Буало-Нарсежак

Дурной возраст

— Спорим — она в синем костюмчике?

Восьмой «Г» выстроился в коридоре в ожидании математички. В начале шеренги ребята вели себя спокойно, зато в конце, как обычно, царило глухое возбуждение, затаенное кипение.

— Тихо! — крикнул главный надзиратель, который расхаживал взад-вперед перед строем, заложив руки за спину.

— Заткнись! — кто-то сказал вполголоса.

Некоторые сдавленно фыркнули. Главный глянул на часы. Мадемуазель Шателье опять опаздывала. Жестом он велел ученикам заходить в класс.

— Чтобы был порядок! Все по местам! — Он вошел в класс, окинул взором три десятка сорванцов, которые не спускали с него глаз. — Не пора ли достать учебники, тетради?..

С нарочитой медлительностью они повиновались. Кое-кто обменивался понимающими улыбками, когда в коридоре послышались торопливые шаги. Главный вышел навстречу мадемуазель Шателье.

— Извините, господин главный надзиратель, в городе пробки…

— Да, да. Поторопитесь.

Он проводил мадемуазель до кафедры, давая ей время снять пальто, развязать шляпку-тюрбан. Если бы он смел, он бы посоветовал ей одеваться иначе, носить менее облегающее платье. Умела ли она хотя бы класть ногу на ногу, сидя за письменным столом? Надо бы ее многому научить, намекнуть, конечно, чтобы не испугать.

И это учительница! Двадцать четыре года, а выглядит моложе учеников.

— А теперь слушайте внимательно, — сказал он. — Первый, кто сдвинется с места… первый, кто учинит беспорядок… вы меня поняли? Объясняться будем в моем кабинете, с глазу на глаз.

Мгновенный вежливый ропот протеста.

— Я вас предупредил, — в заключение сказал главный.

Он пожал руку девушке и вышел, не заметив, как из дальних рядов вслед ему взметнулась рука в насмешливом приветствии.

Мадемуазель Шателье заняла свое место, не торопясь вытерла очки. Со всех сторон уже поднимался гул, разговаривали громким шепотом.

— Вечером тачки придешь смотреть? — прошептал Эрве.

— Если смогу. Старик что-то злится. Не знаю, что с ним. Заходи. Часам к семи…

— Шайу! Прошу помолчать, — воскликнула мадемуазель Шателье.

— Я? — переспросил Люсьен. — А я и так молчу.

Он искренне возмутился. Частная беседа в счет не шла.

— В гараже сейчас есть одна тачка что надо, — продолжал Эрве. — Я тебя быстро привезу обратно, часам к восьми, к половине девятого.

— Что за тачка?

— 10423,— сообщил Эрве. — Летит, как ракета, ей-богу! Хозяин — один тип вернется только после уик-энда.

Мадемуазель Шателье сухо стукнула по столу линейкой. Удивленные мальчики замолчали.

— Письменная контрольная, — не слишком уверенно объявила она.

Раздались возмущенные возгласы.

— Нет. Не сегодня. Каникулы на носу!

Бордье наклонился, сложил ладони в виде раковины и издал «Ме-е-е!» таким замогильным, таким жалостливым, полным отчаяния голосом, что класс грохнул от хохота.

— Прошу вас, — сказала мадемуазель Шателье. — Вы слышали, что сказал главный надзиратель… Одно мое слово, и…

Они развлекались от души, чувствуя ее бессилие. Она побледнела, как полотно, только на скулах горели два красных пятнышка.

В темных глазах вспыхнул лихорадочный гневный огонь. А им нравилось доводить ее до такого состояния.

— Диктую, — начала она.

Тогда, разумеется, без всяких согласований они избрали путь переговоров, которые в случае некоторого везения могли продолжаться битый час.

— Один вопросик, — взмолился Ле Гюен. — Малюсенький.

— Диктую, — повторила учительница. — Дан треугольник ЛВС…

— Ну уж нет! Хватит треугольников! Надоем треугольники!

— Но…

— Давайте о другом!

И они принялись скандировать:

— О — дру — гом… О — дру — гом…

— Хорошо, — согласилась она. — Шайу, пожалуйста, к доске.

— Опять меня! Как у доски отдуваться, так всегда меня, — запротестовал Люсьен.

— Хотелось бы повысить вам средний балл. Ну! Хоть на этот раз немножко доброй воли! — с вымученной улыбкой пояснила она.

Класс затих, предвкушая инцидент. Всем известно — Люсьена учительница терпеть не могла. Но неужели он тряпка? Он встал, оглядел товарищей, развел руками — этакий жест бессилия — и направился к кафедре с видом мученика. Пока шел, удивительно грациозно споткнулся, притворился, что теряет равновесие, и сделал изящный пируэт, что приободрило присутствующих. Держался что надо. Выбрал мелок и смиренно встал у доски. По-прежнему внутренне съежившись, она искоса наблюдала за ним. Ей казалось, что одно очко уже в ее пользу.

— Начертите окружность с центром в точке О…

Заскрипел мел.

— Что это такое? — спросила она.

— Ну, окружность с центром О, — невозмутимо ответил он.

Рисунок напоминал то ли картофелину, то ли земляную грушу.

— Немедленно сотрите.

Товарищи онемели от восторга.

— Это и есть круг, — утверждал Люсьен. — Я могу вам даже журнал принести. Открытие американцев. У них это называется мягкая геометрия.

Как удар волны, грохнул дикий рев.

— Хватит! — крикнула мадемуазель Шателье.

Удивленный, даже шокированный Люсьен призывал учительницу в свидетели.

— Не знаю, что с вами… Я правду говорю. Не я же ее выдумал, эту новую геометрию!

— Я тоже читал статью, — вскочил Эрве. — Это не туфта. Не обращайте внимания на этих идиотов. Они ничего не знают.

Он повернулся к бесчинствующему классу.

— Заткнитесь, кретины!

Это несуразное вмешательство вызвало бурю восторга.

— Первый, кто пошевельнется… Вы меня поняли! — вопил Эрве, подражая главному надзирателю.

Его голос потонул в мычании на все лады.

— Я не виноват, — извинился Люсьен с видом святоши.

Мадемуазель Шателье совершенно растерялась. Губы ее дрожали. Ее охватила паника. Машинально она взяла сумочку, бросила на своих мучителей диковатый блуждающий взгляд и вышла из класса, позабыв закрыть за собой дверь. Такого еще не бывало. Воцарилась тишина. Люсьен стер свои дурацкие каракули, дабы не оставлять вещественных доказательств проступка, и вернулся на место.

— Ну и намылят нам шею, парни! — послышался хриплый, ломающийся голос.

Ждать долго не пришлось. В коридоре послышались знакомые шаги главного надзирателя. Правосудие надвигалось. По лицу главного они поняли, что на этот раз серьезных неприятностей не миновать.

— Шайу… Корбино… Быстро в кабинет директора.

Церемонно и молча сообщники повиновались. Главный проводил их взглядом, затем, обращаясь к оцепеневшим приятелям, скомандовал:

— Остальные — во двор. Чтобы ни звука!

Секретарша, которая, казалось, была в курсе дела, глянула на них с нескрываемой враждебностью и препроводила Люсьена и Эрве в кабинет директора. Директор и надзиратель тихо разговаривали у окна. Директор сел, надзиратель продолжал стоять.

— Подойдите.

Заложив руки за спину, неуклюже, смущенно, мальчики остановились у стола, заваленного бумагами, ведомостями, досье.

— Опять вы, — сказал директор. — Небось горды собой? И только потому, что у вас молодая и еще неопытная учительница, вам доставляет удовольствие делать ее жизнь невыносимой. Непристойный галдеж — ваших рук дело, я сказал бы — мания. Вы, Корбино, самый рослый и самый глупый, берете на себя поддержание бедлама на уровне, а вы, Шайу, исподтишка, как бы ни при чем, всячески его субсидируете.

Слово показалось Люсьену столь странным, что живот буквально свело судорогой, и он чуть не расхохотался, как сумасшедший. От этого нелепого слова «субсидия» голова шла кругом.

— Вас, кажется, забавляют мои слова, Шайу?

— Нет, господин директор.

Кризис терял свою остроту. Оставался страх перед неминуемым наказанием. Легко было представить себе загубленные вечера, тоскливые обеды и ужины наедине с угрюмым отцом, с трудом сдерживающим себя, чтобы не распекать, не осыпать упреками.

Директор повернулся к надзирателю:

— Что вы предлагаете, господин надзиратель? Вернуть их родителям? Совершенно очевидно: так это не может продолжаться. Шайу, соблаговолите мне объяснить, почему мадемуазель Шателье вынуждена постоянно с вами конфликтовать?

— Она пристает ко мне, — прошептал Люсьен.

Директор подскочил:

— Что это еще за блатной жаргон?

Верный Эрве пришел на помощь:

— У нее зуб на нас.

Уловка вернула Люсьену малость хладнокровия. Он глубоко вздохнул и пролепетал:

— Это правда, господин директор. Есть ведь и другие… Но с ними никогда ничего не случается.

— Так! Для начала вы принесете извинения своей учительнице. Затем будут приняты необходимые меры.

Он нажал кнопку оперативной связи:

— Мадам Бошан, попросите мадемуазель Шателье зайти ко мне.

Люсьен и Эрве с досадой переглянулись. Мадемуазель Шателье вошла и присела на край кресла.

— Шайу, извинитесь, как подобает воспитанному мальчику. Ну! — приказал директор.

— Что мне надо говорить? — бормотал красный от злости Люсьен.

— Прошу вас принять мои извинения…

— Извиняюсь…

— Нет. Прошу вас принять мои извинения…

Мадемуазель Шателье сидела, опустив голову, словно сама была виновата.

— Прошу вас… — начал Люсьен.

Голос дрожал от унижения. Он закончил одним махом:

— …принять мои извинения.

— Ваша очередь, Корбино.

Эрве в ярости переминался с ноги на ногу.

— Вы слышите, что я сказал? — спросил директор.

Эрве закрыл глаза и промямлил, как маленький:

— Прошу вас принять мои извинения…

Мысленно добавил:

…старая мымра.

— А теперь уходите оба с глаз долой, — заключил директор. — Скоро узнаете о моем решении. Господин надзиратель, соблаговолите проводить их в класс… А вас, мадемуазель Шателье, попрошу остаться. — Пока провинившиеся удалялись в сопровождении надежной охраны, он вызвал секретаршу: — Мадам Бошан, будьте добры, принесите мне досье учеников Шайу и Корбино из восьмого «Г»… Спасибо.

Он открыл первую папку и стал медленно читать: Шайу, Люсьен, год рождения: 3 ноября 1961. Нант.

— Значит, ему пятнадцать с половиной лет. Согласен, он не слишком продвинут в своем развитии, как, впрочем, и другие. Этот восьмой класс — не сахар.

Он опять углубился в личное дело, пробежал глазами несколько строк.

— Семейное положение оставляет желать лучшего. Отец — врач. Мать умерла четырнадцать лет назад. Вам это известно? Вот вам мой добрый совет: когда принимаете класс, заводите подробную карточку на каждого ученика. Доктор Шайу — серьезный человек. Помню, он не раз приходил сюда поговорить о сыне. У него, в сущности, нет времени им заниматься, это понятно. Утром он в больнице, во второй половине дня принимает пациентов, затем визиты к больным. Словом, его никогда нет дома. И парень поневоле предоставлен самому себе. Он ни в чем не нуждается, замечу я вам. Отец, безусловно, хорошо зарабатывает. Но деньги еще не все. Когда вам пятнадцать лет, человек нуждается в любви, а вот по этой части, боюсь… Есть бабушка с материнской стороны, но она живет на Лазурном берегу. Остается прислуга. Представляю, сколько он их перевидал с тех пор, как родился. В сущности, несчастный мальчишка. Я, разумеется, не собираюсь его защищать. Говорю только в том смысле, что вы ставите нас в затруднительное положение. Если мы решим его исключить, дисциплинарный совет придется уламывать. Доктор Шайу не последний человек.

Случай Корбино тоже отнюдь не прост, — продолжал он. — Корбино немного старше. К началу учебного года ему уже исполнилось шестнадцать. Да, родился 4 октября 1960 года. Вот тут я могу с вами согласиться: в наших интересах было бы его исключить. Учеба его не интересует. Но… два года назад он потерял отца. Мать и зять — хозяева гаража, с тех пор как его сестра вышла замуж. Словом, все слишком заняты, чтобы за ним присматривать. К тому же он сложен, как взрослый мужчина, занимается дзюдо. Даже чемпион спортшколы. Избавиться от него — значит лишиться ценного кадра. Теперь спорту придается такое значение!

— Понимаю, — сказала мадемуазель Шателье. — Их водой не разольешь, потому что оба сироты.

— Возможно. Кстати, они прекрасно друг друга дополняют. Шайу — хрупкий, но замечательно умен. Корбино звезд с неба не хватает, но здоровяк. В каком-то смысле — голова и ноги!

— Может, можно было бы их разъединить. Достаточно одного перевести в другой класс, — предложила девушка.

— Мне не кажется это разумным выходом. Мы должны действовать тактично. Сегодня четверг, каникулы начинаются завтра вечером. Продлятся пять дней. Перед началом занятий я свяжусь с родителями. За это время головы поостынут. И к вам, уважаемая коллега, тоже вернется хладнокровие. Между нами, почему вы выбрали профессию педагога?

— Не знаю, это произошло само собой. Я хорошо училась, ну и вот… — сказала она, краснея.

— К сожалению, можно блестяще учиться, но затем… когда вы на работе… особенно с теперешней молодежью.

— Вы считаете, что я не справлюсь, господин директор?

— Я этого не сказал.

Директор встал и проводил мадемуазель Шателье до двери.

Люсьен прошел в кухню, где Марта чистила овощи.

— Я вернусь через пару часов, — бросил он.

— Я, может быть, уеду. Вам только рагу разогреть, — заметила старушка.

Дверь приемной была приоткрыта, виднелась очередь пациентов, листавших журналы. На улице прогуливался Эрве, рядом стояла красная двухместная машина.

— Шевелись! — сказал он.

Люсьен уселся, Эрве хлопнул дверцей, и машина тронулась.

— Зять уехал в Редон, — пояснил он. — Времени хватит, но я предпочитаю вернуться до него. Он разорется, если узнает, что я брал его тачку. Хороша, правда?

Он перешел на третью скорость и дал газ. Люсьену показалось, что улица сама бросилась ему навстречу. В наполовину опущенное ветровое стекло врывался ветерок, пахнувший морским приливом, свежей водой.

— Твоя штуковина в Шантене? — спросил Люсьен.

— Почти. Понимаешь, я вынужден туда съездить. У ребят их Дзюдо-клуба будет карнавальная колесница. Тема шествия: морские разбойники. Они хотели бы, чтобы я нарядился пиратом, покрыл себя татуировкой, надел на глаз черную повязку, представляешь? Я считаю, это дурь. Отказался, но надо все-таки сходить поглазеть. А то обидятся.

Он сбавил скорость, осторожно повернул в кое-как вымощенный двор. Фары высветили просторный ангар с запертой на замок раздвижной дверью. В большой двери была вырезана маленькая дверца. Эрве толкнул ее. Они вошли в помещение, похожее на неф, где в беспорядке были наставлены лестницы, ящики, верстаки. На полу валялись куски проволоки. Лучи прожекторов выхватывали из тени гигантские силуэты, придавая им карикатурный вид. Виднелись руки с толстыми, как колбасины, пальцами, животы, величиной с гору, размалеванные лица, изуродованные чудовищными улыбками, приоткрывавшими квадратные людоедские зубы.

К Эрве подошел человек в перепачканной спецовке. Протянул руку.

— Привет!

— Это мой приятель Люсьен, — сказал Эрве.

— Привет! Ну, что вы об этом думаете? Для начала неплохо, а? Хотя работы еще прорва. Ты придешь, Эрве. И не думай отказываться… Нужны добровольцы — работать с большими головами… Маски будут что надо!

Прямо на полу, чуть поодаль, была свалена целая дюжина масок, смахивающих на резиновые фрукты. Одна высунула язык, глаз другой косил, третья надула щеки, как бурдюки; но особенно глаза завораживали Люсьена: в них оживала притаившаяся хитрость, сообщавшая им как бы некую непристойную мысль.

— Приходи. А я тебя экипирую, — сказал парень.

Он взял одну из масок, надел ее на Эрве, хорошенько приладил, Эрве забавно подрыгал ногами, и Люсьен прыснул со смеху. Маска нагло усмехнулась, покачиваясь справа налево, надутая и отекшая, проворная и пронырливая на своих слабеньких ножках. Эрве снял маску и осторожно повесил на место.

— Я, наверное, приду. Лопнешь со смеху, — сказал он, вытирая взмокшее лицо.

— Если сумею слинять, то и я, — добавил Люсьен.

Человек в спецовке взял их под руки.

— Вы еще не видели самое интересное. Это идея Франсуа. К сожалению, полиция не разрешает. А жаль! Первую премию получили бы. Уже один макет чего стоит. Глазейте, сколько влезет!

Он подвел их к установленной на подмостках доске. Она поддерживала больших размеров макет, изображавший городскую площадь. В центре открывался водосточный люк, через который гуськом протискивались громилы в масках, взвалив на спину по тяжелому мешку с награбленным. На углу площади находился банк, на фронтоне которого было написано: Великодушное общество.

— А намек-то вызывающий, — заметил гид.

— Человечки у вас потрясающие. У них что на голове — чулки? — спросил Эрве.

— Да. Надо как в жизни.

Эрве задумался, разглядывая эскиз декорации.

— Знаешь, о чем я думаю? Надо бы похитить… телку, — прошептал он.

— Ты что, спятил? — опешил Люсьен.

— Она над нами издевается. Ну а теперь наш черед.

Люсьен представил себе мадемуазель Шателье наподобие колбасы, перевязанной бечевкой. Ну и умора! Он стал подыгрывать приятелю.

— Мы тоже напялим себе чулки на башку, и — хоп! — скатертью дорожка… Только вот думаю, куда ее упрятать.

— Пара пустяков. Ко мне в хибару, на берегу Эрдра.

— В какую хибару?

— А! Да ты знаешь. Хибару, где ночевал папаша, когда ездил на рыбалку. Лачуга что надо. И вокруг ни души…

Эрве взял в руки одну из фигурок, стал разглядывать.

— Это, конечно, хохмы ради, — продолжал он. — Через пару дней мы бы ее выпустили. Вот увидишь, она станет тише воды, ниже травы. Наперед будет наука. Набросим ей мешок на голову. Я знаю, где она машину оставляет. Там почти нет освещения.

— Ну как, нравится, ребята? — К ним подошел человек в спецовке.

— Отпад, — согласился Эрве. — Месье Раймон, можно я возьму одного маленького гангстера?

— Если он тебе нравится, бери, не стесняйся. Они уже не нужны.

— Спасибо.

Эрве сунул в карман куртки человечка в маске.

— А тебе не кажется, что тебя малость заносит, а? Она ведь нас узнает, как пить дать, — заметил Люсьен; план казался ему фантастическим.

— Если наскочить сзади… Да мешок набросить, чтоб ничего не видела… Она так сдрейфит, что и пикнуть не посмеет. А нам разговаривать незачем. Издалека кажется — сумасшедшее дело, а на самом деле нет ничего проще. Тачку достанем.

— А с едой как?

— Сунем ей бутерброды. Только раз ты против… согласись все-таки, что она нам житья не дает. Особенно тебе. То, что я предлагаю, — скорее, конечно, наглость, но зачем преувеличивать? Ну, похитили, ну и что? Никакой драмы нет. Сам подумай!

Он театрально откланялся.

— Чао!

И подтолкнул Люсьена — пусть выходит первый. До машины они добежали. Снова закапал дождь. Эрве включил «дворники» и нервно рванул назад.

— Тихонько, ты не на автогонках, — посоветовал Люсьен.

Но Эрве его не слушал. Выжимал скорости до предела. Мурлыкал какой-то мотивчик. В хибару телку… В хибару телку… В хибару… Он затормозил перед красным светом светофора.

— Чем больше я все обмозговываю, тем больше мне кажется, что дело в шляпе.

«Почему бы и нет? — подумал Люсьен. — Месть получилась бы очень даже эффектная».

С той минуты, когда разыгралась сцена в кабинете директора, мысль о собственном поражении выводила его из себя. Не покидало острое чувство, что его преследуют. Поначалу и та и другая стороны изучали друг друга, затем мало-помалу все испортилось. Бесконечные вызовы к доске, плохие отметки, а вскоре — конфронтация, сведение счетов. Он убирался восвояси, терпя поражение, — это он понимал. Однако клялся, что невредимой из конфликта она не выйдет. И если благодаря сумасшедшей идее Эрве…

— Ты думаешь, она нас не заподозрит?

— Конечно, нет, — сказал Эрве. — Она вообразит, что тут какая-то ошибка, что бандюги дали маху…

— Но когда она вернется, все вернется на круги своя.

— Клянусь, ей и в голову не придет шум поднимать. Не будет же она трубить на всех перекрестках, что ее умыкнули. Ведь смеху не оберешься. Нет.

Они сделали большой крюк, держась подальше от гаража Корбино. Наконец Люсьен вышел из машины, а красный кабриолет резко рванул с места и исчез в потоке машин.

В приемной подремывал пациент. Люсьен вошел в столовую, где на столе уже стоял прибор. На салфетке лежал листок из блокнота, записка Марты: «Месье сказал, чтобы вы кушали без него». Люсьен пожал плечами, скрутил из листка пыж и точным ударом отправил его под буфет. Вошел на кухню, зажег под кастрюлями газ. Он привык оставаться один, прислушиваться к ежечасным телефонным звонкам, общаться с отцом с помощью записок. На сервировочном столике лежали блокнот и карандаш со вставным грифелем. «Мне, наверное, понадобятся двести франков — на новые кроссовки… Видимо, и джинсы новые нужны. За починку мотоцикла спрашивают триста франков…» На следующий день Люсьен находил требуемую сумму. Удобно. Доктор никогда не отказывал. Но, увы, человек, с которым Люсьен встречался в дверях или за обеденным столом, в спешке, или поздно вечером, всегда выглядел усталым, озабоченным. Всегда натянуто, вымученно задавал два-три вопроса об учебе, словно старался играть роль, которую не понимал. И если порой тем не менее что-то вроде порыва нежности толкало их навстречу друг другу, как назло звонил телефон.

— Что поделаешь, — говорил доктор. — Такая работа… сам видишь.

Люсьен поднялся по лестнице и вошел в свою комнату. По правде говоря, это была более чем комната. Это было его логово, берлога, пещера, где он был сам себе хозяин. Как и каждый вечер, он с удовольствием поглядывал на плакаты с изображением яхт, скользивших в тучах водяной пыли. Его ждала матросская койка, застланная стеганым из шотландки одеялом, а рядом — проигрыватель и куча пластинок. По стенам, на бумажных полосах, тщательно прикрепленных кнопками, — цитаты из произведений Бориса Виана:[1] «Бросьте думать, что отвечаете за целый свет. Отчасти вы отвечаете за себя, и того довольно… Мне плевать, могу я или нет заставить других разделять мою точку зрения… Я ненавижу ученье, так как развелось слишком много дураков, умеющих читать… Человек, достойный этого звания, никогда не спасается бегством. Бежать годится воде из водопроводного крана».

Люсьен стянул толстый пуловер — ворот-водолазка тер шею, швырнул в кресло. Сбросил ботинки, поддав их энергично ногой в направлении радиатора, включил проигрыватель и только тогда растянулся на кровати, заложив сцепленные ладони под затылок. Чтобы лучше думалось, требовался шум, как можно больше шума. Пока пальцы ног шевелились в ритм музыки, он в деталях вернулся к проекту Эрве. Спятил, ей-богу, спятил! Идиотизм высшей марки, как бы сказал Борис Виан. Этак в каталажку угодишь, как пить дать. Но, может, все на самом деле проще, чем кажется. Начнем с того, что газеты пестрят историями с похищениями, и ведь поначалу по крайней мере все без осечек. Потом, конечно, нередко случаются и осложнения, но все почему? Потому что похитители требуют выкуп. И главным образом потому, что покушаются на важных типов. А еще потому, что жертв долгое время держат в заточении, что позволяет развернуть мощные полицейские силы. Что будет в случае с совершенно ничтожной и беззащитной дамочкой? Если она и исчезнет на два-три дня, в начале школьных каникул, кто заметит? Даже об исчезновении говорить не приходится. Речь ведь идет всего-навсего об отлучке, отсутствии по причинам личного порядка. Ей не пришлось бы жаловаться на какое бы то ни было насилие. И от стыда вряд ли она стала бы рассказывать близким о своем злоключении. Кстати, каким близким? Никто никогда не встречал ее в городе, в магазинах или в кино. Ее никогда не поджидал мужчина. Она была воплощением учителки, которая не думает ни о чем, кроме работы. Прилежная, работящая зануда. Этакая зубрила-отличница, старая дева. Глаза бы не глядели! Ненадолго упрятать ее в тень — пойдет на пользу. До чего же приятно сознавать, что держишь под замком ненавистного врага! Даже если план не осуществится, в голове возникает столько забавных картин, что чувствуешь себя уже наполовину отмщенным. Когда-нибудь с Эрве скажем: «Помнишь, как мы чуть не похитили телку? Надо же, какие нахалы!».

Отворилась дверь.

— Ты здесь!

— Здравствуй, папа!

— Здравствуй!

Люсьен мгновенно понял, что разговор предстоит бурный.

— Нельзя ли выключить эту музыку дикарей? — спросил доктор.

Он прочитал надписи, украшавшие комнату.

— Что-то новенькое! Раньше были идеи Мао. Если я правильно понял, эволюционируешь в направлении анархии? Мне звонил твой директор. Тебе известно, почему? — Он снял очки в тонкой золотой оправе и взглянул на сына близорукими мигающими глазами. — Поздравляю. Ты не только бездельничаешь, но и позволяешь себе высмеивать преподавателей.

— Папа, я…

— Молчи! Мне все известно. Хотелось бы знать, чем тебе не угодила преподавательница математики. Хотя, я понимаю, чем именно. К несчастью, это хорошо воспитанная, добросовестная девушка, единственная вина которой состоит в том, что она слишком молода и имеет дело с бессердечными шалопаями. И кто же душе всех изгаляется в первых рядах этих сопляков? Мой сын, черт возьми! Мальчишка вбил себе в голову, что он, видите ли, умен, на том основании, что голова у него наполнена идиотскими лозунгами. Ничего не скажешь, есть чем гордиться, когда у тебя такой сын. Мне остается только, в свою очередь, просить прощения у этой особы. Да, да! Когда балбес твоего пошиба обижает человека, надо у него просить прощения.

— Она вечно ко мне придирается, — возмутился Люсьен.

— И она права. И я ей признателен. Лентяев надо держать в ежовых рукавицах. Если бы я был учителем, не сомневайся, я бы тебя не щадил.

— О, еще бы!

— Что еще бы! Ты ведь несчастное дитятко. Тебе житья не дают. Отказывают во всем. Во всем-то ты нуждаешься. Остается только плакаться. Скоро я буду во всем виноват. Но задумывался ли ты хоть когда-нибудь, какую жизнь вы устраиваете этой девушке? Вам приходит в голову, что она может из-за вас потерять работу?

— О! Ну уж скажешь!

— Не ну уж! Директор ничего не стал от меня скрывать, так вот — хватит. Придется принимать меры. Прежде всего к началу занятий ты и твой приятель Эрве на три дня будете исключены. Меня проинформировал сам директор. Хорошенький у тебя будет дневник! Только я решил по-иному. Я заставлю тебя заниматься математикой не с кем-нибудь, а с твоей учительницей, если она согласится тебя простить.

— Мадемуазель Шателье?

— Она самая! Почему бы и нет? Прежде всего я хочу, чтобы ты перешел в девятый, а тебе до этого далеко. И потом мне крайне неприятно, что у этой особы складывается о нас дурное мнение. У тебя, может, и отсутствует самолюбие, но у меня, представь, оно есть. Когда делаешь ошибки, надо уметь их исправлять.

Люсьен забился в угол кровати, подогнул под себя ноги. Он предпочел бы, чтобы ему надавали пощечин, побили. Все что угодно, только не эта холодная ярость, которая сочилась из каждого слова отца. Частные уроки! Насмешливые взгляды телки! Подтрунивания дружков! Что-то вроде низложения авторитета. Позор. Капитуляция.

— Она плохая училка! — прошептал он.

— Браво, — сухо заметил доктор. — Лучше некуда. Мой сын, коллекционирующий плохие отметки, с первого взгляда может определить, кто хороший, а кто плохой учитель. Так вот, я надеюсь, что мадемуазель Шателье, занимаясь с тобой, добьется успехов.

Он встал, аккуратно сорвал бумажные полосы, служившие Люсьену символами веры, и выбросил их в корзину. Остановился у кровати.

— Слушай, Люсьен. Если одному из нас предстоит обуздать другого, клянусь, не тебе это удастся. Завтра начинаются каникулы. Будешь работать здесь все эта дни. Никаких прогулок с приятелями. Никаких посещений кинотеатра. Одна часовая прогулка после обеда, и все. Поскольку я очень занят, ты вообразил, что можешь творить все, что заблагорассудится. Я проинструктирую Марту. Она мне сообщит, ослушаешься ли ты. Я сожалею, что с тобой приходится разговаривать, как с маленьким, но ты вынуждаешь меня к тому.

Он долго вглядывался в лицо Люсьена, словно старайся поставить точный диагноз, затем вышел и бесшумно прикрыл за собой дверь.

Свернувшись калачиком на кровати. Люсьен принялся обдумывать замысел. На этот раз не было речи о том, чтобы исполнение его отложить до других времен. Завтра — последний благоприятный день. В пятницу она приходила в восемь утра и уходила в полдень. У нее были занятия с малышами. Затем до трех часов она свободна; с четырех до шести обычно работала в библиотеке. Исправляла домашние задания, готовилась к занятиям. Когда ребята возвращались из физкультурного зала, то, встав на цыпочки и заглянув поверх матовых оконных стекол, могли видеть, как она сидит за баррикадой из книг. Таким образом, ранее половины седьмого вечера домой она не возвращалась. А в это время уже темно. Она жила в новом микрорайоне, вокруг которого полно автостоянок. Там-то и следовало ее поджидать. К счастью, уже много дней лил дождь. Опасаться любопытных не приходилось. И все-таки захватить ее было не так просто. Без сомнения, она не окажет никакого сопротивления. Слишком миниатюрна. Но Люсьен испытывал неловкость при мысли, что придется к ней прикасаться. Она ведь была училкой, то есть лицом, на которое запрещено поднимать руку. Почему? Люсьен не знал, но смутно чувствовал, что именно это обстоятельство самое тяжкое. Может, самое непростительное. Будто между ребячеством я преступлением нужно было опрокинуть всего лишь тонкий и, однако, страшный барьер. Ничего после этого уже не будет, как прежде, ничего, но… Он заснул.

В дверь постучала Марта — пора вставать. В сонном оцепенении Люсьен прошел в ванную. Одно за другим оживали вчерашние размышления, они представлялись ему чудовищными. Нет. Немыслимо. И потом столь опасные вещи нельзя импровизировать. Он принял душ, спустился на кухню.

— Отец уже уехал?

— Да. Он, кажется, сердится. Поторопитесь. Вы опаздываете, — сказала Марта.

Люсьен проглотил кофе, схватил салфетку и вскочил на мотоцикл. Лицей находился неподалеку. Он подъехал как раз вслед за машиной мадемуазель Шателье, когда звенел последний звонок. Он видел, как молодая женщина направляется в учительскую, на глаз прикинул, сколько она весит. Самое большое — сорок килограммов. Как хороший дзюдоист, Эрве, без сомнения, знает, какой употребить прием. А потом? Если она будет отбиваться? Если станет звать на помощь? Придется поколотить ее? Днем замысел разлетался на куски. Люсьен встал в шеренгу учеников, пожал руку Эрве.

— Ну что, схлопотал? — шепнул Эрве.

— Да. Директор звонил отцу.

— Нам тоже. Он предупредил мать. Исключен на три дня. Что, дело дрянь?

— Пожалуй, да. Как ты?

— Паршиво. Сестра разошлась — не остановишь.

— Разговоры прекратить! — крикнул учитель французского, этакий сварливый детина, с которым приходилось держаться тише воды, ниже травы.

Ученики вошли в класс. Эрве сидел как раз позади Люсьена.

— Сегодня же и сведем счеты, согласен? — шепнул он.

— Да.

— Я все предусмотрел. Всю ночь мозгами шевелил. После второго звонка заходи ко мне. Смоемся с физкультуры и подготовимся.

— А тачка?

— Не твоя забота… Порядок!

Они вышли вместе, не сразу разошлись в разные стороны, так как Люсьен занимался английским, а Эрве немецким. На переменке в десять утра они уединились в углу школьного двора, но там стоял такой шум, что приходилось орать, чтобы слышать друг друга. Тогда из осторожности они предпочли погулять во дворе под дождем. Падавшие с крыши галереи капли образовывали завесу, отделявшую их от товарищей. Они были одни.

— Согласен, но при условии, что у нас все шансы на успех, — сказал Люсьен. — Есть детали, где концы с концами не сходятся. Например, автостоянка вокруг квартала: там места до черта. Как узнать, где лучше?

— Я был там вчера вечером, прежде чем вернуться домой, — сказал Эрве. — Меня это тоже волнует. Если смотреть на въезд, ее машина стоит слева, с самого краю. Мне казалось, там в углу уличный фонарь. Так вот, нет. Фонарь гораздо дальше, у автобусной остановки. Автостоянка освещается только светом из окон.

— А мы? Где мы встанем?

— Рядом. Будем как раз на выезде, но дел-то всего на пару минут. Если подъедет какая-нибудь машина и потребуется освободить выезд, конечно, все летит к черту. Не может быть и речи о том, чтобы поймать телку, засунуть ее в машину. Ее надо прижать, когда она повернется спиной и будет запирать дверцу. Свалимся ей на голову. Я накину мешок, а ты тем временем откроешь заднюю дверцу. Повалю ее на сиденье, и…

— И тогда? Машину я поведу?

— Лучше ты. Во-первых, я покрепче тебя. И в случае если она рыпнется, найду, как ее успокоить. Потом я себя знаю. Как только кладу руки на руль, мне надо всех обогнать. А ты, ты ведешь мягко. Груз-то ценный.

Звонок вернул их в класс.

— После завтрака объясню тебе, что к чему, — шепнул Эрве.

Они отправились на урок истории, затем биологии. Люсьен чувствовал себя так, словно его швырнули под откос. Ничто уже не могло остановить это падение, и, однако, странным образом, казалось, что события развиваются в ускоренном темпе без его участия. Еще восемь часов, еще семь… Он испытывал состояние смутной тревога и отстраненности, подобное тому, что испытал перед операцией аппендицита.

В одиннадцать приятели добрались до гаража, битком набитого велосипедами и мопедами.

— Приходи в два часа, сделай вид, что тебе надо на физкультуру, — посоветовал Эрве.

— Нужно что-нибудь прихватить?

— Не надо. Я сам все куплю, сделаю для нее бутерброды, термос с кофе…

Он завел мотор, ради удовольствия пустил его на полную мощность, поправил каску и, трогаясь с места, крикнул:

— Подруга ни в чем не будет нуждаться!

Люсьена более всего заботила проблема похищения. Он еще не успел подумать, как ее разместить, и теперь обнаруживал, что существуют тысячи мелочей, которые придется улаживать. Надо позаботиться, ведь еще двое суток, о шестиразовом питании. Нельзя же на бутербродах с кофе…

Когда он сел за стол, пропал аппетит. В ожидании сына доктор заканчивал разбор свежей почты. Письма и буклеты он положил в карман и позвонил Марте.

— Можете подавать… А ты мог бы поздороваться. Язык не отсохнет.

— Добрый день, — принужденно сказал Люсьен.

Сразу воцарилась тишина. Марта приготовила жареную телятину. Может, нетрудно стащить несколько ломтиков и пачку печенья… и бутылку вина? Он попытался вообразить себе странный пикник в заброшенном доме с заколоченными ставнями посреди чистого поля.

— Бери еще мяса, — приказал доктор.

— Я не голоден.

— Надо питаться. Если будешь продолжать дуться, предупреждаю: год закончишь в интернате… А там рад будешь, если тебе подадут телятину… Вот что, Люсьен, то, что я говорю, — не пустой звук… Я слов на ветер не бросаю: еще одна выходка, и отправлю тебя к ре донским иезуитам. А они умеют закручивать гайки.

«Говори, говори, — думал Люсьен. — Плевать я хотел на иезуитов. И на нее тоже плевать. Пусть подыхает с голоду, если хочет. Чего ради быть добреньким-то? Возьму и сожру ее долю. Вот что она получит!».

Он демонстративно взял два куска телятины. Зазвонил телефон.

— Я пошел, — сказал доктор Марте. — Последите, чтобы он съел десерт.

Он бросил салфетку на стол.

— Что ты сегодня делаешь во второй половине дня?

— Что делаю? — переспросил Люсьен.

Его так и подмывало сказать: «Проверну дельце с похищением — математички».

— Займусь физрой. Может, поздно вернусь, — прошептал он.

Доктор ушел, а Люсьен отодвинул баночку с вареньем и рисовый пудинг, который перед ним поставила старая няня.

— Месье советовал… — начала было Марта.

— Знаю… знаю.

— Вы неблагоразумны, месье Люсьен.

— В самом деле.

Он прервал сетования, влетел в свою комнату и позволил себе роскошь, сидя в кресле, выкурить американскую сигарету.

В половине первого Люсьен взял сумку с физкультурной формой и пешком направился к еще закрытому гаражу Корбино. Они всем семейством сидели за столом, попивали кофе. Вот это семья! Телек, само собой. Рядом на стуле кот. Мадам Корбино, медлительная и благодушная; ее дочь Мадлен, одной рукой обняв за шею сосавшего трубку зятя, рассеянно слушала Мурузи.

— Здравствуйте. Люсьен. Вы к Эрве? Он наверху, в своей комнате. Кстати, машина доктора готова. Надо бы, чтобы он ее забрал. Сейчас мы заняты. Работы выше головы.

Люсьен дорогу знал. Частенько тут бывал. Комната Эрве наверху была одной из высших спортивных сфер. Фотографии пловцов, велогонщиков, дзюдоистов — кое-какие с автографами. Пара боксерских перчаток, висевших над кроватью с когда-то позолоченным маленьким распятием, к которому приколота съежившаяся ветка освященного бука. Милый такой беспорядок, когда разбросаны тренировочные костюмы, шиповки, иллюстрированные журналы со снимками гоночных автомобилей. На стопке журналов с комиксами, сложенной вместо пресс-папье, покоился маленький громила в черной полумаске. Эрве, по-турецки сидевший на полу, был занят загадочным делом.

— Видишь, делаю капюшоны с отверстиями для глаз.

Рывком он поднялся на ноги и развернул чулки телесного цвета.

— Сестренкины чулки. Я выбрал самые плотные.

Он поднес чулки к носу, слегка запрокинул голову, часто моргая, словно вдыхал немыслимой нежности аромат.

— Понюхай-ка. Вот это женщина, моя сестра! Все, что она носит, благоухает. Что надулся, старше? Сегодня канун поста. Имею я право немного пошутить?

Он натянул чулок на голову, приладил дырки как раз на уровне глаз, глянул в зеркало.

— Недурно. Я немножко схалтурил с левым глазом, но ничего, сойдет. Давай, теперь ты.

Люсьен неловко последовал его примеру, подозрительно покосился на себя в зеркало.

— По-моему, нас можно опознать.

— Скажешь тоже. Форму носа еще можно угадать, но не более. И потом, она нас даже не увидит… А! Осторожно. Запомни, разговаривать нельзя, потому что твой голос легко узнать. Вот я — другое дело, я могу говорить басом.

Он пропел первые такты арии Дона Базилио. Это было так уморительно, что оба рухнули на кровать, покатываясь со смеху.

— Небось стоило потрудиться, а? — хохотал Эрве.

Он сдернул маску и помог другу стянуть свою. Мальчики причесались.

— Надо объяснить тебе, где хибара, — продолжал Эрве.

Он вырвал из тетради для сочинений лист и принялся рисовать чертеж.

— Несложно: есть кухня, газовый баллон, он еще, наверное, пригоден. Есть раковина и вода, которая поступает из небольшой цистерны на крыше. Сейчас она даже переполнена. Из кухни проходишь в комнату. Вполне подходящее жилье. Когда отец ездил на рыбалку, он там ночевал. Есть раскладушка, в сундуке одеяла.

— А простыни?

— Еще чего! Это тебе не гостиница. Из комнаты попадаешь прямо в туалет, в общем, называй это, как хочешь. Там места как раз хватает для душа, раковины и унитаза. Отец хотел это расширить. Хотел построить настоящий дом. Вот здесь, во всю длину стены — гараж. Там катер. Вот и все.

— А окна?

— Одно на кухне, одно в комнате. На них не только решетки, они даже досками забиты: отец приколотил, опасаясь воров, когда заболел. Но в тех местах никого не бывает, кроме рыбаков, да и то в хорошую погоду.

— А двери?

— Пять дверей: из кухни одна выходит прямо на дорогу; само собой, дверь в комнату и дверь в туалет. В гараже тоже дверь — открывается изнутри. Надо поднять перекладину. И наконец, между комнатой и гаражом есть еще дверца, скрытая портьерой. В общем, запоминай: один ключ от входной двери и один от комнаты. Все. Запрем девицу в комнате, и можно не волноваться. Удрать ей не удастся.

— А она может открыть дверь, сообщающуюся с гаражом?

— Нет. Она заперта на ключ.

Эрве открыл ящик и вытащил оттуда три ключа.

— Большой — от входной двери, средний — от комнаты, а маленький — между двумя помещениями. Нет проблем.

— А если понадобится ей что-нибудь передать?

— Прикажу ей отойти в самый конец комнаты; дверь приоткроем и в щель бросим то, что надо. А затем таким же образом запрем. Но почему ты думаешь, что она что-то попросит? Еда у нее будет. Можно спать, сколько влезет.

— И все время она будет сидеть в темноте?

— А! Еще бы, конечно! Но я упаковал электрическую лампочку. Во! Обо всем подумал!

Он подскочил к шкафу, откуда вытащил объемистую сумку для провизии.

— Когда возвращался из лицея, отоварился, — добавил он. — Вот бутерброды. Две штуки на ужин — с печеночным паштетом, будьте любезны. Пять на завтрак: ветчина, курица, семга. И три на воскресенье… Колбаса и швейцарский сыр. Никто все-таки не собирается над ней издеваться. Пара бутылок «Эвиана». Добавь электрический фонарик, пачку бумажных салфеток и мыло. Плохо, что ли? Вот бельевой мешок — голову запихнуть. Он просторный, надо только стянуть шнурки. Вставай… Так, я подкрадываюсь сзади, и хоп!

Люсьен отпрянул.

— Там ведь дышать нечем. Не надо ее душить. Осторожно!

— В воскресенье, когда мы ее освободим, — продолжал Эрве, — все произойдет точно таким же образом. Да она сама сунет голову в мешок, радехонька будет, что все кончится, а потом выпустим ее где-нибудь на природе. В темноте. Снимем мешок и прикажем идти, не оборачиваясь. Держу пари, она повинуется. А мы тем временем тихонько смоемся, не включая фар.

— У тебя будет тачка?

— В воскресенье — да. Возьму сестренкину. Но сегодня вечером загвоздка. Двухместное купе слишком мало. И ничего другого под рукой. Зато «пежо-504» твоего отца свободна.

Люсьен вытаращил глаза.

— «Пежо»? Да ты что, спятил?

— Почему спятил? Та или другая тачка, какая разница?

— А кадуцей, эмблема врача?

— Мы ее отклеим. Отклеить, а потом приклеить — пара пустяков! Темно, ночь. Пятнадцать километров туда, пятнадцать обратно… Чего ты боишься?

— Если мой отец узнает… Достаточно, если нас остановит пост дорожной полиции. Ни документов, ни водительского удостоверения.

— Не бойся. На этой дороге нет никаких постов. И даже если бы был. С любой другой тачкой задержали бы.

Довод опровергнуть трудно. Однако Люсьен чувствовал неловкость при одной только мысли, что в машине отца… Словно доктор становился соучастником. Было тут что-то такое — он не мог точно сформулировать, — что усугубляло дело. Эрве угадал суть его замешательства.

— Да ничего тут опасного нет, — сказал он. — Это ведь шутка, и все тут. Не будем же мы городить бог знает что. Возьми ключи от дома. Будешь открывать двери, ты и провизию понесешь. Повторяю: все будет о’кей. В шесть вечера моя сестра в конторе, рассчитывается с мастером. Зять застрянет в бильярдной, в кафе у стадиона. Рабочие отправятся по домам. Останется Кристоф у бензоколонки. Но он не помеха. Такого случая никогда не представится… Ну! Пойдем, сыграем партию в пинг-понг. Я тебе отдаю пять очков.

Они спустились вниз, прыгая через лужи, пересекли двор, заставленный остовами машин, и встали под навес, освещаемый грязным фонарем. Эрве поставил там стол для пинг-понга. Они начали играть и вскоре забыли о телке.

«Пежо-504» остановилась у края тротуара. Люсьен за рулем, Эрве — рядом. В ожидании события молчали. Эрве достал капюшоны из мешка, разложил их.

— Положи себе на колени.

Фасад дома, где жила телка, походил на шахматную доску — один окна были освещены, другие темные. Внизу, на автостоянке, слабо поблескивали крыши машин. Эрве поднес к глазам часы со светящимся циферблатом.

— Шесть двадцать, — прошептал он.

— Мне надо вернуться домой в семь тридцать, — бросил Люсьен охрипшим голосом, его душило волнение.

Как раз в этот момент мимо проехала знакомая машина.

— Она! Давай! — крикнул Эрве.

Переключая сцепление, Люсьен едва не нажал тормоз. Голова кружилась, и машина проскользнула вперед.

— Поднажми, черт! — зашипел Эрве.

Мигалка впереди означала, что машина шла на поворот. Люсьен подкатил, увидел, как она маневрирует, пытаясь встать на место.

— Стой! Капюшоны! — рявкнул Эрве.

В одну минуту он был готов и помог Люсьену натянуть чулок.

— Гаси подфарники… Подойди тихонько… Дай ей время выйти… Здесь, хорошо.

Внезапно голос осип, звучал как из-под земли.

— Осторожно!.. Встань посередине аллеи… как только я выйду, развернись и открой заднюю дверцу… Быстро!

Люсьен проехал еще несколько метров и остановился буквально рядом с машиной. Эрве выскочил. Согласно инструкции, Люсьен вышел из машины, обошел вокруг. Он различал в темноте какую-то возню, услышал что-то вроде придушенного вопля. Ноги его уже не держали. Итак, свершилось! Вот оно какое, похищение. На ощупь открыл дверцу. Фигура с мешком на голове яростно дергалась в руках какого-то зловещего марсианина. Это было отвратительно и уродливо. Эрве грубо толкнул стонущую девушку в машину, придавил ее своим телом. Люсьен снова закрыл дверцу и сел за руль, но, прежде чем тронуться с места, обернулся и увидел Эрве, который делал ему знак снять капюшон. К счастью, приятель успевал обо всем позаботиться. Он отнял руку.

Пленницу трясло. Без сомнения, она плакала. Тело Люсьена налилось огромной свинцовой тяжестью. Руки дрожали. Он осторожно подал машину назад и выехал на улицу. Вокруг ни души. Маршрут не представлял ни малейших затруднений. В общем и целом справились. Он выехал из Нанта, держась от бульваров подальше. Скорость держал не более 50 километров в час. Вскоре выехал за пределы города. Вдруг послышался голос Эрве:

— Если еще дернешься, пристукну!

Эрве говорил ей «ты». Это было так неожиданно, так неслыханно, так неприлично, что Люсьен растерялся. Ну, разумеется, в похищение надо играть всерьез. Эрве прав. Здесь нет места мадемуазель Шателье, учительнице, которую охраняет сила нормативных правил и предписаний. Здесь всего-навсего маленькая, жалкая, запутанная женщина. «Забавно все-таки, насколько же, в сущности, я напичкан предрассудками! — подумал Люсьен. — Вот если бы мой отец был рабочим у станка!..».

Но времени вопрошать свою совесть не было. Скользкое выпуклое полотно дороги требовало внимания. Он старался изо всех сил не подкачать, всматриваясь в ближайшую перспективу, где ослабевал свет фар. Позади оставались почерневшие, мокрые изгороди, темные домишки, затопленные луга. В сущности, игра не стоила свеч. Но теперь они зашли слишком далеко!

Раньше, когда пытались оценить меру риска, когда обольщались насчет того, что готовилось нечто потрясающее, дело казалось увлекательным приключением. И вот все это заканчивалось мрачной и безрассудной вылазкой под дождем.

Эрве тронул Люсьена за плечо, и тот притормозил. Слева начиналась грунтовая дорога. Он перешел на вторую скорость. Вдалеке светлела полоса вздувшегося Эрдра. Машину порядком трясло. Брызги из-под колес летели в ветровое стекло, и «дворники» размазывали грязь; Люсьену то и дело приходилось включать стеклоомыватель. Было жарко.

— Стоп, — басом произнес Эрве. — Открывай ворота.

Словно одурев, Люсьен приоткрыл дверцу машины и высунулся наружу. Ворот не было. Дорога вела прямо к реке. Справа в лучах фар виднелся низкий домик: хибара. И он понял хитрость приятеля. Эрве хотел внушить пленнице, что ее привезли в большое поместье, окруженное парком. Не так уж глупо! Он вышел из машины, стараясь как можно громче топать по обочине, покрытой гравием. «Телка», конечно, ничего не слышала из-за мешка на голове. Но надо было делать вид, будто… потому что ситуация вновь становилась странной.

Эрве не обманул. Место было пустынное, глухое, топкое, сырое. Дождь поутих, но, казалось, легкие наполнялись не воздухом, а паром. Он вернулся и сел за руль. Медленно тронулся с места. Если она попытается определить расстояние, надо ее обмануть. Он остановился у самого дома, в маленьком дворике. Большой ключ — от входной двери. В заржавевшей замочной скважине его никак не повернешь. Наконец-то удалось. Прошел наугад в другой конец кухни, легко открыл дверь в комнату. Пахло сыростью, грибами, сточной водой. Все соответствовало описаниям. В свете подфарников можно было различить убогую обстановку кухни, изножье кровати в спальне. Двое суток в сырой темнице — веселого мало, но вынести можно. Он вернулся к машине — подсобить Эрве, который боролся с «телкой», пытаясь вытащить ее из машины. Молодая женщина сопротивлялась как могла. Отбивалась так, что юбка задралась выше колен.

— Тащи за ноги, — скомандовал Эрве.

Люсьен никогда еще не прикасался к женщине. Смущенный, пристыженный, он ухватил ее за тонкие щиколотки — они замерли, не в силах отвести взгляд от резинок, на которых держались чулки.

— Так ты хочешь, чтоб тебя пристрелили? — орал Эрве. — А ну! Быстро! Выходи! Еще быстрее!

В ужасе она перестала вырываться, и Эрве помог ей встать. Однако голова в мешке продолжала дергаться. То и дело она повторяла:

— Оставьте меня… Оставьте меня…

Люсьен вспомнил, что где-то в коробке для мелочей должен быть карманный фонарик. Он открыл дверцу машины, пошарил наугад, что-то упало и подскочило на полу, наконец фонарик нашелся. Он протянул его Эрве, который с потрясающим хладнокровием ткнул им в бок «телке», словно это в самом деле был пистолет.

— Марш! А то пулю в затылок!

Эрве перебарщивал, но было совершенно очевидно, что он развлекается. Под конвоем девушка неуверенными шагами подошла к дому.

— Осторожно, ступени!

Она послушно перешагнула через препятствие и вошла в кухню. Эрве довел ее до двери в комнату и знаком подозвал Люсьена:

— Сверток с едой!

Люсьен и забыл о нем. Пришлось сбегать. Эрве развернул его одной рукой и достал оттуда второй электрический фонарик, зажег.

— Возьми, — сказал он девушке все с той же жесткостью. — Сделаешь шесть шагов… ровно шесть… И чтоб не двигаться. Иди!

Он отпустил ее. Она пошла нетвердой походкой, глухое рыдание время от времени судорогой сводило плечи.

— Считаю, — пояснил Эрве. — Раз… два… три… четыре… пять… шесть… Отлично.

Он приподнял крышку сундука и бросил на постель сверток с одеялами, затем не торопясь развернул бумагу, в которую были завернуты продукты, смял ее и положил в карман.

— У тебя есть где спать и что жрать. Тебе оставляют фонарик. Когда услышишь, как закрывается дверь, возьмешь сумку. Затем я тебе скажу, что с ней делать. Ясно?

Он вернулся на кухню в сопровождении Люсьена, который, прежде чем выйти, в последний раз взглянул на окаменевшую девушку, зажавшую в опущенной как плеть руке лампочку. Эрве потянул дверь на себя и пополам согнулся от беззвучного смеха. Ткнул кулаком приятеля.

— Ну, видишь, как все просто? — шепнул он.

Они прислушались. Телка едва шевелилась, как зверек в клетке.

— А теперь верни сумку, — скомандовал Эрве.

И, так как все стихло, повторил с угрозой в голосе:

— Ну… Скоро?

— Да, месье.

Они дружно прыснули.

— Какова дрессировка, а? — прошептал Эрве.

Они подождали еще немного, затем она робко постучала в дверь.

— Смотри без глупостей, а? Чуть приоткроешь дверь и бросишь сумку.

Она выбросила сумку на кухню и сама прикрыла дверь, которую Эрве запер на ключ. Он положил сумку в угол, и они вышли. Пришлось повозиться, чтобы повернуть ключ, который, видно, заело. Эрве показал связку Люсьену.

— Представь, мне что-то помешает в воскресенье вечером. Не исключено, никогда ведь не знаешь. Надо, чтобы ты приехал, привез ей поесть. Спрячем-ка ключи здесь.

Он направил луч фонарика к низу стены. Чуть выше поверхности земли виднелась довольно широкая щель, куда они и сунули связку.

— Ты что, смеешься? — спросил встревоженный Люсьен.

— А что? Чем ты недоволен? Я говорю, чтобы комар носу не подточил. А теперь — сматываемся. Подожди!

Он прислушался. Влажным ветром в лицо швырнуло прядь волос. Налетевший издалека, пресный, почти что теплый ветер обшаривал окружающее пространство. Светом фар высвечивало угол дома и сразу за ним расплывчатую даль лугов. Если бы «телка» вздумала звать на помощь, ее никто бы не услышал.

— Отец тут вылавливал во каких лещей! — сказал Эрве. — Пойди-ка посмотри, не забыли ли мы что.

Он посветил фонариком внутри машины.

— Боже, ее сумка… Какое везение, что я взглянул. Да еще открылась, черт!

Он бросил фонарик Люсьену — тот поймал его на лету.

— Помоги-ка.

Он наклонился, подобрал какие-то предметы, как попало сунул их обратно в сумочку. Пошарил под сиденьями.

— Ничего не видно в этой чертовой тачке. Ты не можешь получше посветить? А, пудреница… расческа… шариковая ручка… Кажется, все.

Он выпрямился.

— Приведи немножко в порядок все, что на заднем сиденье. Разворошил малость аптеку твоего отца… Я отнесу ей сумку и вернусь.

Люсьен сложил разбросанные коробки. Почему, черт возьми, доктор такой невнимательный? Вечно все теряет. Не лучше ли всем этим лекарствам, футлярчикам с образцами покоиться в стеклянном шкафу врачебного кабинета? Он привел в подобающий вид сиденье, снова наклеил на стекло кадуцей, который Эрве из осторожности отклеил.

Вернулся приятель, проскользнул рядом на сиденье.

— Ну как, все в порядке, глупыш?

— Как она? — спросил Люсьен.

— Смирнехонька. Не колышется. Который час? Семь тридцать… Недурно, а? Когда твой отец вернется с работы, он найдет тебя за столом как ни в чем не бывало.

Люсьен уверенно вырулил на полосу главной магистрали и, твердо держа руль одной рукой, обнял друга за шею.

— Послезавтра заезжай ко мне к шести тридцати. Но не раньше — по воскресеньям прислуга выходная, и отец к вечеру уходит в свой клуб. Жизнь у него, у старика, — тоска зеленая. Домой возвращается часам к девяти-десяти.

— Все утрясется, — уверенно сказал Эрве. — Вот увидишь, нас оставят в покое. Спорим: она соберет вещички?

Люсьен не ответил, только спросил:

— Который час?

— Без десяти восемь. Что, поздно?

— Может, нет еще.

Люсьен нажал на газ, издалека с облегчением заметил освещенный фасад гаража, навес в виде раковины компании Шелл над бензоколонками. Фу, приехали. У входа в гараж маячили две фигуры.

— А, черт! Твой отец! — воскликнул Эрве.

Люсьен впился ладонями в руль, будто получил удар. Затормозил, перешел на другую скорость и оказался прямо перед носом подошедших доктора и мадам Корбино. Доктор открыл дверцу.

— Выходи! Соблаговоли объяснить, где вы были.

— Мы доехали до Лору-Ботро — посмотрели, хорошо ли работает система зажигания. В это время движение уже затихает. Машина работает отлично, — пришел на помощь другу Эрве.

Он разыгрывал опытного продавца, заранее отводя упреки в своевольной отлучке. Добавил, будто по секрету:

— Впрочем, Луи мог бы добиться большего. Машина чуть вяло набирает скорость.

— Исчезни! Дома поговорим, — сказала мадам Корбино.

— Хорошо, хорошо. Я только хотел помочь…

Он откланялся, быстро кивнул доктору, развел руками, глядя на товарища, словно хотел сказать: «Некоторые никогда ничего не поймут. И я тут ни при чем». Доктор кружил вокруг своей «504», разглядывая возможные царапины. От него не отставала мадам Корбино.

— Извините его. За ним не всегда уследишь. В этом возрасте мальчики невыносимы. Однако дело не в недостатке воспитания.

Он просто не слушается. Горе, когда отца уже нет.

— Пришлите мне счет, — отрезал доктор. — А ты садись!

Он сел за руль, опустил стекло.

— Ты не станешь мне сказки рассказывать, что вы ездили в Лору-Ботро. Принимаешь меня за дурака? Ты весь мокрый, и машина в грязи, словно вы шастали по полям. Ну?.. Я жду ответа… Собираешься играть в молчанку?.. Как угодно, но я ведь все равно узнаю. Пока не скажешь правду, не получишь карманных денег. С развлечениями распрощайся. И не смей брать взаймы у Марты… Ты это уже проделывал. Я в курсе. Ничего! Не получишь ничего.

Ужинали они молча, друг напротив друга, словно два пассажира, случайно присевшие за один столик. Старались производить как можно меньше шума. Доктор достал из кармана какие-то листки, сколотые канцелярской скрепкой, сложил их и приложил к бутылке. Видно было, как глаза бегают по строчкам. Что она сказала, мадам Корбино? «Горе, когда отца нет». А когда нет матери? Тогда как? Зазвонил телефон. Он вытер рот салфеткой, встал.

— Так куда вы ездили?

— В Лору-Ботро.

Доктор горько усмехнулся и вышел. А Люсьен, сам не зная почему, заплакал.

На следующий день Люсьен поднялся поздно. Суббота была самым любимым днем. В школу идти не надо. Он любил поваляться в постели, забившись под теплое одеяло, замкнувшись в себе, недосягаемый для критики. Он не думал ни о чем, не имея ни мыслей, ни желаний, ни потребностей, отдавшись на волю воображению. Теперь суббота наполнялась особенным смыслом. Это была первая значимая суббота. И вот доказательство; едва проснувшись, он встал, пометил крестиком страничку в своем еженедельнике. День святого Феликса![2]

Смогла ли она заснуть? Без простынь! Вдыхая спертый воздух! Во власти леденящего душу страха! Пытаясь разгадать, почему ее похитили! Опасаясь худшего! Он открыл ставни. Небо было неопределенного серо-голубого цвета. Даже если бы светило солнышко, она бы не увидела. «Мерзко!» — говорил он себе. Начинал осознавать чудовищность проступка. И ведь ни разу не пришло им в голову, что они покушались на женщину. В сущности, что такое «телка»? Училка! Воплощение власти, принуждения. Чучело, которое так забавно пихать! Но когда он схватил ее за ноги…

Люсьен снял пижаму, погасил свет и принял душ. Надо бы договориться, чтобы освободить ее сегодня же. Двое суток — это слишком. Представить только, в каком состоянии она выйдет из своей темницы! А если подаст жалобу в суд? Эрве уверен, что она ничего такого не сделает, но откуда он знает? Вот полиция действительно ловко работает. Она уже доказала, на что способна, когда занималась несколькими громкими делами! Озабоченный. Люсьен спустился в столовую. Нашел там Марту, которая, присев на корточки, что-то искала на полу. Опершись о кран стола, с трудом встала.

— Бедный месье, — сказала она. — Я не перестаю искать его зажигалку. Он вечно все теряет. Вы, случайно, не видели?

— Нет.

— Наверное, потерял ее в больнице. Что вы еще такое натворили, месье Люсьен? Он сердит на вас. А ведь, насколько я его знаю, он незлой. Вспыльчивый? Да. Но он вас любит. Что же вы его изводите?

— Я имел несчастье воспользоваться его машиной. Экое преступление!

— То одно, то другое, то третье, в один прекрасный день терпение лопается. — Она пощупала кофейник — не остыл ли? — Ешьте поживее. Могу вам только сказать, что ему очень тяжело. Вам бы не следовало так, месье Люсьен. Ему и без того нелегко живется! Вечно в бегах. Вокруг одни больные. Вы-то молоды. Не можете еще понять. Он мог бы заново построить свою жизнь. Сколько ему? Всего-то сорок два года.

— Сорок.

— Тем более. Иногда, случается, мы с ним беседуем. Я говорю ему: «Месье следовало бы жениться еще раз». И знаете, что он мне отвечает? «Не могу — из-за малыша». Он хороший отец.

Люсьен отодвинул чашку, вышел из-за стола. Надоело, надоело, с него довольно. Ну, конечно, хороший отец! Вечно угроза на кончике языка, наказание всегда наготове. О лучшем и мечтать не приходится. Он услышал телефонный звонок, крикнул:

— Не беспокойтесь! Я сам запишу больных на прием!

И вошел в кабинет, где пахло потушенной сигаретой.

— Алло… Слушаю, кабинет доктора Шайу… А, это ты?.. Ты откуда звонишь?

— Из автомата, — послышался далекий голос Эрве. — Как там все прошло?

— Ба! Как всегда… Головомойка. Он прекращает снабжение. Хочет любой иеной узнать, куда мы ездили. Как у тебя?

— Примерно то же самое. Разве что втроем меня облаяли. Знаешь, в таких случаях надо орать еще сильнее… Если тебе нужны бабки, не стесняйся.

— Спасибо. Обойдусь. Как завтра вечером, все без изменений?

— Без. Сестра и зять отправятся к друзьям, а мать усядется у телека. Слиняю потихоньку. Я тебе звякну, чтоб ты был при деньгах. Ты уверен, что твой отец уедет?

— Уверен. Сейчас мы в состоянии войны. Можешь не сомневаться, он не останется, чтобы мы, как две фаянсовые собачки, сидели, уставившись друг на друга.

— Так до завтра?

— Ладно.

Он повесил трубку. Старая Марта приоткрыла дверь:

— Что там?

— Ничего. Кто-то спросил доктора Пеллегрена. Ошибка.

Праздный, как обычно, но более уверенный в себе, с тех пор как услышал голос приятеля, Люсьен снова поднялся к себе в комнату. Полистал дневник: перевод и сочинение могут еще подождать; комментирование фразы Валери, вычурной, загадочной, как бы издевающейся над целым светом. Через несколько дней он к этому вернется, после того, как Элиана будет свободна. В планах Эрве была одна тревожащая деталь. Предположим, бельевой мешок сгодился в том направлении, но вот как в обратном? Люсьен выбрал пластинку Битлзов, дабы подстегнуть воображение, забрался с ногами в кресло, перекинув их через подлокотник, и попытался пояснее представить себе завтрашнюю сцену. Допустим, Эрве прикажет Элиане сдаться, сунув голову в мешок еще до того, как ей будет позволено выйти из комнаты. Затем ее втолкнут в машину, а позднее выбросят где-нибудь на дороге в Сюсе, стащив с головы мешок. «Ей будет приказано идти не оборачиваясь, — уточнил тогда Эрве. — Гарантирую, она повинуется». А если она откажется повиноваться? Если, несмотря на капюшоны и темноту, она их узнает? Не лучше ли удрать, пока она не снимет мешок? Но это значит оставить в ее руках страшную улику. Разве полиция не обнаружит торговца, продавшего мешок, а оттуда… Еще одна деталь, которую надо отрегулировать: место, где ее высадить. Дорога на Сюсе в воскресенье вечером, может, не очень подходящая. Если дождя не будет, появятся люди, возвращающиеся из загородной прогулки, и тогда риск возрастает. Лучше было бы отъехать подальше, параллельно шоссе на Анже, отпустить ее неподалеку от какого-нибудь известного ему бистро, где останавливаются автобусы. Нельзя же в самом деле наказать несчастную, заставить возвращаться домой пешком. Если у нее нет денег, можно подкинуть. Только надо с этим срочно кончать. Шутка чересчур затянулась.

К моменту второго завтрака доктор выглядел уже чуть приветливее. Разговор о вчерашнем инциденте не возобновлялся.

— Ты занимался?

— Да. Немножко французским.

— А как насчет математики, ты что, забыл?

Больное место. Нет, не забыл, конечно. Более того, ни о чем другом и не думал.

— Да, да, конечно, — сказал он поспешно.

— Это правда, что мадемуазель… как ее?

— Шателье.

— Мадемуазель Шателье пристрастна к тебе? Попробуем обсудить этот вопрос честно.

— Как сказать, мне кажется, она меня не любит. И ребята это чувствуют.

— Что же, она нелюбезна с тобой с самого начала?

— Нет. Не с самого начала. Может, месяца через два началось.

— Любопытно!

Доктор больше не настаивал, вместе с Мартой стал составлять меню на воскресенье, а так как, казалось, он был в хорошем настроении, спросил ее о том, как чувствует себя ее сын, заболевший гриппом.

— Да уже на работу вышел, — ответила та. — В полиции у них мало времени заботиться о здоровье.

Люсьен и забыл, что сын Марты работает в полиции… то ли инспектором… Вдруг он почувствовал себя еще более виноватым, словно обманул доверие старой служанки. Ему никогда не приходило в голову, что у нее семья. Она была как бы неотъемлемой частью дома. Однако у нее была своя собственная жизнь, кстати, у Элианы тоже, даже отец был! Ему никогда в голову не приходили подобные соображения. Существовали и другие. В мире не одни только они с Эрве. Он уже не слушал, о чем говорилось рядом. Что за человек Элиана? Чем занимаются ее родители? Как она проводит воскресенья? Может, она чья-нибудь невеста… Почему бы и нет? Не мешало бы знать. У него есть право знать, если идти до конца в жестком эксперименте. Еще немного, и он стал бы упрекать ее за скрытность.

— Подавайте кофе. Я жду больных.

В самом деле, в вестибюле уже слышались шарканье ног, перешептывания. Люсьен никогда не мог понять, почему отец отказывается от секретарши. Больные находили входную дверь открытой, объявление приглашало их прямо в зал ожидания. Старый дом выглядел довольно невзрачно. Как у сельского врача. По утрам Марта записывала больных на прием, часто коверкая фамилии.

— Моя клиентура — жители предместья. Простые люди, — однажды пояснил доктор.

Да он и сам был прост, вечно одет как попало. Вставал спозаранку, ложился поздно, не щадил себя, немногословный, самоотверженный, целеустремленный в работе. «Бедный старик, — подумал Люсьен. — В самом деле, я мог бы быть с ним подобрее!».

Но когда в середине дня ему захотелось выйти из дому, поразмять ноги, Марта жестко воспротивилась:

— Месье сказал, что вам сначала следует приготовить домашние задания.

— Я уже приготовил.

— Я только повторяю, что сказал месье.

И снова обуяло злопамятство. Люсьен заперся у себя в комнате, принялся за роман Сан Антонио,[3] до вечера убивал время, а потом до полуночи не знал, чем заняться. Отужинал в одиночестве, так как отец уехал по срочному вызову. Проглотил таблетку снотворного, чтобы часы не тянулись так муторно долго. И наступило воскресенье — тусклое, туманное, тихое. За завтраком доктор соизволил немного поговорить о гриппе, который набирал обороты, о сложных взаимоотношениях со службами социального обеспечения — банальный разговор, который ведут попутчики в вагоне. Люсьен принес цыпленка.

— Разрежь его, ты уже мужчина. А мужчина должен уметь резать мясо, — сказал доктор.

Единственный момент разрядки, почти что развлечения. Люсьен растерзал жаркое, но отец оказался снисходительным.

— Чем ты будешь заниматься после обеда? — спросил он.

— Не знаю. Хотелось бы немного погулять, если ты не возражаешь.

Лицемерие обходилось все дороже. Но кто тут виноват?

— Не возражаю. Но ненадолго… — сказал отец. — И мне не хотелось бы, чтобы ты так сближался с Эрве. Мне кажется, вы друг друга заводите.

Он был недалек от истины. Люсьен опустил голову, опасаясь более точного диагноза. Доктор встал.

— До вечера, малыш. О Лору-Ботро забудь и думать.

Значит, перемирие. Если повезет, через несколько часов на том все и кончится. Какое облегчение! Но что потом? Не станет ли он сожалеть об этой волнующей силе эмоций, которая вот уже два дня как возвышает его в собственных глазах. Были в нем ему самому неведомые уголки, которые он не спешил изучать.

Он уселся перед телевизором, и его сразу же захватили гонки Сент-Этьен — Мец, от которых невозможно было оторваться до самого вечера. Тогда он почувствовал, как его стало лихорадить. Удостоверился, что отец уехал. Все шло как по маслу… И тем не менее он побаивался. Капюшоны? Эрве сунул их в бельевой мешок. Но в том-то и дело, что вопрос с мешком все еще оставался… Он сел у телефона в кабинете врача, мысленно воспроизводя движения, которые предстояло выполнить.

Без четверти шесть. Телефонный звонок. Это он.

— Еду, — сказал Эрве. — Дай мне пять минут. На улице ждать не стоит. Когда услышишь, что я сигналю, выходи немедленно.

Он повесил трубку. Успокоившись, Люсьен проверил карманы. В бумажнике двести франков, носовой платок, ключи. Натянул плащ. Шесть вечера… Что он там копается, идиот? Еще десять минут, и поездка становится рискованной. Что мы там найдем? Может, бедная девочка заболела и передвигаться-то не сможет.

Наверное, машина сломалась. Люсьен вытер о брюки влажные от пота руки. Переминался с ноги на ногу, будто его жгло. В шесть двадцать схватил телефон и набрал номер гаража. Знал, что звонок раздастся в кабинете слева от входа. Кристоф услышал бы его, даже если бы был занят с клиентом. Наконец сняли трубку.

— Это вы, Кристоф?

— Да.

— Эрве там нет поблизости?

— Эрве попал в аварию.

Люсьен медленно сел.

— Это серьезно?

— Не знаю.

— Но говорите. Боже мой!

Кристоф глубоко вздохнул, прежде чем ответить чуть тверже:

— Нам сообщил полицейский. Такое потрясение для мадам Корбино. Авария случилась неподалеку отсюда, кажется… Полицейский сказал, что надо было пропустить вперед другую машину. Больше мне ничего не известно.

— А мадам Корбино дома?

— Нет. Она уехала в больницу, как только дозвонилась до дочери, которая была у друзей.

— Я еду.

Люсьен повесил трубку. Машинально сел на мотоцикл. Едва ли осознавал, что выехал на главную магистраль. Как бильярдные шары, беспорядочно бились мысли: Эрве… Элиана… Эрве… Катастрофа!

Издалека он заметил толпу, сине-белую мигалку на крыше полицейской машины. Спины сплотились плотной стеной. Он прислонил к фасаду дома мотоцикл и попытался протиснуться. Когда оказался в первом ряду, перед ним предстало тяжелое зрелище: занесло две машины, которые в конечном счете врезались в платан. Их здорово покорежило, везде валялось битое стекло. Повисли открытые дверцы. Вдребезги разбилась фара, похожая на вырванный глаз. Сидя на корточках, двое полицейских орудовали металлической рулеткой, делая замеры. Потеряв голову, Люсьен вслушивался в то, что говорили вокруг.

— Если бы он пристегнул ремень… Второй-то отделался контузией… Я был свидетелем, месье. Могу точно сказать: столкновение было неизбежным. Он не успел затормозить… По воскресеньям они гоняют как сумасшедшие…

В холодном свете уличных фонарей серели лица, мрачно поблескивала неровная дорога. Люсьен продрог. Чувствовал себя таким же разбитым, как эти обломки.

— Мальчонка-то сильно искалечен, — сказал кто-то. — К счастью, спасатели прибыли буквально сразу же.

Люсьен попятился, вышел из толпы. Хотелось верить, что друг выкарабкается. Это необходимо во что бы то ни стало. Как без него освободить Элиану? Он понятия не имел. Едва держался на ногах. Самое лучшее вернуться в гараж и ждать известий. Выкатив вручную мотоцикл, он направился к Корбино. Зять был на месте, ходил по кабинету взад-вперед, курил трубку. Бросился Люсьену навстречу.

— Разузнали? — спросил он. — Я вот думаю, что у него за голова. Не успеешь отвернуться — готово. Натворил беды. Вы машину видели? Небось отделал под орех.

— Думаю, да.

— Совсем новую машину. Ну и балбес! Жена уехала в больницу. Жду вот звонка. Как только что-нибудь будет известно, отправлюсь на место. Это нам влетит в копеечку. Есть ли еще раненые?

— Водитель другой машины, но, говорят, он отделался контузией. Эрве пострадал больше всего.

— Что с ним?

— Не знаю.

— Так или иначе, надеюсь, это не слишком серьезно. Полицейский сказал Кристофу, что столкновение произошло на перекрестке Луи-Блана…

— Да.

— Эрве хорошо знает этот участок. Уж, наверное, он был осторожен. Это другой ехал слишком быстро.

Он нервно шагал взад-вперед, сжимая в карманах кулаки. Раздраженно цедил слова.

— Если бы он хоть чему-то научился! Без водительских прав! Не уступить при обгоне! Вы понимаете, что нас ждет?

Зазвонил телефон, и он бросился к аппарату. Люсьен замер на пороге кабинета, прижав ладонь к груди. Зять слушал, чуть покачивая головой.

— Так, так, — сказал он наконец. — Не теряете голову… Здесь Люсьен. Он тут побудет, пока я улажу все, что нужно, с полицией. До скорого.

— Ну как? — спросил Люсьен.

— Пока ничего нового. Черепно-мозговая травма… С прогнозом пока осторожничают… Он еще не пришел в сознание. Ах! Что за невезение! Я исчезаю. Моя жена скоро вернется. Не побудете ли вы тут минутку? Я ненадолго… Кристоф, закрываем. Ты свободен.

Люсьен сел за стол, заваленный бумажками. Он был потрясен. Не может быть и речи о том, чтобы ехать к заброшенной посреди полей лачуге. Слишком он устал. И что потом? Открыть Элиане дверь — пусть она знает, что это он… Немыслимо. Не сегодня вечером. Может, завтра… Но и завтра, и послезавтра все одно: разразится ужасный скандал… У кого просить пощады?

Он погасил лампу на письменном столе, чтобы не видеть бидонов с маслом, блестящих аксессуаров, всего, что напоминало об Эрве. Темнота была приятна, как ласковое прикосновение ладони ко лбу. Когда затянувшаяся тяжелая подавленность стала отступать, он попытался здраво рассуждать. Самое простое было бы во всем признаться. «Допустим, — подумал он, — я признаюсь отцу. А для него самое спешное — броситься „телке“ на помощь. Та немедленно поднимет на ноги лицей, ассоциацию родителей учащихся, полицию, прессу. Подаст в суд. Так как она — враг. Это она во всем виновата. Мать Эрве разозлится на меня. В конце концов мне схлопочут исправительную колонию. Что толку тогда уверять, что мы хотели всего лишь пошутить… Нет уж, не надо, в этой истории мне не в чем себя упрекнуть. Лучше подожду. Я не могу освободить „телку“, зато всегда можно попытаться позолотить пилюлю, поторговаться…».

Он заметил, что разговаривает сам с собой, и это его покоробило. В то же самое время он чувствовал, что ситуация становилась менее неуправляемой. Было, однако, одно обстоятельство, заслуживавшее особого внимания. Прежде всего ничто не мешало тому, чтобы он привел в действие вторую часть их первоначального плана. Поскольку он не может позволить себе риск говорить, он сунет под дверь записку: Вас освободят… Нет. Тебя скоро освободят… При условии, что ты будешь беспрекословно повиноваться. Сунешь лицо в мешок, который я передам. Я заберу тебя с собой… Нет. Тебя заберут… Нужно, чтобы она по-прежнему думала, что ее похитили по крайней мере двое. Тебя где-нибудь выпустят. Будешь считать до пятидесяти, прежде чем снимешь мешок. Бросишь его прямо на дороге и будешь продолжать идти, не оборачиваясь… Она будет так рада, что наконец освободилась, что не окажет никакого сопротивления. Таким образом, все это осуществимо. При одном условии: нужна машина, так как не может быть и речи, чтобы выпустить ее неподалеку от хибары. Но о «504» нечего и мечтать. Ключи зажигания никто никогда уже не оставит на щитке приборов. Взять машину напрокат? Исключено. Нужны документы… И потом, после катастрофы с Эрве Люсьен чувствовал, что не посмеет…

Так откуда все-таки это ощущение, что инкогнито он не может выпустить пленницу? Из-за записки, подсунутой под дверь? Из-за нелепой мысли начать торговаться? Будто в торговле какой-то смысл! Будто нет смертельной опасности в продлении удовольствия… Какого удовольствия, скажите на милость?! И тем не менее мало-помалу приходилось признавать очевидность: в губительном смятении, в котором он пребывал, его манила возможность причинить «телке» (придумали тоже прозвище!) страдание, сопоставимое с его собственным страданием. Всем должно страдать. Это справедливо. И ей придется подождать, пока ее освободят! Может, поплакать еще придется, прежде чем она дождется своего избавления. Не исключено, что она согласится молчать, чтобы положить конец этому кошмару. А когда узнает правду — ведь надо же дойти и до этого, — может, ей станет жалко Эрве!

Чем сильнее она будет оскорблена, тем больше шансов разжалобить затворницу.

Люсьен изо всех сил надавил ладонями на глаза. Подумалось: «Неужели я чудовище? Я! Я! Считаться только с собой!» Но все происходило так, словно он зажег огонек во мраке. И мысль сунуть под дверь записку… или, если понадобится, несколько записок… эта, в сущности, не такая уж безумная мысль нравилась. Закладывалось как бы начало диалога. А он так нуждался в том, чтобы говорить, вызвать к себе жалость! Ведь к этой женщине не так уж плохо отнеслись. Зачем ей пытаться мстить, когда она узнает, что довольно неугомонный мальчик, бывший ее учеником, находится в смертельной опасности?

Люсьен подскочил. «Еще чего! Никакой смертельной опасности. Что это я придумал! Правда ведь, Эрве, тебе не грозит смертельная опасность? Ты не сделаешь этого. Только не бойся. Я добьюсь, чтобы она подобрела, эта ведьма!».

Конечно, пока еще ничего не получается. Но ведь еще ничего не потеряно окончательно. У гаража остановилась машина. Люсьен зажег лампу. В кабинет вошла Мадлен Корбино, белая как мел.

— Как дела?

— Плохо, Люсьен. Он по-прежнему в коме. Нам не пожелали сказать ничего определенного. Хирург не хочет высказываться определенно. Мама осталась там.

— Но его спасут!

— Не знаю.

Она села. Ее душили рыдания. Всхлипывая, она спросила:

— Ваш отец дома?

Люсьен взглянул на часы, вставленные в шину фирмы Мишлен. Часы, служившие рекламой, вдруг приобрели некий торжественный смысл. Было около восьми.

— Он еще, конечно, не вернулся.

— Как только вернется, расскажите ему о том, что случилось. Он позвонит в больницу. От него-то не будут скрывать правду. А вам останется только мне перезвонить. Прошу вас, не теряйте времени!

Люсьен уехал. О «телке» он забыл. Драма как хлыстом подхлестнула сознание, он уже не думал ни о нем и ни о ком, кроме Эрве в состоянии комы. Чудовищное слово, пробуждавшее образы крови, рисовавшие лик, на который легла печать смерти. Он подождал отца, расхаживая из конца в конец прихожей, не в силах остановиться и чуть не падая от изнеможения. Услышал шум подъезжавшей «пежо-504», резко открыл дверь на улицу.

— Эрве в госпитале. Несчастный случай. Состояние тяжелое. Может, ты позвонишь? Это срочно.

— Успокойся!

— На него налетела машина…

Люсьен ожидал возражений, но их не было. Он проследовал за доктором в кабинет, в отчаянии от его медлительности.

— Доктор Шайу… Попросите ординатора… А, это вы, Дюпюи. К вам поступил пострадавший молодой человек, Эрве Корбино.

Люсьен слышал, как в трубке что-то бесконечно долго урчало — объяснения ординатора.

— Понимаю… Понимаю… Да… В общем, надежда-то есть?.. Благодарю вас. Извините.

Доктор положил трубку. Сейчас последует приговор.

— Дела неважные, бедный мой Люсьен. Перелом черепа не слишком опасен. Но проломлена грудная клетка. Вот это куда серьезнее. Возможны осложнения.

— Это надолго?

— Надолго? Откуда мне знать! Счастье великое, если он выкарабкается! Люсьен… Люсьен, тебе что, плохо?

Голос куда-то пропадал. Внезапно Люсьен перестал слышать отца.

Несмотря на снотворное, которое дал отец, Люсьен не мог уснуть. Но рано утром, когда отец подошел на цыпочках, желая удостовериться, что он не болен, он притворился, что спит без задних ног. Позволил пощупать пульс, не шелохнулся, когда отец приложил ладонь ко лбу. Он был не в состоянии говорить, сказать даже самые элементарные вещи: «Мне лучше… нет, нигде не болит… Не знаю, что со мной было…» Хотелось остаться одному, чтобы сыграть начинавшуюся партию, и он чувствовал, что придется беспрерывно блефовать, словно прожженному игроку в покер.

Он услышал, как отъехала машина, и спустился в столовую. Мысленно составлял уже список необходимых срочных покупок: обыкновенный блокнот, зубная щетка и тюбик зубной пасты, мыло, губка-рукавица и полотенце, зеркало, свечи, спички, а также еда — несколько коробок сардин, тунца, мясной тушенки, а главное, хлеб, минеральная вода, короче, все то, что берут с собой в спасательную шлюпку, и, несмотря на тревогу, испытывал некое горькое наслаждение при мысли, что он и «телка» стали вроде робинзонов. Эта девушка, о которой он не знал ровным счетом ничего, была теперь его товарищем по несчастью. Он ненавидел ее, и тем не менее она была ему некоторым образом дорога, ибо от нее зависело спасение. Он пойдет в «Призюник», универсальный магазин на бульваре Жюля Верна, где его никто не знает. В дорожные сумки мотоцикла свертки войдут без проблем. Если ей что-нибудь еще понадобится, пусть только скажет. Он сделает все, чтобы быть приятным и вырвать у нее обещание молчать. Он подсчитал, что до конца каникул оставалось три дня. Хотя бы это не вызвало сомнений. Переговоры предстоят, конечно, долгие и трудные, но другого выхода нет.

Старая Марта принесла ему «Уэст-Франс», а он тем временем наспех заканчивал завтрак.

— Ну и натворил же беды ваш товарищ. Читайте!

Ужасное столкновение… Тяжелые травмы… На фотографии искореженные машины. Люсьен пробежал глазами короткую заметку, но не узнал ничего нового. Другой пострадавший, маляр Жюльен Мае, 35 лет, отделался контузией.

— Как только подумаю, месье Люсьен, что вы могли бы оказаться с ним рядом! Такой красивый мальчик! И ведь, может, останется калекой… Ужас. Жалко его бедную мать.

Пора было смываться, чтобы положить конец причитаниям.

— Вы уже уходите, месье Люсьен?

— Кое-что надо сделать, а потом загляну к Корбино…

Великолепный предлог — Корбино! Ужасно, зато удобно! Он пересчитал деньги. Может, и хватит. Если позарез понадобится, он возьмет в ящике, где у отца всегда лежит несколько стофранковых купюр. Погода подходящая. Облака нависли низко, но тротуары сухие. Он снова отправился на место аварии. Покореженные машины убрали. Оставались груда битого стекла и след от торможения на проезжей части.

За ночь ощущение драмы несколько притупилось, словно несчастный случай стал одной из многих существующих проблем. Внезапно, однако, острая боль опять навалилась с прежней силой. Люсьен хотел было соскочить с мотоцикла. Почему бы не отступить? Его ведь удерживало только любопытство. Во что бы то ни стало хотелось опять посмотреть на хибару, услышать мольбы пленницы. Ничто иное не могло бы его успокоить. Он поехал дальше, уговаривая себя, что защищает Эрве. На покупки много времени не понадобилось. В девять тридцать он уже ехал в направлении Сюсе. В его распоряжении примерно час. Он еще не представлял, как возьмется за дело, как предложит сделку. Придется изворачиваться, терпеливо выжидать. Не исключено, она сразу склонится к тому, чтобы никому не проболтаться. Посмотрим!..

Он легко отыскал дорогу, ведущую к Эрдру. Насколько хватало глаз — безлюдный, размытый пейзаж; чернеющие купы деревьев, стаи ворон на горизонте, просочившаяся везде вода заполняла кюветы, ямы, поблескивая под серым небом. Опасаться любопытных не приходилось.

Через несколько минут он был уже около домика. Сложенный на небольшом пригорке из камня и цемента, он производил душераздирающее впечатление запустения и заброшенности посреди нетронутой целины. Люсьен прислонил мотоцикл к фасаду и обошел вокруг строения. Ни звука. Когда же вложил ключ в скважину, услышал удары изнутри, что его успокоило, ибо на какое-то мгновение тишина буквально испугала. Раз у нее хватало сил стучать, значит, неволя не причинила ей чрезмерных страданий. На цыпочках он прошел в другой конец кухни и замер у двери в комнату. Она как раз стояла за дверью, без сомнения, прижавшись к филенке.

— Выпустите меня! Я больше не могу! Что я вам сделала? — крикнула она.

Люсьен открыл было рот, но вовремя вспомнил, что говорить не следует, по крайней мере пока. Она опять принялась стучать. Так! Когда успокоится, можно попытаться объясниться. Он выложил содержимое сумок на кухонный столик, зажег свечу, обследовал помещение. Обстановка была не такой уж убогой, как представлялось. В буфете имелись и тарелки, и стаканы, и приборы из жести, и графин с треснувшим горлышком; банка заплесневелого варенья, побелевшая от известкового осадка кастрюля.

Он прилепил ко дну стакана свечу, поднял светильник над головой. Если газовый баллон еще не совсем пуст, может, можно пользоваться плитой. Стук каблучков узницы за переборкой указывал на то, что она перемещалась одновременно с Люсьеном, будто голодное животное, которое слышит, как взад-вперед ходит сторож и на слух улавливает его движения. Люсьен поставил свечу на стол, вырвал листок из блокнота и написал печатными буквами:

ЛОЖИСЬ НА КРОВАТЬ.

Подумал и добавил:

МНЕ НАДО СЛЫШАТЬ, ЧТО ОНА СКРИПИТ. БЕЗ ГЛУПОСТЕЙ. Я ОТКРОЮ ДВЕРЬ И ПОДАМ ПРОВИЗИЮ В КОМНАТУ. ПРИ ПЕРВОМ ЖЕ ПОДОЗРИТЕЛЬНОМ ДВИЖЕНИИ БУДУ СТРЕЛЯТЬ.

Трудно удержаться от улыбки. Он словно вернулся в те времена, когда носил короткие штанишки, играл в разбойников с большой дороги. Опять взял свечу, встал у двери на колени, трижды постучал и сунул в щель листок, который с другой стороны вмиг исчез, подхваченный нетерпеливой рукой. В наступившей тишине он ясно различал дыхание Элианы, и от незнакомого чувства сжалось горло. Он прислонился лбом к притолоке. Хотелось просить прощения.

Легкий стук каблучков удалился, и кровать скрипнула всеми своими ржавыми пружинами. Тогда он быстро схватил провизию, приоткрыл дверь и как попало сунул пакеты в комнату. Долго катилась коробка консервов. Он был доволен, что допустил этот грубый жест, утверждавший его превосходство. Закрыл дверь на ключ и присел на корточки. Скрип кровати уведомил о том, что там встали и принялись собирать разбросанные предметы. В щель под дверь пробивалась полоска света, что доказывало, что электрический фонарик Элианы пока работал. Чтобы экономить батарейку, ей приходилось заставлять себя жить в темноте — свидетельство неожиданной силы характера. Люсьен, в свою очередь, прислушивался к передвижениям каблучков, по стуку определяя размеры комнаты, на которую он в прошлый раз едва взглянул. «У нее, конечно, нога закоченели на цементном полу. Но не могу же я принести ей войлочные домашние туфли!» Шаги приблизились.

— Вы здесь?

Он прикусил губу. Едва не сказал: «Да».

— Чего вы хотите в конце концов? Денег? У меня их нет. Вы ошиблись: я преподаю в лицее.

Пауза. Внезапно голос дрогнул:

— Мне надо верить: я здесь сойду с ума!

Люсьен вслушивался в каждое слово. Она была искренней или пыталась растрогать своих тюремщиков? Пока не похоже, чтобы в тоне сквозило отчаяние.

— Вы здесь?

Он дважды постучал в дверь.

— Тогда почему не отвечаете?

Люсьен бросился к столу и быстро написал:

ТЕРПЕНИЕ. ТЕБЯ СКОРО ОСВОБОДЯТ. НЕМЕДЛЕННО ВЕРНИ ЭТУ И ПЕРВУЮ ЗАПИСКИ.

Он перечитал свое послание. Нет. Идентифицировать прописные буквы невозможно. Он сунул листок под дверь и вскоре подучил обратно обе записки.

— Я знаю, почему вы отказываетесь говорить, — сказал голос. — Вы — женщина. И я могла бы вас узнать. В машине я узнала аромат ваших духов.

Опешив, Люсьен соображал. Духов? Каких духов? Внезапно он вспомнил о шлемах. Чулки Мадлен Корбино!

— Вы не отвечаете, — продолжала Элиана. — Вот видите, я права. Но неужели женщины не могут сказать друг другу правду? Неужели нельзя помочь друг другу?

Все прогнозы Люсьена оказывались опрокинутыми. Как теперь вызвать ее на откровенность?

— Вы одна? — спросила Элиана.

Опять записка:

НЕТ.

— Человек, который заставил меня похитить, ждет вас на улице?.. Это Филипп. Это ведь он, правда? Ему нужны деньги? Ему всегда нужны деньги… Но где же мне их взять?.. Вам известно, сколько я получаю?.. Две тысячи франков в месяц, да и то… Что же мне делать?.. Может, он рассчитывает, что сумеет получить выкуп у моих родителей?.. Но ему-то известно, что они небогаты…

Люсьен приник к двери ухом, будто врач, который выслушивает больного, пораженного неведомым недугом. Об Эрве он забыл. Он впускал в себя этот голос, интонации которого ему были ведомы. Вначале казалось: это голос учительницы. Но теперь слышался другой, низкий, взволнованный, прерываемый вздохами голос, который вызывал в его воображении картины обнаженной натуры.

— Скажите, чтобы он пришел сюда — поговорить… Ему следовало бы знать, что родители вот-вот забеспокоятся. Я еще вчера утром должна была приехать в Тур…

Люсьен смутно отдавал себе отчет, что его мелкие пакости школяра не имели ни малейшего значения. Но чтоб эта женщина в слезах растрогала его… он уже ничего не понимал… наверное, никогда он этого не забудет. Она затихла. Он подскочил к столу и нацарапал, позабыв, что надо обращаться на «ты»:

ПРОДОЛЖАЙТЕ.

— Продолжать? — переспросила она, переслав бумагу обратно. — Вы и сами прекрасно знаете, что будет… Завтра же будет заявлено в полицию.

Ее голос стал тверже, суше. Этот голос ему не нравился. Хотелось слышать тот, другой. Он быстро перенес свечу и блокнот к двери, сел на пол и написал, держа его на колене:

РАССКАЖИТЕ МНЕ О ФИЛИППЕ.

— Филипп?.. Я ошиблась на его счет. — Рыдание. Контакт был восстановлен. Он закрыл глаза. — Мне не везет, — продолжала она. — Раньше он был милый, нежный. Когда он меня…

Люсьен стукнул кулаком в дверь. Элиана умолкла. Он нацарапал как попало:

ДОВОЛЬНО.

Согнувшись пополам, он по-мужски страдал. Это случилось внезапно. Боль была новая, острая, нестерпимая. С языка готовы были сорваться оскорбления.

— Простите, — очень мягко сказал голос. — Вы его любовница?

Он не шелохнулся. Чувствовал себя грязным, потерявшим надежду. Наконец большим и указательным пальцами погасил пламя света. На сегодняшнее утро хватит. Скорее на воздух, скорее в путь. Он встал, и она крикнула:

— Не уезжайте! Не оставляйте меня!

В нерешительности он остановился. Впрочем, у нее ведь есть Филипп! Все помыслы о Филиппе… У него же нет ничего. Он вышел. Она колотила в дверь кулаками.

— Останьтесь, прошу вас! Останьтесь!

С минуту он постоял на пороге, затем повернул ключ в замочной скважине. Теперь она осталась одна — в тюрьме. Следовало бы спросить, не нужно ли ей чего. Он боролся с искушением повернуть назад, опять спрятал в тайнике связку ключей и выкатил мотоцикл на дорогу. Дал газ, только удалившись на значительное расстояние, когда был уверен, что она не услышит.

Ехал медленно, боролся с непонятной мукой, сознавая, что не совершил ничего, кроме глупостей. Как вот теперь ей сказать: «Я — Люсьен Шайу. Ваше похищение было шуткой!» Откровенничая, она зашла слишком далеко. И все же недостаточно! Надо будет еще ее допросить. Тем хуже, если последствия окажутся плачевными. Надо наказать ее! Разумеется, это ее право — иметь любовников. Но почему тогда она изображала из себя пай-девочку? Почему старалась обмануть окружающих? Он подъезжал к предместью, но ему уже хотелось вернуться обратно, присесть у двери на корточки, предаться отравленной радости, горечь которой он еще ощущал.

Он заехал к Корбино — узнать, как Эрве. Если что, она дорого заплатит, шлюха! Подумать только: она могла принять его за женщину!

Зять беседовал с клиентом. Он извинился, отвел Люсьена в сторону.

— Мадлен в госпитале с матерью. Только что мне звонила. Эрве все еще не вышел из комы. Состояние без перемен, сказала она. И, само собой, за мной по пятам рыскают фараоны и эксперты, будто я в чем-то виноват. Неприятностей — не оберешься, поверьте… Вы позволите? Мне надо заняться с клиентом.

— Надежда-то хоть есть?

Собеседник пожал плечами. Совершенно очевидно: за Эрве у зятя сердце не болит. Люсьен вернулся домой.

— Вы были у Корбино? — спросила Марта.

— Да. Состояние без перемен. Я заеду завтра.

Но завтра он будет там. Рядом с ней. И послезавтра тоже. Он заставит ее говорить еще и еще, подстерегая момент начала ее капитуляции при условии, что будет шанс на успех. Знает, что плутует, сам себе рассказывая сказки. Он поднялся к себе в комнату и заперся. Досадовал на себя, что уже не грустит. Странная экзальтация приводила его в состояние возбуждения. В точности, как в былые времена, когда он был маленький и ему дарили долгожданную игрушку… Восторг и тревога! Проходил не один час, прежде чем он к ней притрагивался. Первоначально игра состояла в том, чтобы стать обладателем. А также в том, чтобы ни с кем ею не делиться. А теперь вот эта женщина…

Он порылся у себя в шкафу и вытащил шерстяное одеяло, которое должно подойти. Укутался в него. Одеяло было длинное и теплое. Несколько ночей не замерзнешь. Он аккуратно его сложил, завернул в газету. Если прикрепить его к багажнику, старая Марта ничего не заметит. Надо бы еще купить флакон одеколона. «Хотя это уж слишком, — подумал он. — Не стоит все-таки ее баловать!» Кто она такая? В голове и на этот счет не было ясности. Голос в темноте! И вот он уже запамятовал, что за склонность, что за желание вернуться туда захватило его, желание дикое, пришедшее откуда-то издалека, подобное инстинкту. Он понял, что не выдержит и удерет туда во второй половине дня.

Отец присоединился к нему за столом ровно в час дня.

— Ничего нового, бедный мой Люсьен. Твой товарищ так и не пришел в сознание. Но не это меня больше всего беспокоит. После такого удара кома может продолжаться несколько дней. Не в этом дело. Меня особенно тревожат внутренние повреждения. Здесь мы почти что в полном неведении. Всегда имеется риск кровоизлияния. Скажем так: в течение по меньшей мере недели сказать что-нибудь наверняка невозможно. Но он в хороших руках, не сомневайся. Само собой, никаких посещений. Если хочешь взглянуть, куда ни шло. Но не дальше порога. Ты не узнаешь ничего сверх того, но, я понимаю, тебе будет приятно. Видишь, куда может завести неосторожность! Ну-ка, посмотри на меня. Что за вид — испугаться можно!

— О, ничего! Я плохо спал… Он не умрет?

Доктор протянул через стол руку, взял ладонь Люсьена в свою.

— Нет, малыш. Очень надеюсь, нет. Постарайся больше не думать об Эрве. Иди погуляй! Сходи в кино. На…

Он пошарил в карманах.

— Так! Что с моим бумажником?.. У тебя еще есть немного денег? Прекрасно! Сегодня вечером я дам тебе на карманные расходы — на полмесяца. Может, немножко поумнеешь. Вы вот все играете в людей без предрассудков, а на самом деле — мальчишки.

Внезапно перед мысленным взором возникли свеча на полу, подернутая плесенью дверь. Голос говорил: «Он был милый, нежный. Когда он меня…» Люсьен опустил голову, чтобы не видно было, как вспыхнули щеки. Что, если он заболел? Поймет ли его отец, если он прямо в этом признается, как пациент, которому стало известно, что он заболел страшной болезнью?

— Марта! Десерт. Я тороплюсь.

Всегда-то он торопится. Всегда спешит другим на помощь.

— До вечера, Люсьен. И не вешай нос, ладно?

— Постараюсь, папа.

Если в конце концов все откроется, если Элиана заговорит, как он посмеет смотреть в глаза отцу, оправдываться за молчание, омерзительное лицемерие, когда он любезно мямлит что-то вроде: «Постараюсь, папа»? Как заставить Элиану молчать? Надежных способов нет. Остается одно: держать ее там как можно дольше, невзирая ни на какие трудности. Кто первый не выдержит… если, конечно, вмешательство родителей не вызовет катастрофу.

Он заперся у себя в комнате, чтобы на досуге изучить эту сторону проблемы. Она сказала: «Я должна была приехать в Тур еще вчера утром». Следовательно, родители наверняка уже забеспокоились. Но спустя всего сутки вряд ли посмели заявить в полицию. Даже, может быть, спустя двое суток. Потом они приехали бы разузнать, не заболела ли дочь. Дверь заперта. Малолитражка на месте, на стоянке. Вот тогда они подняли бы на ноги полицию. Что потом?.. Потом все расплывалось в тумане. Начнем с того, что полиция, ничего не обнаружив, пустила бы в ход более сильные средства. За дело, со своей стороны, взялись бы газеты и телевидение. Люсьен частенько читал заметки о похищениях и не мог не догадываться о последствиях. Отпусти он Элиану сейчас или позднее, ее все равно станут допрашивать, заставят расколоться, объяснить причину ее исчезновения, и она будет вынуждена говорить. Она в любом случае заговорит, даже если даст обещания, которые, предположим, он заставит ее дать. Разве что…

Может, есть одно средство. До сих пор Люсьен считал, что рано или поздно ему придется сказать Элиане: «Я Люсьен Шайу. Простите нас. Эрве получил тяжелую травму, когда собирался вас освободить. Мы сожалеем. Пожалейте его — молчите!» Но если только родители, полиция, газеты выдвинут версию классического похищения, предшествующего требованию выкупа, нет нужды признаваться Элиане в том, что есть на самом деле. Придется разыгрывать роль до конца, а в заключение изобразить панику, позвонив родственникам: «Ваша дочь находится в таком-то месте». Кстати, почему бы похитителям не остановиться именно на этой заброшенной хижине, чтобы спрятать Элиану, ведь очевидно, что туда никто больше не заглядывает. Она принадлежит Корбино. Ну и что? Кому придет в голову подозревать Корбино? Что касается Эрве, то с воскресенья, угодив в госпиталь, он автоматически выходит из игры. Люсьен все еще плутовал, рассказывал самому себе сказки. Однако созданная им конструкция была довольно правдоподобной. Колоссальным ее преимуществом было то, что она сулила ему безопасность. Никто никогда, быть может, не узнает его вины. И только это имело значение. Иного решения, кроме необходимости опережать события, не было. Разумеется, надо устранить любые предметы, любые разоблачающие улики. Ничего сложного! В известной степени, так как он плохо себе представлял, как отважится позвонить родителям и сообщить: «Мы держим вашу дочь!» воображение было во вред. В одном, однако, он был уверен: или это, или суд. Что тут ломать голову: если Элиана его опознает — крышка. Если же Элиана не перестанет думать, что ее похитили ради выкупа, у него есть шанс. Тем более если она скажет: «Меня стерегла и заботилась обо мне женщина!».

Нет сил больше думать. Голова раскалывается. Будущее — что-то вроде темного туннеля. Пришлось отказаться от идеи съездить туда, в хибару. Не хватало мужества наведаться в госпиталь. Примерно в середине дня Люсьен сел в автобус и вышел на Торговой площади. Хотелось затеряться в толпе, забыться. Он встретил приятелей, увязался за ними в кафе, где играл в настольный футбол с таким увлечением, что, выйдя на улицу, удивился, что уже совсем темно. На обратном пути он купил самый обыкновенный флакон одеколона и две плитки шоколада, затем ему пришло в голову, что Элиане дальше не продержаться на консервах. Нужна, наверное, горячая пища. Необходимо, по возможности, скорее проверить, в каком состоянии газовый баллон, подключенный к плите. Надо бы также втолкнуть в комнату печурку, если она не вышла из строя и еще остается уголь. Когда она будет на свободе, она, возможно, скажет: «Со мной обращались весьма корректно».

Вернулся он под дождем, зачастившим в эту гнилую зиму, достал свой календарь и вычеркнул еще один день. Как он ухитрится ездить туда, в хижину, когда начнутся занятия? Придется прогуливать уроки. К счастью, с четырех до пяти по расписанию только два урока. Рисование и основы гражданского права. Прогульщиков на учет не берут. Скорее всего он выкроит время, чтобы ездить туда и обратно и заниматься Элианой. И потом, так или иначе, все это не может продолжаться вечно. Он задумайся, держа в руках календарь. Вторник и среда — вопросов нет. Элиана в его распоряжении. Но с возобновлением занятий передышке конец. Уже в пятницу полиция будет поднята на ноги. Начиная с субботы, начнется «операция по захвату». Надо думать. Эрве ничто не угрожает. Ах, если бы можно было с ним связаться! Шепнуть ему: «Не беспокойся. Я делаю все, что нужно. Выздоравливай!» Даже если Эрве не в состоянии отвечать, какое облегчение не чувствовать себя одиноким!

Люсьен валился с ног от усталости, почти не прикоснулся к еде. Отец отправился с визитами, но в условном месте оставил три стофранковые купюры. Люсьен уселся у телевизора — показывали детектив. Может, подбросят какую-нибудь новенькую идейку. Заснул посередине фильма.

Дорога на Сюсе. От моросящего дождя образуются клубы пара. Для очередного свидания погода идеальная. Люсьен взволнован, чуть ли не смущен. В голове прокручиваются фразы — одна за другой. Он не произнесет ни одной из них, но это уже способ существования рядом с ней. Показалась хибара, как рисунок углем. Он выключает мотор, спрыгивает на ходу. Нервно орудует ключом, наконец входит; сразу же раздается ее зов:

— Кто там!.. Говорите! Я хочу выйти отсюда, слышите?.. Я хочу выйти!

Скорее зажечь свечу и нацарапать:

НЕ ШУМИТЕ. ОН МОЖЕТ РАССЕРДИТЬСЯ.

Записка проваливается под дверь и тут же возвращается обратно.

— Это вы, — говорит Элиана. — Я замерзла. Вы весьма преуспеете, если я заболею.

Люсьен не отвечает. Он развертывает одеяло, затем проверяет, в каком состоянии плита. Легкий свист указывает на то, что в баллоне еще остался газ. Он зажигает горелку, наполняет кастрюлю водой и ставит ее на пламя. Каждое движение радостно. Тревога вернется потом.

— Вы долго собираетесь меня здесь держать? — спрашивает Элиана. — Вы что, не знаете, чем рискуете?

Конечно, он знает. Какое-то время возится с небольшим радиатором, его тоже удается включить. Довольный, он развертывает бумагу, в которую уложены два яйца, взятые у Марты из холодильника, кладет их в воду. Все делает тщательно, как повар, приготавливающий сложное блюдо. Элиана молчит. Прислушивается к звукам на кухне, старается понять, чем занят враг. Пока яйца варятся вкрутую, Люсьен на кончике стола сочиняет предупреждение:

КОГДА Я ПОСТУЧУ, ЛОЖИТЕСЬ ЛИЦОМ К СТЕНЕ.

ПЕРЕДАМ. ЧТО НУЖНО, ЧТОБЫ ВЫ СОГРЕЛИСЬ.

Он задумывается и, вспомнив о яйцах, шоколаде, одеколоне, добавляет:

ВАС ЖДЕТ СЮРПРИЗ, ЕСЛИ ВЫ БУДЕТЕ БЛАГОРАЗУМНЫ.

ОН НЕ ПРИЧИНИТ ВАМ ЗЛА.

Заворачивает в одеяло так называемые подарки, в том числе обжигающие пальцы яйца, выключает радиатор, который раскалился докрасна, и складывает все это у самой двери. Стучит. Шаги удаляются, и железная кровать долго скрипит. Он приоткрывает дверь, сидя на четвереньках, бегло оглядывает комнату. Видит распростертый на кровати силуэт. Горящая в консервной банке свеча, поставленная на единственный стул, освещает спину молодой женщины. Успокоенный, Люсьен заталкивает в комнату одеяло и печурку, снова закрывает дверь на ключ, опять стучит, чтобы дать знать, что операция окончена. В свою очередь, вытягивает ухо, пытаясь угадать, что она делает. Слышится скрежет по цементу. Должно быть, она подтащила радиатор к середине комнаты. Многократное чирканье спичек, которые из-за сырости, конечно, не хотят загораться. Слышен металлический звук — видно, мнут фольгу. Она пробует шоколад. Люсьен счастлив, будто усмирил дикого зверя. Легкая возня за дверью.

— Вы, наверное, хотите, чтобы я вас поблагодарила? — спрашивает она.

В ответ он царапает:

МОЖЕТ, ВАМ ЕЩЕ ЧТО-ТО НУЖНО?

— Но мне нужно все на свете! — кричит она. — Здесь ужасно! Вода грязная! Матрац весь в буграх! У меня нет белья! Уже скоро четыре дня, как я взаперти! Сколько это может продолжаться? Сил больше нет!

Последняя фраза — прелюдия слез. Люсьен думает об Эрве. Тут ее слез не хватит. Он усаживается поудобнее, опершись спиной о дверь, в левой руке сжимая свечу, разложив блокнот на коленях.

— Сообщили ли моим родителям? — спрашивает она.

РАССКАЖИТЕ МНЕ О НИХ, отвечает Люсьен. Ему хочется знать все, не только о родителях, но о ее жизни, отношениях с другими людьми, особенно о ее связи. Но как подвести ее к такому разговору и не возбудить подозрений?

— Я уже вам сказала, что они небогаты… Предполагаю, вам известно. Если Филипп…

Она останавливается, и Люсьен боится, чтобы она не наговорила лишнего. Но она продолжает:

— Ведь все это козни Филиппа, не так ли? Уж, конечно, это он. Мастер говорить красивые слова! Как только я могла позволить себя провести? Вы уже были его союзницей? Конечно, вы заодно. Он сразу понял, что мною можно воспользоваться. А я ни о чем не подозревала, и он появился в подходящий момент.

Она громко дышит. Сморкается.

— Мне не следовало работать в этой области, — продолжает она. — Моя мать была права, что боялась. Как только я оказалась одна, предоставленная самой себе, начались глупости… Потому что я боялась… Всякий раз, когда я шла в лицей, начиналось все сначала… Вы-то этого не знаете… Хуже этих мальчишек никого не бывает…

«Что они все талдычат: мальчишки, мальчишки?» — думает Люсьен.

— Я думаю, они, как собаки, улавливают запах страха. И тогда кусают. У меня не было никого, кому можно довериться. Родители обрадовались бы, если бы я призналась, что мое терпение лопнуло и нет сил. Им бы хотелось взять меня обратно к себе. Маленькая девочка, папа и мама, представляете?

Люсьен представлял. У него долгий опыт семейного очага. Вот он легонько стучит в перегородку.

— Я чуть было не заболела, — продолжает она. — Какое-то время была на грани депрессии. К счастью, меня хорошо лечили… Словом, не надо это понимать буквально. А потом я встретила Филиппа. Ничего, что я говорю о Филиппе?

Люсьен царапает на листке бумаги:

НАПРОТИВ.

— Вы не ревнуете?

Он не знает, ревность ли то, что он испытывает, — сильнейшее чувство, от которого сжимается горло. Стучит дважды. Она понимает: это означает «нет» — и продолжает:

— Он внушает доверие, это факт. Сильный. Рядом с ним чувствуешь, что живешь на свете. Он давал мне все, чего мне не хватало. Я начинала понимать, что любовь может быть праздником.

Она вот-вот опять произнесет слова, которые нестерпимо слушать. Он поспешно пишет:

НЕ НАДО ПОДРОБНОСТЕЙ.

— Вы правы, — соглашается она. — Не надо подробностей. Вам-то безразлично, что вы заставляете меня страдать, зато я незлой человек.

Она незлой человек! Большим пальцем он стряхивает слезу.

— Теперь я вижу, куда он клонил. Деньги у меня выманивал. Поскольку я все ему выкладывала, он знал, что родители мне помогают. Это они мне подарили машину. Им хотелось, чтобы я попросила о большем. Они на все были готовы, лишь бы снова прибрать меня к рукам. Но я им этого не позволяла. Может, я не права. Если бы я согласилась принимать помощь, которую они мне предлагали, я не дошла бы, конечно, до того, что случилось. Можно было бы подбрасывать Филиппу деньжат к концу месяца. Ведь правда? Я не ошибаюсь?

Люсьену все равно. Денежные проблемы его не интересуют. Чего ему хочется более всего на свете, так это того, чтобы она опять заговорила о своих отношениях с этим человеком… Нет. Не об отношениях. Только не это!.. Словом, обо всем остальном. Об их встречах, об их… В общем, как они вместе жили!

— Я вас рассердила? — спрашивает она. — Но я пытаюсь вам объяснить… Насколько я его знаю, он потребует огромную сумму, намного превосходящую средства, которыми располагает моя семья. Родители с ума сойдут. Они заявят в полицию, и вас возьмут обоих. Можете не сомневаться, полицейским труда не составит до него добраться. Постарайтесь его урезонить. Может, еще не поздно.

Она ждет ответа. Люсьен думает. Он только что отказался во всем признаться. Теперь уже невозможно! Она превратится в фурию. После всех ее излияний ничто уже не заставит ее смягчиться. Не исключено, однако, что как раз Филипп и есть якорь спасения. Ну и сведет же она счеты! Ясно, что полицейским ничего не стоит до него добраться. Пусть его арестуют. Пусть он ошалеет от страха. В голове Люсьена пока нет ясности. Что-то еле-еле начинает вырисовываться. Как бы появился свет в конце туннеля.

— Почему вы молчите? — спрашивает Элиана. — С кем я разговариваю?.. Боже мой, это ты, Филипп?

Переход на «ты» приводит Люсьена в бешенство. Безумно хочется ударить в дверь. Что она тогда будет делать? Станет умолять? Скажет, что еще любит его? Он раскрыл бы таким образом их интимную связь. Грязная самка! Вот бы оскорблять ее на чем свет стоит! Он дважды стучит в дверь.

— Ах, это не ты! Тогда кто? — говорит она.

Жестокости Люсьен только учится. Это нечто новое, ужасное и благотворное, как лекарство. Дрожащей рукой он выводит:

ЧТО ВАМ ЕЩЕ УГОДНО?

Она возвращает листок и внезапно кидается на дверь, ударяет кулаком.

— Кто вы такой? Я хочу знать! — кричит она.

Ему плохо. Он себя ненавидит. Вырывает еще один листок. Ухмыляясь, царапает:

ФАНТОМАС.

Она читает и сразу же начинает плакать. Он прикладывает ухо к двери. Слезы настоящие, тихие всхлипывания, неутешное горе. Закрыв глаза, он гладит ладонью деревянную поверхность. Голос шепчет в глубине души: «Я сволочь». Тем не менее он не прочь побыть сволочью. После долгой паузы слышится удрученный шепот:

— Вы здесь?

Стук в дверь.

— Мне нужны чулки, эти поехали… потом носовые платки, порошок или мыло — постирать… белье грязное…

Люсьен подскакивает. Словно резануло.

— Мне нужны ножницы и пилка для ногтей, довольно острая. Сколько еще дней вы намерены меня здесь продержать?

Люсьен не знает. Ему известно только, что теперь-то он продержит ее так долго, насколько это возможно. Наверное, это безумие. Но она в его распоряжении! От него зависит, будет ли она плакать. Он чувствует, что силен, куда сильнее всех этих тупиц-одноклассников. Сильнее отца. На сегодня хватит! Имеет смысл продлить удовольствие. Он встает, подбирает валяющиеся под ногами записки, рассовывает их по карманам, гасит свечу, на — мгновение замирает, затем целует кончики пальцев и прикладывает их к двери. Она мечется, кричит:

— Не уходите!.. Не уходите!..

Он выходит. Кругом тихий шорох дождя, порывы теплого ветра. Когда он снова прячет ключи в тайник, то замечает, что у основания стены, там, куда не задувает ветер, появились ростки первоцветов. Четыре ростка, едва распустившиеся, слабенькие, дрожащие. Его охватывает внезапное волнение. Будто мир открывается… Будто душа распахнулась навстречу неведомому. Если бы наизусть знать стихи, он стал бы их читать. Он поднимает голову: пусть вода таинственного крещения оросит лицо. Шепчет: «Эрве, старина, надо жить. Имеет смысл!» Но сердце пока еще слишком мало, чтобы в нем могли уместиться терзающие его чувства.

Он едет быстро; вот дом, где квартира Элианы. Малолитражка на месте. Дом, кажется, затих. В какое-то мгновение ему мерещится, что там снуют полицейские. Он медленно проезжает мимо, делая вид, что прогуливается, хотя и сознает, что на него никто не обращает внимания. Впервые констатирует, что дома Элианы, Эрве и его собственный расположены неподалеку друг от друга. Тот же квартал, словно нечто более пагубное, чем простой случай, приблизил их друг к другу. Он останавливается у своего дома. Четыре тридцать. Есть еще время съездить в госпиталь.

В зале ожидания полно пациентов. Нечего бояться вопросов. Мотоцикл он оставляет в гараже и садится в автобус, чтобы добраться на другой конец города. Осторожность не помешает. Если бы с ним тоже произошел несчастный случай, какая бы участь ждала Элиану? Никто ведь не подозревал бы, где ее искать. Не лучше ли оставить письмо у себя на письменном столе? Нечто вроде завещания. Я, нижеподписавшийся Люсьен Шайу, в здравом уме и твердой памяти, заявляю… Только в самом ли деле он в здравом уме и твердой памяти? Ему забавно переваривать эти идиотские мыслишки, а тем временем проплывают мимо улицы, начинают загораться витрины, превращаясь сквозь запотевшие стекла в красноватые, зеленоватые полосы. Ему хорошо. Хорошо бы остаться тут подольше. Он старается не думать, не ворошить впечатления. Тут у него тайна, сокровище. Когда-нибудь позднее он припадет к этому источнику.

Когда он выходит из автобуса и видит перед собой громаду госпиталя, шагать уверенно трудно, словно только что, ослепленный, он вышел из кинотеатра. Все здесь призывает к порядку и печали: запахи, тишина, холодноватое освещение. Ему показывают, куда идти. Вместе с другими посетителями он поднимается в просторном лифте. У окружающих замкнутое выражение лица, будто людей гложет забота. Длинный, как корабельная палуба, коридор. На дверях номера палат. Проезжает тележка на бесшумных каучуковых шинах. Нечто неясное распростерто под белой простыней. Кого-то, конечно, прооперировали и везут обратно в палату. На каждом шагу несчастье приобретает черты все более и более потрясающей реальности. Люсьен кожей чувствует, что друг его получил серьезную травму. На ум приходят фразы, которые он рассеянно вычитывал в газетах: Франко борется со смертью… Мальро борется со смертью… Здесь подобные слова приобретают конкретный смысл. Эрве борется со смертью — это он-то, ловкий дзюдоист, владевший самыми эффектными приемами! Схватка со смертью?.. Люсьен смутно воображает рукопашную: дыхание смешалось, сцепились тела, и вот в конце концов эта удаляющаяся каталка, увозящая обреченного. Он останавливается. Подкашиваются нога. Ему хочется, чтобы Эрве выкарабкался, ибо его собственная борьба не имеет иначе никакого смысла.

Медсестра спрашивает, что он ищет. Узнав, объявляет:

— Посещения запрещены. Но его мать здесь. Я ее предупрежу.

Она осторожно толкает дверь под номером 117. Счастливый ли это номер? Люсьен складывает цифры, будто проверяет через девятку: семь плюс один и еще один — девять. Кажется, это хороший номер. Появляется мадам Корбино. Ее не узнать: исхудала и отекла одновременно, глаза покраснели, кожа землистая.

— Бедный мой Люсьен, если бы вы его видели! — шепчет она.

— А я как раз хотел его навестить.

Она делает знак, чтобы он подошел поближе, взглянул в приоткрытую дверь. Голова раненого плотно забинтована марлевой повязкой. На кронштейне укреплен флакон с ниспадающей резиновой трубкой, которая исчезает под одеялом. Другая трубка введена в нос. Глаза закрыты. На подбородке темный пушок.

— Он нас слышит? — спрашивает Люсьен.

— Нет. Он не приходил в сознание. Иногда он шевелит губами, но врачи считают, что…

Фраза не окончена… Срывающийся, хриплый голос, как у человека, который много плакал.

— Дочь в гараже, — продолжает она. — От ее мужа толку мало. А я, как вы понимаете, не могу отлучиться. Здесь я провожу целый день. Вечером вынуждена уезжать. Я уже не сплю. С ужасом жду, что мне скажут…

Она прижимает к губам носовой платок, на несколько шагов отступает и увлекает за собой Люсьена.

— Спасибо, что приехали. Вы ведь знаете, он вас любит. Мальчик мой дорогой! Видеть его в таком состоянии! И куда только он направлялся на этой машине? Ведь ему запретили.

— Но хирург-то надеется?

Она оживляется, качает головой.

— Кажется, да. Эрве так молод. Ваш папа тоже надеется. Он заезжает сюда каждое утро. Очень любезен со мной. Поблагодарите его от меня. А теперь уезжайте. Для вас это неподходящее зрелище.

Она его целует, но он понимает, что поцелуй адресован сыну. Хотелось бы сказать ей что-то утешительное на прощание. А он неловок. Ничего не может придумать и быстро выходит; ошибается, попадает не на тот этаж, ищет выход, оказывается на эспланаде, где разворачиваются машины с вращающимися на крыше фарами. Ради Эрве стоит идти до конца, не бояться полиции. Мужества, храбрости ему не занимать, так как он видел в носу друга эту ужасную трубку. Страшно вспомнить. Он втягивает носом воздух, пытается вообразить эту пытку. Сегодня вечером, — когда ляжет в постель, он засунет в ноздрю карандаш — каково это на деле?

Он садится в автобус — в обратный путь, — но мысленно все еще не покидает белый коридор, стоит у двери палаты 117. Там — тоже дверь, за ней томится Элиана; здесь дверь палаты 117, за которой едва дышит Эрве. Закрытые двери — такова его судьба. Недосягаемо все, что он любит. «Стоп, — говорит он себе. — Кто сказал, что я люблю Элиану? Эрве — другое дело!» Однако он останавливается около магазина «Призюник», смущаясь, покупает пару чулок. У него спрашивают размер, он отвечает наобум. Чулки есть чулки. Покупает также полдюжины носовых платков, пачку стирального порошка Бонюкс — из-за подарка. Он предпочел бы кораблик, если бы себе покупал. Этой пачки ей хватит надолго — стирать… Он не уточняет, что… Выбирает ножницы, крепкую пилку для ногтей. Пусть себе на досуге коготки оттачивает.

Он возвращается домой и вдруг понимает, что ему нечем заняться, что он настолько никому не нужен, что в груди щемит. Какой от него был толк до Элианы, до катастрофы с Эрве? Он ходит взад-вперед по комнате. Плакаты с актерами, романы, пластинки… Какое ребячество! Все теперь чуждо и абсолютно не нужно. Как все сложится, когда Элиана будет на свободе, а Эрве встанет на ноги? А его что излечит от скуки? Задумавшись, он садится. Пытается восстановить в памяти этот богатый событиями день, открывший ему столько нового. Пожалуй, трудно даже перечислить. И, однако, новое это здесь, рядом, и так тяжело его нести в душе. Он погружается в дремоту, затем вскакивает, когда отец зовет его внизу:

— Люсьен… Обед.

Отец первый входит в столовую.

— Только не рассказывай мне, что ты занимался.

Выглядит суровым. С ним никогда не знаешь, что будет дальше, — так умеет озадачить. Бывает, кажется, спокойным, любезным. А то вдруг молчалив, зол, ядовито-ироничен. И тут уж остается только осторожно лавировать.

— Покажешь мне тетрадь с домашними заданиями, — продолжает он. — Я хочу, чтобы завтра к вечеру все было готово.

— Хорошо, папа!

— Нет нужды тебе ехать в госпиталь. Пользуешься предлогом, чтобы бездельничать! Знаю тебя как облупленного.

— Но папа…

— Я сказал: нет. Останешься дома и подгонишь хвосты. И будь любезен: чтобы я не слышал больше на тебя жалоб от преподавателя математики.

Люсьен повесил нос. Думает: «Завтра подскочу туда. Куплю ей чего-нибудь горяченького».

Ужин проходит в молчании. «Как же я на него похож, — размышляет Люсьен. — Как и он, бросаюсь из крайности в крайность. Никогда не бываю весел, как Эрве, а только возбуждаюсь. Или хандрю. Иногда так бы все разнес в пух и прах. Однако все же от матери у меня что-то есть». Никогда ему в голову не приходило сказать «мама». Эта незнакомка, от которой сохранилось всего-навсего несколько фотографий, осталась в далеком прошлом. Молодая, довольно слабохарактерная женщина, лицо болезненное, обрамленное пышными волосами. Он не засиживается. Чувствует облегчение, когда отец встает.

— Всего доброго.

— Всего доброго, папа.

Относит посуду на кухню. Ему нравится эта механическая работа. Но не возражал бы против занятий ручным трудом. Маляры, столяры — вечно они напевают, насвистывают. Как говорит Эрве: «Не надо усложнять себе жизнь!» Он кладет в сторону оловянную вилку, раздумывает, не стоит ли положить еще и нож. Элиана, конечно, не тот человек, чтобы вскрыть себе вены. Он выбирает нож с округлым концом, кажется, совершенно неопасный. Надо купить горячего, прямо из духовки, цыпленка, а там видно будет. Есть магазины, где продаются готовые блюда. «Так она растолстеет», — думает он. Внезапно эта мысль кажется ему несказанно забавной. С нетерпением ждет он наступления завтрашнего дня, и, чтобы поскорее пролетели часы, которые отделяют его от этого нового дня, он глотает две таблетки снотворного, так что наутро чувствует себя словно в вате и как бы не в духе. Он устал от этой женщины, повисшей на нем, как ядро.

Неуверенно проделывает несколько гимнастических упражнений у открытого окна, за которым виднеется набухшее от дождя небо. И вдруг его охватывает прилив энергии. Хочется быть там сию минуту. Дело ведь не терпит отлагательств. Девять тридцать. Он доберется к десяти. Обратно выедет в десять тридцать. График плотный. Тем хуже, если придется отказаться от цыпленка. Он отварит на плитке макароны. Он делает свертки, берет несколько горстей спагетти из запасов Марты и тихонько удирает. Влажный воздух решительно гонит сон. Прохладно, и под носом капля. Весело тарахтит мотоцикл. Идиотизм, конечно, но он доволен собой. Вот оно, совершеннолетие. Ни перед кем не отчитываться.

А в конце маршрута ждет пленница. Мерно покачиваясь, он ползет по грунту. Вот и дом неподалеку. От радости в горле спазм.

Он ставит машину у стены и, прежде чем открыть дверь, срывает первоцветы. С трудом удерживая в руках все, что привез, входит.

Она молча подходит к двери. Он зажигает свечу, царапает пару слов:

В ПОСТЕЛЬ.

Формулировка кажется ему и забавной, и волнующей.

Она безропотно повинуется. Они уже привыкли друг к другу.

Не слишком осторожничая, он толкает дверь. Воздух в комнате спертый, пахнет перегретым листовым железом. Логово, даже проветрить невозможно. Он выкладывает груз на цементный пол, первоцветы — на самое видное место. Мысленно замечает, что было бы кстати притащить сюда коробку вместо мусорной корзины. Проблем хватает! Не успел притворить дверь, как она спрашивает:

— Вы сообщили моим родителям?

Что тут сказать? Наобум он пишет:

ИХ ЖДУТ.

— Вы лжете, — говорит она. — Они уже, конечно, приехали к этому часу, остановиться должны в «Отель Сантраль». Они уже там были, когда провожали меня в Нант. Вам достаточно позвонить, чтобы убедиться. Говорите, каковы ваши условия, и пора кончать. Сколько вы хотите?

Разговор принимает оборот, к которому Люсьен не готов. Он ненавидит этот намеренно властный голос. Еще цветы надо было собирать… Есть, однако, нечто другое, стесняющее его гораздо больше. Он ведь знал, что наступит момент, когда придется говорить о выкупе. Хотелось забыть, намеренно продлить неопределенность. Как мог, он сопротивлялся вынужденному действию. Он еще пытается уклониться. Занят приготовлением спагетти, моет грязную тарелку, а тем временем перебирает в голове цифры. Требуемые, как правило, суммы кажутся ему запредельными: триста, четыреста миллионов… Это особенно смешно, когда в кармане у тебя никогда не было более нескольких стофранковых купюр…

— Отвечайте. Каковы ваши требования? У меня ведь все-таки есть право знать!

Сегодня утром она невыносима! Люсьен следит, как варятся макароны, поглядывает на часы. Может, сто миллионов сгодятся? Какая разница, если так или иначе речь идет об игре и надо только выиграть время?

А если не об игре?

Люсьен выкладывает спагетти на тарелку. Пишет:

ОТОЙДИТЕ В СТОРОНУ.

Подвигает тарелку с дымящимися спагетти прямо по полу. Поворот ключа. Он сыт по горло и ею, и родительскими миллионами. Как! Ему даже спасибо не сказали? Он снова запирает дом на ключ и возвращается в город.

Марта поджарила цыпленка. Он борется с тошнотой и заставляет себя есть.

Для Люсьена вернуться в лицей без Эрве — тяжкое испытание. Как же он нуждается в друге, чтобы начать этот день без боязни. Санкции, которыми пригрозил им директор лицея, вот-вот обрушатся на его голову, и притом не исключено: свобода передвижения будет поставлена под сомнение. Самое же главное: отсутствие мадемуазель Шателье неминуемо приведет к дознанию. Если бы Эрве был на месте, он сумел бы разнюхать, что к чему. Он был потрясающе находчивый парень; его практически нельзя было застать врасплох; и знал он всех и вся. Например, ему удалось бы расспросить консьержку того самого дома. Он наверняка бы узнал, объявились ли родители Элианы; он же, Люсьен, ориентировался на ощупь в пугающей неизвестности. Что было самое неприятное, так это возврат к школьной рутине, от которой он уже отвык. Приятели, их ребячья болтовня, ничтожество этих уроков, этих опросов, комментарии преподавателя французского насчет той или иной идеи Валери — все это так далеко, так бесполезно, так устарело. И в то же самое время настолько реально, что его авантюра с Элианой теряла очертания словно во сне. Спотыкаясь, он как бы переходил из одного мира в другой в поисках подлинности собственной личности.

В девять утра главный надзиратель приказал классу собраться во внутреннем дворе. Люсьен почувствовал: что-то надвигается. Он не удивился, когда один из воспитателей пришел за ним, чтобы препроводить его к директору; от тревоги замерло сердце.

— Вас всех допросят, — объяснил воспитатель. — Тут сыщик пришел из-за вашей математички. Кажется, она исчезла. Может, по вашей вине.

Он невозмутимо жевал резинку. История эта его совершенно не касалась.

— Как это по нашей вине? — спросил Люсьен.

— Она могла и с собой покончить. Есть такие молоденькие женщины, которые теряются, когда у них на уроке бузят. Такое уже бывало.

Ошеломленного Люсьена ввели в кабинет директора. Ему показалось, что он предстал перед судом. Позади письменного стола, между директором и надзирателем, держался какой-то толстяк с густыми, как щетка, усами, которые придавали ему высокомерный вид.

— Шайу, Люсьен, восьмой класс, специализация — современные языки, — сообщил директор. — Подойдите, Шайу! У полицейского инспектора г-на Шеро к вам, а также к вашим товарищам несколько вопросов. Отвечайте откровенно. Дело серьезное. Исчезла мадемуазель Шателье. Вполне понятно, ее родители обратились в полицию, и вот первые же полученные сведения вызывают тревогу. С вечера пятницы ее никто не видел. Ее нет дома, однако ее машина по-прежнему на стоянке. Накануне исчезновения, если мне память не изменяет, в ее классе произошел серьезный инцидент, за который вы несете ответственность. Что произошло на самом деле?

Мадемуазель Шателье… Элиана… Для Люсьена это как бы два разных человека. Он в полном замешательстве. Боится сказать лишнего или, наоборот, слишком мало. Полицейский берет слово:

— Вы вели себя нагло?

— Нет, нисколько.

— Как давно вы и ваши товарищи учиняете беспорядки на уроках?

— С тех пор, как ей передали этот класс, — вмешивается надзиратель. — Несколько недель.

— Вы болтали? Поднимали крик? Бросали бумажные шарики?

Директор не может сдержать улыбку.

— Так было давно. В те времена, когда безобразия с их стороны были не более чем милые шуточки. А теперь эти господа позволяют себе куда больше, правда, Шайу? Нет нужды нападать на преподавателя. Его уничтожают, ликвидируют. Он уже ничего не значит. Ведут себя так, словно его нет на свете.

— Понимаю, — говорит полицейский. — Она выглядела подавленной?

— Я не заметил, — пролепетал Люсьен.

— Уже случалось так, что она внезапно выходила из класса, оставляя учеников?

— Нет, — сказал надзиратель. — Но совершенно очевидно, что в тот раз она просто бежала. По-моему, она сломалась, и в таком случае можно ожидать худшего.

— Когда она вышла, — продолжал полицейский, — у вас не создалось впечатления, что она потеряла голову, не отдавала себе отчета в том, что делает?

— Нет, — сказал Люсьен. — У меня не создалось такого впечатления, но…

Надзиратель вмешался.

— Спросите лучше, что они делали, он и его дружки. А? Шайу, что вы делали?.. Я вам скажу что. Они ликовали! Вы-таки ее доконали, бедную девушку.

— Нет, — воспротивился Люсьен. — Конечно, нет. Мы, пожалуй, тогда испугались.

— Поняли все-таки, что зашли чересчур далеко, — заметил полицейский.

Директор напустил на себя суровость.

— Шайу, мы не хотим на вас давить, особенно теперь. Мне известно, в каком состоянии ваш друг Корбино… Мы просто призываем вас к ответственности. Представьте, что с мадемуазель Шателье что-то случилось. Каковы должны быть угрызения совести! Я не настаиваю. Более того, считаю, что вы уже понесли наказание. Наказывать вас, как я собирался, сейчас бесполезно. Задумайтесь, Шайу. Как сказал известный автор: «Наши поступки следуют за нами!»[4] Я желаю, чтобы ваши поступки не возымели пагубных последствий.

Опять громкие слова! Люсьен их ненавидит. «Говори, говори, — думает он, — а мне, однако, пора позаботиться о ее жратве».

Полицейский что-то записал, закрыл записную книжку.

— Возможно, мне понадобится снова побеседовать с этим мальчиком, — сказал он. — Если я правильно понял, смутьян-то именно он.

— Он и его друг Корбино, — ответил директор. — Но Корбино стал жертвой автокатастрофы. Он между жизнью и смертью.

— Я допрошу других… Лично меня удивляет, что мадемуазель Шателье подождала сутки, чтобы… Ведь это так, не правда ли? В пятницу она благополучно провела занятия?

— Благополучно, верно.

— И в тот день абсолютно ничего не произошло?

— Ничего.

Полицейский жестко посмотрел на Люсьена:

— Мы с вами еще не все закончили. Можете идти!

«Смутьян». Он посмел сказать «смутьян»: это, конечно, словцо профессионала, который привык допрашивать всякую шпану, хулиганье. И это вызывало дурноту. А самое главное, выявляло своего рода полное безразличие к истине. Сразу же этикетка, поспешно указанное перстом место: смутьян. Попался, виновник!

Люсьена охватила паника. Он прекрасно знал, что товарищи не будут мучиться угрызениями совести. Дадут показания против него. Что делать? Все утро он выстраивал сумбурные платы. И то и дело приходил к одному заключению: «Раз она не покончила с собой… Раз я могу доказать, что она жива…» Да, но каким образом? Уговорить кого-нибудь заменить Эрве? Вдвоем можно было бы вернуться к первоначальному плану… при условии, что раздобуду машину. Однако!.. Ни у кого ведь не хватит смелости помочь ему, особенно теперь, когда вмешалась полиция. Нет, нужно еще что-то придумать, да поскорее!

Мысль, промелькнувшая было в голове, стала отчетливее. Может, не такой уж это бред: раз необходимо немедленно сбить с толку этого офицера полиции… Шеро… В общем, единственное, что остается, — это потребовать выкуп. Таким образом, будет доказано, что Элиана жива, и им попросту перестанут интересоваться. Убить двух зайцев! Но не слишком ли его занесло? Неужели опасность настолько реальна? Люсьен никак не мог забыть взгляд этого Шеро, его многозначительную фразу: «Мы с вами еще не все закончили». Сволочь, мерзкий тип. Он-то способен связаться с… «Если только отец об этом узнает, он меня силой засадит к иезуитам. И тогда…» Люсьен чувствовал, что его загнали в угол. Если нельзя больше общаться с Элианой, лучше уж сразу во всем признаться. А признаться — самое ужасное, что может быть. Не стоит забывать, что Эрве, не исключено, вот-вот придет в себя. Люсьен представил себе, как полицейский, стоя у изголовья друга, сурово допрашивает его. Значит, бороться за двоих придется ему, Люсьену.

Но потребовать выкуп! Переступить через такой барьер!.. Это ведь значит сжечь мосты!

Когда в полдень он вернулся домой, он так еще ничего и не решил.

— Ну и дела у вас в школе, — сказала Марта. — Сегодня утром сын мне рассказывал. Кажется, разыскивают кого-то из ваших учителей.

— И он занимается этим делом?

— Нет, не он. Но он слышал от коллег. Называл мадемуазель Шариле.

— Шателье.

— Может, и так. Родители ее приехали. Пришлось вызывать слесаря, чтобы открыть квартиру… Это дело ведет Шеро, друг моего сына.

— Вы с ним знакомы?

— Поль приглашал его раза два-три домой.

— И что это за человек?

— О! Поля послушаешь — Шеро горит на работе… Надо же, какое несчастье! Что с ней могло случиться, с бедной барышней?

— Что-нибудь уже удалось установить?

— Я не спрашивала. Он мне, конечно, расскажет. У него ведь никого, кроме меня. Поневоле делится.

— Что вы тут шушукаетесь? — спросил доктор, входя в столовую.

— Мы говорим о той бедной девушке, которая исчезла, — сказала Марта.

— О какой девушке?

— О моей математичке, ее разыскивает полиция, — сказал Люсьен.

Доктор нахмурился.

— Полиция! Она что, совершила что-нибудь дурное?

— Нет, но никто не знает, где она.

Явно озабоченный, доктор сел.

— Мне это не нравится. Подавайте, Марта. А ты расскажи, в чем дело.

Чтобы умаслить отца, Люсьен начал с более приятных вещей.

— Директор отменил наказание из-за несчастья с Эрве. Как он там?

— Без изменений. Опасный период пока не кончился. Но ты мне зубы не заговаривай. Итак, что директор?

— Ну, он нас расспрашивал, меня и ребят, в присутствии сыщика.

— Ты что, не можешь сказать: полицейского, а? Что ему нужно, полицейскому?

— А! Откуда мне знать? Кажется, он думает, что она покончила с собой…

Доктор замер с вилкой в руке.

— Из-за вас? Ведь так?

— О, не обязательно из-за нас, — возразил Люсьен. — И потом, это ведь только предположение.

— Надеюсь.

Доктор молча принялся за еду. Люсьен тем временем вернулся к идее выкупа. Хотелось бы ее исключить. Мерзко со всех точек зрения думать об этом в присутствии отца. В сущности, славный мужик — отец. Не зануда, скорее молчальник. Все-таки сносный. Если бы он узнал правду, заболел бы. «Словом, придется продолжать, — размышлял Люсьен. — И ради него, и ради самого себя. От этого воротит, от этой истории с выкупом. Но у меня нет выбора».

— Папа, ты не хочешь десерта?

— Нет. Я тороплюсь. Держи меня в курсе, ладно? Все это прискорбно.

Он буквально пулей вылетел из дома. Люсьен закончил завтрак. Сожалел, что не очень внимательно читал газеты, когда в живописных подробностях рассказывалось о похищениях, сопровождаемых требованиями о выкупе. Как при этом действовали преступники? Чуть ли не каждый день печать разъясняла на этот счет, что к чему. Зря он не обращал внимания, и все из-за Эрве, который утверждал, что пресса продажная, продалась крупному капиталу. Однако Люсьен не совсем без понятия насчет похищения людей: во-первых, звонят по телефону, чтобы сообщить, какова сумма выкупа; во-вторых, предупреждают семью, что в случае, если она известит полицию, может произойти непоправимое; в-третьих, указывают пустынное место, куда следует доставить деньги. Классический неменяющийся сценарий, зато и опасный! Особенно в отношении третьего пункта. И все это предстояло разработать, причем незамедлительно! Как сомнамбула, Люсьен вернулся в лицей.

Не говорили ни о чем ином, как о таинственном исчезновении молодой учительницы. Пустые пересуды. Что действительно стоило внимания, так это в первую очередь точное определение суммы выкупа. Люсьен привык считать на миллионы. Когда с Эрве он играл в покер, они изготовляли условные банковские билеты по пятьсот и тысяче долларов — больше смахивало на ковбойские фильмы. Выигрывали друг у друга огромные суммы. А теперь вот он приходил к выводу, что не имеет ни малейшего представления о цене вещей. За определенными пределами, а именно — его ежемесячного пособия, деньги теряли для него всякий смысл. Если он затребует слишком много, переговоры провалятся. Если недостаточно… Но, честно говоря, намерен ли он завладеть деньгами? Не самое ли главное изобрести ложный след, заставить думать, что Элиана в руках людей, совершенно посторонних, не имеющих ни малейшего отношения к лицею? Конечно, это значит попасть из огня да в полымя. Но каждый выигранный день отодвигает срок платежа. Люсьену казалось, что он катится с крутой горы. Пока катишься, ты жив, и не исключено, что за что-нибудь зацепишься.

После четырех часов он купил хлеба и мороженой рыбы, которую можно было бы поджарить на плитке. Отправился в путь, предусмотрев полчаса, и не более того, на беседу с Элианой, так как затем предстояло тщательно разработать план, детали которого от него пока ускользали.

На горизонте небо очистилось, и на воде, по диагонали, сверкала длинная полоса света. Дорога высохла и затвердела, и едва уловимые дрожащие испарения на крыше означали, что и она высыхала. Он вошел и тотчас услышал шаги Элианы, словно стук козьих копытец.

— А, наконец-то! — воскликнула она. — К чему столько предосторожностей? Ты ведь догадываешься, что у меня для размышлений сколько угодно времени. Поговорим серьезно, Филипп. Сколько ты хочешь?

Люсьен не ожидал этого вопроса, который, пожалуй, соответствовал его планам. Он развернул рыбу и принялся готовить ее на плитке.

— Нет нужды подсовывать мне под дверь бумажки, — продолжала она. — Я тебя узнала. Ты предпочитаешь молчать, потому что тебе стыдно? Но никому, и уж тем более женщине, ты не поручил бы тут меня караулить. Ведь женщина может дрогнуть. И потом, неужели ты думаешь, женщине придет в голову нарвать для меня подснежников? Это уж оплошность мужчины. Ты выдал себя, Филипп. Цветы — это очень мило. Я ведь знаю, ты не злой. Тогда почему же ты обращаешься со мной подобным образом? И ведь ты меня, однако, любил. Я уверена: ты любил меня. Есть вещи, которые не позволяют обмануться… Вспомни о нашей первой ночи…

Люсьен, похолодев, слушал.

— Помнишь, Филипп?.. Скромный ужин вдвоем в той самой комнате, в гостинице… Ты был веселый и такой нежный… Я уверена, что потом ты изменился под влиянием женщины. Потому что ты слабак. Уверяю тебя, я не хочу говорить тебе неприятные вещи. Но ведь правда, ты встречаешься со многими людьми. Как же ты дал себе заморочить голову? Кто кому сказал: «А ну-ка обчистим эту дуреху?» Она, небось, признайся. А теперь, может, и не знаешь, как выпутаться. Видишь, даже возразить нечего. Филипп… Одно только слово… И, может, я смогу забыть.

«Ей на меня наплевать, — подумал Люсьен. — Сейчас я тебе покажу, что у него за душой, у твоего Филиппа, недотепа!».

Он вырвал листок из блокнота и написал: 80 МИЛЛИОНОВ, — затем исправил, так как Филипп, без сомнения, считал в крупных франках: 800 000. Сунул бумажку под дверь. За дверью вскрикнули от изумления и гнева, затем воцарилась долгая тишина. Рыба начала пригорать, запахло горелым. Люсьен подполз на четвереньках, погасил огонь и тотчас же снова сел у двери.

— Ты сошел с ума, бедный мой Филипп, — сказала она наконец. — А я-то думала… (Всхлипывание). Как же ты низко пал. Предупреждаю, этого не будет. И когда я выйду…

Внезапно она умолкла. Поняла, что, быть может, никогда отсюда не выйдет. Филиппу не грозило разоблачение. Она размышляла, и Люсьен кожей чувствовал эту тяжкую умственную работу. Страдал не меньше, чем она.

— Предлагаю сделку, — сказала она. — Спроси у них сто тысяч франков. Они сумеют собрать такую сумму без чрезмерных потерь, а я обещаю тебе, что буду молчать. Но, клянусь, извлеку из этого урок. В будущем мужчины… — Она понизила голос. — Пусть попробует, попадется мне хоть один!

Наконец вернулся тон, который бывал у нее на уроках, когда она пыталась заставить себя слушаться. Он написал: 700 000. Это было сильнее его. Хотелось мучить ее, чтобы отомстить… за все, за те ночи, которые она провела с Филиппом, и даже… не выразишь это словами… за нежность, которой он был обделен.

— Семьсот тысяч франков! — воскликнула она. — С ума сошел! Филипп, ты что! Я же объяснила тебе, что когда мой отец продал скобяную лавку, он думал, что может жить на ренту. Но ведь ты сам занимаешься торговлей, словом, кому, как не тебе, знать, что деньги каждый день падают в цене. Ты что, хочешь по миру нас пустить? Да?

Она подождала, затем молвила:

— Двести тысяч.

НЕТ. 600 000.

На этот раз она не сдерживалась, плакала. Не в силах говорить, она, в свою очередь, написала на той же записке карандашом с толстым вставным грифелем:

300 000. Это все, что они могут.

Люсьен перевернул записку.

500 000 ЭТО ПРЕДЕЛ. И ПОКЛЯНЕШЬСЯ ГОЛОВОЙ СВОЕЙ МАТЕРИ, ЧТО БУДЕШЬ МОЛЧАТЬ.

Она высморкалась. А он думал: «Недурно зашибают монету в скобяной лавке. Нечего мне лапшу на уши вешать!» Он забыл, что собирался вернуть деньги, если удастся захватить всю сумму. Влез в шкуру Филиппа. Стоял на своем, навязывая волю молодого мужчины. Поскольку она не шелохнулась за дверью, он отправил ей новую записку.

ПОКЛЯНИСЬ.

— Клянусь, — прошептала она.

Он расслабился, опершись о деревянную створку. Извелся сам, но был доволен. Пятьдесят миллионов, это, конечно, много, но если иметь в виду нынешние цены, — очень даже умеренно. Родители сразу же сделают все необходимое. Сейчас пятница. В субботу и воскресенье банки закрыты. Значит, деньги отпустят в понедельник. Поздно вечером. Дальше… Он не знал, что дальше, придется импровизировать. До сих пор не так уж плохо получается. Он встал, прислонился к двери. Никогда не забудет он эту лачугу, слабо освещаемую светом свечи, — дом с привидениями. Пальцем потрогал поджаренную корочку рыбы. Она была еще теплой. Он написал новый приказ.

ЛОЖИСЬ. А ЗАТЕМ ПОТОРОПИСЬ С ЕДОЙ. БЫСТРО ОСТЫВАЕТ.

Он прислушался к скрипу пружин и в приоткрытую дверь быстро сунул тарелку с едой. На этот раз она не встала. «Наверное, я переборщил, — подумал он. — Если она еще тут объявит голодовку, это я уже не буду знать, что делать!» Он замер и долго не шевелился. «Так. Хочет доконать меня молчанием. Ясно!» Погасил свечу и вышел.

Теперь надвигался страх, страх нового свойства — совершить ошибку, вызывающую прямое попадание молнии. Пока вел машину, думал, откуда лучше звонить родителям. Вспомнил, что недавно человек звонил из автомата. Одну кабину он присмотрел: на площади порта Коммюно. Но прежде придется заглянуть в местное почтовое отделение, отыскать в телефонной книге номер телефона гостиницы. «Отель Сантраль», — сказала Элиана. Была также еще одна не терпящая отлагательств проблема. Пятьдесят миллионов — должно быть, огромная куча купюр. Отец Элианы скорее всего уложит их в чемодан. А может, и чемодана недостаточно. Как же перетащить такой трофей на легком мотоцикле? Где спрятать? Чем больше он анализировал свой план, тем больше осознавал масштаб возникающих трудностей. Все это становилось слишком сложным для него. Он был похож на канатоходца, которого внезапно охватило головокружение.

Быстро подсчитал: пятьдесят миллионов в купюрах по десять тысяч?.. Количество нулей ошеломляющее. Предпочел пересчитать — пятьсот тысяч в сотенных купюрах. Результат удивительный. Всего пять тысяч купюр! Он снова пересчитал, чуть было не зевнул на красный свет. Да, пять тысяч купюр. А ведь одна купюра почти ничего не весит. Можно выяснить после обеда, когда он останется один, положить несколько штук на весы. Так или иначе, пятьдесят миллионов затребовать можно, сверток не будет ни слишком объемистым, ни чересчур тяжелым.

Он остановился перед зданием почты, замком блокировал колесо. Еще не хватало, чтобы кто-нибудь увел драгоценную машину. Номер телефона отеля долго искать не пришлось. Если, не дай Бог, родители Элианы остановились где-нибудь в другом месте, все пропало. Он направился к порту Коммюно, и, когда проезжал мимо дневального префектуры, в голову пришла новая мысль. Ну, разумеется, любой ценой надо завладеть выкупом. А когда деньги будут в его распоряжении, он сумеет сказать Элиане всю правду. Исход авантюры, казавшийся еще минуту назад неопределенным, теперь представал во всей ослепительной простоте. Вдруг стало ясно, как следует разговаривать.

«Вот миллионы. Возвращаю их вам. Но взамен вы будете молчать. Чтобы избежать скандала, в котором, кстати, вы стали бы первой жертвой!» И тогда он объяснил бы ей, в результате какого стечения обстоятельств ему пришлось держать ее в заточении.

Вначале, надо полагать, она разозлится. Но небось обрадуется, что выцарапает эти миллионы, которые она уже считала утерянными, а главное, наверное, ей станет жалко Эрве. Само собой, он извинился бы за то, что невольно выслушал признания, которые она сделала насчет Филиппа. Момент самый что ни на есть деликатный. Возможно, она не будет склонна прощать. Но уж, наверное, ей придется признать, что он всегда был искренним, более того, не переставал быть невиновным. И в самом деле, он чувствовал себя ни в чем неповинным, когда притормозил у кабины.

Люсьен поставил мотоцикл на прикол у кромки тротуара, но все не мог решиться. Как тяжко идти до конца! Подумалось об Эрве. Он оглядел загроможденную машинами площадь, сиреневое небо над зажженными фонарями, мир чужих людей, которые мирно возвращались домой… Ну же! Надо действовать! Пошарил по карманам в поисках монеты. Но голос. Боже, голос! Как его изменить? Нельзя же рот заткнуть носовым платком, ведь прохожие то и дело едва не касаются стеклянной кабины, открытой как на ладони. Придется шептать, вместо того чтобы пытаться басить. Он закрылся в кабине, постарался поудобнее повернуться спиной к улице, согнуться наподобие ниши, прижавшись в углу между стенками, дабы уединиться, когда послышится голос, которому предстоит отвечать. Он набрал номер, услышал голос телефонистки:

— «Отель Сантраль».

— Я просил бы соединить меня с господином Шателье.

— Говорите громче.

— С господином Шателье, пожалуйста.

Он сразу охрип. Закашлялся.

— Соединяю.

Глаза залило потом. Он уже не знал, о чем говорить.

— Шателье у телефона.

Говорит торопливо, будто запыхался. Видно, бедняга уже много часов подряд ждет звонка.

— Это по поводу вашей дочери. С ней не случилось ничего плохого… — сказал Люсьен. — Теперь все зависит от вас. В ваших же интересах советуем не предупреждать полицию.

Он доволен, что заранее продумал эту формулировку во множественном числе. Странным образом почувствовал облегчение, словно рядом были сообщники.

— Как вы докажете, что Элиана жива и находится в ваших руках?

Люсьен повысил голос.

— Доставим вам записку за ее подписью… Мы требуем пятьдесят миллионов старых франков в десятитысячных купюрах. Иначе…

Увесистое «иначе» подразумевало наихудшие угрозы. С каждой минутой Люсьен чувствовал себя все более уверенно.

— Но у меня их нет, как вы понимаете, — ответил отец Шателье. — Надо ехать в Тур.

— Выпутывайтесь как знаете. Деньги должны быть доставлены в понедельник на место, которое вам будет указано. Вашу дочь освободят во вторник. Разве что…

— Но вы поклянетесь, что она жива?

В пылу импровизации Люсьен обронил великолепную фразу:

— Разве убивают за пятьдесят миллионов?

Он повесил трубку и вышел из узкой кабины, где начинал задыхаться. Итак, свершилось! Нет ничего труднее этого. Конечно, главная опасность еще впереди. Пока что полиция приняла версию самоубийства, но в то же время небось не исключает и возможность убийства. Да и телефон в гостинице может прослушиваться — на всякий случай. Но сыщики, как правило, остаются в стороне, пока пленница не окажется на свободе. Обвести их вокруг пальца предстоит скорее всего после получения выкупа. А пока бояться нечего.

Люсьен сел на мотоцикл и направился на вокзал — проверить кое-что, не дававшее ему покоя. Он очень быстро успокоился, изучив расписание поездов. Был один поезд, отправлявшийся в девять и прибывавший в Тур в одиннадцать, был также другой, с которым можно было вернуться в семнадцать часов. Если допустить, что папаша Шателье выедет в Тур только в понедельник, поскольку банки по субботам и воскресеньям закрыты, раздобыть деньги в нужный срок ему будет нетрудно.

Шесть тридцать. Слишком поздно, чтобы сделать крюк и заехать в госпиталь. «Держись, старина Эрве. Чувствую, все будет в порядке!».

Люсьен вернулся домой. Лицей, хижина на болотах, дом, госпиталь… сколько времени он кружит без передышки в одном и том же порочном кругу? Дней восемь, точно. Всего лишь восемь дней! Он бы не удивился, если б поседел. Весы для писем, которыми никто никогда не пользовался, были задвинуты в угол книжного шкафа, на конец полки, заставленной книгами по медицине, которые доктор давно уже не открывал. Люсьен вытер покрывавшую их пыль и очень ровно поставил на стол, затем взвесил три стофранковых купюры и быстро посчитал. Пять тысяч купюр весят пять килограммов, что-то в этом роде. Он ожидал большего и был удовлетворен. Теперь предстояло найти идеальное место, где Шателье придется оставить свои деньги. Место достаточно удаленное… за которым легко можно было бы наблюдать, чтобы избежать ловушки… место достаточно пустынное к вечеру, чтобы действовать без свидетелей…

Люсьен великолепно знал город и предпочел квартал, который строился между Нантом и Шантенэ. Множество строек. Надо бы осмотреть место, но он уже знал, что выбор сделан правильно. Предстоит только придумать некий хитроумный трюк, чтобы помешать возможной слежке, что-нибудь такое, что, в случае чего, застало бы врасплох полицию. Вплоть до обеда он погрузился в мучительные раздумья, строя планы, от которых тут же отказывался ввиду их рискованности или излишней сложности. Он так и не придумал ничего подходящего, когда сел за стол. Отец уже перешел к десерту. Еще два-три срочных вызова. Эпидемия гриппа.

— Есть ли новости о твоей учительнице? — спросил он.

— Вряд ли.

— Полиция не возвращалась?

— Нет. А как Эрве?

— Хорошего мало. Он слабеет. Я не хочу сказать, что его состояние безнадежное. Но и обманывать тебя не хочу… Если ты заедешь в гараж, главное — ни слова. Я сочувствую этим бедным людям. — Доктор поискал сигареты. — Ты не видел начатую пачку?.. Не посмотришь ли у меня в кабинете, пока я пью кофе? С некоторых пор я теряю все на свете.

Люсьен принес пачку сигарет и коробок спичек.

— Извини, Люсьен, малыш, — продолжал доктор, чиркая спичкой. — Я еще не пользовался зажигалкой, которую ты мне подарил. Конечно, она не потерялась… Но у меня голова буквально забита… Иногда я говорю себе, что ты прав. Не будь врачом. Слишком тяжелое дело. И такое одиночество!

Он залпом выпил кофе и вышел. А Люсьен поднялся в свою комнату, выбрал самую громкую пластинку и задумался о проблеме выкупа. Как без риска хапануть деньги? Заснул он, не раздеваясь.

На следующее утро Люсьен вычеркнул в календаре еще один день и отправился в порт Коммюно звонить Шателье. Ему пришла в голову одна, пока что довольно туманная мысль. К телефону подошла госпожа Шателье.

— Вы не извещали полицию?

— Нет, месье… Вы по крайней мере не причините ей зла?.. Умоляю вас… Муж уехал на машине… Вернется в понедельник утром. — Она не переставая плакала.

— Какая у него машина? — спросил раздраженный Люсьен.

— Вы хотите сказать, какая марка машины?.. Симка… Симка с кузовом «универсал»… Это имеет значение?

— Нет. Ваша дочь вернется во вторник.

— Она такая хрупкая! Будьте осторожны. Она принимает лекарство, капли…

Он повесил трубку.

Люсьен заехал к Корбино заправиться. Мадлен была в кабинете: в халате, без косметики, она казалась постаревшей и больной.

— Дела неважные, — сказала она. — Сделали переливание крови. Плохое давление.

— А что думает хирург?

— Ничего. По-прежнему ничего определенного сказать не хочет. Мама еще надеется, но я… — Голос бесцветный, говорит словно во сне. — А вся эта писанина… если бы еще нас оставили в покое… — добавила она.

— Я съезжу к нему.

— Как хочешь, только он так и не приходил в сознание. Что тут можно…

Люсьен, совсем упав духом, уехал. Он-то из кожи вон лез, и ради чего? Чтобы исправить становящуюся все более и более скандальной глупость! Только сейчас не может быть и речи о том, чтобы выйти из игры. Он чувствовал себя обязанным хранить верность Эрве до конца. Во имя чего-то такого, что похоже на честь. Это ясная сторона всей затеи. Что касается темной стороны… У него, возможно, будет время об этом подумать, если его арестует полиция.

Люсьен вернулся в магазин «Призюник», накупил консервных банок, ветчины, хлеба, несколько бутылок минеральной воды, выбрал крепкий консервный нож. Трое суток! Надо полагать, она запросто продержится еще трое суток! Не столько она, сколько Эрве достоин сострадания. Это она в ответе за все, что случилось.

Он повернул на дорогу Сюсе: его уже мутило оттого, что надо без конца колесить взад-вперед. Солнце припекало. С тыльной стороны кюветов на кустах проклюнулись почки. Как печальна эта мнимая, бесполезная для Эрве весна. Он поставил мотоцикл во дворике, открыл дверь, поспешно перенес на кухню пакет, привязанный к багажнику, постучал в дверь.

— Я здесь, — сказала Элиана. — А ты что думал?

Люсьен написал:

Я ПРИНЕС ПРОДУКТЫ. НЕ ВСТАВАЙ.

Она вернула записку, не сказав ни слова. Согласно установившемуся порядку. Люсьен переложил продукты в комнату. Затем взялся за блокнот, чтобы сообщить новые инструкции.

ТЕБЯ ОСВОБОДЯТ ВО ВТОРНИК. ТВОИ РОДИТЕЛИ СДЕЛАЮТ ВСЕ НЕОБХОДИМОЕ. НАПИШИ ПАРУ СЛОВ НА ЭТОМ ЛИСТКЕ, ЧТОБЫ ИХ ОБНАДЕЖИТЬ.

Он подождал, когда вернется листок, который тут же проскользнул обратно из-под двери.

Не беспокойтесь. Все хорошо. Целую. Элиана, — прочел он.

Почерк немного неровный, но в конце концов записка должна свидетельствовать Шателье, что дочь жива, и это придаст старикам мужества. Люсьен вырвал еще один листок.

У ТЕБЯ ОСТАЛИСЬ СВЕЧИ?

— Да. Но мне нужен аспирин. Сильная мигрень. Я здесь задыхаюсь.

МОЖЕШЬ ПОДОЖДАТЬ ДО ЗАВТРА?

— Ждать! Ждать! — крикнула она. — Я только и делаю, что жду. Того гляди, заболею. Вот так-то! Ты небось доволен? Ты этого хочешь? А меня уже ноги не держат.

Люсьен прикинул, что у него как раз хватит времени, чтобы быстро добраться до аптеки на площади Ансьен-Октруа, вернуться и наконец подскочить домой как раз ко второму завтраку.

Он немедленно отправился в путь. Рядом с аптекой был табачный киоск, где продавались газеты. В небольшой листовке сообщались основные новости; как удар молота, оглушил огромный заголовок: Таинственное исчезновение в Нанте. Дрожащими руками Люсьен поднес к глазам «Уэст-Франс».

Исчезла молодая девушка, преподавательница лицея Марка-Эльдера. Он залпом прочел статью на первой странице.

Вот уже более недели, как мадемуазель Элиана Шателье, преподаватель математики в лицее Марка-Эльдера, не возвращается домой. Вполне понятно, что встревоженные родители обратились в полицию. Полицейские прибыли в однокомнатную квартиру, занимаемую девушкой, с целью самого тщательного осмотра. В результате обнаружено письмо, не оставляющее никаких сомнений насчет характера отношений несчастной с неким М. X., чья личность не установлена. Не исключено, что именно здесь берет начало некий след. Комиссар Мешен ведет энергичный розыск, однако отказывается от каких бы то ни было заявлений. Судя по всему, речь идет о похищении, а, как известно, в подобных случаях благоразумнее всего соблюдать сдержанность. Поэтому мы не можем связаться с родными жертвы. В момент публикации сообщения нам еще не известно, было ли предъявлено требование выкупа. В лицее, где мадемуазель Шателье все ценили за компетентность и доброжелательность, царит растерянность.

Потрясенный Люсьен не знал, что делать. Доброжелательность, доброжелательность… Слово, как мигрень, стучало в голове. На что решиться? Капитулировать, выпустить ее немедленно?.. Или, напротив, продолжать начатое? Несмотря на смятение, он прекрасно понимал, что, для того чтобы удержать позицию силы, необходимо любой ценой завладеть выкупом. Деньги взамен на обещание Элианы хранить молчание. В водовороте мыслей уверенность такого рода оставалась неколебимой. С другой стороны, очевидно, что как раз в этот момент полиция взяла ложный след. Как только он успокоился, он подумал, не менялась ли в конечном счете ситуация в его пользу? Происходящее было неизбежностью. Днем раньше, днем позже газеты должны были бы писать об этом деле. И вот оно разразилось, как удар грома, но некоторым образом далеко от него. Если бы ему удался некий хитроумный план — в общих чертах он уже складывался у него в голове, — полиция тщетно пыталась бы засечь его по телефону, когда он будет говорить с Шателье: он сумел бы ее провести.

В самом деле, какие у нее основания интересоваться тем, что какой-то мальчишка ездит взад-вперед? Какое везение, что до сих пор все называли его «мальчишкой»! Кстати, взад-вперед он ездить не будет. Будет действовать по принципу внезапности.

Люсьен положил газету в карман и, слегка успокоившись, вошел в аптеку. Ему тоже очень нужен аспирин. Он купил упаковку и, задумавшись над статьей в «Уэст-Франс», отправился в обратный путь. Теперь уже печать натешится всласть. Что уж говорить о телеке! Казалось, он двигается по сцене в лучах прожекторов, став объектом всеобщей ненависти Месье Хайд, вот что он такое. Его отец — доктор Джекилл, а он — месье Хайд. Чудовище, которое снится по ночам! Он испытывал смешанное с ужасом горькое удовлетворение. Добрался до хижины, проглотил таблетку, которая чуть не застряла в горле, и сунул записку.

ВОТ АСПИРИН.

Затем приоткрыл дверь. Она чуть не вырвала листок из рук. Давно ожидая момент, когда можно будет действовать, Элиана изо всех сил потянула дверь на себя.

Он крикнул:

— Отпустите! Немедленно отпустите!

Уперся одной ногой в стену, подтягивая к себе сантиметр за сантиметром скрипевшую створку.

— Если вы не отпустите…

Она внезапно уступила, и дверь с грохотом захлопнулась. Он повернул ключ в скважине, глубоко вздохнул. И только тогда осознал, какую неосторожность только что допустил. Он заговорил. Теперь Элиана стучала кулаком.

— Вы не Филипп? Кто вы?

По ту и другую сторону двери они медленно пытались прийти в себя после схватки.

Люсьен дрожал всем телом, словно чудом избежал смерти. Недобросовестность этой шлюшки возмущала его. Если б он мог, он дал бы ей пощечину. Еще немного, и она улизнула бы. А что если она узнала его по голосу? Теперь молчит. Он пытался разобраться в том, что произошло: если она его узнала, она успокоится и потребует открыть дверь. Разве что… Интересно, что творится в ее голове? А может, наоборот, она просто испугалась. Или в ее голове зреют против него столь необузданные мысли, что она уже не пойдет ни на какие переговоры, когда он приедет, чтобы выпустить ее? С трудом уняв волнение, из-за которого дрожала рука, он написал:

БОЛЬШЕ Я ДВЕРЬ НЕ ОТКРОЮ. ТЕМ ХУЖЕ ДЛЯ ТЕБЯ.

Записку вернули без комментариев. Он взвесил за и против, словно речь шла о пари. Узнали его или нет, ничего в своих планах он менять не будет. Так или иначе, баш на баш. «Я тебя выпускаю на волю и возвращаю деньги, а ты мне гарантируешь безнаказанность». Одиночество и усталость в конце концов сломят сопротивление. Но какое разочарование! Эта женщина, которой он столько отдал, о которой столько думал, да еще с таким волнением… Значит, все окончится вот так, в ненависти и злопамятстве? Он сделал последнюю попытку.

ДО ВТОРНИКА. РАНЬШЕ НЕ ВЕРНУСЬ.

Ему хотелось услышать ее голос еще раз, под каким-нибудь предлогом возобновить диалог. В ответ — молчание. Он погасил свечу и надежно запер входную дверь. Когда уходил, обернулся и с грустью посмотрел на дом. Мужчины именно это называют разрывом? Это пакостное состояние души, эта мешанина из ненависти и боли, нечто ужасное, имеющее форму, вес, живущее в теле, как животное, что ж это?.. Словом, лучше навсегда остаться ребенком!

Вечерело. Если отец уже вернулся, сцены не миновать. Он заторопился. Доктор беседовал с Мартой. Обсуждали случившееся.

— Я говорила месье, — пояснила она, — что эта бедная барышня была неосторожной. В мое время в кого попало не влюблялись. Человек, у которого долги! Не мешало бы прежде навести справки.

— А что… называли кого-нибудь конкретно? — спросил Люсьен.

— Сын мне не сказал. Рассказал только о письме, которое коллеги обнаружили у нее дома. Этот Филипп… он так подписывается — Филипп пишет, что купил стереосистему. Я, правда, не знаю, что это такое. В общем, денег у него нет, чтобы за нее заплатить, а с него требуют. До конца месяца ему нужно достать шесть тысяч пятьсот франков. Ничего себе, пустяки!

— Надо полагать, — сказал доктор, — полиция обошла в округе всех торговцев, у которых продается подобная аппаратура. Видимо, следствие не замедлит дать результаты.

— Хорошо бы! Но что за люди!.. Сегодня не успеешь и глазом моргнуть, как тебя похищают. Тащат деньга прямо из кармана… То, что я говорю, между нами, а?

— Слышишь, Люсьен, — спросил доктор. — Никому ни слова… Ну, за стол, быстро! Высморкайся. Ты случайно не простудился?

Люсьен достал носовой платок и выронил записку Элианы. Не беспокойтесь. Все хорошо. Целую. Он быстро ее поднял и сунул в карман. Озабоченный отец ничего не заметил. Ел, как всегда, быстро, принялся уже за десерт, когда Люсьен все еще жевал мясо. Марта принесла кофе.

— В приемной уже двое больных, — сказала она.

— Что?

Казалось, его вывели из глубокого раздумья.

— А! Да. Иду!

С укоризненным видом Марта покачивала головой.

— Кое-кому следовало бы хорошенько отдохнуть, — сказала она, когда он вышел.

Люсьен отказался от десерта и кофе. Торопился. Схватил почтовый календарь и бегом — к себе в комнату. В календаре был детальный план города. Он сориентировался и выделил маленький четырехугольник позади площади Эмиля Золя. Там был квартал, к которому легче подъехать; для Шателье ни малейшего риска заблудиться. И в этом разрастающемся и строящемся квартале было полно жилых массивов в лесах, ангаров, изобилующих тайниками уголков. Полиция расставит там свою агентуру, если только не сочтет необходимым держаться в стороне, чтобы не подвергать риску жизнь пленницы.

Слегка успокоившись, Люсьен сунул записку Элианы в самый обыкновенный конверт, печатными буквами надписал адрес Шателье. Из осторожности надо бросить письмо в центре города. Начиналась захватывающая авантюра.

Люсьен снова сел на мотоцикл, пообещав самому себе, что на обратном пути заедет в госпиталь. Странно, что отец забыл сообщить ему, как дела у Эрве. Он в самом деле стал очень рассеянным. Но кто теперь не рассеянный, когда произошло столь невероятное похищение? На площади Канкло он опустил письмо в почтовый ящик и вскоре уже подъезжал к площади Эмиля Золя. Напротив автобусной остановки находился бар «Табакерка». Это будет пункт первый. Оставалось разыскать второе бистро, которое Люсьен обнаружил в конце рю де ла Конвансьон; «Кафе друзей». Мысленно он составил примерный топографический план. Бульвар де ла Либерте, видимо, выведет его к набережной Эгийон. Если квартал перекрыт, никто скорее всего не заметит в толпе заканчивавших рабочий день велосипедистов паренька с мотоциклом. Полиция наверняка будет следить за автомобилистами.

Он выехал на улицу «4 сентября» и добрался до разгона новостроек. По случаю выходных замерли грузовики, краны, бетономешалки. Вокруг никого. Он поискал место, где Шателье придется остановить машину. Окруженный частоколом пустырь показался ему подходящим местом. Он обошел пешком и внимательно осмотрел забор, в котором в разных местах были дыры, удобные для бродяг. Проникнуть внутрь и поджидать — проще простого. Он определил ориентиры; слева, сразу у входа, мощная бетономешалка, справа — забор, обклеенный афишами, расхваливающими преимущества займа Национального банка железных дорог. Выбор удачный. На малой скорости он проследовал по не четко еще обозначенному маршруту новой авеню. Рядом с группой почти отстроенных домов возвышался барак из листового железа, где рабочие складывали свои инструменты. Шателье не составит труда отыскать то место. Между бараком и стоянкой автомашины, пожалуй, будет около километра. Более чем достаточно. Теперь Люсьен ясно представлял операцию в целом. Сорваться она не должна.

С чувством удовлетворения вернулся он в город, вовремя вспомнил, что надо записать номер телефона «Табакерки», для чего зашел на центральную почту. Требовалось также вымышленное имя. Он наобум открыл телефонный справочник, закрыл глаза и ткнул указательным пальцем на первую попавшуюся колонку. Шабре. Ролан Шабре. Почему бы нет?

В понедельник Люсьен прогулял уроки. Он был недосягаем для угроз и наказаний. Его воля была подобна заклинившемуся рычагу управления, который никакая сила была не в состоянии вернуть в начальное положение. Он скорее всего пойдет до конца, как робот, однако хитроумный робот. В два часа прямо с почты он позвонил Шателье. К телефону подошел отец.

— Деньги у вас?

— Да.

— Вы получили письмо дочери?

— Да. Я…

— Отвечайте да или нет. Сообщили ли вы полиции о выкупе?

— Нет.

— Они о чем-нибудь подозревают?

— Да.

— То, что я вам сейчас сообщу, держите сугубо при себе. В интересах вашей дочери… Найдется ли у вас пара чемоданчиков или саквояжей?

— Да.

— В каждый из них положите по двести пятьдесят тысяч франков.

— Да.

— Вы должны быть готовы выехать в пять тридцать.

— Да.

— Сядете в свою машину.

— Да.

Люсьен повесил трубку и вернулся домой. Дальнейший ход событий прокручивался в голове так же четко, как в фильме. Он тщательно осмотрел мотоцикл, в одну из сумок положил съемник шин, взятый из набора инструментов в «пежо-504», и натянул старый плащ. В четыре пополудни отправился в путь. Его подталкивало незнакомое, почти радостное возбуждение. Он дрожал, как дрожит машина, запущенная на полную мощность. В пять он позвонил в «Отель Сантраль» из кабины, расположенной недалеко от стадиона.

— Вы готовы?

— Да.

— Вы положили сумму в два саквояжа?

— Да.

— В таком случае выезжайте в пять тридцать. Смотрите в оба. За вами никто не должен следить. Позаботьтесь об этом… Вы меня слышите?

— Да.

— Отправитесь на площадь Эмиля Золя. Это просто, в отеле вам дадут план города. На площади Эмиля Золя есть бар под названием «Табакерка». Заблудиться трудно. Там подождите следующего звонка. Спросят г-на Ролана Шабре… Запомните: Ролан Шабре.

— Да.

— Получите новые инструкции. И не вздумайте нас надуть!

Люсьен вышел из телефонной кабины. Он старался шептать, держа кисть наподобие рупора, но не был уверен, что нашел верный тон. Голос был слишком высокий. Элиана уже… Вопросы, вопросы. «Что, если она меня узнала?» Это он отверг. Вот уже два дня, как он без конца твердил одно и то же. И, однако, вопрос этот уже не имел значения, так как с завтрашнего дня… Все это изматывало, только и всего, но позволить себе отвлечься он уже не мог. Он повернул к кафе недалеко от рю де ла Конвансьон, где было полно народу, и на него, наверное, не обратят внимания.

В шесть с минутами он позвонил в «Табакерку».

— Будьте любезны, попросите, пожалуйста, г-на Ролана Шабре!

В глубине трубки прослушивался музыкальный фон, который он сразу же узнал… Сильви Вартан… Я твоя обожаемая колдунья… Сон наяву продолжался. Кончиками пальцев он отбивал на стене ритм.

— Алло… Шате… Шабре у телефона.

— Все в порядке?

— Да.

— Хвоста нет?

— Нет. Не думаю.

— В половине седьмого, не раньше, выедете на бульвар де л’Эгалите и повернете на вторую улицу направо, рю де ла Конвансьон. В самом ее конце вы найдете улицу «4 сентября». Она выведет вас в зону стройки. Вы записываете?

— Да… Эгалите… Конвансьон… «4 сентября»… стройка.

— Так. Справа вы увидите стационарную бетономешалку. Огромная штуковина. Как раз напротив находится забор, обклеенный афишами, которые рекомендуют займ Национального общества нее лез пых дорог. Остановите машину рядом.

— Да.

— Возьмите с собой один из двух саквояжей и пройдите прямо, не сворачивая, примерно один километр. Тогда по левую руку увидите бараки из листового железа. Других там нет. Обойдете вокруг, позади бараков имеется очень узкий проход; там оставите саквояж. За вами будут постоянно наблюдать. За саквояж не беспокойтесь, его заберут, как только вы уедете. Снова сядете в машину и отправитесь в «Кафе друзей», это на углу рю де ла Конвансьон и «4 сентября». Там с вами снова выйдут на связь. Опять спросят г-на Ролана Шабре, укажут место, куда вы должны будете доставить второй саквояж. Ясно?

— Да.

— Последняя инструкция; с этой минуты никаких разговоров с кем бы то ни было. Понятно?

— Да.

Люсьен повесил трубку и вышел из кафе. У него в распоряжении по крайней мере четверть часа до появления Шателье. Этого более чем достаточно, чтобы спрятать мотоцикл за забором и осмотреть окрестности. Место стройки покидали последние рабочие. Замерли краны, устремив стрелы по направлению ветра. Остановились грузовики. Полиции вряд ли удалось засечь последний телефонный звонок Люсьена. Зато не исключено, за машиной Шателье хвост. В таком случае одно из двух: или полиция так и не вмешается, чтобы не подвергать опасности жизнь Элианы, или кто-то издалека будет сопровождать Шателье до самых бараков в надежде выследить человека, который явится за выкупом… Но так как никто не явится!..

Люсьен без труда поставил машину по другую сторону забора. Он ждал, как притаившийся бродяга, и его охватывал стыд.

На часах шесть тридцать. В шесть сорок сверкнули автомобильные фары. Это Шателье: он приближался медленно, искал ориентиры. Вот машина остановилась у бетономешалки: старик вышел, оглядывается по сторонам. Наклонился, погасил подфарники, выпрямился, держа саквояж в руке. Запер дверцу. Люсьен не спускал с него глаз. Все должно произойти в считанные минуты. Шателье колебался, видимо, оробев при виде столь унылой картины. Наконец удалился, высоко поднимая ноги, чтобы не споткнуться о неровности почвы.

Хвоста не было. Люсьен выжидал долго. Что, если еще одна пара глаз откуда-то следила за движениями старика? Посторонних глаз! Люсьен напрасно ежился, он чувствовал их взгляд на себе. Автомобиль — в нескольких метрах. Где все-таки может быть ловушка? Здесь или там, у подсобки? Вооружившись даже не мужеством, а фатализмом, он сделал вперед шаг, два, три. Шателье пропал из виду. Люсьен снял плащ, вложил съемник шин в рукоятку, чтобы приглушить шум, и со всего маху ударил самодельной дубинкой в правое переднее стекло. Оно разбилось вдребезги, осколки рассыпались по сиденью, не произведя того хрустального звона, которого он так опасался. Озадаченный, он прислонился спиной к капоту, словно в окружении врагов, собиравшихся его атаковать. Он бы не удивился, если бы некий голос скомандовал: «Руки вверх!» Но ночная тьма была по-прежнему пустынна.

Тогда быстро, но осторожно, чтобы не порезаться, он открыл дверцу. На сиденье стоял второй саквояж. Он схватил его и бросился бегом, чтобы успеть спрятаться за забором. Теперь его охватил, согнул пополам, как при рвоте, страх: спина покрылась жарким потом. Он выронил съемник, неловко, нервно закрепил саквояж на багажнике, накрыл его плащом. Стянул крест-накрест, закрепив все эластичными ремнями. Так что же, все кончено? Неужели теперь все эти деньги — его собственность? Двадцать пять миллионов! Выдумка с двумя саквояжами оказалась удачной! Пока этот несчастный Шателье, может, с полицией на хвосте, улетучился, бог знает где, со своими двадцатью пятью миллионами, которые в конце концов могут к нему еще вернуться, половина выкупа под носом у этих господ исчезла! Небогатая добыча, подумал бы комиссар. Однако не стоит гнушаться. Элиана могла бы довольствоваться и этим.

Люсьен выкатил мотоцикл на улицу, разбежался, чтобы не допустить треска мотора. По-прежнему никого. Не торопясь, хотя и подстегиваемый неунимавшейся паникой, он добрался до «Кафе друзей», куда вскоре должен был явиться Шателье, если только тот не догадался, что его надули. Тогда он сел на мотоцикл и включил сцепление, сошел на бульваре де ла Либерте, не встретив ни одного наряда полиции. Он опять выиграл. Вернулся без каких-либо происшествий.

Хотя дома никого не было. Люсьен заперся на ключ и только затем открыл саквояж, битком набитый купюрами, уложенными в пачки, скрепленные зажимами. Оробев, он даже не посмел до них дотронуться. Запретил себе и думать о том, что можно было бы купить на такую пропасть денег. Он не сводил с них глаз напряженно, серьезно, будто видел драгоценную игрушку, выставленную в витрине. Сколько же усилия, расчетов, размышлений, сомнений, и все, чтобы этим завладеть. «Эрве, старик, если бы ты только знал!..».

Медленно, благоговейно Люсьен закрыл саквояж и рухнул в кресло, закрыв глаза. Его как будто выпотрошили. Ах! Хорошо бы заснуть, да покрепче! Но тут зазвонил телефон.

Больные, ей-богу, не знают меры. Известно, врача можно беспокоить в любое время дня и ночи, можно злоупотреблять его чувством профессионального долга. Он прошел в консультационный кабинет, схватил трубку с намерением послать нахала подальше…

— Алло… Кабинет доктора Шайу.

— Это вы, Люсьен?

Он мгновенно понял: несчастье. Этот шепот… Зять Эрве.

— Да… Это я, Люсьен.

— Эрве умер.

— Не может быть!

Не глядя, он поискал кресло, подвинул его ближе. Так тяжко бороться одному, и все напрасно…

— Когда это случилось?

— Час назад. Рядом были Мадлен и мать. Впервые после катастрофы он пришел в сознание. Попытался говорить, и Мадлен показалось, что он сказал… Она, наверное, ошиблась… Только он сказал: «Все это шутки ради». Бессмыслица. По-моему, он бредил.

Люсьен-то слишком хорошо понимал смысл этих слов. Слезы капали на телефонную трубку. Эрве, старина, мой брат!.. Он уже не слышал, о чем говорили в трубке. Эрве мертв. Как раз в ту минуту, когда съемником шин вдребезги разбивалось стекло. Словно этот жест разделил друзей навеки.

— Алло… не понял.

— Я говорю, — повторил зять, — он не страдал. Улыбался, словно уносил с собой воспоминание о чем-то дорогом. В смысле реанимации было сделано все необходимое, но слишком поздно. Уйти вот так, в шестнадцать лет, ужасно. На тещу страшно смотреть. На Мадлен тоже. Вынос тела, вероятно, послезавтра. Вы сможете приехать? Если он нас видит, ему приятно будет ваше присутствие.

— Приеду.

Люсьен осторожно положил телефонную трубку, будто новость, которую только что услышал по телефону, вдруг стала хрупкой, как стекло, и, держась за перила, поднялся на второй этаж. Сел за стол, вырвал из тетради листок и начал:

Мадемуазель,

Я, Люсьен Шайу, из восьмого…

Он зачеркнул «из восьмого». Люсьен Шайу ей был знаком. Нет нужды уточнять.

Это я вас похитил вместе с Эрве Корбино.

Мы хотели пошутить.

Он чуть было не добавил «смеха ради» и вдруг рухнул: голова упала на согнутую руку. Никогда он не забудет эту фразу. Если когда-нибудь ему придет охота посмеяться, из-за этой фразы смех застрянет в горле. Он испортил страницу, разорвал ее в мелкие кусочки, взял другую, начал сызнова:

Мадемуазель,

Вас похитили двое незнакомцев. Один из них был Эрве Корбино. Другой — я, Люсьен Шайу. Мы были злы на вас, потому что вы делали нашу жизнь невыносимой, особенно мою. Но мы не собирались причинить вам зло. Хотелось только подержать вас там пару дней, ровно столько, чтобы добиться своего. Карнавальная шутка, так сказать. Если бы все прошло без сучка, без задоринки, вы бы никогда не узнали, что это мы. Только вечером, когда мы собирались вас отпустить на свободу. Эрве попал в тяжелейшую автокатастрофу. Что я мог один сделать?

Я вынужден был держать вас взаперти. Встаньте на мое место. Я пытался, как только мог, доставлять вам еду, теплые вещи. Так или не так? И потом, когда в лицей явилась полиция и началось расследование, потому что люди думали, что, возможно, вы покончили с собой, я испугался, что меня заподозрят. Тогда я придумал устроить все таким образом, будто вас похитили из-за денег, чтобы пустить полицию по ложному следу. У ваших родителей я затребовал выкуп. И получил его. Я все вам объясню при встрече, это довольно сложно. Но половина денег у меня — я вам их верну. А ваши родители без труда заберут вторую половину. Так они ничего не потеряют. Это я все потерял, потому что Эрве только что умер…

Он остановился — высморкаться. Письмо немного облегчило душу. Но он потерял мысль и теперь не знал, как продолжить. Пришлось бы рассказывать о всей своей жизни.

…Я сожалею, что выслушивал ваши откровенные признания. Возможно, я поступил не без задней мысли. Скажу начистоту: все эти ваши истории с Филиппом мне не нравились. Вы заслуживаете лучшего…

Он зачеркнул, густо замазал фразу каракулями, чтобы она не смогла прочесть. Ей ничего не следует знать о его чувствах. Кстати, он и сам в них не разбирался. Он продолжал:

Обещаю вам, что все, что вы сказали, останется между ними. Но, когда вы прочтете это письмо, пообещайте мне, со своей стороны, что никто никогда не узнает, что мы натворили. Эрве умер. Неужели же вы захотите, чтобы люди говорили о нем: хулиган? Он этого не заслуживает. Это был достойный человек, Эрве. Он слишком торопился, когда ехал вас освобождать. В сущности, если уж вы все хотите знать, вис любили. Мы просто так шумели на уроках, не со злости…

Он положил карандаш со вставным грифелем, обхватил голову руками. Затем сложил письмо и положил его в бумажник.

Хлопнула входная дверь. Он бросился навстречу отцу:

— Эрве умер.

— Ах! Бедный мальчик!

Доктор вошел на кухню и присел на уголок стола:

— Дай мне стакан воды. Я устал. Кто тебе это сказал?

— Его зять. Он умер с наступлением вечера.

— Не приходя в сознание?

Люсьен колебался: последние слова Эрве были его собственностью, он не мог уступить ее никому.

— Не приходя в сознание.

— Иначе и быть не могло, — сказал доктор. — Мы с самого начала знали, что надежды практически нет. Удивительно даже, что он так долго боролся… Еще немножко воды, пожалуйста. Спасибо.

— Папа, я…

— Ну-ну, — прошептал доктор, обнимая Люсьена за плечи. — Надо быть мужественным, малыш. Я тебя понимаю. Жизнь — такая уж штука. Те, кого мы любим, покидают нас… Но мы с тобой по крайней мере вместе. Если бы у меня было время, пасхальные каникулы вот приближаются… Я возьму небольшой отпуск. Съездим к бабушке, например. — Он встал, опершись на руку Люсьена, выдавил улыбку. — И тебе, и мне плохо, так я полагаю. Тебе из-за Эрве, а мне… из-за всего. Пойду лягу. Если меня вызовут… Проще всего, конечно, отключить телефон. Я этого никогда не делал, но сегодня вечером хочется выспаться. Спокойной ночи. Одно могу тебе посоветовать: прими таблетку снотворного. Самую маленькую дозу. Для твоих лет этого достаточно. А завтра не ходи в лицей. Отдохни. До завтра, малыш.

Он вышел. Люсьен подождал, пока отец ляжет, и тоже поднялся. Прежде чем зайти в ванную, еще раз взглянул на содержимое саквояжа. Можно не сомневаться: номера купюр зафиксированы.

Надо бы предупредить Элиану. Ей долго не следует прикасаться к этим деньгам. И, кроме того, тем хуже! Она найдет выход, ничего не поделаешь.

Он проглотил две таблетки и улегся в постель. Отправиться путешествовать с отцом! Такого еще не случалось. Не исключено, это означало бы начало чего-то нового. Вдвоем? А почему бы и нет. Отцы и дети не обязательно враги. Сон сморил его, когда он очутился на бульваре Круазетт в Каннах, рядом с незнакомцем, чью фамилию он носил, в момент созерцания ночных корабликов, стоявших на вечном приколе. Он уже не знал, стал ли миллионером, или в кармане у него, как всегда, пусто. К тому же Элиана…

…Образ Элианы возник в минуту пробуждения. Ничего еще не кончено. Более того, осталось самое тяжкое.

Он быстро оделся, наскоро проглотил завтрак. Марта вошла в столовую.

— Месье сказал мне о вашем друге. Не могу опомниться.

Во что она вмешивается, эта старая кляча? Смерть Эрве — его личное дело, его одного. Охотница поговорить, она продолжала:

— Ваша школа, конечно, будет присутствовать на похоронах.

Она права. Предстоит еще эта ужасная церемония. Придется предстать перед родственниками.

— Я приготовлю вам темно-синий костюм, — добавила Марта. — В подобных случаях принято одеваться соответственно. И потом надо бы купить черный галстук.

— Я об этом подумаю, — рявкнул Люсьен. — А пока у меня другие дела.

Тридцать минут спустя он катил по дороге в Сюсе, накрепко привязав саквояж к багажнику. Убедить Элиану! Чего бы это ни стоило.

По дороге в школу Люсьен то и дело совершенствовал задуманное. Саквояж, конечно, оставался слабым местом. Элиана не смогла бы об этом умолчать. Следовало придумать какую-нибудь небылицу. Будто бы в последний момент, опасаясь попасть в ловушку, гангстеры довольствовались половиною выкупа. А затем у них произошла разборка. Здесь место темное и, очевидно, никогда не прояснится, а потому позволительны любые версии. Один из тех, кто приехал, чтобы вернуть Элиане двадцать пять миллионов, угрожал ей расправой, если она его выдаст. Это факт. Элиана, может, придумает что-нибудь более вразумительное. По мере того как приближался к хибаре, Люсьен терял в себе уверенность. Его охватывал стыд при мысли, что придется открыть Элиане свое истинное лицо. Насколько легко ему было вообразить сцену, настолько теперь он боялся, что не выдержит. Он испытывал робость, чувствовал, что не владеет собой, что он побежден.

Как дать ей понять и при этом не выглядеть неким поганым юнцом-соглядатаем, что он так долго держал ее потому, что… Какие слова найти, чтобы признаться в вещах довольно неясных, но вызвавших в нем такие эмоции?

Допустим, он скажет ей: «Я предпочел знать, что вы здесь, рядом… Без конца рассказывал себе сказки, чтобы не отпускать вас на волю. Убеждал себя, что вынужден удерживать вас в плену, затем — что следует откровенно признаться насчет похищения и, наконец, что мне пришлось затребовать выкуп из-за катастрофы с Эрве… Однако, быть может, все это было неправдой. Быть может, Эрве был всего лишь предлогом. Не знаю. Прочтите внимательно это письмо: не только то, что написано, но и то, что между строками… Вы с вашим опытом, которого мне так не хватает, может, сумеете мне объяснить…».

Он поехал медленнее. Спрыгнул с мотоцикла в сотне метров от хибары. С каждым шагом ноги повиновались все хуже. Он прислонил машину к стене, развязал ремни, стягивавшие саквояж, и наконец решился войти. Оставил дверь кухни распахнутой: предосторожности теперь ни к чему. Со стороны комнаты — полная тишина. Если бы Элиана узнала его голос, она, без сомнения, не двинулась бы с места, чтобы предоставить ему возможность запутаться в идиотских оправданиях, чтобы затем вернее доказать его вину. Небось обезумеет от злости. Он вынул письмо из бумажника, опять прислушался. А если она заболела? Ведь его не было почти трое суток. В прошлый раз у нее была мигрень. В тревоге он приблизился к двери комнаты.

— Мадемуазель!

Повторил громче:

— Мадемуазель!

Смешно называть ее мадемуазель, когда между ними установились такие близкие отношения.

— Элиана!

Наверное, внимательно слушает за дверью.

— Элиана! Это я… Люсьен Шайу… Я вам все объясню… Только сначала прочитайте записку.

Он сунул письмо под дверь, но его никто не схватил, как тогда.

— Пожалуйста… Прочтите!.. Обещаю, я открою затем дверь.

Он еще немного подождал:

— Читайте же! И вы будете свободны.

Он со всей силой стукнул кулаком о створку двери:

— Я возвращаю вам деньги. Поступить лучше не могу. Элиана, будьте великодушны. Прочитайте. Я все вложил в это письмо.

Он пытался различить хотя бы малейший шорох, но слышал лишь дыхание ветра во дворе.

— Вы заболели?

Это, конечно, хитрость. Если бы он открыл, она рванула бы дверь на себя, набросилась бы на него. На этот раз все равно.

— Вы ничего не хотите сказать? Пусть так. Раз вы мне не верите, я докажу, что доверяю вам.

Он взял со стола связку ключей и резко вложил ключ в замочную скважину.

— Вот видите — я открываю и выпускаю вас. Ну? Что же вы ждете? Боитесь меня? А я вам прямо говорю: это я. Люсьен…

Он легко толкнул створку двери, и в комнату по диагонали, через кухонную дверь, ворвался дневной свет. Он отступил на два шага. Ждал, что в приоткрытую дверь сразу увидит ее силуэт. Ничего подобного. Лезвием полоснула мысль: «Боже! Она мертва!».

Он толкнул дверь ногой — она ударилась о стену. Бросился вперед, подскочил к кровати, закружился волчком. Комната была пуста. «Я, видно, брежу!» В маленькой комнатке не было и намека на тайник. Никого в крохотном туалете. Нигде никого. К окну никто не прикасался. Решетка окна, филенки целые. Обезумев от тревоги, Люсьен зажег свечу и начал осмотр сызнова. Куски хлеба, пустые бутылки, открытые консервные банки свалены в углу. Она потрудилась убрать мусор. Одеяла сложены на кровати. Похоже скорее на рассчитанный отъезд, чем на побег. Но каким образом ей удалось выйти отсюда?

Вдруг он понял. Внизу, где занавеска маскировала ведущую в гараж дверь, виднелась кучка мусора, сломанная пилка для ногтей, ножницы, искореженный консервный нож. Он приподнял занавеску и обнаружил болтающийся замок. Благодаря немыслимому терпению Элиане удалось сокрушить гнилое от сырости дерево, вытащить винты, вынуть из паза замок. Он тупо все это разглядывал. Видно, она работала часами и днями напролет… С самого начала решила, что ее жизнь в опасности, и с настойчивостью животного, попавшего в капкан, била в одну точку, имея в распоряжении только те орудия труда, которые удалось добыть и которые служили вместо зубов и когтей.

Люсьену оставалось лишь толкнуть дверь, чтобы пройти в гараж. На подставках стоял катер отца Эрве, рядом лежала пахнувшая дегтем рыбачья лодка. Деревянная перекладина, блокировавшая обе створки двери, была вынута. Элиана вышла здесь. Когда? Его надули. Ему и в голову не приходило, что пилку и ножницы попросили только для того, чтобы улизнуть. Как же он наивен! Он вернулся на кухню, его воротило от отвращения ко всем этим уловкам. Машинально подобрал валявшееся на полу письмо и порвал его в клочки. Все пропало! Теперь арест, притом скорый. Именно арест. Разумеется, заключение под стражу. Прежде чем исчезнуть, Элиана, конечно, внимательно изучила местность, хорошенько все запомнила, чтобы затем указать полиции точное местонахождение лачуги. Зачем себя обманывать? А если и голос своего тюремщика она узнала?!

«Я попался, — подумал Люсьен. — Даже если она не вполне уверена, что это я, конец веревочки найти нетрудно. Домишко Корбино… мои отношения с Эрве… Меня будут допрашивать с пристрастием, как только они умеют это делать. Не стану я защищаться, сыт по горло. Что тут отрицать? Эрве повезло. Жаль только папу…».

Он не удержался и бросил последний взгляд на комнату. Воздух спертый, как в конюшне. И тогда силы его покинули. Он чувствовал себя, как выжатый лимон. Сел на раскладушку, уронив голову на ладони. Оставалось ждать полицию. А уж она медлить не станет. Миллионы-то здесь, в саквояже, и они непременно его погубят. Кто ему поверит, что он намеревался их вернуть? Кто поверит его россказням? Упекут в тюрьму лет на двадцать…

Люсьен прошел в другой конец дома, чтобы запереть гараж изнутри, задержался на кухне. Стоит ли уносить деньги? Начнем с того, что здесь им и место. Какая теперь разница? Он снова спрятал ключи в тайник.

Когда Люсьен вернулся домой, Марта чистила медную посуду.

— Вы читали газеты? — спросила она. — Ну и сильны!

— О чем вы?

— О бандитах, конечно. «Уэст-Франс» в кабинете. Месье купил. На этот раз он специально вышел на улицу, хотя обычно его ничто такое не интересовало. Когда я вошла к нему в кабинет сделать уборку, газета уже была на столе. Он даже сигареты забыл.

— Я посмотрю.

Бросался в глаза заголовок, напечатанный аршинными буквами:

ШАХ ПРАВООХРАНИТЕЛЬНЫМ ОРГАНАМ.

БАНДИТЫ ЗАВЛАДЕЛИ ВЫКУПОМ.

… Предоставляем слово г-ну Шателье, отцу жертвы. «Я в точности выполнял предъявленные мне по телефону условия, — скалы нам бедняга, волнение которого нас буквально потрясло. Полиция продемонстрировали по ходу дела большое понимание. Они предпочла держаться в стороне, чтобы в последний момент не спугнуть похитителей, не обратить их в бегство. Разумеется, она была в полной готовности для принятия соответствующих мер. Я заехал довольно далеко, в район Шантене. Получил приказание остановить машину в определенном месте (см. схему на последней странице). Мне следовало отнести один из саквояжей, в котором было двести пятьдесят тысяч франков, к какой-то бытовке, находящейся оттуда примерно в восьмистах метрах, и спрятать его между этим вагончиком и основанием башенного крана, стоявшего как раз позади. Там узкое замусоренное пространство, где наверняка нет никого, что доказывает, насколько досконально бандиты знали это место. Итак, я поставил саквояж и вернулся к машине. Одно из стекол оказалось разбитым, второй саквояж исчез. Вообразите мое состояние. Но так как мне предстояло получить новые инструкции в одном маленьком кафе — „Кафе друзей“, — я тотчас туда отправился и долго там ждал. Потом понял, что меня больше не вызовут. Осторожные бандиты довольствовались половиной выкупа, что и так уже было неплохой добычей. Тогда я предупредил комиссара Мешена, который установил скрытое наблюдение. Как мы и предполагали, никто за саквояжем не пришел. С тех пор никто не звонил, и мне неизвестно, вернут ли мне мою дочь».

Люсьен сразу же открыл последнюю страницу. Там был изображен приблизительный план, где крестиками обозначены бытовка и бетономешалка. Следовало продолжение статьи:

К моменту передачи материала в типографию никаких новых известий мы не получили. Энергичный комиссар Мешен ограничился заявлением: «Следствие продолжается, и мы не перестаем надеяться. Правда, бандиты продемонстрировали недюжинную сообразительность. Впервые, насколько мне известно, имело место требование выкупа по частям, одна половина которого послужила приманкой, в то время как другая без труда была похищена. Даже если бы наш пост наблюдения находился поблизости, мы, без сомнения, обманулись бы. Остается узнать, сдержат ли свое обещание похитители или в скором времени предъявят новые требования. Как бы то ни было, поиски будут долгими и трудными».

Люсьен сложил газету. Комплименты комиссара ему были небезразличны, но теперь выкуп перестал быть проблемой. Все это отошло в прошлое. В газете сообщались новости, начиная с прошедшего вечера, что означало, что в момент ее выхода из печати Элиана еще не дала о себе знать. Когда же ей удался побег? Если она сбежала раньше, очевидно, что ничего более срочного для нее не было, как объявиться, звонить, трубить на всех перекрестках о том, что случилось, и полиция уже должна быть на месте. Допустимо, таким образом, что она сбежала рано утром, долго шла пешком, прежде чем ей пришли на помощь. Но даже в таком случае вот уже несколько часов, как она свободна. Несмотря на «недюжинную сообразительность», которую соблаговолил за ним признать комиссар, Люсьен отказывался понимать, что случилось. Вернулся на кухню и принялся допрашивать Марту.

— Никто не приходил?

— Нет.

— И не звонил?

— Было два или три звонка. Больные хотели договориться о приеме.

— Сын вам что-нибудь рассказывал?

— Он просто сказал мне, что дел и суеты выше головы, и, возможно, новости не заставят себя ждать.

Ох уж эти новости! Люсьен долго думал, что за этим стоит. Не исключено, Элиана уже была в полиции. Ее допрашивали. Вели протокол показаний. Уже посылали людей с обыском в хибару. Все в строжайшей тайне, чтобы журналисты не слишком стояли над душой. Затем офицер полиции Шеро ездил в госпиталь и незаметно беседовал с доктором Шайу. «Часто ли отсутствует ваш сын? Не выглядит ли он озабоченным? Много ли расходует денег?» И так далее, и тому подобное. Ибо действовать надобно осмотрительно. Речь-то ведь идет о несовершеннолетнем. В подобных случаях прежде всего обращаются к родителям. Уже около полудня. Скорее всего полиция недалеко.

В половине первого позвонил доктор:

— Не ждите меня. Вернусь поздно.

Люсьен подошел к телефону.

— Что-то неладно? — спросил он.

— Нисколько. Просто я задерживаюсь.

— Кто тебя задерживает?

— Что значит кто? Надо присутствовать на операции, которая продлится долго, вот и все. Как ты, у тебя все в порядке?

— Все.

— Скажи Марте, что я не буду обедать дома. Когда вернусь, хватит и бутерброда.

Ладно. Напрасная тревога. В таком случае, что с Элианой? Что она замышляет? Что затевают в уголовной полиции? Кусок в горло не лез. Люсьен решил вернуться в лицей, куда носа не показывал… может, уже дня два. Его отсутствие будет замечено, а это ни к чему. Он пожал плечами. Будто это отсутствие в состоянии что-то добавить к тому, что уже есть. Мальчишество. Он прошел мимо гаража Корбино, где металлические ставни были опущены. На приколотой к двери картонке написано: Закрыто ввиду похорон. Кристоф, однако, продолжал хлопотать у бензоколонки.

— Никто не приходил? — спросил Люсьен.

— Сейчас народу немного, — сказал Кристоф.

— Я не о клиентах. Я имел в виду других людей, не клиентов.

Кристоф посмотрел на него с изумлением.

— Нет. У ребят из страхового агентства работа окончилась. Все нормально. Все идет своим чередом.

Люсьен не настаивал. Он прикинул, что есть еще время доехать до квартала, где жила Элиана. Может, там что-то удастся разузнать. Место, однако, показалось таким же спокойным, как обычно. Малолитражка по-прежнему на месте. Где же Элиана? Может, прячется? От ожидания и тревоги нарастало какое-то прозорливое отчаяние, которое он чувствовал, как лихорадку. Покончить с собой! Единственное мужественное решение. Но пока что рано. Прежде надо знать. Кстати, в лицее могла работать полиция. Разве инспектор Шеро не сказал, что вернется?

Люсьен отправился в лицей. Но никто не вызвал его ни с урока французского, ни с истории. Удалось выяснить, что на церемонии погребения Эрве на Восточном кладбище будет присутствовать делегация учащихся. Погребение было назначено на завтра, пятнадцать часов.

Как неприкаянный, он повернул домой, включил приемник: каждый час давались экстренные сообщения. Если бы Элиана обнаружилась, новость сообщили бы тотчас же. Ни слова. Встреча Президента Республики с германским канцлером… Забастовка работников метрополитена… Спад воды в Луаре… «Пусть приходят! Пусть арестуют, и довольно об этом!» Он то ходил по комнате из конца в конец, то валился на постель, повторял движения и жесты, которые, наверное, пришлось бы делать в камере. Долгие годы. Лучше уж околеть. Наступил вечер. Он то и дело сжимал кулаки. «Но что она делает? Боже, что она делает?».

Пришлось спуститься ужинать. Отец буквально заскочил домой. Отказался от бульона и рыбы, съел пару бананов и закрылся у себя в кабинете, собираясь написать какие-то письма. Он был не в настроении и отмалчивался. Воцарившаяся в доме тишина была нестерпимой. В восемь вечера Люсьен включил первый канал телевидения. В конце передачи получил то, что ждал с таким нетерпением, — несколько кадров и краткий комментарий. Комиссар Мешен в сопровождении Шеро заявил, что следствие идет в правильном направлении. Обнаружен важный след, с достаточной уверенностью говорилось, что скоро будут получены результаты следствия. Важный след? Что это значит? И почему ни слова об Элиане? «Она что, решила довести меня до сумасшествия? Еще одну ночь агонизировать! А завтра это погребение, будто прелюдия к аресту. Так как события пойдут по нарастающей, это очевидно. Надо бы покрутиться вокруг „Отель Сантраль“. Небось там и нашла себе приют, под крылышком у родителей». По мере того, как он строил предположения, ни одно из которых не выдерживало критики, ему казалось, что голова у него лопается, будто в ней кишели черви. Дело привычное! Снотворное! В постель! «Что я совершил, чтобы быть таким несчастным? А завтра…».

В восемь вечера, канал «Франс-Энтер». Опять ни слова. Ни намека на нантское дело. Оно явно принимало кошмарный оборот. Он решил в лицей не ходить. Сыт был по горло лицеем. Марте сказал, что нездоров.

— Оно и видно, — проворчала она. — Заболеешь тут! Если бы только можно было поймать хулиганов, которые похитили бедную барышню! Сын вчера рассказывал: все еще разыскивают ее дружка, этого Филиппа. Известно, что он в отъезде, а потому его еще не задержали.

Филипп! Люсьену на него плевать. А раз Элиана вот-вот объявится. Филиппу ничто не грозит. Он в полной безопасности. Когда вернется, приберет к рукам Элиану, и оба будут потешаться над ним, школяром, строившим, как дурак, иллюзии. Тянулись часы. Как только раздавался телефонный звонок, сердце останавливалось. Визиты, визиты — конца им нет. Он мог бы отвечать вместо Марты, но голос не повиновался: не мог совладать с дрожью, утратил волю.

Что если комиссар полиции готовит неожиданную развязку? Он-то способен и на кладбище выступить, и задержать на глазах у толпы. В какой-то момент Люсьен чуть было не отказался от идеи присутствовать на похоронах. Потом, словно осужденный, оделся, привел себя в порядок. Надел свой выходной синий костюм; именно его он наденет к заседанию суда. Только разве несовершеннолетний должен представать перед судом? Тем не менее соберутся судьи, адвокаты, журналисты. Его, конечно, спросят: «Как вы собирались потратить эти деньги?» В суд придет отец. Небось скажет: «Я воспитывал его, как только мог». Его ждет позор.

Люсьен поехал на кладбище. Снова похолодало. Руки и ноги заледенели. Пройдя мимо множества могил, он присоединился к группе людей, окружавших открытую яму. В толпе он заметил кое-кого из товарищей, стоявших рядом с надзирателем и суровым, торжественным с виду директором лицея, одетым в черное, в черных перчатках. Он встал позади них, часто оглядываясь, чтобы видеть, что происходит вокруг. Полицейские не показывались. Элиана оставалась невидимкой. Изумлению его не было границ.

Обряд погребения. Гроб. Представители духовенства. Одному ему снова виделся Эрве, живой, друг, которому хватило силы прошептать: «Это была шутка». Он украдкой вытер щеки. Мокрую кожу лица пощипывал морозец. Он заметил, как на уровне ног показался и стал опускаться светлый, гладкий, как каноэ, гроб. Комья земли, сбрасываемой в могилу, производили чудовищный звук пустоты. Видно, Элиана не придет. Может, она ждала у ворот кладбища вместе с комиссаром Мешеном и инспектором Шеро? Думалось о всякой ерунде. Забыл окропить могилу святой водой. Родственники выстроились по краю аллеи. Рукопожатии. Поцелуи. Всхлипывания. Он направился к матери Эрве.

— Спасибо, Люсьен. Для него ты был братом.

Он удалился, опустошенный. Что если кто-то положит ему руку на плечо? Скажет: «Полиция!» Произойдет ли все, как на телеэкране? Так как отныне он стал персонажем газетной хроники. Мальчиком, чья фотография будет внушать отвращение французам. Ссутулившись, ожидая худшего, он прошел через ворота. Вдоль тротуара — ни одной машины, идущей на поворот. Ни одного подозрительного силуэта.

В ту минуту, когда он снимал плащ, все еще удивляясь, что до сих пор на свободе, Марта сообщила новость:

— Ее убили.

— Кого?

— Вашу учительницу. Я только что узнала по радио.

— Мадемуазель Шателье? Нет!

— Я вам говорю, что есть. Ее тело найдено в придорожной канаве. Ее задушили.

Люсьен сел: не от страха, а от радости закружилась голова. От радости дикой, неприличной и такой благотворной. Она уже не заговорит… Никто не узнает правду… Вот оно, спасение!

— Вы потрясены, — заметила Марта. — Да и я разволновалась. Я ведь не была с ней знакома, с бедной девочкой, но ставлю себя на место ее родителей…

Люсьен медленно приходил в себя.

— Что в точности сказали? В самом деле, это о ней?

— Еще бы! Конечно, я узнала ее фамилию. И потом, похищение учительницы в Нанте, что, их так много? О! Никаких сомнений, это она!

Люсьен поднялся к себе. Эрве! И теперь вот Элиана! Это уж слишком. Печаль, облегчение, жалость, — к горлу подступала тошнота. У избавления был привкус крови и слез.

Как стало известно вечером, труп учительницы был обнаружен в кювете у пустынного шоссе, неподалеку от Каркфу. Убийца не собирался ее обворовывать, так как дамская сумочка жертвы валялась рядом, в ней оставалось несколько сот франков. Никаких следов насилия обнаружено не было. Судя по всему, похитители хладнокровно казнили заложницу, чтобы помешать ей выступить с разоблачениями, которые позволили бы полиции их задержать.

Для Люсьена не было никаких сомнений. Раз похитителей не существовало, раз следовало исключить преступление, совершенное каким-нибудь бродягой, оставался Филипп. Объяснялось все очень просто. Совершив побег, Элиана, по всей видимости, долго шла пешком. Наконец, зайдя в первую попавшуюся гостиницу, позвонила Филиппу. Зачем? Возможно, потому, что силы были на исходе. Чтобы вернуться домой, нужна была машина. Она попросила за ней заехать. Или, по-прежнему думая, что виноват Филипп, под влиянием гнева она вздумала объясниться, и как можно скорее. Увы, ее мотивировок никто уже не узнает. Ошеломленный Филипп поспешил приехать. Она села в его машину, и тут-то и произошла бурная сцена. Легко вообразить, что случилось потом. Обвинения, оправдания. В пылу возмущения посыпались угрозы. И он, в свою очередь, возмутился. «Я тут ни при чем. — Лжец! — Немедленно замолчи! — Нет, не замолчу!» Он схватил ее за горло, стал трясти. Результат — трагедия.

Люсьен не сомневался, что все так и было. Но, если он прав, следовало признать, что преступление не было умышленным. Полиция, напротив, станет обвинять Филиппа в похищении, незаконном лишении свободы, воровстве, умышленном убийстве. Следствием будет высшая мера. Подумав было, что выпутался, Люсьен снова до смерти испугался. Опять страх! Допустить чудовищную несправедливость! До сих пор все происходило в силу стечения обстоятельств, на которое он никоим образом не мог влиять. И вот теперь между мужеством и подлостью приходилось выбирать. Он вопрошал себя без обиняков: бороться, как мало кому по плечу, а в результате поднять руки вверх и сдаться? Нет уж! Может, еще есть способ прийти Филиппу на помощь, притом себя не компрометируя? Начнем с того, что Филиппа еще не арестовали.

Увы, то, что было весьма предсказуемо, произошло в тот же вечер. В семь вечера радио сообщило об аресте Филиппа. Далее следовало длинное заявление комиссара Мешена. Филиппа Мутье задержали в Париже и доставили в Нант, где допрос, по всей видимости, будет произведен в помещении судебной полиции. Вина его представлялась вероятной.

— На след нас навело письмо, найденное на квартире жертвы, — сообщал комиссар. — Во-первых, было известно, что друга мадемуазель Шателье звали Филипп; во-вторых, он пытался занять значительную сумму, чтобы оплатить покупку очень дорогой системы НI-FI. Его долг исчислялся шестью тысячами пятьюстами франков, при том, что, по всей видимости, у него за душой не было ни гроша. Заведующий торговой службой Больших Гаражей Запада, он довольно хорошо зарабатывает, однако тратит, не считая. В начале следствия нам, естественно, не были известны все эти подробности. Единственной косвенной уликой служила именно система НI-FI. Мы обошли все специализированные магазины по продаже такого рода товаров. В Нанте ничего не обнаружили. В Сен-Назере тоже. Но в Анже получили положительный ответ. Один из коммерсантов продал стереосистему некоему Филиппу Мутье, о котором ему было известно только то, что тот купил по случаю машину марки «ровер». Он сразу понял, что Мутье неплатежеспособен, и начал показывать зубы. Короче, нам ничего не оставалось, как задержать Филиппа Мутье, что потребовало некоторого времени, так как он не сидит на месте.

— Есть ли против него еще какие-нибудь улики? — спросил кто-то.

— На ваш вопрос отвечать пока рано, — сказал комиссар. — В чем мы действительно уверены, так это в том, что письмо, изъятое у мадемуазель Шателье, в самом деле написано рукою Филиппа Мутье, ибо идентичным почерком написано письмо кредитору с просьбой об отсрочке платежа. Известно также, что именно Мутье несколько месяцев назад продал жертве маленькую машину марки «остен». Это все, что нам удалось установить к настоящему времени.

В восемь вечера на первом канале Жикель высказался более определенно:

«В загадочном преступлении в Нанте приоткрывается край завесы. Допрошен свидетель, ибо обвинение еще не выдвинуто…».

Люсьен подскочил. На экране воспроизводилась фотография Филиппа. Красив: жгучий брюнет с голубыми глазами. Лицо открытое, привлекательное. Не старше тридцати лет. Ничего удивительного, что Элиана… Ах! Как он его ненавидел! Однако он прослушал… О чем там рассказывает Жикель?

«…Мутье заявляет категорический протест. Он признает, что был в близких отношениях с мадемуазель Шателье, но утверждает, что невиновен. До сих пор он давал правдоподобные ответы на все вопросы. Почему он не заявил о себе, когда узнал об исчезновении подруги? Потому, как он говорит, что мадемуазель Шателье более всего на свете боялась, что о ее связи станет известно. Боялась скандала, который мог повредить ее карьере. Но, когда газеты раструбили об этой связи, не естественно ли было явиться ему в полицию? На что он заметил, что также старался быть как можно более сдержанным, так как клиентура не любит иметь дело с человеком подмоченной репутации. Кстати, могла ли быть какая-то польза от его вмешательства, если ему ровным счетом ничего не было известно об исчезновении молодой женщины?».

В салон вошел доктор. Он услышал конец фразы и нахмурил брови.

— Толкут воду в ступе, — пробормотал он. — Иди спать. Если бы видел, на кого ты похож.

Он повернул выключатель.

— Но ведь только восемь часов, — запротестовал Люсьен.

— Делай, что тебе говорят. Не заставляй меня повторять одно и то же.

Когда он начинал разговаривать подобным тоном, лучше всего было исчезнуть с глаз долой. Люсьен не стал настаивать, но твердо решил разузнать обо всем получше. Как только очутился в своей комнате, поискал на приемничке станцию, которая могла бы его проинформировать. Но натыкался только на песенки или новости, не представлявшие никакого интереса. Однако он уже знал немало, чтобы понять, что Филиппу не так-то легко будет выкрутиться. Ну, так ему и надо! Нужно просто помешать полиции валить на него все на свете. И как только он об этом раньше не подумал? Достаточно вернуть деньги. Таким образом, комиссар подумает, что перед ним два разных дела. С одной стороны, похищение, за которым последовало требование о выкупе, с другой — преступление. С одной стороны, бандиты, которые, неизвестно почему, отослали назад саквояж, с другой — Филипп, виновный в убийстве, в чем он в конце концов признается. Полиция, конечно, долго раздумывала, почему незнакомцы потребовали пятьдесят миллионов, но выкрали только двадцать пять и в конечном счете их вернули. Но за неимением улик она перестанет что-либо соображать на этот счет. Удовлетворится тем, что засадит Филиппа за решетку, Даже если она придет к выводу, что Филипп провернул это дело вместе с сообщниками, которые, запаниковав, предпочли вернуть деньга и улизнуть, все это останется не более чем гипотезой, за неимением доказательств. Против обвиняемого оставалось бы единственное обвинение — убийство из ревности. Кстати, не так ли все и обстоит на самом деле? Можно ли не потерять голову и не вспылить от ревности, когда женщина пытается обмануть, рассказывая сказки о похищении? Какие тут сомнения? Ее исчезновение — всего-навсего отлучка, которая плохо кончилась.

Уверовав, что располагает наилучшим из возможных объяснений, Люсьен почувствовал, что отныне может считать себя непричастным к делу, и долго соображал, как ловчее отослать обратно саквояж. Очевидно, что не по почте, ибо адрес сразу привлек бы внимание. Противопоказана и попытка оставить его где-нибудь в общественном месте. Он искал решение, вспоминая что-нибудь подходящее из прочитанных книг. Он ведь начитался в переводах американских романов. Неужели не бывало ничего подобного?

Спустя час он нашел простое и эффективное решение. По-видимому, придется опять пропустить лицей, но если, потеряв терпение, отец приведет свою угрозу в исполнение и отправит его кредонским иезуитам, что ж, тем лучше! Перемена обстановки пойдет на пользу. Подвести черту! Смыть всю эту грязь! Уехать! Но прежде честно все уладить.

Когда он спустился на следующее утро, огорчение и тревога вылились в некую боязливую меланхолию, тормозившую мысли и движения. Может, это и есть выздоровление?

— Кое-какие новости, — сказала Марта, на которую события действовали возбуждающе, как умело дозированный роман с продолжением. — Друг моего сына Шеро копался в архивах. Обнаружил, что этого самого Филиппа Мутье несколько лет назад уже беспокоили по поводу телесных повреждений… Это скверный господин. Надеюсь, что он не отделается легким испугом. Слишком уж мягко относятся к подобным типам.

У Люсьена не было времени слушать. Он вскочил на мотоцикл и умчался в направлении домика. Удостоверился, что с прошлого раза ничего не изменилось. Набитый купюрами саквояж по-прежнему на месте. Никто не приходил; Элиана заговорить не успела.

Не теряя ни минуты, он бросился обыскивать гараж, открыв пошире дверь, чтобы все было видно. В одном углу, в паутине, среди банок с краской валялись инструменты для работы в саду. Он взял лопату, обошел вокруг домишки. Позади простирался участок целины, где в один прекрасный день папаша Корбино, кажется, собирался разбить сад. Земля была рыхлой, пропитанной влагой. Он вырыл глубокую яму, где извивались черви, и побросал туда все, что могло напоминать о присутствии пленницы: консервные банки, бутылки, куски заплесневелого хлеба, всякие отбросы, в том числе мешок для грязного белья. Он долго не знал, что делать с принесенным из дома одеялом, и в конце концов решил увезти его обратно. Разровнял и примял землю, повернув лопату плоской стороной, все внимательно осмотрел. Нет, никаких следов он не оставил, за исключением сломанного замка. Но это такая мелочь, которую в ближайшие месяцы не заметит никто. Ну и что из этого? Он снова запер все двери, завернул саквояж в одеяло и прикрепил его к мотоциклу, в последний раз все окинул взглядом. Дом выглядел точно таким, каким он его впервые увидел вечером, в момент похищения. Элиана умирала вторично.

Незадолго до того, как выехать на дорогу, ведущую в Сюсе, он выбросил связку ключей в кусты. Наконец-то он свободен. Остальное — детские игрушки. Он вернулся в город и направился к вокзалу. Только мотоцикл поставить, найти, где автоматическая камера хранения… С саквояжем в руках он похож на самого обыкновенного пассажира. Он выбрал камеру № 27, потому что два плюс семь — девять. Цифра хорошая. Захлопнул дверцу, заперев саквояж, положил ключ в карман. Оставалось только переслать ключ родителям Элианы. Нетрудно. В зале ожидания замешкался у газетного киоска, в глаза бросились заголовки: Преступление в Нанте… Скоро ли тайна будет раскрыта?… Он купил «Уэст-Франс», но читать придется потом. Пока надо заняться другим. Марта отправилась на рынок. Довольный тем, что дома он один, он взял крепкий конверт самого стандартного размера и фломастером надписал адрес аккуратными печатными буквами:

МЕСЬЕ И МАДАМ ШАТЕЛЬЕ.

ОТЕЛЬ САНТРАЛЬ.

44 000, НАНТ.

Положил ключ в конверт. Получилось небольшое утолщение. Он уже собирался заклеить конверт, когда спохватился. Что если Шателье не поймут, что это за ключик? На половинке тоста он написал заглавными буквами:

ВАШ САКВОЯЖ В КАМЕРЕ ХРАНЕНИЯ НА ВОКЗАЛЕ.

Послюнявил. Конверт заклеен плотно. Из осторожности отошел подальше от дома и бросил его в почтовый ящик, затем вошел в первое попавшееся кафе, чтобы наконец прочитать газету.

Экстренное вскрытие трупа позволило убедиться, что смерть наступила приблизительно сорок восемь часов назад. Но что потрясло Люсьена, так это подробность, согласно которой молодая женщина находилась в состоянии кахексии, которое наводило на мысль о том, что тюремщики плохо ее кормили. Он не знал, что такое кахексия, но догадывался, что оно скорее всего означало «худоба» или «истощение», или что-нибудь в таком роде, и не соглашался с таким диагнозом. Это было жутко несправедливо. Он сделал все, что мог, и не виноват, что…

Длительное заключение сильно повлияло на несчастную жертву, и она скончалась, по всей вероятности, от остановки сердца в момент, когда нападавший схватил ее за горло, читал он.

Опять ему виделся кусок двери вокруг замочной скважины, и он легко представлял, как при свете единственной свечи протекали нескончаемые часы, полные напряжения всех сил, воображал приступы отчаяния и всякий раз возобновляемую чудовищную, тайную, медленную подрывную работу. «В сущности, говорил он себе, я никогда всерьез не задумывался над тем, чем она занималась в мое отсутствие. Если бы я только знал!..» Но пришлось признаться, что если бы он и знал, то это ничего не изменило бы. Он, как и она, был пленником. Он прочитал остальное — в горле стоял ком. Полиция произвела обыск в квартире Мутье — безрезультатно. Тщательнейшим образом обследовали его машину. Ни малейших улик. Теперь пытались воссоздать времяпрепровождение подозреваемого, начиная с приблизительной даты похищения, а это было нелегко, так как Мутье по долгу службы вынужден был много ездить. Он отрицал все самым категорическим образом; однако казалось совершенно очевидным то, что ему, более чем кому-либо, было легко препроводить Элиану Шателье туда, где она была узницей. Как она могла не доверять человеку, которого любила? А затем достаточно было вмешаться сообщнику, чтобы заняться ею и обеспечить Мутье алиби… В самом деле, казалось, Филипп загнан в угол. Люсьену, однако, все еще не верилось. С какого-то мгновения некое противоречие стало не давать ему покоя. Ведь даже если, прежде чем умереть, Элиана успела открыть Филиппу место, куда ее заточили, он вынужден был молчать, чтобы избежать признания, что встретил ее именно в тот самый день, когда она была убита. Противоречие состояло в другом. Люсьена смущало прежде всего то, что Элиана, едва только смогла позвонить, обратилась к человеку, которого, с точки зрения логики, ей как раз следовало более всего опасаться. Была тут какая-то тайна женской психологии, от него ускользавшая. Хотя факты были налицо. Это приходилось признавать.

В конце статьи сообщалось, что тело Элианы, по-видимому, будет перевезено в Тур, где она будет погребена в семейном склепе Шателье. Люсьен оставил газету на банкетке. Отныне эта история просто перестанет существовать. Бог знает, как исчезнет, словно кто-то выскочит из поезда на полном ходу. К черту Филиппа! К черту полицию!

Он вышел из кафе и купил пачку «Стюивезен». Хотелось курить, прохаживаться, нежась на солнышке.

— Все в порядке, шеф, — сказал инспектор Шеро. — Я получил информацию. Не без труда, правда. Зажигалка была куплена у Менвьеля. Они официально признали. И заметьте: продали ее не Мутье. Он имел полное право отрицать.

— То есть как?

— Она была продана сыну доктора Шайу. Парень хотел сделать подарок отцу ко дню рождения.

— Но каким образом зажигалка оказалась в сумочке малютки — Шателье?

— А вот это уж мне неизвестно.

— Вы уверены, что сведения верны?

— Абсолютно уверен… Вспомните: Шайу-младший — как раз тот самый мальчик, которого я допрашивал в лицее пару недель назад, когда еще думали, что учительница, может, покончила с собой. Любопытно, не правда ли?

В соседней комнате зазвонил телефон. Комиссар Мешен вышел, но Шеро слышал его голос.

— Алло, да… кланяюсь… Да, добыли новую улику, но она, конечно, не уведет нас далеко… Немедленно сделаем все необходимое… Вы ведь помните, родители Шателье, когда мы вернули им личные вещи жертвы, заявили, что она не курила. В таком случае как зажигалка могла оказаться в ее сумочке?.. Простите?.. Вот именно. Сразу занялись розыском…

Инспектор Шеро закурил «Житан», поднеся пресловутую таинственную зажигалку, право же, красивую штучку и, уж наверное, весьма дорогую.

— Пока рановато… — продолжал комиссар. — Но нам недолго оставаться в неведении… О! Чуда не будет. А в общем, как знать?… Договорились. Я вам позвоню.

Он вернулся в комнату, сел.

— Только бы не мешали работать, — буркнул он.

— Месье, полиция, — сказала Марта.

Завтрак подходил к концу.

— Полиция? — переспросил доктор.

— Да. Их двое… комиссар и Шеро, друг моего сына.

— Где они?

— В зале ожидания.

— Попросите их пройти в кабинет. Я сейчас.

Люсьен побелел, как бумага. Как только отец вышел, он бросился в салон и приложил ухо к двери, которая из квартиры вела в служебное помещение.

— Господа… прошу садиться.

Люсьен прекрасно слышал каждое слово. Знал, что попался. И, однако, какие у полиции доказательства против него? Он почувствовал такую слабость, что присел у двери на колени. Все начиналось сызнова, как там, в хибаре. Опять дверь! На этот раз за дверью… Словно явился и требовал отчета призрак Элианы.

— Вам знакома эта зажигалка? — спросил Шеро.

Люсьен узнал его по голосу. Наверное, он никогда его не забудет.

— Это моя зажигалка. Где вы ее нашли? — спросил доктор.

— В сумочке жертвы, — ответил другой голос — комиссара. — Я имею в виду мадемуазель Шателье. Однако мадемуазель Шателье не курила.

Внезапно, как от удара молнии, в сознание Люсьена ворвался свет. Ему представился Эрве, который в темноте на ощупь шарил на полу «пежо-504». Пока они боролись, сумочка Элианы раскрылась. Эрве как попало собрал все, что из нее вывалилось, и, ко всему прочему, добавил зажигалку, выпавшую из ящичка для мелочей. В памяти всплыло все. Когда Эрве копался в этом ящичке в поисках электрического фонарика, зажигалка выскользнула и потом…

— Мы произвели розыск и узнали, что ее вам подарил ваш сын, — продолжал Шеро.

— Совершенно верно. К сожалению, я теряю все на свете. И я прекрасно знал, что потерял ее.

— Можете ли вы утверждать, что ваш сын не пользовался ею?

— Не понимаю, куда вы клоните, — сухо сказал доктор.

— Ну же, — вмешался комиссар. — Давайте поразмышляем спокойно вместе. Разве вы не видите, что неминуемо напрашивается связь между зажигалкой, вашим сыном и мадемуазель Шателье?

Весь в поту, Люсьен слушал.

— Вы правы, — согласился доктор. — Связь существует, но не между сыном и ею. Прошу вас не впутывать моего сына в эти дела. Связь действительно существовала. Между ею и мною.

Вновь воцарилось молчание. Люсьен не понимал. Комиссар оказался понятливее.

— Так это вы, кто…

— Да. Это я ее убил.

Какой усталый голос… Неужели это голос отца? Люсьен приподнялся с колен, чтобы заглянуть в замочную скважину. Не очень-то было видно: частично лицо Шеро и пара рук, крупным планом — пара рук, которые он так хорошо знал! Длинные, чуткие, страстные. Его собственные руки — точная копия. Руки эти поигрывали линейкой. Вдруг судорожно сжались.

— Я бы не допустил, чтобы осудили этого… этого человека, — сказал доктор. — Вряд ли… Но в конце концов вы здесь, и это главное. Не представляю, как к вам попала эта зажигалка. Может, я потерял ее у нее дома?.. Странно, однако. Я никогда не курил в ее присутствии. Впрочем, неважно…

— Расскажите все, — отрезал комиссар.

— Что тут рассказывать?.. Хотите знать, как мы встретились?.. Банальнейшим образом. Она никогда раньше не преподавала и по прошествии недели заболела ларингитом. С преподавателями это часто случается. Естественно, она обратилась ко мне. Я был ближайшим врачом. Вот и все.

— А потом?

Руки оставили линейку и схватили карандаш со вставным грифелем, стали задумчиво его поглаживать.

— Что потом? А ничего. Подобные вещи ускользают от сознания. Я так долго был вдовцом. Похождений у меня никогда не было. Вам это, наверное, покажется странным, но это так. В таком случае почему она, а не другая?.. Откуда я знаю? Может, тут молодость, хрупкость… Вспышка. Сентябрьская гроза. Вы можете улыбаться, но это правда. Я был без ума от нее.

— И, однако, вы с ней порвали? — спросил комиссар.

— Не я. Она. Из-за сына. Ей хотелось, чтобы я женился на ней, но я не мог. Считал, что мальчик еще нуждается во мне. Он трудный, непредсказуемый. Он бы не вынес присутствия Элианы… Она это быстро поняла.

«Так вот почему она всегда злилась на меня, — подумал Люсьен. — Я был препятствием».

— Ваши отношения полностью прекратились? — спросил Шеро.

— Да. Положение было безвыходным. Но я ее не забывал. Как раз наоборот! В моем возрасте, когда теряют женщину, сразу теряют все, что у вас осталось от молодости. И потом, в прошлый понедельник она позвонила мне. Из газет я, разумеется, знал, что она исчезла, но мне также было известно, что у нее связь; я был в бешенстве. Представлялся удобный случай для объяснения. Она назначила мне свидание в бистро, у перекрестка дорог Анже и Карфу. Казалось, она была вне себя. Я поехал. Телефонный звонок привел меня в крайнее замешательство. Почему она меня вызвала? Хотела возобновить отношения? Я так страдал, что готов был на любые уступки. Она ждала меня у кафе.

— В котором часу это было?

— Около семи, уж почти стемнело. Я нашел ее в ужасном состоянии. Не только физическом. Главное — в моральном. Она говорила мне о чем-то, чего я не понимал.

«Если она узнала меня и сказала ему, что это был я, я убью себя!» — подумал Люсьен.

— Я посадил ее в машину и отъехал от перекрестка, потому что она жестикулировала, а я не хотел выставлять себя на обозрение. Потом… Признаюсь, плохо помню, что со мной было. Я тоже потерял самообладание. Не слушал ее, сразу же заговорил о Филиппе. Между нами произошла бурная ссора, я схватил ее за горло. Я не собирался ее душить. Категорически настаиваю на этом, вы должны мне верить. Она сразу потеряла сознание, и я понял, что она мертва. Может, я сдавил слишком сильно. Не знаю, не знаю…

— Вы утверждаете, что к похищению вы не имеете никакого отношения? — спросил комиссар.

— Ни малейшего.

— Допустим. Но, как я представляю, вы отдаете себе отчет в том, что остается немало моментов, которые требуют ясности. — Комиссар встал. — Я вынужден просить вас следовать за нами.

Раздался шум отодвигаемых стульев. Люсьен не мог оторваться от двери. Он опять услышал голос отца, который спросил:

— Могу ли я сказать пару слов своему сыну?.. Один на один? У меня нет ни малейшего желания бежать. Но мне было бы неудобно ваше присутствие.

— Только скорее.

Доктор обнаружил Люсьена за дверью:

— Ты подслушивал?

— Да.

— И все слышал?

— Да.

— Бедный малыш!

Люсьену хотелось броситься ему на шею. Но он был не в силах сдвинуться с места.

— Позднее ты поймешь. Узнаешь, что значит быть одержимым женщиной.

— Я это знаю, папа… Она говорила тебе обо мне?

Люсьен смотрел отцу прямо в глаза.

— Зачем ей говорить со мной о тебе? — спросил отец.

Он не лгал. Он, наверное, никогда не узнает.

— Спасибо, — прошептал Люсьен.

Он не знал, к кому была обращена благодарность. Может, к провидению, которое и на этот раз оказалось милостивым.

— В сейфе здесь ты найдешь значительную сумму, — продолжал доктор. — Переедешь к бабушке…

Он и забыл, что старая дама отправилась путешествовать. К чему напоминать ему об этом?

— Да, папа.

— Расплатишься с Мартой.

— Да, папа.

— И потом, постарайся забыть. Позднее, быть может, ты меня простишь…

Глаза были полны слез.

— Я не хочу, чтобы ты тут оставался, — продолжал доктор. — Могу я на тебя рассчитывать, Люсьен?

— Да, папа.

— Пожалуйста, месье, — сказал комиссар, встав на пороге.

— Иду… Люсьен, малыш… Нет, я не хочу, чтобы ты меня обнимал… Пожми мне руку.

Люсьен поставил на землю тяжелый чемодан. До того, как подошел к окошечку кассы, прочитал крупные газетные заголовки: Неожиданная развязка в деле Шателье… Оставшаяся сумма выкупа возвращена… В качестве обвиняемого привлечен доктор Шайу… Убийство из ревности… Похищение по-прежнему необъяснимо…

Это было вчера. Это было в прошлом. Люсьен взглянул на афиши. Все еще колебался. Антверпен… Амстердам… Гамбург… Куда угодно, лишь бы на край света. Сесть где-нибудь на корабль… Попытаться… Чтобы стать другим…

Он наклонился к служащему:

— Один второго класса в Антверпен… Да, обратно не надо…

Примечания

1

Борис Виан (1920–1959), французский писатель. (Здесь и далее прим. переводчика.)

2

Феликс (от лат. «счастливый») — римский правитель Иудеи во времена св. Апостола Павла, держал апостола два года под стражей (Деяния апостолов. 23, 24).

3

Сан Антонио (наст имя Фредерик Дар, р. 1921), автор множества романов в жанре детектива.

4

Изречение Поля Бурже (1852–1935): реминисценция из Библии.

Content

Буало-Нарсежак
Дурной возраст

Примечания