{1871}.

27 сентября 1944 г. ЦК ВКП(б) принял постановление «Об организации научно-просветительской пропаганды», которое предписывало, «с целью преодоления пережитков бескультурья, суеверий и предрассудков», укрепить пропаганду, направленную на «материалистическое объяснение явлений природы»{1872}. По мнению В.Н. Якунина, это постановление явилось следствием возобновления антирелигиозных усилий{1873}. По мнению Т. А. Чумаченко, постановление lie было антирелигиозным, так как руководство страны лишь хотело «подчеркнуть свою приверженность учению марксизма»{1874}. Очевидно, верны оба эти вывода. Хотя постановление не было направлено на усиление антирелигиозной пропаганды, она не была отброшена, а лишь замаскирована «научно-просветительской». Этот вывод подтверждается тем, что в тезисах УПиА ЦК ВКП(б), изданных в 1944 г., была признана необходимость «осторожного и вдумчивого подхода к делу антирелигиозной пропаганды» — в основном, через распространение естественно-научных знаний. Были подвергнуты критике местные власти, которые чрезмерно увлеклись политической реабилитацией религии (вплоть до признания «благородного лица, репутации» и «приукрашивания передовой роли» РПЦ и даже отрицания того, что «большевики являются безбожниками»). Таким образом, все перемены в религиозной политике СССР были сугубо утилитарными, что было подытожено в докладной записке УПиА ЦК ВКП(б), представленной на имя А.А. Жданова: «Церковь объединяет еще в своих рядах большие массы верующих, десятки миллионов людей. Для нас вовсе не безразлично, в каком направлении церковь будет на них влиять… будет использовать религиозные настроения верующих — в дружественном советской власти или во враждебном»{1875}.

Поворот Советского руководства в религиозной политике и заключение «конкордата» с РПЦ и другими конфессиями значительная часть населения СССР оценивала положительно. После опубликования в советской печати материалов о Поместном соборе РПЦ в феврале 1945 г. были отмечены такие высказывания: «Хорошо, что исчезает нетерпимое отношение к Богу»; «Теперь можно коммунистам беспрепятственно ходить в церковь, молиться Богу, крестить детей и венчаться». Среди студентов МГУ ходили слухи, что в университете будет создан факультет богословия. В то же время бытовали и отрицательные оценки происходящего — поддержка РПЦ расценивалась как некая хитрость со стороны государства, высказывались мнения, что правительство пошло навстречу Церкви под давлением Великобритании и США. Некоторые люди считали, что совершается ошибка, так как Церковь могла начать сама влиять на политику государства и оказывать чрезмерное воздействие на население. Часть граждан СССР не понимала причин изменений в религиозной политике, считая их «провокацией», или высказывала надежду на то, что союз государства с Церковью заключен только на период войны. Бытовали и такие оригинальные суждения: «Церкви открыли потому, что они дают большой доход государству»{1876}.

Таким образом, в заключительный период войны масштабность и вариативность германской религиозной политики были небольшими. Германские власти не предприняли значимых мер в религиозной сфере, что не позволило им мобилизовать религиозные настроения населения оккупированной территории СССР в свою пользу. Эффективность германской религиозной политики была низкой.

Масштабность советской религиозной политики была многократно расширена. В заключительный период войны развернулось сотрудничество советских властей с конфессиями — в первую очередь, с РПЦ — в сфере ресоветизации освобожденных территорий. Вариативность советской политики проявилась в дифференциации форм взаимодействия с разными конфессиями — причем не только с теми, которые были настроены лояльно к советской власти. В частности, руководство СССР искало возможность наладить сотрудничество с УГКЦ, антисоветская настроенность которой ярко проявилась в годы войны, а также не форсировало антикатолическую пропаганду.

Эффективность советской религиозной политики была, в целом, высокой. Ее положительные стороны обеспечили мобилизацию просоветских настроений православного клира и верующих на оккупированной и освобожденной территории СССР. Однако послабления в сторону религиозных институтов имели жесткие пределы, а функции этих институтов стали противоречивыми. Развитие государственно-церковных отношений в СССР в последующем показало, что никакого реального потепления по отношению к религии со стороны Советской власти не произошло, и все изменения в политике, происшедшие во время войны, были продиктованы лишь стремлением государства использовать религиозные институты в собственных интересах.

§ 4. «КРАСНУЮ АРМИЮ ВСТРЕЧАЛИ С РАДОСТЬЮ»:

Этнополитические последствия германской оккупации

Заключительный период оккупации характеризовался окончательным разочарованием населения оккупированной территории СССР в германской власти. В Латвии повсеместным стало мнение о том, что оккупационные власти для нее «ничего не сделали, и вместо самостоятельной она стала восточной провинцией Германии»{1877}. Массовая мобилизация в этом регионе в целом потерпела провал — так, в восточной части Латвии на призывные пункты явились только 15% призывников{1878}. В Эстонии было выявлено широко распространенное отрицательное отношение населения к германским властям — ив городах, и в сельской местности. Не помогло и создание прогерманских организаций, к которым эстонское население «отнеслось сдержанно»{1879}. Крымско-татарские национальные деятели в начале 1944 г. строили планы, более принимавшие в расчет поражение Германии, чем ее победу{1880}.

В то же время германская политика запугивания населения оккупированной территории местью со стороны советской власти смогла оказать некоторое воздействие — в первую очередь, в западных регионах СССР{1881}, а также на родственников коллаборационистов, ушедших с оккупантами{1882}, и перемещенных лиц, находящихся в Рейхе. Однако попытки германских властей осуществить массовый «добровольно-принудительный» увод населения оккупированной территории на запад провалились. Например, в Пскове уже со второй половины 1943 г. население пряталось от увода в погребах, подвалах, землянках{1883}, в Риге значительная часть горожан при отходе вермахта скрылась в подвалах и на чердаках, ушла в лес и на хутора{1884}.

В заключительный период войны на оккупированной территории усилились просоветские настроения. Этому способствовали и военные достижения, и национальная политика СССР, эффективность которой признавали сами германские власти{1885}. Воздействие политики проявилось в восприятии русским населением оккупированной территории войны как битвы «за русскую родину, за независимость, свободу русского народа»{1886}, а также в положительном восприятии возвращения атрибутов «великодержавия»{1887}. В восточной и центральной части Белоруссии, по сообщению Военного совета 1-го Прибалтийского фронта, «Красную Армию встречали с радостью». Местное население, как только уходили немцы, начинало «вылавливать полицейских и передавать их частям Красной Армии или расправляться с ними самосудом». Вступление советских войск приветствовало городское население Западной Белоруссии, которому оккупанты «принесли больше горя и страданий, чем сельскому»{1888}. В определенной мере просоветские настроения проявились среди городского населения Западной Украины. Так, некоторые жители Львова при вступлении Красной Армии «активно помогали» ей, а те, «кто был на стороне немцев… убежали еще до [ее] прихода»{1889}. Среди некоторых представителей западноукраинской интеллигенции была еще жива приверженность идеям «галицких русофилов» XIX — начала XX в. Ситуация в Закарпатье была в значительной степени «прорусской» и просоветской. Здесь практически не было антисоветской активности, и население не оказывало поддержки украинским националистам, приходившим из Галиции{1890}. Определенные просоветские настроения бытовали в Латвии. Так, по данным Политуправления 3-го Прибалтийского фронта, «основная масса населения Риги встретила части Красной Армии тепло и радушно» (в докладной записке на имя А.С. Щербакова приводилась масса примеров такого отношения){1891}. В Эстонии просоветские настроения разделяла часть крестьянства{1892}. В заключительный период оккупации в Прибалтике активизировалась деятельность советских партизан. По советским данным, в Латвии 3–4 тыс. чел. из числа местного населения стали помогать советским партизанам, которым удалось привлечь на свою сторону даже некоторых представителей несоветского сопротивления и германских «легионеров»{1893}. К апрелю 1944 г. абвер отмечал усиление советского партизанского движения в Эстонии, в том числе вовлечение в эту деятельность учительской интеллигенции и духовенства{1894}.

Однако в целом на западных территориях СССР сопротивление населения оккупантам вплоть до конца оккупации было слабым. В Западной Белоруссии оно носило в большинстве случаев пассивный характер и выражалось в затяжке уплаты натуральных и денежных налогов, а также уклонении от участия в деятельности созданных германскими властями организаций, в том числе БЦР и «Союза борьбы против большевизма», отбывания трудовой повинности и выезда на работу в Германию{1895}. Несоветское сопротивление в Прибалтике проявлялось, в основном, в уклонении сельского населения от выполнения норм производства продукции{1896}. Местные несоветские антигерманские организации значимой деятельности не осуществляли, хотя в Риге были проведены в январе 1944 г. — литовско-латышская, в апреле 1944 г. — две всебалтийские конференции по сопротивлению{1897}. Созданный в 1943 г. «Верховный комитет освобождения Литвы» (ВКОЛ), фактически, бездействовал{1898}. Удар по латвийскому несоветскому сопротивлению нанес арест лидеров «Латвийского центрального совета» и их депортация в Германию осенью 1944 г.{1899} В июне 1944 г. в Эстонии был создан «Национальный комитет Эстонской республики», который поставил своей целью создание временного правительства в период между отступлением вермахта и приходом советских войск. 18 сентября 1944 г. эстонский политический деятель Ю. Улуотс и его соратники предприняли попытку провозглашения независимости Эстонии, для чего было создано «правительство» во главе с О. Тийфом{1900}. Эта деятельность была прекращена вступлением 22 сентября 1944 г. в Таллин Эстонского стрелкового корпуса РККА{1901}, после чего Ю. Улуотс и другие национальные деятели бежали в Швецию{1902}. Эффективности несоветского сопротивления в Прибалтике мешали отсутствие организованного центра и единой политической линии. Так, одни национальные деятели призывали «срывать мобилизацию и госпоставки», другие — наоборот, «идти в легионы», которые якобы должны были стать «ядром будущей национальной армии». Впоследствии некоторые жители Прибалтики оправдывали свое бездействие тем, что они были не вооружены{1903}.

Сравнение эффективности советской и германской национальной политики, реализованной на оккупированной территории СССР в течение всего периода войны, можно осуществить по нескольким аспектам, из которых одним из наиболее показательных является анализ численности военных коллаборационистов из числа представителей народов Советского Союза. Оценка этой численности у разных исследователей существенно отличается — 77 тыс. чел.{1904}, 750–800 тыс. чел.{1905}, 1 млн. чел.{1906}, около 1,2 млн. чел.{1907}, не более 1,5 млн. чел.{1908}, — что обусловлено как недостатком источников, так и разными подходами к включению в число военных коллаборационистов полиции, невооруженных «Хиви» и пр. По нашему мнению, наиболее близкой к реалиям оценкой численности коллаборационистов в составе вермахта являются данные, полученные Б. Мюллер-Гиллебрандом, — 500 тыс. чел.{1909} Также на оккупированной территории СССР к маю 1943 г. в полиции состояли до 370 тыс. чел.{1910}

Таким образом, если принять за основу численность вооруженных коллаборационистов из числа граждан СССР в 870 тыс. чел., то она составляла менее 1% от численности советских граждан, оказавшихся на оккупированной территории (84,85 млн. чел. гражданского населения[59] и 1,84 млн. оставшихся в живых советских военнопленных{1911}), или 2,8% от числа граждан СССР, призванных за годы войны в Красную Армию (31 млн. чел.{1912}), и было меньше численности советских партизан (1 млн. чел.{1913}).

Показательным также является сравнение численности представителей попавших под оккупацию национальностей, воевавших в рядах Красной Армии и в коллаборационистских формированиях. Численность русских военнослужащих Красной Армии составляла до 20,3 млн. чел., украинцев — 5,5 млн. чел., белорусов — 1,3 млн. чел.{1914} В коллаборационистских формированиях русские составляли, оценочно, до 300 тыс. чел. (1,5% от численности русских в РККА), украинцы — до 250 тыс. чел. (4,5% от численности в РККА), белорусы — до 70 тыс. чел. (5,7% от численности в РККА){1915}. Таким образом, нацистская политика мобилизации русского, украинского и белорусского населения оккупированной территории СССР потерпела провал.

В рядах Красной Армии сражались не менее 126 тыс. литовцев{1916}, 94 тыс. латышей{1917} и 70 тыс. эстонцев{1918}. В составе коллаборационистских формирований численность литовцев составляла, по разным оценкам, от 36,8 тыс. до 50 тыс. чел. (от 29,2% до 39,7% от численности в РККА), латышей — от 104 тыс. до 150 тыс. чел. (от 115,6% до 166,7% от численности в РККА), эстонцев — от 10 тыс. до 90 тыс. чел. (от 14,3% до 128,6% от численности в РККА){1919}. Таким образом, масштаб мобилизации германскими властями коллаборационистов в Литве был в 2–3 раза меньше, чем уровень призыва в Красную Армию, а в Латвии и Эстонии был сравним с ним. В то же время, если боевые заслуги прибалтийских формирований Красной Армии (в первую очередь, 16-й литовской сд, 130-го латышского ск и 8-го эстонского ск), принимавших активное участие в войне, включая освобождение Прибалтики, широко известны, то боеспособность и военная эффективность созданных оккупантами прибалтийских коллаборационистских формирований была низкой, а их участие в боевых действиях на фронте крайне ограниченным.

Мотивация к коллаборационизму среди населения оккупированной территории СССР, в основном, имела психологические причины — стремление выжить, защитить себя и спасти свои семьи, получить экономические выгоды, отомстить большевистской власти за причиненные обиды. Основная масса вовлеченных в коллаборационизм советских военнопленных сделала свой выбор под давлением тяжелейших обстоятельств. «Национальные» мотивы были присущи, в основном, только лидерам коллаборационистского движения. Например, И.Н. Кононов, не понимая реального содержания нацистской политики по отношению к России, решил, что сможет сформировать ядро «антисоветской русской армии», после чего к нему присоединятся «миллионы его страдающих от большевизма соотечественников»{1920}. Несомненно, большую роль сыграли национальные мотивы в развитии коллаборационизма среди «нерусских» народов оккупированной территории — особенно в Прибалтике, на Западной Украине и в Крыму.

В целом роль коллаборационистов из числа представителей народов СССР на всем протяжении войны с политической и военной точки зрения была незначительной, поэтому нет оснований для утверждений об «Освободительном движении народов России» или «антисталинской революции». В свою очередь, советские власти смогли развернуть на оккупированной территории СССР значительное партизанское движение. Среди советских партизан Украины представители титульной нации составляли 59%{1921}, среди партизан Белоруссии — 71%{1922}. В Прибалтике представители титульных наций среди советских партизан также составляли подавляющее большинство{1923} (всего в Прибалтике в годы войны действовали до 23 тыс. советских партизан{1924}).

Во-вторых, сравнение эффективности советской и германской политики можно выяснить через оценку того, насколько они повлияли на развитие на оккупированной и освобожденной территории просоветских и прогерманских настроений, соответственно. «Прогерманские» настроения на освобожденной территории, в основном, проявлялись в бытовых аспектах — в частности, некоторые молодые женщины Эстонии были «восхищены» поведением немцев, их «культурностью», «вежливостью», тем, что они «делали хорошие подарки»{1925}. Высказывания представителей русского населения об ожидании возвращения германских оккупантов (например, «Я эту власть ненавижу, я ожидаю немцев, мне при немцах жилось в несколько раз лучше»{1926}) были обусловлены скорее обидами на советскую власть, а не действительным тяготением к Германии. Прогерманские настроения в тылу СССР бытовали, в основном, среди представителей депортированных народов и других ссыльных{1927}, что также было инспирировано обидой на советскую власть. Уже в годы войны эти настроения сменились на ожидание помощи от Великобритании и США.

Воздействие германской политики проявилось в усилении национальной розни на освобожденной территории СССР. Особенно тяжелым был украинско-польский конфликт. В результате геноцида польского населения, осуществленного ОУН-УПА, было уничтожено от 20 тыс. до 40 тыс. чел.{1928} Взаимный геноцид достиг таких пределов, что глава УГКЦ митрополит А. Шептицкий и польские епископы Галиции были вынуждены издавать пастырские письма, призывая к миру между украинцами и поляками{1929}. Перед вступлением Красной Армии в Галицию УПА усилила нападения на польские села{1930}. В некоторых местностях командование УПА прямо заявляло командованию Красной Армии: «Не мешайте нам истреблять поляков, тогда и мы не будем трогать ваших бойцов». По советским данным, в «жестокости и бесчеловечности расправ с мирным населением, в особенности с поляками, украинские националисты не уступали немцам»{1931}. В свою очередь, АК уничтожала украинское население. В результате конфликта, многие поляки были изгнаны из сельской местности, многие украинцы — из городов. Польское население Львова проявляло отрицательное отношение к тому, чтобы он именовался «украинским городом»{1932}. В ночь с 21 на 22 ноября 1944 г. в Львове на стенах домов и учреждений были расклеены лозунги на польском языке: «Польский город Львов был и будет польским». На здании львовского горсовета был вывешен польский флаг. Эта акция совпала с празднованием дня св. Михаила — праздника западно-украинского населения{1933}. Случаи вражды между украинцами и поляками были отмечены среди бойцов Красной Армии из числа нового пополнения{1934}. Украинцы, репатриированные в 1945 г. из Польши в рамках программы «обмена населением», отмечали, что во время переезда поляки их «обирали, забирали имущество, нападали на повозки, даже избивали». В Западной Белоруссии была выявлена неприязнь к литовцам и латышам — из-за того, что во время оккупации здесь действовали полицейские части, набранные из числа представителей этих народов. Польское население Западной Белоруссии «называло себя белорусами, нарочито скрывая свою польскую национальность»{1935}, с целью избежать преследований по национальному признаку.

Разогретый во время германской оккупации бытовой антисемитизм проявился на освобожденной территории СССР — в частности, на Украине и в Латвии{1936}. Так, в некоторых районах Западной Украины даже местные власти иногда отказывались вывешивать портрет Л.М. Кагановича среди портретов других советских руководителей. Там, где этот портрет был вывешен на улице, он был изрезан. Антисемитские проявления были выявлены и в глубоком тылу СССР{1937}, где продолжались проявления чиновничьего антисемитизма{1938}. Тем не менее, как выявили советские власти, факты антисемитизма не были массовыми и, в частности на Украине, носили «случайный характер и возникали, как правило, на почве хулиганства или квартирных и других бытовых вопросов»{1939}.

Очевидно, германская политика в определенной мере повлияла на невозвращение в СССР части советских перемещенных лиц, которые во время войны оказались в Западной Европе. К маю 1946 г. было учтено до 300 тыс. чел., отказывавшихся вернуться на Родину. Как указывал начальник Управления уполномоченного СМ СССР по делам репатриации генерал-полковник Ф.И. Голиков, «основной причиной отказа от возвращения на Родину является боязнь ответственности перед Советским государством за пребывание в плену или на работе на территории стран Западной Европы в дни Отечественной войны»{1940}. Однако представляется, что намного сильнее, чем нацистская пропаганда, «невозвращению» способствовала агитация со стороны бывших союзников СССР. Старший редактор Совинформбюро М.Н. Долгополов, который в 1945 г. побывал в западных зонах Германии, выяснил, что американские власти сообщали советским перемещенным лицам, что в СССР «их арестуют и вышлют»{1941} (то есть отправят в ссылку). Закономерным образом, «невозвращенцы» преобладали среди перемещенных лиц из западных территорий Советского Союза: из оставшегося к 1 января 1952 г. на Западе 451 561 гражданина СССР, 50% составляли представители народов Прибалтики, 32% — украинцы, 2,2% — белорусы{1942}.[60] Кроме того, из республик Прибалтики бежали в Швецию, Финляндию и другие страны не менее 250 тыс. чел.{1943} В Финляндии оказались также 60 тыс. беженцев — ингерманландцев из Ленинградской обл.{1944}

На практике наиболее тяжелым для СССР последствием германской оккупации в заключительный период войны и послевоенные годы стало бандповстанческое движение на западных территориях страны, развитие которого было в заключительный период войны поддержано нацистской Германией.

Эффективность советской политики, как мы уже выяснили ранее, постоянно повышалась с ходом войны — в первую очередь, на оккупированной территории России и на основной территории Украины и Белоруссии. Воздействие советской национальной политики сыграло одну из главных ролей в морально-политической и военной мобилизации населения оккупированной территории на борьбу с германскими оккупантами.

Однако на Западной Украине, в Прибалтике и Западной Белоруссии эффективность советской политики осталась невысокой. Член югославской военной миссии генерал М. Джилас, побывавший на Западной Украине сразу после ее освобождения, вспоминал, что «скрыть пассивное отношение [западных] украинцев к советским победам было невозможно»{1945}. Враждебное отношение к советской власти в этом регионе проявлялось, как минимум, в массовом уклонении от участия в организованных ею мероприятиях. В отдельных случаях отказы выполнять распоряжения советского командования «перерастали в вооруженные выступления». В Западной Белоруссии значительная часть населения встретила Красную Армию с настороженностью{1946}. В Латвии была широко распространена поддержка независимости республики от СССР{1947}. В Эстонии отмечались невысокая тяга молодежи к вступлению в комсомол, а также опасения, что «на лето пошлют в Сибирь работать», и общее неприятие «русских»{1948}. Такие настроения отразились на призыве в Красную Армию на освобожденной территории СССР. Так, в Львовском военном округе к 27 августа 1944 г. на пункты не явились 28,3% призывников (58 330 чел.), которые скрылись «в лесах и горах»{1949}. Исходя из того, что всего в УССР в 1944 г. уклонилось от призыва в армию 87 052 чел., Западная Украина дала 67% от общего числа уклонистов. Мобилизация была сорвана во многих районах Западной Белоруссии, где наблюдалось «массовое уклонение» с уходом в леса. Всего в БССР в 1944 г. уклонилось от призыва в Красную Армию 34 756 чел., в Литве — 20 120 чел., в Латвии — 1962 чел. Уклонившиеся от призыва в УССР, БССР, Прибалтике и Молдавии в 1944 г. составили 49,1% от общего числа уклонившихся от призыва граждан СССР{1950}.

Сложно определить, насколько повлияла на формирование антисоветских настроений в западных регионах СССР германская политика. Несомненно, определенное воздействие она оказала в Западной Белоруссии, где во время оккупации наблюдалось лояльное отношение германских властей к местному населению. Поэтому здесь население более терпимо относилось к местным коллаборационистам — старостам и полицейским. В отличие от Восточной Белоруссии, в западной части республики полицейские уходили с германскими войсками только сами, а свои семьи оставляли дома, рассчитывая на то, что местное население их не выдаст{1951}.

Однако для антисоветских настроений были более веские причины — в первую очередь, общий антисоветский настрой, бытовавший и до войны на территориях, вошедших в состав СССР в 1939–1940 гг., — особенно широко были распространены антиколхозные настроения{1952}. Положение усугублялось слабостью советской пропаганды в этих регионах во время войны, а также политикой националистических кругов — в частности, одна из причин трудностей с призывом состояла в том, что оуновцы сжигали дома изничтожали семьи лиц, ушедших в Красную Армию{1953}.

Отсутствие массовых прогерманских настроений среди основной части населения западных регионов СССР доказывают несколько фактов. Во-первых, антисоветские настроения населения Западной Украины, инспирированные оуновцами, усугубленные слабостью советской пропаганды и общей малограмотностью, достаточно легко преодолевались. Так, Политуправление Московского военного округа выяснило, что основная часть пополнения из Западной Украины «сравнительно быстро поддается нашей агитации и правильно воспринимает стоящие перед ними задачи»{1954}.

Во-вторых, в Эстонии не бытовали антисоветские настроения. Население этого региона ожидало безболезненное восстановление независимости Эстонии от СССР после окончания войны. В связи с этим эстонцы были «очень довольны» наличием в Красной Армии эстонских национальных частей, выражая «надежду, что [Эстонский] корпус станет ядром будущей эстонской армии»{1955}. По мнению ряда эстонских исследователей, в этой республике даже коммунисты надеялись на некоторую автономию{1956}. В лесах скрывались только отдельные группы членов «Омакайтсе», а также солдаты созданных оккупантами коллаборационистских формирований. Проведенная в августе — сентябре 1944 г. мобилизация на освобожденной к тому времени юго-восточной части Эстонии не выявила массового уклонения от мобилизации. Мало того, имелись «случаи добровольной явки на пункт призыва молодежи, скрывавшейся в лесах от немецкой мобилизации»{1957}. В 1944 г. в Эстонии от мобилизации уклонилось всего 160 чел.{1958} Таким образом, утверждения некоторых исследователей о том, что мобилизация августа — сентября 1944 г. в Эстонии имела лишь «частичный успех» и «поэтому призыв был повторен в марте 1945 г.»{1959}, не соответствуют действительности. Призыв в начале 1945 г. был вновь объявлен потому, что территория ЭССР была полностью освобождена лишь в конце ноября 1944 г.

В-третьих, распространенность в Прибалтике надежд на помощь со стороны США и Великобритании, которые усилились в заключительный период оккупации. В апреле 1944 г. в Эстонии абвер раскрыл деятельность подпольной организации в составе около 100 чел., связанной с разведцентром эстонских эмигрантов в Стокгольме, который работал на Великобританию. В июне 1944 г., после открытия Второго фронта, по признанию германских властей, «англофильские настроения» в Эстонии еще более усилились{1960}, а также широко распространялись слухи, что Эстония «отойдет к Швеции», чему способствовало то, что при подходе Красной Армии «шведские корабли подходили к эстонским и латвийским портам… и перевозили всех желающих в Швецию». В Латвии деятели несоветского сопротивления уверяли, что ее независимость будет восстановлена при помощи Великобритании и США{1961}. После освобождения Красной Армией надежды прибалтов на помощь «западных демократий» не уменьшились. Ожидалась их война против СССР{1962} или получение от них прямой военной{1963} и дипломатической помощи с целью принудить советское руководство признать независимость прибалтийских республик на основании «Атлантической хартии»{1964}. Слухи обещали «непременный отход Советов под давлением с Запада»{1965}, и даже то, что Красная Армия «уже уходит», а США и Великобритания объявили войну СССР. Подстегивала такие ожидания неопределенная позиция стран Запада, в которых активно муссировалась «прибалтийская проблема». Госдепартамент США продолжал официально признавать дипломатический корпус Литвы, Латвии и Эстонии, а правительство Великобритании занимало неопределенную позицию{1966}. Таким образом, во время оккупации Прибалтики — в основном, в ее первый период — нацистская Германия рассматривалась не как «идеологический союзник», а как «оказия» в борьбе за независимость от СССР.

Таким образом, германская национальная политика на оккупированной территории СССР, в целом, проявила невысокую эффективность, не достигнув прогерманской морально-политической мобилизации населения, включая его антисоветски настроенные слои. В заключительный период оккупации ярко проявилось окончательное разочарование населения оккупированной территории СССР германскими властями. В первую очередь этому способствовала ригидность нацистской политики, ее жесткая нацеленность на колонизацию территории СССР с сопутствующим порабощением и уничтожением местного населения.

Советская национальная политика, напротив, показала достаточную эффективность. Если в начале войны на оккупированной территории СССР она оказывала не очень значительное воздействие на население, то проведенная в течение войны грамотная корректировка политики, сообразно настроениям населения и текущему положению на фронте, привела к постепенному повышению ее эффективности. Сама победа в войне, достигнутая в том числе усилиями населения оккупированной (партизанская деятельность, подпольная работа, саботаж и диверсии) и освобожденной территории СССР (миллионы ее жителей были призваны в Красную Армию в 1943–1945 гг.), говорит о том, что советская политика, построенная на позитивных началах — патриотизме, защите Родины, единстве народов СССР, — одержала верх над германской политикой, построенной на низменных, «расовых», шовинистических основах, пропаганде национальной розни и разжигании «гражданской войны».

§ 5. ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА НА ЗАПАДЕ:

Бандповстанческое движение на освобожденной территории СССР и борьба с ним

Одним из наиболее тяжелых и долговременных последствий германской оккупации стал всплеск бандповстанческого движения на западных территориях СССР. Нацистские власти сыграли существенную роль в развитии этого движения в заключительный период войны.

На Западной Украине оккупанты взяли под свое покровительство созданную ранее оуновцами «Украинскую повстанческую армию» (УПА), которая стала позиционироваться германской пропагандой в качестве «основы вооруженных сил… будущей [Украинской] державы», наряду с коллаборационистской УВВ, которая, как уже говорилось, состояла из разрозненных украинских частей в составе вермахта. Галичан призывали «вступать в Украинскую освободительную армию и Украинскую повстанческую армию», внушая, что вместе с УПА и УВВ воюет «плечом к плечу их друг — немецкий солдат, который поможет… задушить московскую гадину и создать… [Украинскую] державу»{1967}.

К началу 1944 г. в составе УПА насчитывалось 11 дивизий, объединенных в три корпуса, в том числе были несколько артиллерийских и кавалерийских подразделений кавалерии, а по некоторым данным — танки и самолеты{1968}. В январе 1944 г. командование УПА отдало ее участникам категорический запрет «эвакуироваться вглубь Германии в связи с наступлением Красной Армии». Было предписано «оставаться на местах и вести активную подготовку к вооруженному выступлению против советской власти», «активизировать антисоветскую агитацию среди населения, бойцов Красной Армии, лиц, прибывших с Востока, и других народностей СССР», с целью «не позволить советской власти закрепиться на отвоеванной территории ни идейно, ни хозяйственно»{1969}.

Хотя план УПА состоял в том, чтобы избежать сражений с Красной Армией, «пропустив» ее на запад, и лишь затем, оказавшись в тылу советских войск, начать активные действия, тем не менее, в апреле 1944 г. подразделения УПА действовали против Красной Армии совместно с вермахтом на территории Станиславской{1970}, Ровенской, Тернопольской, Черновицкой и других областей{1971}. После отступления германских войск с территории Украины, УПА продолжала держать с ними связь, предоставляя информацию о дислокации Красной Армии в обмен на снабжение вооружением{1972} — в частности, германские власти поддерживали сношения с подразделением УПА, действовавшим в районе Львова в апреле 1945 г.{1973} Германская пропаганда широко оперировала фактами о деятельности УПА на освобожденной территории СССР, сообщая об антисоветском «восстании на Украине»{1974}.

В 1944 г. ОУН начала готовиться к расширению деятельности на всю территорию Украины. В программу этой организации были внесены изменения, которые имели целью убедить «восточных» украинцев, что «национализм — это единственный путь к достижению политической свободы и социального благосостояния»{1975}.

С целью привлечения к деятельности ОУН всех кругов украинского населения, программа УПА, изданная в 1944 г., использовала знакомую «восточным» украинцам антикапиталистическую риторику (построение «Украинской независимой соборной державы» «без помещиков и капиталистов»), а также не соответствовавшие действительности уверения в том, что УПА борется не только против СССР, но и против Германии{1976}.

ОУН предприняла попытку институционализации будущей «Украинской державы» — в июле или сентябре 1944 г. (по разным источникам) на конференции ОУН-Б был создан «Украинский верховный освободительный совет» (УГВР){1977}.[61] Его номинальным президентом был избран К.И. Осьмак, бывший член украинской Центральной Рады (1917–1918 гг.), который до войны проживал в Киеве, и, таким образом, символизировал «единство Восточной и Западной Украины». Руководителем Генерального секретариата УГВР был назначен Р. Шухевич — главнокомандующий УПА. После отступления германских войск с территории Украины, в сентябре 1944 г. из концлагеря Заксенхаузен были освобождены оба лидера ОУН — С. Бандера и А. Мельник{1978}, которые включились в ее деятельность на территории СССР.

Среди гражданского населения Украины оуновцы вели активную агитацию о неподчинении органам советской власти и Красной Армии{1979}, распространяли слухи о повышении норм хлебопоставок, насильственном создании колхозов, конфискации имущества, переходе Германии в контрнаступление, увозе советскими властями детей старше 8 лет на восток. Использовались передвижные радиостанции и типографии, в которых издавались газета «Самостийник», ежемесячный бюллетень «О международном положении» и еженедельный «Вестник украинской информационной службы», книги и брошюры{1980}. Повсеместно распространялись листовки, на стенах размещались лозунги{1981}.

По данным о бандповстанческих проявлениях в первом полугодии 1945 г. можно выявить тенденцию — чем ближе к западной границе СССР, тем сильнее на Украине было развито бандповстанческое движение{1982}. На Западной Украине ОУН сформировала разветвленную подпольную сеть — в 1946 г. советские органы выявили 14 окружных, 37 межрайонных и 120 районных отделений («проводов») ОУН{1983}. УПА действовала также в южной части Белоруссии (на территории Брестской и Пинской обл.){1984} и на прилегающей к Украине территории Польши{1985}. Советские власти выявили, что на Западной Украине «известная часть населения… поддерживала националистов»{1986}, в том числе «продовольствием и информацией о передвижениях [советских] войск»{1987}. В деятельность ОУН и УПА было вовлечено до 7% населения Западной Украины (около 500 тыс. чел. из 7 млн. чел. населения). В то же время часть повстанцев состояла из насильно мобилизованных крестьян, не желавших воевать{1988}. На основной территории Украины ОУН за время оккупации смогла создать лишь небольшие подпольные группы, которые после освобождения были выявлены советскими органами{1989}. Деятельность УПА, ранее отмечавшаяся в районах Киева, Житомира и Винницы, к началу 1945 г. также ослабла{1990}. Таким образом, на основной территории Украины ОУН и УПА не смогли найти сколько-нибудь значительного числа сторонников{1991}.

Как уже говорилось, в заключительный период оккупации были достигнуты договоренности между германскими властями и «польским подпольем», в результате которых они не предпринимали враждебных действий в отношении друг друга. Германские власти снабжали «Армию крайову» (АК) вооружением и способствовали ее деятельности против советских партизан и гражданского населения в Белоруссии и Виленской области{1992}. В заключительный период оккупации АК также препятствовала проведению советским партизанам «общей мобилизации молодежи в советские отряды»{1993}. АК продолжила свою деятельность и на освобожденной территории СССР{1994}, поставив «задачу борьбы с советской властью и Польским национальным комитетом освобождения[62], с целью создания Польского государства в границах 1939 г.». К началу августа 1944 г. советские власти сумели разоружить 7934 польских повстанцев, однако окончательно деятельность «польского подполья» была пресечена только акцией по «обмену населением» между СССР и Польшей, осуществленной в 1945–1946 гг. Хотя эта акция встретила сопротивление среди той части польского населения, которая верила, что СССР под давлением западных союзников будет вынужден признать границу Польши по состоянию на 1 сентября 1939 г., к маю 1946 г. из УССР, БССР и Литовской ССР в Польшу выехало 1016 тыс. чел. и было записано на выезд еще 713 тыс. чел., а из Польши въехало 379 тыс. украинцев и 33 тыс. белорусов и было записано на выезд еще 30 тыс. чел.{1995}

Перед вступлением Красной Армии в республики Прибалтики на их территории уже была подготовлена база для дальнейшего антисоветского сопротивления. При этом в Латвии и Эстонии антисоветские подпольные группы были созданы при прямом участии германских властей, а в Литве — без их участия{1996}.

В Латвии первые месяцы после освобождения основной территории республики, по данным советских властей, «прошли сравнительно спокойно, и случаи открытых выступлений повстанцев были редкими. В этот период повстанцы «связывались между собой» и «организационно оформлялись». К декабрю 1944 г. антисоветская повстанческая сеть в Латвии была сформирована в единую организацию. В середине января 1945 г. этот подпольный центр созвал совещание представителей повстанческих групп, на котором были назначены руководители групп по уездам и было принято решение о расширении деятельности групп на местах. К февралю 1945 г. повстанцы распространили свою деятельность на территорию шести уездов Латвии, при этом были отмечены 3–4 крупных повстанческих центра (450–500 чел.). В конце 1944 г. — начале 1945 г. НКГБ Латвийской ССР раскрыл деятельность ряда подпольных антисоветских организаций, в том числе «Стражи Латвии» и «Майский флаг»{1997}. К 1 апреля 1945 г. в Латвии было ликвидировано 56 бандповстанческих групп, арестовано и задержано около 8 тыс. «враждебно настроенных лиц», изъято три типографии и большое количество оружия. К 1 мая 1945 г. около 100 групп повстанцев действовало в Абренском и Мадонском уездах Латвии — обычно в их составе было от 3 до 15 чел. (редко — до 50 чел.). По советским данным, они были связаны с германской военной группировкой в Курляндии{1998}.

Во втором квартале 1945 г. территориальная сфера бандповстанческой активности в Латвии расширилась, охватив девять уездов республики. При этом произошла «политизация» повстанчества, и террор в отношении советского и партийного актива стал осуществляться без сопутствовавших ему ранее грабежей. Активизация деятельности повстанцев объяснялась советскими органами как наступлением летнего периода, так и тем, что после капитуляции германских войск в Курляндии в лесах скрылась «часть солдат и почти весь командный состав Латвийского легиона и власовских соединений». Питались надежды на скорую легализацию повстанцев, которые оказались в таких группах «случайно», тем более что для этого были некоторые основания — в первой половине 1945 г. из лесов добровольно вышли 1,5 тыс. чел.{1999}

В освобожденных районах Эстонской ССР по состоянию на сентябрь 1944 г. бандповстанческих проявлений не было, что, как уже говорилось, объяснялось бытованием в этой республике ожиданий безболезненного послевоенного восстановления ее независимости от СССР. До весны 1945 г. у повстанческих групп преобладала выжидательная, «оборонительная» тактика{2000}. К началу мая 1945 г. бандповстанческая деятельность «заметно стала активизироваться»{2001} в связи с тем, что надежды на признание независимости Эстонии не оправдались. Значительную помощь эстонским бандповстанцам («лесным братьям») оказывали подпольные группы, действовавшие в городах и крупных поселках («городские братья»), которые снабжали «лесных» документами, медикаментами и сообщали им о предполагаемых облавах и арестах. В эту деятельность были вовлечены молодежные организации, которые зачастую прикрывались комсомолом{2002}. Всего в Эстонии с октября 1944 г. по апрель 1945 г. было арестовано 8909 чел. из числа «активных участников антисоветских организаций»{2003}. К 1 мая 1945 г. в производстве органов НКГБ ЭССР находились дела «по контрреволюционным преступлениям» еще на 3896 чел.{2004}

В Литве действовали организации «Литовский национальный фронт», «Независимая Литва», «Железный волк», «Гедиминас» и «Литовская освободительная армия», которая была самой многочисленной и имела в своем составе вооруженные отряды «Ванагай»{2005}.[63] 13 июня 1944 г. ВКОЛ призвал литовцев «не оказывать вооруженное сопротивление Красной Армии и перейти к пассивному сопротивлению, противиться мобилизации, скрываться до окончания войны»{2006}. Некоторые бандповстанческие отряды оказали сопротивление Красной Армии при ее вступлении в Литву в июле 1944 г. К сентябрю 1944 г. деятельность повстанческих групп активизировалась, зимой 1944–1945 гг. поутихла и возобновилась с наступлением весны. К 1 апреля 1945 г. в тюрьмах Литовской ССР находилось 9 тыс. чел., арестованных органами НКВД и НКГБ, основную часть которых составляли участники бандповстанческих формирований. В апреле — мае 1945 г. бандповстанческие проявления имели место в большинстве уездов республики. К 10 июня 1945 г. в Литве действовали 142 повстанческие группы (6246 чел.), в том числе 11 польских (1198 чел.){2007}.

В целом к весне 1945 г. в повстанческом движении в Прибалтике принимали участие до 30 тыс. литовцев, 10–15 тыс. латышей, 10 тыс. эстонцев{2008}. В этот период, когда оккупанты по объективным причинам уже не могли оказывать помощь повстанцам, в Прибалтике и на Западной Украине был отмечен рост числа бандповстанческих проявлений{2009}, по причине ожиданий помощи со стороны «западных демократий». Однако отсутствие такой поддержки свело на нет надежды антисоветских повстанцев на восстановление независимости, затруднило их деятельность{2010} и способствовало бегству части населения Прибалтики на Запад.

Деятельность бандповстанческих организаций в западных регионах СССР проявлялась в двух основных формах — «военной» и «политической». Вооруженные акции повстанцев включали боевые столкновения с частями Красной Армии и войсками НКВД, нападения на села и райцентры{2011}, диверсии{2012}, индивидуальный террор в отношении представителей сельского актива (председатели и члены сельсоветов, и др.), работников районных и областных органов советской власти, компартии и комсомола, гражданских учреждений (в частности, сберкасс), сотрудников НКВД/НКГБ, военнослужащих Красной Армии, местных жителей, демобилизованных из Красной Армии, бойцов истребительных отрядов, крестьян, получивших землю от советской власти. Так, только в период с июля по август 1944 г. в Тернопольской обл. повстанцы совершили 40 терактов и 87 налетов, во время которых убили 50 чел. из числа партийного и советского актива. Польские бандповстанцы к январю 1945 г. только в двух районах Гродненской обл. (Лидском и Вороновском) убили более 120 чел.{2013}

«Политическая» деятельность бандповстанцев включала массовое распространение листовок с требованиями к населению саботировать мероприятия советской власти — например, «не пользоваться землей и инвентарем, отобранным у кулаков, и не состоять в сельском советском активе» (в Эстонии), бойкотировать государственные займы (Литва){2014}, а также с призывами к служащим местных органов власти и милиции «прекратить работу», запугиванием их «расстрелом» (польские повстанцы в Белостокской обл. БССР). Пытались проводить повстанцы и «распропагандирование» воинов Красной Армии — так, некоторые участники УПА не убивали захваченных ими красноармейцев, а, разоружив, отпускали, подвергнув своей агитации и дав задание «проводить среди… бойцов [Красной Армии] антисоветскую работу, распространять разговоры о том, что бандеровцы красноармейцев не убивают, а уничтожают только коммунистов, комсомольцев, работников НКВД»{2015}.

Кроме того, бандповстанцы оказывали противодействие мобилизации в Красную Армию в виде «возврата» призывников с призывных пунктов и проведения собраний жителей с предупреждением, что «если кто пойдет в Красную Армию, то все их родственники будут уничтожены»{2016}. Повстанцы проводили собственные кампании по мобилизации среди местного населения. В частности, 12 октября 1944 г. УПА объявила в Ровенской области мобилизацию призывников 1927–1928 гг. рождения. Были разосланы повестки о явке допризывников на «сборный пункт», где с ними было проведено совещание, а затем они были отпущены. Там же в течение октября — ноября 1944 г. повстанцы систематически осуществляли «увод призывников из учебного пункта военкомата в лес»{2017}.

Развернувшаяся на западных территориях СССР бандповстанческая деятельность фактически приобрела черты гражданской войны. Жертвами повстанцев были, в основном, местные жители той же национальности. Например, в данных об убитых в Литве повстанцами партработниках, активистах, милиционерах и пр., в подавляющем большинстве встречаются литовские фамилии. Очевидно, что лицами той же национальности, что и повстанцы, было подавляющее большинство убитых ими сельских активистов, членов истребительных батальонов, демобилизованных красноармейцев, и др. Бандповстанцы совершали вопиющие преступления — в частности, убийство жен и малолетних детей советских и партийных работников, семей сельских активистов, родственников бойцов истребительных отрядов, в том числе малолетних, семей военнослужащих Красной Армии, родственников тех лиц, которые добровольно покинули бандповстанческое движение, просто гражданских лиц — например, заподозренных в связях с НКВД. Известны факты зверских пыток повстанцами захваченных ими людей — в частности, на Украине и в Литве. ОУН — УГЛА проводила этническую чистку — уничтожала поляков, евреев, белорусов, цыган, а также препятствовала переселению украинцев в УССР из Польши{2018}.

Деятельность повстанцев оказывала крайне негативное воздействие на местное население. На Западной Украине местные жители были «крайне запуганы и терроризированы»{2019} — так, в конце сентября 1944 г. в Волынской области в семи сельсоветах председатели не работали ввиду «боязни бандитов». По сообщениям Прокуратуры Латвийской ССР, к июню 1945 г. в отдельных уездах республики бандповстанческие группировки буквально «парализовали» мирное население{2020}. Отмечалась общая усталость гражданского населения от деятельности бандповстанцев — многим жителям «надоели беспрерывная стрельба, беспокойство, грабежи и т.д.», и они «ожидали ликвидации националистических банд». Так, в Волынской обл. некоторые крестьянки тайком являлись в военкоматы и указывали места, в которых скрывались их мужья и братья, чтобы последних власти «силой» привели на призыв в военкомат, и тогда ОУН не стала бы мстить их семьям{2021}.

Борьба советских органов с бандповстанцами вначале шла проблематично, несмотря на то, что они оттянули на себя значительные людские и военные ресурсы СССР: к марту 1944 г. только на борьбу с УПА было брошено 38 тыс. военнослужащих НКВД и 4 тыс. военнослужащих погранвойск по охране тыла, в конце 1944 г. в Белоруссию было направлено около 19 тыс., в Литву — 6 тыс. военнослужащих НКВД. Был отмечен постоянный рост потерь НКВД, НКГБ и войсковых частей при проведении операций по борьбе с повстанцами{2022}. К декабрю 1944 г. ЦК КП(б)У выявил существенные недостатки в ведении борьбы с повстанцами на Западной Украине: «Партийные организации проводили политическую работу, главным образом, в райцентрах и в близлежащих селах, а отдаленные населенные пункты слабо охватывали своим влиянием. Между партийными организациями и войсковыми подразделениями не было надлежащего контакта. Некоторые подразделения пограничных и внутренних войск НКВД придерживались тактики пассивной обороны, отсиживаясь в селах, не проявляли инициативы и напористости в борьбе с бандами… Слабо поставлена агентурная работа»{2023}.

В начале 1945 г. власти скорректировали программу борьбы с бандповстанчеством, разработав и применив целый ряд разноплановых методов, направленных, во-первых, на социальную мобилизацию населения. Были проведены совещания руководителей советских и партийных органов, начальников райотделов НКВД и НКГБ, командиров войсковых частей, работников потребкооперации и пайщиков, комсомольского актива и учителей. В райцентры и села были направлены представители советских, партийных и комсомольских органов, местного актива из рабочих, служащих и интеллигенции. Были созданы постоянно действующие комиссии по борьбе с бандитизмом, организованы истребительные батальоны и «группы самообороны». В селах были назначены участковые уполномоченные и «десятихатские», которым было вменено в обязанность помогать органам власти «поддерживать надлежащий порядок»{2024}.

Советские власти рассчитывали на обострение отношений между гражданским населением и повстанцами, так как, например, на Западной Украине с приближением зимнего периода 1944–1945 гг. оуновцы стали требовать от местных жителей все больше продуктов, одежды, обуви и пр., что вызывало недовольство последних. Считалось, что население, в целом, должно поддержать власть в борьбе с повстанцами{2025}. Действительно, создание истребительных батальонов и групп по самоохране села послужило внесению раскола между местными жителями и повстанцами. Оуновцы признавали, что «“истребительщина” есть небезопасный и хитрый большевистский способ разъединить и деморализовать украинство». Еще одним способом отрыва местного населения от бандповстанцев было оказание материальной помощи жителям, пострадавшим от действий повстанцев, за счет конфискованного у последних имущества{2026}.

Во-вторых, для борьбы с повстанцами власти использовали административные методы. Так, в январе — феврале 1945 г. на Западной Украине была проведена перепись населения{2027}, целью которой было выяснить, «сколько людей находится в Красной Армии, сколько уклоняется от призыва, и кто именно, [и] кто находится в бандах». В качестве средства, мотивирующего повстанцев к легализации, была использована амнистия, объявленная на Украине еще в феврале — марте 1944 г. Информация об амнистии была сообщена на собраниях населения и напечатана тиражом более 500 тыс. экз.{2028} Применялись «превентивные» меры, в том числе аресты и депортация «бандпособников» (в основном, членов семей участников бандповстанческих формирований{2029}). К концу 1944 г. в Эстонии было арестовано около 200 чел., а к 10 января 1945 г. — 3887 чел. (по данным советских органов, «90% из них составляют предатели и пособники немецких оккупантов»){2030}. За первое полугодие 1945 г. на Западной Украине было арестовано 5717 чел., в Литве — 1241 чел., в Эстонии — 103 чел.{2031} Население было предупреждено, что «к лицам, помогающим бандитам, будут также применяться строгие меры вплоть до выселения». При явке повстанца с повинной члены его семьи, арестованные как «бандпособники», освобождались{2032}.

Одной из административно-судебных мер были показательные процессы и публичные казни бандповстанцев. В декабре 1944 г. в западных областях Украины начала свою работу выездная сессия Военной коллегии Верховного Суда УССР, которая к концу января 1945 г. приговорила к смертной казни через повешение 128 руководителей и активных членов ОУН. На публичных казнях оуновцев в Станиславе присутствовали 5 тыс. чел., в Дрогобыче — 15 тыс. жителей города и окрестных сел{2033}. 27 марта 1945 г. Прокуратура Латвийской ССР также сообщила о «проведении ряда показательных процессов в наиболее неблагополучных уездах», при этом приговоры предполагалось «привести в исполнение на месте публично»{2034}.

В-третьих, в качестве военных методов борьбы с бандповстанцами использовались облавы, блокада населенных пунктов, спецоперации (обыски, прочесывание местности), организация «случайных точек» (замаскированные базы НКВД для постоянного наблюдения за местностью). В этой работе советским органам помогала сеть агентуры и информаторов{2035}, деятельность которой была направлена «на выявление организующих оуновских центров, местонахождение националистических активистов, руководителей банд и их замыслов»{2036}. По германским данным, в борьбе против украинских националистов принимал участие «польский спецназ», который, как предполагалось, был создан НКВД{2037}. В военной деятельности по борьбе с бандповстанческим движением иногда допускались серьезные перегибы, в том числе убийство мирных жителей, уничтожение и разграбление их имущества. С целью пресечь такие правонарушения, 22 марта 1945 г. ЦК КП(б)У принял постановление «О фактах грубых нарушений законности в западных областях УССР», согласно которому предписывалось обеспечить строгое соблюдение законов при осуществлении мер борьбы с бандповстанческим движением{2038}.

В результате реализованных советскими властями мер бандповстанческая активность в западных регионах СССР несколько снизилась. На Западной Украине только в период с 10 января по 10 февраля 1945 г. было убито 8630, захвачено 6346, явилось с повинной 7364 повстанцев, а также было задержано и явилось с повинной 14 522 уклониста от службы в Красной Армии. Население некоторых сел начало отказывать повстанцам в еде и ночлеге. Н.С. Хрущев в докладной записке от 14 февраля 1945 г. отмечал, что «положение во многих районах значительно улучшилось», а «среди националистически настроенной интеллигенции идут разговоры о безнадежности борьбы украинско-немецких националистов». Тем не менее и в конце 1945 г. отмечалось, что ходить по улицам некоторых населенных пунктов Западной Украины для советских воинов и гражданских служащих даже днем было небезопасно{2039}. В целом антисоветское повстанческое движение, сформировавшееся на западных территориях СССР в 1944 г. — первой половине 1945 г., продолжалось в республиках Прибалтики до 1949 г. (сведения о небольших бандповстанческих группах и повстанцах-одиночках появлялись до середины 1950-х гг.){2040}, на Западной Украине — до середины 1950-х гг.{2041}

Таким образом, германские власти способствовали развитию бандповстанческого движения на западных территориях СССР в заключительный период Великой Отечественной войны. Однако масштабность воздействия германских властей не была широкой — основной причиной всплеска бандповстанчества была деятельность антисоветских сил, развернутая еще до войны и возросшая за время оккупации. Вариативность германской политики в отношении развития бандповстанчества проявилась в том, что германские власти прекратили в последние месяцы оккупации преследование националистов и привлекли их к сотрудничеству. Эффективность воздействия германской политики на развитие бандповстанчества сложно оценить, так как мотивацией для участия в этом движении были, в основном, антисоветские настроения местного населения, а также принуждение со стороны националистических активистов. Тем не менее на западных территориях СССР после их освобождения Красной Армией была в некоторой мере достигнута цель германских оккупантов, поставленная ими в заключительный период войны (разжигание гражданской войны).

Масштабность советской политики в сфере борьбы с бандповстанчеством была широкой. В заключительный период войны и в первые послевоенные годы, фактически, вся советская политика на западных территориях страны была подчинена этой борьбе. Вариативность советской политики проявилась в применении различных методов борьбы с бандповстанчеством (социальная мобилизация, административно-судебные, военные меры), а также в комбинировании привлечения населения к противодействию повстанцам с помощью агитации и карательных мер.

Борьба советских властей с бандповстанчеством была достаточно эффективной — в течение определенного времени (в Прибалтике — 5 лет, на Западной Украине — около 10 лет) бандповстанче-ство было ликвидировано. На советскую сторону удалось привлечь определенную часть местного населения, которая боролась с бандповстанцами. Так, на Западной Украине в истребительных батальонах принимали участие около 50 тыс. местных жителей, которые, по утверждениям советских властей, «как правило, хорошо дрались с бандами и, зная хорошо местные условия, помогали органам НКВД и НКГБ в ликвидации банд и оуновского подполья»{2042}. В тех населенных пунктах, где был организован «советский актив» (комсомольские организации, истребительные подразделения и пр.), население стало поддерживать советскую власть{2043}. Эффективными были и административно-судебные меры. Так, на Западной Украине после проведения переписи населения «часть бандитов и уклоняющихся от призыва в Красную Армию явились с повинной». Амнистия участникам бандповстанческих формирований «имела большое воздействие», в результате которого «некоторые… не только рядовые, но даже активные оуновцы… явились с повинной»{2044}. Отмечалось, что депортация семей активных повстанцев привела к «значительному улучшению обстановки»{2045}, публичное «оглашение приговоров и приведение их в исполнение вызывали одобрение среди присутствовавших», а также «отрезвляюще подействовали на многих бандитов», вследствие чего «в районах, где проходили процессы, количество бандитских проявлений заметно уменьшилось». Арестованные участники бандповстанческих формирований давали показания, что после публичных казней «многие бандиты упали духом»{2046}.

События, связанные с деятельностью антисоветского повстанческого движения, до сих пор оказывают серьезное воздействие на внешнюю и внутреннюю политику ряда стран (Эстония, Латвия, Литва) и являются дестабилизирующим фактором во внутриполитических отношениях на Украине.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В предвоенный период (1938 г. — июнь 1941 г.) в Советском Союзе была проведена масштабная реформа национальной политики, в том числе была разработана новая государственная идеология на основе русского национального фактора, как государствообразующего и объединяющего начала для всех народов страны, а также приверженности историческим традициям «великодержавия». Советская национальная политика, реализованная в предвоенный период, была достаточно вариативной — в ней сочетались усиление русского национального фактора и «великодержавия», внедрение доктрины «советского патриотизма», пропаганда «дружбы народов СССР» при одновременном ослаблении доктрины «пролетарского интернационализма», отказе от программы поголовной атеизации населения и ограничении антирелигиозной деятельности на территориях, присоединенных к Советскому Союзу в 1939–1940 гг. Советская политика в предвоенный период показала определенную эффективность. Возрождение «великодержавия» было встречено населением СССР, в основном, с пониманием. В стране был создан базис для моральной подготовки народа к войне на основе национально-патриотического фактора. Однако советская политика имела противоречивый характер, ввиду неполного отбрасывания идеологии «пролетарского интернационализма», а также ограничений, наложенных властями на использование в политике религиозного фактора.

Анализ доктрины политики нацистской Германии в отношении народов СССР, сформированной к началу войны, дает возможность сделать вывод о том, что основу нацистских планов составляли уничтожение советского (российского) государства, колонизация завоеванных территорий, порабощение, уничтожение и депортация народов СССР. Война против Советского Союза имела для нацистов экзистенциальное значение как воплощение их планов по завоеванию «жизненного пространства» и, в конечном итоге, мирового господства. В планах нацистов по уничтожению СССР экономические цели сочетались с «расовыми» — оттеснением с границ Германии и уничтожением представителей неугодных народов.

Реализация политических устремлений СССР и Германии в «лимитрофной зоне» в 1939–1941 гг. фактически стала первым после 1918 г. опытом противоборства двух стран в сфере реализации национальной политики на смежных территориях. Масштабность использования национального фактора Советским Союзом была широкой, однако вариативность — невысокой (в частности, советские органы власти не смогли развернуть открытую антигерманскую пропаганду). Советская национальная политика в «лимитрофной зоне» показала свою эффективность, которая, однако, была снижена ввиду того, что ускоренная советизация привела к антагонизации части населения вновь присоединенных территорий. Германия сознательно снизила масштабность своих политических интересов в «лимитрофной зоне», согласившись на то, чтобы ее значительная часть перешла под контроль СССР. Однако масштабы использования германским руководством национального фактора оставались широкими, а вариативность — высокой, в процессе закулисного взаимодействия с диаспорами народов «лимитрофной зоны». Хотя эффективность использования национального фактора в германской политике не поддается точной оценке, можно сделать вывод о том, что руководство Третьего рейха извлекло уроки из военно-политических акций СССР в «лимитрофной зоне», в том числе в сфере национального фактора.

В первый период Великой Отечественной войны (июнь 1941 г. — ноябрь 1942 г.) германские власти «лидировали» в реализации национальной политики на оккупированной территории СССР, а советские власти занимали в этой сфере, в основном, «оборонительную» позицию. Национальная политика германских властей была весьма масштабной и служила одним из основных средств обеспечения экономической эксплуатации оккупированной территории, а также безопасности тыла вермахта и германской гражданской администрации. Целью германской политики был «отрыв» населения оккупированной территории от коммунистической и иной враждебной нацистам идеологии, деполитизация настроений населения, разобщение народов Советского Союза путем разжигания русофобии, антисемитизма и иных видов национальной розни. С этими же целями германские власти потворствовали «религиозному возрождению» на оккупированной территории СССР. В то же время масштабность использования германскими властями национального фактора при создании вооруженных формирований из представителей народов Советского Союза была неширокой из-за ограничений, наложенных нацистской идеологией.

Использование национального фактора в советской политике на оккупированной территории в первый период войны было масштабным. Однако из-за того, что катастрофическое для СССР начало войны, быстрая оккупация значительной территории страны и агрессивная германская пропаганда подорвали позиции советской власти, политика СССР была вынуждена в значительной мере ориентироваться на подрыв установок нацистской пропаганды и дискредитацию мер, реализованных оккупационными властями. Советская религиозная политика не имела широкой масштабности и заключалась, в основном, в реализации контрмер, направленных на предотвращение церковного раскола и религиозного коллаборационизма, а также противодействие германской пропаганде «безбожности СССР».

Во второй период Великой Отечественной войны (ноябрь 1942 г. — 1943 г.) советская национальная политика на оккупированной территории страны заняла лидирующие позиции. Масштабность советской политики была широкой. Меры политики были направлены на антигерманскую мобилизацию всех жителей оккупированной территории, включая не дружественных советской власти, с использованием национального фактора и снижением апелляции к коммунистической догматике. Масштабность советской религиозной политики была не очень широкой — она заключалась, в основном, в широкой патриотической пропаганде, которая велась от имени конфессий. Тем не менее нормализация отношений между Советским государством и РПЦ, происшедшая во второй половине 1943 г., оказала значительное воздействие на настрой населения оккупированной территории СССР.

Масштабность германской национальной политики на оккупированной территории Советского Союза во второй период войны была широкой. Германские власти инициировали создание национальных политических организаций, вели пропаганду «равноправного сотрудничества» народов оккупированной территории с Германией, разработали и внедрили доктрину «Новой Европы». Масштабность германской религиозной политики во второй период войны не была широкой, хотя сами по себе последствия «религиозного возрождения» на оккупированной территории были довольно значительными. Второй период войны характеризовался переходом оккупационных властей к «добровольно-принудительной» мобилизации части населения захваченной территории СССР, при осуществлении которой широко применялась мотивация с использованием национального фактора.

В заключительный период войны (1944 г. — май 1945 г.) советская национальная политика на оккупированной и освобожденной территории страны была масштабной. На оккупированной территории политика была направлена на противодействие усилиям германских властей по использованию в антисоветских целях местного национализма и расширения рамок коллаборационизма народов СССР. После освобождения оккупированных территорий советская политика была направлена на борьбу с местным национализмом — в первую очередь, в Прибалтике и на Западной Украине. Масштабность советской религиозной политики была многократно расширена. В заключительный период войны развернулось сотрудничество советских властей с конфессиями в сфере ресоветизации освобожденных территорий.

В заключительный период войны масштабность германской национальной политики в отношении народов СССР существенно снизилась в связи с объективным обстоятельством — потерей оккупированных территорий Советского Союза. Масштабность германской религиозной политики была неширокой. Германские власти не предприняли значимых мер в религиозной сфере, что не позволило им мобилизовать религиозные настроения населения оккупированной территории СССР в свою пользу.

Вариативность германской национальной политики в первый период Великой Отечественной войны проявилась в использовании разных методов в отношении разных народов или субэтнических групп в составе одного и того же народа. Инструментарий германской политики был разнообразным и включал в себя разжигание шовинизма, направленное на разобщение народов СССР, стимулирование «прогерманских» настроений и пр. Однако вариативность германской национальной политики на оккупированной территории СССР была ограничена жесткими установками нацистской идеологии — в частности, оккупанты уклонялись от обсуждения политического и национального будущего населения оккупированной территории. Вариативность германской религиозной политики заключалась в маневрировании между разными течениями православия на Украине и разном отношении к РПЦ на Украине и в Белоруссии, с одной стороны, и в России и Прибалтике, с другой стороны. Вариативность германской национальной политики в сфере военного коллаборационизма была невысокой. В первое полугодие войны нацистское руководство препятствовало созданию вооруженных формирований из числа представителей народов СССР.

Вариативность советской национальной политики в первый период войны проявилась в таких аспектах, как дифференцированный подход к пропаганде среди разных национальных групп и оперативное реагирование на конкретные меры германской политики и пропаганды. Вариативность советской религиозной политики была невысокой.

Во второй период Великой Отечественной войны советская национальная политика была достаточно вариативной. В ней произошло усиление антигерманской составляющей, усилилась пропаганда против коллаборационизма. Советская политика своевременно реагировала на отдельные меры германской политики при помощи адекватных мер контрпропаганды. Вариативность советской религиозной политики проявилась в том, что политика на освобожденной территории СССР, где значительными были последствия «религиозного возрождения», отличалась от политики в тыловых регионах страны.

Германская национальная политика во второй период войны проявила определенную вариативность. Была осуществлена «политизация» национального фактора с целью привлечь народы оккупированной территории к оказанию помощи Германии в борьбе против Советского Союза, а также ограничено разжигание русофобии. Германские власти манипулировали вопросом о предоставлении «независимости» с целью мобилизовать народы оккупированной территории на политическое и военное сотрудничество. Вариативность германской религиозной политики была невысокой. Хотя оккупационные власти пытались использовать конфессии в своих интересах, противоречивость германской политики привела к углублению религиозного кризиса на оккупированной территории СССР.

В заключительный период войны советская национальная политика проявила значительную вариативность в виде выравнивания возникшего в предыдущие периоды крена в сторону усиления национального фактора, а также уменьшения антигерманской составляющей. Вариативность советской религиозной политики проявилась в дифференциации форм взаимодействия с разными конфессиями — причем не только с теми, которые были настроены лояльно к советской власти.

Вариативность германской национальной политики в заключительный период войны проявилась в сужении ее направленности. Основной целью политики стало максимальное расширение военного коллаборационизма с целью разжигания «гражданской войны» на территории СССР и форсирование угона населения оккупированной территории для трудовой эксплуатации в Рейхе. Нацистское руководство, ввиду катастрофической для Германии ситуации на фронте и потери ранее оккупированных территорий СССР, отказалось от факторов, ранее сдерживавших развитие сотрудничества с народами Советского Союза на национальной основе.

Эффективность германской национальной политики в первый период Великой Отечественной войны была достаточно высокой. Оккупационные власти смогли добиться роста национальной розни на оккупированной территории СССР В то же время реализация германской национальной политики имела недостатки, которые снизили ее общую эффективность. Прежде всего, эффективность германской национальной политики снизило унизительное и агрессивное отношение оккупантов к местному населению, а также не реализованные оккупантами надежды части населения на предоставление независимости или автономии. Одной из главных неудач германской политики стала неспособность оккупационных властей мобилизовать на свою сторону несоветские национально-ориентированные круги. Эффективность германской религиозной политики была высокой в первые месяцы оккупации, когда «религиозное возрождение» получило одобрение со стороны населения оккупированной территории. Германские власти смогли инициировать раскол православия на Украине и в Белоруссии. Однако впоследствии произошло снижение эффективности германской политики — в том числе из-за враждебного отношения оккупантов к духовенству и верующим. Эффективность германской национальной политики в сфере военного коллаборационизма в первый период войны оценить сложно. Представляется, что значительная часть полицейских и «Шума» из числа представителей гражданского населения вступила в коллаборационистские формирования ввиду корыстных интересов, а также из-за уверенности в крахе СССР. Значительная часть военнопленных, согласившихся вступить в «восточные формирования», «легионы» и пр., была вынуждена сделать это из-за невыносимых условий пребывания в германских лагерях.

Однако самым большим препятствием для реализации германской политики стали не ее недостатки, а «просоветский» настрой основной массы русского, украинского (Центральная и Восточная Украина) и белорусского (Центральная и Восточная Белоруссия) населения, особенно выраженный среди молодежи и лиц среднего возраста. Этот настрой, а также рост недовольства германской политикой среди населения оккупированной территории были использованы и развиты советскими властями в рамках реализации национальной политики. Одним из наиболее показательных результатов политики СССР в первый период войны было развитие на оккупированной территории советского партизанского движения. Хотя часть партизанских отрядов была организована еще до оккупации или заброшена с Большой земли, многие из них возникли стихийно. Эффективность советской религиозной политики была достаточно высокой. Распространение информации о прекращении гонений на религию и патриотические призывы конфессий оказали значительное воздействие на настроения православного населения оккупированной территории СССР.

Во второй период войны эффективность советской национальной политики на оккупированной территории страны существенно возросла. Население стало больше доверять советской пропаганде, в том числе ввиду ее перестройки на «национальные рельсы», и ввиду того, что СССР добился перелома в войне, на практике доказав действенность своей политики и способность мобилизовать народ на борьбу с нацистской Германией. Эффективность советской религиозной политики на оккупированной территории СССР была высокой — здесь существенное воздействие на положение в религиозной сфере оказал перелом в отношениях между государством и РПЦ, и как следствие — с другими религиозными общинами СССР. В результате совместных действий советских пропагандистов и иерархов Церкви, с 1943 г. доля сторонников Московской Патриархии среди клира оккупированных областей постоянно росла.

Во второй период войны на оккупированной территории СССР произошло существенное снижение эффективности германской национальной политики. Германские власти не хотели и не могли предоставить народам СССР реальное самоуправление, полностью пресечь шовинистическое отношение в быту, умерить экономическую эксплуатацию, прекратить карательные акции, грабежи, принудительную мобилизацию населения оккупированной территории в военные формирования и угон в Германию «на работу». Эффективность германской религиозной политики во второй период войны существенно снизилась. Этому способствовали эскалация религиозного кризиса, неприятие православным населением попыток использовать Церковь для ведения антисоветской и антирусской пропаганды, а также оскорбительное отношение германских военнослужащих к священникам и верующим, святотатство по отношению к храмам и иконам. Эффективность использования национального фактора в реализации нацистской программы расширения военного коллаборационизма была невысокой. На территории России, Белоруссии, центральной и восточной Украины мобилизация была в значительной степени принудительной. В Прибалтике, где часть населения была готова к борьбе против СССР, эффективность мобилизации, тем не менее, была невысокой. «Значительная часть вооруженных формирований из представителей народов Советского Союза показала низкую боеспособность, склонность к дезертирству и переходу на сторону партизан и Красной Армии. Этому способствовали как принудительность мобилизации, так и коренной перелом в войне.

В заключительный период войны советская национальная политика показала достаточную эффективность. Проведенная в течение войны грамотная корректировка политики, сообразно настроениям населения и текущему положению на фронте, привела к постепенному повышению ее эффективности. Эффективность советской религиозной политики была, в целом, высокой. Ее положительные стороны обеспечили мобилизацию просоветских настроений православного клира и верующих на оккупированной и освобожденной территории СССР. Однако послабления в сторону религиозных институтов имели жесткие пределы, а функции этих институтов стали противоречивыми.

Германская национальная политика на оккупированной территории СССР, в целом, проявила невысокую эффективность, не достигнув прогерманской морально-политической мобилизации населения, включая его антисоветски настроенные слои. В заключительный период оккупации ярко проявилось окончательное разочарование населения оккупированной территории СССР германскими властями. В первую очередь этому способствовала ригидность нацистской политики, ее жесткая нацеленность на колонизацию территории СССР с сопутствующим порабощением и уничтожением местного населения. Эффективность германской религиозной политики в заключительный период войны также была низкой.

Столкновение советской и германской национальной политик проявилось также после освобождения оккупированной территории СССР, и даже после окончания войны. Германские власти способствовали развитию бандповстанческого движения на западных территориях СССР. Вариативность воздействия германской политики на развитие бандповстанчества проявилась в том, что германские власти прекратили в последние месяцы оккупации преследование националистов и привлекли их к сотрудничеству. Эффективность воздействия германской политики на развитие бандповстанчества сложно оценить, так как мотивацией для участия в этом движении были, в основном, антисоветские настроения местного населения, а также принуждение со стороны националистических активистов. Тем не менее на западных территориях СССР после их освобождения Красной Армией была в некоторой мере достигнута цель германских оккупантов, поставленная ими в заключительный период войны (разжигание «гражданской войны»).

Масштабность советской политики в сфере борьбы с бандповстанчеством была широкой. В заключительный период войны и в первые послевоенные годы, фактически, вся советская политика на западных территориях страны была подчинена этой борьбе. Вариативность советской политики проявилась в применении различных методов борьбы с бандповстанчеством (социальная мобилизация, административно-судебные, военные меры), а также в комбинировании привлечения населения к противодействию повстанцам с помощью агитации и карательных мер. Борьба советских властей с бандповстанчеством была достаточно эффективной — в частности, на советскую сторону удалось привлечь определенную часть местного населения, которая помогала властям в борьбе с бандповстанцами.

Итак, использование национального фактора являлось одной из главных составляющих советской и германской политики на оккупированной территории СССР. Однако в реализации национальной политики противоборствующими сторонами имелись кардинальные различия — во-первых, в сфере методологии. Нацистская политика была направлена на реализацию интересов Германии, и для нее население оккупированной территории было не субъектом, а объектом. Национальная политика германских оккупантов во всех ее вариациях была манипулятивна и использовалась исключительно как тактическое средство для подавления сопротивления населения и максимизации извлечения экономической выгоды (в стратегической перспективе планировалось сведение политики по отношению к народам СССР к нулю путем уничтожения их национального бытия).

В то же время для советской национальной политики население оккупированной территории СССР выступало в качестве субъекта — жители захваченных Германией территорий рассматривались в качестве таких же равноправных граждан страны, как и население тыла. Использование национального фактора в советской политике было стратегически выстроено, имело «государствообразующий», долгосрочный характер и было направлено на сохранение национального бытия народов СССР и защиту их от уничтожения германскими захватчиками.

Во-вторых, кардинальные различия имелись в содержании советской и германской национальной политики. Нацистская политика была построена на низменных, «расовых», шовинистических основах, пропаганде национальной розни, жестокости и ненависти, разжигании «гражданской войны». Советская политика, наоборот, была основана на позитивных, благородных началах — патриотизме, защите Родины, равенстве, дружбе и единстве народов СССР, и наконец — милосердии к побежденному врагу.

В целом можно сделать вывод о том, что национальный фактор имеет высокую значимость в политике, осуществляемой во время войны по отношению к населению собственной или враждебной страны. Для достижения победы в войне масштабность национальной политики должна быть широкой, а ее вариативность — высокой, однако при этом политика не может переходить в манипуляцию национальными или иными чувствами населения. Наиболее эффективными при использовании национального фактора являются позитивные, благородные мотивы, что и доказала советская политика, реализованная на оккупированной территории СССР в 1941–1944 гг. Хотя германские власти имели на этой территории огромное преимущество, обладая фактическим суверенитетом и осуществляя властные полномочия над ее населением, они не смогли это преимущество реализовать. Победа СССР в войне, достигнутая в том числе усилиями населения оккупированной (партизанская и подпольная деятельность) и освобожденной территории (миллионы ее жителей были призваны в Красную Армию в 1943–1945 гг.), говорит о том, что советская национальная политика на оккупированной территории СССР оказалась намного эффективнее германской политики.

ПРИЛОЖЕНИЯ

I. СОВЕТСКИЕ ДОКУМЕНТЫ И МАТЕРИАЛЫ

1. Листовка «Учителя, агрономы, врачи, сельская интеллигенция!» [1941 г.]{2047}.

«Кровавый Гитлер захватил часть нашей священной земли. Фашисты несут смерть нашей национальной украинской культуре, рабство нашему народу.

Кровавым разбойникам помогают петлюровцы, оуновцы, гетманцы — всемирные лгуны, подлые предатели нашего народа. Зашевелилась желто-блакитная банда, которая в 1918 году позвала немцев на Великую Украину и помогала разбойникам грабить украинских крестьян и рабочих.

Наймиты германских фашистов подлой ложью хотят опутать наш народ, чтобы удобнее было гитлеровским бандитам одеть ярмо рабства на нашу шею.

Кровавый шут Гитлер хочет превратить славянские братские нам народы в рабов немецкой империи. В своей книге “Моя борьба” Гитлер рассматривает Украину, как восточную территорию, на богатых землях которой должны сидеть немцы, а об украинцах он пишет, как о быдле, которое должно стать рабами немецкой империи.

Никогда украинцы не будут рабами германского фашизма! Товарищи! Ведите беспощадную борьбу против германских разбойников, будьте в первых рядах борцов за свою родину, честь, свободу, великое Украинское советское государство.

Интеллигенты! Горячим словом патриотов поднимайте народ на борьбу против врага. Уничтожайте желто-блакитных предателей, наймитов германского фашизма!».

2. Приказ ГлавПУР РККА (1 августа 1941 г.){2048}.

«Северо-западный фронт…

Приказом НКО № 0256 от 30 июля на вас возложено издание специальных газет на латышском языке “За Советскую Латвию” и на литовском языке “За Советскую Литву” для населения оккупированной территории. Газеты должны выходить 2–3 раза в неделю на двух полосах тиражом 30000 экз. каждая и обязаны:

1. Систематически разъяснять населению оккупированных областей кровавые замыслы Гитлера против латышского, литовского и русского народов.

2. Разъяснить отечественный характер войны советского народа против германского фашизма.

3. Призывать население оккупированных областей к разжиганию партизанской войны, систематически освещая рост партизанского движения и действия партизанских отрядов в тылу врага.

4. Учить население оккупированных областей методам и тактике партизанской войны (как уничтожать автоколонны, как подрывать мосты, разрушать железные дороги, как уничтожать немецкие танки, как организовать засады и вести разведку, как нарушать коммуникации врага и деморализовать его армию и т.д.).

5. Сообщать о поражениях, наносимых немцам Красной Армией, используя для этого сводки Советского Информбюро и материалы штаба фронта.

6. Систематически освещать положение и настроения в армии и тылу врага.

7. Разъяснять международную обстановку, договоры с Англией, Польшей, Чехословакией, приезд в Москву Гопкинса. Население должно быть уверено, что немецко-фашистские оккупанты скоро будут с позором изгнаны с территории оккупированных областей.

8. Всячески популяризовать слова товарища Сталина о необходимости создать для врага и его приспешников невыносимые условия, беспощадно уничтожать врага и его приспешников, срывая все их мероприятия.

Газеты должны выходить без указания, чьим органом они являются, места издания.

Организуйте также ежедневные радиопередачи для населения оккупированных областей по хорошо продуманному и детально разработанному плану. В передачах по радио необходимо освещать все вопросы, которые подлежат освещению в специальных газетах, международную информацию, а также широко использовать материалы из жизни Советского Союза».

3. Листовка «Долой кровавые руки оккупантов от Литвы!» (Май 1943 г.){2049}.

«Братья литовцы!..

Приближается тот день, когда вооруженные силы Советского Союза, Англии и Соединенных Штатов Америки с востока и запада, с севера и юга нанесут гитлеровской Германии решающий смертельный удар.

Предвидя приближение своего конца и страшась праведной мести за все преступления, совершенные ими в отношении порабощенных народов, немцы пытаются предотвратить свою катастрофу. С этой целью они объявили в Литве тотальную мобилизацию. Ее цель — уничтожить народ нашей страны на фронте и в прифронтовой зоне, угнать его на каторгу в Германию, заморить его голодом, а литовскую землю заселить немецкими помещиками.

Немецкие оккупанты при поддержке Кубилюнаса[64] в настоящее время ускоряют темпы программы уничтожения нашего народа. Приведенные на фронт литовцы должны сложить голову за гитлеровских убийц. Недавно посетивший Прибалтику охотник за рабами Заукель приказал в кратчайшие сроки отправить в Германию новые десятки тысяч литовцев. Он открыто заявил, что гитлеровской Германии требуются не только руки литовцев, но и их кровь.

Братья литовцы! Не позволяйте немецким людоедам исполнить кровавые планы! Не вступайте в бандитские эсэсовские легионы. Принудительно отправленные на фронт, переходите на сторону Красной Армии!

Не допускайте увоза на немецкую каторгу! Скрывайтесь от гитлеровских охотников за рабами! Громите гитлеровские бюро по вербовке рабочей силы, ликвидируйте фашистские рабские управления! Уходите в партизанские отряды, усиливайте вооруженную борьбу против оккупантов, помогайте Красной Армии окончательно сокрушить бандитскую гитлеровскую армию!

Приближается крах гитлеровской Германии. Братья и сестры, все на борьбу за освобождение нашей родины от ига оккупантов! Да здравствует свободная Советская Литва!»

4. Листовка «К жителям Новозыбковского, Климовского и Злынковского районов» (14 августа 1943 г.){2050}.[65]

«Смерть фашистским оккупантам!

Два года тому назад кровавый Гитлер направил свои фашистские полчища на нашу русскую землю, с целью поработить великий русский народ.

Два года героическая Красная Армия и весь русский народ ведет жесточайшую борьбу с алчными ордами германского фашизма. За эти два года Красная Армия, под командованием великого полководца Сталина, нанесла сокрушительные удары гитлеровским полчищам. Она разгромила дикие орды под Москвой, Сталинградом, на Дону, ликвидировала блокаду Ленинграда…

Разъяренный враг, словно дикий зверь, мечется во все стороны. Собирая последние силы, он в бешенстве бросается в атаки, но смертельно израненный Красной Армией, в судорогах отползает назад и снова мечется. Озлобленный неудачами на фронте, он нападает на мирное, безоружное население: сжигает целые селения и города и расстреливает тысячи жителей. Все вы знаете, как гитлеровские орды сожгли селения и убили жителей, включая даже грудных детей в г. Корюковке, Елено, в поселке Порасочки, Важица, Вербы, сожгли Софиевку, Воронову Гуту, Барки и другие русские селения. В последний час своего пребывания на русской земле фашисты стараются творить самые гнусные злодеяния. Они разрушают фабрики, заводы и целиком селения и города. Увозят продукты, ценности и население.

Товарищи жители Новозыбковского, Климовского и Злынковского районов! Ваше будущее зависит от вас. Наступает решительный час борьбы. Оставаться вне борьбы сейчас невозможно. Знайте, что те, которые будут увезены в Германию, больше никогда не увидят своего селения, они будут замучены или просто убиты фашистскими палачами. Перед вами два пути: или безропотно отдать себя на убиение фашистским палачам, или включиться в великую борьбу русского народа с фашизмом.

Товарищи юноши и девушки, товарищи жители! Все как один, вставайте на борьбу с врагом. Вступайте в партизанские отряды! Помогайте партизанам и Красной Армии уничтожать врага. Враг старается увезти урожай, скот и людей. Объявляйте ему бойкот. Ни одного зерна, ни одного грамма других продуктов врагу. Ни один человек не должен оставить свой район. Лучше умереть в бою, нежели безропотно отдать себя на убиение.

Пусть помнит враг силу и мужество великого русского народа, пусть помнит, что русский народ никогда не простит врагу за его злодеяния. Пусть помнит враг, что он заплатит своею черною кровью за пролитую русскую кровь».

5. Листовка «К населению Западных областей Советской Украины» (февраль 1944 г.){2051}.

«Смерть немецким оккупантам и их прислужникам — украинским националистам!

Немецкий разбойник Гитлер напал в 1941 г. на нашу Советскую Родину с целью захватить ее, ограбить наши богатства, уничтожить 60–70 процентов населения, а остальных сделать рабами.

Гитлеровским бандитам удалось временно захватить Украину, Белоруссию и часть России. Там, где прошли немецкие бандиты, грабители и поджигатели, остались лишь руины и смерть. Города и села сожжены, а население уничтожено или вывезено в Германию в рабство. Гитлеровские людоеды подготовили почву для своего господства.

Но Красная Армия разгромила гитлеровские бандитские орды под Москвой, Сталинградом, Курском, Белгородом. Освободила всю Левобережную Советскую Украину. Войска Красной Армии форсировали Днепр и освободили большую половину Правобережной Советской Украины. Также и всю Ровенскую и часть Волынской области Западной Советской Украины…

Разбойник Гитлер, чувствуя свою близкую и неминуемую гибель, пытается использовать для борьбы против Красной Армии и Красных Партизан все изменнические и продажные элементы — украинских националистов, агентов гестапо. Еще во время империалистической войны в Германии украинских военнопленных воспитывали в националистическом духе. В революционное время борьбы 1917 — [19] 21 гг. на Украине, в Германии были организованы националистическо-гайдамацкие отряды из украинских военнопленных, которые, во время оккупации немцами Украины [в] 1918 году, были использованы немцами для борьбы с рабочими и крестьянами Советской Украины.

Такую же политику немецкое гестапо проводит и теперь через своих агентов — украинских националистов, которые помогают немцам захватить Украину, а население сделать рабами. Такова суть националистической “свободной Украины”.

Украинские националисты — прямые агенты немецких фашистов — всякими способами, под лозунгом “свободной Украины” дурят украинских крестьян и вербуют несознательную молодежь для борьбы против Красной Армии, Красных Партизан, помогая немцам поработить Украину. Националисты — непосредственные агенты гестапо, а все их доводы, якобы они против немцев — ложь. Они хорошо знают, что Украина стонет под гнетом немецких оккупантов, и украинские крестьяне ненавидят немцев, а поэтому немцы позволили националистам критиковать их порядки, чтобы они могли замаскировать свои изменнические дела против украинского народа. Но Красная Армия при помощи Красных Партизан скоро освободят Украину от немецких захватчиков и уничтожат фашистских прислужников и их агентов гестапо — украинских националистов.

Крестьяне! Не верьте провокационной агитации немецких прислужников — украинских националистов, которые помогают немцам поработить Украину. Помогайте Красной Армии и Красным Партизанам всеми способами, чтобы скорее выгнать с нашей Советской Украины немецких захватчиков и их агентов гестапо — украинских националистов».

6. Листовка «Братья и сестры украинцы!» [1944 г.]{2052}.

«Рабочекрестьянская армия с каждым днем приближается к нам, прогоняя с наших земель гитлеровско-немецких мерзавцев вместе с предателями нашего народа. Крестьяне! Не оказывайте сопротивления Советской Армии и красным партизанам, так как это бесполезно. Не слушайте уговоров Мельника и Бандеры и других их помощников. Это обанкротившиеся политики, это политические шулеры. Подписав позорный договор с Польшей в [19] 20 году и увидев гнев народа, который [они] продали польским панам, [они] убежали в Германию. В Германии с Гитлером [они] заключили соглашение, продав свой народ и земли, и отправились с немцами на Украину, отдавая в руки гестаповцев лучших сынов Украины для уничтожения. Наконец, снова обанкротились и от стыда пошли в лес добывать славу и ввергли свой народ в блуд. Не верьте этим мошенникам, братоубийцам, предателям нашего народа и их помощникам… Уходите от такой подлости, пока не поздно».

7. Докладная записка «О книгах проф. Крипякевича и доц. Терлецкого, изданных при немецко-фашистской оккупации (1941–1943 гг.)».

(Автор — консультант управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) А.В. Лихолат, апрель 1945 г.){2053}. «Сотрудники Львовского отделения Института истории Украины (заведующий отделением проф. Крипякевич, доц. Терлецкий и другие) после оккупации Западной Украины немецкофашистскими захватчиками сразу же выступили с целой серией книг и брошюр погромно-фашистского характера. Проф. Крипякевич уже в июле 1941 г. сдал в печать книгу “История Украины” (3^1/2 п.л.), извращающую всю историю украинского народа в фашистско-националистическом духе и заканчивающуюся преждевременным ликованием по поводу крушения “под ударами немецкого оружия” “большевистской тюрьмы народов”.

В сентябре 1941 г. эта книга была издана во Львове 20 тыс. тиражом и имеет хождение и поныне среди некоторой части интеллигенции г. Львова.

Отдельные выдержки из этой книги:

Киевское государство

“Варяги любили порядок и твердую власть. Они приучали славян к послушанию и порядку, организовывали войско, строили города. Для славян, которые привыкли к легкой и свободной жизни, это была тяжелая школа, но под руководством варягов наши предки много кое-чему научились… Под руководством варягов наши предки узнали впервые, что значит хорошая организация, полюбили лад и порядок. Так, при помощи варягов, Киевское государство становилось все могущественнее” (Крипякевич, “История Украины”, стр. 7).

Упадок Киева — начало Москвы

“…Упадок Киевского княжества использовали Северные князья, которые стали создавать свое сильное государство со столицей в Суздале, а потом в Москве…

В 1169 г. суздальский князь Андрей Боголюбский с большим войском окружил Киев. Киевский князь Мстислав оборонялся храбро. Но силы его были слабые, и он не мог защитить город… Суздальцы убивали людей, не щадя ни старого, ни малого, уничтожали и грабили все, что попадало им под руки. Полными возами везли суздальцы награбленное имущество в свои северные края; чужим трудом и потом они хотели обогатить и приукрасить свои убогие столицы. Так на средства Украины вырастала в силе Московщина” (стр. 20).

Значение Киевского государства

Киевское государство существовало более четырехсот лет (800–1240) и имело большое значение в украинской истории. Тут впервые наши племена объединились в одну организацию, первый раз наш народ имел свою власть… Здесь жили, наряду с украинцами, белорусские и великорусские племена, а также финны, турки[66], кавказцы.

Но Киевское государство было Украинским государством, ибо центр его был в Киеве, княжеский род жил на Украине, и бояре, которые занимали господствующее положение в государстве, в большинстве были из украинцев” (стр. 22).

* * *

“В героической борьбе Украинская держава пала. В Риге 28 марта 1921 года большевики заключили мир с Польшей: Галиция, Холмшина и Волынь отошли под власть поляков, остальные украинские земли под большевистское иго…

И только 1941 год принес Украине зарю новой жизни. Большевистская тюрьма народов, подточенная революционной пропагандой и борьбой угнетенных наций, в первую очередь, украинской нации, рушится под ударами немецкого оружия. В восточной Европе создается новый мир. В кровавых стремлениях и Украина завоюет себе свободу и самостоятельность” (стр. 69).

* * *

В сентябре 1941 г. Крипякевич выпустил массовым тиражом под инициалами “И.К.” свою “Малую историю Украины” (третье издание), в которой изложение истории Украины такое же, но с более контрреволюционной, фашистской концовкой:

“Украинскую державу уничтожила гражданская война, которую подняли против себя разные партии, боровшиеся за власть. Разногласия в национальном лагере использовали большевики, которые при помощи террора завоевали Украину, подавили сотни народных восстаний и уничтожили национально сознательную интеллигенцию и крестьянство…

Теперь пришло время, когда ослабленный, прежде всего, украинским национально-революционным движением, СССР — эта ужасная тюрьма и место пыток народов — валится под могучим натиском революционно-освободительных сил и крепкими ударами немецкого оружия. Падает большевизм, наше отечество приобретает снова свободу”.

В своих погромно-фашистских книжонках Крипякевич не написал ничего нового: он сделал только более ясными и четкими основные установки своего учителя М. Грушевского — основоположника буржуазно-националистической школы на Украине.

С защитой этих установок Грушевского Крипякевич и Кордуба в феврале с.г. выступили на заседании кафедр исторического факультета Львовского университета.

Книги Крипякевича широко использовали в своей пропаганде украинско-немецкие националистические банды (бандеровцы). Ими же пользовались немецкие фашисты при издании своей пропагандистской литературы по истории Украины. Например, Ярослав Старух “Тысяча лет жизни и борьбы украинского народа”, Лейпциг, 1941 г. (см. предисловие), его же “Борьба с Москвою” и т.д.

* * *

Еще более открытый контрреволюционно-фашистский характер носит книга доцента Ем. Терлецкого.

В 1941 г. он выпустил книгу “Освободительная война украинского народа”, в которой он разбирает причины неудачи “освободительной” борьбы украинского народа (т.е. украинской буржуазии и помещиков) в 1917–1921 годах против “Российско-большевистского империализма”. Одной из главных причин этой неудачи он считает большевизм, “который вначале был как бы магнитом, который притягивал к себе все народные массы, жившие в период царской власти с “голодом на землю”. Широким массам казалось, что большевизм, даже московский, лучше обезопасит их от возврата старого общественного строя, нежели демократическая Украинская держава. Они не знали тогда, что их ожидает под большевистской властью ужасный голод, ссылки на Соловки, в Сибирь, Туркестан, они не знали еще, что в их край будут присылать москалей, а их будут массами уничтожать. Этого украинские массы не знали, и поэтому они не стали решительно оборонять свое государство и, в конце концов, потонули в большевизме” (стр. 84–85).

В 1942 г. доцент Терлецкий в сборнике “За народ” (Львов, 1942 г.) поместил свою статью “Было когда-то…”, в которой он, верно следуя концепциям М. Грушевского, рисует всю историю Украины как непрерывную борьбу с русской агрессией. Вот некоторые места из этой статьи:

“…Настала еще вторая эпоха, когда пала под московскими ударами Казацко-украинская держава. За все времена это была самая темная эпоха в истории Украины… Под таким игом оказался украинский народ также и в новые времена, тогда, когда не Великой Украине и в Галиции пала украинская держава. Началось страшное господство большевиков на Великой Украине и господство поляков на западноукраинских землях. Это были ужасные времена, которые вызвали много жертв среди украинского народа…” (стр. 49–50).

“…Московщина в княжеской эпохе — это страна с очень низкой культурой, а московская политика имеет очень узкий горизонт. Здесь нет ничего такого, что бы напоминало походы князей на Константинополь или на Каспий…

Украина и Московщина шли различными путями, а там, где их пути сходились, они сразу же вступали в конфликт, как это было в 1169 г., когда Андрей Боголюбский уничтожил Киев. Еще более отличалась история Украины от истории Московщины в казацкую эпоху. Тут также произошла встреча Украины с Московщинои, и эта встреча вызвала конфликт между гетманской Украиной и царской Московщинои…

Украина имеет гетмана Богдана Хмельницкого и Ивана Мазепу, а Москва имеет выродившегося деспота, Ивана Грозного, и другого деспота, Петра Первого. С таким различным прошлым вошли оба народа — украинский и московский — в новую историческую эпоху…

Таким образом, Украина и Москва имели не только разные истории, но они были частично врагами в княжескую эпоху и полностью в казацкую и новую эпоху истории Украины. А московский большевизм, который так страшно отомстил Украине, вызвал разрыв между Украиной и Москвой навсегда” (стр. 52–53).

В таком же духе написана брошюра б. сотрудника Львовского отделения ни-та[67] истории Украины Барвинского (издана немцами в 1941 г.) и другими.

Эти фашистско-националистические бредни Крипякевича, Терлецкого, Барвинского и других националистов до сих пор не разоблачены украинскими советскими историками.

По наиболее важным вопросам истории Украины, по которым так изощрялись в период немецко-фашистской оккупации буржуазные националисты Крипякевич, Терлецкий и другие (о происхождении и роли Киевской Руси, о происхождении украинского народа, о русско-украинских взаимоотношениях, о борьбе за советскую власть на Украине, о борьбе с украинско-немецкими националистами и др.) на Украине нет никакой марксистской литературы, ничего не пишется по этим вопросам также в газетах и журналах.

Критика Крипякевича, Терлецкого и др. запрещена по соображениям “высшей политики”, как об этом нам заявили во Львовском обкоме партии и Академии наук УССР».

II. ГЕРМАНСКИЕ ДОКУМЕНТЫ И МАТЕРИАЛЫ

1. Листовка «Граждане!» [1941–1942 гг.]{2054}

«Немецкие войска подошли к вашему городу.

Близок час вашего освобождения от кошмарного большевистского ига. Запомните: немцы борются не против народов России, а против истинных врагов всего человечества — жидов и коммунистов, ибо эти изверги не ограничиваются в своей преступной деятельности пределами одной страны. Они простирают свои грязные, обагренные кровью лапы и на другие государства земного шара.

Немцы идут своей железной поступью, чтобы навсегда смести с лица земли ненавистный вам советский режим.

Они идут, чтобы избавить и вас от сталинского рабства, от тайных и явных шпионов НКВД в вашей среде, от жидовского террора, от изнурительной стахановщины, от колхозов-эксплуататоров.

Ложь московских прохвостов, что немцы вас порабощают, уже давно разоблачена. В освобожденных от жидо-большевизма областях крестьяне и рабочие мирно трудятся для блага своей семьи и Родины.

Великая Германия помогает национальному возрождению всех стран Европы.

Она борется за подлинную свободу, за вольный труд на единоличной земле, за зажиточную жизнь для всех — без жидов, без коммунистов, без капиталистов.

Вот почему освобожденные от ярма капитализма народы присоединяют сейчас к Германской Армии легионы своих добровольцев для совместной борьбы за новую Европу.

Рабочие, служащие и интеллигенция!

Скоро воздух очистится от вредных испарений большевизма, и восторжествует правда.

Она восстановится в честном труде, в почитании старших, в датах семейных, народных и религиозных праздников, в жарких кострах на Ивана Купала, в хороводе у сельских околиц, в катании красных пасхальных яиц, в блистательном уборе рождественской елки, в товарном изобилии базаров и ярмарок, в сдобном аромате именинного пирога, словом, во всей цветистости и пестроте духовно-душевного уклада человечества.

Вот за что подняла меч культурнейшая в мире Германская Армия! Поэтому и вы всемерно помогайте ей в святом деле возрождения вашей Родины».

2. Листовка «Кавказцы!» [1942 г.]{2055}.

«Наступили последние дни жидо-большевизма.

Гигантскими шагами приближаются победоносные Германские войска к вашей прекрасной, но порабощенной родине, чтобы навсегда освободить ее от ига кровожадного большевизма. Тогда после 22 лет подневольной жизни вы сможете, наконец, свободно вздохнуть; тогда возродятся ваш национальный быт и освященные веками традиции; тогда ваши школы, мечети и церкви, ваша национальная жизнь и родной язык займут подобающее им почетное место. Все это дадут вам германские солдаты под руководством своего великого вождя Адольфа Гитлера.

Кавказцы! Нам, немцам, хорошо известны те душевные муки и материальная нужда, которыми была заполнена ваша жизнь при советах. Мы всегда питали к вам чувство искренней дружбы и глубоко сочувствовали вам, ибо нам много раз приходилось слышать о том, как с каждым годом все более и более урезывались ваши права, как истреблялись или отправлялись в ссылку ваши национальные герои — политические и духовные руководители народа, а также лучшие представители вашей интеллигенции: профессора, учителя, студенты, журналисты и поэты. И все это лишь потому, что они были истинными защитниками интересов свободолюбивого Кавказа. Но уже скоро эти тяжкие времена окончатся для вас навсегда. Германские войска несут вам свободу, побеждая и уничтожая вашего заклятого врага.

Народы солнечного Кавказа! Не против вас направлено германское оружие, а против жидо-большевизма, который является нашим общим смертельным врагом. Помогайте нам в этой священной борьбе за освобождение вашей родины! Становитесь на сторону Германских войск, которые возвратят вам вашу родину. Чем больше вас перейдет к нам, тем скорее кончится война, тем быстрее вы добьетесь свободы.

Трудящиеся Кавказа! Не допускайте, чтобы большевистские банды разоряли и опустошали вашу страну, как они это делали везде, где им приходилось бежать под ударами германского оружия. Всеми силами пресекайте всякие попытки большевиков разрушать и уничтожать ваши города и аулы, ваши заводы и нефтяные промыслы, ваши запасы продовольствия! Немцы желают, чтобы в будущем вы жили в нормальных условиях, а не среди развалин.

Долой большевизм, угнетающий вас!

Да здравствует свободный Кавказ без колхозов, без коммунистов и без капиталистов!

Да здравствуют свободные народы Кавказа!»

3. Документ «Инструкция офицерам. Для последующего обучения всех военнослужащих» (апрель 1943 г.){2056}.

«Задача немецкой армии и всех союзных стран заключается в том, чтобы освободить от большевистской опасности Германию и всю Европу. Поэтому наша борьба должна быть не только против Красной Армии, но и против банд, организованных в тыловых районах по приказу Москвы.

Свою борьбу мы считаем борьбой не против русского народа. Об этом вполне понятно говорит достаточно распространенный для нас образ фюрера “Гитлер освободитель”.

Таким образом, пренебрежительное отношение к данной директиве не только недостойно вооруженных сил, но и неумно. Мы должны не только оружием разбить Красную Армию, но также вести борьбу против большевистской пропаганды, которая приносит идеи коммунизма в занятые нами области, необходимо развенчать ее “освободительный” характер. Из этой борьбы мы должны выйти победителями, иначе окажутся напрасными блестящие успехи нашего оружия против Красной Армии и все наши кровавые потери.

Для борьбы на фронте очень важное значение имеет отношение к русскому народу, так как успокоение в тыловых районах имеет решающее значение. Угроза снабжению, безопасности в тылах сражающихся частей, трудности в снабжении родины продуктами питания и немецкой промышленности сырьем, а также рабочей силой возникали в результате недостаточного усмирения населения оккупированных областей.

Образцовое усмирение имеет огромное значение для борьбы на фронте, так как все то, что происходит по эту сторону нашего фронта, отражается на другой стороне фронта. Эти наши мероприятия по усмирению влияют на красноармейцев или на людей, принадлежащих [к] бандам, и тем самым наносят ущерб престижу Москвы и ослабляет[68] силу сопротивления Красной Армии.

Большинство русского народа не примыкает к большевизму, ожидает от нас освобождения и улучшения условий своей жизни. Эта установка в настоящее время может принести большую пользу для нас, но если вы недостаточно обратите внимание на это, то эта установка может измениться в обратную сторону. Вражеская пропаганда берет бедствия войны, отождествляет[69] их с тяготами оккупации и утверждает, что мы неспособны ничего сделать для улучшения жизненного положения населения. Одновременно Московская пропаганда пытается внушить Красной Армии и населению оккупированных нами областей, что эта борьба является “Отечественной оборонительной войной против оккупантов”. Красная пропаганда пытается также объединить на борьбу против “враждебного вторжения” все круги населения, которые до сих пор были враждебны советам.

При всех обстоятельствах мы должны препятствовать этому. Совместное сотрудничество в борьбе против большевизма не может быть достигнуто одной обычной пропагандой. Каждое учреждение, каждый офицер и солдат должны уяснить себе значение идеологической борьбы. Поэтому необходимо обратить внимание на отношение к населению и установленным нами русским учреждениям. Ненужная жестокость и всякий произвол неправильны, вредны и недостойны. Мы доказали наше военное превосходство, мы должны доказывать наше превосходство в безупречном отношении к населению.

Путем определенного, основанного на реальности и дружественности поведения с нашей стороны, от русских можно добиться всего. А при неправильном поведении, ненужных оскорблениях, грубостях, угрозах, грубых разговорах и насилии возникает повод к скрытому сопротивлению, а также к влечению населения в армию банд. Поэтому мы должны соблюдать целеустремленность в поведении, чтобы население рассматривало нас не как “оккупантов”, а как освободителей, и тем самым добиваться в известной мере его единства с нами…

Освобожденные области могут быть полезными только в том случае, если мы приложим к ним известный опыт. В тех случаях, когда недостаточны знания своеобразия страны, можно воспользоваться советами надежных людей. Благодаря этому мы будем предохранять себя от неудач и ошибок…

Каждого русского, который с убеждением и усердием работает для нас, и как известный враг большевиков скомпрометирован в глазах большевиков, а также порвавший всякие связи с советами, можно поставить на ответственный пост. Русские могут сделать для нас больше, когда мы сделаем их собственную силу свободной.

Чем быстрее и настойчивее будет переубеждено русское население в бессмыслии большевизма, путем правильного и образцового обращения, тем легче будет наша борьба против Красной Армии и против московских банд в оккупированных районах, тем больше будет возможности ускорить конец[70] победы и сберечь драгоценную немецкую кровь».

4. Листовка «Русский народ — равноправный член семьи свободных народов Новой Европы» [1943 г.]{2057}

«Русский народ должен знать правду о том, что его ждет после свержения власти Сталина и установления мира. Большевики, чтобы заставить русских людей воевать за чужие интересы, лживо утверждают, что Германия несет народам СССР рабство.

Какова же правда о Новой Европе, которую Великая Германия стремится построить совместно с другими европейскими народами?

Все народы Европы — члены единой большой семьи…

Народы СССР тоже принадлежат к этому большому, охватывающему в одинаковой степени всех европейцев, содружеству народов европейской семьи. Всякий, кто угрожает этому содружеству, является врагом Европы. Поэтому Черчилль и Рузвельт — враги Европы. По этой же причине и Сталин является врагом Европы — стремлением к захватническим войнам, стремлением власти над миром, которое он прикрывает словами о мировой революции, он нарушает мирную жизнь народов Европы.

Выбор один — или европейская семья свободных, равноправных народов, или рабство под властью Сталина. Тот, кто считает себя принадлежащим к европейской семье народов, должен порвать со Сталиным и присоединиться к этой своей семье, помня, что она не только налагает на него ряд обязанностей, но и, одновременно, дает ему права и защиту этих прав…

Гитлер говорит — “народ и жизнь народа являются высшими сокровищами, на которых должен быть построен устойчивый порядок Новой Европы”.

На основе этих принципов не могут быть и не будут нарушены самобытность и национальный уклад жизни народов Советского Союза. Поэтому заранее исключается всякая германизация России, как противоречащая самому существу национал-социализма…

Гитлер отнюдь не хочет превратить русских, украинцев и другие народы СССР в немцев, он хочет лишь возвратить их к европейской семье народов. Трудолюбивого русского человека, живущего в богатой и плодородной стране, он хочет привести к такой жизни, какую советская власть не могла ему дать в течение 25 лет. Русский человек, с его глубокими духовными задатками, с его живым восприятием, с его интеллигенцией, является существенно необходимым участником европейского содружества. Своеобразие его жизненного уклада должно обогатить жизнь всей Европы.

Признавая независимость каждого народа, национал-социализм пред[о]ставляет всем народам Европы возможность по-своему строить свою собственную жизнь. Для этого каждый народ нуждается в своем жизненном пространстве. Обладание им Гитлер считает основным правом каждого народа. Поэтому оккупация русской территории немецкими войсками не направлена к уничтожению русских, не преследует цели отнять у русского народа его жизненное пространство, а наоборот — победа над Сталиным возвратит русским их Отечество в рамках семьи народов Новой Европы.

Жизненное пространство народов СССР останется их собственностью, ибо любовь и привязанность человека к его родной земле является нравственным достоинством, которое национал-социалисты ставят выше всего.

Русская страна не будет оскорблена! Россия — русским! Производительные силы должны быть раскрыты, в первую очередь, для нужд ее населения, а затем и в интересах европейской семьи народов, которые, в свою очередь, помогут возрождению народов СССР и восстановлению их Родины. Но надо твердо помнить, что это возрождение будет осуществлено, несмотря на всестороннюю помощь Европы, только самими русскими людьми. От степени участия русского народа в борьбе за Новую Европу будет зависеть место, которое он займет в европейской семье народов…

Сталин лжет, утверждая, что Гитлер хочет завоевать Россию с целью эксплуатации, а население ее уничтожить.

Это утверждение является нелепым уже потому, что европейские людские резервы нужны для самой Западной Европы. Экономические же возможности жизненного пространства русского народа могут быть раскрыты только самими русскими людьми.

Поэтому Русская страна останется Русской страной!

Но любовь русских к своему священному Отечеству и надежды, возлагаемые на русский народ европейской семьей, должны пробудить в нем чувства полноправного члена европейской семьи, долг которого — внести свою лепту в обще благосостояние народов Европы, вместо того, чтобы, как хотел Сталин, отделиться от них.

Такова правда о будущем русского народа, которое будет построено после свержения Сталина. Бороться за это будущее, бороться за счастье Родины, за мирную, счастливую жизнь русского народа — долг каждого честного русского человека.

Долой власть большевиков и Сталина — угнетателей русского народа!

Да здравствует Новая Европа, в которой русский народ будет равноправным, независимым членом семьи свободных народов.

Председатель Русского комитета генерал-лейтенант А.А. Власов.

Секретарь Русского комитета генерал-майор В. Малышкин».

5. Листовка «Украинский народ!» [1943 г.]{2058}.

«Московско-жидовские наймиты продолжают свою работу. Они пытаются нас обдурить фразами и лживыми речами. Когда пала польская держава под ударами немецкого оружия, а большевистские орды переступили землю нашей родины, московская агитация обратилась к украинским крестьянам и рабочим. Они обещали принести нам настоящий рай. Но мы скоро узнали, как выглядит этот жидовско-большевистский рай. Кто не согласился с кнутом сталинских палачей, того увозили или замучивали до смерти как врага народа. Много наших отцов и матерей плачет и сегодня по своим близким, которые пали жертвой тех нелюдей. Украинские мужчины и женщины, не забывайте этого! Когда сегодня снова московские агенты маскируются и хотят вас обмануть, тогда вспоминайте про терпения и муки, которые принесли они нашему народу.

Позором для нашего народа является то, что молодежь, которая не обладает ясным сознанием, дает себя затуманить и присоединяется к большевистским бандам. Что же хотят московские жиды сделать этими бандами тут, в нашем крае? Они утверждают, что они воюют против немецких оккупантов. Они говорят про свободу украинского народа. Эту свободу жиды растоптали ногами, когда были в нашем крае. Это настоящее безумие — бороться против миллионных армий Германии и против ее союзников. Сталину нужно для пушечное мясо для его империалистической войны. Он знает, что он войну проиграет. Зимнее наступление стоило ему около трех миллионов убитых. Голод в тылу доводит его до безграничного отчаяния. Его голодные и измученные народы, которых гонят плеткой и пистолетом на работу, уже не могут больше этого терпеть. Ежедневно становится известно о восстаниях в Астрахани, Саратове, Горьком и Свердловске. Жидовско-советский колосс распадается. Немецкие и союзные войска готовятся дать ему этим летом смертельный удар.

Кто вооружается против немцев и вступает в ряды московских бандитов, тот копает сам себе могилу.

Поэтому, украинские мужчины и женщины, не слушайте лживых призывов бродяг! Возвращайтесь к вашему мирному труду! Украинский народ не имеет ничего общего с этими недочеловеками!.. Да здравствует украинский народ!».

6. Листовка «Жители Латгалии!» [Не ранее ноября 1943 г.]{2059}.

«Среди вас имеются еще люди, которые не понимают еще серьезности момента и питаются еще глупой и фантастической надеждой на какую-то помощь из заморских земель. Таким своим отношением они вносят несогласие в свои собственные ряды. Наряду с доблестными немецкими солдатами, наши солдаты в жестокой борьбе также стоят перед врагом нашей родины…

В этот тяжелый момент, когда борьба вошла в свою решающую стадию, когда может быть только два исхода — быть или не быть, то есть победа или уничтожение, было бы преступлением по отношению к своей родине строить безумные иллюзии или своей вздорной болтовней вносить в свои ряды тревогу… Московская конференция сорвала маску с плутократов и большевистской клики и показала их варварский облик. Палач Сталин в своей речи заявил, что народы Крыма, Эстонии, Латвии, Литвы и Карело-Финской республики снова будут включены в состав Советского Союза — в эту массовую могилу и лагерь ссыльных. Его равноценные друзья, плутократы Англии и Америки, потирая руки, угодничая, дали на это свое согласие и тем окончательно сорвали с себя маску и показали свое настоящее звериное лицо.

Не раз в истории Латвии Англия была ее предательницей. В 1918 — [19]19 году, когда красные орды стояли перед Ригой, англичане, несмотря на свои лживые обещания, бросили Латвию на произвол судьбы, отдав ее в руки азиатских разбойников… Наступил 1940 — [19]41 год, год мрака и ужасов. Куда делась обещанная помощь Британской империи?.. Кровь сынов и дочерей нашей страны, невинно погибших в диком разгуле иудейских кровопийц, ложится на совесть англичан. И теперь снова, в союзе со своим американским партнером, Англия предает нас во имя владычества кремлевской банды. Те, кто еще полагаются на англичан, этих заядлых плутократов, те подписывают себе этим свой смертный приговор. Тем не менее, Кремлю не удастся нами завладеть. Мы не допустим, чтобы англо-американская клика гнала бы нас как баранов в жертву большевистскому чудовищу. Мы не хотим стать этой кровавой добычей. Латвийский народ уже дал ясный ответ бандитам московской конференции.

В массовых демонстрациях, в этих стихийных выражениях протеста был выброшен лозунг — “наш ответ Москве — борьба! “… Латвийское самоуправление призвало к оружию 10 лет мужского населения. Нам всем ясно, против кого и за что мы боремся. Наш смертный враг опознан.

Латгальские жители! Мы не сложим оружия до тех пор, пока наши поработители, плутократические и большевистские тираны, не будут разбиты».

III. ТАБЛИЦЫ

Таблица 1.

Территория и население подвергавшихся временной оккупации и освобожденных районов СССР{2060}

Территория

Численность населения на начало 1939 г.[71]

тыс. кв. км

в % ко всей территории СССР

тыс. чел.

в % ко всей численности населения

СССР в границах к началу войны

22124

100

190678

100

Подвергалось оккупации за время войны

1926

8,7

84852

44,5

Было временно оккупировано с 22 июня 1941 г. по декабрь 1941 г.

1543

7,0

74531

39,1

Освобождено с 7 декабря 1941 г. по февраль 1942 г.

-131

-0,6

-4880

-2,6

Оставалось по временной оккупации на март 1942 г.

1412

6,4

69651

36,5

Временно оккупировано с июля 1942 г. по ноябрь 1942 г.

383

1,7

10321

5,4

Было во временной оккупации на ноябрь 1942 г.

1795

8,1

79972

41,9

Освобождено с 19 ноября 1942 г. по март 1943 г.

-494

-2.2

-15484

-8,1

Оставалось во временной оккупации на март 1943 г.

1301

5,9

64488

33,8

Освобождено с 12 июля 1943 г. по 1 октября 1943 г.

-284

-1.3

-18785

-9,8

Оставалось во временной оккупации на 1 октября 1943 г.

1017

4,6

45703

24,0

Освобождено с 1 октября 1943 г. по 1 января 1944 г.

-111

-0,5

-6774

-3,6

Оставалось во временной оккупации на 1 января 1944 г.

906

4,1

38929

20,4

Освобождено с 1 января 1944 г. по 22 июня 1944 г.

— 329

-1,5

-18950

-9,9

Оставалось во временной оккупации на 22 июня 1944 г.

577

2,6

19979

10,5

Освобождено с 22 июня 1944 г. по 2 августа 1944 г.

-350

-1,6

-14845

-7,8

Оставалось во временной оккупации на 2 августа 1944 г.

227

1,0

5134

2,7

Освобождено после августа 1944 г.

-227

-1,0

5134

-2,7

Таблица 2.

Численность представителей отдельных народов СССР в вооруженных формированиях гитлеровской Германии (в тыс. чел.){2061}

Русские … 300

Казаки[72] … 16,5

Украинцы … 250

Белорусы … 70

Литовцы … от 36,8 до 50

Латыши … от 104 до 150

Эстонцы … от 10 до 90

Казахи … 70

Представители народов Средней Азии … 70

Азербайджанцы … от 36,5 до 40

Представители народов Северного Кавказа … от 15 до 30

Грузины … от 19 до 25

Армяне … от 7 до 20

Татары … 12,5

Крымские татары … от 10 до 15–20

Калмыки … от 5 до 7

Таблица 3.

Бандповстанческие проявления в УССР, БССР, Молдавской ССР и Прибалтике в первой половине 1945 г. (I — нападения на офицерский, сержантский и рядовой состав Красной Армии и НКВД, II — нападения на совпартработников, III — нападения и ограбления государственных и колхозных учреждений)

Регион

1944 г.{2062}

1-я половина 1945 г.{2063}

I

II

III

I

II

III

УССР — восточные области

669

2576

УССР — западные области

2903

БССР

0

222

77

515

Молдавская ССР

0

6

0

—

Литовская ССР

90

233

148

1455

Латвийская ССР

5

9

4

449

Эстонская ССР

6

7

0

153

СПИСОК ПРИНЯТЫХ СОКРАЩЕНИЙ

ААЦ — Армянская Апостольская Церковь.

АВП РФ — Архив внешней политики РФ.

АК — Армия Крайова (польск. Armija Krajowa).

АССР — Автономная Советская Социалистическая Республика.

БАПЦ — Белорусская Автокефальная Православная Церковь.

БКО — Белорусская краевая оборона.

БССР — Белорусская Советская Социалистическая Республика.

ВВ — Внутренние войска (НКВД СССР).

ВИ — «Вопросы истории» (журнал).

ВИЖ — «Военно-исторический журнал».

ВКП(б) — Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков).

ВМФ — Военно-морской флот.

ВС СССР — Верховный Совет СССР.

ВСАК — Всеславянский антифашистский комитет.

ГА — Группа армий.

ГАРФ — Государственный архив РФ.

ГКО — Государственный комитет обороны СССР.

ГлавПУР — Главное политическое управление (РККА).

ГПИБ — Государственная публичная историческая библиотека России.

ГПЦ — Грузинская Православная Церковь.

ГРУ — Главное разведывательное управление (Генерального штаба РККА).

ГУББ — Главное управление по борьбе с бандитизмом (НКВД СССР).

ГЦМСИР — Государственный центральный музей современной истории России.

ГШ — Генеральный штаб.

ДУМ — Духовное Управление Мусульман.

ЖМП — «Журнал Московской Патриархии».

ИККИ — Исполнительный комитет Коммунистического Интернационала.

КОНР — Комитет освобождения народов России.

КП(б) — Коммунистическая партия (большевиков).

КП(б)Б — Коммунистическая партия (большевиков) Белоруссии.

КП(б)У — Коммунистическая партия (большевиков) Украины.

КП(б)Э — Коммунистическая партия (большевиков) Эстонии.

МИД — Министерство иностранных дел.

МГК — Московский городской комитет ВКП(б).

НА ИРИ РАН — Научный архив Института российской истории РАН.

НКВД — Народный комиссариат внутренних дел СССР.

НКИД — Народный комиссариат иностранных дел СССР.

НКО — Народный комиссариат обороны СССР.

НИИ — «Новая и новейшая история» (журнал).

НСДАП — Национал-социалистическая рабочая партия Германии (нем. NSDAP, Nationalsozialistische Deutsche Arbeiterpartei).

ОББ — Отдел по борьбе с бандитизмом.

ОДНР — Освободительное движение народов России.

ОИ — «Отечественная история» (журнал).

ОКВ — Верховное главнокомандование Германской армии (нем. OKW, Oberkommando der Wermacht).

ОКХ — Верховное командование сухопутных частей Германской армии (нем. ОКН, Oberkommando des Heeres).

ОУН — Организация украинских националистов.

ОУН-Б — Организация украинских националистов (С. Бандеры).

ОУН-М — Организация украинских националистов (А. Мельника).

ПЗМ — «Под знаменем марксизма» (журнал).

ПУ — Политическое управление (подразделений РККА).

РГАСПИ — Российский государственный архив социально-политической истории.

РГВА — Российский государственный военный архив.

РИ — «Российская история» (журнал).

РК — Рейхскомиссариат.

РККА — Рабоче-Крестьянская Красная Армия.

РННА — Русская национальная народная армия.

РОА — Русская освободительная армия.

РОВС — Русский общевоинский союз.

РОНА — Русская освободительная народная армия.

РПЦ — Русская Православная Церковь.

РПЦЗ — Русская Православная Церковь Заграницей.

РСПЦ — Русская Старообрядческая Православная Церковь.

РСФСР — Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика.

РСХА — Главное управление имперской безопасности Германии (нем. RSHA, Reichssicherheitshauptamt).

РУ — Разведывательное управление.

СНК — Совет Народных Комиссаров.

СД — Служба безопасности СС / НСДАП (нем. SD, Sicherheitsdienst).

СС — «Охранный отряд» НСДАП (нем. SS, Schutzstaffel).

ССР — Советская Социалистическая Республика.

СССР — Союз Советских Социалистических Республик.

УАПЦ — Украинская Автокефальная Православная Церковь.

УГКЦ — Украинская Греко-Католическая Церковь.

УВВ — Украинская Освободительная Армия (укр. Украïнське визвольне вiйско).

УПА — Украинская повстанческая армия.

УПиА — Управление пропаганды и агитации (ЦК ВКП(б)).

УПЦ — Украинская (Автономная) Православная Церковь.

УССР — Украинская Советская Социалистическая Республика.

ФДР — Финляндская демократическая республика.

ЦАМО — Центральный архив Министерства обороны РФ.

ЦК — Центральный комитет.

ЦШПД — Центральный штаб партизанского движения.

ЧГК — Чрезвычайная государственная комиссия по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников на оккупированной территории СССР.

ЧИАССР — Чечено-Ингушская Автономная Советская Социалистическая Республика.

ШПД — Штаб партизанского движения

ЭАПЦ — Эстонская Апостольская Православная Церковь.

ЭССР — Эстонская Советская Социалистическая Республика.

Сокращения названий армейских подразделении

сд — стрелковая дивизия,

ск — стрелковый корпус,

сп — стрелковый полк,

пд — пехотная дивизия.

ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА

I. ИСТОЧНИКИ

1.1. Материалы архивов Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ)

Ф. 06 (Секретариат В.М. Молотова). Ф. 07 (Секретариат А.Я. Вышинского). Ф. 082 (Референтура по Германии).

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ)

Ф. 5263 (Комиссия по вопросам культов при Президиуме ЦИК СССР).

Ф. 5407. Оп. 1 (Центральный совет Союза воинствующих безбожников СССР).

Ф. 5759 (Галлиполийский союз в Праге).

Ф. 5761 (Общеказачье объединение в Германии).

Ф. 5762 (Канцелярия Казачьего национально-освободительного движения, г. Прага).

Ф. 5842 (Начальник Сводно-казачьей группы в Праге).

Ф. 5861 (Редакция газеты «Новый путь», г. Витебск).

Ф. 6646 (Всеславянский антифашистский комитет).

Ф. 6991. Оп. 2 (Совет по делам РПЦ при СНК СССР).

Ф. 6991. Оп. 4 (Совет по делам религиозных культов при СНК СССР).

Ф. 7445 (Международный военный трибунал для главных немецких преступников (Нюрнбергский процесс)).

Ф. 8131 (Прокуратура СССР).

Ф. 9401 (Особая папка И.В. Сталина).

Ф. 9478 (ГУББ НКВД СССР).

Ф. 9479 (Отдел спецпоселений НКВД СССР).

Ф. 9550 (Коллекция листовок).

Ф. 10015 (Фонд Н.А. Троицкого).

Научный архив Института российской истории РАН (ИРИ РАН)

Ф. 1 (Институт истории АН СССР).

Ф. 2 (Комиссия по составлению хроники Великой Отечественной войны).

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ)

Ф. 17. Оп. 3 (Политбюро ЦК ВКП(б)).

Ф. 17. Оп. 21 (Отдел руководящих партийных органов ЦК ВКП(б). Сектор информации).

Ф. 17. Оп. 22 (Организационно-инструкторский отдел ЦК ВКП(б)).

Ф. 17. Оп. 88 (Организационно-инструкторский отдел ЦК ВКП(б)).

Ф. 17. Оп. 116 (Оргбюро ЦК ВКП(б)).

Ф. 17. Оп. 121 (Техсекретариат Оргбюро ЦК ВКП(б)).

Ф. 17. Оп. 122 (Оргинструкторский отдел ЦК ВКП(б). Управление по проверке партийных органов ЦК ВКП(б)).

Ф. 17. Оп. 125 (Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б)).

Ф. 17. Оп. 163 (Протоколы заседаний Политбюро ЦК РКП(б) и ЦК ВКП б)).

Ф. 69 (Центральный штаб партизанского движения СССР).

Ф. 77 (Личный фонд А.А. Жданова).

Ф. 82 (Личный фонд В.М. Молотова).

Ф. 88 (Личный фонд А.С. Щербакова).

Ф. 89 (Личный фонд Е.М. Ярославского).

Ф. 386 (Личный фонд Л.З. Мехлиса).

Ф. 597 (Бюро ЦК ВКП(б) по Литовской ССР).

Ф. 598 (Бюро ЦК ВКП(б) по Эстонской ССР).

Ф. 600 (Бюро ЦК ВКП(б) по Латвийской ССР).

Ф. 625 (Личный фонд П.К. Пономаренко).

Ф. М-1 (ЦК ВЛКСМ).

Российский государственный военный архив (РГВА)

Ф. 500к (Главное управление имперской безопасности Германии (РСХА).

Ф. 501 (Управление государственной тайной полиции (гестапо).

Ф. 504 (Начальник полиции безопасности и СД на оккупированной территории советской Прибалтики (г. Рига)).

Ф. 1275 (Коллекция документов, собранных Имперским архивом (г. Потсдам).

Ф. 1323 (Полицейские и административные учреждения Германии и временно оккупированных ею территорий).

Ф. 1358 (Имперское министерство по делам оккупированных восточных областей).

Ф. 1363 (Имперское министерство просвещения и пропаганды).

Ф. 1370 (Специальная служба Имперского министерства просвещения и пропаганды «Винета»).

Ф. 1372 (Документы управлений войск СС по пенсионному обеспечению германских военнослужащих, служащих войск СС и добровольцев иностранных легионов войск СС и их семей).

Ф. 38650 (Управление оперативных войск НКВД СССР).

Ф. 38654 (Управление ВВ НКВД СССР по СКО).

Ф. 38663 (8 сд ВВ НКВД СССР).

Ф. 38769 (141 сп ВВ НКВД СССР).

Ф. 38775 (170 сп ВВ НКВД СССР).

Центральный архив Министерства обороны РФ (ЦАМО)

Ф. 32 (Главное управление политической пропаганды / Главное политическое управление РККА).

Государственный центральный музей современной истории России (ГЦМСИР)

Фонд «Листовки».

Государственная публичная историческая библиотека России (ГПИБ)

Отдел редкой книги. Фонд «Листовки».

1.2. Опубликованные документы

Боротьба проти УПА i нацiоналiстичного пiдпiлля: Дiрективнi документи ЦК Компартiï Украïни: 1943–1959. — Киïв» — Торонто, 2001. — 647 с.

В Прибалтике ждали фюрера… И фюрер пришел! (Публ. и комм. В.П. Ямпольского) // ВИЖ. 2001. № 6. — С. 36–43.

В тылу врага: Листовки партийных организаций и партизан периода Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. — М.: Госполитиздат, 1962. — 344 с.

Важнейшие законы и постановления Советского государства во время Великой Отечественной войны. — М.: Воениздат, 1946. — 116 с.

Вермахт на советско-германском фронте: Следственные и судебные материалы из архивных уголовных дел немецких военнопленных 1944–1952. — М.: Книжница; Русский путь, 2011. — 880 с.

Власть и художественная интеллигенция: Документы ЦК РКП(б) — ВКП(б) — ВЧК — ОГПУ — НКВД о культурной политике: 1917–1953 гг. / Под общ. ред. А.Н. Яковлева; Сост.: А.Н. Артизов, О.В. Наумов. — М.: МФД Материк, 1999. — 868 с.

Внешняя политика Советского Союза в период Великой Отечественной войны. Т. 1. — М.: Госполитиздат, 1944. — 698 с.

Всесоюзная перепись населения 1937 года: Общие итоги: Сб. док. и материалов / [сост. В.Б. Жиромская, Ю.А. Поляков]. — М.: РОССПЭН, 2007. — 318 с.

Всесоюзная перепись населения 1939 года: Основные итоги. — М.: Наука, 1992. — 254 с.

Всесоюзная перепись населения 1939 года: Основные итоги: Россия. — СПб.: БЛИЦ, 1999. — 207 с.

Вiзновлення Украïнськоï держави в 1941 роцi: Hoвi документи i матерiали. — Киïв: УВС, 2001. — 200 с.

Генералы и офицеры вермахта рассказывают…: Документы из следственных дел немецких военнопленных: 1944–1951. — М.: МФД, 2009. — 576 с.

«Германии не нужны азиаты…» // ВИЖ. 1997. № 5. — С. 35–39.

Главные политические органы Вооруженных Сил СССР в Великой Отечественной войне, 1941–1945 гг.: Док. и материалы. — М.: Терра, 1996. — 671 с.

Государственный антисемитизм в СССР: От начала до кульминации, 1938–1953 / Под общ. ред. А.Н. Яковлева; Сост. Г.В. Костырченко. — М.: МФД Материк, 2005. — 592 с.

Еврейский Антифашистский Комитет в СССР, 1941–48 гг.: Документированная история. — М.: Международные отношения, 1996. — 422 с.

«Если аресты будут продолжаться, то… не останется ни одного немца — члена партии»: Сталинские чистки немецкой политэмиграции в 1937–1938 годах // Исторический архив. 1992. № 1. — С. 114–117.

Жизнь в оккупации: Винницкая область: 1941–1944. — М: РОС-СПЭН, 2010. — 856 с.

Забытый геноцид: «Волынская резня» 1943–1944 годов: Сб. док. и исследований. — М.: Алексей Яковлев, 2008. — 144 с.

Закон РСФСР об упразднении Чечено-Ингушской АССР и о преобразовании Крымской АССР в Крымскую область // Заседания Верховного Совета РСФСР. 20–25 июня 1946 г. 7 сессия. — М.: Б.и., 1946. — С. 361.

Западная Белоруссия (Статистический справочник). — Минск: Издание Госплана при СНК и УНХУ БССР, 1939. — 143 с.

«Зимнее волшебство»: Нацистская карательная операция в белорусско-латвийском пограничье, февраль — март 1943 г.: Док. и материалы. — М.: Фонд «Историческая память», 2013. — 512 с.

Идеологическая работа КПСС на фронте (1941–1945 гг.). — М.: Воениздат, 1960. — 326 с.

Иосиф Сталин — Лаврентию Берии: «Их надо депортировать». — М.: Дружба народов, 1992. — 286 с.

История российских немцев в документах (1763–1992 гг.). — М.: РАУ-Корпорация, 1993. — 448 с.

К 60-летию Победы в Великой Отечественной войне: Статистический сборник. — М.: МГСК СНГ, 2005. — 128 с.

Кавказ, 1942–43 годы: Героизм и предательство // ВИЖ. 1991. № 8. — С. 35–43.

Кавказские орлы: Обзор материалов о банддвижении на территории бывшей ЧИАССР. — М.: Мистикос, 1993. — 64 с.

Коллаборационизм на территории Краснодарского края в период немецкой оккупации (1942–1943 гг.): малоизвестные страницы: Сб. док. — Сочи: СГУТиКД, 2003. — 69 с.

Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898–1986). В 15 т. — М: Госполитиздат, 1985. — Т. 6: 1933–1937. — 431 с; Т. 7: 1938–1945. — 574 с.

КПСС о Вооруженных силах Советского Союза: Документы 1917–1968. — М.: Воениздат, 1969. — 471 с.

Крымско-татарские формирования // ВИЖ. 1991. № 3. С. 89–95.

Листовки партизанской войны в Ленинградской области 1941–1944. — Л.: ЛГЖКИ, 1945. — 312 с.

Лубянка в дни битвы за Москву: Материалы органов госбезопасности СССР из Центрального архива ФСБ России. — М.: Издательский дом «Звонница+МГ», 2002. — 480 с.

Материалы и документы ОДНР / Под ред. М.В. Шатова. В 2 т. — Нью-Йорк: Всеславянское издательство, 1966.

Международное положение и внешняя политика СССР: Сб. док. и материалов. — М.: Госвоениздат, 1939. — 206 с.

Москва военная. 1941–1945: Мемуары и архивные документы. — М.: Мосгорархив, 1995. — 744 с.

Наказ народа: Письма народов СССР к бойцам фронтовикам. — М.: Воениздат, 1943. — 184 с.

Немцы Союза ССР: Драма великих потрясений: 1922–1939 гг.: Архивные документы, комментарии. — М.: Общественная академия наук российских немцев, 2009. — 751 с.

Неотвратимое возмездие: По материалам судебных процессов над изменниками Родины, фашистскими палачами и агентами империалистических разведок. — М.: Воениздат, 1984. — 286 с.

Неправедный суд. Последний сталинский расстрел: Стенограмма судебного процесса над членами Еврейского Антифашистского Комитета. — М.: Наука, 1994. — 398 с.

НКВД — МВД СССР в борьбе с бандитизмом и вооруженным националистическим подпольем на Западной Украине, в Западной Белоруссии и Прибалтике (1939–1956): Сб. док. — М.: Объединенная редакция МВД России, 2008. — 640 с.

Новые документы о совещании историков в ЦК ВКП(б) (1944 г.) // ВИ. 1991. №1. — С. 188–205.

Нюрнбергский процесс. В 8 т. — М.: Юридическая литература, 1996.

Органы государственной безопасности в Великой Отечественной войне. В 8 т. — М.: Кучково поле, 1995–2008.

Откровения и признания: Нацистская верхушка о войне «Третьего рейха» против СССР: Секретные речи. Дневники. Воспоминания. — Смоленск: Русич, 2000. — 640 с.

ОУН на службе у фашизма // ВИЖ. 1991. № 5. — С. 45–57.

ОУН в свiтi постанов Великих Збopiв, Конференцiй та iнших документiв iз боротьби. 1929–1955. — Б.м.: Видання ЗЧ ОУН, 1955. — 160 с.

«Оцениваем немецкую победу как свою собственную…»// ВИЖ. 1994. № 7. — С. 92–94.

«Переместить войну на территорию России…» // ВИЖ. 1995. № 2. — С. 32–38.

Плакаты 1941 года: Кат. Коллекции Бел. музея истории Великой Отечественной войны. — Минск: ООО ПП «Асобны дах», 1998. — 96 с.

По обе стороны Карельского фронта 1941–1944: Док. и материалы. — Петрозаводск: Ин-т языка, лит-ры и истории Карельского научного центра РАН, 1995. — 636 с.

Повседневность террора: Деятельность националистических формирований в западных регионах СССР. Кн. 1. Западная Украина, февраль — июнь 1945 года. — М.: Фонд «Историческая память», 2009. — 232 с.

Политика оккупационных властей в Латвии, 1939–1991: Сб. док. — Рига: Nordik, 1999. — 641 с.

Политика Третьего рейха по отношению к Русской Православной Церкви в свете архивных материалов: Сб. док. / Публ. М.В. Шкаровского. — М.: Изд-во Крутиц. Патриаршего Подворья, 2003. — 366 с.

Полпреды сообщают…: Сб. док. об отношениях СССР с Латвией, Литвой и Эстонией. Август 1939 — август 1940 г. — М.: Международные отношения, 1990. — 540 с.

Преступные цели — преступные средства: Док. об оккупационной политике фашистской Германии на территории СССР (1941–1944 гг.). — М.: Экономика, 1985. — 325 с.

Прибалтийский национализм в документах НКВД, МВД и МТБ СССР: Сб. док. — М.: Обьед. ред. МВД России, 2011. — 424 с.

Прибалтика: Под знаком свастики (1941–1945): Сб. док. — М.: Объед. редакция МВД России, Ассоциация «Военная книга» — «Кучково поле», 2009. — 464 с.

Прибалтика и геополитика: 1935–1945 гг.: Рассекреченные документы Службы внешней разведки Российской Федерации. — М.: РИПОЛ КЛАССИК, 2009. — 464 с.

Принимай нас, Суоми-красавица: «Освободительный» поход в Финляндию 1939–1940 гг. (Сб. док. и фотоматериалов). — СПб.: Карелико, 2010. — 308 с.

Пропуск в рай: Сверхоружие последней мировой. / Авт.-сост. Белоусов Л., Ватлин А. — М.: Б.и., 2007. — 232 с.

Розплата: Документи i матерiали судового процесу над групою бандитiв ОУН. — Львiв: Обл. вид., 1970. — 168 с.

Роковые годы, 1939–1940: События в Прибалтийских государствах и Финляндии на основе советских документов и материалов. — Таллин: Олион, 1990. — 80 с.

Русская Православная Церковь в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.: Сб. док. / Сост. Васильева О.Ю., Кудрявцев И.И., Лыкова Л.А. — М.: Изд-во Крутицкого подворья, 2009. — 765 с.

Русская Православная Церковь в советское время (1917–1991): Материалы и документы по истории отношений между государством и Церковью. В 2-х кн. — М.: Пропилеи, 1995. — Кн. 1. — 399 с; Кн. 2. — 462 с.

Русская Православная Церковь и Великая Отечественная война: Сб. церковных документов. — М.: Московская Патриархия, 1943. — 100 с.

Русская Православная Церковь и коммунистическое государство: 1917–1941: Док. и фотоматериалы. — М.: Издательство Библейско-Богословского института св. Апостола Андрея, 1996. — 352 с.

Сборник сообщений Чрезвычайной государственной комиссии о злодеяниях немецко-фашистских захватчиков. — М.: ОГИЗ — ГИПЛ, 1946. — 460 с.

Скрытая правда войны: 1941 год: Неизвестные документы: [Сборник / Сост. П.Н. Кнышевский и др.]. — М.: Русская книга, 1992. — 380 с.

Смертоносцы // ВИЖ. 1991. № 3. — С. 52–61.

Смоляков В. Под игом: Левокумье в годы оккупации (август 1942 — январь 1943). — М.: Евразия+, 2003. — 296 с.

Советская повседневность и массовое сознание, 1939–1945 / Сост. А.Я. Лившин, И.Б. Орлов. — М.: РОССПЭН, 2003. — 470 с.

Советская пропаганда в годы Великой Отечественной войны: «Коммуникация убеждения» и мобилизационные механизмы / Авт.-сост. А.Я. Лившин, И.Б. Орлов. — М.: РОССПЭН, 2007. — 806 с.

Советская этнополитика: 1930–1940-е годы: Сб. док. / Сост. Л.С. Гатагова. — М.: ИРИ РАН, 2012. — 392 с.

Советский Союз на международных конференциях периода Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. В 6 т. — М.: Политиздат, 1978–1984.

СССР — Германия: 1933–1941: Сб. док. — М.: Вестник Архива Президента РФ, 2009. — 367 с.

СССР — Германия: Док. и материалы о советско-германских отношениях с апреля по октябрь 1939 г. — Вильнюс: Мокслас, 1989. — 128 с.

Ставрополье в период немецко-фашистской оккупации (август 1942 — январь 1943 гг.): Док. и мат-лы. — Ставрополь: Ставроп. кн. изд-во, 2000. — 173 с.

Сталин и космополитизм: 1945–1953: Документы Агитпропа ЦК. — М.: МФД: Материк, 2005. — 768 с.

Сталинские депортации: 1928–1953. / Под общ. ред. акад. А.Н. Яковлева. — М.: МФД; Материк, 2005. — 904 с.

Стенограмма совещания по вопросам истории СССР в ЦК ВКП(б) в 1944 году // ВИ. 1996. № 2. С. 47–86; № 3. С. 82–112; № 4. С. 65–93; № 5–6. С. 77–106; № 7. С. 70–87; № 9. С. 47–77.

Степан Бандера: Документи й матерiали (1920–1930 pp.). — Львiв: Б.и., 2006. — 248 с.

Так это было: Национальные репрессии в СССР: 1919–1952 годы: Художественно-документальный сборник. В 3 т. — М.: НПО «Инсан», 1993.

Теория и практика западноукраинского национализма в документах НКВД, МВД и МГБ СССР (1939–1956). — М.: Объединенная редакция МВД России, 2010. — 512 с.

Туркестанские легионеры // ВИЖ. 1995. № 5. — С. 39–46.

Удары в спину Красной Армии // ВИЖ. 1997. № 1. — С. 59–62.

Украинские националистические организации в годы Второй мировой войны: Документы. В 2 т. — М.: РОССПЭН, 2012. — Т. 1: 1939–1943. — 878 с; Т. 2: 1944–1945. — 1167 с.

«Уничтожить как можно больше…»: Латвийские коллаборационистские формирования на территории Белоруссии, 1941–1944 гг. Сборник документов. — М.: Фонд «Историческая память», 2009. — 360 с.

«…Уничтожить Россию весной 1941 г.» (А. Гитлер, 31 июля 1940 года): Документы спецслужб СССР и Германии: 1937–1945 гг. / Сост. Ямпольский В.П. — М.: Кучково поле, 2008. — 656 с.

Феномен Локотской республики: Альтернатива советской власти? — М.: Вече, 2012. — 288 с.

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. Кн. 2.: 1933–1945. — М.: РОССПЭН, 2009. — 1095 с.

Чебриков В. О выселении в 40–50-х годах некоторых категорий граждан из западных районов СССР: Документ от 23 сентября 1988 г. // Источник. 1996. № 1. — С. 127–139.

Черные дела «белого движения» // ВИЖ. 1995. № 5. — С. 79–84.

Эстония: Кровавый след нацизма: 1941–1944 годы: Сб. архивных документов о преступлениях эстонских коллаборационистов в годы Второй мировой войны. — М.: Европа, 2006. — 266 с.

Das Dritte Reich: Seine Geschichte in Texten, Bildern und Dokumenten. — München — Wien — Basel: Verlag Kurt Desch, 1969. — 4er Band: Hitlers Blitzkriege 1939–1941. — 175 S.; 5er Band: Der Totale Krieg 1942–1944. — 175 S.; 6er Band: Das Ende des Dritten Reiches 1944–1945. — 175 S.

Führer-Erlasse, 1939–1945: Zusammengstellt und angeleitet von Martin Moll. — Hamburg: Nikol Verlag, 2011. — 556 S.

1.3. Источники публицистического характера

Абрамов А., Венский К. Западная Украина и Западная Белоруссия: Исторический очерк. — Л.: Издательство Ленгорсовета, 1940. — 52 с.

Алфавит калмыцкого языка на русской основе. — Элиста: Калмгосиздат, 1938. — 48 с.

Бриль М. Освобожденная Западная Украина. — М.: Политиздат, 1940. — 31с.

Весенин Е.М. Советский патриотизм. — М.: Соцэкгиз, 1938. — 112 с.

Волин Б. Великая советская держава. — М.: Госполитиздат, 1943. — 120 с.

Волин Б. Великий русский народ. — М.: Молодая гвардия, 1938. — 56 с.

Героическое прошлое русского народа: Сокращенные и переработанные стенограммы лекций, прочитанных на сборе фронтовых агитаторов. — М.: Воениздат, 1943. — 160 с.

Героическое прошлое русского народа в художественной литературе. — М. — Л.: Издательство Академии наук СССР, 1941. — 80 с.

Гитлер А. Моя борьба. — Каунас: Ода, Б.г. — 587 с.

Горкин А. Единство и боевое содружество народов СССР. — М.: Госполитиздат, 1942. — 56 с.

Западная Белоруссия: Сб. ст. Кн. 1. — Минск: Белорус, гос. издат, 1927. — 210 с.

Ильин И.А. Собрание сочинений: Гитлер и Сталин: Публицистика 1939–1945 годов. — М.: Русская книга, 2004. — 624 с.

История Казахской ССР / Под ред. М. Абдукалыкова и А. Панкратовой. — Алма-Ата: Казогиз, 1943. — 670 с.

Калинин М.И. Война Отечественная и война тотальная. — Киров, 1943. — 8 с.

Кон Ф. Западная Белоруссия — колония панской Польши. — М.: Издательство ЦК МОПР, 1928. — 38 с.

Корнеев М. Дружба народов СССР — залог нашей победы. — М.: Воениздат, 1942. — 48 с.

Корнейчук А.Е. Фронт. — М.: Правда, 1942. — 96 с.

Краткий курс истории СССР / Под ред. А.В. Шестакова. — М.: Гос. учебно-пед. издат., 1937. — 233 с.

Кружков В. Гимн Советского Союза. — М.: Воениздат, 1944. — 32 с.

Кукин Д. Дружба народов СССР в Отечественной войне: Уч. пособие. — М.: Издание ВПА им. В.И. Ленина, 1943. — 74 с.

Матюилкин Н. Истребить немецко-фашистских оккупантов. — М.: Воениздат, 1942. — 32 с.

Мин Д. Западная Украина. — М.: ОГИЗ, 1939. — 48 с.

Мы не простим! Слово ненависти к гитлеровским убийцам. — М.: Советский писатель, 1941. — 62 с.

Никитинский И., Софинов П. Немецкий шпионаж во время войны 1914–1918 гг. — М.: ГИПЛ, 1942. — 47 с.

Панкратова A.M. Великий русский народ и его роль в истории. — М.: Всес. к-т по делам высшей школы, 1946. — 44 с.

Панкратова A.M. Великое прошлое советского народа. — М.: Воениздат, 1949. — 151 с.

Петров Г.И. Расовая теория на службе у фашизма. — М.: Соцэкгиз, 1934. — 68 с.

Петровский Н. Воссоединение украинского народа в едином украинском советском государстве. — М.: Госполитиздат, 1944. — 88 с.

Плисецкий М. Расизм на службе германского фашизма. — Уфа: Башгосиздат, 1942. — 54 с.

Покровский М.Н. Русская история в самом сжатом очерке. — М.: Партийное издательство, 1932. — 544 с.

Правда о религии в России. — М.: Московская Патриархия, 1942. — 458 с.

Публицистика периода Великой Отечественной войны и первых послевоенных лет. — М.: Советская Россия, 1985. — 480 с.

Лузин А. О некоторых задачах печати в годы Великой Отечественной войны. — М.: Госполитиздат, 1942. — 20 с.

Путинцев Ф. О свободе совести. — М.: ОГИЗ, 1937. — 95 с.

Реакционная деятельность религиозных организаций в СССР: (Материалы к лекции). — М.: Б.и., 1940. — 15 с.

Равин С.М. Первая среди равных. — Л.: Обл. издат., 1938. — 76 с.

Розенберг А. Миф XX века: Оценка духовно-интеллектуальной борьбы фигур нашего времени. — Tallinn: Shildex, 1998. — 524 с.

Симонов К. Ледовое побоище: Поэма. — М.: Огонек, 1938. — 47 с.

Симонов К. От Халхин-Гола до Берлина. — М.: Изд-во ДОСААФ, 1973. — 336 с.

Сталин И.В. Национальный вопрос и ленинизм: Ответ товарищам Мешкову, Ковальчуку и другим // Он же. Сочинения. — М.: ГИПЛ, 1949. Т. П. — С. 333–355.

Стопин И.В. О Великой Отечественной войне Советского Союза. — М.: Госполитиздат, 1947. — 207 с.

Сталин И.В. Об антиленинских ошибках и националистических извращениях в киноповести Довженко «Украина в огне» / Публ. и вступ. статья А. Латышева // Искусство кино. 1990. № 4. — С. 84–96.

Стецько Я. Твори. Т. 1. — Мюнхен: Видання ОУН, 1987. — 528 с.

Сулимин С, Трускинов И., Шитов Н. Чудовищные злодеяния финско-фашистских захватчиков на территории Карело-Финской ССР. — Петрозаводск: Гос. изд-во Карело-Финской ССР, 1945. — 304 с.

Трайнин А.Н. Нюрнбергский процесс: Сб. ст. — М.:РИОВЮА, 1946. — 123 с.

Устрялов Н.В. Германский национал-социализм. — М.: Вузовская книга, 1999. — 144 с.

Устрялов Н.В. Национал-большевизм. — М.: Эксмо, 2003. — 656 с.

Фашизм — душитель свободы совести: (Метод-разработка лекции). — Ворошиловск: Краевая гос. типография, 1941. — 12 с.

Хаусхофер К. О геополитике: Работы разных лет. — М.: Мысль, 2001. — 427 с.

Чемберлен Х.С. Основания девятнадцатого столетия. В 2 т. СПб.: Русский миръ, 2012; Т. 1. — 688 с; Т. 2.-479 с.

Шпанов Н. Первый удар: Повесть о будущей войне. — М.: Госвоениздат, 1939. — 134 с.

Эренбург ИГ. Война: 1941–1945. — М.: КРПА Олимп; Астрель; ACT, 2004. — 796 с.

Chamberlain, Houston Stewart. Die Grundlagen des Neunzehnten Jahrhunderts. 1. Hälfe. — München: Verlagsanstalt F. Bruckmann A.-G., 1904. — 531 S.; 2. Halfte. — München: F. Bruckmann A.-G., 1923. — S. 591–1148.

Darre, Walther. Urn Blut und Boden: Reden und Aufsetze. — München: Franz Eher Nachf., 1942. — 599 S.

Haushofer, Karl. Weltmeere und Weltmachte. — Berlin: Zeitgeschichte-Verlag, 1937. — 288 S.

Henning, Richard; Korholz, Leo. Einfiihrung in die Geopolitik. — Leipzig — Berlin: B.K. Teubner, 1933. — 128 S.

Hitler, Adolf. Mein Kampf. — München: Zentralverlag des NSDAP, Franz Eher Nachf, GmbH, 1925–1927.

Hitler, Adolf. My New Order. — New York: Reynal and Hitchkock, 1941. — 1008 p.

Karpathen-Ukraine. — New York: Ukrainian Press Service, 1938. — 67 S.

M.S. Ukraine und die Nationalitatenpolitik Moskaus. — [Printed in USA], 1938. — 102 S.

Radig, Werner. Germanischer Lebensraum. — Stuttgart: Franckische Verlagshandlung, 1934. — 79 S.

Rosenberg, Alfred. Blut und Ehre: Ein Kampf fur deutsche Wiedergeburt. — München: Zentralverlag der NSDAP, 1935. — 384 S.

Rosenberg, Alfred. Der Mythus des 20. Jahrhunderts: Eine Wertung des seelisch-geistigen Gestaltenkampfe unserer Zeit. — München: Hoheneichen-Verlag, 1936. — 712 S.

Rosenberg, Alfred. Der Zukunftsweg einer deutschen Außenpolitik. — München: Verlag Frz. Eher Kachf., 1927. — 144 S.

Rosenberg, Alfred. Kampf urn die Macht: Aufsatze von 1921–1932. — München: Zentralverlag des NSDAP, Franz Eher Nachf, 1937. — 797 S.

Schwertfeger, Bernhard. Deutschland und RuBland im Wandel der europaischen Bundnisse. — Hannover: Sponholtz, 1939. — 72 S.

The Foreign Policy of the Powers. — New York: Harper & Brothers, 1935. — 161 p.

Ukraine von gestem und heute. — Berlin: Verlag Bernard & Graffe, o.J. — 61 S.

1.4. Периодическая печать СССР 1938–1945 гг.

Газеты:

Безбожник: Орган Центрального совета Союза воинствующих безбожников СССР.

Известия советов депутатов трудящихся СССР: Орган Верховного Совета СССР.

Красная звезда: Орган Народного комиссариата обороны СССР.

Литературная газета: Орган Правления ССП СССР.

Правда: Орган ЦК ВКП(б).

Журналы:

Агитатор и пропагандист Красной Армии: Орган Главного политического управления РККА.

Антирелигиозник: Орган Центрального совета Союза воинствующих безбожников СССР.

Безбожник: Орган Центрального совета Союза воинствующих безбожников СССР.

Журнал Московской Патриархии: Орган Московской Патриархии.

Исторический журнал: Орган Института истории АН СССР.

Новое время: Издание газеты «Труд».

Партийное строительство: Орган ЦК ВКП(б).

Под знаменем марксизма: Философский общественно-экономический журнал.

1.5. Источники личного характера

Алдан А.Г. Армия обреченных. — Нью-Йорк: Издательство «Архив РОА», 1969. — 128 с.

Арнгольд Г.Д. Имя мое: Воспоминания, статьи, документы, выступления. — М.: АНО «Центр немецкой культуры», 2008. — 127 с.

Ауман В.А. Две жизни — одна судьба. — М.: АНО «Брайтенарбайт», АНО «Центр немецкой культуры», 2004. — 71с.

Байдалаков В.М. Да возвеличится Россия. Да гибнут наши имена…: Воспоминания председателя НТС 1930–1960 гг. — М.: Б.и., 2002. — 122 с.

Боголепов И. В отмщение за Мадрид. В 2-х тт. — Б.м.: Б.и., 1977. — 784+377 с.

Вольтер Г. Зона полного покоя: Российские немцы в годы войны и после нее. — М.: Варяг, 1998. — 416 с.

Джилас М. Лицо тоталитаризма. — М.: Новости, 1992. — 539 с.

Дневники Йозефа Геббельса: Прелюдия «Барбароссы» / Публ. А.Б. Агапова. — М.: Дашков и К^0, 2005. — 504 с.

Жизнь в оккупации: Пушкин — Гатчина — Эстония: Дневник Люси Хордикайнен. — СПб.: Изд-во Санкт-Петерб. ун-та, 1999. — 148 с.

За блокадным кольцом: (Воспоминания) / Публ. И.А. Ивановой. — СПб.: ИПК «Вести», 2007. — 568 с.

Кара-Мурза С.Г. «Совок» вспоминает. — М.: Эксмо, 2002. — 382 с.

Киселев А., прот. Облик генерала А.А. Власова: (Записки военного священника). — Нью-Йорк: Издательство «Путь к жизни», 1980. — 228 с.

Лукин М.Ф. Мы не сдаемся, товарищ генерал! // Огонек. 1964. № 47. — С. 26–30.

Луценко Ю.Ф. Политическая исповедь: Документальные повести о Второй мировой. — М.: Посев, 2011. — 432 с.

Малышев В.А. «Пройдет десяток лет, и эти встречи уже не восстановишь в памяти»: Дневник наркома // Источник. 1997. № 5. — С. 103–147.

Ортенберг Д.И. Сталин, Щербаков, Мехлис и другие. — М.: МП «Кодекс», 1995. — 206 с.

П.Н. Краснов: «Вождь, который спасет Россию, может появиться только в самой России»: (Публ. и предисл. Е.Г. Кривошеевой) // ВИЖ. 2001. № 4. — С. 70–79.

Партизанская война на Украине: Дневники командиров: 1941–1944. — М.: Центрполиграф, 2010. — 670 с.

Письма А.М. Панкратовой // ВИ. 1988. № 11. — С. 54–79.

Плюкфельдер Р.В. Чужой среди своих: Кн. 1: Невыездной. — М.: Общественная академия наук российских немцев, 2008. — 576 с.

По обе стороны фронта: Письма советских и немецких солдат 1941–1945 гг. / Сост. А.Д. Шиндель. — М.: Соль, 1995. — 221 с.

Пiгiдо-Правобережний Ф. «Велика вiтчизняна вiйна»: Спогади та роздуми очевидця. — Киïв: Смолоскип, 2002. — 287 с.

Риббентроп И., фон. Между Лондоном и Москвой: Воспоминания и последние записи. — М.: Мысль, 1996. — 331 с.

Риббентроп И., фон. Тайная дипломатия III рейха. — Смоленск: Русич; М.: Мысль, 1999. — 448 с.

Русские шли волна за волной: Беседа американского профессора Урбана с бывшим послом в СССР А. Гарриманом (1979 г.) // Родина. 1991. № 6–7. — С. 49.

Русский корпус на Балканах во время II Великой войны: Воспоминания соратников и документы. Сб. 2 / Под ред. Н.Н. Протопопова, И.Б. Иванова. — СПб.: Изд. СПбГУ, 1999. — 460 с.

«Свершилось. Пришли немцы!»: Идейный коллаборационизм в СССР в период Великой Отечественной войны. — М.: РОССПЭН, 2012. — 325 с.

Симонов К.М. Глазами человека моего поколения. — М.: Книга, 1990. — 419 с.

Судоплатов П. Разведка и Кремль: Записки нежелательного свидетеля. — М.: Гея, 1996. — 507 с.

Трушнович Я.А. Русские в Югославии и Германии в 1941–45 гг. // Новый часовой. 1994. № 2. С. 140–172.

Устрялов М.В. Повседневная жизнь калужан в годы войны: Дневник врача 1941–1944 гг. — Калуга: Золотая аллея, 2010. — 160 с.

Фоминых И. Как был пойман предатель Власов // Известия. 1962. 7 октября. С. 2.

Хольстон-Смысловский Б.А. Первая русская национальная армия против СССР. Война и политика. — М.: Вече, 2011. — 400 с.

Что было бы с Россией? Из застольных разговоров Гитлера в Ставке германского Верховного главнокомандования // Знамя. 1993. № 2. — С. 130–175.

Чуковский К. Дневник 1930–1969. — М: Современный писатель, 1994. — 558 с.

Штрик-Штрикфельдт В.К. Против Сталина и Гитлера. — Франкфуртна-Майне: Посев, 1975. — 439 с.

Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь: Воспоминания в 3 т. — М.: Советский писатель, 1990.

Das politische Tagebuch Alfred Rosenbergs 1934/35 und 1939/40. — Miinchen: Deutscher Taschenbuch Verlag, 1964. — 264 S.

Kleist, Peter. The European Tragedy. — Isle of Man: Times Press, 1965. — 201 p.

Werth, Alexander. Moscow War Diary. — New York: Alfred A. Knopf, 1942. — 297 p.

II. ЛИТЕРАТУРА

Абдулатипов Р.Г. Заговор против нации: Национальное и националистическое в судьбах народов. — СПб.: Лениздат, 1992. — 191 с.

Абрамович А. В решающей войне: Участие и роль евреев СССР в войне против нацизма. — СПб.: ДЕАН, 1999. — 750 с.

Абрамян Э. Кавказцы в абвере. — М.: Быстрое, 2006. — 352 с.

Агурский М. Идеология национал-большевизма. — М.: Алгоритм, 2003. — 320 с.

Адибеков Г.М. Коминтерн после формального роспуска (1943–1944 гг.) // ВИ. 1997. № 8. — С. 28–41.

Айнутдинов А.К. Татарская фронтовая печать (1942–1945 гг.). Автореф. дис… канд. ист. наук. — Казань: Казанский гос. университет, 1971. — 25 с.

Аирапетов А.Г., Молотков С.Н. Вермахт в войне против СССР (историко-психологический аспект) // ННИ. 2010. № 4. С. 32–46.

Александров К.М. Мифы о генерале Власове. — М.: Посев, 2010. — 256 с.

Александров К.М. Офицерский корпус армии генерал-лейтенанта А.А. Власова, 1944–1945. — М.: Посев, 2009. — 1120 с.

Александров К.М. Послесловие к документу // Новый часовой. 1994. №2. — С. 180–184.

Алиев И.И. Этнические репрессии. — М.: РадиоСофт, 2008. — 472 с.

Алов А.А., Владимиров Н.Г. Буддизм в России. — М: Институт наследия, 1996. — 68 с.

Алов А.А., Владимиров Н.Г. Иудаизм в России. — М.: Институт наследия. 1997. — 98 с.

Андреева Е. Генерал Власов и Русское Освободительное Движение. — Лондон: Overseas Publishing Interchange, 1990. — 370 с.

Антипартизанская война в 1941–1945 гг. / Под общ. ред. А.Е. Тараса. — М.: ACT; Минск: Харвест, 2005. — 400 с.

Артамошин С.В. Карл Хаусхофер и формирование немецкой школы геополитики // Диалог со временем. — М.: Едиториал УРСС, 2003. — С. 319–331.

Артемьев А.П. Братский боевой союз народов СССР в Великой Отечественной войне. — М.: Мысль, 1975. — 199 с.

Архiви окупацiï, 1941–1944. Т. I. — Киïв: ВД «Киево-Могiлянська академiя», 2008. — 872 с.

Баберовски Й. Красный террор: История сталинизма. — М.: РОС-СПЭН, 2007. — 278 с.

Байрау Д. Пропаганда как механизм самомобилизации // ОИ. 2008. № 1.С. 91–99.

Баликоев Т.М., Медоев Е.О. Национальная политика Советского государства на Северном Кавказе в годы Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.). — Владикавказ: Северо-Осетинский гос. университет, 2001. — 145 с.

Балтийский путь к свободе: Опыт ненасильственной борьбы стран Балтии в мировом контексте. — Рига: Zelta grauda, 2006. — — 511 с.

Барбер Дж. Роль патриотизма в Великой Отечественной войне // Россия в XX веке: Историки мира спорят. — М.: Институт Российской истории РАН, 1994. — С. 447–452.

Барон Н. Власть и пространство: Автономная Карелия в Советском государстве: 1920–1939. — М.: РОССПЭН, 2011. — 400 с.

Барышников В.Н. Блокада Ленинграда и Финляндия: 1941–1944. — СПб — Хельсинки: Johan Beckman Institute, 2002. — 300 с.

Барышников В.Н. От прохладного мира к Зимней войне: Восточная политика Финляндии в 1930-е годы. — СПб.: Изд-во СПбГУ, 1997. — 353 с.

Барышников Н.И., Барышников В.Н., Федоров ВТ. Финляндия во Второй мировой войне. — Л.: Лениздат, 1989. — 336 с.

Басилов В.Н. К 50-летию победы над германским фашизмом // Этнографическое обозрение. 1995. № 2. — С. 3–21.

Басхаев А.Н. Буддийская церковь Калмыкии: 1900–1943 гг. — Элиста: Джангар, 2007. — 240 с.

Басхаев А.Н. Германская оккупация части территории Калмыкии в августе 1942 — январе 1943 годов // Великая Отечественная война: события, люди, истории. — Элиста: АЛЛ «Джангар», 2001. — С. 127–138.

Батыгин Г.С., Девятко И.Ф. Еврейский вопрос: Хроника 40-х гг. // Вестник РАН. 1993. Т. 63. № 1. — С. 63–75.

Безугольный А.Ю. Народы Кавказа и Красная Армия: 1918–1945 годы. — М.: Вече, 2007. — 512 с.

Безугольный А.Ю. Ни войны, ни мира: Положение на советско-турецкой границе и меры советского руководства по предотвращению турецкой угрозы в первый период Великой Отечественной войны // Военно-исторический архив. 2003. № 5. — С. 53–76.

Безугольный А.Ю., Бугай Н.Ф., Кринко Е.Ф. Горцы Северного Кавказа в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.: Проблемы истории, историографии и источниковедения. — М.: Центрполиграф, 2012. — 479 с.

Безыменский Л.А. Гитлер и Сталин перед схваткой. — М: Вече, 2000. — 512 с.

Безыменский Л.А. Особая папка «Барбаросса». — М.: АПН, 1972. — 332 с.

Бекирова Г. Крым и крымские татары в XIX–XX веках: Сб. ст. — М.: Б.и., 2005. — 293 с.

Белов Ю. XX съезд: Сталин и Хрущев // Советская Россия. 1996. 24 февраля. — С. 2.

Бенигсен А. Мусульмане в СССР. — Париж: Б.и., 1983. — 87 с.

Бердинских В.А. Спецпоселенцы: Политическая ссылка народов Советской России. — Киров: Б.и., 2003. — 528 с.

Блюм А.В. Еврейский вопрос под советской цензурой: 1917–1991. — СПб.: Петерб. еврейский университет, 1996. — 185 с.

Болдырев Ю.А., Васильев С.С. Творческая интеллигенция Северного Кавказа в годы оккупации (1942–1943) // Проблемы истории массовых политических репрессий в СССР: Мат-лы I регион, науч. конф. — Краснодар: Б.и., 2003. — С. 63–76.

Болотов С.В. Русская Православная Церковь и международная политика СССР в 1930-е — 1950-е годы. — М.: Изд-во Крутицкого подворья, 2011. — 315 с.

Борисов (Ильин) И.В. Военная пресса калмыков (журнал «Калмык»). — М.: Б.и., 2009. — 46 с.

Борозняк А.И. «Это была преступная расово-идеологическая война»: Нацистская агрессия против СССР в исторической памяти современных немцев // РИ. 2012. № з. — С. 174–186.

Бочкарев А. Критика чистого чувства: Национал-социалистическая Перестройка большевистской России периода германской военной оккупации (1941–44 гг.). — Ставрополь: Юж.-рус. коммер.-изд. товарищество, 1996. — 717 с.

Бракель А. Межнациональные конфликты как следствие национальной политики советской и немецкой властей (1939–1944) // Беларусь i Германiя: гiсторыя i сучаснасць: матэрыялы Мiжнароднай навуковай канферэнцыi. Мiнск, 2004. Вып. 3. — С. 77–84.

Бранденбергер Д.Л. Национал-большевизм: Сталинская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931–1956). — СПб.: Издательство ДНК, 2009. — 415 с.

Бровко Л.Н. Церковь и Третий рейх. — СПб.: Алетейя, 2009. — 472 с.

Бугай Н.Ф. 40–50-е годы: Последствия депортаций народов (Свидетельствуют архивы НКВД — МВД СССР) // История СССР. 1992. № 1. — С. 122–143.

Бугай Н.Ф. Государственная политика в сфере национальных отношений в условиях «социалистического эксперимента» // Россия в XX веке. Проблемы национальных отношений. — М.: Наука, 1999. — С. 306–312.

Бугай Н.Ф. Депортация // Коммунист. 1991. № 3. — С. 123–128.

Бугай Н.Ф. Л. Берия — И. Сталину: «Согласно Вашему указанию…» — М.: АИРО-ХХ, 1995. — 319 с.

Бугай Н.Ф. Народы Украины в «Особой папке Сталина». — М.: Наука, 2006. — 271с.

Бугай Н.Ф. О депортации народов из Прибалтики в 40–50-е годы // Молодая гвардия. 1993. № 4. — С. 213–223.

Бугай Н.Ф., Гонов A.M. Кавказ: Народы в эшелонах (20–60-е годы). — М.: ИНСАН, 1998. — 368 с.

Буковина: iсторичний нарис. — Чернiвцi: Зелена Буковина, 1998. — 416 с.

Бурдей Г.Д. Историк и война, 1941–45 гг. — Саратов: Издательство Саратовского университета, 1991. — 259 с.

Буханов В.А. Гитлеровский «новый порядок» в Европе и его крах: 1939–1945. (Идейно-политические проблемы). — Екатеринбург: Изд-во Уральского университета, 1994. — 168 с.

В семье единой: Национальная политика партии большевиков и ее осуществление на Северо-западе России в 1920–1950-е годы. — Петрозаводск: Изд-во Петрозаводского ун-та, 1998. — 289 с.

Вайнахи и имперская власть: Проблема Чечни и Ингушетии во внутренней политике России и СССР (начало XIX — середина XX в.) / Кол. авт. — М.: РОССПЭН, 2011. — 1094 с.

Васильев A.M. Россия на Ближнем и Среднем Востоке: От мессианства к прагматизму — М.: Наука, 1993. — 397 с.

Васильева О.Ю. Русская Православная Церковь в 1927–1943 годах // ВИ. 1994. № 4. — С. 35–46.

Васильева О.Ю. Русская Православная Церковь в политике Советского государства в 1943–1948 гг. — М.: ИРИ РАН, 2001. — 214 с.

Васильченко А.В. Аненербе: «Наследие предков» без мифов и тайн. — М.: РИПОЛ классик, 2005. — 452 с.

Ватлин А.Ю. Германия в XX веке. — М.: РОССПЭН, 2002. — 336 с.

Ватлин А.Ю. «Ну и нечисть»: Немецкая операция НКВД в Москве и Московской области 1936–1941 гг. — М.: РОССПЭН, 2012. — 342 с.

Ватлин А. Смерть Коминтерна // Родина. 1991. № 6–7. — С. 84.

Вашкау Н.Э. Культурные связи Немецкой автономии на Волге с Германией в 1918–1933 гг. // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 4. История. Философия. Волгоград, 1997. Вып. 2. — С. 55–64.

Вашкау Н.Э., Алексеева Е.А. Российские немцы в «Трудармии» // Вторая мировая война и преодоление тоталитаризма. — М.: Памятники ист. мысли, 1997. — С. 56–63.

Вдовин A.M. Национальный вопрос и национальная политика в СССР в годы Великой Отечественной войны: мифы и реалии // Вестник Московского университета. Сер. 8. История. 2003. № 5. — С. 24–55.

Вдовин А. И. Русские в XX веке: Трагедии и триумфы великого народа. — М.: Вече, 2013. — 624 с.

Вдовин А.И. Эволюция национальной политики СССР: 1917–1941 гг.// Вестник Моск. ун-та. Сер. 8. История. 2002. № 3. — С. 3–54.

Великая Отечественная война: Энциклопедия. — М.: Советская энциклопедия, 1985. — 832 с.

Вербицкий Г.Г. Остарбайтеры: История россиян, насильственно вывезенных на работы в Германию во время Второй мировой войны. — СПб.: Изд-во СПбГУ, 2004. — 240 с.

Веригин С.Г. Образование Карело-Финской ССР и освоение «новых территорий» в 1940–1941 годах // ОИ. 2008. № 1. С. 150–155.

Веригин С.П, Лайдинен Э.П., Чумаков Г.В. СССР и Финляндия в 1941–1944 годах: неизученные аспекты военного противостояния // РИ. 2009. №3. — С. 90–103.

Верт А. Россия в войне 1941–1945 гг. — М.: Прогресс, 1967. — 774 с.

Верт Н. История Советского государства. — М.: Прогресс-академия, 1995. — 543 с.

Bemme В. Образ России как расово-идеологического врага в германском руководстве накануне нападения на Советский Союз в 1941 г. // Германия и Россия в XX веке: Две тоталитарные диктатуры, два пути к демократии: Материалы межд. науч. конф. — Кемерово: Б.и., 2001. — С. 305–318.

Военная история Государства Российского: История Великой Победы. — М.: Animi Fortitudo, 2007. — 328 с.

Война и ислам на Северном Кавказе XIX–XX вв. — М.: РАН, 2000. — 52 с.

Война и общество, 1941–1945. В 2 кн. / Под ред. Г.Н. Севастьянова. — М.: Наука, 2004; Кн. 1. — 480 с; Кн. 2. — 411 с.

Война на Дону: 1942–1943: Мат-лы межд. науч. конф. — Воронеж: Изд-во «Истоки», 2008. — 744 с.

Война на уничтожение: Нацистская политика геноцида на территории Восточной Европы: Мат-лы межд. науч. конф. — М.: Фонд «Историческая память», 2010. — 504 с.

Война. Народ. Победа: Мат-лы межд. науч. конф., Москва, 15–16 марта 2005 года. — М.: Наука, 2008. — 470 с.

Волков Ф.Д. Взлет и падение Сталина. — М.: Спектр, 1992. — 336 с.

Волкогонов Д.А. Морально-политический фактор Великой Победы // Вопросы философии. 1975. № 3. — С. 10–14.

Вопросы германской истории: Сб. науч. трудов. — Днепропетровск: Пороги, 2007. — 410 с.

Вторая мировая и Великая Отечественная войны в учебниках истории стран СНГ и ЕС: Проблемы, подходы, интерпретации (Москва, 8–9 апреля 2010 г.): Мат-лы межд. конф. — М.: РИСИ, 2010. — 472 с.

Вторая мировая: Иной взгляд: Историческая публицистика журнала «Посев». — М.: Посев, 2008. — 528 с.

Вылцан М.А. Депортация народов в годы Великой Отечественной войны // Этнографическое обозрение. 1995. № 3. — С. 26–44.

Галактионов Ю.В. Германский фашизм в зеркале историографии 20–40-х годов: Новое прочтение. — Кемерово: Кузбассвузиздат, 1996. — 172 с.

Галицкий В.П. «…Для активной подрывной деятельности в тылу у Красной Армии» // ВИЖ. 2001. № 1. — С. 17–25.

Галкин А.А. Германский фашизм. — М.: Наука, 1989. — 352 с.

Гасанлы Дж. П. СССР — Иран: Азербайджанский кризис и начало холодной войны (1941–1946 гг.). — М.: Герои Отечества, 2006. — 560 с.

Гасанлы Дж. П. СССР — Турция: От нейтралитета к холодной войне (1939–1953). — М.: Центр пропаганды, 2008. — 664 с.

Гасанов И.Б. Национальные стереотипы и «образ врага». — М.: ГАУ, 1994. — 40 с.

Гейден Г. Критика немецкой геополитики. — М.: Издательство иностранной литературы, 1960. — 307 с.

Герман А.А. Немецкая автономия на Волге: 1918–1941. Ч. 2: Автономная республика. 1924–1941. — Саратов: Изд-во Саратовского ун-та, 1994. — 416 с.

Герман А.А., Курочкин А.Н. Немцы СССР в трудовой армии (1941–1945). — М.: Готика, 1998. — 208 с.

Герман А., Шульга И. «Не бывать фашистской свинье в нашем советском огороде»: Советские немцы на фронте и в тылу врага // Родина. 2010. №5. — С. 28–31.

Германия и Россия в XX веке: Две тоталитарные диктатуры, два пути к демократии: Мат-лы межд. науч. конф. (г. Кемерово, 19–22 сентября 2000 г.). — Кемерово: Западносиб. центр германских исследований, 2001. — 500 с.

Германский империализм и Вторая мировая война: Мат-лы науч. конф. Комиссии историков СССР и ГДР (14–19 декабря 1959 г.). — М.: Изд-во иностранной литературы, 1961. — 551 с.

Гилязов И.А. Коллаборационистское движение среди тюрко-мусульманских военнопленных и эмигрантов в годы Второй мировой войны: Дис… докт. ист. наук. — Казань: Казанский гос. университет, 2000. — 374 с.

Гилязов И.А. Легион «Идель-Урал». — М.: Вече, 2009. — 304 с.

Гилязов И. Тюрко-мусульманские народы СССР в предвоенных планах нацистской Германии // Война на уничтожение: Нацистская политика геноцида на территории Восточной Европы: Мат-лы межд. науч. конф. (Москва, 26–28 апреля 2010 года). — М.: Фонд «Историческая память», 2010. — С. 201–219.

Гинцберг Л.И. Ранняя история нацизма: Борьба за власть. — М.: Вече, 2004. — 384 с.

Глаубе Г. Загадочная смерть бригадефюрера Каминского // Эхо войны. 2007. №1. — С. 31–32.

Гогун А. Между Гитлером и Сталиным: Украинские повстанцы. — СПб.: Издательский дом «Нева», 2004. — 416 с.

Голдин В.И. Роковой выбор: Русское военное зарубежье в годы Великой Отечественной войны. — Архангельск — Мурманск: СОЛТИ, 2005. — 616 с.

Гордина Е.Д. Историко-патриотическое воспитание в годы Великой Отечественной войны //ВИ. 2011. № 12. — С. 58–71.

Горелкин В.А. Пропагандистская деятельность нацистской Германии среди военнослужащих Красной Армии и населения временно оккупированных территорий СССР в период Великой Отечественной войны 1941–1945: Дис… канд. ист. наук. — Волгоград: Волгоградский гос. ун-т, 2003. — 197 с.

Горинов М.М. Будни осажденной столицы: Жизнь и настроения москвичей (1941–42 гг.) // ОИ. 1996. № 3. — С. 3–28.

Горлов А.С. Патриотическая пропаганда в годы Великой Отечественной войны // Германия в судьбе историка: Сб. ст., посвященных 90-летию Я.С. Драбкина. — М.: Собрание, 2008. — С. 194–204.

Горлов А. С. Советская пропаганда в годы Великой Отечественной войны: институциональные и организационные аспекты: Дис… канд. ист. наук. — М.: РГУТС, 2009. — 270 с.

Городецкий Г. Роковой самообман: Сталин и нападение Германии на Советский Союз. — М.: РОССПЭН, 2008. — 384 с.

Горьков Ю.А. Государственный Комитет Обороны постановляет (1941–1945): Цифры, документы. — М: ОЛМА-Пресс, 2002. — 572 с.

Горяева Т.М. «Мы предчувствовали полыханье…»: Образ противника в советской пропаганде в годы Великой Отечественной войны // Единство фронта и тыла в Великой Отечественной войне (1941–1945): Мат-лы Всерос. науч.-практ. конф. 21–22 апр. 2005 г. / Отв. ред. А.А. Чернобаев. — М.: Academia, 2007. — С. 107–113.

Горяева Т.М. Политическая цензура в СССР: 1917–1991 гг. — М.:РОС-СПЭН, 2009. — 407 с.

Гофман Й. Сталинская война на уничтожение: Планирование, осуществление, документы. — М.: ACT, 2006. — 359 с.

Градосельский В.В. Комплектование Красной Армии в годы Великой Отечественной войны // Единство фронта и тыла в Великой Отечественной войне (1941–1945): Мат-лы Всерос. науч.-практ. конф. 21–22 апр. 2005 г. / Отв. ред. А.А. Чернобаев. — М.: Academia, 2007. С. 63–72.

Гречко А.А. Битва за Кавказ. — М.: Воениздат, 1967. — 424 с.

Грибков И., Жуков Д. Особый штаб «Россия». — М.: Вече, 2011. — 464 с.

Грибков И. Хозяин брянских лесов: Бронислав Каминский, Русская освободительная народная армия и Локотское окружное самоуправление. — М.: Московский писатель, 2008. — 116 с.

Григорьева О.И. Формирование образа Германии советской пропагандой в 1933–1941 гг.: Дис…. канд. ист. наук. — М.: МГУ им. М.В. Ломоносова, 2008. — 240 с.

Гришин Я.Я. Упущенные возможности. — Казань: Казанский гос. ун-т им. В.И. Ульянова-Ленина, 2006. — 382 с.

Гудрик-Кларк Н. Оккультные корни нацизма: Тайные арийские культы и их влияние на нацистскую идеологию. — М.: Эксмо, 2004. — 576 с.

Гурвич К.С. К вопросу о влиянии Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. на ход этнических процессов в СССР // Советская этнография. 1976. № 1. — С. 39–48.

Гуркин В.В. О людских потерях на советско-германском фронте в 1941–45 гг. // НИИ. 1992. № 3. — С. 219–224.

Деметер Н., Бессонов Н., Кутенков В. История цыган — новый взгляд. — Воронеж: ИПФ «Воронеж», 2000. — 336 с.

Денищук О.С. Боротьба УПА проти нiмецьких окупантiв. В 2-х тт. — Рiвне: ППДМ, 2008. — Т. I: Волинь. — 448 с; Т. II: Галичина та Схiдна Украïна. — 218 с.

Деннингхаус В. В тени «Большого Брата»: Западные национальные меньшинства в СССР (1917–1938 гг.). — М.: РОССПЭН, 2011. — 727 с.

Джемилев М. Национально-освободительное движение крымских татар. — Симферополь: Оджакъ, 2005. — 72 с.

Дмитрук К. Жовто-блакитнi банкроти: Документальни нариси, памфлети, публiцистичнi статтi. — Киïв: Днiпро, 1982. — 399 с.

Доронина Н.В. Нацистская пропаганда на оккупированных территориях Ставрополья и Кубани в 1942–1943 гг.: цели, особенности, крах. — Пятигорск: ПГЛУ, 2012. — 151 с.

Дробязко С.И. Восточные формирования в составе вермахта, 1941–1945 гг.: Дис… канд. ист. наук. — М: ИВИ РАН, 1997. — 208 с.

Дробязко С.И. Под знаменами врага: Антисоветские формирования в составе германских вооруженных сил, 1941–1945. — М.: Эксмо, 2004. — 604 с.

Дробязко С.И., Романько О.В., Семенов К.К. Иностранные формирования Третьего рейха. — М.: ACT: Астрель, 2009. — 845 с.

Дрожжин С.И. Третий рейх и «русский вопрос». — М: Вече, 2010. — 336 с.

Другая война: 1939–1945. — М: РГГУ, 1996. — 490 с.

Дужий П. Степан Бандера — символ наци: Ескiзний нарис про життя i дiяльнiсть провiдника ОУН. Т. I. — Львiв: Галицька видавнича спiлка, 1996. — 190 с.

Дюков А. Второстепенный враг: ОУН, УПА и решение «еврейского вопроса»: Монография. — М.: REGNUM, 2008. — 152 с.

Дюков А.Р. Милость к падшим: Советские репрессии против нацистских пособников в Прибалтике. — М.: Фонд «Историческая память», 2009. — 176 с.

Дюков А. Миф о геноциде: Репрессии Советских властей в Эстонии (1940–1953). — М.: Яковлев, 2007. — 138 с.

Дюков А.Р. Операция «Зимнее волшебство»: нацистская истребительная политика и латвийский коллаборационизм. — М.: Фонд «Историческая память», 2011. — 24 с.

Евреи в Советской России (1917–1967). — Иерусалим: Библиотека-Алия, 1975. — 273 с.

Ерин М.Е. Советское руководство в восприятии нацистской верхушки в годы Второй мировой войны // ВИ. 2011. № 2. — С. 90–98.

Ермаков A.M. Германская армия и Холокост. — Ярославль: Изд-во ЯГПУ им. К.Д. Ушинского, 2004. — 200 с.

Ермолов И.Г. Здравоохранение и социальная политика на оккупированной территории РСФСР // ВИ. 2010. № 10. С. 72–79.

Ермолов И.Г. Оккупационная политика Германии на юге СССР: 1941–1943 гг. // ВИ. 2009. № 5. — С. 76–86.

Ермолов И.Г. Русское государство в немецком тылу. — М.: Центрполиграф, 2009. — 252 с.

Ермолов И. Три года без Сталина: Оккупация: Советские граждане между нацистами и большевиками: 1941–1944. — М.: Центрполиграф, 2010. — 383 с.

Ермолов И.Г. Школьное и профессиональное образование на оккупированных территориях РСФСР // ВИ. 2009. № 12. — С. 44–52.

Ермолов И.Г. Юридическая деятельность «нового порядка» на оккупированных территориях РСФСР // ВИ. 2010. № 5. С. 52–62.

Жиромская В.Б., Араловец Н.А. Демографические последствия Великой Отечественной войны // Россия в XX веке: Война 1941–1945 годов: современные подходы. — М.: Наука, 2005. — С. 533–549.

Жуков Д.А. 29-я гренадерская дивизия СС «Каминский». — М.: Вече, 2009. — 304 с.

Жуков Д.А. Власовцы и нацистская пропаганда. — М.: Б.и., 2000. — 40 с.

Жуков Д.А. Л.З. Мехлис: «Вы коммунист и обязаны уметь вести пропаганду, чтобы морально обессилить противника»: Советская спецпропаганда в предвоенные годы // ВИЖ. 2008. № 2. — С. 38–42.

Жуков Д. Оккультизм в Третьем рейхе. — М.: Яуза, 2006. — 320 с.

Жуков Д.А. РННА: Враг в советской форме. — М.: Вече, 2012. — 336 с.

Жуков Д.А. Русская полиция. — М.: Вече, 2009. — 304 с.

Жуков Д.А., Ковтун И.И. 1-я Русская бригада СС «Дружина». — Вече,

2010. — 368 с.

Жуков Д.А., Ковтун И.И. РННА: Враг в советской форме. — М.: Вече, 2012. — 336 с.

Жуков Д.А., Ковтун И.И. Русская вспомогательная полиция. — М.: Академия поэзии — «Московский писатель», 2009. — 68 с.

Жуков Д.А., Ковтун И. Русские эсэсовцы. — М.: Вече, 2010. — 464 с.

Жуков Ю.Н. Тайны Кремля: Сталин, Молотов, Берия, Маленков. — М.: Терра — кн. клуб, 2000. — 688 с.

Жумарь С.В. Оккупационная периодическая печать на территории Беларуси в годы Великой Отечественной войны. — Минск: БелНИИДАД, 1996. — 284 с.

Журавлев Е.И. Гражданский коллаборационизм на юге России в годы Великой Отечественной войны // РИ. 2009. № 6. С. 70–79.

За рамками тоталитаризма: Сравнительные исследования сталинизма и нацизма. — М: РОССПЭН, 2011. — 677 с.

Забытый агрессор: Румынская оккупация Молдавии и Транснистрии. — М: Фонд «Историческая память», 2011. — 168 с.

Залепеев В.Н. Министерство пропаганды нацистской Германии // ВИ. 2012. №2. — С. 104–112.

Зарубежная литература о национальных отношениях в СССР: Реферативный сборник. — М.: АН СССР, ИНИОН, 1991. — 130 с.

Земсков В.Н. Проблема советских перемещенных лиц // Россия в XX веке: Война 1941–1945 годов: современные подходы. — М.: Наука, 2005. — С. 512–532.

Зима В.Ф. Менталитет народов России в войне 1941–1945 годов. — М.: ИРИ РАН, 2000. — 277 с.

Зимняя война 1939–1940. Кн. 1: Политическая история. — М.: Наука, 1998. — 382 с; Кн. 2: И.В. Сталин и финская кампания (Стенограмма совещания при ЦК ВКП(б)). — М.: Наука, 1999. — 295 с.

Зубков С. Третий рейх под знаменем оккультизма. — М.: Вече, 2007. — 304 с.

Зубкова Е.Ю. Прибалтика и Кремль, 1940–1953. — М.: РОССПЭН, 2008. — 351с.

Зубкова Е.Ю. Общество, вышедшее из войны: Русские и немцы в 1945 году // ОИ. 1995. № 3. — С. 90–100.

Ибрагимбейли Х.М. Битва за Кавказ: Крах операции «Эдельвейс». — М.: Вече, 2012. — 416 с.

Ибрагимов М.М. Народы Северного Кавказа в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. — М.: Прометей, 1997. — 462 с.

Ибрагимов М., Хатуев И. Чеченская республика в период Великой Отечественной войны. — Нальчик: Эль-Фа, 2007. — 316 с.

Иванов В.Е. Национальные воинские части в СССР: Опыт строительства и применения. — Екатеринбург: Высшая школа МВД РФ, 1996. — 135 с.

Ивлев И.А., Юденков А.Ф. Оружием контрпропаганды: Советская пропаганда среди населения оккупированной территории СССР: 1941–1944 гг. — М.: Мысль, 1988. — 285 с.

Иголкин А. Пресса как оружие власти // Россия. XXI. 1995. № 11–12. — С. 68–86.

Идеологическая работа КПСС в действующей армии: 1941–1945 гг. — М.: Воениздат, 1985. — 270 с.

Ильюшин И. Нацистская политика и практика в отношении украинского и польского народов на территории их совместного проживания в 1939–1944 г. // Война на уничтожение: Нацистская политика геноцида на территории Восточной Европы: Мат-лы межд. науч. конф. (Москва, 26–28 апреля 2010 года). — М.: Фонд «Историческая память», 2010. — С. 305–322.

Ионг Л., де. Пятая колонна в Западной Европе. — М.: Вече, 2004. — 384 с.

Исаков К. 1941: Другие немцы: Была ли в Поволжье «пятая колонна» // Новое время. 1990. № 17. — С. 36–39.

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. В 6 т. — М.: Воениздат, 1960–1965.

История Калмыкии с древнейших времен до наших дней. В 3 т. — Элиста: ГУ «Издательский дом «Герел», 2009. — Т. 3. — 752 с.

История КПСС. В 6 т. — М., Политиздат, 1970. — Т. 5. — 607 с.

История партизанского движения в Российской Федерации в годы Великой Отечественной войны. 1941–1945. — М.: Атлантида — XXI век, ИздАТ, 2001. — 232 с.

Каганович Б.С. Евгений Викторович Тарле и петербургская школа историков. — СПб.: Дмитрий Булганин, 1996. — 135 с.

Кайкова O.K. Национальные районы и сельсоветы в РСФСР: Исторический опыт Советского государства в решении проблемы национальных меньшинств в 1920–1941 гг.: Дис… канд. ист. наук. — М.: МГУ им. М.В. Ломоносова, 2007. — 325 с.

Казанцев А. Третья сила: История одной попытки. — Франкфурт: Издательство «Посев», 1952. — 372 с.

Калинин П. Участие советских воинов в партизанском движении Белоруссии // ВИЖ. 1962. № 10. — С. 24-^*0.

Кантор Ю.З. Заклятая дружба: Секретное сотрудничество СССР и Германии в 1920–1930-е годы. — СПб.: Питер, 2009. — 336 с.

Кара-Мурза С.Г. Советская цивилизация от начала до Великой Победы. — М.: Эксмо, 2004. — 637 с.

Кашеваров А.Н. Государство и Церковь: Из истории взаимоотношений Советской власти и Русской Православной Церкви, 1917–45 гг. — СПб.: СПбГТУ, 1995. — 138 с.

Кенрик Д., Паксон Д. Цыгане под свастикой. — М.: Текст; Дружба народов, 2001. — 203 с.

Кенен Г. Между страхом и восхищением: «Российский комплекс» в сознании немцев, 1900–1945. — М.: РОССПЭН, 2010. — 511 с.

Кирсанов Н.А. Национальные формирования Красной Армии в Великой Отечественной войне 1941–45 гг. // ОИ. 1995. № 4. С. 116–126.

Кирсанов Н.А., Дробязко С.И. Великая Отечественная война 1941–1945 гг.: Национальные добровольческие формирования по разные стороны фронта // ОИ. 2001. № 6. — С. 60–75.

Клец В.К. Днепропетровская пресса оккупационного периода в годы Второй мировой войны в русле осуществления оккупационной политики // Вопросы германской истории: Сб. науч. тр. — Днепропетровск: РВВ ДНУ, 2002. — С. 112–119.

Климов АА. Обеспечение общественной безопасности внутренними войсками НКВД — МВД СССР на территории Западной Украины в 1940–1950-е годы // ВИЖ. 2008. № 12. — С. 13–20.

Клокова Г.В. История Холокоста на территории СССР в годы Великой Отечественной войны (1941–1945). — М.: НПЦ «Холокост», 1995. — 161с.

Ковалев Б.Н Коллаборационизм в России в 1941–1945 гг.: Типы и формы. — Великий Новгород: НовГУ им. Ярослава Мудрого, 2009. — 372 с.

Ковалев Б.Н. Нацистский оккупационный режим и коллаборационизм в России (1941–1944 гг.). — Великий Новгород: НовГУ им. Ярослава Мудрого, 2001. — 482 с.

Ковалев Б. «Фото русской сволочи»: Третий рейх глазами русских коллаборационистов // Родина. 2010. № 4. С. 101–104.

Коваль М.В. Украïна в Другiй свiтовiй i Великiй Вiтчизнянiй вiйнах. — Киïв: Альтернативи, 1999. — 336 с.

Ковтун И. «Унтерменш»: Технология ненависти. — Харьков: Винета, 2009. — 80 с.

Козак К.И. Германский оккупационный режим на территории Белоруссии, 1941–1944 гг.: историография и источники. — Минск: БГУ, 2006. — 268 с.

Козлов А.В. Волынская резня: Украинско-польское вооруженное противостояние в 1943–1944 гг. // ВИЖ. 2012. № 10. — С. 42–44.

Козлов Н.Д. Образ врага в сознании народа и отношение к нему в годы Великой Отечественной войны // Образ врага. — М.: ОГИ, 2005. — С. 10–26.

Козлов Н.Д. С волей к победе: Пропаганда и обыденное сознание в годы Великой Отечественной войны. — СПб.: Ленинградский гос. областной университет, 2002. — 312 с.

Кокурин А.И. Спецпереселенцы в СССР в 1944 г., или Год большого переселения // Отечественные архивы. 1993. № 5. — С. 98–111.

Колесник А.Н. РОА — власовская армия: Судебное дело генерала А.А. Власова. — Харьков: Простор, 1990. — 78 с.

Коллаборационизм и предательство во Второй мировой войне: Власов и власовщина (Москва, 12 ноября 2009 года): Мат-лы межд. кр. стола. — М.:РИСИ, 2010. — 224 с.

Комков Г.Д. На идеологическом фронте Великой Отечественной: 1941–1945. — М.: Наука, 1983. — 278 с.

Коммунистический режим и народное сопротивление: 1917–1991. — М.: Посев, 2002. — 80 с.

Конасов В.Б. Судьбы немецких военнопленных в СССР: Дипломатические, правовые и политические аспекты проблемы: Очерки и документы. — Вологда: Изд-во Волог. ин-та повышения квалификации пед. кадров, 1996. — 320 с.

Кондратьев Н. Оплачено кровью // Родина. 1991. № 6–7. — С. 6–8.

Коняев Н.М. Генерал Власов: Анатомия предательства. — М.: Вече, 2008. — 480 с.

Копелев Л.З. Новая реабилитация Сталина: Открытое письмо моим грузинским друзьям // Независимая газета. 1997. 27 февраля. — С. 2.

Копелев Л. О правде и терпимости. — Нью-Йорк: Khronika Press, 1982. — 96 с.

Коренюк Н. Трудно жить с мифами: Генерал Власов и Русская освободительная армия // Огонек. 1990. № 46. — С. 29–31.

Корнева Л.Н. Германская историография национал-социализма: Проблемы исследования и тенденции современного развития (1985–2005). — Кемерово: Кузбассиздат, 2007. — 277 с.

Косик В. Спецоперації НКВД-КГБ проти ОУН: Боротьба Москви проти українського націоналізму, 1933–1943: Дослідження методів боротьби. — Львів: Галицька видавнича спілка, 2009. — 160 с.

Косик В. Україна і Німеччина у другій світовой війни. — Париж — Нью-Йорк — Львів: Наукове товариство ім. Т. Шевченка, 1993. — 660 с.

Костырченко Г.В. В плену у «красного фараона»: Политические преследования евреев в СССР в последнее сталинское десятилетие. — М.: Международные отношения, 1994. — 397 с.

Костырченко Г.В. Советская цензура в 1941–1952 годах // ВИ. 1996. №11–12. — С. 87–94.

Костырченко Г.В. Сталин против «космополитов»: Власть и еврейская интеллигенция в СССР. — М.: РОССПЭН, 2010. — 415 с.

Костырченко Г.В. Тайная политика Сталина: Власть и антисемитизм. — М.: Международные отношения, 2001. — 778 с.

Котлярчук А. «В кузнице Сталина»: Шведские колонисты Украины в тоталитарных экспериментах XX века. — М.: РОССПЭН, 2012. — 222 с.

Котюков К.Л. Роковое разделение: Русская военная эмиграция в период Великой Отечественной войны на оккупированных территориях Советского Союза и Югославии. — М.: НПО «У Никитских ворот», 2012. — 192 с.

Кочеткова Т.Ю. Вопросы создания ООН и современная дипломатия // ОИ. 1995. № 1. — С. 28–48.

Криворотое В.И. Некоторые мысли к русской возрожденческой идее: Ст. и письма. — Мадрид, 1975. — 290 с.

Крикунов П. Казаки: Между Гитлером и Сталиным: Крестовый поход против большевизма. — М.: Яуза: Эксмо, 2006. — 607 с.

Крикунов В.П. Под угрозой расстрела или по доброй воле? // ВИЖ. 1994. №6. — С. 40–44.

Кринко Е.Ф. Жизнь за линией фронта: Кубань в оккупации (1942–1943 гг.). — Майкоп: Адыгейский гос. ун-т, 2000. — 242 с.

Кринко Е.Ф. Кавказ в планах Альфреда Розенберга // Кавказский сборник. Т. 3 (35). — М.: Русская панорама, 2006. — С. 107–121.

Кринко Е. Ф. Коллаборационизм в СССР в годы Великой Отечественной войны и его изучение в российской историографии // ВИ. 2004. № 11. — С. 153–164.

Кринко Е.Ф. Образы противника в массовом сознании советского общества в 1941–1945 годах // РИ. 2010. № 5. — С. 74–89.

Кринко Е.Ф. Оккупационный режим на Кубани (1942–1943 гг.): Дис… канд. ист. наук. — Майкоп: Адыгейский гос. ун-т, 1997. — 247 с.

Кропачев С.А., Кринко Е.Ф. Потери населения СССР в 1937–1945 гг.: Масштабы и формы: Отечественная историография. — М.: РОССПЭН, 2012, — 350 с.

Крысин М.Ю. Кого в Прибалтике провозглашают героями // ВИЖ. 2001. №5. — С. 70–75.

Крысин М.Ю. Крах «легиона Плехавичюса»: Из истории коллаборационизма в Литве // ВИЖ. 2013. № 2. — С. 21–25.

Крысин М.Ю. Почему не был создан Литовский легион СС?: Провал мобилизации 1943 года в Литве // ВИЖ. 2013. № 2. — С. 29–33.

Крысин М.Ю. Прибалтийский фашизм: История и современность. — М.: Вече, 2007. — 576 с.

Крысин М.Ю. Латышский легион СС: Вчера и сегодня. — М.: Вече, 2006. — 284 с.

Кудряшов С., Олейников Д. Оккупированная Москва: Как сложилась бы судьба России, победи нацисты // Родина. 1995. № 5. С. 11–19.

Кудряшов С. Предатели, «освободители» или жертвы войны?: Советский коллаборационизм (1941–1942) // Свободная мысль. 1993. № 14. — С. 84–98.

Кузьменко В.И. Нацистская оккупация Беларуси и народное сопротивление ей: Аспекты интеллектуального противостояния // Беларусь і Германія: Гiсторыя і сучаснасць: Матэрыялы Міжнароднай навуковай канферэнцьн. Мінск, 2004. Вып. 3. — С. 121–124.

Кузьменко В.И., Токарев Н.В. Политика немецко-фашистских оккупационных властей в отношении научной интеллигенции Беларуси (1941–1944). — Минск: Беларуская навука, 2008. — 134 с.

Кулешова Н.Ю. «Большой день»: Грядущая война в литературе 1930-х годов//ОИ. 2002. № 1. — С. 181–191.

Кулик С.В. Советская печатная пропаганда в условиях немецко-фашистской оккупации 1941–1944 гг. (по материалам северо-запада РСФСР) // Россия и мир. Гуманитарные проблемы: Межвузовский сборник научных трудов. Выпуск 8. — СПб.: СПГУВК, 2004. — С. 107–115.

Куманев Г.А. Война и эвакуация в СССР, 1941–1942 гг. // ННИ. 2006. № 6. — С. 7–27.

Куманев Г.А. Эвакуация населения СССР: Достигнутые результаты и потери // Людские потери СССР в период Второй мировой войны: Сб. ст.: [Материалы конф., 14–15 марта 1995 г.]. — СПб.: Рус.-Балт. информ. центр «Блиц», 1995. — С. 137–146.

Кунц К. Совесть нацистов. — М.: ВРС, 2007. — 400 с.

Куняев С. Post scriptum І // Наш современник. 1995. № 10. — С. 184–199.

Курляндский И.А. Сталин, власть, религия: (Религиозный и церковный факторы во внутренней политике советского государства в 1922–1953 гг.). — М.: Кучково поле, 2011. — 720 с.

Куроедов В.А. Религия и церковь в советском обществе. — М.: Прогресс, 1986. — 256 с.

Лаар М. Красный террор: Репрессии советских оккупационных властей в Эстонии. — Таллин: Grenader, 2005. — 47 с.

Лаар М, Волк X., Вахтре Л. Очерки истории эстонского народа. — Таллин: Купар, 1992. — 233 с.

Лаврентьев С. «Суворов» на взгляд солдата // Искусство кино. 1990. №5. — С. 7–10.

Лайнбарджер П. Психологическая война. — М.: Военное изд-во МО СССР, 1962. — 352 с.

Лайне А. Гражданское население Советской Карелии и финские оккупанты // Россия и Финляндия: Проблемы взаимовосприятия. XVII–XX вв. — М.: ИРИ РАН, 2006. — С. 377–387.

Ланда Р.Г. Ислам в истории России. — М.: Ин-т востоковедения РАН, 1995. — 311 с.

Лессер Й. Третий рейх: Символы злодейства: История нацизма в Германии: 1933–1945. — М.: Центрполиграф, 2010. — 287 с.

Лившиц А.Я., Орлов И.Б. Пропаганда и политическая социализация // ОИ. 2008. № 1. — С. 99–105.

Линец А.С., Линец С.И. Партизанское движение на Ставрополье в период немецко-фашистской оккупации края (август 1942 г. — январь 1943 г.). — Пятигорск: Изд-во «Спецпечать», 2005. — 208 с.

Линец С.И. Отношение населения Северного Кавказа к немецкому оккупационному режиму в 1942–1943 гг. // Война в истории и судьбах народов юга России (к 70-летию начала Великой Отечественной войны): Матлы межд. науч. конф. — Ростов н/Д: Изд-во ЮНЦ РАН, 2011. — С. 211–215.

Линец С.И. Северный Кавказ накануне и в период немецко-фашистской оккупации: состояние и особенности развития (июль 1942 — октябрь 1943 гг.). — Пятигорск: ПГЛУ, РИА-КМВ, 2009. — 492 с.

Лиценбергер О.А. Евангелическо-лютеранская церковь и советское государство (1917–1938). — М.: Готика, 1999. — 432 с.

Логинов А.В. Власть и вера: Государство и религиозные институты в истории и современности. — М.: Изд-во БРЭ, 2005. — 496 с.

Ломагин Н.А. Неизвестная блокада. В 2-х тт. — М.: Олма-пресс, 2002. Т. 1. — 592 с.; Т. 2. — 480 с.

Лысенко А.Е. Религия и церковь на Украине накануне и в годы Второй мировой войны // ВИ. 1998. № 4. — С. 42–57.

Людские потери СССР в период Второй мировой войны: Сб. ст.: [Материалы конф., 14–15 марта 1995 г.]. — СПб.: Рус.-Балт. информ. центр «Блиц», 1995. — С. 71–81.

Люкс Л. Еврейский вопрос в политике Сталина // ВИ. 1999. № 7. — С. 41–59.

Майнер С.М. Сталинская священная война: Религия, национализм и союзническая политика. 1941–1945. — М.: РОССПЭН, 2010. — 455 с.

Майстренко И. Национальная политика КПСС в ее историческом развитии. — Мюнхен: Сучаснисть, 1978. — 244 с.

Макарчук В.С. Государственно-территориальный статус западноукраинских земель в период Второй мировой войны: Историко-правовое исследование. — М.: Фонд «Историческая память», 2010. — 520 с.

Максимов К.Н. Репрессивная политика Советского государства в Калмыкии (1918–1940 гг.) // Национальная политика Советского государства: Репрессии против народов и проблемы их возрождения: Мат-лы межд. науч. конф. (23–24 октября 2003 г.). — Элиста: КалмГУ, 2003. — С. 34–37.

Максимов К.Н. Трагедия народа: Репрессии в Калмыкии: 1918 —

1940-е годы. — М.: Наука, 2004. — 311 с.

Маннанов М.А. Япония в военно-политических планах СССР накануне и в годы Второй мировой войны // Россия и мир: Вызовы времени: Мат-лы межд. науч.-практ. конф. «Вторая мировая война в зеркале современности». Ч. 1. — Уфа: Изд-во УГНТУ, 2005. — С. 126–137.

Мальгин А.В. Партизанское движение Крыма и «татарский вопрос»:

1941–1944 гг. — Симферополь: СОНАТ, 2008. — 188 с.

Мамулиа Г.Г. Грузинский легион вермахта. — М.: Вече, 2011. — 416 с.

Марголин М. Холокост в Латвии: «Убить всех евреев!» — М.: Вече, 2011. — 288 с.

Марочко В.П. «Все мы были воспитаны в духе презрения к русским…»: Зверства немецких оккупантов на Смоленщине в годы Великой Отечественной войны // ВИЖ. 2013. № 6. — С. 25–31.

Маринченко А.А. «Внести раздоры между народами…»: Расовая политика немецких властей в отношении советских военнопленных // ННИ. 2014. №2. С. 59–91.

Мартин Т. Империя «положительной деятельности»: Нации и национализм в СССР, 1923–1939. — М.: РОССПЭН, 2011. — 855 с.

Мартыненко В.Л. Политика командования вермахта в отношении этнических немцев на территории военной зоны Украины (1941–1943 гг.) //

Этнические немцы России: Исторический феномен «народа в пути». — М.: МСНК-пресс, 2009. — С. 442-^48.

Марьина В.В. Дневник Г. Димитрова // ВИ. 2000. № 7. — С. 32–55.

Марьина В.В. Славянская идея в годы Второй мировой войны // Славянский вопрос: Вехи истории. Светлой памяти В.А. Дьякова посвящается. — М.:ИСБ, 1997. — С. 169–181.

Марьямов Г.Б. Кремлевский цензор: Сталин смотрит кино. — М.: Киноцентр, 1992. — 127 с.

Масавцев Э. Ночной прием в Кремле: Встреча двух семинаристов // Независимая газета. 1993. 10 сентября. — С. 5.

Материалы к истории АН СССР за советские годы: 1917–1947. — М. — Л.: Изд. АН СССР, 1950. — 616 с.

Медведев Ж. От Советского Союза к Советской России: Сталин как русский националист // Независимая газета. 1997. 18 декабря. — С. 8.

Медведев Р. Русские и немцы через 50 лет после мировой войны // Кентавр. 1995. № 1.С.9–19.

Между Россией и Сталиным: Российская эмиграция и Вторая мировая война / Ред. кол.: С.В. Карпенко (отв. ред.) и др. — М.: РГГУ, 2004. — 344 с.

Международный кризис 1939 года в трактовках российских и польских историков. — М.: Аспект Пресс, 2009. — 480 с.

Мельтюхов М.И. Бессарабский вопрос между мировыми войнами: 1917–1940. — М.: Вече, 2010. — 464 с.

Мельтюхов М.И. Советско-польские войны. — М.: Яуза; Эксмо, 2004. — 672 с.

Мельтюхов М.И. Упущенный шанс Сталина: Советский Союз и борьба за Европу: 1939–1941 гг.: (Документы, факты, суждения). — М.: Вече, 2002. — 544 с.

Михайлюк М.В. Немецкая пропаганда на Украине (1941–1944) // Проблемы отечественной истории: Источники, историография, исследования: Сб. науч. ст. — СПб. — Киев — Минск: Санкт-Петерб. ин-т истории РАН; Институт истории НАН Украины; Белорусский гос. ун-т, 2008. — С. 593–621.

Мозговая О. С. Этнические немцы СССР как фактор советско-германских отношений: Дис… канд. ист. наук. — Саратов: Б.и., 2004. — 240 с.

Мощанский И.Б. Наша Прибалтика: Освобождение прибалтийских республик СССР. — М.: Вече, 2010. — 400 с.

Мюллер Н. Вермахт и оккупация, 1941–44 гг. — М.: Воениздат, 1974. — 386 с.

Мюллер Р.-Д. На стороне вермахта: Иностранные пособники Гитлера во время «крестового похода против большевизма» 1941–1945 гг. — М.: РОССПЭН, 2012. — 304 с.

Мюллер-Гиллебранд Б. Сухопутная армия Германии: 1933–1945 гг. — М.: Изографус: ЭКСМО, 2002. — 798 с.

Наврузов Б.Р. 14-я гренадерская дивизия СС «Галиция». — М.: Вече, 2010. — 320 с.

Наринский М.М. Великая Отечественная война // Союзники в войне 1941–45 гг. — М., 1995. С. 279–302.

Население СССР в XX веке: Исторические очерки. В 3 т. — М.: РОССПЭН, 2001. Т. 2. — 416 с.

Науменко В.Г. Великое предательство; Стреляное (Калабухов) П.Н. Как погибали казаки. — М.: Посев, 2009. — 544 с.

Национал-социализм и христианство: Сб. ст. и материалов / Сост. Нуйкин В.Э. — Ужгород: Эстакада, 2009. — 156 с.

Нацистская война на уничтожение на северо-западе СССР: Региональный аспект: Материалы межд. науч. конф. (Псков, 10–11 декабря 2009 года). — М.: Фонд «Историческая память», 2010. — 312 с.

«Наши» и «чужие» в российском историческом сознании: Материалы межд. науч. конф. / Под ред. С.Н. Полторака. — СПб.: Нестор, 2001. — 304 с.

Невежин В. «Если завтра в поход…»: Подготовка к войне и идеологическая пропаганда в 30-х — 40-х годах. — М.: Яуза; Эксмо, 2007. — 316 с.

Невежин В.А. Польша в советской пропаганде 1939–1941 гг. // Россия и внешний мир: Диалог культур: Сб. ст. — М.: ИРИ РАН, 1997. — С. 69–88.

Невежин В. Реакция советского общества на Пакт Риббентропа — Молотова и трансформация образа нацистской Германии в СССР (1939–1941 гг.) // Россия и Германия в XX веке. Т. 2. — М.: АИРО-ХХ1, 2010. — С. 848–870.

Невежин В.А. Синдром наступательной войны: Советская пропаганда в преддверии «священных боев», 1939–1941 гг. — М.: «АИРО-ХХ», 1997. — 288 с.

Невежин В.А. Советская пропаганда и идеологическая подготовка к войне (вторая половина 30-х — начало 40-х гг.): Автореф. дис… докт. ист. наук. — М.: ИРИ РАН, 1999. — 41 с.

Невежин В.А. Сталин о войне: Застольные речи 1933–1945 гг. — М.: Яуза; Эксмо, 2007. — 320 с.

Невежин В. Сталин о Германии, немцах и Гитлере // Россия и Германия в XX веке. В 3 т. Т. 3: Оттепель, похолодание и управляемый диалог: Русские и немцы после 1945 года. — М.: АИРО-ХХ1, 2010. — С. 184–204.

Некрич А. Наказанные народы. — Нью-Йорк: Хроника, 1978. — 170 с.

Нелипович С.Г. Проблема лояльности российских немцев в конфликтах XX века: историография и круг источников // Немцы России и СССР: 1901–1941 гг. — М.: Гагика, 2000. — С. 365–380.

Немецкая пропаганда в Беларуси, 1941–1944: Конфронтация между пропагандой и действительностью: Выставка в Берлине, Москве и Минске. — Берлин: Шлоотц, 1997. — 80 с.

Немцы о русских: Сборник / Сост. В. Дробышев. — М.: Столица, 1995. — 192 с.

Никитин А.К. Нацистский режим и Русская православная община в Германии (1933–1945). — М.: Б.и., 1998. — 421 с.

Никифоров С.А. Политика оккупационных властей на территории Курской области в 1941–1943 гг. Дис… канд. ист. наук. — Курск: Курский гос. ун-т, 2003. — 253 с.

Николаевский Б.И. Пораженчество 1941–1945 годов и ген. А.А. Власов // Новый журнал. 1948. Кн. XVIII (№ 19). — С. 211–247.

Нольте Х.Х. От советского патриотизма к российскому национализму: 1941–1942 // Германия в судьбе историка: Сб. ст., посвященных 90-летию Я.С. Драбкина. — М.: Собрание, 2008. — С. 171–182.

Носкова А.Ф. Украинские националисты в борьбе за «Соборную Украину» в 1940-е годы // ННИ. 2013. № 3. — С. 130–138.

Нюрнбергский процесс: Право против войны и фашизма. / Под ред. И.А. Ледях и И.И. Лукашука. — М.: ИГЛ РАН, 1995. — 263 с.

Обзор периода оккупации. / Ред. Э. Тарвел. — Таллин: Фонд Кистлер-Ритсо Ээсти, 2004. — 95 с.

Обозный К.П. История Псковской православной миссии 1941–1944 гг. — М.: Издательство Крутицкого подворья, 2008. — 607 с.

Образ Другого — страны Балтии и Советский Союз перед Второй мировой войной. — М.: РОССПЭН, 2012. — 206 с.

Одинцов М.И. Русская православная церковь накануне и в эпоху сталинского социализма: 1917–1953 гг. — М.: РОССПЭН, 2014. — 424 с.

Одинцов М.И., Чумаченко Т.А. Совет по делам Русской православной церкви при СНК (СМ) СССР и Московская патриархия: эпоха взаимодействия и противостояния: 1943–1965 гг. — СПб.: Российское объединение исследователей религии, 2013. — 384 с.

Оккупационные режимы в странах Балтии и их преступления. — Рига: Изд-во Ин-та истории Латвии, 2007. — 54 с.

Окороков А.В. Особый фронт: Немецкая пропаганда на Восточном фронте в годы Второй мировой войны. — М.: Русский путь, 2007. — 277 с.

Окороков А.В. Фашизм и русская эмиграция (1920–1945 гг.). — М.: РУСАКИ, 2001. — 593 с.

Они сражались за Родину: Представители репрессированных народов на фронтах Великой Отечественной войны: Книга-хроника. — М.: Новый хронограф, 2005. — 352 с.

Оригиев А.Б. Иранский узел: Схватка разведок: 1936–1945 гг. — М.: Вече, 2009. — 400 с.

Орлов Ю.Я. Крах немецко-фашистской пропаганды в период войны против СССР. — М.: Изд-во МГУ; 1985. — 176 с.

От войны к миру: СССР и Финляндия 1939–1944 гг.: Сб. ст. / Под ред.

B. Н. Барышникова, Т.Н. Городецкой и др. — СПб.: Издательство Санкт-Петерб. университета, 2006. — 454 с.

Очерки истории Чечено-Ингушской АССР. В 2 т. Т. 2. — Грозный: Чечено-ингушское кн. издат., 1972. — 360 с.

Павлова Т.А. Гражданское население Сталинградской области в условиях германской оккупации (июль 1942 г. — февраль 1943 г.): Дис… канд. ист. наук. — СПб.: СПбГУ, 2007. — 245 с.

Падерин А.А. Высокий моральный дух и патриотизм советских людей // Единство фронта и тыла в Великой Отечественной войне (1941–1945): Материалы Всерос. науч.-практ. конф. 21–22 апр. 2005 г. /Отв. ред. А.А. Чернобаев. — М.: Academia, 2007. — С. 208–217.

Партизанские и подпольные газеты в годы Великой Отечественной войны: 1941–1944. — М.: Книга, 1976. — 188 с.

Партизанские пословицы и поговорки. — Курск, 1958. — 208 с.

Партизанское движение: (По опыту Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.) / Под общ. ред. В.А. Золотарева. — М. — Жуковский: Кучково поле, 2001. — 464 с.

Пасат В. Депортации из Молдавии // Свободная мысль. 1993. № 3. — C. 52–61.

Пасат В.И. Потери Республики Молдова в годы Второй мировой войны // Людские потери СССР в период Второй мировой войны: Сб. ст.: [Материалы конф., 14–15 марта 1995 г.]. — СПб.: Рус.-Балт. информ. центр «Блиц», 1995. — С. 118–123.

Патриотизм — духовный стержень народов России / Отв. ред. Г.А. Куманев. — М.: Экономическая литература, 2006. — 479 с.

Патриотизм — один из решающих факторов безопасности Российского государства. — М.: ПРИ РАН, 2006. — 296 с.

Первышин В.Г. Людские потери в Великой Отечественной войне // ВИ. 2000. №7. — С. 116–122.

Перелыгин А.И. Русская Православная Церковь на Орловщине в 1941–1945 гг. // 60 лет Курской битвы в Великой Отечественной войне. — М.: Изд. дом Асс. офицеров запаса Воор. Сил., 2004. — С. 302–317.

Перковский А.Л. Источники по национальному составу населения Украины в 1939–44 гг. // Людские потери СССР в период Второй мировой войны: Сб. ст.: [Материалы конф., 14–15 марта 1995 г.]. — СПб.: Рус.-Балт. информ. центр «Блиц», 1995. — С. 49–61.

Петренко А.И. Прибалтика против фашизма: Советские прибалтийские дивизии в Великой Отечественной войне. — М.: Европа, 2005. — 156 с.

Петрова Н.К. Антифашистские комитеты в СССР: 1941–1945 гг. — М.: ИРИ РАН, 1999. — 338 с.

Петрушко В. И. Греко-католическая Церковь и Советское государство в 1944–1945 годах // Вестник церковной истории. 2008. № 2 (10). — С. 249–268.

Пипер Э. Альфред Розенберг: расовая идеология войны против славянских народов // Люди между народами: Действующие лица российско-германской истории XX в.: Материалы конференции рос. и нем. историков 25–29 апреля 2009 г. — М.: РОССПЭН, 2010. — С. 87–96.

Письмо И.М. Данишевского по поводу статьи В. Пескова «Отечество» // Политический дневник. 1964–70 (№ 3, 9,25, 30, 33,43,46, 55, 63, 67, 72). Т. I. — Амстердам, 1972. — С. 63–71.

Пленков О.Ю. Мифы нации против мифов демократии: Немецкая политическая традиция и нацизм. — СПб.: Изд-во РХГИ, 1997. — 576 с.

Пленков О.Ю. Тайны Третьего рейха: Рай для немцев. — М.: ОЛМА Медиа Групп, 2010. — 480 с.

Пленков О.Ю. Третий рейх: Нацистское государство. — СПб.: Нева, 2004. — 480 с.

Пленков О.Ю. Третий рейх: Социализм Гитлера. — СПб.: Нева, 2004. — 480 с.

Плохотнюк Т.Н. Российские немцы на Северном Кавказе. — М.: Обществ. акад. наук росс, немцев, 2001. — 203 с.

Плющ В. Боротьба за Українську державу під совєтською владою. — Лондон: Українська вадивнича спілка, 1973. — 125 с.

Плющов Б. Генерал Мальцев. — Б.м.: Изд-во СБОНР, 1982. — 114 с.

Под оккупацией в 1941–1944 гг.: Статьи и воспоминания. — М.: Посев, 2004. — 112 с.

Подпрятов Н.В. Национальные воинские формирования народов Советского Союза в СССР и в фашистской Германии в годы Второй мировой войны. — Пермь: ПГУ, 2006. — 232 с.

Полковенко В.В. Украинская радиопублицистика периода Великой Отечественной войны: Автореф. дис… канд. филол. наук. — Киев: Киевский гос. университет, 1970. — 19 с.

Поль Д. Германская военная администрация: более хорошая оккупационная власть?: На примере Кавказа 1942–43 гг. // Сообщения совместной комиссии по изучению новейшей истории российско-германских отношений. — München: R. Oldenbourg Verlag, 2005. — S. 60–69.

Поляков Ю. Почему мы победили?: О массовом сознании в годы войны // Свободная мысль. 1994. № 11. — С. 62–76.

Помогаев В.В. Украинский национализм после Второй мировой войны: Маски и лицо. — Тамбов, 2000. — 212 с.

Пономарев А.Н. Александр Щербаков: Страницы биографии. — М.: Издательство Главархива Москвы, 2004. — 342 с.

Попов А.Ю. Диверсанты Сталина: НКВД в тылу врага. — М.: Яуза; Эксмо, 2008. — 480 с.

Попович Н. Советская политика по укреплению русского патриотизма и самосознания (1935–45 гг.) // Россия в XX веке: Историки мира спорят. — М., 1994. — С. 468–471.

Поповский М.А. Жизнь и житие Войно-Ясенецкого, архиепископа и хирурга. — М.: Пик, 2001. — 476 с.

Посівним М. Степан Бандера — жітгя, присвячене свободі. — Торонто — Львів: Літопис УПА, 2008. — 110 с.

Поспеловский Д.В. Русская Православная Церковь в XX веке. — М.: Республика, 1995. — 509 с.

Потемкина М.Н. Единство тыла: Миф или реальность?: (Водораздел «наши-чужие» в Великой Отечественной войне) // «Наши» и «чужие» в российском историческом сознании: Материалы межд. науч. конф. / Под ред. С.Н. Полторака. — СПб.: Нестор, 2001. — С. 259–260.

Правда о генерале Власове: Сб. ст. — СПб.: ИД «Русский остров», 2009. — 224 с.

Пронько В.А. Сражения историков на фронтах Второй мировой и Великой Отечественной войн (1939–1945 гг.). — М.: Дашков и Кº, 2010. — 528 с.

Проэктор Д.М. Агрессия и катастрофа: Высшее военное руководство Германии во Второй мировой войне. — М.: Наука, 1972. — 640 с.

Пушкарев Л.Н. Словесные источники для изучения ментальности советского народа в годы Великой Отечественной войны // ВИ. 2001. № 4. — С. 127–134.

Пфеффер К.Г. Немцы и другие народы во Второй мировой войне // Итоги Второй мировой войны. — М.: Изд. иностр. лит-ры, 1957. — С. 492–515.

Рапопорт В.Н., Геллер Ю.А. (Ю. Алексеев). Измена Родине (1977). — М.: Стрелец, 1995. — 464 с.

Рапорты Международной комиссии Эстонии по расследованию преступлений против человечности: Оккупация Эстонии Советским Союзом, 1940–1941; Оккупация Эстонии Германией, 1941–1944. — Тарту: Министерство образования и науки; Эстонский фонд расследований преступлений против человечности, 2005. — 35 с.

«Расскажу вам о войне…»: Вторая мировая и Великая Отечественная войны в учебниках и сознании школьников славянских стран. — М.: РИСИ, 2012. — 432 с.

Рендулич Л. Партизанская война // Итоги Второй мировой войны. — М.: Издат. иностр. лит-ры, 1957. — С. 135–155.

Решин Л.Е. Wlassow-Aktion // ВИЖ. 1992. № 3. — С. 22–25.

Решин Л.Е. «Казаки» со свастикой // Родина. 1993. № 2. — С. 70–79.

Решин Л.Е. Степанов В.С. Судьбы генеральские… // ВИЖ. 1993. № 1. — С. 30–39; № 2. С. 8–17; № 5. С. 28–37.

Решин Л. «Товарищ Оренбург упрощает»: Подлинная история знаменитой статьи «Правды» // Новое время. 1994. № 8. — С. 50–51.

Рис Л. Сталин, Гитлер и Запад: Тайная дипломатия Великих держав. — М.: Астрель, 2012. — 576 с.

Родионов В. Расовые мифы нацизма. — М.: Яуза-пресс, 2010. — 384 с.

Розанов Г.Л. Сталин — Гитлер: Документальный очерк советско-германских дипломатических отношений 1939–1941 гг. — М.: Международные отношения, 1991. — 224 с.

Романько О.В. Коричневые тени в Полесье: Белоруссия 1941–1945. — М: Вече, 2008. — 432 с.

Романько О.В. Мусульманские легионы Третьего рейха: Мусульманские добровольческие формирования в германских вооруженных силах (1939–1945). — Симферополь: Таврия-Плюс, 2000. — 90 с.

Романько О.В. Немецкая оккупационная политика на территории Крыма и национальный вопрос (1941–1944). — Симферополь: Антика, 2009. — 272 с.

Россия и Европа в XIX–XX веках: Проблемы взаимовосприятия народов, социумов, культур: Сб. науч. трудов. — М.: ИРИ РАН, 1996. — 228 с.

Россия и СССР в войнах XX века: Потери вооруженных сил: Стат. исслед. / [Г.Ф. Кривошеев и др.]; Под общ. ред. Г.Ф. Кривошеева. — М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001. — 607 с.

Россияне и немцы в эпоху катастроф / Russen und Deutsche in der Epoche der Katastrophen. — M.: РОССПЭН, 2012. — 480 c.

Рубцов Ю.В. Из-за спины вождя: Политическая и военная деятельность Л.З. Мехлиса. — М.: Компания Ритм Эстэйт, 2003. — 253 с.

Руденко Н.Н. Слово правды в борьбе с фашизмом: Пропагандистская деятельность политорганов Красной Армии среди войск противника на территории СССР, 1941–1944. — Киев: Наукова думка, 1980. — 192 с.

Рукавицын П. Концепция континентального блока Карла Хаусхофера // Обозреватель. 2008. № 10. — С. 113–121.

Руколь Б.М. Идея общности славян в материалах Всеславянского комитета в Москве // Славянский вопрос: Вехи истории: Светлой памяти В.А. Дьякова посвящается. — М.: ИСБ, 1997. — С. 204–210.

Русский фольклор Великой Отечественной войны. — М. — Л.: Наука, 1964. — 478 с.

Русское православие: вехи истории / Науч. ред. А.И. Клибанов. — М.: Политиздат, 1989. — 719 с.

Рутыч Н. Между двумя диктатурами // Родина. 1991. № 6–7. — С. 32–33.

Рымарев В.Е. Отечественная историография оккупационного режима фашистской Германии на территории Российской Федерации // Ученые записки кафедры всеобщей истории МГОПУ. Вып. II: Сб. науч. работ аспирантов и соискателей. — М.: Изд-во МГОПУ, 1998. — С. 117–128.

Рюруп Р. Немцы и война против Советского Союза // Свободная мысль. 1994. № 11. — С. 80–81.

Сааруни Г. Борьба Армянской церкви против большевизма. — Мюнхен: Институт по изучению истории и культуры СССР, 1951. — 29 с.

Савин А.И. Формирование концепции немецкой «пятой колонны» в СССР (середина 1920-х годов) // Вопросы германской истории: Сб. науч. тр. — Днепропетровск: Пороги, 2007. — С. 215–227.

Сазонов А.А. «Советская оккупация» Прибалтики в архивных документах. — М.: ИСПИ РАН, 2009. — 102 с.

Салениеце И. «…Они внесли сумбур в нашу жизнь»: Советские и немецкие воины Второй мировой войны глазами жителей Латвии (по источникам устной истории) // Балтийский регион в международных отношениях в Новое и Новейшее время: Мат-лы междунар. науч. конф. — Калининград: Изд-во КГУ, 2004. — 282 с.

Самойлов С.В. Борьба с бандформированиями на Северном Кавказе в 1942 году // ВИЖ. 2011. № 12. С. 27–32.

Санников Г.З. Большая охота: Борьба с вооруженным подпольем ОУН в Западной Украине. — М.: Печатные традиции, 2008. — 544 с.

Саркисянц М. Английские корни немецкого фашизма: От британской к австро-баварской «расе господ». — СПб.: Академический проект, 2003. — 400 с.

Сафронова Е.С. Буддизм в России. — М.: РАГС, 1998–171 с.

Сахибгоряев В.Х. «Миф XX века» Альфреда Розенберга и его место в мифотворчестве германского фашизма // Гуманитарные и социально-экономические науки. 2000. № 2. — С. 110–114.

Селезнев И.А. Война и идеологическая борьба. — М.: Воен. изд-во МО СССР, 1974. — 240 с.

Семиряга М.И. Коллаборационизм: Природа, типология и проявления в годы Второй мировой войны. — М.: РОССПЭН, 2000. — 862 с.

Семиряга М.И. Предатель? Освободитель? Жертва? // Родина. 1991. №6–7. — С. 92–94.

Семиряга М.И. Судьбы советских военнопленных // ВИ. 1995. № 4. — С. 19–33.

Сенявская Е.С. Противники России в войнах XX века: Эволюция «образа врага» в сознании армии и общества. — М.: РОССПЭН, 2006. — 288 с.

Сидоренко В.П. Войска НКВД на Кавказе в годы Великой Отечественной войны: Дне… докт. ист. наук. — СПб.: Ун-т МВД России, 2000. — 417 с.

Слезин А.А. Воинствующий атеизм в СССР во второй половине 1920-х годов // ВИ. 2005. № 9. — С. 129–136.

Слезин А.А. За «новую веру»: Государственная политика в отношении религии и политический контроль среди молодежи РСФСР (1918–1929 гг.). — М.: ИД «Академия естествознания», 2009. — 224 с.

Смирнов В.В. Ростов под тенью свастики. — Ростов-на-Дону: Б.и., 2006. — 192 с.

Смыслов О.С. Богоборцы из НКВД. — М.: Вече, 2012. — 416 с.

Смыслов О.С. Иуды в погонах. — М.: Вече, 2010. — 320 с.

Смыслов О.С. Накануне 1941 года: Гитлер идет на Россию. — М.: Вече, 2007. — 352 с.

Смыслов О.С. Проклятые легионы: Изменники Родины на службе Гитлера. — М.: Вече, 2007. — 512 с.

Смыслов О.С. Степан Бандера и борьба ОУН. — М.: Вече, 2011. — 320 с.

Советско-финляндская война: 1939–1940 гг.: Материалы межд. науч.-практ. конф. — Петрозаводск: Ин-т языка, лит-ры и истории Карельского НЦ РАН, 2002. — 98 с.

Советско-японские войны, 1937–1945: Сборник. — М.: Эксмо, 2009. — 413 с.

Сожженные села: Украина под нацистской оккупацией, 1941–1944 гг.: Аннотированный указатель / Под ред. В.Ф. Солдатенко. — М.: Фонд «Историческая память», 2013. — 384 с.

Соколов А.К. Методологические основы исчисления потерь населения СССР в годы Великой Отечественной войны // Людские потери СССР в период Второй мировой войны: Сб. ст.: [Материалы конф., 14–15 марта 1995 г.]. — СПб.: Рус.-Балт. информ. центр «Блиц», 1995. — С. 18–24.

Соколов А.К. Основные направления фальсификации истории Великой Отечественной войны в зарубежной и российской историографии: Истоки, причины, следствия // Сборник русского исторического общества. № 11 (159). — М.: Русская панорама, 2011. — С. 12–18.

Соколов Б.В. Оккупация: Правда и мифы. — М.: АСТ-пресс кн., 2002. — 349 с.

Соловьев А.В. Фольксдойче и их взаимоотношения с нацистскими организациями в Рейхскомиссариате Украина // Военно-исторические исследования в Поволжье: Сб. науч. трудов. — Саратов: Научная книга, 2005. Вып. 6. — С. 426–433.

Сомов В.А. Образ врага в сознании гражданского населения в годы Великой Отечественной войны // «Наши» и «чужие» в российском историческом сознании: Материалы междунар. науч. конф. / Под ред. С.Н. Полторака. — СПб.: Нестор, 2001. — С. 265–266.

Сорокина О.Л. Школьное образование в условиях оккупации территории Советского Союза немецкими захватчиками в годы Великой Отечественной войны // Клио. 2004. № 2. — С. 117–132.

Соцков Л.Ф. Неизвестный сепаратизм: На службе СД и абвера: Из секретных досье разведки. — М.: РИПОЛ КЛАССИК, 2003. — 336 с.

Сперанский А.В. Церковь и власть в годы Великой Отечественной войны: Возрождение религиозных традиций // Уральский исторический вестник. 2005. № 10/11. — С. 144–160.

Спириденков В. Лесные солдаты: Партизанская война на Северо-западе СССР: 1941–1944. — М.: Центрполиграф, 2007. — 368 с.

СССР, Восточная Европа и Вторая мировая война: 1939–1941: Дискуссии, комментарии, размышления. — М.: Наука, 2007. — 486 с.

СССР и Турция, 1917–1979 / [М.А. Гасратян, Р.П. Корниенко, П.П. Моисеев и др.; Отв. ред. М.А. Гасратян, П.П. Моисеев]. — М.: Наука, 1981. — 320 с.

Сталин и немцы: Новые исследования / Под ред. Ю. Царуски. — М.: РОССПЭН, 2009. — 367 с.

Станкерас П. Литовские полицейские батальоны: 1941–1945. — М.: Вече, 2009. — 304 с.

Старых Т.Н. Нацистский оккупационный режим на временно занятой территории Орловской области, 1941–1943 гг. // 60 лет Курской битвы в Великой Отечественной войне. — М.: Изд. дом Асс. офицеров запаса Вооруж. сил, 2004. — С. 267–276.

Степаненко С.Г. Коллаборационизм на Кубани в период оккупации (1942–1943 гг.) // Социально-гуманитарный сборник: Межвузовский сб. науч. ст. — Краснодар: ЦНТИ, 2009. — С. 47–55.

Страны Балтии и Россия: Общества и государства / Отв. ред.-сост. Д.Е. Фурман, Э.Г. Задорожнюк. — М.: Референдум, 2002. — 556 с.

Страуме Я. Забытая война: Сопротивление латышей русской и немецкой оккупации. — Рига: Nacionālais Apgāds, 2007. — 47 с.

Сьянова Е. Главная ошибка Гитлера // Знание — сила. 2010. № 5. — С. 102–108.

Тавадов Г.Т. Этнология: Современный словарь-справочник. — М.: АНО «Диалог культур», 2007. — 702 с.

Толстой-Милославский Н. Жертвы Ялты. — М.: Русский путь, 1996. — 542 с.

Тоталитаризм: Из истории идеологий, движений, режимов и их преодоления. — М.: Памятники исторической мысли, 1996. — 540 с.

Трагедия войны — трагедия плена: Сб. материалов межд. научно-практ. конф. — М.: Мемор. музей немецких антифашистов, Академия военных наук, 1999. — 351 с.

Трибицов Ю.М. Политика Германии и СССР на захваченных территориях Восточной Европы // Германия и Россия в XX веке: Две тоталитарные диктатуры, два пути к демократии: Материалы межд. науч. конф. — Кемерово: Б.и., 2001. — С. 88–96.

Тугай В.В., Тугай С.М. «Фольксдойче» в Беларуси (1941–1944 гг.) // Беларусь і Германія: Гiсторыя і сучаснасць: Матэрыялы Міжнароднай навуковай канферэнцыі. Вып. 3. — Мінск: МДЛУ, 2004. — С. 178–187.

Фатеев А.В. Образ врага в советской пропаганде, 1945–1954 гг. — М.: ПРИ РАН, 1999. — 261 с.

Фест И. Гитлер: Биография. — М.: Вече, 2009. — 640 с.

Филоненко С.И., Филоненко М.И. Психологическая война на Дону: Мифы фашистской пропаганды. 1942–1943. — Воронеж: Кварта, 2006. — 416 с.

Фирсов Ф.И. Архивы Коминтерна и внешняя политика СССР в 1939–41 гг. // ННИ. 1992. № 6. — С. 12–35.

Фрай Н. Государство фюрера: Национал-социалисты у власти. Германия, 1933–1945. — М.: РОССПЭН, ГИИМ, 2009. — 255 с.

Фролов М.К. Немецкая историография о так называемой «превентивной войне» Германии против СССР // Великая Отечественная война: правда и вымысел: Сб. ст. — СПб.: Изд-во СпбГУ, 2000. — 104 с.

Фукс А.Н. Школьные учебники по отечественной истории как историографический феномен (конец XVII в. — вторая половина 1930-х гг.). — М.: Издательство МГОУ, 2010. — 488 с.

Хмельницкий Д. Нацистская пропаганда против СССР: Материалы и комментарии: 1941–1945. — М.: Центрполиграф, 2010. — 351 с.

Холокост на территории СССР: Энциклопедия. — М.: РОССПЭН, 2009. — 1143 с.

Хоскинг Дж. Российское национальное самосознание в XX веке // Россия в XX веке: Проблемы национальных отношений. — М.: Наука, 1999. — С. 55–63.

Христофоров В.С. К истории церковно-государственных отношений в годы Великой Отечественной войны // РИ. 2011. № 4. С. 172–177.

Царевская Т.В. Крымская альтернатива Биробиджану и Палестине // ОИ. 1999. № 2. — С. 121–125.

Цурганов Ю. Белоэмигранты и Вторая мировая война: Попытка реванша: 1939–1945. — М.: ЗАО Центрполиграф, 2010. — 287 с.

Цуциев А.А. Атлас этнополитической истории Кавказа (1774–2004). — М.: Европа, 2006. — 128 с.

Цфасман А.Б. Антифашистская публицистика Ильи Оренбурга: 1941–1945 гг. // Германия в судьбе историка: Сб. ст., посвященных 90-летию Я.С. Драбкина. — М.: ИВИ РАН, 2008. — С. 183–193.

Цыпин В. История Русской Православной Церкви, 1917–90 гг. — М.: Хроника, 1994. — 251 с.

Цыпин В. История Русской Православной Церкви: Синодальный и новейший периоды (1700–2005). — М., Изд-во Сретенского монастыря, 2007. — 816 с.

Чапенко А.А. История стран Балтии (Эстония, Латвия, Литва) в Первый период независимости и в годы Второй мировой войны: Очерки. — Мурманск: МГПУ, 2008. — 205 с.

Чаплыгина Н.В. К вопросу о политике нацистов по отношению к народам Северного Кавказа в период оккупации (июль 1942 — октябрь 1943 гг.) // Актуальные проблемы российской и всемирной истории: Ученые записки: Вып. 1. — Пятигорск: ПГЛУ, 2002. — С. 164–171.

Чанкаева Д.С. Немецко-фашистская оккупационная печать на территории Северного Кавказа в годы Великой Отечественной войны // Исторические этюды: Сб. ст. Вып. 2. — Карачаевск: КЧГПУ, 2002. — С. 120–137.

Чеботарева В.Г. Государственная национальная политика в Республике немцев Поволжья: 1918–1941 гг. — М.: Общественная Академия наук российских немцев, 1999. — 454 с.

Чеботарева В.Г. Национальная политика Российской Федерации 1925–1938 гг. — М.: ГУ МДН, 2008. — 832 с.

Черкасов К. Генерал Кононов (Ответ перед историей за одну попытку). Т. 1. — Мельбурн: Единение, 1963. — 200 с.

Черкасов Н.С. О германском фашизме и антифашистском сопротивлении: Избранные труды. — Томск: Изд-во института оптики атмосферы СО РАН, 2006. — 422 с.

Черняков Д.И. «Все евреи, в том числе и малолетние дети… расстреляны» // ВИЖ. 2011. № 5. С. 14–20.

Черняков Д.И. Локотская газета «Голос народа» на службе у нацистской пропаганды: 1942–1943 гг. // ВИ. 2010. № 5. — С. 63–73.

Чертков А.Б. Крах. — М: «Молодая гвардия», 1968. — 176 с.

Чистяков А.Ю. Жизнь в оккупации: западные районы Ленинградской области в 1941–1944 годы // Чтения по военной истории: Сб. ст. — СПб.: Издво СПбГУ, 2006. — С. 350–354.

Чорномаз Б.Д. Діяльность національно-патріотичного підпліля на Уманщині у 1941–1945 роках. — Умань: Уманське вид.-поліграф. підприємство, 2002. — 402 с.

Чумаченко Т.А. Государство, православная церковь и верующие, 1941–1961. — М.: АИРО-ХХ, 1999. — 246 с.

Шанцева Е.Н., Дзюбан В.В., Трифанков Ю.Т. Брянщина в период оккупации, 1941–1943 гг.: Генезис партизанского движения и коллаборационизма. — Брянск: БІТУ, 2010. — 290 с.

Шварц С.М. Антисемитизм в Советском Союзе. — Нью-Йорк: Издательство им. Чехова, 1952. — 262 с.

Шевелев А.В. Разведывательные, полицейские и пропагандистские формирования оккупационных властей на территории Курской области в годы Великой Отечественной войны: Дис… канд. ист. наук. — Курск: Курский гос. ун-т, 2004. — 211 с.

Шепетов К.П. Немцы глазами русских. — М.: Талицы, 1995. — 270 с.

Шерстяной Э. Германия и немцы в письмах красноармейцев весной 1945 г. // ННИ. 2002. № 2. — С. 137–151.

Ширер У. Взлет и падение Третьего рейха. В 2 т. — М.: «Захаров», 2010; Т. 1. — 816 с.; Т. 2. — 704 с.

Шишов Н.И. В борьбе с фашизмом: 1941–1945 гг.: (Интернациональная помощь СССР народам европейских стран). — М.: Мысль, 1984. — 270 с.

Шкаровский М.В. Крест и свастика: Нацистская Германия и Православная Церковь. — М.: Вече, 2007. — 512 с.

Шкаровский М.В. Русская Православная Церковь и Советское государство в 1943–64 гг.: От «перемирия» к новой войне. — СПб.: ДЕАН+АДИА-М, 1995. — 216 с.

Шкаровский М.В. Русская церковь и Третий рейх. — М.: Вече, 2010. — 464 с.

Штайнер М. Гитлер. — М.: Этерна, 2010. — 672 с.

Шуктомов П.И. Боевое содружество народов СССР в Великой Отечественной войне. — М.: Знание, 1970. — 38 с.

Щеров И.П. Коллаборационизм в Советском Союзе, 1941–1944: типы и проявления в период оккупации. — Смоленск: Универсум, 2005. — 432 с.

Энгл Э. Зимняя война: Советское нападение на Финляндию 1939–1940. — М.: АСТ, 2006. — 506 с.

Этнический и религиозный факторы в формировании и эволюции российского государства / Отв. ред. Т.Ю. Красовицкая, В.А. Тишков. — М: Новый хронограф, 2012. — 448 с.

Юденков А.Ф. Политическая работа партии среди населения оккупированной советской территории (1941–1944 гг.). — М: Мысль, 1971. — 358 с.

Юрганов А.Л. Русское национальное государство: Жизненный мир историков эпохи сталинизма. — М.: РГГУ, 2011. — 768 с.

Юрков Д.В. Жизнь казачества в 20–30-е годы XX века и его участие в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов // Россия: Цивилизация, патриотизм, культура. — М.: Изд. РУДН, 2003. — С. 447–451.

Юрьев В.А. Великая Отечественная война: Интернационализм и патриотизм советского народа в годы суровых испытаний. — М.: РЭА им. Г.В. Плеханова, 1996. — 156 с.

Яковлева Е.В. Польша против СССР: 1939–1950 гг. — М.: Вече, 2007. — 416 с.

Якунин В. Русская Православная Церковь в годы Великой Отечественной войны // Московский журнал. 1995. № 1. — С. 14–21; № 2. — С. 15–20; № 7. — С. 41–46; № 9. — С. 31–39; № 10. — С. 24–28.

Якушин А.В. Организация оккупационного режима на территории Смоленской области: Автореф. дис… канд. ист. наук. — Смоленск: Смоленский гос. ун-т, 2009. — 212 с.

Якушин А.В. Смоленское учительство в период немецкой оккупации 1941–1943 // Школа на рубеже веков: Мат-лы докладов Всерос. науч. конф. — Смоленск: СГПУ, 2000. — С. 293–297.

Ямковой А.А. Вклад Украины в разгром нацистской Германии // Вторая мировая война и преодоление тоталитаризма. — М.: Памятники ист. мысли, 1997. — С. 26–30.

Ямпольский В.П. Когда план «Барбаросса» потерпел крах, абвер пытался развязать гражданскую войну в СССР // ВИЖ. 1994. № 9. — С. 2–7.

Aly, Götz. Hitlers Volksstaat: Raub, Rassenkrieg und nationaler Sozialismus. — Frankfurt: S. Fischer, 2006. — 444 S.

Antypolska akcja OUN-UPA: 1943–1944: Fakty i interpretacje. / Ed. Grzegorz Motyka, Dariusz Libionka. — Warszawa: Instytut Pamięci Narodowej, 2002. — 166 s.

Armstrong, John A. Ukrainian Nationalism. — Englewood: Ukrainian Аса — demic Press, 1990. — 271 p.

Aufstand der Opfer: Verratene Völker zwischen Hitler und Stalin. — Göttingen: Ges. für bedrohte Völker, 1989. — 286 S.

Azerbaycan 1941–1945-ci iller müharibesinde (Meqaleler toplusu). — Baki: Elm, 2008. — 224 sah.

Baird, Jay W. The Mythical World of Nazi War Propaganda. — Minneapolis: University of Minnesota Press, 1974. — 329 p.

Balfour, Michael Propaganda in War: 1939–1945: Organisation, Policies and Publics in Britain and Germany. — London, Boston and Henley: Routledge and Hegan Paul, 1979. — 520 p.

Baranowski, Shelley. Nazi Empire: German Colonialism and Imperialism from Bismarck to Hitler. — Cambridge: Cambridge Univ. Press, 2011. — 368 p.

Barghoorn, Frederick C. Soviet Russian Nationalism. — New York: Oxford University Press, 1956. — 330 p.

Bartov, Omer. Hitler’s Army: Soldiers, Nazis and War in the Third Reich. — New York — Oxfrord: Oxford University Press, 1991. — 238 p.

Bartov, Omer. The Eastem Front, 1941–45, German Troops and the Barbarisation of Warfare. — Oxford: Palgrave, 2001. — 248 p.

Bassler, Gerhard P. The Collaborationist Agenda in Latvia 1941–1943 // The Baltic Countries Under Occupation: Soviet and Nazi Rule, 1939–1991. — Stockholm: Stockholm University, 2003. P. 77–84.

Benz, Wolfgang. Geschichte des Dritten Reiches. — München: Beck, 2000. — 288 S.

Bergen, Doris L. The Nazi Concept of ‘Volksdeutsche’ and the Exacerbation of Anti-Semitism in Eastem Europe, 1939–45 // Journal of Contemporary History. Vol. 29 (1994). — P. 569–582.

Bergmann, Werner. Geschichte des Antisemitismus. — München: Verlag C.H. Beck, 2002. — 144 S.

Berkhoff, Karel. Harvest of the Despair: Life and Death in the Ukraine under Nazi Rule. — Cambridge; London: Harvard University Press, 2004. — 463 p.

Brandenberger, David. Propaganda State in Crisis: Soviet Ideology, Indoctrination and Terror under Stalin, 1928–1941. — New Haven: Yale University Press, 2011. — 357 p.

Bräutigam, Otto. Überblick über die besetzten Ostgebiete während des 2. Weltkrieges. — Tübingen: Institut für Besatzungsfragen, 1954. — 97 S.

Bruder, Franziska. ‘Den ukrainischen Staat erkämfen oder Sterben!’: Die Organisation Ukrainischer Nationalisten (OUN): 1929–1948. — Berlin: Metropol, 2005. — 299 S.

Buchheim, Hans. Glaunbenkrise im Dritten Reich: Drei Kapitel Nationalsozialistischen Religionspolitik. — Stuttgart: Deutsche Verlags-Anstalt, 1953. — 223 S.

Burkhanov, Shaukat, and Gusarov, Vladilen. Soviet Power and Islam: The Soviet Govemment’s Experience in Cooperating with the Muslim Clergy. — M.: Novosti, 1984. — 46 p.

Carrère d’Encausse, Hélène. L’Empire d’Eurasie: Une histoire de l’Empire russe de 1552 á nos jours. — Paris: Fayard, 2005. — 504 p.

Carrere d’Encausse, Hélène. The Nationality Question in the Soviet Union and Russia. — Oslo: Scandinavian University Press, 1995. — 74 p.

Cecil of Chelwood, Robert Gascoyne-Cecil. The Myth of the Master Race: Alfred Rosenberg and Nazi Ideology. — London: Batsford, 1972. — 266 p.

Chandler, Albert R. Rosenberg’s Nazi Myth. — Ithaca, NY: Comell University Press, 1945. — 146 p.

Chiari, Bernhard. Geschichte als Gewalttat: Weißrußland als Kind zweier Weltkriege // Erster Weltkrieg, Zweiter Weltkrieg: Ein Vergleich: Krieg, Kriegserlebnis, Kriegserfahrung in Deutschland. — Paderborn — München — Wien — Zürich: Ferdinand Schöningh, 2002. — S. 618–631.

Chirovsky, Nicholas L. An Introduction to Ukrainian History. Vol. III: Nineteenth and Twentieth Century Ukraine. — New York: Phylosophical Library, 1986. — 517 p.

Cobet, Christoph. Einführung in Fragen an die Geschichtswissenschaft in Deutschland nach Hitler: 1945–1950. — Frankfurt am Main: Cobet, 1986. — 61 S.

Conway, John S. The Nazi Persecution of the Churches: 1933–45. — London: Weidenfeld and Nicolson, 1968. — 474 p.

Cooper, Matthew. The Phantom War: The German Struggle against Soviet Partisans, 1941–1944. — London: Macdonald and Jane’s, 1979. — 217 p.

Curtis, John S. The Russian Church and the Soviet State, 1917–1950. — Boston: Little, Brown and Co., 1953. — 387 p.

Dallin, Alexander. German Rule in Russia: 1941–1945: A Study of Occupation Policies. — London: Macmillan & Co. Ltd; New York: St Martin’s Press, 1957. — 695 p.

Dallin A., Mavnogordato R.S. Rodionov: A Case Study in Wartime Redefection // American Slavic and East European Review. XVIII (1959). — P. 25–33.

Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg: Band 4: Der Angriff auf die Sowjetunion. — Stuttgart: Deutsche Verlags-Anstalt, 1983. — 1172 S.

Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg: Band 6: Der globale Krieg — Die Ausweitung zum Weltkrieg und der Wechsel der Initiative 1941 bis 1943. — Stuttgart: Deutsche Verlags-Anstalt, 1990. — 1184 S.

Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg: Band 8: Die Ostfront 1943/44 — Der Krieg im Osten und an den Nebenfronten. — Stuttgart: Deutsche Verlags-Anstalt, 2007. — 1320 S.

Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg: Band 9/1: Die deutsche Kriegsgesellschaft 1939 bis 1945 — Erster Halbband: Politisierung, Vernichtung, Überleben. — Stuttgart: Deutsche Verlags-Anstalt, 2004. — 993 S.

Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg: Band 9/2: Die deutsche Kriegsgesellschaft 1939 bis 1945 — Zweiter Halbband: Ausbeutung, Deutungen, Ausgrenzung. — Stuttgart: Deutsche Verlags-Anstalt, 2005. — 1112 S.

Der Angriff auf die Sowjetunion / Horst Boog, Jürgen Förster, Joachim Hoffinann et al. — Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch, 1991. — 1376 S.

Die Bürokratie der Okkupation: Strukturen der Herrschaft und Verwaltung im besetzten Europa. — Belrin: Metropol-Verl., 1998. — 223 S.

Dieckmann, Christoph. Murders of Prisoners of War and of Civilian Population in Lithuania 1941–1944. — Vilnius: Margi rastai, 2005. — 387 p.

Dohnanyi, Emst von. Combating Soviet Guerillas // Modem Guerilla Warfare. Combating Communist Guerilla Movements, 1941–1961. — New York: The Free Press of Glencoe, 1962. — P. 100–111.

Dunlop, John B. Russia Confronts Chechnya: Roots of a Separatist Conflict. — Cambridge: Cambridge University Press, 1998. — 234 p.

Eichholtz, Dietrich. “Generalplan Ost” zur Versklavung osteuropäischer Völker // Utopie kreativ. H. 167 (September 2004). — S. 800–808.

Epic Revisionism: Russian History and Literature as Stalinist Propaganda / Kevin M.F. Platt and David Brandenberger, ed. — Madison: Univ. of Wisconsin Press, 2006. — 355 p.

Ethnie Minorities in the Red Army: Asset or Liability? / Alexiev, Alexander R. and Wimbush, S. Enders, ed. — Boulder and London: Westview Press, 1988. — 276 p.

Evans, Richard J. In Hitler’s Shadow: West German Historians and the Attempt to Escape fforn the Nazi Past. — New York: Pantheon Books, 1989. — 196 p.

Fischer, George. Soviet Opposition to Stalin: A Case Study in World War II. — Cambridge, Mass.: Harvard Univeristy Press, 1952. — 230 p.

Fischer, George. Vlasov and Hitler // Journal of Modem History. Vol. XXIII. # 1 (March 1951). — P. 58–71.

Fleischhauer, Ingeborg. Das Dritte Reich und die Deutschen in der Sowjetunion. — Stuttgart: Deutsche Verlags-Anstalt, 1983. — 257 S.

Fleischhauer, Ingeborg. Der Pakt: Hitler, Stalin und die Initiative der deutschen Diplomatie 1938–1939. — Berlin: Ullstein, 1990. — 552 S.

Fletcher, William C. A Study in Survival: The Church in Russia, 1927–1943. — New York: The Macmillan Co., 1965. — 168 p.

Fletcher, William C. The Russian Orthodox Church Underground, 1917–1970. — London: Oxford University Press, 1971. — 314 p.

Florin, Moritz. Der Hitler-Stalin-Pakt in der Propaganda des Leitmediums: der ’ Völkische Beobachter’ über die UdSSR im Jahre 1939. — Berlin: Lit, 2009. — 186 S.

Fritzsche, Peter. Germans into Nazis. — Cambridge — London: Harvard University Press, 1998. — 269 p.

Fröhlich, Sergej. General Wlassow: Russen und Deutsche zwischen Hitler und Stalin. — Köln: Markus-Verl., 1987. — 403 S.

Gerlach, Christian. Kalkulierte Morde: die deutsche Wirtschafts- und Vernichtungspolitik in Weissrussland 1941 bis 1944. — Hamburg: Hamburger Edition, 2000. — 1231 S.

Geyer, Michael. Beyond Totalitarianism: Stalinism and Nazism Compared. — Cambridge: Cambridge University Press, 2009. — 536 p.

Glowihski, Tomasz. O nowy porządek europejski: Ewolucija hitlerowskiej propagandy politycznej wobec Polaków w Generalnym Gubematorstwie, 1939–1945. — Wrocław: Wydawnictwo Uniwersytetu Wrocławskiego, 2000. — 456 s.

Golczewski, Frank. Deutsche und Ukrainer 1914–1939. — Paderborn: Schöningh, 2010. — 1085 S.

Kooperation und Verbrechen: Formen der ’Kolloboration’ im östlichen Europa, 1939–1945. — Göttingen: Wallstein Verlag, 2003. — 319 S.

Gross, Jan. Und wehe, Du hoffst: Die Sowjetisierung Ostpolens nach dem Hitler-Stalin-Pakt 1939–1941. — Freiburg im Breisgau: Herder Taschenbuch Verl., 1988. — 222 S.

Haibach, Uwe. Das sowjetische Veilvölkerimperium: Nationalitätenpolitik und nationale Frage. — Mannheim — Leipzig — Wien — Zürich: BI-Taschenbuch-Verl., 1992. — 128 S.

Harcfy, Alexander G. Hitler’s Secret Weapon: The ‘Managed’ Press and Propaganda Machine of Nazi Germany. — New York — Washington — Hollywood: Vantage Press, 1968. — 350 p.

Hiden, John; Farquharson, John. Explaining Hitler’s Germany: Historians and the Third Reich. — London: Batsford, 1983. — 237 p.

Hillgrubert Andreas. Der Zweite Weltkrieg, 1939–1945: Kriegsziele und Strategie der großen Mächte. — Stuttgart — Berlin — Köln: Verlag W. Kohlhammer, 1995. — 197 S.

Hoffinann, Joachim. Deutsche und Kalmyken: 1942 bis 1945. — Freiburg: Verlag Rombach, 1974. — 214 S.

Hosking, Geoffrey. Rulers and Victims: The Russians in the Soviet Union. — Cambridge, Ma — London: The Belknap Press of Harvard University Press, 2006. — 484 p.

Hughes, Matthew; Mann, Chris. Inside Hitler’s Germany. — Washington, D.C.: Brassey’s Inc., 2002. — 224 p.

Jäckel, Eberhard. Hitler in History. — Hanover; London: Univ. Press of New England for Brandeis Univ. Press, 1984. — 115 p.

Jäckel, Eberhard. Hitlers Weltanschauung: Entwurf einer Herrschaft. — Stuttgart: Deutsche Verlags-Anstalt, 1981. — 175 S.

Jewish Partisans. — Washington, DC: University Press of America, 1982. Vol. I. — 293 p.; Vol. II. — 299 p.

Kamenetsky, Ihor. Secret Nazi Plans for Eastem Europe: A Study of Lebensraum Policies. — New York: Bookman Associates, 1961. — 263 p.

Kasekamp, Andres. The Ideological Roots of Estonian Collaboration Düring the Nazi Occupation // The Baltic Countries Under Occupation: Soviet and Nazi Rule, 1939–1991. — Stockholm: Stockholm University, 2003. — P. 85–95.

Kellogg, Michael. The Russian Roots of Nazism: White Emigres and the Making of National Socialism, 1917–1945. — Cambridge: Cambridge Univ. Press, 2005. — 327 p.

Kershaw, Ian. The ‘Hitler myth’: Image and Reality in the Third Reich. — Oxford: Clarendon Pr., 1987. — 297 p.

Kischkowski, Alexander. Die sowjetische Religionspolitik und die Russische Orthodoxe Kirche / Institut zur Erforschung der UdSSR. — München, Juni 1957. Serie I. Nr. 37. — 136 S.

Kolarz, Walter. Myths and Realities in Eastem Europe. — London: Lindsay Drummond Ltd, 1946. — 274 p.

Kolarz, Walter. Religion in the Soviet Union. — London: Macmillan and Co; New York: St. Martin’s Press, 1961. — 518 p.

Kostiuk, Hryhory. Stalinist Rule in the Ukraine: A Study of the Decade of Mass Terror (1929–1939). — Münich: Institute for the Study of the USSR. Series I. No. 47. August 1960. — 162 p.

Körner, Torsten. Die Geschichte des Dritten Reiches. — Frankfurt — New York: Campus Verlag, 2008. — 173 S.

Kuhn, Axel. Hitlers außenpolitisches Programm: Entstehung und Entwicklung, 1919–1939. — Stuttgart: Klett, 1970. — 286 S.

Kunz, Norbert. Die Krim unter deutscher Herrschaft (1941–1944): Germanisierungsutopie und Besatzungsrealität. — Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 2005. — 448 S.

Kuusisto, Seppo. Alfred Rosenberg in der Nationalsozialistischen Aussenpolitik 1933–1939. — Helsinki: SHS, 1984. — 436 S.

Laak, Dirk van. Über alles in der Welt: Deutscher Imperialismus im 19. und 20. Jahrhundert. — Muenchen: Verlag C.H.Beck, 2005. — 229 S.

Lang, Serge; Schenk, Emst von. Testament Nazi: Memoires d’Alfred Rosenberg. — Paris — Geneve: Editions des Trois Collines, 1948. — 331 p.

Lee, Stephen J. Hitler and Nazi Germany. — London and New York: Routledge, 1998. — 117 p.

Les deportations en heritage: Les peuples reprimes du Caucase et de Crimee, hier et aujourd’hui. — Rennes: Presses Universitaires de Rennes, 2009. — 248 p.

Lewy, Guenther. The Nazi Persecution of the Gypsies. — Oxford: Oxford University Press, 2000. — 306 p.

Liekis, Sarunas. 1939: The Year That Changed Everything in Lithuania’s History. — Amsterdam: Rodopi, 2010. — 386 p.

Littlejohn, David. The Patriotic Traitors: A History of Collaboration in Gemany-occupied Europe. — London: Heinemann, 1972. — 391 p.

Longworth, Philip. The Cossacks. — New York — Chicago — San Francisco: Holt, Rinehart and Winston, 1970. — 409 p.

Lumans, Valdis O. Latvia in World War II. — New York: Fordham Univ. Press, 2006. — 547 p.

Lyons, Eugene. Our Secret Allies: The Peoples of Russia. — New York — Boston: Duell, Sloane and Pearce, 1953. — 376 p.

Madajczyk, Czeslaw. Deutsche Besatzungspolitik in Polen, in der UdSSR und in den Ländern Südosteuropas // Deutschland 1933–1945: Neue Studien zur nationalsozialistischen Herrschaft. — Düsseldorf, 1992 (Bonner Schriften zur Politik und Zeitgeschichte, Band 23). S. 426–439.

Martinez Codo, Enrique. Guerilla Warfare in the Ukraine. // Modem Guerilla Warfare. Combating Communist Guerilla Movements, 1941–1961. — New York: The Free Press of Glencoe, 1962. P. 112–124.

Maser, Werner. Adolf Hitler, Mein Kampf: Geschichte, Auszüge, Kommentare. — Rastatt: Moewig, 1989. — 395 S.

Merriman, Scott A. Religion and the State: An International Analysis of Roles and Relationships. — Santa Barbara: ABC-CLIO, 2009. — 383 p.

Meyer zu Uptrup, Wolfram. Kampf gegen die ’jüdische Weltverschwörung’: Propaganda und Antisemitismus der Nationalsozialisten 1919 bis 1945. — Berlin: Metropol, 2003. — 560 S.

Mick, Christoph. Kriegserfahrungen in einer multiethnischen Stadt: Lemberg 1914–1947. — Wiesbaden: Harrassowitz, 2010. — 364 S.

Misiunas, Romuald; Taagepera, Rein. The Baltic States: Years of Dependence, 1940–1990. — Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1993. — 400 p.

Motyka, Grzegorz. Ukrainska partyzantka, 1942–1960. — Warszawa: Rytm, 2008. — 728 s.

Mulligan, Timothy P. The Politics of Illusion and Empire: German Occupation Policy in the Soviet Union, 1942–1943. — New York: Praeger, 1988. — 206 p.

Munoz, Antonio J. Hitler’s Eastem Legions: The Baltic Schutzmannschaft 1941–1945: The Story of the Baltic Volunteers from Estonia, Latvia, and Lithuania Who Served in the German Order Police, SS & Army from 1941–1945. — Bayside: Axis Europa Books, 1998. — 170 p.

Munoz, Antonio J. The East Came West: Muslim, Hindu and Buddhist Volunteers in the German Armed Forces, 1941–1945. — Bayside: Axis Europa Books, 2001. — 332 p.

Musial, Bogdan. Kampfplatz Deutschland: Stalins Kriegspläne gegen den Westen. — Berlin: Propyläen, 2008. — 585 S.

Müller, Rolf-Dieter. Die deutsche Wirtschaftspolitik in den besetzten sowjetischen Gebieten 1941–1943. — Boppard am Rhein: Harald Boldt Verlag, 1991. — 671 S.

Müller, Rolf-Dieter; Ueberschär, Gerd R. Hitlers Krieg im Osten, 1941–1945: Ein Forschungsbericht. — Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 2000. — 451 S.

Mulligan, Timothy P. The Politics of Illusion and Empire: German Occupation Policy in the Soviet Union, 1942–1943. — New York: Praeger, 1988. — 206 p.

Newland, Samuel J. Cossacks in the German Army, 1941–1945. — London: Taylor & Francis Group, 2002. — 218 p.

Nolte, Emst. Der europäische Bürgerkrieg: 1917–1945; Nazionalsozialismus und Bolschewismus. — Berlin: Propyläen-Verl., 1987. — 616 S.

Nolte, Hans-Heinrich. Der deutsche Überfall auf die Sowjetunion, 1941: Text und Dokumentation. — Hannover: Niedersächs. Landeszentrale für Politische Bildung, 1991. — 196 S.

О’Connor, Kevin. The History of the Baltic States. — Westport — London: Greenwood Press, 2003. — 220 p.

Oberländer, Erwin. Sowjetpatriotismus und Geschichte: Dokumentation. — Köln: Verlag Wissenschaft und Politik, 1967. — 255 S.

Oldenburg, Manfred. Ideologie und militärisches Kalkül: Die Besatzungspolitik der Wehrmacht in der Sowjetunion, 1942. — Köln — Weimar — Wien: Böhlau Verlag, 2004. — 365 S.

Otto Pohl, Jonathan. Ethnie Cleansing in the USSR, 1937–1949. — Westport — London: Greenwood Press, 1999. — 180 p.

Overy, Richard J. The Dictators: Hitler’s Germany and Stalin’s Russia. — New York: W. W. Norton & Co, 2004. — 848 p.

Payne, Stanley G. A History of Fascism, 1941–1945. — Madison: The University of Wisconsin Press, 1995. — 613 p.

Petrone, Karen. Masculinity and Heroism in Imperial and Soviet Military-Patriotic Cultures // Russian Masculinities in History and Culture. — Houndmills — New York: Palgrave Macmillan, 2002. — P. 172–193.

Pick, Frederick Walter. The Baltic Nations: Estonia, Latvia and Lithuania. — London: Boreas Publishing Co., [1945]. — 172 p.

Plöckinger, Othmar. Geschichte eines Buches: Adolf Hitlers ’Mein Kampf’ 1922–1945. — München: R. Oldenbourg Verlag, 2006. — 632 S.

Poewe, Karla. New Religions and the Nazis. — New York — London: Routledge Taylor & Francis Group, 2006. — 205 p.

Pohl, Dieter. Die Herrschaft der Wehrmacht: Deutsche Militärbesatzung und einheimische Bevölkerung in der Sowjetunion 1941–1944. — München: R. Oldenbourg Verlag, 2008. — 399 S.

Pohl, Dieter. Russians, Ukrainians, and German Occupation Policy, 1941–1943 // Culture, Nation and Identity: The Ukrainian-Russian Encounter, 1600–1945. — Edmonton — Toronto, 2003. — P. 277–297.

Populär Opinion in Totalitarian Regimes: Fascism, Nazism, Communism. — Oxford: Oxford Univ. Press, 2009. — 234 p.

Quinkert, Babette. Propaganda und Terror in Weißrußland 1941–1944: Die deutsche “geistige“ Kriegführung gegen Zivilbevölkerung und Partisanen. — Paderborn: Schöningh, 2009. — 419 S.

Read, Anthony. The Deadly Embrace: Hitler, Stalin and the Nazi-Soviet Pact 1939–1941. — London: Joseph, 1988. — 687 p.

Rees, Lawrence. The Nazis: A Waming firom History. — New York: New Press, 1997. — 256 p.

Reitlinger, Gerald. The House Built on Sand: The Conflicts of German Policy in Russia, 1939–1945. — New York: The Viking Press, 1960. — 459 p.

Reitlinger, Gerald. The SS: Alibi of a Nation. — Melbourne — London — Toronto: Heinemann, 1957. — 502 p.

Religion and Politics in Russia: A Reader / Ed. by Maijorie Mandelstam Balzer. — Armonk: M.E. Sharpe, 2010. — 319 p.

Religion and the Soviet State: A Dilemma of Power / Ed. by Max Hayward and William C. Fletcher. — London: Pall Mall Press, 1969. — 200 p.

Roberts, Geoffrey K. The Unholy Alliance: Stalin’s Pact with Hitler. — London: Tauris, 1989. — 296 p.

Russia and Germany: A Century of Conflict. — London: Weidenfeld and Nicolson, 1965. — 367 p.

Schustereit, Hartmut. Vabanque: Hitlers Angriff auf die Sowjetunion 1941 als Versuch, durch den Sieg im Osten den Westen zu bezwingen. — Herford: Mittler, 1988. — 184 S.

Simon, Gerhard. Nationalism and Policy Toward the Nationalities of the Soviet Union: From Totalitarian Dictatorship to Post-Stalinist Society. — Boulder — San Francisco — Oxford: Westview Press, 1991. — 483 p.

Soviet Nationality Policies: Ruling Ethnie Groups in the USSR / Ed. by Henry R. Huttenbach. — London — New York: Mansell, 1990. — 302 p.

Soviet Partisans in the World War II. — Madison: Wisconsin University Press, 1964. — 729 p.

Stackeiberg, Roderick. Hitler’s Germany: Origins, Interpretation, Legacies. — London and New York: Routledge, 1999. — 307 p.

Stalinism and Nazism: Dictatorships in Comparison. — Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1999. — 369 p.

Steenberg, Sven. Vlasov. — New York: Alfred A. Knopf Inc., 1970. — 239 p.

Steigmann-Gall, Richard. The Holy Reich: Nazi Conceptions of Christianity. — Cambridge: Cambridge University Press, 2003. — 294 p.

Stein, George H. The Waffen-SS: Hitler’s Elite Guard at War 1939–1945. — Ithaca: Comell University Press, 1966. — 330 p.

Swain, Geoffrey. Between Stalin and Hitler: Class War and Race War on the Dvina, 1940–46. — New York: Routledge, 2004. — 283 p.

Taylor, Richard. Film Propaganda: Soviet Russia and Nazi Germany. — London — New York: Croom Helm, 1979. — 265 p.

The Hidden and Forbidden History of Latvia under Soviet and Nazi Occupations 1940–1991: Selected Research of the Commission of the Historians of Latvia. — Riga: Institute of the History of Latvia, 2005. — 383 p.

The Holocaust: Origins, Implementation, Aftermath. Ed. by Omer Bartov. — London and New York: Routledge, 2000. — 300 p.

Thorwald, Jürgen. The Illusion: Soviet Soldiers in Hitler’s Armies. — New York — London: A Helen and Kurt Wolff Book, 1975. — 342 p.

Unger, Aryeh L. The Totalitarian Party: Party and People in Nazi Germany and Soviet Russia. — Cambridge: Cambridge University Press, 1974. — 286 p.

“Unternehmen Barbarossa“: Zum historischen Ort der deutsch-sowjetischen Beziehungen von 1933 bis Herbst 1941. — München: R. Oldenbourg Verlag, 1993. — 188 S.

Vakar, Nicholas P. Belorussia: The Making of a Nation. — Cambridge: Harvard University Press, 1956. — 297 p.

Voegelin, Eric. Hitler und die Deutschen. — München: Fink, 2006. — 320 S.

Vom Hitler-Stalin-Pakt bis zu Stalins Tod: Estland 1939–1953. — [Tallinn]: Bibliotheca Baltica, 2005. — 301 S.

Wegner, Bernd. Zwei Wege nach Moskau: vom Hitler-Stalin-Pakt bis zum “Unternehmen Barbarossa“. — München: Piper, 1991. — 664 S.

Weiner, Amir. Making Sense of War: The Second World War and the Fate of the Bolshevik Revolution. — Princeton: Princeton University Press, 2001. 416 p.

Wieden, Peter. Die nationale Maske der Hitlerimperialisten. — Berlin: Verl, der Sowjet. Militärverwaltung in Deutschland, 1946. — 39 S.

‘Wir sind die Herren dieses Landes’: Ursachen, Verlauf und Folgen des deutschen Überfalls auf die Sowjetunion. / Quinkert, Babette (Hrsg.). — Hamburg: VSA Verlag, 2002. — 270 S.

Zapantis, Andrew L. Hitler’s Balkan Campaign and the Invasion of the USSR. — New York: Columbia Univ. Pr., 1987. — 250 p.

Zeman, Zbynäk A.B. Nazi Propaganda. — London — New York — Toronto: Oxford Univesity Press, 1964. — 226 p.

Zetterberg, Seppo. Die Liga der Fremdvölker Rußlands 1916–1918: Ein Beitrag zu Deutschlands Antirussischem Propagandakrieg unter den Fremdvölkem Rußlands im Ersten Weltkrieg. — Helsinki: Finn. Hist. Ges., 1978. — 279 S.

Zwei Wege nach Moskau: Vom Hitler-Stalin-Pakt bis zum 'Unternehmen Barbarossa'. — München — Zürich: Piper, 1991. — 664 S.

Zwick, Peter National Communism. — Boulder: Westview Press, 1983. — 260 p.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

«Сатана сбросил маску!». Немецкий пропагандистский плакат

«Батюшка Сталин заботится о своих дивизиях…». Немецкий пропагандистский плакат

Немецкие антипартизанские плакаты, распространявшиеся на оккупированной территории

Представители немецкой комендатуры делают сообщение о введении нового порядка

Жители оккупированного Ростова-на-Дону рассматривают немецкий иллюстрированный журнал

Разрушенный оккупантами памятник Сталину

Снесенный немцами памятник Ленину в Житомире

Жители оккупированного Смоленска проходят возле немецких пропагандистских плакатов

Жители оккупированной Полтавы читают немецкие агитационные плакаты

Три жительницы Литвы читают обращение немецкой администрации на заборе

Граждане, задержанные на городском рынке в ходе полицейской акции. 1943 г.

Жители одного из оккупированных сел

Развалины Ново-Иерусалимского монастыря, взорванного немецкими войсками 10 декабря 1941 г.

Добровольные помощники немцев («хиви») рядом с подводой

Служащие одного из подразделений «шума» ведут стрельбу по предполагаемым партизанам. Пропагандистский снимок. 1943 г.

Призыв о вступлении в дивизию СС «Галичина»

Бойцы одного из подразделений УПА

Добровольцы северокавказского батальона «Бергманн-III». Крым, 1943 г.

Строй солдат кавказских вспомогательных войск вермахта

Подразделение вспомогательной полиции перед началом антипартизанской операции. 1942 г.

Ржевские подпольщики, разоблаченные агентами криминальной полиции и повешенные 31 марта 1942 г.

Советская листовка-обращение к полицаям

«Папа, убей немца!». Советский плакат

«Боец Красной Армии! Ты не отдашь любимую на позор…» Советский плакат

«Дни и ночи ждем тебя, боец!» Советский плакат

Награждение священника Федора Пузанова медалью «Партизану Отечественной войны» II степени

Советские офицеры и духовенство в освобожденном городе Почаеве

Расстрел предателя в освобожденной партизанами деревне

Публичная казнь коллаборационистов. Смоленск, декабрь 1945 г.

* * *

Примечания

1

Под национальной политикой мы понимаем осуществлявшуюся государством и правящей партией «систему законодательных, организационных и идеологических мер… направленных на учет, сочетание и реализацию национальных интересов, на разрешение противоречий в сфере национальных отношений» (Тавадов Г.Т. Этнология: современный словарь-справочник. М., 2007. С. 252; См. также: Нации и этносы в современном мире: Словарьсправочник / Отв. ред. М.Н. Росенко. СПб., 2007; Основы этнологии / Под ред. В.В. Пименова. М., 2007). В годы Великой Отечественной войны в СССР употреблялось следующее определение нации: «Исторически сложившаяся устойчивая общность людей, возникшая на базе общности четырех основных признаков, а именно: на базе общности языка, общности территории, общности экономической жизни и общности психического склада, прояв-ляющегося в общности специфических особенностей национальной культуры» (Сталин И.В. Национальный вопрос и ленинизм. Ответ товарищам Мешкову, Ковальчуку и другим // Он же. Сочинения. М., 1949. Т. 11. С. 333).

Полагаем, что позднейшие попытки уточнить это определение не оказали существенного влияния на конкретные исследования истории национальной политики и национальных отношений (См.: Релятивистская теория нации / Под ред. А.Г. Здравомыслова. М., 1998; Тишков В.А. Забыть о нации (Постнационалистическое понимание национализма) // Вопросы философии. 1998. № 9; Руткевич М.Н. О двух концепциях нации // Свободная мысль — XXI. 1999. № 11; Филиппов В.Р. Родовая травма российского федерализма (Вновь о ленинско-сталинской теории нации) // Казанский федералист. 2007. № 1–2).

2

Оккупация (от лат. occupatio — «захват, занятие») — занятие вооруженными силами государства не принадлежащей ему территории, не сопровождающееся обретением суверенитета над ней, обычно временное. Аннексия (лат. annexio, от annexus — «присоединенный») — насильственное присоединение государством всего или части территории другого государства в одностороннем порядке. Аннексию следует отличать от оккупации, которая сама по себе не влечет изменения юридической принадлежности территории. Суверенитет (от фр. souverainete — «верховная власть», «верховенство», «господство») — свободное, независимое от каких-либо внешних сил верховенство государственной власти. — См.: Борихин А.Б. Большой юридический энциклопедический словарь. М., 2000. С. 23,82–83,610. В связи с принятой в отечественной историографии терминологией, германская политика будет именоваться оккупационной.

3

Уже в 1941 г. работали 19 подпольных обкомов и более 260 окружкомов, горкомов, райкомов ВКП(б). — См.: Партизанское движение в Великой Отечественной войне // Советская военная энциклопедия. Т. 6. М., 1978. С. 230.

4

От Peipussee — Псковско-Чудское оз. (нем.), Düna — Западная Двина (нем.).

5

Имелись в виду азербайджанцы.

6

Романы «Петр Первый» А.Н. Толстого, «Дмитрий Донской» С.П. Бородина, «Цусима» А.С. Новикова-Прибоя, «Севастопольская страда» С.Н. Сергеева-Ценского, «Порт-Артур» А.Н. Степанова, историческая трилогия В. Яна «Нашествие монголов», поэмы К. Симонова «Суворов» и «Ледовое побоище» и др.

7

Кантата С.С. Прокофьева «Александр Невский», симфония-кантата Ю.А. Шапорина «На поле Куликовом» и др.

8

Романы «Десница великого мастера» К.С. Гамсахурдиа, «Великий Моурави» А.А. Антоновской, «Разин Степан» и «Гулящие люди» А.П. Чапыгина, «Наливайко» И.Л. Ле, «Иван Богун» Я.Д. Качуры, трилогия о Радищеве О.Д. Форш и др.

9

Кинофильмы «Пугачев», «Степан Разин», «Салават Юлаев» и др.

10

Оперы «Кер-оглы» У.А.-Г. оглы Гаджибекова, «Степан Разин» А.А. Касьянова и др.

11

Кроме учебных заведений в АССР Немцев Поволжья.

12

До Октябрьской революции в России была провозглашена «свобода веры», но введение этого правового института до конца доведено не было (см.: Указ «Об укреплении начал веротерпимости» от 17 апреля 1905 г. и Манифест от 17 октября 1905 г.). Статья 39 «Основных Государственных Законов Российской Империи» (приняты 23 апреля 1906 г.) гласила: «Российские подданные пользуются свободою веры. Условия пользования этою свободою определяются законом» (Свод законов Российской Империи. Т. 1.4. 1. СПб., 1906. С. 459). Однако законопроект «О свободе совести», который рассматривался Государственной Думой в 1906 г., так и не был принят (Бачинин В.А. Энциклопедия философии и социологии права. СПб., 2006. С. 775–776).

13

Другое название — «Антирелигиозная комиссия».

14

Вакф — имущество, переданное мечети юридическим или физическим лицом на религиозные или благотворительные цели.

15

В июле 1940 г. советское правительство неожиданно разрешило провести созыв Собора в Эчмиадзине и выборы нового Католикоса. Очевидно, это было частью некой агитационной акции, направленной на армянскую диаспору за границей. Однако из-за нехватки кворума на Соборе был избран лишь наместник Католикоса — архиеп. Г. Чеорекчян, которого характеризовали как «просоветски настроенного». — См.: Сааруни Г. Борьба Армянской церкви против большевизма. Мюнхен, 1951. С. 19.

16

Традиционно к «лимитрофной зоне» относят государства, образовавшиеся из западных окраин бывшей Российской империи, — Финляндию, Польшу и страны Прибалтики. Однако, на наш взгляд, в состав «лимитрофной зоны» можно включить также Бессарабию и Северную Буковину.

17

В 1939 г. ОУН распалась на два крыла — «бандеровцы» (ОУН-Б) и «мельниковцы» (ОУН-М).

18

Тем не менее в будущем для Чехии нацистами планировалась аналогичная участь.

19

Ныне г. Зеленогорск в составе Санкт-Петебрурга.

20

«Tevijas sargs» — лат. «Страж отчизны», «Latvijas sargi» — лат. «Стражи Латвии».

21

«Литовский союз националистов» (лит. «Lietuvių tautininkų sąjunga») — политическая партия, создана в 1924 г.; «Tautininkas» — лит. «националист».

22

«Kaitseliit» — эст. «Союз обороны»; Добровольное военизированное формирование в Эстонии в 1918–1940 гг.

23

5 районов бывшей Молдавской АССР были оставлены в составе УССР (включены в состав Одесской области).

24

В основном на Украине.

25

В основном в Крыму.

26

«Ostarbeiter» — нем. «Восточный рабочий» / «Восточные рабочие».

27

Чиновник советской гражданской авиации В.И. Мальцев (впоследствии — известный деятель «Власовского движения») в 1938–1939 гг. находился в заключении.

28

Документ дан в русском переводе. В переводе указано — «белорусинах». Правильно — «белорутенах».

29

Известно также о других подобных территориальных образованиях, состоявших из нескольких сел, — «Республике Зуева» (в районе Полоцка), «Республике Петухова» (в районе Витебска) и «Республике Россоно» (Идрицкий район Калининской обл.). — См.: Ермолов И. Три года без Сталина. С. 204–205; Elliott, Mark R. Pawns of Yalta: Soviet Refugees and America's Role in Their Repatriation. Champaign, 1982. P.; Каров Д. Партизанское движение в СССР в 1941–1945 гг. Мюнхен, 1954. С. 94.

30

В некоторых источниках и литературе фигурирует другой вариант фамилии — «Воскобойников».

31

От лат. «Ruthenia» — «Русь».

32

Низшее должностное лицо (руководитель села).

33

Прибалтийские вооруженные формирования (в частности, 201-я латышская дивизия, 16-я литовская стрелковая дивизия, 8-й эстонский стрелковый корпус и др.) являлись подразделениями Красной Армии. — См.: Петренко А.И. Прибалтика против фашизма: Советские прибалтийские дивизии в Великой Отечественной войне. М., 2005. С. 9, 12, 69, 71, 95, 97, 99, 102–105.

34

В конце октября 1941 г. они были переформированы в охранный батальон, который в 1942 г. действовал в Белоруссии против партизан и участвовал в карательных операциях. — См.: Табачник Д.В. Указ. соч. С. 94–95.

35

«Aizsargi» — лат. «Защитники»; Военизированное ополчение в Латвии в 1919–1940 гг.

36

«Omakaitse» — эст. «Самооборона»; Добровольная военизированная организация с таким названием существовала в Эстонии в 1917 г.

37

Ныне — в составе Брянской обл.

38

Ныне эти территории входят в состав Брянской обл.

39

Стихотворение было опубликовано без двух последних четверостиший.

40

«Daugavas Vestnesis» — лат. «Даугавский вестник».

41

Более 4 тыс. из них признаны в Израиле «праведниками мира». — См.: Статистика иерусалимского мемориала «Яд ва-Шем» // [Электронный ресурс] URL: http://yadvashem.org

42

«Armia Krajowa» — польск. «Отечественная армия».

43

«Gwardia Ludowa» — польск. «Народная гвардия».

44

Ныне — Щебетовка, Генеральское, Земляничное.

45

Ныне — Солнечная долина.

46

Ныне — Поворотное, Хмели.

47

Здесь использовалась игра слов: «Kirche» по-немецки — «церковь, храм».

48

Была опубликована в № 5 журнала «Was uns bewegt» (нем. «Что нами движет») за 1943 г. (журнал издавался под грифом «Для служебного пользования»).

49

В.Ф. Малышкин (1896–1946) — генерал-майор Красной Армии, попал в плен в октябре 1941 г.

50

Очевидно, имелись в виду государственные образования, созданные на территории Кавказа в 1917–1920 гг., — Азербайджанская республика, Республика Армения, Грузинская демократическая республика, Горская республика, Северокавказский эмират и др.

51

Так в тексте. Грузины, армяне и многие народы Северного Кавказа не относятся к народам тюркской группы.

52

Стиль оригинала откорректирован.

53

Ныне — Приветное, Морское, Рыбачье, Малореченское.

54

Э. Кестринг (1876–1953) родился в г. Серебряные Пруды (ныне — Московская обл.).

55

Так в источнике (перевод немецкого документа).

56

Вартеланд — провинция Третьего рейха, образованная в 1939 г. на территории западной Польши с административным центром в г. Позен (Познань).

57

Имелась в виду греко-католическая конфессия.

58

Например, телеграмма муфтия Расулева о взносе 50 тыс. руб. на строительство танковой колонны, а также «благодарственный» ответ И.В. Сталина. — См.: Известия. 3 марта 1943 г. С. 2.

59

См.: Приложение III, Таблица 1.

60

По данным А.К. Соколова, количество «невозвращенцев», оставшихся к 1952 г. на Западе, было большим — 620 тыс. чел. — См.: Соколов А.К. Указ. соч. С. 23.

61

«УГВР» — от «Украïньска Головна Визвольна Рада» (укр.).

62

Просоветское временное правительство Польши (июль — декабрь 1944 г.).

63

«Vanagai» — лит. «Ястребы».

64

П. Кубилюнас (1894–1946) — во время гитлеровской оккупации Литвы возглавлял «местное самоуправление».

65

Новозыбковский, Климовский и Злынковский районы находились в Орловской обл., ныне — в Брянской обл.

66

Так в тексте. Очевидно, имеются в виду тюрки.

67

Так в тексте. Правильно — «ин-та».

68

Так в тексте. Правильно — «ослабляют».

69

Так в тексте. Правильно — «отождествляет».

70

Так в тексте. Очевидно, правильно — «приближение».

71

Оценка по территории, включающей западные области Украинской ССР и Белорусской ССР, Молдавскую ССР, Литовскую ССР, Латвийскую ССР и Эстонскую ССР.

72

Казаки представлены как субэтнос русского народа.

Ссылки

1

См.: Вторая мировая и Великая Отечественная войны в учебниках истории стран СНГ и ЕС: Проблемы, подходы, интерпретации (Москва, 8–9 апреля 2010 г.): Мат-лы межд. конф. М., 2010. С. 190–284.

2

Галкин А.А. Германский фашизм. М., 1989. С. 273.

3

Саркисянц М. Английские корни немецкого фашизма: От британской к австро-баварской «расе господ». СПб., 2003. С. 188.

4

Гудрж-Кларк Н. Оккультные корни нацизма: Тайные арийские культы и их влияние на нацистскую идеологию: Ариософы Австрии и Германии, 1890–1935. М., 2004. С. 224–225.

5

Сенявская Е.С. Противники России в войнах XX века. М., 2006. С. 73–74.

6

Гудрик-Кларк Н. Указ. соч. С. 226.

7

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 238. Л. 11–12.

8

Макарова Л.М. Эзотерические элементы в идеологии нацизма // Cogito: Альманах истории идей. Ростов-на-Дону, 2006. С. 214.

9

Родионов В. Расовые мифы нацизма. М., 2010. С. 15,17, 20.

10

Дрожжин С.Н. Третий рейх и «русский вопрос». М., 2010. С. 183.

11

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 238. Л. 3–4, 6.

12

Eichholtz, Dietrich. «Generalplan Ost» zur Versklavung osteuropuischer Vöker // Utopie kreativ. H. 167 (September 2004). S. 804.

13

Штайнер М. Гитлер. M, 2010. С 205.

14

Eichholtz, Dietrich. Op. cit. S. 800.

15

Bemme В. Образ России как расово-идеологического врага в германском руководстве накануне нападения на Советский Союз в 1941 г. // Германия и Россия в XX веке: Две тоталитарные диктатуры, два пути к демократии. Кемерово, 2001. С. 308.

16

Гитлер А. Моя борьба. Каунас, Б.г. С. 544–546,556.

17

Саркисянц М. Указ. соч. С. 178–179, 186.

18

Пленков О.Ю. Тайны Третьего рейха: Рай для немцев. М., 2010. С. 199.

19

Heinrich Himmler: Geheimreden 1933 bis 1945 und andere Ansprachen. Frankfurt/Main, 1974. P. 124–125.

20

См.: Розенберг А. Миф XX века: Оценка духовно-интеллектуальной борьбы фигур нашего времени. Таллин, 1998. С. 433.

21

См.: Розенберг А. Миф XX века: Оценка духовно-интеллектуальной борьбы фигур нашего времени. Таллин, 1998. С. 85.

22

Eichholtz, Dietrich. Op. cit. S. 801.

23

Розенберг А. Указ. соч. С. 491.

24

Агурский М. Идеология национал-большевизма. М., 2003. С. 256.

25

Cecil of Chelwood, Robert Gascoyne-Cecil. The Myth of the Master Race: Alfred Rosenberg and Nazi Ideology. London, 1972. P. 194.

26

Кантор Ю.З. Заклятая дружба: Секретное сотрудничество СССР и Германии в 1920–1930-е годы. СПб., 2009. С. 285–286.

27

РГВА. Ф. 501к. Оп. 1. Д. 497. Л. 15–16.

28

Хаусхофер К. О геополитике: Работы разных лет. М, 2001. С. 269, 313.

29

Мальков В. Хотел ли Сталин развязать третью мировую войну?: Прогноз Густава Хильгера, май 1951 г. // Россия XXI. 1997. № 7–8. С. 172.

30

СССР — Германия, 1939: Док. и материалы о советско-германских отношениях с апреля по октябрь 1939 г. Вильнюс, 1989. С. 24.

31

Кенен Г. Между страхом и восхищением: «Российский комплекс» в сознании немцев, 1900–1945. М., 2010. С. 396.

32

Буханов В.А. Гитлеровский «новый порядок» в Европе и его крах: 1939–1945: (Идейно-политические проблемы). Екатеринбург, 1994. С. 67.

33

См.: РГВА. Ф. 500к. Оп. 3. Д. 243.

34

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 38. Л. 6–7.

35

Bemme В. Указ. соч. С. 306–307.

36

См.: Chamberlain, Houston Stewart. Die Grandlagen des Neunzehnten Jahrhunderts. 1. Hälfe. München, 1904. S. 259.

37

Артамошин С.В. Карл Хаусхофер и формирование немецкой школы геополитики // Диалог со временем. М., 2003. С. 330–331.

38

Сенявская Е.С. Противники России… С. 73.

39

Кантор Ю.З. Указ. соч. С. 129.

40

РГВА. Ф. 501к. Оп. 1. Д. 497. Л. 41–42.

41

Гитлер А. Указ. соч. С. 556.

42

См., например: Розенберг А. Указ. соч. С. 85, 115,416.

43

Дрожжин С.Н. Указ. соч. С. 66–67.

44

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 38. Л. 5.

45

Розенберг А. Указ. соч. С. 85, 153–155.

46

Кенен Г. Указ. соч. С. 391.

47

Гитлер А. Указ. соч. С. 439, 556.

48

Розенберг А. Указ. соч. С. 470.

49

Там же. С. 77, 80–81, 85.

50

Буханов В.А. Указ. соч. С. 52,60.

51

Гитлер А. Указ. соч. С. 556.

52

«…Уничтожить Россию весной 1941 г.» (А. Гитлер, 31 июля 1940 года): Документы спецслужб СССР и Германии: 1937–1945 гг. М., 2008. С. 94.

53

Ерин М.Е. Советское руководство в восприятии нацистской верхушки в годы Второй мировой войны // ВИ. 2011. № 2. С. 92.

54

Окороков А.В. Фашизм и русская эмиграция (1920–1945 гг.). М., 2001. C. 74–75, 83–84.

55

Дрожжин С.И. Указ. соч. С. 71.

56

РГВА. Ф. 501к. Оп. 3. Д. 96а. Л. 5–6.

57

Гудрик-Кларк Н. Указ. соч. С. 188–190.

58

РГВА. Ф. 500к. Оп. 4. Д. 149. Л. 1.

59

Окороков А.В. Фашизм и русская эмиграция. С. 85.

60

Дрожжин С.Н. Указ. соч. С. 71.

61

Розенберг А. Указ. соч. С. 470–471.

62

Lumans, Valdis. Latvia in World War II. New York, 2006. P. 148.

63

Baird, Jay W. The Mythical World of Nazi War Propaganda. Minneapolis, 1974. P. 157.

64

См.: Гитлер А. Указ. соч. С. 34.

65

Родионов В. Указ. соч. С. 15,17, 20.

66

Rosenberg, Alfred. Der Zukunftsweg einer deutschen Außenpolitik. München, 1927. S. 97.

67

M.S. Ukraine und die Nationalitatenpolitik Moskaus. [USA], 1938. S. 102.

68

РГВА. Ф. 501k. On. 1. Д. 497. Л. 51.

69

«…Уничтожить Россию весной 1941 г.». С. 90–91.

70

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 1. Д. 1711. Л. 19.

71

Littlejohn, David. The Patriotic Traitors: A History of Collaboration in German-occupied Europe. London, 1972. P. 298.

72

ГАРФ. Ф. 5762. On. 1. Д. 110. Л. 1.

73

«…Уничтожить Россию весной 1941 г.». С. 89,91, 96.

74

Lumans, Valdis. Latvia in World War II. New York, 2006. P. 149;

75

РГВА. Ф. 1358. Оп. 4. Д. 29. Л. 96.

76

«…Уничтожить Россию весной 1941 г.». С. 92.

77

См.: Обухов В.Г. Схватка шести империй: Битва за Синьцзян. М, 2007; Оришев А.Б. Иранский узел: Схватка разведок: 1936–1945 гг. М, 2009.

78

См.: Bergmann, Werner. Geschichte des Antisemitismus. München, 2002.

79

См.: Деметер Н., Бессонов Н., Кутенков В. История цыган — новый взгляд. Воронеж, 2000; Кенрик Д., Паксон Г. Цыгане под свастикой. М.,2001.

80

Моджорян Л.А. Геополитика на службе военных авантюр. М., 1974. С. 36–37.

81

РГВА. Ф. 1372. Оп. 5. Д. 222. Л. 116–118.

82

Conway, John. The Nazi Persecution of the Churches: 1933–45. London, 1968. P. 328.

83

Родионов В. Указ. соч. С. 157.

84

Steigmann-Gall, Richard. The Holy Reich: Nazi Conceptions of Christianity. Cambridge, 2003. P. 262.

85

Нестерова Т.П. Фашистская мистика: религиозный аспект фашистской идеологии // Религия и политика в XX веке: Материалы второго Коллоквиума российских и итальянских историков. Москва, 11–12 апреля 2005 г. М., 2005. С. 19.

86

Бровко Л.Н. Христианство и национал-социализм. Мировоззренческий излом // Переходные эпохи в социальном измерении: История и современность. М.: Наука, 2003. С. 365.

87

Steigmann-Gall, Richard. The Holy Reich: Nazi Conceptions of Christianity. Cambridge, 2003. P. 261.

88

Нестерова Т.П. Фашистская мистика: религиозный аспект фашистской идеологии // Религия и политика в XX веке: Материалы второго Коллоквиума российских и итальянских историков. Москва, 11–12 апреля 2005 г. М, 2005. С. 19.

89

Бровко Л.Н. Христианство и национал-социализм. Мировоззренческий излом // Переходные эпохи в социальном измерении: История и современность. М., 2003. С. 364–365.

90

Жуков Д. Оккультизм в Третьем рейхе. М., 2006. С. 146, 148.

91

Кантор Ю.З. Указ. соч. С. 212.

92

Токарев В. А. Советский культурный ландшафт в тени Пакта Молотова — Риббентропа (1939–1941) // РИ. 2010. № 5. С. 65–66.

93

Дрожжин С.Н. Указ. соч. С. 144.

94

РГВА. Ф. 500к. Оп. 3. Д. 48. Л. 2.

95

Кенен Г. Указ. соч. С. 396.

96

Schwertfeger, Bernhard. Deutschland und Russland im Wandel der europäschen Bundnisse. Hannover, 1939. P. 72.

97

Буханов В.А. Указ. соч. С. 53.

98

Baird, Jay W. Op. cit. P. 147.

99

Дневники Йозефа Геббельса: Прелюдия «Барбароссы». М., 2005. С. 340.

100

Сенявская Е.С. Противники России… С. 79.

101

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 1. Д. 1949. Л. 135а.

102

Дрожжин С.Н. Указ. соч. С. 165, 179.

103

Дневники Йозефа Геббельса. С. XXXVII.

104

Кринко Е.Ф. Кавказ в планах Альфреда Розенберга // Кавказский сборник. Т. 3 (35). М., 2006. С. 107–109.

105

«…Уничтожить Россию весной 1941 г.». С. 89–91,94,96–97.

106

Кринко Е.Ф. Кавказ в планах Альфреда Розенберга. С. 108.

107

«…Уничтожить Россию весной 1941 г.». С. 97.

108

Мюллер Н. Вермахт и оккупация: 1941–1944 гг. М., 1974. С. 258.

109

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 119. Л. 22–23.

110

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 1. Д. 1711. Л. 19.

111

Там же. Д. 1949. Л. 147.

112

Кринко Е.Ф. Кавказ в планах Альфреда Розенберга. С. 107–109.

113

Дрожжин С.Н. Указ. соч. С. 165,179.

114

«…Уничтожить Россию весной 1941 г.». С. 114.

115

Дневники Йозефа Геббельса. С. 340.

116

«…Уничтожить Россию весной 1941 г.». С. 85, 87.

117

Дневники Йозефа Геббельса. С. 340–341.

118

Риббентроп И., фон. Между Лондоном и Москвой: Воспоминания и последние записи. М., 1996. С. 180–183.

119

Сенявская Е.С. Противники России… С. 79.

120

Дрожжин С.Н. Указ. соч. С. 186.

121

Дневники Йозефа Геббельса. С. 339–340.

122

История Советской Конституции: Сб. док., 1917–1957. М., 1957. С. 393.

123

См.: Конституция РСФСР (1918 г.). Ст. 22.

124

Ленин В.И. К вопросу о национальной политике // Он же. Полное собрание сочинений. Т. 25. М., 1969. С. 66; Впервые выражение «тюрьма народов» по отношению к России использовал французский путешественник А. де Кюстин в книге «Россия в 1839 году».

125

См.: Покровский М.Н. Русская история в самом сжатом очерке. М., 1932.

126

См., например: Чистяков О.И. Коренизация государственного аппарата национальных районов в первые годы советской власти: По материалам национальных районов Среднего Поволжья // Правоведение. 1965. № 1. С. 164–165.

127

Власов Д.В. Эсперанто: полвека цензуры: Развитие эсперанто-движения и его журналистики в условиях цензуры в Российской империи и СССР (1887–1938 гг.). М., 2011. С. 86, 128–135; Лине У. Опасный язык: Книга о преследованиях эсперанто. М., 1999. С. 201–254.

128

Луначарский А.В. Латинизация русской письменности; Яковлев Н. За латинизацию русского алфавита // Культура и письменность Востока. Кн. 20. Баку, 1929. С. 20–43.

129

См.: Бухарин Н.И. О характере нашей революции и о возможности победоносного социалистического строительства в СССР. Л., 1926. С. 62–64; Сталин И.В. К вопросам ленинизма // Он же. Сочинения. Т. 8. М., 1948. С. 68–74. (Впервые опубликовано в 1926 г.)

130

Устрялов Н.В. Национал-большевизм. М., 2003. С. 342–348.

131

См.: Вдовин А.И. Русские в XX веке: Трагедии и триумфы великого народа. М., 2013. С. 83–84.

132

См., например: За Родину! // Правда. 1934. 9 июня. С. 1.

133

Мартин Т. Империя «положительной деятельности»: Нации и национализм в СССР, 1923–1939. М., 2011. С. 619.

134

См.: Конституция СССР. М., 1936.

135

Волин Б. Великий русский народ. С. 3.

136

РСФСР // Правда. 1938. 14 февраля. С. 1.

137

Трегуб С. Гениальный русский критик // Правда. 1938. 9 июня. С. 4.

138

Оборона СССР и религия // Антирелигиозник. 1940. № 2. С. 1.

139

Папанин И. Великий русский народ // Правда. 1938. 26 июня. С. 2.

140

См.: Заславский Д. Русская культура и Франция // Правда. 1938. 3 февраля. С. 4; Волин Б. Великий русский народ // Большевик. 1938. № 9. С. 28; Тарле Е. «История XIX века»: (Предисловие редактора к новому изданию «Истории XIX века» Лависса и Рамбо, выпускаемому в ближайшее время в свет) // Там же. № 14. С. 40; Анохин П. Жемчужина русской физиологии // Правда. 1938. 26 сентября. С. 4.

141

См.: РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 5. Д. 57. Л. 7.

142

См.: Мамедова Ш. «Чем мы обязаны русскому искусству» // Правда. 1938. 9 апреля. С. 4; Хрущев Н.С. Доклад на XIV съезде КП(б)У // Там же. 16 июня. С. 3; XVIII съезд ВКП(б): Стенографический отчет. М., 1939. С. 74; Бельгаев Г.Ц. К переводу бурят-монгольской письменности на русский алфавит// Записки БМГНИИ языка, литературы и истории. 1939. Вып. 1. С. 5–6; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 22. Д. 1172. Л. 91.

143

См.: РГВА. Ф. 25871. Оп. 2. Д. 388. Л. 221.

144

Ганичев Л. Страницы военно-морской истории // Правда. 1938. 21 марта. С. 4.

145

РГВА. Ф. 38324. Оп. 1. Д. 67. Л. 121а.

146

См.: Правда. 1938. 1 августа. С. 6.

147

Хубов Г. Бессмертная опера о любви к родине («Иван Сусанин») // Правда. 1938. 3 сентября. С. 4.

148

См.: Городинский В. «Иван Сусанин» // Правда. 1939. 4 апреля. С. 4.

149

Советские казаки // Правда. 1936. 18 февраля. С. 1.

150

Волин Б. Великий русский народ. С. 18.

151

Русский язык — достояние советских народов // Правда. 1938. 7 июля. С. 1.

152

Косых Т., Устинов И. О преподавании русского языка // Правда. 1938. 29 июля. С. 3.

153

См: ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. Кн. 2.: 1933–1945. М, 2009. С. 347, 419.

154

См.: Известия ЦК КПСС. 1989. № 3. С. 179.

155

См., например: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 1882. Л. 70.

156

См.: ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 559.

157

См.: ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 390, 618.

158

Алфавит калмыцкого языка на русской основе. Элиста, 1938. С. 11, 20.

159

См.: ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 617–618.

160

Максименков Л.В. Сумбур вместо музыки: Сталинская культурная революция: 1936–1939. М., 1997. С. 221.

161

Потапов К. Большие изъяны Малой энциклопедии // Правда. 1938. 7 июля. С. 4.

162

Равин С.М. Первая среди равных. Л., 1938. С. 19.

163

См.: Городинский В. Музыка великого народа // Правда. 1938. 20 марта. С. 4.

164

См.: РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 5. Д. 57. Л. 7–8; Фоменко Е. Русский язык в школах Крыма // Правда. 1938. 10 января. С. 3; Солодий Г. Гнилая позиция Наркомпроса Башкирии // Там же. 20 марта. С. 4; Золотов Б. Русский язык в карельской школе // Там же. 9 апреля. С. 3; Хрущев Н.С. Доклад на XPV съезде КП(б)У // Там же. 16 июня. С. 3; Русский язык — достояние советских народов // Там же. 7 июля. С. 1.

165

См.: Косых Т., Устинов И. Указ. соч.

166

См.: КПСС в резолюциях… М, 1953. Ч. 2. С. 861.

167

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Д. 17. Л. 4; Там же. Д. 37. Л. 4.

168

Тарле Е. Указ. соч. С. 38,40.

169

Папанин И. Указ. соч.

170

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Д. 17. Л. 3–7; Там же. Д. 74. Л. 26–27; Там же. Д. 72. Л. 3; Там же. Д. 136. Л. 1.

171

Каммари М. О пролетарском интернационализме и советском патриотизме // Большевик. 1940. № 15–16. С. 34.

172

Фукс А.Н. Школьные учебники по отечественной истории как историографический феномен (конец XVII в. — вторая половина 1930-х гг.). М, 2010. С. 437.

173

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 345.

174

См.: Ключевский В.О. Курс русской истории. М., 1937.

175

См.: Шестаков А.В. За большевистское изучение истории СССР // Правда. 1938. 2 февраля. С. 3.

176

См.: История СССР / Под ред. A.M. Панкратовой. М., 1940.

177

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Д. 77. Л. 23, 54.

178

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 10. Л. 116,118.

179

См.: ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 571–572.

180

Известия ЦК КПСС. 1989. № 3. С. 179.

181

Вдовин А.И. Русские в XX веке… С. 121–122.

182

Фиронов Н. Советский патриотизм // Тихоокеанская звезда. 1939. 5 августа. С. 2.

183

Калинин М.И. О коммунистическом воспитании: Доклад на собрании партийного актива г. Москвы 2 октября 1940 г. // Правда. 1940. 30 октября. С. 3–4.

184

См.: Волин Б. Великий русский народ // Большевик. 1938. № 9. С. 27.

185

См.: Кольцов М. Русские люди, советские люди // Правда. 1938. 17 марта. С. 3.

186

Алексеев В. Указ. соч. С. 2.

187

См.: РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 5. Д. 57. Л. 7.

188

См.: Любовь к родине и пролетарский интернационализм // Правда. 1938. 10 апреля. С. 1.

189

Мартин Т. Указ. соч. С. 627,630.

190

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 563.

191

См.: ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 545–547, 570, 622.

192

См.: Любовь к родине и пролетарский интернационализм // Правда. 1938. 10 апреля. С. 1; Советский патриотизм и интернационализм // Там же. 5 ноября. С. 3.

193

Виноградов Ф. Патриоты // Правда. 1938. 1 февраля. С. 4; Молотов В.М. 22-я годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. Доклад // ПЗМ. 1939. № 10. С. 12.

194

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 22. Д. 1162. Л. 69.

195

Литвин С. Воспитание юных патриотов // Правда. 1938. 3 сентября. С. 3.

196

Дукельский С. Задачи советской кинематографии // Правда. 1938.25 марта. С. 3.

197

Моров Ал. Патриотический фильм // Правда. 1938. 8 февраля. С. 4.

198

Ярославский Ем. Невыполненные задачи исторического фронта // Историк-марксист. 1939. № 4. С. 5–7.

199

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Д. 37. Л. 1,4; Там же. Д. 136. Л. 23.

200

См.: Папанин И. Указ. соч.

201

См.: Асланова Ч. Братская семья; Ибрагимов А. Дружба народов // Правда. 1938. 14 января. С. 2.

202

Равин С.М. Указ. соч. С. 3.

203

См.: Нерушима дружба народов СССР // Правда. 1938. 15 марта. С. 2.

204

См.: Великая дружба народов СССР // Правда. 1938. 26 апреля. С. 1; Речь Г.М. Маленкова на митинге избирателей Красногорского избирательного округа // Там же. 9 июня. С. 3.

205

См.: ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 618.

206

Трайнин И. Братское содружество народов СССР. М., 1938. С. 107.

207

Сталин И.В. Марксизм и национально-колониальный вопрос. М., 1939. С. 55, 57, 95.

208

Нация и народность (Консультация) // Большевик. 1940. № 13. С. 60.

209

Левин И. Верховный Совет СССР и ленинско-сталинская национальная политика // Советское государство. 1938. № 2. С. 109.

210

Вдовин А.И. Русские в XX веке… С. 137–138.

211

Алемасов А. Выдвижение и воспитание национальных кадров // Правда. 1938. 12 октября. С. 2.

212

Мартин Т. Указ. соч. С. 608–609.

213

См.: КПСС о Вооруженных силах СССР: Документы 1917–1968. М., 1969. С. 353.

214

См.: РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 5. Д. 57. Л. 14.

215

См., например: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 2. Л. 24–28.

216

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 319.

217

РГВА. Ф. 25871. Оп. 2. Д. 132. Л. 39–40.

218

Мартин Т. Указ. соч. С. 614.

219

Петров Н.В., Рогинский А.Б. «Польская операция» НКВД. 1937–1938 гг. // Репрессии против поляков и польских граждан. М., 1997. С. 36.

220

См.: ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 314.

221

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 314–315.

222

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 395.

223

Мозговая О. С. Этнические немцы СССР как фактор советско-германских отношений: Дис…. канд. ист. наук. Саратов, 2004. С. 19.

224

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 396.

225

Петров Н.В., Рогинский А.Б. Указ. соч. С. 35,37.

226

Семиряга М.И. Тайны сталинской дипломатии: 1939–1941. М., 1992. С. 16.

227

См.: Сталинские депортации: 1928–1953. М., 2005. С. 790–791.

228

Токарев В.А. Указ. соч. С. 63–64.

229

См.: Базилевич К. «“Псы-рыцари” и их фашистские потомки» // Правда. 1938. 23 мая. С. 4; Флорин В. Союз народов против фашизма // Там же. 1 августа. С. 2.

230

См.: Тарле Е. Фашистская геополитика и экспансия на Восток // Правда. 1938. 10 мая. С. 3.

231

См.: Базилевич К. Указ. соч.; Кружков Н. Крах германской интервенции на Украине // Правда. 1938. 17 ноября. С. 2; Ганичев Л. Двадцатилетие освобождения Псковщины от немецкой оккупации // Там же. 26 ноября. С. 3.

232

См.: Симонов К. Ледовое побоище. М, 1938. С. 44.

233

Герман А.А. Немецкая автономия на Волге: 1918–1941. Ч. 2. Саратов, 1994. С. 293.

234

Семиряга М.И. Коллаборационизм: Природа, типология и проявления в годы Второй мировой войны. М, 2000. С. 389.

235

СССР — маяк культуры // Правда. 1938. 28 ноября. С. 1.

236

Варга Е. Фашистская Германия — ад для пролетариата // Правда. 1938. 13 сентября. С. 5.

237

См., например: Зверские расправы с еврейским населением в фашистской Германии // Правда. 1938. 23 ноября. С. 1; Советская интеллигенция выражает свое возмущение и негодование еврейскими погромами в Германии // Там же. 28 ноября. С. 2–3; Негодование советской интеллигенции против еврейских погромов в фашистской Германии // Там же. 30 ноября. С. 3.

238

Сенявская Е.С. Противники России… С. 77.

239

См.: Правда. 1939. 1 сентября. С. 1.

240

Сенявская Е.С. Противники России… С. 77.

241

Taylor, Richard. Film Propaganda: Soviet Russia and Nazi Germany. London — New York, 1979. P. 128.

242

Невежин В.А. Реакция советского общества на Пакт Риббентропа — Молотова и трансформация образа нацистской Германии в СССР (1939–1941 гг.) // Россия и Германия в XX веке. Т. 2. М., 2010. С. 859–860.

243

Кантор Ю.З. Указ. соч. С. 231.

244

Невежин В.А. Польша в советской пропаганде, 1939–1941 // Россия и внешний мир: Диалог культур: Сб. статей. М., 1997. С. 69–70.

245

Он же. Реакция советского общества… С. 850–852, 854.

246

РГВА. Ф. 25871. Оп. 2. Д. 483. Л. 4, 130, 156, 164; Там же. Ф. 38324. Оп. 1.Д. 67. Л. 122.

247

Скрытая правда войны: 1941 год: Неизвестные документы. М., 1992. С. 50.

248

Невежин В. «Если завтра в поход…» С. 258.

249

Скрытая правда войны. С. 150.

250

Невежин В. «Если завтра в поход…» С. 265, 315.

251

Великий праздник международной пролетарской солидарности // Правда. 1941. 1 мая. С. 1.

252

См.: Невежин В.А. Речь Сталина 5 мая 1941 года и апология наступательной войны // ОИ. 1995. № 2. С. 54–69.

253

Лекция на тему «Церковь и государство в СССР» // Антирелигиозник. 1939. №6. С. 41.

254

XVIII съезд ВКП(б): Стенографический отчет. М., 1939. С. 26.

255

См.: РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 5. Д. 57. Л. 7.

256

Невежин В.А. Синдром наступательной войны: Советская пропаганда в преддверии «священных боев», 1939–1941 гг. М, 1997. С. 100, 108.

257

См.: Невежин В.А. Фильм «Закон жизни» и отлучение Авдеенко: версия историка // Киноведческие записки. 1993/1994. № 20, С. 104–105.

258

См.: Волин Б. Великий русский народ. С. 48; Героическая армия великого народа // Правда. 1938. 23 февраля. С. 1; О построении коммунизма в одной стране (Консультация) // Большевик. 1938. №20. С. 62; Советский патриотизм и интернационализм // Правда. 1938. 5 ноября. С. 1; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 6. Л. 2.

259

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 28. Л. 2–3.

260

Там же. Д. 16. Л. 6.

261

См.: Фиронов Н. Указ. соч. С. 2.

262

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 28. Л. 34.

263

Марьина В.В. Дневник Г. Димитрова // ВИ. 2000. № 7. С. 42.

264

См.: Сталин И.В. О статье Энгельса «Внешняя политика русского царизма» // Большевик. 1941. № 9. С. 3–5.

265

Сенявская Е.С. Противники России… С. 81.

266

Невежин В. «Если завтра в поход…» С. 313.

267

См.: Дневник Елены Булгаковой. М., 1990. С. 250.

268

РГВА. Ф. 500к. Оп. 3. Д. 242. Л. 311.

269

См.: Декреты «О свободе совести, церковных и религиозных обществах» от 2 февраля 1918 г. и «Об отделении церкви от государства и школы от церкви» от 5 февраля 1918 г.

270

История Советской Конституции (в документах): 1917–1956. М, 1957. С. 145, 530, 744.

271

Ленин В.И. Социализм и религия: Об отношении рабочей партии к религии. М., 1984. С. 3, 8, 11.

272

Он же. Об отношении рабочей партии к религии (13 (26) мая 1909 г.) // Он же. Полное собрание сочинений. М., 1961. Т. 17. С. 415–426.

273

См., например: Путинцев Ф. О свободе совести. М., 1937. С. 6.

274

См.: История Советской Конституции. С. 155, 543–544.

275

Курицын В.М. История государства и права России: 1929–1940. М, 1998. С. 65.

276

Ярославский Ем. Задачи антирелигиозной пропаганды // Антирелигиозник. 1941. № 5. С. 7.

277

Покровская С.В. Союз воинствующих безбожников СССР: Организация и деятельность: 1925–1947: Дис…. канд. ист. наук. М., 2007. С. 20–21, 27, 32, 34, 39,49.

278

Православная энциклопедия. М., 2002. Т. 4. С. 443–444.

279

Логинов А.В. Власть и вера: Государство и религиозные институты в истории и современности. М., 2005. С. 323–324.

280

Алов А. А., Владимиров Н.Г., Овсиенко Ф.Г. Религиозная жизнь и культурное наследие России: Католицизм. Протестантизм. Армянская апостольская церковь. М., 1995. С. 70–73.

281

Бенигсен А. Мусульмане в СССР. Париж, 1983. С. 44;

282

Юнусова А.Б. Ислам в Башкортостане. М, 2007. С. 146.

283

Бенигсен А. Указ. соч. С. 44–45.

284

Юнусова А.Б. Указ. соч. С. 49.

285

Алов А.А., Владимиров Н.Г. Иудаизм в России. М, 1997. С. 73–74.

286

Логинов А.В. Указ соч. С. 328.

287

Максименков Л.В. Указ. соч. С. 221.

288

Керженцев П. Фальсификация народного прошлого (о «Богатырях» Д. Бедного) // Правда. 1936. 15 ноября. С. 3; Никольский В. Введение христианства на Руси // Антирелигиозник. 1939. № 1. С. 31.

289

Бахрушин С.В. К вопросу о Крещении Руси // Историк-марксист. 1937. № 2. С. 76.

290

Фоминов Н. Против благодушия и беспечности в антирелигиозной работе // Большевик. 1937. № 20. С. 42.

291

ГАРФ. Ф. 5407. Оп. 1. Д. 105. Л. 14.

292

Ярославский Ем. Надо ли давать избирательные права служителям культов // Безбожник. 1937. № 8. С. 6.

293

Он же. О задачах профсоюзов на антирелигиозном фронте // Антирелигиозник. 1937. № 6. С. 3–4.

294

История Советской Конституции. С. 745.

295

См.: Доклад И.В. Сталина о проекте Конституции Союза ССР // Правда. 1936. 26 ноября. С. 4.

296

Страна обсуждает проект Сталинской Конституции // Безбожник. 1936. № 9. С. 5–7.

297

ГАРФ. Ф. 5263. Оп. 1. Д. 32. Л. 13.

298

Амосов Н. Терпеливо разъяснять вред религии // Безбожник. 1936. № 9. С. 8.

299

Жиромская В.Б., Киселев И.Н., Поляков Ю.А. Полвека под грифом «секретно»: Всесоюзная перепись населения 1937 года. М., 1996. С. 96.

300

Всесоюзная перепись населения 1937 года: Сб. док. и материалов. М., 2007. С. 40–41,118–119.

301

См.: ГАРФ. Ф. 5263. Оп. 1. Д. 49. Л. 85.

302

См.: Предвыборные маневры церковников // Безбожник. 1938. № 6. С. 3–4; Ефимов П. Выборы в Советы и разоблачение церковников // Антирелигиозник. 1938. № 5. С. 14–16; Путинцев Ф. Выборы в Советы и разоблачение поповщины. М., 1937. С. 17–18,26–27, 30; Олещук Ф. За большевистский размах предвыборной агитации // Антирелигиозник. 1937. №9. С. 4.

303

Токарев С.В. Указ. соч. С. 19.

304

РГАСПИ. Ф. 89. Оп. 4. Д. 62. Л. 69.

305

Ярославский Ем. Почему церковников не следует выбирать в Советы // Антирелигиозник. 1938. № 3. С. 5; К итогам всесоюзного совещания работников СВБ // Там же. № 1. С. 15; Лучших людей — в Верховный Совет СССР//Безбожник. 1937.№ ц. с. 3.

306

Калистратова Я.Б. Выборы 1937 г. в Верховный Совет СССР: выдвижение кандидатов (по материалам Новосибирской области) // Вопросы истории Сибири XX века. Новосибирск, 1993. С. 121–122.

307

Шпионы и диверсанты в рясах // Безбожник. 1937. № 11. С. 6–7; Кандидов Б. Попы-шпионы // Там же. № 7. С. 6–7; О контрреволюционной деятельности религиозных мракобесов. М., 1938; Итоги выборов в Верховный Совет и задачи антирелигиозной пропаганды // Антирелигиозник. 1938. № 1. С. 8; Церковники и сектанты на службе фашистских разведок // Безбожник. 1938. № 1. С. 8–9; Первая сессия Советского парламента // Там же. №2. С. 3; Знать врага // Антирелигиозник. 1939. № 6. С. 3; Олещук Ф. Коммунистическое воспитание масс и преодоление религиозных предрассудков // Большевик. 1939. № 9. С. 47.

308

Цыпин В. История Русской Православной Церкви: Синодальный и новейший периоды (1700–2005). М., 2007. С. 445–446.

309

Яковлев А.Н. По мощам и елей. М., 1995. С. 94–95.

310

Регельсон Л. Трагедия Русской Церкви: 1917–1945. М., 1996. С. 504.

311

Олещук Ф. Играло ли христианство прогрессивную роль в истории человечества // Антирелигиозник. 1940. № 12. С. 27–28.

312

Лекция на тему: «Церковь и государство в СССР» // Антирелигиозник. 1939. №6. С. 41. С. 27–28.

313

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 2. Л. 24–28.

314

Вестник АН СССР. 1940. № ю. С. 89.

315

Евстратов А. Патриотизм и религия // Безбожник. 1941. № 6. С. 2–3; Журнал подписан к печати 11 июня 1941 г.

316

Шейнман М. Религия и фашизм // Безбожник. 1938. № 5. С. 12.

317

Олещук Ф. Играло ли христианство прогрессивную роль в истории человечества. С. 28–29.

318

Умело и терпеливо разоблачать церковников//Безбожник. 1940.11 июля. С. 1.

319

Люцик. Союз фашистов с муллами // Безбожник. 1936. № 4. С. 14.

320

Васильева О.Ю. Русская Православная Церковь в 1927–1943 годах // ВИ. 1994. №4. С. 41.

321

Лиценбергер О.А. Евангелическо-лютеранская церковь и советское государство (1917–1938). М., 1999. С. 278–279.

322

Алов А.А., Владимиров Н.Г., Овсиенко Ф.Г. Указ. соч. С. 104;

323

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 35. Л. 82.

324

Юнусова А.Б. Указ. соч. С. 48.

325

Максимов К.Н. Репрессивная политика Советского государства в Калмыкии (1918–1940 гг.) // Национальная политика Советского государства: репрессии против народов и проблемы их возрождения. Материалы межд. науч. конф. (23–24 октября 2003 г.). Элиста, 2003. С. 36.

326

См., например: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 22. Д. 1167. Л. 121–123.

327

Реакционная деятельность религиозных организаций в СССР: (Материалы к лекции). М., 1940. С. 5–6, 13,15.

328

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 581. Л. 46; Там же. Оп. 22. Д. 3593. Л. 181.

329

Православная энциклопедия. Т. 4. С. 444.

330

Яковлев А.Н. Указ. соч. С. 94–95.

331

Население СССР в XX веке: Исторические очерки. М, 2001. Т. 2. С. 9.

332

Умело и терпеливо разоблачать церковников. С. 1.

333

Майнер С.М. Сталинская священная война: Религия, национализм и союзническая политика: 1941–1945. М., 2010. С. 25.

334

См.: РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 5. Д. 76. Л. 39.

335

См.: Русская Православная Церковь и коммунистическое государство. С. 298.

336

Дамаскин (Орловский), игумен. Русская Православная Церковь в 1922–1965 годах (по документам Архива Президента Российской Федерации) // Церковь в истории России. М., 2007. Сборник 7. С. 348–387.

337

Лысенко А.Е. Религия и церковь на Украине накануне и в годы Второй мировой войны // ВИ. 1998. № 4. С. 44.

338

Львовский Г. Униатская церковь в борьбе с украинским народом // Безбожник (газета). 1941. 18 мая.

339

Михайлов В. Глава униатов // Безбожник (газета). 1940. 11 апреля. С. 2.

340

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 610.

341

Нарочницкая Н.А. Россия и русские в мировой истории. М., 2005. С. 243–244.

342

Майнер С.М. Указ. соч. С. 76.

343

См.: Макарчук B.C. Государственно-территориальный статус западноукраинских земель в период Второй мировой войны: Историко-правовое исследование. М., 2010. С. 140–143.

344

Фирсов Ф.И. Архивы Коминтерна и внешняя политика СССР в 1939–1941 гг. // НИИ. 1992. № 6. С. 19.

345

СССР — Германия, 1939. С. 87, 89.

346

См.: О внутренних причинах военного поражения Польши // Правда. 1939. 14 сентября. С. 1; Нота советского правительства // Там же. 18 сентября. С. 1.

347

Абрамов А., Венский К. Западная Украина и Западная Белоруссия: Исторический очерк. Л., 1940. С. 47.

348

Яковлева Е.В. Польша против СССР: 1939–1950 гг. М., 2007. С. 28–29, 32, 110–111, 115.

349

Абрамов А., Венский К. Указ. соч. С. 47.

350

Пономарев М.В., Смирнова С.Ю. Новая и новейшая история стран Европы и Америки. Т. 3. М., 2000. С. 174–175.

351

Абрамов А., Венский К. Указ. соч. С. 47.

352

Там же. С. 41, 43, 45, 49.

353

Мин Д. Западная Украина. М., 1939. С. 44; Бриль М. Освобожденная Западная Украина. М., 1940. С. 3.

354

Мин Д. Указ. соч. С. 4.

355

См.: Историк-марксист. 1941. Т. 2. С. 140.

356

Каммари М. Указ. соч. С. 31.

357

Молотов В.М. 22-я годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. С. 12.

358

Бриль М. Указ. соч. С. 25.

359

Невежин В.А. Польша в советской пропаганде… С. 86.

360

См.: Мельтюхов М.И. Советско-польские войны. М., 2004. С. 451–453.

361

Мин Д. Указ. соч. С. 38–39.

362

Западная Белоруссия (Статистический справочник). Минск, 1939. С. 136.

363

Яковлева Е.В. Указ. соч. С. 22–23, 25.

364

Яковлева Е.В. Указ. соч. С. 59.

365

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 558.

366

Бракель А. Межнациональные конфликты как следствие национальной политики советской и немецкой властей (1939–1944) // Беларусь i Германiя: гiсторыя i сучаснасць. Минск, 2004. С. 78.

367

См.: Сталинские депортации. С. 791–792.

368

Перковский А.Л. Источники по национальному составу населения Украины в 1939–1944 гг. // Людские потери СССР в период Второй мировой войны. СПб., 1995. С. 53.

369

Абрамов А., Венский К. Указ. соч. С. 45.

370

Дрожжин С.Н. Указ. соч. С. 164.

371

Розанов Г.Л. Сталин — Гитлер: Документальный очерк советско-германских дипломатических отношений 1939–1941 гг. М., 1991. С. 115.

372

См.: Kuusisto, Seppo. Alfred Rosenberg in der Nationalsozialistischen Aussenpolitik 1933–1939. Helsinki, 1984. S. 155–163.

373

Помогаев В.В. Украинский национализм после Второй мировой войны: Маски и лицо. Тамбов, 2000. С. 6.

374

РГВА. Ф. 501к. Оп. 1. Д. 497. Л. 7.

375

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 13. Л. 42.

376

Украинские националистические организации в годы Второй мировой войны: Документы. Т. 1. М., 2012. С. 8.

377

Буханов В.А. Указ. соч. С. 64–65.

378

Розанов Г.Л. Указ. соч. С. 112, 114.

379

Kuusisto, Seppo. Op. cit. S. 157.

380

См.: Украинские националистические организации в годы Второй мировой войны. Т. 1. С. 9; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 104. Л. 120.

381

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 172. Л. 9.

382

См.: РГВА Ф. 500к. Оп. 6. Д. 13. Л. 2.

383

См.: Украинские националистические организации в годы Второй мировой войны. Т. 1.С. 9.

384

Табачник Д.В. Пролог власовщины: Военные и полицейские формирования Третьего рейха, созданные в 1941 г. из украинских националистов // Коллаборационизм и предательство во Второй мировой войне: Власов и власовщина (Москва, 12 ноября 2009 года): Материалы межд. кр. стола. М., 2010. С. 92–93.

385

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 531. Л. 10.

386

См.: НКВД — МВД СССР в борьбе с бандитизмом и вооруженным националистическим подпольем на Западной Украине, в Западной Белоруссии и Прибалтике (1939–1956): Сб. док. М, 2008. С. 13.

387

См.: ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 5. Л. 11.

388

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 104. Л. 120.

389

Майнер С.М. Указ. соч. С. 67.

390

См.: ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 60. Л. 49об.

391

Kamenetsky, Ihor. Secret Nazi Plans for Eastern Europe: A Study of Lebensraum Policies. New York, 1961. P. 104;

392

Дрожжин С.Н. Указ. соч. С. 140, 145–146, 149, 152–153, 156.

393

Kolarz. Walter. Myths and Realities in Eastern Europe. London, 1946. P. 160–161,163–164.

394

Сенявская Е.С. Противники России… С. 135.

395

Бакулин О.А. Создание органов «народной власти» на финской территории, занятой РККА в Зимней войне 1939–1940 гг. // Советско-финляндская война. 1939–1940 гг.: Материалы межд. науч.-практ. конф. Петрозаводск, 2002. С. 26.

396

РГВА. Ф. 25871. Оп. 2. Д. 389. Л. 34.

397

Веригин С.Г. Образование Карело-Финской ССР и освоение «новых территорий» в 1940–1941 годах // ОИ. 2008. № 1. С. 152.

398

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 8. Л. 3.

399

Бакулин О.А. Указ. соч. С. 21.

400

Невежин В.А. Синдром наступательной войны… С. 104.

401

Сенявская Е.С. Противники России… С. 136–137.

402

Барышников В.Н. Об идее русского эмигрантского правительства в Карелии в Советско-финляндской войне 1939–1940 гг. // Советско-финляндская война. 1939–1940 гг.: Материалы межц. науч.-практ. конф. Петрозаводск, 2002. С. 29–34.

403

VI сессия Верховного Совета СССР // Советское государство и право. 1940. №3. С. 3–4.

404

Вершин С.Г. Указ. соч. С. 151.

405

Бакулин О.А. Указ. соч. С. 25.

406

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 31. Л. 1,6–7.

407

Розанов Г.Л. Указ. соч. С. 130–131.

408

Бакулин О.А. Указ. соч. С. 26.

409

Новая величайшая победа советской государственности // Советское государство и право. 1940. № 8–9. С. 7.

410

Ильин И.А. Собрание сочинений: Гитлер и Сталин: Публицистика 1939–1945 годов. М., 2004. С. 39–41.

411

РГВА. Ф. 501 к. Оп. 1. Д. 159. Л. 6.

412

Прибалтика и геополитика: 1935–1945 гг.: Рассекреченные документы Службы внешней разведки Российской Федерации. М., 2009. С. 84.

413

Невежин В.А. Синдром наступательной войны… С. 113.

414

Ильин И.А. Указ. соч. С. 41.

415

РГВА. Ф. 550к. Оп. 3. Д. 251. Л. 242.

416

Там же. Ф. 501к. Оп. 1. Д. 159. Л. 6–7.

417

Зубкова Е.Ю. Прибалтика и Кремль, 1940–1953. М., 2008. С. 97.

418

Там же. С. 43.

419

РГВА. Ф. 1363. Оп. 1. Д. 44. Л. 59–60.

420

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 6. Л. 9–10.

421

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 607.

422

Майнер С.М. Указ. соч. С. 65;

423

НКВД — МВД СССР в борьбе с бандитизмом… С. 17.

424

Майнер С.М. Указ. соч. С. 65.

425

НКВД — МВД СССР в борьбе с бандитизмом… С. 22.

426

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 15. Д. 2. Л. 7.

427

НКВД — МВД СССР в борьбе с бандитизмом… С. 18, 20, 22.

428

Чапенко А.А. История стран Балтии (Эстония, Латвия, Литва) в Первый период независимости и в годы Второй мировой войны: Очерки. Мурманск, 2008. С. 109.

429

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 15. Д. 2. Л. 7.

430

Прибалтика и геополитика… С. 83.

431

Грибов Г. Происки германского фашизма в Прибалтике // Правда. 1938. 5 января. С. 5.

432

Полпреды сообщают: Сборник документов об отношениях СССР с Латвией, Литвой и Эстонией: Август 1939 г. — август 1940 г. М, 1990. С. 115–117.

433

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 396.

434

Мирное разрешение советско-румынского конфликта по вопросу о Бессарабии и северной части Буковины // Правда. 1940. 28 июня. С. 1.

435

Первая Всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г.: Бессарабская губерния. Б.м., 1905. С. XXI.

436

Мирное разрешение советско-румынского конфликта по вопросу о Бессарабии и северной части Буковины // Правда. 1940. 28 июня. С. 1.

437

Буковина: Iсторичний нарис. Чернiвцi, 1998. С. 230.

438

Нация и народность (Консультация) // Большевик. 1940. № 13. С. 62.

439

Мельтюхов М.И. Бессарабский вопрос между мировыми войнами, 1917–1940. М., 2010. С. 380, 395–396.

440

Буковина: iсторичний нарис. С. 255–259.

441

Сталинские депортации… С. 791.

442

Пасат В.И. Потери Республики Молдова в годы Второй мировой войны // Людские потери СССР в период Второй мировой войны. С. 119.

443

РГВА. Ф. 25871. Оп. 2. Д. 389. Л. 326.

444

Молотов В.М. Внешняя политика Советского Союза. // Правда. 1940. 2 августа. С. 1.

445

См.: ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 26.

446

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 14. Д. 16. Л. 1.

447

Халудоров Т.В. Политические аспекты идеологии панмонголизма: Дис. … канд. полит, наук. М., 2005. С. 121.

448

АВП РФ. Ф. 183. Оп. 20. П. 38. Д. 28. Л. 98.

449

Кандидов Б. Религиозные организации как агентура японского империализма // Антирелигиозник. 1937. № 7. С. 30.

450

Халудоров Т.В. Указ. соч. С. 121.

451

См.: Тихоокеанская звезда. 1938.5 августа. С. 1; Там же. 1938.9 августа. С. 1.

452

СССР — Германия, 1939. С. 22.

453

Розанов Г.Л. Указ. соч. С. 114.

454

Хаусхофер К. Указ. соч. С. 269.

455

«…Уничтожить Россию весной 1941 г.». С. 87.

456

К 60-летию Победы в Великой Отечественной войне: Статистический сборник. М, 2005. С. 28; См.: Приложение III, Таблица 1.

457

Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg: Band 4: Der Angriff auf die Sowjetunion. Stuttgart, 1983. S. 1032.

458

РГВА. Ф. 550k. Оп. 5. Д. З. Л. 30.

459

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 59. Л. 22.

460

См.: РГВА. Ф. 1323. Оп. 2. Д. 268. Л. 1–1об.

461

Там же. Л. 7.

462

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 2. Д. 76. Л. 3.

463

Там же. Д. 7а. Л. 1.

464

АВП РФ. Ф. 082. Оп. 5. П. 8. Д. 75. Л. 9.

465

АВП РФ. Ф. 082. Оп. 5. П. 8. Д. 75. Л. 25,75, 77.

466

РГВА. Ф. 1323. Оп. 2. Д. 269. Л. 2.

467

Лубянка в дни битвы за Москву: Материалы органов госбезопасности СССР из Центрального архива ФСБ России. М., 2002. С. 369–370.

468

Щеров И.П. Коллаборационизм в Советском Союзе, 1941–1944: типы и проявления в период оккупации. Смоленск, 2005. С. 305.

469

Окороков А. Особый фронт: Немецкая пропаганда на Восточном фронте в годы Второй мировой войны. М., 2007. С. 24–26.

470

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 94. Л. 135.

471

РГВА. Ф. 1363. Оп. 1. Д. 155. Л. 57.

472

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 61. Л. 95.

473

Окороков А. Оружием пропаганды // Мастер Ружье. 2005. № 5. С. 11–12.

474

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 167. Л. 9.

475

См.: Там же. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 437.

476

Козлов Н.Д. Образ врага в сознании народа и отношение к нему в годы Великой Отечественной войны // IX Царскосельские чтения. Т. I. СПб., 2005. С. 93.

477

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 136. Л. 71; Там же. Д. 137. Л. 12.

478

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 104. Л. 740.

479

Щеров И.П. Указ. соч. С. 312.

480

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 104. Л. 118; Д. 178. Л. 20, 32, 156; Д. 253. Л. 19.

481

Якушин А.В. Организация оккупационного режима на территории Смоленской области. Дис…. канд. ист. наук. Брянск, 2009. С. 22.

482

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 59. Л. 365–365об.

483

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 104. Л. 119, 134; Там же. Д. 167. Л. 10; Там же. Д. 181. Л. 50.

484

РГВА. Ф. 1363. Оп. 1. Д. 115. Л. 132; Там же. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 5. Л. 346.

485

Плющов Б. Генерал Мальцев. Б.м., 1982. С. 12;

486

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 167. Л. 9–10.

487

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 38.

488

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 178. Л. 70.

489

См.: Ковтун И. «Унтерменш»: Технология ненависти. Харьков, 2009.

490

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. 136. Л. 6; Там же. Д. 166. Л. 17; Там же. Д. 167. Л. 25; Там же. Д. 178. Л. 136; Там же. Д. 179. Л. 26.

491

РГВА. Ф. 1363. Оп. 1. Д. 155. Л. 56; Там же. Оп. 5. Д. 67. Л. 5–6; Там же. Д. 288. Л. 1об.

492

ГАРФ. Ф. 5761. Оп. 1. Д. 17. Л. 12.

493

ЦАМО Ф. 32. Оп. 11302. Д. 59. Л. 365–365об.

494

Лубянка в дни битвы за Москву. С. 370.

495

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 5. Л. 348–350.

496

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 178. Л. 63; Там же. Д. 179. Л. 1; Там же. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1202. Л. 183–184.

497

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 8. Д. 52. Л. 1.

498

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 179. Л. 2.

499

РГВА. Ф. 1323. Оп. 2. Д. 288. Л. Зоб.

500

Там же. Ф. 1363. Оп. 5. Д. 69. Л. 12.

501

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 178. Л. 76–77.

502

Филоненко С.И., Филоненко М.И. Психологическая война на Дону: Мифы фашистской пропаганды. 1942–1943. Воронеж, 2006. С. 73.

503

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 136. Л. 75; Там же. Д. 166. Л. 17.

504

См.: РГВА. Ф. 1363. Оп. 1. Д. 155. Л. 56.

505

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 167. Л. 25.

506

РГВА. Ф. 1323. Оп. 2. Д. 268. Л. 8а — 86.

507

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 9. Д. 5. Л. 6 — боб.

508

РГВА. Ф. 1358. Оп. 1.Д. 11. Л. 5.

509

РГВА. Ф. 550к. Оп. 5. Д. 3. Л. 30, 37.

510

АВП РФ. Ф. 082. Оп. 5. П. 8. Д. 75. Л. 12.

511

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 59. Л. 367.

512

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 744. Л. 91; Там же. Д. 1059. Л. 103.

513

См.: РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 373.

514

Боголепов И. В отмщение за Мадрид. Б.м.: Б.и., 1977. Т. 1. С. 122.

515

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 373.

516

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 178. Л. 3.

517

Цурганов Ю. Белоэмигранты и Вторая мировая война: Попытка реванша: 1939–1945. М., 2010. С. 89–91.

518

Reitlinger, Gerald. The House Built on Sand: The Conflicts of German Policy in Russia, 1939–1945. New York, 1960. P. 313.

519

Littlejohn, David. Op. cit. P. 306.

520

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 172. Л. 95.

521

См.: ГАРФ. Ф. 5842. Оп. 1. Д. 1. Л. 60об.; Там же. Ф. 5759. Оп. 1. Д. 11. Л. 3–4, 8; Там же. Д. 86. Л. 3.

522

Цурганов Ю. Указ. соч. С. 105–106.

523

ГАРФ. Ф. 5761. Оп. 1. Д. 4. Л. 8,153–153об.; Там же. Д. 30. Л. 3.

524

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 172. Л. 96об.

525

РГАСПИ. Ф. 625. Оп. 1. Д. 44. Л. 134.

526

Трушнович Я.А. Русские в Югославии и Германии в 1941–1945 гг. // Новый часовой. 1994. № 2. С. 167.

527

Littlejohn, David. Op. cit. P. 298–299.

528

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 94. Л. 33.

529

Колесник А.Н. РОА — власовская армия: Судебное дело генерала А.А. Власова. Харьков, 1990. С. 14.

530

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 59. Л. 357.

531

РГАСПИ. Ф. 625. Оп. 1. Д. 44. Л. 134.

532

Трушнович Я.А. Указ. соч. С. 147, 167.

533

РГВА. Ф. 1323. Оп. 2. Д. 264. Л. 1–3.

534

Колесник А.Н. Указ. соч. С. 14.

535

Гриф секретности снят: Потери Вооруженных Сил СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах: Статистическое исследование. М., 1993. С. 333–334.

536

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 96. Л. 168–169.

537

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 61. Л. 64.

538

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 172. Л. 13.

539

РГВА Ф. 1370. Оп. 1. Д. 14. Л. 54.

540

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 167. Л. 17–18, 31, 33; Там же. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 279. Л. 97–98.

541

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 178. Л. 135–137; Д. 310. Л. 20–24. См.: Приложение II. 7.

542

РГВА. Ф. 1363. Оп. 1. Д. 155. Л. 60–61.

543

См.: РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 284. Л. 22–23.

544

Там же. Ф. 17. Оп. 125. Д. 167. Л. 17–18.

545

РГВА. Ф. 1323. Оп. 2. Д. 288. Л. 2–2об.

546

Там же. Ф. 1363. Оп. 1. Д. 155. Л. 61.

547

См.: НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 18. Д. 2. Л. 2об. — 3.

548

Kamenetsky, Ihor. Op. cit. P. 108.

549

См.: НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 18. Д. 2. Л. 2об. — 3.

550

См.: НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 9. Д. 3. Л. 3об.

551

Armstrong, John. Ukrainian Nationalism. Englewood, 1990. P. 72.

552

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1027. Л. 128.

553

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 9. Д. З. Л. 3.

554

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 172. Л. 14об.

555

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 167. Л. 19–20; Там же. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 126. Л. 46.

556

РГВА. Ф. 1363. Оп. 5. Д. 67. Л. 5.

557

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 136. Л. 75; Д. 179. Л. 30; Там же. Ф. 625. Оп. 1.Д. 7.Л. 190.

558

Там же. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1067. Л. 248об.; Там же. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 126. Л. 5,18–19.

559

РГВА. Ф. 1363. Оп. 5. Д. 67. Л. 5.

560

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 167. Л. 20–21; Там же. Оп. 125. Д. 172. Л. 9; Там же. Ф. 625. Оп. 1. Д. 44. Л. 324–325.

561

РГВА. Ф. 1363. Оп. 5. Д. 67. Л. 6.

562

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 104. Л. 119.

563

Там же. Оп. 122. Д. 66. Л. 8–9.

564

РГВА. Ф. 550к. Оп. 5. Д. 3. Л. 23в — 23г.

565

Głowiński, Tomasz. О nowy porządek europejski: Ewolucija hitlerowskiej propagandy politycznej wobec Polaków w Generalnym Gubernatorstwie, 1939–1945. Wroclaw, 2000. S. 394.

566

Яковлева Е.В. Указ. соч. С. 138–139.

567

РГВА. Ф. 1323. Оп. 2. Д. 288. Л. 5–5об.

568

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 253. Л. 180–181.

569

См.: НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 15. Д. 4. Л. 11—11об.

570

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 71. Л. 241.

571

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 167. Л. 15; Там же. Д. 172. Л. 8.

572

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 15. Д. 2. Л. 15об.

573

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 172. Л. 9.

574

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 15. Д. 2. Л. 15–15об.

575

РГВА. Ф. 1363. Оп. 5. Д. 66. Л. 36.

576

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 136. Л. 6; Там же. Д. 167. Л. 15.

577

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 204, 240, 242.

578

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 14. Д. 3. Л. 2; Там же. Д. 9. Л. 6.

579

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 172. Л. 8–9.

580

Kasekamp, Andres. The Ideological Roots of Estonian Collaboration During the Nazi Occupation // The Baltic Countries Under Occupation: Soviet and Nazi Rule, 1939–1991. Stockholm, 2003. P. 87.

581

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 172. Л. 8.

582

O'Connor, Kevin. The History of the Baltic States. Westport — London, 2003. P. 119–120.

583

Misiunas, Romuald J., Taagepera, Rein. The Baltic States: Years of Dependence, 1940–1990. Berkeley — Los Angeles, 1993. P. 49–50,52.

584

Всесоюзная перепись населения 1939 года: Основные итоги: Россия. СПб., 1999. С. 51.

585

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 284. Л. 16.

586

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 13. Д. 13. Л. 3.

587

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 618. Л. 19.

588

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 13. Д. 31. Л. 2.

589

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 284. Л. 16.

590

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 13. Д. 26. Л. 7–8, 19–20.

591

Бекирова Г. Крым и крымские татары в XIX–XX веках: Сб. статей. М., 2005. С. 49.

592

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 284. Л. 16,18.

593

Бекирова Г. Указ. соч. С. 50.

594

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 284. Л. 22.

595

Там же. Л 4–7, 10–11.

596

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 13. Д. 26. Л. 8.

597

Сталинские депортации… С. 606.

598

Мозговая О.С. Указ. соч. С. 20.

599

РГВА. Ф. 500к. Оп. 2. Д. 229. Л. 90.

600

ЦАМО. Ф. 32. Ф. 32. Оп. 11289. Д. 83. Л. 355.

601

Чеботарева ВТ. Государственная национальная политика в Республике Немцев Поволжья: 1918–1941 гг. М, 1999. С. 412.

602

Bergen, Doris. The Nazi Concept of 'Volksdeutsche' and the Exacerbation of Anti-Semitism in Eastern Europe, 1939–45 // Journal of Contemporary History. Vol. 29 (1994). P. 570–571.

603

Gaunt D. Swedes of Ukraine as «Volksdeutsche» — the Experience of World War II // Вопросы германской истории: Сб. научн. трудов. Днепропетровск, 2007. С. 239–250.

604

Мартыненко В.Л. Политика командования вермахта в отношении этнических немцев на территории военной зоны Украины (1941–1943 гг.) // Этнические немцы России: Исторический феномен «народа в пути». М, 2009. С. 443,445.

605

Соловьев А.В. Фольксдойче и их взаимоотношения с нацистскими организациями в Рейхскомиссариате Украина // Военно-исторические исследования в Поволжье: Сб. науч. трудов. Саратов, 2005. Вып. 6. С. 140–141.

606

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 253. Л. 21.

607

РГВА. Ф. 1323. Оп. 2. Д. 285. Л. 24.

608

Fleischhauer, Ingeborg. Das Dritte Reich und die Deutschen in der Sowjetunion. Stuttgart, 1983. S. 165.

609

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 179. Л. 69.

610

Дрожжин С.Н. Указ. соч. С. 226.

611

Dawidowicz, Lucy. The War Against the Jews, 1933–1945. Bantam, 1986. P. 403.

612

Деметер Н., Бессонов Н., Кутенков В. Указ. соч. С. 217.

613

РГВА. Ф. 550к. Оп. 5. Д. 3. Л. 23а — 236.

614

ГЦМСИР. ГИК 40018/23.

615

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 179. Л. 15; Там же. Ф. 600. Оп. 1. Д. 3. Л. 16–17.

616

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 14. Л. 56.

617

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 179. Л. 14–15,19,43,69,72,94.

618

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 38. Л. 36–37,104,109; Там же. Д. 95. Л. 154; ГАРФ. Ф. 5759. Оп. 1. Д. 85. Л. 2–2об.

619

РГВА. Ф. 504. Оп. 2. Д. 5. Л. 11.

620

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 169. Л. 43.

621

АВП РФ. Ф. 082. Оп. 5. П. 8. Д. 75. Л. 12.

622

Родионов В. Указ. соч. С. 60, 62.

623

Боголепов И. Указ. соч. С. 120.

624

ГАРФ. Ф. 5759. Оп. 1. Д. 85. Л. 1, 2об.

625

РГВА. Ф. 1323. Оп. 2. Д. 288. Л. 5.

626

ГАРФ. Ф. 5759. Оп. 1. Д. 86. Л. 1, 3.

627

Лессер Й. Третий рейх: Символы злодейства: История нацизма в Германии: 1933–1945. М., 2010. С. 237.

628

АВП РФ. Ф. 082. Оп. 5. П. 8. Д. 75. Л. 92.

629

Сенявская Е.С. Противники России… С. 86–87.

630

Якушин А.В. Смоленское учительство в период немецкой оккупации 1941–1943 // Школа на рубеже веков: Мат-лы докладов Всерос. науч. конф. Смоленск, 2000. С. 293–294.

631

См.: РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1092. Л. 90, 92; Там же. Д. 1202.

632

РГВА. Ф. 1323. Оп. 2. Д. 288. Л. 4.

633

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 109. Л. 17об. — 18.

634

РГВА. Ф. 1323. Оп. 2. Д. 288. Л. 4об. — 5об.

635

РГВА. Ф. 550к. Оп. 5. Д. 3. Л. 53.

636

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 9. Д. 3. Л. 2–3.

637

РГВА. Ф. 1323. Оп. 2. Д. 288. Л. 5.

638

Дрожжин С.Н. Указ. соч. С. 190–191.

639

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 253. Л. 180–181.

640

РГВА. Ф. 1358. Оп. 1. Д. 13. Л. 19.

641

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 19. Д. 6. Л. 1.

642

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 205.

643

Там же. Ф. 550к. Оп. 5. Д. 3. Л. 51.

644

В Прибалтике ждали фюрера… И фюрер пришел! // ВИЖ. 2001. № 6. С. 41.

645

Политика оккупационных властей в Латвии, 1939–1991: Сб. док. Рига, 1999. С. 197.

646

РГВА. Ф. 1358. Оп. 1.Д. 13. Л. 18–21.

647

Прибалтика: Под знаком свастики (1941–1945): Сб. док. М., 2009. С. 209.

648

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 14. Д. 9. Л. 6.

649

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 376. Л. 28; Там же. Ф. 17. Оп. 125. Д. 253. Л. 180–181.

650

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 19. Д. 6. Л. 1.

651

Там же. Оп. 13. Д. 26. Л. 8.

652

РГВА. Ф. 1323. Оп. 2. Д. 288. Л. 3об.-4.

653

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 38. Л. 99–100; Там же. Д. 95. Л. 9.

654

Лубянка в дни битвы за Москву. С. 368–370.

655

Родионов В. Указ. соч. С. 28.

656

См.: РГВА. Ф. 1372. Оп. 5. Д. 139.

657

См.: Madajczyk, Czeslaw. General Plan East: Hitler's Master Plan for Expansion // Polish Western Affairs. 1962. Vol. III. № 2. P. 391–442.

658

РГВА Ф. 1372. Оп. 5. Д. 139. Л. 56–60.

659

От войны к миру: СССР и Финляндия, 1939–1944 гг.: Сб. ст. СПб., 2006. С. 303, 285.

660

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 92. Л. 78.

661

От войны к миру: СССР и Финляндия. С. 179.

662

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 167. Л. 14; Там же. Д. 292. Л. 54.

663

См.: ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 61. Л. 57–59, 360об.

664

Armstrong, John. Op. cit. P. 205–206.

665

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 14. Д. З. Л. 3–4, 7; Там же. Д. 18. Л. 6.

666

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 168. Л. 17.

667

Сенявская Е.С. Противники России… С. 182.

668

Козлов Н.Д. Указ. соч. С. 65.

669

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 63. Л. 7.

670

Armstrong, John, Op. cit. P. 53–54.

671

РГВА. Ф. 500к. Оп. 2. Д. 229. Л. 42.

672

Крысин М.Ю. Прибалтийский фашизм: История и современность. М., 2007. С. 90–91; Misiunas, Romuald J., Taagepera, Rein. Op. cit. P. 46–47.

673

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 655.

674

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 531. Л. 4; Там же. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 452. Л. 8, 11,71–72.

675

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 15. Д. 2. Л. 7.

676

Зима В.Ф. Менталитет народов России в войне 1941–1945 годов. М., 2000. С. 113–114,169–170.

677

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 59. Л. 179.

678

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 63. Л. 89–90,95,105.

679

Зима В.Ф. Указ. соч. С. 119.

680

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 63. Л. 8–10; Там же. Д. 43. Л. 1.

681

Куманев Г.А. Эвакуация населения СССР: достигнутые результаты и потери. // Людские потери СССР в период Второй мировой войны: Сб. ст.: [Материалы конф., 14–15 марта 1995 г.]. СПб., 1995. С. 139,141–143.

682

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 104. Л. 109.

683

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1057. Л. 2–2об.

684

См.: Правда. 1941. 23 июня. С. 1.

685

Фирсов Ф.И. Указ. соч. С. 34.

686

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 22. Д. 2159. Л. 44.

687

Сталин И.В. Выступление по радио 3 июля 1941 г. // Известия. 1941. 4 июля. С. 1.

688

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 22. Д. 3659. Л. 146–147; Там же. Оп. 125. Д. 35. Л. 10об., 20–28; Советская пропаганда в годы Великой Отечественной войны: «Коммуникация убеждения» и мобилизационные механизмы. М., 2007. С. 297–300.

689

РГАСПИ.Ф. 17. Оп. 125. Д. 104. Л. 112–113, 169.

690

Левин И.Н. (сост.). Партизанские и подпольные газеты в годы Великой Отечественной войны: 1941–1944. М., 1976. С. 15.

691

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 136. Л. 9–13,20–25.

692

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 59. Л. 356об., 368; Там же. Д. 61. Л. 97.

693

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 104. Л. 175–176.

694

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 59. Л. 120; Там же. Д. 61. Л. 97.

695

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 104. Л. 114.

696

Полковенко В.В. Украинская радиопублицистика периода Великой Отечественной войны: Автореф. дис…. канд. филол. наук. Киев, 1970. С. 8–9.

697

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 61. Л. 328, 332.

698

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 104. Л. 114.

699

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 61. Л. 332; Там же. Д. 26. Л. 361–362. — См.: Приложение 1.2.

700

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 59. Л. 358.

701

Щеров И.Л. Указ. соч. С. 355.

702

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 104. Л. 118.

703

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 14. Д. 7. Л. 7.

704

РГВА. Ф. 1323. Оп. 2. Д. 268. Л. 8а.

705

См.: Молотов В.М. Выступление по радио // Известия. 1941. 23 июня. С. 1; Корнейчук А. Дружба и сплочение народов — великая сила в Отечественной войне // Там же. 2 июля. С. 2; Эренбург И. Кто они?//Правда. 1941. 13 июля. С. 3.

706

Кулик С.В. Советская печатная пропаганда в условиях немецко-фашистской оккупации 1941–1944 гг. (по материалам северо-запада РСФСР) // Россия и мир. Гуманитарные проблемы: Межвузовский сборник научных трудов. Выпуск 8. СПб., 2004. С. 108–109.

707

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 10. Л. 1.

708

Сталин И.В. Выступление по радио 3 июля 1941 г. // Известия. 1941. 4 июля. С. 1.

709

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 119. Л. 9; Там же. Ф. 88. Оп. 1. Д. 850. Л. 1.

710

Сталин И.В. Речь на параде Красной Армии // Известия. 1941. 8 ноября. С. 1; Александров Г. Текущий момент Отечественной войны и задачи агитаторов // Большевик. 1942. № 13. С. 42.

711

Козлов Н.Д. Указ. соч. С. 15.

712

См.: ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 61. Л. 331.

713

См.: Известия. 1941. 7 ноября. С. 1; Там же. 8 ноября. С. 1.

714

Русский архив: Великая Отечественная: Главные политические органы Вооруженных сил СССР в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.: Документы и материалы. Т. 17–6 (1–2). М., 1996. С. 91,96.

715

ГАРФ. Ф. 9550. Оп. 6. Д. 510. Л. 1об.

716

Сталин И. О Великой Отечественной войне Советского Союза. М., 1947. С. 46.

717

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 59. Л. 201.

718

Эренбург И. Убей! // Красная звезда. 1942. 24 июля. С. 4.

719

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 138. Л. 12–12об.; Там же. Д. 142. Л. 10—10об., 13–13об.

720

ГПИБ. ОИК-1678.

721

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 139. Л. 5–5об., 18–18об., 29–29об., 59–59об.

722

АВП РФ. Ф. 06. Оп. 4. П. 7. Д. 69. Л. 12–13; Там же. Ф. 07. Оп. 4. П. 27. Д. 17. Л. 12–13.

723

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 97. Л. 3.

724

ГАРФ. Ф. 9550. Оп. 6. Д. 510. Л. 1об.

725

См.: Вишневский Вс. Что видел и знает старый Таллин // Он же. Собрание сочинений в 5 т. М., 1969. Т. 5. С. 153, 160.

726

Митинг украинской молодежи. — См.: Тронько П. Бессмертие подвига: Из истории борьбы комсомольцев и молодежи Советской Украины против немецко-фашистских захватчиков в период Великой Отечественной войны 1941–1945. Киев, 1985. С. 183.

727

Митинг представителей украинского народа // Известия. 1942. 5 сентября. С. 3.

728

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 106. Л. 4, 17–54; Там же. Д. 138. Л. 35.

729

ГЦМСИР. ГИК 38750/355аб.

730

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 104. Л. 178.

731

Демидов К. Изверг Гитлер — лютый враг русского народа // Правда. 1941. 13 июля. С. 4.

732

Заславский Д. Фашизм несет рабство народам // Большевик. 1941. №11–12. С. 45.

733

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 121. Л 9–16.

734

ГАРФ. Ф. 6646. Оп. 1. Д. 1. Л. 1–4.

735

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 138. Л. 14–14об.

736

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 97. Л. 6. — См.: Приложение 1.1.

737

См.: Синицын Ф.Л. Национальная политика СССР в Великой Отечественной войне, 1941–1945. Пермь, 2009. С. 272.

738

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 138. Л. 12, 62.

739

Корнеев М. СССР — оплот дружбы между народами // ПЗМ. 1941. №9–10. С. 39.

740

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 138. Л. 89.

741

ГЦМСИР. ГИК 18748/6, 34515/13.

742

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 145. Л. 20–20об.

743

См.: ГПИБ. ОИК-1657; ГАРФ. Ф. 9550. Оп. 6. Д. 510. Л. 1.

744

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 22. Л. 20–21.

745

См., например: ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 97. Л. 6. — См.: Приложение 1.1.

746

См.: РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 8. Л. 21.

747

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 97. Л. 10.

748

Косик В. Украïна i Нiмеччина у другiй свiтовой вiйнi. Париж — Нью-Йорк — Львiв, 1993. С. 143,145.

749

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 97. Л. 6. — См.: Приложение 1.1.

750

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 109. Л. 51, 55.

751

ГАРФ. Ф. 9550. Оп. 6. Д. 510. Л. 1.

752

ГПИБ. ОИК-1647, ОИК-1659.

753

ГЦМСИР. ГИК 32821/234.

754

См.: РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 8. Л. 21.

755

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 26. Л. 361–362. — См.: Приложение 1.2.

756

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 136. Л. 7; Там же. Д. 138. Л. 56; Там же. Д. 154. Л. 4, 11, 14.

757

Дюков А. Миф о геноциде. С. 81.

758

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 154. Л. 11.

759

ГЦМСИР. ГИК 38750/365аб, 38750/373аб.

760

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 8. Л. 21–22.

761

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 59. Л. 59; Д. 97. Л. 6. — См.: Приложение 1.1.; Там же. Л. 10.

762

См., например: Братья-евреи всего мира! // Известия. 1941. 26 августа. С. 3.

763

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 13. Д. 31. Л. 3.

764

Мальгин А.В. Партизанское движение Крыма и «татарский вопрос»: 1941–1944 гг. Симферополь, 2008. С. 147–149.

765

Бугай Н.Ф. Депортации народов // Война и общество, 1941–1945. М.,2004. КН.2.С. 310–311.

766

И. Сталин — Л. Берии: «Их надо депортировать». М., 1992. С. 38.

767

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 238. Л. 37,42; Никитинский И., Софинов П. Немецкий шпионаж во время войны 1914–1918 гг. М., 1942. С. 25.

768

Герман А., Шульга И. «Не бывать фашистской свинье в нашем советском огороде»: Советские немцы на фронте и в тылу врага // Родина. 2010. №5. С. 31.

769

Бугай Н.Ф. 40-е годы: Автономию немцев Поволжья ликвидировать // История СССР. 1991. № 2. С. 174.

770

Они сражались за Родину: Представители репрессированных народов на фронтах Великой Отечественной войны: Книга-хроника. М., 2005 С. 194–198, 201–202, 213.

771

Ерин М.Е. Указ. соч. С. 94.

772

РГВА. Ф. 1323. Оп. 2. Д. 268. Л. 8а.

773

ГАРФ. Ф. 5759. Оп. 1. Д. 86. Л. 2–3.

774

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 59. Л. 365.

775

РГВА. Ф. 550к. Оп. 5. Д. 3. Л. 36.

776

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 9. Д. 5. Л. 7об. — 8.

777

Шкаровский М.В. Крест и свастика. Нацистская Германия и Православная Церковь. М., 2007. С. 464.

778

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 167. Л. 11; Ф. 69. Оп. 1. Д. 619. Л. 11.

779

Якунин В.Н. Русская Православная Церковь в годы Великой Отечественной войны // Московский журнал. 1995. № 9. С. 33.

780

Титов В.И. Православие. М., 1967. С. 118.

781

Шкаровский М.В. Указ. соч. С. 478.

782

Там же. С. 465.

783

Fletcher, William С. The Russian Orthodox Church Underground, 1917–1970. London, 1971. P. 159–162.

784

РГАСПИ. Ф. 625. Оп. 1. Д. 7. Л. 562–563.

785

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 9. Д. 5. Л. 8об.

786

Алексеев В., Ставру Ф. Германская религиозная политика в прифронтовых областях РСФСР // Национал-социализм и христианство: Сб. ст. и материалов. Ужгород, 2009. С. 57.

787

Жуков Д. Оккультизм в Третьем рейхе. С. 149.

788

Никитин А.К. Нацистский режим и Русская православная община в Германии (1933–1945). М., 1998. С. 401–404.

789

РГВА. Ф. 550к. Оп. 5. Д. 3. Л. 36.

790

Родионов В. Указ. соч. С. 187.

791

См.: РГВА. Ф. 500к. Оп. 5. Д. 3. Л. 57–61.

792

РГВА. Ф. 1323. Оп. 2. Д. 288. Л. 2–3.

793

Шкаровский М.В. Указ. соч. С. 472.

794

РГАСПИ. Ф. 625. Оп. 1. Д. 44. Л. 277.

795

Там же. Ф. 17. Оп. 125. Д. 167. Л. 10.

796

РГВА. Ф. 500к. Оп. 5. Д. 3. Л. 36, 57–59.

797

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 9. Д. 5. Л. 7об.

798

Шкаровский М.В. Указ. соч. С. 465.

799

Fletcher, William С. The Russian Orthodox Church Underground. P. 164.

800

Лысенко А.Е. Указ. соч. С. 49.

801

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 167. Л. 11.

802

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 36. Л. 4.

803

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 9. Д. 5. Л. 7–7об.

804

Лысенко А.Е. Указ. соч. С. 46.

805

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 744. Л. 96.

806

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 6. Д. 1. Л. 11; Там же. Д. 5. Л. 7об. — 8.

807

Там же. Оп. 6. Д. 1. Л. 13; Там же. Оп. 9. Д. 5. Л. 7об. — 9.

808

Armstrong, John. Op. cit. P. 154–155, 157.

809

Лысенко А.Е. Указ. соч. С. 48.

810

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 36. Л. 5.

811

Armstrong, John. Op. cit. P. 154–155, 157.

812

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 36. Л. 15–17.

813

Шкаровский М.В. Указ. соч. С. 415–416.

814

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 36. Л. 6.

815

Шкаровский М.В. Указ. соч. С. 321, 327, 330.

816

РГАСПИ. Ф. 625. Оп. 1. Д. 7. Л. 615.

817

Шкаровский М.В. Указ. соч. С. 322–323.

818

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 93. Л. 17.

819

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 92. Л. 130; Д. 93. Л. 17; Там же. Ф. 69. Оп. 1. Д. 728. Л. 51; Там же. Д. 1202. Л. 165об. — 170об.; Там же. Ф. 625. Оп. 1. Д. 7. Л. 578; Там же. Л. 615–616.

820

Там же. Ф. 17. Оп. 125. Д. 93. Л. 17.

821

Armstrong, John. Op. cit. P. 57–58.

822

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 9. Д. 5. Л. 7об. — 8.

823

Armstrong, John. Op. cit. P. 57–58.

824

Лысенко А.Е. Указ. соч. С. 49.

825

Armstrong, John. Op. cit. P. 153.

826

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 104. Л. 119.

827

РГВА. Ф. 500k. Оп. 5. Д. З. Л. 57–59.

828

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 618. Л. 19.

829

Kolarz, Walter. Religion in the Soviet Union. London — New York, 1961. P. 427.

830

Reitlinger, Gerald. The SS: Alibi of a Nation. Melbourne — London — Toronto, 1957. P. 199.

831

«…Уничтожить Россию весной 1941 г.». С. 286.

832

Романько О.В. Коричневые тени в Полесье: Белоруссия 1941–1945. М., 2008. С. 46.

833

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 104. Л. 609–610.

834

Правда о религии в России. М., 1942. С. 15–17.

835

Джилас М. Лицо тоталитаризма. М., 1992. С. 40.

836

Fletcher, William С. A Study in Survival: The Church in Russia, 1927–1943. New York, 1965. P. 101–102.

837

Поспеловский Д.В. Русская Православная Церковь в XX веке. М., 1995. С. 184.

838

Русская Православная Церковь и Великая Отечественная война: Сб. церковных документов. М., 1943. С. 6–7.

839

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 35. Л. 76.

840

Чертков А.Б. Крах. М., 1968. С. 157.

841

См.: ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 4. Д. 13. Л. 140,142–143.

842

См.: Братья-евреи во всем мире! // Известия. 1941. 26 августа. С. 3.

843

Цыпин В. История Русской Православной Церкви. М., 1994. С. 120.

844

Кашеваров А.Н. Государство и Церковь: Из истории взаимоотношений Советской власти и Русской Православной Церкви, 1917–45 гг. СПб., 1995. С. 124.

845

См.: Фашизм — душитель свободы совести: (Методразработка лекции). Ворошиловск, 1941. С. 9–10.

846

Кандидов Б. Разговор с католическим священником // Безбожник (газета). 1941. 29 июня. С. 2.

847

Христофоров B.C. К истории церковно-государственных отношений в годы Великой Отечественной войны // РИ. 2011. № 4. С. 173.

848

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 93. Л. 17–19.

849

ГАРФ. Ф. 6646. Оп. 1. Д. 28. Л. 33; Там же. Оп. 2. Д. 1. Л. 1–1об.

850

Шестой пленум Всеславянского комитета // Правда. 1943. 20 октября. С. 3.

851

Сборник сообщений Чрезвычайной государственной комиссии о злодеяниях немецко-фашистских захватчиков. М, 1946. С. 29, 93, 157–158.

852

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 35. Л. 75; Там же. Д. 106. Л. 78–89.

853

Kolarz, Walter. Religion in the Soviet Union. P. 427.

854

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 8. Л. 21.

855

Там же. Ф. 17. Оп. 125. Д. 178. Л. 80.

856

Христофоров B.C. Указ. соч. С. 173.

857

См.: ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 59. Л. 365; НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 6. Д. 1. Л. 14.

858

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 6. Д. 1. Л. 13; Там же. Оп. 9. Д. 5. Л. 8.

859

Русская Православная Церковь в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.: Сб. док. М, 2009. С. 556.

860

Васильева О.Ю. Русская Православная Церковь в политике Советского государства в 1943–1948 гг. М., 2001. С. 45.

861

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 9. Д. 5. Л. 7об.

862

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 308–309.

863

Кудряшов С. Предатели, «освободители» или жертвы войны? // Свободная мысль. 1993. № 14. С. 87.

864

Мюллер Н. Указ. соч. С. 154.

865

Дрожжин С.Н. Указ. соч. С. 217.

866

Armstrong, John. Op. cit. P. 51;

867

Reitlinger, Gerald. The House Built on Sand. P. 293–294.

868

Семиряга М.И. Судьбы советских военнопленных // ВИ. 1995. № 4. С. 23.

869

Кудряшов С. Указ. соч. С. 87.

870

Мюллер Н. Указ. соч. С. 154.

871

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 172. Л. 13.

872

Мюллер Н. Указ. соч. С. 255.

873

Крысин М.Ю. Кого в Прибалтике провозглашают героями // ВИЖ. 2001. № 5. С. 72.

874

РГАСПИ. Ф. 625. Оп. 1. Д. 44. Л. 278; Там же. Ф. 69. Оп. 1. Д. 619. Л. 21.

875

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 59. Л. 369об.

876

Там же. Оп. 11309. Д. 115. Л. 5–6.

877

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 172. Л. 13.

878

Littlejohn, David. Op. cit. P. 297, 302.

879

Яковлева Е.В. Указ. соч. С. 209–210.

880

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 85. Л. 57.

881

Романько О.В. Мусульманские легионы Третьего рейха: Мусульманские добровольческие формирования в германских вооруженных силах (1939–1945). Симферополь, 2000. С. 59.

882

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 284. Л. 20.

883

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 172. Л. 14об.

884

Крысин М.Ю. Кого в Прибалтике провозглашают героями. С. 74–75.

885

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 172. Л. 14об.

886

В Прибалтике ждали фюрера… С. 40.

887

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 452. Л. 80.

888

Крысин М.Ю. Кого в Прибалтике провозглашают героями. С. 72–73.

889

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 96. Л. 21.

890

Лубянка в дни битвы за Москву. С. 375–376.

891

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 172. Л. 13; Там же. Ф. 69. Оп. 1. Д. 450. Л. 4; Там же. Д. 619. Л. 9.

892

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 9. Д. 9. Л. 2.

893

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 98. Л. 125; Там же. Д. 172. Л. 15.

894

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 9/2. Д. 153д. Л. 3.

895

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 59. Л. 356об.

896

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 172. Л. 13.

897

ЦАМО. Ф. 32. Ф. 32. Оп. 11289. Д. 83. Л. 353.

898

РГВА. Ф. 1323. Оп. 2. Д. 228. Л. 20.

899

Littlejohn, David. Op. cit. P. 299.

900

Dallin A., Mavrogordato R.S. Rodionov: A Case Study in Wartime Redefection //American Slavic and East European Review. XVIII (1959). P. 27.

901

Littlejohn, David. Op. cit. P. 299.

902

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 75–76.

903

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 167. Л. 33.

904

Bossier, Gerhard. The Collaborationist Agenda in Latvia 1941–1943 // The Baltic Countries Under Occupation: Soviet and Nazi Rule, 1939–1991. Stockholm, 2003. P. 79.

905

Табачник Д.В. Указ. соч. С. 96–97.

906

Яковлева Е.В. Указ. соч. С. 209–210.

907

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 618. Л. 26.

908

Bossier, Gerhard. Op. cit. P. 79.

909

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 172. Л. 15.

910

Там же. Д. 167. Л. 21.

911

Галицкий В.П. Верните деньги // ВИЖ. 1991. № 8. С. 29.

912

Kleist, Peter. The European Tragedy. Isle of Man, 1965. P. 101.

913

Романько О.В. Коричневые тени в Полесье. С. 5.

914

Штрик-Штрикфельдт В.К. Против Сталина и Гитлера. Франкфурт-на-Майне, 1975. С. 57.

915

Littlejohn, David. Op. cit. P. 301.

916

Дембицкий Н.П. Судьбы пленных // Война и общество, 1941–1945. М., 2004. Кн. 2. С. 248.

917

Толмачева А.В. Боевой и численный состав и потери вооруженных сил противоборствующих сторон на советско-германском фронте в годы Великой Отечественной войны: 1941–1945 гг.: Дис…. канд. ист. наук. Красноярск, 2006. С. 103,106.

918

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 742. Л. 45^16; Там же. Ф. 17. Оп. 125. Д. 172. Л. 14об.

919

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 13. Д. 26. Л. 14–18.

920

Семиряга М.И. Военнопленные, коллаборационисты и генерал Власов // Другая война: 1939–1945. М, 1996. С. 313.

921

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 96. Л. 152; Там же. Д. 166. Л. 136; Там же. Ф.69. Оп. 1.Д.467. Л. 31 об.

922

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 61. Л. 163, 214.

923

Трушнович Я.А. Указ. соч. С. 152.

924

Байдалаков В.М. Да возвеличится Россия, да гибнут наши имена…: Воспоминания председателя НТС 1930–1960 гг. М, 2002. С. 26, 28.

925

Reitlinger, Gerald. The House Built on Sand. P. 312.

926

«Германии не нужны азиаты…» // ВИЖ. 1997. № 5. С. 36.

927

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 94. Л. 29–30.

928

Кудряшов С. Указ. соч. С. 43,87.

929

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 165. Л. 5,17.

930

Там же. Д. 94. Л. 48.

931

Романько О.В. Мусульманские легионы Третьего рейха. С. 41–42,47.

932

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 165. Л. 14–15.

933

Туркестанские легионеры // ВИЖ. 1995. № 5. С. 40–42.

934

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 165. Л. 5–8,17–20, 71–72; ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 104. Л. 604,610–612.

935

Романько О.В. Мусульманские легионы Третьего рейха. С. 46–47.

936

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 61. Л. 163.

937

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1076. Л. 17–17об.

938

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 59. Л. 362об. — 363, 369об.

939

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 199.

940

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 253. Л. 24.

941

Там же. Ф. 17. Оп. 88. Д. 126. Л. 6; Там же. Оп. 125. Д. 165. Л. 12–13, 32–34; Там же. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1045. Л. 51.

942

Гилязов И.А. Легион «Идель-Урал». М., 2009. С. 372; Романько О.В. Мусульманские легионы Третьего рейха. С. 61.

943

Misiunas, Romuald J., Taagepera, Rein. Op. cit. P. 45–46.

944

Carrere d'Encausse, Helene. The Nationality Question in the Soviet Union and Russia. Oslo, 1995. P. 27–28.

945

Криворотов В.И. Некоторые мысли к русской возрожденческой идее. Мадрид, 1975. С. 159.

946

Матер С.М. Указ. соч. С. 89.

947

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 9. Д. 3. Л. 2.

948

РГВА. Ф. 500к. Оп. 2. Д. 229. Л. 41, 79.

949

РГВА. Ф. 500к. Оп. 2. Д. 229. Л. 35.

950

Яковлева Е.В. Указ. соч. С. 77, 81.

951

РГВА. Ф. 500к. Оп. 2. Д. 229. Л. 24, 60; Там же. Ф. 1358. Оп. 1. Д. 13. Л. 17,19–20.

952

См.: АВП. Ф. 192 (Посольство СССР в США). Оп. 8. П. 59. Д. 33. Л. 47.

953

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 212.

954

См.: НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 14. Д. 9. Л. боб.; Там же. Д. 6. Л. 15.

955

См.: НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 15. Д. 2. Л. 7об.; Там же. Раздел 6. Оп. 20. Д. 33. Л. 1об., 2об.

956

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 174.

957

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 71. Л. 237,241.

958

РГВА. Ф. 504. Оп. 1. Д. 1. Л. 2–2об.

959

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 13. Д. 26. Л. 2,5.

960

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 85. Л. 61–62; Там же. Ф. 69. Оп. 1. Д. 618. Л. 46.

961

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 292.

962

Ермолов И.Г. Русское государство в немецком тылу. М., 2009. С. 227–228.

963

Ломагин Н.А. Неизвестная блокада. М., 2002. Т. 1. С. 417.

964

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 193.

965

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 146. Л. 80.

966

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 61. Л. 96.

967

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 146. Л. 52.

968

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 104. Л. 322.

969

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 166. Л. 136.

970

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 14. Д. 7. Л. 7.

971

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 10. Л. 25.

972

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 15. Д. 2. Л. 15; Там же. Раздел 6. Оп. 19. Д. 14. Л. 2–2об.

973

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 373.

974

Прибалтика: Под знаком свастики… С. 209.

975

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 18. Д. 2. Л. 2об.

976

Яковлева Е.В. Указ. соч. С. 138.

977

См.: НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 13. Д. 6. Л. 12.

978

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 193.

979

Баберовски Й. Красный террор: История сталинизма. М., 2007. С. 203.

980

РГВА. Ф. 500к. Оп. 2. Д. 229. Л. 32.

981

Прибалтика: Под знаком свастики… С. 176–177.

982

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 210,224, 289–290.

983

Окороков А.В. Особый фронт. С. 11.

984

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 119. Л. 24; Там же. Д. 132. Л. 52; Там же. Ф. 88. Оп. 1.Д. 850. Л. 45.

985

Шварц С.М. Антисемитизм в Советском Союзе. Нью-Йорк, 1952. С. 187.

986

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 119. Л. 63; Горинов М.М Будни осажденной столицы: жизнь и настроения москвичей (1941–42 гг.) // ОИ. 1996. № 3. С. 17,19; Мининберг Л.Л. Советские евреи в науке и промышленности СССР в период Второй мировой войны (1941–1945): Очерки. М., 1995. С. 389.

987

Пинкус Б. Евреи Советского Союза: История национального меньшинства // Зарубежная литература о национальных отношениях в СССР: Реферативный сборник. М., 1991. С. 144.

988

Мининберг Л.Л. Указ. соч. С. 393.

989

См.: РГВА. Ф. 38650. Оп. 1. Д. 128. Л. 11; ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 143. Л. 132.

990

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 253. Л. 19; Там же. Д. 322. Л. 30; Там же. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1092. Л. 2; Окороков А. Оружием пропаганды. С. 11–12.

991

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 75–76.

992

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 13. Д. 29. Л. 2.

993

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1202. Л. 165;

994

РГВА. Ф. 1363. Оп. 1. Д. 68. Л. 235, 240об. — 241.

995

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 36–37.

996

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 166. Л. 89об. — 90об.

997

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 17–18.

998

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11289. Д. 83. Л. 355–356.

999

РГВА. Ф. 500к. Оп. 2. Д. 229. Л. 61; Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 202.

1000

Ионг Л., де. Пятая колонна в Западной Европе. М., 2004. С. 270.

1001

Fleischhauer, Ingeborg. Op. cit. S. 165.

1002

Ионг Л., де. Указ. соч. С. 270.

1003

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 167. Л. 20.

1004

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 9. Д. 5. Л. 4.

1005

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 118.

1006

Там же. Л. 248,250.

1007

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 86–87, 183,283–284.

1008

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 213.

1009

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 19. Д. 12. Л. 1.

1010

РГВА. Ф. 1358. Оп. 1. Д. 13. Л. 15–19.

1011

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 191–192,240,242,279–280,318.

1012

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 20. Д. 34. Л. 2об.; Там же. Д. 35. Л. 3.

1013

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 91–93.

1014

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 8. Л. 21.

1015

КосикВ. Указ. соч. С. 113,115.

1016

См.: РГВА. Ф. 500к. Оп. 2. Д. 229. Л. 79.

1017

Reitlinger, Gerald. The House Built on Sand. P. 160.

1018

Косик В. Указ. соч. С. 117–118.

1019

РГАСПИ. Ф. 625. Оп. 1. Д. 44. Л. 599.

1020

Сборник сообщений ЧГК. С. 173.

1021

Armstrong, John. Op. cit. P. 77.

1022

РГВА. Ф. 1363. Оп. 1. Д. 155. Л. 60; Там же. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 184.

1023

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 872.

1024

Armstrong, John. Op. cit. P. 79.

1025

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 113.

1026

Там же. Л. 170–171, 272.

1027

Pick, Frederick Walter. The Baltic Nations: Estonia, Latvia and Lithuania. London, [1945]. P. 139–140.

1028

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 172. Л. 8.

1029

Misiunas, Romuald J., Taagepera, Rein. Op cit. P. 46–48.

1030

Лаар М., Валк Х., Вахтре Л. Очерки истории эстонского народа. Таллин, 1992. С. 170.

1031

Misiunas, Romuald J., Taagepera, Rein. Op. cit. P. 48–49.

1032

В Прибалтике ждали фюрера… С. 40.

1033

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 172. Л. 9.

1034

РГВА Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 243–245; Там же. Ф. 1358. Оп. 1. Д. 13. Л. 19.

1035

К. Улманис (1877–1942) — президент Латвии в 1936–1940 гг.

1036

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 79–80.

1037

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 143, 192, 203, 238, 277–278, 280–281, 308.

1038

Яковлева Е.В. Указ. соч. С. 76, 97, 99–101, 137.

1039

См.: Ломагин Н.А. Указ. соч. С. 417.

1040

РГВА. Ф. 1323. Оп. 2. Д. 288. Л. 2об.; Там же. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 209.

1041

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 59. Л. 356об., 368об. — 369об., 371об.

1042

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 191,193.

1043

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 59. Л. 356об. — 357об.

1044

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 104. Л. 170–171; Ф. 69. Оп. 1. Д. 1092. Л. 1.

1045

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 9. Д. 5. Л. 5; Там же. Оп. 19. Д. 16. Л. 2, 8.

1046

Черненко A.M. Народная гвардия // Герои подполья. Ч. 1. М., 1972. С. 161–189.

1047

Майнер С.М. Указ. соч. С. 96.

1048

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 66. Л. 9; Там же. Оп. 125. Д. 104. Л. 119.

1049

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 14. Д. 8. Л. 2; Там же. Д. 7. Л. боб.

1050

Там же. Раздел 6. Оп. 19. Д. 1а. Л. 3;

1051

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 268.

1052

РГАСПИ. Ф. 625. Оп. 1. Д. 12. Л. 88об.

1053

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 10. Д. 51а. Л. 13; Там же. Раздел 6. Оп. 13. Д. 31. Л. 2–3.

1054

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 285.

1055

Крастынь Я.П. Борьба латышского народа против немецких захватчиков и поработителей. М, 1946. С. 186.

1056

Борьба латышского народа в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Рига, 1970. С. 418,429.

1057

РГВА.Ф. 504. Оп. 1.Д. 1.Л. 2.

1058

Партизанское движение в Великой Отечественной войне // Советская военная энциклопедия. Т. 6. М, 1978. С. 231.

1059

Русский архив: Великая Отечественная: Партизанское движение в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.: Документы и материалы. М., 1999. Т. 20 (9). С. 168.

1060

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 71. Л. 240.

1061

РГВА. Ф. 1323. Оп. 2. Д. 264. Л. 1.

1062

Колпакиди А.И., Прохоров Д.П. КГБ: Спецоперации советской разведки. М., 2000. С. 336.

1063

Кривенко В.Н. Всенародное партизанское движение на Украине в годы Великой Отечественной войны и его извращение буржуазными фальсификаторами. Киев — Одесса, 1970. С. 6.

1064

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 104. Л. 172.

1065

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 9. Д. 9. Л. 2.

1066

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 246, 293.

1067

Бритов И.В. Партизанское движение на территории Белоруссии в первый период Великой Отечественной войны, июнь 1941 — ноябрь 1942 гг. Минск, 1977. С. 9,11.

1068

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 13. Д. 7. Л. 4об.; Там же. Оп. 14. Д. 15. Л. 2.

1069

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 605. Л. 23; Там же. Д. 1059. Л. 170; Там же. Д. 1073. Л. 16.

1070

Лаар М., Валк Х., Вахтре Л. Указ. соч. С. 172.

1071

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 14. Д. 16. Л. 1об.; Там же. Оп. 15. Д. 2. Л. 7–7об.

1072

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 198–199.

1073

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 13. Д. 7. Л. 4.

1074

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 199.

1075

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 14. Д. 6. Л. 9, 10об.; Там же. Оп. 15. Д.4.Л. 11 — 11об.

1076

Штарас П. Ф. Партизанское движение в Литве в годы Великой Отечественной войны. Вильнюс, 1965. С. 10.

1077

Борьба за Советскую Прибалтику в Великой Отечественной войне, 1941–1945. Т. 1. Рига, 1966. С. 286,323.

1078

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 10. Д. 516. Л. 12.

1079

Максимов К.Н. Трагедия народа: Репрессии в Калмыкии: 1918–1940-е годы. М., 2004. С. 268.

1080

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1057. Л. 1.

1081

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 59. Л. 356об., 357об., 368об.; РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 12. Л. 27.

1082

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 104. Л. 180; Там же. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1057. Л. 1об.

1083

Павлова Т.А. Гражданское население Сталинградской области в условиях германской оккупации (июль 1942 г. — февраль 1943 г.): Автореф. дис…. канд. ист. наук. СПб., 2007. С. 20.

1084

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 18. Д. 2. Л. 3.

1085

Щеров И.Л. Указ. соч. С. 353–354.

1086

Кулик С.В. Указ. соч. С. 108.

1087

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 97. Л. 1–2.

1088

Советская пропаганда в годы Великой Отечественной войны. С. 398, 401.

1089

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 79–80,143,191.

1090

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 59. Л. 363.

1091

См.: Приложение III, Таблица 1.

1092

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 2. Л. 46-47; ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 143. Л. 84–86, 190–191; Там же. Л. 62.

1093

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 137. Л. 11–12; НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 15. Д. 7. Л. 7; РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 42.

1094

См.: РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 4. Л. 52;

1095

Полковенко В.В. Указ. соч. С. 8.

1096

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 2. Л. 50.

1097

См.: Синицын Ф.Л. Указ. соч. С. 105–106.

1098

Героическое прошлое русского народа: Сокращенные и переработанные стенограммы лекций, прочитанных на сборе фронтовых агитаторов. М., 1943. С. 4.

1099

См.: Блокнот агитатора и пропагандиста Военно-Морского Флота. 1943. № 5. С. 9.

1100

См.: Агитатор и пропагандист Красной Армии. 1943. № 23. С. 45.

1101

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 181. Л. 2,4; Там же. Д. 242. Л. 11.

1102

Там же. Д. 166. Л. 68.

1103

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 9/2. Д. 133. Л. 46. — См.: Приложение 1.4.

1104

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 143. Л. 29–29об.

1105

Листовки партизанской войны в Ленинградской области, 1941–1944. Л., 1945. С. 25,27, 39–41,61, 63.

1106

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 143. Л. 15–15об., 35–35об., 39–39об.

1107

См.: ГАРФ. Ф. 9550. Оп. 6. Д. 485. Л. 1–1об.; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 142. Л. 82–82об.; Там же. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 373. Л. 65–65об.

1108

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 143. Л. 47-48об.; ГЦМСИР. ГИК 27454/4, 23720/4.

1109

ГАРФ. Ф. 9550. Оп. 6. Д. 482. Л. 1об.

1110

Верт А. Россия в войне 1941–1945 гг. М., 1967. С. 143,188,190.

1111

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 143. Л. 29об., 47об.

1112

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 154. Л. 221; РГВА. Ф. 1370. Оп. 1.Д.56. Л. 15; Там же. Д. 63. Л. 43.

1113

Там же. Ф. 17. Оп. 125. Д. 154. Л. 137.

1114

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 136. Л. 82; Там же. Д. 138. Л. 36.

1115

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 9. Д. 9. Л. 3.

1116

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 13. Л. 9.

1117

Правда. 1944. 2 марта. С. 2.

1118

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 19. Д. 1а. Л. 6,7об., 10об.; Там же. Раздел 2. Оп. 9/2. Д. 133. Л. 2–2об. — См.: Приложение 1.5.

1119

ГЦМСИР. ГИК 31130/13,19509/3, 32268/285.

1120

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 9/2. Д. 133. Л. 21; ГЦМСИР. ГИК 30476/1.

1121

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 13. Л. 9.

1122

Футорянский Л.И. Партизаны и подпольщики Дона и Кубани: 1941–1942 гг. // ВИ. 2009. № 12. С. 131.

1123

ГЦМСИР. ГИК 32307/13.

1124

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 136. Л. 135–136.

1125

ГЦМСИР. ГИК 38750/405аб, 38750/406аб.

1126

Прибалтика: Под знаком свастики… С. 237–238.

1127

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 154. Л. 165,221.

1128

ГЦМСИР. ГИК 38750/361аб.

1129

ГЦМСИР. ГИК 27480/228, 38750/361аб, 38750/375аб, 38750/388аб, 38750/393аб.

1130

ГЦМСИР. ГИК 31276/149.

1131

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 136. Л. 144–150.

1132

Прибалтика: Под знаком свастики… С. 237–238.

1133

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53.Д. 12. Л. 111.

1134

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 14. Д. 6. Л. 16об.

1135

См.: ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 143. Л. 73–73об. — См. Приложение 1.3.

1136

ГЦМСИР. ГИК 29202/10,31276/55,32821/142,38750/339аб, 38750/402аб; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 136. Л. 27–31; Там же. Д. 154. Л. 134,167.

1137

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 13. Д. 31. Л. 3.

1138

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 373. Л. 74–74об.

1139

Мальгин А.В. Указ. соч. С. 151–152.

1140

См.: РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 373. Л. 70–70об., 72–72об.

1141

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 106. Л. 58–59.

1142

См.: Антифашистский митинг представителей народов Северного Кавказа// Известия. 1942. 1 сентября. С. 3; Антифашистский митинг представителей народов Закавказья // Там же. 6 сентября. С. 3.

1143

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 125. Л. 42.

1144

ГЦМСИР. ГИК 32902/61.

1145

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 9/2. Д. 133. Л. 9.

1146

ГЦМСИР. ГИК 33268/274, 37268/220,38220/37в.

1147

ГАРФ. Ф. 9550. Оп. 6. Д. 482. Л. 1.

1148

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 146. Л. 1–2.

1149

ГЦМСИР. ГИК 27454/4.

1150

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 143. Л. 47.

1151

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 104. Л. 335–336.

1152

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 116. Д. 129. Л. 2—4; Там же. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 12. Л. 63.

1153

РГВА. Ф. 38654. Оп. 1. Д. 27. Л. 2.

1154

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 189. Л. 5.

1155

РГВА. Ф. 38769. Оп. 1. Д. 19. Л. 23.

1156

Генкина Э. Ленин о братстве и дружбе народов СССР // Большевик. 1943. № 1.С. 43.

1157

Горкин А. В.И. Ленин и дружба народов СССР // Правда. 1944. 21 января. С. 3.

1158

Калинин М.И. Единая боевая семья // Партийное строительство. 1943. №15. С. И.

1159

Каротамм Н. Эстонский народ в борьбе с гитлеровскими захватчиками // Большевик. 1943. № 6. С. 44.

1160

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 146. Л. 80; Там же. Д. 136. Л. 5.

1161

РГВА. Ф. 1275к. Оп. 2. Д. 379. Л. 2; Там же. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 15,31.

1162

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 253. Л. 113об. — См.: Приложение Н.З.

1163

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 166. Л. 67, 74; Там же. Д. 168. Л. 40.

1164

«…Уничтожить Россию весной 1941 г.». С. 195.

1165

ГАРФ. Ф. 5761. Оп. 1. Д. 18. Л. 7.

1166

АВП РФ. Ф. 06. Оп. 5. П. 11. Д. 99. Л. 13.

1167

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 169. Л. 47; Ф. 69. Оп. 1. Д. 1105. Л. 48.

1168

Романько О.В. Мусульманские легионы Третьего рейха. С. 61.

1169

Романько О.В. Мусульманские легионы Третьего рейха. С. 61.

1170

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 95. Л. 45—46.

1171

Там же. Д. 166. Л. 90об.; Там же. Д. 253. Л. 113об. — См.: Приложение Н.3.

1172

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 104. Л. 11об.

1173

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 12. Л. 56, 61.

1174

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 104. Л. 11 — 11об., 318.

1175

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 12. Л. 63.

1176

См.: РГВА. Ф. 1363. Оп. 1. Д. 68. Л. 242об.

1177

Baird, Jay W. Op. cit. P. 159–161.

1178

РГВА. Ф. 1323. Оп. 2. Д. 264. Л. 10об.

1179

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 253. Л. 113.

1180

Там же. Ф. M-l. Оп. 53. Д. 12. Л. 56об.; Там же. Ф. 17. Оп. 125. Д. 136. Л. 79.

1181

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 104. Л. 318.

1182

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 136. Л. 73–74.; Там же. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 12. Л. 50; Там же. Д. 125. Л. 25–27; Там же. Д. 442. Л. 15.

1183

См.: Rosenberg, Alfred. Blut und Ehre: Ein Kampf für deutsche Wiedergeburt. München, 1935. S. 267–269.

1184

Дрожжин С.Н. Указ. соч. С. 233.

1185

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 178. Л. 6.

1186

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 63. Л. 40; Там же. Д. 69. Л. 40.

1187

ЦАМО. ф. 32. Оп. 11309. Д. 170. Л. 157. — См.: Приложение II.5.

1188

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 39.

1189

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 20. Д. 33. Л. 2.

1190

РГВА. Ф. 1323. Оп. 2. Д. 243. Л. 61.

1191

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 253. Л. 113.

1192

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 170. Л. 147.

1193

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 12. Л. 55–55об.

1194

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 165. Л. 3.

1195

РГВА. Ф. 1323. Оп. 2. Д. 264. Л. 10об.—11об.

1196

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 166. Л. 89об — 90об.; Д. 253. Л. 113об., 163.

1197

Там же. Ф. 17. Оп. 125. Д. 178. Л. 6; Там же. Д. 253. Л. 113.

1198

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 14. Л. 20.

1199

ГАРФ. Ф. 5861. Оп. 1. Д. 47. Л. 1–1об.

1200

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 104. Л. 11.

1201

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 8. Л. 1,9, 21.

1202

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 12. Л. 55об.

1203

РГВА. Ф. 1275к. Оп. 1. Д. 7. Л. 30об.

1204

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 253. Л. 113об.

1205

Андреева Е. Генерал Власов и Русское Освободительное Движение. Лондон, 1990. С. 136.

1206

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 165. Л. 44; Там же. Л. 46-47.

1207

Там же. Ф. 17. Оп. 125. Д. 165. Л. 43; Там же. Д. 136. Л. 62; Там же. Ф. 69. Оп. 1. Д. 721. Л. 34.

1208

Штрик-Штрикфельдт В.К. Указ. соч. С. 218.

1209

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 165. Л. 76–79.

1210

Байдалаков В.М. Указ. соч. С. 38.

1211

Трушнович Я.А. Указ. соч. С. 156.

1212

РГВА. Ф. 1275к. Оп. 2. Д. 379. Л. 1–1об.

1213

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 165. Л. 76–79.

1214

См.: Лукин М.Ф. Мы не сдаемся, товарищ генерал! // Огонек. 1964. № 47. С. 28.

1215

См.: ГАРФ. Ф. 5761. Оп. 1. Д. 9. Л. 113, 206об.

1216

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 165. Л. 126–127.

1217

РГВА. Ф. 1363. Оп. 2. Д. 9. Л. 2.

1218

РГВА. Ф. 1363. Оп. 2. Д. 9. Л. 4.

1219

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 163. Л. 4–4об. — См.: Приложение II.4.

1220

Mulligan, Timothy P. The Politics of Illusion and Empire: German Occupation Policy in the Soviet Union, 1942–1943. New York, 1988. P. 54.

1221

«…Уничтожить Россию весной 1941 г.». С. 195, 197.

1222

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 163. Л. 560–565.

1223

Колпакиди А.И., Прохоров Д.П. Указ. соч. С. 336.

1224

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 721. Л. 35.

1225

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 173. Л. 52–53.

1226

Чанкаева Д.С. Немецко-фашистская оккупационная печать на территории Северного Кавказа в годы Великой Отечественной войны // Исторические этюды: Сб. ст. Вып. 2. Карачаевск, 2002. С. 123.

1227

Крикунов П. Казаки: Между Гитлером и Сталиным: Крестовый поход против большевизма. М., 2006. С. 7.

1228

Мюллер К. Указ. соч. С. 104.

1229

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 165. Л. 38–39.

1230

Longworth, Philip. The Cossacks. New York — Chicago — San Francisco, 1970. P. 332.

1231

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 108.

1232

Верт А. Указ. соч. С. 417.

1233

Longworth, Philip. Op. cit. P. 332–333.

1234

РГВА. Ф. 1358. Оп. 3. Д. 53. Л. 1; Там же. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 8.

1235

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 251. Л. 67.

1236

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 9. Д. 24. Л. 2.

1237

Там же. Л. 3.

1238

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 8. Л. 15.

1239

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 9. Д. 24. Л. 2.

1240

См.: ГЦМСИР. ГИК 40018/26.

1241

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 170. Л. 192; Там же. Л. 181.

1242

Armstrong, John. Op. cit. P. 134.

1243

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 69. Л. 40.

1244

Соловьев А.К. Белорусская Центральная Рада: создание, деятельность, крах. Минск, 1995. С. 12–27; 7 декабря 1943 г. В. Ивановский был ликвидирован советским агентом.

1245

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 125. Л. 25,27.

1246

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1.Д.61.Л. 11.

1247

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 125. Л. 25.

1248

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1.Д. 61. Л. 11.

1249

РГВА. Ф. 1358. Оп. 4. Д. 42. Л. 8.

1250

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 206. Л. 27–28; Там же. Д. 231. Л. 67.

1251

См.: РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 63. Л. 4.

1252

См.: РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 231. Л. 67; РГВА. Ф. 1358. Оп. 4. Д. 42. Л. 4; Там же. Л. 6.

1253

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 376. Л. 33.

1254

РГВА. Ф. 504. Оп. 1. Д. 14. Л. 4об. — 5; Там же. Ф. 1358. Оп. 4. Д. 42. Л. 4–5.

1255

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 14. Д. 6. Л. 17; Там же. Д. 16. Л. 9.

1256

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 63. Л. 53.

1257

Сталин И. О Великой Отечественной войне Советского Союза. С. 126.

1258

См.: Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны. Т. 1. М., 1944. С. 360–364.

1259

РГВА. Ф. 1358. Оп. 1. Д. 14. Л. 13об. — 14.

1260

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 136. Л. 144,162.

1261

См.: ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 170. Л. 428. — См.: Приложение II.6.

1262

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 38. Л. 107–108.

1263

РГВА. Ф. 1323. Оп. 1. Д. 54. Л. 28.

1264

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 94. Л. 54–56.

1265

РГВА. Ф. 1323. Оп. 2. Д. 264. Л. 14,15об.

1266

Чанкаева Д.С. Указ. соч. С. 134.

1267

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 47.

1268

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 167. Л. 32.

1269

Богалепов И. Указ. соч. С. 122.

1270

Бочарников И.В. Деятельность и ликвидация бандформирований на Северном Кавказе в годы Великой Отечественной войны // Коллаборационизм и предательство во Второй мировой войне: Власов и власовщина (Москва, 12 ноября 2009 года): Материалы межд. кр. стола. М., 2010. С. 102.

1271

См.: РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 54. Л. 259.

1272

Reitlinger, Gerald. The House Built on Sand. P. 292.

1273

Верт А. Указ. соч. С. 419.

1274

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 47–48, 108.

1275

РГАСПИ. Ф, 17. Оп. 88. Д. 286. Л. 19.

1276

Там же.

1277

Когда план «Барбаросса» потерпел крах // ВИЖ. 1994. № 9. С.4.

1278

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1048. Л. 4.

1279

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 63. Л. 61–62.

1280

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 286. Л. 17–18.

1281

Бугай Н.Ф. Л. Берия — И. Сталину: «Согласно Вашему указанию…» М., 1995. С. 165.

1282

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 49.

1283

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 63. Л. 55–56.

1284

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 618. Л. 47.

1285

Раманько О.В. Мусульманские легионы Третьего рейха. С. 63.

1286

Мальгин А.В. Указ. соч. С. 103.

1287

Романько О.В. Мусульманские легионы Третьего рейха. С. 61–62.

1288

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 265. Л. 124.

1289

Алиева P.M. Некоторые неизвестные страницы истории европейского движения сопротивления // Azerbaycan 1941–1945-ci iller müharibesinde: (Meqaleler toplusu). Baki, 2008. С. 154–155.

1290

Гилязов И. Легион «Идель-Урал». С. 262.

1291

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 163. Л. 403об.

1292

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 166. Л. 180.

1293

ЦАМО Ф. 32. Оп. 11309. Д. 163. Л. 403.

1294

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 104. Л. 11.

1295

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 166. Л. 137, 194.

1296

Саркисянц М. Указ. соч. С. 189.

1297

Родионов В. Указ. соч. С. 22.

1298

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 91. Л. 207.

1299

Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg. Band 9/2. Die deutsche Kriegsgesellschaft 1939 bis 1945 — Zweiter Halbband: Ausbeutung, Deutungen, Ausgrenzung. Stuttgart, 2005. S. 51–52, 83.

1300

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д 104. Л. 11 об.

1301

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 253. Л. 115.

1302

См.: РГВА. Ф. 1323. Оп. 2. Д. 264. Л. 11об.

1303

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 166. Л. 90об.; Там же. Д. 253. Л. 162–163.

1304

Там же. Д. 166. Л. 192–193.

1305

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 173. Л. 26–27; Там же. Д. 253. Л. 18–19.

1306

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 104. Л. 318.

1307

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 125. Л. 34.

1308

Misiunas, Romuald J., Taagepera, Rein. Op. cit. P. 67.

1309

Лаар М., Валк Х., Вахтре Л. Указ. соч. С. 171–172.

1310

РГВА. Ф. 1358. Оп. 4. Д. 42. Л. 4; Там же. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 2.

1311

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 322. Л. 68.

1312

Родионов В. Указ. соч. С. 21–22.

1313

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 322. Л. 68–69.

1314

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 14. Д. 9. Л. 6.

1315

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 168. Л. 32.

1316

Kamenetsky, Ihor. Op. cit. P. 113.

1317

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 253. Л. 181–182.

1318

РГВА. Ф. 1323. Оп. 2. Д. 264. Л. 10; Там же. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 4. Л. 99–100.

1319

Там же. Оп. 1. Д. 68. Л. 242–242об.

1320

См.: Oldenburg, Manfred. Ideologic und militarisches Kalkul: Die Besatzungspolitik der Wehrmacht in der Sowjetunion, 1942. Köln — Weimar — Wien, 2004. S. 125–134.

1321

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 71. Л. 203,205.

1322

См.: РГВА. Ф. 1372. Оп. 5. Д. 211. Л. 3.

1323

Васильева О.Ю. Русская Православная Церковь в политике Советского государства… С. 90.

1324

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 8. Л. 15.

1325

Чанкаева Д.С. Указ. соч. С. 128.

1326

Обозный К.П. История Псковской православной миссии 1941–1944 гг. М, 2008. С. 414, 527.

1327

См.: ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 36. Л. 2–3; Лысенко А.Е. Указ. соч. С. 46-47.

1328

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 170. Л. 190.

1329

Прибалтика: Под знаком свастики… С. 244.

1330

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 136. Л. 175.

1331

Там же. Д. 178. Л. 6.

1332

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 9. Л. 71–73.

1333

Там же. Ф. 1323. Оп. 2. Д. 243. Л. 61–62.

1334

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 231. Л. 67; Там же. Ф. 17. Оп. 125. Д. 136. Л. 175; Там же. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1092. Л. 25–26.

1335

Алексеев В., Ставру Ф. Указ. соч. С. 55.

1336

ГАРФ. Ф. 5761. Оп. 1.Д. 17. Л. 11.

1337

Линец С.И. Северный Кавказ накануне и в период немецко-фашистской оккупации: состояние и особенности развития (июль 1942 — октябрь 1943 г.). Пятигорск, 2009. С. 339.

1338

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 108.

1339

Там же. Л. 47–48; Там же. Д. 69. Л. 48.

1340

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 286. Л. 18.

1341

РГВА. Ф. 1370. Оп. 2. Д. 265а. Л. 35.

1342

Басхаев А.Н. Германская оккупация части территории Калмыкии в августе 1942 — январе 1943 годов // Великая Отечественная война: события, люди, истории. Элиста, 2001. С. 130–134.

1343

Он же. Буддийская церковь Калмыкии: 1900–1943 гг. Элиста, 2007. С. 183–184.

1344

Политика Третьего рейха по отношению к Русской Православной Церкви в свете архивных материалов. Сб. док. М., 2003. С. 215,313.

1345

Armstrong, John. Op. cit. P. 159.

1346

Петрушка В.И. Греко-католическая Церковь и Советское государство в 1944–1945 годах // Вестник церковной истории. 2008. № 2(10). С. 249–250.

1347

Armstrong, John. Op. cit. P. 130–131.

1348

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 36. Л. 4–6.

1349

Armstrong, John. Op. cit. P. 157–158.

1350

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 36. Л. 15–17.

1351

Шкаровский M.B. Указ. соч. С. 479,481.

1352

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 136. Л. 49.

1353

См.: ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 36. Л. 15–17.

1354

Якутии А.В. Организация оккупационного режима на территории Смоленской области. С. 21.

1355

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 168. Л. 5; Там же. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1092. Л. 93.

1356

Москва. Кремль. Председателю Совета Народных Комиссаров СССР И.В. Сталину // Известия. 1942. 10 ноября. С. 4.

1357

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1043. Л. 70.

1358

Христофоров B.C. Указ. соч. С. 173.

1359

Русская Православная Церковь и Великая Отечественная война. С. 13–23.

1360

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 188. Л. 1, 14; Там же. Д. 143. Л. 41–41 об.

1361

ГАРФ. Ф. 6646. Оп. 1. Д. 28. Л. 6.

1362

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 188. Л. 1, 3.

1363

Сборник сообщений ЧГК. С. 18–22.

1364

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 137. Л. 6.

1365

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 1. Л. 17.

1366

Русская Православная Церковь в советское время (1917–1991): Материалы и документы по истории отношений между государством и Церковью. М, 1995. Кн. 1.С. 327.

1367

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 4. Л. 9.

1368

Kolarz, Walter. Religion in the Soviet Union. P. 105.

1369

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 188. Л. 18.

1370

См.: ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 1. Л. 15.

1371

См.: Усманходжаев А. Жизнь муфтиев Бабахановых: Служение возрождению ислама в Советском Союзе. Москва — Нижний Новгород, 2008. С. 37–43.

1372

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 188. Л. 22–34, 38,46.

1373

См.: ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 1. Л. 26–27.

1374

Якунин В.Н. Указ. соч. С. 31.

1375

Васильева О.Ю. Русская Православная Церковь в политике Советского государства… С. 120.

1376

Fletcher, William. The Russian Orthodox Church Underground. P. 164.

1377

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 136. Л. 49.

1378

НА ПРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 6. Д. 1. Л. 11,15.

1379

РГВА. Ф. 504. Оп. 1. Д. 5. Л. 46–47,69.

1380

Демидов В. Идейная борьба за Святую Русь. [США], [после 1942 г.]. С. 1,72.

1381

См.: АВП РФ. Ф. 06. Оп. 5. П. 11. Д. 99. Л. 2, 10, 12, 14.

1382

РГАСПИ. Ф. 625. Оп. 1. Д. 7. Л. 545.

1383

Шкаровский М.В. Указ. соч. С. 479.

1384

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1075. Л. 1–2.

1385

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 27.

1386

Мюллер-Гиллебранд Б. Сухопутная армия Германии. 1933–1945 гг. М., 2002. С. 389–390.

1387

Дембщкий Н.П. Указ. соч. С. 249.

1388

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 169. Л. 262;

1389

РГАСГГИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 172. Л. 15; Там же. Ф. 17. Оп. 125. Д. 136. Л. 69–70, 162; Там же. Д. 146. Л. 77; Там же. Д. 165. Л. 48–49; Там же. Д. 172. Л. 15; Там же. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 12. Л. 46.

1390

Там же. Ф. 17. Оп. 125. Д. 165. Л. 65–66, 70; Там же. Д. 178. Л. 5.

1391

РГВА. Ф. 1358. Оп. 4. Д. 42. Л. 5.

1392

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 14. Д. 9. Л. 3, 6.

1393

РГВА. Ф. 1358. Оп. L Д. 14. Л. 5; Там же. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 54. Л. 449; Там же. Д. 56. Л. 3.

1394

ГАРФ. Ф. 5861. Оп. 1. Д. 47. Л. 1–1об.

1395

РГВА. Ф. 1358. Оп. 4. Д. 42. Л. 6.

1396

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 191. Л. 140.

1397

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 165. Л. 70; Там же. Д. 178. Л. 5.

1398

Там же. Ф. 17. Оп. 125. Д. 165. Л. 48.

1399

ЦАМО. ф. 32. Оп. 11309. Д. 191. Л. 146.

1400

Там же. Оп. 11302. Д. 143. Л. 216.

1401

ГАРФ. Ф. 5861. Оп. 1. Д. 47. Л. 2.

1402

См.: НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 13. Д. 13. Л. 3–4.

1403

См.: ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 191. Л. 143–144.

1404

ГАРФ.Ф. 5761. Оп. 1. Д. 17. Л. 11об.

1405

Сталинградская эпопея: Материалы НКВД СССР и военной цензуры из Центрального архива ФСБ РФ. М., 2000. С. 293–294.

1406

РГВА. Ф. 1275к. Оп. 2. Д. 96а. Л. 59–61.

1407

Longworth, Philip. Op. cit. P. 331, 333.

1408

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1045. Л. 51; Там же. Д. 1048. Л. 4.

1409

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 65. Л. 274.

1410

Longworth, Philip. Op. cit. P. 331, 333.

1411

Гречко А.А. Битва за Кавказ. М., 1967. С. 243.

1412

Решин Л. «Казаки» со свастикой // Родина. 1993. № 2. С. 71.

1413

Неотвратимое возмездие: По материалам судебных процессов над изменниками Родины, фашистскими палачами и агентами империалистических разведок. М., 1984. С. 107.

1414

См.: Табачник Д.В. Указ. соч. С. 96.

1415

См.: Наврузов Б. 14-я гренадерская дивизия СС «Галиция». М., 2010.

1416

O'Connor, Kevin. Op. cit. P. 121.

1417

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 605. Л. 43.

1418

Прибалтика: Под знаком свастики… С. 57.

1419

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 742. Л. 46.

1420

Крысин М.Ю. Латышский легион СС: Вчера и сегодня. М, 2006. С. 103–104.

1421

Misiunas, Romuald J., Taagepera, Rein. Op. cit. P. 58.

1422

Крысин М.Ю. Латышский легион СС… С. 108.

1423

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 2.

1424

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 742. Л. 46.

1425

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 721. Л. 37.

1426

Misiunas, Romuald J., Taagepera, Rein. Op. cit. P. 58.

1427

РГВА. Ф. 1358. Оп. 1. Д. 14. Л. 13об. — 14.

1428

Там же. Ф. 1275k. Оп. 2. Д. 96а. Л. 59–61.

1429

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. I. Д. 63. Л. 56.

1430

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 126. Л. 5; Там же. Д. 286. Л. 18–19.

1431

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 172. Л. 15об.

1432

Байдалаков В.М. Указ. соч. С. 38.

1433

Толмачева А.В. Указ. соч. С. 77, 87.

1434

Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 389–390, 419.

1435

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 136. Л. 76.

1436

Там же. Д. 146. Л. 52.

1437

Раманько О.В. Мусульманские легионы Третьего рейха. С. 48.

1438

Иванов В.Е. Национальные воинские части в СССР. Екатеринбург, 1996. С. 54.

1439

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 165. Л. 65–66.

1440

Чистяков А.Ю. Жизнь в оккупации: западные районы Ленинградской области в 1941–1944 годы // Чтения по военной истории: Сб. ст. СПб., 2006. С. 352.

1441

Крысин М.Ю. Кого в Прибалтике провозглашают героями. С. 75.

1442

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 172. Л. 16; Там же. Ф. 69. Оп. 1. Д. 19. Л. 39; Там же. Ф. 625. Оп. 1. Д. 46. Л. 820.

1443

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 22. Д. 36. Л. 3.

1444

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 173. Л. 27–28; Там же. Ф. 69. Оп. 1. Д. 448. Л. 39; Там же. Д. 450. Л. 62.

1445

Романько О.В. Мусульманские легионы Третьего рейха. С. 49.

1446

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 165. Л. 71–75.

1447

Романько О.В. Мусульманские легионы Третьего рейха. С. 60.

1448

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 10. Д. 516. Л. 14.

1449

РГАСПИ. Ф. 625. Оп. 1. Д. 12. Л. 88об.

1450

Калинин П. Участие советских воинов в партизанском движении Белоруссии // ВИЖ. 1962. № 10. С. 35.

1451

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 721. Л. 39.

1452

Littlejohn, David. Op. cit. P. 300.

1453

ГАРФ. Ф. 5861. Оп. 1. Д. 45. Л. 7.

1454

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1048. Л. 66.

1455

Калинин П. Указ. соч. С. 36.

1456

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 143. Л. 47.

1457

Там же. Д. 172. Л. 16; Там же. Д. 173. Л. 27–28; Там же. Ф. 625. Оп. 1. Д. 12. Л. 88об.

1458

Романько О.В. Мусульманские легионы Третьего рейха. С. 60.

1459

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 165. Л. 75; Там же. Ф. 69. Оп. 1. Д. 721. Л. 40.

1460

Дембиикий Н.П. Указ. соч. С. 250.

1461

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 104. Л. 611–612.

1462

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 168. Л. 23.

1463

Алиева P.M. Указ. соч. С. 154.

1464

Катусев А.Ф., Отгонов В.Т. Движение, которого не было, или История власовского предательства // ВИЖ. 1991. № 4. С. 22.

1465

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 165. Л. 32–34, 71–75.

1466

Там же. Ф. 69. Оп. 1. Д. 721. Л. 39.

1467

Кудряшов С. Указ. соч. С. 87.

1468

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 135. Л. 28; Там же. Оп. 125. Д. 172. Л. 16; Там же. Ф. 69. Оп. 1.Д. 1048. Л. 12.

1469

Штрик-Штрикфельдт В.К. Указ. соч. С. 281.

1470

Кудряшов С. Указ. соч. С. 87.

1471

Штрик-Штрикфельдт В.К. Указ. соч. С. 281–282.

1472

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 721. Л. 35.

1473

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 4. Л. 63.

1474

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 36–39, 373.

1475

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 165. Л. 124.

1476

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д.61.Л. 13.

1477

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 279. Л. 202.

1478

Там же. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1048. Л. 3.

1479

Longworth, Philip. Op. cit. P. 331–332.

1480

Алексеев В., Ставру Ф. Указ. соч. С. 55.

1481

ГАРФ. Ф. 5761. Оп. 1.Д. 17. Л. 11об.

1482

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 47–48.

1483

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 170. Л. 3.

1484

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 286. Л. 1 — 3об.; Там же. Л. 16–19, 22; ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 30. Л. 220; Там же. 234об.; Гапицкий В.П. «…Для активной подрывной деятельности в тылу у Красной Армии» // ВИЖ. 2001. № 1. С. 18.

1485

РГВА. Ф. 500к. Оп. 5. Д. 23. Л. 23–24; Там же. Ф. 39385. Оп. 1. Д. 2. Л. 171.

1486

Там же. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 48.

1487

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 126. Л. 3–5.

1488

Бугай Н.Ф. Л. Берия — И. Сталину: «Согласно Вашему указанию». С. 68.

1489

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 166. Л. 86об.

1490

«…Уничтожить Россию весной 1941 г.». С. 195, 197.

1491

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 4. Л. 37; Там же. Ф. 17. Оп. 125. Д. 173. Л. 26–27; Там же. Ф. 69. Оп. 1. Д. 619. Л. 11.

1492

РГВА. Ф. 1363. Оп. 1. Д. 68. Л. 244; Там же. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 10.

1493

Там же. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 71.

1494

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 173. Л. 27–27об.

1495

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 104. Л. 318.

1496

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 13. Д. 13. Л. 3.

1497

Михайлюк М.В. Немецкая пропаганда на Украине (1941–1944) // Проблемы отечественной истории: Источники, историография, исследования: Сб. науч. ст. СПб. — Киев — Минск, 2008. С. 614.

1498

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 251. Л. 67.

1499

РГВА. Ф. 1358. Оп. 1. Д. 48. Л. 3 — Зоб.

1500

Bossier, Gerhard. Op. cit. P. 79.

1501

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 168. Л. 5.

1502

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 14. Д. 9. Л. 3.

1503

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 173. Л. 27; Там же. Ф. 69. Оп. 1. Д. 605. Л. 43.

1504

Прибалтика: Под знаком свастики… С. 230.

1505

РГВА. Ф. 1358. Оп. 1. Д. 14. Л. 14; Там же. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 4, 45.

1506

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 13. Д. 31. Л. 3.

1507

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 126. Л. 3; Там же. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1059. Л. 154, 162–163.

1508

Там же. Оп. 125. Д. 253. Л. 162,113. — См.: Приложение II.3.

1509

РГВА. Ф. 1358. Оп. 1. Д. 48. Л. 3; Там же. Д. 14. Л. 13об.; Там же. Ф. 1370. Оп. 1.Д. 56. Л.2.

1510

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 166. Л. 75.

1511

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 104. Л. 318–319, 740–741.

1512

Кузнецов А. Бабий яр: Роман-документ. М., 1991. С. 213–215.

1513

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 253. Л. 26–27,162.

1514

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 42.

1515

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 173. Л. 25; Там же. Д. 181. Л. 51.

1516

Там же. Д. 166. Л. 75.

1517

Устрялов М.В. Повседневная жизнь калужан в годы войны: Дневник врача 1941–1944 гг. Калуга, 2010. С. 32.

1518

Козлов Н.Д. Указ. соч. С. 138.

1519

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 336. Л. 23; Там же. Ф. 17. Оп. 125. Д. 181. Л. 5.

1520

Барбер Дж. Роль патриотизма в Великой Отечественной войне // Россия в XX веке: Историки мира спорят. М., 1994. С. 449.

1521

Кривенко В.Н. Всенародное партизанское движение на Украине в годы Великой Отечественной войны и его извращение буржуазными фальсификаторами. Киев — Одесса, 1970. С. 13.

1522

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 14. Д. 6. Л. 11.

1523

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 136. Л. 6–7.

1524

РГВА Ф. 1358. Оп. 1. Д. 14. Л. 4.

1525

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 14. Д. 6. Л. 16об.

1526

Русский архив: Великая Отечественная: Партизанское движение в годы Великой Отечественной войны. С. 456.

1527

РГВА. Ф. 1363. Оп. 1. Д. 68. Л. 244.

1528

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 10. Д. 516. Л. 13–15.

1529

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 4. Л. 52; Там же. Д. 10. Л. 227; Там же. Д. 12. Л. 112; Там же. Д. 137. Л. 9.

1530

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 104. Л. 324.

1531

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 3. Оп. 5. Д. 2а. Л. боб.

1532

Максимов К.Н. Великая Отечественная война: Калмыкия и калмыки. М., 2007. С. 139.

1533

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 12. Л. 62–62об.

1534

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 42.

1535

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 4. Л. 42-43; Там же. Ф. 625. Оп. 1. Д. 44. Л. 633.

1536

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 27–28.

1537

Цурганов Ю. Указ. соч. С. 107.

1538

РГАСПИ. Ф. 625. Оп. 1. Д. 44. Л. 477,494.

1539

Лiтопис УПА. Т. 1. Торонто, 1978. С. 205.

1540

Manning А. 20 Century Ukraine. New York, 1951. P. 148.

1541

Лiтопис УПА. С. 46–47, 88–89, 99–102, 121–126, 153–154.

1542

Колпакиди А.И., Прохоров Д.П. Указ. соч. С. 252.

1543

ОУН на службе у фашизма // ВИЖ. 1991. № 5. С. 49, 54.

1544

Косик В. Указ. соч. С. 408–409.

1545

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 117. Л. 44.

1546

Armstrong, John. Op. cit. P. 115–116.

1547

Косик В. Указ. соч. С. 383.

1548

Колпакиди А.И., Прохоров Д.Л. Указ. соч. С. 252–253.

1549

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1032. Л. 73.

1550

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 9. Д. 3. Л. 2об. — 3.

1551

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 136. Л. 134–135; Там же. Ф. 69. Оп. 1. Д. 855. Л. 63; Там же. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 109. Л. 11.

1552

РГВА. Ф. 1358. Оп. 1. Д. 14. Л. 3об.

1553

Яковлева Е.В. Указ. соч. С. 217.

1554

РГВА. Ф. 1358. Оп. 1. Д. 14. Л. 13об.

1555

Misiunas, Romuald J., Taagepera, Rein. Op. cit. P. 65–67.

1556

O'Connor, Kevin. Op. cit. P. 121–122.

1557

Misiunas, Romuald J., Taagepera, Rein. Op. cit. P. 67.

1558

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 42.

1559

Misiunas, Romuald J., Taagepera, Rein. Op. cit. P. 67.

1560

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 168. Л. 5.

1561

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 46.

1562

Лаар M., Валк Х., Вахтре Л. Указ. соч. С. 171–172.

1563

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 452. Л. 21.

1564

Misiunas, Romuald J., Taagepera, Rein. Op. cit. P. 55–56.

1565

O'Connor, Kevin. Op. cit. P. 121.

1566

РГВА. Ф. 1358. Оп. 1. Д. 14. Л. 14; Там же. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 2; Там же. Д. 61. Л. 11; Там же. Д. 63. Л. 2.

1567

РГВА. Ф. 1358. Оп. 1. Д. 14. Л. 5, 13об.; Там же. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 63. Л. 1а.

1568

См.: РГВА. Ф. 1323. Оп. 2. Д. 243. Л. 26–26об., 29, 91, 93, 103.

1569

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 855. Л. 63; Там же. Д. 1032. Л. 75.

1570

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 117. Л. 49.

1571

РГВА. Ф. 1323. Оп. 2. Д. 243. Л. 75, 89.

1572

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 168. Л. 32; Там же. Д. 165. Л. 36.

1573

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 1, 8.

1574

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 168. Л. 30–32.

1575

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 13. Д. 31. Л. 3.

1576

Misiunas, Romuald J., Taagepera, Rein. Op. cit. P. 65–66.

1577

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 168. Л. 5.

1578

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л 46.

1579

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 168. Л. 32.

1580

Внешняя политика Советского Союза в период Великой Отечественной войны. Т. 1. С. 146–148.

1581

См.: РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 14, 34; Там же. Д. 63. Л. 2.

1582

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 168. Л. 32.

1583

Эстония: Кровавый след нацизма: 1941–1944 годы: Сб. архивных документов о преступлениях эстонских коллаборационистов в годы Второй мировой войны. М., 2006. С. 6.

1584

См.: Бердинских В. Спецпоселенцы: Политическая ссылка народов Советской России. Киров, 2003. С. 603, 609.

1585

Бугай Н.Ф., Гонов A.M. Кавказ: Народы в эшелонах (20–60-е годы). М., 1998. С. 163–164.

1586

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 161. Л. 32.

1587

Романько О.В. Мусульманские легионы Третьего рейха. С. 77.

1588

Бочарников И.В. Указ. соч. С. 102.

1589

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 126. Л. 4.

1590

РГВА. Ф. 38650. Оп. 1. Д. 128. Л. 11об. — 12.

1591

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 63. Л. 57–58.

1592

Там же. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 170. Л. 3; Там же. Д. 63. Л. 62; Там же. Ф. 9478. Оп. 1.Д. 43. Л. 13, 16, 19, 47, 60.

1593

РГВА. Ф. 38650. Оп. 1. Д. 128. Л. 12–12об.

1594

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 64. Л. 163.

1595

РГВА. Ф. 38650. Оп. 1. Д. 128. Л. 4; Там же. Ф. 38663. Оп. 1. Д. 53. Л. 1, 71; Там же. Ф. 38654. Оп. 1. Д. 27. Л. 9–9об.; Там же. Ф. 38775. Оп. 1. Д. 13. Л. 304.

1596

Там же. Л. 303об.; Там же. Ф. 38650. Оп. 1. Д. 128. Л. 12об.

1597

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 925. Л. 19.

1598

РГВА. Ф. 38650. Оп. 1. Д. 128. Л. 4.

1599

Бочарников И.В. Указ. соч. С. 105.

1600

Сталин И. О Великой Отечественной войне Советского Союза. С. 146.

1601

См.: Приложение III, Таблица 1.

1602

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 138. Л. 10 — 10об.

1603

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 9/2. Д. 133. Л. 14. — См.: Приложение 1.6.

1604

ГЦМСИР. ГИК 32307/36.

1605

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 9/2. Д. 133. Л. 14. — См.: Приложение 1.6.

1606

ГЦМСИР. ГИК 28281/117в, 33268/595.

1607

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 14. Д. 17. Л. 2.

1608

РГВА. Ф. 504. Оп. 2. Д. 6. Л. 9об. — 10.

1609

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 109. Л. 31.

1610

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 874.

1611

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 94. Л. 28.

1612

Там же. Оп. 125. Д. 221. Л. 30.

1613

См.: Каганович Б.С. Евгений Викторович Тарле и петербургская школа историков. СПб., 1996. С. 84.

1614

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 270. Л. 14, 23, 26–56.

1615

См.: Там же. Д. 222. Л. 12, 26, 30, 36.

1616

Лившин А.Я., Орлов И.Б. Пропаганда и политическая социализация // ОИ. 2008. № 1.С. 101.

1617

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 221. Л. 18.

1618

Об идеологической работе парторганизаций // Партийное строительство. 1944. № 15–16. С. 4–8.

1619

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 221. Л. 49–50.

1620

Там же. Л. 50; Там же. Д. 270. Л. 99.

1621

Пономарев А.Н. Александр Щербаков: страницы биографии. М., 2004. С. 195.

1622

Вишневский Вс. Крах «Остланда» // Правда. 1944. 2 декабря. С. 3.

1623

РГАСПИ. Ф. 597. Оп. 1. Д. 3. Л. 28; Там же. Ф. 17. Оп. 125. Д. 212. Л. 175–176.

1624

См.: Демонстрация патриотизма украинского народа // Правда. 1944. 10 февраля. С. 1; Дружба народов СССР — могучий фактор победы над врагом // Большевик. 1944. № 23–24. С. 6–7.

1625

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 212. Л. 34, 65, 159–160; Сталин И.В. Об антиленинских ошибках и националистических извращениях киноповести Довженко «Украина в огне» // Искусство кино. 1990. № 4. С. 91.

1626

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 879–881.

1627

См.: Правда. 1944. 2 марта. С. 2.

1628

См.: ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 877.

1629

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 310. Л. 24. — См.: Приложение 1.7.

1630

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 877.

1631

Там же. С. 891.

1632

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 223. Л. 5об. — 6.

1633

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 310. Л. 43.

1634

Там же. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1055. Л. 14; Там же. Оп. 122. Д. 93. Л. 65–66, 74; Там же. Ф. 386. Оп. 2. Д. 5. Л. 3–5.

1635

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 927.

1636

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 94. Л. 113–114, 116.

1637

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 927.

1638

Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898–1986). Т. 7. М., 1985. С. 506–512.

1639

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 116. Д. 198. Л. 27–31.

1640

Зубкова Е.Ю. Указ. соч. С. 224.

1641

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1051. Л. 36–37, 58; Там же. Оп. 116. Д. 196. Л. 59–60; Там же. Оп. 122. Д. 94. Л. 29–30,38–39,41–42,46,94–96.

1642

Бугай Н.Ф. Л. Берия — И. Сталину: «Согласно Вашему указанию». С. 62.

1643

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 63. Л. 65.

1644

Максимов К.Н. Трагедия народа… С. 263.

1645

Вылцан М.А. Депортация народов в годы Великой Отечественной войны // Этнографическое обозрение. 1995. № 3. С. 33.

1646

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 64. Л. 1.

1647

Некрич А. Наказанные народы. Нью-Йорк, 1978. С. 87.

1648

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 64. Л. 161; Там же. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 63. Л. 81.

1649

См.: Заседания Верховного Совета РСФСР: 20–25 июня 1946 г.: 7-я сессия. М., 1946. С. 361.

1650

Бугай Н.Ф., Гонов A.M. Указ. соч. С. 142.

1651

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 65. Л. 121; Там же. Д. 66. Л. 123, 132; Там же. Ф.9478. Оп. 1. Д. 63. Л. 81.

1652

Там же. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 65. Л. 115, 127, 161–163, 275.

1653

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1053. Л. 9.

1654

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 2350. Л. 7.

1655

Бугай Н.Ф. Л. Берия — И. Сталину: «Согласно Вашему указанию». С. 226.

1656

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 349. Л. 1; Там же. Д. 352. Л. 71.

1657

Там же. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 573. Л. 291.

1658

См.: Несокрушимый барьер против немецкого империализма // Правда. 1945. 25 апреля. С. 4; Советский народ пламенно приветствует договор между Советским Союзом и Польской Республикой // Там же. 26 апреля. С. 5.

1659

См.: ГАРФ. Ф. 6646. Оп. 1. Д. 72. Л. 1.

1660

Сомов В.А. Образ врага в сознании гражданского населения в годы Великой Отечественной войны // «Наши» и «чужие» в российском историческом сознании: Материалы междунар. науч. конф. СПб., 2001. С. 265.

1661

Сталин И. О Великой Отечественной войне Советского Союза. С. 161.

1662

Эренбург И. Хватит! // Красная звезда. 1945. 11 апреля. С. 3.

1663

Александров Г. Товарищ Эренбург упрощает // Правда. 1945. 14 апреля. С. 2.

1664

См., например: Советская Эстония. 1945.17 апреля. С. 2; Тихоокеанская звезда. 1945. 19 апреля. С. 2.

1665

Семиряга М. Приказы, о которых мы не знали: Сталин хотел вывезти из Германии в СССР всех трудоспособных немцев // Новое время. 1994. № 15. С. 56–57.

1666

См.: Советская пропаганда в годы Великой Отечественной войны. С. 261.

1667

См.: Японский агрессор будет разгромлен! // Правда. 1945. 9 августа. С. 1; Японский разбойничий империализм обречен на гибель // Там же. 12 августа. С. 2; Харламов М. Разгром японской фашистской военщины — великая победа свободолюбивых народов // Там же. 25 августа. С. 3–4.

1668

См.: Мишин М. Победа идеологии дружбы народов над идеологией звериного национализма фашистов // Большевик. 1944. № 21. С. 32.

1669

РГАСПИ. Ф. 386. Оп. 1. Д. 24. Л. 12об — 13; Там же. Д. 25. Л. 4об. — 5.

1670

Зима В.Ф. Указ. соч. С. 186,162.

1671

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 314. Л. 21.

1672

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 235. Л. 200.

1673

См.: Синявский А. Русский национализм // Синтаксис. 1989. № 26. С. 96.

1674

См.: О недостатках и ошибках в освещении истории немецкой философии конца XVIII и начала ХIХ в. // Большевик. 1944. № 7–8. С. 14–19.

1675

Балтийский Н. О патриотизме // Новое время. 1945. № 1. С. 5.

1676

Лившин А.Я., Орлов И.Б. Указ. соч. С. 104.

1677

РГВА. Ф. 1363. Оп. 2. Д. 6. Л. 2–3.

1678

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 322. Л. 120–121, 132.

1679

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 54. Л. 9.

1680

См., например: РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 54. Л. 574–575.

1681

Там же. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 54. Л. 9.

1682

ГАРФ. Ф. 5861. Оп. 1. Д. 44. Л. 1об., 10, 11об., 12об.; Там же. Д. 45. Л. 1,7,16.

1683

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 54. Л. 1, 3–4,162–163,446.

1684

ГАРФ. Ф. 5761. Оп. 1. Д. 29. Л. 1.

1685

Там же. Д. 44. Л. 1об., 10, 11об., 12об.

1686

Там же. Ф. 5762. Оп. 1.Д. 11. Л. 106–108.

1687

РГВА. Ф. 1363. Оп. 2. Д. 6. Л. 3-4; Там же. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 9. Л. 89.

1688

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 285. Л. 32об.

1689

РГВА. Ф. 1363. Оп. 2. Д. 6. Л. 7, 11; Там же. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 9. Л. 89; Там же. Д. 54. Л. 624.

1690

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 163. Л. 552.

1691

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 249. Л. 11–12.

1692

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 109. Л. 64.

1693

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 66. Л. 11.

1694

Vakar, Nicholas. Belorussia: The Making of a Nation. Cambridge, 1956. P. 202–204.

1695

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 109. Л. 64, 68–68об.

1696

РГВА. Ф. 1363. Оп. 1. Д. 82. Л. 67–68.

1697

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 322. Л. 122.

1698

Misiunas, Romuald J., Taagepera, Rein. Op. cit. P. 68.

1699

РГВА. Ф. 1363. Оп. 1. Д. 82. Л. 65.

1700

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 15. Д. 2. Л. 15.

1701

См.: РГВА. Ф. 1363. Оп. 1. Д. 44. Л. 9–42.

1702

ГАРФ. Ф. 5762. Оп. 1. Д. 11. Л 106–108.

1703

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 66. Л. 16.

1704

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 19. Д. 6. Л. 1об. — 2; Там же. Д. 14. Л. 2–2об.

1705

РГВА. Ф. 1363. Оп. 1. Д. 44. Л. 14.

1706

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 376. Л. 39; Там же. Ф. 17. Оп. 122. Д. 66. Л. 16–17.

1707

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 54. Л. 562.

1708

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 897.

1709

РГВА. Ф. 1363. Оп. 5. Д. 17. Л. 11–12,16.

1710

Фрезинский Б. Илья Эренбург и Германия // Россия и Германия в XX веке. В 3-х томах. Т. 2. Бурные прорывы и разбитые надежды. Русские и немцы в межвоенные годы. М., 2010. С. 252–253.

1711

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 322. Л. 120.

1712

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 93. Л. 334–335.

1713

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 319. Л. 53.

1714

Мюллер Н. Указ. соч. С. 267.

1715

ГАРФ. Ф. 5761. Оп. 1. Д. 29. Л. 1.

1716

Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 389, 390,419.

1717

Романько О.В. Мусульманские легионы Третьего рейха. С. 68, 70.

1718

Штрик-Штрикфельдт В.К. Указ. соч. С. 333.

1719

Коренюк Н. Трудно жить с мифами: Генерал Власов и Русская освободительная армия // Огонек. 1990. № 46. С. 31.

1720

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 235. Л. 159–200.

1721

Трушнович Я.А. Указ. соч. С. 165.

1722

Андреева Е. Указ. соч. С. 89.

1723

Armstrong, John. Op. cit. P. 139.

1724

Дробязко С.И. Под знаменами врага: Антисоветские формирования в составе германских вооруженных сил, 1941–1945. М., 2004. С. 312.

1725

Романъко О.В. Мусульманские легионы Третьего рейха. С. 66.

1726

Решин Л. Указ. соч. С. 72–73.

1727

Longworth, Philip. Op. cit. P. 336.

1728

См.: ГАРФ. Ф. 5761. Оп. 1. Д. 14. Л. 352–353.

1729

Трушнович Я.А. Указ. соч. С. 165.

1730

Материалы и документы ОДНР. Нью-Йорк, 1966. Т. 1. С. 44.

1731

Armstrong, John. Op. cit. P. 139–141.

1732

ГАРФ. Ф. 10015. Оп. Д. 1098. Л. 1–7.

1733

Коренюк Н. Указ. соч. С. 31.

1734

Трушнович Я.А. Указ. соч. С. 165.

1735

Littlejohn, David. Op. cit. P. 330; Андреева Е. Указ. соч. С. 110; Steenberg, Sven. Vlasov. New York, 1970. P. 200–201.

1736

Советский Союз на международных конференциях периода Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Т. 4. М., 1984. С. 270–272,275–279.

1737

Штрик-Штрикфельдт В.К. Указ. соч. С. 395.

1738

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 310. Л. 16.

1739

Фоминых И. Как был пойман предатель Власов // Известия. 1962. 7 октября. С. 2.

1740

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 310. Л. 16.

1741

Сообщение Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР // Правда. 1946. 2 августа. С. 4.

1742

Неотвратимое возмездие… С. ПО.

1743

Земсков В.Н. Указ. соч. С. 530.

1744

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 217. Л. 92.

1745

Бердинских В.А. Указ. соч. С. 63.

1746

См., например: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 143. Л. 48-48об.

1747

ГАРФ. Ф. 5761. Оп. 1. Д. 10. Л. 292–293.

1748

Решин Л. Указ. соч. С. 71.

1749

Longworth, Philip. Op. cit. P. 335–337.

1750

Решин Л. Указ. соч. С. 72, 75, 77.

1751

Armstrong, John. Op. cit. P. 127–130.

1752

Kamenetsky, Ihor. Op. cit. P. 108.

1753

Косик В. Указ. соч. С. 435.

1754

Armstrong, John. Op. cit. P. 143.

1755

Littlejohn, David. Op. cit. P. 329.

1756

Chirovsky, Nicholas. An Introduction to Ukrainian History. Vol. Ill: Nineteenth and Twentieth Century Ukraine. New York, 1986. P. 143.

1757

Неотвратимое возмездие… С. 108–109.

1758

Armstrong, John. Op. cit. P. 143.

1759

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 721. Л. 38.

1760

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 65. Л. 271.

1761

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 66. Л. 12; Там же. Ф. 625. Оп. 1. Д. 44. Л. 359.

1762

См.: РГВА. Ф. 504. Оп. 1. Д. 14. Л. 4–13.

1763

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 66. Л. 11.

1764

РГВА. Ф. 1363. Оп. 1. Д. 82. Л. 67–68.

1765

Misiunas, Romuald J., Taagepera, Rein. Op. cit. P 59.

1766

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 14. Д 16. Л. 10об., 13.

1767

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 452. Л. 17–19.

1768

O'Connor, Kevin. Op. cit. P. 121; Лаар М, Валк X., Вахтре Л. Указ. соч. С. 173.

1769

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 452. Л. 17–19.

1770

См.: НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 15. Д. 2. Л. 14.

1771

См.: РГВА. Ф. 1363. Оп. 5. Д. 13. Л. 62.

1772

Там же. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 54. Л. 143–144, 147, 213–216, 219, 221, 223–224, 236; Там же. Ф. 1358. Оп. 4. Д. 43. Л. 1–1об.

1773

Романько О.В. Мусульманские легионы Третьего рейха. С. 67–68.

1774

Littlejohn, David. Op. cit. P. 365.

1775

Reitlinger, Gerald. The House Built on Sand. P. 350.

1776

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 296. Л. 79, 81.

1777

РГВА. Ф. 1275k. Оп. 1. Д. 7. Л. 293, 329–329об.

1778

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 65. Л. 194–195, 215а; Там же. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 63. Л. 84; Там же. Д. 274. Л. 6.

1779

Мартыненко В.Л. Указ. соч. С. 445.

1780

Fleischhauer, Ingeborg. Op cit. S. 237;

1781

Bergen, Doris. Op. cit. P. 573.

1782

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 14. Д. 2. Л. 2.

1783

Мартыненко В.Л. Указ. соч. С. 445.

1784

Ионг Л., де. Указ. соч. С. 270.

1785

Тугай В.В., Тугай С.М. «Фольксдойче» в Беларуси (1941–1944 гг.) // Беларусь i Германiя: Гiсторыя i сучаснасць: Матэрыялы Мiжнароднай навуковай канферэнцыi. Мiнск, 2004. Вып. 3. С. 182–184.

1786

Исаков К. 1941: Другие немцы: Была ли в Поволжье «пятая колонна» // Новое время. 1990. № 17. С. 37.

1787

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 154. Л. 70,251; Там же. Д. 455. Л. 179.

1788

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 322. Л. 122.

1789

РГВА. Ф. 1363. Оп. 2. Д. 6. Л. 3-4, 7, 11.

1790

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 109. Л. 18.

1791

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 18. Д. 2. Л. 3.

1792

Цит. по: Шаститко П.М. Обреченные догмы. М., 2002. С. 201.

1793

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 1. Д. 1949. Л. 36–37,43, 92.

1794

Соколов А.К. Методологические основы исчисления потерь населения СССР в годы Великой Отечественной войны // Людские потери СССР в период Второй мировой войны: Сб. ст.: [Материалы конф., 14–15 марта 1995 г.]. СПб., 1995. С. 22.

1795

Россия и СССР в войнах XX в.: Потери вооруженных сил: Стат. исслед. М., 2001. С. 231.

1796

Первышин В.Г. Людские потери в Великой Отечественной войне // ВИ. 2000. №7. С. 116.

1797

Соколов А.К. Указ. соч. С. 22.

1798

Reitlinger, Gerald. The House Built on Sand. P. 98.

1799

Сборник сообщений ЧГК. С. 429, 444–447.

1800

Новикова И.Н. «Национальный фактор» во внешней политике Германии в годы Первой мировой войны // Беларусь i Германiя: гiсторыя i сучаснасць: матэрыялы Мiжнароднай навуковай канферэнцыi. Мiнск, 2004. С. 154, 156–158.

1801

РГАСПИ. Ф. 625. Оп. 1. Д. 7. Л. 622.

1802

Шкаровский М.В. Указ. соч. С. 475–476.

1803

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 285. Л. 32об.

1804

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 66. Л. 11.

1805

Kamenetsky, Ihor. Op. cit. P. 121.

1806

Шкаровский М.В. Указ. соч. С. 476.

1807

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 36. Л. 15–17.

1808

См.: РГАСПИ. Ф. 625. Оп. 1. Д. 7. Л. 539.

1809

Васильева О.Ю. Русская Православная Церковь в политике Советского государства… С. 99, 101.

1810

Fletcher, William. A Study in Survival. P. 115.

1811

РГАСПИ. Ф. 625. Оп. 1. Д. 7. Л. 547.

1812

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 4. Л. 12–14.

1813

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 898.

1814

Якунин В. Указ. соч. С. 34.

1815

Сперанский А. В. Церковь и власть в годы Великой Отечественной войны: Возрождение религиозных традиций // Уральский исторический вестник. 2005. №10/11.С. 146.

1816

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 4. Л. 5, 24, 28.

1817

Armstrong, John. Op. cit. P. 159; Васильева О.Ю. Русская Православная Церковь в политике Советского государства… С. 102.

1818

См.: РГАСПИ. Ф. 77. Оп. 1. Д. 956. Л. 1–1об., 2–2об.

1819

Curtis, John. The Russian Church and the Soviet State, 1917–1950. Boston, 1953. P. 296.

1820

См.: О Поместном Соборе Русской Православной Церкви // Правда. 1945. 5 февраля. С. 2; Интронизация Патриарха Московского и всея Руси Алексия // Там же. 7 февраля. С. 2.

1821

Речь Г.Г. Карпова // Правда. 1945. 5 февраля. С. 2.

1822

Беседа тов. И.В. Сталина с Патриархом Московским и всея Руси Алексием//Известия. 1945. 11 апреля. С. 1.

1823

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 109. Л. 68об.

1824

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 122. Л. 29; Там же. Д. 66. Л. 10; Там же. Оп. 125. Д. 242. Л. 10.

1825

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 223. Л. 3 — 3об., 38.

1826

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 188. Л. 2–6; Там же. Ф. 17. Оп. 125. Д. 242. Л. 64.

1827

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 122. Л. 12–13.

1828

Fletcher, William. The Russian Orthodox Church Underground. P. 162.

1829

См.: Лысенко А.Е. Указ. соч. С. 52.

1830

См.: ЖМП. 1945. № 4. С. 3–6.

1831

Чумаченко Г.А. Государство, православная церковь и верующие, 1941–1961. М., 1999. С. 47–48.

1832

Fletcher, William. The Russian Orthodox Church Underground. P. 172.

1833

Петрушко В.И. Указ. соч. С. 250–255.

1834

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 872.

1835

Fletcher, William. The Russian Orthodox Church Underground. P. 172.

1836

Лысенко А.Е. Указ. соч. С. 54.

1837

Петрушко В.И. Указ. соч. С. 256.

1838

Fletcher, William. The Russian Orthodox Church Underground. P. 172.

1839

Петрушко В.И. Указ. соч. С. 265.

1840

Чумаченко Т.А. Указ. соч. С. 51.

1841

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 266. Л. 66–72.

1842

См.: ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 3. Л. 60.

1843

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 93. Л. 67–68.

1844

См.: ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 9. Л. 1–3.

1845

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 235. Л. 204–205.

1846

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 93. Л. 68.

1847

Kolarz, Walter. Religion in the Soviet Union. P. 55–56.

1848

См.: ЖМП. 1945. № 5. С. 19–24; Там же. № 6. С. 18–35.

1849

Curtis, John. Op. cit. P. 299–300.

1850

См.: Обухов В.Г. Указ. соч.

1851

Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий о решениях Крымской конференции // Правда. 1945. 17 февраля. С. 2.

1852

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1053. Л. 75; Там же. Д. 1054. Л. 8,23.

1853

См.: ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 4. Д. 1. Л. 1, 4.

1854

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 261. Л. 41.

1855

Kolarz, Walter. Religion in the Soviet Union. P. 303.

1856

Лысенко А.Е. Указ. соч. С. 52.

1857

Kolarz, Walter. Religion in the Soviet Union. P. 303.

1858

См.: ЖМП. 1945. № 4. С. 7–8, 21; Там же. № 5. С. 46.

1859

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 266. Л. 8–12.

1860

Патриарх Сергий. Есть ли у Христа наместник в Церкви? // ЖМП. 1944. №2. С. 13–18.

1861

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 266. Л. 72; Там же. Оп. 122. Д. 66. Л. 11–13.

1862

Ro’i, Yaacov. Islam in the Soviet Union: Frpm the Second World War to Gorbachev. London, 2000. P. 552–554.

1863

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 1. Л. 45.

1864

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д 261. Л. 47–53.

1865

Ro’i, Yaacov. Op. cit. P. 117–118.

1866

Muslims in the USSR. M., 1989. P. 24.

1867

Чимитдоржин Д.Г. История буддийской церкви в Бурятии: 1945–2000 гг.: Дис…. канд. ист. наук. Улан-Удэ, 2005. С. 29.

1868

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1051. Л. 4.

1869

См.: О вредных лекциях и притуплении политической бдительности // Правда. 1945. 23 июня. С. 5.

1870

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 407. Л. 88–89.

1871

Там же. Д. 221. Л. 7; Там же. Д. 442. Л. 63–64, 66.

1872

См.: Там же. Оп. 116. Д. 175. Л. 11–13.

1873

Якунин В. Указ. соч. С. 32.

1874

Чумаченко Т.А. Указ. соч. С. 96.

1875

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 242. Л. 63–64, 68–69; Там же. Д. 313. Л. 3-4, 16.

1876

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 122. Л. 9–10, 16–18; Там же. Ф. 17. Оп. 125. Д. 242. Л. 5; Там же. Оп. 88. Д. 351. Л. 46,49, 51; Советская повседневность и массовое сознание, 1939–1945. М., 2003. С. 435–437.

1877

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 899.

1878

См.: НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 14. Д. 6. Л. 10об. — 11, 15об. — 16.

1879

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 376. Л. 33, 38.

1880

См.: ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 816.

1881

См.: НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 19. Д. 6. Л. 1об.; ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 899.

1882

См.: ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 109. Л. 31,39; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 235. Л. 96–98.

1883

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 310. Л. 10–11; Там же. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1102. Л. 63.

1884

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 897.

1885

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 54. Л. 3^.

1886

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 109. Л. 258.

1887

См.: ЦАМО. Ф. 32. Оп.*1302. Д. 109. Л. 39.

1888

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 66. Л. 8,18–19.

1889

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 18. Д. 2. Л. 3об.

1890

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 340. Л. 21–23; Там же. Оп. 122. Д. 93. Л. 67, 73–74.

1891

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 897–899.

1892

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 376. Л. 38–39,43.

1893

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 14. Д. 6. Л. 10об. — 11, 15об. — 16; Там же. Д. 8. Л. 4об.

1894

РГВА. Ф. 504. Оп. 2. Д. 6. Л. 8об.

1895

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 66. Л. 17.

1896

РГВА. Ф. 1363. Оп. 1. Д. 82. Л. 66.

1897

Misiunas, Romuald J., Taagepera, Rein. Op. cit. P. 68.

1898

Крысин М.Ю. Прибалтийский фашизм… С. 462–463.

1899

O'Connor, Kevin. Op. cit. P. 122.

1900

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 452. Л. 21–22.

1901

Лаар М., Валк Х., Вахтре Л. Указ. соч. С. 173, 175–176.

1902

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 452. Л. 21.

1903

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 14. Д. 6. Л. 16об. — 17; Там же. Раздел 6. Оп. 19. Д. 6. Л. 2.

1904

Решин Л.Е. Указ. соч. С. 24.

1905

Семиряга М.И. Судьбы советских военнопленных. С. 22; Наринский ММ. Великая Отечественная война // Союзники в войне 1941–1945 гг. М., 1995. С. 293; Кудряшке С. Указ. соч. С. 90–91.

1906

Штрик-Штрикфельдт В.К. Указ. соч. С. 61; Трушнович Я.А. Указ. соч. С. 155; Андреева Е. Указ. соч. С. 20.

1907

Кирсанов Н.А., Дробязко С.И. Великая Отечественная война 1941–1945 гг.: Национальные добровольческие формирования по разные стороны фронта // ОИ. 2001. №6. С. 68.

1908

Толмачева А.В. Указ. соч. С. 106.

1909

Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 389–390,419.

1910

Дембицкий Н.П. Указ. соч. С. 250.

1911

Посчитано по: Первышин В.Г. Людские потери в Великой Отечественной войне // ВИ. 2000. № 7. С. 116; Соколов А.К. Указ. соч. С. 22.

1912

Соколов А.К. Указ. соч. С. 19.

1913

Советская военная энциклопедия. Т. 6. М., 1978. С. 231.

1914

Посчитано по: Соколов А.К. Указ. соч. С. 19; Ковшаров Н.Д. Партизанское движение в Белоруссии в годы Великой Отечественной войны. Минск, 1980. С. 83; Национальный состав мобилизованных на выполнение ратного долга перед Отечеством // Солженицын А.И. Двести лет вместе. М., 2002. Ч. II. С. 363.

1915

Посчитано по: Приложение III, Таблица 2.

1916

Оценочно; посчитано по: Eidintas, Alfonsas, ialys, Vytautas, Tuskenis, Edvardas, Senn, Alfred Ericb. Lithuania in European Politics: The Years of the First Republic, 1918–1940. London, 1999. P. 45; История Литовской ССР. Вильнюс, 1978. С. 472.

1917

Оценочно; посчитано по: Петренко А.И. Указ. соч. С. 65; Latvijas statistika gada gramata 1936. Riga, 1937. L. 8–11.

1918

См.: Петренко А.И. Указ. соч. С. 137,139.

1919

Посчитано по: Приложение III, Таблица 2.

1920

Толстой-Милославскиы Н. Жертвы Ялты. М., 1996. С. 39.

1921

Ямковой А.А. Вклад Украины в разгром нацистской Германии // Вторая мировая война и преодоление тоталитаризма. М., 1997. С. 28.

1922

Беларусь у Вялiкай Айчыннай вайне, 1941–1945: Энцыклапедыя. Miнск, 1990. С. 200.

1923

См., например: РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 516. Л. 14; Там же. Д. 605. Л. 29.

1924

Борьба за Советскую Прибалтику в Великой Отечественной войне, 1941–1945. Т. 2. Рига, 1967. С. 328.

1925

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 15. Д. 2. Л. 15об.

1926

ЦАМО. Ф 32. Оп. 11302. Д. 109. Л. 43–44,47.

1927

См.: ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Там же. Д. 74. Л. 30; Там же. Д. 161. Л. 224; Д. 176. Л. 194; Там же. Д. 177. Л. 35об., 70; Там же. Д. 183. Л. 242; Там же. Д. 184. Л. 213.

1928

Яковлева Е.В. Указ. соч.С. 216; Бугай Н.Ф. Л. Берия — И. Сталину: «Согласно Вашему указанию». С. 205.

1929

Armstrong, John. Op. cit. P. 112.

1930

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 18. Д. 2. Л. 2об.

1931

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 166. Л. 268.

1932

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 873.

1933

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 1791. Л. 125.

1934

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 223. Л. 329об.

1935

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 66. Л. 8, 11, 13; Там же. Оп. 125. Д. 310. Л. 42.

1936

См.: Там же. Ф. 17. Оп. 125. Д. 310. Л. 49,60; Там же. Ф. 600. Оп. 1. Д. 3. Л. 30; ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 822–823, 899.

1937

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 310. Л. 45,47–48.

1938

Эренбург И. Люди, годы, жизнь. Воспоминания. Т. 2. М., 1990. С. 441.

1939

Государственный антисемитизм в СССР: От начала до кульминации, 1938–1953. М., 2005. С. 40–41.

1940

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 394. Л. 89.

1941

АВП РФ. Ф. 082. Оп. 32. П. 178. Д. 2. Л. 24.

1942

Земсков В.Н. Проблема советских перемещенных лиц // Россия в XX веке: Война 1941–1945 годов: Современные подходы. М., 2005. С. 514–515,524;

1943

O'Connor, Kevin. Op. cit. P. 122.

1944

РГВА. Ф. 1363. Оп. 1. Д. 82. Л. 65.

1945

Джилас М. Указ. соч. С. 41.

1946

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 66. Л. 10; Там же. Д. 235. Л. 96–98.

1947

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 897–899.

1948

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 20. Д. 33. Л. 2; Там же. Д. 34. Л. 2об. — 3.

1949

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 235. Л. 97–98.

1950

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 1884. Л. 39–41; Там же. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 274. Л. 5.

1951

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 66. Л. 18–19.

1952

См.: Там же. Л. 10–11.

1953

См.: ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 223. Л. 183–184.

1954

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 223. Л. 2об., 329.

1955

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 235. Л. 143об.

1956

Лаар М., Валк Х., Вахтре Л. Указ. соч. С. 179–181.

1957

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 235. Л. 143об., 144об.

1958

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 274. Л. 5.

1959

Misiunas, Romuald J., Taagepera, Rein. Op. cit. P. 73.

1960

РГВА. Ф. 504. Оп. 2. Д. 6. Л. 6 — 6об.; Там же. Ф. 1363. Оп. 1. Д. 82. Л. 64.

1961

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 14. Д. 6. Л. 17; Там же. Оп. 15. Д. 2. Л. 14об. — 15.

1962

РГАСПИ. Ф. 598. Оп. 1. Д. 2. Л. 6.

1963

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 117. Л. 47-^*8.

1964

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 155. Л. 34.

1965

Misiunas, Romuald J., Taagepera, Rein. Op. cit. P. 72.

1966

РГАСПИ. Ф. 597. Оп. 1. Д. 3. Л. 50; Там же. Ф. 600. Оп. 1. Д. 3. Л. 44-45.

1967

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 285. Л. 32об.

1968

Колпакиди А.И., Прохоров Д.П. Указ. соч. С. 255–256.

1969

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 870–871.

1970

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1, Д. 63. Л. 77; Там же. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 1791. Л. 71–73.

1971

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 166. Л. 265–266, 268.

1972

Armstrong, John. Op. cit. P. 136.

1973

РГВА. Ф. 500к. Оп. 4. Д. 140а. Л. 1–2,4.

1974

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 235. Л. 177, 199.

1975

Armstrong, John. Op. cit. P. 123.

1976

См.: ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 285. Л. 152–152об.

1977

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 117. Л. 32–33;

1978

РГАСПИ. Ф. 625. Оп. 1. Д. 44. Л. 599.

1979

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 1791. Л. 18.

1980

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 871.

1981

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 166. Л. 268.

1982

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 352. Л. 70.

1983

Колпакиди А.И., Прохоров Д.П. Указ. соч. С. 258, 260.

1984

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 924.

1985

РГВА. Ф. 500к. Оп. 4. Д. 140а. Л. 3,6.

1986

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 872.

1987

РГВА. Ф. 500к. Оп. 4. Д. 140а. Л. 1, 5.

1988

Гогун А. Между Гитлером и Сталиным: Украинские повстанцы. СПб., 2004. С. 314,316.

1989

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 63. Л. 72–73.

1990

РГВА. Ф. 500к. Оп. 4. Д. 140а. Л. 5–6.

1991

Помогаев В.В. Указ. соч. С. 7.

1992

Яковлева Е.В. Указ. соч. С. 191–203.

1993

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 109. Л. 7.

1994

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 68. Л. 59.

1995

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 1884. Л. 39–41; Там же. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 66. Л. 124, 395–397; Там же. Д. 136. Л. 210–211.

1996

Крысин М.Ю. Прибалтийский фашизм… С. 443, 458–459, 460–463, 466.

1997

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 2350. Л. 2, 10–12,15–23.

1998

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 94. Л. 89–90.

1999

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 2350. Л. 25, 56–57.

2000

РГАСПИ. Ф. 598. Оп. 1. Д. 2. Л. 2–3.

2001

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 2355. Л. 5.

2002

Лаар М., Валк Х., Вахтре Л. Указ. соч. С. 182–183.

2003

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 94. Л. 136.

2004

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 2355. Л. 17.

2005

Там же. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 445. Л. 164–165;

2006

Крысин М.Ю. Прибалтийский фашизм… С. 466.

2007

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 1791. Л. 69–70; Там же. Д. 2351. Л. 12–13, 50–53; Там же. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 66. Л. 126; Там же. Д. 96. Л. 306.

2008

Misiunas, Romuald J., Taagepera, Rein. Op. cit. P. 83.

2009

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 352. Л. 69; Там же. Д. 445. Л. 210–211.

2010

Лаар М, Валк Х., Вахтре Л. Указ. соч. С. 182.

2011

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 166. Л. 268–270.

2012

См.: ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 1884. Л. 39–41.

2013

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 871, 924.

2014

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 2351. Л. 50–53; Там же. Д. 2355. Л. 5.

2015

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11289. Д. 678. Л. 3, 5; Там же. Оп. 11309. Д. 166. Л. 268–269.

2016

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 235. Л. 97–98.

2017

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 1791. Л. 103, 108.

2018

См.: ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 117. Л. 49; Там же. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 67. Л. 71.

2019

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 166. Л. 268.

2020

См.: ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 1791. Л. 69–70, 75; Там же. Д. 2350. Л. 36.

2021

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 872, 874.

2022

См.: ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 64. Л. 157; Там же. Д. 68. Л. 60; Там же. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 274. Л. 9; Там же. Д. 352. Л. 71.

2023

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 93. Л. 8–9.

2024

Там же. Ф. 17. Оп. 125. Д. 335. Л. 2–4; Там же. Ф. 598. Оп. 1. Д. 2. Л. 5, 7; Там же. Ф. 17. Оп. 122. Д. 93. Л. 10–12,16–18.

2025

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 872, 874.

2026

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 93. Л. 10–11,18.

2027

Антипартизанская война в 1941–1945 гг. М. — Минск, 2005. С. 267.

2028

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 93. Л. 13,15–16.

2029

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 2350. Л. 10–12.

2030

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 94. Л. 32.

2031

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 352. Л. 71; Там же. Д. 445. Л. 211; Там же. Д. 450. Л. 6–7.

2032

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 93. Л. 15,20.

2033

Там же. Л 16–17.

2034

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 2350. Л 10–12.

2035

Антипартизанская война в 1941–1945 гг. С. 258–260,265.

2036

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 93. Л. 15.

2037

РГВА. Ф. 500к. Оп. 4. Д. 140а. Л. 3-А.

2038

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 2354. Л. 6–7, 21–23.

2039

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 93. Л. 19–21; Там же. Оп. 125. Д. 310. Л. 42.

2040

Зубкова Е.Ю. Указ. соч. С. 255.

2041

Колпакиди А.И., Прохоров Д.П. Указ. соч. С. 258.

2042

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 93. Л. 10–12,16–18.

2043

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 876.

2044

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 93. Л. 13,15–16.

2045

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 66. Л. 392.

2046

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 93. Л. 16–17.

2047

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 97. Л. 6.

2048

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 26. Л. 361–362.

2049

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 143. Л. 73–73об.; перевод с литовского языка.

2050

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 9/2. Д. 133. Л. 46;

2051

НАИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 9/2. Д. 133. Л. 2–2об.; перевод с украинского языка.

2052

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 9/2. Д. 133. Л. 14; перевод с украинского языка.

2053

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 310. Л. 20–24.

2054

РГВА. Ф. 1275к. Оп. 6. Д. 47. Л. 36.

2055

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 171. Л. 399–399об.

2056

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 253. Л. 113–114.

2057

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 163. Л. 4–4об.

2058

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 170. Л. 157; перевод с украинского языка.

2059

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 170. Л. 428; листовка была издана на латышском и русском языках.

2060

К 60-летию Победы в Великой Отечественной войне. с.8

2061

Кирсанов Н.А., Дробязко С.И. Указ. соч. С. 68; Решим Л. Указ. соч. С. 72; Семиряга М.И. Судьбы советских военнопленных. С. 22—23; Misuinas, Romuald; Taagepera, Rein. Op. cit P. 59.

2062

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1.Д. 274. Л. 11.

2063

ГАРФ. Ф. 9478. Оп.1.Д. 543. Л. 19.

Content

Ф.Л. Синицын
РАЗДЕЛЯЙ И ВЛАСТВУЙ
Нацистская оккупационная политика

ВВЕДЕНИЕ

Глава I. ПОДГОТОВКА К ВОЙНЕ: Формирование советской национальной политики и политики Германии в отношении народов СССР в предвоенный период (1938 г. — июнь 1941 г.)

§ 1. «РАЗРУШЕНИЕ РУССКОГО КОЛОССА»: Доктрина нацистской политики в отношении народов СССР

§ 2. «НАЦИОНАЛ-БОЛЬШЕВИЗМ»: Усиление национального фактора во внутренней политике СССР

§ 3. «ЗЛЕЙШИЙ ВРАГ СОВЕТСКОГО ПАТРИОТИЗМА»: Советская религиозная политика

§ 4. ПЕРВОЕ СТОЛКНОВЕНИЕ: Национальный аспект в реализации политических устремлений СССР и Германии в «лимитрофной зоне» (Польша, Финляндия, Прибалтика, Бессарабия и Северная Буковина)

ГЛАВА II. НАЧАЛО ВОЙНЫ: Развертывание германской национальной политики на оккупированной территории СССР и контрмеры национальной политики Советского Союза (июнь 1941 г. — ноябрь 1942 г.)

§ 1. «СДЕЛАТЬ УПРАВЛЯЕМО-ПОСЛУШНЫМИ»: Политика Германии — деполитизация национального фактора, разжигание межнациональной розни

§ 2. «НЕМЕЦ НЕ ЧЕЛОВЕК, А ЗВЕРЬ»: Советская политика — антигерманизм и «советско-национальный фактор»

§ 3. ВОЗРОЖДЕНИЕ И РАСКОЛ: Религиозная жизнь на оккупированной территории

§ 4. «БОРОТЬСЯ ВМЕСТЕ С ВЕРМАХТОМ ПРОТИВ БОЛЬШЕВИКОВ»: Национальный фактор в военном коллаборационизме (формирования «Хиви» и «Шума»)

§ 5. СОТРУДНИЧЕСТВО, ПАССИВНОСТЬ И СОПРОТИВЛЕНИЕ: Реакция населения на германскую оккупацию

Глава III. ПЕРЕЛОМ В ВОЙНЕ: Противостояние национальной политики СССР и Германии на оккупированной территории Советского Союза в ноябре 1942–1943 гг.

§ 1. «ЧУВСТВО РУССКОЙ НАЦИОНАЛЬНОЙ ГОРДОСТИ»: Политика СССР — усиление национальной составляющей

§ 2. «ОБЩАЯ БОРЬБА ПРОТИВ БОЛЬШЕВИЗМА»: Политика Германии — попытка «национально-антисоветской» мобилизации населения

§ 3. КРИЗИС В РЕЛИГИОЗНОЙ СФЕРЕ: Противоборство советской и германской религиозной политики

§ 4. «ДОБРОВОЛЬНО-ПРИНУДИТЕЛЬНАЯ» МОБИЛИЗАЦИЯ: Национальный фактор в военном коллаборационизме — РОА и «легионы»

§ 5. «НЕМЦЫ ХУЖЕ, ЧЕМ БОЛЬШЕВИКИ»: Воздействие национальной политики СССР и Германии на население оккупированной территории

Глава IV. ОСВОБОЖДЕНИЕ: Итоги и последствия германской оккупации (1944 г. — май 1945 г.)

§ 1. ВОЗВРАТ К «СОВЕТСКОМУ ПАТРИОТИЗМУ»: Политика СССР на оккупированной и освобожденной территории

§ 2. «БОРЬБА ЗА НОВУЮ ЕВРОПУ»: Политика Германии — попытка разжигания гражданской войны в СССР и ее провал

§ 3. СОЮЗ ГОСУДАРСТВА И ЦЕРКВИ: Религиозный вопрос на освобожденной территории СССР

§ 4. «КРАСНУЮ АРМИЮ ВСТРЕЧАЛИ С РАДОСТЬЮ»: Этнополитические последствия германской оккупации

§ 5. ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА НА ЗАПАДЕ: Бандповстанческое движение на освобожденной территории СССР и борьба с ним

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ПРИЛОЖЕНИЯ

I. СОВЕТСКИЕ ДОКУМЕНТЫ И МАТЕРИАЛЫ

II. ГЕРМАНСКИЕ ДОКУМЕНТЫ И МАТЕРИАЛЫ

III. ТАБЛИЦЫ

СПИСОК ПРИНЯТЫХ СОКРАЩЕНИЙ

ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Примечания

Ссылки