Александр Рекемчук

Избранные произведения в двух томах

Том второй

Всё впереди

1

Дом, охваченный пламенем вызревшей рябины и осенних листьев, стоял на прежнем месте. Он и выглядел по-прежнему: первый этаж кирпичный, второй бревенчатый.

Алексей Дённов очень обрадовался тому, что дом стоит на прежнем месте. Хотя дома, преимущественно, всегда стоят на прежнем месте.

Он просунул два пальца за ремень, согнал назад мягкие складки гимнастерки и постучал. Всего три раза. Остальные тридцать три достучало сердце.

Но открыла не Таня. Дверь открыла Кирилловна — Танина мать. Старуха долговязая, сутулая, в очках. Она через эти очки долго разглядывала Алексея. Постарела, должно быть, если не узнаёт…

— Заходи, Алеша. Здравствуй, — сказала Кирилловна.

И тут же повернулась спиной, отошла к печи, углубилась в лохань со стиркой.

В комнату она Алексея не повела, и Алексей остался в кухне, присел к столу, застланному рыжей клеенкой, пристроил фуражку на колено.

— Ну, как живете? — спросил он.

— Хорошо живем, — ответила старуха.

Она переложила белье из лохани в закопченную выварку и поставила все это вариться на плиту. Оттуда тотчас повалили клубы серого пара, горького, как мыло.

— А Таня где же? — спросил Алексей.

— Придет скоро. На работе. Она до полвосьмого…

— Закурить можно? — сразу оживился Алексей и достал из кармана пачку «Севера».

— Нельзя, — сказала Кирилловна. — Нельзя у нас курить.

Она отерла руки фартуком, перевязала косынку, подошла ближе.

— Ты, что же, отслужил свое?

— Демобилизован досрочно. В числе миллиона восьмисот тысяч.

— А служил где?

— В Германии…

И заволновался:

— Писем моих разве не получали? Таня разве не получала?

Кирилловна фартуком провела по клеенке, присела, пожевала губами.

— Ты вот скажи, как они теперь, немцы, — смирные?

— Всякие есть.

— А живут не голодно?

— Нет. Сытно живут.

В смежной комнате зашуршало, пискнуло. Кирилловна поднялась и пошла.

«Котят завели, что ли?»

В приоткрытую дверь Алексей увидел очень знакомый столик под кружевной салфеткой. На нем — ваза с бумажными цветками, пузырьки и коробки. Овальное щербленое зеркало. В раму воткнута фотокарточка.

Сразу в груди и горле потеплело. Алексей, для верности, пригляделся острее, но и без того все ясно: его портрет. Присланный первым письмом, — погоны еще без ефрейторской лычки.

Лицо смугло и светлоглазо. Узкий, отчеркнутый складкой подбородок, щеки, приникшие к челюсти. Жесткие вихры…

Алексей вынул гребенку и стал причесываться.

Тут снова зашла Кирилловна, увидела и спросила:

— А что, солдатам нынче зачесов не состригают?

— Разрешается.

Старуха поверх очков рассмотрела Алексеев зачес.

— Красивше, конечно, — то ли одобрила она, то ли осудила. — Никакую немку там себе не завел?

— Нет…

От такого подозрения щеки Алексея потемнели. И он добавил:

— За такое — трибунал. Там строго.

— Ну и хорошо, когда строгость! — осердясь вдруг, загремела кочергой в печи Кирилловна.

В соседней комнате опять зашевелилось и запищало. Старуха швырнула кочергу, пошла туда.

«Не в духе, значит».

На крыльце застучали каблуки. Визгнула дверь. И вошла Татьяна.

Таня.

Первый шаг: она как будто рванулась к нему. От сияния расширились большущие зеленые глаза. Встрепенулись по-птичьи руки с расставленными пальцами.

— Алеша…

Второй шаг был короток, от ноги к ноге — и запнулась. Руки отпрянули сробев. Резкие борозды пошли над бровями, и потухли глаза.

Алексей встал, уронив фуражку, ожидая третьего шага.

А третий Танин шаг был спокоен и тверд. Глаза уже прямо, с дружеской лаской смотрели в его глаза. Протянулась рука…

— Здравствуй.

И Алексей увидел то, что так любил видеть: как вовнутрь отражаются ресницы в Таниных глазах; почти ощутил на губах шелковистость ее щек; ноздри уловили знакомый, яблочной свежести, запах, который всегда был с ней.

(«Чудак человек, — не раз хохотала Таня, когда он расспрашивал об этом запахе. — Я же в карамельном цехе работаю!..»)

Так они постояли, не разнимая рук, вероятно, секунды две или три. Потом Таня отняла руку и стала торопливо стаскивать с себя шелестящий, молочного цвета пыльник.

— Погоди. Я сейчас, — сказала она.

И пошла туда, в комнату.

Алексей уселся на прежнее место. Теперь он мог ждать сколько угодно. Таня была здесь, рядом. Ее давно — целых два года — не было рядом с ним. Сколько раз он уже, мысленно, пережил эту встречу: шаг за шагом. Только не знал, что так звенит в ушах, когда снова берешь в свою руку руку любимой девушки.

Он теперь мог ждать сколько угодно. Но все же караулил глазами приоткрытую дверь.

Там — знакомый столик под кружевной салфеткой, пузырьки и коробки. Овальное щербленое зеркало с фотокарточкой в раме, а в зеркале — Танина рука, округло охватившая желтое одеяльце, и обнаженная, белая, полная, слегка колышущаяся грудь…

Алексей Деннов зажмурился и отвернулся.

Он никогда не видел этой голой груди. Он много раз целовал и обнимал Таню: здесь, в доме, и там, в Краснозатонском парке, в акациях, на берегу. Но он еще не видел этой груди.

И Алексей понял, почему же он ее видит теперь, что там — в одеяльце, все понял.

Потрескивала печь. Скрипели над головой часы-ходики. Пальцы Алексея негромко выстукивали по клеенке. А глаз он все не открывал.

Открыл он их только тогда, когда почувствовал, что Таня стоит рядом.

Она стояла рядом и держала на руках — солдатиком — человечка в чепце и желтом одеяле. Человечек смотрел на Алексея, замахивался ручкой. Глаза у человечка были зеленые, но мутнее Таниных, нос утопал промеж щек…

— Его Алексеем зовут, — сказала Таня, улыбаясь. — Это в честь тебя, — добавила уже без улыбки и значительно поглядела на Алексея.

Из комнаты, еще сильнее ссутулившись, вышла Кирилловна, кинула за печь смятый ворох тряпок, прошла, не взглянув, через кухню, резко захлопнула за собой дверь. Потом и другую дверь — снаружи. И еще третью — калитку ворот.

Человечек в чепце испуганно прильнул к Таниной шее. А Таня вздернула подбородок, но продолжала смотреть на Алексея, слегка раскачиваясь из стороны в сторону: баюкала.

Алексей потер лоб ладонью. Откашлялся.

— Как же это… получилось?

— Не знаешь, что ли, как дети получаются? — закричала на него Таня.

И опять стала раскачиваться из стороны в сторону. Алексеев тезка, видимо, засыпал возле ее шеи, калачиком завернув руку себе за спину. Осторожно переступая, Таня протиснулась в щель приоткрытой двери, и Алексей увидел в зеркале ее склоненную спину, локти колдующих рук.

Потом снова вышла к нему, И сказала:

— Хочешь, провожу?

У калитки, на утлой скамье сидела Кирилловна. Поглядела на них. Только не так, как бывало — на обоих сразу, а порознь: сперва на Татьяну, затем на Алексея.

— Отец на пенсию не вышел? — спросила она.

— Вышел, — усмехнулся Алексей. — Мамаше непривычно, что отец сидит дома, с утра до вечера ругаются. Потеха…

— Ты заходи, Алеша, — помолчав, пригласила Кирилловна.

Алексей не очень уверенно кивнул. А сам почувствовал, что, может, следовало бы и добрее — надольше попрощаться с ней. Неплохая все же старуха.

Был вечер теплый, уже осенний, без ветра. Еще не до конца стемнело, а фонари зажглись. Окраинные, старые деревья гнули над заборами поредевшие, сквозные кроны. Лиловые космы всякого уличного дыма — скопилось за день — недвижно висели над крышами. Темной заплаткой застыл в небе квадрат запоздалого бумажного змея, будто его там позабыли и ушли спать. С глубоким гулом все одно и то же кольцо вычерчивали алые огоньки над ближним аэродромом.

Алексей и Таня вышли переулком на Кооперативную. Здесь громыхали трамваи, светились витрины с тыквами и помидорами, возле кино спрашивали лишний билетик.

Навстречу все шли неторопливо прогуливающиеся пары. Рука об руку. Алексей подумал, что здесь как-то неловко идти просто рядом, и тоже взял Таню под руку. Она на это ничего не сказала.

У некоторых подъездов и подворотен, стайками, в светлых платьях, стояли девушки. У других — в темных костюмах — парни. В одной такой кучке высокий парень бренчал вполруки на гитаре, остальные смотрели на струны.

Когда Алексей и Таня поравнялись, парень бренчать перестал, приподнял за козырек маленькую кепку и сказал Тане:

— Привет.

Она, не повернув головы, ответила.

Может, Таня локтем почувствовала, как вздыбились мышцы согнутой руки Алексея — она медленно повернула к нему бледное от фонарного света лицо, свела брови, сказала спокойно:

— Это не он.

Долго шли молча. Потом Таня спросила:

— Ты, Алеша, где думаешь устраиваться?

— Не решил еще, — оживился Алексей, потому что его и самого этот вопрос, конечно, интересовал. — Я ведь служил в танковых, ремонтировал моторы. Теперь в дизелях разбираюсь. Хотелось бы к технике поближе… А тут — местпром, глухота. На сахарных заводах работа сезонная.

Засмеялся:

— К вам, что ли, на кондитерскую идти?

— Не надо к нам.

— Не пойду… Я еще в армии думал — совсем адрес сменить. На Урал или в Сибирь. Ребята разъезжались, очень звали: там, знаешь, какие дела!

Алексей выпростал руку, достал папиросу, зажег. Добавил глуше:

— Только тогда я рассчитывал — вместе. С тобой.

Кооперативная улица кончилась, упершись в Береговую. И здесь они остановились, прислушались, как плещется, омывая сваи, небыстрая речная вода.

— Алеша, я тоже хочу, чтобы ты уехал. Даже не советую — прошу…

— Мешать буду? — зло скрежетнул зубами Алексей.

Таня открыла рот — ответить, но раздумала и только вяло махнула рукой: мол, разве иное услышишь?

Деннов, ощущая в пальцах мелкую, вырвавшуюся только сейчас, поганую дрожь, почувствовал, что если она, Татьяна, заплачет, он может ударить ее…

Но Таня не заплакала. Она открыто смотрела на него. И уже упрямо повторила:

— Ты уезжай. Прошу.

Алексея почему-то обрадовало это ее смелое упорство. Ведь такой он ее и знал, еще девчонкой. Настойчивой, смелой и правой даже тогда, когда неправа. Большая потеря — потерять такую.

— А может быть, Татьяна… все-таки вместе?

Похоже, будто она знала, что он так скажет. Но ответила, не колеблясь:

— Нет. Ни к чему. Ничего не поправишь, Алешка… Езжай один. У тебя всё впереди.

«Потерять. Потерять такую — вот что впереди… Или уже позади?» — соображал Алексей, часто глотая дым из папиросы.

— И еще, — сказала она. — Чтобы все было ясно между нами. Только ты, ради бога, не засмейся… Я тебя одного любила. И люблю. И буду. Слышишь?

Они опять засияли и стали шире — большущие, светлые даже в темноте глаза.

Из-за угла выполз крутодугий, ворчливый трамвай без прицепа. Замер, будто споткнулся о стык. Нетерпеливо звякнул.

— До свиданья, Алеша…

Таня резко повернулась и побежала к вагону.

Алексей видел, как она успела вскочить на подножку, отвернулась, чтобы не смотреть, от окна, раскрыла сумочку и протянула кондукторше монету.

Набирая скорость, трамвай ушел.

Алексей Деннов сосредоточенно докурил папиросу и швырнул окурок в воду.

2

Паспорт новенький. С гознаковским, денежным хрустом пролистываются страницы.

«Действителен… Гогот Борис Борисович… 1928-й… выдан… номер…» Фотокарточка владельца: гривка на лбу, глаза лучатся трогательной чистотой, выражают сыновнюю любовь к сотрудникам паспортного стола и вообще — к милиции.

— Свежий документец. Приятно в руки взять, — хвалит товарищ Сугубов.

Затем переводит взгляд с фотокарточки на владельца. Гривка на месте. И глаза по-прежнему выражают любовь, только теперь к нему, товарищу Сугубову, а в его лице — ко всей системе организованного набора рабочей силы.

— Трудовая книжка? — мягко интересуется товарищ Сугубов.

Тот, конечно, разводит руками:

— Нету.

И еще улыбается, стервец.

Для товарища Сугубова, уполномоченного областного управления оргнабора, вопрос ясен вполне. Подобных типов он немало встречал на своем веку.

Все просто и увлекательно, как сказка про белого бычка.

Человек вербуется, предположим, на Дальний Восток, ловить рыбу лососевых пород. Ему выдают аванс, покупают плацкартный билет, ставят в паспорте штампик «Принят на работу туда-то» и — счастливо доехать!

Прибыв на место, человек получает подъемные в размере, предусмотренном договором, прилежно изучает правила техники безопасности, садится в поезд (желательно ночью) и отбывает в неизвестном направлении. Затем он избавляется от паспорта, сунув его, например, в печку. Обращается в милицию и, уплатив положенные сто рублей штрафа за утерю паспорта, получает новый — уже без штампика. Подытожив сальдо в свою пользу, человек опять отправляется в отдел оргнабора (разумеется, в другой)…

Да, товарищу Сугубову отлично известны все эти ходы-выходы.

«Значит, обмануть хочется?» — прищуренным взглядом спрашивает товарищ Сугубов и постукивает карандашиком, поставленным торчком.

«Хочется», — признается встречный взгляд.

«А если взять тебя сейчас за холку, и знаешь — куда?»

«Куда?»

Здесь, однако, ход мыслей товарища Сугубова принимает несколько отвлеченное направление.

Два дня назад ему переслали специальное письмо комбината «Севергаз» — одного из постоянных клиентов областного управления оргнабора. «Севергаз» просит ускорить вербовку рабочей силы. Но, подтверждая особые льготы для поступающих на работу — двойные подъемные, двойные ставки, двойной отпуск, — комбинат ставит особые условия, с которыми просит знакомить нанимающихся.

Письмо из комбината «Севергаз» лежит в столе товарища Сугубова. На столе лежит чистый лист бумаги, и он постукивает по нему карандашиком уже плашмя.

— Трудовой книжки, значит, не имеется? — снова спрашивает Сугубов. И, понимающе кивнув головой, объявляет: — «Севергаз». Устраивает?

Судя по искоркам, метнувшимся в глазах Гогота Бориса Борисовича, его все устраивает. Но, солидности ради, он осведомляется:

— Это где же? Якутия?

— Коми АССР, — твердо сообщает парень, сидящий поодаль, у окна.

Сугубов мгновенно переносит прищур на парня. Рыжий парень, абсолютно рыжий, а также рябой и губастый. Рослый и значительный в плечах.

— А вам что, случалось бывать в Коми республике?

— Был случай. Три года провел.

— По какой статье? — живо интересуется товарищ Сугубов.

— А вот я анкету заполнять буду — прочтешь! — без особого дружелюбия переходит на «ты» парень.

Он тяжело ерзает на стуле, оглядывается и багровеет — настолько возмутила парня проницательность уполномоченного по оргнабору.

Но Сугубов не обижается:

— В «Севергаз» не имеете желания?

— А что? Могу. Места очень приличные. Город большой, на железной дороге… Зря я там сразу работать не остался.

— Фамилия?

— Бобро Степан Петрович.

Две птички появляются на бумаге.

День выдался, несомненно, удачный. В комнату то и дело, стучась и без стука, входят люди. Осмотревшись, рассаживаются. Уже по комнате плывут синие завитки табачного дыма и соседские разговоры:

— Какой «Севергаз»? Не слыхал…

— В двойном размере? А не врет?

— Далеконько все же…

— Свояк поехал, не жалуется…

— Баб, говорят, там нисколько нету.

— Ну, этих, положим, везде избыток.

— Жильем-то как — обеспечивают?..

— Да, и двойной отпуск, — погромче, для всех, беседует с очередным посетителем Сугубов. — Вот здесь распишитесь… Бланочек? Пожалуйста…

Алексей Деннов сидел и ожидал своей очереди. Ожидал, вертя в руках фуражку. На околыше фуражки выделялся пятиугольник повыцветшего бархата — там раньше была красная звезда. Теперь нету: штатским она не положена. Латунные пуговки по бокам потускнели, а одна даже позеленела с краю. Алексей поглядел на рукав — и там пуговицы имели померкший, окисленный вид.

«Черт, всего две недели из армии, а до чего опустился…»

И он тотчас решил принять меры. Вынул из кармана дощечку с прорезью посредине, в прорезь продел пуговицу. Из другого кармана достал зубную щетку без ручки с густо-зеленой щетиной, вымазанной особой мазью, известной только ювелирам и солдатам: «крокус» называется. И стал этой щеткой драить пуговицы. Одна за другой вспыхивали они солнечным, фанфарным блеском.

— До чего интересно!

Алексей повернул голову. Рядом с ним, оказывается, сидит девушка и наблюдает от нечего делать, как он драит пуговицы. Смуглая, с темными, очень густыми даже на вид волосами. Так себе девушка — толстопятенькая.

Алексей, конечно, ей ничего не ответил, только яростней деранул щеткой по пуговице. Пуговица оторвалась и покатилась.

Девушка тихо засмеялась. Первая успела нагнуться, подала пуговицу Алексею.

Но Алексей не смутился. Солдата ничем не смутишь: он тут же перевернул фуражку вверх дном и оттуда извлек иголку с ниткой. И стал пришивать.

Пуговица как на грех отскочила от рукава, и пришивать ее, не снимая гимнастерки, было несподручно. А снимать гимнастерку в такой обстановке Алексей не решился.

— Дай-ка, — сказала маленькая девушка и отняла у Алексея иголку вместе с ниткой. От нитки она тут же оторвала кусочек и стала совать его Алексею в зубы.

— Зачем это? — удивился Алексей.

— Чтобы память не зашить, — объяснила ему девушка. — Примета такая, когда на человеке зашиваешь.

«Вот еще ерунда», — подумал Алексей. Но нитку она ему все же в зубы затолкала. Так он и сидел с ниткой во рту, пока эта толстопятенькая пришивала ему пуговицу.

А тут как раз подходит его черед беседовать с уполномоченным.

— Я вас приветствую! — приветствует Алексея товарищ Сугубов, отрадно улыбается и даже слегка отделяется от стула — тянет совочком ладонь: — Если не ошибаюсь, демобилизованный воин?

— Так точно.

Алексей отвечает по-военному. Но уже без той армейской звонкости, а с той штатской глуховатостью, с которой говорят «так точно» или «здравия желаю» уволенные в запас. Долго еще говорят.

— Рад, рад, — говорит товарищ Сугубов. — Наш золотой фонд! Позвольте документик…

Изучает. Вроде нравятся ему бумаги Алексея Деннова. Спрашивает сладостно:

— Что же вы пожелаете? Может быть, «Севергаз»?

— Дело вот в чем, — говорит ему Алексей. — Куда — это мне неважно. Я служил в танковых войсках, механиком по ремонту. Дизеля… Мне главное, чтобы по этой же специальности. Или мотористом.

— Тогда вам есть прямой смысл ехать в «Севергаз», — восклицает товарищ Сугубов. — Это же целый комбинат, там всяких моторов — боже ты мой!..

— Мало ли что — комбинат, — замечает Алексей. — Бывает и хлебокомбинат. А вы мне толком скажите, если вас посадили тут людей нанимать, какая работа? Например, есть ли там дизельные установки?

Сугубов чешет пониже затылка, лезет в ящик, где лежит у него специальное письмо из комбината «Севергаз»: нет ли там чего на этот счет? Но затем передумывает и ящик запихивает обратно.

— Ну, если не хотите в Коми АССР, — говорит он Алексею, — могу вам предложить Красноярский край.

В это время рыжий парень Степан Бобро, который сидит неподалеку и излагает в анкете свою запятнанную биографию, отрывается от этого скучного дела и вмешивается в разговор:

— На что тебе, солдат, Краснодарский край? Если ты дизелист по профессии, то тебе самое место в комбинате «Севергаз», который помещается в Коми республике. Потому что там газ добывают из-под земли. Землю для этого насквозь буровят. А чем? Турбиной. А турбину чем? Насосом. А насос благодаря чему — смекаешь?.. Там такие, солдат, дизеля — «Шкода», в Чехословакии их покупают. Сила!

Алексей удовлетворенно кивает головой. Сугубову же говорит:

— Ладно. Оформляйте в «Севергаз». Только в бумаге прямо запишите: дизелистом. Чтобы без всяких недоразумений было.

Тогда товарищ Сугубов кидает карандаш в стаканчик, страдальчески кривится:

— Дорогой вы мой человек! Я бы вас со всей душой и дизелистом назначил, и токарем, и даже начальником отдела кадров. Но я же, поймите, не имею таких прав: я набираю людей для предприятия, а кого куда и по каким должностям — это на месте разберутся… Вам только что человек все объяснил, как и почему, и насчет дизелей коснулся. А мы тут будем рядиться, как на базаре, заниматься несвойственными функциями… Прямо даже стыдно так поступать демобилизованному воину Советской Армии.

Не то, чтобы Алексею становится очень стыдно, но он замечает, что все в комнате этому разговору уделяют внимание.

И, может, ему, этому уполномоченному, на самом деле не дано такого права — разбираться кого на какую работу.

Главное, что рыжему парню известно — дизеля там имеются.

— Давайте пишите, — говорит Алексей Деннов уполномоченному.

Уполномоченный пишет. Левой рукой. Левша, наверное.

После Алексея к столу подходит та самая девушка, толстопятенькая, с очень густыми волосами, которая сидела рядом с ним и пришивала пуговицу.

— Ворошиловградская, Евдокия Климентовна, — заявляет она.

Алексей даже глаза выпучил, услышав эту фамилию. Он как-то не представлял себе, что у такой маленькой девушки может быть такая большая и такая торжественная, как строевой марш, фамилия. И что такие фамилии вообще бывают на свете.

Еще сильнее он удивляется, когда эта девушка, не дав уполномоченному даже рта раскрыть, говорит:

— В «Севергаз».

И при этом она слегка поворачивает голову в сторону Алексея, улыбается ему…

Бывает, конечно.

— Прошу внимания, — говорит товарищ Сугубов, постучав карандашиком по графину с желтой водой. — Тем, кто оформляется в «Севергаз», необходимо пройти медицинскую комиссию, согласно правилам оргнабора, подвергнуться авансированию, получить проездные билеты… Минуточку, товарищи, вопросы потом!

В поте лица своего трудился в этот день товарищ Сугубов.

Правда, без пяти минут шесть, уже намереваясь идти домой, он вдруг вспомнил, что позабыл ознакомить нанимавшихся людей со специальным письмом комбината «Севергаз» об условиях найма.

Однако в этакой горячке всего, конечно, не упомнишь.

Зато на листе бумаги, который товарищ Сугубов кладет в папку, выстроились столбиком двадцать четыре фамилии. Возле каждой фамилии — птичка.

3

Им всем выпала дальняя дорога. Они уже были попутчиками. А попутчики, как известно, быстро знакомятся друг с другом.

Так что на медицинскую комиссию отправились вчетвером — Алексей Деннов, Борис Гогот, Степан Бобро и Марка Кирюшкин. У Марки — жемчужные зубы. Он цыган.

Только до комиссии решили сходить в баню. Собираясь к врачам, люди всегда ходят в баню, и врачи должны это ценить.

Баня в городе была единственная и поэтому именовалась во множественном числе — «Бани». А может, так и положено.

Еще не в предбаннике, а там, где торгуют билетами и мылом, произошел инцидент.

Алексей, Гогот и Марка купили билеты по рублю. А Бобро Степан пригнулся к окошечку, протянул десятку и сказал:

— Давайте самый дорогой…

— Душ? Ванну? — спросила кассирша.

— Мне, чтобы… отдельный кабинет.

Пораженные Деннов, Гогот и Марка разинули рты. А Степан, червонный, как вареный рак или будто уже из бани, прикупил кусок мыла и пошел налево. Им же было направо.

— Артист! — ругнулся Гогот.

Мылись обстоятельно. С вениками. В просветах между клубами пара сверкали жемчужные зубы Марки-цыгана:

— А, как хорошо… — с акцентом восхищался он. — Первый раз так хорошо. Я в бане первый раз.

— Ну? — удивился Алексей. — А раньше как же мылся?

— А я не мылся. В таборе не моются. Так живут.

Зубы Марки улыбались (они всегда улыбались), а глаза тосковали. Тосковали они, однако, не из-за того, что жалко стало Марке покинутого табора.

— Все равно найдет меня Барон. Найдет… Обязательно убьет. Он уже убивал, когда уходили.

— В Коми АССР не найдет. Далеко, — успокоил Алексей.

— Далеко? — сияли зубы Марки. — Мы там уже сто раз бывали. Ковры продавать ездили. Там ковры любят, деньги есть. Там на коврах заработать можно.

— А ты зарабатывал? — спросил Гогот, глазея сквозь клочья мыла.

— Много зарабатывал.

— Зачем же ушел? Закона испугался?

— Я не испугался. У Барона нож — страшнее закона… Я везде ездил, видел, как живут люди. Я тоже как люди жить хочу. В школе не учился — буду, в баню не ходил — каждый день буду ходить…

Снова сверкнула тоскливая улыбка Марки:

— Не люблю табора. Наверное, я не цыган… Наверное, украли меня.

— Отмоешься — посмотрим, — захохотал Гогот.

В поликлинике их разлучили, выдав номерки к разным врачам, чтобы не стоять в очереди друг за другом.

Сначала по спине Алексея стучал терапевт, потом по коленке — невропатолог, а глазник заставил читать на плакате разные буквы, сперва большие, потом маленькие. Алексей все угадал, а напоследок через всю комнату прочел глазнику, в какой типографии отпечатали ему эту хитрую грамоту для очкариков.

В кабинете рентгеноскопии была непроглядная темень.

— А вы раздевайтесь, молодой человек, — веселым тенорком сказала темень Алексею.

Когда Алексей разделся, она же, эта темень, взяла его вежливо за локоток и запихнула промеж двух железных досок, будто в бутерброд.

— Так. Посмотрим, чем вы дышите… Вздохните…

Потом уже, когда Алексей оттуда вылез, в углу зажегся малиновый фонарик, и он увидел, как малиновая рука, шутя-играя, нарисовала на листочке бумаги типовые легкие, а сбоку разъяснение — что и как.

— Одевайтесь. Следующий…

Пока Алексей одевался, следующего тоже запихали в бутерброд. Бело засветился экран, а на экране показались солидно отдувающиеся ребра, весело трепещущее сердце.

— Так… Так… — сказал тенорок. — Так, так… Странно… Послушайте, больной, у вас там ничего не висит — ниже левой ключицы?

— Я не больной, — обиженно ответили из бутерброда. — И нигде у меня не висит.

— Странно… Не понимаю! — воскликнул тенорок и шагнул куда-то к стене.

Вспыхнул верхний, обыкновенный свет. Алексей, сожмурившись от этого света, увидел тонкого старичка с белыми волосиками над ушами — доктора.

А из бутерброда, потрясая механизмы, вылез Степан Бобро. Голый по пояс.

Но голый или нет — сказать было трудно, поскольку от шеи до пупа он был сплошь разрисован синевато-черными изображениями. Там был огромный орел, уносящий в облака женщину. Был просто женский портрет с косыми глазами. Затем заходящее солнце, трехтрубный крейсер и буханка хлеба — на уровне желудка. Между картинками вкось и вкривь — различные надписи, в частности «Не забуду мать родную» и «Мне в жизни счастья нет».

— Да-а… — тихо, с уважением протянул доктор. — Изумительно. Скажите, пожалуйста, а где это вас так?

— Знаете, папаша, вас тут назначили людей изнутри смотреть. Верно? А не снаружи. Вот и смотрите, что у меня внутри…

Степан уже заметил, кроме доктора, еще и Алексея, и наливался краской. В краске тонуло заходящее солнце, трехтрубный крейсер и орел со своей добычей.

— Извините, — сказал доктор. — Но это поразительно… Вам не доводилось читать «Илиаду»? Там есть отличная глава, посвященная щиту Ахилла. Целая глава перечисляет все, что изображено на щите. Однако Гомер…

— Вы, папаша, — перебил его Степан Бобро, — лучше бы объяснили как врач: снимается это чем-нибудь или уже в гроб так ложиться?

— Право, боюсь утверждать, — доктор взял себя одной рукой за подбородок, а другой эту руку подпер. — Разве только врачебная косметика, если и она не отступит… А вы, молодой человек, почему до сих пор здесь?

Это уже относилось к Алексею, и он послушно вышел. На скамейке, у двери кабинета, сидели человек десять, и все они враз загалдели:

— Один выкарабкался… Три часа сидел… А второй еще сидит…

— Там особенный случай, — объяснил Алексей. — Редкий очень в медицине. Изучают.

И стал дожидаться Степана Бобро.

Вскоре дверь отворилась, оттуда вышел Степан, а за ним показался тонкий доктор. Он, почтительно кланяюсь, стал пожимать Степану руку:

— «Илиаду» вы все-таки прочтите. Непременно.

— Ладно, — пообещал Степан.

— Желаю вам всего наилучшего. Следующий…

— Пойдем, что ли, — сказал Степан Алексею.

Там, у выхода из поликлиники, в скверике, сидела та самая девушка, с очень густыми волосами, которая пришивала пуговицу. Сидела, покачивая смуглой ногой в желтом носочке. Она улыбнулась Алексею, как только его увидела, издали. Ему одному, как будто не видела, что Алексей не один, а со Степаном Бобро.

— Только отмучились? А я уже давно…

И, как ни в чем не бывало, пошла рядом. С Алексеевой стороны.

Они уже были попутчиками. А попутчики, как известно, быстро знакомятся друг с другом.

— Вы, извиняюсь, здешняя или с района? — заинтересовался Степан, высматривая сбоку девушку.

Но девушка обернулась к Алексею:

— У тебя билет в какой вагон?

— Так ведь всем в третий выдали, — ответил он.

Степан же шумно понюхал воздух и сказал:

— Тепло. Бабье лето. На Севере оно тоже, между прочим, бывает.

— А ты валенки купил? — спросила Алексея девушка. — Надо купить. Там, говорят, за зиму две пары сносишь.

— Ну, до свиданья, — сказал Степан Бобро. — Мне в этот переулок сворачивать.

И свернул в тупик.

— Не спрашиваешь, а меня зовут Дусей, — сказала девушка. — Тебя, знаю, Алешей.

— Фамилия у тебя какая-то удивительная, — усмехнулся Алексей. — Ворошиловградская!

— Ничего удивительного, — сказала Дуся. — Я же детдомовская. Меня в детдом из Ворошиловграда привезли: война была. Что меня Дусей звать, я тогда уже знала. А фамилию не знала. Никто не знал — у меня погибли все. Мне и записали в метрику — Ворошиловградская. А отчество — Климентовна, по Клименту Ефремовичу. Понял?

— Все равно удивительная, — сказал Алексей. Но уже не усмехнулся.

Они теперь шли по той самой Кооперативной улице, где позавчера еще Алексей шел с Татьяной. С Таней.

Шли мимо витрин с помидорами и тыквами, мимо окон и подворотен. Только на улице было не темно, как тогда, а светло, и не было гуляющих: рабочее время.

«Вот как. Оказывается — очень просто, — подумал вдруг Алексей. — То с одной шел по этой улице, а теперь с другой. И ничего страшного».

Они поравнялись с кинотеатром. Окошко кассы было открыто, вход тоже открыт, никто не спрашивал лишнего билетика. Только несколько мальчишек при портфелях сидели на ступеньках с разочарованным видом.

— Зайдем? Напоследок? — предложила Дуся.

Будто они уже много раз вместе ходили в это кино. Или как будто там, куда они едут, не видать им больше ни одной кинокартины.

В почти пустом зале, с красными пожарными табличками над дверьми, они сперва смотрели журнал.

Показывали электростанцию, буровые вышки в тайге (может быть, те самые, где придется им работать?), а потом колхозную ферму: множество мордастых свиней, обрадованных тем, что их будут показывать в кино, ринулись к длинным корытам и, толкаясь, тряся ушами, стали поедать комбинированные корма.

— Кушать хочется, — вздохнула Дуся. — Надо было в столовую зайти…

Картина оказалась интересной. Про милицию. Они сначала подумали не на того парня, на которого следует, а потом разобрались, выпустили и посадили другого, какого следует. Первый же парень тогда записался в бригадмильцы. И женился на одной хорошей девушке.

— Счастливые, — снова вздохнула Дуся, когда парень-бригадмилец под конец стал взасос целоваться с этой хорошей девушкой.

После кино Алексей и Дуся заходили в столовую. Дуся настрого приказала Алексею сидеть за столом, а сама его обслуживала. Принесла хлеб, вилки и две порции гуляша. Хлопотала, будто у себя дома кормила дорогого гостя. Даже спросила:

— Вкусно?

Забрели они и в парк. Там аллеи шуршали опавшей листвой. Холодными каплями брызгался фонтан. Духовой оркестр играл длинные вальсы.

Но они ушли подальше от музыки, в самую глубину, где и фонарей не было. А скамейки были.

Посидели там, разговаривая о разном. О дороге, например.

— Где это ты извозился? — спросила вдруг Дуся. — Давай почищу — мел…

И стала тереть ладонью рукав Алексеевой гимнастерки.

Алексей пригляделся к рукаву, засмеялся, отстранил ее ладонь:

— Какой мел? Это же от луны…

И верно: это луна, процеженная ветками старых, облезлых дубов, роняла свет, пятная землю, скамьи, одежду.

Она легко рассекала бегущие пернатые облака. Она была уже по-осеннему зелена и студена.

Запрокинув головы, Алексей и Дуся смотрели на луну.

Завтра им уезжать.

4

— По какой области едем? — спросил Гогот. — Вологодская?

— Нет, уже Архангельская, — ответил Степан Бобро.

— И у них, значит, дождь…

Алексей Деннов досадливо задернул шелковую занавеску с ведомственными вензелями «МПС».

Потому что уже вторые сутки за окном вагона виднелись лишь потоки воды. Вторые сутки поезд шел в дожде.

От скуки Алексей, Степан и Гогот уже в который раз отправились бродить по вагону. Добро, купе в вагоне незакрытые: ходи и смотри, как живут в дороге люди.

Люди жили по-разному. Иные все время спали, иные все время закусывали, иные вели долгие беседы.

Олежка, пассажир дошкольного возраста, сынок Ивановых, тоже едущих в «Севергаз», докучал и спящим, и закусывающим, и беседующим. Озорной такой парнишка.

Сам Иванов, собираясь бриться, повесил на крючок широкий точильный ремень и шлепал по нему опасной бритвой. Шлепал и косился на Олежкино озорство, приговаривая:

— А вот я сейчас наточу ремень!.. Наточу и всыплю кому следует…

— Не всыплешь, небось, — хорохорился Олежка. — О, дядя Степа пришел!

Дядя Степа — Степан Бобро — сажал мальчишку на ладонь и поднимал к самому потолку. Олежка умолкал от страха.

— Урόните, — беспокоилась Иванова.

— Не уроню, — успокаивал Степан и ронял мальчишку себе на грудь. Мальчишка весело визжал, обрывал Степану уши и требовал: — А ну, еще!

— Наточу ремень — и всыплю, — обещал Иванов.

Дуся Ворошиловградская, свесив с полки свою густоволосую голову, долго смотрела на эту возню, на Олежку, а потом вздохнула:

— Мне бы такого… Только девочку.

Гогот подмигнул Алексею. А Степан Бобро зарделся как маков цвет и сказал, обращаясь к Дусе:

— Тоже, значит, детей обожаете?

— Не ваше дело, — ответила Дуся. И улыбнулась Алексею.

В соседнем купе беспрерывно звенел властный женский голос. Он принадлежал Рытатуевой — могучей тетке в цветастой шали. Ей же принадлежал смирный и щуплый, в полосатой сатиновой рубашечке мужчина, Рытатуев. Именно он завербовался в «Севергаз». Рытатуиха же ехала на правах домохозяйки. Его хозяйки.

На столике содрогалась бутылка водки. Рядом — ломоть розового сала, ржаной хлеб. Рытатуева наливала себе стаканчик, мужу — полстаканчика. Тот выпивал, утирал губы вышитым платочком и снова сидел смирно. Рытатуиха же, после стаканчика, крякала молодецки, закусывала розовым салом, никого больше не угощала, зато услаждала все купе речами:

— Я и говорю: выгодней всего — поросятами жить… Мы, к примеру, поросятами жили. Парочку откормим, заколем — на базар. Опять заведем парочку… А теперь, как положили налог, выгоды нету. Вот мы и решили на Север переехать. На Севере разрешается. Не кладут налога… Нехай мой в какое-нибудь производство поступает, а я поросятами займусь. На, Ванечка, выпей…

Ивану — полстаканчика, себе — стаканчик.

После этого стаканчика Рытатуева сомлела, отвалилась к стене и завела частушку:

Горе, горе, муж — Егорий,

Хоть бы худенький Иван…

Себе же самой ответила:

У меня вот муж Иван —

Не дай, господи, и вам…

Сама же подавилась от смеха:

— Ей право, второго Ивана за свой век изнашиваю!.. Первый муж у меня тоже Иваном был. Раком извелся — помер. А этот Иван у меня — второй. Ты, Ванечка, больше не пей… Хилый он, — разъяснила Рытатуева. — Сто грамм выпьет — целый день пьяный. Проснется с похмелья, воды попьет — опять пьяный.

Иван Второй внимательно слушал жену, часто моргая. А жена налила себе еще стаканчик, розовым салом закусила.

— Может, сходим пообедаем? — посмотрев на все это, сказал Степан Бобро Алексею.

Гогот тоже пошел с ними.

В вагоне-ресторане было людно, однако свободный столик нашли. Бобро вслух, с выражением прочел меню и, после долгих сомнений, заказал половину всего, что было там обозначено.

Алексей протестовать не стал. Не каждый день рассиживаются они по ресторанам.

А Борис Гогот сказал официанту:

— Яичницу. Отдельно мне посчитайте.

Когда же официант все записал, как ему говорили, и ушел на кухню, Гогот усмехнулся:

— Это разве ресторан? В ресторане оркестр должен быть. И туда с девочками ходить надо. Чтоб не зря деньги тратить… Между прочим, — снова подмигнул он Алексею, — ты с этой, коротенькой, не стесняйся: порядочные дома сидят — женихов ждут, а не по свету за ними гоняются.

— У нее нету дома, — возразил Алексей. — Сирота.

— С тебя и спрос меньше.

Когда Гогот за свою яичницу заплатил и пошел вон из ресторана, Степан тяжело посмотрел ему вслед и сказал:

— Такой он… предпоследняя сволочь.

Официант принес две никелированные кастрюльки с дымящейся солянкой. Поверху в сметане плавали тощие колесики лимона — одни спицы да обод. Однако все равно солянка была вкусная, забористая. Она еще потому была очень вкусной, что нет вкуснее той еды, которая в движении: когда дробно позвякивает ложка о край кастрюльки и еле-еле плещется в бокале ясное пиво.

— Ты по какой специальности собираешься работать? — спросил Алексей.

— А я не знаю… Придется новую изучать. Или — в разнорабочие.

— Не имеешь разве?

Бобро сдвинул белесые невидные свои брови:

— Я не имею?.. Первого класса шофер. Водитель.

— Чего же?

Степан медленно покачал головой. Налил в рюмку. И Алексею. Они выпили и запили пивом. На поворотах вагон заносило, бутылки кренились. Официанты хватались за столы.

Наверху в репродукторе уже давно вели разговор Тарапунька со Штепселем. Но слышно их было плохо из-за стука колес, из-за плотного шороха дождя по крыше. Будто еще двое людей ведут интересную беседу за соседним столиком.

Некоторые от водки багровеют. А Степан Бобро бледнел. Явственней проступали веснушки, проступали под кожей широкие скулы.

— Я ведь за то и попал. По шоферской судьбе… Ты, небось, подумал — ворюга? Подумал? Говори…

— Ничего я не думал, — уклонился Алексей.

— Девочку я убил. Машиной. Насмерть убил.

Степан сторожил взглядом лицо Алексея. И, должно быть, не туда Алексей отвел глаза — Бобро уставился на бутылку, постучал ногтем по стеклу:

— Из-за этого? Нет. Трезвый был. Только из гаража выехал… А она через дорогу. Тормознуть не успел… Так… Потом ее мать на суде выступала, учительница: оправдать просила. Плачет — и просит… Три года мне дали.

Степан стал смотреть в окно.

По окну — с той стороны — змеились и дрожали вместе с вагоном струйки. А дальше хлестал отвесный дождь. Полая осенняя вода лилась с сумеречного неба. Кюветы почти до краев налиты водой. Мокрые, по-собачьи взъерошенные елки уткнулись в воду лапами: никуда не убежать, нет на этом свете сухого места. За ними клубился сырой туман, похожий на тучу.

— Три года. Ну, я и обжаловать не стал. Насмерть ведь… Сидел честно. Работал. Только всякой грязи порядочно набрался. Какую отмоешь, а какую… видал у доктора, что на мне нарисовано? Так это в первый месяц, с горя. И не то, чтобы с горя — уговаривали очень. С ножом… Там, брат, всякие мастера есть. У них, я думаю, цель — побольше переметить, чтобы с этой метой ты навсегда, по рукам и ногам, ихний…

Усмехнулся. И тут же нахмурился:

— Только за руль я больше не сяду. Никогда.

Глотнул холодного пива. Глаза прикрыл веснушчатыми веками. Помолчал.

— А та девочка… У нее косички были.

«Напьется», — предположил Алексей. И позвал: — Сколько с нас?

Прошли через три вагона. В четвертом, своем, в тамбуре стояла Дуся, смотрела в окно.

Алексей хотел мимо пройти: не отставать же от товарища, с которым только что вели разговор по душам. Степан же, наоборот, увидев Дусю, стал топтаться в тамбуре.

А Дуся повернулась к Алексею и сказала:

— Постоим здесь, Алеша? Посмотрим в окно.

Степан покорно вышел.

Смотрели в окно. В нем ничего не было видно, кроме темноты. Кроме потоков дождя.

Здесь, в тамбуре, да и в самом вагоне к ночи появлялся крепкий холод. Не топили, потому что еще был сентябрь. Но сентябрь не везде одинаковый. Поезд шел прямиком на Север.

— Зябко, — поежилась Дуся и прижалась плечом к Алексею.

Возможно, ей самой и было зябко, но сквозь рукав гимнастерки, сквозь полушерстяной рукав темного ее платья Алексей ощутил живое, греющее тепло.

Он решился и обнял круглые Дусины плечи одной рукой. При этом Алексей внимательно вглядывался в темное окно, вроде он даже представления не имеет, не знает, что делает его левая рука, будто она — сама по себе. Он рассчитывал, что Дуся, по извечному девичьему обыкновению, тоже сделает вид, что ничего не произошло, даже вот не заметит, что ее обняла какая-то несмелая рука: до того интересно за окном.

Но Дуся заметила сразу. Сразу повернулась к Алексею и всем своим коротеньким, плотным, теплым телом прильнула к нему. Забросила руки за его шею, прикрыла глаза…

Поцелуи были очень протяжные, долгие настолько, что хватало времени прислушаться к ходу поезда, к шороху дождя на крыше. Можно было даже думать.

Алексей, например, подумал: «Вот — было время, когда я обнимал, целовал Таню. Любил ее. А теперь — вот эту. Уже ее люблю. Значит, ничего страшного. Все очень просто и замечательно».

Было замечательно. Он осторожно гладил Дусины волосы, чувствуя ладонью, до чего они густы и упруги. Потом выяснилось, что щеки у нее и шея даже на ощупь — смуглые. Особенно радостно было Алексею, что так близко, так безраздельно прижалась к нему девушка, ладная и теплая, сразу — своя. И он снова безошибочно находил ее губы.

«А может, все это — спьяна? — вдруг испугался Алексей. — Все-таки выпили со Степаном граммов по триста…»

Алексей отстранился.

Дуся, как видно, на это не обиделась или же сама решила, что нужно передохнуть. Только руку она оставила на его шее.

— Знаешь, Алеша, если ты хочешь, как приедем — распишемся.

— Можно и погодить. Приспичило? — сгрубил Алексей. Сразу вспомнил сказанные Борисом Гоготом слова: «Порядочные дома сидят — женихов ждут…»

Дуся опять не обиделась, но руку с его шеи убрала, облокотилась на поручни окна.

— Дурак ты, — миролюбиво сказала Дуся. — Совсем не приспичило. А замуж мне и вправду очень хочется выйти…

Сказала она убежденно и будто даже с гордостью.

— У меня ведь своей семьи никогда не было. Была — только я не помню. Даже мамы не помню. Войну помню, а маму — нет. И никакой фотокарточки не осталось… У тебя и отец и мать есть, так что тебе трудно понять. А у меня никого никогда не было…

Тут она спохватилась, наморщила лоб, заговорила горячо:

— Нет, опять не поймешь… У нас, в детдоме, очень хорошая жизнь была. Может быть, некоторым детям в своей семье куда хуже живется, чем нам, детдомовцам. Воспитательницы, учителя — они как родные. Им даже и нельзя быть не как родным — такая работа. А подружек выбирай любую. Можешь какую хочешь выбрать и считай, что сестра… У нас, в детдоме, очень хорошо было, Алеша!

Она помолчала, улыбаясь своим воспоминаниям. Потом улыбка сошла:

— Но все равно это не своя семья. Все-таки каждый там понимает, что нет у него того, что у других есть. Родных нет. Совсем родных, понимаешь? Ну вот… А если пожениться, тогда семья получится. Родная, своя собственная…

— Ясно, — кивнул головой Алексей. Одобрительно кивнул.

И Дуся опять улыбнулась, обрадованная тем, что сумела так толково объяснить.

— Еще мне очень хочется, чтобы была своя комната. Наша… Пускай даже поначалу мебель самая ерундовая, но если всяких салфеток понавешать — у меня с собой полчемодана всяких вышивок — и если абажур повесить, разные коврики — получится очень хорошо! И пусть каждый день гости приходят — стряпать я тоже умею, нас там учили. Пусть приходят, верно?

— Пусть, — пожал плечами Алексей.

Тут Дуся запнулась, в смущении помедлила, но закончила уверенно и смело:

— А вместе спать, наверное, тоже приятно!

Алексей почувствовал при этих словах, как душа его, оробев, юркнула в пятки, но он тут же сгреб руками плотные Дусины плечи и опять, вслепую, отыскал губами ее губы.

И прозрел лишь тогда, когда щелкнула приглушенно ручка двери. В тамбур с бледным фонарем вошел старичок проводник. Он, должно быть, все видел, потому что притворился, будто ничего не замечает, озабоченно покашлял и сказал:

— К Котласу подъезжаем…

Он-то знал, что им ехать не до Котласа.

5

Посреди ночи прибыл поезд на ту всем известную и очень глупую станцию Березай, где, кому надо, приходится вылезать.

Вылезать, моргая заспанными глазами, спотыкаясь о чужие чемоданы и мешки. Вылезать — и под проливной дождь…

Дождь лил отвесно, крупными и частыми струями. Сразу же капли воды, отыскав нужную лазейку, скользнули за воротник Алексея, сплошной завесой потекла вода с козырька фуражки, захлюпало в сапогах.

Но даже сквозь мутную, зыбкую сетку дождя можно было увидеть: в три грани изломалась плоская гора (четвертая грань, вероятно, позади). А в котловине — влажная россыпь огней. Богатая россыпь. Легко повисли цепи уличных фонарей. Разноцветье окон: оранжевых, зеленых, желтых — жилые дома. Замысловатое нагромождение всевозможного света — заводы. Там же полыхает мгновеньями тонкая голубизна электросварки…

Могучее зарево встает над котловиной. Город.

От этого зарева и душе, и ногам теплее. Ведь радость остаться сухим — ничто перед возможностью обсушиться.

— Красиво-то как! — ахнула оказавшаяся, конечно, рядом Дуся. — Вроде елки. Я бы тут всю жизнь прожила. А ты?

— Поживем — увидим. Что ли тут всегда с неба льет? Вон лужи какие — море…

— Я уж вся сырая, — выбила зубами четкую дробь Дуся. — Зачем мы никуда не идем?

— А куда идти — знаешь?

Но от станционного здания уже торопились к ним люди в сверкающих кожанках. А может быть, и не в кожанках — просто вымочило их с ног до головы, до блеска.

— Здравствуйте, товарищи! — бодро поприветствовал их передний — видать, главный, но еще молодой. — Хорошо ли ехали?

Каждому по очереди взялся пожимать руки. А потом, когда плотнее обступили его, заговорил по-деловому:

— Значит, так. Работать вы все будете на Джегоре. Машины ждут. Чтобы зря не мокнуть, грузите вещи и — в путь. Подробности на месте.

— Это где же — Джегор? — озадаченно спросил из-за чьих-то голов старожил здешних мест Степан Бобро.

— Не близко. Двести сорок километров. Дорога скверная, но к утру будете.

Дождь громко шелестел по размытой земле. Потом к его монотонному шелесту прибавился растущий, смущенный гул голосов.

— Что за такой Джегор?

— Двести сорок километров — это же назад почти полпути…

— Знать не знаем: мы в «Севергаз» вербовались! — зазвенел голос Рытатуевой.

— Товарищи, — с легкой досадой, но вроде бы не очень удивляясь возникшим словопрениям, снова стал говорить молодой, главный. — Джегор — это и есть ныне район основной деятельности нашего комбината. Люди нужны именно там, а не в другом месте. В оргнаборе вас предупреждали…

— Ничего не предупреждали!

Зашумели. Стало вдруг слышно: спросонья заплакал Олежка у отца на руках. Намок, должно быть.

Главного будто стеганули — вскинулся:

— Кто здесь с детьми?

Ивановы протискались вперед. Олежка так же внезапно замолк.

— В пункте оргнабора знали, что вы едете с ребенком?

— Говорил…

— Черт знает что! — выругался главный.

Оглянулся на своих спутников — досказал им остальное глазами. Потом Иванову:

— Идите к вокзалу, там стоит «Победа», отвезет вас. Останетесь в городе…

И, хотя за Олежку тут же все в душе порадовались, теперь стало всем приблизительно ясно, что сулит им неведомый Джегор. Гомон прянул с новой силой. Звенела Рытатуиха:

— А мы тоже желаем в городе!..

— Нет, что ли, тут работы?

— Товарищи, — снова, как речь, начал молодой, главный. — Каждый день мы снимаем с предприятий города и отправляем на Джегор сотни кадровых рабочих. Ни о чем другом не может быть и речи — только Джегор!..

«Будем тут до утра воздух языками лопатить!» — сплюнул в сердцах Алексей Деннов.

Только что из армии, он еще заново не привык к гражданским спорам и чувствовал к ним благородное презрение человека, привыкшего к языку приказа и рапорта о выполнении.

Тем более что он уже заметил, как Гогот, взметнув на плечо свой мешок-сидор, пошел к машинам: две пары одинаковых глаз просвечивали невдалеке пелену дождя.

— Пойдем, Алешенька! — в лад подсказала Дуся. — Надоело мокнуть. Какая разница — Джегор или не Джегор, если вместе. Правда?

Не ответив ей, Алексей подхватил чемоданы и двинулся на свет фар.

Два грузовика с крытыми кузовами терпеливо и ровно басили включенными моторами. Смутно белели за стеклами кабин лица безмолвных водителей.

Закинув чемоданы и кузов, Алексей влез туда сам, подхватил маленькое, но весомое Дусино тельце, и они уселись в самой глубине, у дребезжащей стенки. Сели и стали ждать. Ждать нм пришлось не очень долго.

Гомон приблизился, задержался где-то рядом, потом раздвоился, и к ногам Алексея с Дусей полетели чемоданы. Продолжая высказываться на различный манер, люди полезли под фанерную крышу. Затруднительно рассаживались, толклись, менялись местами, как всегда забывая о том, что с первым поворотом колес всяк окажется на своем место и дело разрешится к общему благополучию.

— Ни пуха, ни пера! — прокричал там, внизу, промокший главный.

— Пошел к черту, — вполголоса ответил кто-то, обычая ради.

Двинулись. Вверх-вниз заплясал открытый квадрат фанерного кузова.

Отдалились, расплылись в марево городские огни. С боков понеслись растрепанные черные очертания елок.

Вторая машина шла следом, щупая фарами колею. И в этом свете тонко серебрились частые нитки дождя.

Уже первые километры заставили пассажиров крепко задуматься о том, что их — километров — будет двести сорок. Машину швыряло и трясло. Надрывно выл мотор. Выл по-человечески, словно маясь зубами, и потому люди каждым нервом отзывались на его усилия.

Порой выпадал ровный участок. Шофер переводил скорость, и грузовик несся, вздымая позади колес широкие гребни воды. А потом опять шли колдобины и выбоины. Перед колдобиной водитель резко сбавлял скорость, машина замирала, будто над пропастью, — и тогда сзади надвигались фары идущей следом. Га-ах!.. — прихлынула к горлу душа. И отхлынула. Вскарабкавшись на бугор, грузовик снова, рывком, бросался вперед — и оставались далеко позади фары задней машины.

Трусили с боков черные лохматые елки, нудно одинаковые, бесконечной чередой. Лил дождь.

Дуся положила голову на плечо Алексея и уже вроде негромко похрапывала. И Алексей приник щекой к ее упругим, но мягким волосам. Не смыкая глаз.

Некоторым в кузове тоже не спалось: красные точки цигарок бродили в темноте, то накаляясь, то притухая.

— Обманул, выходит, товарищ уполномоченный… — незлобно так, с усмешкой сказала одна точка.

Вторая, помедлив, ответила:

— Сугубов-то? Он может… Я с ним, между прочим, давно знакомый. В одном районе жили. Работал он там раньше директором конезавода… Однако не получилось у него с лошадьми. Не справился, значит…

Качало.

Только качало уже не грузовик на выбоинах колеи, а лодку.

Алексей круто повернул эту лодку носом к волне, бегущей от кормы парохода, опустил весла. Лодка взлетела… И Таня, Татьяна, ухватившись за борта, рассмеялась, икая от страха. На ней — густой венок из ромашек. Белая майка, под которой, ей-богу же, ничего не надето. Руки и шея в золоте июльского загара.

Она смеется. Алексею же не до смеха: он глаз отвести не может от этой шеи, рук и майки.

— Татьяна, — задумчиво спрашивает он, — почему ты такая красивая?

— Чудак человек, — объясняет Таня, — я же в карамельном цехе работаю.

— Понятно. Но что, если ты меня разлюбишь?

— Не может этого быть. Я тебя одного люблю. И любила. И буду. Только мне пора Алешку кормить.

— Какого Алешку? — удивляется Алексей. — Алешка — это я.

— Ты, конечно… — говорит Таня. Встает на корму и сигает в воду.

«Раз, два, три, четыре, пять…» — считает Алексей.

Но из глубины выплывает один лишь ромашковый венок. Покачивается на волне. Татьяны же нет.

Алексей наклоняется и видит песчаное дно. Золотые солнечные змейки вьются по песку. Пескари не спеша, шажками плывут против течения. А Татьяны там нет.

Тогда он складывает ладони и кричит:

— Таня! Татьяна! Вылезай, простудишься… Таня!

И просыпается от толчка. Чахлые елки мчатся обок дороги. Хлещет по фанерной крыше вода.

В темноте испуганно смотрят на него смуглые белки девушки. Но это вовсе не Татьяна. Ее зовут… Дусей зовут.

— Ты кого звал? — спрашивает она. — Приснилось?

— Приснилось… — глухо отвечает Алексей и плечом отстраняет от себя эту невесть откуда взявшуюся девушку.

Она обиженно молчит. Но тут же опять засыпает, и снова роняет голову ему на плечо. При этом задевает щекой щеку Алексея, и он чувствует на ее щеке влажный слад. Слезу.

6

Потом он снова проснулся.

Проснулся и стал соображать, где находится. Полка под ним не вздрагивала на стыках — значит, не поезд. Не швыряло из стороны в сторону на колдобинах — значит, не кузов грузовика.

Однако вокруг темень: глаз выколи — так же будет.

Вспомнил…

Кажется, они очень долго ехали, а потом приехали. Из дождя в дождь. Выглянул из крытого кузова — и сразу окатило. Кроме дождя, ничего не видно. Возле машины появились чьи-то карманные фонарики, но они ничего не освещали, кроме тонких струй воды…

— Добро пожаловать, — сказал чей-то простуженный голос.

Они пошли следом за фонариками. Оказались под крышей. Алексей не успел вникнуть в подробности и, почуяв сухое лёгово, свалился на него…

Теперь подробности начинали помалу проясняться. Сперва напротив выделился из темноты, засинел квадратик окошка. Потом квадратик поголубел — рассветало.

И вместе с ним проступили на соседних лежанках разные предметы: простыни, подушки, рубахи и прочая белизна. Даже чьи-то две мосластые ступни, торчащие из-под одеяла, удалось разглядеть Алексею. Чьи же именно — еще не удалось.

Квадратик из голубого стал серым. Тогда Алексей увидел комнату с дощатыми стенами, печку-буржуйку, нары в два этажа. Мосластые ступни, как оказалось, принадлежали Степану Бобро, который сосредоточенно спал.

А через несколько минут сделалось уже так светло, что Алексей разглядел на ногах Степана слегка расплывчатые буквы. Принапрягши свое гвардейское зрение, Алексей прочел на одной ноге «Мы устали», а на другой — «Отдохнем».

Он от удивления чихнул, и тотчас ноги застенчиво улизнули под одеяло.

Алексей поднялся с лежанки, повертел ноющей от всяких неудобств шеей и открыл дверцу дощатой комнаты.

Дождь прекратился, но, должно быть, временно: лохматые тучи курились низко, прямо над вершинами влажного леса. Лес выглядел пестро и необыкновенно: зеленые елки стояли вперемежку с елками желтыми, канареечной желтизны. Желтые елки, вообще-то, не елки, а лиственницы, готовые сбросить на зиму хвою, но Алексей не знал, что это лиственницы.

Отойдя шага два, он обернулся, чтобы полюбоваться домом, в котором спал эту ночь. Но дома не оказалось. Вместо дома стояла деревянная будка — тракторный вагончик. Не на колесах, а на полозьях — так его можно таскать круглый год, и по снегу, и по грязи.

Еще десяток вагончиков выстроился по обочине дороги.

И в некоторых из них уже пробудилась жизнь.

— Разве это дома? — звенел голос Рытатуевой. — Это не дома, а халабуды! Так бы и писали в бумажке: «Предоставляются халабуды». Брехуны паршивые, чтоб вас…

Она бомбой вылетела из своего вагончика, подтягивая на ходу розовые резинки чулок. За ней выбрался Иван Второй, еще несколько человек. Все — с лицами обиженными, докрасна раскаленными рытатуевской агитацией.

— Завезли, я говорю, к чертяке на рога! Так тут еще в халабудах жить… — разорялась на публике Рытатуиха.

А публика прибывала. Стали выглядывать из всех дверей. А из некоторых вагончиков появились люди, не знакомые Алексею, не из ихней группы, — одетые по-рабочему, с лопатами, топорами и всяким другим орудием. Они подошли поближе и стали с большим интересом слушать, как Рытатуиха выходит из себя.

— Я уже все тут разузнала: армейскую столовку на лошадях привозят, а заместо магазина — автобус ездит… Да чтоб я в том проклятом автобусе хоть щепоть соли купила? Ни за какие деньги!..

Тут один с лопатой так обрадовался дармовому представлению, что заорал тем, которые возле вагончиков умывались:

— Братцы, идите сюда! Опять диких привезли…

Рытатуева завострившимися глазами пронзила этого, с лопатой, воткнула кулаки в пышные свои бока:

— Диких? А вы какие будете?

С лопатой усмехнулся и сказал членораздельно:

— А мы кад-ровые. Поняла, баба?

И, повернувшись, пошел себе, помахивая лопатой. Остальные кадровые, свысока поглядывая на вновь прибывших, тоже повернулись и пошли. Лопаты у них, между прочим, были удивительные: с перегнутым пополам совком. Такие, должно быть, одним кадровым выдают.

Они погрузились на машины и уехали. На работу.

А из другого вагончика вышли трое. У одного — это он ночью с фонариком встречал приезжих, поскольку состоял здесь прорабом, — очень колкий вид: торчат усы, торчит карандаш за ухом, торчит трубка во рту. Несмотря на это, человек он добрый. Второй — маленький, тщедушный, в пенсне, с портфелем и грозно выглядывающей из-за спины малокалиберной винтовкой — разъездной кассир.

Третий — уже немолодой, сутулый, но крепкой стати мужчина в плаще с капюшоном. Голова у него несоразмерно телу крупна, с мясистым носом и большими губами, седые брови. Причем голова все время наклонена вперед, будто человек старательно вслушивается.

И не случайно: Устин Яковлевич Храмцов, главный геолог комбината «Севергаз», глух.

Правда, его выручает техника: в кармане Устина Яковлевича лежит черная эбонитовая коробка, от коробки тянется шнур со штепселем, штепсель этот втыкается в ухо. Машинку эту Храмцов купил в Америке, во время одной из научных командировок, очень ею дорожил и включал лишь при деловых разговорах, на пленумах, а также в том случае, если по радио играли музыку Скрябина.

Между прочим, среди разведчиков Печоры и Тимана серьезно поговаривают о том, что машинка эта — атомная, что с помощью атомной машинки главный геолог слышит, где под землей залегают нефть, газ и разные другие полезные ископаемые. Ходит — и слушает…

Это, конечно, неправда. Будь у Храмцова такая машинка, ему не пришлось бы пережить в своей жизни многих горьких дней.

Ученый с мировым именем, он одним из первых предсказал продолжение знаменитого нефтегазового меридиана — Баку — Сталинград — Саратов — Куйбышев — Татария — дальше на север, параллельно Уральскому хребту.

Однако земные пласты почему-то не пожелали подтвердить гипотезу Храмцова. Скважины давали нефть — но так мало, давали газ — но так редко, что у бухгалтеров комбината кредит не сходился с дебетом: деньги летели не из трубы, а в трубу.

В различных комиссиях и коллегиях на Храмцова кричали. Его обличали. И даже разоблачали…

Но он нашел то, что искал. Он открыл гигантское месторождение природного газа… Страна услышала — «Джегор»…

Теперь Устин Яковлевич не вылезал из разведрайона, не появлялся дома.

Десятки турбобуров уже пробивались на Джегоре к заветным глубинам. Но это еще не было решением задачи — в самый короткий срок исследовать, освоить новые площади и дать газ городам Урала. Джегор оставался островком, потерянным среди лесов Верхнепечорья. Островком, окруженным рыжей трясиной, — не подступиться…

Нужна дорога. Нужна дорога. Нужна дорога!

Она строится уже несколько месяцев. Условия — тяжкие. Автомашины здесь через две недели идут в капитальный ремонт, а бульдозеры — в железный лом. Здесь могут выдержать только человеческие руки и человеческие сердца. Но их не хватает — рабочих рук. Предприятия города послали на строительство своих лучших людей, но этого мало. Приезжают люди по оргнабору…

«…вроде этой дамы в шали с цветами, — вздыхает Устин Яковлевич и, наклонив голову, слушает Рытатуиху. — Право, какая неприятная дама!»

— Чтоб я в этой халабуде еще ночь проспала? Да ни за какие деньги…

— Вы закончили? — спрашивает Устин Яковлевич. — Тогда позвольте мне…

— Нечего народу рот затыкать! — снова вскипает Рытатуева. — Разве вас так Коммунистическая партия учит?

Храмцов содрогается, как от боли.

— Замолчи ты, — басит Степан Бобро, — чего мелешь?

— Товарищи, — говорит Храмцов. — Насколько я понял, в пункте оргнабора вас неправильно информировали об условиях работы в комбинате «Севергаз». Вам обязаны были показать специально разосланное письмо. И не показали…

— Значит, обманули? — тяжело дыша, спрашивает кто-то из за плеча Алексея. — Вы скажите: обманули нас или не обманули.

Храмцов поднимает глаза и, чуть помедлив, отвечает:

— Обманули.

— Ну, то-то…

В голосе из-за плеча слышится теперь полное удовлетворение.

— Мы строим дорогу на Джегор, — продолжает Устин Яковлевич. — Эта дорога крайне необходима для того, чтобы дать народу богатое месторождение газа. Да, да, такого же, каким пользуются москвичи, ленинградцы, киевляне… Строительство трудное: здесь тайга, болота. Мы платим строителям, кроме северной, еще и полевую надбавку — приравниваем их труд к труду разведчиков. Но там, где полевая надбавка, есть и полевые условия… Вот эти вагончики.

Все оглядываются на вагончики. На мокрый лес. На колеи дороги, налитые водой.

— Заканчиваю. Те, которые согласны работать в полевых условиях, завтра должны выйти на трассу. Кто не согласен, может уезжать: машину мы предоставим… А о махинациях отдела оргнабора сообщим, куда следует. Обязательно.

— Работа какая будет: ломать или делать? — опять басят из-за спины.

— И то и другое. Частично вручную… — Тут Храмцов потер лоб, вспомнил: — Товарищи, нет ли среди вас шоферов?

Алексей отыскал глазами Степана Бобро. Степан этот взгляд заметил, побледнел и задвинулся за чужую спину. Голова все равно возвышалась.

— Нет? — повторил вопрос Храмцов. — Класс неважен… Значит, нет. Тем более: часть работ придется выполнять вручную. Лопатой.

— А сам-то ты пойдешь лопатой махать? — взвизгнула Рытатуева. — Или ручки марать не станешь? Заставим! У нас все равны…

Устин Яковлевич поморщился и выдернул из уха шнур. Кивнул всем головой, зашагал к дороге.

Только теперь дошел до Алексея смысл последней фразы, сказанной Храмцовым. Как же так: значит, и его специальность здесь не нужна?..

Алексей догнал главного геолога, обогнал. Тот заметил, остановился, вежливо включил машинку.

— Товарищ начальник… — задохнулся от волнения Алексей. — Разрешите обратиться… У меня — профессия. Дизеля… В оргнаборе сказали: пригодится здесь… Теперь мне, что же, уезжать?

Храмцов заинтересованно поглядел на неспоротые петельки от погон на Алексеевой шинели, на его фуражку с невыцветшим бархатным пятиугольником.

— Дизелист? Это хорошо. Очень хорошо. Незачем вам уезжать…

Устин Яковлевич достал из кармана часы — небольшой такой, портативный будильничек, — посмотрел и сказал:

— Через час я отправляюсь на Джегор. Рекой. Поедете вместе со мной…

Когда Алексей вернулся к вагончикам, там дружно галдели. Каждый про свое. Про то же самое. Кассир с портфелем и малокалиберкой сидел в сторонке и скучал. Прораб с торчащим во все стороны лицом гремел возле склада лопатами: делал переучет. А Борис Гогот гулял вокруг да около желтых елок и собирал грибы в свою кепочку. Он один получил уже деньги и оформился по всем статьям для начала трудовой деятельности.

В это время по дороге, лихо разбрызгивая грязь, подкатил автомобиль марки «козел». Из «козла» вылез толстый гражданин и направился к галдящей толпе, приветственно помахивая ручкой.

Увидев его, кассир перекинул оружие наизготовку, а прораб, побросав свои лопаты, свирепо ринулся навстречу.

— А ну, вертай назад, сукин сын! Вертай, говорю… а то сейчас я тебе нанесу физическое оскорбление. Вертай, подлая твоя душа…

Прораб прыгал перед толстым, расставив руки и преграждая дорогу. Но толстый шаг за шагом упорно продвигался вперед и возражал:

— Нанесешь — сядешь от трех до пятнадцати суток.

— Сяду, а нанесу! — не пускал прораб.

Но люди уже обратили внимание на этот инцидент и гуртом шли навстречу. А толстый им улыбался и помахивал демагогично ручкой:

— Персональный привет от коллектива Печорского леспромхоза! — бодро прокричал он. — Предлагаю следующие условия: отдельные квартиры в благоустроенном поселке, выслуга лет в лесной промышленности, прогрессивка, всесоюзные премии за систематическое перевыполнение плана!.. Механизация труда на двести процентов!.. Курортное место на берегу Печоры…

— Повадился, орел-стервятник. А ну, вертай!.. — надрывался прораб.

Но его оттеснили.

— А скот в личном пользовании — можно? — даже раскраснелась от вожделения Рытатуева.

— Всячески поощряем. Выдаем ссуды на обзаведение, — ответил толстый. — Заливные пастбища и лучший ОРС района!

— Иван! Где ты? — зычно позвала Рытатуева.

— Тута… — ответил из толпы Иван Второй.

— Собирай барахло.

— Прошу вас, гражданочка, вернуть аванс, выданный на дорогу, — заметил оказавшийся рядом малокалиберный старичок кассир и поправил пенсне.

— А что? И верну! — взъярилась уже на него Рытатуева. — У вас тут, с этими халабудами, видать, не скоро коммунизм построишь. Верну…

Она задрала подол, вытащила из-под него тряпичный сверток, развернула деньги.

— Сколько надо?

Алексею вдруг стало муторно на душе: не завтракал. Он выбрался из толчеи и пошел к своему вагончику. Там тоже долго не сидел: назначенный час уже истекал.

Вышел из вагончика с чемоданом. На пороге столкнулся с Маркой-цыганом. Марка увидел чемодан и жалобно оскалил жемчужные свои зубы: он всегда от тоски улыбался.

— Уезжаешь, Алеша? Все уезжают… Один я останусь.

И махнул рукой.

У дороги Алексея догнала Дуся. И тоже спросила:

— Уезжаешь?

— Еду. На Джегор. С главным геологом договорился.

— А как же я?

Дусины глаза заморгали очень часто. Но не плакали: выжидали ответа.

— Что тебе я? — разозлился Алексей. — Тебе все одно, что я, что другой… Лишь бы замуж.

Почувствовал — грубо. И объяснил помягче:

— Ты не обижайся. Тогда я тебе забыл сказать: другая у меня девушка…

И, вместе с глотком влажного ветра, проглотил слово: «Была…»

Дуся повертела концы платка, подумала и протянула руку:

— Тогда, Алеша, я желаю тебе счастливого пути.

Алексей стал трясти Дусину руку и увидел: далеко, возле вагончика, стоит, прислонившись, Степан Бобро. Смотрит, как они прощаются с Дусей.

7

Катер шел против течения. Трудно шел.

Осеннее половодье на Печоре мало чем разнится от вешнего: оно и обильно, и бурно, и тревожно — только по радостной тревогой взыгравших весенних страстей, а холодными предзнаменованиями ледостава.

Вода текла вровень с берегами: полное собрание окрестных дождей. Цвета отраженных туч, быстрая, с частыми щербинами водоворотов по зеркалу. Изредка порывы ветра рассыпали дробную капель. Как выстреленные, легли навстречу — свежим срезом вперед — еловые хлысты и просто выдранные с корнями деревья. Желтая размытая глина клубилась у берегов.

Но весь этот разбой совершался по-тихому. Торжественная тишина стояла на реке, молчали леса. Четкое тарахтенье катера, помноженное эхом, было уже так привычно для слуха, что оно не нарушало тишины.

И Алексей вздрогнул, когда гулкий выстрел перехлестнул тишину от берега до берега.

Моторист, дотоле погруженный в раздумья, тоже встрепенулся и в любопытством стал разглядывать небеса: по какой-такой дичи додумался неизвестный охотник бить крупной картечью?

Только Храмцов, дремотно клевавший толстым носом пуговицу дождевика, не шевельнулся. Машинка лежала у него в кармане выключенная.

Еще один выстрел ударил в тайге. Алексей взглянул на моториста, тот повел плечами: сам, дескать, удивляюсь.

Впереди, справа (катер шел у самого берега) оглушительно хрустнули раздираемые сучья, и стремительные тени одна за другой метнулись в воду. Взлетели снопы брызг.

— Лоси! — крикнул моторист и выключил двигатель. Наперерез катеру, в воротничках пены, плыли три головы. Одна — очень крупная, с вислыми губами, лохматой бородкой и тяжелой раздвоенной короной рогов. Вторая — чуть меньше, с плешью вместо короны. А третья — совсем маленькая, лопоухая, с круглыми от испуга глазами.

Лоси косились на катер, который сейчас сносило назад, но направления не изменили: должно быть, сочли, что две опасности сразу, спереди и сзади, — это было бы слишком несправедливо…

Снова захрустели сучья на берегу, и из чащи вылезли двое, в сапогах до пупа, с ружьями. Небрежно скользнув глазами по катеру, они еще по инерции провожали сдвоенными дулами уплывающую добычу.

— Вот гады, — ругался моторист. — Браконьеры. Им тут раздолье: на триста верст вокруг — сам себе прокурор…

Лоси теперь плыли медленнее, держа равнение на маленькую лопоухую головку. Но они уже достигали берега. Лоснящиеся от влаги, мускулистые крупы легко взметнулись на глинистый обрыв. Однако животные как будто и не собирались продолжать бегство. Лопоухий и безрогая, изящно играя тонкими ногами, спокойно вошли в заросли. А третий — могучий бык — повернулся к реке и застыл на краю обрыва, гордо подняв царственные рога…

Алексей оглянулся. Те двое, в сапогах, уже опустили приклады.

— А ведь знают, — вдруг захохотал моторист, показывая в сторону лосей. — Звери, а знают!

— Что знают?

Затарахтел мотор.

— На той стороне — заповедник… — объяснил парень. — Туда хоть с ружьем, хоть без ружья сунешься — объездчики живо загребут! Вот они, звери, выходит, и разбираются — на какой стороне закон…

— А если и на том берегу обнаружится газ? — заинтересовался Алексей. — Начнут бурить, строить… Тогда как?

— Не начнут. Я же сказал — там заповедник. Нельзя.

— Ну, а если золото? Или, предположим, уран? Так зря и пропадать будет в земле?

— Факт. Иначе всех зверей в один год перестреляют. Любители есть…

— Интересно, — сказал Деннов.

— У нас тут, на Печоре, все интересно, — согласился моторист.

Прошло еще часа три. Излучина сменялась излучиной. Плотно стояли над водой леса. Их уже окутывали сумерки, и острозубая кромка четче вырисовывалась на блеклом небе.

— Приехали, — объявил моторист, круто поворачивая штурвальное колесо.

Сперва Алексей даже не понял, куда именно они приехали.

Берег как берег. Низкий, топкий. Елки шлепают ветками прямо по воде. Но потом, сквозь заросли, разглядел: груды ящиков, контейнеры, катушки кабеля в человеческий рост, генераторы и разное другое. Все это укрыто брезентом и, сверх того, приплюснуто каменьями.

На большом ящике сидел дядя в тулупе и курил самокрутку. Сторож, наверное.

Далее простирался поток грязи. Из грязи торчала неподвижная будка трактора, до самых окошек погрязшего в жидкой каше…

— Дорога, — сказал моторист. И добавил: — Была. До дождей.

— Как же по ней ходить? Плыть, что ли?

— А вы не по дороге пойдете. По трубе.

Храмцов, когда катер ткнулся в берег, проснулся и тут же спрыгнул в воду. Зашагал, хлюпая сапогами. Прямо в ельник. По нужде, должно быть.

«Что значит — интеллигентный человек, — отметил Алексей. — Вокруг-то, кроме сторожа, ни живой души…»

Но Храмцов вышел из зарослей, неся несколько еловых шестов.

— Вы что же не вооружаетесь? — улыбнулся он Алексею ободряюще.

— Зачем мне? — подивился Алексей.

— А здесь в двух шагах можно срезать, — объяснил, не расслышав, Храмцов. — Вот нож.

Алексей не стал рассуждать, взял нож и пошел срезать шесты.

К берегу Печоры выходила водопроводная труба.

Восемь километров железной трубы проложили здесь зимой через болото, параллельно дороге, чтобы обеспечить водой турбины первых джегорских буровых. Когда же дорога пришла в окончательно непроезжее состояние, а новая, строящаяся, где остались спутники Алексея Деннова, еще не достигла цели, водопроводная труба оказалась единственным средством сообщения между Джегором и остальным миром.

Уже второй месяц, день за днем, по этой трубе шли гуськом люди, балансируя, как на цирковом канате, и еще умудрялись тащить на горбу то, что составляло прожиточный минимум для буровиков и буровых…

— Вы что это делаете? — всполошился Храмцов, увидев, как Алексей взваливает на плечо чемодан. — Так ничего не получится… Что? Прошу не возражать: покамест на Джегоре распоряжаюсь я…

Главный геолог распорядился так.

Один шест, самый длинный, они продели в ручку чемодана, затем подняли шест на два плеча. В каждую руку также взяли по шесту — для упора. Взошли на трубу. Храмцов впереди, Алексей — сзади.

— Через полтора часа будем на месте, — сказал Устин Яковлевич. — Шаго-ом марш!..

Труба покоилась на деревянных чурках, чурки лежали на бурых, гладко причесанных болотных кочках. Под тяжестью шагов чурки с чавканьем вдавливались в зыбкий грунт, из-под них брызгала гнилая вода.

Сплошное болото было вокруг. На болоте все же произрастало различное редколесье, но — господи боже — что это были за деревья!.. Тонконогие, как поганые грибы, ели; страховидные кедры, обросшие не столько хвоей, сколько мхами; чахлые, согнувшиеся колесом, суставчатые березы. Кое-где торчали трухлявые, сырые насквозь пни, лежали изъеденные лишайником, поваленные ветром стволы — дуролом…

Справа — все тот же поток грязи. И опять Алексей увидел затонувший по самые фары накренившийся трактор. Даже совсем одинокий человек не выглядит так беспомощно и печально, как техника, когда люди вынуждены бросить ее на произвол судьбы.

Сумерки делались все гуще. В сущности, уже ночь была в лесу, а не сумерки. Но глаза обычно замечают полную темень лишь после того, как увидят зажженный свет. А когда вокруг — ни огня, они, глаза, еще долго различают сумеречные света и тени.

Храмцов и Алексей уже два раза перекладывали шест с затекших плеч на незатекшие. Ступни уже привычно и легко ступали по круглой и скользкой металлической тропинке: вот завтра, после сна, они дадут знать, легко ли им было, привычно ли?

Устин Яковлевич только однажды за всю дорогу сказал Алексею:

— Нужно добиться через техснаб получения вертолета. Или хотя бы арендовать.

А может, он это и не Алексею сказал, а просто по привычке подумал вслух.

Небо между тем над лесом стало очищаться. Наверху, среди сырых и грязных, как талый снег, туч появились зеленоватые лунные проталины. В проталинах подрагивали звезды.

Впереди, сквозь сплетения стволов и веток, также проклюнулись тонкие лучики дальних огней.

— Джегор, — объявил Храмцов, заметно ускорив шаг.

Лучики множились. Потом уже полные огни возникли впереди. Электрические огни. Они приближались с каждым шагом.

Алексей вдруг вспомнил, как всего лишь три дня назад, подъезжая к столице, он впервые увидел дружелюбные огни Москвы — разливанное море огней. А вчера, выйдя из поезда, под сверкающим ливнем, он смотрел на огни незнакомого города, в котором, как предполагалось, ему придется жить. Но и те огни растаяли в дождевой хмари. А теперь вот перед ним маячат какие-то новые огни, тоже незнакомые, вовсе даже не город — так, островок среди болот, а ему от этих огней делается необычайно радостно, будто бы тут родился и вырос, в этом болоте…

Теперь уже можно было различить, где дома, где улицы, где прожектор освещает бензобаки.

— Четыреста метров осталось, — сказал Устин Яковлевич. И остановился. — Но с трубой нам, к сожалению, придется расстаться. Труба сворачивает к первой буровой. А нам нужно в поселок. По дороге. Предупреждаю — здесь грязи будет по колено…

Однако предупреждение главного геолога не имело под собой почвы. Сделав первый же шаг в сторону от трубы, он с плеском провалился в трясину: не по колено, а по пояс.

— Осторожно! — крикнул он Алексею.

Алексей, щупая сапогом бездонную темноту, протянул Храмцову руку. Молодецким рывком Устин Яковлевич выбрался из ямы. Было слышно, как комья грязи опадают с его одежды.

— Здесь пройти трудно, — сказал, часто дыша, Храмцов. — Попробуем в другом месте… Представьте себе, на Джегоре порой приходится вытаскивать людей из грязи с помощью подъемного крана.

Засмеялся.

Они прошли еще десяток метров по трубе и снова свернули к дороге. Как слепые, тыча шестами, чутко прислушиваясь к собственным шагам. Считая шаги…

— Многое зависит от привычки, — опять заговорил Храмцов. — Несколько лет назад я был в Венеции. Там люди живут прямо на воде, и, представьте себе, привыкли, не жалуются…

Бездна разверзлась под Алексеем. Он только успел охнуть, а уже руки лежали на жидком киселе, вползала слякоть в сапоги, в карманы, в рукава…

Теперь Храмцов тащил его за руку, фыркая от натуги и уже не скрывая своего огорчения:

— Ногу не вывихнули? Испачкались, конечно. Какая досада…

Алексей не ответил, потому что все равно Храмцов не слышит.

Они стояли, не зная, что предпринять дальше.

— Так, — сказал Храмцов после раздумья. — Пожалуй, придется ждать здесь до рассвета. Иного выхода я, к сожалению, не нахожу. Всего четыреста метров, но — сплошная трясина… Кстати, светает еще довольно рано: в половине шестого. А вы как полагаете?

Застрекотало: Устин Яковлевич включил машинку, так как не считал себя вправе единолично решать вопрос о ночлеге и хотел выслушать мнение спутника.

— Я согласен… Дождя вроде не будет.

— Отлично! — обрадовался главный геолог. — Тогда вернемся к отправной точке.

Они вернулись к трубе. Сели на металл.

Впереди — рукой подать — мерцали огни поселка. Спокойные и теплые.

— Мерзнете? — поинтересовался Храмцов.

Встал и, осторожно ступая, двинулся в сторону, противоположную поселку: там не было дороги, там еще можно было передвигаться. Через минуту вернулся с охапкой хвороста в руках.

— Очень сырой. Но попробуем. В молодости я завоевал приз факультета за самое быстрое разжигание костра.

Алексей тоже отправился за хворостом. Возвращаясь, увидел, как взвились золотистые языки, закрутился дым, полетели искры. Увидел освещенную голову Храмцова, сосредоточенно дующего в огонь.

Это было блаженством: смотреть на колышущееся пламя, чувствовать на лице горячее дуновение, замечать, как засыхают и отваливаются от голенищ комья грязи.

Алексей разложил у ног чемодан и открыл его. Там, кроме всякой нижней и верхней одежды, оставалось еще кое-что из съестного, положенного матерью перед отъездом: полный кирпич хлеба, кольцо колбасы, десяток огурцов в горькой пыльце, уже слегка увядших.

Храмцов, не отрывая взгляда, с огромным интересом изучал горение костра.

— Не желаете? — спросил Алексей.

Храмцов удивленно вскинул брови, мол «о чем это вы?», затем увидел хлеб, колбасу и еще круче вскинул седые брови.

Но, опять же, как человек интеллигентный, ломаться не стал и вынул свой финский нож.

— Бесподобно! — сказал Устин Яковлевич, отведав колбасы. — Где вы такую купили?

— Домашняя это. Мама стряпала…

— Что вы говорите!.. Позвольте еще кусочек. Спасибо.

Конечно, после того как поужинали, стало им немного веселее. Чаю только не хватало.

— Устин Яковлевич, а вы правда — профессор?

— Да, — горячо подтвердил Храмцов, будто испугавшись, что Алексей в этом может усомниться.

— Чуднό, — усмехнулся Алексей.

— Как? Не понял, простите…

— Я думал, профессора все время в кабинетах сидят, в лабораториях разных, В халатах, а на голове — черная такая тюбетеечка…

— Тюбетеечки носят академики, — поправил Храмцов. — Притом, главным образом, лысые.

— Так как же это выходит: один профессор, значит, сидит себе в кабинете, а другой по болотам лазает?

— Иногда большие научные открытия делаются именно в кабинетах, — заступился за своих коллег Устин Яковлевич.

— Все равно это несправедливо: один в кабинете, а другой по болотам… Вы вот, например, и простудиться можете, и утонуть где-нибудь. А на вас, поди, государство сколько денег истратило, чтобы выучить на профессора?

Храмцов сразу не ответил: может, он подсчитывал, сколько на него государство денег истратило. Потом сказал:

— У меня был товарищ. Однокашник. Но он специализировался по другой отрасли науки и стал, как вы говорите, кабинетным, лабораторным профессором… А знаете, отчего он умер?

— От инфаркта?

— Нет. От лучевой болезни. Несмотря на все предосторожности…

— Ясно, — кивнул головой Алексей.

В домах поселка гасли огни — там, должно быть, люди укладывались спать после трудов праведных. Некоторым, должно быть, уже посчастливилось увидеть хорошие сны.

Алексей поежился, поднял воротник шинели.

— А это вы когда-нибудь уже видели? — спросил Храмцов, показывая вверх.

Алексей задрал голову.

Этого он еще никогда не видел.

Через все небо бежали бледные полосы света. Они выстраивались в затейливую пирамиду и, чуть выждав, чтобы зрители на земле могли оценить трудную фигуру, разбегались в стороны. А затем строились уже в иную пирамиду. Там, на небесном просторе, было где разгуляться, И свет гулял — широко, смело…

— Северное сияние. Каково? — с гордостью объявил Храмцов, будто оно, сияние, состояло на техвооружении подчиненного ему Джегорского разведрайона.

— Здорово, — похвалил Алексей. Ему очень понравилось. — А разве оно бывает летом?

— Какое же сейчас лето? Всего месяц остался до зимы…

Тут Храмцов нахмурился. Должно быть, он опять вспомнил о дороге.

8

Поутру Джегор имеет прямое сходство с кипящим котлом.

Двери выплескивают наружу густой поток людей. Появляются на белый свет еще не умытые, умытые и уже успевшие измазаться лица.

Поток переливается от столовой к нарядной, от нарядной к инструменталке, от инструменталки рассачивается по всем направлениям.

Всхрапывают спросонья трактора, сердито фыркают автомашины. Гаражей пока нет, техника ночует под открытым небом. Открытое небо сегодня студено и ясно. Кедровые стволы высеребрены инеем, в первых лучах солнца серебро становится золотом, потом золото помалу тает и испаряется.

А надо всем этим — пар. Пар с шипением рвется из отопительных труб, катится по земле и возносится клубами.

Едва Храмцов и Алексей появились в конторе разведрайона, его, Алексея, тотчас же оттерли от спутника. Различные начальники и заместители плотно окружили Храмцова и, хором требуя от него руководящих указаний, стали протискиваться скопом в какую-то дверь, в тесный фанерный закуток. Так много их набилось, что даже дверь обратно не закрывалась и из двери торчал промасленный стеганый зад замыкающего.

Алексею туда, конечно, нечего было и соваться.

Тогда он стал заглядывать во все двери по очереди. Везде писали, чертили и кидали на счетах звонкие костяшки. Никто и глаз не поднял на Алексея.

Только в одном закутке на Алексея обратили внимание. Там сидела девица и, нахмурив бровь, вытягивала сердцевину из логарифмической линейки.

Бровь у девицы была одна — от виска до виска, красиво изогнутая, соболья. И темные глаза, наподобие смородин. Она подняла свои смородины на Алексея, сиротливо заглядывающего в щелку, и единственная бровь девицы вскинулась:

— Приехали? — вроде даже ахнула девица и, отбросив линейку, вскочила: — Наконец-то…

— Добрались, — ответил Деннов, немного смущенный тем, что его так долго здесь ждали. — С горем пополам…

Девица подбежала к нему:

— Будем знакомы. Зина Собянина. Я здесь секретарем комитета комсомола.

— Очень приятно, — обрадовался Алексей.

— А где же остальные? — спросила Зина Собянина.

— Какие… остальные? — удивился Алексей. — Мы только вдвоем: я и еще главный геолог, товарищ Храмцов…

Бровь Зины Собяниной прогнулась к переносице. Она скрестила руки на груди и задала вопрос:

— Послушайте, вы — по комсомольской путевке? Что вы вообще из себя представляете?

— А я и не представляюсь! — возмутился Алексей. — Никакой у меня нету путевки. Просто приехал работать — и все. По вербовке…

— Дикий, значит? — упавшим голосом сказала девица и, оскорбленная в лучших своих чувствах, смерила Алексея Деннова взглядом с ног до головы.

— То есть как — дикий? Совсем даже не дикий, а по организованному оргнабору.

Но Зина Собянина махнула рукой и вернулась за свой стол. Уселась.

— Мы тут ждем добровольцев из Ярославля, — уже безразличным тоном, не глядя на Алексея, пояснила она. — По комсомольским путевкам. Думала — прибыли…

И стала, насупив бровь, писать на бумажке разные цифры.

Алексей еще больше обиделся.

— А остальные, значит, к чертовой матери? Если не по путевкам. Я вот тоже член комсомола. И тоже по доброй воле приехал…

— Даже на учет не приму, — перебила девица. — Все равно сбежите. Вербованные только и знают, что сбегать.

— Ну, а если не сбегу — отвечать за свои неправильные выражения будете?

Тут Зина Собянина сощурилась и ехидно заявила:

— Наверное, уже сбежали, товарищ, не знаю как вас по фамилии. Потому что сейчас всех на строительство дороги направляют, а вы вдруг здесь очутились. А?

Ответить Алексей не успел, так как на плечо его легла чья-то рука. Рука, оказалось, Устина Яковлевича Храмцова. Он вежливо поздоровался с Зиной Собяниной, а Алексею сказал следующее:

— Отправляйтесь на одиннадцатую буровую. Спросите бурмастера Аксюту. Я уже распорядился. Будете работать помощником дизелиста. Желаю вам всего хорошего. На днях увидимся.

Притворяя за собой дверь, Алексей торжествующе оглянулся на секретаря комсомольского комитета. Но Зина Собянина запихивала обратно сердцевину логарифмической линейки и внимания на него не обратила.

Первый же встречный обстоятельно втолковал Алексею, как дойти до одиннадцатой буровой:

— По этой дороге иди прямо и прямо, никуда не сворачивая. Потому что сворачивать все равно некуда, по бокам лес будет.

Алексей шел, глубоко дыша; прихваченная морозцем осенняя прель и особенная ясность воздуха веселили его молодую душу.

Красногрудые и желтогрудые птахи порхали по веткам, вызванивая краткие песенки. На верхушке одного кедра, возле самой дороги, сидел глухарь — килограммов пять одного мяса — и презрительно косился на Алексея Деннова, который шагал лесом без ружья.

Однако в лесу была и иная жизнь.

Тянулся вдоль дороги телефонный провод, подвешенный к живым столбам: вдоль обочины оставили по дереву через каждые полста шагов, на корню, только ветки стесали, приколотили белые чашечки, подцепили коммуникацию. Некоторые такие столбы даже расцветают по весне.

Затем Алексей увидел вырубку. Двое рабочих моторными пилами выкашивали ельник, а трелевочный трактор волочил в сторону большие, прогибающиеся как прутья стволы. Получалась посреди тайги обширная такая голая площадка.

Километр спустя он увидел еще одну площадку, уже расчищенную, а на ней плотники, играя топорами, мастерили помост, вроде сцены в театре.

Еще километр пройдя, Алексей увидел такой же, но уже готовый помост, а на помосте с помощью разнообразных механизмов громоздили четвероногую железную конструкцию.

Такая же конструкция замаячила потом вдали, над верхушками деревьев. В прозрачном воздухе обозначились тросы, которые удерживали на земле рвущуюся в небо вышку.

«Высокая, метров тридцать пять», — смерил глазами Алексей.

И то ошибся: сорок два.

Дальше дорога кончилась, и Алексей догадался, что пришел на одиннадцатую буровую.

Там была кладбищенская тишина. В этой тишине очень громко простучали шаги Алексея, когда он стал взбираться на деревянный помост у подножья вышки.

На его шаги вышел широкий человек в телогрейке, а поверх телогрейки еще в брезентовом пиджаке. Толстомордый и краснолицый. За ним вышли еще несколько человек, все тоже в брезентовых пиджаках.

— Здравствуйте, — сказал Алексей, скидывая с плеча чемодан.

— А может, вы не на ту улицу попали? Или номер дома спутали? — с грустью спросил толстомордый. Остальные весело захохотали.

— Мне нужно бурмастера Аксюту. Я по распоряжению товарища Храмцова, — ответил на это Алексей Деннов.

— Тогда адрес правильный, — краснолицый закусил зубами рукавицу, стащил ее, а оголившуюся руку протянул Алексею. — Аксюта.

Остальные тоже по очереди здоровались с Алексеем и называли фамилии. Смотрели на него с интересом, вполне дружелюбно, немножко прицениваясь: мол, интересно узнать, что ты за человек?

Помолчали.

— А в чемодане вашем, случайно, не глина? Может, попутно прислали малость из конторы, еж ихнюю курицу? — снова с грустью спросил бурмастер.

Все опять захохотали, но на этот раз, как показалось Алексею, совсем невесело: если бы, например, на похоронах было заведено смеяться, то вот так бы и смеялись.

И насчет глины, и насчет этого странного смеха Алексей ничего не понял. Поэтому он, обиды не показывая, с достоинством сказал:

— Глины в моем чемодане нет. Подарки купить я тоже позабыл.

— Ладно, сынок…

Бурмастер короткой толстой рукой обнял Алексея за плечи и, не торопясь, повел через скрипучий помост.

— Идем, с дизелистом познакомлю. Зовут тебя как?

Позади вышки вплотную примыкало к помосту сооружение. Туда вела дверь. Они открыли дверь, спустились по лесенке.

Алексею Деннову почудилось, что он вступил в заводской цех. Просторно. Выстроились в ряд дизель-моторы: таких огромных еще никогда не видел Алексей. Пять штук. И еще более огромные насосы. Широкие ленты передач.

— «Шкода»? — спросил Алексей, пошлепав ладонью прохладный корпус дизеля. — Чехословацкие?

Бурмастер категорически завертел головой, ткнул пальцем в табличку с заводской маркой.

— Наши это. Новые. Называется «Уралмаш-5Д». Тысяча пятьсот лошадиных сил…

И вдруг сморщил лицо, затосковал:

— И стоят. Стоят, еж ихнюю курицу, четвертый день стоят!..

Тут только понял Алексей Деннов, почему при входе в этот машинный зал у него пробежал холодок по спине, как при входе в музей; почему так холодна и бестрепетна сталь дизелей и почему такая кладбищенская, такая кричащая тишина окружала эту таежную вышку: здесь не работали…

— Авария, что ли? — посочувствовал Алексей.

— Какая там авария, — досадливо отмахнулся Аксюта. — Глины нет, понимаешь? Для бурения глина нужна — у нас пласты дырявые. А глина кончилась. Стоим.

И опять упомянул насчет ежа.

Алексей посмотрел на свои сапоги, заволновался и внес рационализаторское предложение:

— Так ведь тут рядом, на дороге, — сплошная глина. Еле продерешься.

Все опять прискорбно засмеялись, а бурмастер строго посмотрел на Алексея:

— Нам особая глина нужна. Тампонажная. Карьер — за тридцать километров. Без дороги ее как возить? Как ее возить без дороги?..

Тут Аксюта совсем расстроился и стал тыкать пальцем в табличку «Уралмаш» на корпусе дизеля:

— Они нам вот это, значит, с Урала. А мы им, заместо газа, что? Что?

Тихо на одиннадцатой буровой. Скрипят кедры в лесу.

— Ну, айда отсыпаться, помощник, — сказал один из брезентовых пиджаков. Он-то и был дизелистом.

Дизелист привел Алексея в домишко, неподалеку от буровой. Уютное такое, сборно-щитовое гнездышко. В гнездышке оказалось народу, как сельдей в бочке. Человек двадцать пять. Некоторые спали на раскладушках, а некоторые играли в домино, гремя костьми.

Дизелист подошел к одной раскладушке, сдернул одеяло и закричал на того, который прежде был под одеялом:

— Сэмэн! Вахту проспал…

Сэмэн вскочил, одной рукой ухватился за сапог, а другой стал яростно лохматить затылок.

— У нас тут все посменно, — объяснил дизелист. — Одна вахта работает, другая спит, третья «козла» забивает. А потом наоборот… Давай, помощник, устраивайся.

Сказать по правде, после путешествия по трубе, после ночевки на болоте у сырого костра, после того, как отмахал с тяжелым чемоданом на плече столько километров до одиннадцатой буровой, спать Алексею очень хотелось. Но как-то вроде неудобно начинать работу с лежки на боку. А тут еще, выходит, выгнал человека из-под одеяла, чтобы залезть самому…

— Стучу. Проехал, — огорчился кто-то в углу. И постучал о стол.

В нерешительности Алексей переступал с ноги на ногу, оглядывался.

Должно быть, не так истолковал дизелист его, Алексеево, топтание. И сказал смущенно:

— Тесно, конечно, живем. Нету благоустройства… Но это временно. Скоро еще два дома будут, тогда разживемся с удобствами. Семейным по комнате дадут: можно, значит, жену привезти, у кого есть…

— У мэнэ, як раз, нэмае — вэзы швыдче, — отомстил за раннюю побудку лохматый Сэмэн.

В окошко Алексею видны были два дома, сверкающие свежим тесом крылец, волнистым шифером крыш.

— Так ведь совсем готовые? — удивился он.

— Готовые, — кивнул дизелист. — Только без печей. Кирпича нету. Вот дорогу достроят — привезут…

И задумался. Все задумались, даже стучать по столу дублями стали реже, а спящие, стали тише храпеть. Поскрипывали кедры за окном.

— Мы без этой дороги, как на дрейфующем полюсе… — сказал дизелист.

— Заперто, — объявили в углу, ударив костью.

Алексей, не торопясь, застегнул крючки шинели и вскинул на плечо чемодан.

9

— А Гогот?

Когда Алексей спросил: «А Гогот?», ему не сразу ответили. Все сначала посмотрели на пустую койку в глубине вагончика, потом друг на друга, а потом уже Марка-цыган зло сверкнул зубами:

— Удрал… Вчера ночью удрал. Мы спали.

И опять все посмотрели друг на друга. Как будто все они были виноваты в том, что Гогот удрал. Не виноваты они, конечно, тем более — спали. Но уже во всех вагончиках, наверное, особенно в тех, где кадровые живут, обсуждают это происшествие и, может быть, даже говорят:

— Один к одному… На толкучем рынке, что ли, их оргнабор нанимал? Это же не рабочий класс, а сплошная шпана…

Скорей всего, так и говорят.

Алексей сдвинул брови:

— Поймать его надо. В милицию заявить, что вор. Получил деньги и удрал. Быстро поймают.

— Заявляли уже, — махнул рукой Степан Бобро. — Мы сами и заявили. Сразу. А прораб говорит: не первый это, дескать, подобный случай, и все равно милиция ловить его не станет…

— Почему? — удивился Алексей. — Деньги ведь он украл — государственные?

— Украл. Две тысячи… А чтобы его поймать, нужно делать союзный розыск. А союзный розыск, знаешь, сколько стоит? Раз в десять дороже. Вот милиция и отказывается ловить.

— Чуднό, — сказал Алексей Деннов. — Выходит, так он и будет ездить и воровать, а его ловить не будут?

— Выходит — так…

Помолчали.

— А школа на Джегоре есть? — спросил Марка.

— Есть. Для взрослых. Потому что детей там еще нету. А родильный дом уже есть. И амбулатория. Клуб тоже есть. Там, на Джегоре, жить можно. Без дороги только нельзя…

В это время раздался звонкий удар: это прораб ударил ломом по рельсу, подвешенному к сосне.

— Пошли, — поднялся Степан.

Все поднялись.

Участок строительства уже отдалился от вагончиков на шесть километров. Туда ехали в тех самых крытых грузовиках, в которых их привезли сюда дождливой ночью. Те же самые люди и сидели в кузовах.

Кроме Ивановых, оставшихся в городе из-за маленького Олежки. Кроме Рытатуевых. Кроме Гогота.

Все остальные — девятнадцать человек — были.

Алексей со всеми поздоровался, и все с ним тоже поздоровались — очень радостно, как будто его тут по крайней мере целый год не было или как будто он отсюда очень далеко уезжал, а потом вернулся.

Дуся Ворошиловградская тоже была в машине, и когда Алексей с ней поздоровался, она ему приветливо кивнула головой. Кивнула и отвернулась к соседке — продолжать интересную беседу.

Позади машины оставались зеленые и желтые елки, оставались свежие километровые столбы.

— Мы на каком сегодня? — спросил Степан прораба.

— Двести сорок седьмой километр.

— Вчера двести сорок шестой был, — сказал Марка-цыган.

— Дороги измеряются километрами. А строятся метрами.

Три бульдозера встали в ряд: нож к ножу. Три бульдозериста докурили свои папиросы — три окурка полетели за окошки. Взревели моторы. Бульдозеры ринулись вперед.

Они атаковали лес в три ножа, сокрушая таежную целину, продираясь сквозь колтун стволов, ответвлений, веток. Стоял сухой непрерывный треск, как от распарываемой ткани.

Лес поддавался. Когда же он не поддавался, когда на пути вставала кряжистая ель, цепко вцепившаяся корнями в грунт, — один бульдозер отходил в сторону. Два других съезжались под углом и сразу два ножа вонзались в этот ствол. Звонкий трепет пробегал по стволу. И ель рушилась, подминая всякую сухостойную мелочь…

Там, где проходили бульдозеры, оставалось широкое земляное полотно.

Алексей даже не сразу догадался, о каких таких особых трудностях говорил главный геолог Храмцов. Почти все самые тяжелые работы здесь выполняли машины. И только потом понял.

В стороне от дороги, например, заготовляли жерди для настила. Моторной пилой «Дружба» — ладной и легкой, как балалайка. Ее зубастая цепь запросто входила в древесину и, урча, в несколько секунд перегрызала ствол. Хорошая пила.

Но обок дороги, там, где росла эта жердь, было топко. В те же несколько секунд, пока перепиливалось дерево, трясина надежно заглатывала человека вместе с его моторной пилой «Дружба». Насилу выдирая сапоги из гнилого месива, хватаясь за сучья, цепляясь, как за соломинку, за только что сваленное дерево, — передвигались люди.

Или, например, кюветы. Считалось, что их роет многоковшовый экскаватор, похожий по виду на аттракцион «чертово колесо». Он их и рыл, конечно. Только каждые пять минут прораб созывал народ выкапывать из грязи это чудо техники, годное для строительства всех дорог на свете, кроме джегорской.

На жердевой настил, уложенный только что, въезжала самосвалы и, задирая кузова, ссыпали шуршащий, пыльный гравий.

Его-то и надо было ровным слоем разбрасывать по полотну, равнять лопатами с загнутыми совками.

Именно новеньким доверили эту нехитрую, но пыльную работу. В том числе — Алексею Деннову, Степану, Дусе, Марке-цыгану.

Марка-цыган, между прочим, старался больше всех. Он орудовал своей лопатой яростно, скалил зубы, вертелся волчком — будто плясал. Спине стало жарко — стащил рубаху. Рукам стало жарко — стащил рукавицы…

— Кирюшкин! — тотчас же закричал на него, устрашающе шевеля усами, прораб. — Надень назад рукавицы, сию же минуту надень. Намозолишь ладони — кто за тебя работать будет?

Марка испугался и стал разглядывать свои ладони. Мозолей на них еще не было. Никогда еще не было мозолей на цыганских ладонях.

— Пускай будут, — засмеялся Марка. И не надел рукавиц.

Так дело и шло: впереди бульдозеры крушили лес, а позади оставалась уже готовая широкая дорога с гравийным покрытием и километровыми столбами.

Дело шло бы еще быстрее, если бы хватало гравия. Но его не хватало. Гравий возили медленно. Через час по чайной ложке. И приходилось курящим и некурящим очень часто устраивать перекур.

— Машин не хватает, что ли? — подосадовал Алексей, прикуривая от прорабской трубки.

— Машин хватает, — отозвался прораб, и усы у него при этом уныло поникли. — Вчера пять новых получили. Ездить некому. Водителей нет… И так уж за руль всех посажали, кто в детстве на велосипеде катался. Донюхается автоинспектор — большой будет разговор. Слава богу, что нюх у него до Джегора пока не достает…

Алексей покосился на Степана Бобро. Но Степан разговора этого, должно быть, не слышал, хотя и скреб лопатой гравий в двух шагах. Прилежно так скреб.

— Тащится один наконец… — увидел кто-то.

До того всем надоело ждать сложа руки, что каждый самосвал встречали уже не приветственными возгласами, а иными. Поминали кислое молоко, деревню-матушку и родителей того шофера.

— Да я — что? — оправдывался на этот раз курносый шофер. — По такой дороге разве скорость возьмешь? К тому же чихает она у меня, самосвал…

— Я вот тебе чихну! — грозился прораб. — Ссыпай — и поезжай скорее.

Курносый ссыпал. Что же касается скорее поезжать — это у него не получалось.

Мотор и вправду простудно чихал, туберкулезно кашлял, обиженно фыркал и, пофыркав, дох. Курносый вылезал из кабины с заводной ручкой, влезал с ней обратно в кабину и опять вылезал. Попутно давал разъяснения:

— Я ж говорю — в капитальный ремонт надо. Чихает она, самосвал…

И ни с места.

А люди стояли, облокотившись о черенки лопат, и, может, подсчитывали в уме: на сорок или на шестьдесят пять процентов выполнят они сегодня норму из-за таких порядков с автотранспортом?

— Дали бы мне новую, из тех, что вчера получили, я бы вам с милой душой возил. Так ведь нет, не дают…

Машина в ответ на это чихала: дескать, правду говорит человек — не дают.

Степан Бобро положил лопату на землю и вразвалку, не торопясь, пошел к машине.

Он уверенно, одной рукой, поднял капот. Другой стал вывинчивать свечу: не первую, не четвертую, а именно вторую.

— Запасной свечи у меня все равно нету, — небрежно заметил курносый, следя за действиями Степана. Вроде бы он и сам отлично знает, что мотор барахлит из-за неисправной второй свечи, но вот, к сожалению, не оказалось запасной.

— Да? — посочувствовал Степан, разглядывая свечу. — А пакли клок найдется?

И, не спрашивая разрешения, полез в кабину, разворошил сиденье. Похоже, что он разбирался не только в самих машинах, но и имел представление, где у шофера лежит пакля, где гаечный ключ, а где граненый стакан — так, на всякий случай…

Степан поджег паклю и стал коптить свечу. Когда же она прогрелась, огонь притушил подошвой, а свечу начисто отер рукавом. И ввинтил туда, откуда вывинтил.

В кабину забрался с шоферским щегольством: первый шаг — на подножку, второй — на педаль. Теплая дрожь прошла от фар до кузова. Мотор больше не чихал и не кашлял — дышал.

— С капитальным ремонтом можно еще погодить, — поделился Степан с курносым своими впечатлениями. — Годика два.

И пошел прочь от машины, ни на кого не глядя. Подобрал лопату и заскреб гравий.

— Нет, не дам безобразничать! — взвизгнул прораб, и усы у него встали дыбом. — Не позволю! А ну, садись за руль…

— Не сяду, — хмуро отозвался Бобро. — Заставить не можете.

Но прораб подбежал к Степану и за рукав потащил его к самосвалу:

— Разве я тебя заставляю! Я тебя прошу — и только. Все тебя просят. А ну, садись без никаких разговоров!

Степан оглядывался исподлобья.

— Садись, изверг, садись, родной… Сейчас я тебе напишу бумажку — и получай машину. Какую хочешь бери!..

Прораб так разволновался, что, вместо карандаша из-за уха, вытащил трубку из кармана и трубкой намеревался писать. Но потом трубку сунул обратно и стал писать карандашом.

— Держи! Чтобы через час ты тут был с гравием. Ясно?

Самосвал развернулся круто, как волчок. Степан Бобро, весь рыжий и красный от растерянности, держал увесистые ладони на баранке, раскинув плечи во всю кабину, так, что курносого притиснул к самой дверце.

Разворачиваясь, он высунул голову в окно и смущенно улыбнулся ему, Алексею.

Алексей поймал эту улыбку и стал махать Степану брезентовой рукавицей. Но, обернувшись, вдруг понял, что Степанова улыбка, оказывается, предназначалась не ему, Алексею.

Она, оказывается, предназначалась Дусе Ворошиловградской, которая, распахнув глаза, смотрела вслед отъезжающей машине и тоже махала брезентовой казенной рукавицей.

10

Вечером тоже хватало различных дел.

Например, приехал магазин. Автобус. Сбоку в нем открывался широкий люк и получался прилавок. Надо сказать, что в том разъезжем магазине много чего можно было купить. Там торговали и селедкой, и золотыми часами, и валенками, и халвой.

Алексей, правда, ничего такого покупать не стал, а купил только хлеба, свиной тушенки и тридцать пачек папирос — на целый месяц. Потом, поразмыслив, купил еще шоколадных конфет. Конфеты он вообще любил, но в детстве его как-то не очень часто конфетами баловали, в армии же солдатам сахар дают, а конфетами не кормят.

Степан Бобро купил патефон.

А Дуся Ворошиловградская купила в магазине-автобусе огромный оранжевый абажур с бахромчатым подолом.

— На что он тебе? — очень удивился Алексей. — Куда ты его в вагончике вешать станешь?

— А я его сейчас вешать и не стану, — сказала на это Дуся. — Вот когда до Джегора дорогу доведем, я его там в своей комнате повешу. Понял?

И пошла, неся абажур в далеко отставленной руке. А рядом с ней пошел Степан Бобро, размахивая синим патефоном.

Алексей тоже отнес в вагончик все свои покупки, кроме конфет. С конфетами уселся на ступеньке и, вынув одну из кулька, стал читать на обертке, какая кондитерская фабрика произвела эту сласть?

Выяснилось, что конфету произвела ленинградская кондитерская фабрика имени Самойловой. А не какая-нибудь другая…

Жуя шоколад, Алексей Деннов о чем-то думал и глядел на тихие елки.

Достал из кармана гимнастерки лист бумаги, самопишущую ручку, еще подумал и написал:

«Здравствуй, Таня!»

Потом он этот листок изорвал, вынул новый и написал:

«Здравствуй, Таня!»

Затем собрался было уже рвать и этот листок, как вдруг услышал музыку.

Сперва Алексей Деннов решил, что это Степан Бобро испытывает купленный патефон, однако тут же вспомнил, что пластинок в магазине-автобусе не оказалось и играть Степану нечего. Да и музыка слышалась не из вагончика, а совсем с другой стороны. И приближалась.

Все остальные тоже услышали музыку и высыпали из вагончиков.

И увидели вот что.

По дороге, со стороны города, шла целая колонна автомашин. В кузове передней машины сидел духовой оркестр и, оглушая окрестную тайгу медными голосами, играл марш. В других машинах было полно людей, они, не обращая внимания на оркестр, пели совсем другую песню, а над ними раскачивались кумачовые транспаранты и красные флаги.

На одном транспаранте было написано: «Привет комсомольцам-добровольцам Ярославля от разведчиков Джегора!»

Алексей сразу понял, в чем дело. Это были те самые добровольцы, о которых писали в газетах и которых с таким нетерпением ждала Зина Собянина — секретарь комитета комсомола.

А вот и она сама — тут как тут — влезла на грузовик и стала говорить приветственную речь. Рядом с ней — Устин Яковлевич Храмцов. Должно быть, они специально ездили туда, за двести километров, к железной дороге, чтобы встретить дорогих гостей.

Добровольцы дружно аплодировали, а духовой оркестр играл «туш».

После Зины выступил Устин Яковлевич Храмцов. Он стал вкратце объяснять, что такое Джегор и какие ответственные задачи стоят перед строителями джегорской дороги.

Алексей спрятал недописанное свое письмо в карман и пошел поближе к митингу.

Большинство приехавших парией были в клетчатых рубахах-ковбойках, в куртках, исполосованных застежками-молниями, а большинство девушек были в лыжных шароварах различных расцветок. Все они были молодые, а некоторые совсем молодые — наверное, только что вылупились из форменной школьной одежки.

Затем на машину взобрался шустрый такой паренек в очках, с остриженной наголо головой и сказал:

— От имени нас всех передаю благодарность разведчикам и строителям Джегора за теплую встречу и за все, что тут нам говорили!

Все зааплодировали, а оркестр опять сыграл.

— Только разрешите мне сразу внести одно предложение, — продолжал свою речь шустрый паренек в очках. — Я вношу предложение переименовать Джегор в Комсомольск-на-Печоре и строить дорогу прямо до Комсомольска-на-Печоре!..

«Скажи какой шустрый, — подумал Алексей Деннов про шустрого паренька. — Только что приехал, а уже взялся все переименовывать».

Он-то, Алексей, приехал раньше этого паренька и уже по праву чувствовал себя здесь старожилом. Однако предложение паренька насчет Комсомольска-на-Печоре Алексею все-таки очень понравилось.

Наверное, оно и всем понравилось, потому что все стали горячо хлопать в ладоши, некоторые даже закричали «ура». А Устин Яковлевич Храмцов заулыбался и развел руками — дескать, раз поступило такое предложение, то возражать не приходится и он, Храмцов, согласен, чтобы дорогу строили именно до Комсомольска-на-Печоре.

После этого митинг окончился и оркестр тут же, вместо маршей, заиграл на три четверти — вальс.

И, как только оркестр заиграл вальс, комсомольцы-добровольцы, побросав в кучу свои рюкзаки и чемоданы, закружились по скользкой от дождей земле. Прямо в сапогах они кружились и в лыжных шароварах, с дальней дороги, должно быть, усталые, может быть, проголодавшиеся без ужина — самозабвенно кружились они в вальсе.

Им только дай потанцевать, молодым, — хоть после какой дороги, хоть после какой работы. Им лишь бы музыка была.

Алексей стоял и смотрел на эти танцы. Подошел полюбоваться танцами и Устин Яковлевич Храмцов. А подойдя, он увидел знакомого человека — Алексея Деннова. То ли он очень удивился, увидев его здесь, то ли совсем не удивился, потому что, здороваясь, хитровато эдак сощурился:

— Вы почему не на одиннадцатой буровой? Не понравилось?

Алексей никому не рассказывал и не собирался рассказывать, почему он вернулся с Джегора сюда, на строительство дороги. Просто вернулся — и все. Однако он очень дорожил своим близким знакомством и, как ему казалось, дружбой с главным геологом комбината «Севергаз». Он испугался, что Храмцов может как-нибудь не так истолковать случившееся, и тогда дружбе этой придет конец.

«Мне на одиннадцатой буровой все понравилось, а всего больше — новая установка «Уралмаш-5Д», которая, правда, сейчас простаивает без глины… Вот как только мы проложим дорогу до самого Джегора, я стану работать на одиннадцатой буровой помощником дизелиста. А сидеть там и ждать сложа руки, пока мои товарищи проложат дорогу, — этого мне совесть не позволит, Устин Яковлевич!.. И можете меня сколько угодно ругать, даже можете объявить административное взыскание — я так решил».

Вот что решил ответить Храмцову Алексей, но, чтобы лишнего не говорить, сказал только:

— А я еще буду работать на одиннадцатой буровой. Немного погодя.

Устин Яковлевич посмотрел на Алексея внимательно и сказал:

— Хорошо. Должность помощника дизелиста оставим за вами.

Должно быть, ему тоже не хотелось разводить турусы на колесах, хотя он и имел в виду, очевидно, сказать следующее:

«Вы — очень мировой парень, товарищ Алексей Деннов. Я, между прочим, не сомневался, что, побывав на Джегоре, вы все отлично поймете и вернетесь на строительство дороги. И не только вернетесь, но и расскажете своим друзьям, что такое Джегор или как его отныне будут именовать — Комсомольск-на-Печоре».

Такой приблизительно у них получился разговор.

А музыка все играла. А пары все кружились. Все любовались танцами, кроме Марки-цыгана, который с тоскливой гримасой сказал Алексею:

— Какие это танцы? Это совсем даже не танцы…

Уже один комсомолец-доброволец взял да и пригласил на вальс незнакомую ему девушку с очень густыми, темными волосами, толстопятенькую такую. И они тоже закружились. А Степан Бобро смотрел на это дело с поощрительной кислой улыбочкой, с какой обычно смотрят мужья, когда их жен пригласят танцевать.

Алексею, впрочем, было тоже невесело: стоять вот так и смотреть, как другие танцуют, почти все — люди незнакомые, слушать печальный столетний вальс, от которого любой нетанцующий человек почувствует себя очень одиноким и даже круглым сиротой.

Тут, откуда ни возьмись, прямо перед ним из толчеи вынырнула Зина Собянина, секретарь комитета.

— А ты почему стоишь тут — никого не приглашаешь? — строго нахмурив свою единственную, соболью бровь, спросила она.

— А кого мне приглашать?

— Меня, допустим. Ты что же — танцевать не умеешь?

Алексея очень возмутил этот начальственный тон, а еще больше возмутило его Зинино сомнение в том, что он умеет танцевать. Он, Алексей, не только умел танцевать, но и некоторых других мог бы поучить.

И, задохнувшись от злости, положил он свою руку на талию Зины Собяниной, скрытую где-то под круглыми складками пальто, выставил другую руку и сказал:

— Давай. Тебе с левой ноги начинать…

И они понеслись. Алексей держался прямо, выгнул грудь колесом, ловко перебирал сапогами. Жаль только, что очень уже много народу вертелось вокруг и нельзя было по-настоящему разогнаться. Зина, пользуясь его крепкой поддержкой, отклонилась назад, чтобы больше кружилась голова. Надо отдать справедливость, у Зины этой не было скверной привычки во время танца смотреть по сторонам: она честно смотрела своими смородиновыми глазами на него одного. А потом сказала:

— Между прочим, ты похож на французского киноартиста — Жана Марэ. Только не задавайся.

Алексей пренебрежительно хмыкнул: во-первых, он никогда в жизни не задавался, что, кстати, не про всех скажешь, а во-вторых, еще неизвестно, кто на кого похож. Может быть, именно тот киноартист на него похож.

— Но Жан Марэ уже пожилой, — добавила Зина.

— Тем более.

Мимо пролетали лица людей, следящих, как здорово Алексей Деннов танцует вальс. Эти лица даже размазывались от скорости, однако Алексей успел заметить и торчащую выше всех голову Степана Бобро, и сверкающие зубы Марки-цыгана, который терпеливо ждал, когда же начнутся настоящие танцы.

— А тебе какие девушки нравятся? — спросила вдруг Зина Собянина.

Она, наверное, рассчитывала, что Алексей смутится, услышав такой вопрос. Но Алексей не смутился и ответил:

— Все нравятся, кроме одной.

— Это очень хорошо, — засмеялась Зина.

— Чего ж хорошего?

— Значит, таких больше нет на свете. Значит, если такая кому-нибудь понравится, то он уже никогда не найдет похожую.

«Что за ерунда? — удивился Алексей. — Каких таких больше нет на свете? Бровастых, что ли? Или таких занозистых? Кто ее, интересно, секретарем выбирал?..»

— А ты когда-нибудь зеленого воробья видел? — задала вопрос Зина Собянина.

Алексей стал припоминать. Вспомнил о желтых елках. Но такого случая, чтобы ему попался зеленый воробей, не припомнил.

— Не видел, — признался он.

— И я не видела. Зеленых воробьев не бывает.

Она опять заливисто рассмеялась. Алексей же, у которого от этих странных вопросов в голове начался полный переполох, до того рассердился, что хотел уже оставить Зину посреди круга и уйти.

Но тут вальс прекратился, и музыканты стали выдергивать мундштуки из труб: пришла пора кончать музыку. Все стали расходиться. В вагончиках зажигали лампы.

Зина, в глазах которой все еще плясали озорные искры, протянула Алексею руку:

— До свиданья, дикий… Встретимся на Джегоре.

— Ладно, — примирительно ответил Алексей. — Только я не дикий.

— Не дикий? Какой же?

Она наморщила нос, выпятила губу:

— Может быть, ты ручной? Не люблю ручных…

Повернулась и побежала к машине, в которой уже сидел Храмцов. Им еще предстояло добираться до Джегора. Машиной, потом катером, потом — как случится.

Машина исчезла за поворотом.

Алексей, все еще размышляя насчет зеленого воробья, полез в карман, вытащил смятую пачку папирос, спичечный коробок, а вместе с коробком — белый листок бумаги.

«А что, если в зоопарке есть зеленый воробей?.. И кто ей дал право заявлять, что таких, как она, больше нет на свете?.. И что это, кстати, за бумажка вытащилась из кармана?»

В темноте Алексей пригляделся к бумажке, прочел: «Здравствуй, Таня!»

Он повертел этот листок в руках, потом сунул обратно в карман вместе со спичками.

Темень вокруг. Уже острозубая кромка леса помутнела и расплылась. Только редкая проседь берез проступает еще сквозь темноту.

Где-то там, впереди, Джегор.

Алексею даже показалось, что он видит отсвет дальних огней, легший на облака.

1957

Время летних отпусков

1

График отпусков вывесили в январе.

Вывесили на стене в коридоре, рядом с доской приказов, и он там висел уже, считай, январь, февраль, март, апрель, май. Бумага запылилась, пожелтела, выцвели буквы.

На Унь-Ягинском промысле работает не так много народа — человек двести, и все этот график давно знали наизусть: и свой отпуск, и чужой. А все же, в сумятице дел пробегая по коридору, или дожидаясь нужной бумаги, или, скажем, явившись получать зарплату, каждый заглянет снова в график отпусков.

Там вверху значилось: «Утверждаю. Заведующий Унь-Ягинским промыслом треста «Печорнефть» Н. Ф. Брызгалов». А ниже указано, что график отпусков согласован, как и следует, с профорганизацией.

Затем — фамилии столбиком, имена с отчествами, должности. Против каждой фамилии — когда использовал отпуск в прошлом году и когда он тебе положен в нынешнем. С какого числа по какое, на сколько дней и т. д. Например:

Возможно, некоторые читатели удивятся: почему у механика Г. В. Горелова и в прошлом году, и в нынешнем отпуск двухмесячный? Не описка ли?

Горелов Глеб Владимирович

Механик

Май — июнь

Октябрь — ноябрь

С 3. X по 29. XI

48 дней

Нет, это не описка. И ничего тут нет удивительного. Почти у всех работников Унь-Ягинского промысла отпуск двойной. Дело в том, что Унь-Ягинский промысел входит в систему треста «Печорнефть», а вся эта система расположена в Верхнепечорском районе Коми АССР — в районе, который специальным постановлением приравнен к районам Крайнего Севера. Поэтому на лиц, работающих здесь, распространяются соответствующие льготы, в том числе — отпускные льготы.

И если у кого-нибудь из читателей возникнет желание иметь ежегодно двойной отпуск, пусть он едет к нам, в Коми АССР. Пусть оформляется в систему треста «Печорнефть», и вполне возможно, что ему доведется работать именно на Унь-Ягинском промысле, о котором и пойдет речь в данном повествовании.

И он встретится там лицом к лицу с героями, которые появятся через несколько страниц. С теми самыми людьми, чьи фамилии перечислены в графике отпусков.

По-разному проводят люди свои отпуска.

Большинство, конечно же, устремляется в теплые края: в Крым, на Кавказ или в Молдавию. Одни по путевкам, другие — «диким образом», третьи (счастливчики!) имеют в тех дальних краях близких родственников и не упускают случая порадовать их своим приездом.

Большой соблазн для северных жителей — урвать кусочек лета дополнительно к здешнему лету. Тут лето какое? Вторая половина июня, да июль, да первая половина августа. И то, если без дождей обойдется…

А вот мастер добычи Роман Григорьевич Антонюк схитрил: взял отпуск в начале апреля. И отправился на юг. Вернулся в последних числах мая, и — пожалуйста: тут еще с часу на час снежок перепадает, а у Романа Григорьевича Антонюка лицо и шея — будто бронзовые, сияют загаром. «Купался, — говорит, — в Черном море. Три раза купался. Очень приятная вода», — говорит.

Заметим, однако, что не все норовят закатиться к Черному морю или же на днестровские плёсы. Не все. Некоторым скажи про Кавказ — рукой махнут. Мол, разве на Кавказе бывает настоящая охота?.. Или на днестровском плёсе рыба лучше клюет, чем на Печоре?.. Или в каком-нибудь другом месте на земле бывает больше грибов, чем за околицей Унь-Яги?.. Сроду не бывало, не бывает и, надо полагать, бывать не будет!

Так некоторые рассуждают.

Да… А иной человек хотя и едет все-таки на юг, но едет он не от своего хотенья, не по своей доброй воле, а по грустной необходимости. Именно так случилось с Кузьминским, старшим инженером нефтепромысла. У него врачи нашли заболевание кишечника — одно тяжелое, очень опасное заболевание. Вся Унь-Яга уже знает, какой диагноз. Только сам Кузьминский этого диагноза не знает. Про такой диагноз больному не говорят, чтобы он не расстраивался.

А поскольку старший инженер находится на лечении, некоторым товарищам остается только вздыхать об отпуске.

Вздыхать остается Николаю Филипповичу Брызгалову — заведующему Унь-Ягинским промыслом. Причем не только об отпуске приходится ему вздыхать: с начала года Унь-Ягинский промысел не выполняет государственный план по добыче нефти.

Знают об этом в тресте «Печорнефть», знают и в райкоме партии. Знает об этом, конечно, и сам Николай Филиппович Брызгалов. Вот почему об отпуске он и не помышляет. В графике отпусков против фамилии «Н. Ф. Брызгалов» значится: «Отпуск отложен до будующего года».

Так и напечатано на пишущей машинке «олимпия»: «…до будующего года». А на машинке «олимпия» печатает секретарша заведующего промыслом Танька Соловьева — это она такая шибко грамотная. Быстро, как пулемет, тарахтит она пальцами по клавишам своей «олимпии», а когда пальцы отдыхают — тарахтит языком. Только… сейчас Танькиного тарахтенья в конторе не слышно: она тоже в отпуске. Она тоже уехала куда-то на юг и оттуда часто присылает письма и открытки своей приятельнице Светлане Панышко.

Но и сама Светлана Панышко собирается в отпуск. Потому что в графике указано: «Панышко Светлана Ивановна, старший геолог, — с 15 июня по 17 августа».

Итак, благодаря графику, который висит на стене в коридоре, нам удалось познакомить читателей почти со всеми героями предстоящего повествования. И даже более того, назвать лиц, не имеющих к этому повествованию никакого отношения.

Имеются, однако, и упущения. Так, например, не был упомянут бухгалтер промысла Бородай, а о бухгалтерах забывать никогда не следует. Не упомянут и плановик Инихов, а ведь он существует — и в графике, и в жизни.

Забыта и конторская уборщица тетя Нися. О ней, о тете Нисе, часто забывают. Об этом, к примеру, свидетельствует такой факт. В прошлом году тетя Нися брала отпуск в декабре. И в нынешнем году, судя по графику, отпуск ей отвели тоже в декабре. По забывчивости, наверное. А может быть, тете Нисе самой очень нравится брать отпуск именно в декабре?

2

Светлана обещала быть дома в семь. Глеб Горелов пришел к семи. А дверь заперта.

В коридоре много дверей, и все разные: одна обита войлоком, другая клеенкой, третья ничем не обита. На одной — ящик для писем, на другой — кнопка звонка, а на третьей нарисована мелом смешная рожица. Некоторые двери приоткрыты, некоторые даже распахнуты настежь.

Но та дверь, в которую постучал Глеб, заперта.

Он вернулся на крыльцо, сел на ступеньку, скрестил руки на коленях и стал ждать.

Закатное солнце било из-за леса в глаза: дом, в котором жила Светлана, стоял на самом краю поселка, и сразу же за ним начинался лес. Закатное солнце било в глаза, било в оконные стекла — стекла пламенели. Поэтому, если бы даже Глеб обратил внимание на окна, в них он ничего бы не увидел. Но он не обращал внимания на окна.

А из окон на него обращали внимание. Из многих окон, выходящих на закат, смотрели обитатели дома. Всем было очень любопытно, что вот он — механик Унь-Ягинского промысла Глеб Горелов — пришел к Светлане Панышко, старшему геологу. Пришел, дома не застал, сидит на крыльце — ждет.

И казалось бы, что тут любопытного? Не первый раз он приходит, и ждет не первый раз. Всему поселку давно известно, что Глеб Горелов разошелся с женой, оставил ее с детьми, алименты платит, а теперь ухаживает за Светланой Ивановной, ходит к ней. Все равно — любопытно: смотрят из окон.

Но Глеб не обращал внимания на окна.

Он сидел на ступеньке крыльца, скрестив руки на коленях, и в задумчивости исподлобья глядел на лес.

В лесу было темно, неуютно, сыро. Поутру обычно казалось, что лес отступает от поселка, отодвигается, отходит, а к ночи наоборот — что лес подступает, надвигается на поселок, сжимает его глухим кольцом.

Еще долго над грядой леса торчали спицы солнечных лучей. Но вот и они укоротились, поблекли, исчезли. В окнах зажегся электрический свет и квадратами лег наземь. Послышалась разноголосая — не в лад — музыка: это в квартирах включили приемники, проигрыватели, патефоны завели.

Линючий пес прибежал откуда-то с высунутым языком, обнюхал ботинки Глеба, на всякий случай дружелюбно повилял хвостом и, тоненько заскулив, проник в дом — проголодался, должно быть, бедняга.

А из дома вышел толстый кот в белых чулочках, огляделся, спросонья зевнул и, задрав хвост, неторопливо зашагал куда-то по своим делам.

Глеб Горелов взглянул на светящийся циферблат: половина девятого.

И тогда за углом, на дощатой тропинке, послышался отчетливый стук каблуков. Знакомые шаги — они так же знакомы, как бывает знаком голос.

Светлана появилась из-за угла. В руке чемоданчик.

— Ты ждешь? Давно? Извини…

Замок, прищелкнув языком, отомкнулся. Светлана зажгла свет, чемоданчик положила на стул и снова сказала:

— Извини, пожалуйста.

При этом она пытливо, озабоченно взглянула на Глеба.

— Ладно, — кивнул Глеб.

— Я у Серафимы Семеновны была, шила. У меня ведь швейной машины нет, так я у Серафимы Семеновны уже неделю шью. Нужно было закончить.

— Ладно, — повторил Глеб. — Ты когда едешь?

— Завтра.

— Завтра…

— Да. Уже отпускные получила, взяла аккредитив. Завтра… А что?

— Ничего.

Светлана снова взглянула на Глеба — опять озабоченно, даже виновато.

А чем она перед ним виновата? Тем, что едет в отпуск? Но ведь все ездят в отпуск… Что она едет, а он остается? Но им по графику отведены отпуска в разное время. Ей в июне, а ему в октябре. Конечно, если бы они были, допустим, мужем и женой, то им постарались бы дать отпуск в одно и то же время.

Но они не муж и жена.

А кто они друг другу? Об этом, наверное, нужно соседей спросить. Уж те расскажут. Соседям-то, надо полагать, об этом все досконально известно. Куда больше, чем известно им самим — Светлане и Глебу…

А кто они друг другу? Может быть — никто?

Неправда. Чем же тогда озабочена Светлана Панышко? Почему она все-таки чувствует себя виноватой перед ним — перед Глебом?

Ей это самой удивительно. Впрочем, пустяки… Просто она едет в отпуск, едет на юг, отдыхать. А он остается здесь, на Севере, остается в Унь-Яге, остается работать. Ну еще вполне возможно, что, оставшись здесь один, он станет скучать по ней. А может быть, и она, там, на юге, будет скучать без него. Это тоже вполне возможно…

И вообще, когда у человека такой удрученный вид, когда волосы склоненной его головы так печально — прядь за прядью — падают на лоб, очень трудно, почти невозможно не почувствовать себя виноватой.

Светлана подошла к Глебу и легким движением пальцев смела с его лба эти темные, просыпавшиеся пряди. И — будто тем же движением — смела с его лица печаль. Глеб улыбнулся ей: проясненно, благодарно — хорошо улыбнулся.

— Хочешь, покажу тебе, что я сшила?

Она раскрыла чемоданчик. Вынула оттуда что-то полосатое, потом что-то голубое, а потом что-то прозрачное. Подняла прозрачное.

— Капрон, — пояснила Светлана. — Ну, как?

— Здорово… — похвалил Глеб. — А это что? На окна?

— Олух царя небесного. Это платье. Вечернее.

— А-а…

— Много ты понимаешь! — продолжала сердиться Светлана. — Ничего ты не понимаешь… И вообще так платья не смотрят.

Минуту поколебавшись, заявила:

— Погоди-ка…

Она распахнула дверцу шкафа — едва ли не всю комнату на две половины перегородила эта дверца. В одной половине, за столом, остался сидеть Глеб Горелов. В другой половине — за дверцей — была Светлана. Там зашелестел, заскользил шелк.

Глеб Горелов курил папиросу и смотрел на дверцу. Между дверцей шкафа и полом оставалось пространство. И было видно, как хлопотливо топчутся, как плавно поворачиваются на каблуках ноги. Ступни малы и узки, а пышный подъем выступает из туфли. Щиколотки полны, но кажутся стройными, переходя в упругие, с выпуклыми мышцами икры. Видеть дальше мешает дверца.

Однако Глебу Горелову кажется, что он видит сквозь эту дверцу, угадывает за ней все. Все, что ему не видно и неведомо. Крутые, величаво-спокойные бедра двадцатисемилетней девушки. Ничем не стесненную, округлую талию. Ровно дышащую грудь. Пологие плечи. Статную шею.

Глеб стряхивает пепел папиросы куда-то мимо пепельницы.

Ему кажется, что он видит сквозь дверцу шкафа ее лицо. Очерченное с грубоватой нежностью, сероглазое. Губы мягкие, свежие. Тяжелый узел русых волос на затылке.

Такая она — Светлана Панышко, Светлана Ивановна. Все в ней покойно и плавно, бестрепетно.

Дверца шкафа, скрипнув, затворяется. Светлана стоит перед ним в шуршащем белом платье. Юбка щегольски топорщится, вырез у шеи глубок, узкий рукав, оставляя плечо нагим, плотно охватывает запястье.

Она делает шаг навстречу, поворачивается, как в танце — рука на отлете, другая придерживает юбку. Еще поворот, шаг назад, полупоклон и — встала прямо.

Черт его знает, отчего любой из женщин присущ этот талант встать и сесть красавицей, повадка королевы и профессиональный жест манекенщицы? Впрочем, не любой, не каждой… Но эта — умеет.

— Ну?

На лицо Светланы Панышко — торжество. Ах, как она счастлива! Она сама, своими руками, хотя и на чужой машине, сшила вот это несравненное платье.

Ах, всего-навсего полвека назад она, эта русская девушка — затворница, чернавка, воительница, — без колебаний, без жалости ножницами обрезав косу, рвалась из кухарок, из швей, из маменькиных дочек в курсистки, лбом прошибала стены, ежилась от оскорблений и — ликовала безмерно, заполучив диплом: она — врач, она — агроном, она — человек!

И вот, полвека спустя, она, эта русская девушка — одна из сотен тысяч, — как на обыденность, как на правило, как на само собой разумеющееся смотрит на свой диплом инженера и бесконечно горда, если умеет сама себе сшить нарядное платье. И пройтись в нем павой. И даже обо всем этом не подумать.

Обо всем этом Светлана сейчас не думала — она просто радовалась новому платью.

Глеб Горелов тоже не об этом думал. Он о другом думал. Он задавил окурок в пепельнице, поднялся, шагнул к Светлане, сильно обнял ее и стал целовать.

Она ответила — охотно и спокойно. Напомнив, однако:

— Платье не мни…

А он мял это новое платье. Он железной хваткой стиснул упругое и прохладное тело девушки, целовал плечи, угрюмел от страсти и становился некрасивым.

— Не надо… — сказала Светлана. Отстранила его мягко, но уверенно.

Глеб Горелов вернулся к столу, сел, взъерошил волосы. Они снова рассыпались по лбу. Только теперь не печально, не по-сиротски свисали эти темные пряди, а диковато, жестоко, зло.

Он злился. Он злился на нее за то, что так неизменно уверенна и спокойна оставалась она в его объятиях. С тех пор, как впервые разрешила ему обнять себя. Ему бы посмеяться, ему бы пошутить над этим спокойствием: мол, из какого-такого неизвестного металла и каким-таким неизвестным холодным способом отковали вас, дорогая Светлана Ивановна, любопытно мне узнать как механику…

Но ему было не до шуток. Он принимал это спокойствие за равнодушие, а равнодушие относил на свой счет. Он злился на нее. И злился на себя за то, что не смел ослушаться, не смел быть настойчивей…

Дрожащей от волнения рукой он потянулся к своему плащу, извлек из кармана бутылку с захолустной наклейкой: «Коньяк. Плодово-ягодный». Водрузил бутылку на стол.

— Зачем это? — нахмурилась Светлана. — Ты же бросил как будто?

— Я и бросил, — убежденно, глядя ей прямо в глаза, подтвердил Глеб. — Уже месяц.

— А принес зачем?

— Сегодня положено. По случаю твоего отъезда. И потом, стоит ли затевать разговор — одна бутылка?

— Тебе и одной рюмки нельзя. Ни одной, понимаешь?

— А тебе?

— Мне-то что? Мне можно.

Она не решалась быть с ним строже. Требовать. Она ему не жена… И, может быть, именно в этом был неосознаный расчет, инстинктивное чувство самозащиты: она не требует — и он требовать не вправе.

Чего требовать? Ну, скажем… чтобы она стала его женой. А он ее просил об этом? Нет, не просил. Он хочет этого? Хочет — она знает. А она сама согласилась бы? Вероятно — да.

Но по какому-то обоюдному молчаливому уговору они избегают касаться этой темы. Почти каждый вечер встречаются они. Здесь, в комнате Светланы. Уже давно тревожно и трудно дышать им обоим в часы этих встреч. И не только тогда трудно дышать, когда задыхаешься от поцелуев…

Все время тревога — будто в предгрозье. Что-то стоит между ними. Что-то мешает им объясниться в открытую. Что-то еще не решено.

А теперь предстоит разлучиться. Не надолго — на два месяца. Бывают разлуки к лучшему. Бывают и к худшему… Всяко бывает.

Светлана принесла две рюмки. Еще принесла початую банку колбасного фарша, непочатую — баклажанной икры, какую-то рыбу, тоже в банке. В поселок Унь-Яга земные блага, как правило, поступали в консервированном виде.

Они чокнулись, выпили.

— Ты о Брызгалове уже знаешь? — спросила Светлана.

— Слыхал. Краем уха… Я сегодня по буровым ездил, вернулся поздно, в контору не заходил. Значит, сняли?

— Сняли. На бюро райкома. И по тресту уже есть приказ: как не обеспечившего руководство промыслом. Вздохнула. — А мне все-таки жалко Николая Филипповича. По-человечески жалко… Вернусь из отпуска, а его, может быть, здесь уже не будет.

Тогда — для успокоения совести. — Глеб снова налил в рюмки. — За здоровье товарища Брызгалова! Я к нему никогда не питал особой симпатии, он — ко мне… Выпьем.

И выпил. Светлана, поглядев на Глеба, усмехнулась:

— Торопишься? Вижу — дорвался… И Николая Филипповича ругаешь зря. Я, например, очень многим ему обязана. К производству именно он меня приучал… Еще неизвестно, каков новый окажется, кого вместо Николая Филипповича пришлют. По крайней мере, Брызгалов всегда был очень справедлив к людям… — Светлана поморщилась. — Ну вот, уже сказала «был» — как про покойника!

— Вечная ему память. — Глеб снова залпом осушил рюмку.

— Не остроумно… И перестань пить, слышишь?

Глеб пил. Пил и заметно пьянел — это к нему приходило быстро. Он закинул руку за спинку стула, грузно повис, обмякнув всем телом. Глаза его мутнели, становились сонливыми.

Светлана старалась не замечать, что Глеб пьян. Ей очень не хотелось, чтобы этот последний вечер перед ее отпуском оказался испорченным. И потом, что за радость два месяца вспоминать человека вот таким — повисшим, как пиджак на спинке стула?

А с кем кроме него, могла она провести этот последний вечер? Даже если было бы с кем — ей все равно недоставало бы именно его, Глеба. Она привыкла к нему. Она дорожила им, как всегда дорожат тем, к чему привязало время.

Еще Светлане хотелось продолжить разговор о Брызгалове, о промысле.

— Я уверена, что и после Брызгалова ничего у нас не изменится. Ну, пришлют другого, будет другой заведующий… А нефти по-прежнему не будет. И опять на всех перекрестках станут склонять Унь-Ягу за невыполнение плана. Уж лучше бы совсем закрыли. Выдохся промысел…

— Вечная ему память, — повторил Глеб и стал цедить остатки в свою рюмку.

Светлана взглянула на него сумрачно, чуть изогнув книзу уголки губ, и решительно, с жестокостью, ей не свойственной, сказала:

— Наплевать. Я даже рада, что всю эту смутную пору проведу в отпуске… Где-нибудь подальше от Унь-Яги. И от тебя… Да. Вчера получила письмо от Таньки Соловьевой из Батуми. Она пишет… Погоди, я тебе прочту.

Вспомнив о Таньке, о письме, Светлана вся как-то воспрянула, посветлела — будто в эту минуту сама Танька впорхнула в комнату, и с ней, конечно же, гораздо интересней беседовать, чем с пьяным Глебом.

Светлана вынула из сумки конверт, а из конверта — страничку каракулей.

— Вот, слушай, — сказала она. — «… Здесь погода замечательная, но холодно и не жарко. Сейчас цветут магнолии, у них цветы такие чудесные, будто фарфоровые. Купаюсь целый день и загораю. Вода в море теплая, вылезать не хочется, только из порта приплывает мазут и уже появились небольшие медузы. Ездила на Зеленый Мыс и там видела банановые деревья. Еще я там видела застенчивую мимозу (так называется) — когда к ней прикоснешься пальцем, она сворачивает листья. Лакированных туфель — сколько угодно, есть на пробке…»

Светлана перевернула страничку:

«…За мной тут ухаживает один грузин из города Тбилиси. Его зовут Шалико, что по-русски значит Алеша. С усиками. Они тут все ходят с усиками. Знаешь, грузинские мужчины вообще очень красивые — не все, конечно, но большинство красивых, гораздо больше, чем у других народностей. Мы с ним познакомились на пляже…»

— ….! — неожиданно выругался Глеб и со злостью ударил кулаком по столу.

Светлана оторопела. Он еще никогда не смел ругаться в ее присутствии. На буровых случалось ей всякое услышать — не обращала внимания. Но здесь…

— Ты это о ком? — в растерянности смяв письмо, пробормотала она.

— Про вас про всех! — снова громыхнул кулаком Глеб.

Он уже был пьян вдребезги — как пьянеют алкоголики от нескольких рюмок. Веки набухли, отвалилась нижняя губа.

— Про всех! Бабье, дрянь… Тоже небось не терпится? По пляжам хвост трепать… Знаем мы эти курорты. Знаем!.. А Танька твоя — первая ….

Светлана поднялась. От крови, бросившейся в лицо, горели щеки. Поднесла к щеке ледяную ладонь.

Он посмел… Нет, это вовсе не важно, что он посмел ругаться при ней, в ее комнате. Это неважно. И ей совершенно безразлично, что в сказанном им — явный намек… да какой там намек? Безо всяких намеков — прямо… И это неважно.

Танька? Он посмел оскорбить ее подругу? Да… Но и это неважно. Что же тогда важно?

Он посмел. Он посмел сказать: «все вы…» По извечному мужскому обыкновению, идущему, может быть, еще от Адама. По трактирному горькому правилу — чохом, сплеча: «все вы…»

Светлана почувствовала, как в груди закипела враждебность. Она постаралась овладеть собой. Расправила скомканное письмо. Сказала:

— Уйди.

Глеб опустил голову, мазнул рукой по лицу — от виска к подбородку. Зябко встряхнулся. Встал, снял с гвоздя плащ и побрел к двери, ступая неверно, волоча по полу рукав плаща…

В коридоре задел чье-то ведро. Тотчас отворилась соседняя дверь: любовались.

Светлана поморщилась брезгливо.

Она постелила постель, разделась и легла.

Как вообще могло случиться (и случилось), что этот человек появился впервые здесь, в ее комнате? Как мог он стать (и стал) — этот чужой человек — не чужим?

…Тогда был декабрь. Пушистые созвездия снежинок роились в ночи. И она увидела: навстречу, облепленный снегом с головы до ног, идет человек…

Она улыбается? Она еще в состоянии улыбаться, думая об этой встрече, об этом человеке?

Вот он сидит с осоловелым взглядом. Вот он обрушивает на стол тяжкий кулак. Вот он плетется к двери, волоча за собой плащ…

«Завтра в отпуск, — с облегчением вспомнила Светлана. — Два месяца… Или совсем не возвращаться?»

3

От Унь-Яги до железной дороги — без малого сто километров. Поезд на юг в 16.05. С билетами нынче трудно — отпускная пора. Нужно загодя добраться до станции. Светлана решила выехать в восемь утра.

Запыленная, как мучной куль, «Победа» появилась под окнами ровно в восемь.

— Велели в контору заехать… — сообщил шофер Федя.

— Зачем?

— Не знаю. Попрощаться, может?

— Со всеми как будто простилась.

— Не знаю. Велели заехать, — повторил шофер.

— Что ж, хорошо… Но вещи возьмем с собой, чтобы потом не возвращаться. Откройте, пожалуйста, багажник.

В разинутую пасть багажника затолкали чемодан. А корзину с продуктами и коробку с широкополой соломенной шляпой Светлана положила рядом с собой, на сиденье.

Поехали. После весенней распутицы на дороге, где в ту пору всякий раз буксовали колеса автомашин, остались выбоины. Теперь выбоины засохли, окаменели, образовав волнообразное полотно. Меж этих волн и ныряла теперь «Победа», зарываясь носом, задирая кузов.

Беспросветная туча пыли застилала ветровое стекло. То ли впереди них шла еще какая-то машина, то ли до сих пор не улеглась пыль, взметенная колесами «Победы», когда она ехала сюда. Пыль проникала во все щели — сухая, душная.

Нынешний июнь начался без осадков. Сушь. А лета все равно не чувствуется. Безоблачное небо не сине, а белесо — его застилает мутная поволока. Дуют северные ветры — протяжные и не то чтобы холодные, но мертвящие. Так и стоят под ветром березки: тощие, сквозные, с копеечной мелочью листьев на ветках. Острые бивни трав, несмело проклюнувшиеся к свету, бледны, как ростки картофеля. Папоротники, в ожидании настоящего тепла, все еще смотаны тугими клубочками. Холодно, сухо, пыльно.

Светлана вспомнила Танькино письмо: «Вода в море теплая, вылезать не хочется… Сейчас цветут магнолии…»

Откашлялась: першило в горле от пыли. Провела по ресницам ладонью — и на руке остались пыльные полосы.

«Еще четыре дня пути…» — подсчитала она.

Машина остановилась возле приземистого, вытянутого здания. Над входом трепетал на ветру выгоревший флажок, а у входа висела почерченная мелом Доска показателей.

Здесь помещалась контора Унь-Ягинского промысла.

В комнатенке, перегороженной барьером, было пусто. За этим барьером обычно сидела Танька, разыгрывая на «олимпии» бойкие пассажи. Но сейчас комнатенка пуста. Спеленатая холщовым чехлом «олимпия» покоится на шкафу.

Светлана помедлила у двери с табличкой «Зав. промыслом». Потом, приоткрыв дверь, спросила:

— Можно?

Обычно она открывала эту дверь не медля и не спрашивая: все-таки старший геолог — не постороннее лицо на промысле. Но сейчас она чувствовала себя посторонней. Уже не у дел. Отпускница.

В кабинете, кроме Брызгалова, оказался Таран — заместитель управляющего трестом «Печорнефть». Грузный, большеголовый мужчина. Лицо и голова его обриты до блеска, и поэтому особенно выделяются глаза — темные, живые, умные.

— Здравствуйте, Светлана Ивановна, — протянул он ей руку, — садитесь…

Сам Таран сидел за письменным столом Брызгалова. А Брызгалов — поодаль на стуле.

Кое-где основательно привился служебный этикет, согласно которому нижестоящий руководитель, принимая вышестоящего, уступает ему свое место, а сам пристраивается сбоку припека, гостем. Обычай нелепый и стыдный.

Но в данном случае (и Светлана это сразу поняла) такая дислокация таила более суровый смысл. Брызгалова отстранили от должности, и самолюбие уже не позволяло ему садиться на место, с которого его сместили.

«Неужели Таран будет заведовать нашим промыслом?» — от этой внезапной догадки Светлана ощутила робость и тревогу.

Эта тревога возникла в душе как смутный отголосок давнишних, уже минувших тревог.

Собственно говоря, никаких тревог не было. Ничего не было. Но все-таки что-то было.

После окончания Московского нефтяного института имени Губкина Светлана Панышко получила направление в трест «Печорнефть». Здесь ее поначалу определили в отдел главного геолога — сочинять инструкции, вычерчивать схемы. Она оказалась первой и единственной женщиной среди трестовских геологов. Как потом выяснилось, сослуживцы за глаза величали ее «геологиня».

С Иваном Евдокимовичем Тараном, заместителем управляющего трестом, у Светланы сложились отношения деловые, ровные. Иногда он приглашал ее для консультации по вопросам, касающимся геологии. Сам преподал ей немало дельных практических советов. Сидели за одним столом на производственных совещаниях. По вторникам занимались в кружке английского языка, — в тресте изучали английский и болгарский.

Вот и все. Ничего не было… Или что-то было?

Не раз во время этих служебных разговоров и совещаний Светлана ловила на себе взгляд его глаз — темных, живых, умных. Взгляд, исполненный ласки.

Ей был приятен этот взгляд. Она ждала его, хотя и не искала.

По каким-то едва уловимым признакам Светлана догадывалась, что Таран все время ощущает ее присутствие, знает и помнит о ней, даже если на нее не смотрит. Каждый свой жест и каждое сказанное слово он как бы оценивал со стороны — с ее стороны…

Что-то все-таки было.

Странно подшучивала над Светланой жизнь. Рано расцветшая, пышная ее лебединая красота еще в пору школьных увлечений и потом, в институте, отпугивала сверстников: сверстники ухаживали за всякими пигалицами, малявками. А на Светлану заглядывались мужчины старше ее. Иногда — гораздо старше ее. Настоящие, видные, мужественные мужчины. Всем им был присущ один-единственный общий недостаток: они были женаты.

Они уже были женаты, и Светлана презирала их за это. Но еще больше презирала она себя, когда оказывалось, что ей и самой нравились некоторые из этих «женатиков».

Она умела отвадить их — решительно, и спокойно, и мягко. Не чиня обид. Никому. Кроме себя самой. Но тогда ей было восемнадцать. Тогда ей было двадцать. Тогда ей было двадцать три…

Ей минуло двадцать семь, когда, через полгода работы в тресте, Таран вызвал ее и спросил:

— Светлана Ивановна, у вас нет желания… перейти на другую работу? Куда-нибудь на промысел. Поближе к производству… Для вас, молодого инженера, это будет очень полезно, а?

Таран не отрывал взгляда от бумаг, разложенных на его столе. Листал эти бумаги с хлопотливой сосредоточенностью, с какой обычно ищут то, чего найти нельзя.

— Может быть, вам нужно подумать? — предложил он.

— Нет, зачем же, — растерянно улыбнулась Светлана. И, помедлив, добавила: — Я и сама хотела просить об этом…

Так трестовская «геологиня» оказалась старшим геологом Унь-Ягинского промысла.

— Садитесь, Светлана Ивановна, — повторил Таран.

Сейчас он тоже смотрел на нее с живостью и лаской.

Но этот взгляд теперь был попросту дружелюбен, свободен и открыт.

«Ничего не было! — решила Светлана. — Значит, Иван Евдокимович будет заведовать нашим промыслом? Ну и очень хорошо».

— Вот что, Светлана Ивановна, — сказал Таран, — придется вам с отпуском повременить… Отложить придется ваш отпуск.

— Как? — не поняла Светлана. — Ведь я уже в отпуске. С сегодняшнего дня…

— Отменим. Поедете позже.

— Но почему?

Иван Евдокимович развел руками.

— Так сложились обстоятельства… Вы же знаете, что Николая Филипповича… переводят на другую работу?

Он мельком взглянул на Брызгалова, будто ища подтверждения своим словам. Брызгалов кивнул головой, с усилием улыбнулся.

— Да, переводят… — продолжал Таран. — А старший инженер на курорте. Лечится после операции, когда вернется — неизвестно… Мы, конечно, будем искать нового заведующего. Уже ищем. Но оставлять промысел без руководства нельзя. Нельзя ведь, а?

Светлана обомлела. Так вот оно что!.. Отпуск ее не состоится — это уже не вызывало сомнений. Но, судя по всему, дело оборачивалось круче. Она не могла не догадаться, куда клонит разговор Таран. Трудно было не догадаться.

— Значит, вы решили назначить меня заведующей промыслом? — напрямик, с завидным простодушием осведомилась Светлана.

— Временно, только временно! — замахал руками Таран. — До прибытия нового начальства. Или же до возвращения старшего инженера…

— Я поняла, Иван Евдокимович. Я отказываюсь замещать заведующего.

Таран поморщился стадальчески.

— Светлана Ивановна, голубушка, но кто же, кроме вас? Посудите сами: Кузьминский после операции — отозвать из отпуска не можем. Николай Филиппович… ну, словом, Николай Филиппович срочно уезжает на Джегор. Остаетесь вы, единственная.

— Но ведь я не промысловик. У меня другая специальность, я — геолог…

— Вот-вот! — обрадованно подхватил заместитель управляющего. — Геолог-промысловик. Именно то, что требуется.

Светлана усмехнулась.

«Промысловая геология — тоже промысел, но не геология». Еще в институте услышала она впервые это присловье, в котором явно сквозило пренебрежение. Будущие геологи-поисковики, геологи-разведчики свысока поглядывали на геологов-промысловиков, которым предстояло работать на уже разведанных площадях.

Да, эта отрасль геологии не имела ничего общего с романтикой брезентовых палаток, дальних странствий и опорных скважин. Соответственно — она не сулила радости больших открытий. Здесь иное: письменный стол, карты, сводки и нежаркий спор уважаемых коллег…

— Иван Евдокимович, вы пригласили меня, чтобы спросить, согласна ли я замещать заведующего промыслом? Я вас правильно поняла?

— Нет, вы неправильно меня поняли. Я вызвал вас, чтобы поставить в известность, что приказом по тресту ваш отпуск отменяется и вы назначаетесь временно исполняющей обязанности заведующего промыслом.

— А-а, — протянула Светлана. — Уже есть приказ?

— Сегодня напишем.

За окном, густо покрытым пылью, все еще бормотал включенный мотор «Победы». И хотя в этих местах бензина не жалели («чего жалеть — сами делаем!»), шофер Федя, надо полагать, психовал помаленьку, досадуя на затянувшееся прощание старшего геолога с сослуживцами. Дорога скверная, того и гляди опоздаешь к поезду…

Таран подошел к окну, поглядел на автомашину. Сказал:

— А я, пожалуй, на вашей машине вернусь в трест. Свою в город отправил на техосмотр. Можно?

Не оборачиваясь, продолжал смотреть в окошко.

Николай Филиппович Брызгалов будто и не слышал. С отрешенным видом сидел он поодаль стола и, пригнув голову, забавлялся: то сложит ладони — то разнимет, сложит — разнимет… До того он увлекся этим интересным занятием, что даже не расслышал вопроса, заданного заместителем управляющего.

— Так машиной вашей можно воспользоваться? — повторил Иван Евдокимович. — Мне всего на полтора часа… Или занята?

Светлана Панышко недоуменно покосилась на Брызгалова. Повела плечами.

— Пожалуйста, Иван Евдокимович, берите, — разрешила она. — Только… там на сиденье коробка: осторожней, не сомните…

Таран, быстро обернувшись, рассмеялся. Кажется, он был страшно доволен. Чем?.. Подошел к Светлане, обеими своими ручищами пожал ее руку.

— До свиданья, всего хорошего! Буду навещать…

Стал прощаться с Брызгаловым. При этом снова озабоченно нахмурился:

— Светлана Ивановна, я вас очень прошу как можно быстрее принять дела у Николая Филипповича. Ему нужно торопиться на Джегор. Сегодня и приступайте. Договорились?

Таран вышел. «Победа» под окошком конторы заворчала, фыркнула и рванулась с места, взметнув клубы сухой пыли.

4

Светлане было нетрудно догадаться, почему Иван Евдокимович просил торопиться с принятием дел и почему Брызгалов столь поспешно уезжал на Джегор, к новому месту работы.

Делалось это, несомненно, из соображений такта. Да, Брызгалова сняли: провинился человек — и сняли. Но Николай Филиппович Брызгалов заведовал Унь-Ягинским промыслом почти пятнадцать лет. Корнями сросся — прочно. И расставание с хозяйством, возведенным его многолетним трудом, не могло не быть тяжко для Брызгалова. Кроме того, Николай Филиппович был болезненно самолюбив, и не следовало на долгое время оставлять его в двусмысленном положении отстраненного от должности руководителя на глазах всего коллектива, на виду всех окон.

Пусть едет на Джегор. Пусть поработает рядовым инженером. Там, в кипении дел, в нелегких полевых условиях, среди сотен незнакомых людей, у него не станет времени вспоминать о своем крушении, некогда будет бередить раны уязвленного самолюбия.

Так, очевидно, решили в тресте. Да и сам Николай Филиппович прямо-таки рвался на Джегор.

На Джегор…

Это сейчас, когда над крышей конторы прогрохотал и растаял свист лопастей тяжелого вертолета, он значительно поднимает палец и говорит:

— На Джегор… На Джегор летит. Там теперь уже три вертолета. Оборудование возят. Редиску из тепличного хозяйства, свежие огурцы. Молоко для детишек — ей-богу! — на вертолете доставляют… А на маленьком, пассажирском, Степан Ильич Уляшев (Степка Уляшев — он у меня в мастерах ходил!) облётывает буровые на болотах. Рассказывают, что опаздывал на совещание в тресте — так прямо возле парадного подъезда, сукин сын, приземлился!..

Брызгалов сияет.

— Нет, что ни говорите, Светлана Иванова, настоящая жизнь — там, на Джегоре… О них в газетах пишут. К ним делегации ездят. Всесоюзные премии — им. Все — им!..

В восторженных интонациях Брызгалова проскальзывает, конечно, напускное: бравада обычная и вполне естественная при сложившихся обстоятельствах.

Однако все, что говорит о Джегоре Брызгалов, — правда.

Там, на Джегоре — болотистом пятачке, затерянном среди хвойных дебрей Верхнепечорья, — недавно вслед за открытием колоссального месторождения природного газа из вышележащих карбоновых пластов ударили мощные фонтаны нефти. «Большая нефть», которую здесь, на Севере, искали несколько поколений геологов, была наконец открыта.

Теперь к Джегору срочно прокладывали трубопроводы. Проектировали новый нефтеперерабатывающий завод, а также комплекс химических предприятий. Караваны грузовых автомашин день и ночь везли на Джегор «макароны» — стальные трубы для бурения и обсадки скважин. День и ночь караваны машин везли на Джегор бетонные плиты, кирпичные блоки, крыши, стены, двери с дверными ручками и оконные рамы с шпингалетами — сборные города. Бесконечные караваны машин, окутанные пылью, шли на Джегор мимо Унь-Ягинского промысла.

Мимо шли. Мимо…

— Что ни говорите, Светлана Ивановна, — повторил Брызгалов, — а настоящая жизнь — там, на Джегоре. Все силы — туда. Все — туда. А нашему промыслу — шиш! Кто им интересуется? Никто. Скажете, Таран сегодня приезжал? Верно, приезжал. А прошлый раз он здесь когда был? В феврале, четыре месяца назад…

«Да, в феврале», — вспомнила Светлана.

Позвонишь снабженцам: «Братцы, позарез нужно то да се!» А они отвечают: «То да се отправляем на Джегор, а вам на данный квартал ни того, ни сего выделить не можем…» Вот и живем на сиротских правах. Мхом обрастаем… Ей-богу, на шестом километре эксплуатационные вышки мхом обросли! Зелененький такой, мохнатый…

Николай Филиппович сердито сплюнул. Вынул папиросу — закурил. Сощурился от дыма. Или не от дыма: просто хитрая усмешка вдруг сузила его глаза, и от глаз побежали морщинки.

— А если говорить по совести, то все правильно. Джегор — это Джегор. А Унь-Яга — это Унь-Яга. Всего-навсего. Не стоит распылять ни средств, ни внимания… Точка! Завтра отчаливаю на Джегор. Вот уж как будто и дела вам передал — из рук в руки.

— Все это верно, — кивнула Светлана. — В общем — верно. Но на Джегор, Николай Филиппович, едете только вы. А промысел остается. И люди на промысле остаются. И я, к несчастью, тоже остаюсь: исполнять ваши обязанности…

Светлана невесело улыбнулась.

— Не скажу, чтобы этот разговор меня очень… окрылил. Я, признаться, ждала иного. Совета, что ли, напутствия…

Брызгалов встал, прошелся по кабинету. Шаги его были размашисты, крупны, энергичны. Такой уверенной, хозяйской походкой он обычно и ходил по кабинету, поселку, по лесным тропам, ведущим к буровым. Но сейчас в размашистой этой походке чувствовалось скорей раздражение, чем уверенность.

— Послушайте, Светлана Ивановна, — сказал он, остановившись возле нее. — Хотите — начистоту?

— Конечно…

«Чем же была вся предыдущая беседа, если разговор начистоту только предстоит?»

— Вы знаете, меня сняли с должности как не обеспечившего руководства промыслом. То же самое записано и в решении райкома партии. Типовая, так сказать, формулировочка… А за что же все-таки отстранили Брызгалова от руководства? За что именно? В чем это конкретно выразилось — «не обеспечившего»?

Брови Николая Филипповича взметнулись вопросительно — и сурово придвинулись к переносице:

— За план! Иначе говоря, за систематическое невыполнение государственного плана… Тут логика простая: если предприятие не выполняет план, — значит, его начальник не обеспечивает руководства. Его нужно снять. Больше того, его нельзя не снять, иначе вышестоящие инстанции обвинят райком и трест в попустительстве, в либерализме… И поверьте, Светлана Ивановна, если меня спросят: «Нужно ли снимать с работы таких руководителей?» — я отвечу: «Нужно. Обязательно!»

Брызгалов снова сел. Грудь его колыхалась от волнения, папиросный дым вился у ноздрей. Он, судя по всему, был доволен тем, что сейчас высказал со всей откровенностью. Тем, что сумел объективно и честно оценить случившееся.

— Но — помяните мое слово, Светлана Ивановна, — кто бы ни пришел на это место, все останется так, как было при Брызгалове. Разве только хуже станет…

«Вполне вероятно», — подумала Светлана.

— Унь-Ягинский промысел, — продолжал Николай Филиппович, — никогда не будет выполнять план. Или же план ему нужно давать с гулькин нос — так, для приличия… Вы — геолог, Светлана Ивановна, и вам-то уж известно, что Унь-Яга отжила свой век. Наше месторождение никогда не считалось богатым, а эксплуатируется уже пятнадцать лет. Что ж удивляться, если теперь залежь окончательно истощилась?.. Дебиты скважин падают день за днем, а некоторые совсем выдохлись: сколько ни качай — получается из пустого в порожнее. Пора закрывать Унь-Ягу, из нее уже ничего не выжмешь.

«Да, залежь действительно истощена», — мысленно подтвердила Светлана.

А вслух спросила:

— Николай Филиппович, вы обо всем этом говорили на бюро райкома?

— Говорил.

И что же?

Брызгалов нервно рассмеялся:

— Как что? Результат известен… Добро, еще «строгача» не вкатили!

Помолчали.

— А вы говорите — напутствие, совет… — чуть погодя, с оттенком укора в голосе, сказал Брызгалов. — Вот вам мой совет: эти два или три месяца, что вам придется заведовать промыслом, жмите на мастеров — пусть гонят добычу. Хотя бы с нарушением режима скважин. Тяните на плановую цифру. А потом…

Николай Филиппович подошел к вешалке, снял с крючка картуз защитного цвета и глубоко надвинул его на лоб.

— Потом переводитесь на какой-нибудь другой промысел. Например, на Джегор. Буду рад вас там встретить…

За дверью, в коридоре, слышался топот ног, оживленные голоса. Это сходились на разнарядку мастера, вернувшиеся из лесу: кто на попутной машине, кто на собственном мотоцикле, кто пешком — с ближних буровых.

Светлана Панышко прислушалась к топоту, голосам.

— Николай Филиппович, — сказала она, — я прошу вас провести сегодняшнюю разнарядку…

Но Брызгалов, уже накинув на плечо брезентовый плащ, тыкал кулаком за спиной, отыскивая запропастившийся рукав.

— Нет, — ответил он. — Не могу. Не имею права. Это уже — ваши полномочия… До свидания.

И, не оборачиваясь, вышел.

Светлана подошла к окну, провела ладонью по стеклу, матовому от пыли. Но стекло не прояснилось: пыль прикипела к нему с другой, наружной стороны.

Сквозь эту пыльную пелену Светлана Панышко видела, как прошагал к своему дому Николай Филиппович Брызгалов — решительно, размашисто, крупно.

«Что делать? Ах да, разнарядка…»

После разговора с Брызгаловым на душе у Светланы было пустынно и смутно. Осталось гнетущее чувство неуверенности, бесполезности какой бы то ни было деятельности, ощущение скуки — беспросветной и серой, как эта пыль на окне.

Вот и отпуск, о котором она так мечтала, не состоялся. И вдобавок — это назначение, которое будет в тягость и ей, и всем остальным.

«А все-таки правильно сделали — сняли Брызгалова», — вдруг решила она.

5

Наутро в комнату, где сидела Светлана Панышко, стремительно ворвался Бородай. Бухгалтер промысла. В сатиновых нарукавниках.

Если не брать в расчет эти сатиновые нарукавники, то весь облик Бородая ну никак, никак не вязался с обычным представлением о бухгалтерах. Обычно они строги, неприступны. Может быть, у себя дома они — воплощенное добродушие. А вот на работе совсем иное. Все им кажется, что улыбнись они разок помягче или на час-другой впади во благость — и уже кто-то полезет с нескромным заявленьицем, кто-то станет выпрашивать аванс в счет аванса, попытается, одним словом, нарушить финансовую дисциплину.

Даже со своим прямым начальством бухгалтера осмеливаются вступать в пререкания. Скажем, начальство кладет резолюцию: «Выдать». А бухгалтер поперек той резолюции пишет свою: «Выплата незаконна. Не выдам». Тогда начальство кладет вторую резолюцию: «Выдать»… Ну, тут уж, конечно, бухгалтер выдает. Не может не выдать, потому что вторая резолюция для него — закон. Но совесть у него теперь чиста. И ревизор не придерется.

Так вот, бухгалтер Унь-Ягинского промысла Бородай не вполне соответствовал этому укоренившемуся представлению. Он никак не мог обрести строгого вида. Он стремительно бегал по коридорам и врывался в комнаты. Руки, ноги, голова — все это у него вечно пританцовывало. К тому же Бородай был крайне смешлив. Он насмешничал над другими и над собой, забавлялся по любому поводу и без повода. Казалось, что его очень смешит даже то обстоятельство, что вот он — Бородай — является бухгалтером. Что он просто ради смеха согласился быть бухгалтером. И сатиновые нарукавники для этого надел — ради смеха…

Никогда нельзя было угадать, всерьез говорит он или прикидывается? Издевается или шутит? За или против?.. Нельзя было угадать.

Бородай ворвался в комнату и положил на стол перед Светланой кусочек плотного картона.

— Будьте любезны, пожалуйста, распишитесь, Светлана Ивановна. Это — для банка. Послезавтра будем зарплату выдавать… Вот здесь.

Бородай узким ногтем мизинца указал графу.

— Авторучкой можно?

— Пожалуйста. Если не шариковая. Шариковой ручкой банк запретил — паста выцветает…

Светлана тщательно очистила перо. Наклонилась над бланком… Ей еще ни разу не приходилось расписываться на таком важном документе. И ни разу еще не приходилось так долго соображать, прицеливаться, прежде чем поставить свою подпись. Решилась: «С. Панышк…» — закорючка.

— Чудесно! — похвалил Бородай, забирая карточку. — Я вас очень прошу, Светлана Ивановна, в дальнейшем на всех чеках расписываться именно так, без отклонений. А то, знаете, банк не близко…

Он вдруг заливисто рассмеялся, оглянулся на старшего плановика Инихова, читавшего за соседним столом «Промышленно-экономическую газету», и доверительно сообщил Светлане:

— А то, знаете, бывали случаи. В прежние времена, с начальством. Особенно по понедельникам, после выходного… Рука-то со вчерашнего дрожит — вроде бы и та подпись, да не та: с образцом не совпадает. Ну, банк и не примет чека… Приходится обратно возвращаться, за семьдесят километров. На два-три дня задерживалась зарплата по этой причине…

Светлана выслушала, спросила:

— А вы самому товарищу Брызгалову об этом говорили?

Бородай округлил глаза, выражая полное недоумение, и вдруг весело расхохотался:

— Разве я о товарище Брызгалове? При чем тут товарищ Брызгалов? Ха-ха-ха…

— В таком случае, зачем вы об этом мне рассказываете?

— Да это анекдот. Просто анекдот. К слову пришлось…

Бородай помахал в воздухе бланком, чтобы просохли чернила, и выбежал из комнаты.

Тогда Инихов оторвался от чтения «Промышленно-экономической газеты» и, ослепительно сверкнув вогнутыми стеклами пенсне, посмотрел на закрывшуюся за Бородаем дверь. Потом коротко, поверх пенсне, глянул на Светлану Панышко и, ничего не сказав, снова погрузился в газетные столбцы.

Светлана тоже ничего не сказала.

Она и плановик Инихов не разговаривали уже полгода. Поводом для этого послужило следующее.

Инихова вообще в конторе недолюбливали. В частности, из-за пижонского пенсне с вогнутыми линзами, сверкавшего молниеобразно и зловеще. За это пенсне его окрестили «Змеем Горынычем», подразумевая, вероятно, очковую змею — кобру.

Одевался Инихов с подчеркнутым педантизмом и носил брюки с такой острой складкой, что каждая штанина напоминала обоюдоострый меч. Соприкасаясь, обоюдоострые мечи издавали железный скрежет. Даже в морозы Инихов носил свои штаны навыпуск — поверх валенок. Всем было известно, что брюки Инихов гладит ежедневно, электрическим утюгом, собственноручно. Поскольку в браке Инихов не состоит и у него нет жены.

А это обстоятельство, в свою очередь, давало веские поводы для злословия. Все утверждали, что когда-то у Инихова имелась жена, но она от него сбежала из-за его потрясающей скаредности.

Инихов не курил, не пил и не покупал лотерейных билетов.

Говорили даже, что, движимый пороком стяжательства, он занимает у знакомых деньги и кладет их на сберкнижку.

Со всеми он был подчеркнуто сух и даже резок. Но особенно — с женщинами, что, вне всякого сомнения, подтверждало версию о сбежавшей иниховской жене.

Он страдальчески сморщился, когда Светлана Панышко впервые явилась в контору и села за стол в одной комнате с ним. Инихов морщился, когда она приходила на работу в новом платье, когда она разговаривала с кем-нибудь по телефону.

Но в окончательное расстройство чувств приводило его появление в комнате Таньки Соловьевой — секретарши заведующего и приятельницы Светланы.

Однажды она, как повелось, заскочила на минутку в комнату к Светлане и стала поспешно выкладывать немудрящие свои новости. По обыкновению, стрекотала как сорока, тараторила, как только умеют тараторить секретарши разных начальников и завов. О том, о сем, о пятом, десятом.

Светлана слушала с интересом: она любила эту стрекотунью Таньку…

Инихов при первом же Танькином слове метнул своим пенсне разящую молнию. И стал нервно кидать костяшки на счетах. Потом еще раз изверг молнию и в сердцах начал расшвыривать по столу папки и скоросшиватели.

Наконец он встал, подошел к Таньке, брезгливо охватил промокашкой голое Танькино предплечье (она была в кофточке-безрукавке) и, ни слова не говоря, выпроводил ее за дверь.

Танька потом плакала за своим барьером над пишущей машинкой «олимпия», а Светлана ее утешала. Танька даже собиралась пожаловаться Брызгалову и в местком, но потом, наверное, забыла, потому что у нее было очень доброе сердце.

Однако Светлана Панышко с той поры старалась не замечать Инихова. Тем более — не разговаривать с ним.

Совсем.

И вот теперь ей придется разговаривать с Иниховым, разговаривать ежедневно. Во-первых — служба. А во-вторых, когда старший геолог Панышко состоит в контрах со старшим плановиком Иниховым, то это их личное дело: производство не страдает, и сами они тоже не страдают.

Совсем другой оборот, когда имеются контры между начальником и подчиненным: тут совсем другой оборот. Недопустимый с точки зрения этики. Никак не желательный.

— Геннадий Геннадиевич, — сказала Светлана, — покажите мне, пожалуйста, последние данные по дебитам скважин.

Конечно же, Инихов знал, что она к нему обратится. Конечно же, он ждал этого обращения — наверное, с самого утра ждал.

Поскольку он тотчас поднялся, взял со стола папочку с увязанными в бантик тесемками и предстал с этой папочкой перед Светланой.

— Вот самые последние данные, — сказал Геннадий Геннадиевич. — На вчерашний день.

Светлана проследила взглядом колонку цифр, обозначавших суточный выход нефти по каждой из ста семидесяти трех действующих скважин, составлявших актив Унь-Ягинского промысла.

«Так, 3 тонны, 4,5 тонны, 1,5 тонны, 5,2 тонны…»

— Небогато, Геннадий Геннадиевич, небогато.

— Чем богаты… — развел руками Инихов.

— …тем и рады, — закончила Светлана.

Теперь она читала сводку слева направо: номер скважины — дебит скважины; номер — дебит… «Скважина № 131 — 3,2 тонны, № 174 — 4 тонны, № 156 — 1,5 тонны…»

— Как полторы? — удивилась Светлана. — Не может быть.

— Полторы тонны, — подтвердил Инихов.

— Но я всего лишь две недели назад была на этой буровой. Скважина давала пять тонн в сутки!

— Да. Две недели назад… — согласился Геннадий Геннадиевич. И, корректно усмехнувшись, добавил: — А во время войны эта скважина давала в сутки че-ты-ре-ста тонн нефти. Между прочим, тогда над скважиной висел плакат: «Фашисты у Майкопа. Даешь стране печорскую нефть!»

Светлана, оторвавшись от сводки, внимательно посмотрела на Инихова: она слыхала, что Инихов — старожил промысла, но не знала, что он работал на Унь-Яге еще в войну.

— Да, четыреста тонн — фонтанчик!.. — продолжал Инихов. — А теперь — полторы. И никаких надежд: скважина окончательно выдохлась. Вот синий крестик. Так я отмечаю скважины, которые дают добычу ниже плановой.

Обширный лист сводки был сплошь усеян синими крестами.

— Кладбище… — сказала Светлана.

— Похоже, — согласился Инихов. И резюмировал: — Июньский план мы не выполним.

— А июльский?

Геннадий Геннадиевич подумал, шевельнул бровями, ответил:

— Июльский тоже не выполним.

— Август? — уже машинально спросила Светлана.

Но Инихов пропустил мимо ушей насчет августа. Он тоже согнулся над сводкой, ткнул в бумагу пальцем.

— Вот: девяносто девятая. Разве только она выручит…

Палец Инихова проследовал вправо и замер на цифре «28». Скважина давала двадцать восемь тонн в сутки.

— При плане — шесть! — торжествующе заключил Геннадий Геннадиевич.

— Вы сказали «выручит»? — переспросила Светлана. — Значит, это — единственная надежда? Единственный выход?

Инихов усмехнулся корректно:

— Нет. Есть еще один выход…

— Какой же?

— Самый разумный. Закрыть промысел.

— А-а, — протянула Светлана. — Кажется, его уже предлагал товарищ Брызгалов. На бюро райкома партии…

В тоне Светланы сейчас отчетливо проступили ледяные интонации, и Геннадий Геннадиевич не мог их не заметить. Он пожал плечами, забрал папочку и вернулся за свой стол.

Примирение между ними состоялось лишь наполовину. В комнате, где сидели двое, опять воцарилось молчание.

Но ненадолго. Отворилась дверь — Роман Григорьевич Антонюк, мастер добычи и секретарь первичной партийной организации Унь-Ягинского промысла, как всегда, не вошел, а вплыл в комнату.

Антонюку — лет сорок. Он широкоплеч, коротконог, с брюшком округлым, добродушным. Но во всей фигуре его чувствуется не рыхлость, а именно плотность сложения, сила крутых мышц. Лицо Антонюка тоже круглое, щекастое, густо покрытое солнечной глазурью: только что из отпуска человек.

У него — слегка раскосые глаза, зрачки которых, сдается, смотрят откуда-то из глубины, будто на шаг отступя.

— Так вот где руководство прячется от масс! — воскликнул Антонюк, направляясь к Светлане. Пожал ей руку. — А я сегодня с буровой звоню, звоню в кабинет заведующего — никто не откликается… Милей, значит, насиженное место?

— Привычней, — объяснила Светлана. — Да и отвыкать не к чему: я — временное руководство. Стоит ли вводить в заблуждение массы, Роман Григорьевич?

— Ясно, ясно… — Антонюк уселся на стул рядышком со Светланой. — А я вот по какому делу.

Улыбнулся.

— На девяносто девятой-то — чудеса! Скважина дает добычу вчетверо к плану… Ведь неслыханное дело на Унь-Яге, а?

— Да, очень интересно, — согласилась Светлана. — Кстати, кто у вас на этой скважине оператором?

Зрачки Романа Григорьевича взглянули на нее с укором, из глубины. Дескать, то-то и оно, товарищ старший геолог! Вот к чему, дескать, приводит кабинетная замкнутость: людей на производстве не знаем…

— Оператор Горелова на девяносто девятой. Горелова Анна Ильинична…

Светлана отвернулась к окну. Отвернулась, мучительно стараясь угадать, заметен ли горячий румянец на ее щеках.

Геннадий Геннадиевич Инихов перелистнул страницу «Промышленно-экономической газеты» и продолжил свое чтение.

…Впрочем, с какой такой стати ей краснеть? Оттого, что оператор Анна Горелова — бывшая жена Глеба Горелова?.. Но ведь в ту пору, когда Светлана приехала в Унь-Ягу, эта самая Анна Горелова уже была бывшей женой! И вообще, кому какое дело… Кто знает, каковы на самом деле ее отношения с Глебом? Да и эти отношения теперь — в прошлом.

Ерунда.

Нет, но как она сама посмела вдруг вообразить, что это острое чувство стыда, внезапно стеснившее грудь, могло быть вызвано причинами личными, интимными? Какая глупость… Ей просто стыдно из-за того, что задала дурацкий вопрос: «А кто там оператором, на девяносто девятой?» Действительно — позор: не знать людей…

Светлана снова повернулась к Антонюку.

— Что ж, Роман Григорьевич, это очень хорошо — девяносто девятая… Может быть, подготовим приказ о премировании Гореловой?

— Правильно! — одобрил Антонюк. — Заслужила… Но это, пожалуй, лишь половина дела. Одна сторона… Нужно бы вам поразмыслить, Светлана Ивановна, насчет опыта Гореловой. Сделать его, как говорится, достоянием… Вот если бы нам такой плакатик отпечатать: «Методы работы оператора Анны Гореловой»? А? Можно в типографии заказать. На других промыслах уже выпускали — я сам видел.

— Не возражаю. Сделаем и плакат.

— Добро! — еще больше оживился Антонюк. — Знаете что, Светлана Ивановна, давайте, не откладывая, завтра и поедем на девяносто девятую. Посмотрим, что и как… Найдете время?

Светлана посмотрела на Антонюка почти с нежностью.

Вот наконец-то нашелся хоть один человек, который не хнычет, не бубнит о том, что пора Унь-Ягу закрывать. Который хоть что-то предлагает. «Плакатик отпечатать…» Этим, конечно, промысел не поднимешь. А все-таки дело!

— Хорошо, — сказала Светлана. — Завтра утром.

Роман Григорьевич, очень довольный состоявшимся разговором, попрощался и пошел к двери. Там, однако, обернулся:

— Да… — вспомнил он. — Вы уж, будьте добры, Светлана Ивановна, перебирайтесь-ка в кабинет заведующего.

Заметил, что Светлана намеревается возразить, и поспешил предупредить возражение:

— Слыхал, слыхал: вам здесь удобней. А для нас все же затруднительно разыскивать начальство по всей конторе. Тем более — секретарша в отпуске. Для нас удобней будет адресоваться прямо — в кабинет заведующего промыслом. Значит, договорились?

И выкатился, исчез, помахав ручкой.

Что ж, придется действительно перебираться.

Светлана собрала нужные бумаги, взяла готовальню, логарифмическую линейку. Не поднимая глаз, ощутила украдчивый взгляд Инихова, который поверх газетного листа наблюдал за ее сборами…

Еще на пороге брызгаловского кабинета услышала настойчивые, протяжные звонки телефона.

«Наверное, с утра так трезвонят!» — успела подумать она, снимая трубку.

— Да… Да. Панышко. Слушаю.

Звонили из треста. Голос в трубке был раздраженным, резким — вероятно, оттого, что долго не отвечали на вызов.

— Что? — переспросила Светлана. — Не в графике? С минусом? Разумеется, знаю… Июньский план? Вряд ли… Я говорю, что план июня вряд ли будет выполнен.

Брови Светланы сердито сдвинулись. И по мере того как в телефонной трубке звучал голос, брови сдвигались все туже. Она отстранила от уха трубку, мембрана которой напряженно дребезжала — и на отлете слышно.

Впервые с ней, Светланой Панышко, разговаривали в таком тоне.

— Послушайте, — решилась наконец она перебить говорящего. — Не слишком ли вы поторопились с этой нотацией?.. Что? Приняла ли дела? Да, приняла. Но…

Она осеклась. От негодования задышала чаще. Потянулась было положить трубку на рычаг. Но не решилась — и снова поднесла трубку к уху. Дослушала все до конца. Сухо ответила:

— Хорошо. До свидания.

И, положив трубку на место, отерла ладонью со лба матовую испарину.

6

И в эти же злосчастные дни, на исходе июня, откуда ни возьмись — холода.

Притащились темные и косматые, недоброго вида тучи и вытряхнули наземь содержимое: не то град, не то снег — снежную крупу. Крупа колотила в крыши и окна, терзала листву деревьев, шуршала в траве.

Крупицы эти, правда, тотчас растаяли. Тучи уползли дальше. Но холода остались. Пронзительный холод застыл в воздухе. Глотнешь такого воздуха — душа замрет… Должно быть, где-то в тундрах разыгралась последняя схватка между зимой и летом, и ветер той схватки достиг печорских лесов.

Словом, люди опять понадевали пальто и телогрейки. Светлана Панышко распорядилась возобновить отопление поселка.

В доме, где жила она сама, батареи стали тоже наливаться теплом.

Светлана стояла у батареи, положив ладони на горячий металл. Она стояла у батареи лицом к окну. А за ее спиной, в комнате, сидел Глеб Горелов. Сидел в пальто, понурясь, теребя в руках кепку — старался оторвать у кепки козырек, что ли.

Светлана стояла к нему спиной, смотрела в окно.

— У тебя совсем нет воли, — говорит Светлана. — Нет характера.

— Знаешь, уж лучше совсем его не иметь, чем иметь плохой характер… — огрызается Глеб.

— Нет, неправда. Лучше уж плохой… А у меня, между прочим, характер неплохой. Скорее — хороший. То есть даже зло берет, до чего у меня терпеливый и мягкий характер!.. Посуди сам, Глеб. Ну что мне за радость от всего этого? Скажи, какая мне радость? Пьянство твое, грубость…

— Я уже извинился. Могу еще раз, если нужно.

— Вот именно: еще раз… Снова простить. И снова бояться, что завтра — все сначала.

Она едва заметно пожимает плечами. Минуту колеблется: говорить ли еще и о том, что в последние дни почему-то стало тревожить ее, а раньше почти не тревожило. Говорить ли?

— И еще вот что. Ты был женат… Ты и сейчас женат, просто — ушел. У нее дети… Все об этом знают. И я знаю об этом… А почему ты от них ушел — никто не знает. И я тоже не знаю.

— А зачем тебе это нужно? Что тебе в этом? Да и рассказывал я… — Глеб нетерпеливо, раздраженно двинул стул.

Уходит? Нет, остался.

— А я тебе не верю. По-моему, о таких делах всего не рассказывают. Всё — только вы с ней знаете…

Сказала так и сама себе удивилась: «Откуда это? Набралась соседской мудрости…» Но уж договорила до конца:

— А на меня люди косятся. Болтают невесть что.

— Значит, людских языков боишься? Так бы сразу и сказала.

— Я ничего не боюсь. — Ладонь Светланы решительно опустилась на ребро батареи. — Но пойми, мне-то что за радость от этого — от всего, что есть между нами? От всего, что мне досталось?

«И почему не может понять человек: что ей за радость? Никакой радости не принес он ей. А ей хочется радости. Нужно».

— Знаешь, — язвит Глеб, — эдак на базаре прицениваются: выгодно или нет? Так не бывает, если… любят. Любовь — это уж одно из двух: есть она — значит, есть, нету — нет…

Она долго не отвечает, раздумывая. Потом из стороны в сторону качнулся узел русых волос: не согласна.

— Нет… Я ведь, Глеб, не девчонка. Это девчонки так умеют: раз — и влюбилась по уши. И уже ей никуда не деться. На то они и дурочки… А потом, когда постарше, всё иначе. С первого взгляда человек лишь понравиться может. Ну, заинтересовать… Только своей любви ты уже сам — хозяин. И тогда начинаешь думать: как дальше-то быть? Стараешься получше узнать человека, разгадать его. Найдешь хорошее — и себя уж уговаривать станешь: «Вот ведь он какой! Какой он замечательный. Такого любить нужно. Нельзя такого не любить!» Или наоборот.

Светлана оживилась, будто что-то найдя вдруг, обернулась к Глебу.

— Любовь можно растить, понимаешь? Можно растить, а можно не давать ей расти… Понимаешь?

Он сидел понурясь и отрывал у кепки козырек. Сидел и ничего не хотел понимать. А она стояла и смотрела на него сверху вниз. Сверху вниз, с жалостью, сочувствием и — как будто впервые видя.

Это можно: заставить себя снова, как будто впервые, увидеть то, что уже давно знакомо, — человека, комнату, вещь. Отвернуться или закрыть глаза, а потом открыть — и увидеть как будто в первый раз. Всё сразу, и каждую черточку в отдельности.

Глеб Горелов.

Он — большой, с плечами крутыми, широкой — под ордена — грудью. Голова тоже крупна. Открытый лоб, от которого мыском убегают назад прямые темные волосы. Твердых линий подбородок наискось рассечен шрамом. Брови густы и решительны. А ресницы опущены сейчас долу, и не видно, какие у него глаза. Глаза же у него синие…

Они умеют быть ласковыми, эти глаза, и простодушными, как лесные цветки. Могут быть холодными, как свежий срез металла. Могут быть насмешливыми, и тогда в прищуре их таится голубизна…

Могут быть мутными, как болотная жижа. Пьяными… Но тогда меняется и все остальное. Узкими и безвольными становятся плечи. Растрепанные волосы скрадывают лоб. Шутовски выламываются брови. Расплываются твердые линии подбородка… И нестерпимо бледнеет шрам.

Светлана вздрагивает, закрывает глаза. И открывает их опять. И — как будто впервые — видит его руки. Большие и работящие, такие смышленые и подвижные руки прирожденного механика. Про такие руки и говорят: «На все руки…»

Только из-за них можно поверить в человека. Даже полюбить. Даже… целовать их можно.

Светлана смотрит на Глеба — будто видит впервые.

Как же все-таки случилось, что этот чужой человек стал ей не чужим? Стал близким?

Случилось как-то.

В Унь-Яге редко появлялись новые люди. Большинство унь-ягинского населения — старожилы. Работали на промысле уже многие годы. Жили семейно. Издавна определились дружеские отношения одних, нелады других. Всем здесь известно заранее, что в праздник Ивановы пойдут к Петровым, а Сидоровы к Гринбергам. И если бы вдруг оказалось, что Гринберги гостили у Ивановых, это было бы смещением всех понятий.

Стоит ли говорить, что, очутившись в Унь-Яге, Светлана тотчас же познала всю прелесть одиночества.

Ведь она не только была здесь новым человеком. Она еще была и красива.

В канун Нового года конторские сослуживцы оживленно шушукались между собой. Хозяйки сообща опустошали окрестные магазины. А Светлана, досадуя на укороченный рабочий день, пошла домой.

Спала до девяти вечера. Потом надела праздничное платье, целый час заплетала и укладывала косу. Покончив со всем этим, включила радио и села слушать новогодний концерт. Аркадий Райкин, Канделаки и, конечно же, вечнозеленая Рина…

— …А теперь — танцуем. Вальс! — объявил диктор.

В оконной проталине кружились пушистые созвездия снежинок. Кружились. Плавно зыбился вальс.

Светлана слушала эту музыку с грустной улыбкой: она вспомнила вечеринки в студенческом общежитии, кремлевский бал.

Слева, за стеной, уже пели. Пели дружно, с воодушевлением: «Я могилку милой искал…» А правая стена содрогалась от резвых дробушек. Светлана повязалась платком, надела пальто и вышла на улицу.

Пушистые созвездия снежинок кружились в ночи. Было не холодно. Мороз лютовал в течение всего декабря и выдохся на пороге Нового года. Окна приземистых зданий, обычно все до единого окрашенные в оранжевое (иных абажуров в Унь-Ягу сроду не возили), сегодня искрились малиновым и зеленым, синим и желтым: огни новогодних елок сочились изо всех окон, расцвечивая сугробы снаружи.

Легкая пороша стелилась по дороге, засыпала цепочки следов — от дома к дому.

Сквозь кружево падающего снега Светлана увидела идущего навстречу человека. Шел он тоже по самой средине дороги. Тоже, как видно, не торопясь. Большой, облепленный снегом с головы до ног.

«Кто бы это мог быть?» Не узнала… Да и не все ли равно.

Она обошла человека стороной. И, когда разминулись, услышала:

— Светлана Ивановна!..

Она прошла еще несколько шагов, потом все-таки обернулась. Кто это?.. Вгляделась. А-а… Глеб Владимирович. Механик. Горелов… Они часто встречались в конторе.

— С Новым годом, — подойдя, поздравил Горелов. — С новым счастьем.

— Спасибо. И вас также… Что это вы в такую ночь — на улице?

— А вы?..

Поглядели друг на друга и рассмеялись.

Пушистые созвездия снежинок кружились в ночи.

— Знаете что, — сказал Горелов и, озорно сощурившись, вытащил из-за пазухи бутылку с обернутым фольгой горлышком. — Знаете что, давайте вместе отметим это событие. Все-таки Новый год!..

— Новый год уже наступил. Поздно, — нашла предлог Светлана, чтобы отказаться.

Горелов огорченно почесал затылок. Потом, быстро сообразив что-то, отогнул рукав дубленого полушубка и поднес к глазам светящийся циферблат часов.

— Так ведь это по местному времени наступил. А по московскому — ровно через пять минут. А?.. Вы, кажется, москвичка, Светлана Ивановна?

В глазах Горелова она прочла просьбу. И вообще, несмотря на его шутливый тон, чувствовалось, что человеку сейчас далеко не весело.

Но к себе домой она его, конечно, пригласить не может. Ни в коем случае. Еще не хватало: привести гостя посреди ночи. Да и с какой стати? Ведь они едва знакомы.

Светлана запахнула потуже воротник пальто. Он понял.

Он сразу понял и, как ни в чем не бывало, стал сдирать фольгу с бутылочного горла.

Полезла тугая пробка. Выстрел… Где-то рядом, в сосняке, буркнуло эхо. И дальше — откликнулся лес… Легким дымком курилось черное дуло бутылки. Они так и не заметили, куда упала пробка: казалось, она улетела прямо в темень, в зимнее небо и не возвратилась обратно.

«Просто чудеса!» — усмехнулась Светлана. Все это уже забавляло ее.

А Глеб Владимирович извлек из кармана граненый стакан, и вот он уже до краев — выше краев наполнен шипучей пеной.

— Прошу… — поднес он стакан. — Секунда в секунду: с Новым годом!

Светлана кивнула, отпила: глоток ледяного шампанского защекотал и обжег.

— Какой ужас, — сказала она.

Горелов проводил ее до крыльца. Шел даже не рядом, а сбоку, поодаль.

Малиновый и зеленый, синий и желтый свет сочился из окон домов, пятная сугробы.

— У вас есть елка, Светлана Ивановна? — поинтересовался он.

— Нету.

— Почему?

Она не ответила — только пожала плечами.

Глеб Горелов вдруг повернулся и побежал. Он бежал к лесу, не выбирая тропки, проваливаясь в глубокий снег. И вскоре его фигура потерялась, растворилась в лесной мгле. Только резкий хруст веток послышался там.

«Странный какой-то человек…» — удивилась Светлана. И ощутила в душе холодок недоверия. Или просто насквозь продрогла от этой затянувшейся прогулки.

Но когда Глеб Владимирович, вынырнувший из темноты, протянул ей елочку — крохотную, ежастую, с ледяными слезинками на густой хвое, она благодарно улыбнулась ему, взяла елку, пообещала:

— Я ее в вазу с водой поставлю. Как цветы. Пусть проснется и отогреется…

Спустя месяц этот чужой человек, уже в ее комнате, подошел и, не говоря ни слова, уверенно обнял ее и прижал к своей широкой груди. Она услыхала: взволнованно, тяжело, глухо стучит чужое сердце.

И на этот раз она уже не почувствовала недоверия. Почувствовала иное: терпкую, острую жалость к нему — и к себе.

— Иди сюда, — говорит Глеб.

Что с ним поделаешь?

Вздохнув, Светлана идет к Глебу, садится рядом. Он тотчас берет ее руку в свои, сжимает крепко — почти жестоко:

— Мир?

— Я — за мир, — отвечает Светлана.

— Это хорошо, что ты не уехала. И уже не поедешь… одна. У меня отпуск в октябре. Закатимся вместе куда-нибудь — в Среднюю Азию, что ли? Дыни есть. Там такие дыни!.. А можно — за границу.

— Не знаю… — говорит Светлана. — Все это очень далеко: октябрь, заграница…

Сдвинула брови — резкая, прямая складка взбежала на лоб. Глеб удивился: он впервые заметил эту складку на ее лице, обычно спокойном и ясном.

— Ты о чем, Ланочка?

Это он придумал: «Лана, Ланочка». Ей нравится.

— Тяжело, Глеб… Понимаешь, очень тяжело все складывается. Я не о нас с тобой — о промысле. Что делать — не знаю… Вот когда врач приходит к больному и видит, что уже ничего нельзя сделать. Все на него надеются, верят, что он все может. А он уже ничего не может… Однако садится выписывать лекарство: какую-нибудь безвредную микстуру. Добро — по-латыни… Нельзя же ему просто взять чемоданчик и уйти!

Глеб слушал ее внимательно, даже настороженно. Светлана знала и ценила в нем эту настороженность. Не было у Глеба Горелова привычки, свойственной иным людям: в дремоте ума пропустить мимо ушей то, что говорит собеседник, кивая при этом: «Да… Конечно…» Он никогда и ничего не принимал на веру и даже из-за пустяка готов был лезть на рожон.

— Ну, нет. Врачи не такие. Я про настоящих говорю… Они — народ упрямый. Уже, к примеру, пациентова душа в раю рюкзак скидывает, а врач все еще не соглашается: «Неправильно, дескать, помер… Вразрез с научными достижениями».

Она усмехнулась:

— Хороша шуточка…

— А я не шучу! — горячо возразил Глеб. — Послушай, Лана… Давай говорить всерьез.

«Опять про дыни?»

— Ты когда-нибудь такое слыхала: за-контур-ное за-вод-не-ние?

Глянул выжидающе. Удивить, что ли, собрался звучным техническим термином. «Ты слыхала когда-нибудь?..» Это он, механик-самоучка, спрашивает ее — инженера!

— Слыхала, Глеб… А ты об этом где вычитал?

— Неважно, — отмахнулся он. И повторил настойчиво: — Законтурное заводнение. Скажи, почему у других оно есть, а у нас нет?

— Потому что здесь его применить нельзя. Здесь не Баку… Здесь — Север.

— Значит, нельзя?

— Нельзя.

— А почему?

«…Почему?» — этот же вопрос не раз задавала и сама Светлана, когда приехала работать в трест «Печорнефть».

В ее чемодане хранилась толстая пачка тетрадей в клеенчатых переплетах, перевязанная лентой от именинного торта, — конспекты лекций. А в коробочке из-под духов «Серебристый ландыш» (тоже именинный дар) — стопка шпаргалок, исписанных бисерным почерком в страдные ночи перед экзаменами (о нет, этими шпаргалками она, конечно, не пользовалась: просто так, для памяти и систематизации знаний)…

В конспектах и шпаргалках отводилось важное место вопросам искусственного воздействия на пласт. Вторичные методы добычи нефти, примененные в широком масштабе вскоре после войны, уже завоевали полное признание. Именно у нас. Поскольку даже Соединенные Штаты Америки в этом отношении позорно отстали: бурят там быстро, умело, удачливо, но, завидев непочатую краюху, швыряют недоеденный кусок.

И вот, очутившись в Верхнепечорском районе, Светлана с удивлением узнала, что вторичными методами пренебрегают не только в Соединенных Штатах. Здесь, в «Печорнефти», этим тоже никто не занимался.

«Почему?» — недоумевала Светлана.

Ей объяснили. Во-первых, ей объяснили, что здесь не Баку. Во-вторых, что здесь не Второе Баку. В-третьих…

— В-третьих, взять хотя бы наше месторождение — Унь-Ягинское…

Но это уже не ей объясняли. Это уже сама Светлана Панышко объясняет Глебу, который слушает ее насупясь, настороженно.

— Возьми Унь-Ягу. Месторождение вытянулось в длину на тридцать километров. Конфигурация изломанная… Здесь, чтобы закачивать воду по контуру нефтеносной площади, нужно бурить новые скважины. Десятки скважин… А кто их станет теперь бурить на Унь-Яге? Это же миллионы стоит!

— Зачем бурить новые? — возразил Глеб. — Можно закачивать поду в старые скважины: все равно от них пользы как от козла молока.

Как ни старается Светлана улыбнуться помягче — улыбка у нее получается довольно язвительной:

— Но это уже будет называться не законтурным заводнением, а внутриконтурным. Совсем другой принцип.

— А мне наплевать, как это называется. Не в принципе дело! — грубит Глеб. — Я одно знаю, что воду можно качать и в старые скважины.

«Да, можно…» — про себя соглашается Светлана Панышко.

Ей и самой не раз приходила в голову мысль о том, что на Унь-Ягинском месторождении можно применить внутриконтурное заводнение пласта. Закачивать воду в старые, выдохшиеся скважины — и эта вода, заполняя подземные глубины, будет с огромной силой давить на продуктивный пласт, заставит его выбросить через устья соседних скважин остатки нефти…

Да какие там «остатки»! Еще сотни тысяч тонн нефти покоятся в девонских глубинах. Каждый комок песчаника густо пропитан черной земной кровью. Но недра уже бессильны вытолкнуть это богатство наружу — из года в год снижалось пластовое давление.

И эту иссякшую силу могла бы восполнить нагнетаемая в пласт вода — обыкновенная, живая вода.

Светлана и сама думала об этом. Но…

— У нас на Севере условия специфические, — доказывает она Глебу. — Ведь это же ясно, что зимой вода замерзнет в трубах и разорвет их. Нефтепроводы — и те едва спасаем от морозов… Значит, надеяться на одно лишь лето? Нет, вторичные методы — это не купальный сезон…

Да, кто-то в тресте выразился именно так: «Вторичные методы — не купальный сезон. Нельзя». Ей сейчас не стоило большого труда парировать возражения Глеба — такие же доводы недавно выдвигала она сама.

Однако Глеб не унимается:

— Чепуха! Трубопроводы можно отогревать: какая разница — вода в них или нефть? Дело вовсе не в этом…

— В чем же?

— А я скажу!!

Кажется, сейчас он окончательно рассвирепеет.

— Вот я удивляюсь, — свирепеет Глеб Горелов. — Почему так? Приезжает на промысел новый человек. Из института приезжает, из Москвы. Там ему лекции читали профессора, научные светила. Самые последние достижения, самое что ни на есть новое в голову вдалбливали! А приехал человек на работу, и ему здесь говорят: «Очень приятно, мол. Уважаем вашу образованность. Но прежде чем других учить, сами поучитесь. Понюхайте настоящего производства. Пообвыкните. Мы, дескать, тоже не лыком шиты». Что не лыком — это верно: техника здесь уже… двадцатых годов достигла, что называется «на грани фантастики»! Однако новый человек и такого производства не нюхал. Ну, и начинает понемногу привыкать. А то, чему его в институте учили, — забывать понемногу… Глядишь, через год-другой и совсем привык. Обтесался. Сам уже других поучает: «Это вы бросьте… Мы тоже не без дипломов!»

И только сейчас Светлана почувствовала, что весь этот спор доставляет ей несказанное удовольствие. Что ее радуют возражения Глеба. Что даже тон его — резкий, безжалостный — приятен ей.

Такое ощущение возникает под обжигающими струями ледяного душа: сначала скорчишься, замрешь, но тут же выпрямишь плечи и зажмуришь глаза, наслаждаясь тем, как бодростью наполняется тело.

Она поглядела на него с мягким укором. Попросила:

— Давай лучше о другом… О дынях.

7

Светлана не могла и предположить, что так взволнует ее этот разговор.

Оставшись одна, долго еще ходила по комнате: на месте не сиделось. И руки почему-то вдруг стали настойчиво искать дела. Оправили скатерть на столе. Выровняли на полке корешки книг. Вазу зеленого стекла (ту, в которой елка зимой стояла) перенесли с тумбочки на подоконник, а с подоконника — опять на тумбочку.

Было уже не до сна.

Просто беда, если какой-нибудь замысел явится не среди бела дня, а на самом пороге ночи. Тогда уже не отвязаться от раздумий. Мысль работает лихорадочно и остро. Она подгоняет пульс, а тот в свою очередь торопит мысль. И уже нет возможности ни успокоиться, ни заснуть, пока не наступит полное изнеможение.

Это просто беда, если на ночь глядя вот такое придет на ум…

Светлана решила идти в контору.

От дома до конторы — полчаса ходьбы. Дорога прямая, стрелой. Как посмотрел когдатошний строитель в окуляр теодолита — так она и легла, просека, сквозь тайгу.

Еловая глухая чащоба громоздилась обок дороги. Но даже эта чащоба выглядела сквозной и пустынной в сумеречном свете июньской ночи.

Белой ночи…

Эта ночь кажется выдумкой. Ее свет так же необычен и тревожен, как бывает необычной и тревожной внезапная мгла на земле при затмении солнца.

Июньская ночь напоена светом и холодом.

Светлана Панышко шагала быстро, ежась от ночной свежести, зябко сведя рукава пальто. И все время, пока она шла, ей был виден дальний электрический огонек в самом конце просеки: светилось окошко конторы нефтепромысла. Порой свет, мигнув, гас. Но ненадолго. Тотчас зажигался огонек рядом, в соседнем окошке.

Это тетя Нися поочередно убирала комнаты. Она состояла при конторе уборщицей на полставке и сторожихой на полставке. Получалась, таким образом, для тети Ниси полная ставка, и контора в ночное время не оставалась без присмотра.

— Не спится? — посочувствовала тетя Нися, отворив Светлане входную дверь. — Не спится, конечно. Это я тебя понимаю, Светлана Ивановна.

Она проводила Светлану до самого кабинета, зажгла там свет. Подышав на квадратное стекло, которым был накрыт письменный стол, еще раз, до писка, протерла его с ухой тряпкой. Телефон, чернильницу…

— Уж конечно, — продолжала она беседу со Светланой. (Или, может быть, и до ее прихода вела тетя Нися эту интересную беседу сама с собой?) — Такое хозяйство доверили женщине! Мужик вон и тот не справился. А уж на что здоровый был: за день стол пузом сдвигал — каждый раз приходилось мне его на место вертать… Ну да ничего. Если по правде говорить, то мы, бабы, порядок лучше соблюдать можем. Во всяком деле — аккуратней…

— Тетя Нися, вы покамест другие комнаты убирайте, — попросила Светлана. — А я здесь часок поработаю.

— Ну-ну, мешать не стану.

Светлана развернула на столе шелестящую кальку. Схему Унь-Ягинского месторождения.

Знакомые очертания нефтеносной площади. Эта площадь похожа на ущербный месяц. На рыбацкий челн, когда он боком лежит на песке. И еще — на бобовый стручок. Внутри стручка — россыпь черных зерен. Кое-где зерна собрались в горстки, а в иных местах они одиноки, сиротливы. Каждое из зерен — скважина. Возле каждой скважины тушью обозначен номер.

«Где же?..»

Сощурясь — не от близорукости, а от внимания, Светлана постаралась охватить взглядом всю площадь, еще раз проследить ее изгиб, еще раз понять застывшее движение пластов.

Рука нащупала линейку, подняла ее, подержала на весу и осторожно, медленно опустила на кальку, ребром отсекая восточное крыло. «Здесь…» Именно на этой линии должны быть расположены скважины, которые придется ставить под инжекцию — закачку воды.

Чуть отклонив линейку, Светлана стала записывать номера скважин, оказавшихся под ребром: «Семьдесят шестая… Семьдесят шестая «А»… Восемьдесят четвертая… Девяносто вторая… Девяносто девятая…»

Девяносто девятая?.. Рука тотчас, будто ожегшись, отдернула линейку от бумаги.

Да, именно девяносто девятая скважина оказалась на линии, намеченной ею. Девяносто девятая… Та самая чудо-скважина, о которой с восторгом говорил Антонюк: «Двадцать восемь тонн в сутки! При плане — шесть…» — «А кто там оператором, на девяносто девятой?» — «Как кто? Горелова, Анна Ильинична…»

Светлана швырнула линейку, откинулась к спинке стула. Горелова. Опять Горелова… Но разве в этом дело? Конечно, не в этом. Дело в том, что девяносто девятая скважина дает сейчас самый высокий дебит на промысле. Она покрывает недобор нефти по другим скважинам. На нее — вся надежда… Использовать эту скважину для закачки воды было бы слишком серьезным риском.

И вообще, пожалуй, она не с того начала. Сначала следовало отобрать скважины с наибольшей приемистостью — те, которые могут поглотить максимальное количество воды. Нужно, чтобы в районе этих скважин пласт обладал достаточной пористостью. Иначе скважина захлебнется и выплеснет воду обратно.

Именно с этого ей следовало начать! А не щуриться на карту генеральским оком…

Светлана фыркнула, адресуясь к самой себе. Потом отперла сейф и вынула оттуда пачку разграфленных карточек. Это были каротажные диаграммы — данные испытания скважин. Бумага их пожелтела от времени, линии были нанесены от руки, цветными карандашами: большинство унь-ягинских скважин бурилось еще в годы войны, в первые послевоенные годы. Тогда еще не было на промысле автоматических приборов-потенциометров, которые, деловито и сухо пощелкивая, вычерчивают тонкие зигзаги…

Зигзаги. Острия их выпячиваются то ближе, то дальше, то вправо, то влево. Метр за метром — красноречивей и точнее всяких слов — рассказывают они о строении глубинных пластов. Пористые породы. Подземная трещина. Глухой монолит.

Зигзаг вправо. Зигзаг влево… Но Светлане не нравятся эти зигзаги. Они коротки, мелки, невыразительны. И она, развернув веером листки диаграмм, как игральные карты, отбрасывает с пренебрежением всякую разномастную мелочь, старается отыскать «пики» — настоящие козыри…

Да, вот эта диаграмма ей уже нравится больше. Кажется, это подойдет! Скважина № 73. Отложим карточку… Дальше — типичное не то. Опять не то… Хорошая карточка — отложим… Ого, вот это «пика»! Ее острие пронзает пласт, едва не вырываясь за край диаграммы. Такой резкий зигзаг — свидетельство высокой проницаемости пласта. Должно быть, буровики хлебнули здесь горя. Но для инжекции, для закачки воды, подобная скважина — находка. Какой номер?..

Светлана обомлела.

Номер девяносто девять. Козырь вышел снова.

Как же быть? Теперь совершенно ясно, что она и в первый раз — по схеме — выбрала правильный фронт для заводнения пласта. Именно в районе девяносто девятой нужно закачивать воду. Именно там это принесет эффект. Именно там!

Светлана ощутила вдруг тяжелую усталость. Она снова придвинула кальку и, подперев голову руками, углубилась в схему. Но глаза уже слипались…

— Не спится? — Это опять появилась в дверях тетя Нися. — Не спится, конечно… А я вот что скажу, Светлана Ивановна: годов-то тебе сколько? Небось уже и двадцать пять?

— Мне? — встрепенулась Светлана. — Мне двадцать семь.

— Вот-вот. Я и говорю, замуж тебе надо. Пора, значит… — продолжала тетя Нися. Сухие морщины ее лица размягчились, выражая озабоченность. Потом эти морщины ожили, заиграли и разбежались лучиками: — И я прямо заявляю, Светлана Ивановна, что по всей Унь-Яге не найти лучшего человека тебе в мужья, чем Инихов Геннадий Геннадиевич!.. Да. Непьющий, некурящий. А уж до чего интеллигентный: один на весь промысел меня не «тетей Нисей», а — по отчеству: Анисьей Даниловной, да… Я ведь у него бельишко в стирку беру, так и про это скажу: аккуратный мужчина, соблюдательный. Сам себе носочки штопает…

Светлана мучилась, сдерживая готовый прорваться смех.

— И еще… — Тетя Нися округлила глаза значительно. — Денег у него — мешок!

— Неужели он их в мешке держит? Вы сами видели… Анисья Даниловна?

— Сама я не видела, а люди говорят. Насчет чужих денег люди всегда в точности знают. Так что не сомневайся — мешок. Он тебя в куколку разоденет, петли тебе на сквозных чулках сам подберет…

Светлана не выдержала — расхохоталась, запрокинув голову.

Тетя Нися, обиженная этим смехом, нахохлилась, и морщины на ее лице опять подтянулись, стали резче.

— Ну, конечно… — вздохнула она. И как бы невзначай, как бы о ком-то стороннем: — Это уж испокон так ведется, что приличному человеку с разгуляем да пьяницей не тягаться!..

— Спокойной ночи, Анисья Даниловна. — Светлана встала из-за стола. — Я здесь ночевать буду.

Третий час за полночь.

Ей еще никогда в жизни не случалось спать на чем-либо, подобном мебели, украсившей брызгаловский кабинет. Это было дерматиновое сиденье со спинкой, снятое с актированного грузовика. Сиденье громоздилось на кирпичах: чтобы повыше. Дерматин облез и местами продырявился — из него торчали клочки ваты и ржавые витки пружин. Товарищ Брызгалов был спартански непритязательным человеком.

Светлана прикорнула на этом автомобильном ложе. Вместо подушки — собственный локоть. «Хорошо, хоть не на полу». Укрылась модным своим широким пальто: одна пола на ногах, вторая на голове. Теперь тепло. Заснуть поскорей. Есть для этого верное средство: «Раз… два… три… четыре… пять… девяносто девять… девяносто девятая!..»

Сейчас от усталости уже погасло возбуждение, которое среди ночи привело ее сюда, в контору, и заставило колдовать над схемой, тасовать каротажные диаграммы. Возбуждение улеглось… И опять остались на душе пустота, растерянность, неверие. Разве хватит у нее на все это сил? И прав?..

Актированные пружины брызгаловского дивана впивались в тело, давили откуда-то сбоку, норовя столкнуть ее на пол, язвительно скрипели. «Подумаешь, принцесса на горошине!» — злилась на себя Светлана.

И, уже засыпая, решила: «Завтра же отправлю завхоза в город купить для кабинета приличный диван… Будет хоть какой-то прок от моего руководства!»

8

Как было условлено, утром Светлана Панышко и Антонюк поехали на девяносто девятую буровую.

Ехать-то им, собственно говоря, пришлось недалеко: машина пробежала по дороге километра три и остановилась. Дальше дороги не было.

Дальше простирался лес. И хотя сквозь этот лес когда-то проложили узкую просеку — так называемый «профиль», — теперь этот профиль густо зарос молодым сосняком. А от прежнего лежневого настила не осталось и следа. Лежень, настланный еще в ту далекую пору, когда здесь бурили скважины, долго кромсали гусеницы тракторов и искромсали его в щепу. Потом древесная труха размягчилась от влаги, сгнила — и будто никакого настила сроду не было.

И опять на этом самом месте выклюнулись, полезли в небо неугомонные ежастые ростки.

Машиной здесь уже не проехать. Да и пешком пройти не просто.

Добро еще зимой, когда операторы нефтяных скважин протопчут по насту хорошую лыжню. Тогда здесь благодать: скользи по этой лыжне — гладкой и твердой, синеватого отлива, что твои рельсы, — только веселей руками размахивай!

Таежный воздух в ту пору звонок и чист. Обок лыжни — пышные, как кучевые облака, сугробы. Они лучатся, источают белый свет. А по ним — нежными такими, парными цепочками — куропаточьи следы. И заячьи петли.

Если идешь здесь с собакой (а кто же из операторов ходит в тайгу без собаки?), то эта Жучка или, допустим, Пурга шалеет от радости, зарывается в сугробы, ныряет в них до глубин, так что лишь кончик хвоста наружу: это она, Жучка или, скажем, Пурга, чует в снегу куропаточку, и ей очень уж хочется ее промыслить. Вынырнет чертом из сугроба, а в зубах — белая птица с черным охвостьем.

Да, зимой здесь хорошо!

Летом гораздо хуже: без бродовых сапог лучше не суйся. Что же касается осени и весны, то об этом даже разговаривать не хочется, а описывать и подавно.

Осенью и весной здесь слякоть кромешная и бездонная. Хочешь — на брюхе ползи, руками выгребая. Хочешь — сядь в жижу и волком вой. Но хочешь или не хочешь, а на буровой тебе сегодня быть обязательно надо, потому что ты — оператор и скважину никак нельзя оставлять без присмотра.

Светлана и Антонюк велели шоферу Феде дожидаться их на дороге, а сами двинулись по профилю в глубь тайги.

— Когда я в тридцатом году первый раз на Печору приехал, — рассказывал походя Антонюк, — тут совсем нетронуто было. Глухо… Даже топографических карт на этот район не нашлось. Взяли проводника — из ближней деревни, коми. Уляшев Степан. Забавный такой парень. Спросишь его: «Степа, какое расстояние до той лиственницы, что на холме?» Покраснеет, смутится: «Не могу, говорит, в точности сказать». — «Ну, а приблизительно?» — «Приблизительно, отвечает, восемьсот сорок шагов…»

Светлана споткнулась о выперший из земли корневой сустав — едва не упала. Антонюк поддержал ее.

— Да… А когда уже мы в этом районе освоились, то проводника решили отпустить. На прощанье вручили ему премию: деньги и компас с наручным браслетом. Степа сперва очень обрадовался, думал — часы. Поднес к уху — не тикают вроде. И стрелка какая-то вертлявая… «Починить их надо?» — спрашивает. Ему объясняют: дескать, это не часы — компас. «А зачем он?» — «Как зачем? Определять страны света — где север, а где юг…» И тут наш проводник расстроился едва не до слез: «Что ж, говорит, я без вашего компаса не знаю, где север, а где юг. Мне про это любое дерево скажет…» Обиделся. И отдал компас деревенским мальцам — пусть, мол, играются…

— Очень трогательно. Правда, не с вашей стороны: могли бы и часы подарить… — выразила сожаление Светлана. — И вы больше никогда не встречали этого проводника?

— Как не встретить. Встречал… — сбоку, хитро глянул на нее Антонюк. — Последний раз — на областной партийной конференции. Уляшев Степан Ильич. Начальник Джегорского разведрайона!

— Неужели он?

— Он, — подтвердил Роман Григорьевич. И добавил задумчиво: — Так ведь двадцать семь лет с той поры… Как один день.

«Двадцать семь… — подумала Светлана. — И мне двадцать семь».

Путь преградила речка. Узкая и неглубокая, она в эту июньскую сушь обмелела до крайности: по глинистому плоскому руслу, выедая канавки, неслышно сочилась вода. Над водою клубился густой, банный пар…

Это была Пэсь-ю, по-коми «Горячая речка». Вода в ней действительно была горяча. Почему?.. Об этом все еще спорили. Одни утверждали, что дело очень просто: Пэсь-ю, дескать, питают подземные горячие источники. Другие заявляли, что дело тут куда сложнее: радиоактивность… Как бы то ни было, Пэсь-ю не замерзала зимой.

Эта речка не всегда выглядела такой смирной, как нынче. После снегов и дождей она неслась стремглав, клокотала и даже позволяла себе рычать. Тогда с берега на берег, взамен давно обвалившегося моста, операторы перебрасывали упругие сосновые стволы. Шли по ним…

А теперь Светлана стояла на самой середине русла. Резиновые ее сапоги медленно и верно погружались в жидкую глину. Светлые струи воды, добежав до этого места, мутнели, а отбежав, прояснялись вновь. Клубы сизого пара обволакивали, щекотали в ноздрях…

— Светлана Ивановна, завязли, что ли? — окликнул ее Антонюк.

— Сейчас…

«Отсюда полкилометра до девяносто девятой. Вода. И вода горячая. Она не замерзнет в трубах ни при каком морозе… Совсем рядом вода!»

Если бы в данный момент ноги Светланы не погрязли в рыжей трясине, она, может быть, выкинула бы какое-нибудь плясовое коленце или, на худой конец, подпрыгнула бы на радостях. Но она не могла этого сделать. Насилу выдрала сапоги из глины и, хлюпая по воде, побежала вдогон Антонюку.

Елки, елки. Сплошное хвойное иглище… Но вот между этих елок, на опушке, выросла еще одна елка. Необычная елка — железная. Железо во все стороны. «Елкой» зовут операторы нефтеотборочное устройство, венчающее устье скважины.

Девяносто девятая.

Здесь, как и на других буровых, стоял домик: утлая избушка, куда зимой операторы заходят погреться, вскипятить чаю, а если в избушке имеется телефон — то и позвонить куда следует. Соседу, например.

Светлане часто доводилось бывать в этих таежных домиках, но здесь сразу бросилось в глаза необычное: белая занавеска с прошвой в оконце. Женщина, она сразу почуяла здесь присутствие другой женщины. И не просто — другой женщины. Не просто…

Всю дорогу старалась она об этом не думать. Но дороге пришел конец.

— Дома хозяйка? — весело крикнул Антонюк.

Дверь избушки отворяется. Анна Ильинична Горелова.

Ну конечно, Светлана не раз встречала ее и в конторе и в поселке. Но странно, до сих пор не знала, что именно эта женщина — Горелова. А уж ей-то надо бы знать!.. Поскольку теперь она заведует промыслом и должна хорошо знать людей.

Анна Горелова ростом невысока, гораздо ниже Светланы. Наверно, очень худа, хотя ватная телогрейка это скрадывает. Сколько ей лет? Тридцать? Вероятно, уже с лишком… Лицо бледно. Смуглое — и бледное лицо. Или так только кажется из-за черных прямых волос, обрамляющих лоб. И глаза — невыносимо черные. Как уголья…

Тонкие губы подобраны, сжаты. Сжаты так плотно, что по краям проступила бескровная полоска… Они когда-нибудь разжимаются, эти губы?

— Здравствуйте, — говорит оператор Горелова.

Не слишком тепло ее «здравствуйте». Впрочем… Светлана уже не раз отмечала, что, встретив у себя начальство, улыбаются от уха до уха и всем своим видом олицетворяют радушие обычно работники канцелярских рангов. А человек, так сказать, низовой должности — он особой радости не выказывает, старается держаться серьезно и с достоинством: мол, пришли по делу — давайте о деле; на моем посту вроде все в порядке; а если найдете какие-нибудь упущения — укажите, исправим…

Да, так оно, наверное, и в данном случае.

Светлана с надеждой взглянула на Антонюка.

А он как раз в этот момент вытащил из кармана штанов носовой платок, развернул его не спеша и обстоятельно, набросил на холодную металлическую трубу и приник ухом. Долго слушал, по-докторски воздев очи горе… Потом тем же платком протер стекло манометра, полюбопытствовал на стрелку.

— Отдыхает?

Это он спросил о скважине — как о человеке. И о человеке близком, которого по имени можно не называть.

— Пускай отдохнет. Поработала… — кивнула Анна Ильинична и тоже взглянула на прибор. В голосе ее сейчас промелькнул оттенок ласковый и даже шутливый. Но она не улыбнулась. Губы по-прежнему плотно сжаты. Вообще умеют они улыбаться, эти губы?

«Тяжело ему, наверно, было с ней…» — против воли подумала Светлана.

А вслух спросила:

— Анна Ильинична, что вы делаете для повышения притока нефти?

Горелова оправила концы платка, помедлила с ответом.

— Что делаю?.. По инструкции все и делаю. Соблюдаю режим. За давлением слежу…

— А кислотная обработка? — подсказал Антонюк.

— Да, это тоже… — Она едва заметно оживилась и сейчас смотрела уже не в сторону, а на Светлану. Видимо, этот вопрос занимал ее. — Попробовала я кислотой обрабатывать забой скважины. Там парафину скопилось много… После этого шагнул дебит.

— Знаете, Анна Ильинична, — заговорил опять Антонюк, — мы хотим выпустить плакат о вашем производственном опыте. Расскажете людям — что и как, почему у вас добыча больше, чем на других скважинах, а?

Горелова недоуменно пожала плечами.

— Зачем это? Про девяносто девятую и так все знают, что богатая скважина. И я здесь ни при чем. Неужто, если по другим «елкам» плакаты расклеите, они оттого станут больше нефти давать?

— Дело не в «елках», а в людях! — загорячился Роман Григорьевич. — Нужно, чтобы все операторы изучили ваши методы обслуживания скважины…

— Так ведь я сказала уже: все по инструкции делаю. А если кто из операторов ее не выполняет — это уж ваша забота, гоните его в шею. Пускай идет в карьер, камень колоть: там инструкции попроще…

Не договорив, она обернулась.

Дверь избушки скрипнула. Из-за нее выглянула мальчишеская, очень серьезного вида физиономия. Потом высунулось угловатое плечико, а из-за плечика торчал спаренный ствол игрушечного ружья. Владелец ружья довольно хмуро осмотрел Светлану, сторожко глянул на мать, но, заметив Антонюка, тотчас же позабыл об охотничьих хитрых повадках и, спрыгнув со ступеньки, побежал к нему.

— Дядя Рома, а лосенок где?

— Лосенок? Там… — неопределенно махнул рукой мастер. — В лесу. Гуляет…

— Но ты же обещал мне! Я его ручить буду…

— Это верно, что обещал… А не видел. Нету их в округе, лосей. Ушли.

— Врешь! — сказал мальчик. — Дядя Федя, шофер, прямо на дороге лосиху встретил и с ней двух маленьких. Чуть не сшиб!

Антонюк поскреб затылок, раскаиваясь, должно быть, в своем вранье, и поведал огорченно:

— Может, они и есть. Да вот билета у меня нет.

— Какого билета?

— На лося. Чтобы его застрелить или поймать, билет полагается. Иначе говоря — лицензия.

— Так, значит, у тебя нету… лицензии?

— Нету. Еще не добился.

— А-а… — разочарованно протянул мальчик. И, сразу потеряв всякий интерес к Антонюку, подошел к Светлане.

Лет пять ему. Чернявый, густобровый. В мать?.. Нет: глаза синие, как лесные цветки. И подбородок уже очерчен твердо. Отцовский подбородок.

— Тебя как зовут? — спрашивает он Светлану строго.

«Меня? — соображает она. — Тетя Света? Светлана?»

— Светлана… Ивановна. А тебя как зовут?

— Генка!.. — будто выхлест ремня. Будто — по щеке. — Ну-ка иди в дом!

Это мать.

Худенькое, жилистое тело мальчишки напрягается и снова обретает сторожкую охотничью повадку. Не оборачиваясь больше, неслышно, на цыпочках идет он к избушке и скрывается за дверью.

Антонюк еловой лапой сосредоточенно сметает комья сырой глины со своих сапог.

— А почему ребенок с вами, на работе? — интересуется Светлана. Она спокойна. — Не мешает он вам? Да и дорога, наверное, утомительна для мальчика. Два таких конца.

Черные глаза Гореловой жгут как уголья.

— Куда же мне его девать?

— Отдайте в детский сад.

Горелова жестко усмехается (наконец-то!):

— Был он у меня в детском саду. Пришлось забрать — младшего пристроила на то же место, три года ему. А другого места не дают: полно.

— Да, с детсадом у нас трудно, — вмешивается Антонюк. — Двадцать шесть заявлений.

— Значит, нужно открыть еще один детский сад! — вполне резонно замечает Светлана.

— Верно… — Антонюк похлопывает еловой лапой по голенищу. При этом глаза его сочувствующе и чуть насмешливо, из глубины — отступя на шаг — смотрят на Светлану. — А помещение где взять?

«Наверное, с этим уже давным-давно мучаются, — догадывается она. — А я впервые слышу, и сразу — открыть новый!.. Стыд какой».

И, как обычно, когда на себя рассердится, решительно сдвигает брови.

— Найдем помещение.

«Ты уж найдешь… Временная», — прочла в глазах Гореловой.

— Найдем. До свиданья.

На обратном пути Светлана и Антонюк молчали. Казалось, что он хочет затеять с ней какой-то длинный разговор, но колеблется. Или же решил, что разговор этот — впереди. Потом все же откашлялся и… заговорил о другом:

— Ну как, Светлана Ивановна, насчет плаката?

— Плакат выпустим, — ответила она. — Обязательно. Хороший оператор Горелова… А девяносто девятую буровую, Роман Григорьевич, закроем.

— То есть… Что?!

Я говорю, что отбор нефти из девяносто девятой скважины придется прекратить. Эту скважину будем ставить под инжекцию.

— То есть?..

Антонюк остановился посреди дороги и, отделив зачем-то руки от грузного туловища, таращил на нее глаза. Рехнулась, что ли?

Светлана огляделась. В стороне, на обочине просеки, приник к земле старый кедр. Здесь, по краям, не срубали деревьев начисто, до пня, а просто, подрезав пилой, отваливали набок. Отвалили набок — а он, замшелый, все жив, и кончики ветвей кустятся длинными иглами.

— Сядем, Роман Григорьевич… — предложила Светлана.

Он сел, насупившись.

— Если вы будете против — здесь этот разговор начнется и кончится, — сказала она. — Но если…

Солнце, прикрытое пыльной хмарью, шло над тайгой, цепляясь за вершины. Неяркие стрелы его лучей пронзали чащобу, выхватывая то здесь, то там мрачные, иссохшие завалы лесного хлама.

Долго еще сидели Светлана Панышко и Роман Григорьевич на поваленном дереве, чертили сучком сухую глину и подошвами стирали эти чертежи. Горячились, спорили…

И долго еще шофер Федя — там, на дороге, — задраив от гнуса стекла своей «Победы», спал, свернувшись калачиком у баранки. Отсыпался в счет будущей переработки.

9

— Кто просит слова?

Собрание вел Антонюк. Он стучал карандашом о стакан, ободряюще улыбался, приглашая:

— Ну, кто первый? Первому — без регламента… — обычная в таких случаях присказка.

Светлана Панышко только что изложила собранию проект внутриконтурного заводнения пласта, села и теперь, еще не справившись с волнением, вглядывалась в лица.

Множество лиц.

Вот лицо Глеба Горелова. Он забрался куда-то в угол, за чужие спины, но и там над головами возвышается его голова. Глеб смотрит на нее исподлобья, прячет этот взгляд от окружающих. Но глаза улыбаются, глаза ласковы: «Молодец, Ланочка!»

Чуть влево — и вздрогнула: еще один устремленный на нее взгляд. Глаза как уголья. Поджатые губы. Она.

Множество глаз. Глаза любопытные. Глаза суровые. Глаза дружелюбные. Глаза недоверчивые. Но нет глаз равнодушных.

Это собрание началось так, как нередко начинались в Унь-Яге собрания, производственные совещания и тому подобное. Собирались недружно, рассаживались нехотя — лишь бы подальше, с ленцой перешучивались. И едва начала Светлана свой доклад — уже по углам пошло бормотанье, соседские разговоры о том о сем. Уже, добравшись до стула, захрапел пожилой оператор Власыч, а все остальные на него поглядывали и прыскали — смеху-то…

И вот все переменилось. В зале — взвинченность и шум. Уже не бормочут по углам, а в голос — горячо — спорят и рассуждают. Чихнув, проснулся Власыч и оглядывается в полном недоумении: «Чего вздорожало?.. Аль подешевело?» Стучит карандашом по стакану председательствующий — Роман Григорьевич Антонюк:

— Кто выступит первым? Или вызывать по алфавиту? Давайте, товарищи, не будем сами себя задерживать…

Впрочем, он доволен заранее: давно не видано на Унь-Яге такого всеобщего оживления, не слыхано таких жарких споров. Сразу вдруг посвежело в воздухе. И одно это что-нибудь да значит.

— Позвольте мне!..

К столу шел Геннадий Геннадиевич Инихов — старший плановик промысла. Шел решительно, грохоча лезвиями брюк. Под мышкой — ворох аккуратных папочек и скоросшивателей. Он остановился возле стола, положил свои папочки, снял с переносья пенсне и принялся тщательно его протирать кусочком замши. Моргая при этом подслеповато. Долго протирал.

— Давай говори! — послышалось из зала. — Потом оптику вычистишь…

— Начинайте!

— А у него без регламента…

Геннадий Геннадиевич изысканным жестом вскинул пенсне на нос, сверкнул вогнутыми линзами на аудиторию и, так же неторопливо, стал развязывать тесемочный бантик папки. Потом взялся листать бумаги. Листал, листал — не нашел, кажется…

— Товарищи! — высоким фальцетом заявил Инихов. — Это рискованно… Я могу добавить, что это… весьма рискованно.

Еще полистал в папке, еще раз сверкнул — на президиум.

— Я бы даже мог сказать, что это — производственный авантюризм, но… — Он аккуратно завязал тесемочки бантиком. — Но я не скажу этого!

И, громыхая штанами, пошел на место. Его проводили смехом, выкриками: не любили на промысле Инихова. Из-за этого смеха порядок собрания опять нарушился, загомонили снова, и среди гомона поднялся Власыч — он еще окончательно не проснулся, еще не разобрался, что к чему, однако решил держать речь.

— Я вот что скажу… Насчет брезентовых рукавиц. Надо бы…

В зале покатились со смеху. Даже Антонюк не выдержал. Уж так повелось: какое бы собрание ни проводили в Унь-Яге, о чем бы ни шел разговор, Власыч обязательно просил слова и поднимал вопрос насчет брезентовых рукавиц. Ему ни разу не дали договорить до конца, так никто и не знал, что именно хотел высказать по данному поводу оператор Власыч. Не дали, конечно, и на этот раз:

— К делу!.. Не по существу!..

— Разрешите вопрос? — замаячила рука в глубине зала.

— Пожалуйста, — разрешил Антонюк. — Тихо, товарищи…

Вопрос задавал Балычев, помощник оператора, — немолодой долговязый мужчина, испокон веку работавший помощником и, должно быть, уже потерявший надежду когда-нибудь выйти в операторы.

— Как будет насчет оплаты? — спросил он, и все притихли, потому что вопрос дельный. Не праздное любопытство. — Как платить будут? На добыче нефти — это понятно, знаем. А вот тем, кого переведут на закачку воды: им как?

Антонюк взглянул вопросительно на Светлану. Признаться, готовя проект площадного заводнения, она еще не успела дойти до всех мелочей, разобраться во всех деталях и по вопросу оплаты еще ни с кем не советовалась… Но какие могут быть сомнения на этот счет?

— Товарищи, — сказала она уверенно, — вторичные методы добычи нефти — это самое главное, решающее в работе нашего коллектива. От успеха заводнения пласта зависит дебит каждой продуктивной скважины. Поэтому мы будем оплачивать труд рабочих, занимающихся внедрением вторичных методов, по тем же тарифным ставкам, которые существуют на добыче, — как за основное производство…

— Правильно!

— А как же иначе?

— Одну минуточку! — вскочил Бородай, бухгалтер промысла. Вскочил стремительно, будто намереваясь сообщить всем необычайную новость. Пританцовывая на месте, обернулся к публике, потом к Светлане Панышко, потом опять к публике. — Одну минуточку…

Он заранее ухмылялся, собираясь, кажется, высказать что-то очень потешное. Очень забавное.

— Даю справочку… За все работы по заводнению мы будем платить как за вспомогательные работы. Да, да как за вспомогательные. То есть тарифные ставки меньше… Представьте себе.

Он с интересом наблюдал за тем, какое впечатление произвели его слова. Ей-богу, уморительное впечатление: все просто окаменели от неожиданности.

— Но почему? — вспыхнула Светлана. — Вы же отлично понимаете, что это — основное, главное!

— Я? — продолжал выламываться Бородай. — Может быть… Я понимаю. И вы понимаете. И все понимают. Но таков порядок. Не нами установлен — не нам его отменять.

— Кем установлен? — хмуро осведомился Антонюк.

— Кем? Отвечаю: бывшим Министерством нефтяной промышленности… Да-да. Министерства уже нет, его упразднили. А бумажка из Министерства есть, и ее никто не упразднял. В полной силе остается бумажка! Представьте себе… Будем платить как за вспомогательные работы. И ни копейки сверх этого.

Интонация в гомоне большой массы людей почти так же определенна и отчетлива, как и в голосе одного человека. Только что она, эта интонация, была одобрительной, бодрой, поощряющей. А вот уже в ней слышатся разочарование, недоумение, даже обида.

Светлана Панышко сидела за столом в полной растерянности, козырьком ладони прикрыв рдеющее от негодования лицо. Она не находила, чем побить довод бухгалтера, что сказать собранию. Еще минуту назад казалось, что сделано главное: удалось всколыхнуть коллектив, зажечь в нем искру, заинтересовать людей. И вот все обернулось иначе… Легко было бы разбить и высмеять перестраховщика Инихова. Но как быть, если задуманное доброе дело бьет по карману рабочего человека?

«Что за болван придумал такой порядок? И сколько технических новшеств нашли свою могилу не под пресловутым сукном БРИЗов, а в расчетных ведомостях?..»

— Я тоже хочу сказать. Насчет всей этой базарной торговли…

Пригорюнившись, Светлана и не заметила, как вышел к столу щуплый паренек в гимнастерке, с распахнутым по-штатски воротом. Из-под ворота сквозит сине-белая рябь тельняшки: наивное тщеславие матушки-пехоты, утеха забракованного к морской службе новобранца… У паренька — жесткий вихор на лбу, сердитые и острые зрачки под азиатской припухлостью век. Его зовут Артур Габидуллин, оператор…

— Я прямо скажу: очень плохо жить на Унь-Яге. Неинтересно жить! Везде люди живут с большой буквы. А у нас — вон по окошкам дохлые мухи валяются. Это они от скуки… Я тут до армии работал: еще терпел. А после армии совсем не могу терпеть. Честно говорю: решил до отпуска дотянуть и — на Джегор. Или еще куда-нибудь. Потому что здесь — тоска…

Парень даже задохнулся от тоски и расстегнул еще одну пуговицу на вороте гимнастерки.

— А сегодня я послушал доклад товарища Панышко Светланы Ивановны, и мне вроде расхотелось уезжать. Вижу — настоящее дело затевается здесь. С большой буквы. Вторичные методы… Они-то, конечно, вторичные, однако здесь, на Севере, будут впервой применяться: значит, они у нас первичными будут, на Унь-Яге!

(Аплодисменты. Оживление в зале).

— И я задаю вопрос: неужели такое очень важное дело, товарищи, постигнет плачевная участь?.. Из-за одного того, что бухгалтерия недосчитает мне к зарплате сколько-то рублей. Из-за одного того, что товарищ Борода не понимает технического прогресса!..

— При чем тут я? — снова вскочил бухгалтер. Ухмылка исчезла с его лица: ему уже было не до шуток. Не до смеха. Дело принимало серьезный оборот. — При чем тут я? И, кстати, моя фамилия не Борода, а Бородай…

— Для технического прогресса это не имеет значения, — с достоинством ответил оператор. Он застегнул воротник гимнастерки на все пуговицы, вплоть до верхней, и торжественно заявил: — Поэтому я прошу включить меня в бригаду вторичных методов. Записывайте. Кто там бригадиром?

— Я, — сказал Роман Григорьевич Антонюк.

Это было неожиданностью для всех: Антонюк — ведущий мастер по добыче нефти — решил, как видно, с нефтью погодить и заняться водой. Неожиданностью это было и для Светланы: она еще только мечтала, чтобы вновь создаваемую бригаду возглавил Антонюк. Но для Романа Григорьевича такое решение, видимо, не было неожиданностью — он уже все обдумал и взвесил.

— Я, — сказал Антонюк. — Кто еще из коммунистов и комсомольцев…

Его поняли с полуслова. Со всех концов зала уже летели голоса, вверх тянулись руки, а самые прыткие из числа коммунистов, комсомольцев и беспартийных уже пробивались из рядов к столу: записываться.

Был среди них и Артур Габидуллин, демобилизованный солдат. Был и помощник оператора Балычев — тот самый, который интересовался, как будут платить. И молчаливый слесарь Медведко, который, как всем казалось, никогда ничем не интересовался.

И другие люди Унь-Ягинского промысла, фамилии которых Светлана узнала только сегодня.

10

— Ну что ж, интересно… — сказал Иван Евдокимович Таран. — Давайте. Действуйте.

Светлана, собираясь к заместителю управляющего трестом, ждала этих слов: «давайте», «действуйте». Мол, дело доброе, хорошая инициатива. К тому же — инициатива снизу. Похвально.

— Давайте, давайте…

Но в этом «давайте» сквозила явная снисходительность.

Или же она объяснялась тем, что в тресте уже перестали надеяться на исправление дел в Унь-Яге, давно махнули рукой на этот промысел, и предстоящий там технический эксперимент значил не более, чем надвигающаяся буря в стакане воды.

Или же снисходительность, звучавшая в словах Тарана, была адресована лично Светлане Панышко: «Ай да молодчина! Нет, вы только поглядите: человека назначили временно исполнять обязанности, а он — этот человек — собирается все перевернуть вверх дном, строит далеко идущие планы, дерзает… Кто бы мог ожидать?»

Но и к этому Светлана заранее себя подготовила. Вот почему ее не обескуражило снисходительное «давайте» заместителя управляющего.

— Мы дадим, — спокойно и сухо сказала она, — только со временем. Дадим сверхплановую нефть… А сейчас вы нам дайте.

— Что именно?

За этим она и приехала.

— Иван Евдокимович, для того чтобы заводнение на Унь-Яге достигло эффекта, нужно подавать воду в скважины под давлением. Нужна дожимная насосная станция. Дайте деньги, проект и оборудование, а строить мы будем сами. К осени, если по-настоящему взяться… Что?

Она оборвала себя, увидев, как Таран неистово замахал руками крест-накрест.

— Что?

— И не заикайтесь об этом, голубушка. Денег не дадим, проекта у нас нет, заказать его не можем — проектировщики завалены заказами для Джегора.

— Хорошо, проект мы сами достанем — типовой. А деньги дайте.

— Не можем. Джегор уже доедает все средства, отпущенные нам на капитальное строительство. Июнь месяц, а годовые ассигнования на исходе. Полный, как говорится, зарез.

— Опять Джегор! — ревниво воскликнула Светлана.

— Ну, конечно — Джегор. Судите сами: обустройство скважин, строительство нефтесборников, жилье… И потом, вашей дожимной насосной станции нет в титульном списке. Промбанк все равно откажет.

Он замолчал: неотразимость доводов (Джегор, титул, промбанк) была очевидной.

Светлана тоже молчала… То есть она в данную минуту не находила слов для того, чтобы высказать заместителю управляющего, какой он… какой он подходящий персонаж для «Крокодила»… Господи, и ей когда-то (даже вообразить смешно!) мог нравиться этот человек…

— Значит, не дадите? — совсем тихо переспросила Светлана.

— Не дадим.

— Хорошо. Я напишу на вас жалобу в Совет народного хозяйства.

— Очень обяжете, Светлана Ивановна. — Таран благодарно приложил руку к сердцу. — Может быть, это возымеет действие и тресту отпустят дополнительные ассигнования на капитальное строительство…

«Испугался все-таки».

— Причем, — Таран значительно поднял палец, и в глазах его промелькнула жесткость, — имейте в виду: мы тотчас вложим эти средства в Джегор! А вам спасибо скажем и в ножки поклонимся…

Светлана встала и пошла к двери.

— Светлана Ивановна!

Таран догнал ее. Поймал за рукав и удерживал, чтобы не убежала. Сейчас в его голосе не осталось ни одной нотки прежней снисходительности. Он выглядел озабоченным и серьезным.

— Светлана Ивановна, не сердитесь… Я не враг вам, не враг Унь-Яге. Я даже не персонаж для Крокодила» («Подслушивал мысли, что ли?»)… Но сейчас мы не можем заняться вашей дожимной станцией. Поймите: есть тактика, а есть стратегия. Унь-Ягинская нефть — это тактика. Джегор — стратегия. И преимущество стратегии перед тактикой доказывать не приходится… На Джегоре сейчас решается судьба всей северной нефти. Вы понимаете, что это значит?

Светлана высвободила рукав из Тарановых пальцев. Однако осталась стоять.

— Я все понимаю, Иван Евдокимович, — сказала она. — Но Унь-Яге от этого не легче. Получается, как говорил Брызгалов, заколдованный круг…

Она махнула рукой и вышла из кабинета, вся поникнув.

Таран провожал ее по трестовскому коридору.

— Я еще не все сказал, что хотел…

Они остановились у лестницы. Таран смотрел на Светлану все с той же озабоченностью и серьезностью. Но теперь в его темных, живых глазах появилось еще одно, знакомое ей выражение — скрытого любования, ласки и неловкости от того, что это нужно таить.

— Знаете, Светлана Ивановна, вы…

По лестнице, дожевывая на ходу золотистые пирожки (там, внизу, буфет), поднимались два трестовских геолога — бывшие сослуживцы Светланы. Они промычали ей набитыми ртами какое-то радушное приветствие, виновато показали испачканные маслом ладони — и удалились.

— Да, — продолжал Иван Евдокимович, уже отчетливей и громче. — Ваша инициатива превосходна. Замечательное дело! Вы должны во что бы то ни стало внедрить заводнение пласта. Ведь это не только может вывести Унь-Ягу из прорыва, но и будет ценным опытом для всех промыслов. Включая Джегор… Однако постарайтесь обойтись своими силами, своими средствами. Желаю успеха.

11

Вошла Горелова. Молча положила на стол вчетверо сложенный лист бумаги.

— Садитесь, пожалуйста, — пригласила Светлана.

— Ничего, постою…

Однако села.

«И. о. зав. Унь-Ягинским промыслом

С. И. Панышко

От оператора Гореловой А. И.

ЗАЯВЛЕНИЕ

Прошу уволить меня по собственному желанию.

А. Горелова»

Светлана перечитала бумагу еще раз и еще раз. Не потому, что до нее не сразу дошел смысл этого заявления. А лишь для того, чтобы выгадать минуту на раздумье. Собраться с мыслями.

— Так… — сказала она, разглаживая ладонью острые бумажные сгибы. — А в чем причина?

— Я не обязана объяснять, какая причина… — Тон Гореловой запальчив, раздражен. Надо полагать, что она заранее пережила, представила в лицах и знала наизусть весь предстоящий разговор. И теперь ей не нужно было обдумывать каждый ответ: они, эти ответы, уже готовые, уже накаленные докрасна, торопились сами слететь с губ.

— Я не обязана. По закону могу просто не выходить на работу через две недели… И все.

— Можете. Ваше право, — согласилась Светлана. — Но ведь и меня никто не лишал права — спросить: почему вы решили увольняться?

Она старалась говорить вразумительно, как можно спокойней и мягче. Да и с чего бы ей действительно волноваться? Вопросы найма и увольнения — щекотливая, но непременная обязанность руководителя предприятия.

На совещаниях в тресте все это носит характер отвлеченный. Там говорят: «сокращение штатов», «подбор и расстановка», «текучесть». Там дело сводится к безымянным и молчаливым штатным единицам, не имеющим ни лица, ни имени.

А на практике, в повседневности, то же самое сокращение штатов и та же текучесть, та же штатная единица обретают вполне определенные имя и фамилию, человеческое лицо и человеческий нрав. Оборачиваются неприятным разговором и липовой справкой с предыдущего места работы, слезами притворными и непритворными, телефонным звонком сверху и кляузой снизу, параграфом КЗОТа и повесткой из народного суда…

И все же без этого никак не обойтись.

Светлану покуда бог миловал: она была только наслышана о всяких тому подобных делах. А сейчас перед ней лежит листок бумаги: «Прошу… по собственному желанию…» И рядом сидит человек. Горелова Анна Ильинична. Темноволосая женщина с хмурым взглядом. Лучший оператор Унь-Ягинского промысла. Брошенная жена… А не штатная единица.

— Так почему вы решили уйти с работы?

Горелова смотрит в окно, похрустывая пальцами. Ответ у нее все же заранее готов:

— Из-за детей. Не на кого старшего оставить. Пять лет мальчику. Приходится с собой в лес таскать, как собачонку…

«Ты врешь. Причина другая. Ты просто решила мне отомстить за девяносто девятую — славу твою, гордость. И даже это — неправда. Ты решила отомстить мне за другое — за мужа, который уже не твой. Ты решила отомстить так, как мстят слабые: наказать себя. Уповая на то, что я же буду мучиться твоей казнью. А я мучиться не буду! Мы правильно решили распорядиться девяносто девятой скважиной. Это поняли все, кроме тебя. И я ничуть не виновата в том, что от тебя ушел муж… Поняла?»

— Из-за детей… — повторила Горелова.

— Значит, из-за детей… Но на какие средства вы будете жить с детьми?

«А это уже не твое дело!» — ответил хмурый взгляд. И вдруг он — этот взгляд — сверкнул задорно, с вызовом:

— Как-нибудь проживем. На алименты.

«Неужели ты хочешь напугать меня этим? Тем, что…»

И тут же Светлана опомнилась. Да как она вообще смеет вести с этой женщиной подобный разговор — хотя бы и безмолвный! Сидя в этом кабинете. За этим служебным столом. Перечитывая в сотый раз: «И. о. зав. Унь-Ягинским промыслом… Заявление… Прошу…»

— Анна Ильинична, — сказала Светлана. — Я очень хорошо представляю себе ваше положение. Согласна, вам очень трудно. Сама видела мальчика на буровой… Но, помнится, я обещала устроить вашего сына в детский сад. Мы постараемся найти новое помещение.

— Навряд, — поджала губы Горелова. — Третий год ищут…

— Найдем. И через месяц откроем новый детский сад. («Что ты говоришь! Через месяц… Откуда? Третий год ищут и не могут найти…») Я обещаю.

Светлана припечатала ладонью холодную поверхность настольного стекла.

— А покамест… — продолжила она, — покамест предоставим вам отпуск. Когда он у вас по графику?

— В сентябре.

— Значит, дадим отпуск вне графика. Пойдете сейчас.

Голос Светланы едва заметно дрогнул. Понимает ли эта женщина, что гораздо легче, гораздо проще уволить ее и взять другого человека, чем предоставить этот внеочередной отпуск? Именно сейчас, когда так остра нужда в рабочей силе. Когда половина операторов находится в отпуску. Когда формируется новая, не предусмотренная штатным расписанием, бригада вторичных методов. Когда июньский план нефтедобычи трещит по швам. Когда… Разве поймет она это? Она могла бы понять. Но она не хочет понять. Не за тем пришла.

— Переждете месяц… — уговаривала, почти умоляла Светлана. — А потом устроим мальчика в детский сад. И все будет хорошо. И увольняться незачем… Договорились?

Тихо. Только в открытую форточку долетает отрывистое брюзжанье электросварки.

И вдруг, в этой тишине, обе — как по уговору — вздохнули. Вздохнули и смутились обе.

— Подожду, — сказала Горелова, вставая.

Сама взяла со стола свое заявление, скатала в трубочку, сунула в карман телогрейки.

— Подожду. Один месяц.

Повернулась — идти.

— Можно?..

Дверь широко распахнулась, и в кабинет стремительно вошел Глеб Горелов. Вид у него озабоченный, деловитый…

Глеб Горелов запнулся на пороге. В растерянности поглядел на одну, на другую… Раз пять на дню доводилось ему, как механику промысла, заходить в кабинет Светланы. И уж конечно он каждый день встречал то в конторе, то в поселке Анну. Но ему еще ни разу не случалось встретить обеих сразу, увидеть их вместе — Светлану и Анну.

Светлана тоже никогда не видела их вместе: Анну и Глеба.

И Анна Горелова до сих пор их вместе не видела: Глеба и Светлану.

Брюзжала и фыркала, сердясь на неподатливый металл, электросварка за окном. А здесь молчали. Потом:

— Здравствуй… — глухо и отрывисто, будто походя, бросил Анне Глеб Горелов. И отер ладонью пот с шеи. Запарился бедняга среди служебных забот.

— Здравствуй, Глеб, — ответила та.

Ответила с добродушным безразличием, с каким обычно приветствуют друг друга жители маленьких поселков, не связанные тесным знакомством. Что поделаешь? Тут, в маленьких поселках, всякий человек на виду, тут знаешь любого и каждого и тебя каждый знает. Хотя бы по встречам у водоразборной колонки… И, повстречавшись, обязательно здороваются. Жители маленьких поселков всегда отличаются большой вежливостью. Тут даже заезжему человеку, которого сроду в глаза не видели, непременно скажут на улице «здравствуйте». Ну а на шею кидаться, конечно, не станут. Это уж ни к чему.

— Здравствуй, Глеб, — ответила Анна Горелова.

Светлана с удивлением обнаружила, что не она, эта женщина, выглядит сейчас растерянной и удрученной, а он. Глеб стоял посреди комнаты, ссутулившись и скользил взглядом по полу, по углам, избегая смотреть на обеих. Его тяготила эта встреча. Ему эта встреча действовала на нервы. И мешала начать деловой разговор, из-за которого он и зашел сюда.

Что же касается Анны Гореловой, то ее, кажется, непредвиденная встреча нисколько не обескуражила. Никакого смущения она не обнаруживала. И уходить не торопилась. Скрестив руки на груди, смотрела она на Глеба дружелюбно и безразлично… Нет, даже не безразлично, а — будто жалеючи. Свысока: с доступной при ее небольшом росте высоты…

«Что же все-таки произошло между ними?» — снова подумала Светлана. Да, он рассказывал ей. Рассказывал путано, расплывчато, нехотя: «Тяжелый характер… Не сошлись характерами…»

А житейская мудрость гласила: «О таких делах всего не рассказывают. Всё — только они двое знают. И больше никто».

— Как там… дети? — небрежно осведомился Глеб.

— Ничего. Живут. Вот Светлана Ивановна обещает Генку в детский сад пристроить… Спасибо ей.

«Это она всерьез? Или — издевка?»

Впрочем, так или иначе, а Светлане надоело это представление. Она не обязана ни участвовать в нем, ни наблюдать. Здесь в конце концов служебный кабинет руководителя промысла. И сейчас — рабочее время.

Светлана нетерпеливо взглянула на часы.

Глеб Горелов заметил это движение и тоже с видом озабоченным посмотрел на часы.

— Я к вам насчет дожимной станции…

«К вам…» — одобрила Светлана.

Только Анна Горелова на часы смотреть не стала. Она вдруг шагнула к Глебу и подняла руку…

Голова его инстинктивно откинулась, отпрянула.

А Горелова отогнула замызганный, смятый и потный воротник его рубашки, поморщилась:

— Занеси, что ли… Постираю.

Усмехнулась:

— Все равно — делать нечего. В отпуск иду.

Когда она выходила из кабинета, Светлана ждала напряженно: не хлопнет ли дверью так, что окна — вдребезги? Но дверь притворилась плотно и мягко.

— Я к вам насчет дожимной станции… — повторил Глеб.

«К вам?» — удивилась Светлана.

— С дожимной станцией дела плохи, — сухо сообщила она. — Трест отказал в деньгах. Будем, как говорится, изыскивать внутренние резервы — выворачивать карманы. Только много ли в них найдем? Инихов уже злорадствует…

— Найдем! — перебил ее Глеб. — У такого жмота, как товарищ Брызгалов, всегда что-нибудь в карманах заваляется. Или — за подкладкой.

Он понемногу оправлялся от только что пережитой встречи. В глазах появились веселые искорки. Судя по всему, Глеб Горелов пришел не с пустыми руками.

— Я сейчас был на техскладе. Смотрю, в углу — две железины. Из-под пыли не разберешь — то ли трубы, то ли еще что… Спрашиваю завскладом, а он говорит: «Это центробежные электропогружные насосы. Новые. Только никому про них говорить не велено — товарищ Николай Филиппович Брызгалов категорически не велел…» — «А привезли их откуда?» — «Не знаю, — говорит. — Может быть, с центрального склада выписали, а может быть, и так… без выписки».

Светлана недоуменно пожала плечами.

— Зачем же понадобились эти насосы, если они до сих пор валяются в пыли?

— В том-то и дело, что незачем! — еще больше развеселился Глеб. — Ведь электропогружные насосы для нашей Унь-Яги не годятся. Их применяют только для самых богатых, высокодебитных скважин. Это же не насосы, а — страшная сила!.. Джегорцы за них все бы отдали, штаны бы с себя сняли: третий год не могут добиться — остродефицитное оборудование. А у Брызгалова они в заначке валяются — для коллекции.

Глеб, расхохотавшись, повалился на диван.

— Не вижу ничего смешного, — нахмурилась Светлана. — Если нам эти насосы не нужны, то их следует отдать джегорцам. И мы их отдадим.

— Что-о? — тотчас же вскочил с дивана Глеб. — Как отдадим?

— Очень просто: позвоню Уляшеву, скажу — забирайте. И все. Меня больше интересует вопрос о строительстве дожимной станции…

— Да не нужно нам теперь никакой станции! Ничего нам не нужно строит. Будем закачивать воду в скважины этими самыми центробежными насосами — прямо из речки…

Он только сейчас сообразил, что Светлана еще не понимает его идеи. Его гениальной идеи!

— Погоди, я тебе сейчас все объясню… — сказал Глеб.

«Тебе…» — оттаяла Светлана.

12

Над щетинистой кромкой леса возникает точка. Она растет, разбухает. Вот она уже перестала быть точкой и делается запятой — хвостик набок. Потом становится видно, как над этой запятой суматошно вертятся тонкие лопасти… И, хоть на Унь-Яге все давно привыкли к этому небесному явлению, хотя и наблюдали это явление чуть ли не каждый день, однако по-прежнему задирали головы, провожали глазами и разъясняли друг другу:

— Вертолет… С Джегора.

Или же:

— На Джегор…

Он всегда летал с Джегора или на Джегор, по одной и той же невидимой тропке, что пролегла над самой Унь-Ягой. Он летал над промыслом, над поселком. То выше, то ниже. Но всегда — мимо. Как и те караваны грузовых машин, которые день и ночь шли на Джегор и с Джегора мимо Унь-Яги. Мимо шли… Мимо…

И вот произошло непостижимое.

Вертолет безмятежно и весело катился своей дорогой, но, очутившись над Унь-Ягой, вдруг запнулся, притормозил в воздухе, туда-сюда повертелся и — медлительным коршуном, отвесно — стал падать на промысел.

Сперва на поселок обрушился раскатистый гром мотора, пронзительный свист лопастей. Все, кто был в это время дома, побросали свои дела и выбежали на улицу. Детвора — та просто ходила колесом от восторга. Куры, разгуливавшие по дворам, посходили с ума и, позабыв, что курица — не птица, стали летать, тяжело трепеща крыльями. Псы забились в будки и рычали оттуда.

Смерч пыли взвился над Унь-Ягой. Вихрь подхватил, закружил в воздухе обрывки бумаги, щепу, всякий мусор.

Вертолет «МИ-4» сел перед самой конторой нефтепромысла. Винт замер. Из кабины вылез летчик в собачьих унтах, огляделся и деловито зашагал к ближайшей дощатой скворечне, что о двух дверцах. Неужто за тем и приземлился, сердечный?..

Но двое других, вылезших из кабины, — тоже в собачьих унтах — оглядываться не стали, а направились прямо в контору.

Одного из гостей Светлана узнала сразу, несмотря на эти собачьи унты. Да и как не узнать?.. Николай Филиппович Брызгалов — собственной персоной. Он держится еще уверенней, чем прежде, хотя и чуть позади держится — за плечом спутника. На лице Николая Филипповича — смесь приятных и неприятных воспоминаний, легкое сожаление пополам с легким презрением. С таким видом заходят обычно в квартиру, где когда-то долго жили, но съехали, получив лучшую, а теперь в этой старой квартире живут другие…

— Привет начальству! — великодушно улыбнулся Брызгалов, пожимая Светлане руку.

А второй человек ей незнаком. Она его никогда не видела. И все же поразительно знакомым кажется это лицо: смуглое и бледное, обрамленное прямыми черными волосами, черные глаза. Человек — невысокого роста, худощавый, подвижный.

— Уляшев, — представляется он.

Ах, так это и есть Уляшев! Начальник Джегорского разведрайона. Тот самый парень из печорской деревеньки, который служил проводником в геологической экспедиции и был награжден за праведные труды наручным компасом. Тот самый Уляшев, имя которого в Московском нефтяном институте, где училась Светлана, называли в числе имен прославившихся питомцев. Тот самый Уляшев, которого она ни разу не видела… Почему же ей кажется таким знакомым его лицо? Впрочем, это бывает: наслушаешься о человеке легенд с три короба, и уже, при встрече, вроде и лицо его покажется знакомым. Бывает и так.

— Вот летели-летели, думаем: а не заглянуть ли? К соседке в гости.

Это Брызгалов говорит. Игриво эдак, с лукавой улыбочкой, с галантным прищуром. С нарочитой развязностью. С мужчиной эдак не говорят. Эдак только с женщиной говорят.

— Как жизнь молодая? Надо полагать, что лучше всех?

Это все Брызгалов говорит. А Уляшев покамест помалкивает. Он сел в стороне, держится скромно, почти застенчиво. Но вполне возможно, что это не скромность, а сухость, официальная сдержанность. Светлане еще не знакомы повадки этого человека, и она не может угадать, что скрывается за его манерой держаться. И всегда ли он держится именно так?

— Похвастаться нечем, Николай Филиппович, — отвечает Светлана Брызгалову. — Месячный план проваливаем. Квартальный тоже. Каждый день звонят из треста: «Выполните или нет?» Я каждый день отвечаю: «Нет, не выполним». И каждый день — накачка, предупреждения. Работать тяжело.

— Каждый день так отвечаете? — переспросил Брызгалов. — И каждый день ругают? Так вам и надо.

Он густо расхохотался, откинувшись к спинке стула. Смеялся долго. Даже слезой прошибло от смеха.

«В чем дело?»

— Вот что значит отсутствие административного опыта!.. — едва унял свой смех Брызгалов. — Не так, не так нужно отвечать, Светлана Ивановна! Они вам, допустим, звонят сегодня: «Выполните?» Вы отвечайте: «Выполним». И в тресте довольны. Завтра позвонят: «Выполните?» А вы скажете: «Обязательно». И послезавтра — то же самое…

— А что вы мне посоветуете сказать тридцатого числа, когда из треста запросят итоги месяца?

— Вот тогда-то вы и скажете: «С планом у нас, к сожалению, ничего не получилось. Виноваты». Вам, конечно, намылят шею. Но лучше терпеть это удовольствие раз в месяц, чем каждый день.

— Ах, во-от оно что! — протянула Светлана. — Спасибо за совет. Действительно, у вас — богатый административный опыт.

Брызгалов слишком поздно догадался, куда завела его собственная шутка. Он молча сглотнул пилюлю. Покосился на Уляшева. И затосковал.

Степан Ильич Уляшев смотрел на него с нескрываемым, пытливым интересом. Губы его при этом были плотно сжаты, и по краям губ проступила бескровная полоска…

«Как поразительно знакомы эти губы, их выражение!» — опять удивилась Светлана.

— Нам, конечно, следует наладить обмен опытом, — заговорил Уляшев, обращаясь к ней. — Ведь мы и на самом деле — соседи… — Он улыбнулся дружески, открыто, немного застенчиво. И тотчас посерьезнел: — Но сегодня мы не за этим. По другому вопросу. У вас на промысле, Светлана Ивановна, имеются два электропогружных насоса. Здесь они не используются и, насколько мне известно, использоваться не будут.

Светлана взглянула на Брызгалова. Но тот в настоящую минуту был занят весьма важным делом: то сложит ладони рук — то разнимет, сложит — разнимет.

«Каков гусь! Два года прятал от государства ценное оборудование, а теперь, очутившись на Джегоре, решил с места в карьер выслужиться: есть, мол, центробежные насосы! Нашел, как говорят, секирку под лавкой!»

— С трестом я уже договорился о передаче, — сказал Уляшев и протянул Светлане бумагу с ведомственным штампом.

«Электропогружные насосы… в количестве 2 (две) штуки. Передать… Таран, зам. управляющего…»

Да. Бумага. Ничего не поделаешь.

«Спорить? Умолять? Жаловаться? — Светлана задумалась на минуту. — Или…»

— Хорошо, — тряхнула тяжелым узлом, волос. — Забирайте. Но на складе этих насосов уже нет. Они в лесу, на втором участке. Сейчас я вызову машину и поедем…

— Зачем машина? — возразил Уляшев. — На вертолете быстрее. И удобней… Вы думаете, он не сядет в лесу? Сядет как миленький. Нужна минимальная площадка — двадцать пять на двадцать пять… А вообще он может и не садиться: может просто висеть в воздухе!

И большим людям присущи маленькие слабости. Было совсем не трудно догадаться, в чем тайная слабость начальника Джегорского разведрайона товарища Уляшева. Его тайной слабостью, тщеславием его и утехой был арендованный вертолет «МИ-4».

— Но ведь это, наверное, очень страшно! — сделала большие глаза Светлана. — Я еще никогда не летала на вертолете.

(Уж эти женщины: они не преминут воспользоваться чужой слабостью!)

— Пустяки, — заверил Степан Ильич. — Даже при поломке двигателя вертолет может совершить планирующий спуск, используя самовращение винтов. Вот только если обломается лопасть, тогда — каюк.

— А-а… — вполголоса протянула Светлана.

И снова смерч пыли встал над Унь-Ягой. Куда-то в преисподнюю стали проваливаться серые дощатые крыши, коренастые пеньки телефонных столбов, лица с широко разинутыми ртами. Кабину закачало. Было такое ощущение, будто эта кабина подвешена к небу на веревке и ветер, играючи, раскачивает ее.

Потом внизу понеслись верхушки деревьев. Темная щетина кедрачей. Голубизна ельника. Бор сосновый. И все это выткано белым узором — шелковинками березняка.

Тайга разлинована узкими стрелами просек. Там и сям проплешины. А на тех проплешинах — ажурная вязь нефтяных вышек. Ага, вот это 35-я. Рядом 37-я, 37-я «б»… Вышки на Унь-Яге старинные, деревянные. Но кое-где на серое от времени дерево легли яркие стежки свежего теса: это бригада монтажников, которой командует теперь Алексей Медведко, в божеский вид привела вышки нагнетательных скважин. Тусклым серебром сверкнули баки группового нефтесборного пункта — «ёмкости», как говорят на промыслах, или даже «ёмкостя;´».

Степан Ильич Уляшев вниз не смотрит. Он стоит за спиной пилота, с видом знатока следит за приборами и дает пилоту ценные указания.

Николай Филиппович Брызгалов вниз поглядывает с видом пассажирским, скучающим: скоро ли, дескать, станция? Мы, дескать, люди командированные. Нам, дескать, вся эта пейзажистика ни к чему.

А Светлана Панышко смотрит в окошко жадно, пристально. Она по-лебяжьи выгибает шею, стараясь охватить взглядом всю эту лесную чащобу, все эти просеки и вырубки, все эти вышки…

Она вдруг — впервые — почувствовала себя хозяйкой всего, что окрест.

Там, внизу, на лесных тропинках, когда вокруг громоздится тайга, когда от скважины до скважины — идти да идти, очень трудно проникнуться хозяйским, уверенным чувством. Заробеет душа. А здесь, на высоте, душа смелее.

И это новое чувство уже не покидало Светлану, когда — на шаг впереди Уляшева и Брызгалова — подходила она к девяносто девятой скважине.

Здесь их встретил Антонюк. По простоте душевной вообразив, что джегорские гости явились на Унь-Ягу, чтобы поглядеть на славные новаторские дела его бригады, Роман Григорьевич стал рассказывать увлеченно:

— Нет, какова скважина! Сущая прорва! Вчера мы в нее закачали триста кубов воды. Думали — захлебнется, выплеснет через край. А ничего — все приняла. И еще просит! — Он засмеялся.

Степан Ильич слушал мастера с явным интересом. Переспросил:

— Триста кубов?

— Да, триста. В одну только скважину — триста. А послезавтра начнем еще закачивать семьдесят третью и восемьдесят шестую. По всему фронту двинем!

Скучно было Николаю Филипповичу Брызгалову слушать все эти посторонние разговоры. Приехали по делу — нужно делом и заняться. И вообще, к лицу ли начальнику Джегорского разведрайона товарищу Уляшеву выказывать интерес ко всякой кустарщине? «Художественная самодеятельность масс…» — сострил в душе Николай Филиппович.

Неподалеку от девяносто девятой они наткнулись на трубопровод. Двухдюймовые трубы, покрытые густым слоем ржавчины, покоились на свежих сосновых чурках. Трубопровод убегал дальше в лес, и там, в густой чащобе, ослепительно сверкнула вспышка электросварки.

Человек в защитной маске низко наклонился над кипящим швом. Не отнимая маски от лица, взглянул он на подошедших людей, погасил электрод. И только тогда сдвинул забрало на затылок. Под забралом оказалась улыбающаяся физиономия Артура Габидуллина.

— Здравствуйте, Светлана Ивановна! — поздоровался он. С ней первой: свое начальство. Потом кивнул Брызгалову: прежнее начальство. А на Уляшева едва обратил внимание: чужое начальство.

— Зачем же вы свариваете трубы? — нисколько не обиделся Уляшев. — Проще было бы свинчивать или — на муфтах…

— Фью-у! — присвистнул парень. — Как же их свинтишь? Вся резьба стерта…

— Новых труб нам не дали, — объяснила Светлана. — Используем старые, отбракованные. Нужда научит.

Уляшев промолчал. Как человек, познавший в жизни многое, в том числе и нужду, он отлично знал, что сочувственный вздох богатого соседа всегда звучит лицемерно. А помочь… помочь нельзя. Самому нужно.

Через пять минут они вышли на берег Пэсь-ю.

Здесь, у только что отстроенной деревянной будки, сходились стальные нити трубопроводов. Сюда тянулись электрические линии. Они, как артерии, сошлись у сердца. И это сердце, скрытое от глаз, пульсировало напряженно, гулко. Ощутимо подрагивала земля…

«Насосы… Мои!» — ахнул Брызгалов.

Понял и Уляшев. Вопросительно взглянул на Светлану.

— Да, — подтвердила она. — Мы только что приспособили центробежные насосы для закачки воды в пласт. Теперь, очевидно, придется их демонтировать.

Она произнесла это спокойно, не проявив ни сожаления, ни досады. Что скрывалось за этим спокойствием? Покорность судьбе? Усталость? Безразличие?

Кто знает… Она часто казалась бестрепетной и бесстрастной — эта двадцатисемилетняя девушка, сероглазая, полная, медлительная в движениях.

Уляшев, согнувшись, протискался в низкую и тесную дверцу насосной. Пробыл там недолго. А вынырнув снова на белый свет, спросил:

— Это чья идея?

Светлана оглянулась. Глеб Горелов в стороне возился с бронированным кабелем. То ли на самом деле был очень занят, то ли скромничал — от славы прятался.

— Глеб Владимирович! — окликнула его Светлана.

— Э-э, да это вон кто!.. — несказанно обрадовался вдруг начальник Джегорского разведрайона. — Оказывается — вон кто. Родня, оказывается.

Протянул подошедшему Глебу руку:

— Здорово, зятек! Сестрин муж… — объяснил окружающим. — Однако, давно не видались!

«Значит, Уляшев — брат Анны Гореловой… Ну да, конечно: те же глаза, те же тонкие губы. Вот почему показалось таким знакомым его лицо. Как же я раньше не догадалась?..»

Глеб Горелов стоял перед Уляшевым, вымученно улыбаясь, переминаясь с ноги на ногу, то и дело отирая рукавом пот с шеи. А Степану Ильичу явно доставляло удовольствие это горделивое смущение изобретателя, к тому же — близкого родственника: он любил талантливых и умеющих смущаться людей.

— Давненько не бывал у вас. Сколько раз собирался завернуть по дороге — и все не получалось. А за шестьдесят километров письма писать — смешно вроде… Ну, как живете? Как Аня?

— Ничего… — выдавил Глеб. — Здорова. Сейчас в отпуске…

Он все еще подозревал, что мирный этот разговор — тонкий подвох. Он не мог поверить, что до Уляшева до сих пор не дошли слухи о ого разрыве с женой. Неужели она ничего не сообщила брату? Неужели не насплетничал, хотя бы по дороге в Унь-Ягу, Брызгалов? Вот он сейчас стоит напротив и, задрав подбородок, с отсутствующим видом разглядывает верхушки деревьев.

Или просто Степан Ильич притворяется на людях, будто ничего не знает? Соблюдает приличия? Не похоже это на него. Не похоже.

— Ну, Николай Филиппович, — сказал Уляшев, — не пора ли нам домой, восвояси?

Брызгалов оторвался от созерцания верхушек, будто очнулся:

— А как же… насосы?

— Какие насосы? — не понял Уляшев.

— Вот эти. Демонтировать…

— Демонтировать? — переспросил Степан Ильич.

И повернулся к Светлане. Он смотрел на нее с веселым восхищением и в то же время грустным укором:

— Ох, и хитрый вы человек, Светлана Ивановна! Хитрая вы женщина…

— Не очень, — покачала головой Светлана.

13

Принесли телеграмму, адресованную на имя заведующего промыслом Брызгалова:

«СВЯЗИ ВЫХОДОМ ЗАМУЖ ПРОШУ ПРОДЛИТЬ ОТПУСК СВОЙ СЧЕТ СОЛОВЬЕВА»

Светлана записала в книгу приказов: «Продлить за свой счет…»

А через два дня дома ее ждал конверт. На конверте был изображен Кавказ: пальмы с ветвями, расчесанными на пробор, море цвета синьки для белья и какой-то санаторий с колоннами, балконами и ниспадающими к морю ступеньками.

«Дорогая Светланочка! — говорилось в Танькином письме. — Можешь меня поздравить. Я вышла замуж. Только вчера расписались. А праздновали в одном ресторане, очень было весело. Светланочка, если бы ты знала, какая я счастливая! Я прямо с ума схожу от этого счастья. Прямо целый день готова танцевать. И мне одного жалко, что ты очень далеко и я не могу с тобой поделиться.

Только ты не подумай, что я вышла замуж за того Шалико с усиками, про которого я тебе писала. Он оказался нахал и женатый. И между нами все давным-давно кончилось, даже раньше, чем началось. Я его просто высмеяла на весь дом отдыха, и он от стыда уехал раньше срока.

А потом я познакомилась с Васей (фамилия у него Козликов, и я теперь — Козликова). Он тоже из нашего дома отдыха. Приехал из города Липецка. Он меня старше на один год. Блондин, только сейчас голова у него обритая, для загара. Но он сказал, что блондин. Знаешь, Светланочка, он до того веселый, что весь дом отдыха его обожает, а затейник наш — просто ноль без палочки перед ним, даже злится из-за этого на Васю.

Он меня тоже очень любит и уже немного ревнует, но я стараюсь не давать ему для этого никакого повода. Прямо отсюда мы поедем к нему в Липецк, где живут его мама и сестренка. Ведь я их еще не знаю, и они меня еще не знают. А письмо мы уже послали. Оттуда, из Липецка, я одна поеду к нам в Унь-Ягу, чтобы рассчитаться и забрать вещи. И опять вернусь к Васе. Мне очень жалко будет с тобой, Светланочка, расставаться. И даже Унь-Ягу жалко. Но ведь из-за этого нельзя отказываться от своего счастья.

Светланочка, ты, может быть, подумаешь, что я очень легкомысленная, потому что так быстро вышла замуж. Я тоже, конечно, понимаю, что надо было хотя бы месяц с ним просто так походить. Но, понимаешь, у него до конца путевки оставалась одна неделя, а у меня тоже отпуск заканчивается. И вот он уехал бы к себе в Липецк, а я к себе в Унь-Ягу, и мы могли бы больше никогда не встретиться. Но мы очень друг друга полюбили и решили, что нельзя терять свое счастье. Поэтому нам нельзя было откладывать.

Я не знаю, застанет ли тебя это письмо, потому что ты ведь тоже собиралась уезжать в отпуск. Но я на всякий случай пишу, чтобы ты знала, когда вернешься. Ведь у меня больше никого нет, кроме тебя и Васи.

Я очень желаю тебе, Светланочка, тоже в ближайшее время выйти замуж и быть такой же счастливой, как я.

Целую тебя твоя вечная Танька».

Светлана сунула письмо обратно в конверт с расчесанными пальмами и синим морем.

«Смешная…» — подумала она.

И заплакала.

Она плакала долго. Не открывая глаз. Слезы пробивались сквозь ресницы и текли сначала медленно, а потом быстро. Они скатывались по щекам и со стуком падали на подоконник. Одна слеза, другая, третья…

И вдруг они, эти слезы, зачастили, забарабанили по оконным стеклам, по крыше, по земле…

Светлана от удивления перестала плакать и открыла глаза.

За окном лил дождь. Первый дождь нынешнего, запоздалого лета.

14

Так наступил август. Явился август.

Он окатил все вокруг дождями. Омыл листву и хвою. На деревьях к тому времени так густо и плотно лежала пыль, что сначала дождевые капли пробили в той пыли яминки. Потом по листьям пошли грязные потоки. И уж только потом листва берез и осин задышала свежестью.

Так же и трава: запорошенная пылью, чахлая, сухая, она сперва предстала забрызганной грязью, но затем, в щедрых струях ливня, очистилась, посвежела и буйно пошла в рост.

Да и дожди августовские, к счастью, лились не беспрестанно, а в строгом порядке, будто на заказ. Ночью блеснет неяркая молния, рокотнет дальний гром, первые капли тронут окошко — и вот уже вода весело играет в желобах.

Спишь и даже сквозь сон слышишь: хороший, добрый дождь.

А поутру небо сине и чисто. Солнце ярится. Капелью и птичьим щебетом сверкает лес.

Благодать. Теплынь. Наконец-то дождались его и на Севере — настоящего лета.

Именно в эту пору по окрестной тайге уродилось неслыханное количество грибов и ягод.

Все население Унь-Яги, стар и млад, повадилось ходить в лес по грибы и по ягоды. Индивидуально ходили, а также коллективно — по линии месткома. И если малину, голубику таскали из лесу ведрами, то уж грибы оттуда вывозили даже на грузовых автомашинах — полные кузова.

Для несеверных жителей такие масштабы, конечно, диковинны и могут вызвать недоверие. Но для нас, северян, это в порядке вещей. Если случится в году настоящее лето, то очень даже запросто можно вдвоем либо втроем нагрузить за день полный самосвал грибов.

Воскресным утром Светлана и Глеб тоже отправились в лес по грибы.

Они шли по лесной дороге. Солнце еще не поднялось над тайгой, а только слепяще сквозило в переплетениях узловатых веток.

Глинистая поверхность дороги, не просохшая после ночного дождя, сверкала отлакированной корочкой. И вся эта поверхность — вдоль и поперек — была расчерчена тонкими линиями. Линии прихотливо извивались, пересекали одна другую, прерывались, будто уходя в землю, и возникали опять.

Светлана уже не первый раз видела поутру, после дождя, эти нежные линии на земле, и все не могла понять, откуда они берутся?

— Это что, Глеб? — спросила она.

— Где? — остановился Глеб и глянул себе под ноги.

— Ну, вот… Видишь.

— А-а, — наконец увидел Глеб. — Это от дождевых червей. Ползали они тут ночью.

Светлана возмущенно фыркнула.

Потом они свернули на просеку, а с просеки в лес.

В лесу еще было прохладно и сыро после дождя. Но уже от земли, от палой листвы и хвои, от стволов и сучьев струился пар. Маленькие стоцветные радуги перекинулись над влажными ложбинами. Тонкие нити лесной паутины унизаны каплями воды, испаряющимися на глазах.

— Ну, теперь, Лапочка, смотри в оба! — скомандовал Глеб и нагнулся. Нагнулся, выпрямился и показал Светлане подосиновик: белая толстая ножка, бархатная шляпка с плотно прижатыми к ножке полями. Вокруг мокро, а гриб — сух. Они, подосиновики, всегда сухие. В отличие от скользких маслят.

— Какой… важный, — сказала Светлана, повертев гриб. И положила его в свою корзину.

Теперь она старалась идти впереди Глеба, чтобы не ему, а ей первой замечать грибы. Она шла впереди Глеба и осторожно всматривалась в лежалый хлам под ногами — не мелькнет ли где бархатная головка. Раздвигала пышные перья папоротника…

А Глеб Горелов шел за ней по пятам, то и дело нагибаясь: гриб, еще гриб.

— Но ведь это — мои! — сердилась Светлана. — Просто я не заметила. И вообще… ты иди где-нибудь в стороне. Подальше.

— Ладно, — усмехнулся Глеб. — Мне все равно.

И он пошел стороной, нагибаясь время от времени с перочинным ножом.

А Светлана шла другой стороной, заглядывала под каждый куст и хмурилась, если там ничего не обнаруживала. Но ее самостоятельность была вскоре вознаграждена. У старого пня торчал гигантский гриб, какого, конечно, Глебу ни за что не найти. Поля его шляпы не были трусливо прижаты к ножке, а по-ковбойски лихо заламывались кверху. Светлана насилу выдернула из земли это чудо природы.

Потом ей попались еще несколько грибов самой разнообразной расцветки и формы, попалась грибная ножка, срезанная кем-то слишком высоко, и маленький гриб, к шляпке которого приклеилась сосновая иголка.

Словом, когда у крутого склона оврага Светлана и Глеб повстречались, она с торжествующим видом поставила перед ним корзину.

— Та-ак… — сказал Глеб, присаживаясь на корточки у корзины. — Так…

Первым делом он извлек оттуда гриб-великан в ковбойской шляпе, разломил шляпу пополам, брезгливо наморщил нос, потом надломил ножку и швырнул чудо природы подальше — так, что оно разлетелось вдребезги.

Следом полетели ярко-красные, бледно-желтые, фиолетовые и серые грибы — тонконогие, решетчатые и, по мнению Светланы, очень съедобные.

— А это хорош, — смилостивился наконец Глеб, отыскав маленький гриб с приклеенной к нему иголкой. И положил его обратно в корзину. — Это — белый!

У самого Глеба ведро уже было почти полно. Но он не хвастался своей добычей. Потому что грибы — это вообще не занятие для мужчины. Это не охота и не рыбная ловля. Так, забава.

— Белый гриб? — воспрянула духом Светлана. — Моя мама очень любит суп из белых грибов.

— А ты?

— Я равнодушна. Но мама любит… Вот и чудесно: насушу мешок грибов и повезу маме.

Она решительно зашагала по лесу, больше не оглядываясь на Глеба.

Здесь, в лесу, порядок времени иной. Часы идут медленнее. Потому что каждая минута наполнена вниманием, обогащена впечатлениями. Но все-таки часы идут.

И на смену утренней, дождевой и росной свежести пришла духота, жара. Солнечные лучи уже отвесно пронизывали кроны деревьев. Земля испещрена золотистой рябью. И на сосновых стволах опять сделались прозрачными, потекли длинные слезы живицы…

Идти и дышать было уже не так легко и не так свободно. Вымокшие в росе туфли теперь ссохлись, покоробились и давили ноги. Накалилась и жгла тело прорезиненная ткань плаща. Резала плечо тяжелая сумка с хлебом, сыром и всякой иной снедью, захваченной из дому.

Светлана сняла плащ, плотно завернула в него сумку (чтобы не наползли букашки) и сложила все это у подножья высокого кедра. Приметила место: рядом с кедром, сильно наклонившись набок, почти падая, росла береза, и ее ствол резкой белой линией перечеркнул темную чащу.

Теперь идти было веселей, дышать легче. А веселому человеку всегда улыбается счастье.

И Светлане улыбнулось счастье.

На шелковистой полянке, огороженной четко по кругу колоннадой берез, она едва не наступила на замшевую шляпку гриба, спрятавшегося в траве. А когда Светлана наклонилась сорвать, она увидела рядом еще одну шляпку, и еще одну. Отсюда же — руку протянуть — маячили еще три аккуратные шляпки. За ними обнаружилось целое семейство грибов. А потом — сплошная россыпь. И все как на подбор: коренастые, плотные, молодцеватые… Это была не лужайка, а золотое дно!

Светлана уже не нагибалась и не вставала, а ползала на коленях, переставляя корзину, которая делалась все тяжелей и тяжелей.

Когда выяснилось, что лесная полянка обобрана начисто, Светлана отправилась дальше — искать другую полянку. И вскоре нашла неподалеку. Там тоже оказалась пропасть грибов. Отличных белых грибов. Там тоже трава была так шелковиста и густа, что не хотелось подниматься с колен, а наоборот — тянуло опрокинуться навзничь, раскинуть руки и, позабыв обо всем на свете, жмуриться на солнце.

Но уже корзина была полна. И охотничий азарт иссяк. К тому же Светлана вдруг почувствовала, что очень голодна: ведь не успела даже позавтракать.

Она не торопясь пошла обратно. Прямиком — туда, где оставила плащ и сумку у подножия старого кедра. По дороге ей то и дело попадались теперь грибы, будто выскакивали прямо из земли, лезли в руки — но Светлана уже не обращала на них внимания и равнодушно проходила мимо. Хватит.

Она шла очень долго. Вероятно, не меньше получаса шла она по лесу, а накренившаяся береза, по которой она приметила место, почему-то не появлялась. Наконец она увидела эту березу — белый косой росчерк на темном фоне. Но, подойдя, Светлана обнаружила, что береза эта совсем не та — другая береза, тоже падающая. Рядом с ней не было кедра, не было ее вещей.

Значит, она шла не в ту сторону. Заблудилась… Какая досада.

Нет, Светлану не особенно напугало то, что она заблудилась. Не так уж глухи леса окрест Унь-Яги. С минуты на минуту она обязательно выйдет к какой-нибудь буровой и там сразу сориентируется. Но так можно слишком далеко забраться в лес и потом придется идти домой до самого вечера.

Кроме того, не очень это умно — потерять в лесу новый плащ и сумку. А в сумке — хлеб, сыр, бутылка с кофе. Как хочется есть!

— Гле-еб! — закричала погромче Светлана.

«Хле-еб…» — передразнило эхо.

Эхо прокатилось по лесу — дальше, дальше и рассыпалось, затерялось.

«Известная история… — усмехнулась Светлана. — Заблудившийся человек и безжалостное эхо. Вот уж будет для Глеба повод поиздеваться…»

— Гле-еб! — снова крикнула она, сложив ладони рупором. — Э-э-э!

Никто не отвечал. Но ведь не могла же она уйти так далеко, что ее даже не слышно! И со стороны Глеба это просто свинство — забыть о ней… Все-таки пошли за грибами вместе, вместе нужно и возвращаться домой.

— Гле-еб!..

Что ж, делать нечего. Светлана пошла по лесу. Прямо — куда глаза глядят. Теперь уж ей сделалось по-настоящему досадно и грустно. Заблудилась. Потеряла вещи: ну, вещи — бог с ними. Потеряла Глеба. И оказалась в лесу одна. Вот так ей и придется брести по лесу, может быть дотемна. И так вот по-дурацки складывается вся ее жизнь: всегда оставаться одной.

Ветер-верховик пронесся плотной волной по-над лесом, качнув деревья. Светлана вдруг решила, что нужно крикнуть по ветру — тогда ее голос долетит дальше.

— Гле-е-еб! — изо всей мочи закричала она.

— Что?

Она порывисто обернулась.

Глеб подходил к ней — неторопливым, усталым, но уверенным шагом. В одной руке он нес ведро с грибами, а под мышкой — ее плащ, туго спеленатую сумку.

— Глеб! — вырвалось уже тихо и благодарно.

Светлана бросилась к нему навстречу. Глеб, уронив на землю ведро и сверток, подхватил ее и крепко прижал к груди, обнял за плечи.

— Заблудилась?

— Да… Чуть не заблудилась.

И Светлана рассмеялась, не отводя его рук, не отстраняясь от него.

Глеб тоже весело смеялся и, перемежая смех, целовал ее. Целовал, наклоняясь к ее губам. И опять смеялся…

Смеялась и Светлана. И она слишком поздно заметила, что Глеб уже не смеется, а тяжело и прерывисто дышит. Что губы его становятся шершавы, а руки жестоки.

— Глеб… — пожаловалась она ему на эти руки. На эти губы пожаловалась ему: — Глеб…

И когда Светлана очнулась, возле самого ее лица, возле самой щеки, влажной от слез, у самых ее глаз, наполненных маревом, курчавились тонкие стебли, покрытые округлыми листками с кожаным глянцем. А меж листьев, на еще более тонких стеблях, клонились к земле бусинки ягод. Рдела брусника.

15

— Ну, пожалуйста, Светлана Ивановна! Очень вас просим… Шурочка будет так рада.

Впервые бухгалтер Бородай явился в кабинет заведующего промыслом без сатиновых нарукавников. Наверное, специально снял их. Чтобы подчеркнуть таким образом неофициальность своего визита. А именно — он явился приглашать Светлану в гости. У его жены сегодня день рождения. Она сегодня именинница — Шурочка.

— Будут только свои. Люди очень приличные, — все настаивал, убеждал Бородай. Улыбался искательно и чуть фамильярно. А потом в его голосе послышалась даже угроза: — Вы нас очень обидите отказом, Светлана Ивановна. Кровно обидите…

Бородай наседал, не давая и слова ответить. Зачем? Ведь она не возражает, не отказывается.

— Спасибо. Я приду, — сказала Светлана.

— Придете? Вот замечательно. Шурочка будет так рада. Сейчас я объясню, как нас найти. Ведь вы у нас еще ни разу не были!

«Но ведь вы меня раньше и не приглашали…» — промолчала Светлана.

Однако она и на самом деле не видела причин отказываться от этого приглашения. Оно даже польстило ей, как всегда льстит одинокому человеку внимание семейных людей.

После работы Светлана отправилась в поселковый магазин «Смешторг» («смешная торговля» — в расшифровке унь-ягинских остряков).

Ничего смешного в этом магазине, конечно, не было. Наоборот, здесь отлично знали, что имеют дело с покупателем солидным и денежным. Вот почему в этой торговой точке витрины слева были заставлены шампанским и ананасами (консервированными), а витрины справа завалены черно-бурыми лисицами, коврами ручной выделки и палехскими шкатулками.

Все это, с течением времени, раскупалось. И тогда в «Смешторг» опять привозили горжетки из чернобурок, ковры ручной выделки и федоскинские шкатулки.

Кроме того, здесь можно было купить колонковую шубу пятьдесят шестого размера, алюминиевую складную байдарку и полный оркестр духовых инструментов. Но эти товары пользовались меньшим спросом.

Светлана долго раздумывала, что бы ей выбрать в подарок Бородаевой жене. И, после долгих колебаний, купила китайский термос с цветами и птицами.

— Какая прелесть! — сказала Шурочка, когда гостья, еще в передней, вручила ей этот термос. — Спасибо, большое спасибо…

Шурочка была тоща и задумчива, стрижена под девочку — с челкой. Глазастая такая. Голос у нее низкий, грудной, со вздохом. Она расцеловала Светлану в обе щеки.

— Какая прелесть!.. — нарадоваться не могла на Светланин подарок Шурочка. И унесла китайский термос в спальню, где уже стояли три таких дареных термоса — с цветами, птицами и запасными колбами.

— Милости прошу к нашему шалашу! — расшаркивался Бородай.

— Знакомьтесь, пожалуйста… Вы знакомы? — снова появилась Шурочка.

Да, кое с кем Светлана уже была знакома. Например, с Глебом Гореловым, который сидел в углу и смотрел семейный альбом: голую Шурочку в шестимесячном возрасте и самого товарища Бородая в кругу однокашников по бухгалтерским курсам (третий ряд, четвертый слева). Так уж принято, чтобы гость, явившийся в дом впервые, смотрел семейные фотокарточки.

Еще здесь были завмаг «Смешторга», завгар, жена Кузьминского, находящегося на излечении после операции, и какие-то незнакомые Светлане люди, которым Шурочка «тыкала» — родственники, должно быть.

Все они встретили Светлану хорошо. Улыбаясь. Улыбнулся ей и Глеб — исподлобья.

Комната, в которой собрались гости, была розовая. Розовые обои. Мягкая тахта с розовыми подушками. Картинка: розы на фоне моря. Именинница Шурочка — в розовом.

Так хорошо, и тепло, и покойно сделалось на душе Светланы, когда она вошла в эту комнату. И она пожалела даже, что не бывала здесь раньше.

— К столу, к столу! — бросил клич Бородай.

Светлана уже собралась было, как и все остальные, последовать этому призыву и уже за спинку стула взялась, но тут к ней подошла Шурочка, мягко обвила талию и повела во главу стола, к тому почетному месту, где обычно сажают новобрачных и юбиляров.

А с другой стороны Бородай, решительно обхватив за плечи Глеба Горелова, вел его к тому же почетному месту.

«Зачем это? — смутилась Светлана. — Зачем?»

Но спорить было неудобно. И она, очутившись рядом с Глебом, сказала — будто ему в отместку, будто он виноват:

— Тем лучше. Пить не позволю.

— А есть позволишь? — съязвил Глеб.

— Да. Только не жадничай.

Но как тут было не жадничать? Именинный стол Шурочки Бородай ошеломил всех. Даже смешторговского завмага. Ну, ладно, ветчину, сардины, копченого окуня и дефицитную столичную водку он вчера собственноручно вынес Бородаю с заднего крыльца магазина. Но откуда взялась кетовая икра? Каким чудом оказались на столе крабы? Как могли появиться в Унь-Яге в середине августа спелые помидоры?

Даже завмаг этого не знал. Зато знал завгар. Это он помог Шурочке Бородай подстеречь на дальнем полустанке московский поезд. А когда на следующем полустанке Шурочка, с корзинами и свертками, выпрыгнула из вагона-ресторана — там уже ее ждала другая машина.

— За новорожденную!.. За Шурочку!.. За именинницу!

Все подняли рюмки. Один только Глеб Горелов не поднял: он смотрел на свою рюмку растерянно и скучно.

— Глеб Владимирович, что же вы?.. — всполошились за столом. — За здоровье хозяйки!

— Одну, — разрешила Светлана.

Все дружно выпили.

И тогда с места встал Бородай. Он сказал:

— Дорогие друзья! Я предлагаю тост за здоровье Светланы Ивановны Панышко. За ее успехи в работе и личное счастье…

Тут все перестали закусывать, зашумели, захлопали в ладоши.

«Зачем это? — смутилась Светлана. — Зачем…»

— Минуточку, я еще не кончил… — стучал по тарелке ножом хозяин. — За минувшие два месяца мы смогли по-новому узнать нашу Светлану Ивановну, оценить ее настойчивость, техническую смелость. На наших глазах, друзья…

«Зачем это… Зачем?» — ежилась Светлана.

Может быть, это просто насмешка? Одна из комедий, которые привык разыгрывать Бородай? Не похоже. Впервые ей кажется, что этот человек говорит искренне, от души и даже взволнованно.

И слова, сказанные Бородаем, ей приятны. Разве он сказал неправду? Разве уж так ничего-ничегошеньки не сделала она для Унь-Яги?.. И потом: как давно никто не пил за ее здоровье, за ее успехи, за ее личное счастье. Пялить на нее глаза — исподтишка, влюбленно или ревниво — это умели многие. А вот проявить внимание, настоящее человеческое внимание, — это никому не приходило в голову. Даже Глебу…

Она благодарно улыбнулась Шурочке Бородай, самому Бородаю, остальным гостям. И кивнула Глебу, когда он протянул рюмку — чокнуться с ней.

«За тебя, Ланочка».

Ей было очень хорошо в этой комнате, за этим столом, среди этих улыбающихся людей. Потеплело в груди. И так легко кружилась голова.

А потом Бородай включил радиолу, подскочил к Светлане и пригласил ее танцевать. Глеб Горелов пригласил Шурочку. Завмаг — завгарову жену, а завгар — жену Кузьминского. И все стали танцевать фокстрот: резво так носились вокруг стола, толкали друг друга, извинялись, хохотали и толкались опять.

— Очень тесно у нас, — пожаловалась Шурочка Светлане через Глебово плечо. — Извините, но у нас так тесно.

Да, у Бородаев, конечно, не было простора для танцев. В этом Светлана убедилась, когда Шурочка увела ее в другую комнату, в спальню: отдышаться, поправить прически, пошушукаться. Половину спальни занимала громадная кровать, другую половину — громадный шкаф. А в третьей половине разместилось громадное трюмо.

— Тесно у нас, — опять пожаловалась Шурочка, глядя на Светлану задумчиво и нежно из-под челочки. — Повернуться негде.

— Да, — согласилась Светлана. — У вас маленькая квартира. Но такая уютная.

— Тесно очень… — плаксиво надула губки Шурочка. Надула губки, обвела их помадой. И тут плаксивое выражение исчезло с ее лица — на лице появилось озабоченное, деловое выражение: — Светлана Ивановна, дорогая… Я хочу с вами серьезно поговорить. Можно сейчас?

— Ну конечно.

— Светлана Ивановна, милая… Брызгаловы переезжают на Джегор: ему там уже дали квартиру, и он забирает семью.

— Когда?

— Завтра… Остается домик. Вы знаете брызгаловский домик?

Светлана знала этот домик. Он стоял в самом центре поселка: светлого кирпича, крытый огненной черепицей, с застекленной верандой, сплошь увитой плющом, воротца — дугой. Домик с водяным отоплением и газом, с телефоном и ванной. Этот домик был выстроен персонально для Брызгалова еще в ту пору, когда Унь-Ягинский промысел давал восемьдесят процентов всей трестовской добычи, а Джегора в помине не было.

— Да, хороший домик, — ответила Светлана. — Значит, Брызгаловы завтра уезжают?

Шурочка придвинулась к ней, зашептала:

— Милая, отдайте нам этот домик. Ну, пожалуйста! Ведь все равно кого-то в нем поселят. Отдайте! Мы сделаем из этого домика конфетку. Лучше, чем здесь. А другие — только загадят. Ну, что вам стоит? Вам стоит только сказать: ведь это — в вашей власти…

Домик под огненной черепицей. Вьюнок на веранде. Воротца — дугой.

— Господи… — облегченно вздохнула Светлана. — Как хорошо, что вы мне об этом сказали. А мы головы ломаем: где найти помещение для детского сада? Оказывается, брызгаловский домик освобождается. Лучше и не придумать!.. Как хорошо… Вы знаете, наши работницы из-за этого вынуждены…

Из-под челочки, как сверла, впивались в нее два кошачьих глаза. Зеленые, мерцающие. И, как у кошки, они вдруг погасли. Отворился алый мазок губ, и меж губ сверкнули мелкие, острые кошачьи зубки — улыбка.

— Извините, меня зовут, — прошептала Шурочка и выскользнула за дверь.

А когда Светлана вышла вслед за ней, Шурочка уже вальсировала с Бородаем, торопливо рассказывая ему. О чем? Догадаться нетрудно.

Теперь завгар кружил в вальсе завмаговскую жену, а завмаг — жену Кузьминского. Кружились родственники. Кружилась в радиоле пластинка. Кружился абажур, задетый чьей-то головой…

А за столом один-одинешенек сидел Глеб Горелов и сосредоточенно смотрел в свою рюмку. Волосы его уже взмокли и прилипли ко лбу. Плечи обвисли. Пьян.

Вот к нему подсел Бородай. Дружески возложил руку на обвисшие эти плечи. Налил коньяку. Спросил о чем-то. Глеб с трудом поднял подбородок и обвел комнату осоловелым взглядом. Взгляд его секунду задержался на Светлане. Но подбородок снова качнулся вниз.

Бородай опять спросил. Глеб ответил. Тогда Бородай еще ближе, еще плотнее придвинулся к Глебу. Налил ему еще. И еще спросил… Глеб самодовольно ухмыльнулся, молодецки откинулся к спинке стула и… что такое изобразили его руки?

«О чем они говорят?»

А бул дыдл, дадл, дыдл, дудл… —

вдохновенно и неистово рычало теперь чрево радиолы.

А бул дыдл, дудл да ди да…

Под эту новую пластинку пошли танцевать завмаг с завгаром: ухватившись друг за друга, они по-медвежачьи топтались на месте, и это им обоим очень нравилось, и они оба тряслись от смеха.

На тахте завмаговская жена шепталась с завгаровской женой, а чуть подальше — Шурочка с женой Кузьминского. Бородай и Глеб пили коньяк. Родня осаждала уборную.

А Светлана все стояла у стены, прислонясь к стене, и не знала, куда же спрятать ноги, которые норовили ей оттоптать завмаг с завгаром.

Было накурено. Был уже час ночи.

«Может быть, уйти домой?»

Светлана вышла в переднюю. Вышла на крыльцо. Услышала шаги сзади: кто-то догонял ее. Сейчас будут силой тащить обратно, уговаривать, не пускать…

Но сзади только захлопнулась дверь. И лязгнул засов.

16

Ее разбудил стук в дверь.

Кто бы это мог быть? К ней никто не стучал по утрам. Обычно Светлана просыпалась ровно за минуту до того, как звонить будильнику. И нажимала кнопку будильника, не давая ему прозвенеть свое.

А сегодня ее разбудили раньше, чем она сама проснулась. И будильник еще не звенел.

Светлана накинула халат, отыскала ногами мохнатые оленьи чувяки. Подошла к двери.

— Кто?

— Я.

Вот так обычно и отвечают из-за двери на вопрос «Кто?». «Я», — отвечают. Исчерпывающе.

Но голос женский. Открыла.

На пороге стояла Горелова. Анна Горелова.

Если бы, к примеру, на пороге стоял мужчина, и даже незнакомый мужчина, то, может быть, Светлана растерялась бы меньше. А тут она побледнела, подняла руку к растрепавшимся во сне волосам, потуже запахнула ворот халата. Потом с ужасом заметила, что из-за полы выглядывает белое голое колено. Уронила с ноги чувяк. Беспомощно оглянулась на смятую постель…

— Зайдите, — сказала Светлана.

«Зачем она пришла? Что ей нужно?»

Анна Горелова вошла в комнату, села к столу и молча наблюдала, как Светлана рывком набросила на кровать одеяло, как метнулась к зеркалу и наспех заколола волосы.

«Зачем она пришла?» — волнуясь, соображала Светлана.

— Я вот к вам зачем… — поспешила объяснить Горелова. — Вчера на участке была, на своих буровых. Просто так ходила — посмотреть. Ну, и всякого безобразия там насмотрелась. Скважины парафином забиты — чистить нужно. И другое всякое…

— Да, — подтвердила Светлана. — Операторов там сейчас мало. Едва управляются.

— Еще Антонюк сказал, что на участке со дня на день прибавится добыча. А скважины совсем запущены.

«Не с этим же она пришла? С этим — можно было и в контору».

— Ну, так я могу с сегодняшнего дня на работу выйти, — заключила Горелова. — Отзывайте из отпуска.

«Ах вот как! Просится на работу. Значит, все-таки пришла с этим. — Едва заметно, с облегчением вздохнула Светлана. — Значит, поняла все-таки! Что ж, так оно и должно было случиться. Ведь она — передовая работница. Ведь она — лучше всех на промысле!»

Светлана поймала себя на том, что сейчас она смотрит на Анну Горелову с ласковой улыбкой, с очевидной симпатией. И ей захотелось сказать или сделать для этой женщины что-нибудь хорошее. Именно сейчас, когда та пришла к ней домой, осознав свою ошибку… Да!

— Анна Ильинична, а ведь мы нашли помещение для детского сада, — вспомнила Светлана. — Нашли. Брызгаловский домик знаете? Брызгаловы сегодня уезжают на Джегор. И я сегодня же позвоню в трест, чтобы прислали строителей — отремонтировать помещение. И в райздрав напишу — пусть подбирают воспитателей… Через неделю откроем детский сад. Определим туда вашего мальчика. Его, кажется, Геной зовут?

— Генка…

Никакой особой радости не выразило лицо Анны Гореловой, когда она услышала эту весть. Будто и не слышала. Черные глаза ее смотрели на Светлану с печалью, сочувствием и даже с жалостью.

— Не за этим я пришла, Светлана Ивановна… — тихо сказала она. — Не за этим… Вы еще не знаете, наверное. Глеба ночью забрали…

Резкий звон заставил обоих вздрогнуть. Будильник дребезжал, трясся, норовя свалиться с тумбочки. Светлана протянула было руку, но он так же внезапно смолк.

— Куда забрали? — едва шевельнула губами она.

— В милицию, куда же еще.

— Что он наделал?

— В дом ломился. Окна разбил… Соседи и позвали участкового.

— В какой дом? — по-прежнему недоумевала Светлана.

— В наш дом, к нам… Это уж всегда так: напьется и ломится среди ночи. На всю улицу скандалит…

«Неправда это. Она нарочно выдумала».

Светлана напряженно прислушивалась к интонации голоса, зорко всматривалась в лицо Анны: врет?.. Она старалась обнаружить мстительное торжество соперницы, уличающее во лжи. Но ничего не обнаружила. Ничего, кроме обыденной печали…

Это было как удар — неожиданный и верный, прямо в сердце: не встать… Или встать?

Светлана встала, подошла к окну. И, помолчав, спросила:

— Почему же вы… не пустили его?

— И не пущу. Хватит уж я его пускала: из дому и в дом… Теперь не пущу. Думаете, легко мне было человека, с которым семь лет прожила, за дверь выставлять? От живого мужа вдовой оставаться?.. Только уж если пошла на это — возврата не будет.

Будильник размеренно тикал в тишине.

Светлана вернулась к столу. Села, подперев кулаком лоб.

— Анна Ильинична, скажите откровенно: зачем вы пришли ко мне? Просто — рассказать об этом?

— Теперь и сама не знаю, зачем пришла… Попросить вас, что ли.

— О чем? — пожала плечами Светлана.

— Да о том же. Пить вы ему не давайте. Нисколько не давайте… Вас-то он должен послушаться — вас-то он… уважает. Ведь пропадет, совсем пропадет человек. А он…

Голос Гореловой дрогнул. Светлана подняла голову — и не поверила: в черных, как уголья, всегдашней печалью обведенных глазах Анны Гореловой стояли слезы. Вот одна слеза обронилась, заскользила по щеке, к губам. Горелова смущенно слизнула ее.

— А он — хороший. Добрый и честный — честнее многих других. И ведь мастер какой! Вы бы знали его, какой он был…

Она улыбнулась сквозь, слезы.

— …когда парнем был.

Размеренно тикал будильник. Светлана взглянула на него мельком: уже и на работу пора.

Горелова поднялась, оправила платок.

— Не сумела я. Терпенья моего не хватило. Да и дети рядом… Не захотела мучиться дальше. Что же мне — из-за него светлого дня в жизни не видеть?..

«Вот как… И, значит, ты уверена, что я стерплю. Что я захочу мучиться. Что мне этого светлого дня не нужно?»

17

Целый день трезвонил телефон. Выпадают такие сумасшедшие дни, когда звонят беспрестанно: не успеешь положить трубку на рычаг — аппарат тотчас исходит звоном.

— Да… — отвечает Светлана.

Она прижимает трубку к уху плечом, потому что и рукам дел хватает: куча бумаг на столе. Она листает эти бумаги, сорит скрепками, размашисто и быстро расписывается, где нужно, а сама прислушивается к голосу в трубке. Отвечает:

— Да…

Звонит Антонюк. Его едва слышно, будто говорит он из-за тридевяти земель. («С буровой звонит, — отмечает Светлана. — Какие скверные телефонные линии на промысле! Надо заставить связистов отремонтировать…» — и тянется карандашом к блокноту-шестидневке: чтобы не забыть о связистах.)

— Светлана Ивановна!.. — из-за тридевяти земель кричит Антонюк. А все же слышно по голосу в трубке, что Антонюк чем-то взволнован. Обрадован чем-то.

— Как у вас дела, Роман Григорьевич? — спрашивает Светлана, листая бумаги.

— В том-то и дело, что дела!.. — кричит ей Антонюк. — Девяносто восьмая и девяносто пятая скважины задышали! Нефть идет…

«Нефть идет!»

Светлана отбросила бумаги прочь. Теперь она уже обеими руками держит телефонную трубку, до боли вдавливая ухо в эбонит.

— Сколько?

За ночь девяносто восьмая прибавила четверть тонны, — торопясь рассказывал Антонюк. — И по соседним скважинам добыча растет… Вы меня слышите? Растет, говорю…

— Значит, растет?

— Растет!

— Ну что ж, Роман Григорьевич, этого следовало ждать. И четверть тонны — еще очень мало. Так что вы, пожалуйста, не волнуйтесь. Вы меня слышите?..

Не волнуйтесь, пожалуйста… А сама едва не задохнулась от подступившего волнения. Ну зачем волноваться? Разве иного ждали? Разве не ради этого два месяца подряд бились они над заводнением пласта? И все-таки не волноваться нельзя…

Девяносто восьмая скважина — ближайшая к девяносто девятой, в которую нагнетается вода, — откликнулась. «Задышала», — как сказал Антонюк. Значит, вода уже оказывает действие на пласт, с нарастающей силой давит на него, выталкивая нефть на-гора.

В скважинах несколько раз замеряли давление — оно неуклонно повышается. А теперь будет подниматься и добыча. Постепенно, изо дня в день. Вот если бы можно было уже сейчас рассчитать кривую этого роста, предсказать итог хотя бы на ближайшие месяцы!..

— Геннадий Геннадиевич, — позвонила Светлана в плановый отдел, — зайдите, пожалуйста, ко мне.

Как и следовало ожидать, Инихов явился во всеоружии, неся под мышкой кипу аккуратных папок — всю текущую документацию.

— Геннадий Геннадиевич, вы знаете о том, что по некоторым скважинам у нас нарастает дебит?

— Да, знаю, — развязал одну из тесемочек Инихов. — Разумеется. На девяносто восьмой — плюс двести килограммов в сутки…

— Двести пятьдесят, — поправила Светлана.

— Э-э… — Геннадий Геннадиевич вынул из папки лист бумаги, поднес его к стеклам пенсне и с видимым удовольствием отчеканил: — Двести. Ровно.

— Ну, хорошо, — отмахнулась Светлана. — А по другим скважинам?

— И того меньше. Мизерное повышение… Все это в пределах суточных колебаний. Так бывало и прежде. Например… — Он снова полез в папку.

— Вот как! Значит, вы считаете все это случайностью? — язвительно сощурилась Светлана. — Вы отказываетесь видеть в этих килограммах тенденцию общего роста нефтедобычи?

— Я? Нет, почему… Но я привык оперировать реальными цифрами, а не…

— Геннадий Геннадиевич, — опять перебила его Светлана. — Вы — плановик. Каковы ваши планы на будущее? Ваши прогнозы?

Инихов снял пенсне с переносья, тщательно протер его носовым платком и снова водрузил на нос.

— Августовский план мы не выполним.

— А дальше?

— Квартальный план мы тоже не выполним.

— А дальше?

— Вы имеете в виду годовой план?

— Ну, хотя бы.

Геннадий Геннадиевич повернулся к окну и пристально, поверх стекол очков, глянул в синеющие дали. Раздумчиво побарабанил сухими пальцами по обложке папки.

— Видите ли… Сейчас это сказать трудно. Мы можем обратиться в трест с ходатайством о сокращении нам годового плана, имея в виду…

— Геннадий Геннадиевич, каковы ваши планы на будущее? — совсем тихо спросила Светлана.

— Вы опять спрашиваете о годовом плане? Я уже сказал…

— Нет, я спрашиваю о ваших личных планах на будущее. Ну, словом… вы еще не собираетесь уходить на пенсию?

— Как! — поразился Инихов и, уронив с носа пенсне, едва успел подхватить его ладонью. — Но ведь… для этого необходим соответствующий возраст: шестьдесят лет.

— А сколько вам?

— Мне? Сорок девять, — сказал Геннадий Геннадиевич, с жениховским достоинством одернув полы пиджака.

— А-а, — разочарованно протянула Светлана. — В таком случае…

Но тут снова зазвонил телефон.

— Алло… — ответила Светлана и, прикрыв ладонью трубку, сказала Инихову: — Мы еще вернемся к этой теме, Геннадий Геннадиевич. Вы свободны…

Инихов собрал свои папки и вышел, задрав подбородок.

На этот раз звонили с Джегора. Звонил Уляшев. Он часто теперь звонил на Унь-Ягинский промысел — «для расширения контактов», по его шутливому замечанию.

— Здравствуйте, Степан Ильич, — ответила Светлана, улыбаясь в телефонную трубку. Она тоже стояла за расширение контактов. — Ничего, спасибо… А вы об этом знаете? Да, на девяносто восьмой скважине. Но еще очень мало. «В пределах суточных колебаний», как говорит наш плановик… Что?

За окном мягко прошелестели колеса автомашины. Фыркнул и заглох мотор. Федя приехал? Или трестовская машина?

— Ой, да что вы, Степан Ильич! — воскликнула Светлана и покосилась на трубку испуганно. — Какое там соревнование? Ведь мы уже восьмой месяц не выполняем план. В долгах как в шелках… И лучше никакой делегации не присылайте: вызова мы не примем…

В дверь постучали.

— Войдите… Нет, нет, Степан Ильич, я не вам. Это здесь… Слушаю.

Вошел человек в кожанке и шляпе. Из-под шляпы торчит потрясающе длинный, великолепный нос шоколадного цвета. Вот это загар! Куда до него Антонюку со своим загаром… Щеки и подбородок у вошедшего человека отливают бритой синевой: там меньше загорело. А белки глаз у человека очень белые и очень проворные…

— Садитесь, — шепнула ему Светлана, кивнув на стул.

А в трубку сказала:

— Ну, это уже другое дело, Степан Ильич. Поделиться опытом мы всегда рады с кем угодно, тем более с вами… Почему? Ну, предположим, личная симпатия. Устраивает вас?

Она засмеялась и взглянула на сидящего в кабинете человека, будто извиняясь перед ним: вы, мол, извините, но это разговор деловой — прервать нельзя. Сейчас закончим.

Человек с великолепным носом в ответ на ее взгляд широко улыбнулся, сверкнул полной челюстью золотых зубов — вот это челюсть! Оружейная палата, а не челюсть… Очень забавный на вид человек. Интересно — кто такой? Из «Печорнефти»? Или, может быть, из Совнархоза? Светлана еще ни разу не встречала здесь этого человека.

— Хорошо, Степан Ильич. Будем считать, что мы с вами договорились. Присылайте людей — все покажем. А о соревновании подумаем накануне Нового года. Идет? До свиданья. Спасибо.

И, положив трубку, перевела наконец дыхание.

— Так… Теперь слушаю вас.

Гость поднялся, щедро сверкнув золотой челюстью, протянул руку:

— Мамедов.

И тотчас свирепо рявкнул телефон.

— Это просто ужас… — возмутилась Светлана Панышко. — С самого утра так. Ради бога, извините… Алло!

Звонили из треста. Звонил заместитель управляющего Таран.

— Иван Евдокимович, — сказала ему Светлана, — очень прошу вас: подождите минутку на проводе… — И — гостю: — Товарищ Мамедов, а вы по какому вопросу?

— Я назначен заведующим Унь-Ягинским промыслом, — ответил товарищ Мамедов, сверкнув золотой улыбкой. — Вы продолжайте разговор. Я не тороплюсь.

— Алло…

— Светлана Ивановна, — говорил в трубке Таран. — К вам сейчас должен приехать товарищ Мамедов. Он назначен заведующим Унь-Ягинским промыслом. Раньше предупредить не успели, так как товарищ Мамедов прибыл к нам только сегодня. Он будет у вас с минуты на минуту…

— Иван Евд… — Голос Светланы вдруг отчего-то сделался хриплым, она поперхнулась, откашлялась. — Иван Евдокимович… Он уже здесь… Только что зашел…

— Вот и прекрасно. Надеюсь — подружитесь с ним. Товарищ Мамедов из Баку. Опытный производственник, кандидат наук… Светлана Ивановна! Алло… Разъединили, что ли? Алло…

— Иван Евдокимович… значит, теперь я могу ехать в отпуск?

— Ну, голубушка, — хмыкнул Таран, — это уж вы с новым заведующим договаривайтесь. Если отпустит — езжайте на доброе здоровье. Гуляйте вволю. Ну, всего хорошего. Привет!

Трубка снова легла на рычаг. Светлана, уже инстинктивно, ждала, что сейчас снова задребезжит звонок. Но телефон молчал — выдохся.

— Как ваше имя-отчество, товарищ Панышко? — щедро улыбаясь, спросил новый заведующий.

— Светлана Ивановна.

— Ага, Светлана Ивановна. Это запомнить нетрудно… — И еще раз солнечно улыбнулся. — А тэперь попробуйте запомнить мое имя: меня зовут Самед Рза Ибрагим Рза оглы Мамедов… Будем знакомы.

18

— А пачэму?

Это гортанное и резкое «А пачэму?» звенело в ушах Светланы уже целый день.

С утра она и новый заведующий промыслом Мамедов отправились на участки. Пешком исходили километров пятнадцать. Побывали на групповом нефтесборном пункте, на девяносто девятой и девяносто восьмой скважинах, смотрели насосы, коммуникации — где они только не были и чего только не смотрели!

И где бы они ни были, что бы они ни смотрели — раздавалось: «А пачэму?» Почему не закачивается в пласт вода на четвертом участке? Почему на промысле нет автоматики? Почему?.. Почему?.. «А пачэму?»

Светлана отвечала на все эти вопросы сначала спокойно и обстоятельно. Потом обиженно. А потом стала злиться. И разозлилась настолько, что внезапно хлынувший над лесом проливной и холодный дождь доставил ей искреннее удовольствие: Мамедов перестал задавать вопросы, зябко поднял воротник, нахохлился, сморщился и выбивал золотыми зубами частую дробь. А Светлана втихомолку злорадствовала, хотя и сама промокла до нитки.

Сейчас, в конторе, они обсыхали, развесив на спинках стульев все, что можно было снять с себя без ущерба для деловой обстановки.

Но, едва обсохнув, Мамедов опять принялся за свое:

— А пачэму? Пачэму вы до сих пор не применили такой эффективный способ повышения добычи, как гидроразрыв пласта? Пачэму?

Обида и негодующим протест уже давно созрели в душе Светланы. Накопилось. И все наконец прорвалось наружу:

— Потому что просто не успели! Два месяца назад у нас и внутриконтурного заводнения не было в помине. Ничего не было! Попробовали бы вы… начинать все сначала.

Она защищала справедливость, а справедливость — превыше скромности.

— Да, все это мы сделали за два месяца. И вообще — ваши претензии не по адресу. Я лишь временно заведовала промыслом. А вот вы заикнулись бы о вторичных методах добычи нефти при товарище Брызгалове!

— Какой такой товарищ Брызгалов? Я нэ знаю никакого товарища Брызгалова и знать нэ хочу… Я принимаю дела у вас, и я вас спрашиваю: пачэму вы нэ занимались гидроразрывом пласта?

— Гидроразрывом? — не сдавалась Светлана. — А вот вы попробуйте выпросить для этого в тресте хотя бы один агрегат, хотя бы одну автомашину! Рубль денег попробуйте выпросить для Унь-Яги!..

— И нэ надо выпрашивать. Трэбовать надо, трэбовать! Что значит «для Унь-Яги»? Я вас спрашиваю, что это значит? Унь-Яга — это социалистическое предприятие или это частная лавочка, а?

«Да. Этот выпрашивать не будет, — поняла Светлана. — Этот потребует. И ему дадут».

Теперь они замолчали оба — устали. Теперь они молча сидели друг против друга: Светлана в измятом, мокром, прилипшем к телу платье, и Мамедов — без пиджака, без галстука, с волосами, всклокоченными будто воронье гнездо, с отросшей за день щетиной на шоколадном лице… Устали. Пятнадцать километров. Ливень. И служебные разговоры.

— Самед Ибрагимович, я хочу… я могу ехать в отпуск завтра?

— Завтра? Пожалуйста. Нэ возражаю.

Он развел руками; мол, ничего не поделаешь — каждому работающему человеку положен отпуск. Извлек из кармана мокрую сигарету, с трудом раскурил ее. Поинтересовался.

— А куда вы едете?

— К маме. Потом в Ялту или в Сочи.

— Что? — как ошпаренный вскочил с места Самед Ибрагимович. — В Ялту? Тьфу… тьфу…

Он плевался яростно — должно быть, попал в рот табак из мокрой сигареты.

— В Сочи? Тьфу! Разве Ялта — это город? Разве Сочи — это город? Баку — это город! Вы поедете в Баку!

Он прикрыл глаза. Он улыбнулся. И его золотые зубы сверкнули, как солнечные блики на морской воде…

— Я вам дам адрес, Светлана Ивановна. И вы пойдете к бабушке Джахан. К моей бабушке. Она сварит вам черный кофе — такого кофе больше нигде нэт. И такой бабушки нигде нэт. Ей девяносто девять лет — бабушке Джахан!..

«Девяносто девятая…» — почему-то вспомнила Светлана.

Она подошла к сейфу, приоткрыла массивную дверцу, оглядела стопки каротажных диаграмм и рулоны чертежей. Все ли в порядке? Ничего не забыто?.. Да, все в порядке. Захлопнула дверцу, трижды повернула ключ в замке.

Потом Светлана стала выдвигать поочередно ящики письменного стола. Всё ли на месте?.. Круглая коробочка с печатью. Бланки. Книга приказов. Книга входящих писем. Книга исходящих писем… Все ли она передала новому заведующему из того, что обязана ему передать? Кажется, все…

А все ли? Припомни… Ты не забыла про тот — самый нижний и самый скрежещущий ящик письменного стола? Нет, не забыла. Ты хотела бы о нем забыть, но не смеешь… Ты обязана помнить.

Куда затерялся в связке ключ от нижнего ящика? Где же он? Вот, кажется, этот… Этот ли? Почему же он цепляется бородкой, упрямится и никак не лезет в скважину?..

Ящик открылся. Светлана достала оттуда распечатанный конверт. А из конверта — сложенный лист бумаги.

— Самед Ибрагимович, я должна еще передать вам это.

Мамедов взял из ее рук бумагу, пробежал глазами, наморщил лоб:

— Из милиции?.. Горелов… Кто такой Горелов?

— Наш механик.

— «…в нетрезвом виде…» Что, пьяница?

Новый заведующий скривил губы и, не дочитав до конца, шнырнул бумагу на стол.

— Завтра уволю.

— Самед Ибрагимович, — побледнела Светлана, — этого делать нельзя… Горелов — очень хороший механик. Именно он предложил использовать центробежные насосы…

— Завтра уволю, — резко перебил Мамедов. — На промысле пьяниц нэ будет.

Светлана с трудом задвинула рассохшийся ящик обратно в тумбу. Положила на стол перед Мамедовым гремучую связку ключей.

— Теперь всё. До свиданья, Самед Ибрагимович.

— До свиданья.

Она пошла к двери, и сейчас, по ее походке, было особенно заметно, как она устала. Ноги ступали медленно, неровно, каблуки подгибались. Она очень устала… Пятнадцать километров. Ливень. И служебные разговоры.

— Светлана Ивановна, — окликнул ее уже при выходе Мамедов.

Она обернулась.

— Вы знаете, что мне больше всего понравилось на Унь-Яге? — щедро улыбался новый заведующий. — Мой старший геолог.

19

От Унь-Яги до железной дороги — без малого сто километров. Поезд на юг в 16.05. С билетами трудно — отпускная пора. Нужно загодя добраться до станции. Светлана решила выехать в восемь утра. «Победа» появилась под окном в восемь.

— Велели в контору заехать… — сообщил шофер Федя.

— Зачем?

— Не знаю. Попрощаться, может?

— Со всеми как будто простилась.

— Не знаю. Велели заехать, — повторил шофер.

— Что ж, хорошо… Откройте, пожалуйста, багажник.

Оказалось, что есть попутчик до станции, до районного центра, — Роман Григорьевич Антонюк. Он ехал в райком партии.

— Вот хорошо! — обрадовалась Антонюку Светлана. — Веселее будет.

Однако Роман Григорьевич почему-то не разделил ее восторга. Особенно не веселился. Он влез в машину, на заднее сиденье, со Светланой рядом, и забился потеснее в угол: толстые попутчики всегда норовят потеснее забиться в угол — все им кажется, что они стесняют кого-то. Он забился в угол, насупился и так, насупившись, всю дорогу и ехал. Ехал он в райком партии.

А Светлана Панышко ехала в отпуск.

Она старалась думать об этом отпуске. Как она приедет на станцию и в кассе ей достанется билет в мягкий вагон. Как в купе ее, новую пассажирку, старые пассажиры встретят сначала неохотно и сумрачно. А потом ничего, привыкнут и станут помалу допытываться: кто, да куда, да откуда? А потом и о себе расскажут: о своем здоровье или нездоровье, про дела служебные, про дела семейные, про дела квартирные.

Будет поезд бежать мимо еловых урманов, мимо травяных низин, мимо станционных строений, мимо церковок и кладбищ, мимо элеваторов и заводов, мимо старых городов и новых городов…

«А все-таки трубопроводы к буровым нужно уложить в траншеи, засыпать землей, — обеспокоилась вдруг Светлана. — Ударят зимой большие морозы, и вода — даже горячая вода из речки Пэсь-ю — может заледенеть…»

Ни с того ни с сего вернулась к ней эта обеспокоенность и сразу нарушила ход мыслей. Отпуск, поезд — все это отодвинулось куда-то далеко. Конечно, далеко: еще целых три часа езды до станции. А Унь-Яга совсем близко, где-то за спиной, едва отъехали — вон маячат над лесом вершины буровых.

О чем она думала? Да, билеты на поезд… Нет, о другом. Трубопроводы. Уже теперь это нужно сделать — закопать трубы. Август, зима на носу. Как же она забыла сказать Мамедову об этом? Ведь он — человек новый, человек южный, морозов наших не представляет себе. Что там ни говори, а Унь-Яга — не Баку… Нужно будет с дороги написать Мамедову об этом.

— Гм… — сердито буркнул Антонюк.

Светлана взглянула на него с удивлением: что он сказал?

Но Антонюк ничего не сказал, кроме «гм». Остальное он скажет там — в райкоме партии. Это он репетирует в уме предстоящий разговор с первым секретарем райкома. Ему-то он скажет! Он скажет: «Кричать-то мы мастера на конференциях и пленумах, что нужно-де смелее выдвигать молодежь на руководящие посты. Друг друга уверяем, что нужно, необходимо, дескать, растить кадры. В решения про это записываем… А коснется дела — кого же поставить на этот руководящий пост? Может быть, товарища такого-то — молодой специалист, растущий инженер, способный организатор?.. Тут-то и начинаем в затылке почесывать: «Да, мол, оно конечно молодой… но уж больно молод. Это верно, что растущий… так ведь не вырос еще! Рискованно…» Вот так он прямо и скажет первому секретарю райкома. Выложит всю правду и свое личное мнение выскажет ему как секретарь партийной организации Унь-Ягинского промысла.

А Светлана старалась думать об отпуске.

О том, как приедет она в теплый город у моря. Туда, где растут банановые пальмы и кипарисы. Туда, где на пляже раскаленная галька обжигает пятки. Как она по этой обжигающей гальке пойдет навстречу волне, расставив руки, ступая мелко и боязливо, стыдясь белизны своего тела среди тел загорелых, обронзовевших…

Потом у нее появятся подружки-хохотушки. Потом, уж непременно, появится какой-то человек, который будет всякий раз провожать ее долгим взглядом, будет робеть, не зная, как заговорить с ней. Наконец воодушевится — «была не была!» — и подойдет. И заговорит. И, выждав время, спросит как бы невзначай: «Вы не замужем?» — «Нет, не замужем…» — равнодушно ответит она.

Нет, не замужем. Она — сама себе хозяйка. Она никому ничем не обязана, и ей тоже никто ничем не обязан. Она — инженер. Она сама зарабатывает то, что ей надо, и даже больше того, что ей надо. Она независима и самостоятельна. Она ничьих жертв не требует и сама не хочет быть ничьей жертвой. Даже во имя любви… И еще встретится в жизни человек, которому она будет рада и который принесет радость ей. У нее будет своя семья, будут дети. Будет квартира с балконом…

«Дура, дура! Эгоистка!.. Какая же она, оказывается, эгоистка! — побледнела от возмущения Светлана. — «Сама зарабатывает…», «не хочет быть жертвой…», «квартира с балконом…» Но ведь все это — только о себе. Разве можно — только о себе?..»

— Гм… — негодующе буркнул Антонюк.

«Что он сказал?» — удивилась Светлана.

Но Антонюк ничего не сказал, кроме «гм». Остальное он скажет там — в райкоме партии. Он все начистоту выложит первому секретарю райкома. Он ему скажет: «Кричать-то мы все мастера, что нужно-де смелее выдвигать женщин на руководящие посты. Убеждаем друг друга. Резолюции выносим… А в докладе на Восьмое марта, из года в год, все про одну и ту же Марью Петровну разговор. Вот, мол, яркий образец руководящей женщины — Марья Петровна. Не нахвалимся Марьей Петровной. Потому что, кроме Марьи Петровны, говорить больше не о ком. Одна на весь район — Марья Петровна. Вроде как для приличия. Вроде как специально для доклада на Восьмое марта…» Вот так он и скажет первому секретарю райкома, изложит свое мнение как коммунист коммунисту!

Стрелка спидометра рвалась по шкале. Федя-шофер упоенно выжимал педаль. Пулеметной дробью бил из-под колес гравий в днище машины. Ветер напряженно свистел в приоткрытых боковых створках окон.

Дорога круто уходила вверх, и тогда впереди ничего не было видно, кроме синего неба с размазанными по нему слоистыми облаками. И казалось, что сейчас машина оторвется от земли и продолжит свой путь уже в воздухе — туда, к облакам.

В глубокую падь бросалась дорога, и тогда ничего не было видно вокруг, кроме ощетинившейся тайги. И казалось, что сейчас машина ринется с ходу в непролазную чащу, круша сухостой.

Подъем. Уклон. Еще подъем. И еще уклон. И «Победу» вынесло на ровный путь.

И вот тогда метнулась навстречу, пронеслась мимо окон, будто сорвавшись с тетивы, стрела — заостренная спереди, оперенная сзади, желтая, приколоченная к столбу.

Светлана успела прочесть на стреле: «До Унь-Яги 50 км».

Гравий колотил в днище машины. Напряженно свистел ветер. Машина неслась через взгорья и пади.

Синевой наливалось небо, росли и пышнели облака. Катилось вверх ослепительное солнце. Вот сейчас расступится тайга, оборвется дорога, и во всю ширь, во всю даль откроется море — бескрайнее, рябое, позлащенное…

А Светлана, обернувшись, провожала глазами желтую стрелку, на которой написано: «До Унь-Яги 50 км».

1959

Молодо-зелено

Глава первая

В Москве на улице Горького есть большой спортивный магазин.

Справа от входа продают лыжи. Они расставлены вдоль стены и занимают всю стену. Правда, весной и летом, когда на лыжи меньше спрос, их оттесняют в самый угол. И тогда, вместо лыж, выставляют байдарочные весла, бамбуковые шесты, развешивают теннисные ракетки, а на прилавок выкладывают поплавки, блесны, крючки и всякие хитрые мормышки.

Но осенью и зимой вся стена справа от входа заставлена лыжами. Сезон.

Поглядишь — и дух захватит, сколько, оказывается, самых разнообразных лыж существует на свете!

Сперва различишь их по цвету: красные, голубые, зеленые, золотистые и даже черные — поблескивающие черным лаком. Потом, подойдя ближе, обнаружишь, что у этих лыж имеются даже собственные названия, как-то: «Стрела», «Рига», «Спутник», «Калев», «Пионер». Потом в беседе с продавцом выяснишь, что лыжи бывают обыкновенные, изготовленные из одной доски, а бывают многослойные, склеенные из множества пластин разных древесных пород. Соответственно они различаются и в цене.

Но все эти различия не играют решающей роли. Куда важнее практическое назначение лыж.

Если ты, например, собираешься установить рекорд по скоростному бегу, то тебе больше всего подойдут беговые лыжи. Они легки, как перышко, изящны и гибки, как девичья талия. А если тебе по душе острые ощущения и ты хочешь кататься с гор, то тебе следует купить слаломные лыжи. Они шире, толще, тяжелее. Кроме того, для прочности, они по краю окованы железом. Это очень крепкие и надежные лыжи. И если тебе где-нибудь на крутом спуске доведется (не дай бог!) поломать ноги, то даже в этом крайнем случае лыжи останутся целы.

Существуют еще прыжковые лыжи. На них прыгают с трамплина. Они сочетают прочность слаломных лыж и легкость беговых.

Но мы не будем продолжать описание всех и всяких лыж, которые существуют на свете и продаются в большом спортивном магазине по улице Горького в Москве.

Мы не будем продолжать их подробное описание по той простой причине, что все эти лыжи никуда не годятся, если сравнить их с лыжами, на которых морозным январским утром шел по тайге Николай Бабушкин — главный герой этой повести.

Он шел по тайге. Было морозное январское утро.

Не то чтобы очень раннее утро, а часов десять или половина одиннадцатого утра. Пускаться раньше в этот путь не имело смысла, поскольку в середине января на Севере поздно восходит солнце. Скажем, восемь часов утра: уже самый ленивый вылез из спального мешка и чешется спросонок, самый скорый уже сидит на котлопункте и ест подогретые щи — а вокруг непроглядная темень, густая, как деготь, еле-еле подсвеченная снизу холодным сиянием сугробов. Девять часов утра: люди уже топорами стучат, звенят мастерками, иной молодец уже половину нормы освоил, а другой молодец уже догребает в кисете махру, — а вокруг полумрак и сумрак, черные тени деревьев, черные тени построек, все черным-черно.

И только часам к десяти небосклон розовеет, потом желтеет, потом наливается синевой. Восходит солнце.

Оно восходит на юге. Не на востоке, где ему положено появляться спокон веков, а именно на юге. Потому что у этих суровых широт, в верховьях Печоры, появление солнца в середине зимы — особая милость. В низовьях Печоры его вообще целый месяц не видят. Там в эту пору живут совсем без солнца и пользуются календарем. А на Верхней Печоре солнце все-таки появляется, даже в средине зимы. Но появляется оно ненадолго — так, мимоходом. Оно лишь краешком задевает эти места. Оно высовывается бубном из-за кромки леса на юге — и это его высшая точка, его апогей. Повисев часок, солнце заходит. Тоже на юге. Не на западе, где ему положено заходить спокон веков, а именно на юге.

Конечно, ученые астрономы или сотрудники Планетария могут оспорить это утверждение. Они могут авторитетно докапать, что на Верхней Печоре, как и всюду, солнце восходит на востоке, а заходит на западе. Им, конечно, видной через трубу.

Но тогда остается предположить, что в середине зимы на Верхней Печоре восток и запад перемещаются к югу. Они перемещаются к югу и совпадают в одной точке — в той самой точке, где появляется, висит и, повисев, исчезает солнце. В этой, стало быть, точке — и восток, и юг, и запад. А все остальное пространство, все, что остается, — кромешная тьма, студеные сполохи в небе, тяжелое бремя снегов, угрюмая щеть тайги, тундра до океана, все, что есть вокруг, и все, чего нет вокруг, — это Север. Один только Север, куда ни глянь.

Коля Бабушкин вышел в путь, едва рассвело. Он прикинул, что если идти напрямик через тайгу, если отклониться от «уса», все равно заметенного вровень с целиной, если срезать угол, то можно засветло достичь Джегорского тракта. А там садись на любую попутную машину и кати до самого Джегора. За хорошим разговором с хорошим водителем и не заметишь, как будет Джегор. Можно попасть в Джегор до конца рабочего дня и тотчас заняться делами. Пойти прямо на кирпичный завод, прямо к главному инженеру Черемныху и прямо сказать ему, что за такие порядки нужно снимать с работы, что за такие порядки нужно — мордой об стол…

Вот уже третий день Порожский стройучасток не работает. Нет кирпича. Весь кирпич, какой был, пошел в кладку. Запас иссяк. Конечно, люди на стройучастке не сидят без дела и не плюют в потолок — в тех домах, что они строят, еще и потолков нету, одни стены. И прораб Лютоев не такой человек, чтобы позволить кому-то сидеть сложа руки. Он всегда найдет людям работу. Если ее нет — так он ее выдумает, работу. Заставит какой-нибудь забор городить. Или щепу щепать. Или снег лопатить. За все это по нарядам — честь честью — деньги заплатят, и люди без заработка не останутся.

Однако Порожский стройучасток не для того создан, чтобы щепу щепать и снег лопатить, не для того, чтобы люди просто имели заработок.

К маю у Порогов, на берегу Печоры, должны стоять восемь типовых домов — с окошками, крылечками, водосточными трубами, все как полагается. В мае сюда приедут буровики со своими семьями. Они начнут разбуривать Порожскую нефтеносную площадь, и нужно, чтобы с самого первого дня буровики и их семьи жили в человеческих условиях. А не в палатках, как живут сейчас люди прораба Лютоева: они и сейчас, среди зимы, живут в палатках. Палатки у них, конечно, утепленные — засыпанные снегом, — но все-таки палатки. А где же им еще жить, строителям, если до них на Порогах ни кола ни двора не было, если до них тут было пустое место? Вот они и живут среди зимы в палатках — люди прораба Лютоева. И строят восемь типовых домов на берегу Печоры. К маю эти дома должны быть готовы.

И вот в самый разгар строительства кончился кирпич. Его должны были доставить сюда с Джегорского кирпичного завода. Главный инженер завода Черемных, с которым прораб Лютоев сносился по рации, обещал, что кирпич будет. Но кирпича нет. Строить не из чего.

Прораб Лютоев велел своим людям городить забор, чтобы они не сидели сложа руки и не остались без заработка. Он отмерил им стальной рулеткой дневное задание по строительству забора, а монтажнику Николаю Бабушкину велел зайти в палатку.

— Слушай, Бабушкин… — сказал в палатке прораб, сматывая стальную ленту рулетки. — Я сейчас с тобой буду разговаривать не как с подчиненным мне рабочим, а как с государственным деятелем… Садись вон на ту койку.

Николай Бабушкин сел на койку, заправленную армейским одеялом.

— Ты мне скажи, Бабушкин, — продолжал прораб, — на кой ляд мы тебя выбрали в райсовет? Зачем мы тебе оказали эту высокую честь, а?

Прораб Лютоев рывком, будто шашку из ножен — наголо, выхватил стальную ленту рулетки и ткнул ее в плакатик, приклеенный изнутри к брезентовой стене палатки.

На этом небольшом плакатике сверху было напечатано крупными буквами: «Все на выборы!» А пониже этих слов был помещен портрет.

Этот портрет печатали в районной типографии. Его там сперва хорошо отретушировали. Потом травили кислотой на цинке. Потом печатали его на плоской машине.

В итоге портрет получился не очень похожим. На портрете глаза черны и волосы черны. А в натуре глаза серые и чуть голубые, как тень на снегу. А волосы русые и чуть рыжеватые, хоть рыжеватость совсем незначительная, — кудрявые такие волосы, крутые завитки.

В натуре у него ямка на подбородке и короткий нос — до того короткий, что когда владелец этого носа улыбается или поджимает губы, то верхняя губа тянет нос за собою, и нос при этом выгибается горбинкой. А на портрете нос обыкновенный и ямка на подбородке исчезла — ее заретушировали в районной типографии.

Да что там ямка!.. Человек, изображенный на портрете, одет в черный костюм, белую рубашку, при галстуке. А на самом деле этот человек позировал приезжему фотографу в гимнастерке с глухим солдатским воротом и даже без подворотничка. Потому что его черный костюм остался на Джегоре: он уже целый год висит там в шкафу у одних знакомых людей, — ведь в таком костюме не станешь щеголять на Порогах, где люди среди зимы живут в утепленных палатках. И черный костюм, и рубашечку, и галстук нарисовали в районной типографии. Там, в районной типографии, свое дело знают.

И все-таки, взглянув на портрет, а потом взглянув на Колю Бабушкина, можно сразу признать сходство — сходство почему-то осталось. А для тех, кто не признает сходства, пониже портрета напечатано черным по белому: «Николай Николаевич Бабушкин… родился в 1938 году на Печоре… учился в школе… служил в рядах… член ВЛКСМ… монтажник Порожского стройучастка… коллектив знает его, как…» И снова крупными буквами: «Все на выборы!»

— Вот ты мне скажи, Бабушкин, — продолжал между тем прораб Лютоев, — на кой ляд мы тебя выбрали в райсовет? Зачем мы тебе оказали эту высокую честь и для чего мы кидали в урну бюллетени, а?..

Николай медленно поднялся с раскладушки. Губы его сжались — нос выгнулся горбинкой. Русые кудри приобрели явственный рыжий накал.

— Знаете что, — сказал он прорабу, — знаете что, Степан Семенович… Насколько мне не изменяет память, я на общем собрании слова не просил. И я свою кандидатуру никуда не выставлял. Я, знаете, не какой-нибудь… Никсон Рокфеллер, чтобы выставлять свою кандидатуру… Помнится, это вы, Степан Семенович, попросили слова на общем собрании. И полчаса держали речь, так что всем надоело, и выдвинули мою кандидатуру в районный Совет… Мне не изменяет память?

— Нет, не изменяет. Все это верно, — кивнул прораб Лютоев. — Да ты садись…

Но Коля Бабушкин не сел.

— Насколько я помню, — все накалялся он, — когда к нам на Пороги привезли избирательную урну, то я к ней никого за рукав не тащил, и в чужие бюллетени я не заглядывал. И в счетной комиссии вы сами сидели, а не я…

— И это верно, — согласился прораб Лютоев. — Все это верно… Наш коллектив знает тебя как лучшего монтажника. Работаешь ты неплохо… Но ведь ты теперь депутат райсовета и слуга народа. А что нам от тебя за прок и на кой ляд такой слуга, если ты будешь давать полторы нормы в смену — и все?..

— Но ведь вы сами, Степан Семенович, не пустили меня на сессию райсовета, где обсуждались организационные вопросы… И если я не ошибаюсь, Степан Семенович, вам за это, кажется, крепко влетело, — заметил Николай.

Прораб Лютоев лезвием стальной рулетки почесал затылок.

— Д-да, немножко… Но ведь ты сам, Николай Бабушкин, помнишь, какая сложилась обстановка: конец года был, обязательства, а людей в обрез… И потом, знаешь, что я тебе скажу, Николай? Организационные вопросы — это еще не самые важные вопросы. Есть вопросы важнее!..

Тут прораб Лютоев окончательно затолкал стальную ленту в круглую коробочку, будто вложил клинок в ножны, и посмотрел на Колю Бабушкина задумчиво и ласково.

— Ты садись… — снова сказал он. И это прозвучало, как «ты не обижайся».

Николай сел. Чего тут обижаться.

— Есть вопросы важнее, — сказал прораб Лютоев. — Я имею в виду кирпич. Нам позарез нужен кирпич. Позарез нужен… Я не буду больше разговаривать по рации с инженером Черемныхом, потому что не могу засорять эфир словами, которые у меня кипят на душе… И поехать в Джегор я не могу: наш здоровый коллектив еще нельзя оставлять без присмотра…

Глаза прораба увлажнились от грусти.

— Так вот, в Джегор поедешь ты. И немедленно, то есть завтра утром… Ты явишься к главному инженеру завода и предъявишь свои депутатские полномочия. А не поможет — иди в райисполком, иди в райком партии и даже выше. Но чтоб кирпич был. Кирпич должен быть. Без кирпича ты не возвращайся!..

Прораб стукнул по столу круглой рулеткой — будто наложил печать.

— А если ты вернешься без кирпича, то мы лишим тебя нашего доверии и отзовем из депутатов обратно. И выберем себе другого слугу народа. Более настырного и пробивного товарища… Понял?

— Понял, — ответил Николай Бабушкин. Чего тут не понимать.

Солнце достигло своего январского апогея. Оно лежало в сугробах, наполовину зарывшись в холодный снег, и нежилось в этом снегу, как в пуху. Его косые — чистого золота — лучи дробились о стволы деревьев, разлетались в мелкие брызги, искристой пылью оседали на снег.

И с неба — безупречно синего, купоросной синевы, — тоже сыпались искры. Сыпалась какая-то пыль, почти неприметная глазу, — только посверкивая в лучах солнца, эта пыль становилась заметной, и тогда угадывалось, что весь воздух вокруг насыщен этой прозрачной пылью. Непонятно, откуда берется она, эта пыль. Может быть, она выпадает из облаков? Или ее ветер сдувает со взмыленных кедровых вершин? Но ведь в небо нынче ни облака, а там, у кедровых вершин, ни ветерка…

Николай Бабушкин облизнул запекшиеся от стужи губы, перевел дыхание — вроде бы с третьей скорости на вторую. Изо рта у него валил плотный пар. Несмотря на сорокаградусный мороз, ему было жарко.

Он замедлил бег, остановился, прислушался. Чутко прислушался к тому, как стучит в ребра сердце. Сердце стучало исправно, ровно и весело. Сердце стучало, как ему и положено, и гнало по жилам горячую кровь.

«Хорошая машина…» — похвалил Николай свое сердце, и оно, в ответ на похвалу, преисполнилось благодарности.

Сейчас, когда Николай Бабушкин, отмахав на лыжах по тайге тринадцать километров, первый раз остановился, чтобы осмотреться и перевести дух, он не мог не испытать уважения к своему собственному организму: хотелось оценить его как бы со стороны, совершенно беспристрастно. Сейчас, когда он остановился, все тело гладко омывал пот — здоровый, рабочий, быстро высыхающий пот. Было приятно ощущать, что слегка подрагивают колени — не от усталости, а от нетерпения: мол, с какой такой стати нас на полном ходу задержали, отпускай тормоза!.. Было приятно чувствовать, как во всю ширь, во всю мощь развернуты плечи. Как свободна и выпукла при вдохе грудь. Как упруго поджат живот. Было приятно, черт возьми, сознавать, что и все остальное у тебя в полной норме и на должном уровне.

Николай сожмурился от яркого полдневного света и рассмеялся, чтобы выразить это приятное чувство, чтобы вспугнуть окружающую тишину.

Он вспугнул тишину: она суматошно захлопала крыльями, перелетела с одной сосны на другую; она хрустнула сучьями, юркнула в бурелом, оставив на снегу цепочку свежих следов; она бросилась в чащу, преследуемая грохочущим эхом.

И опять тишина.

У ног Николая Бабушкина, у острых передков его лыж, срывалась крутизна. Она была сплошь утыкана зелеными хохолками засыпанных доверху елок. У самого подножья крутизны протянулась узкая и белая, как стерильный бинт, полоска — там летом река. И опять крутизна — вверх. Над кромкой обрыва стеной вознесся кедрач… Оттуда рукой подать до Джегорского тракта.

Николай прикинул, чего стоит эта крутизна, вычертил глазами кривую, шагнул на край — и снова зашагал, по сугробам, уже на другом берегу речки, уже по другой крутизне, уже вверх.

Он шел на лыжах по глубокому и рыхлому снегу, не проваливаясь в рыхлую глубину, он поднимался круто вверх, нисколько не опасаясь сползти обратно.

Такие уж у него были лыжи, у Николая Бабушкина. Таких лыж ты не найдешь в спортивном магазине на улице Горького. Ни за какие деньги ты их там не купишь.

Эти лыжи смастерил собственноручно Николай Бабушкин. Его научил мастерить такие лыжи отец — печорский охотник Николай Бабушкин. А отца научил их мастерить отец — печорский охотник Николай Бабушкин. А того отца тоже научил отец — его, между прочим, тоже звали Николай Бабушкин, и он тоже, между прочим, лесовал на Печоре. А кто научил того отца — неизвестно. Может быть, он сам научился.

На одну такую лыжу идет целая ель, а на другую — еще одна ель. Ель раскалывают топором, вырубают из нее доску — не выпиливают, боже упаси, пилой, а обязательно вытесывают топором. Потом эту доску полгода сушат в тени — не на солнце, боже упаси, ее сушат, а непременно в тени. Потом, распарив конец доски, его загибают как следует, в самый раз. И опять сушат. А когда высушат — считай, что лыжа наполовину готова.

Теперь остается оклеить эту лыжу камусом — оленьей шкурой, шерстью наружу, ворсом назад. И не каким-нибудь, боже упаси, столярным или конторским клеем приклеивается камус, а обязательно рыбным клеем, который приготовляется из рыбьих костей. Потом опять сушат.

Точно так же, по тем же самым строгим правилам, мастерится вторая лыжа.

И — в добрый путь.

У этих лыж, помимо остальных замечательных качеств, есть удивительное свойство: поднимаясь вверх по крутизне, ты можешь не опасаться, что сползешь обратно. Не сползешь.

А вот почему. Когда ты едешь по склону вниз, снег как бы гладит шерсть, он как бы нежно приглаживает мех, которым оклеены твои лыжи, и лыжи скользят по снегу еще быстрее, еще легче. Но когда ты поднимаешься по крутизне, и тебя тянет назад твоя собственная тяжесть, и лыжи твои норовят соскользнуть обратно — тут вся шерсть, которой оклеены лыжи, встает дыбом, ершится каждой шерстинкой, цепляется за снег, упрямится, пружинит. А этих упрямых шерстинок — бесчисленное множество. Если все они дружно взъерошатся — никакая крутизна им не страшна, никакая тяжесть. Они удержат тебя на месте, не дадут сползти вниз.

На этих надежных и верных лыжах не съедешь вспять, не скатишься в яму.

На них можешь смело идти вперед.

Глава вторая

Это уж точно известно: если ты дожидаешься на дороге попутной машины, и ждать тебе совсем невтерпеж, и ноги твои коченеют от стужи — то это уж такой закон, что все машины пойдут в обратную сторону. Одна за другой будут идти машины. Но не в ту сторону, которая тебе нужна, — в обратную.

А ты стоишь на дороге. И ноги твои коченеют. И щеки становятся какими-то посторонними, будто они не твои щеки, а чужие. Будто они казенные. Но хоть они и чужие, хоть и казенные, а все равно жалко. Вот и драишь их рукавицей, трешь с ожесточением, пока они не вспыхнут жарким огнем, пока они снова не станут твоими собственными, личными щеками.

Потом где-то вдали, в глубине тайги, возникает комариное пенье. Вроде бы непутевый комарик, позабыв, что нынче зима, что нынче не комариная пора, вылетел до срока на белый свет, и вот мается на холоду, обижается, скулит комарик…

Но это не комарик. За ближним витком дороги — вон там, где уколол небо голый штык лиственницы, — взыграли басы. Ревут басы. Вся тайга окрест дрожит от этого рева. Уж не вылез ли из берлоги — поразмять косточки — косолапый хозяин тайги?..

Да, это именно он, косолапый хозяин.

Он вырвался из-за поворота, надвинулся, налетел и промчался мимо — остромордый никелированный медведь на зеленом капоте ЯАЗа.

Машина промчалась. Как водится, в обратную сторону.

А ты, коченея, по-прежнему стоишь на дороге. Ждешь.

Николай Бабушкин отлично понимал, почему все машины идут сейчас в ту сторону. Поутру, загрузившись в Джегоре, они уходили в дальний рейс — до Курьи. По весне там начнут обустройство нового газопромысла. И нужно заранее, по зимнику, забросить туда трубы, цемент, кирпич. Полный годовой запас. Ведь в иное время года машинам на Курью не пробиться. И если там до следующей зимы не хватит кирпича, его придется забрасывать по воздуху. Конечно, «Аэрофлот» с удовольствием возьмется за это дело. Ему, «Аэрофлоту», хоть что возить, лишь бы деньги платили. Лишь бы ему платили деньги согласно существующих расценок: цена кирпичу пятак да рубль перевоз.

Николай собственными глазами видел, как слякотной осенью, когда на Порогах начинали строительство, там садились двухмоторные самолеты. Открывался люк в серебристом обтекаемом фюзеляже, и оттуда с грохотом сыпался кирпич…

А сейчас, по зимнику, идут на Курью машины. До Курьи отсюда тридцать шесть километров. К концу рабочего дня машины проследуют обратно — на Джегор. К концу рабочего дня все они будут попутными. И тогда садись на любую.

Все это отлично понимал Николай Бабушкин. Но теплее ему от этого не становилось. И ожидание не делалось от этого менее тягостным. Он выделывал на снегу развеселые коленца, чтобы согреть ноги, драил рукавицей щеки и, оттопырив длинное ухо шапки, все прислушивался…

Но слушать было нечего, Только изредка мягко ухала — снег в снег — белая пена с деревьев. Только посвистывали в лесу зимние птахи. А потом и они примолкли, угомонились, сели спать.

Кинуло солнце в лесные сугробы. И сразу надвинулись сумерки.

И тогда над кромкой леса взметнулись светящиеся бивни. Бивни то наклонялись, пронзая мглу, то вздымались, подбрасывая ее кверху, то резко поворачивались, отшвыривая мглу в сторону.

Грозный рев снова потряс тайгу. Два ослепительных глаза прожгли чащобу. Трехтонный самосвал вынесся из-за поворота, на этот раз слева.

Николай шагнул на дорогу и поднял руку.

Дико взвизгнули тормоза. Машина юзом прошла еще несколько метров по снегу и замерла.

— Ну? Чего? — приоткрыл дверцу водитель.

— До Джегора… — объяснил Николай.

— Садись! — гаркнул водитель, распахивая другую дверцу.

— Сейчас… — Николай побежал прочь от машины.

— Куда?! — Водитель выругался.

— Лыжи… — пояснил Николай, выдергивая из сугроба обшитые оленьей шкурой голицы.

— «Лыжи!..» — передразнил водитель.

Он просто кипел от злости. И его машина дрожала от ярости.

Николай забросил лыжи в кузов самосвала, залез в кабину, торопливо захлопнул дверцу.

Водитель еще раз выругался и с омерзением, будто давя гадюку, наступил на педаль.

Машина взвыла, рванулась с места.

Навстречу ветровому стеклу, мимо боковых створок понеслась тайга. Вся в снегу, вся заиндевелая, сумрачная, вечерняя. Она вплотную подступила к дороге и даже нависла над ней: кренились над трактом могучие ели, гнулся дугой березовый ветровал, налегал бурелом. И на всем этом — на павших стволах, на распластанных ветках — громоздились сугробы. И было похоже, что с обеих сторон дороги, уставив на дорогу морды, протянув к дороге лапы, лежат белые чудища. Они лежат, замерев, сгорбатясь для прыжка, но прыгнуть не смеют: куда грознее их самих несущееся глазастое страшилище…

— С Курьи? — завел разговор с водителем Николай Бабушкин.

В ответ на это водитель полез в карман телогрейки, пошуршал в кармане, извлек оттуда папиросу, размял ее как положено и сунул в рот — все это одной рукой, а другая рука на баранке.

Себе самому достал папиросу. А ты, мол, свои закуривай.

Машина неслась по тайге.

— Кирпич вез? — продолжал беседу Николай.

В ответ на это водитель полез в карман штанов, пошуровал в кармане, извлек оттуда коробок спичек, открыл коробок, достал из коробка спичку, чиркнул ею, поднес огонек — все это одной рукой, а другая рука на баранке. И глаза неотрывно глядели вперед.

Красиво едет.

— Давно шоферишь? — спросил Николай.

В ответ на это водитель еще раз глубоко затянулся дымом, открыл окошко, швырнул окурок, сплюнул — и все это одной рукой, а другая рука на баранке.

Его молчаливые действия можно было истолковать так: «Слушай, ты, не знаю, как тебя звать, но, допустим, Кирюха. Я по дороге ехал? Ехал. Ты голосовал? Голосовал. Я тебя посадил? Посадил. Уважил? Уважил. А вести с тобой задушевные беседы я вовсе не обязан. Может, мне с тобой неохота разговаривать. Может, у меня настроения нет. Так что сиди и помалкивай. А будешь приставать — ссажу. Понял?»

Николай Бабушкин все это, конечно, понял. И нисколько не обиделся. Обижаться-то не на что. Вот если бы, скажем, водитель проехал мимо, не обратив внимания на то, что стоит на дороге с поднятой рукой человек и в таком положении околевает на морозе, тогда можно было бы обижаться. А этот обратил внимание. Посадил. Везет.

А вести беседу водитель, конечно, не обязан с любым и каждым попутным пассажиром. Может, у него охоты нет разговаривать. И вообще шоферская работа очень нервная. Это не работа, а перевод нервов.

Машина неслась по тайге.

Фары щупали снежный накат, щупали стволы деревьев, прощупывали мглистое небо. В студеном бесприютном небе уже появились первые звезды, хотя всего-то времени было три часа пополудни. Стволы сосен вспыхивали в луче, обливались позолотой и снова гасли. А снежный накат искрился ярым глянцем, и этот освещенный фарами отрезок пути несся вперед, круша непроглядную темень.

Вдруг фары нащупали что-то впереди, уткнулись во что-то. Машина остановилась.

Водитель распахнул дверцу, высунулся из кабины и заорал:

— А ну, давай! Освободи проезд! Раскорячился тут!..

Николай вгляделся. Впереди на дороге, в мутном свете направленного луча, он увидел угольник. Угольник-снегоочиститель.

Это сооружение похоже на букву «А», если букву «А» положить плашмя на дорогу. В голове буквы движется трактор-тягач. Он волочит за собой две бревенчатые ноги, меж ними распорка. Ноги раскинулись во всю ширину дороги — от кювета до кювета. Они срезают с дороги лишний снег и тяжестью своей трамбуют накат. Там, где прошел угольник, остается чистое, ровное, сияющее глянцем белоснежное шоссе. Лети по нему во весь опор!..

Но это еще не все. У стыка бревенчатых ног, позади трактора, устроена будка. В будке — железная печка и некий запас дров. Подле печки сидит человек, греется, кипятит чай и жарит картошку. Поскольку ехать на угольнике — очень долгая музыка. Скажем, дано производственное задание: привести в порядок дорогу от Курьи до Джегора. От Курьи до Джегора девяносто один километр. А трактор с угольником движется по дороге со средней скоростью восемь километров в час. Стало быть, на все это дело уйдет полторы рабочих смены, а то и больше. Поневоле захочется чаю в пути. Захочется картошки.

Тракторист сидит в своем тракторе и обеспечивает поступательное движение. А его напарник (тот, который сидит на угольнике и греется у печки) — у него другие функции. Он ест картошку и наблюдает, что делается на дороге впереди и позади угольника. Ведь по этой же самой дороге с утра до вечера, взад и вперед ездят автомашины. С угольником им никак не разъехаться. И вот, завидев машину, напарник бросает ложку, соскакивает на ходу с угольника и вынимает из буквы «А» поперечную распорку. Ноги буквы «А» сами собой складываются, и встречная или же попутная машина проезжает мимо. Тогда распорка опять вставляется между ног, и угольник движется дальше, выполняя производственное задание.

Надо заметить, что эта работа — вынимать и вставлять распорку — весьма хлопотливая. И тоже нервная работа. Но люди, работающие на угольнике, относятся к своему делу спокойно. С шоферами не лаются. Возможно, в отделе кадров специально подбирают для этой работы спокойных людей, у которых нервы в порядке.

Что же касается шоферов, то они от века не ладят с персоналом угольника, выскакивают из кабин, машут руками, тычут в нос персоналу часы. И напрасно. Ведь это именно для них, для шоферов, для их удобства и высокого километража, ездит угольник от Курьи до Джегора и обратно и шлифует дорогу.

— А ну, давай! Освободи проезд!..

Водитель самосвала с грозным видом, будто прокурор, наблюдал, как напарник тракториста вынимает распорку, как он хлопочет, как он старается сделать все побыстрее.

— Раскорячился тут!.. — прикрикнул сердитый водитель. И сел к рулю. Поехали.

Но через десять минут езды самосвал снова встал посреди дороги. Но на этот раз на дороге — ни спереди, ни сзади — не было видно угольника, не было видно никаких посторонних причин. И водитель уже не ругался.

Он подошел к заднему скату, пнул в него сапогом, поскреб затылок и полез в кабину — за домкратом. Вид у него был по-прежнему сердитый, но уже не столько сердитый, сколько огорченный.

— Давай помогу, — предложил Николай, вылезая следом из машины.

— Иди ты, знаешь, куда… — буркнул в ответ шофер.

Он приладил домкрат и навалился на рукоять всем телом. Чуть вздыбился кузов.

Было уже совсем темно. Все, какие есть, звезды уже высыпали в небо. Из-за леса взошла луна и опоясалась светящимся кругом. Тяжелел мороз. Накалялся до белого каления. Он пек лицо. И хотя стояло безветрие, стужа пронизывала насквозь, пробирала до костей. Кости становились ленивыми, неповоротливыми, кровь в жилах — густой и сонливой.

Бывает мороз человеческий: его человек терпеть может, и он даже не во вред человеку, скорее он даже для человека полезен. Но это уже был нечеловеческий мороз — зверский, что ли.

А водитель самосвала елозил коленями по снегу у заднего ската, голыми руками отвинчивал гайки и складывал их в строгом порядке на снег.

— Давай помогу, — предложил Николай Бабушкин.

— Иди ты, фнаешь, фуда… — шевельнул озябшим ртом водитель.

Но, очевидно, ему уже было невмоготу. Рукам его было уже невмоготу. Он принес из кабины кипу нечесаной пакли, плеснул на нее бензинчиком и зажег — прямо на снегу. Тотчас же вокруг огня потемнело, запузырилось, потекло. А водитель сунул руки в пламя, пограбастал заиндевевшими пальцами и снова ухватился за жгучий металл колеса. Свинтил еще одну гайку — и руки в пламя…

Вблизи затарахтело, залязгало. Из-за поворота вылупились фары. Трактор-тягач неторопливо волок угольник. Догнали… Трактор поравнялся с машиной. Из будки выскочил напарник тракториста, убрал распорку. Бревенчатые ноги сложились, с визгом проползли мимо. Напарник снова пристроил распорку, на ходу залез в свою будку. Отдалился лязг гусениц, растаял во тьме визг тяжелых полозьев…

Языки огня облизывали паклю. Вокруг пламени таял снег. Безгласная машина стояла на дороге, задрав кузов, опершись на култышку домкрата. Хмурый водитель квасил резиновую заплатку в банке с бензином и время от времени совал кисти рук в огонь.

— Помогу давай, — робко попросил Николай Бабушкин.

Но тот ничего не ответил.

А за кромкой тайги вдруг заиграли живые сполохи. Заметались светящиеся столбы. Надвинулся густой, басовитый рев.

Это шел с Курьи в обратный порожний рейс караван восьмитонных ЯАЗов — тех самых ЯАЗов, которые шли на Курью поутру, когда Николай дожидался на тракте попутной машины. Теперь все они шли обратно. Оглушая ревом окрестность. На предельных скоростях. В Джегор.

Проезжая мимо сгорбившейся у кювета безногой машины, они сбавляли скорость, понижали голос, мигали фарами: мол, что там у вас, ребята, стряслось, не нужна ли вам, ребята, помощь, не взять ли вас, ребята, на буксир?..

Один за другим замедляли движение ЯАЗы у застывшей на обочине машины.

— Ну, чего пасть разинул? — заорал вдруг на Николая нервный водитель. — Забирай свои чертовы лыжи и садись на любую… В Джегор они идут. Через полчаса там будешь… Ну!..

В ответ на эти слова Николай Бабушкин только мотнул головой. Мотнул головой из стороны в сторону. Как известно, у болгар такое мотание головой из стороны в сторону означает «да». А у русских такое мотание головой означает «нет».

Нет — и баста.

Водитель самосвала озадаченно, будто на чокнутого, посмотрел на Николая. Он до того удивился, водитель, что даже позабыл убрать из огня свои закоченевшие руки…

А восьмитонные ЯАЗы один за другим сбавляли ход, поравнявшись с несчастной машиной. Мигали фарами, дудели и все такое.

— Ну!.. — повторил водитель.

Николай Бабушкин мотнул головой из стороны в сторону, что у русских означает «нет».

Водитель самосвала очень пристально, с большим интересом посмотрел на Николая, ни с того ни с сего рассмеялся и вдруг опять заорал:

— Чего стоишь, как пень?.. Держи насос. Качать будем…

Снова рассмеялся и добавил:

— Ну и тип!..

Через двадцать минут они сели в кабину и поехали.

Водитель самосвала добыл из кармана папиросу, закусил ее зубами. Добыл другую и протянул Николаю.

— Закуривай.

— А я не курю, — ответил Николай.

— Ну и дурак… А звать тебя как?

— Николай.

— И меня тоже Николай, — удивился водитель. — А ты где работаешь?

— На Порогах. Стройучасток номер два.

— Каменщик или плотник?

— Каменщик… И плотник… Арматурщик… В общем, монтажник. У нас там совмещение профессий. На строительстве теперь не бывает, чтобы одно из двух. Там теперь каждый на все руки. Иначе нельзя работать.

— Ясно, — кивнул водитель.

Он перевел скорость и осторожно объехал угольник. Погнал дальше.

— А в Джегоре ты бывал? — спросил водитель.

— Бывал… Я ведь и строил его, Джегор. Я его начинал с самого начала.

— Что ж — начал и не кончил?

— Видишь ли, какое дело… — стал разъяснять Николай. — Мы от разведки работаем. Наш стройучасток подчинен разведочному тресту. Мы всегда с самого начала начинаем — на пустом месте…

Это он верно сказал. Строители, которые работают от разведки, они всегда начинают с самого начала. На пустом месте. То есть, конечно, не на совсем пустом месте: тайга, например, там есть. И болота есть. Но больше там ничего нет. Если не считать полезных ископаемых, невидимых простому глазу. И когда геологи обнаруживают полезные ископаемые, то приходит черед строителям. Они прокладывают в то место дорогу и начинают строить дома. Они строят жилые дома. Контору. Столовую. Магазин. Клуб. Детский сад. Школу. Прокладывают коммуникации — отопление, освещение, связь.

И когда на бывшем пустом месте возникает подобие города, когда в нем уже можно жить, то выясняется, что дальнейшим строительством здесь будут заниматься другие, более солидные организации, а стройучасток номер два, работающий от разведки, перебрасывается на Пороги, за шестьдесят километров, на пустое место. И все начинается сначала.

— Одним словом, если в городе уже можно жить — значит, нам там нечего делать, — разъяснил Николай.

— Ясно, — кивнул водитель.

Их машина уже догнала караван ЯАЗов, шла впритык к хвостовому, шла в колонне. В морозном тумане мелькали красные сигнальные огоньки. Преломленные столбы света круто поднимались от фар, колыхались и скрещивались в студеном небе.

А навстречу из лесной дремоты, из глухой непроезжей тьмы вставало широкое зарево, высилась целая колоннада светящихся столбов, подпирающих свод неба. Столбы дробились и множились, искрились и таяли. В силу каких-то физических законов в эту морозную пору свет устремлялся кверху, рвался в небеса…

Приближался Джегор.

Николай и сам не заметил, как подался всем телом к ветровому стеклу. Как он вперился взглядом в эти огни. Как тревожно заволновалась душа. Джегор…

Он уже целый год не был в Джегоре. Да, целый год… без шестнадцати дней. С того самого дня, когда стройучасток номер два перевели на Пороги. Там все пришлось начинать сначала. И хотя от Порогов до Джегора по нынешним понятиям рукой подать, ему так и не удалось в течение целого года выбраться из тайги, побывать в Джегоре.

— А у тебя что тут… девка? — заинтересовался водитель.

Он, должно быть, заметил, как всем телом подался к ветровому стеклу попутчик.

— Нет. Нету, — ответил Николай.

И впрямь, с чего это он вдруг так разволновался? С чего бы это кровь прилила к щекам?

Да, он строил этот город. Строил Джегор. Строил его своими собственными руками… Ну, и что с того? Ведь и сейчас он строит город. Это уж у него такая профессия — строить города.

Дело не в этом. Дело вот в чем.

Когда ты приезжаешь в Джегор из Москвы или из другого крупного города, скажем, из Ленинграда, когда ты перед этим толкался по шумным площадям, ездил на метро, глазел на различные выставки, а потом приехал в Джегор, — то, конечно, этот самый Джегор тебе покажется глухой периферией, дырой и концом света.

Но если ты заберешься еще дальше в глубинку, скажем, на Пороги, и там, в этой глубинке, просидишь целый год, и вокруг тебя будет одна сплошная тайга, и по ночам у палатки тявкают приблудные песцы, и оттуда никакой телевизионной антенной не достанешь ни Пермь, ни Ухту, то, подъезжая к Джегору, ты обнаружишь сильное волнение, и тебе покажется, что это очень большой и даже огромный город, важнейший очаг цивилизации и вообще пуп земли.

Все зависит от того, с какой стороны ты подъезжаешь к Джегору.

— А я думал, что у тебя тут девка, — сказал водитель.

— Нет. Нету, — ответил Николай. И добавил, хорошо улыбнувшись: — У меня тут друг живет — Лешка. Лешка Ведмедь. Знаешь его?

— Медведя?

— Ведмедя.

— Нет. Такого я не знаю. Не слыхал даже, — сказал водитель.

— Быть не может! — не поверил Николай. — Ведмедь, Лешка… Он в строительном тресте работает. Его тут все знают.

— Нет, я такого не знаю. Даже не слыхал… — виновато признался водитель.

И Николай Бабушкин вдруг осознал со всей ясностью, что за время, пока он жил в тайге, у Порогов, за этот годичный срок в Джегоре, наверное, произошли очень большие перемены. Должно быть, за это время он стал действительно крупным и многонаселенным городом. Потому что год назад в Джегоре все без исключения знали Лешку Ведмедя и он знал всех без исключения. Но вот минул год, и уже находится человек, житель Джегора, вот этот самый водитель самосвала, который, оказывается, не знает Лешку Ведмедя и даже про него слыхом не слыхал. Хотя и живут в одном городе. Чудеса!..

— Твой дружок, значит? — переспросил водитель.

— Да, — подтвердил Коля Бабушкин.

И тотчас заметил, как лицо водителя опять вдруг сделалось злым и нервным и руки, сжимавшие баранку, побелели в суставах.

— А у тебя что… неприятность какая? — осторожно и сочувственно осведомился Николай.

Водитель помедлил с ответом. Потом искоса, испытующе глянул в лицо Николаю: мол, надежный ты человек? Стоящий парень? Я ведь, дескать, совсем не знаю, что ты за человек. Вижу — торчат в снегу лыжи, стоит посреди дороги человек, голосует. Ну, посадил. А кого посадил — не знаю. Мне, мол, в точности не известно, хороший ли ты человек?..

Водитель сжимал баранку, неотступно следя за красными огоньками идущей впереди машины.

Но, как видно, он уже больше не мог сдерживать в себе это. Очевидно, оно целый день его мучило, и ему уже было невтерпеж держать его при себе. Ему было просто необходимо с кем-то поделиться, излить свою душу, найти сочувствие.

— Понимаешь, какое дело… — начал водитель. — У меня тоже есть дружок. Геннадий… ну, фамилию не обязательно. С одного гаража. Он на этой же машине работает. Только я в первую смену, а он во вторую… И в одной квартире мы живем. Смежные комнаты — у меня комната и у него комната. Только я с женой живу, с Нюркой, а у него жены нету, холостой он…

Водитель смотрел в ветровое стекло, неотступно следил за красными огоньками идущей впереди машины. Лоб его — со стороны было видно — от напряжения сморщился, и брови сжались напряженно, но это было уже другое напряжение: не потому, что впереди шла машина.

— Ну?

— Так вот, понимаешь… Сдается мне, что у них с Нюркой дела. Что он за ней ухаживает, когда меня дома нет. Мы ведь в одной квартире живем…

— А какие доказательства? — рассудительно заметил Николай.

Лоб водителя еще сильнее напрягся, и брови его сошлись еще туже. Он недоверчиво покосился на Николая: мол, кто тебя знает, надежный ли ты человек, стоит ли тебе о таком рассказывать. Но, видно, ему уже было невтерпеж все это держать при себе.

— Доказательств, понимаешь, у меня особенных нету. Нету никаких доказательств… Я тут больше теоретически подхожу. Она у меня, Нюрка, на мордочку ничего себе. Сорокового года. А он с тридцать пятого… Живем в одной квартире. Я в первую смену работаю, а он во вторую…

Тут у него, у водителя, лицо стало совсем кислым, будто его обидели ни за что ни про что, и ему от этого очень муторно на душе.

— А сегодня ночью… — с усилием продолжил он. — Сплю я сегодня ночью… и приснилось мне, понимаешь, что я их накрыл. Что я их застал с Нюркой. Я даже проснулся от этого…

— Ну?

— Ну, смотрю — Нюрка рядом, спит. Я и в ту дверь заглянул — тоже спит. А я их вроде бы только что накрыл. Застал их…

— Мало ли что может присниться, — рассудительно заметил Николай.

— Оно-то верно… А все равно — паршивое дело. — Водитель открыл дворцу и цыкнул в снег сквозь зубы.

— Да, конечно, — согласился Николай. — А этот Геннадий — он что из себя представляет? В смысле морального облика?

— В смысле морального облика он ничего, спокойный, — подумав немного, ответил водитель. — Член партии.

Машина уже неслась по окраинной улице города, и уже наверху повисли цепочкой фонари, а справа и слева замельтешили частые квадраты окон, показались одноэтажные и двухэтажные дома. То есть одноэтажных домов здесь не было: здесь, на этой окраинной улице, строили только двухэтажные и трехэтажные. Но сейчас, после декабрьских снегопадов, предшествовавших январской стуже, первые этажи зданий оказались ниже снегового настила, и поэтому все дома укоротились на один этаж.

На улице было светло и людно, несмотря на мороз: как раз в это время кончилась работа в учреждениях и все расходились по домам.

— Я думаю, — рассудительно сказал Николай Бабушкин, — что волноваться тебе не из-за чего и расстраиваться тоже. Мало ли что может присниться. Это все ерунда… Тем более что дружок твой в смысле морального облика — положительный человек.

— Факт, — согласился водитель, и напряженное его лицо несколько смягчилось, посветлело. — Мне бы вот только на всякий случай квартиру сменить. Чтобы с отдельным входом. А то смежные комнаты — это просто беда. Это уж беды не миновать, когда смежные комнаты… Я, понимаешь, уже заявление подал насчет отдельной квартиры. Но боюсь, откажут: с квартирами у нас покамест туго. Не хватает в Джегоре квартир…

— Мало строят?

— Строят много. Но еще мало. Кирпича не хватает…

— Кирпича? — обеспокоился Николай.

— Да. Возим, возим, а все не хватает… Тебя где ссаживать?

Николай выглянул в окошко.

— У магазина. Мне нужно в магазин зайти.

— Ясно, — усмехнулся водитель.

— Нет, не за этим… — возразил Николай. — Я не за этим, за другим.

Но водитель снова усмехнулся — не поверил.

Машина свернула к магазину. Освещенные витрины были сплошь одеты коростой инея и льда, но сквозь них можно было разглядеть, что в магазине полно народу.

— Ну, спасибо, — сказал Николай, открывая дверцу машины.

Перегнувшись через борт, достал из кузова свои лыжи-голицы, соскочил на землю.

— Будь здоров, — сказал водитель, уже на свету, а не в темноте кабины разглядывая лицо своего попутчика. Запомнить хотел, что ли. — Будь здоров…

— Постараюсь, — ответил Николай Бабушкин.

Глава третья

Он не соврал, сказав водителю, что в магазин ему нужно не за этим — не за водкой. Он ему правду сказал.

Всего-то Николай и купил в магазине — кулек шоколадных конфет «Ромашка».

Он еще по дороге сообразил, что теперь у Ведмедей, наверное, есть ребеночек. Николай Бабушкин не был в Джегоре целый год (без шестнадцати дней). Как раз накануне его отъезда из Джегора Лешка Ведмедь женился на Верочке. Стало быть, они уже целый год женаты — Лешка и Верочка. И у них за это время мог появиться ребеночек. Не иначе уже появился. У таких молодых, как Лешка с Верочкой, они быстро появляются.

И Коля Бабушкин сообразил, что ребеночку нужно купить гостинец. Каких-нибудь конфет или печенья. Даже неудобно явиться в дом, где имеются дети, не захватив с собой никакого гостинца.

Поэтому Николай зашел в магазин и купил полкило «Ромашки». Он при этом подумал, что если даже у Ведмедей — у Лешки и Верочки — еще нету детей, то конфеты все равно не пропадут. Они им все равно пригодятся. С ними, например, можно чай пить.

Шагая к дому Ведмедей — а от магазина до этого дома рукой подать, — Николай все-таки остановился разок: погреться у знакомой ему водоразборной колонки. Это была такая водоразборная колонка, что возле нее зимой можно греться.

Тут, на окраинной улице Джегора, еще не в каждом доме имеется водопровод. И люди, которые живут на окраинной улице, берут воду из общих колонок. Ну, летом, когда на улице тепло, никаких особых затруднений это не представляет, разве что придется разогнать смуглых, как чертенята, мальчишек, плещущихся под краном, — до реки им, видите ли, добежать недосуг…

А вот зимой… В сорок градусов ниже нуля колонку облепит льдом, округлые наледи взгромоздятся под самый рычаг, ледяная пробка закупорит кран — и на кране повиснет сосулька. Воды нет. Хочешь пить — соси сосульку.

Но северяне — хитроумный народ.

К водоразборной колонке подвели газовую трубу. Изогнули трубу коленцем, приплюснули срез. Сверху колонку накрыли чугунным колпаком — только рычаг и кран торчат наружу. Чиркнули спичкой — вырвался синий пламень. И вот упала, раскололась со звоном сосулька, потекли осклизлые наледи, засипело, запело в трубе. Кап, кап, кап…

Вокруг — сорок градусов ниже нуля, морозный туман. Мгла. Потрескивают и корежатся деревья. Птицы замерзают на лету, как пишется в учебниках географии. А у водоразборной колонки — оттепель и сырость. Хлещет в ведра вода. Напряженно гудит газовая труба, синий пламень пышет из нее, озаряя изнутри чугунные стенки колпака.

И так — день и ночь. Круглые сутки. Всю долгую зиму.

Если даже тебе не нужно воды, если в данный момент тебе она вовсе ни к чему, то и тогда ты не проходи мимо этого уличного чуда, а задержи шаг, постой рядом, ощути на задубевшем от стужи лицо зыбкие отсветы пламени, близкое тепло…

Тут, на Севере, все не просто.

Конечно, Север нынче не тот, каким он был в прежние времена. Тут теперь и городов понастроили. И железные дороги провели. И однажды сюда приезжал на гастроли московский цирк.

Но, несмотря на значительные перемены, Север остался Севером. Он так и не стал Югом. Здесь хотя рубль и длиннее, но лето короче. И морозы куда более жгучи. И атмосферное давление капризней. И комары свирепей. И на деревьях тут не произрастает урюк — его сюда спекулянты возят.

Каждое даже самое пустяковое дело здесь требует от человека особых усилий и особого хитроумия. Вот почему северных жителей нужно уважать.

Коля Бабушкин немного постоял у водоразборной колонки, погрелся немного. Но для него не имело смысла долго стоять тут и греться, поскольку совсем рядом — рукой подать — был дом, где живет Лешка Ведмедь. И Верочка.

Николай еще издали узнал этот дом. Ведь он и сам когда-то жил в этом доме. Почти полгода он прожил в доме № 16 по улице Товарищей.

Он сам и строил этот дом. Это их комсомольско-молодежная бригада строила двухэтажные дома по улице Товарищей — все до единого дома, которые сейчас стоят здесь. Сперва они даже назвали улицу Комсомольской — в свою честь. Сами намалевали таблички «ул. Комсомольская» и повесили на каждый дом. Но райисполком велел поснимать эти таблички, потому что в Джегоре уже было две Комсомольские улицы и почтальоны здорово ругались: они не знали, на какую же из трех Комсомольских улиц нести письма.

А в Джегоре жил один старичок — Павел Казимирович Крыжевский. Люди поговаривали, что, дескать, он тут, на Севере, отбывал ссылку или вроде бы даже сидел. Давно еще… А потом, когда освободился, приехал в Джегор и поступил бухгалтером на кирпичный завод.

Потом оказалось, что Павел Казимирович Крыжевский — очень старый коммунист. В новом партбилете указали стаж: «С августа 1904 года». Его наградили орденом и дали ему персональную пенсию союзного значения. Ему даже давали квартиру в Москве.

Но он из Джегора никуда не уехал, остался в Джегоре. Он вышел на пенсию и стал заниматься общественной работой. Райком комсомола поручил ему составлять летопись города Джегора — подбирать разные документы и газетные вырезки. А райисполком поручил ему придумывать названия для новых улиц.

Вот он-то и придумал название: улица Товарищей.

— Кто? — пропел за дверью знакомый голос.

Коля Бабушкин хотел было пошутить: «Из милиции», мол. Потом хотел прошамкать: «Подайте копеечку». Назваться хотел: «Дедушкин». А в общем, у него отчего-то вдруг перехватило, сжало горло, и он на этот вопрос ничего не ответил.

Дверь отворилась, из нее сильно пахнуло теплом, тепло, мгновенно остынув, взвихрилось клубами пара, и сквозь этот морозный пар неясно проступила тоненькая женская фигурка.

— Коля!.. — сказала фигурка. — Ко-оля…

Николай переступил порог, прикрыл за собою дверь. Космы пара мягко осели на пол.

Теперь он уже мог вполне отчетливо разглядеть Верочку. Веру. Жену Лешки Ведмедя.

Но он не стал ее особенно рассматривать. Он прислонил к стене щетинистые лыжи-голицы. Потом стащил с себя оленью куртку и повесил ее на гвоздь. Туда же повесил длинноухую шапку. Собрался уже и валенки скинуть с ног — только сейчас почувствовал, какие они холодные, какие они насквозь прошитые ледяными иглами, эти валенки, — но почему-то не решился, так и остался стоять, разглядывая свои холодные валенки.

А Верочка стояла в двух шагах напротив него и, соединив опущенные руки, разглядывала его, Колю Бабушкина. С ног до головы разглядывала. И улыбалась.

— Ко-оля… — снова протянула она. — Какой же ты стал… Какой стал.

— Какой? — буркнул Николай.

Верочка помолчала, должно быть, сама еще не могла понять, какой же именно он стал. Все разглядывала его. А потом сказала:

— Большой стал. И широкий. Плечи… Тебе сколько лет? Двадцать один?

— Двадцать три.

— Наверное, ты еще растешь. За год как вырос. Какой стал… — все повторяла она. И вдруг обеспокоилась: — Чего же ты тут стоишь? Заходи, пожалуйста. Заходи, Коля…

Николай прошел через кухню в комнату.

— Ты садись, — сказала Верочка.

Он сел. Оглядел комнату.

Ему знакома была эта комната. Полгода он жил в ней. Как только достроили дом, ему и Лешке Ведмедю дали ордер на эту комнату, чтобы они тут жили вдвоем. И они тут жили. Только тогда комната выглядела иначе. У правой стены стояла раскладушка Ведмедя, а у левой — такая же раскладушка Николая.

А теперь ни той, ни другой раскладушки в комнате нет. Вместо двух раскладушек стоит одна большая кровать: стальная, из двухдюймовых никелированных труб и крепёж — стальные шишаки. На кровати ухабистая перина, поверх перины атласное одеяло, а поверх него пунцовое покрывало с райскими птицами, гора подушек, а поверх подушек — кружевная накидка. На торцах кровати — кружевные занавески, и вдоль фасада — кружева. Богатая кровать.

Вообще Николай уже давно не бывал в такой богатой комнате. После таежной палатки, в которой он теперь живет на Порогах, эта комната поразила его своей роскошью.

На стене висит огромный плюшевый ковер с бахромой по контуру. И на этом ковре, на голубом фоне, вытканы золотистые верблюды, зеленые пальмы, а вдали виднеется белый город с куполами и башнями. Как в сказке… Николай сроду не видал такого богатого ковра.

У другой стены возвышается зеркальный шкаф. Этот шкаф стоит на полу так уверенно и грузно, что нетрудно себе представить, сколько разного барахла понавешено в нем. Должно быть, Лешка много денег зарабатывает. Ну и хорошо. Они ведь с Верочкой молодожены — им и надо много.

У окна на тумбочке стоит радиоприемник «Октава», а на приемнике стоит бельмастый телевизор «Рекорд». На «Рекорде» стоит стеклянная ваза, а в вазе стоит изящный цветок, сделанный из птичьих перьев — как живой. Просто черт его знает сколько всякой роскоши накупили за год Лешка и Верочка.

Под самым потолком висит мудреный какой-то — вверх тормашками — шелковый абажур. На окне висит тюлевая гардина. А еще на одной стене висит картина — не какая-нибудь вырезанная из «Огонька», а настоящая, масляная: пожилая русалка с акульим хвостом, парусный корабль, и на нем — матрос в тельняшке играет на гитаре.

«Да, живут люди… Как в сказке», — подумал Николай.

— Вот так мы и живем, — будто угадав, про что он думает, сказала Верочка. И добавила: — Знаешь что, Коля, ты тут посиди, отдохни. А мне на кухню надо. У меня там картошка жарится. Скоро Леша придет, будем ужинать…

— Картошка — это дело, — улыбнулся ей Николай. — Ты ее побольше нажарь. А то я голодный как волк… Лешка, значит, скоро придет?

— Он уже давно должен был прийти. А еще не пришел… Значит, скоро.

Верочка вышла на кухню, и тотчас там раздалось нетерпеливое шипенье — должно быть, картошка подгорала.

А Коля Бабушкин остался сидеть в комнате. В комнате было жарко. Из-за сильных морозов отопление пустили на полную мощность. И в комнате было жарко, как в пекле. От этого тепла, от усталости, после такой нелегкой дороги, и оттого, что с утра ничего не ел, его разморило. Его клонило в сон. И ему пришлось напрячь волю, чтобы не уснуть прямо здесь, на стуле.

Он нарочно стал вспоминать, как год назад они тут жили с Лешкой Ведмедем, когда им на двоих дали вот эту комнату.

Тогда в этой комнате не было ни кровати с шишаками, ни райских птиц, ни шкафа, ни картины с русалкой. Всего-то и было в этой комнате что две раскладушки — одна у правой стены, другая — у левой. Между раскладушками стояла табуретка, а на табуретке лежала шахматная доска с расставленными на ней фигурами. И они с Ведмедем, лежа каждый на своей раскладушке, играли в шахматы. Лешка Ведмедь при этом без конца курил, хотя Николай и советовал ему бросить это вредное для здоровья занятие. Но Лешка утверждал, что курение помогает ему сосредоточиться, и без конца курил, а окурки кидал на пол.

Вообще у них тогда не наблюдалось особого уюта в этой комнате, когда они тут жили вдвоем. На полу валялись Лешкины окурки, на кухне лежали горой немытые стеклянные банки из-под консервов, на отопительных трубах сушились стиранные под краном носовые платки, а над всем этим полным безобразием орал черный, как ворона, репродуктор, и они не выключали его ни днем, ни ночью: было интересное — слушали, а если неинтересное — не обращали внимания.

«Что вы тут наделали? — испугалась Верочка, впервые переступив порог их комнаты. — Это просто возмутительно, что таким ненормальным людям доверяют жилую площадь… Что вы тут наделали?»

«А что?» — пожал плечами Лешка.

«Ерунда. Мы уберем», — улыбнулся Верочке Николай.

Это был первый случай, когда Верочка переступила порог их комнаты.

До этого случая она еще ни разу порога не переступала. Хотя они уже давно были между собой знакомы — Николай, Лешка и Верочка. Они все вместе работали в тресте «Джегорстрой»: Николай и Лешка монтажничали, а Верочка была учетчицей.

И как-то так получалось, что вечерами, когда Коля и Лешка у себя дома играли в шахматы, лежа каждый на своей раскладушке, Николай вдруг ни с того ни с сего задумывался, подперев рукой щеку.

«Ну, чего тут раздумывать? — кипятился Лешка. — Ходи турой… Ослеп, что ли?»

«А знаешь, — говорил ни с того ни с сего Коля Бабушкин, — она, по-моему, добрая…»

«Кто?» — недоумевал Лешка.

«Она… Вера».

«Добрая? — ехидно усмехался Лешка. — А ты просил?»

«Балда… — спокойно отвечал Николай. — По-моему, сердце у нее доброе. Это ведь самое главное — доброе сердце…»

«А по-моему, — раздражался Лешка и кидал окурок на пол, — самое главное — это играть в шахматы по правилам. Если бы мы по правилам играли — с часами, — ты бы уже сидел в полном цейтноте. Тут игра, а он мечтает. Чепуху мелет… Разве ж так можно про девушку говорить: добрая?»

«Почему же нельзя?»

«Тьфу!..» — злился Лешка и закуривал.

Короче говоря, началась известная история: про то, как двое парней, двое закадычных друзей полюбили одну и ту же. Единственную.

Про это даже в песнях поется. Про это уже столько песен сложено. И столько песен забыто.

А в один прекрасный выходной день, когда Николай сидел дома один и читал газету «Советский спорт», отворилась дверь и вошел Лешка Ведмедь. А за ним вошла Верочка.

Она впервые переступила порог их комнаты. До этого она еще ни разу порога не переступала.

— Что вы тут наделали? — испугалась Верочка, поглядев вокруг. — Это просто возмутительно, что таким ненормальным людям доверяют жилую площадь… Что вы тут наделали?

— А что? — пожал плечами Лешка.

— Ерунда. Мы уберем, — улыбнулся Верочке Николай.

Но Лешка и Верочка при этих его словах смущенно как-то поглядели друг на друга, замялись и вздохнули.

— Вы чего? — не понял этого вздоха Николай.

— Да мы ничего… — ответил ему Лешка.

А Верочка, посмотрев прямо на Колю, сказала:

— Знаешь, Коля, мы сегодня с Лешей расписались. Мы с ним теперь муж и жена. Понимаешь?

— А-а, понимаю… — ответил Николай.

Черный, как ворона, репродуктор в это время стал сообщать сводку погоды — он накаркал дальнейшее понижение температуры. И они все трое несколько минут очень внимательно слушали вещанье репродуктора.

— Вот, понимаешь, какие пироги… — сказал потом Лешка Ведмедь и закурил.

— Ну, тогда я вас поздравляю. — Николай подошел к ним обоим, к Лешке и Верочке, и пожал им руки. — Я вас поздравляю и желаю вам большого счастья. А из этой квартиры я могу сегодня же переехать обратно в общежитие. Только вот схожу к коменданту…

— Нет, зачем? — жалостно так посмотрела на него Верочка. Ведь сердце у нее было на самом деле доброе. — Чего это ты так сразу надумал переезжать? Ты можешь пожить…

— Ну, конечно! — обрадовался Лешка Ведмедь. — Зачем тебе переезжать? Ты здесь живи…

Но Коля Бабушкин все-таки переехал в общежитие. Ему там снова дали койку. А ради свадьбы Лешки и Верочки он купил себе в магазине двубортный бостоновый костюм. Он хотел в этом новом костюме прийти на их свадьбу. И подарок им купил к свадьбе — светящийся будильник.

Но перед самой свадьбой Лешки и Верочки в тресте «Джегорстрой» начали комплектовать штат нового стройучастка, стали подбирать людей, которые согласны работать на Порогах, строить там дома для буровиков на берегу Печоры и круглый год жить в палатках. И Коля Бабушкин попросил записать его на Порожский участок к прорабу Лютоеву.

Он уехал на Пороги первой же машиной. Это было год назад. Без шестнадцати дней.

Так и не довелось ему погулять на свадьбе Лешки и Верочки. Уезжая, он подарил молодым светящийся будильник. А двубортный бостоновый костюм он попросил их оставить у себя, потому что в тайге, на Порогах, он ему вряд ли мог понадобиться, этот черный бостоновый костюм.

Светящийся будильник тут как тут: вот он стоит на тумбочке возле кровати с райскими птицами. А костюм — он, наверное, в шкафу висит. В этом новом шкафу.

Однако не очень весело сидеть одному и предаваться разным воспоминаниям. Когда от усталости слипаются веки — вот-вот уснешь. И когда свирепо рычит оголодавшее брюхо.

А Лешки все нет. Запропал где-то малый.

Николай пошел на кухню. К Верочке. Хотя там, на кухне, было еще жарче от включенных горелок газовой плиты — зато не так одиноко. Не так скучно.

Верочка колдовала у плиты над своими сковородками, кастрюлями. Она понимающе улыбнулась Николаю: что, надоело ждать? Мне тоже надоело…

— Кис-кис, — позвала Верочка и бросила на пол обжаренный кусок колбасы.

На табуретке у стола возлежал белый кот. Породистый и пушистый — хвост как у песца. Очень большой и жирный кот. Он возлежал, убрав лапы под себя, скрыв их в своем меху, — как будто и в этакой жаре у него зябли лапы. Кот не спал — глаза его были раскрыты. Он даже чуть повернул голову, когда Николай вошел в кухню. Он чуть повернул утонувшую в мехах голову и посмотрел на него зелеными, пустыми, жуткими глазами…

— Кис-кис, — снова позвала Верочка, подтолкнув ногой колбасу.

Кот пустыми глазами издали посмотрел на эту колбасу — и не двинулся с места. Только пушистый хвост его шевельнулся раздраженно: оставьте меня в покое.

Видно — сытый кот.

— Его Ромка зовут. Роман… — сообщила Верочка. — Ангорский кот.

Роман опять раздраженно шевельнул хвостом: да, Роман… да, ангорский… Оставьте меня в покое.

Ишь какая дрянь.

А Лешки все нет. Запропал где-то малый.

Верочка колдовала у плиты над своими сковородками, кастрюлями. Она была в ситцевом халатике, плотно запахнутом, туго спеленавшем ее фигурку. Фигурка у нее была тоненькая, немыслимо тоненькая фигурка. Ноги тоненькие, будто щепочки. И руки тоненькие, будто щепочки. Узенькие плечи, лопатки остро выделяются на спине, выпирают сквозь ситец халата. Смотри, какая она вся стала тоненькая… А раньше она такой тоненькой не была, Верочка. Раньше она вся была какая-то плотная, упругая, вся какая-то закругленная. Раньше от нее так и пахло свежестью, здоровьем и, что ли, парным молоком. Икры у нее тогда были округлые, молодые и задорные — точно по голенищу фетрового валенка. А сейчас вон торчит тоненькая, как щепочка, нога из просторной домашней туфли. Плечи у нее тогда были налитые и гладкие, мягкой линией переходившие в сильную девичью руку — до самого запястья… Как же она теперь похудела, Верочка.

— Похудела я? Подурнела, да? — вдруг спросила Верочка, быстро обернувшись.

Ох, до чего они догадливы, женщины. До чего же они горазды читать мужские мысли.

Николай понимал, что надо бы соврать. Было бы лучше соврать. Но ему почему-то не хотелось врать Верочке. Врать ей. В сердечных делах если уж врут, так врут настоящему. А прошлому не врут. Прошлое не обманешь.

— Да, — сказал он.

Верочка вернулась к своим сковородкам. По тому, как наклонилась ее спина с частыми пуговками позвонков, по тому, как зябко сжались плечи, по тому, как еще больше заострились лопатки под ситцем, — Николай догадался, что Верочка обиделась.

Вот и говори женщинам правду. А они обижаются.

Обиделась, наверное, Верочка. Что бы теперь такое сделать, чтобы она не обижалась. Чтобы она повеселела. Чтобы она забыла про сказанную им правду. Может быть, дать ей конфету? «Ромашку» — из тех, что лежат в кульке, а кулек в кармане куртки, а куртка висит на гвозде в прихожей.

Да, вспомнил.

— А разве у вас ребеночка нету?

— У нас с Лешей мог быть ребеночек… Но мы аборт сделали, — обыкновенно ответила Верочка.

До чего все-таки жарко здесь, на кухне. Вернуться, что ли, в соседнюю комнату? Может быть, там прохладней. Нет, не стоит — не все ли равно, где сидеть. А Лешки все нет. Запропал малый.

Коля Бабушкин задумался, вперив взгляд в черную точку на белой стене, что напротив него. Черная точка… Вот бывает же: найдут глаза какую-нибудь совершенно бессмысленную точку, вперятся в нее, и уже никак не оторвать их от этой неподвижной точки будто они к ней приросли. Это бывает, если о чем-нибудь сильно задумаешься. Или когда тебя обволакивает вязкая духота натопленной комнаты. Когда ты очень сильно устал, когда тебе очень хочется есть, а еще больше хочется спать, и ты вот так сидишь, вперив взгляд в черную точку на стене, и, сам того не замечая, впадаешь в дрему, впадаешь в сон, засыпа…

Николай вздрогнул. Сон сник. Неподвижная точка на белой стене вдруг двинулась. Она поползла наискосок стены — к потолку. Она ползла не так уж быстро, но и не так уже медленно — как ползают обычно клопы, когда их никто не преследует.

Николай хотел уже было обратить Верочкино внимание на этого клопа, но постеснялся. Как-то не принято обращать внимание хозяев на такие вещи: дескать, у вас в квартире имеются клопы. Да и хозяева, надо полагать, сами об этом знают. Кому об этом лучше знать, как не хозяевам. И гостям в таких случаях лучше бы делать вид, что они не заметили никаких клопов. А если и заметили, то подумали, что это муха-зимуха либо таракан.

Словом, Николай ничего Верочке насчет клопов не сказал. Да и не успел бы сказать. Потому что его вниманием уже овладело другое.

Откуда ни возьмись на полу возле газовой плиты появилась мышь. Небольшая такая лопоухая мышь. Она пошарила в углу, ловко юркнула между домашними туфлями Верочки, набрела мимоходом на кусок жареной колбасы, который Верочка бросила коту Роману и возле этой колбасы замешкалась. Но она не стала тотчас пожирать колбасу или тащить ее к себе в норку. Эта лопоухая мышь вообще не проявляла особой торопливости или, скажем, осторожности. Она вела себя довольно независимо и смело, держалась по-свойски. Еще раз обнюхав жареную колбасу, мышь вдруг встала на задние лапки, а передние прижала к брюшку — как собака, которой приказали «служи!». При этом мышь чутко навострила свои лопоухие уши, а бусинками глаз уставилась прямо на кота Романа, возлежащего на табуретке.

Николай тоже посмотрел на кота. Кот спокойно возлежал на табуретке и наблюдал за мышью. Его длинные, растопыренные, как радарная антенна, усы уже давно засекли эту мышь. Теперь он наблюдал за ней своими пустыми зелеными глазами. Но не шевелился. Ему было лень шевельнуться. Чихал он на эту мышь и вообще на все на свете…

«Заелся», — подумал Николай про этого нерабочего кота.

А Верочке — хоть и гость, а не утерпел — сказал:

— Мыши у вас по комнате бегают.

— Где? — отозвалась Верочка и, отстранившись от плиты, глянула себе под ноги.

Аккурат в это мгновенье мышь прекратила делать стойку, подцепила жареную колбасу и, не спеша, поволокла ее к плинтусу — там, должно быть, у нее был ход сообщения.

— Да ведь это Маруська, — сказала Верочка, проводив взглядом мышь. И засмеялась.

— Почему… Маруська? — удивился Николай.

— Так. Ее Маруськой зовут, — объяснила Верочка и опять засмеялась.

«Доброе у нее все-таки сердце», — решил Николай, обласканный этим смехом. Но не преминул сделать суровое замечание:

— Мышей выводить надо. От них зараза. Заболеть можно… И клопы у вас имеются.

— Да, есть немножко, — согласилась Верочка. — Так ведь мы их не нарочно завели. Они сами собой завелись. Это всегда так: новый дом, квартира новая, никто еще в ней не жил — а через месяц уже и клопы, и всякие тараканы ходят, и мышки бегают… Они ведь сами собой заводятся — возле людей.

— Нет, — решительно возразил Николай. — Сами собой они не заводятся. Это будет против… дарвинизма. Они никак не могут сами собой завестись. Их со старых квартир привозят. Переезжают, например, в новую квартиру, в новый дом — и вместо с барахлом, с разными сундуками и перинами везут со старой квартиры клопов. И тараканов.

— И мышей? — съязвила Верочка.

— Нет, мыши сами идут, следом. Они — мыши и всякие крысы — знаешь, какие хитрые? Они очень хитрые. Они всегда чуют, где люди живут… Можно город за сто верст построить от другого города. А мыши все равно туда придут. Следом.

Николай в этом вопросе хорошо разбирался. Все-таки не первый дом он строит в своей жизни. Не первый город.

Но чтобы Верочка не обиделась на все эти высказывания, он добавил:

— А бывает, что все это — от соседей… От соседей прибегает.

— От соседей?..

Верочка положила кухонный нож поперек незакрытой кастрюли, отошла от плиты. Догадка промелькнула на ее лице.

— Знаешь, Коля, — сказала она. — А может быть, Леша у соседей сидит? Может быть, он у них задержался? Он ведь не знает, что ты приехал… Он, должно быть, у Волосатовых сидит. У десятника Волосатова, напротив дом. Они сейчас вместе работают. И часто вместо сидят.

— Я могу сбегать, — предложил Коля Бабушкин. — Лешка ведь и вправду не знает, что я приехал… Сбегать-то недолго, если дом напротив.

— Да, — подтвердила Верочка, — напротив. Ты сбегай, если тебе это не трудно.

Чего же тут трудного? Особенно если дом напротив. Николай даже одеваться не стал — он даже не стал надевать свою оленью куртку. Только длинноухую шапку нахлобучил на голову, шарфом обмотал шею: мороз на улице. Сорок градусов.

Нужно Лешку домой позвать. А то запропал парень.

Что он первое увидел на квартире Волосатовых — елку увидел. Он еще и Лешку увидеть не успел. И самого хозяина не успел разглядеть как следует. И саму хозяйку — Волосатиху — он еще не успел как следует разглядеть. А елку увидел сразу. Она ему как-то сразу бросилась в глаза. Это не елка была, а ужасное страшилище. Вроде мертвого скелета. Вроде того научного скелета, который у них стоял в кабинете естествознания, когда Николай еще учился в школе и они там изучали по этому скелету устройство человека. У того скелета кости были друг к дружке прикручены проволокой, чтобы они не рассыпались. И Николай во время уроков, глядя на этот скелет, все как-то не мог поверить, что он — настоящий, что он не из пластмассы вылепленный, а самый настоящий человеческий скелет. Что это учебное пособие когда-то ходило, бегало, прыгало, рассуждало на всякие темы, что его даже как-то звали и у него была соответствующая фамилия… А там отпрыгал свое, набегался, дорассуждался, и уже по нему молодая поросль изучает естественные науки. Всему свое время.

Так вот елка, которую Николай увидел на квартире Волосатовых, очень ему напомнила школьный скелет. От этой елки остался один остов: голая сухая палка, и от палки во все стороны торчат голые сучья. Ни одной зеленой иголочки не осталось на этих шершавых сучьях — сухое, выцветшее иголье устилало пол вокруг елки, все иголки осыпались на пол. Елка просматривалась насквозь, и на голых сучьях, будто в издевку, висели тяжелые стеклянные шары, фольговые звезды, тянулась канитель — будто паутина. Черт знает что, а не елка… Должно быть, эта елка стояла здесь, в комнате, уже недели две, а то и три. В жарко натопленной комнате. И осыпалась день за днем.

Посредине комнаты — накрытый стол. Ели тут и пили. Уж насколько радует глаз вид накрытого стола, за который еще не садились, за который только собираются сесть, — настолько же безобразен и даже отвратителен вид стола, за которым сидят давно, едят и пьют, а где пьют — там и льют, а где курят — там и пепел на скатерть сыплют, и окурки тычут прямо в тарелки, и уже от селедки остались голова да хвост, и картошка засохла, посинела, и соленые грузди расползлись по ниточке в жиже, и кусочки сыра покоробились, прогнулись, изошли слезой…

Уж на что голоден был Николай Бабушкин (с утра ведь ничего не ел), а весь этот неопрятный, загаженный стол, все эти измазанные тарелки, вся эта недожратая закуска вызвали у него отвращение. Ему даже как-то не хотелось смотреть на этот стол, за которым едят и пьют.

— Штрафную ему! — заорал Лешка Ведмедь, как только Николай появился в комнате.

Он, Лешка, даже не выказал никакого удивления, когда увидел в комнате своего закадычного друга, которого не видел целый год. Он даже нисколько не удивился, не спросил, какими, мол, судьбами тебя сюда занесло, дружище, откуда ты, мол, взялся, и, ах, Колька ты, Колька, Николай, дай же я тебя обниму да поцелую, старый ты мой приятель, закадычный друг!.. Он нисколько не удивился, вроде бы он уже давно знал, что приехал с Порогов Коля Бабушкин, приехал в Джегор, зашел к нему, Лешке, на квартиру, дома его не застал, три часа дожидался, а потом Верочка сказала, что Лешка, может быть, у соседей сидит, у десятника Волосатова, который живет в доме напротив, тогда Коля Бабушкин нахлобучил длинноухую шапку, обмотал шею шарфом и — через дорогу… Вроде бы он все это уже давно знал, Ведмедь, и поэтому нисколько не удивился.

А он просто пьяный сидел за столом, Лешка. Пьяный в дымину. Он, может быть, и встал бы навстречу Николаю, и обнял бы его, и расцеловал — но он, как видно, уже не мог встать. Он сидел за столом, блаженно улыбался и смотрел на Колю Бабушкина соловыми глазами.

— Штрафную ему! — снова заорал Ведмедь.

— Штрафную, — поддержал Лешку хозяин, десятник Волосатов. — Мать, неси стакан.

Он, как видно, тоже был крепко на взводе — хозяин, десятник Волосатов. Во всяком случае, он был крепко выпивши. Но тем не менее он успел испытующим, цепким взглядом окинуть Николая: солдатскую его гимнастерку, ватные брюки, валенки. И как будто он остался доволен осмотром — десятник Волосатов, хозяин этой квартиры.

— Садитесь, милости просим, — ворковала Волосатиха, подталкивая Николая к свободному стулу. Она ему уже и чистый стакан принесла, и тарелку, и вилочку из нержавейки. — Гостя бог послал — милости просим… Откушайте, не побрезгуйте.

А десятник Волосатов уже наливал ему в стакан голубое питье из пузатой консервной бутыли — бывают такие консервные бутыли, в которых продают томатный сок, маринованную капусту и разные джемы. Так у них в этой пузатой бутыли плескалось какое-то голубое питье, и хозяин осторожно, держа бутыль обеими руками, наливал питье Николаю в граненый стакан.

— Хватит… Не хочу я, — попробовал возразить Николай, смущенный неожиданным гостеприимством.

— Как так — не хочу? — удивился десятник Волосатов. — Сегодня грех не пить. Новый год встречаем.

Стакан был полон до края.

— Какой… Новый год? — не понял Коля Бабушкин. — Зачем?

Подумать только, до какой самой крайней степени может упиться человек — вот хотя бы этот самый десятник Волосатов. Оказывается, человек может упиться до такой самой крайней степени, что даже забывает, какое сегодня число, какой месяц и какой год. Он даже забывает, что Новый год встречали ровно две недели назад — в последний день истекшего года. Одни люди в этот праздничный вечер наряжались петухами и зайцами, донкихотами и санчопансами, принцессами и колдуньями и шли на карнавал в профсоюзный клуб; другие люди собирались на квартирах теплыми компаниями по трешке с носа; а некоторые люди сидели в утепленных палатках и слушали радио под недреманным оком прораба Лютоева. Но все это было ровно две недели назад… И вот находится человек, упившийся до такой самой крайней степени, что ему и две недели спустя — здравствуй, тетя, Новый год!.. Или, может быть, он эти две недели пил без просыпу и потерял счет времени? Бывает. А ведь поглядишь — не скажешь, что очень уж пьяный: так, на взводе. Держится вроде бы…

— Новый год встречаем, — упрямо повторил хозяин квартиры. И поднял свой стакан. — С Новым годом!

— Какой же сегодня Новый год? — попытался образумить его Коля Бабушкин.

На Лешку Ведмедя посмотрел, ища поддержки. Но Лешка блаженно улыбнулся, потянул к Николаю свой стакан с плещущимся в нем голубым пойлом, икнул и еле выговорил:

— С новым счастьем!.. Чтобы нам посчастило.

Тоже пьяный. Ну что с него возьмешь, с пьяного?

Тогда Николай Бабушкин оглянулся на Волосатиху — она стояла возле стола, где-то за его спиной, и с видом умильным, смиренным смотрела, как веселятся за столом мужчины. Сама она не веселилась, то есть сама она ничего не пила и даже не присаживалась за стол, а только смотрела, как веселятся мужчины, и когда было нужно, когда ее супруг, десятник Волосатов, приказывал: «Мать, неси…» — она несла. Она сама ничего не пила и была, вероятно, совсем трезвая. Поэтому Коля Бабушкин оглянулся на Волосатиху, ища у нее сочувствия, — может быть, им двоим трезвым удастся образумить двоих пьяных.

— Новый год встречаем, — назидательно ответила Волосатиха на эту безмолвную просьбу, — Тринадцатое нынче январи по-новому, а по-старому — тридцать первое декабря… Бывает новый Новый год, а бывает старый Новый год. Аккурат сегодня и есть старый Новый год. Вот, — объяснила Волосатиха.

«Новый Новый год… Старый Новый год… Кому — тринадцатое декабря, а кому — тридцать первое января… То есть наоборот…»

Вообще трезвый человек очень странно и неудобно чувствует себя среди пьяных. Как-то ему даже неловко бывает сидеть среди пьяных людей. Будто они с разных планет, будто они совсем не похожие друг на друга существа и у них нету никаких подручных средств, чтобы столковаться друг с другом и друг друга понять. Хуже этого не придумаешь — сидеть трезвому в пьяной компании. Ну, а поскольку эту пьяную компанию поди протрезви (где там!..), то трезвому остается лишь одно: самому напиться. Чтобы хоть таким рискованным способом разрешить создавшуюся неловкость и найти общий язык с остальной сидящей за столом компанией.

«Черт с вами, — подумал Николай Бабушкин, покосившись на елкин скелет — на скелет несчастной елки, которая стояла здесь с прошлого года и вся подчистую осыпалась. — Пусть. Пускай будет по-вашему: Новый старый год…»

Он чокнулся с Лешкой и десятником Волосатовым, кивнул Волосатихе и вылил себе в рот голубое пойло.

И тотчас судорога отвращения встряхнула его всего, от головы до пят. Судорога свела челюсти, раздвинула ноздри, выжала слезы из глаз, выперла изнутри кадык, остановила сердце, скрутила жгутом кишки — у-уэ-э… Нет, прошло.

Не то чтобы это голубое пойло, которое он вылил себе в рот, было чересчур крепко. Наоборот, оно было совсем не крепко. Николай и покрепче пивал. Он, например, пил водку. Пил спирт неразведенный, что-то около девяноста градусов крепости. Потому что в некоторые отдаленные районы Верхней Печоры водку не забрасывают — туда забрасывают только спирт. Боятся, наверное, что во время сильных морозов водка может замерзнуть, разорвать бутылки и принести сверхплановые убытки. А спирт — он не замерзнет, не разорвет, не принесет убытков. Да и возить его выгодней: вместо двух бутылок водки везешь одну бутылку спирта. А там, на месте, его разведешь водой и получаются две бутылки водки. Правда, когда спирт разводишь водой, происходит какая-то химическая реакция с выделением тепла, и пить эту подогретую химию не очень приятно. Поэтому там, на Верхней Печоре, чаще всего пьют неразведенный спирт. Николай его тоже несколько раз пил.

Но вся эта химия, которую иногда пьют на Верхней Печоре, может показаться душистым медом и цветочной росой по сравнению с пойлом, которым сейчас угостили Николая Бабушкина. Которое он только что влил себе в рот. Это была невероятная мерзость, от которой свело челюсти и скрутило жгутом кишки, — густая, вонючая, сладковатая, солоноватая, хуже касторки, хуже прокисших щей, хуже того, чего хуже не бывает на свете…

Должно быть, хозяин квартиры приметил, что гостю не очень пришлось по душе угощение. Что ему от этого угощения сделалось муторно. Что за такое угощение иной гость может и по морде съездить хозяина.

Поэтому хозяин придвинул поближе к Николаю тарелку с недоеденной селедкой и посоветовал:

— На, закуси…

Николай ткнул вилкой в селедочный хвост и стал его, этот хвост, неохотно жевать. У него совсем пропал аппетит. Хотя и не ел ничего с утра.

А хозяйка — Волосатиха — тоже, наверное, приметила, что гостю не очень пришлось по душе угощение. Что ему от этого угощения сделалось муторно. И она, виновато подобрав фартук, стала перед гостем оправдываться:

— Это уж не первое. Это уж последнее… Первое когда снимаешь, оно скусное. Первачок… А последнее когда снимаешь, оно не шибко скусное… А первое-то уж выпили… Последнее осталось. Опивочки.

«В тюрьму бы тебя посадить за это первое, — подумал со злостью Николай. — Тем более — за последнее…»

— Ладно уж, — махнул рукой хозяин на хозяйку, — не верещи. Вы вот лучше послушайте. Анекдот. Приезжает…

Волосатов зачем-то оглянулся на окно.

Коля Бабушкин положил обратно на тарелку селедочный хвост.

— …а одна хозяйка его встречает в хате, подносит хлеб-соль, разную закуску и — стаканчик. Он на стаканчик поглядел, спрашивает: «Это у вас не изжито?» Хозяйка отвечает: «Ни, це не из жита, це з чистого сахару…»

Тут, едва договорив, десятник Волосатов сморщился — лицо у него сморщилось, будто проколотый мяч, — и затрясся от смеха:

— Ыгы-ыгы-ыгы-ыгы… Он говорит…

— И-и!.. — тихо пискнула Волосатиха, загородилась фартуком и тоже затряслась от смеха: — Иги-иги-иги-иги… А она говорит…

Николай посмотрел на Лешку Ведмедя. Лешка Ведмедь вертел пустой стакан, блаженно улыбался и с некоторым удивлением поглядывал то на Волосатова, то на Волосатиху. Он, судя по всему, анекдота не понял. Не дошел до него этот анекдот. Но ему все равно было весело, ему нравилось, что вокруг хохочут и смеются — Волосатов хохочет, смеется Волосатиха, — и он блаженно улыбался, Лешка Ведмедь.

— Пойдем отсюда, — сказал Николай Лешке.

Лешка улыбаться перестал. Поморгал соловыми глазами на бутыль. И опять заулыбался.

— Рано еще, — возразил хозяин и стал наливать Лешке в стакан. — Нам еще за одно дело выпить надо… Нам с ним надо выпить за одно подходящее дело. Так, Леша?

Лешка кивнул головой и выпил. И ловко этак заворочал языком:

— Х-хорошее дело. К-калымное… Много платят. Я к весне м-м… мотороллер куплю… Я к тебе, Колька, на мотороллере приеду… П-покатаю.

Он сам себе налил еще полстаканчика, лихо выпил, ударил кулаком по столу.

— Колька! Б-бабушка ты моя!.. Хочешь вместе с нами? К-калымное дело… Мы тебя возьмем. В-возьмем, дядя Проша? Кольку? У него з-золотые руки…

Хозяин квартиры, десятник Волосатов, дядя Проша, ничего не ответил на этот прямой вопрос. Он вместо ответа засопел и кинул на Николая тяжелый и недобрый взгляд. На его солдатскую гимнастерку он кинул взгляд — и, похоже, на сей раз не понравилась ему солдатская гимнастерка Коли Бабушкина.

— Денежки на земле не валяются, — ответила за него Волосатиха. — Ох, не валяются… Каждую денежку заработать надо. Нам бы вот заработать на усадьбу с приусадебной. Нам бы домишко в Бердянске купить, чтобы с этим клятым Севером распрощаться и уехать в теплый край… А там — бог пенсию даст.

— Разве пенсию бог дает? — не вытерпел Коля Бабушкин.

— Всё от бога, — перекрестилась хозяйка.

С каждой минутой тягостней делалось Николаю в этом чужом доме. Вот уж и стакан самогона выпил он ради того, чтобы найти общий язык с сидящими за столом людьми. И у него немного зашумело в голове от этого стакана. А общего языка все нету.

Как-то нехорошо и тягостно ему здесь. Неловко и стыдно. Будто незастёгнутое увидел.

— Пойдем отсюда, — снова сказал он Лешке. Но уже построже.

— К-куда? — икнул Лешка Ведмедь. И в соловых глазах его пробудился интерес.

Верочка постелила Николаю в кухне. Застелила ему раскладушку — может быть, ту самую, на которой он раньше спал, когда жил здесь.

— Спокойной ночи, Коля, — сказала Верочка и прикрыла за собой дверь.

Но эта дверь, отделявшая кухню от комнаты, была, так сказать, символической дверью, для видимости — мол, ежели дверь закрыта, то мы без вас, а вы без нас. И стена, отделявшая кухню от комнаты, была символической стеной, для блезиру — мол, если стена, то считай, что тебе из-за этой стены ничего не слышно, что стена эта глухая и сам ты глухой.

Еще бывают в некоторых домах такие двери, такие стены.

И Коля Бабушкин, раздеваясь, пытался убедить себя в этом — что стена глухая, что он сам глухой. Он стал сосредоточенно думать о предстоящих завтра делах. Потом он запел вполголоса любимую свою песню «Не слышны в саду даже шорохи…», но тотчас сообразил, что его песня так же свободно и беспрепятственно проникает сквозь стену, как и то, что происходит за стеной.

А за стеной выкобенивался пьяный Лешка Ведмедь.

Он еще на улице начал выкобениваться, когда Николай тащил его через дорогу. Он кидал в снег свою шапку, сам садился в снег, упирался и горько жаловался, что его обманули: обещали повести куда-то, а ведут домой. Он даже драться лез, но Коля Бабушкин на это не стал обращать внимания (что с него возьмешь, с пьяного?) и кое-как доволок Лешку до дому.

А сейчас Лешка Медведь выкобенивался в соседней комнате, за стеной. И сквозь эту стену свободно и беспрепятственно проникали не только пьяные выкрики Лешки, но даже шепот Верочки, старавшейся его утихомирить.

— Я г-гражданин или не г-гражданин? — кричал Лешка Ведмедь.

— Гражданин, Лешенька, гражданин, — шептала Верочка.

— И я, как г-гражданин, имею п-право… в-выпить? — кричал Лешка.

— Имеешь, Лешенька, имеешь.

— Я им-мею право выпить… И я в-выпиваю! — торжественно заявлял Лешка Ведмедь.

Ну что с него возьмешь, с пьяного.

Коля Бабушкин выключил свет, скользнул под одеяло, уткнулся в подушку, ладонью прикрыл ухо. Уснуть бы скорей.

Но не тут-то было. Отстояв свое право выпить, Лешка стал выражаться. Он выражался обстоятельно и длинно. И скверно. И хотя Николаю были давно известны все тому подобные выражения, он испугался за Верочку: ей-то, наверное, еще не все тому подобные выражения известны. Ему сделалось страшно за нее.

— Лешенька, не надо, — умоляюще зашептала Верочка. — Лешенька, тише… Коля услышит…

— А я на него… — Лешка поперхнулся.

Должно быть, Верочка зажала ему рот.

— А ты с ним… — снова поперхнулся Лешка.

Опять ему рот зажали.

Потом за стеной стало тихо. Совсем тихо. Неожиданно тихо. И в этой наступившей тишине яростно скрежетнула кровать.

И в этой наступившей тишине так отчетливо проступил шепот:

— Лешенька, не надо… Ты ведь пьяный.

Коля Бабушкин рванул подушку себе на голову. Рванул поверх подушки одеяло. Закрылся. Заснул.

Он лежал, зарывшись головой под подушки, не шевелясь, боясь шевельнуться, чтобы там, за стеной, не знали, что он не спит.

Он спит. Он умер.

Но хоть он и спит, хоть он и умер, а ему все же кое-что слышно. Он услышал, как под его раскладушкой пробежала мышь, как она пискнула, как забралась в блюдце кота Романа. «Да ведь это Маруська». — «Почему… Маруська?» — «Так. Ее Маруськой зовут».

Он услышал, как за стеной, в соседней комнате, тикают часы — светящийся будильник, свадебный подарок.

И как Верочка тихо поцеловала Лешку.

И снова наступила тишина.

Тогда Николай встал, оделся, по зажигая света, нащупал в прихожей свою оленью куртку, свою длинноухую шапку, свои щетинистые лыжи-голицы, отпер дверь и вышел на мороз.

Было очень поздно. Была глубокая ночь.

Дежурная гостиницы спала, зябким клубком свернувшись в кресле. Сперва она, спросонья, даже в толк не могла взять, что от нее нужно Николаю. Зачем он ее тормошит за плечо. Но потом, наверное, догадалась.

Она сладко зевнула и раскрыла журнал приезжающих. Сладко зевнула и взяла у Николая паспорт. Сладко зевнула и выдала ему бумажку.

— А ключ? — спросил Николай.

— Ключ? Там без вас одиннадцать… У них ключ.

В двух просторных, как солдатская казарма, комнатах храпели на разные голоса. Кто с присвистом, кто без. В темноте белела постельная белизна.

Коля Бабушкин нашел свободную койку у самой стены.

И уже, наверное, во сне развесил на батарее портянки.

Глава четвертая

Винтовочный зрак смотрел угрюмо и холодно. Мушка едва заметно колебалась — выше, ниже, правее…

Сперва Николай даже не поверил. Может быть, он еще спит? Может быть, ему все это снится? Мало ли что может присниться человеку под утро?

Нет, он не спит. Его тело все еще неподвижно, сковано — но уже не сном. Глаза открыты. Он со всей отчетливостью видит: комната, дверь, за дверью — еще комната, кровать, на кровати сидит кто-то в лыжных штанах, вскинутая малокалиберка, палец на спуске, холодный винтовочный зрак, мушка ползет чуть левее, замерла, отыскав точку… Целит в лоб.

Рука Николая выскользнула из-под одеяла, наугад подхватила с полу валенок и с силой метнула — туда, в него…

От удара откинулся назад вороненый ствол, закатился черный зрак, винтовка качнулась и грохнулась наземь, звякнув железом. А тот, который целился, затылком глухо влип в стену.

Николай сорвался с постели, будто его ветром сдуло, и, босиком, в полотняных кальсонах с мотающимися тесемками, ринулся в смежную комнату. Схватил за грудки, рванул с кровати на себя, ногой оттолкнул ружье…

— Ну?! — и задохнулся от ярости.

Перед ним маячило бледное лицо, ошалелые глаза.

— Ты… чего?

— А ты чего?

Руки Николая сжимали порывисто дышащую вельветовую грудь.

— Я?

И вдруг эта вельветовая грудь с застежкой-молнией и с латунным хвостиком авторучки, выглядывающим из кармана, вдруг она — эта грудь — мелко затряслась, заколыхалась. Обмякнув, как мешок, повиснув всем телом в цепких руках Николая, парень содрогался от хохота, и веселые брызги сверкали в его глазах.

— Ты чего? — опешив, переспросил Николай. И отпустил вельветовую грудь.

Парень плюхнулся на свою кровать, свернулся, мелко засучил ногами и продолжал навзрыд хохотать. Ненормальный какой-то. Или просто прикидывается?

Николай Бабушкин, по-прежнему насупив брови, стоял и терпеливо ждал, пока владелец малокалиберного ружья (он покосился на ружье) ТОЗ-20 уймется и даст свои объяснения.

Но парень, катаясь от смеха по своей кровати, лишь тыкал пальцем куда-то мимо Николая. Николай обернулся. Дверь. Смежная комната. Его кровать — та, на которой он сегодня спал, у стены. А на стене, над самой его кроватью, пришпилен кнопкой тетрадный листок; на листе — закрашенный лиловыми чернилами кружок.

«Яблочко», стало быть.

Тьфу…

Не говоря больше ни слова, Николай зашлепал к своей койке. Еще раз, поближе, разглядел чернильное «яблочко». Сел на холодную раму железного матраца. И стал завязывать тесемки кальсон. Очень старательно и прилежно занялся он этим делом и долго не поднимал головы.

А мало ли что может прийти на ум человеку, когда спросонья, едва глаза продрав, увидит он направленный на него зрачок ружья.

И вообще когда целый год, не вылезая, просидит человек в тайге, у Порогов, то лучше не испытывать его, этого человека, насчет всяких неожиданностей и безусловных рефлексов. Ей-богу, не стоит.

Насупившись, все еще не поднимая головы, Николай стал пеленать портянкой ногу.

— Ты это самое… одним словом, не серчай, — сказал парень, вырастая перед ним. Он уже не смеялся и теперь разговаривал вполне серьезно. — Я, видишь ли, по утрам глаз тренирую. Сперва гантелями занимаюсь для мускулов, а потом для глаза. Это, видишь ли, самое первое условие, чтобы глаз меткости не терял — по утрам две минуты заниматься мишенью. Твоя койка вчера пустая была. Я и привесил над койкой… Соображаешь?

— Оружие не игрушка, — сухо заметил Николай, заправив штаны в валенки и вставая с койки. — И целиться в живых людей или даже мимо людей — игра опасная.

— Так ведь он у меня незаряженный, ТОЗ, — стал оправдываться парень. — Она у меня незаряженная, винтовка…

Он даже сбегал в соседнюю комнату, подобрал с полу винтовку, вернулся и, клацнув затвором, показал, что винтовка и на самом деле незаряженная.

— Оно у меня незаряженное, ружье…

— Раз в год и незаряженное ружье стреляет, — наставительно сказал Николай. — И ты себе это, стрелок, заруби на носу.

А вообще он чувствовал себя немного смущенным. И даже немного виноватым он чувствовал себя перед этим совсем молодым парнем, у которого еще молоко на губах не обсохло. Хотя и владеет нарезным оружием.

Поэтому Николай, не пускаясь в дальнейшие рассуждения, снял со спинки кровати жесткое вафельное полотенце и пошел умываться.

Комната для умывания и прочего располагалась в самом конце длинного коридора. Еще издали услышал Николай в том конце, за дверью, звонкие всплески воды, влажные шлепки, восторженное кряхтенье.

Из крана, отвернутого на полную силу, хлестала пенистая струя воды, толстая и плотная, как топорище. Склонившись над умывальником, стонал и фыркал, мотал бородой постоялец.

Борода — это первое, на что обратил внимание Николай Бабушкин, поскольку именно эта мотающаяся борода обдала его веером брызг, едва он приоткрыл дверь.

Оголившись до пупа, подпоясавшись полотенцем, чтобы ниже не натекло, постоялец набирал из-под крана полные горсти воды и с размаху швырял эту воду себе на грудь, на спину, на бока и под мышки. Кожа на его груди и спине — изрядно волосатая — горела огнем, пылала, а под кожей перекатывались озябшие бугры мышц.

На вид постояльцу было лет пятьдесят, если учесть и бороду, и солидный колышущийся живот. Тем большее уважение почувствовал к этому дядьке Николай, когда стал сам умываться: вода была ледяная, безжалостная. Уф-ф…

Николай намылил лицо, а сам — сквозь мыло — украдкой продолжал наблюдать за соседом.

Сосед закрутил кран. Обхватил пальцами бороду и отжал из нее в раковину лишнюю воду. Потом снял с поясницы полотенце и стал эту бороду тереть-растирать, пока она не распушилась — борода.

Надо заметить, что в район Верхней Печоры последние крики моды доходят с большим опозданием. Так, например, мода отращивать бороды здесь еще заново не укоренилась, и деды с Подчерья, с Илыча носят бороды не потому, что им пришла охота модничать, а в силу своего кержацкого консерватизма и отсталости. Еще им, наверное, денег на лезвия жалко.

А кроме них, в бородах здесь щеголяют лишь некоторые приезжие ученые из Академии наук. Они часто приезжают сюда, на Джегор, чтобы укреплять содружество науки и производства, а также собирать материал для своих диссертаций.

Николай мог бы сейчас с кем угодно биться об заклад, что его сосед по умыванию — не илычский кержак, а именно ученый. Даже несмотря на голое брюхо, он выглядел очень интеллигентно. У него была холеная пушистая борода. У него была закалочка — дай бог всякому. Видно, не одну сотню верст отшагал по таежным местам, по лосиным тропам ученый-геолог!

— Не иначе градусов сорок сегодня, — сказал Николай, кивнув на окно. Окно густо заиндевело. Но иней на окне был не белым, а розовым: январский рассвет проникал сквозь него.

— Да… Морозно, — подтвердил ученый-геолог, расчесывая перед зеркалом бороду гнутой дамской гребенкой.

Когда в комнате, хотя бы даже в той, где умываются и прочее, повстречаются двое незнакомых людей, они наверняка заговорят друг с другом. От неловкости, что ли. Или уж просто так устроен человек? Заговорят, перебросятся словом. И наверняка о погоде. Поскольку погода — именно она — представляет бесспорный и общий интерес для всех незнакомых людей. Скажем, дождик — он для всех дождик. А вёдро — оно для всех одно и то же одинаковое вёдро.

— Не меньше сорока, — повторил Николай. — Вчера то же было… А вам не на Пороги ехать?

Все, что касалось Порогов, Николай принимал близко к сердцу. И если ученому дядьке предстояло ехать на Пороги, то Николай мог бы его хоть сейчас же снабдить рядом ценных советов.

— Што? — очень сухо переспросил ученый дядька. — Н-нет…

И, вскинув на плечи подтяжки, вышел вон.

Николай смутился, скис. Не следовало любопытничать. Поговорить о погоде — это вполне прилично и даже просто необходимо. А вот допытываться куда, зачем да почему — это уж зря. Не станет же крупный ученый-геолог пересказывать первому встречному, с какими он важными заданиями приехал в очень перспективный район Верхней Печоры. Тем более что в этом перспективном районе, помимо нефти и газа, мало ли еще что можно найти…

В этот поздний утренний час пустынно было в гостинице. Никто больше не шел умываться. Пустовали коридоры. И в комнате № 4, где ночевал Николай Бабушкин, тоже было совсем пусто. Если не считать парня в вельветовой куртке. Но и этот сидел на своей койке с отсутствующим видом и мял в руке резиновый шарик. Все тренируется, значит.

— Тебя как звать? — спросил Николай парня.

— Черномор.

— Это что — имя или фамилия?

— Фамилия у меня Агеев, а Черномор — имя… У меня батя на Черноморском флоте служил. Старшина первой статьи. В сорок втором убили.

— А ты сам какого года?

— Сорок второго.

— Ясно… А почему ты, Черномор, сидишь тут и ничего не делаешь? Все давно ушли на работу, а ты тут сидишь как ни в чем не бывало. Ты где работаешь? — спросил Николай.

— Я, видишь ли, сейчас нигде не работаю… — Парень прекратил мять резиновый шарик, сунул его в карман. — Я раньше в поисковой партии работал, на Щугоре, коллектором. А теперь я из партии уволился и вот тут живу. Временно.

— А уволился зачем?

— Видишь ли, там, на Щугоре, никакой связи нету. Ни телеграфа нету, ни телефона. Только радиосвязь, и то раз в сутки… А мне надо возле телеграфа находиться. Я вызова жду.

— Какого вызова? — удивился Николай.

Черномор Агеев оглядел исподлобья Колю Бабушкина — с ног до головы он его окинул взглядом, чуть скривил губы в небрежной улыбке.

— А уж это я тебе не обязан рассказывать. Ты что за спрос?

— Ну и черт с тобой, — слегка обиделся Николай. — Не хочешь — не рассказывай. Я ведь по-хорошему спросил. Я подумал, что тебе на работу устроиться нужно, так я хотел предложить: едем вместе на Пороги, в нашу бригаду. Мы там новый город закладываем. Работы невпроворот. По четвертому разряду ребята две сотни в месяц получают.

— А телеграф там у вас есть, на Порогах?

— Телеграфа покамест нету.

— Тогда не могу поехать. Я вот думаю здесь на какую-нибудь работу устроиться. На временную работу… Я, видишь ли, вызова жду.

— Какого вызова? — снова удивился Николай.

— А этого я тебе рассказывать не обязан, — угрюмо насупился парень. — Ты что за спрос?

— Ну и черт с тобой, — сказал Николай. Взял со стола пузатый алюминиевый чайник и пошел за кипятком.

Подумаешь — засекретились! У каждого секреты… У него вот, например, никаких таких секретов нету. Всё как на ладошке. Спрашивайте — отвечаем… А тут каждый разводит вокруг себя секреты. У самого еще молоко на губах не обсохло, а туда же… Вызова он, видите ли, ждет!

Кипятильный титан помещался в коридоре, ровно на полпути от одного конца коридора до другого конца коридора, против деревянной лестницы, что ведет вниз.

Николай подставил чайник и отвернул кран. Кран угрожающе захрапел, испустил колечко пара. Затем кран засипел — ехидно эдак — и цыкнул в чайник короткой струйкой. С минуту после этого кран вообще не проявлял никаких признаков жизни. Внутри самого титана кипели страсти, что-то гудело и ухало, журчало и взрывалось. Но внешне он оставался бесстрастным — отвернутый кран хранил молчание… Николай постучал пальцем в цинковый торс титана. И как ни странно, это подействовало. Кран снова цыкнул, а потом из него полилась в чайник дребезжащая струйка кипящей воды, закрученная наподобие сверла.

«А заварки-то у меня нет, — вспомнил вдруг Николай. — Сахар в рюкзаке есть, а заварки нет… Может быть, у Черномора есть, у Агеева? У него, наверное, есть. А нет — придется без заварки пить…» — решил он, глядя на струйку, сочащуюся из крана.

В коридоре послышались шаги. Николай сперва не обратил внимания на эти шаги. Он сидел возле крана на корточках, дожидаясь, пока в чайник нальется хотя бы стакана два кипятку. Он пристально следил за вертлявой струйкой, тянущейся из крана, и сперва не обратил никакого внимания на шаги в коридоре.

Но вот шаги приблизились, совсем рядом повис чей-то чайник, показались чьи-то штаны — синие, с четко отглаженной складкой. Николай невольно залюбовался этой опрятной складочкой, скользнул по ней взглядом… и обомлел.

Из-под синих штанин выглядывали стройные лодыжки в прозрачном чулке. Две замшевые туфельки стояли на дощатом полу — слитно, ступня к ступне.

Кран оглушительно выстрелил, горячие брызги прянули во все стороны. Николай отдернул ужаленную руку, а одна из замшевых туфелек тотчас исчезла.

— Ой!..

И Николай увидел сморщенное от боли лицо. Одна губа прикусила другую — добела. Темные брови, изогнувшись, сомкнулись. Ресницы смежились, и сквозь эти ресницы сверкнули серые, повлажневшие от боли глаза. Злая морщина пересекла лоб.

Рукой она держалась за щиколотку поджатой ноги: попало, значит. Обожгло. Она стояла на одной ноге, в одной замшевой туфельке и морщилась от боли.

А Коля Бабушкин, оцепенев, смотрел на закушенные губы, на смеженные ресницы, на слезное сверкание глаз…

Вот сейчас ей перестанет быть больно. И гримаса исчезнет. Закушенные, побелевшие губы обмякнут, снова нальются розовой свежестью. Изломанные брови распрямятся, застынут царственно. Распахнутся смеженные ресницы, и тогда — во всю ширь, во всю глубь — откроются серые влажные глаза…

Ему вдруг стало боязно увидеть это. И он отвернулся, сосредоточил свое внимание на медном кране кипятильника. Медный кран зловеще молчал. Внутри титана гудело и булькало, урчало и сипело. Там, внутри, происходили какие-то катаклизмы. Но вода не лилась.

Николай снова постучал по цинковому баку кипятильника. Из крана вырвался богатырский храп. Но вода не лилась.

— Должно быть, испортился титан, — тихо заметил Николай, не поднимая головы.

— Тонкое наблюдение… — Она повернулась и пошла прочь по коридору.

Теперь, когда она уходила, когда не было видно ее лица, Николай осмелился поглядеть вслед.

Смоляные волосы острижены коротко и неровно, озорно взлохмачены. Шея длинна и тонка, бела. Одета на ней простая рубашка, мужская рубашка — только чуть воротник попросторней, только чуть рукава покороче, только чуть пышнее накрахмаленные складки у тонкой девичьей поясницы. И штаны…

Опять же заметим, что в район Верхней Печоры последние крики моды доходят с большим опозданием. Так, например, чтобы женщины ходили в штанах, — это здесь еще не привилось. Не осознали еще.

И Николай с таким удивлением провожал взглядом эти штаны, что даже не заметил: из медного крана в чайник снова полилась вода, зазвенела вертлявая, окутанная паром струйка.

Снова послышались шаги — в другом конце коридора.

Николай повернул голову… и едва успел подхватить полный чайник, соскользнувший с крана.

По коридору шел мужчина в юбке.

Он шел по коридору, и длинная до пят юбка развевалась, открывая голенища надраенных сапог. Это даже была не юбка, а целое платье лилового шелка, переливчатое, подпоясанное пестрым кушаком. Повыше кушака, в такт шагам, вздрагивал тяжелый серебряный крест. Широкий рукав платья откинут, в руке — алюминиевый чайник…

Стало быть, чайку захотелось.

Пушистая холеная борода. Колышущееся брюхо. Светло-карие красивые глаза.

Ученый дядька… Крупный геолог… «А вам не на Пороги ехать?» — вспомнил Николай. И ему сделалось тошно от этого воспоминания.

А поп уже стоял рядом и следил своими светло-карими глазами за струйкой кипятка, льющегося из крана.

— При таком морозе недурно крепкого чайку, а? — Поп улыбнулся Николаю, будто старому знакомому.

Николай ничего не ответил.

Глава пятая

Иной раз даже совестно бывает перед человеком, который с самого что ни на есть раннего утра, едва повесив в табельной номерок, едва хлебнув на ходу в коридоре стакан бесплатной заводской газировки, бросается к письменному столу, к бумагам, скоросшивателям и специальной такой машинке, пробивающей в бумаге дырки: хлоп — и пара дырок.

Стыдно отрывать его от дела, утруждать его вопросами, отвлекать его своим присутствием. И ты стоишь, молчишь, переминаешься с валенка на валенок. А человек крутит ручку арифмометра, мажет бумагу клеем, дырявит все подряд и вроде бы не замечает твоего присутствия — настолько он с головой ушел в свои служебные обязанности. Потом, однако, он все-таки заметит, обратит внимание, поднимет взгляд, полный усталости и укора, и спросит — тихо, очень вежливо, почти дружелюбно:

— Вам что, товарищ?

— Мне бы главного инженера. Черемныха.

— Василия Кирилловича? Он сюда не заходил, спросите, товарищ, в производственном отделе…

— А это какой отдел?

— Это, товарищ, плановый отдел.

— Спасибо…

В производственном отделе — соседняя дверь — тоже кипит работа. Та же музыка — бренчат на счетах, заводят арифмометры, дружно вкалывают: хлоп — и пара дырок.

— Кого? Василия Кирилловича? Он заходил сюда утром, а потом ушел. Спросите в отделе сбыта, напротив…

В отделе сбыта, напротив, главного инженера тоже не оказалось.

— А вы по какому вопросу?

— Я насчет кирпича. Нам должны были отгрузить кирпич — Порожскому стройучастку.

— Так зачем вам, извиняюсь, главный инженер? Я вам могу и без главного инженера сказать, что Порожскому стройучастку мы ничего не отгружали. И в этом месяце вряд ли…

— Так ведь…

— Понимаю. Я все понимаю, и я вам даже очень сочувствую. Но я ничем не могу вам помочь. На складе — хоть шаром покати. Кирпич вывозят прямо с печей — можете себе представить… Завод уже вдвое превысил проектную мощность, а кирпича все равно не хватает. Вы же сами видите, сколько строят кругом? Это же просто ужас, сколько кругом строят!..

— Но главный инженер лично обещал, что для нашего стройучастка кирпич будет.

— Так что вы тогда с меня спрашиваете? Вы спрашивайте с главного инженера… Где? Откуда я знаю, где? Может быть, на формовке, а может быть, на печах. Он мне не докладывает. Хорошенькое дело, если главный инженер завода будет мне докладывать!..

На формовке главный инженер был, но ушел. На печах он тоже был, но ушел.

Битый час скитался Коля Бабушкин по заводу и снова очутился у проходной, откуда начались его скитания.

— Главный инженер? — переспросил вахтер. — Они только что сели в машину и уехали…

День пропал — не оставалось сомнений. Пропал день командировки. А если считать и вчерашний день, затраченный на дорогу, то пропали уже два дня. Нет, не два, а полтора — день отъезда и день приезда считается за один день, кажется, так…

Но не в том дело. Дело вовсе не в том, что у него, у Николая Бабушкина, пропал день. Дело гораздо хуже. Пропал рабочий день на Порожском стройучастке. А если считать и вчерашний день, то два дня. А если и завтрашний день — то целых три дня. Ведь завтра, даже если удастся разыскать главного инженера завода и главный инженер завода вспомнит о своем обещании и прикажет срочно отгрузить кирпич Порожскому стройучастку, все равно завтра кирпич не успеют доставить. Шестьдесят километров. Таежный «ус» заметен вровень с целиной. Пропадет еще один рабочий день…

А к маю восемь типовых домов должны стоять на берегу Печоры. К маю они должны быть готовы. Как из пушки. Много ли рабочих дней осталось до мая? Очень мало.

От завода Николай Бабушкин шел медленно — теперь уже некуда было спешить. Все равно день пропал. Куда ему теперь спешить? В гостиницу? А там вести разговоры с этим самым парнем в вельветовой курточке, у которого имя и фамилия Черномор Агеев и который нигде не работает. Странный какой-то парень. Нигде не работает. Опять же — секреты у него. Скрытный какой-то парень…

Нет, в гостинице сейчас делать нечего.

Николай Бабушкин шел медленно — ему некуда было спешить. Он впервые за эти дни никуда не спешил и мог идти медленно. И от этой медленной ходьбы он вдруг озяб. Он почувствовал вдруг, что стылый ледяной воздух проникает помалу за ворот, проникает в рукава, и уже этот ледяной стылый воздух гуляет по спине, меж лопаток, неприятно щекочет и гусит кожу пупырышками.

Холодно. Николай глубже зарылся подбородком в заиндевевший шарф, ссутулил плечи, смежил рукава оленьей куртки.

Пожалуй, сегодняшний мороз покруче вчерашнего. Сизый туман, неподвижный, плотный, колючий, как минеральная вата, закупорил, застлал небо. Он жгуч и ядовит, этот морозный туман, — дышать невозможно. Сквозь густую пелену тумана едва просвечивает низкое солнце — скучное, нездорово красное, будто оно простудилось на этакой стуже и теперь у него жар, высокая температура. Над широкой расщелиной улицы, справа и слева, громоздятся скалистые глыбы домов. Крутые уступы кирпичной кладки сплошь обросли инеем. В небо, в туман вознеслись стальные переплетения башенных кранов. Стрелы их неподвижны. Должно быть, сегодня строители не работают. У них, должно быть, сегодня актированный день, ввиду мороза…

Скрежетнуло. И стрела, рассекая туман, двинулась по часовой стрелке. Проволочный контейнер с кирпичом поплыл вверх. Он всплыл, качнулся. Стрела обернулась против часовой стрелки. Контейнер пошел вниз.

Работают…

Конечно, работают. Вон над крышей четырехэтажного дома поднялись столбы дыма. В этом доме еще не живут — видно по окнам. Если бы в этом доме жили, то в каждом окне висели бы тюлевые занавески. А в этих окнах кружев не видно — вместо кружев иней. Значит, в этом доме еще не живут. Но дым валит из труб, там, в этом доме, работают сейчас маляры и штукатуры. Там сейчас настилают полы, водружают ванны и унитазы, подцепляют электропроводку.

Работают…

А на Порогах сегодня не работают. На Порожском стройучастке нет кирпича. Строить не из чего. Там сегодня гробовая тишина. И люди прораба Лютоева киснут без дела, ругаются с тоски и мерзнут в своих утепленных палатках.

Николай Бабушкин остановился против дома, из труб которого валил дым. Он почувствовал, что тоже промерз до нутра, до костей. Отогнув рукав, взглянул на часы. Только сейчас почувствовал, как жжет запястье раскаленный от стужи металл часов. Половина третьего. День уходит… Нет, нельзя терять этот день! Нужно что-то делать. Вернуться на завод и во что бы то ни стало дождаться главного инженера. Или узнать его домашний адрес и после работы заявиться прямо на квартиру… Или пойти в райисполком. Или в райком партии. Или еще выше… Хотя выше райкома партии в Джегоре ничего такого нету. Выше райкома партии — нужно в обком ехать. А потом в Москву…

Прораб Лютоев сказал: «Иди в райисполком».

Николай Бабушкин решительно повернулся. Постоял. И опять повернулся.

Он только сейчас понял, что не знает, в какую сторону ему нужно идти, в какой стороне райисполком. Ежась от стужи, занятый своими невеселыми думами, он все время шел и шел по каким-то незнакомым улицам, мимо каких-то совершенно незнакомых ему домов. Он шел по городу, который сам строил — с первого колышка, с первого дома, — как по незнакомому городу. Как будто он первый раз в этом городе.

Прямо — широкая улица. На ней выстроились четырехэтажные дома, сложенные из светлого кирпича. Все одинаковые — с одинаковыми крышами, одинаковыми окнами, одинаковыми балконами. Фонари вдоль улицы. Магазин.

Вправо — широкая улица. На ней выстроились четырехэтажные дома. Фонари вдоль улицы. Магазин.

Влево — широкая улица. То же самое. Фонари.

И над всеми этими улицами, над всеми домами, над всеми крышами — неподвижные, будто изваянные из мрамора, столбы дыма.

«Улица Первого Спутника»… «Улица Второго Спутника»… «Улица Третьего Спутника»… — прочел Николай таблички на перекрестке.

Он сразу догадался, что эти названия придумал не кто иной, как Павел Казимирович Крыжевский, джегорский летописец-общественник, персональный пенсионер. Николай об этом сразу догадался. Он хорошо знал этого дотошного старичка.

Однако названия улиц были для него столь же новы, сколь и сами улицы. Николай растерянно топтался на перекрестке и никак не мог сообразить, в какую же сторону ему нужно идти. Ни этих улиц, ни этих домов не было в Джегоре год тому назад. Их и в помине не было. Их, наверное, построили в течение одного года, — пока Николай Бабушкин жил в тайге, у Порогов. Просто удивительно, сколько домов успели построить за один только год. И сколько на это дело ушло кирпича…

Через улицу вприпрыжку, высоко задирая колени, пробегал в это время какой-то малый лет одиннадцати. Закутанный в мамкин платок — одни глаза наружу. Бежит через улицу, припрыгивая от холода. Наверное, в школе сегодня уроков нет — из-за мороза их, должно быть, отменили. Так он, должно быть, на радостях в кино топает.

— Эй, малый!.. — окликнул его Николай.

Вообще-то Коле Бабушкину — зачинателю города Джегора, который здесь самый первый колышек забивал и строил самый первый дом, — ему было очень стыдно обращаться с вопросом к какому-то лет одиннадцати малому, закутанному в мамкин платок.

— Эй, малый! Где тут райисполком?

— Председатель занят, — грудным голосом сказала секретарша.

Голос у нее был грудной, а сама грудь — белая и пышная — явственно просвечивала сквозь стеклянную блузочку. И вся упряжь — ленточки, бретельки — тоже просвечивала сквозь стеклянную блузочку. Как только разрешают приходить на работу в этаком виде?..

— Председатель занят, — повторила секретарша. — Кроме того, сегодня неприемный день.

— Мне нужно сегодня. Обязательно, — заявил Николай.

Секретарша посмотрела на него в упор — ресницы взметнулись к самым бровям. Ух, до чего холодный взгляд — ну прямо лед. А реснички-то наваксила… Смотришь? Смотри. Я тоже посмотрю… Вот и моргнула.

— Как неприемный день, так всем обязательно нужно, — грудным голосом сказала секретарша. — Ну что ж, посидите… Вот еще гражданин ждет.

Николай оглянулся.

В углу сидел поп. Тот самый — из гостиницы. Сидит и мусолит в суставчатых пальцах серебряный крест — от скуки. Скучно ему, значит. На Бабушкина едва взглянул, отвернулся, воздел очи горе — на потолок смотрит.

Смотрит на потолок. Думает, наверное, как ему лучше обманывать трудящихся… По каким-то делам в райисполком пришел, явился неизвестно зачем. Да еще в неприемный день…

Николай отошел от секретарши и тоже сел в углу — но в другом углу, подальше от попа.

В приемной было четыре угла. В одном сидел он, Николай Бабушкин, в другом — поп, в третьем помещался несгораемый железный сейф, расписанный под орех, а в четвертом углу, наискосок, стоял письменный стол секретарши, с телефоном и лампой, и за этим столом сидела секретарша.

Вбок от секретарши — высокая дверь, обитая кожей. На двери табличка: «Председатель райисполкома Ф. М. Каюров». За дверью ничего не слышно. Совсем тихо. Потому что под кожаной обивкой двери еще проложен толстый слон войлока, а за этой дверью есть еще одна дверь. Это чтобы в приемной не было слышно, какие разговоры идут в кабинете, и чтобы в кабинете не было слышно, как галдят в приемной. А то иной раз в приемной набьется людей, что сельдей, — особенно в приемные дни, — все галдят, и нет никакой возможности сосредоточиться, толком поговорить с человеком.

Над дверью — часы. Половина четвертого. День уходит.

Секретарша встала из-за своего письменного стола и направилась к несгораемому сейфу — какую-то бумагу понесла. Цок, цок, цок… Скажите пожалуйста — в туфлях. Туфли на высоком каблуке. В такой отчаянный мороз — туфли. Или же из дому она в валенках пришла, а туфли принесла с собой. Некоторые так поступают. А потом, когда пойдет домой, опять валенки наденет, а туфли понесет в руках. Или тут их оставит — в несгораемом сейфе.

Она идет к сейфу, несет бумагу — цок, цок, цок… Чулки на ней тоже, как и блузочка, стеклянные, сквозные, гладко обтягивающие точеные икры. А юбка на ней шерстяная, черная, плотно облегающая бедра.

Ничего себе дамочка. Равнобедренная.

То есть не то чтобы Николаю очень вдруг понравилась эта дамочка. Нет, она ему не очень понравилась. Так себе… Просто она, эта дамочка, секретарша, была довольно красивая женщина. Приятно смотреть на красивую женщину. Особенно если целый год не видал ни одной красивой женщины. А он их целый год не видал. Там, на Порогах, где работает коллектив прораба Лютоева, нет ни одной красивой женщины.

Там вообще ни одной женщины нет. И поблизости тоже нет. Если бы в этом коллективе или поблизости была хотя бы одна женщина, то она уж, наверное, кому-нибудь показалась бы красивой. Но там их совсем нет, женщин. Там работают одни мужчины. Вот уж целый год они там работают. И женщин они видят только во сне.

Поэтому не стоит удивляться, что Николай Бабушкин нечаянно засмотрелся на живую женщину. На эту секретаршу, когда она встала из-за своего стола и пошла, цокая высокими каблуками, к несгораемому сейфу.

Да и сидит он уже в этой приемной целый час, и ему уж надоело тут сидеть и дожидаться, пока председатель райисполкома закончит разные дела. Очень скучно вот так сидеть и дожидаться, поневоле начнешь смотреть по сторонам. Поневоле станешь смотреть, как ходит взад и вперед красивая секретарша. Не на попа же ему в самом деле смотреть!..

Николай покосился на попа.

Поп по-прежнему сидел на стуле. Однако суставчатые пальцы его уже не мусолили серебряный крест, а неподвижно застыли на животе, и тяжелый крест болтался сбоку. И он уже не смотрел в потолок, мечтая, как обманывать трудящихся. Брови его томно сошлись у переносицы, влажный рот меж усами и бородой приоткрылся, а глаза его, устремленные на фигуру секретарши, эдак мягко скользили — вверх, вниз…

Вот сволочь. Интересуется.

Но тут поп заметил, что Николай на него косится, мотнул бородой, кашлянул, заерзал на стуле, пошарил вокруг живота — нашел крест и снова стал его сосредоточенно мусолить.

А секретарша тем временем вернулась за свой стол, чуть приоткрыла верхний ящик и загляделась в него — там, в ящике, должно быть, у нее лежала художественная литература, какая-нибудь интересная книга, она ее почитывала между делом.

Однако секретарша недолго читала — захлопнула ящик. То ли ей книга попалась не очень интересная, то ли ее все-таки беспокоило, что в приемной находятся люди. Что вот два посетителя явились, хотя сегодня и неприемный день, и вот уже целый час сидят и ждут. Добро еще — этот посетитель, который помоложе, одетый в оленью куртку: таких посетителей сюда немало ходит, народ они свой и привычный, вероятно откуда-то из района, по делу.

Но второй посетитель был непривычным. Он мусолил в пальцах серебряный крест. Секретарша еще не привыкла к таким посетителям — такие посетители еще ни разу не являлись в Джегорский райисполком. И она поэтому проявляла смутное беспокойство и вообще не знала, как ей быть. Как ей быть с этим попом.

— А вы, гражданин, по какому вопросу? — обратилась она к попу. Очень вежливо обратилась. — Может быть, вам не стоит дожидаться самого председателя, а лучше обратиться в отдел?

— Видите ли… — Поп зашевелился и с достоинством погладил свою бороду. — Я насчет кирпича…

Коля Бабушкин вздрогнул.

— Православная церковь, — продолжал поп, — в заботах о верующих, сочла своевременным открыть в Джегоре храм божий. Этот храм будет возведен руками и тщанием самих верующих, однако для возведения храма необходим кирпич. В количестве тридцати тысяч штук…

Николай ринулся к высокой двери, обитой кожей, рывком распахнул ее и, уже в тамбуре, услышал, как секретарша ахнула:

— Куда вы?..

Когда из-за дверей, даже двойных, целый час не слышно ни звука, поневоле решишь, что за этими дверьми, в кабинете сидит один человек, хозяин этого кабинета, и занимается каким-нибудь важным делом: ну, скажем, составляет доклад или читает письма трудящихся и красным карандашом пишет на них резолюции. Можно еще предположить, что там, за дверьми, сидят два человека: они ведут неторопливую беседу, обсуждают какое-нибудь намеченное мероприятие или составляют черновой проект.

Но когда распахнешь двери, из-за которых целый час не доносилось ни звука, и вдруг увидишь, что в кабинете полным-полно людей, что в этом просторном кабинете председателя райисполкома сидит человек двадцать, — тут, конечно, растеряешься и даже поразишься.

В кабинете председатели райисполкома сидело человек двадцать. За широким письменным столом сидел сам председатель Джегорского райисполкома Ф. М. Каюров, а за длинным столом, поставленным впритык к столу председателя, сидели еще какие-то люди, по виду — руководящие товарищи. А на диване и вдоль окон тоже сидели какие-то люди — менее руководящие на вид.

И все они, едва Николай Бабушкин распахнул дверь кабинета, обернулись к нему и теперь смотрели на него — кто с недоумением, кто с неодобрением, кто с неподдельным интересом.

Сам председатель райисполкома Ф. М. Каюров нахмурил брови и, похоже, собирался рявкнуть. Но сдержался. Не рявкнул. Он оглядел мельком оленью куртку Николая, его валенки, длинноухую шапку, которую Николай держал в руках, и не стал рявкать. Неудобно все-таки рявкать на посетителя в присутствии стольких людей. Показывать дурной пример.

— Здесь идет заседание исполкома, — сдержанно сказал председатель.

Когда Николай Бабушкин ворвался в этот кабинет и увидел, сколько здесь сидит народу, и почувствовал на себе все эти взгляды — недоуменные, суровые, иронические, — он очень смутился, даже дух у него перехватило от смущения. Но, услыхав сдержанное замечание председателя о том, что здесь идет заседание исполкома, он еще больше смутился и окончательно сник. Вот уж стыдобушка… Столько людей сидят здесь, в кабинете, и не просто сидят, а у них, оказывается, заседание исполкома, и, может быть, у них повестка дня на сорок пунктов — до утра не исчерпаешь, а он тут врывается как полоумный, дверьми стучит, отвлекает внимание…

Ему бы извиниться — мол, прошу прощения, не знал, дескать, что тут столько людей и что идет заседание исполкома; ему бы соврать легонько — ах, мол, извиняюсь, ошибся дверью, думал, что это — на улицу; ему бы просто, не говоря ни слова, повернуться через левое плечо и ретироваться — чего уж тут отнимать у людей драгоценное время для извинений и всякого вранья…

Но вместо этого Коля Бабушкин, весь красный от смущения, застыл на пороге кабинета, встал как вкопанный. Он не знал, куда глаза девать, и поэтому переводил растерянный взгляд с одного лица на другое.

Большинство лиц было ему совершенно незнакомо. Но было здесь и несколько знакомых лиц.

Во-первых, лицо Даниила Артемьевича Лызлова — секретаря Джегорского райкома партии. Ему было знакомо это лицо: худощавое, изъеденное крупными морщинами, скуластое, лобастое, оснащенное огромными очками. Он запомнил это лицо с тех пор, как Даниил Артемьевич Лызлов приезжал на Пороги смотреть строительную площадку, — еще осенью. Тогда секретарь райкома со всеми рабочими поздоровался за руку, в том числе с Николаем Бабушкиным. И очень дотошно обследовал строительную площадку, где предполагалось возводить поселок буровиков.

Так что Николай сразу узнал среди сидящих в кабинете людей секретаря райкома партии Лызлова. И Лызлов, между прочим, тоже внимательно смотрел сейчас на Колю Бабушкина, и за стеклами его очков почему-то прыгали живые, смешливые огоньки.

И еще одно лицо тотчас опознал в кабинете Коля Бабушкин. На диване, уютно так оперевшись о плюшевый валик, сидела она. Та самая девица с озорной лохматой головой, которую он сегодня утром повстречал в коридоре гостиницы, у титана. Которая была в штанах. Только сейчас она в обыкновенной юбке и черном шерстяном свитере, хотя и к этому свитеру прицеплена какая-то брошка. И голова все равно лохматая.

Ишь куда ее занесло — на заседание исполкома!.. Сидит тут как ни в чем не бывало, на диване. И тоже, между прочим, смотрит на Николая, ресницы сощурила, вроде бы силится его узнать — и будто бы никак узнать не может. Притворяется, конечно. Он-то ее сразу узнал, как только вошел. А эта сидит, притворяется… Или, может быть, у нее глаза близорукие?..

— Здесь, товарищ, идет заседание исполкома, — повторил председатель.

Николай очнулся от оцепенения и, ни слова не говоря, повернул к двери.

— Постойте, — окликнули его из-за спины.

Держась за ручку двери, Николай оглянулся.

— Постойте, — обращался к нему секретарь райкома партии Даниил Артемьевич Лызлов. — Вы с Порогов? Бабушкин?

Николай кивнул. Да, дескать. С Порогов. Бабушкин.

— Так ведь это Бабушкин, с Порогов, — повторил Лызлов, адресуясь уже к председателю райисполкома. — Это же Бабушкин, ваш депутат, Федор Матвеевич… — В голосе секретаря райкома партии промелькнула язвительная интонации, а очки насмешливо блеснули.

— Бабушкин? — переспросил председатель исполкома. Он толстым пальцем — сверху вниз — провел по стеклу, которое лежало у него на столе, проследил глазами за пальцем. — Ах, Бабушкин! Николай Николаевич… Ну да, конечно — избирательный округ номер тридцать четыре.

Тут председатель исполкома Ф. М. Каюров ловко вылез из-за своего обширного стола и направился прямо к Николаю.

— Здравствуйте, Николай Николаевич! — улыбаясь, протянул он свою толстую ладошку. — Приветствую вас… Раздевайтесь, пожалуйста. Садитесь.

И посадил Николая на диван. Усадил его рядом с девицей в черном свитере. С той самой, которой утром обожгло кипятком лодыжку. Ну и сморщилась же она, когда ей лодыжку ошпарило!.. А сейчас, когда его рядом с ней посадили на диван, не морщится? Николай покосился на девицу. Нет, не морщится… Только взглянула на него, чуть сощурясь, вроде бы силилась его узнать — и будто бы никак не могла…

— Ну, а как там погодка, на Порогах? — по-прежнему улыбаясь, спросил председатель исполкома Каюров. Он уже протискивался между креслом и обширным своим столом.

— Морозно. Как и здесь, — ответил Николай.

— А к нам вы надолго? В Джегор? — продолжал расспрашивать Каюров.

Ему все же любопытно было, зачем депутат райсовета Бабушкин явился в исполком? Ведь никакого вызова ему не посылали. Ну, приехал сам — хорошо. А зачем? Любопытно все же…

Николай кашлянул в кулак. Несмотря на такой радушный прием, он еще не оправился от смущения. Он вдруг усомнился: стоит ли говорить? Можно ли сейчас — в присутствии стольких людей, решающих важные государственные вопросы, — рассказывать, по какому делу он приехал в Джегор. Еще засмеют. Скажут: вот, мол, какие пустяки, дескать, с такими пустяками лезть на заседание исполкома; такие, мол, пустяки нужно решать в рабочем порядке…

Но председатель исполкома смотрел на него выжидающе. И секретарь райкома партии Даниил Артемьевич Лызлов сверкал очками прямо на него. И все остальные ждали, что скажет он, человек с Порогов. Наверное, они давно не видели людей с Порогов. Все-таки не близок свет — Пороги, хотя и в том же районе.

Николай встал с дивана и снова кашлянул в кулак.

— Я насчет кирпича. Мы уж третий день без…

Его прервал дружный смех.

Так и есть. Так он и думал.

Все присутствующие в кабинете — и председатель Джегорского райисполкома Ф. М. Каюров, и секретарь райкома партии Даниил Артемьевич Лызлов, и все остальные, и даже эта сидящая с ним рядом взлохмаченная девица, — все вдруг рассмеялись дружно.

Но почему-то никто не смотрел на Николая. Все почему-то смотрели не на него, а на другого. На громадного мужика, сидящего за столом у самого края. Плечистый такой и громадный. Волосы кудрявые, как и у Николая, но кудри черны. Большие руки лежат на столе и ерошат листы блокнота.

Он один не смеется. Чуть-чуть изогнулись уголки губ: «Разделяю, товарищи, ваше веселье…»

— Вовремя приехали, товарищ Бабушкин, — послышался голос секретаря райкома. — В самый подходящий момент…

Наверное, ни от кого не ускользнула жесткая нотка в голосе секретаря. Потому что сразу смех прекратился и все лица сразу посерьезнели.

Лишь у громадного мужика, сидящего с краю стола, уголки губ остались изогнутыми, как прежде: «Разделяю, товарищи, вашу озабоченность…»

— Мы обсуждаем вопрос о работе кирпичного завода, — пояснил председатель исполкома — специально для Николая пояснил: остальные-то все, наверное, знали. — Прошу комиссию продолжить доклад…

Тотчас поднялся с места один из руководящих товарищей, поискал на бумаге то самое слово, на котором его прервали (это когда Николай Бабушкин ворвался в кабинет)… поискал слово… нашел.

— «…стройки города и района испытывают систематическую нехватку кирпича. Из-за перебоев в снабжении кирпичом с начала текущего года поставлены на консервацию несколько строящихся объектов, в том числе здание школы-интерната, речной вокзал, жилые дома по Антарктической улице…»

По какой улице? Николай и представления не имел, что в Джегоре появилась Антарктическая улица — еще одна неизвестная ему улица… Однако Николай Бабушкин сразу догадался, что это небывалое название — Антарктическая — придумал не кто иной, как Павел Казимирович Крыжевский, персональный старичок, летописец-общественник. Вот ведь мастак придумывать!..

— «…Исполком районного Совета депутатов трудящихся, — продолжал между тем товарищ из комиссии, — выносил постановление о вводе дополнительных мощностей на Джегорском кирпичном заводе и об увеличении выпуска кирпича до шестидесяти миллионов штук в год. Однако администрация завода и в первую очередь главный инженер товарищ Черемных не выполнили этого постановления…»

Товарищ из комиссии оторвался от текста и осуждающе — сверху вниз — посмотрел на черные кудри громадного мужика, сидящего с краю стола.

Так вот ты каков, голубчик… Здоров же ты, оказывается. Шея-то одна чего стоит — как у быка. Руки-то одни чего стоят — кувалды. Ведь на тебе, голубчик, пахать можно, а ты постановлений райисполкома не выполняешь… Ага, понурил голову, согнулся под ударами критики? Погоди, погоди, сейчас тебе дадут перцу. Сейчас тебе жару дадут и за речной вокзал, и за жилые дома по Антарктической улице, и за то, что на Порожском стройучастке люди третий день сидят без кирпича, без настоящего дела…

Николай даже заерзал на диване — он испытывал мстительное торжество. Он заерзал на диване, а его соседка по дивану — эта самая, из гостиницы, с брошкой — глянула на него сердито, подняла брови и отодвинулась подальше…

— Пожалуйста, Василий Кириллович. Ваше слово, — сухо сказал председатель исполкома.

Это он Черемныху сказал. Ему предоставили слово.

А тот не отказался.

Ну, до чего здоров: вот ведь встал, как монумент, плечи развернул, ноги расставил. Будто конная статуя. «Я еще, мол, в седле, еще, дескать, меня не скинули с седла…» Погоди, скинут. Таких надо в два счета скидывать.

На свету, при свете люстры, когда густые кудри его пронизал свет, вдруг стало видно, что кудри у него не сплошь черные, а с сединой. На висках и надо лбом — седина. Не так чтобы очень много седины, а все же проскальзывает… Видать, тертый калач.

— Прошлой осенью я был в Подмосковье, на Лианозовском комбинате строительных материалов, — говорил он негромко. — Я этот комбинат хорошо знаю: работал там после окончания института. Шесть лет работал, а потом уехал на Север — сюда, в Джегор… Ну, захотелось взглянуть, как там сейчас, в Лианозове. Схожу с автобуса и вижу — развалины. Как после бомбежки. Пыль до неба. Рабочие ломами орудуют… А на этом месте был кирпичный завод — один из крупнейших в Подмосковье. Загляденье, а не завод… «Братцы, кричу, что вы делаете?» Отвечают: «Не видишь — ломаем. Тут, на этом месте, будет керамзитовый цех». — «А как же кирпич?..» — «С кирпичом — всё. Больше не выпускаем. Нет покупателей, никто не берет кирпич. Вконец затоварились…» А когда я прошел дальше…

Тут лицо инженера осветилось мечтательным выражением, будто он сказку рассказывал.

— Вот что, Василий Кириллович, вы нам сказки не рассказывайте, — еще суше перебил говорящего председатель. Похоже, он уже слыхивал эти сказки. — Вы нам прямо скажите: собираетесь вы выполнять постановление исполкома?

Мечтательное выражение на лице главного инженера потухло. Уголки его губ снова изогнулись, опустились.

— Я буду настаивать на его отмене, — внятно сказал он.

Николай прямо-таки поразился, услышав ответ главного инженера. И все остальные присутствующие в кабинете тоже поразились. Все прямо-таки руками развели.

И председатель Джегорского райисполкома Ф. М. Каюров тоже сокрушенно развел руками. «Что ж, придется снимать… Мы тебя не хотели снимать. Мы тебя только хотели подраить с песочком. Ну, в крайности объявить тебе выговор. Чтобы ты быстрее выполнил постановление исполкома. А ты, братец, вот, оказывается, каков?.. Ну что ж, придется снимать».

Федор Матвеевич Каюров на всякий случай обменялся взглядом с секретарем райкома: «Как, мол, Даниил Артемьевич, решать будем? Снимать?.. Все-таки речь идет о судьбе коммуниста. И, между прочим, это вы его, Даниил Артемьевич, рекомендовали на пост главного инженера завода, лично вы рекомендовали Черемныха…» Таким безмолвным взглядом на всякий случай Каюров обменялся с Лызловым.

— Надо бы выслушать и мнение других товарищей, — вслух ответил Лызлов. И выжидающе сверкнул очками на других товарищей, присутствующих в кабинете. — Какие есть мнения по данному вопросу?

«Какие тут могут быть мнения? — пожал плечами Коля Бабушкин. — Снять его — и дело с концом. Пускай едет в свое Лианозово, где, изволите видеть, не знают, куда кирпич девать… Мы-то знаем, куда девать кирпич. Нам его только подавай!»

— Разрешите мне…

— Что ж, послушаем главного архитектора города, — добродушно улыбнулся председатель. И объяснил присутствующим: — Будьте знакомы, товарищи, — Ирина Петровна Ильина. Окончила недавно архитектурный институт. Теперь работает у нас, в аппарате исполкома. Главным архитектором города Джегора…

Судя по добродушной улыбке Федора Матвеевича Каюрова, судя по тому, как он дважды торжественно повторил эти слова «главный архитектор города», можно было догадаться, что ему доставляет немалое удовольствие сам факт существования подобной должности. Что в штатном расписании Джегорского райисполкома недавно появилась такая должность — главный архитектор города. И этот главный архитектор работает в его, Ф. М. Каюрова, непосредственном подчинении. И он пользуется случаем представить главного архитектора всем присутствующим. И даже вот разрешает ему высказать свое мнение.

Но, судя по той же добродушной улыбке Федора Матвеевича Каюрова, судя по тому, как торжественно он повторил дважды эти слова «главный архитектор города», в равной мере можно было догадаться, что его несколько смущает столь юный возраст и столь несолидный внешний вид главного архитектора города Джегора. Прямо скажем, очень уж юный возраст, и добавим, очень уж несолидный внешний вид… Красивая, конечно, девчонка. Залюбуешься. Но — главный архитектор города? Ей-богу, смех…

А что поделаешь?

А что он мог поделать, председатель Джегорского райисполкома Ф. М. Каюров, если такую должность — должность главного архитектора — в штатное расписание недавно ввели, а подходящего человека на эту должность не нашлось. По штатному расписанию главному архитектору города Джегора определили месячный оклад в сто рублей. Какой же толковый архитектор пойдет на такую зарплату? Все толковые архитекторы, имеющиеся в городе, работают в проектной конторе. Они там составляют проекты. И зарабатывают — будь здоров. И никто из них не захотел идти на должность главного архитектора. Они в один голос заявили, что не хотят быть главными архитекторами, а хотят быть рядовыми архитекторами, — мы, дескать, до главных еще не доросли. Заявили, что у них нет желания менять творческую работу на канцелярскую.

Ну, положим, его, Федора Матвеевича Каюрова, такими разговорчиками не проведешь. Он отлично понял, по какой причине никто из толковых архитекторов не захотел стать главным архитектором Джегора. Оклад по штатному расписанию — сто рублей.

А тут осенью согласно разнарядке приехали в Джегор трое выпускников архитектурного института. Двое парней и вот эта — Ирина Ильина. Сперва он стал уговаривать парней: все-таки парни. Но эти парни наотрез отказались идти в главные архитекторы. Они тоже заявили, что еще не доросли до главных и хотят быть рядовыми архитекторами. Что они вроде бы мечтают о творческой работе. И оба устроились в проектную контору.

Ну, а девчонку удалось уломать. Вызвали в райком комсомола — и уломали. Согласилась. Даже не спросила, какой оклад.

— Да и много ли ей надо? На чулки да на заколки. А этой и заколок не надо: лохматенькая ходит.

Так в Джегорском райисполкоме оказалась замещенной штатная должность главного архитектора города.

Покуда Федор Матвеевич Каюров не имел случая (да и времени не имел) поинтересоваться, как там, в отделе главного архитектора, идут дела. Как там она копошится, новенькая. Да и много ли у нее делов? Принять готовый дом, взглянуть, всё ли там на мосте, согласно типовому проекту. Индивидуальным застройщикам отвести участки. Всего-то и делов.

Он ее, эту девчонку, еще ни разу не приглашал даже на заседание исполкома. Не было такой необходимости. Как-то без нее обходились. Да и срамиться не хотелось перед членами исполкома: уж больно юный возраст, уж больно несолидная внешность.

Однако сегодня пригласил. Все-таки обсуждается вопрос, непосредственно связанный с городским строительством. Может, какая-нибудь справка потребуется — так чтобы под рукой было. Или кто-нибудь вдруг спросит: «А каково мнение главного архитектора города?» Так он ее на всякий случай пригласил.

— Послушаем мнение главного архитектора города, — добродушно улыбнулся Каюров. — Ваше слово, Ирина Петровна…

Что же касается Коли Бабушкина, то он своим ушам не поверил. Архитектор? Да еще главный?.. Вот эта девица? Та самая, которая нынче утром ходила по гостинице в штанах?.. Должно быть, он все-таки себе обморозил уши там, на тракте… Архитектор. Да ведь это почти что строитель! Почти как он сам. И, значит, она не случайно попала на заседание исполкома. И председатель райисполкома величает ее Ириной Петровной. И она еще собирается речь держать…

А когда она встала с места, чтобы держать речь, когда она встала со своего насиженного места в уголке дивана и повернулась лицом к присутствующим, — тут только Николай увидел, что к свитеру прицеплена не брошка, а прицеплен значок с золотым ободком и на этом значке — сокращенные буквы и герб. Одним словом, значок, подтверждающий, что человек с высшим образованием, а не с какой-нибудь средней десятилеткой.

— Когда меня направляли в Джегор, мне сказали…

Она задохнулась, и голос ее упал, утонул в горле… Волнуешься? Волнуешься небось. Тут, милая ты моя, районный исполнительный комитет. Тут, милая ты моя, и депутаты присутствуют… Ну как, отдышалась?

— …мне сказали, что я еду в новый город. В новый город на Севере. А когда я приехала в Джегор, то оказалось, что это старый город… То есть по возрасту он, конечно, новый. А во всем остальном Джегор старый город. Это очевидно…

Да ты что это мелешь, что за околесицу несешь?.. Джегор — старый город! Да его еще и на карте нету — Джегора. Его еще в карту не успели вставить — такой он новый. А ты говоришь, старый… Постыдилась бы. Вон председатель райисполкома товарищ Каюров даже брови насупил — так ему за тебя стыдно. Вон секретарь райкома партии товарищ Лызлов очки снял — чтобы тебя не видеть… Эх, ты. А еще архитектор. Главный!

— Город Джегор строился в те годы, когда наши зодчие и строители боролись с рутиной, искали новые пути в градостроительстве. Но почему-то Джегор остался в стороне от этих новых путей. Может быть, потому, что он действительно очень далек…

Ну и ну.

До сих пор город не имеет генерального плана застройки. Он застраивается стихийно, хаотично. Планировка улиц бездарна, старомодна…

— Ирина Петровна, — стараясь выглядеть спокойным, перебил ее председатель райисполкома.

Лицо его было багрово. Оно побагровело от стыда, от возмущения. Он уже горько раскаивался в том, что пригласил эту девчонку.

— Вы, наверное, упустили из виду, что здесь не Академия архитектуры и не ателье мод, а исполком; мы обсуждаем вопрос о расширении кирпичного завода…

— Я знаю об этом.

Ишь какая. Отвердел голос. Волноваться перестала? Нет, все еще волнуешься… Вон как порывисто — на вздох — рванулась под свитером грудь. Ты ее даже рукой прикрыла, чтобы никто не заметил, как она рвется… Нет, другое. Ты, оказывается, не грудь прикрыла, а держишься за свой значок с золотым ободком. Для смелости. Ну, держись. Держись крепче…

— Но больше всего эта отсталость проявляется в технологии строительства. В Джегоре строят из кирпича. Только из кирпича. И говорят только о кирпиче, как сегодня здесь… А кирпич — это уже не вчерашний, а позавчерашний день строительной индустрии. Можно расширить наш кирпичный завод. Можно построить еще два новых. Но легче от этого никому не станет… По-прежнему будет так: в прошлом году заложили фундамент, в нынешнем подвели дом под крышу, в будущем начнем заселять. И долго. И дорого. И… скучно.

Даниил Артемьевич Лызлов посадил очки на переносицу, заправил дужки за уши. И повернул лицо к Ирине Ильиной, вытянув, напрягши худую шею.

А Федор Матвеевич Каюров горько раскаивался в том, что взял ее, эту девчонку, в аппарат исполкома, назначил главным архитектором. Думал: на безрыбье и рак рыба… Ан рак-то оказался клешнятый.

Федор Матвеевич уже понял, куда гнет-загибает оратор. И он предпочел не давать наводящих вопросов.

А она — без наводящих:

— Нужно начать производство крупных панелей и блоков. Мы должны… мы обязаны строить по-новому! Вот почему я поддерживаю Василия Кирилловича и его проект.

— Какой проект? — спросил Лызлов.

Но она уже села.

Ах, как же ты победно села — будто победила кого-то. Будто убедила кого-то. Будто кто-то тебя испугался… Вон ты, оказывается, кого поддерживала. Кого защищала… Гляди же, гляди, обрати внимание: как он на тебя сейчас смотрит из-под бровей, из-под кудрей. Нежно эдак. Это он тебя по головке гладит. Спасибо, говорит… Защитила, мол.

— Какой проект? — настойчиво переспросил секретарь райкома.

А ты не отвечаешь. Ты уже села и сидишь помалкиваешь. И правильно делаешь — ведь не твой проект. Чего тебе за других отвечать?

— Какой проект?

Федор Матвеевич Каюров тоже молчал. Ему тоже не хотелось отвечать. В конце концов это не его проект. Проект решения исполкома относительно товарища Черемныха — это его проект. А тот — не его… По тому проекту он уже сказал свое слово. Он его уже высказал самому автору. И, помнится, в довольно решительной форме. И ладонью по столу хлопнул. Автор же, уходя, хлопнул дверью… Поговорили.

— Какой проект?

— Проект переоборудования цеха для выпуска керамзитового гравия и керамзитовых блоков, — четко доложил Черемных.

Ему и следовало отвечать, раз это его проект. Его и спрашивать следовало. А не эту девчонку. И не товарища Каюрова. А можно было бы и не спрашивать: дали бы человеку с самого начала свое досказать — он бы тогда и насчет проекта изложил. А то прервали, посадили, а теперь спрашивают…

— Федор Матвеевич, вы знакомы с проектом? — спросил секретарь райкома.

Тот трубно высморкался. Что-то бормотнул в носовой платок. Утерся. И вдруг разгневался, распалился.

— Я, — говорит, — не могу, — говорит, — поощрять всякие фантазии… Я не могу допустить, чтобы на полгода останавливался завод. Когда, — говорит, — у нас такая нужда в кирпиче…

— Не завод, а цех, — в свою очередь распалился Черемных. — И не на полгода, а на три месяца… Через три месяца мы выдадим стройкам первую партию керамзитовых блоков. Я за это головой ручаюсь.

И тряхнул головой. Тряхнул своими черными кудрями с едва заметной сединой.

— Что для этого нужно? — деловито осведомился секретарь райкома.

— Во-первых, для этого нужно…

Черемных метнул косой взгляд на Федора Матвеевича Каюрова. Зубы сцепил — выпятились, побледнели скулы. И для собственного, что ли, успокоения медленно пролистнул в пальцах страницы блокнота.

— А во-вторых, — продолжал он, — для этого нужны двадцать толковых монтажников… И больше ничего.

Сказав насчет монтажников, он почему-то посмотрел на Колю Бабушкина. На нем задержал свой взгляд. А может, это только показалось Коле Бабушкину. Может быть, он не на него посмотрел, а опять на девчонку. На главного архитектора. Они ведь с этой девчонкой рядышком сидят на диване. Поди разберись, на кого из них смотрят.

— Судя по всему, вопрос, включенный в повестку дня, недостаточно подготовлен, — сдержанно заметил Даниил Артемьевич Лызлов. — Не так ли? — обратился он к товарищу из комиссии. К тому самому, который докладывал. Который бумагу читал.

— Так точно… недостаточно, — поспешил согласиться товарищ из комиссии. Он вроде бы даже обрадовался. Он даже с какой-то гордостью обвел взглядом присутствующих: дескать, вот какая вышла петрушка — недостаточно вопрос подготовили. Не дотянули. И я в этом честно сознаюсь, дорогие товарищи.

— Не так ли? — повторил секретарь райкома, обращаясь уже непосредственно к председателю.

Федор Матвеевич Каюров опять вынул из кармана носовой платок и шумно высморкался. Насморк, черт его дери. На таком холоду совсем недолго подцепить насморк.

— Может быть, нам перенести обсуждение этого вопроса на бюро райкома партии? — спросил совета Лызлов.

Каюров грузно заерзал на стуле и бормотнул в платок нечто нечленораздельное. Мол, как знаете, Даниил Артемьевич. На ваше усмотрение…

Секретарь райкома партии Лызлов был членом исполкома райсовета. А председатель исполкома Каюров был членом бюро райкома партии. Они и там вместе заседали и здесь. Но здесь, на исполкоме, за председательским столом сидел Федор Матвеевич Каюров. А там, на бюро, за секретарским столом сидел Даниил Артемьевич Лызлов. И это несколько меняло роли. Это несколько влияло на характер разговора. Это особенно влияло на характер разговора, когда члены бюро оставались одни, без приглашенных лиц.

— Проект с вами, Василий Кириллович? — спросил Лызлов главного инженера.

— Нет, на заводе.

— А машина у вас есть?

— Н-н… — замялся Черемных и скромно потупил взгляд. — Такси… завод арендует.

— Что ж, — усмехнулся Лызлов, — вот и прокатимся… Напоследок. Машину вернете в парк.

Он встал и направился к шкафчику, одеваться. Встал и Черемных. Встала с дивана и девчонка, та, которая главный архитектор. Встал и Коля Бабушкин. Повставали и все остальные. Задвигали стульями, загомонили.

Один лишь Федор Матвеевич Каюров продолжал сидеть на месте. Он ведь тут оставался, в своем кабинете, за своим столом. Ему-то некуда было идти отсюда. Разве что домой. А домой еще рано.

— Знаете, я вспомнила… — вдруг обернулась к Николаю Ирина Ильина. — Я вспомнила, где вас видела… В гостинице. Сегодня утром, да?

Свежие губы улыбались. Серые глаза улыбались. Брови приподнялись, ожидая ответа.

Вспомнила небось. Могла бы и раньше вспомнить.

— Вполне возможно, — надменно ответил ей Коля Бабушкин.

Да и некогда ему было сейчас лясы точить. В толчее, в табачном дыму, внезапно окутавшем толчею, он увидел, как идут к двери, уже одетые, Лызлов и Черемных.

Николай нагнал их в коридоре.

— Товарищ Черемных… как же… насчет кирпича? Для Порогов…

Лызлов и Черемных остановились. Посмотрели на Николая. Потом друг на друга. Потом опять на Николая. И снова переглянулись… Что-то думали. Соображали.

— Поедете с нами, — сказал Черемных.

Глава шестая

Это была заводная бритва. Она стрекотала, как кузнечик, когда ее заводили ключом, а потом жужжала, как пчела, когда Черемных водил ею от висков к подбородку, от подбородка к вискам. Он поглаживал щеки тыльной стороной руки, находил огрехи и сильней, безжалостней терзал бритвой кожу…

Вот чудак человек. Вздумал бриться на ночь глядя. Бриться утром надо, перед работой.

Но заводная бритва очень понравилась Коле Бабушкину. Надо бы купить такую. Она бы ему пригодилась в тайге, на Порогах.

Коле Бабушкину вообще понравилось жилище главного инженера — комната, в которой жил Черемных.

Каждая вещь тут заявляла о себе, что она не для красоты, а для дела. Что она настоящая и серьезная вещь. К примеру, настольная лампа — мощная фара на подвижном суставчатом стержне, с винтами и пружинами, — ты ее как хочешь верти-выворачивай, выше или ниже, ближе или дальше, вкось и вкривь, как тебе правится, как тебе покажется удобней.

Или же кресло, в которое Черемных усадил Колю Бабушкина. Когда Николай зашел сюда, в эту комнату, никакого кресла тут не было, а была кровать с измятой простыней, верблюжьим одеялом и пузатой подушкой. Черемных взял подушку, выдернул из нее какую-то затычку, и подушка тотчас испустила дух — она была надувная. Потом Черемных затолкал простыню, одеяло и подушку в особый ящичек у изголовья, нажал ногой педаль и кровать — щелк!.. — сама собой сложилась и стала удобным креслом, в котором сейчас сидит Коля Бабушкин.

Или же вот эта штука, которая стоит на полу, и даже трудно сказать, что она такое: телевизор, приемник или магнитофон? Поскольку в этой штуке все есть: и телевизор, и приемник, и магнитофон, и проигрыватель, и даже шкафчик для пластинок. Вот было бы интересно все это включить одновременно, на все катушки — то-то заиграло бы!..

Одним словом, Николаю очень понравилось жилище главного инженера, и он нисколько не жалел о том, что его сюда затащил Черемных. А Черемных его сюда затащил прямо с завода, сказал, что есть один важный разговор.

— А где вы… — спросил Черемных, подперев изнутри языком щеку и шлифуя ее бритвой снаружи. — Где ты… Можно, я буду тебя на «ты» называть?

— Называй, — разрешил Коля Бабушкин.

Черемных отдернул бритву. Куснуло, должно быть.

— Где ты овладел строительной профессией? — спросил немного погодя Черемных. — В ремесленном?

— Нет. В армии. Когда солдатом был.

Коля Бабушкин был особенным солдатом. Он был таким солдатом, у которого даже погон не было. И винтовки не было. Сразу после призыва его направили в военно-строительный отряд. А в этих военно-строительных отрядах солдаты не носят погон. Вместо погон у них к вороту гимнастерки пришиты черные петлицы ромбом, на петлицах — скрещенные лопата и кирка. Не какие-нибудь скрещенные пушки, а именно лопата и кирка. И винтовок у этих солдат не имеется — им не выдают винтовок. То есть, конечно, каждый из них умеет и разобрать винтовку, и собрать, и в случае чего может вести из винтовки прицельный огонь. Но личного оружия у этих солдат не имеется. Им не выдают оружия.

Они, конечно, изучают воинские уставы — строевой, дисциплинарный — и несут караульную службу. Но главным образом они изучают строительное дело и технику безопасности. Учатся месить бетон, монтировать перекрытия, сваривать прочные швы.

Причем эти солдаты не строят линии укреплений, стратегические мосты или, скажем, ракетодромы в разных забытых богом местах. Нет, они ничего такого не строят. Они даже не саперы: саперы — те погоны носят, а эти ходят без погон.

Они, эти солдаты, строят жилые дома. Обыкновенные жилые дома, с кухнями и мусоропроводами. Они строят школы, строят детские ясли, асфальтируют улицы и сажают молодые деревья. И, отслужив срок воинской службы, они уходят на гражданку с хорошими гражданскими профессиями.

Им, этим солдатам, государство платит зарплату за их солдатский труд. Половину зарплаты выдают на руки, а другую половину кладут на сберкнижку. В военно-строительных отрядах на всех солдат заведены сберкнижки. Чтобы, отслужив свое, они не с пустыми карманами возвращались домой.

Надо полагать, что в Министерстве обороны детально обдумали данный вопрос. Надо полагать, что эти солдаты ходят без винтовок не потому, что для них не хватило винтовок. Надо полагать, что не от немощи нашей ходят по стране служивые, заляпанные штукатуркой и краской, с ладонями, почерневшими от графитовых электродов…

— Таким вот солдатом и был Коля Бабушкин.

— А крупноблочным строительством вы занимались? — допытывался Черемных.

— Занимались. Мы из крупных блоков целый город построили в Средней Азии.

— Значит, ты понимаешь все преимущества блоков? Ты понимаешь, что если мы не откажемся от кирпича, то у нас, в Джегоре, просто рабочих рук не хватит на все объекты?.. Ты погляди на кирпичную стройку: на ней одних каменщиков — что мух. Черно… А там, где строят из блоков, и людей не видно. Только башенный кран вертится… Понимаешь?

— Понимаю, — кивнул Николай. — Давайте нам, на Порожский участок, крупные блоки, и мы будем из них строить дома. Лично я не возражаю.

— Давайте?.. А где я их возьму, эти блоки? — рассвирепел Черемных. — Рожу?..

— Это уж твое дело. А покудова блоков нет — давай кирпич.

Он свою линию гнул как умел, Коля Бабушкин. Он ни на минуту не забывал, зачем сюда приехал в Джегор.

— Мое, значит, дело?.. — громыхал Черемных. — Не твое, а мое? А твое дело сторона? И это говорит комсомолец, депутат райсовета? Сопляк ты, иждивенец.

Николай встал.

Первым его желанием было — подойти к хозяину дома и без лишних предисловий коротко дать ему, чтобы с ног долой. Не важно, что главный инженер выше ростом на полголовы, что шея у него как у быка, что руки у него как кувалды. Это существенного значения не имеет.

Вторым его желанием было — одеться и, не говоря ни слова, уйти. Подчеркнув этим самым, что ответственная должность главного инженера еще не дает никакого морального права оскорблять рядового рабочего; что если ты пригласил к себе в дом человека, то уж будь с ним, пожалуйста, вежлив и не брани его разными словами: «Сопляк… иждивенец…»

А третьим желанием было — во что бы то ни стало добиться своего. Добыть кирпич. Чтобы завтра же утром машины с кирпичом ушли на Пороги.

И это третье желание было самым сильным.

Коля Бабушкин снова опустился в кресло.

Черемных размашисто и сердито шагал по комнате — то ли на него сердился, то ли на себя. На обоих, наверное. На ходу он по-бычьи, снизу вверх, встряхивал головой — будто бодался. Будто ломился лбом в запертые ворота.

— Ладно, ты не горячись… — прекратив наконец ходьбу, сказал Черемных. — На горячих и упрямых, знаешь, что возят?

(А кому сказал — Коле Бабушкину или самому себе?)

— Теперь на машинах возят, — на всякий случай заметил Николай.

— Ладно. Давай так… — продолжал Черемных. Он что-то придумал. Изобрел что-то. — Давай так… Ты останешься в Джегоре. На три месяца. Разыщешь по стройкам хороших ребят и сколотишь из них бригаду. Бригаду монтажников. За три месяца мы пустим в ход керамзитовый цех. И первую же партию блоков…

— А…

— Погоди. Первую же партию блоков мы отправим на Пороги. С музыкой! С флагами…

— А…

— Погоди. А до того дня я, как главный инженер завода, обязуюсь регулярно поставлять кирпич на Порожский стройучасток. Бесперебойно. Другим откажу, а Порогам дам. Завтра же утром, нет, сегодня ночью отправлю на Пороги караван. Ну?..

— А я…

— Тебя заложником оставлю, — жестко усмехнулся Черемных.

— Как же это? — Николай недоуменно пожал плечами. — Я ведь на Порожском участке работаю. Да меня прораб Лютоев без соли съест…

— …если кирпич не достанешь, — досказал Черемных.

Верно. Угадал. Ишь цыган.

— А остальных людей где взять? Кто же их с работы отпустит? — не сдавался Коля Бабушкин.

— Отпустят. Райком нажмет. Комсомол поможет… Да ты пойми: ударный объект! От него зависит судьба всех строек, будущее города… — И закончил обыденно: — Монтажникам будем платить аккордно. Не прогадаете.

Николай не мог оправиться от неожиданности… Остаться в Джегоре. На три месяца. Искать людей… Все это было нелегко осмыслить сразу.

Но перед глазами вдруг возникла картина: в смутной ночной мгле, в смутной пелене снегопада появились светящиеся точки. Сперва далекие и тусклые, они приближаются, набухают… Все явственней басовитый рев самосвалов. И вот уже фары надвигаются вплотную, ослепляют, и все окрест чернеет, глохнет… Идут восьмитонные ЯАЗы, груженные кирпичом. И, сворачивая с тракта, ощупывают фарами заметенный «ус»… На Пороги.

За то, чтобы это было явью, Коля Бабушкин сейчас все бы отдал. А от него всего-то и требуется: его руки. Когда же он их жалел?..

— Ну как — по рукам? — весело спросил Черемных.

Цыган и есть.

Стук в дверь.

— Войдите, — разрешил Черемных.

И вошла она. Ирина.

Она вошла и замерла, увидев Колю Бабушкина. Черемных оглянулся на дверь, да так и остался с протянутой к Николаю рукой. А Николай встал с кресла и в растерянности посмотрел на Черемныха…

— Добрый вечер, — тихо сказала она.

— Добрый вечер, — очнувшись, сказал Черемных.

— Добрый вечер, — буркнул Николай.

Она все еще на него смотрела, на Колю Бабушкина: «Вот так встреча!.. Вот кого не чаяла здесь застать… Но такой уж, видно, порядок заведен на свете: две встречи за день — третьей не миновать. Таков порядок… А лучше бы тебя здесь не было».

Черемных смотрел на Ирину Ильину: «Ты пришла?.. Да, ведь ты должна была прийти, я не забыл об этом — я ждал… Но мы с этим парнем так увлеклись одним серьезным разговором, так мы с ним крепко поспорили, что я потерял счет времени и даже не подозревал, что ты уже сейчас придешь… Извини, пожалуйста».

А Коля Бабушкин смотрел на главного инженера: «Это, что ли, к тебе? Она к тебе пришла? По каким таким неотложным делам она сюда заявилась так поздно? Дня ей, видите ли, не хватило… Или она — не по делам? Погоди, погоди… Ты как на нее сегодня смотрел — там, на исполкоме? Из-под бровей, из-под кудрей — нежно эдак… Значит, вот у вас с ней какие дела! Ну, и дела… Да ты что — с ума спятил? Ведь ты старый. Вон у тебя в кудрях-то седые ниточки… А она?»

Она стояла в дверях, прислонясь к дверному косяку. Она была с мороза — вся заиндевелая, как Снегурка. Белые, густые, пушистые, хрупкие ресницы, а меж ресниц — будто речная вода в январской купели — влажные темно-серые глаза. Щеки раскалены стужей и тоже заиндевели сплошь. И на верхней губе — белые усики, которых иначе не заметишь. Из-под вязаной шапочки выбились короткие, спекшиеся от инея пряди. На вороте белой шубки — застывшее дыхание…

Она стояла, прислонясь к дверному косяку, — сомлевшая от внезапного тепла Снегурка, и все не таял иней на ее ресницах, бровях, щеках.

Николаю почему-то вдруг захотелось подойти и горячими ладонями отереть изморозь с ее лица, коснуться горячими ладонями ее холодных онемелых щек…

Черемных двинулся к двери, подошел, наклонился — она подняла к нему глаза — и ладонью бережно так, осторожно отер иней с ее лица, с ее ресниц, бровей, щек.

Потом он расстегнул мохнатую пуговицу ее шубки, снял эту шубку и повесил на крюк меж своей плечистой кожанкой и оленьей курткой Николая. Как раз посередке.

— Что сказал Лызлов? — спросила она.

— Он сказал: «Действуйте». Проект одобрил… Будем перестраивать цех.

Черемных произнес эти слова с нарочитой небрежностью, будто хотел подчеркнуть, что иначе и быть не могло, что он и не предполагал иного поворота событий. Но не выдержал: улыбнулся широко, торжествующе, оскалив молодые зубы. И взъерошил пятерней свои цыганские кудри.

Она тоже не смогла спрятать улыбки, а может быть, и не хотела: улыбнулась ликующе.

Они с улыбками смотрели друг на друга — соратники. Дескать, вот мы какие. Ты, да я, да мы с тобой.

Ты да я… Да мы с тобой…

— Ирина… — Черемных встрепенулся. — Познакомься. Это Николай Бабушкин. Вот кто будет перестраивать цех. Он возглавит бригаду монтажников…

— Мы знакомы… немножко, — сказала она. И добавила: — Очень рада.

Ах, ты все-таки рада? А то Николай предположил, что не рада. Он уж, по чести говоря, думал сматываться отсюда. Он уж намеревался встать и — счастливо оставаться… Но если ты очень рада — тогда другое дело. Тогда можно еще посидеть. Торопиться-то некуда.

Николай поудобней уселся в кресле.

Ирина отошла к этажерке, наугад взяла с полки книгу в синем переплете. Раскрыла ее, перелистала несколько страниц. И, украдкой зевнув, поставила книгу обратно — вверх ногами.

Черемных склонился над радиокомбайном, нажал клавиш. Сизый свет затрепетал на экране телевизора. Сверху вниз пробежали мутные полосы. Справа налево прошагали четкие зигзаги. Сизый свет…

— Выходной у них, — догадался Черемных.

Ткнул другой клавиш. Травяной, весенней зеленью налился глазок индикатора. Скользнула по шкале струнка. Приемник сердито забормотал, забубнил не по-нашему. Тонкий женский голос пронзил это бормотанье…

— Завтра у нефтяников концерт, — сказала Ирина.

— Да, я видел афишу. — Черемных обернулся к ней. — Пойдем?

— Не знаю… — пожала плечами Ирина. — Я слышала эту певицу лет десять назад, еще в детстве. А потом она не выступала в Москве. Я даже думала, что она умерла… И вот — афиша. В Джегоре.

Коля Бабушкин тоже видел сегодня эту афишу про концерт московской певицы. «Народная артистка», — было там указано крупными буквами. И еще более крупными буквами — фамилия. Только он фамилию не запомнил: какая-то очень трудная фамилия.

— Не знаю… — повторила Ирина. — Да и билетов, наверное, уже не достать.

— Я могу достать, — вызвался Коля Бабушкин. — Достану три билета.

Он слыхал, что депутатам даны привилегии насчет билетов.

Черемных вздернул брови и как-то странно посмотрел на него. Должно быть, он не поверил, что Коля Бабушкин может достать три билета на концерт.

А Ирина Ильина тоже на него посмотрела и вдруг рассмеялась. Ни с того ни с сего. Будто ей смешинка в рот попала… Но смеялась она не обидно. И смотрела не обидно. С ласковым удивлением, с веселой нежностью смотрела она на Колю Бабушкина, и глаза ее повлажнели, заискрились.

Смех усилился, загромыхал, взорвался: это в радиоприемнике хохотали какие-то люди, очень много людей, — им, наверное, что-то смешное показывали.

А вообще бывают и такие люди, что им палец покажи — смеются…

Черемных переключил волну, и музыка, размеренная, как волны, заплескалась, поплыла. Волна — и всплеск, волна — и всплеск. Короткая пауза, яростный вздох — и долгий задумчивый выдох. И нисходящая поступь басовых струн…

— Глен Миллер, — сказала Ирина. Ее уши, прикрытые темными прядками, навострились.

А мягкие шкурочьи пимы с кистями и узорами сами собой стали беспокойно переминаться.

Трубы глотнули воздух. Басы шагнули вверх.

Ирина подошла к Черемныху, положила руку на его плечо, нависшее над приемником. Он выпрямился, улыбнулся смущенно и, осторожно так, в широкую ладонь собрал горсть ее пальцев…

Они танцевали около музыки, не отдаляясь от радиоприемника. И не то чтобы танцевали, а так — толклись на одном место, еле ноги передвигая.

Что ж, если ты человек пожилой и в волосах твоих до черта седины, тут, конечно, не распрыгаешься. Надо и о здоровье подумать… Но когда тебе всего двадцать два или двадцать три, когда ты совсем еще девчонка — ну, что тебе за радость на месте топтаться? Неужто тебе нравится это — топтаться на месте?..

А ей это, видно, нравилось. Она танцевала, чутко прислушиваясь к музыке, к своим шагам, к его шагам. Он был выше, гораздо выше, куда выше ее — и она, запрокинув лохматую голову, подняла к нему темно-серые глаза.

А он смотрел сверху вниз, но мимо ее глаз: он на пол смотрел и озабоченно морщил лоб — не отдавить бы ей ноги. Он едва прикасался широкой ладонью к ее стянутой свитером талии. Он ее не держал, а придерживал бережно — будто она фарфоровая, будто хрустальная…

Коля Бабушкин отвернулся.

Да, идут дела. Дела идут с музыкой.

Надо было раньше уйти. Он только сейчас со всей остротой почувствовал, что их здесь двое, а он — третий. Что он здесь вроде бы лишний. Что он здесь вроде бы третий лишний. И он устыдился своей недогадливости…

— Ты куда? — окликнул его Черемных.

Музыка увяла, сникла.

— Пора уж, — ответил Коля Бабушкин. И, отогнув рукав гимнастерки, пояснил: — Одиннадцать часов…

— Без пяти, — возразил Черемных, потянув цепочку из кармана.

— Две минуты двенадцатого, — уточнила Ирина, поднеся часы к глазам. И добавила разочарованно, тихо: — Мне тоже пора…

Помолчали.

— Я провожу, — сказал Черемных Ирине.

— Не надо. — Она кивнула на Колю Бабушкина. — Ведь нам по пути. Мы соседи…

Черемных понял. Он понял, что до самой гостиницы им пришлось бы идти втроем.

Густой неподвижный туман закупорил улицу. Он был крут, как банный пар, когда в каменку накидают воды сверх меры, не для пользы, а для озорства. Он был жгуч, как банный пар — до обалдения, до ломоты в костях, — но ледяной жгучестью. Он был непрогляден, этот морозный туман: тонкие лучики дальних огней едва процеживались сквозь него.

Мертвящая стужа.

— Какой… — что-то хотела сказать Ирина, когда они вышли из дома, — и захлебнулась. И губы свело.

— Не иначе… — собрался ответить Николай — и подавился холодной струей, царапнувшей горло.

Больше они не пытались разговаривать.

Они шли по дороге, что протянулась от заводской стороны к городу, — по пустынной дороге. Туда, на огни.

В такую морозную пору любой и каждый звук усиливается десятикратно, становится пронзительным, гулким. Яростно скрипел укатанный снег под валенками Николая — небось за версту слышно. И под мягкими пимами Ирины тоже взвизгивал снег. Вз-зы… вз-зы… вз-зы.

И они сами, должно быть, не замечали, как эти пронзительные взвизги постепенно учащались. Как делались торопкими шаги. Лютый мороз подгонял их. Он гнал их к дальним огням. Хотелось поскорее достичь тех огней, нырнуть в тепло — потому что на таком несказанном морозе человек чувствует себя как рыба, выброшенная на лед: он задыхается.

Шаги участились: вз-зы… вз-зы… вз-зы… вз-зы…

И вот уже Ирина побежала… Не разнимая рук. По-женски: поводя плечами, бросая ступни в стороны от смеженных колен. Не так уж быстро она бежала, но вскоре исчезла в тумане.

Тогда Николай тоже перешел на бег. По-мужски: чуть согнувшись, загребая локтями, далеко вперед вынося ноги. Он безо всяких усилий нагнал в тумане Ирину, и они побежали рядом, плечо к плечу. Струя пара вилась у ноздрей Николая. И с ее губ то и дело выпархивало белое облачко.

Дальние огни приблизились, окрасили туман желтизной. И этот окрашенный туман уже не казался таким холодным. И вообще вдруг показалось, что не так уж лют мороз, — можно терпеть. Его вполне можно стерпеть, если бежать порезвее.

Однако бежать порезвее Николай не мог. Дело в том, что его валенки снизу оледенели, обросли скользкой коркой. Он ведь целый день не снимал и не сушил своих валенок, целый день в них ходил — то на улицу, то с улицы. То оттаивали валенки, то опять промерзали. И у них на подошве образовалась очень скользкая корка. Бежишь по дороге и…

Николай взмахнул руками, скользнул по накату, каким-то чудом сберег равновесие — даже сердце екнуло. Вот тут и побегай… И побежал дальше.

Ирина заметила, как он поскользнулся и чуть не упал. Глаза ее скосились насмешливо, сверкнули озорно. Гуще закурчавился пар у ее губ: смеется…

Смешно ей, видите ли. Чего ж тут смешного, когда человек падает? И почему так заведено, что упадет человек, а остальные смеются?.. Пережиток. Должно быть, это пережиток тех доисторических времен, когда люди только что поднялись с четверенек и решили ходить в стоячем виде. А иной, с непривычки, шлепнется на все четыре — то-то смеху кругом… Но ведь ты человек культурный? Так не смейся. Ты бы вот попробовала бежать по скользкому в оледенелых валенк… ах, черт!

Ноги разъехались, швырнуло назад и вбок, Николай опять взмахнул руками, снова сумел сохранить равновесие…

И в этот самый момент попутчица, изловчившись, подставила ножку, пнула его по валенку, и Николай рухнул наземь, растянулся поперек дороги.

Да-а.

А ее скрыл туман. И оттуда, из тумана, донесся звонкий смех.

Николай не торопясь поднялся. Потер ушибленную ягодицу. Надвинул шапку глубже на глаза. Подтянул рукавицы. И ринулся в туман.

Он настиг ее в этом кромешном тумане. Налетел, как вихрь. Она попробовала увернуться, метнулась в сторону. Но было уже поздно. Он поймал ее за плечи. И валенки опять скользнули. И сберечь равновесие на сей раз не удалось. И они кубарем скатились в кювет.

Снег в кювете глубок и рыхл. Они провалились в самые тартарары. И барахтались до тех пор, пока стало невмоготу хохотать — лица сплошь облепило снегом, снег забился в смеющиеся рты и пресно таял.

Коля Бабушкин взял верх.

Что, попалась?.. В моих руках не шелохнешься. Я ведь осторожничать не стану… Я-то не стану держать тебя, как фарфоровую, как хрустальную… Никакая ты не фарфоровая, не хрустальная… Ты живая. Вон какая живая… Нет, лежи смирно.

Его руки крепко сжимали ее — не шелохнуться. И чувствовали, как податлив и мягок мех шубки. И как неподатливо, упруго тело под этой шубкой.

Она медленно, горячим языком слизнула снег с губ. Два белых облачка — два близких дыхания — смешались, застлали глаза…

— Отпусти, — зло шепнула она.

Ну, он отпустил.

Глава седьмая

В ту же ночь автомашины, груженные кирпичом, ушли на Пороги.

А поутру в гостинице Коля Бабушкин снова завел беседу с Черномором Агеевым.

Они как раз сидели за столом и пили чай из общего чайника. При этом Николай кинул в свой стакан три куска сахару, четвертый прикусывал. А Черномор Агеев не положил в свой стакан ни одного куска — пил вприглядку. Николай обратил на это внимание и очень удивился.

— А сахар? — спросил он.

— Не надо… Я без сахару.

Тогда Николай заметил, что его сосед и хлеб жует голый, без масла. Хотя на столе этого масла целый брусок.

Неужели же этот парень ест голый хлеб и пьет пустой чай только из-за того, что и масло и сахар не его, а Николая? Из-за этого стесняется?..

Коля Бабушкин вспомнил, что Черномор Агеев нигде не работает, и, может быть, уже давно не работает, и у него, может быть, денег нету. И вот он сидит, жует на завтрак пустой хлеб, запивая голым чаем. А угоститься чужими продуктами ему, значит, гордость не позволяет… Они ведь страшно гордые, те, у которых с финансами затруднения и нечего жрать.

— А ну, клади сахар! Масло мажь!.. — закричал на него Коля Бабушкин.

Но Черномор не стал ни класть, ни мазать. Он допил свой чай, доел свой хлеб. А потом с некоторым высокомерием объяснил:

— Мне нельзя. Видишь ли, масло и сахар — это сплошные жиры и углеводы. От них толстеют… А мне нужно держаться в самом легком весе.

— Ты что — боксер?

— Нет… Этим видом не занимаюсь, — высокомерно ответил Черномор Агеев.

А сам вернулся к своей койке, сел, вынул из кармана черный резиновый шарик и стал его мять в руке.

Странный какой-то парень. Скрытный. И почему-то нигде не работает. Вот так целый день сидит на своей койке и балуется резиновым шариком. Винтовкой балуется… Довольно-таки подозрительный парень.

— Ты вот что… — сказал Николай, подойдя вплотную к парню. — Ты мне голову не морочь. Ты мне прямо отвечай: почему ты нигде не работаешь? И какие у тебя на этот счет ближайшие намерения? Я ведь не из любопытства, а из принципа: кто не работает, тот не ест. Слыхал?.. Так вот, я не буду жить под одной крышей с человеком, который не работает, а ест. Хотя и без масла… Кто тебя знает, может быть, ты тунеядец? Может, тебя нужно свести в штаб дружины?

— Ну и веди, — окрысился парень. — Веди… Я-то не боюсь. Я им справку покажу — и отпустят… А тебе нагорит за клевету.

Опять он про то же. У него, видите ли, справка, и он, видите ли, вызова ждет.

— А ну, давай сюда справку, — потребовал Николай. — Что за такая справка?..

Лицо парня зарделось от обиды, И глаза покраснели. И дрогнули губы. Но он, очевидно, уже понял, что спорить не приходится. Что ему не стоит вступать в пререкания с настырным соседом, приехавшим из тайги.

Он расстегнул нагрудный карман, достал из кармана тощий бумажник, из бумажника вынул комсомольский билет в серой корочке, а из билета — листок бумаги, сложенный вчетверо.

Николай развернул листок и прочел:

Уважаемый т. Агеев!

Президиум Академии наук СССР получил Ваше письмо, в котором Вы изъявляете желание принять личное участие в освоении космического пространства и просите отправить Вас на Луну.

Президиум АН СССР выражает глубокую благодарность за Ваш патриотический порыв и желает Вам дальнейших успехов в работе и учебе.

Вице-президент АП СССР

академик А. Топчиев.

Да. Справка в полном порядке. Солидная справка. Наверху тиснуто крупными буквами: «Академия наук СССР», и адрес указан, и номер телефона. И даже само письмо не на пишущей машинке отстукано, а отпечатано типографским способом. Только фамилия «Агеев» вписана чернилами. И академик чернилами расписался.

Коля Бабушкин аккуратно сложил справку и вернул ее владельцу.

А тот, конечно, на него теперь смотрел с видом торжествующим, надменным: дескать, что — убедился? Понял, с кем имеешь дело? Будешь отвечать за свои неправильные выражения?..

Но Николай уже и сам казнил себя за то, что набросился на парня. Нехорошо вышло. Как и тогда — с ружьем…

Он ведь вообще ничего против этого парня не имел. Ему даже нравился этот совсем молодой парень, сын погибшего матроса и, может быть, круглый сирота. Только зря он так засекретился, скрытничает зря. Мог бы сразу сказать, какая у него на руках имеется справка, и какого вызова он ждет, и зачем соблюдает свой легкий вес.

Между прочим, год назад Коля Бабушкин тоже собирался писать письмо в Академию наук, чтобы его там имели в виду, если понадобится человек лететь на Луну.

Но в ту пору, год назад, коллектив прораба Лютоева только-только начал осваиваться на Порогах, на новом месте. Утепленных палаток еще не было, и ночевать приходилось прямо на снегу, у костров, забившись в спальные мешки. Котлопункт еще не работал, и было туго с питанием. А взрывчатка, которую они применяли для рытья котлованов, нипочем не брала мерзлый грунт.

На Порогах в ту пору было, пожалуй, труднее, чем на Луне. И Коля Бабушкин не стал писать в академию. Он не хотел, чтобы товарищи посчитали его дезертиром.

— Так ведь вызов может и не скоро прийти, — неуверенно, как будто оправдываясь, сказал Николай Черномору Агееву. — Кто ж его знает, когда этот вызов придет?

— Теперь скоро, — ответил парень тихо, но убежденно. — Пока собаки без возврата летали, я тоже думал, — не скоро. А теперь, когда с возвратом, так уж это каждому понятно, что скоро…

— Верно, — согласился Коля Бабушкин. — Ну, а вдруг там еще имеются неясные вопросы и затруднения? Или, скажем, сейчас расположение планет неблагоприятное? Мало ли что… Вдруг еще полгода ждать придется?

Черномор Агеев отвернулся к окну и как-то весь сник. Весь понурился. Только что лицо у него было решительное. Было крутое лицо. А стало всмятку. Видно, переживает парень.

— Я бы куда-нибудь пошел работать, — помолчав, сказал Черномор Агеев. — Но мне нужно, чтобы работа была временная. А тут везде велят заключать договор на три года. Без договора не хотят принимать: нас, говорят, за это ругают — за текучесть кадров…

Он сидел на кровати, отвернувшись к стене, и руки его, не имея подходящего дела, дергали вверх-вниз застежку вельветовой куртки, застежку-молнию. Сразу видно — переживает парень.

Коле Бабушкину очень жалко стало этого парня, круглого сироту. Он, уж конечно, успел подумать, что если бы этот парень, Черномор Агеев, был знаком с монтажным делом или имел бы какую ни на есть строительную специальность, то Николай, конечно уж, взял бы его в свою бригаду, которой предстоит перестраивать цех на кирпичном заводе. Но этот парень, Черномор Агеев, работал коллектором в поисковой партии, на Щугоре. И в строительном деле ничего не смыслит. Возьмешь такого, а потом нянчись с ним всей бригадой. Обучай на ходу. Делись опытом. Заработком делись…

— Вот что, — сказал Коля Бабушкин. — Завтра подъем в семь утра. Ровно в восемь быть на кирпичном заводе. Записываю тебя в бригаду, которая будет оборудовать керамзитовый цех. На должность монтажника. Спецодеждой обеспечим. Оплата труда — аккордная…

Черномор Агеев оторвал свой взгляд от окна. Лицо его снова сделалось крутым. Брови недоверчиво сдвинулись.

— Это как… постоянная работа или временная?

Вот зануда. Нет чтобы спросить, какой такой цех придется оборудовать, что такое керамзит и с чем его едят. Нет чтобы узнать, какая такая бывает аккордная оплата и сколько это на руки придется за рабочий день. Нет чтобы спасибо сказать за то, что его, какого-то коллектора, берут на должность монтажника и будут учить уму-разуму, будут учить настоящему делу и, на первых порах, будут за него всей бригадой выколачивать норму!..

— Постоянная или временная? — настойчиво переспросил парень.

— Временная. На три месяца, — сдерживая злость, ответил Коля Бабушкин.

— Ну, тогда записывай… — дал согласие Черномор Агеев.

— Работы, понимаешь, много… Мы сейчас на Олимпийской улице микрорайон строим. Домов двадцать. И самая запарка: монтаж перекрытий. На холоду потеешь.

Лешка Ведмедь откуда-то сбоку заглядывал в зеркало и сторожко ловил взгляд Николая. Он старался по этому взгляду выяснить, есть между ними обида или нет никакой обиды. Осталась или порушилась старая дружба? Из-за того разнесчастного вечера, когда Лешка был здорово пьян, сильно ругался и Коля Бабушкин ушел среди ночи в гостиницу…

А Лешке Ведмедю очень не хотелось, чтобы порушилась эта старая дружба. Да и Коле Бабушкину вовсе не хотелось эту старую дружбу рушить. Никакой обиды у него не осталось. Если бы осталась обида, то он и не пришел бы сюда, к Ведмедям. Но он пришел как ни в чем не бывало, как будто ничего такого между ними не случилось.

Он пришел поговорить с Лешкой: не хочет ли Лешка записаться в бригаду, которая будет перестраивать цех на кирпичном заводе. Он ведь знал, что такого монтажника, как Лешка, — поискать. Он бы очень кстати оказался, Лешка, в этой бригаде.

А кроме того, Коля Бабушкин зашел к Ведмедям переодеться. Он собирался идти на концерт народной артистки, которая приехала из Москвы и нынче будет петь в Доме культуры нефтяников. Николай уже достал билеты — три билета: для себя, для Ирины, для Черемныха. И вот он зашел к Ведмедям, чтобы переодеться к вечеру в свой бостоновый, черный, двубортный, еще ни разу не надеванный костюм, который уже целый год висел в шкафу у Ведмедей.

По дороге к Ведмедям Коля Бабушкин наведался в магазин и купил там все остальное, что полагается, когда носишь парадный костюм. Он купил вьетнамскую рубашку, польский галстук, чехословацкие запонки, китайские штиблеты и немецкие носки.

И вот, явившись к Ведмедям, он надел носки, обул штиблеты, влез в рубашку, вдел запонки и стал перед зеркалом завязывать галстук. Он завязывал галстук мудреным узлом, а Лешка Ведмедь откуда-то сбоку заглядывал в зеркало и сторожко ловил в нем взгляд Николая.

— Работы много, — повторил Лешка. И добавил шутливо: — Из-за этой работы всю пьянку запустил…

Их глаза встретились в зеркале; Лешка Ведмедь увидел в зеркало испытующе-суровые и чуть насмешливые, серые и чуть голубые (как тень на снегу) глаза Коли Бабушкина; а Коля Бабушкин увидел в зеркале слегка раскосые, слегка зеленоватые, слегка плутоватые глаза Лешки Ведмедя.

Но было в этих глазах и что-то заискивающее. Наверное, Лешке Ведмедю не хотелось рушить старую дружбу.

— А, черт… — подосадовал Николай: после всех сложных манипуляций, которые он проделал с галстуком, узел получился широким и раздутым, как зоб. Не вышло.

— Давай я, — предложил Лешка Ведмедь.

Коля Бабушкин высоко задрал подбородок, а Лешка, вытянув короткий конец, снял с его шеи галстук и снова набросил — через голову. Засопел от старания.

— Я знаю, что у вас работы хватает, — сказал Коля Бабушкин. — У нас, на Порогах, тоже хватает. Везде работы хватает… Но кто-то ведь должен строить ударный объект! Если не ты и не я — то кто же?

— Понимаешь, какое дело… — натужно сопя, ответил Лешка. — У меня еще другая работа есть. Халтурка. По вечерам занимаюсь. Калым мое дело… Я, понимаешь, к весне хочу мотороллер купить. Мне деньги нужны…

— Вот-вот, — подхватил Коля Бабушкин. — А нашей бригаде будут платить аккордно. Работа до весны. И считай, что весной ты уже сидишь на мотороллере. И тебе на ходу собаки ноги огрызают…

— Аккордно? — тотчас посерьезнел Лешка Ведмедь.

— Да… Готово?

— Вроде.

Николай повернулся к зеркалу. Так и есть — вроде. Вроде петли-удавки. Только что не намылена. Жалконький, тощий кривой узелок впился в горло.

— Портач, — ругнулся Коля Бабушкин и стал развязывать галстук.

— Я сейчас Верку позову. Она умеет…

Она умеет. Скрестив полосатые концы галстука, ловко обернула их, широкий язык подтянула книзу, узел кверху.

— Вот так, — сказала Верочка. И отойдя на шаг, окинув Николая критическим взглядом, решила: — Хорошо… А ты с кем на концерт идешь? Если не секрет.

— Иду… с одной, — ответил Николай. Хотел поправиться: «С двумя». Но промолчал. Покраснел только.

Верочка открыла шкаф, достала оттуда черный, двубортный, бостоновый, еще ни разу не надеванный пиджак и бережно подала его Николаю со спины — вот вам один рукав, вот вам другой.

— А она красивая? — спросила Верочка, снимая пушинку с пиджака.

— Да, — ответил Николай.

Верочка охнула, всхлипнула вдруг и, припав головой к плечу Николая, разрыдалась.

— Ты чего?.. — удивился Коля Бабушкин.

— Ты чего?.. — Лешка Ведмедь засопел ревниво.

А она, припав к плечу Николая, плакала навзрыд, и острые лопатки ее горестно вздрагивали, и мокрые слезы текли по лицу, пятнали черные лацканы пиджака, а пальцы ее зачем-то гладили, гладили спину Николая…

— Ты чего? — Лешка Ведмедь ревниво сопел.

— Ты чего? — удивлялся Коля Бабушкин.

— Моль… — едва смогла сквозь рыдание выговорить Верочка. — Моль. Всю спину… съела! О-о…

Николай мягко отстранил ее, снял пиджак. Вместе с Лешкой они наклонились над ним.

Но можно было не наклоняться. И так видно. Вся спина пиджака — и у ворота, и на подоле, и посередке — была изрешечена. Мелкие дырки попадались то вразброс — здесь закусывали в одиночку, — то теснились одна к другой — здесь компанией жрали. Под черной шерстью была еще черная шелковая подкладка, и поэтому не все имевшиеся в наличии дырки сразу бросались в глаза. Вот если бы подкладки не было, тогда можно было бы все их на свету обнаружить — поднести к лампе и смотреть насквозь…

— Да… тут не заштопаешь, — отерев со лба пот, сказал Коля Бабушкин.

— Надо было нафталином… Я ведь видела, что летают… — Верочка рыдала безутешно, уткнувшись лицом в дверцу шкафа.

— Сколько платил? — поинтересовался Лешка, щупая пальцами черную шерсть.

Николай развязал галстук и стал выковыривать из манжет запонки.

Когда он уже уходил, одевшись в старое, Лешка Ведмедь сказал ему, провожая до двери:

— Ладно… Записывай в бригаду. Только пусть с кирпичного завода в наш трест какую-нибудь бумагу пришлют. Либо позвонят. Чтобы все было чин чином. А то не разберешься потом с отпускными…

Так Николай и не понял, по какой главной причине Лешка решил записаться в бригаду. То ли ему действительно хотелось поработать на ударной стройке. То ли ему понравилось, что платить там будут аккордно. То ли он просто не хотел огорчать отказом старого друга — тем более что у друга случилась такая неприятная беда: моль съела костюм. И он пожалел своего старого друга.

И Верочка жалостно так — сквозь слезы — посмотрела ему вслед, когда он от них уходил.

Однако в клубе нефтяников никто не обратил особого внимания на его затрапезный вид — что он пришел на концерт в гимнастерке и в валенках. Вообще на него — на Колю Бабушкина — никто не обращал внимания, кроме Ирины и Черемныха, с которыми он прогуливался по фойе.

Они втроем гуляли по клубному фойе, ожидая, пока начнется концерт. Народу на этот концерт собралось — чуть ли не весь Джегор. Сколько билетов было, столько и собралось народу. А то и больше. Наверное, некоторые без билетов пролезли. Может, у них завклубом родня или же контролерша знакомая, которая у входа рвет билеты.

В этом небольшом городе Джегоре люди на редкость жадные до всякой культуры.

Один раз Коля Бабушкин, когда он еще жил в Джегоре, видел, как в книжный магазин привезли товар. Дело было в воскресенье, а очередь образовалась еще в субботу вечером; составили список, каждый час производили перекличку и на ночь выставили пикет. А утром, когда привезли товар — Коля Бабушкин это сам видел, — один очень крупный начальник треста, в шляпе, залез на грузовик и стал помогать персоналу разгружать книги. Он, наверное, думал, что ему за это отпустят вне очереди, — у него далеко была очередь. Он, должно быть, боялся, что ему не достанется, и поэтому вызвался помогать персоналу, полез на грузовик.

Но ему все равно не досталось, потому что, когда магазин открыли, туда втерлась без очереди футбольная команда «Нефтяник» и расхватала весь товар. А уж, казалось бы, зачем такой товар футбольной команде «Нефтяник»?..

Так вот и нынче на концерт народной артистки собрался весь Джегор. И в ожидании, пока начнется концерт, все прогуливались по фойе — парочками и по трое в ряд плыли вдоль стен, вкруговую. Вереница мимо вереницы. Будто на эскалаторе в метро. И как водится на этом эскалаторе, люди, плывущие навстречу друг другу, рассматривали друг друга — кто во что одет и кто во что горазд. У кого какое лицо и так далее.

Ради концерта все приоделись сообразно. Большинство мужчин было в черных костюмах, при галстуках, а у некоторых даже были не просто галстуки, а бантики, бабочки.

С кавалерами и без кавалеров, пара за парой, пава за павой шли женщины, и смотреть на них было все равно что листать модный журнал. На одних платья длинные, а на других короткие, у одних открытые, а у других закрытые. Даже подсобные девчонки из треста «Джегорстрой» — Николай тотчас приметил в толпе этих знакомых ему по старой работе подсобных девчонок — разоделись в пух и прах: на одной платье в горошек, на другой в полоску, на третьей в елочку.

Все были нарядные и красивые, все с любопытством рассматривали друг друга.

Правда, Колю Бабушкина никто не рассматривал: он ведь не так чтобы очень броско был одет. Гимнастерка, валенки. И лицо у него было не так чтобы очень бросающееся в глаза. На него просто не обращали никакого внимания. Колю Бабушкина, с одной стороны, это радовало. Ему это в какой-то мере доставляло облегчение. Но, с другой стороны, его это не ахти как радовало и ему даже было немного обидно.

Как это ни странно, Коля Бабушкин не испытывал особой гордости из-за того, что вот, мол, вы, дорогие товарищи, гуляете тут в костюмах и платьях, щеголяете бабочками, болтаете черно-бурыми лапками, а я мол, человек рабочий, пришел в гимнастерке и в валенках, и мне на вас, представьте себе, наплевать. На ваши тряпки.

Нет. Ему было скорее досадно, что он одет хуже всех. Что у него моль съела костюм. Ему вдруг очень захотелось красиво одеться.

Нынче всем людям вдруг захотелось одеваться красиво. Неизвестно почему.

Может быть, потому, что им надоело скверно одеваться. Надоело ходить в стеганых телогрейках, в линялых гимнастерках, в кирзовых сапогах. В плюшевых пόльтах, в кашемировых платьях, в прорезиненных тапочках.

Многие из них так всю жизнь и проходили.

Что они помнят? Перед войной. Войну. И после войны.

Как они шинели донашивали. Гимнастерки донашивали. Донашивали сапоги.

Как они мундиры донашивали — уже не военной, а иной поры. Была такая пора, когда сплошь ходили в мундирах. Шахтеры ходили в мундирах, и геологи ходили в мундирах, и связисты ходили в мундирах, и банковские счетоводы — в мундирах.

Была такая пора, когда сплошь ходили в погонах. Дипломаты ходили в погонах, прокуроры ходили в погонах, речники ходили в погонах, путейцы ходили в погонах, а поездные проводники — те в тряпичных эполетах ходили.

Была такая пора.

А потом все это донашивали.

— Ирка!

— Ирочка.

Ломая чинные ряды гуляющих, протискивались двое. Один был на голову выше всех, невероятно худой, долговязый и плоский, будто его растянули на дыбе или прокатали на блюминге. Другой был на голову ниже всех, круглый и сдобный.

У Коли Бабушкина сразу на душе полегчало, когда он увидел этих двоих. Они были одеты еще хуже, чем он. На длинном была рубаха, не скажешь, чтобы очень белая, ворот рубахи поднят, как если бы на шее сидели чирьи, и поверх рубахи не то жилетка, не то душегрейка — безрукавка, одним словом. А на коротком была какая-то старушечья кофта едва не до колен да еще пестрый шарф — конец за плечо заброшен. Один был небритый, а другой нестриженый. Славные такие ребята.

— Познакомьтесь, — сказала Ирина Николаю и Черемныху. — Это мои однокурсники Вова и Митя. Еще их в институте звали Верзилой и Крошкой… Они работают в проектной конторе.

Оказалось, что Крошкой звали длинного, а короткого — Верзилой.

— Мне так приятно… — угрюмо буркнул Крошка.

— Поверьте, я очень польщен, — шаркнул ножкой Верзила.

— Мальчики выпили, — сказала Ирина, с веселой нежностью глядя на своих однокурсников.

— Всего по двести граммов. Занюхано пробочкой.

— Коктейль с шайбой.

— Междусобойчик — только самые близкие люди…

— И комендант общежития.

Ирина рассмеялась. Потом недоверчиво покачала головой.

— А вы в состоянии сегодня слушать пение?

— Пения не будет, — заявил Вова. — Будет скандал.

— Кроме того, пианист будет играть раннего Прокофьева, — добавил Митя. — Это тоже скандал, в Джегоре…

«Больно уж вы разбираетесь!.. — неприязненно подумал Коля Бабушкин. — Стиляги…»

Тут как раз зазвенел звонок, и публика, разделившись на два русла, потекла в зал через левую дверь и через правую дверь. Николаю, Ирине и Черемныху нужно было налево. А их собеседникам — направо.

— Знаете, — сказала Ирина, проводив улыбкой этих славных ребят, — на первом курсе я была влюблена в Митю. А на третьем курсе за мной ухаживал Вова.

— В архитектурном институте сколько курсов? — осведомился Коля Бабушкин.

Ирина выдернула руку из-под его руки. Но ответила:

— Шесть.

Как это ни странно, Вова и Митя не ошиблись.

Сперва, еще до появления народной артистки, на сцену вышел пианист. Вероятно, он проверить хотел, можно ли играть на клубном рояле, все ли у него клавиши на месте. Пианист — изящный такой, подтянутый мужчина в роговых очках — сел к роялю. Удар, еще удар…

Николай, Ирина и Черемных сидели слева, и отсюда было очень удобно наблюдать за пальцами пианиста. Эти пальцы с непостижимой прытью, как вихрь, пронеслись с одного конца клавиатуры до другого конца и вернулись обратно.

Потом пианист запрокинул голову, сквозь очки устремил взгляд на потолок, где расплылось большое рыжее пятно (должно быть, прохудилась клубная крыша, ее давно не ремонтировали), — и стал играть, не глядя на клавиши, не заглядывая в ноты. Да перед ним и не было никаких нот, он играл без нот, как по нотам. Правда, сейчас он играл чуть потише и не так быстро, как вначале, но все равно, ведь это надо было так наловчиться, чтобы играть на рояле, не глядя на клавиши! Это не каждый сумеет.

Вообще бывают удивительные виртуозы. Одного Коля Бабушкин видел в Средней Азии года три назад, когда служил в армии. Виртуоз выступал перед их подразделением — играл на балалайке. Мать честна, чего он только не выделывал с этой балалайкой! Он вертел ее, крутил и так и эдак. Клал ее себе на шею, пропускал за спиной и доставал из-под ноги. Он бренчал на той стороне, где струны, и на той, где струн не было. Под конец, размахнувшись, он кинул ее прямо в публику, но успел поймать за гриф — и все это время балалайка, ни на миг не умолкая, играла развеселую «барыню»…

Пианист опять ударил со страшной силой и перестал смотреть на потолок. Теперь ему было не до потолка, не до прохудившейся крыши. Его пальцы заработали с таким ожесточением, что невозможно уследить: сплошное мельканье. Локти пианиста заострились, спина изогнулась хищно, голова ушла в плечи. Переполняясь гулом, затрясся рояль. Ходуном заходила сцена. Задрожали стены зала — и пианист откинулся навзничь к спинке стула, уронил обессиленные руки.

Когда он встал, раскланиваясь, волосы его были всклокочены, как воронье гнездо, и мокры. Белоснежная манишка подтаяла, посерела. И руки — занемевшие от работы руки — он потирал одна об другую, как потирают их слесари, плотники, кровельщики — все те, у кого ручная работа. Сразу видно, работящий парень. Ведь он мог бы сыграть и что полегче — какой-нибудь вальс. Сразу видно, что парень честный, легкой жизни не ищет. Трудяга.

И Коля Бабушкин так долго и звонко аплодировал пианисту, что Ирина удивленно покосилась на него.

Потом вышла народная артистка.

Она была уже старая. Не то чтобы очень старая, но довольно пожилая. Голые плечи ее были толсты и дряблы, а шея в складках. Поясница оплыла, и пышное платье казалось не пышным, а тесным. Однако лицо хорошо сохранилось и было очень красивым — лицо. Она улыбнулась, не разжимая четких губ. Кивнула пианисту…

В зале и до этого тихо было, а тут, когда она начала петь, стало еще тише. Воцарилась гробовая тишина, неестественная при таком скоплении народа. Нашло какое-то тягостное оцепенение. И не потому, что голос сразу завладел слухом. А потому, что голоса не было.

То есть он, конечно, был — голос, — но такой немощный, истонченный и хрупкий, что навряд ли его слышали в последних рядах. Она это чувствовала и пыталась петь громче, но тогда чистая паутинка голоса шершавела, обрастала хрипом. Высокие ноты холодили сердце: вот сейчас, сейчас сорвется…

Она допела не сорвавшись.

Вместе с нестройными хлопками вырвался, пронесся по залу вздох облегчения. Все вдруг закашляли, будто не ее горло, а их горла освободились от чудовищного напряжения.

Она посмотрела на пианиста и снова кивнула…

То была русская песня. Задорная, как перестук сапожек. Лукавая, как взгляд из-за плетня.

Она притопывала в лад скороговорочке, поводила плечами и бедрами. Руки вспорхнули — платочек в одной. Брови взлетели, уголки губ усмешливо приподнялись… А глаза оставались печальными. И самой песни не было.

Николай съежился от досады. Он любил эту песню. Он вспомнил вдруг, как певали эту песню лаптюжские девчата в Лаптюге, в его родной деревне, что выше Троицка и ниже Дутова, если плыть по Печоре. Как они запевали эту песню на горке, за ячменями, где обычно хороводилась молодежь. Они ее запевали для приманки, чтобы приманить парней. Парней в деревне было не очень много, они важничали и приходили на горку с гармошками, когда их уже заждутся. А девчата, коротая скуку, заводили песни в два голоса, в три, в четыре, в пять — во столько голосов, сколько самих девчат. Ну и звонкие у них были голоса! Не то что…

Слава богу, песня вся. Песня кончилася.

В зале заерзали. Загудели недоуменно. Кто-то чихнул — оглушительно, навзрыд, понарошке. Коля Бабушкин поручиться бы мог, что это Вова с Митей. Он укоризненно посмотрел на Ирину — ее ведь однокурсники. Ирина сидела, закусив добела губу.

Сама народная артистка держалась мужественно, спокойно. Она непроницаемо улыбалась. Только глаза ее были полны тоски.

— Григ, «Песня Сольвейг»… — объявил аккомпаниатор.

Но Коле Бабушкину больше не хотелось слушать. Да и слушать-то нечего — одно огорчение. И он опять стал думать о деревне Лаптюге, где он родился. Давно же он в этой Лаптюге не был — года полтора, а то и больше. После армии погостил неделю и уехал в Джегор. А потом на Пороги уехал. Опять в Джегор… Конечно, можно было выкроить время, чтобы съездить в Лаптюгу. Не так уж она далека — между Троицком и Дутовым, за сутки довезет пароход. Зимой туда машины ходят. А теперь, говорят, даже рейсовые вертолеты летают в Лаптюгу и обратно. Вообще в нынешние времена это уж не такая задача — добраться до Лаптюги. Вон этот парень из гостиницы, Черномор Агеев, на Луну собрался, хотя у него там и нет никого.

А у Коли Бабушкина есть. У него в Лаптюге отец живет, Николай Николаевич, и мать, Агния Никаноровна. Они работают в колхозе «Парижская коммуна». И Коля Бабушкин у них один-единственный сын, больше нету. Наверное, они сильно по нему соскучились. Если бы, скажем, у них детей было много, тогда бы еще ничего. Один, глядишь, вырос, другой догоняет, а третий еще сиську просит. Одна, глядишь, приведет жениха на смотрины, другая внука подарит — нате, мол, воспитывайте, — и тут уж будет не до скуки.

Но он у них, Коля Бабушкин, один-единственный сын, больше нету. И надо полагать, что они по нему крепко соскучились, особенно мать, Агния Никаноровна. Она все ждет не дождется, когда же он приедет в Лаптюгу. Сядет она вечером на лавочку у калитки, подоткнет щеку пальцем, пригорюнится и все смотрит вдаль, — не летит ли рейсовый вертолет, а на нем сынок, Коля Бабушкин…

Зима пройдет,

И весна промелькнет,

И весна промелькнет…

Надо бы выкроить недельку и слетать туда, в Лаптюгу. Или весной, когда Печора откроется, можно на пароходе.

Увянут все цветы,

Снегом их занесет,

Снегом их занесет…

Сейчас-то еще по зимнику можно добраться на машине. Либо на почтовых аэросанях.

Но ты ко мне вернешься…

Николай поймал себя на том, что ужо давно — и слухом, и сердцем — прислушивается к ее голосу, к ее словам, к ее дыханию, к своему дыханию, к дыханию Ирины, к дыханию всего зала.

А дыхание это переменилось. Что-то вдруг изменилось в зале, пока он думал о Лаптюге. Сама тишина изменилась: она перестала быть тягостной, а стала сочувственной, глубокой и одухотворенной. Уже никто не чихал и не ерзал. Только слушали. И дышали…

Неужто всем оказалась так близка эта песня о непутевом парне, который давно уехал, и неизвестно, где его теперь черти носят; и когда он вернется — тоже неизвестно, может быть, совсем не вернется, пропадет; а тут его жди, высматривай, пока глаза не проглядишь, а годы идут и идут и уходят безвозвратно; уже и в волосах полно седины, и шея вон какая — вся в морщинах, и голоса почти не осталось…

Повсюду судьба

Пусть тебя хранит…

Ну, для такой-то песни и не надобно громкого голоса. Много ли голоса надо, чтобы петь-напевать, сидя в одиночестве, а за окнами, предположим, темно, ходит ветер-сиверко и, предположим, тайга кругом, как в Лаптюге.

А-аа-ааа-а-а…

Однако же умеет она обращаться со своим негромким голосом — он у нее серебром посверкивает, переливается, журчит. Ничего не скажешь — искусница. Этого у них, у старых, не отнимешь: силы прежней нет, а искусство есть.

…ааа.

Как снежинка, растаял последний звук — и капелькой повис на реснице у Ирины.

Николай сразу увидел эту капельку, потому что Ирина и стереть не успела — вскочила с места. И еще многие повскакивали с мест. Взорвались аплодисменты, покатились лавиной. Взвился к потолку шальной девчачий визг. Позади яростно затопали ногами. Что-то невообразимое началось в зале.

Коля Бабушкин тоже поднялся и стал вместе со всеми отбивать ладони. Ирина мельком благодарно посмотрела на него и прижалась плечом к его плечу. Это она от восторга. В такие восторженные минуты люди себе многое позволяют, чего в иную минуту никогда бы не позволили.

А народная артистка склоняла голову и плавно оседала, расстилая подол платья, — умело и с достоинством. Конечно, ей не впервые слышать и видеть такие овации, такие бури. Надо полагать, что она и не такие овации слышала, не такие видела бури. Но по ее улыбке — растроганной и чуть смущенной — можно было понять, что она не ожидала найти здесь такой прием.

А по легкой печали, которая все еще заволакивала карие глаза, можно было догадаться, что она жалеет о том, что раньше не пела в этом зале — раньше, когда она была еще в полной силе, и в полной славе, и в полном голосе.

Наверное, она пожалела сейчас, что в ту пору, когда она была в полной силе и в полной славе, здесь еще не было никакого города, не было Джегора, и она поэтому не могла сюда приехать…

У колоннады клуба нефтяников, хитро освещенной лампочкой сзади, чтобы эти колонны вырисовывались отвесными тенями на свету, вдоль широкой лестницы, ступеньки которой горбатились от неочищенного снега, возле заиндевевшей «Победы», стоявшей напротив клуба, — везде толпился народ. Несмотря на поздний час и крутой мороз, никто не шел домой: всем хотелось еще раз взглянуть на народную артистку, как она выйдет из клуба, как она сядет в машину и уедет. Все терпеливо ждали, и над толпой поднимался густой морозный пар.

Коля Бабушкин, Ирина и Черемных тоже решили посмотреть и полезли в толпу, но в это время услышали:

— Ирка!

— Ирочка…

В стороне от толпы околачивались Вова и Митя — пританцовывали и сутулились на стуже. Это они позвали.

— Извините, — сказала Ирина Николаю и Черемныху и пошла туда.

Как раз в этот момент появилась народная артистка. Она спускалась по лестнице, прикрыв подбородок и шею пуховым платком, из-под длинного платья высовывались тупые носки валенок. А следом за ней, с чемоданчиком, шел пианист.

Но Коло Бабушкину было не до артистов. Он высматривал Ирину, которая ушла к своим однокурсникам. Ирина стояла с ними в стороне, они о чем-то разговаривали, вроде бы даже спорили, и Вова с Митей то и дело хватали Ирину за рукава ее шубки — Вова за один рукав, а Митя за другой, — она же старалась освободить рукава, отстраняла их руки, но отстраняла не резко, а мягко, все мягче, все нерешительней, и будто ей уже не хотелось отстранять…

Николай взглянул на Черемныха. А тот вообще стоял с видом отсутствующим, посторонним, не обращая внимания ни на артистов, ни на Ирину с ее однокурсниками. Как будто его тут и не было вовсе. Как будто ему все безразлично. Как будто ему дела нет. И только кудлатые брови его хмуро сомкнулись. Да упругие желваки катались вверх-вниз под кожей щек.

Николай разозлился. Не на Ирину. Не на ее однокурсников. А на него…

Коля Бабушкин рассек плечом толпу и зашагал к тем троим. Подойдя, он взял Ирину под руку, вежливо пожелал Вове с Митей спокойной ночи и повел ее к Черемныху.

Тут же пожалев, что к нему, а не прочь.

Глава восьмая

В нынешние времена как-то уж очень стремительно движется жизнь. Города растут как грибы. Что ни год, объявляются новые страны. Люди умирают редко, а родятся часто, и на земле заметно прибыло людей. Суеты тоже прибыло.

И в этой суете знакомые люди реже встречают друг друга.

Ну, с Черемныхом Коля Бабушкин встречался каждый день. Ведь они теперь вместе работали. То Николаю позарез нужен Черемных, то Черемныху без Коли Бабушкина не обойтись.

А вот с Ириной Ильиной ему так и не случалось встретиться после того вечера, когда был концерт. Хотя и жили они в одной гостинице и даже на одном этаже.

Коля Бабушкин уходил на работу к восьми, а Ирина к девяти, Николай возвращался домой в пять, а она — кто знает, когда она возвращалась?

Узнать, в какой комнате она живет, и постучать Николай почему-то не решался. А ей, вероятно, и в голову не приходило постучать к нему. Впрочем, в комнате № 4, где жил Николай, кроме него, жили еще одиннадцать: геологи, приехавшие в трест за руководящими указаниями, транзитные летчики, дожидающиеся погоды, всякие снабженцы и толкачи — народ горластый. Тут играли в домино и карты, кричали в телефон, смеялись, спорили. Поди за этим шумом услышь стук в дверь. Может, она и стучала…

В нынешние суетные времена одному человеку бывает трудно встретить другого человека, если они загодя не сговорятся о встрече.

А Николай с Ириной не сговаривались.

Правда, однажды вечером, когда Коля Бабушкин шел по темной улице, он вдруг увидел впереди — шагов за сто — знакомую белую шубку. Он опрометью кинулся вдогон. Но белая шубка поплыла в сторону, бесплотно прошла сквозь железные прутья ограды и рассеялась. Она оказалась облачком белого дыма, порхнувшим из-под отъезжающего автобуса.

Николай остановился, пораженный.

Не тем, что шубка оказалась облачком. А тем, что ощутил, как замерло, сжалось сердце. Как оно застучало потом — медленно, гулко…

С чего бы?

Но сердце снова екнуло, когда неделю спустя Черемных отозвал его в уголок цеха и там сказал:

— Ты сегодня зайди ко мне после работы. Посидим.

Усмехнувшись, добавил:

— Тебя хочет видеть… одна дама.

— За здоровье именинника! Живите до ста!

Ирина протянула бокал к Черемныху, и они чокнулись: дзинь.

Есть у людей такая привычка. Пригласить в гости, а зачем и почему — об этом молчок. Приходите, мол, запросто. Посидим скуки ради… А когда ты запросто приходишь и садишься за стол, кто-то поднимает бокал и говорит: «За здоровье именинника!» Оказывается, что хозяин дома сегодня именинник, у него, оказывается, день рождения. Он по скромности об этом умолчал, чтобы ты о подарке не заботился, чтобы тебя не вводить в расход… И вот ты за столом узнаешь про день рождения, уши у тебя пламенеют от стыда и смущения, и ты чувствуешь себя свинья свиньей. А хозяин улыбается как ни в чем не бывало; тешится своей скромностью и тем, что тебя провел на мякине…

Довольно скверная привычка.

— Поздравляю… — бормотнул Николай. И осведомился: — Сколько стукнуло?

— До ста далеко, — увернулся Черемных.

Скрываешь, значит? Скрываешь. Ты меня про года спроси — отвечу. Ты ее спроси — она тоже ответит. А вот ты скрываешь. Ну и зря. Дело ведь не в том, сколько тебе до ста осталось. Дело в том, как ты выглядишь в свой день рождения. А выглядишь ты, прямо скажем, неплохо. Даже завидки берут, как ты выглядишь. Такие, как ты, наверное, женщинам сильно нравятся…

Черные кудри его были сегодня особенно черны и кудрявы, хотя седины не убавилось. Крепкие зубы сияли в улыбке свежо и молодо. По-юношески широко очерчивал смуглую шею распахнутый ворот рубашки.

Он как-то весь помолодел в эти последние дни. То ли потому, что на заводе зашевелилось дело с керамзитовыми блоками — его заветное дело. А может, и не только потому.

— Спасибо, — ответил Черемных на поздравления. И налил бокалы. — За ваше здоровье, друзья.

Они снова чокнулись втроем. Их всего-то и было трое за этим именинным столом: Черемных, Ирина, Николай. И больше никого не было. Три бокала с певучим хрустальным звоном (…дзинь, дзинь…) соединились над именинным столом.

А еще три бокала — обернутые бумагой, повитые стружкой — стояли в сторонке. Их всего было шесть. Николай догадался, что эти бокалы — подарок Ирины. Ей, значит, было известно про день рождения… И вот она думала-гадала, что бы такое ему подарить. И сообразила, что не мешает помаленьку обзаводиться посудой…

Тонкая ножка бокала едва не хрустнула в пальцах Николая.

— Коленька, а почему ты ничего не ешь? — очень ласково спросила Ирина. — Вот винегрет…

«Коленька… Винегрет…» А, спрашивается, кто стряпал этот винегрет? Кто тут, спрашивается, хозяйничал — на квартире чужого мужчины? И кто ты ему, спрашивается?

Этот последний вопрос был как нож в сердце. Как нож…

Николай, поколебавшись секунду, отогнул подол гимнастерки, щелкнул застежкой и положил на стол перед Черемныхом охотничий нож.

— Это тебе, — сказал Николай. — Подарок.

Надо думать, что о таком подарке Черемных и мечтать не смел.

Этот нож завещал внуку Кольке Николай Николаевич Бабушкин — знаменитый печорский охотник. Три медведя простились с жизнью, отведав такого ножа. Его тусклый, густой синевы клинок был особой закалки и резал простое железо. Рукоять ножа была не из дерева, не из кости, не из каких-нибудь цветных плексиглазин, а из тонкого сыромятного ремня, плетенного особым плетением. И ножны были из толстой лосиной кожи, прошитой оленьей жилой. Такого ножа больше нигде не найдешь, хоть весь свет обрыскай. Такого ножа не купишь в хозяйственном магазине, где продаются бокалы со звоном на дюжины, полдюжины и поштучно…

Черемных с одного взгляда оценил подарок. Он даже дотронуться до него не посмел и недоверчиво посмотрел на Николая: а ты завтра не передумаешь? Он-то сразу понял, Черемных, как нелегко лишиться такого заветного ножа.

— Твой, — подтвердил Коля Бабушкин.

Тогда Ирина протянула руку, схватила нож, выдернула лезвие из ножен, взяла за кончик двумя пальцами, размахнулась — нож плашмя брякнулся о дощатую дверь, упал.

— Еще раз! — воскликнула азартно Ирина, отбирая нож у Черемныха. — Я не так бросила…

Нож кувыркнулся в воздухе, стукнулся о дверь рукоятью.

— Еще раз…

— Нет, теперь я попробую. — Черемных, смеясь, легонько сжал ее запястье, завладел ножом.

(А сколько мы выпили, братцы? Сколько там пустых бутылок?)

Черемных с силой метнул. Острие ножа чуть царапнуло дверь, нож упал, звякнув о половицу.

Он с явным огорчением почесал затылок, сказал:

— Гм… Раньше получалось… Когда-то я умел…

Коля Бабушкин поднял нож, отошел к окну, в самый конец комнаты.

Нож просвистел в воздухе, просверкал вертящимся диском, как пропеллер на больших оборотах, вонзился — не дрогнула застывшая рукоять.

— Здорово, — похвалил Черемных.

— Бабушкин, научи меня, ну, пожалуйста!.. — взмолилась Ирина.

Он пожал плечами.

— Этому нельзя научить… Как и плавать. Плавать тоже нельзя научиться. Можно показать человеку, как двигать руками и ногами, но от этого он еще не поплывет… Нужно, чтобы он сам поверил, что сумеет, что не пойдет ко дну.

— А когда поверит? — задумчиво спросила Ирина. — Я не умею плавать…

— Как поверил — так и поплыл… На всю жизнь.

— Товарищ Бабушкин проповедует идеализм? — вздел кудлатые брови Черемных.

— Это не идеализм. Это — чистый материализм, — сказал Николай. И добавил: — Только еще не изученный.

— Проверим, — решительно заявила Ирина.

Рука отведена к плечу. Как струна, натянуто гибкое тело. Сощурен глаз.

— Я верю, я знаю, что этот нож…

Клинок вошел в доску легко и беззвучно, как в масло. Чуть левее меты, оставшейся после броска Николая.

— Здорово, — изумился Черемных.

— Ура! Я умею. — Ирина восторженно захлопала в ладоши. — Чему нас только в институтах учат?

Она обежала стол, наклонилась, обняла Николая за шею.

— Коленька, милый, спасибо… И так все на свете можно, да? Если поверить?

Николай смущенно крутнул шеей, туго обвитой ее руками, виновато посмотрел на именинника (Черемных беззаботно улыбался) и ответил:

— По-моему, да.

— И всего добиться? — спросила она, совсем близко заглядывая ему в глаза.

Что-то настоящее и серьезное, не от игры, что-то испытующее прозвучало сейчас в ее голосе.

— По-моему, да, — ответил Николай.

В дверь постучали.

— Ну вот, доигрались… — проворчал Черемных и стал совать под стол пустые бутылки. — Соседи.

— Телеграмма, — сказали за дверью.

В коридоре темно, не видно человека. Из темноты протянут согнутый книжицей белый серийный бланк, квитанция, карандаш.

Василий Кириллович торопливо развернул телеграмму, застыл.

— Распишитесь…

Он расписался, не глядя.

— Число и время… — напомнили из темноты.

Черемных положил телеграмму рядом со своей тарелкой. Но не сел. Отошел к окну. И оттуда поплыли пряди табачного дыма. Тонкие и сизые, как седина…

Николай обеспокоенно (может, случилось что? может, родственник помер?) посмотрел на глянцевую обложку телеграммы. Но обложка сразу рассеяла его беспокойство. На обложке красовался букетик цветов. Голубые незабудки, синей лентой перевязаны, лента вьется по бумаге, образуя надпись: «С днем рождения!»

Значит, все в порядке. Поздравительная телеграмма. Кто-то вспомнил, что у него день рождения, и отбил телеграмму на красивом бланке. Очень даже приятно.

Николай заметил, что Ирина тоже смотрит на телеграмму, лежащую поодаль, пристально, будто силясь прочесть, что там внутри, под обложкой. Губы ее поджаты от любопытства.

От злости. От презрения. Ах, скажите на милость — незабудочки…

— Василий Кириллович, ради чего вы нас покинули? — спрашивает она. Уточняет язвительно: — Или ради кого?

Черемных возвращается к столу. Но это уже другой Черемных. Ничуть не похожий на того, который пять минут назад весело скалил зубы, отнимал у Ирины нож, прятал бутылки под стол.

Однако и не скажешь, чтобы он выглядел сейчас опечаленным. Нет, этого не скажешь. Просто движения его медлительны и рассеянны… Крупные кисти рук подрагивают взволнованно, сами по себе бродят по столу, не находя покоя. А в глазах — отрешенность. Как у слепца, чьи глаза не назовешь незрячими: ведь они живут и видят — только не то, что снаружи, а то, что внутри…

Черемных гасит папиросу, виновато улыбается, откупоривает «Саперави».

— Друзья, давайте выпьем. За прошлое…

Кажется, он совершает ошибку.

Потому что Ирина решительно прикрывает ладонью свой бокал и говорит с нескрываемым вызовом:

— Мы не будем за это пить… У нас нет прошлого.

(А кто это «мы»? У кого «у нас»?)

— Прошлое есть у каждого человека, — пробует ее вразумить Черемных.

— Коля, у тебя есть прошлое? — в упор спрашивает Ирина.

Николай отвечает не сразу.

Ему трудно ответить сразу на этот вопрос. В какой-то мере он согласен с Черемныхом. Прошлое есть у каждого человека. Пятилетний карапуз говорит: «Когда я был маленьким…»

В школе, для воспитания жизненных навыков, подростка учат писать автобиографию. Он исписывает целую страницу. Где родился, про папу и маму, как он в школу поступил, как его в пионеры приняли, как он стал комсомольцем, как получил третий юношеский разряд по шахматам… Всё большие и важные события.

Но прошли годы. Человек закончил школу. Служил в армии. Снова учился. Работал там-то, а после там-то и еще где-то. Был избран. Был награжден… Он садится писать автобиографию. Получается одна страница.

Воевал. Женился. Народил детей. Было столько радостей в жизни. Было столько в жизни горя. Вот уже тебе бессрочный паспорт выдали. Вот уж ты и в райсобес узнал дорогу… А все это опять-таки вполне укладывается в одну страницу автобиографии.

Сложная штука — прошлое. То, что сегодня тебе кажется важным, очень важным и самым важным в твоей жизни, завтра, когда оно станет прошлым, может показаться тебе не таким уж значительным.

О любви вообще не пишут в автобиографиях. Дескать, была у меня первая любовь. Полюбил я одну девушку, а она взяла и вышла замуж за приятеля… Пережил как-то. А потом вошла в жизнь другая любовь. Да так, что о первой и вспомнить смешно…

— У него нет прошлого, — торжествующе заявляет Ирина.

И хотя Николай в какой-то мере согласен с Черемныхом (ведь у каждого человека есть прошлое), он не пытается возражать.

— Мы выпьем за будущее, — говорит Ирина и сама наливает в бокалы густое, как сургуч, вино. — За будущее, да?

— Да, — кивает Николай. Ему этот тост нравится. За будущее.

Вопрос, есть ли у них будущее, не возникает.

Глава девятая

Старое ломать, ставить новое — жаркая работа. Упаришься. Ведь прежде чем монтировать в цехе агрегаты для производства керамзита, нужно было сдвинуть с места старое оборудование, вытряхнуть из цеха все ненужное — на свалку, в металлолом. А ты попробуй сдвинь, когда оно тут годами стояло, когда оно к фундаментам приросло, приржавело насмерть, когда его приходится отрывать с мясом. Ты попробуй вытряхни, когда оно тонны весит, это старое и ненужное… Тут поневоле упаришься.

Обычно, вконец упарившись, Коля Бабушкин выбегал из цеха на заводской двор, на холод. У остальных ребят в это время был перекур, они присаживались где попало и курили короткими и частыми затяжками, как им грудь велит, дышащая коротко и часто, надсадно. А Коля Бабушкин в это время совершал пробежку до склада готовой продукции и обратно. Пока туда-обратно добежишь — и остыл.

По правде говоря, он не только ради моциона бегал каждый день к складу готовой продукции. Он проверял, насколько тверд в своем слове главный инженер завода Василий Кириллович Черемных. Ведь Черемных дал слово, что в течение всей этой керамзитовой страды, всей этой заварухи кирпич будет отгружаться на Пороги бесперебойно. И покамест, до сего дня, Коле Бабушкину не в чем было упрекнуть главного инженера. Тот держал свое слово. Кирпич шел на Пороги. Но ежедневная проверка казалась Николаю не лишним делом. В конце концов у каждого проверяющего человека со временем вырабатывается привычка, складывается убеждение, что не проверь он разок, проворонь однажды — и все пойдет прахом. Да так оно порой и бывает.

Впрочем, Николаю еще и удовольствие доставляло своими глазами видеть машины, уходящие в дальний рейс, на Пороги. Туда.

— Которая сегодня к Лютоеву едет? — спросил он у диспетчера.

— Тридцать семь — девятнадцать, — ответил диспетчер и кивнул на груженый самосвал. — Вот эта.

В кузове самосвала горой лежал кирпич — золотисто-румяный, как только что выпеченный хлеб, — знаменитый джегорский кирпич. Жаль, что его вот так — навалом — грузят, возят без контейнеров. Должно быть, не хватает контейнеров.

Здравствуй, тезка.

Из кабины самосвала выглядывал шофер. Тот самый, который когда-то, месяца полтора назад, вез его в Джегор. Которого тоже Николаем звать. У которого по дороге баллон спустил. С которым они вели тогда задушевный разговор. Только лицом он что-то исхудал, землистое такое стало лицо, и темно под глазами. Но Коля Бабушкин все равно его сразу узнал.

— Здравствуй, — обрадовался встрече Коля Бабушкин. — Так это ты повезешь кирпич на Пороги?

— Я, — подтвердил шофер.

— Ты там привет передай на Порогах — всем ребятам и прорабу Лютоеву. Скажи: Коля Бабушкин привет передавал…

— Ладно. Передам.

— А с тем вопросом у тебя как, наладилось? — спросил Николай. И, чтобы шофер его правильно понял, чтобы он не обиделся, уточнил: — Я имею в виду квартирный вопрос.

Водитель самосвала отвел глаза, повертел вхолостую баранку. Потом отворил дверцу, вылез из машины и сел на подножку, широко расставив сапоги. Он, как видно, еще не собирался ехать. Возможно, ему еще не успели оформить накладную.

— С тем вопросом еще хуже стало, — сказал он, рассматривая свои сапоги. — Вопрос теперь окончательно заострился…

— Неужели?

— Да вот так… Тогда у меня никаких доказательств не было. Тогда я только интуицией обо всем догадывался — нюхом, значит… А теперь доказательства есть.

— Брось, — не поверил Николай.

— Хоть брось, хоть подними, — глухо сказал шофер и полез в карман за папиросой.

Он сильно изменился за последнее время. Лицом исхудал, глаза и щеки ввалились. Было заметно, что ему страшно неохота обо всем этом рассказывать, даже думать об этом неохота, но он не может не думать и больше не может все это держать при себе, что ему просто необходимо рассказать. А уж если рассказывать, то лучше не постороннему человеку, а близкому и знакомому, вроде этого парня, — вместе ехали.

— Понимаешь, какое дело… Пока у меня не было прямых доказательств, я еще сомневался: мало ли что в голову взбредет, особенно при нервной системе?! Ведь у нас, у шоферов, вся эта система на спидометр намотана… Ерунда, думаю, не может такого быть. Он как-никак член партии, а она — Нюрка моя — десятилетку окончила. Воспитывали небось — Евгений Онегин, Татьяна…

Коля Бабушкин вдруг почувствовал, как дробно стучат зубы. И кожу на спине стянуло холодом. Он ведь прямо так из цеха выскочил, налегке, — до склада добежать и обратно. Не гадал, что встретит знакомого. Но теперь уже нельзя было уйти, не дослушав: не могу, дескать, — замерз… Велика ли беда замерзнуть? Беда — она круче. Вон как у человека щеки вваливаются, когда у него беда.

— Тут как раз Восьмое марта подкатывает. Я, конечно, Нюрке подарок купил — фотоаппарат «Зоркий», чтобы ее снимать, она на карточках хорошо получается… А вечером приходит этот… его Геннадием звать… Тоже приносит Нюрке подарок. Развернули — и прямо у меня в глазах потемнело, сразу все стало ясно… Знаешь, что он ей подарил? Шелковый гарнитур — комбинашку и трусики. Чтобы, значит, она к нему не бегала в чем попало, а культурно — в кружевах. Ну, думаю, обнаглели вконец, даже не скрываются… Шуметь я не стал, сдержался. Но утром Нюрке говорю: «Немедленно, сию же минуту, при мне постучись в ту дверь и отдай. Скажи, дескать, не могу такое принять — стоит очень дорого и, кроме того, мне, мол, стыдно, смущаюсь я. Мне, мол, такое муж купит»… И что же? Нюрка отказывается наотрез: «Не отдам, говорит, подарки нельзя возвращать, обида это для человека… И мне, говорит, гарнитур очень нравится, я его буду носить. А ты, коли вызвался, поди второй купи, только другого цвета»…

Николай обхватил руками окоченевшие плечи и стал на месте приплясывать — потихоньку, чтобы водитель не заметил и не подумал, будто он его плохо слушает. Будто его не трогает чужая беда.

— Тогда я ей намекаю, что мне все давно известно, но не прямо намекаю, а косвенно. Говорю: «Купить мне не жалко, хоть всех цветов, как у радуги. Но не понимаю, мол, зачем и какая тут цель? Мне-то самому совершенно безразлично, какого цвета у тебя исподнее, и я тебя все равно люблю, какое оно ни есть, и хоть бы совсем без него. Я, говорю, ничего не имею против, чтобы замужняя женщина сверху одевалась красиво, — пусть на нее все смотрят и любуются и завидуют мужу, а снизу — это никого, кроме мужа, не касается… Так что, говорю, меня очень интересует, перед кем это ты решила нижним красоваться и откуда у тебя появилась такая растущая потребность?..» Только я ей это сказал — она меня хлысть по морде. Как в кино… Ну, я ей тоже вмазал. Она реветь. Вбегает этот самый Геннадий… Тьфу, вспомнить грех.

Водитель самосвала далеко выплюнул окурок, встал с подножки и закончил свой рассказ:

— Решил я с ней разводиться, с Нюркой, хотя я ее крепко любил и еще люблю. Дай бог, чтобы этот Геннадий так ее любил, как я… Но ничего не попишешь. Подаю на развод… Вот только в газете мне про это ужас как неохота печатать. Объявление… Ведь это все равно что по улицам с медным тазом ходить, кулаком в него бить и орать: «Братцы, я с женой развожусь! Она вон где проживает…»

— Ты погоди с этим, — сказал Коля Бабушкин. — Не торопись. С этим нельзя торопиться. То, что ты рассказал, еще не доказательство. Хотя я тебя прекрасно понимаю и сочувствую. Тебе надо перво-наперво квартиру сменить. Чтобы вы отдельно жили. Может быть, тогда у вас все наладится. Я даже уверен…

Водитель влез в кабину, захлопнул дверцу. Теперь он торопился ехать на Пороги — за разговором ушло время.

— Ты только не торопись, — еще раз попросил его Николай. — С этим нельзя торопиться. Надо все толком обдумать… А главное, квартиру сменить. Знаешь, я сегодня схожу кой-куда, поговорю насчет твоей квартиры…

Шофер внимательно посмотрел на него из окошка, свысока. Странная какая-то усмешка скользнула по его губам. Он с сомнением покачал головой и включил зажигание.

— А детей у них сколько?

— Детей у них покамест нету. Только он и она. И сосед.

— Значит, сосед живет в их комнате?

— Нет, сосед живет в своей комнате, в соседней. Но квартира общая.

— Так… А кто из них туберкулезный?

— Чего?.. — Коля Бабушкин ошалело заморгал. — Туберкулезный? Никто…

Федор Матвеевич Каюров, председатель Джегорского райисполкома, пожал плечами. Отодвинул лежащую перед ним папку на край стола.

— Не понимаю, — сказал он. — Ничего не понимаю… Вы, Николай Николаевич, говорите, что детей у них нет — только он и она. Вдвоем занимают комнату. А в другой комнате — единственный жилец… Итого две комнаты, три жильца. Метраж вполне нормальный. И, как вы говорите, в особых санитарных условиях никто из них не нуждается… В чем же дело? На каком основании мы должны этим двоим предоставлять отдельную квартиру?

Николай замялся. На щеках его почему-то проступил румянец, запылали уши.

— Есть основание… Ревность у них.

— Что? — Теперь глазами моргал председатель райисполкома. — Ревность?

— Ну да… Этот шофер думает, что жена его с соседом…

— Гм… А куда же он смотрит? За женой надо присматривать.

— Ему трудно присматривать. Потому что он и сосед — из одного гаража, на одной машине работают, только этот в первую смену, а тот во вторую…

Федор Матвеевич Каюров издал вдруг какой-то тонкий писк. Стол, за которым он сидел, задрожал, и карандаши в стаканчике задрожали. Он смеялся беззвучно, только живот его колыхался, только в белках его глаз набрякли красные жилки.

— Как вы сказали?.. На одной машине?.. У-ух… Этот в первую смену, а тот во вторую… О-ох, не могу!

Но так же внезапно, как начал, Каюров оборвал свой смех, расстегнул крючки воротника, отер глаза и снова сделался серьезным, озабоченным.

— Значит, ревнует? Понятно… Это бывает. Иногда случится такое — света не взвидишь. С ума сойдешь. Да… Хотя и пережиток.

— Пережиток, конечно, — горячо согласился Коля Бабушкин. — Но тут вопрос о семье. Может разрушиться семья.

— Верно.

— Нужно им дать отдельную квартиру. И тогда все образуется.

— Верно… Однако сейчас о квартире не может быть и речи.

Каюров придвинул папку, раскрыл ее, вынул оттуда пухлую кипу бумаг — напечатанных на машинке, написанных от руки, сшитых нитками, скрепленных скрепками, исчерканных наискосок резолюциями.

— Вот, — Каюров тряхнул кипой, — это все насчет квартир. Правда, большинство ходатайствует о расширении. Мы теперь много строим, и таких, чтобы совсем бездомных, у нас в Джегоре раз-два и обчелся. Но люди хотят большего, требуют отдельные квартиры… Основания веские: многодетные семьи, молодожены, которые вместе с родителями живут, и так далее. Некоторые в Москву жаловались — имеем прямые указания.

— Но тут ведь особый случай, можно сказать, чрезвычайный, — настойчиво повторил Коля Бабушкин. — Беда у людей. Помочь надо.

Федор Матвеевич задумчиво полистал бумаги. Что-то прикинул в ум. Решил — взялся за карандаш.

— В принципе не возражаю. Отдельную квартиру дадим. Но только в порядке очереди. Пускай напишет заявление — поставим на очередь…

«На очередь»… И жди-дожидайся, пока подойдет твоя очередь. Покуда наступит черед рвать тебе зуб. А зуб этот коренной и сердечный. «Кто последний, граждане? Я за вами…»

Да разве такие дела решаются в порядке живой очереди? Там, в зубной поликлинике, и то есть неписаный закон: если тебе зуб рвать, если тебе невмоготу — валяй безо всякой очереди…

— Как его фамилия? — спросил Каюров…

А как его фамилия? Николай с унынием обнаружил, что фамилии не знает. Он не догадался спросить у шофера фамилию. Впрочем, не в фамилии дело. Не из-за этой фамилии он почувствовал вдруг тягостное уныние.

— Не знаю… Николаем его зовут.

Каюров кинул карандаш обратно в стаканчик. Выразительно кашлянул.

— Видите ли, Николай Николаевич, — сказал он потом, — я еще в начале нашей беседы хотел вам заметить, что, судя по всему, человек, о котором вы хлопочете, не является вашим избирателем. Он живет в черте города, а ваш — тридцать четвертый округ — самый дальний в районе… Пользуюсь случаем напомнить вам как молодому депутату, что ваш долг — ходатайствовать за избирателей своего округа. А не за встречных-поперечных и случайных знакомых, которых вы даже по фамилии не знаете…

Николай смолчал. Ему было нечем крыть. То есть крыть ему было чем, но он от этой дурной привычки давно отрекся.

— Вот так, Николай Николаевич, — с отеческой улыбкой сказал Каюров, пожимая ему на прощанье руку. — Не забудьте, в понедельник сессия.

Выходя, Коля Бабушкин столкнулся в тамбуре с Ириной Ильиной. У нее из-под мышки, как пушечное жерло, торчал рулон ватмана. Николай прижался к стене, пропуская Ирину.

Но едва Ирина появилась в кабинете и едва Каюров увидел направленное на него бумажное жерло, он замахал обеими руками и взмолился:

— Нет-нет, Ирина Петровна, только не сегодня… Это вы мост принесли?

— Мост.

— Сегодня никак не могу. Готовим сессию.

— Федор Матвеевич, вы подписали письмо относительно денег на строительство нового моста?

— Даже не читал, Ирина Петровна… Есть неотложные дела — план по жилью трещит. А мост пока держится.

«Нет более долговечных сооружений, чем временные», — говорят архитекторы. Они знают, что говорят.

Деревянный мост через речку Чуть построили давно, когда еще не было Джегора. Когда еще только собирались возводить город Джегор в устье Чути, в том самом месте, где Чуть впадает в Печору.

Сама эта Чуть — довольно плюгавая речонка. В сухое лето ее дно выступает наружу, бесстыдно оголяется, и на глинистом глянце отпечатываются следы трясогузочьих лапок.

Когда надумали возводить Джегор, то первым делом через Чуть перекинули мост, чтобы по нему доставлять строительные материалы и все, что надо. Мост этот был дощатый, на бревенчатых сваях — времянка.

Вскоре на берегу Чути появился город Джегор. Он быстро рос ввысь и вширь. Но обе его части — та, что у реки, и та, что за рекой, — по-прежнему сообщались между собой посредством этого временного моста. Время шло, а мост стоял. Когда по нему проезжала грузовая машина, он ходил ходуном, шатался и скрипел. Он совсем обветшал и держался теперь на одних инженерных расчетах. Но — держался. Во избежание могущих быть неприятностей автоинспекция приняла меры. Она повесила у обоих въездов на мост такое количество знаков, что шоферы теряли головы. Кроме того, был запрещен по мосту проезд автобусов с пассажирами, — у предмостья кондуктор выгонял из автобуса пассажиров, они следовали пешком до другого предмостья, потом автобус переезжал мост, и все опять садились. Пассажиров этот порядок очень возмущал, так как отдельные личности пользовались им, чтобы захватить чужие места.

Тут следует оговориться, что трудности, связанные с временным мостом, сами по себе были тоже временными. Ведь город Джегор расположен на Крайнем Севере, где зима длится девять месяцев в году. А зимой речушка Чуть промерзает до самого дна, и тогда мост вообще не нужен: бульдозеры расчищают на льду широкую трассу, и все машины идут в объезд.

Тем временем мост капитально ремонтируют: вместо гнилых свай ставят новые, укрепляют растяжки, меняют настил, конопатят и штопают. К паводку работы заканчиваются, открывается движение, — мост держится.

— Чтоб он провалился! — в сердцах сказала Ирина Ильина, швырнув на стол рулон ватмана. — Если бы он провалился, то сразу бы нашлись и деньги и все остальное…

Она была разгневана, и во гневе лицо ее не казалось красивым — оно стало острым и злым. Она прошла по комнате от окна к двери, вернулась к окну, и нельзя было узнать ее прежней походки, обычно такой естественной и легкой, отрочески свободной: сейчас походкой управляла раздраженная собранность мышц.

Николай уловил это. И тотчас почувствовал, как к сердцу прихлынуло тепло.

Он ведь и сам вышел от Каюрова в настроении кислом, подавленном. Будто он в чем-то провинился, но его простили из жалости: ступай, дескать, что с тебя взять? Молодо-зелено.

Потом они с Ириной шли радом по коридору, она остановилась у одной двери, сунула в скважину ключ, сказала: «Зайди, если хочешь…» Коля Бабушкин увидел на двери табличку «Главный архитектор», и ему, по правде говоря, не очень захотелось в эту дверь входить, но он все-таки вошел и встал у двери с видом застенчивым, скучным, как если бы ему требовалась ссуда на индивидуальное строительство…

— Садись, — сказала Ирина, а сама продолжала ходить ко комнате из угла в угол, при этом походка ее была раздраженной, а лицо подурнело.

И тут Николай вдруг почувствовал, как сердце обволокло теплом и радостью.

Не то чтобы ему не нравилась ее красота — она ему очень нравилась. Но эта красота пугала, наводила тоску, внушала мысль о недоступности, как казенная табличка на двери. Она всегда приводит человека в робость и уныние, любующаяся собой праздная красота.

Именно праздная. Поскольку в непраздный час красота забывает блюсти свое совершенство. Не до этого ей. У нее тогда раздраженная походка, заострившийся от злости подбородок.

— Я к нему два месяца хожу с этим проектом. Взглянуть не удосужился… Хотела бы я знать, кто его назначил председателем райисполкома?

— Его не назначили, а выбрали, — поправил Коля Бабушкин. — Меня, правда, на той сессии не было.

Он сидел и любовался ею, трепетной, злой. Он уже не впервые видел ее такой. Первый раз, когда ей лодыжку кипятком ошпарило. Потом на заседании исполкома, где чуть не заклевали Черемныха. Потом в снегу, когда он, ради смеха, хотел ее поцеловать.

Но тогда, в прошлые разы, она еще не была ему так дорога и мила, как сейчас.

В те прошлые разы он еще не знал, что любит ее.

— Ты успокойся, — попросил Николай. — Не волнуйся. Два месяца подряд волноваться — от этого заболеть можно… Слышишь?

Он хотел бы, конечно, по-другому сказать ей об этом — чтобы она не волновалась, чтобы она берегла себя. Он мог бы найти слова нежней и душевней, да их и искать-то не нужно — они все наготове, душевные и нежные слова. Но чтобы высказать их, следовало назвать ее по имени, обратиться к ней.

В самую что ни на есть тяжелую и горькую минуту человек успокаивается немного, если его назвать по имени. Бывает, что человеку очень тяжело и горько, и он даже плачет от горести, от тяжести. И нечего сказать ему в утешение. Тогда его просто называют по имени. Гладят его по голове, трогают за плечи и повторяют его имя, имя, имя… Как ни странно, это успокаивает человека, утешает его.

Так вот, Коле Бабушкину, конечно, следовало обратиться к ней по имени. Но он еще ни разу по имени к ней не обращался. Они были ровесниками и по праву юности с первого же дня говорили друг другу «ты». Однако по имени Николай еще ни разу ее не называл. Он избегал этого.

Как ее называть? Каюров говорил «Ирина Петровна». Черемных говорил «Ира». Вова с Митей говорили «Ирка, Ирочка». Ее по-разному называли. И она на все эти имена откликалась.

А Коле Бабушкину не хотелось за другими повторять. Блажь, конечно, но ему очень не хотелось называть ее так, как уже называли другие. Интересно, откликнулась бы она на деревенскую «Аринку»? В Лаптюге, например, где Коля Бабушкин родился, всех Ирин звали Аринками. Хотя их там и не много было. Там было больше Тамар — страх сколько их там развелось в последнее время, в Лаптюге, Тамар.

И сейчас у Николая родилось настойчивое, терпкое желанно назвать ее Аринкой. Почти уже слетело с губ: «Аринка»… Но он превозмог в себе это желание. Он побоялся, что так ее тоже, наверное, кто-нибудь называл. Что она уже откликалась на «Аринку». А ему не хотелось повторять за кем-то.

— Смотри, — сказала Ирина, распластав шуршащий ватман. — Новый мост.

Голубая дуга переметнулась с берега на берег. Она была как прыжок: одна нога здесь, другая — там. Она была, как космическая траектория, — изящна и невесома. Частые ресницы перил вдоль изгиба. Прозрачные столбы-светильники. И больше ничего. Здорово.

— Это сделали Вова и Митя — ты их знаешь, — объяснила Ирина. В голосе ее прозвучала гордость.

Николай сощурился, вгляделся повнимательней, в проект… Все-таки можно бы и прямее сделать мост, чего уж тут гнуть-загибать? И не мешало бы с одной стороны и с другой стороны поставить разные возвышенные скульптуры…

Но тут же Коля Бабушкин почувствовал, что лжет самому себе.

Ему как раз тем и понравился мост, что нет на нем никаких таких скульптур, Уж ему-то, Коле Бабушкину, строителю городов, сполна пришлось хлебнуть досады и горечи, громоздя где попало — на крышах и балконах, у ворот и подъездов — разные шары и статуи, всяческие блямбы и шишки… Потом эти подъезды заколачивали гвоздями, и люди входили в дом со двора. Потом на этих статуях, на их непокрытых головах, на их обнаженных плечах, смешно и уродливо копился снег. А на деньги, которые стоили блямбы и шишки, можно было построить целый дом…

И еще Коля Бабушкин почувствовал, что ему очень нравится смелый изгиб моста, у которого нет иных опор, кроме двух берегов. Да, интересно было бы строить такой мост. Машинально Николай уже прикидывал на глаз, как можно монтировать — на весу — его секции…

И еще Коля Бабушкин признался самому себе, что все возникшие у него сомнения насчет моста объясняются очень просто: этот мост проектировали Вова и Митя, Верзила и Крошка, — ее однокурсники.

А ведь, судя по этому мосту, они ребята дельные. Хотя и ходят в каких-то немыслимых кофтах-душегрейках. Хотя и чихали тогда, на концерте народной артистки.

Николай уже не раз встречал здесь, на Севере, таких непонятных ребят. Вроде бы они и стиляги, а вроде бы работают не хуже других. И лезут в тайгу без страха — прощупывать там взрывами землю. И кормят комарье на болотах — исследуют грунтовые воды. И ничего, не жалуются. Только распевают самодельные песенки, от которых либо краснеют, либо плачут девчата…

Так что у Коли Бабушкина развеялись все предубеждения против Верзилы и Крошки, против Вовы и Мити, когда он взглянул на их проект. Сразу видно, дельные ребята.

Брились бы вот почаще.

А мост хорош.

— Стальной или бетонный? — осведомился Николай.

Ирина отпустила ватман, он свился с недовольным шорохом. Невесело усмехнулась.

— Бумажный…

За окном (третьего этажа окно) виднелась белая полоска Чути, надвое рассекшая город. Но старый мост не был виден отсюда: пол-окна заслонил пятиэтажный корпус, новый, еще без крыши; почему-то дома без крыши кажутся очень высокими, может быть потому, что глаз, сосчитав этажи, продолжает с разгона громоздить их выше и выше, до самого неба… У подножья этого нового дома, как озябшие куры, теснились, жались друг к другу щитовые бараки. Некрашеные стены их грязно чернели на фоне снежной белизны, кровли ощетинились сухостоем антенн. Дальше виднелся сквозной каркас строящегося универмага — только стекла витрин осталось вправить в огромные оконницы. За ним, вдоль берега, неряшливо раскинулась лесобиржа. По ту сторону реки выровнялась богатырская шеренга новых домов, но в шеренге одного не хватало, зияла брешь, — там вросла в землю утлая хибара, над ее трубой курился независимый дымок. А еще дальше склон горы расчерчен в косую линейку, вдоль и поперек, так и сяк и эдак, плетнями огородов. За огородами — башенные краны…

— Кошмар какой-то. Столпотворение… — сказала Ирина, досадливо отвернувшись от окна. — Уехать бы отсюда.

— Куда?

— Не знаю. Все равно… Лишь бы начинать город с самого начала, а не старье перекраивать.

— Это, что ли, Джегор — старье? — подивился Коля Бабушкин.

— Конечно. Половину города нужно сносить и строить заново. О чем вы только думали, когда все эти времянки городили?

Николай попробовал вспомнить: о чем они тогда думали?.. О разном. О тепле, например, думали, потому что сильно мерзли. О еде думали, потому что не было тут ни столовой, ни магазина. О выполнении плана думали. И за всем этим они как-то не успели подумать, что потом в Джегор приедет главный архитектор и станет сильно ругаться, увидев в центре города щитовые бараки…

— Нельзя коммунизм строить начерно, а потом перестраивать набело, — сказала Ирина. — Теперь уже поздно, понимаешь?

Николай кивнул. Чего тут не понимать. Правильно.

— Только мне кажется, — заметил он, — что сносить и перестраивать будут всегда. Допустим, уже при самом коммунизме какой-нибудь дворец построят, он постоит-постоит лет сто, устареет, и его тоже снесут; новый сделают, еще лучше…

Ирина внимательно посмотрела на Николая.

— Да, пожалуй… — сказала она.

Николай очень огорчился, услыхав, что Ирина собирается покидать Джегор. Для него это было как нож в сердце. Он сразу же решил, что нужно удержать ее здесь во что бы то ни стало.

— А если ты хочешь строить заново, — продолжал он горячо, — то есть одно вполне подходящее место, называется Пороги… Там начинают с самого начала. Целина.

— Пороги? Это в нашем районе. Я давно хотела побывать там.

— Нужно обязательно побывать, — подтвердил Николай. — Как раз там, на Порогах, и можно строить набело. Там все вокруг бело…

Он помедлил секунду и закончил:

— Только ты не уезжай… Не надо.

Едва заметным было ее движение — движение пальцев, сжимавших спинку стула и вдруг обмякших, движение тонкой шеи, по-птичьи вознесшей голову, движение плеч, качнувшихся вперед, — когда она услышала его просьбу и когда весь нехитрый смысл этой просьбы стал ей понятен. Вроде бы у нее возникло намерение к нему подойти, но она тотчас отказалась от этого намерения. Но движение было. Николай заметил его. Она, очевидно, тоже заметила свое непроизвольное движение, заметила, что он его заметил, — нахмурилась.

Время рабочее. Табличка на двери. И вообще.

Ирина села к столу, схватилась за карандаш — как за соломинку.

Коля Бабушкин видел издали, как этот карандаш рассеянно скользнул по бумаге, отчеркнул размашистую линию, замер, опять черкнул, заходил чаще, мельче…

Но издали Николаю не было видно, что это она там черкает, — любопытно все же. Он поднялся с места, подошел ближе, встал за ее спиной.

Над городом плыли облака, затейливые и округлые. И, как будто в контраст этим округлостям, навстречу им поднялись прямые и четкие грани строений. Дома были неодинаковой высоты — один, как ферзь, маячил над пешками, два других стояли впритык, как ладьи в поединке; игра началась давно, фигуры нарушили первоначальный строй, разбрелись по полю, сгруппировались в неожиданных и острых комбинациях, почти в хаосе; но это был не хаос, а порядок — умный, точный, — и все прямые, все диагонали подчинялись живому замыслу…

Вот как она, оказывается, рисует. Замечательно рисует. И быстро. Должно быть, ее в институте научили так рисовать.

А где у этого дома фасад? Нет никакого фасада — у него на все четыре стороны фасад. Он весь пронизан светом. От дома к дому тянется стеклянный коридор… А улица где? Нет улицы. Вместо улицы сад. Чудной какой-то город: без улиц, одни сады…

Красивый город. Как в сказке. Вот если бы ей, Ирине Ильиной, сказали сегодня: ну-ка, быстрей свой город дорисовывай — начинаем строить. Согласно твоему проекту. Вот уж монтажники дожидаются дела… Если бы.

Однако выглядит город пока скучновато. Безлюдье. Все люди, наверное, дома сидят, в своих пронизанных светом квартирах, и ходят друг к другу в гости по стеклянному коридору. А вокруг домов — сплошное безлюдье, и в садах ни души… Что же это вы, товарищи, так скучновато живете? Вышли бы погулять…

Ага, наконец-то!.. На садовой аллее появилась парочка — он и она. Она в широкой, как зонт, юбке, темной блузочке, волосы коротко острижены и взлохмачены… Уж ты не себя ли нарисовала? Очень похоже… А рядом кто? Мужчина рослый — на голову выше ее, — плечистый, представительный. В шляпе. На Черемныха смахивает…

Коля Бабушкин протянул руку, отобрал у Ирины карандаш.

И с боку — с другого боку от стриженой барышни — нарисовал человечка. Точка, точка, запятая… Ручки, ножки, огуречик…

Он не особенно хорошо рисовал. Его не учили в институте. И человечек получился довольно корявый. Но ничего, сойдет… Пусть они втроем гуляют.

Ирина обернулась, строго посмотрела на Николая. Вероятно, она рассердилась на него за испорченный рисунок.

Взяла резиновый ластик и принялась сосредоточенно тереть им бумагу. Стерла. Дунула.

«Ну вот, — подумал Николай с обидой, — нечего и сердиться. Это же проще простого — стереть да сдунуть… Это для тебя легче легкого».

Он еще раз взглянул на рисунок.

Над городом плыли облака. У подножья высоких и светлых зданий разметались сады. По садовой аллее шла девушка. Рядом с ней топал забавный малый — ручки, ножки, огуречик… А того, в шляпе, не было.

Глава десятая

— Молодец… «Козла» испек, — похвалил Николай Бабушкин Черномора Агеева.

Похвалил сдержанно. Сквозь зубы. Как привыкли уже в бригаде хвалить неумелого этого парня, когда он допускал очередную оплошку. А он каждый день их допускал, пять раз на дню. То сорвет резьбу с гайки. То недоварит шов. То еще чего-нибудь.

Но его никто не ругал за эти оплошки, потому что в бригаде каждый понимал — неумелый парень. Старательный, а неумелый. И его сдержанно, сквозь зубы, хвалили, а потом показывали, как надо делать.

— Вот это «козел»! — выразил свое восхищение Коля Бабушкин. — Умудриться надо…

Щеки Черномора Агоева горели от стыда.

А может быть, не от стыда они горели, а просто от жары. От немыслимого жара, пышущего из нутра печи.

Нутро ночи пылало, как солнце, — слепило и жгло. Оно было круглым, как солнце. И, как солнце, медленно вращалось…

Вообще-то говоря, это была не печь. Это был обыкновенный асфальтобетонный смеситель — двенадцатиметровая стальная труба, вращающаяся вокруг своей оси. Но Василий Кириллович Черемных, главный инженер завода, заявил, что лучшей печи, чем эта труба, не придумаешь. Что эта труба прямо-таки призвана быть печью. Во всяком случае, она должна быть печью. Поскольку другой вращающейся печи в наличии не оказалось.

Сказано — сделано. Монтажники Коли Бабушкина установили в цехе эту трубу, ввели в нее газовые горелки и воздушный компрессор. Вчера закончили. А сегодня начали испытание.

Приставили к печи Черномора Агеева — следить за температурой. Он-то и испек «козла».

Нутро печи пылало, как солнце, — глазам больно. Тысяча двести градусов. Пекло. И в этом пекле барахтался «козел»: бесформенная, раскаленная добела груда спекшихся глиняных комков. Она тяжело перекатывалась, громыхала, густо чадила…

Коля Бабушкин, отстранив Черномора, взялся за колесо регулятора. Крутнул колесо вправо. Сразу укротился, съежился, поджал хвост газовый факел. Внутренняя стенка печи, уже доведенная до белого каления, тотчас померкла, перешла в красный тон. «Козел», кувыркнувшись еще раз, рассыпался. Он рассыпался на сотни пунцовых угольков. И теперь каждый из этих угольков кувыркался сам по себе…

— Ну, как? — послышался за спиной голос Черемныха.

Он опять здесь, Черемных. Он ушел минут десять назад и вот снова пришел. Он бы с великим удовольствием вообще никуда не уходил из этого цеха. Но на заводе был не один этот цех. Были на заводе и другие цеха. А также были разные совещания и заседания. А также телефонные звонки: «Где кирпич? Почему не даете кирпича?.. Даете? Мало даете…»

Если бы не другие цеха, не совещания, не телефонные звонки — если бы не все это, — Черемных, надо полагать, вовсе не отлучался бы из бригады Коли Бабушкина. Он бы тут дневал и ночевал. Тем более сейчас, когда шло испытание трубчатой печи.

— Ну, как? — спросил главный инженер, заглядывая в печь.

— Порядок, — спокойно ответил Николай.

— Порядок… — сказал Черномор Агеев. И отер ладонью пот со лба.

В печи был полный порядок. Эту печь установили с небольшим наклоном. И по мере того как печь неторопливо вращалась, пляшущие пунцовые угольки скатывались под уклон. Весь их путь из одного конца печи до другого конца печи занимал…

— Двадцать пять минут, — сказал Черемных, следя за секундной стрелкой часов.

Из горячего зева печи посыпались в бункер раскаленные докрасна гранулы. Они быстро темнели, остывали, гасли, исходя кисловатым дымком.

Черемных, не дождавшись, пока гранулы остынут совсем, выхватил одну и стал кидать ее из ладони в ладонь, как горячую картофелину. Даже дуть на нее стал, как на картофелину, печенную в угольях.

Между прочим, керамзитовая гранула и впрямь была похожа на мелкую семенную картошку. Такой же формы и точно такого же цвета, и даже поверхность гранулы вся в маленьких оспинах, похожих на картофельные глазки. Ни дать ни взять картошка…

— Только легче, — заметил Коля Бабушкин, подбросив и поймав остывшую гранулу.

— Совсем легкая, как пух, — подивился Черномор Агеев, мусоля в пальцах керамзитовую гранулу.

— Легкая? — насупился Черемных.

Он швырнул гранулу в чан с водой. Булькнуло. Гранула пошла ко дну.

— Вот она какая… легкая. Ни черта не легкая! Ни черта… Должна быть легче, — угрюмо ругался главный инженер. — Отнесите в лабораторию. Пусть взвесят, — приказал он Черномору Агееву.

А сам вместе с Колей Бабушкиным пошел в другой конец цеха. Там было хозяйство Лешки Ведмедя — ленточный пресс. И Лешка Ведмедь занимался своим хозяйством: прочищал дырки в формовочной плите. Он старательно прочищал дырки и никакого внимания не обратил на подошедшего Черемныха, на его сердитое лицо. Это значило: «Ежели у вас что-то не ладится, если ваша трубчатая печь выпекает не то, что надо, — меня это не касается. Не моя вина. А ленточный пресс работает как часы. Я его монтировал, я его налаживал, я за него отвечаю… Поищите слабинку в другом месте».

Лешка Ведмедь ревниво относился к своему хозяйству. И для этого у него были основания.

Проект Черемныха предусматривал формовку глиняных гранул на каких-то мудреных вальцах. А Лешка надумал использовать старый ленточный пресс, на котором формовали сырой кирпич. Заменить формовочную плиту — и все…

Черемных прямо-таки ахнул, когда Ведмедь изложил ему свою придумку. Он при всех назвал Лешку «гением». И выписал ему премию — полста рублей. И дал команду механической мастерской срочно изготовить новую формовочную плиту.

Но Лешка Ведмедь никому не позволил и пальцем дотронуться. Он сам раздобыл подходящую плиту, сам отправился в механическую мастерскую и сам просверлил в плите все до единой дырки. Сам смонтировал пресс. Сам наладил. И пресс у него работал как часы.

Этот Лешка Ведмедь был мастером на все руки. Руки у него были золотые. Если бы его поставили работать у конвейера (целый день завинчивать одну и ту же гайку), он бы тут же помер от скуки. Он бы сказал: «С этим делом и автомат справится. Внедряйте автоматику. А я пошел — мне некогда…»

Но когда в его золотые руки попадала незнакомая вещь — он тотчас постигал ее секрет. И тотчас ее совершенствовал. Он, к примеру, так усовершенствовал свой домашний электросчетчик, что этот счетчик до пятнадцатого числа крутился в одну сторону, набирая копейку за копейкой, а с шестнадцатого числа крутился в обратную сторону, скидывая копейку за копейкой.

— Вот, из лаборатории… — Запыхавшийся Черномор Агеев сунул главному инженеру в руки листок экспресс-анализа.

Черемных пробежал взглядом колонку цифр.

— Так и есть… — буркнул он. — Вес гранулы выше нормы. Коэффициент вспучивания — один и две десятых. Позорный коэффициент!..

Коля Бабушкин хорошо понимал, чем озабочен главный инженер. Вся эта затея с крупными блоками зависела от качества заполнителя, от качества керамзита. Чем легче керамзитовые гранулы — тем легче блок. Чем пористей гранулы — тем надежнее изоляционные свойства блока: его не проймет никакой мороз.

— Глина у нас тощая… — недовольно ворчал Черемных. — Органики в ней с гулькин нос. Выгорать нечему…

Но его ворчание приглушил мотор. Лешка Ведмедь включил пресс.

Из отверстий формовочной плиты, как из мясорубки, выдавились, полезли столбики глины. Снующая вверх-вниз струна рассекает их на дольки. Сырые гранулы сыплются в ящик. А чтобы они не слипались друг с другом, нависшее над ящиком сито трусит опилки…

Это Лешка Ведмедь придумал: посыпать сырые гранулы опилками, чтобы они не слипались. Ему за это главный инженер тоже выписал премию.

— Опилки!.. — заорал вдруг Черемных прямо в ухо Коле Бабушкину. — Нужно эти опилки…

Но из-за грохота мотора Николай не смог разобрать остального.

— Что?.. — заорал он прямо в ухо главному инженеру.

Черемных подал знак Ведмедю. Лешка, пожав плечами, остановил пресс.

— Нужно заранее добавлять в глину опилки, — сказал Черемных. — Месить глину с опилками. Ведь это сплошная органика! В печи все это выгорит… Соображаешь?

Николай кивнул. Соображаю, мол. В печи опилки выгорят — изнутри. И гранула станет пористей, легче. Чего тут не соображать? Проще простого.

— Сейчас попробуем… — воодушевился Черемных. — Иди к глиномешалке, распорядись, чтобы добавили в дозатор опилок. А потом…

— Я ждать не буду, — встрял в эту беседу Лешка Ведмедь. — Без пяти четыре. Конец работы.

— Как это — не будешь? — поразился Черемных. — Ведь нужно попробовать! Сейчас мы добавим в глину опилки…

— Я ждать не буду, — встрял в эту беседу Лешка.

Это уж не первый был такой случай.

Иногда бригаде монтажников не удавалось завершить начатое дело до конца смены. А завершить надо было: поджимали сроки. И никто не возражал остаться на час в цеху. Что поделаешь, если поджимают сроки…

Но Лешка Ведмедь возражал. Отказывался наотрез. «Не могу», — и точка.

Как и сегодня.

— Мы быстро! — уже не просил, а умолял Ведмедя Черемных. — В момент приготовим массу, ты отформуешь, и все. И катись домой… А с печью мы сами управимся.

Однако Лешка Ведмедь, склонившись над железным чаном, начал отмывать глину с рук.

— Не могу… — твердил он. — Есть такой правительственный закон насчет семичасового дня?

— Есть, — упавшим голосом ответил Черемных.

— Ну, так я не могу нарушать закон… Конец работы.

Главный инженер смолчал. Он не стал спорить с Лешкой. Он как представитель администрации завода не имел, конечно, никакого морального права настаивать, чтобы Ведмедь остался работать сверхурочно.

Черемных не стал спорить. Он только насупился, нервно взъерошил свои черные с проседью кудри и размашисто зашагал к двери.

А Лешка Ведмедь, не поднимая глаз, не взглянув даже на Колю Бабушкина, на Черномора Агеева, на остальных ребят из монтажной бригады, отер паклей руки, нахлобучил шапку, взял задрипанную сумку, в которой он приносил из дому харчи, и пошел вон из цеха.

Это уж не первый был такой случай.

Вечером Коля Бабушкин и Черномор Агеев отправились патрулировать по городу. Им как раз пришел черед нести патруль от комсомольской дружины завода. Они надели на рукава красные повязки и, чинно вышагивая, двинулись вдоль Меридианной улицы.

Погода была хорошая. Январские стужи выдохлись две недели назад, а до мартовских снежных буранов оставалось еще недели две. Стояло безветрие. Воздух был чист и вкусен. В ясном лиловом небо торчала одна-единственная, ранняя, очень близкая — хоть рукой пощупай — звезда…

— Это какая звезда? — спросил Николай Черномора.

Они шли по бесконечной Меридианной улице, глотали вкусный воздух и вели между собой отвлеченные разговоры. На всем протяжении Меридианной улицы они не заметили ни одного нарушения общественного порядка: ничего им такого пока не встретилось. А погода была действительно хорошей. И они с удовольствием гуляли, беседуя о том, о сем.

— Это не звезда, — строго сказал Черномор Агеев. — Это планета. Венера.

— Какая разница? — улыбнулся Николай. — Все равно звезда…

— Нет, не все равно! — рассердился Черномор Агеев. — Планета — это планета. Вот мы сейчас идем по планете. И Венера — планета. А звезда — это солнце. Каждая звезда — это солнце… Астрономию в школе учил?

Николай учил в школе астрономию. У него вроде бы даже «пятерка» была по астрономии. Но он как-то не очень интересовался этим предметом. Поскольку считал, что этот предмет ему вряд ли сгодится в повседневной жизни. У них в школе были и другие бесполезные предметы — скажем, пение… Так что астрономия очень быстро выветрилась из его головы.

Однако сейчас Николай устыдился своей малограмотности: он, оказывается, спутал планету со звездой.

А этот парень — Черномор Агеев — неплохо в таких делах разбирается. Он, наверное, позже школу кончал, когда уже стали запускать ракеты.

Они шли по Меридианной улице.

В ясном лиловом небе — одна за другой — проступали звезды. Крупные и мелкота. Их становилось все больше. Они теснились все гуще.

— Это Галактика, — объяснял Черномор Агеев. — Это все звезды. Такие же, как наше солнце. А есть и больше солнца — в миллион раз… И вокруг них кружатся планеты. А вокруг планет летают спутники…

— Какие спутники? — удивился Николай.

— Обыкновенные. Их тамошние люди запускают.

— Может быть, там и людей нет?

— Люди там есть, — сказал Черномор Агеев. Сказал, как отрезал. — Там не может не быть людей. Там люди раньше нашего живут.

— Ладно врать-то, — обиделся Коля Бабушкин. Уж это никак его не устраивало: что люди там живут раньше нашего.

— Точно, — заявил Черномор Агеев. — У нас ведь солнце очень молодое. И земля очень молодая. Совсем молодая… Вот ты скажи: давно ли по ней люди ходят? Всего какой-нибудь миллион лет…

Коля Бабушкин не стал возражать. Он только подумал, что здесь, на Печоре, люди, наверное, появились еще позже. На Порогах, скажем, всего лишь год назад никаких людей не было, пока туда не пришел коллектив прораба Лютоева и в том числе он, Коля Бабушкин.

— Тут нечего спорить, — уверенно закончил Черномор. — Тут простая диалектика. Понял?

Николай остановился и, закинув подбородок, посмотрел вверх.

Сплошная звездная вьюга взметнулась, взвихрилась и замерла в небе…

Николай почувствовал, как поплыла из-под ног земля. У него закружилась голова. От этой Галактики. От этой диалектики… Он даже глаза зажмурил.

И, зажмурив глаза, услыхал: тюк, тюк…

Он открыл глаза — обернулся. Оглянулся и Черномор Агеев.

Тюк, тюк…

По левую руку высится дощатый забор. За его острозубой кромкой громоздятся венцы сруба — обхватные бревна лиственницы, прокладки из рыжего мха. Сквозные проемы окон. От ближайшего уличного столба тянется провод, на проводе болтается электрическая лампочка, и в свете этой лампочки видно; верхом на бревне, друг против друга, сидят двое с топорами; один махнет топором — тюк, другой топором махнет — тюк…

Как загорская игрушка, деревянная забавка — два мужика с топорами: тюк, тюк… тюк, тюк…

— Гляди-ка, — пораженно шепнул Николаю Черномор Агеев. — Ты погляди… Узнаёшь?

— Кого? — переспросил шепотом Николай. Вгляделся поострее. — Да ведь это… Лешка.

— Ведме-едь!.. — во все горло, хотя было и близко, закричал Черномор Агеев. — Наше вам с кисточкой…

Наверху перестали тюкать. Свесили головы.

— А-а… Привет, — помолчав, отозвался Лешка.

Это действительно был Лешка Ведмедь. Именно он сидел верхом на бревне и махал топором. А напротив него — теперь Коля Бабушкин и того разглядел — сидел на бревне десятник Волосатов. Тот самый, который справлял у себя на квартире старый Новый год. Теперь Коля Бабушкин и его узнал. Но не стал показывать вида, что узнал, не стал с ним здороваться. А десятник тоже сделал вид, что не узнает Николая. Не поздоровался. Или же на самом деле не узнал его.

— Честь труду!.. — кричал Лешке Черномор Агеев. — Почет механизаторам… Ты чего это туда с топором залез?

Лешка тюкнул топором — вогнал его в мякоть по самый обух. Достал из кармана папироску, зажег спичку. Пустил дым из ноздрей. Судя по всему, он не очень обрадовался неожиданной встрече. Ну, шли по улице друзья-товарищи, увидали его, сидящего верхом на бревне. Так нет чтобы мимо пройти. Обязательно им нужно оторвать человека от дела…

— Это какая такая ударная стройка семилетки? — не унимался Черномор Агеев.

А и вправду, с чего бы это Лешке Ведмедю сидеть на бревне и тюкать топором в нерабочее время? Что это он строит? И кому?.. Вроде бы ему самому дом не нужен: у них с Верочкой хорошая квартира. Может быть, для десятника Волосатова? Но у них тоже хорошая квартира, у десятника Волосатова с Волосатихой…

Николай вдруг вспомнил, как Лешка Ведмедь рассказывал ему про какую-то халтуру. Про какое-то калымное дело. Ну да, он рассказывал ему про эту халтуру, когда Николай приходил звать его в монтажную бригаду, на кирпичный завод… Так вот, оказывается, какое это дело? Довольно скучное дело — топором тюкать.

— А кто у вас за главного — ты или дядя? — привязывался к Ведмедю Черномор Агеев.

Десятник Волосатов сердито сплюнул с высоты в сугроб. И что-то негромко сказал Ведмедю. Лешка затянулся еще разок, пустил дым из ноздрей, кинул окурок в сугроб. И взялся за топор.

Тюк, тюк… Сидят двое верхом на бревне, машут топорами. Как загорская игрушка.

Не очень завлекательное зрелище.

Коля Бабушкин и Черномор Агеев уже собрались двинуться дальше.

Но в этот момент по снежному накату Меридианной улицы чуть слышно прошелестели шины. Вякнул тормоз. Голубая «Волга» с шашечками по борту встала у обочины. Она остановилась как раз напротив дощатой калитки забора. Возле свежего сугроба. Аккурат у того самого места, где Коля Бабушкин и Черномор Агеев донимали Лешку Ведмедя.

Голубая в шашечку дверца отворилась, из машины вылез пассажир. Он был в черном пальто с каракулями. В куньей шапке. В надраенных сапогах. В руке он нес пузатый портфель о двух замках.

У него, у этого пассажира, была холеная пушистая борода. Знакомая борода… У него, у этого пассажира, светло-карие красивые глаза. Очень знакомые глаза…

Да ведь это…

Поп. Из гостиницы. Из райисполкома.

— Вы подождите, — сказал поп шоферу такси. — Сейчас поедем обратно.

Он зашагал к калитке. В руке он нес пузатый портфель о двух замках. И в такт его шагам в портфеле что-то позвякивало тонким бутылочным звоном.

Он размашисто прошагал к калитке мимо Коли Бабушкина и Черномора Агеева, но, уже миновав, замешкался, повернул обратно. Он подошел к Николаю Бабушкину и Черномору Агееву, посмотрел на них с интересом. Он с большим интересом посмотрел в лицо Коле Бабушкину: должно быть, ему смутно припомнилось это лицо…

— Вы ко мне, юноши? — спросил поп. Голос у него был густой и мягкий, как бархат. — Вы ко мне? Или к Федосею Петровичу?

Наверху перестали тюкать.

— Нет… Мы просто так, — сказал Черномор Агеев.

— Ах, просто так… — Поп улыбнулся. Улыбка у него была лучистая и ясная, как новый пятак. — Зачем же просто так?.. Вы — рабочие?

— Рабочие, — не стал отпираться Черномор Агеев.

— Похвально… А не хотите ли и свои силы приложить к святому делу? К возведению божьего храма?

— Чего?.. — сморгнул ошалело Черномор Агеев.

Наверху настороженно молчали.

— Здесь сооружается храм божий. Церковь, — терпеливо объяснил поп. И, уловив на лицах собеседников тень недоверия, добавил: — Ну, скажем скромнее, — молитвенный дом… Суть, однако, не в форме, а в содержании, не так ли? — Он снова улыбнулся.

— Конечно… — сказал Черномор. И судорожно глотнул воздух.

— Условия такие, — деловито продолжал поп. — Червонец в день на человека, разумеется, новыми. А также… — Он потряс легонько пузатый портфель, в портфеле звякнуло. — За каждый венец…

Коля Бабушкин видел, как Лешка Ведмедь вогнал в бревно топор. Как он полез в карман за папиросой. Как он чиркнул спичкой о коробок, но огня не получилось, — должно быть, сломалась спичка. Как он чиркнул вдругорядь, а коробок распался и спички, шурша, посыпались из коробка и неслышно усеяли сугроб.

Николаю вдруг сделалось жарко до невозможности. Яростно прихлынула кровь к щекам. Застучало в висках. Под ремешком часов ощутимо напрягся пульс… Но он совладал с собой.

Он бережно, двумя пальцами, взял попа за рукав пальто и сказал:

— Пошли…

Голубая в шашечку «Волга» стояла у обочины. Коля Бабушкин распахнул дверцу, пропустил попа и сел рядом. А Черномор Агеев обошел такси кругом, отворил правую дверцу и тоже сел рядом с попом — с другого боку.

— В милицию, — приказал Коля Бабушкин шоферу.

Дежурный по райотделу милиции лейтенант Айбабин пометил в протоколе, какое нынче число, какой месяц, какой год и который час.

— Фамилия?

— Жохов.

Лейтенант взял со стола паспорт, сверил названную фамилию с фамилией, указанной в паспорте. Сошлось. Уточнил на всякий случай:

— Василий Серафимович?

— Так точно, — ответил поп.

Поп сидел на скамье у решетчатого барьера. За барьером сидел дежурный по райотделу милиции и составлял протокол. А Коля Бабушкин и Черномор Агеев сторожили дверь.

— Место работы?

— Рукоположен иереем Джегорского прихода.

Лейтенант Айбабин пролистал странички паспорта. Вероятно, он искал отметку о приеме на работу. Или же интересовался пропиской.

— Проживаете в гостинице?

— Так точно, — ответил поп. — Временно.

Отвечая на вопросы, поп отделялся от скамьи, приподнимал зад, выгибал колесом грудь и выкатывал круглые глаза: «Так точно». Он, должно быть, здорово испугался, что его привели сюда.

А дежурный по райотделу милиции лейтенант Айбабин сразу же обратил внимание на воинскую выправку задержанного, на его «так точно». И, отвлекшись от протокола, спросил:

— Вы что, служили в армии?

— Так точно, — ответил поп. — В звании лейтенанта. Воевал на фронтах, удостоен высоких наград.

«Вот заливает, паразит! — задохнулся от возмущения Коля Бабушкин. — Вот уж заливает… На фронтах он, видите ли, воевал. Наград удостоен… Видали мы твои награды: крест на пузе…»

Дежурный по райотделу милиции заерзал на стуле, почесал ухо, укоризненно покачал головой:

— Как же это вы… дошли до жизни такой?

— Я был тяжело ранен при взятии Бердичева, — не смутившись, ответил поп. — И в госпитале, перед операцией, дал обет: если выживу, посвятить себя служению господу… Что и выполняю по мере сил.

«Заливает», — не поверил Коля Бабушкин.

— Помимо того, — продолжал поп, — покойный родитель мой имел священный сан.

«Ну вот, с родителя бы и начал», — усмехнулся в душе Николай.

Лейтенант Айбабин оторвал от пресс-папье клок промокашки, тщательно вытер перо.

— Что ж это вы, гражданин иерей, нарушаете? — строго спросил он.

— Я? — Поп отделился от скамьи, выкатил круглые глаза. — Это оговор. Никаких нарушений я себе не позволил и не мог позволить, учитывая…

— Нарушал гражданин или не нарушал? — перебил попа дежурный, обращаясь к Коле Бабушкину и Черномору Агееву.

— Нарушал, — ответил Коля Бабушкин.

— Конечно, нарушал, — подтвердил Черномор Агеев.

— Это клевета! — Поп взвился с места. — Какое, конкретно, я допустил нарушение?

— Сядьте, — строго приказал лейтенант Айбабин. И задал вопрос Николаю: — Какое конкретное нарушение?

— Он церковь строит в Джегоре… — волнуясь, начал рассказывать Коля Бабушкин. — На Меридианной улице… Он в этом сам признался: строим, говорит, божий храм… Вот Черномор Агеев может подтвердить его слова.

— Могу, — подтвердил Черномор.

— Я имею разрешение на строительство молитвенного дома в Джегоре, — стал оправдываться поп. — Есть официальное разрешение. Позвоните в райисполком…

— Не указывайте, гражданин. Надо будет — позвоним, — прервал попа лейтенант Айбабин. И снова обратился к Николаю: — Излагайте дальше.

— Он в нашем городе, в Джегоре, церковь строит… Тут сроду церквей не было. И не надо. А он — строит.

— Он людей вербует, — подсказал Черномор Агеев. — Он нас прямо на улице хотел завербовать. По червонцу, говорит, буду платить, если согласитесь церковь строить…

— А одного парня он уже…

— … Лешка Ведмедь, из нашей бригады…

— …топором тюкает…

— …купил за деньги…

— …он его водкой спаивает…

— …опиум для народа…

— …прямая эксплуатация и частная лавочка…

— …пускай в Ватикан едет…

— …паразит.

— Прошу не выражаться, — заметил лейтенант Айбабин. И склонился над протоколом.

— Я буду жаловаться, — сказал поп. — Меня задержали незаконно.

Лейтенант Айбабин склонился над протоколом. Он снова обвел чернилами — пожирнее, — какое нынче число, какой месяц, какой год и который был час, когда он начал составлять этот протокол. Обвел пожирнее буквы в фамилии задержанного: «Жо…»

Почесал ухо. Вздохнул.

— Еще какие конкретные нарушения? — спросил он дружинников.

— А стройматериалы не иначе ворованные, — добавил Черномор Агеев. — Из которых он церковь строит… Лес, гвозди всякие. Это уж ясно, что ворованные.

— Так, — немного оживился лейтенант Айбабин. — Какими фактами подтверждаете?

— Раскопаем факты… Мы завтра же все эти факты раскопаем, — пригрозил попу Черномор Агеев.

— Я буду жаловаться, — заявил поп.

Лейтенант Айбабин опять вздохнул, склонился над протоколом, задумался. До того он крепко задумался, что на лбу у него, и на висках, и на носу выступили капельки пота. И волосы взмокли под шапкой. Он снял шапку, утер платком лоб…

А потом надел шапку, встал, отдал честь. Положил на решетчатый барьер паспорт. И сказал:

— Прошу извинить.

Это он попу отдал честь. Это ему отдал паспорт. Это ему сказал: «Прошу извинить».

«Эх ты, тюря с квасом…» — подумал о лейтенанте Коля Бабушкин.

Губы Черномора Агеева искривила горькая усмешка.

Но вслух они ничего не сказали, поскольку дружинникам положено тесно взаимодействовать с милицией, а не пререкаться. Тем более — в присутствии посторонних лиц.

А поп поднялся со скамьи, задрал подол своего лилового платья и стал запихивать паспорт куда-то в задний карман. Отведя рукой бороду, застегнул на все крючки и пуговицы черное с каракулями пальто. Взял портфель — в портфеле звякнуло…

— Всего доброго, — милостиво кивнул он лейтенанту Айбабину.

И, выпятив живот, двинулся к двери. Но у двери, где стояли Коля Бабушкин и Черномор Агеев, поп задержался. Он посмотрел в лицо Николаю, посмотрел в лицо Черномору, и взгляд его красивых светло-карих глаз излучился неожиданной добротой…

— До свидания, юноши. — Голос его был мягок, как бархат. — Вы, должно быть, комсомольцы?

«А ты как думал?» — ничего не ответил Коля Бабушкин.

«А твое какое дело?» — ничего ему не ответил Черномор Агеев.

— Неверие ваше прискорбно, хотя и вполне объяснимо неведением, — продолжал поп. — А истовость духа даже похвальна… Однако, заблуждаясь в большом, заблуждаетесь и в малом. Вы воюете против православной церкви, деятельность которой разрешена государством. А в это время…

Светло-карие глаза попа вдруг посуровели, приобретя оттенок ружейной гильзы. И голос его сделался жестким, как наждак.

— А в это время богомерзкие сектанты ткут свою паучью сеть… Да-да! На Загородной улице ткет свою паучью сеть Захар Юзюк, заманивая в секту несознательных верующих. А вы знаете, кто такой Захар Юзюк? Амнистированный вор и сподручный немецких оккупантов. Притом — самозванец, не имеющий никакого духовного образовании…

Роскошная борода тряслась от негодования.

— И эта секта именует себя «И-ПЭ-Ха», что значит «истинно-православные христиане». Каково?.. Наряжаются в расписные фартуки и пляшут под граммофон. Блудодействуют… Крестятся двумя руками сразу!

Поп сплюнул.

— Прошу вас заметить, гражданин лейтенант, — обернулся он к лейтенанту Айбабину, — что данная секта действует неофициально, без регистрации…

Иерей Жохов умолк, перевел дух. И, уже спокойней, продолжил:

— Так вот, молодые люди… Было бы куда полезней объединить усилия в борьбе против сектантства. Действовать сообща.

— Как… сообща? — не понял Черномор Агеев.

— Вместе с комсомолом.

Когда поп удалился, с достоинством неся перед собой бороду и брюхо, лейтенант Айбабин облегченно вздохнул, взял со стола протокол, разорвал его на мелкие кусочки и кинул в корзину.

А Коля Бабушкин направился в угол, где стоял цинковый бак с водой. Ему вдруг захотелось пить. Он взял кружку, присобаченную к баку железной цепью, стал цедить из бака воду. Руки у него при этом тряслись.

Кружка звякала, и железная цепь тоже позвякивала…

Николай старался думать о чем-нибудь постороннем. Он подумал, например, о том, почему в цинковых баках, которые стоят в милициях, поликлиниках и на вокзалах, всегда такая невкусная вода. И зачем к этим бакам кружки всегда присобачивают цепями? Должно быть, затем, чтобы кружки не воровали. Если бы, скажем, кому-нибудь захотелось своровать из милиции кружку, то пришлось бы тащить ее вместе с баком. А с баком далеко не уйдешь — поймают.

Глава одиннадцатая

Председатель завкома Федулин бренчал о чернильницу крышкой.

— Минуточку! Прошу внимания…

Но это было нелегко — привлечь внимание. Поскольку расширенное заседание завкома длилось уже пятый час. Повестка дня сморила людей. И если поначалу выступали все подряд, вникали в суть и подробности, то теперь лишь поторапливали друг друга: «Короче! Вопрос ясен… Будем голосовать».

А накурено в комнате — хоть топор вешай.

Уже обсудили состояние техники безопасности. Отчет цехового профкома. Посещаемость университета культуры. Распределение квартир…

— Минуточку, товарищи! — Федулин бренчал крышкой. — Последний вопрос…

Но ему было нелегко привлечь внимание. Всем уже надоело заседать. По углам занялись посторонними разговорами. То тут, то там возникали несерьезные смешки.

— Ш-ш!.. — громогласно зашептал кто-то. — Павла Казимировича разбудите…

Все разом засмеялись и посмотрели на Павла Казимировича.

Павел Казимирович Крыжевский действительно дремал. Он сидел на стуле и дремал, зажав между острых стариковских колен палку с рукоятью. Голова его склонилась набок, седая прядь волос соскользнула на лоб. Резко обозначились морщины щек. Губы — по-детски мокрые — отвисли…

Сейчас было особенно заметно: стар, очень стар.

В иное время его старость была не так заметна. Она была почти незаметна из-за его худощавой живости, из-за его молодой улыбки.

Хотя Крыжевский уже два года не работал на заводе — с тех пор, как стал получать персональную пенсию, — дома ему, однако, не сиделось. И его, как видно, не вполне удовлетворяли общественные поручения: придумывать названия для новых улиц, составлять летопись Джегора, возиться с пионерами. Он чуть ли не каждый день появлялся на заводе. Он приходил на все собрания и митинги, на все совещания и заседания. Даже когда его не приглашали, оберегая его покой, не желая лишний раз тревожить старика, он неведомо как узнавал, что в таком-то часу на заводе состоится совещание — и аккуратно являлся в назначенное время.

Мелким, частым шагом войдет в комнату, со всеми поздоровается за руку, сядет в укромном уголке, пристроит палку меж острых сухих колен и слушает, что говорят. Иногда зашевелится, поддакнет, вставит слово. А иногда нечаянно задремлет. Вот как сегодня…

Стар он, очень стар.

— Товарищи, прошу внимания… — Председатель завкома Федулин чуть понизил голос, перестал бренчать крышкой. — Последний пункт. Это недолго…

Гомон в комнате утих.

— Мы должны присудить переходящее Красное знамя лучшей бригаде завода. Дебатировать этот вопрос нечего, поскольку цифры говорят сами за себя… — Федулин вынул из папки разграфленную бумажку. — За истекший квартал лучших показателей добилась бригада товарища Бабушкина, которая оборудует новый керамзитовый цех. Монтаж агрегатов бригада завершила досрочно, сейчас ведет испытания. Средняя дневная выработка — двести сорок процентов, наивысшая по заводу…

Предзавкома выдержал паузу, чтобы до всех дошла эта цифра. Чтобы все почувствовали вкус этой цифры: двести сорок процентов.

И, кажется, все участники заседания вкус этой цифры почувствовали. По комнате пронесся одобрительный гул. Все со значением посмотрели друг на друга. А потом все стали смотреть на Колю Бабушкина, который сидел с краю стола.

Его, вместе с остальными бригадирами, пригласили на это расширенное заседание, и он тут уже заседал пятый час подряд.

Николай, конечно, заметил, что все на него смотрят. Вон, издали, смотрит на него Черемных, подмигивает: дескать, не робей, парень, — от славы не убежишь… С нежной улыбкой смотрит на него председатель завкома товарищ Федулин: он доволен впечатлением, произведенным цифрой… Смотрят и бригадиры, хотя им, надо полагать, завидно малость… Одним словом, смотрят все.

Кроме Павла Казимировича Крыжевского, который дремлет, сидя на стуле, зажав между острых сухих колен палку с рукоятью.

— Таким образом, по итогам квартала, — стал закругляться Федулин, — переходящее Красное знамя мы должны присудить бригаде Бабушкина, Есть другие мнения? Возражения есть?..

— Какие могут быть мнения?

— Двести сорок процентов…

— Возражений нету.

— Голосуем!

Некоторые члены завкома, не дожидаясь, пока Федулин спросит: «Кто «за»?» — уже потянули вверх руки. Им хотелось поскорей разделаться с последним пунктом повестки дня, так как заседание длилось без малого пять часов и этот последний пункт ни у кого не вызывал сомнений: двести сорок процентов…

— У меня есть возражение, — поднявшись с места, сказал Коля Бабушкин. — Наша бригада не может принять знамя.

По комнате снова пронесся гул. Но на этот раз — гул неодобрительный. Все опять посмотрели на Колю Бабушкина. Но теперь смотрели совсем иначе: с явным изумлением, с открытой насмешкой, скривив губы, вздернув брови, сняв очки, надев очки…

Коля Бабушкин сглотнул подкативший к горлу комок и тихо повторил:

— Мы не можем принять знамя.

«Что-то ты зарываешься, парень!.. Странные вещи говоришь. Какая-то у тебя путаница в голове — не впервой замечаю…» — Черемных нахмурился.

«Плохо же вас, товарищ Бабушкин, политически воспитывали, если вы не желаете принимать переходящее Красное знамя…» — председатель завкома профсоюза Федулин брякнул о чернильницу крышкой.

А Павел Казимирович Крыжевский вдруг зашевелился, открыл помутневшие от дремы глаза и чуть повернул голову — ухом вперед: он в последнее время туговат стал на ухо.

— В нашей бригаде случилось чрезвычайное происшествие, — сказал Николай. — Мы недавно узнали, что монтажник Ведмедь, который работает… который работал в нашей бригаде, подрядился строить церковь на Меридианной улице… Мы замечали, что он отлынивает от сверхурочной работы в цехе и подводит товарищей, но про это не догадывались. А потом — сами увидели. Случайно увидели…

Ропот пронесся по углам.

— Завкому об этом известно?

— Дирекция знает?..

— Товарищи, — вмешался Черемных, — дирекция знает об этом случае. Меры приняты. По настоянию бригады, в которой работал Ведмедь, он уволен с завода. Комсомольская организация треста «Джегорстрой», где Ведмедь состоял на учете, исключила его из рядов…

— Правильно!

— Пускай в дьячки наймется…

— Такой ради денег на все пойдет!..

— Верно, товарищи, — густым басом перекрыл выкрики Черемных. — Все это верно… Но почему из-за одного отщепенца должен страдать весь коллектив? Ведь все остальные члены бригады — настоящие энтузиасты! Работают, не считаясь со временем, порой — с утра до ночи, а нужно — так и ночью… И свое отношение к поступку Ведмедя они уже выразили, изгнав его из бригады… Я не принимаю довода, высказанного Бабушкиным. И не разделяю его щепетильности. Вместе с переходящим Красным знаменем бригаде выдается денежная премия — вполне заслуженная премия! Отказываться от нее неразумно. Пускай меня извинит Бабушкин, но мне-то известно, что половину своего заработка он отсылает родителям, в деревню. И армейская гимнастерка, которая на нем, — это единственный костюм…

— Чего не знаете, не говорите, — полез в амбицию Николай. — Куплено уже.

— Молодец. — Черемных усмехнулся. — Но ты купил, а ребята еще собираются покупать. А Мелентьев жениться собирается…

— Женился уже.

— Тем более.

Черемных сел.

— Красное знамя мы принять не можем, — твердо заключил Николай. — Не можем. Потому что теперь на всей нашей бригаде пятно… Знамя — это… как орден. Это даже больше ордена — знамя. И мы его принять не можем.

У завкомовского сейфа, прислоненное к стенке, стояло красное знамя. По правде говоря, сейчас и видно-то не было, что оно красное. Не было видно, какого оно цвета, — поверх полотнища, обмотанного вокруг древка, надет защитный чехол. Это знамя, вместе с чехлом, завком приобрел по безналичному расчету в магазине «Культтовары». На знамени была выткана надпись: «Лучшей бригаде», — как раз подошло. В магазине «Культтовары» продавались знамена и с другими надписями: «Передовому предприятию», «За отличное обслуживание», «Будь готов — всегда готов», а также персональные вымпелы с бахромой.

Завком профсоюза совсем недавно купил это красное знамя. Его еще никому не присуждали. Так оно и стояло покамест возле сейфа — прислоненное к стенке, спеленатое.

— …в девятьсот пятом году, в Лодзи. Мы шли со знаменем по Петроковской… Солдаты стреляли залпами, по команде. Но они стреляли выше цели — они не хотели нас убивать… Тогда офицер спрятал свой палаш и взял у солдата винтовку…

Начала этого рассказа никто не слыхал. Никто даже не заметил — среди общего гомона, — как Павел Казимирович заговорил. И говорил он совсем тихо, будто для самого себя. У них, у стариков, есть такая привычка — ни с того ни с сего ворошить старое. Их всегда одолевают разные воспоминания… Он сидел на стуле — сухонький, аккуратный, — зажав меж колен палку, сложив на рукояти морщинистые, бледные кисти рук. Он говорил очень тихо, с хрипотцой, то и дело сбиваясь на отроческий ломкий дискант…

Никто не слыхал начала этого рассказа. Теперь все слушали, оцепенев.

— …когда Ежи Ковальский упал, знамя взял Хаммер — он тоже был членом комитета. Знамя не успело упасть… Но тот офицер хорошо стрелял, и он все время целился в знаменосца. Хаммер тоже упал… И тогда знамя поднял Мариан Стрык. Мы хотели забрать у него знамя, потому что он тоже был членом комитета, — а всего в комитете было пять человек…

По окнам полоснул ветер, шершаво ударил в стекла снежной пылью. На минуту померкли и снова налились светом уличные фонари.

— В тот день мы потеряли весь комитет… Это, конечно, было ошибкой. Мы много ошибок допустили тогда. В Лодзи… Нельзя было жертвовать такими людьми, как Ежи Ковальский и Хаммер. Мы остались без руководства, и потом началась стихия…

Павел Казимирович печально развел руками.

— Когда Хаммер умирал — от раны, последним из пятерых, — он плакал и просил прощения. «Я все понимаю, — говорил он. — Но я не мог иначе. Ведь это — Красное знамя!»… Да…

Крыжевский задумчиво пожевал мягким, беззубым ртом.

— Это знамя мы сберегли до семнадцатого года…

Окна скреб ветер. Сильно пуржило — к весне. Шальные космы снега обвивались вокруг фонарей.

И в комнате, у лампы, вились затейливые космы. Надымили табакуры — хоть сдохни, если ты некурящий. Пять часов идет заседание.

— Видите ли, товарищи… — Председатель завкома Федулин шевельнул крышку чернильницы. — Мы не можем не принять во внимание… Тем более что бригада Бабушкина категорически отказывается принять знамя… В таком случае мы должны присудить Красное знамя другой бригаде. — Федулин заглянул в разграфленную бумажку. — Хотя показатели у других бригад ниже. Например…

— А почему мы обязательно должны его присуждать?

— То есть как? — Председатель завкома поднял плечи. — Поскольку мы учредили переходящее Красное знамя для лучшей бригады завода…

Он обернулся. Знамя стояло в углу, возле сейфа, прислоненное к стенке.

— …то из этого следует…

— Что следует?

— Ничего из этого не следует!

Наперебой летели голоса:

— Достойные будут — присудим.

— Верно!

— А пока — пускай в завкоме постоит.

На том и порешили.

Как-то перед концом смены Николай зашел в конторку позвонить Черемныху — в керамзитовом цехе была такая конторка с телефоном. Фанерный закуток, еле втиснешься. Ему надо было позвонить главному инженеру насчет завтрашней работы. Но едва он потянулся к трубке, телефон сам зазвонил.

— Керамзитовый, — отозвался Николай.

— Позовите Бабушкина, — сказал в трубке мужской голос. Совершенно незнакомый и довольно противный голос — гундосый.

— А кто просит? — осведомился Николай. Ему не хотелось сразу объявляться, что это он сам и есть Бабушкин. Чтобы не подумали, будто он целый день, вместо работы, сидит тут в фанерном закутке и дожидается, пока ему позвонят по телефону.

— Один знакомый, — сказали в трубке.

Николай очень удивился. У него сроду не бывало таких гундосых знакомых.

— Ну, я — Бабушкин…

В трубке воцарилось молчание. Потом клацнуло, отрывисто загудело — отбой.

Вот хулиганье. Мало им по квартирным телефонам баловаться — балуются по служебным.

Николай хотел уже снять с рычага трубку и набрать номер Черемныха — ему нужно было договориться насчет завтрашней работы, — как телефон снова заверещал.

«Ну, погоди. Ты у меня добалуешься!..» — обозлился Николай и, нарочно изменив голос, чтобы его за прежнего не приняли, ответил:

— Алло.

— Бабушкина позовите, — пронзительно и настырно, как девчонка, которую тянут за косу, пропищала телефонная трубка.

— Сейчас, — сказал Николай.

Он положил трубку и стал тяжело топтаться на одном месте, будто кто-то выходит из конторки — звать. Распахнул настежь дверь: в закуток ворвалось гудение компрессоров. И снова — топ, топ…

— Слушаю.

— Николай, ты? Здорόво…

Теперь в трубке был совершенно нормальный человеческий голос. И не чей иной, как Лешки Ведмедя.

Коля Бабушкин был крепко зол на Лешку — до зубовного скрежета. Он всего мог от него ожидать, кроме последнего. Кроме того, что Ведмедь продаст за грош свою комсомольскую рабочую душу: попу или черту, какая разница? Продал за грош и пропал за грош.

Но вместе с тем Николай был крепко зол и на самого себя. Ведь он сразу, как только приехал в Джегор, почуял, что с Лешкой творится неладное. Эта пьянка у Волосатовых. Эта ругань за стенкой. Все эти копеечные пересуды…

Ему бы, Николаю, сразу вступиться за старого друга. Ему бы потолковать с ним по-дружески. Набить бы ему по-дружески морду. Так нет, он все не решался. Он все медлил… Как будто выжидал, пока случится это — последнее…

Коля Бабушкин был крепко зол на себя. И крепко зол на Ведмедя.

И еще ему было очень жалко старого друга, окаянного Лешку, было очень жалко Верочку. Так жалко — до зубовного скрежета…

— Ты ко мне вечерком не заглянешь? Поговорить нужно, — продолжал Ведмедь.

Это именно он звонил.

— Зайду. Почему не зайти, — ответил Николай.

Трубка опять умолкла — только дыхание колеблет мембрану, — потом переспросила недоверчиво:

— Алло… Это Бабушкин? Николай, это ты?..

Видно, нелегко дался Лешке этот телефонный звонок.

И не ради смеха разговаривал он не своим голосом — он боялся, что кто-нибудь по голосу опознает его, что он напорется на знакомых ребят из монтажной бригады. Видно, ему не верилось, что Коля Бабушкин так быстро согласится заглянуть к нему вечерком: зайду, мол, почему не зайти… После всей этой происшедшей истории.

И он, как видно, до самого вечера сомневался. Пока Николай не пришел.

Дома у них, у Ведмедей, было все по-старому. Если не считать, что радиоприемник стоял не на тумбочке, а на полу — сбоку шнур калачиком. И разинутый чемодан на полу: в него накиданы кучей всякие теплые вещи. Тут же, рядом с чемоданом, туго набитый рюкзак. А на кухне и в прихожей сушится, свесив рукава, белье… Уезжать собрались, что ли?

— Вот, уезжаем… — сказал Николаю Лешка, кивнув на чемодан.

— Куда?

— На Пороги… Мы с Верой туда оформились: я — на монтажные работы, она — учетчицей. Завтра утром уезжаем…

— Тебя что, из треста уволили?

— Нет. По собственному желанию… Ну их к черту. Каждый день поминают… В «Крокодил» на улице повесили: теперь всякий пальцем тычет… Надоело.

— А ты не сгоряча это?

Коля Бабушкин уже знал подобные случаи из жизни, когда сгоряча за чемодан хватаются. И едут куда глаза глядят. И решают новую жизнь начать непременно на новом месте. А про старую жизнь и про старое место — забыть. И чтоб тебя забыли. Как будто тебя там и не было никогда…

Порой так по жизни человек и шагает, тем же известным способом, каким переходят лужу: кладутся три кирпича, ступишь на передний — перекладывай задний… И ног не замочишь. И где шел, не видно.

Но Коля Бабушкин не посмел сейчас отговаривать Лешку. Тяжело ему, конечно. Каждый день поминают. Пальцами тычут…

И Верочке, должно быть, тяжело.

— Здравствуй, Коля.

Верочка подошла — вся мокрая, руки в мыле и фартук в мыле. Стирка у нее. Запарилась, бедная… Но улыбается. И глаза у нее вовсе не печальные, а скорей даже веселые.

Большие такие глаза — почти как у Ирины.

— Мы завтра на Пороги уезжаем, — сообщила Верочка. — Завтра утром. Я туда на работу оформилась, учетчицей — как раньше. Вместе с Лешей буду работать. Вот хорошо!.. — Она опять улыбнулась. — Как раньше…

Скажи, какая она веселая. А он думал, что грустная. Ничуть. Ну, и молодец же эта Верочка — с такой не пропадешь.

— Вот что, Коля. Мы уезжаем завтра. На Пороги… — деловито повторила Верочка. — Мы туда насовсем решили уехать… Но пока мы на Порогах квартиру получим, все это здесь останется.

Она показала вокруг: шкаф, кровать с шишаками, ковер с верблюдами, тумбочка…

— Без этого все равно обойтись нельзя. А там, на Порогах, не купишь… Так ты, если хочешь, поживи здесь. За хозяина. Все-таки лучше, чем в гостинице… Если хочешь.

Чего ж тут не хотеть. Почему бы ему действительно не пожить в этой квартире. Хорошая квартира — он в ней жил когда-то. В ней конечно же лучше, чем в гостинице.

Да и дирекция гостиницы смотрит косо на давних постояльцев: она боится, что вдруг какой-нибудь постоялец женится, приведет в гостиницу жену, наплодят они там кучу детей — поди потом высели!.. И дирекция старается заранее выжить старых постояльцев, покудова они не женились. Она их бьет рублем — она с них дерет в двукратном размере.

Ирину Ильину недавно выжили. Она теперь в Заречье живет, сняла там у одной частной бабки угол.

— Ладно, — согласился Николай. — Большое вам спасибо. Я поживу тут, и можете не волноваться, все вещи будут целы… Но ведь я тоже скоро уеду на Пороги!

— Мы к тому времени заберем вещи. Может быть, к тому времени нас уже устроят на Порогах. Хоть как устроят…

Верочка раздумчиво поглядела на потолок, скользнула взглядом вдоль стен.

Было видно (во всяком случае, об этом можно было догадаться по ее виду), что в ней сейчас борются между собой два разных чувства. Что ей, с одной стороны, очень жалко покидать этот дом, где они с Лешкой впервые зажили вместе как муж и жена, который они с Лешкой так заботливо и упоенно обставляли разными домовитыми вещами; и жить им тут было тепло и светло.

Но, с другой стороны, по Верочке было видно (во всяком случае, Коле Бабушкину так показалось), что ей вовсе не жалко покидать этот дом и она даже торопится его покинуть, потому что, пока они жили тут с Лешкой, день за днем и час от часу — не заметишь сразу — уходила куда-то их веселая и молодая жизнь, будто ее вытесняли отсюда шаг за шагом все эти домовитые вещи, и стало вдруг тесно в доме, и тесно на душе, и пошла тесниться беда к беде… То Лешки дома нет, то Верочка одна сидит дома. То он рядом с ней скучает, то ей без него скучно. Будто что-то разладилось у них. Будто между ними мышь пробежала.

Лучше уж уехать из этого дома. Подальше бы от него уехать…

— А когда будешь уезжать, — сказала Верочка Николаю, — ты эту квартиру отдай кому-нибудь. Кому нужно.

— Я ее райсовету отдам, — сказал Коля Бабушкин.

Лешка Ведмедь вышел на улицу проводить его. Вышел, не одеваясь, в чем был, — на улице заметно потеплело. Убывала зима. Толща снега оседала, снег делался ноздреватым, хрупким и, подтаивая, копил наверху всю собравшуюся за зиму, дотоле незаметную грязь.

— Ну, счастливо, — сказал Ведмедь.

— До встречи. На Порогах встретимся. — Николай пожал ему руку.

Лешка не торопился уходить. Николай тоже не торопился.

Опустив непокрытую голову — длинно свисли косицы волос, — Ведмедь стал ковырять каблуком сырой снег. Ковырял долго, наверное, ему хотелось поглубже сделать ямку. Потом сказал:

— Спасибо, что пришел. Я думал — не придешь… И еще за одно тебе спасибо. Там, на собрании. Когда голосовали насчет исключения… Я ведь заметил: ты руки не поднимал. Все подняли — исключить, а ты не поднял…

Коля Бабушкин тоже опустил голову. И тоже стал выбивать в снегу ямку.

Он не знал, что ответить на это. Он не решался сказать Лешке правду.

Тогда, на комсомольском собрании в тресте «Джегорстрой», он действительно не поднимал руки. Он присутствовал на этом собрании по поручению монтажной бригады как представитель завода. Но когда собрание голосовало за исключение Лешки Ведмедя из комсомола, Николай руки не поднял.

Он не имел права участвовать в голосовании, поскольку не состоял на учете в этой организации. У него не было права голоса.

И он не решался сказать об этом Ведмедю. Чтобы не отнимать у парня последнее.

Он не решился сказать, что, будь у него на собрании право голоса, он поднял бы руку.

Перво-наперво Николай отнес в районную санэпидстанцию заявление, чтобы в квартире, где он живет, извели мышей и разных насекомых.

И вот воскресным днем, когда он сидел дома, у окон остановился желтый пикап.

Постучавшись, в комнату вошли двое дюжих марсиан: в масках с дыхательными патрубками, в створчатых очках, глухих халатах, резиновых сапогах и перчатках.

Не тратя лишних слов, марсиане взялись за дело.

Один из них вооружился толстой трубой, на конце которой торчала тонкая трубка — вроде пулемета «максим», — и стал энергично толкать ручку насоса. Из трубки вырвалась струя коричневатой пыли. Вмиг потолок и стены покрылись густым налетом.

Другой, присев на корточки у плинтуса, начал запихивать в щели вязкую кашицу. Он отодвинул шкаф, переставил тумбочку, выволок на середину кровать — словом, потревожил всю мебель, какая только была в квартире. Действовал он уверенно и быстро, как будто ему заранее были известны все наперечет дыры и щели, которыми пользуется мышиное племя. И в каждую дыру, в каждую щель он, не жалеючи, вмазывал кашицу, а сверх еще присыпал порошком, — нате, мол, жрите, паралич вас разбей…

Напоследок марсиане положили на пол круглую шашку, подожгли фитиль: из четырех отверстий шашки повалил черный дым…

Сделав знак Николаю, чтобы он удалился, чтобы он погулял на улице, они собрали свои причиндалы и вышли следом, плотно притворив за собою дверь.

— Позвони в пожарную команду: пусть не волнуются, — посоветовал один, сняв очки и маску. — Дыма будет много.

— Назовите адрес и скажите, что делали дезинфекцию. Они нашу работу знают, — пояснил другой.

Марсиане сели в желтый пикап и уехали.

Спустя полчаса Коля Бабушкин приоткрыл дверь, осторожно заглянул в квартиру. Там был ад кромешный. Тьма. Ночь. Извиваясь и зыбясь, как змеи, слои дыма медленно потянулись навстречу.

Он хотел уже обратно захлопнуть дверь, как вдруг услыхал чих. Сдавленный, негромкий чих — там, в квартире…

Глотая копоть, Николай пробрался в кухню. На табуретке у стола, на своем обычном месте, возлежал кот Роман. И сердито чихал.

Ужас как он выглядел, этот кот, когда Николай, подцепив за жирный загривок, вынос его на улицу. Этот кот сделался похожим на абстрактную картину, которую Коля Бабушкин видел в одном журнале: она тоже была вся в черных пятнах, потеках и полосах, только что не царапалась и не мяукала.

Раскачав, Коля Бабушкин кинул его подальше во двор. Кот шлепнулся, приник к земле брюхом, лапами, хвостом, — замер. Прижав уши, он испуганно и злобно щурился на белый снег, на белый свет…

Он, должно быть, давно не видел белого света, этот заевшийся нерабочий кот. Наверное, сидя на табуретке в жарко натопленной комнате, он уже позабыл, что, кроме этой комнаты, есть еще иной — ослепительный, большой и неуютный — мир. Этот красивый, породистый кот, наверное, и кошки никогда не видал. Он, наверное, считал, что он один такой на свете — пушистый.

Николай пронзительно свистнул.

Кот Роман вздрогнул, ощерил мелкие зубы и, распластавшись, грациозно и хищно вынося вперед лапы, пополз прочь…

Коля Бабушкин вернулся домой, отворил форточки. Дым понемногу истекал. По стены были черны от копоти, шершавы от гексахлорановой пыли, которой не пожалели ребята из санэпидстанции.

Николай подумал, что теперь, когда всякую нечисть извели в одночасье, было бы не худо привести квартиру в порядок, побелить заново. Можно самому сделать — пустяк…

Дым истекал. Но в квартире держалась крепкая вонь. От вони закружилась голова, помутнело в глазах, сперло дыхание. Николай направился было к открытой форточке — глотнуть чистого воздуха, — но, не дойдя, повернулся и опрометью кинулся в уборную.

Там его вырвало.

Глава двенадцатая

Когда-нибудь джегорский парк будет славен, как сады Семирамиды. Тут уж много сделано для этого. Парк обнесен железной оградой, а вход увенчан каменной аркой. Вырыт пруд, посредине пруда насыпан остров, и на этом острове намечено поселить лебедей. Уже проложены лучевые аллеи, вдоль них расставлены скамьи и урны, высятся фонарные столбы. Есть танцевальная веранда, есть открытая эстрада-раковина.

Нет покамест только деревьев. Прежде в пойме Чути, где теперь расположен парк, была кое-какая растительность: ельник, ивняк, черемуха. Но все это, конечно, вырубили, когда расчищали строительную площадку под город.

А потом на вырубке заложили парк. «Пять тысяч саженцев», — как сообщала местная газета.

На Севере нельзя пересаживать взрослые деревья: они не выдерживают пересадки и быстро засыхают. Поэтому пришлось сажать молодняк — тощие прутики березы и рябины, от земли не видно. Эти прижились.

Но деревья растут куда медленней, чем города. И по сей день джегорский парк просматривается насквозь со всех сторон. Летом его слегка заволакивает зеленая дымка листвы, зимой — кружево инея. А осенью и весной, когда в парках вообще межсезонье, безвременье, когда и танцевальная веранда закрыта и концертная раковина пуста, тут совсем голо. Голо и слякотно.

Молодежи, однако, которая все тут сажала и строила, неохота ждать, пока вырастут деревья. И вечерами, в любую погоду, в любое время года, все скамейки парка заняты. На каждой скамье сидит парочка. Целуются.

Ирина вспомнила, как неделю назад она шла здесь с Черемныхом. Предстоял разговор тягостный, неизбежный и вместе с тем уже ненужный. Они свернули с улицы в парк и пошли по аллее, круша ногами мокрый снег.

Было темно — фонари не горели. На скамейке справа, почти слившись с теменью, застыли две безмолвные фигуры. Едва различимы лица — два бледных лица — запрокинутое и склоненное.

На скамейке слева — две темные фигуры, два бледных лица, запрокинутое и склоненное.

Бесконечная аллея. Скамьи справа и слева. Слившиеся фигуры. Сплетенные руки. Спекшиеся губы.

На Ирину и Черемныха эти, на скамейках, не обращали никакого внимания. А одна скамейка не обращала внимания на другую скамейку. Они были заняты лишь сами собой. Им ни до кого не было дела. Они были одни на свете.

Ирина и Черемных старались не смотреть по сторонам. В конце концов это нехорошо и стыдно — целоваться на скамейках у всех на виду. Они старались не замечать. Но — краем глаза — замечали, и, по какой-то совсем непонятной причине, хотелось смотреть.

Те, на скамейках, вероятно, нисколько не стыдились. Они были одни на свете. А эти, которые шли по аллее, испытывали неловкость и стыд. Не то чтобы друг перед другом — хуже, — перед этими целующимися парочками. Неловкость перерастала в глухую враждебность, но она уже относилась не к парочкам — хуже, — друг к другу…

Они отчужденно молчали. Потом Ирина высвободила руку из-под руки Черемныха, отделилась от него, ускорила шаг.

Фигуры на скамейках. Лица. Справа и слева.

Они шли мимо скамеек, как сквозь строй.

Промозглый ветер сек спину.

— Тебе холодно? — спросил Черемных, приноравливаясь к ее шагам.

— Нет, — ответила она.

И поежилась от этого воспоминания.

— Тебе холодно?

— Да, — ответила она.

Пестрая варежка проворно юркнула в рукав оленьей куртки Коли Бабушкина.

А нынче-то вовсе не холодно. Воздух клубится влагой, размывая в кисель городские огни. Голенастые березки увешаны мелкой дребеденью сосулек, с них частит капель, капли, падая, пронзают снег, и он весь в дырках, как сито…

Николай настороженно смотрит на Ирину, сидящую рядом с ним на сырой парковой скамье. Почему она все время молчит? Попробуй понять, о чем человек думает, когда молчит.

Ирина, уловив вопрос, коротко и сильно сжимает его руку — там, в рукаве. Но беспокойся, мол. Я хорошо думаю.

Она думает хорошо. Но, как многие женщины, чуть расчетливо.

Мужчина (если он настоящий мужчина) не способен здраво рассчитывать в любви. Он будет прежде всего стремиться завоевать, заполучить свою любовь. Наперекор всему, очертя голову. Он будет после раздумывать — что с ней делать, с этой добытой любовью? Будет позже чесать в затылке…

А женщина (если она и влюблена) умеет задуматься раньше. Прислушаться к себе. Присмотреться к нему. Оценить. Сравнить. Предположить… Даже опрометчивость ее обдуманна.

Ирина думает.

Странно, ее сейчас вовсе не заботит, кем может стать для нее этот ясноглазый юноша. Она сразу почуяла в нем то обыкновенное, что на поверку дороже необычного.

Ей покойно и радостно думать о нем.

Но особую радость — пусть не лишенную самолюбования — доставляет ей другая мысль. Кем она может стать для него? Ведь не секрет, что день ото дня он все больше восхищается ею. С той самой первой и очень забавной встречи в гостинице, у титана, когда он увидел ее и отвернулся, оробев…

— В гостинице титан починили? — спрашивает Ирина.

Николай настороженно смотрит на нее. Попробуй понять, о чем человек думает, когда говорит. Она же знает, что он съехал оттуда.

Ирина думает.

Черемных… Ей поначалу льстила его умудренность. Но как же это все-таки скучно — умудренность… Как досадно, если каждый твой шаг заранее угадан, если все, чем ты можешь одарить, ново лишь для тебя самой… Она взбунтовалась.

Нет, не это. Во всяком случае, не только это.

Она никогда не спрашивала его, был ли он женат. (А он не заговаривал об этом сам.) Она никогда не спрашивала, любил ли он. (А у него хватало такта не навязывать ей таких признаний.)

Но тот телеграфный серийный бланк с незабудочками решил многое.

Черемных в тот вечер отошел к окну, и оттуда поплыли пряди табачного дыма — тонкие и сизые, как седина…

Она убедилась в том, о чем догадывалась раньше: он носит в себе боль. Безразлично какую — ту, которую кто-то причинил ему, или ту, которую он сам причинил кому-то, — боль остается болью, от нее не избавишься. Она всегда поделена меж двоими.

И если ты — даже не зная ничего об этой боли, налегке, беззаботно и счастливо — войдешь в больное сердце, тебе тоже достанется в удел ее частица.

Так зачем же ей эта чужая боль?.. Когда еще вся жизнь впереди. Когда — кто знает? — может явиться и своя боль…

Ирина очень сильно — до боли — стискивает руку Николая, там, в рукаве. Он удивленно смотрит на нее.

Ирина думает.

Когда она еще была студенткой, ее подруга вышла замуж. За крупного архитектора, преподававшего в институте. За человека, который был значительно старше ее. О нет, она не «сделала партию», не «пристроилась» — она горячо полюбила его. Однажды, в минуту особой душевной близости — когда не остается невысказанного, — плача, она призналась Ирине, что боится лишь одного: вероятно, она переживет его…

Но боже, как оживлялась, как расцветала она — эта беззаветно любящая женщина, — когда в профессорском доме появлялись вместе с подругами по курсу дылдистые парни с инфантильными короткими челочками (мода), без галстуков (принципиально) и без денег (беспринципно).

С какой робкой почтительностью встречал и обхаживал этих парней знаменитый архитектор, и с каким ироническим непочтением прощали они ему его присутствие в собственном доме.

Счастливое право ровни. Горькое бесправье неровни. Так будет всегда.

Ирина думает.

Полно. Ни о чем она не думает. Она уже все передумала.

Ей просто очень нравится сидеть здесь — на этой сырой скамейке. В этом нелепом парке с воображаемыми деревьями. Ей очень нравится греть руку в мохнатом рукаве оленьей куртки. Ей очень хочется, чтобы он ее поцеловал. А он не смеет.

Что же касается Коли Бабушкина, то он уже целый час решает — не поцеловать ли ее? Потому что на всех скамейках, которые отсюда видны, целуются напропалую. А он вроде бы не смеет. И даже удивляется своей былой отваге: как он тогда, при первом знакомстве, на лютом морозе, когда они барахтались в снегу, хотел поцеловать ее ради смеха… А теперь не смеет. Или смеет?

— Поздно уже, — говорит Ирина, поднимаясь со скамьи. В голосе ее отчетливо звучит сожаление. — Мне ведь далеко. За реку…

По дороге Ирина думает о маме.

Мама наплакалась заранее — еще до ее отъезда в Джегор. А на вокзале она не плакала, лишь сказала внушительно и строго: «Не делай ошибок». Мама — учительница. «Постараюсь», — ответила Ирина.

Мамины страхи оказались напрасными. Это очень легко — не делать ошибок. Трудно другое: различить, что — ошибка, а что — нет…

Они идут по Меридианной улице. К мосту.

По дороге Коля Бабушкин размышляет. Не осмелиться ли? Не повернуть ли ее сейчас — за плечи, круто, к себе — и поцеловать?

Но в это время они подходят к свежесрубленному дому, в окнах которого полыхает, колышется свет (а все остальные окна на улице темны), из-за стен которого проникает наружу ладное и благостное пение (а вокруг тишина), у дверей которого теснятся люди (а вокруг безлюдье)…

— Что это? — интересуется Ирина.

— Ничего, — хмуро отвечает Николай.

— Нет, погоди. — Она останавливается. — Это церковь? Сегодня пасха…

— А ты откуда знаешь?

— Мне бабка сказала, у которой я живу… Пойдем посмотрим, — предлагает Ирина.

— Тоже невидаль… — Николай спешит пройти мимо.

Проходя мимо, он замечает в толпе десятника Волосатова, который смачно целуется с какой-то бабкой: «Христос воскрес!» Он замечает Волосатиху, которая, вытянув губы трубочкой, целуется с каким-то мужиком: «Воистину воскрес!..» Все подряд целуются.

Коля Бабушкин твердо решает сегодня не целоваться.

Глава тринадцатая

Взрыв. Взрыв. Взрыв.

Первый из этих взрывов Коля Бабушкин услыхал еще во сне. А во сне в нем были как два человека: одному человеку, допустим, снится какая-нибудь чушь, и он, в тревоге, уже готов проснуться, а другой человек его успокаивает, говорит: «Ты спи, спи. Рано еще… Это тебе снится. Просто снится. Взаправду ничего такого нет… Спи давай».

И первый человек спит дальше. И видит дальше свой сон.

Так вот, когда Коля Бабушкин услыхал во сне взрыв, первый человек хотел уже было проснуться, а второй человек ему сказал: «Спи давай… Это тебе снится военный сон. Про войну».

Известно, что самые долгие сны — под утро особенно — на самом деле длятся всего лишь несколько мгновений.

И в эти несколько мгновений — между двумя взрывами — Николай увидел сон.

Будто он лежит на земле, прижавшись к ней щекой, ухом, всем телом — словно стараясь слиться с землей. А земля еще дрожит, гудит от взрыва. Вот сейчас, сейчас опять — засвистит, забалабонит, застигнет, накроет… Почему-то веришь, что в тебя не попадет. То есть не веришь, что может попасть в тебя. Однако же и другие не верили. А попало. Вот сейчас — засвистит…

Но тихо. Совсем тихо.

Николай осторожно приподнял голову, глянул перед собой.

Космы черного дыма плывут наискосок по ветру. Мутно от пыли.

Земля изрыта, истерзана.

Что такое?..

Напротив, в ста шагах — из окопа ли, из воронки, — голова. Каска на голове вроде ночной посудины или же яичной скорлупы с тупого конца. Вот и плечи поднялись над бровкой, на них какие-то немыслимые погончики-шеврончики. Николай сроду не видел эдаких погончиков, эдакой каски…

А вот и руки высунулись. Лег на бровку куцый ствол карабина. Каска приникла к прицелу. В линзе сверкнул солнечный зайчик.

Николай сразу понял, какой это карабин.

«Ну, погоди!..»

Он быстро пригнул голову, выхватил из сумки гранату, на ощупь определив, какая это граната, размахнулся и — вздрогнула земля, кольнуло барабанные перепонки.

Он проснулся.

Еще дребезжало от взрыва оконное стекло. Еще ходил ходуном пол комнаты. А за стенкой, в соседней квартире — было слышно — плакал ребенок. Девочка, Иринкой зовут. Годик ей…

Николай проснулся. И впервые — не во сне, а наяву — те самые два человека все еще были в нем. Один, в тревоге, приподнялся с подушки. А другой сказал: «Спи, спи. Рано еще… Это — неправда. Это не может быть правдой. Раз уж тебе довелось проснуться, считай, что все в порядке и ничего такого нет…»

Взрыв. Дрогнул пол.

Николай метнулся к стене, вонзил вилку репродуктора.

— …два, три, четыре. Раз, два, три, четыре… Не задерживайте дыхание. Кому трудно, переходите на ходьбу… Раз, два…

В окно сочилась нестерпимая утренняя синева.

Взрыв. Тряхнуло раму.

Но Николай уже понял. Удивительно, как он сразу не догадался — проснувшись. Даже странно, что он об этом во сне не догадался, — можно было догадаться прямо во сне и спать дальше.

Ведь он уже не первый раз слыхал, как рвут на реке лед. Весной, в канун ледохода.

Его очень просто рвут. Долбят во льду лунки, закладывают аммонит, поджигают шнур и…

Взрыв. Взрыв. Взрыв.

Николай посмотрел на часы — половина седьмого. Можно бы еще поспать. Да уж ладно… Тем более что сегодня особенный день. Сегодня на Пороги пойдет караван автомашин, груженных керамзитовыми блоками. Как и обещал Черемных: первая партия блоков — туда. Как и было обещано: с музыкой, с флагами. Сегодня — особенный день.

Николай надел ковбойку поярче и пошел на завод.

А по дороге на завод он вспомнил, какой ему сон приснился нынче под утро. Вспомнил — и досадливо поморщился. Приснится же такое культурному человеку!

У керамзитового цеха уже стояла вереница грузовиков. Их капоты и крылья были утыканы флажками, а над кабиной головного плескался и щелкал на ветру кумачовый транспарант: «Привет строителям будущего города!» Кузова осели под тяжестью массивных, четко ограненных, сухо поблескивающих на солнце блоков.

А на трубах оркестра, дожидающегося в сторонке, пока ему прикажут играть, солнце горело так ярко и жгуче, что смотреть было невозможно. Николай засмотрелся все-таки на одну трубу — раззявленную, как сопло реактивного самолета, обвившую трубача, как удав. Он вспомнил, что Ирина посоветовала ему заняться музыкой. Чтобы он на чем-нибудь научился играть. Вот научиться бы на этой. Уж если играть, так играть.

— Здравствуй, тезка.

Николай обернулся.

Из украшенной флажками кабины самосвала смотрел на него водитель. Тот самый. Которого тоже Николаем звать. За которого Коля Бабушкин хлопотал в райисполкоме, а фамилию спросить забыл, и все хлопоты оказались впустую.

— Здравствуй, — обрадовался встрече Николай. — Мне как раз тебя надо спросить об одном: твоя как фамилия?

— Фамилия? — насторожился шофер. — А зачем?

Николай объяснил вкратце.

— А-а… — Скосив глаза, шофер задумчиво повертел в пальцах папиросу. — Ну, спасибо тебе. Только зря ты хлопотал. Теперь уж все это ни к чему…

Зажег. Пустил длинную струю дыма.

— Развелись мы с Нюркой.

— Брось, — не поверил Николай.

— Да вот так. Хоть брось, хоть подними. Теперь я отдельно живу.

— А она?

— Она тоже отдельно. Там, на старой квартире.

Шофер пристально глянул на Колю Бабушкина и, уловив в его глазах другой, невысказанный вопрос, ответил:

— Он тоже съехал… Он как только узнал про все это — сразу съехал с квартиры. Уволился из гаража. И куда-то дальше подался на Север… Его Геннадием звать.

— Выходит…

Шофер, щурясь от едкого дыма, искурил папиросу до мундштука, до самой «Явы» и кинул наземь.

— Выходит какая-то совсем непонятная петрушка, — сказал он глухо. — Может, я зря на них подумал? Может, у них ничего и не было?.. Я из-за всяких этих сомнений с Нюркой развелся, а сейчас у меня, понимаешь, опять начались сомнения — задним числом… Может, у них и не было ничего?

— А ты сходи к ней, к жене, — посоветовал Коля Бабушкин.

— Нет. Не пойду, — покачал головой шофер. — Теперь мне гордость не позволяет. Я, видишь ли, с детства очень гордый. И нервы у меня совсем расшатанные.

Он снова полез за папиросой, но на полпути остановился, спросил:

— Ты на Пороги нынче едешь? А то садись, вместе поедем. Как тогда.

— Нет, — ответил Коля Бабушкин, — я сегодня еще не могу ехать. У меня тут, в Джегоре, есть один нерешенный вопрос.

— Ну, тогда будь здоров.

— Постараюсь, — сказал Коля Бабушкин.

Почему-то в торжественный этот день все подряд стали интересоваться, когда же он, Коля Бабушкин, намерен возвращаться на Пороги.

Шел навстречу вдоль каравана груженых машин Василий Кириллович Черемных. Шел, как генерал вдоль строя, — широким победным шагом, на груди ордена, подбородок вправо. Только что руку не держал у козырька. И музыка покамест не играла.

Увидев Николая, он чуть сбавил размашистый шаг, подошел к нему и тут уж совсем по-штатски тряхнул за плечо, сказал:

— Поздравляю тебя, Николай.

Ну, Коля Бабушкин тоже не стал выгибать колесом грудь и орать: служу, дескать…

— Тебя тоже, — по-штатски ответил он.

Черемных улыбнулся, взлохматил пятерней свои черные с проседью кудри и, помявшись чуть, задал вопрос:

— Ты когда собираешься ехать на Пороги? Сегодня?

Просто удивительно, до чего вдруг всех стало интересовать, когда же он — Коля Бабушкин — уедет отсюда, из Джегора?

Вот когда надо было оборудовать на заводе новый цех, когда понадобилось сколотить монтажную бригаду, когда потребовалось день и ночь работать на ударной стройке, тогда никто не спрашивал, надолго ли он, Николай Бабушкин, прибыл в Джегор и есть ли у него желание околачиваться тут три с половиной месяца. Ему сказали: надо остаться. И он остался. А теперь — еще не успел уйти на Пороги первый караван — все вдруг начали допытываться: когда, мол, ты уедешь отсюдова?

— Я сегодня не поеду на Пороги, — сказал Николай. — И завтра тоже не поеду. У меня, Василий Кириллович, есть в запасе три неиспользованных выходных дня. Работала бригада, помните?.. Так вот эти неиспользованные дни я хочу использовать здесь, в Джегоре. Не возражаете?

Черемных отвернулся, посмотрел на готовые в путь, украшенные флажками грузовики.

— У тебя тут… личное дело?

(А стоит ли, товарищи, тянуть резину?)

— Мое личное дело находится в отделе кадров разведочного треста, — твердо сказал Коля Бабушкин. — А здесь, в Джегоре, у меня девушка, которую я люблю. Если хотите, я могу назвать ее по имени…

— Не надо, — быстро ответил Черемных. Нахмурясь озабоченно, он потащил из кармана цепочку часов.

— Опаздывает начальство.

— Начальство задерживается…

— Вот именно.

И как раз в этот самый момент в распахнутые заводские ворота, швыряясь грязью, на полном ходу влетел райисполкомовский «козлик». Из «козлика» выскочил Каюров.

Николай и Черемных направились было к нему.

Но Каюров, необычно взволнованный, стремительный, деятельный, уже подбежал к головной машине и, махая рукой в сторону ворот, что-то кричал шоферу.

Взвыл мотор ЯАЗа, клубы синего дыма выметнулись из-под колес, машина рванулась с места. За ней другая, третья… Каюров бежал вдоль колонны.

«Мост…» — коснулось слуха. Николай, не раздумывая, шагнул на проезжающую мимо подножку.

Позади — опамятовавшись, не в лад — грянул оркестр.

Никудышная речка Чуть. В сухое лето ее дно выступает наружу, бесстыдно оголяется, и на глинистом глянце отпечатываются следы трясогузочьих лапок. Осенью, в пору дождей, уровень воды в Чути повышается — чуть. А зимой она промерзает до самого дна.

Но весной…

Бывает человек — тише воды, ниже травы. Незаметный, робкий. Но то чтобы слово сказать поперек — вообще слова не скажет. Если все вокруг смеются, он лишь улыбается. Если все вокруг возмущаются, он лишь глаза потупляет. Не человек, а улитка, и то безрогая… Но однажды, при какой-нибудь коллективной вылазке за город, человек этот выпьет рюмку водки, хватит другую — и тут уж он так себя покажет, такой проявит характер, такую заведет карусель, что только держись. Никто глазам своим не верит — полно, да он ли это?..

У речки Чуть был подобный характер.

Когда Николай, весь забрызганный грязью, спрыгнул с подножки грузовика у моста, он своим глазам не поверил.

Еще не прошел лед. Угластые серые льдины — как выстреленные — неслись по реке, догоняли, врезались, вламывались, громоздились, лезли, старались утопить одна другую… Это было похоже на битву, в которой противники не идут друг на друга — лоб в лоб, — а насмерть бьются, катясь лавиной в одну и ту же сторону. Как будто цель этой битвы заключается лишь в том, чтобы, опередив других, достигнуть устья и вырваться на печорский простор… Скорей, скорей! Бей, круши все подряд! Пробиться — или пусть никто не пробьется…

Но страшнее льдин была сама Чуть.

За полчаса вода поднялась на три метра. Река вздулась, вспухла. Рыжая, мутная, шальная, кипящая, верченая вода шла на берега взахлест. Уже неслись по течению бездомные лодки, смытые заборы, сорванные боны сплавной запани…

Теперь, как видно, Чуть решила расправиться с мостом. Она навалилась грудью, пытаясь с разбегу его опрокинуть. Но сила воды ускользала меж свай, ей не хватало собранности, и с ходу сломить мост реке не удалось.

Тогда она метнулась вбок, к предмостью. Она попробовала плечом поддеть край моста, поднять, оторвать от берега и кинуть на стрежень. Закряхтели, сопротивляясь, опоры. Кряхтенье сменилось натужным скрипом. Стоном… Мост кренился, дрожал. Но пока он стоял, судорожно вцепившись в берег, вода не могла совладать с ним.

Будто убедившись в этом, Чуть принялась подкапывать берег. Глыбы земли отваливались, сползали, катились кубарем и рушились в быстрину. Обнажились сырые, трещиноватые, дряхлые бревна…

Среди людей, толпившихся у моста и наблюдавших за этим разбоем, пестрели красные околыши. Вся джегорская милиция явилась сюда — при свистках и наганах.

Но что могла поделать милиция с одичавшей разгульной рекой?

— Как председатель паводковой комиссии, я приказываю… — услыхал Николай голос Каюрова.

Каюров и Черемных стояли друг против друга, лицом к лицу. Лицо Черемных потемнело. Губы сжаты. Недобро подергивался подбородок.

Однако лицо Каюрова в данный момент было еще решительней, еще тверже. Скулы напряжены. Ноздри круглы. Козырек надвинут на глаза. В данный момент он не был похож на того размякшего, расплывшегося в кресле, как тесто в квашне. Даже когда он гневался, сидя в том кресле, гнев его напоминал пыхтенье перебродившего тоста… Но в данный момент — в эту минуту опасности — он весь отвердел, подобрался. Будто затянул ремень до первой дырки. До той начальной дырки, после которой — год за годом, дырка за дыркой — отпускал…

В данный момент он внушал уважение.

Но когда головной самосвал колонны — с кумачовым транспарантом над кабиной: «Привет строителям будущего города!» развернувшись, скрежеща тормозами, стал задом съезжать к реке, когда его кузов начал медленно опрокидываться, когда новехонький керамзитовый блок, тронувшись с места, заскользил по железу, когда он рухнул, взметнув пенистый столб воды…

Коля Бабушкин почувствовал, как что-то надорвалось в его душе.

Мост выстоял.

Такого половодья не помнили старожилы Джегора. Впрочем, старожилами Джегора считались люди, поселившиеся здесь три года назад. А до этого здесь никто не жил. И какие тут прежде бывали половодья, никто не знал. Может, и хуже бывало. Но джегорские старожилы не помнили такого половодья.

Сперва, насытясь окрестными снегами, вышла из себя Чуть. Потом разлилась Печора. Она затопила курьи и старицы, отодвинула устье Чути и вплотную подошла к городу.

К исходу дня Заречье оказалось в воде. Правда, в больших домах, выстроенных недавно на том берегу, залило лишь первые этажи, и жильцы просто поднялись по лестнице этажом выше — они даже ног не замочили, Но от маленьких частных домов на поверхности остались лишь крыши да трубы, и возле тех труб, пригорюнясь, сидели с узлами хозяева…

По улицам Заречья сновали катера и лодки. Они причаливали к крышам, оттуда снимали людей, собак и кошек, грузили барахло и перевозили на этот берег. На этом берегу их встречали члены паводковой комиссии. Они выдавали ордера на временное вселение.

Катеров и лодок было мало, а людей в Заречье жило много. Эвакуация затянулась до самой ночи. Но уже наступили белые ночи. Было светло. Чистое, сиреневое небо простиралось до самого горизонта. И до самого горизонта оно отражалось в зеркале разлива.

Уже за полночь в одной из лодок Николай увидел Ирину.

Она сошла на берег. Поставила в глинистую жижу чемодан. С ее руки понуро свисала белая шубка. Только-то и успела захватить, что чемодан да шубку. А может быть, у нее ничего другого и не было. Всё тут.

Лицо Ирины, — когда Николай подошел, — казалось очень бледным, ни кровинки.

В сумеречном свете этой ночи все лица казались бледными: не было теней, которые вместе со светом лепят лицо — вот нос, вот лоб, а вот на щеке ямка; сейчас тени пропали, остался лишь смутный свет, и в этом свете маячили бледные плоские лица.

Но лицо Ирины было особенно бледно — ни кровинки. Должно быть, натерпелась там, на крыше сидя. А кругом вода…

Коля Бабушкин всегда удивлялся, какой разной она бывает. Всякий раз он как будто впервые видел ее. И сейчас он видел ее как будто впервые — такую. Притихшую. Сомлевшую от усталости. Большеглазую от испуга.

Он, ни слова не говоря, подхватил чемодан и двинулся вверх по крутому съезду. Он сообразил, что говорить ничего не нужно. Что если он станет говорить и уговаривать, то она наверняка откажется.

Он правильно сообразил. Заговори только он об этом — она бы отказалась. Наотрез. Но он не стал заговаривать. Он просто подхватил чемодан и двинулся в гору. И ей ничего другого не оставалось, как следовать за ним. Ведь отказываться от того, что не предложено, возражать против того, что не сказано, — глупо. А спросить: «Куда ты меня ведешь?» — не позволяло достоинство.

Обычно она шла впереди. У нее была такая привычка — забегать вперед. Даже когда идешь с ней под руку, невозможно приноровиться к ее шагам — она учащает шаг и все равно оказывается впереди. А отпустить руку — она, сама того не замечая, убежит вперед за версту и даже не оглянется — где ты есть и есть ли ты вообще…

А сейчас она плелась сзади. То ли ноги устали, то ли ноша тяжела: повисшая на руке шубка. Стороной обходила лужи. Спотыкалась на ровном мосте. Коля Бабушкин часто останавливался и ждал, пока она догонит.

На улице было совсем светло. Как днем. Матово белели незажженные фонари. Непроницаемо поблескивали окна домов. Если бы сейчас по улице ехали машины, шли люди, носилась детвора, если бы слышен был тот нестихающий городской шум, который настолько привычен, что его не замечаешь, то и нельзя было бы различить — день или ночь.

Но машины не ездили. На всем пути им не повстречался ни один прохожий. Непривычная тишина поражала слух.

Тем оглушительней в этой пустынной тишине звучали шаги, размашистые, четкие, уверенные и — поодаль — мелкие, сбивчивые, цокающие…

Ночь. Белая ночь.

Он осторожно (чтобы соседей не тревожить) отпер дверь, пропустил Ирину, вошел сам.

Два дня назад Коля Бабушкин собственноручно побелил квартиру — она засияла прохладной белизной. Основательно выскреб пол. Мокрой тряпкой надраил мебель. Навел такую чистоту, что сам не без страха переступал порог. Загляденье.

И теперь огорчился, заметив, что все его труды остались без внимания. Ирина рассеянным взглядом окинула стены кухни. Молча прошла к столу, села. Растопырив пальцы, подперла, заслонила с боков лицо — будто ей смотреть неохота на эту чужую квартиру, куда она и идти-то не хотела, да нужда заставила: куда же ей деться?.. Ужас до чего плохая квартира. Известкой воняет. А картина-то, картина за дверью — с русалкой, — кошмар…

Так она, вероятно, думала, заслонив лицо.

А может быть, она и не думала так. Может быть, она и лица не заслоняла. Просто подперла голову, тяжелую от усталости, от дремы. Еще бы, натерпелась там, бедняжка, на крыше сидя. А кругом вода… Наверное, она и не ела ничего со вчерашнего утра. Ведь заречный магазин тоже залило. Что ли вплавь до него добираться — купить еды?.. Вот она и сидела на крыше голодная почти целые сутки…

Николай отвернул газовый кран, поджег горелку — ухнуло синее пламя. Поставил на огонь сковородку. Откупорил банку консервов «Макароны с мясом». Очень хорошие консервы. Там вперемешку макароны и мясо. Добавить ложку масла, согреть — и такая вкусная вещь получается! А главное, вся эта кухня занимает минуты три, не больше.

Николай подхватил сковородку с жаревом, поставил перед ней. Приложил чистую вилку, нарезал хлеба.

Она не шелохнулась. Не отняла рук от головы, только слегка поморщилась от дыма, пышущего со сковородки. Дескать, что — пожалел масла? Вон как пригорело… И вообще, разве это еда — макароны с мясом, да еще консервированные? Тем более если консервы несвежие — они, наверное, год в магазине пролежали, никто на них и не смотрел, пока один дурак не выискался… А хлеб зачем принес? Какой же это разумный человек станет макароны с хлебом есть, муку с мукой?..

Так она, вероятно, думала.

А может быть, она и не думала так. Потому что, когда Николай прошел в комнату, он услыхал через стенку бодрое звяканье вилки и ерзанье сковородки.

Здесь, в комнате, стояла кровать с шишаками. Высился шкаф. Николай разобрал постель, раскидал пуховики и подушки — застелил начисто. Для нее.

Он ведь никогда не спал на этой огромной кровати с шишаками. Чересчур мягко — проспишь работу, чересчур просторно — заблудишься. Он, как всегда, на кухне спал, на раскладушке. Он и сегодня решил там лечь. Ему не привыкать стать. Ему не привыкать спать на раскладушке. А эту огромную кровать он застелил для нее.

Нужно позвать. Пора ложиться. Время позднее.

Николай вернулся на кухню.

Она уже поднялась из-за стола. Она теперь стояла у окна, и лицо ее было так близко к стеклу, что Николай заметил, как нежно мутнеет и тотчас проясняется стекло. Она безотрывно и пристально смотрела в окно, как будто там, за окном, было что-то интересное.

А за окном ничего интересного не было. Все та же пустынная улица. Но сейчас она казалась еще пустынней, потому что взошло солнце. Оно очень рано восходит в эту майскую пору — посреди ночи. Оно и заходит-то всего на час-полтора. И снова появляется — умытое, румяное. Как будто для этого только и заходило — умыться. Оно, разбежавшись, взмывает в синеву, брызжет золотом, пышет жаром: «Что же вы спите, добрые люди? Вставайте! Я уже встало…»

Значит, именно солнце заставило Ирину подняться, подойти к окну. Должно быть, увидев залитую солнцем улицу, она очнулась от дремы, превозмогла усталость.

И решила, что сейчас же уйдет отсюда. Вещи оставит, а сама — налегке — выйдет на улицу и, жмурясь от солнца, ежась от утренней свежести, зашагает по улице куда глаза глядят. И будет идти час, два, три, четыре, пока не проснется город, пока не прошелестит шинами первый автобус, пока у пивного ларька не соберутся хмурые пьяницы, пока сторожа не отопрут школьные двери, пока веселой стайкой не пробегут обремененные сумками почтальонши, пока не наступит время идти на работу…

Ирина сладко зевнула — стекло помутилось.

Николай подошел, коснулся рукой ее плеча, покатого и плавкого, теплого, дрогнувшего, затрепетавшего в ознобе.

Она обернулась внезапно, гибко, отчаянно — и прильнула к нему. Николай ощутил, как круглы и упруги ее маленькие груди. Увидел шелковистые темные струйки волос, сбегающие к шее.

— Аринка…

Она замерла. Потом откинула голову.

Удивленно подняты брови, недоверчиво — будто ослышавшись — смотрят глаза.

— Меня еще никто…

Он быстро наклонился, губами зажал ее губы. Как запечатал. Чтобы она ничего не говорила. Чтобы она не врала.

А она не соврала.

Глава четырнадцатая

Павел Казимирович Крыжевский умирал.

Отчего умирал? От старости. Правда, врачи теперь говорят, что человек не должен умирать от старости, что старость — понятие растяжимое, Что некоторые люди, которые дышат горным воздухом и едят простоквашу, доживают до ста пятидесяти лет и чувствуют себя прекрасно, даже работают в колхозе. А Павел Казимирович Крыжевский прожил лишь половину указанного срока — какая же это старость?

Ну, так он не от старости умирал. Просто сосуды подточил склероз, сердце стало проявлять недостаточность, почечный камень проник в мочеточник, и это причиняло самые тяжелые муки до тех пор, пока в желудке не появились боли еще мучительней; последний диагноз врачи довели до сведения бюро райкома партии…

К больному прикрепили медсестру, и он лежал дома. Каждый день его навещали — группами и в одиночку, — чтобы он не скучал, приносили яблоки, апельсины, шоколад.

Как раз в тот момент, когда Николай явился проведать Павла Казимировича, оттуда, из квартиры, высыпала гурьба школяров — они приходили поздравить Крыжевского с избранием его почетным пионером Джегора.

Павел Казимирович лежал на белоснежной простыне, укрытый одеялом в белоснежном пододеяльнике, запрокинув голову на белоснежную подушку. Волосы его были белы как снег, лицо бело как снег, даже губы белы. И тем яростней, жарче пылал пионерский галстук, повязанный вокруг его шеи, — школяры повязали.

У постели умирающего сидел Даниил Артемьевич Лызлов, первый секретарь райкома. Увидев Николая, он, не говоря ни слова, кивнул на свободный стул.

А Павел Казимирович даже не шевельнулся. Веки его были плотно смежены. Впалая грудь бездыханна… Спит? Или сознание потерял от боли?

Или — испугался Николай — он мертв уже, только что умер?

Нет, он жив. И в сознании. И не спит.

Коля Бабушкин понял это, взглянув на руку. Рука Крыжевского, выпростанная из-под одеяла, лежала на руке Даниила Артемьевича. И не просто лежала. Она — обескровленная, немощная, покойницкая рука — цепко обхватила кисть Лызлова, стиснула, сжала. Напряглись узловатые вены… Это можно было истолковать как просьбу: «Ты, пожалуйста, не уходи, Даниил Артемьевич. Посиди еще… Я знаю, что у тебя дел невпроворот, что дела не ждут… Но ты все-таки посиди… Недолго… Уже недолго…»

Лызлов, однако, и вида не подавал, что торопится, что его ждут дела. Не отнимал руки.

И тогда Колю Бабушкина осенила догадка. Ему вдруг открылся иной — суровый и горестный — смысл этого рукопожатия.

На днях Николай зашел в библиотеку и попросил какую-нибудь книжку про бога. Библиотекарша ему сказала, что про бога ничего нет, а есть против бога. Николай ответил, что ему и нужно против. Она ему дала толстую книгу «Конфуцианство и буддизм». Николай эту книгу читал целую неделю и, дочитав, обнаружил, что книга эта совсем не про того бога. Эта книга была про китайского бога. Николай хотел уже поругаться с библиотекаршей — столько времени потерял зря, — но в самом конце книги нашел такое указание: хотя боги бывают и разные, но у них одна общая хитрость — все они сулят людям загробную жизнь. А поскольку умирать никому неохота, то некоторые несознательные люди клюют на эту приманку и становятся верующими. На этом и держится любая религии. С этого попы и живут.

И Коле Бабушкину вдруг открылся невысказанный смысл происходящего здесь.

Крыжевский, конечно же, знал, что умирает. Что наступает конец.

Если бы он верил в бога, верил, что есть другая — загробная — жизнь, то он бы сейчас рассуждал так: «Вот и все. Пришла минута прощаться… Я ухожу. Еще неизвестно, куда и как там будет — лучше или хуже. Ведь оттуда никто не возвращался обратно, никто не делился впечатлениями. Это — самая тайная тайна для людей… Ну да ладно, посмотрим. Главное, там что-то есть… Прощайте, друзья. Я ухожу, а вы остаетесь. Может быть, мы никогда больше не встретимся. А может быть, и встретимся — там. Мне хочется верить в это. Легче умирать, когда веришь…»

Но Крыжевский не верил. Он был убежденным коммунистом-безбожником и не мог так рассуждать. Ему приходилось рассуждать иначе: «Вот и всё, товарищи. Пришла минута прощаться… Вы уходите вдогонку времени, опережая время. Вы идете в ту новую жизнь, ради которой жил и я, и все мы твердо знаем, что эта грядущая жизнь будет лучше прежней. Если даже и вам не суждено застать эту новую жизнь на земле, то все равно — вы идете к ней, вы в пути!.. Я шел вместе с вами, но через несколько шагов, через несколько минут, я упаду и мне уже не подняться, я отстану и мне уже не догнать вас — никогда. Вы уходите, а я остаюсь… Прощайте, друзья!»

И, взглянув на эти обескровленные немощные пальцы, судорожно обхватившие руку Лызлова, Николай подумал, что безбожнику-коммунисту умирать труднее, и горше, и обидней, чем верующему человеку.

Тем большее уважение почувствовал сейчас Николай к безбожникам-коммунистам, которые знают, на что идут. Идут, однако. Уважение к Павлу Казимировичу Крыжевскому. К Даниилу Артемьевичу Лызлову. И к себе.

— Как там у вас дела с керамзитовыми блоками? — вдруг спросил Лызлов.

Николай опешил от неожиданности. Он сперва и не расслышал этого вопроса, хотя в могильной тишине, застывшей в комнате, вопрос прозвучал громко и внятно. Он как-то не сразу сообразил, что вопрос обращен к нему. Что секретарь райкома спрашивает у него насчет керамзитовых блоков. И что этот вопрос вообще мог быть задан здесь — у постели умирающего.

Но вопрос все-таки задан. И Лызлов смотрит на Николая, выжидающе посверкивая очками.

— Так ведь мы их… в реку покидали, — шепотом ответил Николай.

— Слыхал, — по-прежнему громко сказал Даниил Артемьевич. — Что же, вы их и дальше будете в реку кидать?

Вот те, бабушка, и Юрьев день… Выходит, что это он, Бабушкин, велел утопить первую партию керамзитовых блоков в одичавшей Чути.

— Мне вчера звонил с Порогов прораб Лютоев. Интересовался блоками… И о тебе спрашивал.

— Спрашивал? — обрадовался Николай.

Но обрадовался он вполголоса, тихо. Не мог же он прыгать от радости тут, у постели умирающего человека… И вообще Николай до сих пор не мог понять, как это Лызлов набрался духа заговорить на такую тему у постели умирающего — о керамзитовых блоках, хотя эти блоки, безусловно, очень важное и перспективное дело.

— Сейчас машинам на Пороги не пробиться, — шепотом объяснил он Лызлову. — Дорога раскисла… Мы по реке отправим блоки. Как только лед пройдет — нагрузим полную баржу и отправим. Я этим рейсом тоже уеду на Пороги…

Коля Бабушкин покосился вбок — и вздрогнул.

Павел Казимирович Крыжевский по-прежнему лежал неподвижно. И впалая грудь его по-прежнему казалась бездыханной… Но веки чуть приоткрылись, и меж век смутно голубели глаза — живые, слушающие глаза…

Должно быть, разговор привлек его внимание, остановил ускользающую память. Должно быть, этот разговор заставил его забыть на минуту о боли. Заставил забыть о той летящей навстречу черте, за которой они — Лызлов и Бабушкин — пойдут дальше, беседуя о керамзитовых блоках, а он останется…

И должно быть, неспроста — догадался Коля Бабушкин — затеял Даниил Артемьевич этот неуместный разговор.

В углу тонко хрустнуло стекло. Пышная медсестра в косынке коробом направилась к постели, держа в одной руке ватный тампон, а в другой — шприц, иглой вверх. По пути она мельком, но выразительно глянула на Николая: дескать, не пора ли вам, молодой человек, сматываться. Тут не театр…

У подъезда Коля Бабушкин присел на скамью. Он вмиг опьянел от сырого запаха весны, с ходу бьющего в ноздри.

Во дворе было шумно. Школяры играли в футбол — вероятно, те самые школяры, которые приходили к Крыжевскому повязывать ему красный галстук. А может быть, и другие. Они побросали в грязь свои портфели (между портфелями азартно прыгают вратари) и, горланя, носились за мячом — раздутой резиновой камерой без покрышки, с торчащей пипкой.

Да, молодежь нынче пошла. Тут, рядом, человек умирает, а они вон чем занялись… Небось на Пушкина кивают: мол, пусть у гробового входа младая будет жизнь играть… Так не в футбол же!

И добро бы еще играть умели. А то сшиблись в кучу — мяча не видно. Ни пасовки, ни… Куда бьешь, мазила?.. Тьфу, смотреть тошно.

Коля Бабушкин перестал смотреть, скрестил на коленях руки, опустил голову — тотчас солнечный луч припек макушку.

Под скамьей, у столбца, в тени притаилась горка ноздреватого, жемчужной голубизны снега. А из-под снега — прямо из-под его слезливой кромки — торчали зеленые перья травы.

Николай нагнулся, ближе разглядел эту траву, стараясь определить, то ли это прошлогодняя трава, то ли это новая трава. Надо полагать, что прошлогодняя, — новой откуда взяться в эту пору? А впрочем, солнце несколько дней уже печет — могла и новая проклюнуться.

Коля Бабушкин родился в деревне, и для него все растущее на земле не представляло диковины. Одного лишь он не мог понять, сколько ни старался.

Вот, скажем, пришла весна. И на крутом пригорке, что против солнца, быстро стаял снег. Он еще и стаять не успел, а пригорок сплошь зелен. Ясно: это — прошлогодняя трава, которая зимовала под снегом.

Хорошо. Приходишь завтра — пригорок зелен. Послезавтра — зелен. На третий день — зелен. Но вглядишься — а трава уже не та, что была. Прошлогодней травы нет и в помине. Растет молодая и свежая трава. Когда она успела пробиться? Когда она успела сравняться с прежней и ростом и цветом? И куда подевалась та трава, которая еще третьего дня была на месте?..

А пригорок всё зелен. Чудеса.

Глава пятнадцатая

— Товарищи! Сегодня у нас большой и радостный день. Дружными усилиями коллектива завоеван успех, значение которого трудно переоценить. В кратчайший срок оборудован и сдан в эксплуатацию цех керамзитовых блоков. Это хороший подарок…

Федор Матвеевич Каюров читал свою речь по бумажке. Он, должно быть, сберег эту бумажку с того дня, когда первую партию блоков собирались отправлять на Пороги. Но тогда эти блоки собирались отправлять на машинах, а нынче их отправляют на барже. Вся и разница.

Тот же самый оркестр сейчас дожидался в сторонке, пока ему прикажут играть, то же самое солнце жгуче горело на трубах, и Федор Матвеевич Каюров читал по бумажке ту же самую речь, которую намеревался произнести тогда, а не довелось.

У грузового причала на зыбкой волне колыхалась самоходная баржа «Нельма» с кумачовым транспарантом на борту: «Привет…»

— …строителям наших молодых городов, — продолжал Федор Матвеевич Каюров. — Смелая новаторская мысль рабочих, инженеров и техников Джегорского кирпичного завода…

Николай слушал речь и дивился. Попробуй поверь, что именно этот человек — Каюров — четыре месяца назад на заседании исполкома кричал: «Вы нам сказки не рассказывайте! Слыхали мы эти сказки… Мы не можем поощрять всякие фантазии…»

Было это или не было?

Коля Бабушкин даже ущипнул себя — на всякий случай, для проверки.

Было.

Неужели Федор Матвеевич этот случай запамятовал? Может быть, в сумятице дел, среди всех служебных треволнений, он просто-напросто позабыл об этом случае?

Или, может быть, эту сегодняшнюю речь он не сам составлял? Скажем, недосуг ему было, и он поручил составить речь своему заместителю. А теперь читает и думает: «Мать честна, накрутил же ты, братец… Поскромней надо было, помягче… Да уж ладно, на ходу не исправишь».

И читает как есть.

Хорошо. Допустим, Каюров про этот случай забыл. Или речь ему составлял заместитель.

Но Черемных ведь забыть не мог? Ему тогда солоно досталось — на заседании райисполкома. Чуть с работы не сняли. Он-то должен помнить…

Николай покосился — Василий Кириллович Черемных стоял с ним рядом. Стоял и слушал. Лицо его было просветленным, растроганным и чуть смущенным, каким бывает лицо человека, когда его хвалят при всем народе. Но вот по лицу скользнула тень, обозначились желваки, посуровел рот — сейчас он спросит…

Нет, не спросил.

Николай оглянулся.

Лица. Слушающие лица. Чуть удивленные лица людей, которые сделали свое невеликое дело и даже не подозревали, что об этом можно говорить так пышно и складно…

Вот сейчас кто-нибудь перебьет оратора: «Товарищ Каюров, а как лично вы помогали заводу налаживать производство керамзита?..»

Николай нетерпеливо оглядывался.

(А почему ты оглядываешься, Коля Бабушкин? Почему ты оглядываешься на других?

Почему ты — депутат райсовета — не выступил на очередной сессии и не сказал с трибуны: «Товарищи депутаты! По моему глубокому убеждению, наш председатель райисполкома Федор Матвеевич Каюров — консерватор, бюрократ и вообще… Мне кажется, товарищи депутаты, что его давно пора турнуть из председательского кресла. Давно пора. И я вношу такое предложение…»

Но ты, Коля Бабушкин, не выступал на очередной сессии. Ты там только сидел. И ушами хлопал.

А тебя не затем выбирали в депутаты, чтобы ты хлопал ушами. Понял? Не затем, чтобы ты на других оглядывался… Зеленый ты еще государственный деятель, Николай Бабушкин!)

Услышав все эти обидные слова, которых ему никто не сказал, Николай покраснел и насупился.

Но тут его слуха коснулись другие слова:

— …мы с гордостью называем имена тех, кто своим самоотверженным трудом обеспечил решение задачи: бригадира Николая Бабушкина, монтажника Черномора Агеева…

(А может быть, Федор Матвеевич Каюров уже осознал, что он консерватор, бюрократ и вообще… Осознал — и решил исправиться. Пока его не турнули из председательского кресла. Что ж, пусть исправляется, нельзя отнимать у человека такую возможность…

И стоит ли сегодня — в такой торжественный день — задавать оратору каверзные вопросы, портить всем настроение?)

Николай ткнул локтем Черномора Агеева, стоящего рядом с ним. Заметил, дескать? Про тебя сказано. Гордись. Не тем гордись, что тебя в речи назвали, а тем гордись, что тебя назвали монтажником. Такое звание не каждому дано.

— Ты куда теперь? — вполголоса спросил Николай.

— Не знаю… Мне бы на какую-нибудь временную работу устроиться. Как эта была.

— А почему на заводе не остаешься?

— Они велят договор заключать. На три года. А я вызова жду, теперь уж — со дня на день…

Николай не стал дальше расспрашивать. Он ведь знал, какого вызова ждет этот парень. Совсем молодой еще парень, который три месяца назад был круглым сиротой, а теперь стал монтажником. Хороший парень, старательный… Только зря он так крепко надеется, что его обязательно со дня на день вызовут телеграммой и пошлют на Луну. Это ведь не в Хабаровск лететь: купил билет — и лети. Это дальше Хабаровска. И надо полагать, что туда, на Луну, не всех подряд посылают, а с разбором. Не всякого, кто заявление настрочит. Эдак всякий настрочит заявление — и садись в ракету. Может, туда вообще не по заявлениям посылают…

Николай так прямо и сказал Черномору Агееву:

— Может, туда не по заявлениям посылают?

В ответ на это Черномор Агеев снисходительно усмехнулся, расстегнул нагрудный карман, достал из кармана тощий бумажник, из бумажника вынул комсомольский билет в серой корочке… Коля Бабушкин подумал, что он ему сейчас опять свою справку будет показывать. Но Черномор Агеев вместо справки развернул газетную вырезку — портрет…

Курносый парень. Брови скобочками книзу. Губы скобочками кверху.

Всем знакомый парень. Юра Гагарин. Юрий Гагарин. Юрий Алексеевич Гагарин. Первый космонавт Земли.

— Он тоже по заявлению, — сказал Черномор Агеев, пряча бумажник и карман.

Что верно, то верно. Николай еще раз — искоса, оценивающе — посмотрел на Черномора. Ростом невысок, худощав, жилист. И тоже курнос… Вот поди уследи за такими курносыми! Сегодня он тут рядом стоит, и ты его локтем в бок пихаешь. А завтра — глядишь — топает по красной ковровой дорожке через Внуковский аэродром…

— Выпуск керамзитовых блоков, — продолжал между тем Каюров, — позволит нам внедрить индустриальные методы строительства, освоить передовую технологию…

— …если говорить откровенно…

— Можете говорить откровенно…

Николай прислушался. Рядом с ним стоял Черемных. А рядом с Черемныхом стояла Ирина. Это они — шепотом, чтобы не мешать оратору, — переговаривались между собой.

— Если говорить откровенно, — слышался шепот Ирины, — то ваши керамзитовые блоки тоже устарели. Нужны новые материалы: стеклокералит, пенопласт…

Ну, эта никому не даст покоя.

Николай вспомнил, как тогда, зимой, на заседании исполкома, она дралась за проект Черемныха, за керамзитовые блоки — отчаянно дралась. И вот, пожалуйста, еще не успели первую партию блоков проводить с музыкой, а она уже недовольна. «Устарели». Подавай ей пенопласт.

И нет никакой надежды, что, заполучив пенопласт, она уймется.

— Поймите наконец, что стены здания не должны иметь несущей функции! — слышался воинственный шепот. — Только — ограждающую функцию…

Не уймется.

Николай украдкой взглянул на Черемныха. Лицо его в профиль — неподвижное, суровое — было как вычеканенное. Как на памятной медали.

Загремели аплодисменты. Медно рявкнули трубы.

Каюров, улыбаясь, спустился с трибуны. Он подошел к Черномору Агееву, похлопал его по плечу. Подошел к Николаю, крепко его обнял. Подошел к Черемныху, троекратно с ним облобызался.

Так он дошел до Ирины Ильиной. Замялся, не зная, как с ней поступить: то ли по плечу похлопать, то ли обнять, то ли облобызаться на радостях…

— Федор Матвеевич, вы подписали письмо? — спросила Ирина.

— Какое письмо?

— Относительно денег на строительство моста.

— А-а, насчет моста… Нет, Ирина Петровна. Есть дела неотложней. Нам сейчас озеленяться надо. Это, кстати, и ваша забота — озеленяться…

(«Турнём», — окончательно решил Коля Бабушкин.)

Каюров перевел внимательный взгляд с Ирины на Николая. С Николая опять на Ирину. Сказал ей со значением:

— Вы уж там не задерживайтесь, на Порогах…

И лукаво подмигнул Черемныху.

До свиданья, город Джегор!

Вот и убраны сходни. Вскипела вода за кормой. «Ду-ду-ду», — просигналила «Нельма», выходя на фарватер. «Бу-бу-бу», — дальним эхом отозвался оркестр.

И не так чтобы очень долго мимо правого берега скользили дома, заводские цехи, эстакады, заборы, бензобаки… Невелик еще город.

Вот и крайняя улица. Да и улицы-то нет никакой — пустырь. Но над пустырем вознеслись башенные краны, во все стороны света нацелив свои стрелы. И у самой земли, у нулевых отметок, у котлованов и фундаментов — было видно — копошатся люди.

Коля Бабушкин знал, что у этой улицы уже есть название. У этой еще не родившейся улицы даже успели сменить название. Павел Казимирович Крыжевский предлагал назвать ее улицей Юности. И поначалу с ним согласились. Но потом эту улицу переименовали.

Ее назвали улицей Павла Крыжевского. В тот день, когда Крыжевский умер.

А за крайней улицей потянулись совхозные зеленя. Они незаметно перешли в молодой ельник. Ельник рос и рос, становился все выше, все гуще, все разлапистей. Дремучая заросль ярусами взгромоздилась над рекой, подошла к воде — и до самых Порогов, за четыре часа пути, ни брешью, ни просекой не прорывалась стена тайги.

Печора выгибала излучину за излучиной, петляла и кружила, будто она заблудилось в этой тайге. Будто ей уже все равно, куда течь — на север, к холодному океану, или на юг, родниться с Волгой, — лишь бы выбраться из этой глухомани, из этой лесной теснотищи на вольный простор. Но речные изгибы были так широки и плавны, что нельзя было заметить, когда она течет впрямь, а когда вспять. Казалось, что не река, а ветер все время меняет направление: то он добрым шелоником дует по течению, лижет гладь воды, то задиристой моряной ломится против течения и тащит волну обратно, ухватив за вихор…

Небо. Река. Тайга.

И лохматая девчонка в брезентовом плаще с чужого плеча стоит на носу самоходки, глотая ветер, щурясь от брызг…

Николай долго смотрел на нее, долго думал, долго подбирал слово, прежде чем сумел высказать:

— Знаешь, мне кажется так… Ты — а вокруг весь мир.

Видно, но зря он думал. Не зря слова искал. Видно, он в самую точку попал.

Она закивала.

— Мне тоже так кажется… Я — а вокруг весь мир.

Коля Бабушкин усмехнулся в душе — не то чтобы горько, а так, с легкой грустью. Он ожидал этого. Ожидал, что она не поймет его до конца. Что она поймет его лишь наполовину. И что она совсем не поймет, каково ему будет услышать сказанное в ответ.

Но он покудова мирился с этим. До поры до времени. Он надеялся и ждал.

Это ведь лаптюжские девчата целуются с парнями лишь после того, как их окрутят в сельсовете. А до этого ни-ни. Впрочем, и в Лаптюге бывают исключения из правил.

А тут (Николай это отлично понимал) от первых поцелуев, от всего того, что было между ними, еще не прямая дорога в загс. И они сегодня с Ириной не в загс, а в противоположную сторону — на Пороги.

Николай останется на Порогах, она же через несколько дней возвратится в Джегор.

И пока неизвестно, в какой срок они встретятся. Хорошо, хоть в одном районе живут. Хорошо, хоть на одной Земле… Можно надеяться.

Николай пристально следил за тем, какое впечатление производит на Ирину окружающее — Печора, Север. Нравится ли ей?

Бездонной синевой сияло небо. Плавилось, швырялось золотом солнце. Густо зеленела хвоя лесов. Слепила глаза песчаная кромка берега, изрытая гнездами ласточек.

Кого удивишь синим небом, золотым солнцем, зеленой хвоей, белым песком?

Но Коля Бабушкин знал, что только на Севере так глубока синева, так строга белизна, так свежа зелень и так чисто золото. Будто каждая из этих красок замешена на особой секретной добавке, неизвестной в иных краях.

И он не раз слыхивал: тот, кто однажды побывает на Севере и увидит его красоту, — навсегда прикипит сердцем к этому краю и вернется сюда…

Николай внимательно следил за Ириной. Ему очень хотелось, чтобы это побыстрей случилось с ней.

Чтобы она прикипела сердцем. Навсегда.

К Северу.

Торжественный гул надвигался из-за луки. И когда самоходка обошла лесистый мыс, зеркало плеса впереди раскроила поперечная трещина. Клокотала вода на порогах…

Впервые за весь путь тайга поредела, отступила, обнажила правый берег. И на том высоком берегу встали цепочкой, один к одному, восемь домов. С черепичными крышами, ясными окнами, резными крылечками и пунцовыми водостоками.

Коля Бабушкин ахнул от восхищения. Вот это да! Как в сказке.

— Что вы наделали? — закричала Ирина. — Зачем вы поставили здесь эти… курятники!

Курятники?.. Николай сроду не видал, чтобы курятники были из кирпича, под черепицей, с резными крылечками.

— Как вы только додуматься могли? — бранилась Ирина. — На самом берегу какие-то хибары… Ведь это ворота города, понимаете? Во-ро-та!..

Развернувшись у самых порогов, «Нельма» направилась к берегу. А от домов, от палаток, из леса бежали люди. Они спускались к реке по дощатой лестнице и просто так — кубарем катились с крутизны. Махали шапками, платками.

Николай издалека узнал среди встречающих прораба Лютоева, Лешку Ведмедя, Верочку…

— Додуматься надо… — все ругалась Ирина, заглядывая ему в лицо. А что это у тебя такое на носу? Веснушки?

Коля Бабушкин, скосив глаза, попытался разглядеть свой нос. Действительно, там что-то рябило. Мелкие такие конопушки. У него они всегда высыпали по весне. С детства.

— Веснушки, — признался он.

— Но ведь это некрасиво… — Ирина поморщилась.

Николай только плечами пожал. Некрасиво, конечно. Кто ж говорит, что красиво.

— А почему я их раньше не замечала? — допытывалась Ирина.

— А мы раньше не были знакомы, — объяснил Николай.

Она поднялась на носках и поцеловала его. Торопливо, неловко, вскользь.

Потому что до берега уже было рукой подать.

1961

Скудный материк

Глава первая

Геологическое совещание открылось в понедельник, 21 июля 1958 года, в десять часов утра.

К десяти часам утра солнце раскалило город добела.

Как это ни удивительно, на Севере бывает лето. Большое, оплывающее жаром солнце сутки напропалую кружит в небе. И ночи совсем нет, ночь — это лишь понятие, это лишь время работы ночных смен, а самой ночи ист. Светло как днем. Унылые парочки напрасно слоняются по городу им все равно не найти укромного уголка.

Стоит жара. Иссыхают окрестные реки. Течет городской асфальт.

В эту пору буйно разрастается всякая зелень. Век ее скоротечен и страстен от избытка света. Пылко цветут маки. Их высевает горкомхоз где попало — у обочин дорог, в палисаднике, во дворах, на любом живом клочке земли. Они поднимаются — всех цветов и оттенков, хаотично и дружно.

Но маки быстро отцветают, ветер пуржит лепестками вдоль улиц. А тут кончается лето, и приходит черед иным пургам.

Местные зодчие после долгих споров решили, что на Севере в окраске зданий должны преобладать интенсивные тона. Конечно, если зима длится девять месяцев в году и в это зимнее время все вокруг монотонно и хмуро — только сумрак снеговых полей, да сумрак заиндевевшей тайги, да сумрачное небо, — то в эту пору очень радуют, утешают глаз яркие фасады домов: их окрашивают розовым, желтым, белым.

Однако летом, когда нет спасу от солнца, когда оно не заходит круглые сутки, все эти тона становятся просто нестерпимыми. Пронзительные фасады зданий, окна, поймавшие солнечных зайчиков, пестрота маков — все это тем более режет сетчатку, что сверху нависло густо-синее, плотное, космическое небо. Кажется, что оно чревато грозой, но в нем ни облачка.

А может быть, небо еще и потому так темно и тревожно, что оно подернуто дымом дальних пожаров. Каждое лето горит тайга. То охотник обронит тлеющий пыж, то рыбак не затопчет костра, то вообще безо всяких понятных причин, но ни одно лето без этого не обходится. Когда пожар подступает к нефтяным промыслам, в городе объявляется мобилизация: людей с предприятий посылают в лес — ведь нетрудно представить, что будет, если огонь доберется до скважин.

В небе, вдоль горизонта — бочком, мельтеша лопастями, — проплывает вертолет пожарной службы. Он ярко-красный, и этот цвет усугубляет тревогу.

А может быть, дело вовсе не в окраске вертолета. Не в лесных пожарах. Не в грозном небе. Не в жаркой маете северного лета.

А именно в том, что сегодня в десять часов утра открывается геологическое совещание.

Этот северный город живет нефтью.

О других, более крупных городах порой даже трудно сказать, чем они живут, поскольку хозяйство их очень разнообразно: там и металлургия, и химия, и среднее машиностроение, и деревообработка, и консервное производство.

Это счастливые города. Они развиваются гармонично, растут от года к году. Каждый житель такого города может найти себе занятие по душе, по вкусу.

Есть города, которые живут неизвестно чем. Они существуют на свете лишь по той причине, что их построили когда-то, при царе Горохе, и с тех пор в них обитают люди. Для промышленного производства там нет никаких предпосылок. Сносить их тоже ведь не станешь. Такие города живут воспоминаниями. Их жители работают в конторах, в краеведческих музеях и в артелях, выпускающих матрешек для иностранцев.

Но город, о котором идет речь, — он живет нефтью.

Люди этого города либо ищут нефть, либо добывают нефть, либо гонят из нее нефтепродукты. Техникум в городе — нефтяной. Дом культуры — нефтяников, спортивный клуб — «Нефтяник». Газета называется «За нефть».

Здесь в конечном счете все зависит от нефти. Много ли денег выдаст банк на жилищное строительство. Будет ли в города свой театр. И сколько минут стоянки определят здесь скорому поезду Воркута — Москва.

Когда на дальней структуре из разведочной скважины вдруг вырывается нефтяной фонтан — об этом не только сразу же сообщают в геологическое управление и горком партии, но и звонят — иногда посреди ночи — родным и близким, поднимают их с постелей, а те, в свою очередь, звонят своим знакомым, и наутро уже весь город знает: на такой-то структуре забил нефтяной фонтан…

А когда из таежных глубинок идут безрадостные вести, когда скважины одна за другой дают воду, об этом тоже судачит весь город: люди, встречаясь в магазине либо на базаре, заговаривают о том, что пора, дескать, сматывать удочки и ехать куда-нибудь в Татарию или в Поволжье, где нефти — хоть залейся, а климат не в пример лучше. И на заборах, на фонарных столбах появляются объявления, писанные от руки: «Продается дом с хорошим участком», «Срочно продаеца мебель»…

Словом, о предстоящем геологическом совещании знал весь город. И весь город как бы притих в настороженном ожидании: что-то будет?

Ведь ни для кого не составляло тайны, что с нефтью дела плохи.

В фойе Дома культуры — колонном, увенчанном хорами — было темно и прохладно, как в церкви: верхнего света не зажигали. В простенках висели портреты членов и кандидатов в члены Президиума ЦК — из них половина портретов были новыми, еще непривычными взгляду.

С улицы тянулся народ. У гардероба не задерживались — там сиротливо висели на крюках лишь пара соломенных шляп да чей-то брезентовый пыльник с капюшоном — видать, глубинный гость. А так большинство явилось налегке: льняные просторные костюмы, трикотажные бобочки, вышитые украинские рубахи, сандалии. Конечно же для этого совещания определили не самое лучшее время — конец июля, когда, по обычаю, никаких совещаний не устраивают, когда народ гуляет в отпусках, да и те, которым еще не черед идти в отпуск, уже его предвкушают, и настроение у них недостаточно серьезное.

Но тем более все понимали, что если уж совещание решено провести в эту пору, — значит, нужда в нем крайняя, откладывать нельзя.

Подходили к столам, озаглавленным буквами алфавита, отмечались, получали по блокноту с тисненой надписью и по отточенному карандашу — традиционный заседательский гостинец.

Потом начинались рукопожатия, улыбки: «Ну как?» — «Да ничего». Собирались кружками, один кружок впритык к другому, густо, будто соты в улье; в каждой из ячеек — свой разговор, свое жужжанье, и все это сливается в один сплошной басовитый гул, как на полуденной пасеке.

Тут, естественно, шли в ход и последние, достигшие этих широт анекдоты, велись разговоры о путевках и плацкартах, об охоте и рыбалке, об уехавших своих женах и оставшихся чужих — вся эта обычная сезонная тематика; разговор перемежался хохотком, чирканьем зажигалок и спичек, но тем не менее был он сегодня приглушен, засурдинен, чувствовалась некоторая подавленность интонаций, и за легким отвлеченным трепом угадывалась общая тревога.

Это особенно отчетливо проявилось в тот момент, когда наискосок фойе, к двери, ведущей за сцену, в комнату президиума, прошагал Платон Андреевич Хохлов, главный геолог управления, доктор наук, лауреат. Сегодняшний докладчик.

Его отличала приметная походка, выработанная, очевидно, десятилетиями пеших скитаний по всяким нехоженым землям, а также и раздумчивых хождений по кабинету, — походка необыкновенно размашистая, сантиметров семьдесят в шагу. Он был достаточно высок, но его седая косматая голова казалась несоразмерно крупной даже для этого роста. Был он не лишен полноты, вполне извинительной в его годы. И все это вместе взятое делало его фигуру приземистой, коренастой.

Лицо Хохлова было мясисто и резко в деталях. То есть конечно же всякое лицо складывается из своих отдельных, положенных богом слагаемых. Но в этом лице каждая часть его как бы старалась самостоятельно и громко заявить о себе: вот лоб, а вот щеки, здесь нос, здесь рот. А это, как видите, уши. Его лицо было достаточно спокойно и твердо, лишь густые, кустящиеся вверх седые брови были сдвинуты больше обычного, что свидетельствовало о решимости.

При появлении Хохлова общий говор как-то враз приутих, все глаза обратились к нему. Он прошел сквозь толчею, короткими кивками отвечая на приветствия, но ни с кем не стал здороваться за руку, ни у одной из групп не задержался. Да и следует заметить, что никто не делал попыток его остановить, никто не лез с протянутой ладошкой и никто сегодня не увязался, как обычно, за ним следом.

Подходило назначенное время. Уже в регистрационных списках, разграфленных и пронумерованных загодя, почти все клетки были перечеркнуты крестами, свидетельствующими о явке. Уже некоторые потянулись в зал, стремясь занять лучшие места и, вопреки обычаю, поближе к сцене, а не в задних рядах, на «камчатке».

Однако наиболее любопытные не спешили в зал: они до последней минуты околачивались в фойе, замечая появление все нового начальства и стараясь по разным неуловимостям — выражению лиц, оброненному походя слову — нащупать приблизительный прогноз.

А начальство прибывало на машинах и без.

Вокуев, секретарь обкома партии по промышленности, прилетевший сюда из столицы автономной республики, явился в тесном окружении совнархозовских деятелей: аппарат совнархоза только что укомплектовался, там долго и мучительно кисли в организационном периоде, людей собирали с бору да по сосенке, и они, конечно, в курс дел еще толком войти не сумели, да и ветераны местной индустрии пока что относились к ним иронически, не ахти как с ними считались — вот и приходилось держаться, как робким пловцам, облепившим морской буек, за почтенную фигуру Геннадия Павловича Вокуева, он-то здесь все и вся знал насквозь, прежде сам работал на нефтяном комбинате, был родом из этих прекрасных мест и, может быть, именно по этой причине теперь легко ориентировался в любых дебрях.

Не требовалось особой проницательности, чтобы распознать среди прочей публики ученую братию, пожаловавшую сюда из Москвы и Ленинграда, представлявшую на этом совещании различные комитеты, академии и научно-исследовательские институты. Их отличали некие внешние черты: щегольски повязанный галстук с крохотным узелком, заграничная папка на «молнии». Некоторые из них были бородаты — бородаты по-новому, а не по-старому. Всем им была присуща та непринужденность и уверенность осанки, которую дает человеку, даже при отсутствии громкого имени в науке, столичная прописка: ведь получить ее нередко сложней, чем заиметь ученую степень. Но главное, что сразу ощущалось на расстоянии, — это оттенок легкой снисходительности к окружающим: дескать, вот, дорогие товарищи, мы, как видите, не пренебрегли вашим приглашением и, оставив на время более важные дела, приехали на это геологическое совещание; и вы теперь можете воочию убедиться, товарищи, насколько наша советская наука близка к производству; мы готовы послушать вас и выступить сами, помочь вам практическим советом; но если бы вы знали, дорогие товарищи, сколь малое место занимают ваши заботы, вся эта мышиная возня в общем балансе экономики и науки, — этого вам не понять, тут ведь нужно взглянуть сверху, а вам, увы, недоступна эта точка зрения…

Впрочем, любому из гостей был все же далеко не безразличен исход совещания, поскольку концепции их уже состоявшихся и еще предстоящих диссертаций в значительной мере основывались на местном материале.

Пожалуй, лишь один человек из всех, кто находился сегодня в этих стенах, мог нисколько не тревожиться и с приятным сознанием полного успеха взирать на остальных. Он скромно стоял в углу, расставив мощные ноги в офицерских сапогах, одну руку заложив за широкий ремень, опоясавший гимнастерку, а вторую сунув в карман галифе.

Это был Лизавет, заведующий городским торготделом.

Ему сказали: «Не подкачай». И он не подкачал.

Для участников совещания соорудили буфет. Он протянулся вдоль целой стены наподобие торгового ряда и представлял собой дивное зрелище. Чего тут только не было! Жареные поросята держали в оскаленных зубах веточки укропа. Сквозь желе мерцали белые осетры. Дорогие колбасы являли на срезах созвездия сала. Горки черной и красной икры были оторочены кружевом тонко нарезанных лимонов. Винегреты и салаты в вазах походили на букеты цветов. Затейливо изукрашенные торты наводили на мысль об именинах и свадьбах. Перемежая все это, возвышались фольговые горлышки шампанского и зубчатые, как шестерни, колпачки пивных бутылок. Коньяк и водку велели припрятать до конца совещания.

Самые смазливые буфетчицы и официантки окрестных столовых в накрахмаленных передниках и наколках суетились за этой баррикадой.

Надо заметить, что именно к этой поре торготделовские лимиты, как на грех, иссякли; известное дело — конец месяца, начало квартала, старое подъели, а новое еще не завезли. Отсюда можно понять, какое ошеломляющее впечатление произвол на участников совещания этот буфет.

И завгорторготделом Лизавет едва скрывал гордую улыбку, наблюдая, как геологи, геофизики, всякие директора и начальники экспедиций толпились сейчас у этих рундуков, лезли без очереди, тянули через головы деньги, скручивали из газет емкие кульки, набирали впрок, для домашних надобностей, для своих жен и ребятни. И все никак не могли оторваться от буфета, хотя уже прозвенел настойчивый последний звонок, а из зала донеслось чье-то покашливание в микрофон.

— Итак, нельзя не признать, что нашим основным методологическим просчетом в определении направления поисков была слишком общая оценка перспектив нефтеносности бассейна. Между тем отдельные части этого бассейна развивались в разных условиях и по времени и по структурному положению. Вот почему их следует характеризовать и оценивать дифференцированно…

Хохлов оставил карту и, промерив авансцену своими размашистыми неторопливыми шагами, вернулся на трибуну. Отхлебнул из стакана: губы его спеклись, он говорил больше часа.

— В этой связи я намерен коснуться вопроса о доразведке северо-западных площадей Лыжской гряды. Проектируемая в районе села Скудный Материк оценочная скважина…

Хлесткий выстрел рассек тишину.

Платон Андреевич вздрогнул, досадливо поморщился: это шлепнулась на пол поставленная им у карты указка.

По залу тотчас пронесся оживленный и вроде бы даже ликующий гомон, как если бы там сидели не почтенные мужи, а детвора, третьеклассники, истомившиеся от скуки и обрадованные поводу развлечься. Вообще так почему-то устроено в мире, что взрослые люди, весьма деловитые и серьезные каждый в отдельности, вдруг снова обретают детскость и завидную непосредственность, едва их соберут скопом.

Однако Хохлов был достаточно чуток для того, чтобы уловить в этом гомоне и нечто иное: иронию, суеверное изумление перед игрой случая, заставившего указку свалиться именно в тот момент, когда он заговорил о северо-западе, о Лыже…

Знамение.

Платон Андреевич знал, что доклад придется делать в трудной обстановке, что ему нечего рассчитывать на сочувственное внимание, а внимание это, наоборот, будет настороженным, таящим протест, готовым в любой момент прорваться наружу.

Хохлов знал все это заранее и, готовя свой доклад, старался быть предельно самокритичным.

Он не слагал с себя ответственности за то, что в течение последних лет геологическая разведка велась лишь на одном направлении, на одной ограниченной площади — на Лыжской гряде. Ни для кого не было секретом, что поначалу Лыжский пятачок дал обнадеживающие результаты: несколько нефтяных фонтанов. Площадь признали перспективной. Под этот пятачок были ассигнованы миллионы, лыжская нефть была наперед учтена в государственном плане.

К сожалению, Лыжское месторождение пока (Хохлов, говоря о Лыже, подчеркнул это «пока») не оправдало надежд, не окупило вложенных денег.

И кроме того, усилия, сконцентрированные там, на долгое время отвлекли внимание геологической службы от других перспективных площадей.

Это необходимо признать, как ни горько такое признание. Однако…

Его рассуждения ни на шаг не отклонялись от фактов, а выводы были беспощадны прежде всего к самому себе. Только это могло, по мысли Платона Андреевича, обезоружить самых яростных оппонентов, избавить прения от дешевки личных выпадов и направить весь ход совещания в доброе русло.

С этой целью еще накануне он вычеркнул всю вводную часть доклада, где кратко излагалась история северной нефти, прослеживался нелегкий путь становления хозяйства и воздавалось должное заслугам людей, посвятивших этому делу полжизни.

И теперь он уже клял себя, убедившись, что жертва не оценена и не принята: то, что он, скорбя и колеблясь, перекрестил карандашом в докладе, его слушатели с восхитительной легкостью выбросили вообще из своей памяти, будто ничего такого и не было, хотя оно и касалось почти каждого из них.

А ведь было! И об этом, очевидно, все же следовало вспомнить. О нефтяной лихорадке, потрясшей этот край в предреволюционные годы, об отчаянных попытках взять эту нефть, обернувшихся банкротством, бесчестьем и гибелью. О памятной записке, поданной Ленину скромным служащим Моссовета. О том, как сюда пробилась первая геологическая экспедиция — по еще не остывшим следам англичан и белой гвардии. Как разбурили тайгу. И главное — о том, как в сорок втором году, когда немцы взяли Моздок и блокировали Грозный, эта северная нефть помогла воюющей стране выстоять, выжить…

Но сейчас все это оказалось вынесенным за скобки, как само собой разумеющееся, общеизвестное и не имеющее прямого отношения к повестке дня.

А осталось другое. Тягостные неудачи последних лет. Плановые и неплановые убытки.

Да, Хохлов был предельно суров и откровенен в оценке создавшегося положения.

Чего же еще от него хотели?

Чтобы он предался сейчас самобичеванию? Стучал кулаками в грудь и утробным голосом каялся с трибуны? Но ведь это, право же, и никчемно и пошло…

А может быть, сказывалась жажда определенных сенсаций? Вот бы, дескать, сейчас в самый раз выдать что-либо с перчиком. Ведь он, оратор, пока и словом не обмолвился о культе личности, о восстановлении норм…

Но при чем здесь это?

Платон Андреевич был прежде всего ученым. Он работал в области геологии, которая, увы, пока не принадлежит к разряду точных наук. Если он и ошибался, то эти ошибки относились именно к геологии, а не к чему-либо еще. И кстати, он не всегда ошибался: немало действующих нефтяных месторождений страны связано с его, Хохлова, уважаемым именем. И если ему покуда не удалось доказать высокой перспективности Лыжи, то никто не доказал и обратного…

— Можно не сомневаться, товарищи, что наши затруднения носят временный характер. Сейчас от нас требуются общие, коллективные усилия, чтобы преодолеть эти затруднения, исправить допущенные ошибки и сосредоточить все внимание на решении конкретных задач. Критика должна быть прежде всего конструктивной…

Он закруглялся. Оставалась еще страница — о недавней сессии и запуске космического спутника с собакой на борту. Все то, чем полагается заканчивать солидный доклад. Но Хохлову показалось, что сейчас это прозвучит кощунственно и нелепо. Да и часы, лежавшие перед ним на пюпитре, подсказали, что регламент давно исчерпан.

Собрав бумаги, он зашагал прочь от трибуны.

Аплодисментов не было. Впрочем, на подобных совещаниях аплодировать как-то и не принято.

Сосед по президиуму пожал ему руку — но эдак незаметно, под столом. Председательствующий объявил перерыв.

Как и ожидал Платон Андреевич, первым в списке выступающих значился Гаджиев из геофизического треста.

Он ринулся в бой со всей необузданностью темперамента, с первой же фразы сбившись на крик, на гортанный бакинский акцент, незаметный обычно.

По совести говоря, ему, Гаджиеву, вовсе не надо было строить свою речь на гневных обвинениях в адрес управления и самого главного геолога. Будь он немного сдержанней, будь он чуть-чуть хитрей, он сумел бы нанести удар, не обмолвясь ни одним бранным словом и даже попросту игнорируя все только что сказанное докладчиком.

Ему достаточно было поведать совещанию о первых итогах разведки в Югыдской депрессии. Именно там, на новых площадях, сейсмикам недавно удалось обнаружить отличные структуры. Взрывные волны, отраженные недрами, указали, что там, в глубине, изогнулись гигантские чаши пластов, а в таких чашах почти всегда скапливается нефть. Математический анализ был точен, и цифры обнадеживали. Там, на Югыде, разведочные скважины уже выдали на-гора нефть.

И это било прямо по Хохлову: он слишком долго медлил с выходом на новые площади и слишком долго не давал разведчикам прощупать Югыд.

Впрочем, Платон Андреевич сам только что повинился в этом.

Но Гаджиев будто позабыл о своем детище, о Югыде. С яростью быка, которому показали красную тряпку, он набросился на тот раздел доклада, где говорилось о доразведке Лыжской гряды.

— Когда я опять… когда я опять двадцать пять слышу об этом районе, то я говорю… я говорю: давайте! Давайте и дальше бурить на Лыже — одну, три, десять скважин. Но только для того, чтобы навсегда развеять миф о перспективности этой площади, придуманный товарищем Хохловым. Чтобы раз и навсегда похоронить Лыжу!..

Задохнувшись, он оттянул ворот рубахи.

— И чтобы, покинув без сожаления этот каменный мешок, мы могли выйти на большой простор, где — я уверен — нас ждет успех!

Зал грохнул аплодисментами. Хотя на подобных совещаниях как-то не принято аплодировать. Вокуев, сидевший в центре президиума, оторвал руки от зеленого сукна и внятно, хотя и не очень бурно, похлопал в ладоши: вероятно, он считал неразумным противостоять стихийному мнению большинства, во всяком случае обнаруживать это. Покосившись на секретаря обкома, зааплодировали и сидевшие с ним рядом. Платон Андреевич, поразмыслив, тоже сделал несколько вежливых хлопков: было глупо остаться в одиночестве.

Затем на трибуне появился Петряев. Вот уж это действительно оказалось полной неожиданностью.

Петряев одиннадцать лет проработал в отделе, подчиненном Хохлову, и лишь месяца два назад его проводили на пенсию, одарив от месткомовских щедрот настольными часами с боем. Этот старый инженер был исполнителен, в возникавших порой служебных спорах всегда брал сторону главного геолога и относился к нему с таким очевидным подобострастием, что Платону Андреевичу, хотя он и не любил подхалимов, это все же льстило.

И вот сейчас, потоптавшись и покашляв, он расшнуровал канцелярскую папку серого картона и негромко заговорил.

То есть он не говорил, а читал. И читал не свое, а чужое. Он перелистывал аккуратно подшитые газетные вырезки, уже пожелтевшие от времени, на которых даже издали были заметны жирные отчерки красного карандаша. Это были статьи Платона Андреевича Хохлова, опубликованные в центральной и местной прессе, всякие интервью, которые он давал корреспондентам. Как правило, к нему обращались за этим в кануны различных празднеств и круглых дат, поэтому тон их был несколько приподнят: «рапортуя стране…», «добились серьезных успехов», «…на главном направлении поисков», — ну, как водится в таких случаях.

Платон Андреевич и сам хранил эти газеты как справочное подспорье для своих фундаментальных научных работ и, пожалуй, из некоторого тщеславия.

Но, как он сразу почуял, собрание инженера Петряева было куда более полным и систематизированным. Выдергивая цитату за цитатой, увязывая их в зловещей последовательности либо сталкивая в нелепом противоречии, подмечая и акцентируя разнобой цифр, вполне естественный, если учесть протяженность времени, используя неточность формулировок и даже явные опечатки, он создавал впечатляющую и целостную картину.

Это был плод многолетнего, кропотливого и даже вдохновенного труда. Это было настоящее досье, и на одной из газетных вырезок красовалась даже фотография Платона Андреевича при орденах и медалях — в фас.

Сколько же бессонных ночей и сколько желчи извел этот человек, терпеливо вынашивая свой замысел, дожидаясь вот этой, заветной минуты!

Но он не достиг торжества.

Потрясенное внимание зала, по мере того как он листал бумаги, сменилось недоуменным гулом, а затем перешло в гробовое молчание. Намерения Петряева были чересчур очевидны. Они оскорбляли людскую чистоплотность.

Когда Петряев сходил со сцены, ступеньки резко взвизгивали под его башмаками в отчужденной тишине.

— Слово имеет Нина Викторовна Ляшук, старший научный сотрудник ВНИГРИ, Ленинград…

Она направилась не к трибуне, а к карте.

И покуда она шла, Хохлов украдкой проводил ее взглядом.

На ней был костюм из белой чесучи, строгий и прямой, заставлявший лишь догадываться о талии, но ладно и явственно обтягивавший бедра. Тонкие чулки без шва делали ноги еще обнаженней, чем была бы сама нагота. Волосы собраны сзади узлом, но узел чуть расстроился, обронив на шею прядки, — а может быть, это и нарочно, из кокетства.

Платон Андреевич знал, что она выступит против него. Что она нанесет ему более тяжкие и верные удары, чем те, которые были нанесены и которые он перенес хладнокровно. Ведь ей раньше других были известны все тонкости проблемы, у нее была отличная выучка и — главное — талант.

И все же он не мог не залюбоваться ею, когда она шла мимо, не мог отвести глаз от этих полных бедер, длинных ног и нежной, почему-то совсем не тронутой летним загаром шеи.

Сколько же ей сейчас? Тогда было двадцать семь, и она к тому времени уже защитила кандидатскую; потом… да, потом был некоторый перерыв… а затем докторская. Значит, двадцать семь плюс…

— Югыдская депрессия долго считалась преимущественно областью нефтегазообразования, из которой газ и нефть мигрировали на обрамляющие ее складчатые сооружения. И здесь известную роль сыграли субъективные геологические представления Платона Андреевича Хохлова…

Она повернулась к нему, то ли извиняясь за то, что вынуждена упомянуть его имя, то ли подчеркивая, что она ведет с ним открытый научный спор, а не следует дурным примерам заушательства. При этом, глядя на него, она привычным жестом взнесла руку и поправила дужку очков.

То, что она носит очки, для него уже не было новостью. Однако этого жеста он еще не знал.

А в ту пору, когда они повстречались впервые, она еще не носила очков. Тогда она была аспиранткой. Аспиранткой того же ВНИГРИ — Научно-исследовательского геологоразведочного института. Приезжала на Печору за материалом для своей диссертации. Она пришла к нему в управление. Кратко изложила тему… что-то о тектонике Верхне-Печорского района. Была почтительна с ним, как подобает аспирантке, беседующей с доктором наук, но и достаточно независима, как это может себе позволить молодая привлекательная женщина, прибывшая из Ленинграда в таежную глухомань. Хохлову даже показалось, что ей не так уж позарез была необходима его консультация и она нанесла этот визит скорей из вежливости, поскольку тема диссертации касалась его, хохловских, владений, его геологического хозяйства.

Потом она уехала на месяц в партию Мчедели. И там произошла вторая встреча. А потом была и третья…

— Как часто мы спешим сослаться на авторитеты. Уловив аналогию между Тимано-Печорской провинцией и Русской платформой, мы сразу поминаем академика Губкина. Но ведь это, товарищи, в корне неверно! Печора живет своей жизнью, и аналогия здесь довольно рискованна…

Из глубины зала, приближаясь к сцене, кочевала ко рядам записка. Вот ее кинули на захлопнутую суфлерскую будку. Из-за кулис тотчас выскочил расторопный молодой человек в черной паре, подобрал бумажку, отдал ее председательствующему. А тот, повертев ее в руках, протянул Платону Андреевичу. На записке значилось: «Докладчику».

Хохлов развернул, прочел: «Почему в своем докладе вы умолчали о подлинных причинах, заставивших разведку топтаться в Лыжском районе? Кого вы боитесь — самого себя или призраков прошлого?»

Подписи не было. Почерк показался Хохлову знакомым… Нет, не вспомнить, мало ли он читал всяких служебных бумаг.

Платон Андреевич поднял голову, сощурясь, вгляделся в задние ряды. Но там, под нависшим балконом, было совсем темно.

— Тоня, может быть…

— Нет, не хочу.

Он ужинал на кухне, как обычно. Ему это нравилось: у газовой плиты, воплощающей ныне семейный очаг, подле холодильника, мурлыкающего домовито и ровно, а вдоль стен эти белые шкафы и полки хорошей немецкой работы, на полках эмалевые банки, тоже немецкие, но надписи по-русски: «крупа», «рис», «сахар». Тут вот никак не ошибешься, не спутаешь, тут все разложено по полкам, у каждой полки, у каждой банки свое назначение. И это — хоть это! — дает ощущение порядка, покоя… Он тут как-то яснел душой.

Однако сегодня его даже это раздражало. Из духовки воняло метаном. Занавеска на окне — после стирки, что ли, — скособочилась, стала неприлично куцей. А в довершение всего эти котлеты… Он швырнул вилку.

— Но может быть, ты… У меня есть.

— Не надо.

Она предлагала ему рюмку, а он не хотел. Слава богу, у него не было этой подоночьей привычки пить из-за плохого настроения. Или пить просто так, без толку. Пить он любил с толком.

— Ты полагаешь, что… (…это очень серьезно?).

— Ну, а ты… (…как думаешь? Что я валяю дурака?).

Так они разговаривали между собой уже много лет, отлично понимая друг друга с полуфразы, с полуслова. Это создавало известные удобства, избавляло от длиннот. И, вероятно показавшись бы непостижимым для посторонних, для них самих было совершенно естественным. Как и то, что она называла его Тоней.

— Но, я надеюсь, это не… (…грозит крайностями?).

— А я на них… — Он свирепо грохнул кулаком по столу.

Она прикрыла уши, хотя и знала, что он не договорит до конца. Все-таки она была урожденная Урусова. Наталья Алексеевна Хохлова, его жена, была урожденная Урусова. То есть не просто дворянка, а княжна. Ее девочкой оставили в Омске с крупозным воспалением легких, у добрых людей, на пути в Харбин. Там, в тихом доме, где Хохлов однажды был на постое в пору сибирских экспедиций, ее, уже девицей, и обнаружил Платон Андреевич.

Впоследствии он привык к ней. Точно так же, как к этой манере разговаривать полуфразами. Он привык даже к тому, что Наталья Алексеевна была не ахти как умна. Лично он давно уже считал ее совершенной и непоправимой дурой. Но в гостях либо дома, когда они сами принимали гостей, в различных компаниях, с которыми они водились и где, как правило, собирались достаточно интеллигентные люди, — здесь Наталья Алексеевна всегда и на всех производила очень выгодное впечатление. Она довольно тонко судила о новинках литературы и кино, держалась достойно, не унижалась до провинциальных сплетен, и в этом, наверное, проявляла себя порода. Сам же Хохлов не мог удержаться от корчей, когда она заводила разговор об охлопковской премьере, виденной ею в Москве, и еще об этом новом поэте… ну, как его… Тимошенко?

Что же касается ее дворянства и княжества, то Платон Андреевич никогда, даже втайне, этим не обольщался и не кичился. А проявленную им самим классовую близорукость считал вполне искупленной, протаскав четверть века свою супругу по всяким отчаянным и гиблым, оторванным от цивилизации местам, где все приходилось начинать с самого начала — и не раз, а многажды, и заставив ее делить с ним все лишения и тяготы кочевой жизни. В том же было и ее самой честное искупление.

— Знаешь, Тоня, я начинаю предполагать, что все это из-за…

Наталья Алексеевна повела подбородком куда-то на стену, даже сквозь стену, и еще через несколько стен, — как он сразу догадался, именно в том направлении, туда, где в кабинете Платона Андреевича висела фотография его однокашника по технологическому институту, друга молодости, совершившего впоследствии невероятную и блистательную карьеру, набравшего предельную силу и недавно сверзившегося с этих высот, — судя по всему, непоправимо.

То есть фотография эта висела в домашнем кабинете Хохлова раньше, год тому назад, а потом Наталья Алексеевна сама ее сняла со стены, засунула куда-то подальше, а на место этой фотографии повесила другую — свою собственную, в пышном и улыбчивом девичестве.

Однако, сама того не сознавая, она совершила большую ошибку: этот ее портрет постоянно напоминал Платону Андреевичу о другом, прежнем, висевшем здесь раньше, и все свое разочарование, всю досаду Хохлов переносил теперь на это кроткое лицо в уютных ямочках. И на его теперешнюю обладательницу.

— Если все сопоставить… — продолжала между тем Наталья Алексеевна, — я даже уверена. Пока это не стряслось, все было хорошо… Но как только он… и посыпалось одно за другим… Ведь у нас бывали, видели…

— М-м… — простонал Хохлов, сцепив от злости зубы.

Ко всему прочему она нарушала заведенный обычай, высказываясь слишком обстоятельно и подробно, излагая свою мысль почти дословно, и это было совершенно невыносимо.

— Что?..

— Хватит.

— Но…

— Ради бога.

Он решительно выбрался из-за стола, прошагал по длинному, как кишка, коридору до двери кабинета, но там его — прямо против двери — подстерегали знакомые ямочки, и, круто повернув, он вторгся в гостиную. Там было темно, балконная дверь задернута глухой шторой. Хохлов боком сунулся за эту штору, перед самым его носом оказалось стекло, а штора была позади, и он, отгородившись таким способом с обеих сторон от докучного мира, затаился.

Снаружи был тот зыбкий сумрак, ни день ни ночь, который в эту июльскую пору отделял одни календарные сутки от других.

Машины проезжали по улице с невключенными подфарниками: было слишком светло, чтобы включать их. Но в окнах домов горело электричество: все же света было недостаточно, никому не хотелось сидеть впотьмах.

Все, что само по себе было темным, еще больше потемнело в этом неверном свете белой ночи: мохнатые вершины сосен, толпящихся на еще не вырубленном под застройку пятачке, дощатое чрево автобусной остановки, густые дымы над трубами ТЭЦ, плетеные фермы моста.

А все, что само по себе было светлым, высветилось еще явственней: шиферные крыши зданий, матовые шары незажженных уличных фонарей, гладкое зеркало реки, рассекшей город.

В небе мерцала одна-единственная звезда — Венера.

А чуть пониже, над кромкой городских крыш, полыхало на ветру рыжее пламя. Это был факел крекинговой установки нефтеперерабатывающего завода. Он горел беспрерывно, всегда.

Хохловы жили на четвертом этаже, и отсюда был виден почти весь город. Да и город-то невелик.

Напротив них, через улицу, визави, как говорила Наталья Алексеевна, возвышалась гостиница.

Почти все окна гостиницы были в этот час освещены. Она никогда не пустовала: мало ли народу приезжает по делам из глубинок, да разные визитеры из области, из центра, и еще те, которые приехали наниматься по договору и в ожидании квартир осели в гостиничных номерах.

А теперь был особый съезд, и всю гостиницу заполнили участники геологического совещания.

Платон Андреевич представил себе — кто, как и с кем из приезжих гостей коротает этот вечер, что там пьют, о чем говорят, чьи моют косточки. Уж, вероятно, эти пересуды не минуют его. В другой ситуации он бы и сам навестил старых знакомцев из обеих столиц или же пригласил их к себе. Но сейчас это было бы тягостно и для него и для них и могло быть истолковано превратно.

Он скользил взглядом по этажам, по желтым окнам…

Взгляд его замер.

В одном из окон, на белой занавеске, освещенной изнутри, как на экране, отпечаталась тень. И он тотчас опознал эту тень: все округлые и вместе с тем гибкие очертания этой фигуры. Вот тень двинулась от окна в глубь комнаты. Потом вернулась. Рука легко взнеслась к голове — теперь он узнал и движение…

Она.

Нина Викторовна. Нина Ляшук.

Ну, конечно, ведь она тоже остановилась в гостинице — где ей еще остановиться? Сидит дома, одна. Вероятно, одна.

Тень приблизилась к окну. Занавеска дрогнула, раздвинулась…

Платон Андреевич инстинктивно отпрянул от стекла, заслонился шторой, хотя его и нельзя было нипочем заметить — ведь за ним не было света, он пребывал в полной темноте.

Но и сам он ничего не успел разглядеть в узкой щели, раскроившей на миг занавеску напротив. Только мелькнула рука.

Она кого-то ждет, высматривает кого-то на улице?.. Или просто у нее там, на подоконнике, стояла бутылка кефира, и она ее достала — поужинать.

Однако лучшим предположениям Хохлова было не суждено оправдаться.

На белом полотне рядом с первой тенью вдруг возникла вторая: на голову выше первой и шире, плечистей, чем первая, огромная сама по себе да еще безмерно увеличенная контражурным светом — безусловно мужская тень…

Они стояли совсем рядом, друг против друга — эти две тени.

И Платон Андреевич без особых усилий отгадал — не глазами, но памятью, — чья же эта вторая тень. Он узнал именно тени. Он их уже видел однажды — вот так, вместе.

Тогда, в первый ее приезд на Печору. После того как она побывала у него в управлении, а затем уехала на месяц в сейсмическую партию Мчедели. И он после этого отъезда вроде бы даже позабыл о ней.

Но спустя две недели он сам поехал по делам в глубинки. И как-то, проблуждав полдня по занесенным пургой окаянным печорским дорогам, он уже затемно добрался до базы сейсмиков.

Ему показали балόк начальника партии — дощатый домик на санных полозьях.

Хохлов постучал. Никто не откликнулся, и он предположил, что хозяин спит. Постучал вдругорядь, сильнее. И тогда дверь отворилась.

В балке было темно — почти темно: только железная печь, раскаленная донельзя, истекала вишневым светом, и этот свет едва касался стен. И все же света было достаточно, чтобы выделить две тени — великанскую тень Баграта Мчедели, посторонившегося перед гостем, и еще одну тень, поменьше, гибкую тень в углу…

Хохлов пригляделся, узнал. Это была она — Ляшук, аспирантка из Ленинграда. Когда Платон Андреевич подошел ближе и поздоровался с ней за руку, ему показалось, что щеки ее пунцово горят, — но, может быть, в этом была повинна та же раскаленная печь, выкрасившая все вокруг на свой лад.

Уходя, она что-то сказала Баграту — и сказанное было на «вы».

Но Хохлов лишь усмехнулся про себя.

И была еще одна встреча. В пятидесятом году, в Ленинграде. Но о ней он не любил вспоминать.

Платон Андреевич услышал вдруг — не ощутил, а именно услышал — колоченье своего сердца. Явственное, гулкое.

Неужели ему в такой степени небезразлична эта женщина?.. Ну, нет! Слава богу, ему уже не двадцать лет. Да и никогда он не бывал столь чувствителен. И сигнал, по которому напряженно запульсировало сердце, вероятней всего поступил даже не из его весьма развитых полушарий мозга, а помимо разума, по таинственным каналам парасимпатической нервной системы, откуда-нибудь из крестца. Это была ревность — не поддающаяся осмыслению, необузданная и глухая.

И первым его побуждением было вот сейчас, прямо сию же минуту сорваться с места, сбежать по лестнице, пересечь улицу, миновать гостиничную регистратуру, взлететь на четвертый этаж, чутьем найти нужную дверь, постучать или же ворваться без стука — и помешать. Уже там, на месте, можно извиниться, можно принять степенный вид, сочинить на ходу какой-нибудь вполне правдоподобный повод или же просто — «вот был тут рядом, решил заглянуть…», и засесть сиднем, взять измором соперника, заставить его уйти не солоно хлебавши, уйти вместе с ним или даже пересидеть, — но действовать нужно немедленно, пока еще не поздно, пока эти двое еще в окне, покуда в этом окне еще горит свет…

Хохлов рукавом отер стекло, помутившееся от его дыхания.

И в тот же миг увидел нечто непостижимое.

По улице — неторопливо, руки в карманах — шел Баграт Мчедели. Широкополая шляпа лихо сбита на затылок. Сигарета в зубах.

Он шагал по направлению к гостинице.

Ну да… То есть как?

Значит, там, в окне, высокая тень — это вовсе не Баграт? Ведь если бы именно он был в гостиничном номере, то он не мог бы сейчас идти по улице. Стало быть, не он… Но тогда кто же?

Платон Андреевич еще раз — придирчивей, строже — вгляделся в силуэты на занавеске: они были почти неподвижны, только головы качались в такт неслышной беседе да иногда руки делали неброский жест.

В нем зародилось сомнение. А точно ли это она? Почему он так сразу уверился, что женская тень между лампой и занавеской — это она, Нина Викторовна Ляшук? Гибкость линий, волосы… Но ведь у большинства женщин такие вот прически, подобные округлости, на то они и женщины. Пожалуй, он в самом деле ошибся. Это даже смешно. Хотя и вполне объяснимо. Он видел ее сегодня на совещании и почти весь день безотчетно думал о ней, ощущал ее недалекое присутствие. И вот — в окне мелькнул чей-то силуэт…

Между тем Баграт Мчедели достиг подъезда гостиницы, сплюнул окурок в бетонную урну, передвинул шляпу с затылка на лоб и скрылся в дверях.

Он тоже остановился в гостинице? Но ведь у него своя квартира в городе. Кстати, жена и двое детей.

Так черта ему там надо?

Хохлов снова сердито задышал на стекло.

Позади него, в коридоре, едва слышно прошаркали шлепанцы и замешкались у самого порога комнаты.

Он, не оборачиваясь, почувствовал присутствие Натальи Алексеевны. Спина его напряглась. Платон Андреевич знал, что сейчас неминуемо последует вопрос: «Тоня, о чем ты… (думаешь?)».

И по тактике, выработанной годами, ставшей уже рефлексом, он стал лихорадочно изобретать ответ.

В поле его зрения оказался факел крекинговой установки.

Значит, так. Она спрашивает: «О чем ты…»

А он отвечает: «Да вот, понимаешь, пора бы укоротить этот факел. Ведь прямо на глазах разбазаривается добро. Каждые сутки — тысячи кубометров газа…» Отлично и, главное, вполне достоверно. Рачительная дума инженера.

Однако Наталья Алексеевна, постояв молча у двери, лишь вздохнула и, ничего не спросив, удалилась. Шлепанцы прошаркали обратно, на кухню.

А мысль Платона Андреевича, помимо его воли, зацепилась за им самим же придуманный повод и теперь уже никак не могла вернуться к прежнему.

Он вспомнил, как несколько месяцев назад к нему приезжал корреспондент московской газеты. Совсем еще мальчишка — близорукий, в густых детских ресницах и с баками вполщеки. В двуцветной курточке. Из этих смурных юнцов, вдруг расплодившихся в изобилии, как грибы после дождя, а до этого бог весть, где они были и произрастали, вроде бы их вовсе не замечалось, а тут объявились разом — и у всех толстые самописки в руках.

Платон Андреевич беседовал с ним дома, за чашкой чая. Мальчик выспросил все, что было ему нужно. А потом, помаячив у окна, заинтересовался:

— Это Вечный огонь, да?

— Где? — не понял Хохлов.

— Я имею в виду вон то пламя… Это Вечный огонь, да? В память тех, которые… Мне рассказывали…

И, примостившись на краешке стола, стал шибко строчить в блокноте, покусывая губу.

Платон Андреевич, оторопев от неожиданности, только пожал плечами.

Он мог бы, конечно, объяснить этому мальчику суть нефтепереработки. Как на заводских установках из нефти последовательно отбираются бензин, масла, керосин, однако и после самого глубокого отбора все же остаются летучие продукты, и чтобы не выбрасывать газ прямо в атмосферу, не отравлять воздух, его сжигают: для этой цели на краю заводской территории установлен факел.

Но Платон Андреевич не стал вдаваться в подробности. Об этом ведь в двух словах не расскажешь.

И сейчас, глядя на рыжее пламя, озарившее тусклый небосклон, ритуально и скорбно трепещущее на ветру, он подумал, что и в самом деле технологам завода не мешало бы поискать способ более хозяйского использования остаточных продуктов крекинга.

Вон ведь как полыхает.

Второй, и последний, день совещания проходил более чинно. Самые грозные ораторы, подгоняемые искусом нетерпения, уже выступили. Те же, которые поначалу колебались и раздумывали, примерялись к обстановке, теперь значились в самом хвосте списка, и уже было ясно, что до них черед не дойдет: кто-то догадливый предложит прекратить прения, подвести черту, и эту идею радостно поддержит истомленный зал. Страсти иссякли, сказывалась усталость.

Выступали киты. Солидно, обстоятельно, не слишком опасаясь, что им напомнят о регламенте.

Заместитель председателя Госплана Владимир Венедиктович Разин обрисовал положение с нефтью в целом по стране. Положение было хорошее. Новые нефтяные районы, разведанные уже после войны, превзошли самые смелые ожидания. Их запасы оказались практически неисчерпаемыми. Они с лихвой покрывали внутренние потребности государства. Советская нефть, качественная и дешевая, стала важной статьей экспорта, и кое-кто на Западе поднял вой о коммунистическом демпинге.

Тут Владимир Венедиктович сделал внятный знак стенографисткам — это, мол, не записывайте — и привел несколько любопытных подробностей на сей счет, вызвавших в зале понимающие улыбки и восхищенное ерзанье.

Вообще для лица, состоящего в больших чинах и имеющего доступ в высокие сферы, это наилучший, испытанный способ войти в контакт с аудиторией: вот так, доверительно, не для стенограммы, поведать какую-нибудь байку. Хотя бы за день до того, как она появится в газетах.

Между тем, продолжал оратор, есть все основания надеяться, что в ближайшее время будут открыты еще более богатые месторождения — особенно за Уралом, в Сибири, то есть там, где некоторые тугие умы вообще отрицали возможность наличия нефти. Однако эти радужные перспективы, подчеркнул он, никоим образом не умаляют значения уже освоенных нефтяных районов, на которые прочно опирается топливный баланс государства. И здесь не может быть места ни благодушию, ни, тем паче, ликвидаторским настроениям…

Зампред обворожил слушателей, особенно дам.

Секретарь обкома партии Геннадий Павлович Вокуев, выступивший следом, дал понять участникам совещания и, косвенно, некоторым предыдущим ораторам, что, как бы ни был мал удельный вес нефтяного хозяйства республики в общесоюзном масштабе, оно представляет особую ценность, поскольку речь идет об индустриальном развитии одной из полудиких окраин старой России.

— Не нужно забывать, что каждая нефтяная вышка на Печоре — фактор не только экономический, но и политический, — сказал он.

И с этим нельзя было не согласиться.

При желании в речи секретаря обкома можно было уловить некий местнический интерес. Но ведь никто не делал секрета из того, что от каждой добытой здесь тонны нефти шли отчисления в казну автономной республики. И, располагая весомым бюджетом, республика щедро тратила деньги на то, чтобы скрасить жизнь людей в этих неуютных местах. Тут и театров понастроили, и спортивных залов, и даже завели свое телевидение.

Вокуев подтвердил справедливость критики, прозвучавшей в адрес геологического управления и лично товарища Хохлова. Действительно, разведка велась однобоко и вяло. И этот консерватизм тем более непростителен, что недавний смелый выход на новый регион тотчас себя оправдал.

— Но было бы неверно, — сказал секретарь обкома, — обольщаясь первыми успехами на Югыде, считать бросовыми те площади, на которых разведка еще далеко не завершена и в которые уже вложено слишком много сил и средств. Вот почему я никак не могу согласиться с мнением товарища… — он заглянул в блокнот, — товарища Гаджиева, который предлагает продолжать бурение на Лыже лишь для того, чтобы, как он выразился, «развеять миф»… Нет, товарищи. Разведку на Лыже нужно довести до конца, но с более серьезной целью!

Таким образом, позиция обкома партии в этом вопросе не оставляла сомнений.

Платон Андреевич Хохлов от заключительного слова отказался. Он лишь с места поблагодарил всех выступивших на совещании и позволил себе выразить общее мнение, что совещание оказалось весьма плодотворным.

В проект резолюции был включен пункт о доразведке северо-западного окончания Лыжской гряды, в частности — о бурении оценочной скважины в Скудном Материке. И даже, те, кто усматривал в этом пункте лишь дань хохловскому престижу, смирились с данью. Было уже очевидно, что основной поиск развернется на других направлениях. А Скудный Материк — что ж, почему не попробовать?..

Резолюцию приняли единогласно, при одном воздержавшемся. Воздержался Петряев.

Лица людей, покидавших зал, были просветленны. В интонациях слышались воскресшие надежды, уверенность в том, что теперь дела пойдут на лад.

Однако было заметно и некоторое разочарование, подобное тому, которое испытывают люди, оказавшиеся нечаянными свидетелями назревающей уличной драки, — но драка по какой-то причине не состоялась, только подержались за грудки, только кулаками помахали, и вот свидетели расходятся с постными лицами и смутным сожалением в душе. Надо полагать, что это чувство — пережиток прошлого, атавизм.

И здесь жажда крови осталась неудовлетворенной.

Впрочем, это окупалось предвкушением обещанного банкета.

Глава вторая

Старуха глядела-глядела вокруг, а потом сказала:

— И куда это всё люди едут?

Была она востроглаза, подвижна и, вероятно, охоча до беседы, хотя за минувшие сутки эти сказанные ею слова были первые, а доселе она молчала. Только по-птичьи вертела головой, и зеленые ее глаза, неожиданно молодые на ветхом морщинистом лице, пытливо сновали кругом.

Она села на пароход в Канине, где Печора сходится крест-накрест с железной дорогой. Должно быть, до парохода старуха еще ехала поездом, а то и несколькими поездами, с пересадкой, а потом уже, в Канинском порту, попала на пароход: хотя ее и одолевало любопытство, но вид был усталый и затурканный, как у всех долго едущих людей.

Ближе к осени навигация на Печоре сворачивается, рейсовые суда ходят вниз-вверх через день, а то и через два на третий, на пристани скапливается уйма пассажиров, билеты нарасхват, и в пароход набивается пароду — не продохнуть.

Особенно в третьем классе. Здесь уж никто не разбирается, у кого какая плацкарта, у кого лежачее, у кого сидячее место, а сидят впритирку на скамьях, крашенных казенной охрой, спят в очередь.

На полу громоздятся навалом чемоданы, мешки, туеса, сдвуноженные бечевой валенки.

Мигливо и тускло светят лампы, повитые проволочной сеткой. Подрагивают стены от бьющей в борт волны, от суетной рыси пароходных колес, а под ногами, под рифленым железом пола надсадно пыхтит паровая машина.

Кисло пахнет сырыми пеленками и табаком.

Люди жуют очерствевший хлеб, слизистую треску, крутые яйца, запивают это молоком либо кипяченой водой из бака, а у кого в запасе есть водка — то пьют водку, им, конечно, веселее ехать и короче путь.

В третьем классе люди ведут меж собой неторопливые беседы — с утра до вечера и с ночи до утра.

Вот и старуха, божья странница, хотя и замлела от дальней дороги, все же не смогла превозмочь любопытства. Она долго глядела вокруг, а потом сказала:

— И куда это всё люди едут?.. Я вот к дочке еду, в Петрово Щелье. Она родить должна… А они куда едут?

Старуха высказала это вполголоса, будто для себя самой. Но поскольку до сих пор, от самого Канина, она сидела молчком, никого не тревожа, все услышали эти слова, обернулись к ней.

Митя Девятков, дремавший в уголке, сжавши плечи, открыл чуткий глаз и поинтересовался беззлобно:

— А вы, бабушка, случаем, не с того анекдота?

— Нет, сынок. Из Перми я… — охотно ответила старушка. — А еду в Петрово Щелье, там у меня дочка замужем. Работает в затоне. Она теперь родить должна, вызвала меня письмом, чтобы дите нянчить. Если бог даст.

Митя Девятков все так же, одним глазом, тронул сидевшего напротив Ивана: дескать, бывают же на свете столь мудрые старухи.

Иван Еремеев кивнул: бывают.

От нудного сидения у него совсем затекла спина и ноги покалывало мелким игольем. Надо размяться, что ли, пройтись.

Он встал, шагнул через сваленное барахло, достиг прохода.

Вся его команда, буровая бригада, расползлась по набитому битком пассажирскому трюму, кто где устроился, кто где добыл себе место.

Семен Просужих и Густав Ланкявичус мирно спали, положив, как лошади, головы друг другу взашей. Дизелист Нырков, скосив глаза, прикуривал от папироски другую папироску. Оба Валентина — Кочанов и Заварзин, верховые — донимали краснощекую грудастую девку, расфуфыренную, в драгоценной парче и монистах, — ижемка, наверное, они все записные щеголихи. Девка сидела важно, вытянувшись, как штык, закусив губы, а глаза у нее озорно искрились…

Ну, ладно.

Иван миновал коридор, протиснулся мимо машинного отделения и по узкому дребезжащему трапу выбрался наружу, на палубу.

До ночи было еще далеко — по часам. Однако по календарю ночь теперь надвигалась рано, в эту осеннюю пору, в этих северных пределах. Окрест уже было черно. Только сам пароход «Грибоедов» белой тенью скользил в черноте.

И еще вверху стыла круглая луна — она проницала сырую заволочь туч, и этот процеженный свет позволял различать оттенки черного.

Берега были темнее, непрогляднее неба. Левый берег громоздился над рекой почти отвесно, правый же стлался отлого и плоско, так, что казалось, будто он ниже вздутой дождями воды. Оба берега голы: левый скалист, а правый — песчаная отмель. Здесь, под шестьдесят седьмой параллелью, близ тундр и студеного моря, мало что произрастало, а если и росло, то больше встель — не заслоняя дороги ветрам. Безлесые, голые лбы проплывали мимо парохода.

И порой на круче апокалипсическим видением возникал черный крест, увешанный ромбами, шарами, плахами — сигнальная мачта речного ведомства.

Иван поежился, подтянул к горлу мохнатый ворот свитера, запахнул лацканы пиджака, облокотился о поручень.

Рядом, схоронясь под стенкой, восседал на бауле какой-то дремучий дед в надвинутом на глаза малахае — меж бородой и малахаем торчала трубка, из нее летели искры.

Густой мрак двигался навстречу пароходу. Излучина сменялась излучиной, дыбились и опадали берега, русло сжималось и снова раздавалось вширь — а все кругом было так же черно и пустынно, угрюмо и холодно.

И казалось, что ничего иного уже не будет и ждать нельзя. Что это уже край света. Тот самый край, за которым ни ответа, ни привета, ни проблеска, ни вскрика и где нет уже никакой разницы между пространством и временем.

Но именно в тот миг, когда подобное приходит на ум, а в душу закрадывается оторопь, — именно тогда прибрежные скалы вдруг расступаются и промеж них, как на разжатой ладони, вспыхивает горстка золотых крупиц. Мерцающих, теплых, домовитых огней.

Деревня.

Еще издали почуяв пароход, хрипнут от лая псы.

Иван покачал головой, чертыхнулся удивленно и весело.

— Это ж только подумать! Куда забрались люди!

Он сказал это вслух, и сосед в малахае заворочался на своем бауле, кашлянул.

Однако лишь после, когда пароход миновал деревню, не удостоив ее и гудком, бородач снова шевельнулся и важно произнес:

— А люди должны везде жить.

— То есть как? — Иван оглянулся. Его и позабавил, и задел поучающий тон соседа. — Почему — должны?

— Да так вот. Должны — и всё.

Горячее жерло трубки ходило в темноте.

— А кто приказал? Бог? Верховный Совет?

Дед сплюнул в сердцах и замолк. Вероятно, он счел для себя унижением продолжать разговор с таким бестолковым собеседником.

Иван усмехнулся, закурил тоже, плотней прижался к перилам.

Ему отчасти была понятна дедова досада. Ведь то, что он сейчас ненароком высказал — о людях, забравшихся черт знает куда, — не так уж сильно отличалось от наивного вопроса бабки в трюме: куда, мол, это всё люди едут?

Уж ему-то самому, Ивану Еремееву, это не должно бы казаться диковиной. По роду своей работы — а работал он буровым мастером — и по стечению многих других обстоятельств Ивану так часто приходилось бывать на краю света и даже за тем краем, что давно бы пора и привыкнуть.

Он бурил опорные скважины в илычской тайге, непролазной и спутанной, как медвежий колтун; бурил на мезеньских болотах, где неверно шагнешь — и ни дна тебе, ни покрышки; бурил на вымских гарях, застланных пеплом на десятки километров, куда и зверье не совало носа. Где он только не бурил!

Ему показывали точку на карте, тыкали пальцем в зеленое поле — а что там такое было, какая зелень, то ли шепотливая хвоя сосен, то ли скрытая обманным мхом трясина, то ли вообще ничегошеньки не было?..

Вот и сейчас бригаде Ивана Еремеева выдали новую точку, и уже само название не предвещало им райской жизни — Скудный Материк. Потом, конечно, пообвыкнет слух: Скудный Материк так Скудный Материк. А пока от одних лишь слов пробегает озноб по хребтине: Скудный Материк…

Все это составляло его работу, его профессию, его ремесло, которое он себе выбрал в жизни, которому выучился и за которое ему шла зарплата плюс премия, плюс полевые, плюс северная надбавка — порядочно.

Однако его никто не обязывал жить в тех местах, где он работал, поселяться навечно в этих комариных тайболах: он лишь делал там свое дело и, сделав его, покидал без особых сожалений, возвращался в базовый город, получал там новое задание и снова отправлялся в путь.

А эти люди здесь жили. Они тут ставили крепкие избы, обзаводились скарбом, копались в земле, плодили детей и, померев, ложились в эту же неуютную землю.

Никто их к тому не принуждал, ничто их не связывало, кроме памяти о том, что здесь же обитали предки, и они вполне могли бы откочевать в иные, ласковые и щедрые, края — но люди жили именно здесь, а если даже и откочевывали, то, как правило, в еще более жуткие глухомани.

Люди жили везде.

Они, как он знал, выбирали для своего жительства самые что ни на есть дальние, опасные и проклятые богом углы. Они селились на тряских сейсмичных островах, распахивали склоны вздремнувших вулканов, строили города ниже уровня моря, терпели жажду в песках, коченели в арктической стуже — хотя на планете покуда еще вполне хватало покойных и добрых мест.

Еремеев никогда не переставал дивиться этой людской непритязательности, живучести, усердию.

И он снова замер от восхищения, когда через час пути непроглядная темень по носу опять замутилась нежным сиянием, зубчатый профиль берега четко высветился, из-за него проклюнулись в небо тонкие усики огней, а сердитый сосед в малахае поднялся, выколотил за борт жар из трубки, прихватил свой баул и степенно двинулся к сходням.

Скудный Материк явился на рассвете.

Издали село ничем не отличалось от других сел, лепившихся к печорским плесам: вереница бревенчатых изб да поруганная церковь. Оно стояло на левом, высоком, матёром берегу реки — на материке, как говорят здесь. По задворкам села щетинился ельник.

А там распахнулось большое и пока не согретое солнцем небо.

Пароход вырезал пологую дугу, развернулся против течения и, шумно табаня колесами, ткнулся в дебаркадер — утлое строение с истерзанной в щепу кромкой, увешанное пожарными крюками и ведрами.

Иван и его люди сошли на берег.

«Грибоедов» гуднул вполсилы и погреб дальше, вниз по реке.

Над водой, моющей донную гальку, стлались тягучие космы тумана. И рыбацкие сети, повисшие на кольях у берега, тоже казались прядями тумана, но пряди эти были розовые, бирюзовые, сиреневые — заграничная сеть, капрон.

Тут же, у дебаркадера, выстроились рядком бидоны, запотевшие на холоду, — их забирает по утрам катер молокозавода, объезжающий окрестные деревни и села.

Крутой обрыв весь вдоль и поперек расчерчен изгородями. Берег здесь оползал ежегодно от паводков и дождей, съедая пядь за пядью приусадебные участки хозяев, тех, что жили по-над самым краем. И хозяевам приходилось делить уж самый обрыв, отвесно городить на нем столбы и прясла. Земля была изрыта воронками, у воронок валялись спутанные плети ботвы — картошку уже убрали.

Отсюда, снизу, — закинь голову — шапка упадет, — села и не видно, не видно домов: все заслонил матерый берег.

Встречал их Аникин, бригадир вышкостроителей, они уже месяц работали здесь.

— Здравствуйте. Со счастливым прибытием! — Он всем подряд пожал руки.

— Ну, как дела? — с ходу осведомился Иван.

— Да ничего вроде. Вышку поставили, вчера закруглились с агрегатами.

— А жить где будем? — спросил Митя Девятков.

— Гостиницы тут, конечно, нету. Придется по частным лицам… Тебе, Иван Сергеевич, лучше всего на мое место — неподалеку тут. Я уж договорился.

— Спасибо, — кивнул Иван.

Они двинулись гуськом по крутизне, по земляным, нарезанным лопатой ступеням, промерзшим за ночь, а сейчас уже обмякшим, скользким. Лестницу проложили не без хитрости — коленами, в излом, иначе не взойти, и все же она оказалась тяжела для ног, для сердца. Первым умаялся Аникин, хотя он один подымался без ноши; был он уже в годах, пожалуй давно за полсотни. Он помедлил, с трудом переводя дыхание, справился — лишь бы время занять:

— Как там — на Большой земле?

— Порядок, — бодро ответил Митя.

— Войны пока нет?

— А мы сами трое суток в дороге, газет не читали…

— Тоже, значит, не в курсе.

Валентин Кочанов отозвался хохотком на тонкий разговор, другой же Валентин, Заварзин, сплюнул мрачно.

Однако вокруг, по самый горизонт, далекий с этой горы, стыла тишина и царил такой безмятежный покой, что можно было и всерьез предположить, будто здесь единственно от приезжих людей узнают о вселенских смутах. Вон последней нитью, связующей это захолустье с остальным миром, тянется пенный след за кормой уходящего прочь парохода…

Уже наверху, когда наконец взобрались, Аникин указал им на серые избы с изогнутыми коромыслом замшелыми кровлями, резными крылечками, белыми оконницами, высоко поднятыми над землей.

— Стучитесь в любую, пустят… Только с куревом лучше на двор выходить — тут обычаи староверские, не любят они табака. Чисто живут.

И, когда уже одного Ивана Еремеева привел к месту, добавил:

— Ну, а здесь почище остальных будет. Мне председатель сельсовета нахвалил: сюда, говорит, районное начальство помещаем, уполномоченных, когда кто приезжает…

Изба оказалась незаперта, лишь в дверном кольце торчал олений рог, дававший понять, что никого нет дома. Застонали усохшие половицы, когда они оба в тяжелых сапогах вошли в сени, отворили обитую дерюгой дверь — напротив была еще другая дверь, но без обивки, голая.

— Будешь тут жить, — сказал Аникин, — а хозяева там.

Иван огляделся.

Горница и в самом деле была ослепительно чиста — той внушающей смущение и робость чистотой, какая бывает в хороших больницах, той белой чистотой, которая по нраву кошкам. Стены вымазаны густой известкой. На окнах полотняные занавески, скатерть на столе без единой морщины. Кровать из затейливо гнутых железных прутьев крашена белилами, а постель пышна, как утиный пух. Кадушка под чайной розой, развесившей листья вполкомнаты, обернута белой бумагой, а к одной ветке прикручен проволокой самодельный бумажный цветок.

Пол устлан лоскутными половиками, у кровати распласталась оленья сивая шкура.

В углу висели большеглазые, эфиопской смуглоты образа, а чуть поодаль — портрет мужчины в усах. Лицо у мужчины было напряженное, глаза буравами: такие вот свирепые, с неотступно следящими глазами портреты получаются, когда их увеличивают с казенных фотокарточек, с документов и вешают на стену.

— Хозяин? — спросил Иван, поглядев на усатый портрет.

— Хозяин… Погиб на фронте. А хозяйка с дочкой осталась.

— Старая? — Иван покосился на образа.

— Хозяйка-то? Да нет, не старая она…

Неизвестно отчего Аникин вдруг вспотел лицом — мучительно и мокро. Утерся ладонью, а ладонь уже вытер платком.

И заспешил о деле:

— Так, может, посмотрим вышку, Иван Сергеевич?

— Пошли, — согласился Иван. Он ведь и не раздевался, только чемодан пристроил в углу.

Буровая была в двух километрах от села.

Они шли к ней сначала по дощатым мосткам, проложенным вдоль улицы, потом по чавкающим гатям, по огородам, уставленным головами капусты, по гладко причесанным травяным кочкам, по перелеску, где прямо из-под ног выскакивали цветные умытые шляпки грибов, и, пока они шли, отовсюду был виден металлический острый пик вышки, вонзившийся в небо, и даже тонкие тросовые растяжки, косыми лучами ниспадавшие к земле, были отчетливы в прозрачном воздухе.

У подножия буровой паслись коровы — черные с белыми пятнами и белые с черными пятнами, все одной породы, одного племени, и белые с черными пятнами повторяли, как негативы, черных с белыми. Коровы жевали поздний клевер и, заслышав шаги, повернули выи. Их глаза были кари и кротки.

Аникин и Еремеев обошли установку дважды.

И хотя они не сговаривались меж собой и на этот счет не имелось специальных инструкций, в первый раз впереди шел Аникин: на правах хозяина, который все тут воздвигал и ладил и за все был в ответе и которому точно известно, что никаких здесь огрехов нет и не может быть, все в полном ажуре — и дизеля, и насосы, и пневматика, и сама сорокаметровая вышка. А Иван шел следом за ним, уважительно поглядывая на чужую работу.

Но когда они начали обход по второму разу, впереди уже шел Иван Еремеев: теперь он вступал во владение, он прибирал к рукам это хозяйство — и по тому был придирчив и строг, а Аникин обеспокоенно посапывал за его спиной.

Их отношения соответствовали тем, какие существуют в авиации между технарем и летчиком: труд их одинаково важен, а порой на технаря ложатся более тяжкие заботы, и зачастую технарь превосходит ученостью своего патрона, однако же, как бы то ни было, он делает черную работу, подчиненную работе другого. И его вечный удел — стоять на земле, задрав голову, восхищенно разинув рот, отирая ветошью пальцы…

Бурить скважину предстояло Ивану и его людям.

На верхней площадке, у кронблока, они затеяли перекур.

Большие поморские чайки, вьюши, с надрывными вскриками каруселью носились вокруг.

Отсюда во все концы распахнулся сквозной простор.

Иван Еремеев нагляделся этих северных просторов. Он знал наизусть и цвет их, и запах, и голос. Хотя вся невидаль в том и заключалась, что не было тут никакого внятного цвета, а была только призрачная синева; и не было никакого запаха, кроме родниковой свежести воздуха; и голосом была журчащая тишина.

Он знал наизусть колдовское чувство, которое всякий раз завладевает человеком при виде этих северных далей: яснеет душа, отлетают прочь докучливые мысли, замедляется и ровнеет пульс, покойно смежаются ресницы…

Он вроде бы и досыта нагляделся. Но знал, что насытиться все равно нельзя.

— А ведь это, Иван Сергеевич, последняя моя…

— Что? — очнулся Иван.

Аникин тронул рукой трубчатое железо.

— Я говорю: последнюю вышку поставил. В своей жизни.

— Почему так?

— На пенсию выхожу. Пора.

— А-а, — вспомнил Иван, — теперь ведь увеличили пенсии… Тебе небось предел дадут: тысячу двести?

Аникин пожал плечом, что-то собрался ответить, но вдруг закашлялся надсадно и хрипло, согнувшись пополам, глаза его выкатились, наслезились, налились кровью.

— Вот, э… табак окаянный, — стал он виновато оправдываться, все еще содрогаясь и харкая, сокрушенно тряся тлеющим в пальцах бычком. — Ведь страшно сказать, пятьдесят лет курю.

— Пятьдесят? — поразился Иван. — Со скольких же это?

— С семи лет. Мать поймала — хотела сечь. А отец разрешил… Мы ведь с Курщины, там солома кругом. Отец говорит: «Пускай его, сукин сын, откровенно курит, а то станет хорониться — дом спалит…» Вот оно как.

Ивану вдруг сделалось очень жалко этого старого человека, докурившего свой рабочий век.

Он даже подумал, что сейчас самое время ответить на чужое откровение откровением, высказать и свое затаенное.

Но не сказал. Не так уж близки они были с Аникиным.

Уже затемно, проводив Аникина и его бригаду обратным пароходом, Иван вернулся в село и с трудом отыскал нужный ему дом среди остальных, сложенных на один и тот же кондовый манер.

В сенях он больно ушиб темя о притолоку, громыхнул в потемках ведром либо тазом, но все же в конце концов достиг двери, той самой, что обита дерюгой, деликатно постучал в мягкое и вошел.

— Добрый вечер, — сказал он, сожмурясь от света.

Лампа под бревенчатым потолком сияла с той безумной яркостью, какую умеют нагнетать одни лишь полудикие сельские электростанции, неспособные поддерживать нормальное напряжение: то хоть ослепни со свету, то сиди во мраке и считай красные волоски внутри лампы.

— Добрый вечер, — ответили ему.

И когда Ивановы глаза приноровились к свету, он увидел женщину, которая чинно сидела у стола, а теперь встала ему навстречу.

Он сразу догадался, что это хозяйка, что она здесь дожидалась его, нового постояльца, а постоялец только вот явился, на ночь глядя.

— Малыгина Катерина Абрамовна.

Ладонь ее была жестка и шершава.

— Иван, — представился он. — Еремеев.

Очень приятно.

Она стояла перед ним, воздев подбородок и глаза. Но не потому, что так уж мелка была ростом, а потому, что сам он был отчаянно длинен, сто девяносто четыре, и ему редко попадались ровни, на него всегда так смотрели — снизу вверх. А он, как и все долговязые люди, тяготился своим преимуществом, горбил спину, сутулился, не знал, куда девать свои длинные руки, свои длинные ноги, и, как все великаны, был от природы застенчив.

Однако, вопреки этой застенчивости, он успел окинуть ее, хозяйку, быстрым оценивающим взглядом.

Ей уж, конечно, под сорок, во всяком случае давно за тридцать. Не скажешь, чтобы слишком костлява, но довольно-таки худа, спереди небогато и сзади, должно быть, не пышно. Сильно смугла. Черные волосы причесаны гладко, до блеска — вроде бы только что голову мыла. В мочки ушей вдеты серьги сельповского золота, к платью приколота брошь, а на шее у нее монисто из мелкого и невзрачного кемского речного жемчуга.

Вырядилась баба к случаю — смех, право. Все они одинаковы.

— Присаживайтесь, — сказала она. — Ужинать будете?

От ужина Иван не отказался бы: так с утра и ходил не евши. Но он еще не знал, станет ли здесь же столоваться, где ему выпало жить, и если будет жилье со столом, то надо бы заранее договориться насчет платы, а не лезть на дармовое угощение, и для первого раза, конечно, следовало самому явиться с гостинцем и всем прочим, что положено по случаю знакомства.

— У вас тут магазин до которого? — справился он.

Хозяйка махнула рукой:

— Какой тут у нас магазин? Горе одно… Бывает, что и весь день на замке. Но если вам что надо, — она посмотрела выразительно, давая понять, что вполне догадывается и соображает насчет известных мужицких надобностей, — то Макарьевна, продавчиха, с дому выдает: у нее там запас, в любое время…

— А это где?

— Ну, сами не найдете, — усмехнулась она.

И, толкнув дверь, позвала:

— Альбина.

Скрипнула другая, та, что напротив, дверь. И в комнату вошла то ли девочка, то ли девушка, уже не то и еще не се, переросток одним словом, — та, которую кликнули Альбиной, — наверное, дочка. На мать нисколько не похожа: белобрысая, белобровая, с белым мучнистым лицом. Глаза, впрочем, темные — они с ходу пронзили гостя, как буравами, недобро и колко. И он тотчас же сопоставил этот взгляд с пронзительным взглядом мужчины на портрете, понял, что дочка в отца.

— Аля, ты сбегай к Макарьевне, — сказала мать, — возьми там… Одну?

— Две. — Иван протянул широкую, как полотенце, сторублевку. Он хотел сразу же зарекомендовать себя человеком денежным и достойным.

Белобрысая Альбина молча взяла деньги и вышла, хлопнув дверью сильней, чем надо бы.

— А я на стол соберу.

Она принесла сковородку дымящегося, плавающего в жиру мяса, миску соленых груздей, прозрачных, как льдинки, посыпанных луком, на тарелочке — рыбьей икры, желтой и дробной, от простецких рыб.

Стала резать хлеб, держа на весу краюху.

Иван обратил внимание на ее руки: они были багровы, будто обморожены, в мозолях и ссадинах, кожа на суставах надтреснута. Вспомнил шершавое рукопожатие.

— Вы, Катерина Абрамовна, в колхозе работаете?

Она перехватила его взгляд, следящий за руками, догадалась, откуда этот вопрос, зарделась досадливо сквозь смуглоту, однако, покончив с делом, рук не спрятала — положила перед собой на клеенку.

— А у нас тут не колхоз — совхоз. Переиначили недавно, — объяснила она. — Сама я в мэтэфэ работаю, на дойке.

— Полегчало в совхозе?

Она пожала плечами.

— Так ведь у нас и колхоз неплох был. Мы оленье стадо содержим, десять тысяч голов. — Малыгина кивнула на сковороду. — Олени — они очень выгодные, и забот с ними никаких. Да только…

— А что?

— Район грозится забить все стадо. Говорят, из центра такой приказ спущен: чтобы меньше числилось хвостов. Для средней продуктивности. Слыхали?

— Слыхал…

(Ничего он не слыхал.)

— Ну вот.

Она вдруг рассмеялась.

— А у оленя и хвоста нету. Какой у него хвост?

Снова хлопнула дверь.

Альбина поставила бутылки, шмякнула об стол сдачу, повернулась, ушла. Все так же молча.

У Ивана даже под ложечкой заныло, когда он взглянул на эти бутылки: черного стекла, с рыжим сургучом на горле, и буквы на этикетке черные с рыжим. Аптекарский товар и тот нарядней. Он уж пивал эту водку захолустных северных заводов, которую гонят черт знает из какого несусветного дерьма, а может, и впрямь из дерьма — по трофейному, говорят, способу; от одного ее запаха воротит душу, а наутро раскалывается голова. Да что поделаешь.

Он разлил это зелье в граненые стопки, и они чокнулись.

— Со знакомством, — сказала она.

— За ваше здоровье, — сказал он.

Водка ожгла нутро, он поспешил подцепить вилкой колечко лука, занюхал, а потом ринулся на жаркое.

А Катерина Абрамовна выпила свое даже не поморщась и лишь корочку хлеба надломила на закуску.

Сильна баба. Иван одобрительно подмигнул ей.

По всей видимости, Катерина Малыгина была инькой. Это значит, что в исконно русской ее крови была некая толика иных кровей, здешних и пришлых, ненецких, зырянских и, может быть, древних, чудских, переживших себя лишь вчуже. Все это досталось ей по наследству, как и библейское отчество, чтимое староверами.

Блестящие темные волосы самоедской прямоты и масти разбегались от тесного мысоватого лба. Глаза же были светлы — то ли серые в голубизну, то ли голубовато-белесые, талые, а уголки их оттянуты к вискам и чуть приподняты, как делают карандашиком модницы. Скулы отчетливы и тверды, а губы толсты, выпуклы, ярки.

Было в ее лице какое-то очарование, была дикая прелесть, притягивающая сторонний взгляд. И теперь, выпив водки и приглядевшись, Иван убедился, что она куда красивей, чем показалось ему вначале.

Он налил по второй.

— Надолго к нам? — спросила хозяйка.

— Полагаю, что до следующей осени. С год проканителимся.

— Го-од?.. — изумилась Катерина Абрамовна.

— Не меньше.

Он так и не понял, обрадовало или, наоборот, удручило ее это известие. Нравится ли ей, что заполучила к себе в дом столь долгосрочного жильца.

— Мы тут забуриваем оценочную скважину. Глубина две пятьсот, с отбором керна… — Он поднял палец и повторил, желая усугубить впечатление: — Два с половиной километра глубина!

— Батюшки, — отозвалась Катерина Малыгина. — Целый год.

На нее, по-видимому, этот срок произвел все же большее впечатление, нежели проектная глубина скважины.

— И целый год без семьи? Или навестят?

— А у меня нет никого. Один я.

— Ну да, конечно… — лукаво глянула хозяйка. — Это уж известное дело: как за порог мужик — так и неженатый. Так и никого у него нету.

— Ей-богу, никого, — побожился Иван. — То есть я раньше был женат. Но теперь не живем вместе, развелись. На сына алименты выплачиваю.

Он поспешил объяснить все это, так как знал, что холостой мужчина в его годах всегда у женщин на подозрении, они тотчас предполагают в нем какой-либо изъян, их женский ум не допускает и мысли, что нормальный зрелый обеспеченный мужчина может по собственной воле куковать в одиночку, жить без супружеской заботы и ласки, без добропорядочного семейного очага.

Это у них, у женщин, в самой натуре, врожденное, инстинкт, и с этим ничего не поделаешь.

Катерина Абрамовна смотрела на него с явным осуждением. Даже брови ее горестно сдвинулись.

Да, она тоже одинока, осталась без мужа и вот уже сколько лет по мере возможности честно вдовеет. Но в том не она виновата и тем более не он, а повинна в этом война. И поэтому за ней полное право судить.

— Что же так? — поинтересовалась она. — Или характерами не сошлись?

— Да так уж… стряслось, — ответил Иван. Ему не хотелось вдаваться в подробности. Добавил только: — А Валерке, сыну, — восемнадцатый год. В техникуме учится.

Катерина Абрамовна, будто о чем-то вспомнив, поднялась с места.

Иван слышал, как она прошла на другую половину, и оттуда потом донеслись голоса — вроде бы резкие и бранчливые, но приглушенные сами по себе да еще и дверьми. А чуть погодя там щелкнул выключатель, и над Ивановой головой сморгнула лампа.

Хозяйка вернулась.

И когда она шла к столу, Иван ненароком обратил внимание на ее ноги. Они хоть и были очень низко прикрыты юбкой, согласно неумолимым деревенским законам, но и остального, что виделось, было вполне достаточно: узкие ступни вразлет, легкие стройные щиколотки. Он догадался теперь, что она вовсе не так уж худа, как ему показалось вначале, а скорей по-девчачьи изящна, тонка в кости. И этому тонкому телу еще дан от природы редкостный пленительный изгиб.

Он налил по третьей. Или по четвертой? Да чего там считать. Хоть и с дальней дороги, хоть и целый день он мотался не евши, а водка не сморила его, наоборот — встряхнула, ободрила, захорошила, как говорят геологи.

— Ну, дай бог!

Катерина Абрамовна сокрушенно покачала головой: не лишнее ли? Однако выпила, не отказалась от добра.

Оглянулась на стену, где висели ходики с чугунной шишкой на цепи, которая двигала время.

— Мне ведь завтра на ферму к пяти… Да и вам, поди, рано вставать?

Она не совладала с зевком и, смутившись, прикрыла рот ладонью.

И опять Ивана поразила эта кричащая разница между гладкой кожей ее лица, пусть и смуглой, и подернутой уже морщинами, но все еще свежей, сбереженной целебной здешней водой, а может, и хитрыми бабьими притирками, и грубой багровостью руки, узловатой, иссеченной, вспухшей мозолями.

Душу его захлестнуло нежностью. И эта щемливая, жалостная нежность была обращена к ее руке — не к лицу, не ко всем ее лакомым статям, — а именно к этой руке, вернувшейся сейчас на стол, корявой и натруженной.

У него ведь тоже была такая.

И он положил свою руку поверх ее руки.

Надо отдать должное Катерине Абрамовне Малыгиной, она не стала ломаться, не стала корчить из себя недотрогу. Да и в самом деле час был поздний. Она лишь коротко вздохнула, встала, подошла к кровати и в один потяг сдернула с нее покрывало, оголив белые простыни.

Уже в темноте она прильнула к нему, и холодные пальцы ее ног едва доставали до его голеней — так мала она была ростом по сравнению с ним.

Отдаленно провыл, срываясь и захлебываясь в колдобинах, мотор заблудшего грузовика. Бледный свет его фар проник в окошко, скользнул по стене, миновал потолок, перешел на другую стену и сник.

— Ну…

Свет вернулся и снова заметался по стенам. То ли машина буксовала, то ли это уже была другая — навстречу.

Он лежал, неподвижный и беспомощный, раздавленный внезапным воспоминанием.

Свет, ползущий по кругу. Ослепляющий и сам будто слепой, ощупью выбирающий путь. Свет прожектора в полярной тьме.

— Вы что теперь — все такие?

Почему все? А-а… Он догадался: Аникин… Иван спросил его давеча о хозяйке: «Старая?» — «Да нет, не старая она…» И вспотел лицом, будто его уличили в стыдном. Вот, значит, как?

Он ожидал, что сейчас она станет ругаться.

Но вместо этого она лишь откинула одеяло, склонилась над ним, лежащим навзничь, и захохотала — озорно и беззвучно. При этом острые концы ее грудей мелко тряслись. И шелестя тряслись на ее шее дробные, как просо, жемчужины, которые она позабыла снять. Она смеялась весело и необидно, прямо-таки заходясь.

И это проняло самого Ивана. Он оклемался помалу, ожил, голова его на подушке тоже затряслась от смеха.

Он потянул ее за плечи, рванул к себе, сгреб, смял.

Он был с нею жесток и ласков.

И она ему шепнула потом — доверительно и серьезно:

— Лад.

Еще во сне он забеспокоился и, не продрав глаз, уже понял, что проспал.

Взглянул на часы — так оно и было. Полвосьмого. Большое и красное солнце стояло в окне.

А ее след в постели давно простыл.

Однако еще с минуту он посидел на холодной раме кровати, свесив на пол босые ноги, озираясь.

Усатый мужчина на портрете сверлил его глазами. А темнолицые боги смотрели из угла с укоризной и скорбью. Отворилась и захлопнулась дверь — та, что напротив, простучали шаги, но не на улицу, а в глубь дома, и потом — слышно — по лесенке, на чердак. Значит, эта… Альбина… она еще дома. Иван поежился. Не хотелось бы сейчас встретиться с ней нос к носу…

Он поспешно оделся. На столе была крынка, прикрытая марлей, но он в нее даже не заглянул: как-то не чувствовал аппетита, и во рту было погано. В сенях Иван заметил умывальник, из-под крышки сочилась вода, а на гвозде висело свежее полотенце, однако умываться он тоже не стал, некогда. Стараясь не скрипеть сапогами, прокрался к двери и шагнул наружу.

У крыльца толклись куры с петухом. Рыжий петух покосился на Ивана одним глазом, сбоку, вытянул шею и, не разжимая клюва, гневно выругался. А куры ему поддакнули.

Иван зарысил по мосткам вдоль села.

Еще издали он увидел своих. Они — всей бригадой — сидели на дощатом помосте буровой, рядком, как в кино.

И с интересом следили за его приближением. Из-под кепок лучились загадочные улыбки. Он как-то сразу почувствовал, что поводом для этих улыбок было отнюдь не его постыдное и первое за всю жизнь опоздание. Нет, не это, ох, нет… Так что же еще? Что они могли знать и откуда? Вообще-то Иван был достаточно наслышан о том, как поставлено дело с последними новостями на деревне. Однако это казалось невероятным… А может, он излишне мнителен, как бывает с нашкодившими людьми, и ничего такого нет и в помине?

Но не тут-то было.

Едва он подошел к буровой и чин чином, сердечно поздоровался со всей этой бандой, Митя Девятков толкнул соседа локтем и осведомился:

— Иван Сергеевич, не будет ли у нас перед сменой политинформации?

— А что? — насторожился Иван.

— Да вот, мы тут все интересуемся одним вопросом.

— Каким еще… вопросом?

— Насчет стирания граней между городом и деревней.

Иван Еремеев кашлянул и набычился. Он испытал острое желание стянуть этого стервеца за сапог с помоста и дать ему как следует под дых… Но Митя Девятков смотрел ему в глаза чисто и преданно. И вся остальная бригада безмятежно болтала ногами. Лишь у крайнего, дизелиста Ныркова, подозрительно пухли щеки.

Бурмастер и сам ощутил в горле не подвластное воле, игривое щекотанье — и поэтому он решительно надвинул козырек на глаза, шагнул на трап и махнул рукой: дескать, хватит трепаться — по местам.

Глава третья

Они миновали околицу Усть-Лыжи, где с незапамятных времен бог весть чьей фантазией и чьим старанием над дорогой были воздвигнуты два столба да перекладина — смелое подобие триумфальных ворот. Либо футбольных, без сетки. Либо еще чего похуже. Давно бы пора убрать.

— Значит, в Скудный? — переспросил Фомич.

— Да, — ответил Егор Алексеевич, — в Скудный.

— Девяносто километров и по такой… кисели, — покачал головой шофер. — Часа три ехать.

Он явно на что-то намекал, пытался предотвратить нечто для него крайне нежелательное.

— Ничего, доедем.

Райцентр остался позади. Но за ним, за его чертой был еще поселок речников: дюжина аккуратных типовых домишек, блистающих свежим тесом. Затем показался сельский аэродром, сейчас совершенно пустынный — только держит хвост по ветру полосатая колбаса. А уж дальше по дороге ничего не предвиделось.

Егор Алексеевич заворочался, оглянулся в заднее окошко.

Фомич вздохнул безнадежно и горестно.

— Что, — спросил он, — будете садиться?

— Да.

Шофер притормозил у обочины, выключил зажигание, открыл дверцу, вылез из машины и пошел вокруг. По пути он на всякий случай пнул сапогом переднее, уже обросшее грязью колесо. Резина туго зазвенела. Синяя «Победа» с очень высокой подвеской была похожа на голенастую бабу, подобравшую подол. Ну да по здешним трактам на другой машине и не проедешь.

А пока водитель шел кругом и пинал ногами колеса, пассажир, Егор Алексеевич Терентьев, первый секретарь Усть-Лыжского райкома партии, переполз на водительское место, ощутив всем телом уже знакомый ему приятный рисковый азарт.

Фомич сел рядом.

— Включай, — хмуро сказал он.

Егор Алексеевич выжал сцепление, повернул ключик в гнезде. Мотор заурчал.

— Давай первую…

Вообще-то Фомич был человеком вполне дисциплинированным, никогда не позволявшим себе никакого панибратства, и Терентьева он обычно величал на «вы», как и подобает, если возишь первого секретаря, первое лицо в районе, хотя и возил он его уже четыре года. Но с недавних пор, когда Егор Алексеевич задумал вдруг учиться водить машину, кое-что переменилось. Сидя сам за рулем, Фомич по-прежнему говорил ему «вы», был почтителен и вежлив. Но едва, по печальной и вынужденной необходимости, перебирался со своего насиженного и законного шоферского места на соседнее, пассажирское, как забывал о всякой почтительности, целиком входил в свою наставническую роль, начинал высокомерно «тыкать» своему подопечному, а однажды даже обругал его матом, когда первый секретарь в начальной стадии обучения по ошибке включил задний ход и чуть не разнес машину о телеграфный столб.

— Первую…

Терентьев уже заученно подал переключатель скоростей на себя и вниз.

— Дави газ, помаленьку… ну…

«Победа» ринулась вперед, будто сорвавшись с цепи, резко отбросив на спинку сиденья ученика и учителя, выхлестнув из-под колес фонтаны грязи.

— А-а, — простонал Фомич. — Что же ты рвешь с места, как это… кэгэбэ?

— Но-но, — строго покосившись на своего наставника, поостерег Терентьев.

Он хоть и сам понимал, что не слишком удачно тронул сейчас машину, что ему опять не удалось плавно отпустить сцепление и выжать акселератор, но все же считал необходимым напомнить попутчику об известных рамках.

Впрочем, машина уже уверенно и ровно шла по наезженной колее, и Егор Алексеевич с радостью чувствовал ее беспрекословное послушание.

Теперь всякий раз, когда они с Фомичом выезжали в район, Терентьев садился за руль. И всякий раз он делал это уже в некотором отдалении от райцентра. Не только потому, что у него не было водительских прав — не так уж свирепствовала Усть-Лыжская автоинспекция, да он бы и вполне мог договориться на этот счет со своей же милицией: надо полагать, что они не стали бы обижать первого секретаря райкома партии и права они ему, конечно, выдали бы, тем паче что Егор Алексеевич ужо вполне прилично овладел основами. Просто ему не хотелось, чтобы райцентровские обыватели затевали всякие пересуды: вот, дескать, первый секретарь занимается баловством, катает на машине своего шофера, а зарплата тому небось все равно идет — эвон ряшку отъел.

Терентьеву же доставляла огромное удовольствие эта езда, он увлекся, как мальчишка, хотя и сознавал всю конечную бесперспективность своего увлечения: ведь на собственную машину, как ни вертись, ему никогда не скопить, разве что выиграть по лотерее…

Егор Алексеевич уже успел убедиться в том, что вождение автомобиля самым благоприятным образом сказывается на нервной системе, успокаивает, отвлекает от докучных мыслей. Стоит лишь сесть за руль, переключить рычаг скоростей — и будто бы в голове тоже немедленно что-то переключается, начинает работать совершенно другая система, другой, так сказать, подотдел.

А в последнее время, увы, Терентьева слишком часто обуревали тяжелые мысли, он едва умел совладать со своими нервами, подавить раздражение — а иногда, чего греха таить, ему это даже не удавалось.

Вот, например, на вчерашнем заседании бюро райкома произошла тяжелая сшибка со вторым секретарем, Василием Михайловичем Шишкиным, уже не первая и, судя по всему, не последняя; и хотя Терентьеву в конце концов удалось доказать свою правоту, и хотя большинство членов бюро проголосовали за его предложение, конфликт был вполне очевидным, и он заметил, как многозначительно переглядывались люди, приглашенные на это заседание. Ни для кого уже не были тайной взаимоотношения двух секретарей райкома…

— Левей, левей держи… Не видишь? — прикрикнул на него Фомич. — Сядешь на картер — тогда что делать?

Егор Алексеевич круто вывернул машину — одним колесом на обочину, другим на выступ меж залитых водой бездонных колей, с трудом удержал от заноса.

— Ну вот… Думать надо.

Это верно. Надо думать. И сейчас надо думать именно об этом, а не о том.

Дорога петляла меж лобастых увалов, покрытых ржой отцветших трав, кидалась в чащи низкорослого ельника, и тогда жесткие мутовки секли стекла, перебегала ветхие дощатые мосточки и вдруг выносилась на крутизну, откуда глазам во всей красе и шири открывалась Печора — тусклая при этой пасмури, как старое серебро, медлительная и холодная.

Потом река уходила плавным извивом влево, а дорога, наоборот, отклонялась вправо, и казалось, что теперь они расстаются навовсе, расходясь в разные стороны и все отдаляясь друг от дружки. Но через пяток километров неожиданно снова раздвигался горизонт, и опять была крутизна, и опять под крутизной оказывалась речная ширь: то ли дорога, поплутав, возвращалась к праматери и родительнице всех здешних путей и дорог, то ли сама река старалась не уходить далеко от подданного ей мира и следующей своей излучиной являлась навстречу.

Дорога на Скудный Материк была отлично знакома Терентьеву, он сотни раз ездил по ней, а, как известно, знакомый путь всегда короче, чем тот же путь, если им едешь впервые.

К тому же (и в этом с недавних пор убедился Егор Алексеевич), когда сидишь за рулем машины, время бежит гораздо быстрее, чем если ты едешь пассажиром. Почему — неизвестно, казалось бы, должно быть совсем наоборот: ведь сидящий за рулем человек ощупывает взглядом каждую пядь бросающейся под колеса земли, а тот, кто пассажир, лишь скользит по сторонам беспечным глазом. Но все же это непререкаемый факт: для едущего за рулем, если, правда, он не шибко устал, путь и время короче.

И вот уже Егор Алексеевич приметил невдалеке то давно запечатленное в его памяти сочетание возвышенностей и падей, земных складок, за которыми было село, куда они ехали. Столь высокое, если смотреть на него с реки, оно, это село, когда подъезжаешь к нему с другой стороны, с суши, кажется уютно спрятавшимся в низине. Домов еще не было видно за бугром. И даже не было видно его первой приметы — обезглавленной колокольни.

Но Терентьев уже увидел нечто новое, доселе здесь не бывавшее и не ведомое в этих местах.

Над щетинистой кромкой редколесья маячила стальная вышка, дважды, на разных уровнях перечеркнутая тесовыми балконами, обвитая лесенкой. А сама ее вершина была замутнена хмарью. Нынче сырые тучи пали совсем низко, едва не ползли по земле, но все равно можно было подумать, что это не облачность так низка, а столь высока вышка — достает до облаков, ушла в них…

Видение это настолько взволновало Егора Алексеевича, хотя он и был к нему подготовлен, знал об этом, что он даже почувствовал, как взбудораженней и чаще застучало сердце.

Однако приближались обитаемые, людные места.

Терентьев остановил машину, Фомич обошел ее кругом, а Егор Алексеевич пересел направо.

И уже так, как подобает и приличествует, они въехали в Скудный Материк.

— Здравствуйте, товарищи! — сказал секретарь райкома, взойдя по дощатым мосткам.

Он даже не сказал, а прокричал во весь голос это приветствие, но его никто не услышал.

Потому что все вокруг было оглушено, потрясено могучим ревом. Надсадно гудели дизеля, выли насосы. Надежный металл, из которого была сооружена буровая вышка, ощутимо трепетал от напряжения, трясся настил площадки, и даже земля вокруг содрогалась от рева, от этого, направленного в одну точку усилия, натиска — вглубь…

За шумом никто, конечно, не мог расслышать, что там кричит человек.

Зато все сразу увидели самого человека в черном полиэтиленовом дождевике с капюшоном, надетом поверх пальто, смело взошедшего на площадку, и другого человека, оставшегося стоять у машины; и саму эту начальственную легковую машину, неожиданно подкатившую к буровой…

Их тотчас увидели все. Те, которые были поблизости, возле устья скважины, с интересом обернулись. Из насосного отделения высунулись любопытные чумазые рожи. А еще одна голова свесилась с верхотуры, с балкона, опоясавшего вышку.

Стоявший возле устья долговязый такой, в кепке, поднял руку.

И по мановению этой руки враз все смолкло, рев оборвался, воцарилась полная тишина, неожиданная, непривычная, покалывающая уши, как бывает, когда выходишь из приземлившегося самолета.

Долговязый не спеша, степенно пошел навстречу гостю. За ним потянулись остальные, изо всех углов и дверей, а тот, который был на верхотуре, стал быстро спускаться по лесенке.

— Здравствуйте, товарищи, — сказал гость. — Будем знакомы. Терентьев, секретарь Усть-Лыжского райкома партии.

Он протянул руку долговязому:

— Если не ошибаюсь — хозяин?

Тот, отерев ладонь о штаны, ответил рукопожатием.

— Еремеев, буровой мастер.

Еще потянулись руки:

— Заварзин.

— Девятков.

— Ланкявичус…

— Терентьев, — каждому в отдельности представился гость.

Потом, запрокинув голову и полюбовавшись стрельчатой эйфелевой вязью вышки, вдруг обеспокоился:

— Вы остановили работу? Продолжайте, я ведь не помешаю…

— Ничего, — ответил бурмастер. — Нам все равно сейчас колонну поднимать.

— А-а… — понимающе кивнул секретарь райкома.

Дело в том, что, собираясь в поездку, Егор Алексеевич предпринял кое-какие меры, чтобы не выглядеть полным профаном во время знакомства с новой отраслью хозяйства. Совершенно новой. Правда, на Лыже бурили уже несколько лет подряд, но все это было на территории соседних районов — речка Лыжа длинна, — а вот теперь подобрались к самому устью, войдя в суверенные пределы Усть-Лыжского района.

Терентьев решил почерпнуть хотя бы элементарные сведения по этой части и распорядился, чтобы ему разыскали в библиотеке все, что имеет отношение к данной отрасли. Но что могло быть на библиотечных полках в районе, имеющем столь строго выраженный аграрный профиль!.. Ему принесли «Занимательную геологию» и том энциклопедии с бумажной закладкой «Бурение». Много ли тут вычитаешь? Однако Егор Алексеевич за полночь просидел над книгами, вникая в смысл, запоминая терминологию, и поэтому сейчас он чувствовал себя мало-мальски осведомленным человеком.

Он даже решился задать вполне профессиональный вопрос:

— Ну, как идет проходка?

— Нормально, — ответил Еремеев. — По графику, без аварий.

— А какие отложения вы сейчас проходите?

На лице бурового мастера, которому был адресован этот вопрос, отразилось некоторое смятение. И остальные окружающие его люди переглянулись меж собой то ли смущенно, то ли иронически: во, мол, дает товарищ!..

— Так видите ли… — пожал плечами бурмастер. — Мы ведь только что забурились, только начали… Какие тут отложения? Самые верха…

Иван Еремеев моргал огорченно. Он не мог с достаточной авторитетной ученостью ответить на этот заданный ему вопрос. Вроде бы и нет совсем такого названия. Вот дальше — там пойдут и пермь, и карбон, и сама цель их глубокой разведки — девон… А сейчас что же?

— Капитализм! — выпалил вдруг паренек в синей беретке с хвостиком, протискиваясь вперед, поближе к гостю. Тот, который отрекомендовался Девятковым.

— Что? — Терентьев с удивлением посмотрел на паренька. — Какой капитализм?

— Капитализм, — повторил паренек. И, окрыленный собственной догадкой, принялся объяснять: — Мы сейчас разбуриваем поверхностные отложения, да? Всякие там наносы, осадки. Каждый год новые осадки…

— Допустим, — согласился Терентьев.

— Ну вот. А с революции сколько уже лет прошло? — Он подсчитал в уме. — Сорок один… сорок два года будет. А до этого был капитализм. Скажем, лет сто, даже больше… Так за это время сколько отложилось? Ого! Одна Печора нанесла — будь здоров. В деревне старые избы в землю вросли, а их ведь не так давно построили, может, всего лет тридцать…

Все, кто тут был, развесив уши внимали рассуждениям Мити Девяткова.

— Значит, так оно и выходит, как я сказал: бурим капитализм! — заключил он.

— Н-да…

Терентьев конечно же заметил, что в глазах паренька, покуда тот излагал свою смелую гипотезу, нет-нет да мелькали озорные, лукавые искорки. Бойкий парнишка. Видно, ему представлялась очень уж соблазнительной возможность разыграть, как по нотам, секретаря райкома партии.

Егор Алексеевич, прочитав намедни от корки до корки «Занимательную геологию», хорошо запомнил, что счет геологическим эпохам велся на миллионы и сотни миллионов лет. А не столь короткими временны;´ми категориями. Но мог ли он принципиально оспорить ход мыслей паренька, назвавшегося Девятковым? Терентьеву это даже понравилось: геологический пласт российского капитализма…

— Что ж, — улыбнулся он. — Не знаю как насчет геологии, а насчет политики ручаюсь, что это совершенно правильно.

Судя по всему, его собеседник не слыхивал этой знаменитой, слегка переиначенной фразы. Слабоватый еще теоретик.

— А как устроились, товарищи? — вернулся к делу Терентьев, — В бытовом отношении? Все в порядке или есть жалобы?

— Нет, ничего…

— Обживаемся помаленьку, — ответили ему.

— Устроились, — подчеркнул все тот же Митя Девятков, искоса глянув на своего шефа, долговязого бурмастера Еремеева.

От внимания секретаря не ускользнуло, как при этих словах на чумазых физиономиях разведчиков недр расцвело безудержное веселье, а сам буровой мастер побледнел и сцепил жилистые кулаки.

— Ну хорошо, — сказал Терентьев, — если будут какие-нибудь затруднения, прошу сразу обращаться в райком, прямо ко мне. Обещаю вашему коллективу первоочередную поддержку. Мы очень заинтересованы в вашей работе.

И, еще раз обведя взглядом лица своих новых знакомцев, спросил:

— Коммунисты есть?

— Есть…

Двое, фамилии которых он уже запомнил — Ланкявичюс и Кочанов, — чуть выдвинулись вперед.

— Приезжайте в райком. Надо встать на учет.

— Так ведь мы тут временно…

— Вроде бы как в командировке, — неуверенно пояснил Кочанов.

— Что значит — временно? — нахмурился Терентьев. — Закончите эту скважину — начнете другую. А там и третью… Кроме того, по уставу коммунист должен состоять на учете по месту работы. А вы теперь работаете в нашем Усть-Лыжском районе!

Егор Алексеевич не случайно придавал этому вопросу столь серьезное значение. Не говоря уже об уставных требованиях.

Хотя в подопечном ему районе и впервые появилась такого рода экспедиция, но он уже знал из опыта других, соседних районов, что некоторые партийные деятели промышленных центров республики, особенно в том базовом городе, откуда прибыла сюда вот эта буровая бригада, с обидным пренебрежением относились к руководству тех районов, на земле которых велись новые изыскания. То есть они, эти товарищи, свои же собратья — райкомщики и горкомщики — попросту не желали считаться с правами иных хозяев. Они рассуждали так, что поскольку геологическое управление расположено в их городе, под их крылышком, то, значит, и все разведочные, изыскательские партии, разные экспедиции и все люди, работающие в них, где бы они ни находились, по-прежнему остаются в их сфере влияния и руководства. Бывали даже такие возмутительные случаи, когда секретари из базового города тайком наведывались в эти экспедиции, нелегально посещали соседние районы, даже не поставив об этом в известность законные местные власти…

Из-за подобных случаев не раз возникали резкие споры и даже ссоры уже в областных инстанциях.

И Егор Алексеевич Терентьев, являясь горячим патриотом Усть-Лыжского района, был полон решимости ни в коем случае не допускать ущемления районных интересов и прав.

— Напоминаю, — повторил он этим двум приезжим товарищам, — нужно немедленно встать на учет.

Тон секретаря был строг.

И эти двое ответили:

— Есть.

— Будет сделано.

Вот так-то.

Егор Алексеевич еще раз всем подряд крепко пожал руку и стал спускаться по трапу. Бурмастер провожал его до самой машины.

Уже отсюда, снизу, Терентьев оглянулся на вышку, воткнувшуюся острием в белесый облачный туман, на штабеля бурильных труб, громоздящиеся близ помоста, на щитовой домик кернохранилища, на густое переплетение проводов — на всю эту картину, так внезапно изменившую примелькавшийся сельский пейзаж.

В этот свой приезд Терентьев имел лишь одну и конкретную цель: побывать на буровой, познакомиться с новыми людьми, работавшими здесь. А поскольку это знакомство уже состоялось и цель достигнута, можно было возвращаться домой, в Усть-Лыжу.

Но Егор Алексеевич отлично понимал, что если он ограничится этой единственной целью и объедет стороной другое процветающее здесь хозяйство, то тем самым кровно обидит директора совхоза «Скудный Материк» Трофима Малыгина — ведь тот все равно непременно узнает, что он тут был. Был — и не заехал, не почтил вниманием.

Нужно было почтить.

Малыгина он застал в конторе, и оттуда они отправились пешком на ферму. Трофиму не терпелось похвастаться только что отстроенным коровником, третьим по счету.

Бывший председатель колхоза имени Сакко и Ванцетти, а ныне директор совхоза Трофим Петрович Малыгин, после того как произошло это важное преобразование — был колхоз, а стал совхоз, — ничем, однако, никакими внешними приметами не отозвался на это свое новое положение и достоинство. Одет он был все в ту же ветхую и замызганную телогрейку, в какой ходил и раньше, а на макушке у него скоморошьим колпаком сидел старый армейский треух с опущенными, несмотря на теплую еще пору, ушами: он вечно жаловался, что у него мерзнет голова, «мозги мерзнут» — после контузии. Вообще он был мужик весь израненный, несколько раз контуженный — ему на войне досталось. Даже на ходу у него то и дело дергалась, выворачивалась шея, и походка была чересчур торопкая, резкая, дерганая, какая-то развинченная. Но более всего были издерганы у этого человека нервы. Он бывал порой до того неистов и буен, что его принимали за пьяного — а он и в рот не брал из-за своих хворей, из-за строгого запрета врачей. Впрочем, трудно было сказать с полной определенностью, когда именно измочалились, истрепались до крайности нервы этого человека, на войне или после, и точно ли фронтовые контузии были тому виной…

Характера его побаивались. И тут, где он уже столько лет бессменно верховодил, и в районе. Да и сам Егор Алексеевич Терентьев, хотя он и предельно уважал Малыгина, и дорожил им, и любил этого прямого и надежного человека, он, признаться, тоже немного побаивался его буйных выходок, иногда и публичных, вечной его строптивости, едкого языка.

Вот и сейчас, по пути, Малыгин не преминул затеять разговор в своем духе:

— Что, Егор Алексеевич, к золотарям наведывался?

— Каким золотарям?.. — не понял Терентьев.

— Ну, этим, которые ищут, чего не клали… Золото, говорят?

— Иди ты к черту, — незлобиво ругнулся секретарь.

Он догадывался, что Трофим Малыгин попросту ревновал его к этим новым людям, недавно объявившимся в Скудном Материке и враз переполошившим покойное захолустье.

Они поспели как раз к дойке.

Дзеньканье теплых струек о днища подойников перемежалось басовитым мычаньем, храпом, чавканьем. Коровы елозили мордами в желобах, верткими языками слизывая остатки корма и не удостаивая вниманием своих хозяев, сноровисто и сильно отжимающих сосцы. Над перегородками стойла иногда взметывались озорные хвосты, слышался вдруг удар копыта о полую жесть, и тогда следовал негрозный окрик: «Ну, балуй у меня!..»

Терентьев окинул взглядом толстые стропила, углом подперевшие крышу, бревенчатые венцы стен, плотно заткнутые сухим мхом, свежеструганые рамы окошек. Все тут сделано было добротно и чисто, хотя Егор Алексеевич, побывавший летом на ВДНХ, не мог, конечно, отдать предпочтения этому хлеву перед теми роскошными сооружениями, которые он там видел, — из легкого бетона, с округлыми кровлями, делающими коровник похожим на самолетный ангар.

— Хорошо, — похвалил все же Терентьев этот новый коровник. — Ты лес где брал?

— С реки, — уклончиво ответил Трофим. — Ловили помаленьку…

Егор Алексеевич вспомнил, что минувшей весной километрах в двухстах отсюда выше по Печоре сорвало сплавную запань. Тысячи кубометров леса день и ночь неслись по стремнине. Конечно же это было государственное добро. Но его уже никто не мог ни остановить, ни перенять, ни спасти… А эти каким-то образом спроворились, не упустили того, что плыло прямо в руки. Что ж теперь с них спрашивать — все равно бы ушло в океан…

Терентьев и Малыгин остановились возле доярки, растирающей тяжелое, с выпуклыми жилами коровье вымя.

Она обернулась, и хотя голова ее была туго обмотана косынкой, а нижняя половина лица еще и прикрыта марлевой повязкой, Егор Алексеевич узнал ее. По глазам — серым с голубизной, чуть раскосым и нарочито (ох нарочито!) смиренным, когда эти глаза встретились с глазами секретаря райкома.

Катерина Малыгина. Год назад он собственноручно вручал ей «Знак Почета».

Правда, когда перед этим в райкоме обсуждался список представляемых к награде, кто-то из доброхотных собирателей всяких изустных баск пытался дать отвод этой кандидатуре — дескать, ходят такие разные слухи…

Вот тогда-то Трофим Малыгин и выдал товарищу спектакль. В полную меру своих фронтовых контузий. Он того едва не под стул загнал.

Над соседней перегородкой появилась еще одна голова в косынке и марле. Тугощекое молодое распаренное лицо.

Терентьев и это лицо узнал — Агния Малыгина. Тут у них все село сплошь Малыгины.

— Егор Алексеевич, а можно вас спросить об одном?

— Пожалуйста.

— А верно говорят, что в заграничных странах коров мужики доят?

— Да, — подтвердил Терентьев. — Это там практикуется, мужчины доят.

Терентьева обступили со всех сторон, на минуту оставив дела.

— Ну? — удивленно вскинула брови Агнюшка. — Неужели у них до того мужики захирели — бабьим делом занялись?

— Ну, известно, куда им до нас! — подхватила товарка. — Наши женщины всех мужиков дюжей.

Трофим Малыгин обеспокоенно засопел над ухом Терентьева. Он уже понял, что девки вздумали шалить.

— Вот надо пойти к тем, что дыру за селом буровят, — спросить: может, им без нас не управиться?

— А что? — вскочив с чурбака, на котором сидела, решительно заявила Катерина Малыгина. — Теперь одно осталось: чтобы все какое ни есть начальство, сверху донизу, на нас, на женский пол, переменили — и тогда можно совсем без мужиков обойтися!

— Уж ты… уж ты обойдесся, — брякнула Агнюшка и повалилась куда-то за перегородку.

Визгливый, закатывающийся женский хохот рассыпался в стороны. Обеспокоенно заворочались коровы в стойлах. Заметались воробьи, гнездящиеся под слегами. А эти — держась за груди, воткнув в бока руки, запрокидывая головы, хохотали…

Егор Алексеевич не выдержал чина — рассмеялся сам.

Его не очень-то смутила эта бабья обструкция.

Он, бывало, гораздо хуже чувствовал себя при иных обстоятельствах. В других, не реже посещаемых им хозяйствах района. Где подобных забав при нем не устраивали. Где держались с ним и почтительно, и подобострастно, и заискивающе. А сами прятали глаза. И лукавили каждым словом. А когда он шел прочь, спину его жгли насквозь — он физически ощущал это жженье — недобрые взгляды людей, давно не сводящих концы с концами.

Тут же все было иначе. В этом селе даже в самые лихие времена не знали нужды. Управлялись как-то. И в этом была не последняя заслуга Трофима Петровича Малыгина.

Когда они вышли наружу, машина уже дожидалась в сторонке.

— Вот что, Егор Алексеевич, — сказал Трофим. — Два плана я тебе нынче дам — можешь составлять победные рапорты. Район выручим. Но к весне ты нам кормов подбросишь. Тонн двадцать, концентрированных.

— А не мало? Не лучше ли сорок? — справился секретарь райкома. И вспылил: — Где я тебе их возьму? Кого укажешь грабить? Может, вместе снарядимся — на тракт выйдем…

— Где хочешь, там и бери, — упрямо повторил директор. И для вящей убедительности вертанул шеей. — Где хочешь, там и доставай. Иначе я сейчас начну молодняк резать, понял? Мне до лета кормов не хватит… А ты мне должен.

Он выразительно посмотрел в глаза Терентьеву.

— Так… Значит, я тебе должен? — переспросил секретарь райкома. — Именно я?

— Да, ты. И этот твой… шустряга… ну как его, Шишкин.

— Будь здоров, — кивнул Егор Алексеевич и, не подавая руки Трофиму, полез в машину.

— Счастливого пути, хорошо доехать. — Трофим Малыгин сорвал с макушки свой треух и, дурачась, поклонился в пояс.

А когда машина тронулась, прокричал вслед:

— Значит, двадцать тонн! Концентрированных…

— Садиться будете? — спросил Фомич, когда они отъехали за версту.

— Не буду, — хмуро ответил Терентьев. И пояснил для приличия: — Темновато уже… вези.

А ему сейчас просто было до того тяжело, что на мир глядеть не хотелось, но то что на дорогу.

Его до глубины души возмутил разговор с Трофимом, особенно то, что директор позволил себе этот прямой выпад против него лично: ты, дескать, мне должен… Почему именно он? Разве с него, с Терентьева, все это началось? Он, что ли, затеял всю эту историю, после которой Усть-Лыжский район еще несколько лет подряд все не мог оклематься, оправиться, встать на ноги?

И как раз тогда, в ту самую пору, Терентьев бюллетенил — ему вырезали аппендикс, и он вообще целый месяц не появлялся на работе.

И поэтому на зональное совещание по сельскому хозяйству поехал не он, а второй секретарь, Василий Михайлович Шишкин.

А перед этим произошло следующее. Вроде бы сущий пустяк. Анекдот. Каприз природы. А что за ним потянулось…

Лето в тот год выдалось какое-то совершенно невероятное. В конце апреля, когда обычно еще не стаивал снег, на сей раз уже все и утекло и подсохло. На Первое мая стояла такая теплынь, что по улице ходили в одних рубахах. Через неделю ребятня уже купалась в Печоре.

Все дальнейшее лето держалась стойкая жара, перемежавшаяся добрыми дождями.

И осень тоже заставила себя долго ждать. Золотое и ясное бабье лето тянулось по самый октябрь. Ничего такого здесь сроду не бывало. Даже самые древние старики не могли припомнить такого лета.

Всего в этот год вышло вдосталь: сено косили дважды, уродились хорошие овсы, необычно рано убрали картошку.

На пришкольном участке Усть-Лыжской десятилетки, где ботанику преподавала расторопная молоденькая учительница, недавно прибывшая из Астраханского пединститута, юннаты посадили в числе всего прочего несколько зерен кукурузы — так, для пробы, ради эксперимента и моды, уж больно много в то время говорилось и писалось о кукурузе.

И надо же было случиться такому, никем не предвиденному стечению обстоятельств, что разразилось будто на заказ вот это исключительное лето.

На крохотном клочке школьной земли вымахали двухметровые стебли кукурузы с обильными листьями и даже небольшими белыми початками.

Все село ходило дивиться на это чудо. Ведь тут никогда не видали живой кукурузы. Здесь, в этом холодном краю, появление такого растения можно было сравнить лишь с тем, как если бы вдруг на печорском откосе выросла банановая пальма…

О чуде узнали в райкоме.

Как раз в это время Василий Михайлович Шишкин, второй секретарь районного комитета партии, не столь давно занявший этот пост, а сейчас замещавший легшего в больницу Терентьева, готовился к отъезду в Ленинград, где должно было состояться важное совещание по сельскому хозяйству Северо-Западной зоны.

Василий Михайлович имел основания догадываться, что именно окажется в центре предстоящих дебатов: по другим зонам такие совещания уже прошли и пространные отчеты о них были помещены во всех газетах.

По распоряжению Шишкина, кукурузу со школьного участка сняли, связали из нее пышный сноп, опоясали его красной лентой, запаковали как следует, с соблюдением всех кропотливых предосторожностей, — и на следующий день Василий Михайлович вместе со снопом улетел в Ленинград.

Зональное совещание прошло с энтузиазмом и помпой. В президиуме сидел сам поборник и радетель знаменитого злака.

Правда, нашлись на совещании, к негодованию всего зала, некие жалкие скептики и маловеры, перестраховщики, которые, взобравшись на высокую трибуну, запинаясь и мямля, не прямо, а эдак завуалированно, исподтишка, пытались высказать свои опасения: дескать, конечно, королева полей, очень ценный продукт, одной зеленой массы дает невпроворот, закормишься… но, видите ли, одно дело — Украина и Молдавия, даже Тамбов с Пензой, а тут, понимаете ли, Северо-Запад: климат неустойчив, и земли не те… нам бы, дескать, по старинке — клевер с тимофеевкой, чечевица с викою… Словом, несуразицу мололи, чепуху. Стыдно было слушать!

Именно в этот момент Василий Михайлович Шишкин и послал записку в президиум.

Ему предоставили слово.

Шишкин взошел на трибуну, обнимая сноп, который был выше его самого ростом. Перевитый муаровой лентой.

Речь его была предельно коротка — и тем особенно прекрасна.

— Товарищи, — сказал он прерывающимся от волнения голосом, — вот эта кукуруза, которую вы видите, выращена на Печоре, под шестьдесят седьмой параллелью северной широты!..

Зал разразился неистовыми аплодисментами. Рукоплескали там громко и бурно, что за этим шумом едва прорвались слова, сказанные из президиума в микрофон:

— Молодцы!

Василий Михайлович подошел к столу президиума и возложил на него сноп.

Он спускался по ступенькам, не чуя под собой ног…

Нельзя сказать, чтобы именно эта яркая речь предрешила итог совещания. Но она внесла в него необходимый и желательный эмоциональный фактор.

Маловерам и скептикам осталось лишь замкнуть свои рты и ждать вероятных перемещений по службе.

А весной Усть-Лыжскому району в числе других районов спустили подробный и обширный план по кукурузе.

Плуги выворачивали наизнанку скудную землю, плодородный слой которой — ну, на палец в глубину, на вершок. Тракторы гуляли по южным склонам холмов, самым ценным, тем, которые лучше остального прогревались солнцем.

Трофим Малыгин, когда только прослышал о надвигавшемся, примчался в райком, к Терентьеву. На сей раз не буянил, не орал, не махал руками. И даже не спорил, осознав неизбежное. Он лишь попытался заговорить — и тут голова его подсеклась, будто ее не смогла удержать контуженая шея, рухнула на зеленое сукно заседательского стола, а спина затряслась, задергалась в жутком плаче…

Терентьев полетел в обком. Он тоже сознавал обреченность любого протеста. Он только просил скостить хотя бы наполовину плановую цифру и дать району возможность наряду с кукурузой по своему усмотрению распорядиться остальными площадями.

Ему тут же, без лишних проволочек, дали выговор.

Нельзя сказать, чтобы наступившее лето оказалось особенно неблагоприятным. Нет, было самое обычное лето — лето как лето. То нормальное лето, к которому здесь издавна привыкли и приспособились. Какое господь определил этим краям. Короткое и среднетемпературное.

Кукуруза не взошла. Она не взошла даже на том самом пришкольном участке, где ее опекало недреманное око юннатов. Зерна не проросли либо просто не успели пробиться наружу. Вспаханные и засеянные земли остались голыми, как плешь. Их перепахали снова…

За зиму поголовье скота в Усть-Лыжском районе сократилось на треть. Не помогло даже сердобольное участие шефов из угольного комбината: они сбрасывали с вертолетов над деревнями и селами брикеты прессованного сена. План по молоку район провалил вчистую.

Терентьева снова вызвали в обком и дали ему еще один выговор — уже за молоко и уже с занесением.

Впрочем, о кукурузе в дальнейшем не заикались.

Самое странное было в том, что Василия Михайловича Шишкина, триумфатора зонального совещания, все эти последовавшие события обошли стороной, не коснулись ни малейшим образом. Взысканий ему не давали. Поскольку он ездил в Ленинград лишь из-за болезни Егора Алексеевича, непосредственно занимавшегося районным хозяйством. А сам Шишкин в повседневности, согласно распределению обязанностей, занимался пропагандой и агитацией.

— Клапана стучат… — пожаловался Фомич, прорывая размышления своего пассажира, нахохлившегося в углу, у самой дверцы. — Придется денек постоять на ремонте. Могу?

— Валяй, — безразлично отозвался Терентьев.

Да, это было всего обидней. То есть не то что ему столь уж хотелось поделить со своим ближайшим соратником и прямым виновником всего, что случилось, эту расплату, чтобы тому тоже припаяли выговор. В том ли дело!..

Было обидно знать, что сухим из воды выходит тот, кто самым первым, всех резвей побежит за любой новой погудкой, а потом точно так же, раньше всех уловив, что погудка-то сменилась, уже бежит во всю прыть другим курсом…

Василий Михайлович Шишкин. Вася Шишкин… Как же это могло произойти, что они оказались теперь под одной крышей, дверь против двери, друг против друга: «Тов. Терентьев Е. А.» — «Тов. Шишкин В. М.». Ведь это было не только противостоянием двух дверей и двух табличек — тут было гораздо большее… Как это могло произойти?

Он все пытал себя, допрашивал с пристрастием, и ответ был всегда один и тот же. Но Егор Алексеевич теперь уже никак не мог поверить, что именно так все и случилось, с того и началось.

Ну да ладно.

Чтобы отвлечься от этих навязчивых мыслей, так неотступно его одолевавших в последнее время, Егор Алексеевич вернулся к своим сегодняшним впечатлениям.

К этой буровой, которую он нынче впервые посетил. Значит, дело пошло. И теперь уж пойдет — день за днем, метр за метром. Как там высказался этот паренек?.. Капитализм, говорит, бурим. Шустряга! И вообще, судя по всему, бойкий они народ, товарищи разведчики, рабочий класс…

Между прочим, Егор Алексеевич Терентьев себя тоже всегда причислял к рабочему классу. В молодости он был рабочим. Рабочим-матросом. Правда, не каким-нибудь славным балтийским матросом, и даже не моряком, а просто матросом. Матросом на буксирном пароходе «Шексна», приписанном к Печорскому речному пароходству. Он плавал на нем с совсем еще юных лет, учился без отрыва от производства. Двадцати годов его приняли в партию. Потом забрали в политотдел пароходства. А потом он ушел на войну и комиссарил там до самого победного конца — жаль, что не на флоте, а в сухопутных частях.

И хотя после войны он возвратился домой, на Печору, ему уже не пришлось вернуться к прежней своей речной профессии. Терентьева послали на партийную работу в только что образованный Усть-Лыжский район.

В дальнейшем Егор Алексеевич закрутился в этих неизменных и главных делах, составлявших жизнь большого сельскохозяйственного района: сено, молоко, мясо; фермы, силос, удобрения; опять — молоко, мясо, корма…

Конечно же за столь долгие годы, что он провел на этой работе, он в достаточной мере стал разбираться в специфике, поднаторел в вопросах, которыми приходилось заниматься каждый день и едва ли не каждый час. Во всяком случае, он знал, что булки растут не на деревьях и что коровы нагуливают не от ветра.

И все же он никогда не забывал о том, что ему приходится иметь дело с отраслью, в коей он никогда не был и никогда не будет полным специалистом. Что он — рабочий, а не крестьянин. Он понял нутром и познал из общения, что крестьянское знание, и крестьянское чутье, и крестьянская сноровка — это нечто особое и значительное, чего не нахватаешься с ходу да по верхам, что оно копится от самого рождения и, может быть, даже передается из крови в кровь.

Поэтому Егор Алексеевич предпочитал не лезть с наставлениями и подсказками к людям, которые знали свое занятие лучше его. Он предпочитал иметь дело с самими этими людьми. С такими, каким был — а он для него был образцом и мерилом — Трофим Малыгин.

И Терентьева раздражало до крайности, вгоняло в злобу и тоску, когда лезли другие. И поверх него, и помимо него, даже через него самого. Ведь он был для того и поставлен на свой важный пост, чтобы проводить заданную политику, быть ее рычагом. И никакие его личные соображения не могли мешать этому, покуда пост был доверен ему.

Но Егора Алексеевича всегда удивляло одно: почему именно сюда, именно в эту страдную отрасль многообразных человеческих деяний так уверенно вторгаются несведущие люди — сюда, в сельское производство? Ведь никому не придет на ум, когда сам ты в этом деле ни аллаха не смыслишь, лезть с советом и поучением в какую бы то ни было другую область.

Мог ли, скажем, он, Егор Алексеевич Терентьев, бывший печорский матрос и теперешний секретарь райкома, приехав нынче к тем, кто бурит разведочную скважину, давать им указания, как получше да побыстрей вести проходку, миновать этот проклятый пласт отмершего капитализма, добраться до глубин и выдать на-гора нефтяной фонтан?.. Хотя он и прочитал на сей счет все, что нашлось в районной библиотеке.

А все же он не случайно, не из простого любопытства, так поспешно и первоочередно, отложив другие заботы, помчался сегодня взглянуть на эту новину, на эту скважину.

Прежнее пусть остается. Молоко — оно будет, и Трофим Малыгин не подведет. И двадцать тонн концентратов он ему, так и быть, достанет.

Но эта — пока одинокая — вышка, вставшая в Скудном Материке, она кое-что меняла в перспективе. Она обещала разорвать тот заколдованный круг, в котором уже столько лет он вертелся. Она могла резко изменить хозяйственный профиль многострадального района, поставив рядом с молоком другое, чему придают большее значение и дают большую цену, — нефть.

На недавнем пленуме обкома Егор Алексеевич повстречался с геологом Хохловым. Именно он сообщил секретарю райкома о предстоящем бурении в Скудном Материке и, как заметил Терентьев, тоже возлагал серьезные надежды на эту оценочную скважину. Заверил даже, что лично прибудет на испытание.

Только бы нашли нефть. Тогда…

Егор Алексеевич представил себе то, что уже видел однажды, посетив молодой базовый город: несчетное войско буровых вышек, марсианские сооружения нефтеперегонного завода, подъездные пути, забитые вереницами цистерн, трубы могучей электростанции…

А там — покрытые асфальтом улицы, и ладные микрорайоны современных домов, и Дворец культуры с колоннадой, и даже телевизионная башня на самой высокой отметке города.

И уже не Усть-Лыжа, а, допустим, Усть-Лыжск. И уже не райком, а горком. И на подставке возле письменного стола — целое созвездие телефонов, тот, который белый, — вэчэ…

Но тут Терентьев, строго кашлянув, заерзал на сиденье. Он рассердился на себя за этот неуместный и предосудительный ход своих мыслей.

И недовольно глянул на Фомича, который лениво шевелил баранку, будто в полусне, тянул на сорока, не решаясь поддать скорости. Тоже — учитель, рак вареный…

Сам бы он сидел за рулем — небось уж давно бы на месте были.

Глава четвертая

И была еще одна встреча. В пятидесятом году, в Ленинграде. Но о ней он не любил вспоминать.

Вечер с женщиной

Хохлов обедал в «Астории». Была суббота, часа три пополудни. Ресторан пустовал. Верхний свет приглушен, сбоку тоже.

Официанты в засаленных смокингах и несвежих сорочках, непринужденно рассевшись, прислонясь к стенам, наподобие скучающей компании миллиардеров, сгрудились в одном углу зала и вполголоса обсуждали там светские и кухонные новости.

Хохлова, к той поре уже побывавшего в заграницах, раздражал нелепый наш обычай наряжать официантов ресторанов и самых что ни на есть захудалых живопырок в эти корявые смокинги, в эти жалкие черные бабочки на резинке.

Он вспоминал расторопных венских кельнеров в длинных, до полу белых фартуках — эти фартуки, однако, не мешали им стрелой носиться по залу с бутылками и шницелями; вспоминал пражских официантов в коротких серых курточках с латунными пуговицами, их радушное и певучее «на схледано-оу…»; вспоминал услужливых и внимательных, но без тени подобострастия, американских боев. При взгляде на них посетителю, во-первых, сразу становилось ясно, что это именно официанты, а не графья и не пушечные короли; во-вторых, кажется, сами официанты отдавали себе в этом отчет.

Платон Андреевич налил рюмку, опрокинул, выпятил губу. Без аппетита ковырнул вилкой янтарный пластик балыка.

Нет, не то чтобы он испугался своих мыслей, своих суждений по этому частному поводу, — нет, он мог бы и вслух высказать эти мысли.

Но всякий раз, когда подобное приходило на ум, становилось неуютно, неустроенно, неловко… Это чувство возникало и тогда, когда он, заполняя анкеты для всяких, время от времени возникавших оказий, добирался до графы «Пребывание за границей».

Он пребывал за границей трижды: до войны — в Соединенных Штатах и Бразилии, а сразу после войны — в Чехословакии и Австрии. Он ездил в командировки по делам государственной важности. Его отчеты были одобрены в наркоматах и министерствах.

И все же, когда он добирался в анкете до графы «Пребывание…», ему делалось неуютно, как вот сейчас, неустроенно. Было чувство вины. Его анкета уже не была чиста. Он подсознательно ощущал свою неполноценность. Особенно в те моменты, когда что-то извне раздражало, подсказывало сравнение — вроде этих официантов…

И тогда он недобро въедался в самого себя, ел себя поедом, уличал: что, дескать, набрался там?..

Хохлов выцедил остаток из аптекарского графина — едва половина рюмки.

Тяжело, сосредоточенно, напрягши волю, посмотрел туда, в угол, где, избоченясь, накинув ногу на ногу, спиной к нему стоял его официант — длиннорукий такой бандюга в смокинге.

Спина вздрогнула тотчас, будто ее кольнуло слабым током. Официант обернулся.

Платон Андреевич удовлетворенно хмыкнул.

— Еще двести? — Бандюга был опытен и догадлив.

— Двести.

— Нести соляночку?

— Нести.

Лишь два столика были заняты в поле зрения Платона Андреевича.

Справа, у стены, сидела пара — он и она. И Хохлов сразу определил: муж и жена.

Он дороден, она суха. Он хмуро жрет отбивную, она — белую рыбку. Ему охота еще выпить, а она не разрешает. Он ей молча дает понять, что если уж пришли в ресторан, то надо все как следует — чтобы дым коромыслом и все такое. Она же без конца, без остановки, неслышно эдак, а зло и едко, но при этом тонко улыбаясь — для окружающих, хотя никого кругом нет, разве что для официанта, а он-то уж привычен, — она ему все выговаривает, она его все учит, как быть приличным человеком и прилично посещать рестораны. Он ей, значит, молча намекает, что пошла бы ты туда-то и туда-то, холера старая, без тебя бы тут с друзьями-приятелями либо еще с кем уж я бы провел приятно время, и было бы мне что вспомнить, когда минет похмелье, вспомнить с блаженной ухмылочкой… А она ему решительно (и неслышно эдак) заявляет, что никаких таких друзей-приятелей и тем более кого-либо еще она ни в коем случае не потерпит, все, мол, твои повадки мне давно известны, и я тебе не запрещаю с получки сходить в ресторан, но именно так, а не иначе, прилично, семейно, понял?.. «Стерва», — багровея от злости, гложет он баранье ребрышко. «Мерзавец…» — тонко улыбается она.

Им несут кофе.

Платон Андреевич залпом осушил рюмку. Он больше не смотрел туда. Все это он знал наизусть. Увы. Они придут домой. И помирятся. У них дети. И прожито вместо двадцать лет. Много. А это любовь своего рода. Они помирятся.

Хохлов покосился влево.

Там, в его поле зрения, была еще одна пара. И опять он сразу определил, что эти — не муж и жена.

Он моряк. У него черный просвет на погоне и созвездие малых звезд: то ли три, то ли четыре. Куцая планка юбилейных медалей — воевать не поспел. У него из-под кителя, сбоку, свисает нечто, сводящее с ума мальчишек, — кортик. И девчонок это тоже, наверное, сводит с ума.

Он моряк и красив сам собою. Смуглое — даже на исходе зимы смуглое от загара — лицо. Волосы черны, не вьются, сверкают гладко, как хромовый сапог. Глаза сини, ласковы и непорочны. Что там ни говори, а моряки — на поверку, — они самый целомудренный и самый чистый, хотя и лихой народ. Как-то их чистит, драит море, возвращает отроческую свежесть душе, пока они вдалеке от родины, от грешной тверди.

Вот он наливает ей коньяк — рукой уверенной, твердой, не промахнувшись, в узкую рюмочку; вот он придвигает к ней салатницу и мельхиоровый горшочек с икрой — жестом щедрым, веселым, от сердца; вот они чокаются и поднимают глаза друг на друга — а глаза его сини и наивны, несмелы, и в них отчетлива влюбленность… Присохли, товарищ капитан-лейтенант.

Она же изящна, тонка, как змейка. Настолько юна ее талия, настолько хрупки плечи, настолько бедра узки и субтильны, что обтянутая тугим чулком, видная из-под стула нога кажется слишком полной, дебелой, чертовски сильной, и ступня будто бы крупна, а на самом деле все в порядке — просто вот такое утонченное сложение тела. Носик у нее. Ротик. Прическа облаком. Зеленое платье чехольчиком. Легкая вся такая.

В коньяке она лишь смочила губу. И ест деликатно, будто ей неохота, будто вообще, в повседневности, она питается воздухом. Держит она себя здесь, в ресторане, натянуто, строго: вроде бы терпеть она не может этих кабаков и сроду в них не бывала. Даже не имела представления, что есть вот такие кабаки. Не ведала, не знала…

Но когда она — на какой-то миг, ненароком — скосила глаз и этот глаз в густых ресницах встретился с таким же скошенным глазом Платона Андреевича, он определил безошибочно: ведала, знала, все знала…

И она поняла, что это отгадано. Спина ее напряглась — струной.

Хохлов усмехнулся. Выпил.

В сущности, такие вот дошлые девчонки — они по-настоящему уважают лишь зрелых, за сорок шагнувших мужчин. Уважают и слегка побаиваются. Потому что только с такими мужчинами они чувствуют себя на равных: по уму, житейской сноровке, всеведению. Только с ними они бывают сполна откровенны, сполна бесшабашны, сполна печальны.

А ровесникам своим они морочат головы. Даже любя.

Платон Андреевич представил себе, как нынче она будет морочить голову этому синеглазому красавцу с кортиком.

Представил — и поймал себя на том, что терпко, жестоко завидует ему.

Он бы согласился. Он бы пошел на это: чтобы ему морочила голову девчонка, и он отлично бы знал, что его морочат, все наизусть знал, но притворялся бы, что ничего не знает, что ему невдомек. И водил бы ее по ресторанам, тратил деньги; слушал бы, как она хохочет, опьянев; замечал бы, как она поглядывает — но на него; где-нибудь в такси обнял бы эту юную талию, тронул бы эти ланьи бедра — и млел бы от собственной безмятежной и стыдной глупости…

Провести вечер с женщиной. Субботний вечер с женщиной.

А вместо этого он вернется в гостиницу, и сосед по номеру станет хвалиться подтяжками, которые он купил в Апраксином дворе, а потом они вместе пойдут в театр смотреть драму Михалкова.

Что за нелепость — он бессчетно бывал в Ленинграде, жил здесь неделями и месяцами, а у него тут нет ни одной знакомой женщины. Ни одной красивой женщины. Если не считать всяких ученых мымр. А ведь бывают и среди них…

Ох, погоди, старик. Погоди.

Ее зовут… Нина. Нина Викторовна… Нина Викторовна Ляшук.

Она из ВНИГРИ. Аспирантка. Была аспиранткой. Да, два года назад она была аспиранткой Научно-исследовательского геологоразведочного института и приезжала на Печору за материалом к своей диссертации. Вероятно, уже защитила.

Хохлов встречался с ней дважды. Первый раз она приходила к нему в управление за консультацией. Второй раз он видел ее в тайге, в геологической партии Мчедели… Именно там.

Платон Андреевич окликнул официанта, расплатился и вышел, даже не взглянув на юницу в зеленом чехольчике.

В вестибюле был телефон, Хохлов полистал записную книжку, нашел: ВНИГРИ, общий…

— Скажите, пожалуйста, как позвонить Нине Викторовне Ляшук?

— Ляшук?.. — Женский голос в трубке не скрыл удивления. — Она уже не работает в нашем институте.

— А где она теперь работает?

— Понятия не имею. — Женский голос в трубке не скрыл небрежения.

— Жалко.

— А кто спрашивает?.. — Женский голос в трубке не скрыл любопытства.

Хохлов повесил трубку.

На улице валил снег. Хлопчатый, сырой, пресный. Он таял, едва коснувшись асфальта. С пугающей внезапностью белое делалось черным, летучее и чистое превращалось в жижу и грязь, вмиг становилось своей противоположностью.

— Будьте добры… Не скажете ли, где здесь ближайший киоск «Мосгорсправки»?

Старик в длиннополом пальто с облезлым куньим воротником, которого остановил Хохлов, с готовностью шаркнул галошкой.

— Скажу. Пожалуйста… Это недалеко. Обогнете площадь, первый переулок налево, за автобусной остановкой…

Старик был обстоятелен, отменно вежлив, вероятно из коренных, доблокадных питерцев.

И когда Платон Андреевич, поблагодарив его, двинулся в указанном направлении, старик — уже исчезнувший, заштрихованный наискосок белыми хлопьями — крикнул вдогонку:

— Только, извините, у нас не «Мосгорсправка», а «Ленгорсправка»…

— Ну да, конечно, — согласился Хохлов. И рассмеялся.

Он ощущал в крови хороший, азартный ток — не от водки, от водки иначе, а от затеянного им. Он знал за собой эту мальчишескую, не выветрившуюся с годами страсть к приключениям. Она возникала нечаянно, вдруг — и тогда он становился находчив, догадлив, деятелен, тогда он все делал в каком-то озарении и всегда был удачлив.

Но дама в справочном окошке ничуть не восхитилась его находчивостью.

— Фамилия, имя, отчество? — скучно спросила она.

— Ляшук Нина Викторовна.

— Возраст?

Платон Андреевич пожал плечами.

— Ну приблизительно?

— Тридцать, — предположил Хохлов.

— Через час. — Дама задвинула окошко стеклом.

Целый час. Ехать в гостиницу ему не хотелось. Там был этот, с подтяжками, который ходил по театрам.

Он миновал Исаакий, темнеющий смутно, как гора, в сплошной завеси летящего снега, и вышел к Неве.

Речная вода за парапетом была гладка и смолиста. Если бы ее бил дождь, она бы ошершавела и, как всегда, исчезло бы представление о глубине — лишь упругая, как барабан, поверхность, круги и брызги. Но снег был легок и тих, он неслышно, не оставляя ряби, проникал сквозь толщу воды, бесследно растворялся в ней, и опять тревожило это мгновенное превращение одного в другое, белого в черное, плоти в хлябь.

Снега было много. Уже его выпадало больше, чем могло тотчас растаять, и он копился на асфальте вязкой серой кашей, чавкал под ногами, шуршал под колесами проезжающих машин.

Платон Андреевич поглубже нахлобучил шапку, завернул вовнутрь лацкан демисезонного пальто, поднял куцый воротник. Он продрог от сырости. И кровь уже медлила в венах, становилась холодной, рассудительной.

Собственно говоря, откуда он взял, что затеянное может увенчаться успехом?

Почему память подсказала именно это имя? Ведь Хохлов был с нею знаком не ближе, чем с другими подвижницами науки, время от времени наезжавшими на Печору. Бог ты мой, сколько их приезжало, уезжало, возвращалось снова или больше не возвращалось. И сколько вообще этих милых созданий нынче кинулось в геологию…

Он оступился на ровном месте. Такой неожиданной и резкой была вдруг представшая его взгляду картина.

Вдоль тротуара, слева, тянулась витрина какого-то захудалого универмага. Стекла были залеплены снегом, снег оползал, оставляя мокрые и скользкие разводы, — а за этим стеклом и за этой мокрядью стояли голые женщины. Матово-розовые манекены, изящно взметнувшие руки с тонкими запястьями и достойно, на шажок расставившие ноги. У них были всамделишные глаза в густых ресницах и карминные ноготки. Надменные и загадочные улыбки. Крайняя из этих кукол была точь-в-точь как та юница, которую Хохлов час назад видел в ресторане. Вот только без чехольчика…

Его передернуло от озноба. То есть не то чтобы его потрясла сама эта выставленная на улицу, наружу соблазнительная нагота, а прежде всего его чувства больно ранило это жестокое сочетание нежного, розового и беззащитного с промозглой сыростью, липким снегом, ледяным ветром.

В самом деле, почему они голые?.. Что за чертовщина?

Он огляделся, поискал дверь магазина, подошел.

На двери был замок, а изнутри выглядывала картонная табличка: «Учет».

Ах, вот оно что…

Хохлов двинулся дальше.

Так, собственно говоря, почему он вспомнил именно о ней? Лишь потому, что она два года назад нанесла ему визит в геологическом управлении? Но это простая вежливость… Значит, потому, что он однажды обнаружил ее в этой двусмысленной ситуации: уютный балок начальника сейсмической партии, раскаленная печка, поздний час… Но достаточно ли этого? И стоит ли ему уподобляться догадливой кумушке?

Впрочем, было и некое продолжение.

Спустя несколько месяцев, когда аспирантка отбыла в Ленинград, а Баграт Мчедели приехал в управление, к нему, — Хохлов, покончив с деловым разговором, сощурился хитро:

— Ну как?

Баграт (ох и красив же мужик — зверь!) лишь потупился застенчиво и ничего не ответил на этот вопрос.

Он не сказал ни «да», ни «нет». А это значило «да».

И вероятно, именно это несказанное «да» привело нынче Платона Андреевича к справочному окошку.

— С вас пятьдесят копеек, — скучно сказала дама в окошке и протянула ему розовую бумажку.

Он прочел на бумажке: «Ляшук Нина Викторовна, Васильевский остров, 3-я линия, дом…»

— Как проехать — нужно?

— Нет. Благодарю вас. — Хохлов выложил двугривенный и два пятиалтынных.

— Кстати, — дама пристально взглянула на него, — ей не тридцать, а двадцать семь…

«Старый кобель», — досказала она глазами. Все за тот же полтинник.

Уже поднявшись по лестнице, уже тронув кнопку звонка, он вдруг подумал, что она могла выйти замуж, и удивился, почему эта мысль не пришла ему в голову раньше. Но тотчас успокоил себя: тогда бы, вероятно, она переменила фамилию, и ему бы дали справку «не проживает»…

Дверь открыла пожилая и грузная женщина в мохнатом боксерском халате.

— Вам кого? — осведомилась она хорошо поставленным басом. От нее пахло махоркой.

— Нину Викторовну.

— Нину Викторовну? — Ее кустистая бровь приподнялась в изумлении.

— Да, Нину Викторовну.

— Нина Викторовна! — громыхнул бас. — К вам.

Она мотнула подбородком на ближнюю дверь. А сама зашлепала к следующей двери. А рядом с той дверью была еще одна дверь. И еще дверь. Очень много дверей. Как их только различал когдатошний хозяин квартиры?

В коридоре плыло ровное жужжание: как на июльском лугу, где с венчика на венчик перелетают тяжелые шмели и верткие осы… Это жужжали счетчики. У каждой двери счетчик. Очень много счетчиков. И все они густо жужжали.

Хохлов снял шапку, постучал в указанную ему дверь.

Заворочался ключ изнутри.

— Господи… — только и шепнула она.

Кажется, он разбудил ее: на тахте лежал скомканный плед, подушка в изголовье была смята, домашние туфли разбрелись по полу и притаились врозь.

А она в чулках металась по комнате, что-то искала, шаря ладонью по скатерти, по низкому туалетному столику, по ребрам этажерки…

Нашла. Очки.

Он не знал, что она носит очки. Тогда, когда она приезжала на Север, она была без очков.

А сейчас она надела очки и, лишь надев их, обнаружила свои туфли. Ноги скользнули в них и опять заторопились — но не навстречу гостю, а от него, подальше, в глубину комнаты, к окну, задернутому гардиной.

И там, прислонясь к подоконнику — уже окончательно проснувшись, и уже зряче, сквозь очки, — она посмотрела на него и повторила:

— Господи…

Шепотом.

— Я ведь слышала, как звонили — один звонок, но думала — ошиблась… Здравствуйте. Раздевайтесь, пожалуйста…

Признаться, Хохлова слегка обескуражило все это. Старуха, говорящая басом. Счетчики. И то, что она спала в этот час. И то, что она завела себе очки. И то, что она разговаривала шепотом. И вообще…

Но он снял пальто, повесил его на крючок, вынул гребень и стал основательно, чтобы выиграть время, расчесывать свою седую, отсыревшую на улице шевелюру.

А она, не трогаясь с места, смотрела на него и твердила:

— Господи… Сюда уже два месяца никто не приходил… Что подумала соседка? Должно быть, она приняла вас за какого-нибудь… Тарзана.

Рассмеялась — тоже неслышно, шепотом. Однако весело. И вдруг, пробежав через всю комнату, схватила его за рукав и потащила к тахте, усадила, села рядом сама — близко.

— Здравствуйте, Платон Андреевич… Это вправду — вы?

— Я. Здравствуйте, Нина…

Подчинись мгновенному наитию, он опустил ее отчество, сказал легко и как будто привычно «Нина» и внутренне напрягся: примет ли она это?

Но она приняла. И вроде бы даже не удивилась.

Ее рука — сухая, холодная — неожиданно коснулась его руки и тотчас ушла. То ли это было взамен несостоявшегося рукопожатия. То ли она просто хотела убедиться, что рядом с ней действительно сидит человек, знакомый человек, которого зовут Платон Андреевич, а по фамилии он Хохлов, геолог, северянин, — что это ей не снится и не кажется.

И невесомое это прикосновение сразу избавило Хохлова от неловкости, поначалу овладевшей им. От растерянности. И от сомнений.

Он посмотрел на нее, улыбнулся.

Лицо ее было совсем рядом. И Платон Андреевич вдруг понял, как он был несправедлив к ее очкам. Очки не уродовали, а даже красили это лицо, подчеркивая его матовую свежесть, тот пушистый ореол, ту нежную осиянность кожи, которые бывают только у природных блондинок. Стекла ее очков были без оправы, и поэтому брови — темные и длинные, вразлет к вискам — отчеркивали над ними изгиб передних крыльев бабочки. И за этими стеклами — глаза: серые, влажные, близорукие, добрые…

Белая шея.

— Я сегодня звонил в институт, — заговорил Хохлов, отведя с усилием взгляд. — Мне сказали…

— Да, я уже два месяца там не работаю, — шепнула она.

— А где?

— На почте.

— Где? — Платон Андреевич, сам того не замечая, тоже перешел на шепот.

— В отделении связи. Почтальоном.

— Кем? Я не расслы…

— …свечи ога-а-арочек, кипит неда-альний бой…

Хохлов вздрогнул. Так ощутимо ударил в барабанные перепонки, настроившиеся на шепот, этот густой и хриплый прокуренный бас.

Из-за стенки.

Уже знакомые ему шлепающие шаги.

…дружо-ок, по чарочке, по нашей фронтово-ой…

Он скользнул глазами по стене, оклеенной сизыми обоями, увешанной тарелками старинного фарфора и невскими пейзажами, гравированными иглой, глаза добрались до потолка — и тогда он все понял.

На потолке — невероятно высоком, до поднебесья, как строили полвека назад, — было лепное полукружие. Когда-то, по-видимому, оно обрамляло подвеску люстры. Когда-то, вероятно, оно было не полукружием, а кругом посредине потолка. Но теперь его точно надвое рассекала стена. Лепное полукружие вонзалось концами в стену, а вторая часть круга, очевидно, была там, за стеной. И, судя по всему, стена эта была не слишком толстой: фанера, обои, гравюры…

— …по-дружески — и да попросту поговорим с тобой…

Симпатичная старуха. Голос как у протодьякона.

Хохлов и Нина одновременно отвели глаза от стенки.

Глаза встретились.

— Нина… что случилось?

— Пойдемте погуляем, — предложила она.

Платон Андреевич кивнул.

Была та сумеречная пора на исходе зимнего дня, когда уже все вокруг завязло в темноте, а уличные фонари еще не зажглись: их зажгут минут через десять, через двадцать, когда положено по графику включить рубильники районных подстанций. Но эти десять — двадцать минут город стынет в тревожном и тоскливом мраке, наводящем на мысли о солнечном затмении, о войне, о конце света.

А потом вспыхнут фонари.

К ночи густел мороз. Крошево талого снега, изрытое каблуками, уже смерзалось, отвердевало — неровно и скользко.

Платон Андреевич взял Нину под руку. И опять она с какой-то неожиданной откровенностью ответила на этот вполне естественный жест воспитанного мужчины: локоть ее порывисто, хотя и едва заметно прижал его руку, и Хохлову показалось даже, что он ощутил рукой — там, под шершавой тканью пальто — упругую и мягкую близость ее груди.

Он сосредоточенно откашлялся.

— Так что же все-таки случилось?

— Ничего особенного… Меня уволили из института.

— Почему?

— В трудовой книжке написано: «За невозможностью дальнейшего использования…» Кажется, так.

— Но ведь есть и другие институты. Вы — научный работник… При чем здесь… — Он замялся.

— Почта?

— Да.

Она хохотнула нервно, но сразу осеклась — вероятно, прикусила губу.

— Между прочим, на почте тоже колебались… Оператором не взяли. Только почтальоном.

— Что за чушь! — Платон Андреевич не скрыл раздражения и не скрыл того, что это раздражение относится лично к ней, к тому, как она отвечала на его вопросы.

Она уловила это. И отняла руку. Продолжила холодно, зло:

— Вам бы следовало знать, что человеку, исключенному из партии, не так-то легко устроиться на работу… Даже не по специальности.

Против воли Хохлов замедлил шаг. А она, наоборот, ускорила. И шла не оборачиваясь. Хохлов сразу отстал от нее, и уже торопливые прохожие огибали их порознь, проходили между ними, чего никогда не делают, когда люди идут рядом, когда можно хотя бы предположить, что эти двое — вместе.

«Тьфу, черт… Нельзя же так».

Платон Андреевич догнал Нину и цепко, уже кистью руки сжал ее предплечье, но теперь она никак не откликнулась на это: рука ее повисла вдоль тела безразлично и безвольно.

— Рассказывайте, — потребовал Хохлов.

— Не знаю, право… Это смешно. И глупо.

«Аморалка, — предположил он. — Завлекла какого-нибудь ученого хмыря. А жена — в партком… Известное дело».

— Понимаете, Платон Андреевич, я, конечно, сама виновата. Мне еще мама говорила, когда я маленькая была: «Хлебнешь, Нинка, горя со своей настырностью, с длинным своим языком…» И угадала. Только, слава богу, не дождалась увидеть…

«Нет, не то. Не аморалка… Другое».

— Меня уже и до этого вызывал секретарь партбюро. Сказал: «Имеются сигналы, что вы высказываете разные суждения. Так чтобы наперед не было. Не забывайтесь: вы — член партии…» Секретарем у нас — замдиректора по хозяйственной части… Вы не знаете, Платон Андреевич, почему в научных учреждениях партийную работу возглавляют завхозы?

«Да, мама была права».

А потом… Я занималась в кружке по изучению истории партии. Мне, правда, не совсем ясно, для чего кандидату наук нужно заниматься в кружке. Хотя бы и повышенного типа. Я, например, читаю Энгельса в подлиннике — знаю язык…

«Язык. Язык!»

— И вот… на одном занятии… Вы помните, у Сталина есть такая фраза: «Царизм был средоточием наиболее отрицательных сторон империализма, возведенных в квадрат»…

«Том шестой, «Об основах ленинизма», — определил Платон Андреевич.

— Ну и что?

— Я сказала… я сказала, что, по-моему, эта фраза не совсем удачно выражает мысль. Ведь любая отрицательная величина, возведенная в квадрат, становится положительной величиной… Это — алгебра. Элементарно.

«Да… Что?!»

— Я не ставила под сомнение смысл фразы. Я усомнилась в формулировке… Ведь в конце концов это известно каждому школьнику. А мы изучали дифференциалы…

«Девчонка… Дура, дура!»

Хохлов больше ни о чем не расспрашивал. Он мог и без расспросов во всех подробностях представить себе, чем это для нее кончилось.

Он больше ни о чем не расспрашивал.

Все еще падал снег, он выстелил тротуары поверх льда бело и чисто.

А на душе у Хохлова было гадко. Он принадлежал к породе чистюль. С детства был чистюлей. И остался им в той мере, в коей это возможно при его профессии: ведь всякое случается и всякое встречается в кочевой жизни геолога. Геология — она, право же, не мед…

Он уже сознавал, что затеянное им — несуразно и глупо. Что незачем было приходить к ней. Что самое лучшее в данный момент — проститься и уйти; ах, извините, совсем забыл — неотложное дело…

Но он не мог решиться на это. Это было бы не по-мужски, некрасиво, подло. Как бы это выглядело: солидный человек, в сединах, доктор наук, лауреат, улепетывающий без оглядки, втянув голову, ссутулясь от стыда… Нет. Нельзя.

Все-таки она — женщина.

Хохлов бывал на заседаниях бюро горкома партии. И он видывал, как мужчины — волевые и здоровые мужчины, прошедшие революции, фронты, огонь и воду, — как они, когда до их сознания доходили слова: «Исключить… Можете апеллировать. Вы свободны», — как они, неловко повернувшись, ничего не видя перед собой, потеряв вдруг всякую ориентировку, сослепу двигались прямо на стену, на сидящих людей и никак не могли отыскать дверь…

А здесь была женщина. Совсем молодая женщина.

К нему вернулось чувство озноба — такое же, как нынче днем, когда он увидел розовые манекены, выставленные в беззащитной наготе на мороз.

Они шли, не разбирая улиц, минуя перекрестки, площади, мосты, храмы, конные и пешие памятники, сплошь залепленные снегом.

И неведомо как, в силу тех же загадочных причин, которые влекут преступника к месту совершенного им преступления, бесцельная прогулка вывела к цели.

Платон Андреевич скользнул взглядом по неоновой вывеске, пересекшей фасад, прочел: «Астория». Это был тот же ресторан, где он нынче обедал и где за обедом пришло на ум: Нина Викторовна Ляшук.

Все вернулось к исходной точке.

И настроение Платона Андреевича внезапно переменилось.

Он вспомнил юницу в зеленом чехольчике — ту самую, что пила коньяк, сидя с морским офицером (они, вероятно, все еще там сидят — такие парочки не спешат уйти, дожидаются танцев), ту самую, что презрительно и высокомерно косилась на него: а, дескать, старый хрыч, в одиночку лакаешь? Завидки тебя берут? Ну, так тебе и надо…

И ему вдруг очень захотелось снова войти в этот зал, об руку с красивой молодой женщиной, блондинкой, лицо которой сияет свежо и нежно, и пусть она в очках, но эти очки сразу дадут понять, что она не какая-нибудь, не метресска с улицы, а интеллигентная, содержательная женщина, с которой и поговорить удовольствие, не только… Они сядут невдалеке от той парочки, хотя и не подарят ее своим вниманием, бандюга в смокинге, завидев постоянного гостя, ринется к столику — полотенце через руку, и в это время оркестр заиграет контрабандный блюз…

— Ниночка. — Платон Андреевич широко шагнул, оказался впереди нее, повернулся, преградил путь. Ласково тронул ее за плечи. — Давайте зайдем поужинаем?

Он улыбнулся — ободряюще, весело, как бы отметая напрочь все, о чем они говорили и о чем молчали.

Здесь хорошо кормят. Я бывал… А?

Покатые и округлые плечи, которые он мягко стискивал, приподнялись и опустились в нерешительности.

— Не знаю… Ведь я не одета. Для ресторана.

«Да, пожалуй», — вспомнил Хохлов.

Но великодушно утешил:

— Пустяки. Подумаешь…

— Нет. Спасибо.

Глаза ее смотрели на него чуть виновато. Она бы, конечно, пошла. Но, к сожалению, не одета для ресторана: вышла на улицу в чем была, только пальто накинула — она ведь не знала. Ехать переодеваться далеко и поздно. А вообще она очень благодарна за это приглашение, с удовольствием посидела бы с ним в ресторане, давно не бывала, давно ее никто не приглашал…

Хохлов понял, что настаивать было бы бестактно.

Но, слава богу, он не принадлежал к числу людей, которые пасуют перед малейшим препятствием.

Неподалеку за углом сияла вывеска «Гастрономия». Леденцово искрились обросшие хлопьями снега витрины.

— Ниночка, вы постойте здесь, пожалуйста, — попросил Хохлов. — Я мигом.

В магазине у касс и прилавков была изрядная толчея — суббота. Но Платон Андреевич умудрился пролезть без очереди. Он купил водки, шампанского, коньяку. Палицу колбасы, полголовы сыру, копченого сига, консервов, конфет, лимонов. Купил даже авоську, куда это все с трудом затолкал. Он всегда был щедр, тратил деньги не жалеючи. Но сейчас он намеренно, с умыслом закупал снедь в таком невероятном количестве: чтобы нельзя было съесть сразу, в один вечер, чтобы у нее осталось, осталось на завтра и, может быть, на послезавтра. Он догадывался о ее нынешнем положении.

— Вы с ума сошли, — ахнула Нина, когда он предстал перед нею с этой авоськой.

Платон Андреевич озорно подмигнул и, завидя проезжающую машину с зеленым огоньком, заорал:

— Такси!..

Ужин вышел на славу. Нина сварила картошки — в мундире, наспех. Копченый сиг таял во рту. Водка была холодна, с морозца. И хозяйка не отказалась от рюмки — выпила, содрогнулась, рассмеялась. Платону Андреевичу она разрешила снять пиджак, и он, оттянув к локтям манжеты рубахи, колдовал над столом, молодецки вышибал пробки, открывал консервные банки, ухаживал за дамой, не забывая, конечно, и о себе.

За стеной голосил репродуктор. Передавали «Князя Игоря». Было слышно, как соседка подпевает Кончаку: «Хочешь пле-енницу с моря дальнего…» Их басы совпадали.

А Хохлов и Нина могли беседовать вполголоса.

Наверное, картошка, скорей всего картошка — пышущая паром, вспоротая от натуги, круто посоленная, — напомнила о бивачной жизни и ввела разговор в привычную для обоих колею.

— Как там, на Печоре? — спросила Нина.

— Бурим. В районе Лыжи. Одиннадцать новых скважин.

— Ну, и…

Платон Андреевич потянулся через стол с бутылкой, но она прикрыла свою рюмку ладонью, качнула головой — погожу. Он налил себе. Выпил. Нюхнул кружок колбасы.

У нас были фонтаны. Два хороших фонтана — нефть. На первой и на пятой.

— Да, я знаю, в институт сообщали… Это было… еще при мне. — Лицо ее сразу осунулось, посерело. Но она сумела улыбнуться чтобы он продолжал, не замолк, чтобы им не возвращаться к прежней теме.

— Но… там что-то странное делается. Одна скважина фугует, другая, совсем рядом, — водичка. Вторую скважину мы пробурили в сотне метров от первой — пустая. Четвертая пустая. Седьмая тоже… А нефть там есть.

— Может быть, линзы? — осторожно подсказала Нина.

Хохлов отвернулся к окну.

Он не нуждался в этой подсказке. Он догадывался и сам, что на Лыже они натолкнулись на линзы. Здесь было сложное залегание пластов, исковерканных тектоническими сдвигами, рассеченных глубокими трещинами, — неверное и зыбкое, как мираж. Нефть, по-видимому, скапливалась в крохотных коллекторах: густо, а рядом — пусто. Обнаружить эти линзы с поверхности практически невозможно. Каждая новая скважина была игорной ставкой — орел или решка. Решка выпадала чаще… Обидней всего было то, что все твердо знали: здесь, под ногами, залегает продуктивный пласт. И он знал это лучше и тверже всех.

— Платон Андреевич, а почему… — Нина помедлила, будто не решаясь высказать до конца свою мысль; то ли она сама не была уверена в разумности вопроса, то ли подыскивала для этого вопроса наиболее тактичную формулировку: —…а почему вы так уцепились за Лыжу?

Хохлов снова потянулся к «столичной», но передумал — налил коньяк. Он решил больше не пить водку. Назавтра от водки у него будет изжога. Коньяк другое дело. Он как-то целебней и… глубокомысленней, что ли.

— Почему вы не выходите в другие районы? Скажем, в Югыдскую депрессию? — дотошничала она.

Что он мог ей ответить?

Год назад на Лыже из первой же пробуренной скважины ударил нефтяной фонтан. Это был праздник для геологов. Слишком долго вкушали они горечь неудач, следовавших одна за другой. И вот — фонтан. Да какой!..

Тут же, на буровой, закатили банкет. Целый день торготделовские вездеходы доставляли на Лыжу по разбитой, истерзанной лежневой дороге ящики, бочки, мешки. Гостей понаехало что саранчи; всяк считал себя причастным к случившемуся и едва ли не виновником торжества.

Был митинг, на котором выступил начальник треста, затем Хохлов, а после — от имени бригады, пробурившей скважину, — бурмастер Еремеев, заключенный, «зэк». Он потел от волнения, запинался и в растерянности разок обмолвился: сказал «товарищи» вместо «граждане». На радостях этим пренебрегли.

Под соснами, под открытым небом плотники заранее сколотили длинные дощатые столы. Один стол чуть поодаль от другого. Первый стол для «первых» — так на условном языке, бывшем в обиходе начальства, именовались вольнонаемные, второй для «вторых» — для заключенных.

Закуски и выпивки хватило на всех. Были тосты, здравицы, а потом пошло и так — без тостов. Пели песни. Откалывали — без музыки, всухую — гопака. Хохотали взахлеб, пьяно плакали, беззлобно матерились. Кто-то из «первых» во хмелю полез лобызаться с кем-то из «вторых» — этим тоже пренебрегли на радостях.

Через месяц фонтан ударил из скважины номер пять.

Об этом доложили Москве. Начальника треста принял Берия. Он не скрывал удовольствия. Он всегда радовался, когда его ведомство утирало нос различным штатским министерствам — нефтяникам, угольщикам, лесникам и прочим олухам.

Посыпались премии, ордена, чины. И — самое главное — банк выложил щедрые ассигнования на промышленную разработку нового месторождения. К Лыже потянулись трубопроводы. Началось строительство шоссейной дороги. На болотистой плешине, затерянной в печорских дебрях, поднялись десятки новых буровых вышек. Там же заложили городок: несколько двухэтажных домов для вольнонаемного состава и обширную зону — бараки, бараки, бараки…

Каждый день на Лыжу прибывали колонны. По четверо в ряд, меланхолично заложив руки за спину, в стеганых мышиных бушлатах.

Платон Андреевич глухо кашлянул, нахмурил брови.

В конце концов, это не имело к нему прямого отношения. Геологическая служба, возглавляемая им, была самой чистой службой. Даже те несколько специалистов из числа «вторых», которые работали у него в геологическом отделе, лишь формально оставались заключенными: у них были пропуска, жили они в отдельных комнатах, ходили в галстуках и пользовались носовыми платками. Они десять раз на дню появлялись в его кабинете, беседовали с ним как ни в чем не бывало, называли его по имени-отчеству, и он величал их по имени-отчеству, и все было обыденно и привычно.

— Платон Андреевич, хотите чаю?

— Чаю? Нет, спасибо…

Он не хотел чаю.

Он придвинул к себе стакан, налил в него коньяку — до половины, содрал фольгу с шампанского, ловко, без шума, вызволил пробку и долил стакан шипучей пеной.

— Это называется «северное сияние», — объяснил он Нине, с любопытством следившей за его манипуляциями.

— Знаю.

— Знает. Молодец. Все геологи — молодцы.

— А вам?

— Только шампанского.

— За ваше здоровье.

— За ваше…

— …Корейской народной армии совместно с отрядами китайских добровольцев сегодня атаковали позиции противника в районе Кымчхона…

Значит, опера уже кончилась.

А война продолжается.

Левитан читает последние известия. У него тоже бас. Как и у соседки.

— …агрессоры, ведя преступную бактериологическую войну против корейского народа, разбрасывают с самолетов зараженных насекомых…

Сволочи.

Платон Андреевич единым духом осушил стакан.

Он чувствовал, что нужно встряхнуться. Так некстати пришли к нему все эти тягостные раздумья, от которых он надеялся избавиться хотя бы в этот субботний вечер. И разве не ради забытья он столько сегодня выпил. И не ради ли этого искал он сегодня встречи с женщиной. Просто с женщиной. С какой-нибудь женщиной.

И этой женщиной оказалась она.

А она хороша. Вот сейчас, когда она поставила стакан и чуть отодвинулась от стола, в глубь тахты, когда она оперлась на подушку, и локоть, приняв на себя тяжесть, освободил тело, и все линии его вырисовывались отчетливо и округло, — только дурак не заметил бы, как она хороша.

Правда, у нее, у этой женщины, — свое горе. Ей нелегко нынче. Но значит, и ей, так же как ему, нужно забыться. Она сейчас одинока, как бывает одинок оставленный в беде человек. Она сама сказала об этом: «Сюда уже два месяца никто не приходил…» И как она обрадовалась, когда пришел он. Значит, он ей так же нужен, как она ему. И потом — к черту недомолвки, — какая бы ни была у нее беда, она остается женщиной, двадцатисемилетней женщиной из плоти и крови. Значит, то, что нужно ему от нее, в равной мере нужно и ей самой.

Как обычно после дикой смеси, которую он только что выпил, сердце стучало гулко, напористо. Голова прояснилась. Приятным ощущением легкости и мощи налились мускулы.

На мгновенье лишь — как слабый отзвук того, что ужо было с ним на улице, — вернулась неуверенность, боязнь скверны, малодушный позыв к бегству.

Да, ему не сделает чести связь с этой женщиной, исключенной из партии за политический выпад, изгнанной из круга облеченных доверием людей; и вообще, может быть, она не была с ним до конца откровенной, что-то утаила, и кто знает, что там еще произошло, и чем это для нее кончится; и если их близость обнаружится, а женщины иногда и намеренно, в корыстных целях способствуют огласке…

И вместе с тем он чувствовал, что сам стремится к опасности, что его влечет именно падение, и чем глубже, чем отчаянней будет оно, тем скорее — уже назавтра — придет раскаяние, а следом вернется душевное равновесие, и все опять встанет на свое место. Так всегда бывало с ним.

Платон Андреевич поднялся, шагнул к тахте, на которой сидела Нина, сел рядом, уверенно и спокойно, без мальчишечьей дрожи в пальцах, а так, как подобает мужчине, привлек ее волосы к губам, а другой рукой, не глядя, легко скользнул по колену, обтянутому шелковистым чулком…

Она отпрянула резко, на секунду замерла в оцепенении, и в эту секунду он увидел озябшую испуганными пупырышками белизну кожи, никелированную пряжку подвязки, тщательно заштопанную строчку на чулке у самого бедра, и сузившиеся от злости, от гадливости, от досады зрачки за стеклами очков.

Неловко одернув юбку, она выбралась из-за стола. Отошла к окну. Застыла, повернувшись спиной. Вперясь взглядом в темноту.

За стеной пробили куранты. Полночь.

Хохлов снял со стула пиджак и долго тыкал обок себя кулаком, отыскивая запропастившийся рукав. Закурил сосредоточенно. Направился к двери. На этот раз пальто он оставил там, в коридоре.

Нина вышла, когда он уже был одет.

Лицо ее было спокойно, без тени суровости, и только нервные красные пятна, дотлевающие на лбу и подбородке, напоминали о том, что произошло.

Она протянула ему руку.

— Вот что… — помявшись, сказал Хохлов. — Я завтра же… нет, в понедельник позвоню Фельцману. Думаю, он вам поможет…

— Фельцман уже не работает в институте…

«Ах, да», — сообразил Хохлов. И вслух неуверенно бормотнул:

— Странно…

Счетчики, облепившие стены темного коридора, жужжали уже не все и не так напряженно, как несколько часов назад, но сейчас в квартире была гробовая тишина, и недоброе их жужжание стало явственней, тревожней.

В голове у Платона Андреевича тоже что-то жужжало, вращалось — надоедливо и больно. Все-таки не следовало пить эту смесь.

Он, превозмогая неловкость, поднял взгляд.

И глаза его встретились с ее глазами — жалеющими, горестными, чуть замутненными стеклами очков.

— Хохлов, Хохлов… — очень тихо сказала она. — Неужели вы ничего не понимаете? Вы же умный…

Платон Андреевич пожал плечами, насупился, отыскал защелку дверного замка.

— Нет, отчего же. Он все понимал.

Он отлично понимал, что этот субботний вечер пропал зря.

Глава пятая

Свет, ползущий по кругу. Ослепляющий и сам будто слепой, ощупью выбирающий путь, Свет прожектора в полярной тьме.

Возвращение блудного сына

Два года назад Иван впервые после всего, что с ним было, сел в поезд и поехал. Поехал домой. Верней, туда, где прежде был его дом.

Но ему в этой поездке — и с самого начала, и потом — удивительно не везло.

Он расщедрился и купил себе билет в купированный вагон, чтобы ехать всю дальнюю дорогу в удобстве и покое. Но в купе, куда он заявился хозяином, оказалась мамка с грудняком да бабка с внучком. Грудняк был отчаянно горласт, мамка ему все норовила заткнуть рот тощей сиськой, а он выплевывал и орал еще злее. А внучек — совсем беда, сущий бес, ни минуты не посидит на месте, шастает то за дверь, то в дверь, лазает с нижней полки на верхнюю и обратно. Кругом в соплях, что ершик.

Иван тоже залез на свою, на верхнюю полку, поворочался с боку на бок, ухо покрыл кепкой — заснуть. Но тут как раз сообразительный бабкин внучек включил радио, и там заголосил народный артист Рашид Бейбутов — самый знаменитый из тех, что поют по поездам. Наверное, концерт был записан на магнитную ленту, потому что, когда поезд набирал скорость, песня тоже убыстрялась, и тонкий голос артиста забирал такие высоты, что уже невозможно было отличить — мужчина или женщина, а когда, в предвиденье станции, ход сбавился, стала медлить и песня, и уже в репродукторе загудел угрожающе низкий пропойный бас:

Пейте, ко-они мои,

Пейте, ко-они мои!..

Певец осекся на полуслове, а вместо него забубнил поездной радист:

— Граждане пассажиры, наш скорый поезд прибывает на станцию Княжпогост. Стоянка поезда десять минут. Повторяю…

Иван отстранил занавеску, выглянул в окно — нет ли поблизости какого-либо ларька, где можно было бы разжиться съестным: он ничего с собой не взял в дорогу, чтобы не таскать лишней обузы. Но прямо перед окном, загородив вокзал, стоял на соседнем пути угольный состав. Дробный серый уголь, наверное интинских шахт, горбом выпирал из хоппера.

Внизу, в непривычной после стукотни колес стояночной тишине, снова в полный голос заорал грудняк.

Внучек строго потребовал;

— Баба, хлеба…

А репродуктор сообщил:

— Граждане пассажиры, наш вагон-ресторан работает с десяти часов утра по местному времени…

Трубный гудок паровоза ударил в уши. Угольный состав, пролязгав буферами от головы до хвоста, а потом самому себе вдогон из хвоста в голову, тронулся с места, замелькали груженые хопперы.

Иван соскочил с полки, застегнулся на все пуговицы и зашагал по тесному коридору, чтобы успеть, покуда поезд стоит на месте.

Он переходил из тамбура в тамбур, из вагона в вагон — и всюду на его пути в открытых и закрытых купе разноголосо орали младенцы, а под ноги ему бросались шустрые внуки в соплях и зеленке.

Вагон-ресторан, сверкающий зеркалами и никелем, был полон. Клубился табачный дым, витали запахи кислой капусты и постного масла. Стоял густой гомон.

Как сразу определил Иван, — а глаз у него был наметанный, — за столиками в подавляющем большинстве сидели шахтеры. У них к пиджакам были прицеплены ордена на металлических с эмалью колодках — ордена, которых не дают никому, кроме шахтеров. У них были иссиня-черные ресницы и насурьмленные веки, как у заправских модниц, — въевшаяся в поры угольная пыль, которую, сколько ни мой, ни в жизнь не отмоешь, если ты годок-другой попыхтел в забое.

Свободных мест не было. Шахтеры — за теми не дождешься, сколько ни жди. В дальнем углу обедали, дохлебывали щи двое в железнодорожной одежде — старый и молодой, видно из поездной бригады, эти скоро уйдут. А вон еще один вылезает из-за столика, прихватив с крюка фуражку. Туда разве?..

— Эй, земляк!

Иван Еремеев скорчился от досады и тотчас проклял себя за то, что вообще заявился сюда, в этот вагон-ресторан. Вот ведь какая неприятность.

Дело в том, что напротив того самого места, которое сейчас освободилось и которое он приглядел для себя, — прямо напротив, за тем же столиком сидел знакомый ему человек, которого он, войдя, к сожалению, сразу не заметил или же просто не опознал с первого взгляда, хотя лицо это ему, к несчастью, было слишком хорошо знакомо, и, если бы он вовремя увидел, кто там сидит, за этим столиком, он ни за что бы туда не подсел, нарочно бы повернулся спиной или же вообще поспешил бы уйти отсюда. А теперь уж поздно.

За тем столиком сидел Катях.

Охранник из лагеря, где отбывал свой срок Иван Еремеев, из ихнего лагпункта, приставленный к ихней колонне, по званию старшина, по прозвищу Катях, так его промеж себя окрестили заключенные, а как его настоящая фамилия Иван Еремеев позабыл, если даже и знал.

А теперь он сидел за столиком вагона-ресторана, этот Катях, со своей конопатой рыжей мордой, в гимнастерке без знаков различия, только с петельками от погон на плечах, перед ним что-то там стояло, графинчик и тарелка, а напротив него как раз освободилось место, и он, увидев Ивана, замахал ему рукой, окликнул — иди, мол, сюда, садись, вдвоем веселее, — он даже очень обрадовался, увидев знакомого.

Иван Еремеев скрежетнул зубами. Вот уж, действительно, встреча. Но теперь показывать спину, прятаться и исчезать было поздно. Как-то вроде неловко. Да и другого места пока не предвиделось.

Он сел к Катяху.

— Ну, здорово, — сказал Катях.

— Здорόво.

— Узнал?

— Узнал.

— Ну и молодец. Я, видишь, тебя тоже узнал… Подставляй, налью.

— Да я…

— Брось, чего там.

Катях из графинчика плеснул в стакан, оставленный на столе тем, который сидел до Ивана, но стакан этот был совсем чистый, из-под лимонада. Налил и себе. Чего-то красного.

— Ну, давай. За встречу.

Иван выпил. Сладкое, наподобие кагора. Ерунда, в общем.

— Домой? — спросил Катях.

— Домой, — кивнул Иван. — В Грозный.

— А-а… Я вот тоже домой, в Белгородскую область. С семьей еду, третий вагон. А ты в каком?

— Седьмой. Купированный.

Мимо столика пронеслась официантка.

— Девушка… — успел ее тронуть за локоть Иван.

— Сейчас, — откликнулась она на ходу.

Иван решил заказать. Он, по правде говоря, не собирался пить в дороге. Хотя денег у него с собой было достаточно — и в кошельке и на аккредитиве. Все, что имел, вез с собой. Но у него не было намерения пить в дороге. Слишком важным событием в жизни была для него эта дорога — домой, в родные места, первая за пятнадцать лет. И ему не хотелось смотреть на эту дорогу, на все вокруг пьяными глазами.

Но вот, к несчастью, довелось повстречаться в пути с этим, давно знакомым ему человеком, по прозвищу Катях. Пришлось сесть с ним за один стол. И Катях ему поднес. А теперь, по справедливости, Иван должен был поднести Катяху.

— Девушка… — Иван поймал за локоть официантку, пробегавшую мимо него в обратном направлении.

— Сейчас, — откликнулась она на ходу.

Конечно, Ивану Еремееву очень не хотелось сидеть за одним столиком с Катяхом, который сторожил его в лагере. Правда, Иван Еремеев должен был самому себе признаться, что ему лично Катях не сделал ничего плохого. Он его ни разу не ударил, ни разу не облаял. Вообще Катях считался не самой сволочью среди охраны, он не выслуживался, не превышал своей власти. Он только исправно нес службу, согласно уставу и правилам режима. И это в какой-то степени мирило сейчас Ивана с печальной необходимостью сидеть тут с ним и вести беседу.

— Заказывайте, — распорядилась официантка, возникая подле их стола.

Она была распаренная вся, замотанная, ухайдакалась с утра. Ей на вид было лет сорок, а может, и все сорок пять. Иван даже устыдился теперь, разглядев поближе, что дважды окликнул ее девушкой. Но и мамашей ее ведь тоже назвать неудобно. А других обиходных обращений нету. Поэтому все они девушки. Хорошо им.

— Ну, — торопила официантка.

— Триста грамм водки…

— Водки у нас не бывает, — перебила официантка строго.

— А что есть?

— Кроме водки все есть. Заказывайте. — Она нервно теребила свой блокнотик.

— Ну, тогда… что покрепче. Бутылку. И закусить — на ваш выбор.

Катях одобрительно смотрел на Ивана.

— Хлеба побольше, — сказал Иван. Он был очень голоден.

Мамаша-девушка смоталась в буфет, принесла на стол бутылку с позолоченной наклейкой, а внутри бутылки плескалась жидкость, тоже отливавшая золотом. Выдернула пробку.

Катях взял бутылку в руки осторожно и почтительно, прочел на этикетке:

— Соснас. — И мелкие буквочки тоже разобрал: — Сорок два градуса. Это ничего. Я такого вина еще не пробовал. Интересно, что за соснас.

Иван тоже не пробовал соснаса.

Они выпили грамм по сто. Вино было хорошее.

— Значит, домой… — повторил Катях. Морда у него враз еще больше порыжела от вина. — По чистой вышел?

— Мне реабилитацию дали. Полная реабилитация.

— Ну, понятно. Как всем.

— Что? — переспросил Иван.

— Как всем, говорю. Теперь всем — полная реабилитация.

— Не всем. Только тому, кого неправильно осудили.

— А я фамилию твою помню — Еремин.

— Еремеев.

— А звать как? Вот как звать — не помню.

— Иван.

— Ну, давай, Иван, еще по одной: за твою удачу. Посчастило тебе, домой едешь. Ты сколько отсидел?

— Десятку. И спецпоселения — пять…

— Всего, значит, пятнадцать. А я, считай, с сорок пятого по пятьдесят шестой… десять да один, одиннадцать.

— Чего — одиннадцать? — удивился Иван.

— Одиннадцать годков. Как из пушки.

— Так ведь ты не сидел?

— Ну не сидел, а все равно…

Катях залпом осушил стакан, выпучил глаза, сунул в рот кусок ветчины, зажевал, а потом, глядя на Ивана с какой-то сожалеющей усмешкой, как взрослые глядят на беспонятное дитя, доверительно ему пояснил:

— Ты вот, Еремин, думаешь: дескать, я в лагере сидел, страдал, и теперь, выходит, страдал безвинно… А он, старшина, меня тут содержал под конвоем, на работу гонял. Верно?

— А не так?

— Так-то оно так. Но ведь я же все эти годы тоже при тебе находился, с тобою рядом, на этом Крайнем Севере, мать его в душу!.. Что ж ты думаешь, когда ты тут мерз — так я не мерз? Мне, по-твоему, теплее было? Мне в лесу по десять часов — удовольствие? Для тебя, выходит, мороз, а для меня он не мороз?.. Ты света белого не видал, кроме этой тайги, а я, думаешь, видал? Ни хрена я не видал, ни разу в отпуск не ездил — хозяйство, картошка, четверо детей мал-мала… Плесни-ка еще.

Иван плеснул. Он с большим интересом следил за ходом рассуждений Катяха. Он и не предполагал, что этот рыжий Катях умеет так дельно рассуждать.

— Да… Или вот ты мне скажешь, что капитан Сычев — гад, каких нету, шкура. Верно? А ты знаешь, как он над нами, над строевым составом, издевался?.. А что он к жене моей один раз полез, когда я в отлучке был, на сенокос сопровождал команду, — при детях полез, это ты знаешь?

Губы Катяха искривились, а глаза выслезились. Он их утер кулаком.

— Ничего ты не знаешь, Еремин.

За вагонным окном бежала тайга, еловая и сумрачная, лишь кое-где прошитая редкими стежками березняка. Ноги деревьев были черны от сырости, и даже со стороны угадывалось, что лесная почва туго набрякла водой от стаявшего снега, ступи на нее — и зацыкают из-под ног фонтанчики. И этой почве уже не просохнуть до самой осени, а там польют затяжные дожди.

Поезд шел быстро на длинном перегоне, и лишь на краткий миг разорвался лес, отступил, и на открывшейся плешине мелькнули развалины. Бараки. В три ряда, строго по ниточке и друг дружке в затылок. Но, судя по всему, тут крепко погуляли бульдозеры: стены, беленные снаружи и крашенные синькой изнутри, лежали плашмя на земле, стояли торчмя, налезали рваными глыбами одна на другую, как льдины в ледоход. Зияли дверные проемы. Падал наискосок и все не решался упасть надтреснутый столб с пустой глазницей прожектора. Закопченный печной кирпич валялся вперемешку с битым стеклом. И все это будто диковинным вьющимся растением было повито ржавой колючей проволокой…

Вероятно, не столь давно навели здесь этот разор, однако возникало такое впечатление, что развалинам этим уже долгие века, что это руины какого-то древнего города.

Иван Еремеев и Катях проводили глазами эту картину, потом глаза их ненароком встретились и тотчас расстались. Для них обоих эта картина имела особый смысл, хотя и не скажешь, что смысл этот был для каждого из них одинаков. Просто, может быть, у них обоих в одно и то же время мелькнула мысль, что вот, дескать, игра случая выказала им такую картину именно в тот момент, когда они вели меж собой разговор об этом самом.

— Тоже, понимаешь ли, формализм. Показуха… — помолчав, заметил Катях. — Ну развалили, ну ладно. А ведь можно было под жилье оставить, для вольных. Дома-то сами по себе ведь хорошие, а?

Иван на это ничего не ответил.

— А ты теперь куда едешь? — спросил Катях.

— Говорил уже — в Грозный.

— В Грозный. И кем же ты там будешь работать?

— По специальности, буровым мастером.

— Так. А до посадки ты кем был?

— Бурмастером и был.

— А в лагере кем?

— Сперва на общих. Потом снова бурмастером.

— А после? Когда на поселении находился?

— Тоже бурмастером.

Иван все более удивлялся. Он никак не мог понять этих странных расспросов и никак не мог догадаться, куда же гнет весь этот разговор его собеседник.

— Вот, дорогой ты мой… — Катях торжествующе припечатал ладонью стол. — Каким ты был — таким ты и остался, тот ты и есть. Хоть как тебя жизнь ни разворачивала. Специальность у тебя — первой руки, всегда нужная. Вот ты приедешь, предъявишь свою реабилитацию — и тебя обязаны взять на старую работу. И квартиру тебе обязаны дать в первую очередь. И всякие трали-вали…

Катях наклонился к нему, задышал вином:

— А вот мне — что? Мне… Ну, скажи! Из органов меня уволили — ходи на все четыре стороны. Выслуга лет моя накрылась: ведь тут, на Севере, каждый год считался за два — и мне уже по службе пенсия подходила… Смекаешь?

— Ну.

— Я в охрану попал откуда? Прямо с фронта. Обрадовался, что погоны оставят, звание… А до фронта я кем был? Никем. Пацаном я был, мальчишечкой. Профессии у меня никакой и нету. Винтовку я умею разбирать. Образца одна тысяча восемьсот девяносто первого года. А больше ни хрена не умею… Куда же мне теперь податься, Еремин, вот ты скажи! Мне уж теперь тридцать два года. И детей у меня четверо, и жена… Вот мы сейчас приедем к себе, в Белгородскую область, а где жить будем? У матери дом есть, так она в колхозе.

— При ней и живите, — посоветовал Иван.

— Что? — поразился Катях. — В колхозе? Да я… Да разве ж Галина моя согласится, чтоб ей быть колхозницей — она ведь с образованием, школу окончила. У ней отец бухгалтер. И старшая дочка наша третий год музыке учится, на аккордеоне — мы ей купили. А ты говоришь — колхоз… Пусто?

В бутылке было пусто. Иван поискал глазами официантку, но она запропала где-то.

— Это хуже всего — без профессии, — повторил Катях. — Я, между прочим, последнее время, когда погоны сняли, на гражданку устроиться пробовал. Целый месяц кладовщиком работал, на овощехранилище. Так тоже уйти пришлось — с начальством поцапался…

— Из-за чего?

— А. — Катях досадливо махнул рукой. — Все теперь, понимаешь, демократами заделались — модничают все… Прислали ко мне на склад пионеров, лук перебирать, практика у них, видишь ли. А толку от этого — больше шуму, чем дела. В барабан колотят, песни орут, у меня голова чуть не лопнула. Потом, ладно, домой собрались. Построились. Человек сто. Тут я и смекнул: если каждый из них домой по килограмму лука утащит, мамке гостинец, то это сколько же будет? Ведь я — материально ответственный, весь склад на мне. Так?

— Ну…

— Я и стал в проходной, по одному выпускаю — маленько карманы да пазухи щупаю. Они ничего, не возражали, утихли только. А с ними учительница была, молодая еще, а такая зараза — раскричалась, понимаешь, в слезы. После пожаловалась на меня в горсовет… Оттуда команда: уволить. И даже лично побеседовать с человеком побрезговали: как и что… Вот тебе и демократия!

Он поскреб вилкой железную селедочницу, на которой им подали жаркое, и печально воззрился в окно.

— Так что это еще вопрос, Еремин, кому из нас двоих хужее, — заключил Катях. — Только ты уже свое отстрадал, а мне еще страдать…

— Все это, может, и верно, — сказал Иван Еремеев, поразмыслив над тем, что услышал он от Катяха. — Одного только ты не понимаешь — обиды. Обиды моей. Ведь ни за что… И — пятнадцать лет. Пятнадцать лет жизни долой, псу под хвост. Вычеркнуто.

— Пятнадцать лет, говоришь? — встрепенулся Катях. И, что-то прикинув в уме, уточнил: — Значит, ты в сороковом сел?

— В конце сорокового.

— Так. Значит, в сороковом… А потом был какой? Сорок первый. А дальше какой? Сорок второй. Потом сорок третий. Сорок четвертый. Сорок пятый… Смекаешь?

— Нет, не уловлю, — насторожился Иван.

— Зря. — Катях хитро сощурился. — Ведь если б ты не сидел тут, как гвоздь в ямке, тебя, может, на войне бы убили. Там таких, длинных, издаля щелкали. Знаешь, погиб смертью храбрых в бою за Советскую Родину… А так — отсиделся ты тут, в тенечке. Всю заваруху пересидел. И живой вышел.

— Девушка, — окликнул Иван появившуюся в поле зрения мамашу.

Катях одобрительно кивнул.

— Сколько с меня?

Она вырвала из блокнота листок, положила на стол.

Иван полез в бумажник, пальцы его подрагивали.

— А может, еще посидим? — предложил Катях. — Далеко еще ехать.

— Пошел ты, знаешь куда… — сказал Иван.

И, выждав, покуда отойдет официантка, уточнил — куда именно.

Поезд прибыл в Москву назавтра в полдень.

Иван никогда еще не бывал в столице, не видал Москвы. Он только однажды приблизился к ней, но состав протолкнули окольным путем, по Окружной дороге, притом ночью, и хотя Иван в ту ночь не спал, он все равно ничего не увидел. Он увидел лишь сизое зарево вполнеба: его бесконечно долго огибал поезд…

И вот он впервые в жизни приехал в Москву.

Сейчас же за воротцами перрона к нему кинулись шустрые ребята, вертящие ключи на цепочках, они хватали его за рукава, предлагали наперебой:

— На Киевский?

— Белорусский вокзал…

— Кому на Павелецкий?

Душу Ивана обволокло теплом. Ему это было приятно: ведь человеку, впервые попавшему в столицу, у которого нет тут ни родии, ни знакомых и которого тут некому встретить, — ему не может не быть приятно, когда ему кто-то оказывает внимание, дает ему понять, что он здесь желанный гость.

— До Курского, отец? — подскочил к нему парень с ключом на цепочке. — За червонец.

Но Иван не польстился на дешевизну, хотя ему и надо было именно на Курский — компостировать билет, ему ведь предстояло ехать дальше.

У него был свой план, составленный заранее, еще в дороге и даже задолго до этой дороги. Он не хотел вот так — с вокзала на вокзал. Ведь он впервые за всю свою жизнь приехал в Москву.

Иван заметил вывеску камеры хранения, стал в хвост, сбагрил свой чемодан, получил квитанцию и уж тогда — совсем налегке — двинулся вниз по ступенькам широкой привокзальной лестницы.

Перед ним еще был проулок, уставленный газетными киосками, табачными ларьками, кондитерскими палатками, будками чистильщиков, лотками мороженщиц, тележками с газированной водой, и у всех этих соблазнов, которыми начиналась Москва, уже толпились пассажиры, только что сошедшие с поезда.

Но там, чуть дальше, проулок обрывался, выметываясь на простор широкой и кипучей площади, и с каждым шагом, который приближал Ивана к этой площади, сердце его стучало все напористей, все торжественней и гулче…

Он уже догадывался, что это — Красная площадь.

И, выйдя на площадь, он даже немного загордился оттого, что так безошибочно, никого не расспрашивая, сам это определил.

Ему сразу бросились в глаза эти знаменитые, знакомые по картинкам островерхие башни. Высоченная белокаменная башня со шпилем, увенчанным то ли звездой, то ли гербом, вся разукрашенная, стрельчатая, а на стрелах были позлащенные шары. А за ней виднелась еще одна белокаменная башня, столь же высокая, и на ее вершине тоже горела в солнечных лучах звезда. А чуть поближе, левее первой башни, была еще одна башня, но невысокая, не самая главная, на ней был резной флюгер и огромные часы с хитроумной цифирью.

Иван удивился немного, он-то помнил, что часы, полуночный звон которых передают по радио, — они прежде находились на самой главной башне, а теперь почему-то перекочевали на меньшую. И еще он никак не мог обнаружить Кремлевской стены с ее зубцами — вместо этой стены поперек площади тянулась гранитная эстакада, и по верху эстакады медленно полз электрический поезд, а под ней, сквозь туннель, неслись автомобили.

А перво-наперво он нигде не видел Мавзолея.

И вообще, что-то тут было не совсем так, как запомнилось ему по картинкам. Может, перестроили, переделали?

Надо бы все же спросить у знающих людей.

И в этом не было особой трудности, поскольку вокруг Ивана кишмя кишел народ, а одна девушка — худенькая такая, на сбитых каблучках, с ридикюлем под мышкой — уже несколько раз обошла вокруг него, покуда он тут стоял размышляя, и вот сейчас она поглядела на него, улыбнулась, показав редкие зубки, — довольно милая девушка.

— Я извиняюсь, — обратился к ней Иван и тоже улыбнулся. — Мне вот надо на Красную площадь, да что-то сразу не соображу…

— А вы приезжий? — спросила девушка, подойдя к нему совсем близко.

— Приезжий, никогда еще не бывал… — сознался Иван.

— А вас как зовут? — Девушка взяла Ивана под руку, проводить, что ли, решила.

— Да к чему? — Иван прямо-таки растрогался, совсем обалдел от подобного внимания и гостеприимства. — Мне бы только…

Но девушка вдруг выдернула свою руку из-под его локтя, юркнула в сторону и исчезла так стремительно, что Иван даже глазом моргнуть не успел.

А вместо девушки перед ним вырос плотногрудый милиционер в портупее, в фуражке с кокардой, в малиновых погонах.

— Вам что, гражданин? Заблудились? — спросил он, ощупывая Ивана, его личность и его одежду внимательным взглядом.

— Да вот… на Красную площадь мне надо, — объяснил Иван.

— Вы с какого поезда?

— Пятьдесят первого.

— Документик позвольте. Паспорт.

Иван полез в карман, достал оттуда свой новый и безупречный, никакими лишними штампами не запятнанный паспорт, протянул милиционеру. Его это не очень обескуражило, поскольку Иван Еремеев за всю свою последнюю жизнь привык к порядку и строгости. Он не стал возражать. Пусть читает.

Милиционер внимательно изучил Иванов паспорт, захлопнул, вернул Ивану, вздохнул отчего-то, отдал ему честь, переспросил вежливо:

— На Красную площадь, значит?

— Да.

— Пожалуйста. — И указал рукой. — Вот метро, с другой стороны вход.

— Спасибо, — поблагодарил Иван.

И потопал, куда ему было указано. Хотя вообще-то он имел намерение пройтись по Москве пешком. Но он как-то не решился сразу пренебречь милицейским советом. Тем более что побывать в метро ему было необходимо — это он тоже для себя запланировал.

С эскалатором он совладал без особого труда, хотя и наслышан был, что это вовсе не просто для новичка, что сделать первый шаг на движущуюся лестницу вроде бы так же нелегко, как совершить первый самостоятельный шаг по земле, — а он решительно шагнул на вынырнувшую из-под пола ступеньку и поехал, и поплыл. Мимо замелькали круглые фонари.

Но когда эта лестница иссякла, ушла под пол, и он сделал несколько шагов уже по незыблемой тверди, когда он очутился на подземной станции «Комсомольская-кольцевая», — вот тут-то Иван и остолбенел на месте, сжался весь от робости и потрясения, ахнул едва ли не вслух…

Все вокруг было из белого как снег мрамора с голубыми нежными прожилками. И под ногами у него тоже был мрамор. А потолок, сводчатый, как в божьем храме, был покрыт золоченой лепниной, и золото это было не тусклое, а совсем новое, жирное. Промеж золотых обводов на потолке были огромные картины, написанные не красками, а выложенные из разноцветных камешков вроде мозаики, и на этих картинах, опять же как в божьем храме, были изображены какие-то старинные герои в окружении воинства с хоругвями и копьями.

Вообще все тут было настолько прекрасно и торжественно, и все вокруг внушало такое благоговение, что этот подземный зал походил на музей — точь-в-точь музей, хотя Ивану Еремееву никогда не приходилось бывать в музеях, но он имел о них некоторое представление. И совсем как в музее, в этом залитом светом зале стояла группа людишек с задранными головами, а одна немолодая дамочка в пенсне, экскурсовод наверное, рассказывала им, объясняла что и как. Людишки слушали ее, разинув рты, и только иногда недовольно оглядывались, когда в этот зал, то справа, то слева, как черти из преисподней, с диким и неприличным воем врывались поезда подземки, — за этими поездами им трудно было расслышать объяснения знающей дамочки.

Ивану тоже здесь все очень понравилось, за исключением этих поездов — они выглядели здесь как-то нелепо и странно, нарушая красоту и благолепие, сводя на нет все прекрасное впечатление.

Поэтому ему расхотелось садиться в поезд, и, полюбовавшись еще немного, он повернул обратно, откуда пришел, ловко вскочил на ступеньку эскалатора и поехал вверх, на волю.

Вновь очутившись на площади, Иван никого уж не стал расспрашивать, а просто пошел, куда шли другие, подчинись общему движению, выбрав из круговорота людских потоков самый густой и стремительный, не без оснований надеясь, что именно этот поток вынесет его туда, куда нужно, к той цели, которую он для себя наметил.

Так Иван обогнул шумную вокзальную площадь, пересек улицу, оглушенную трамвайными звонками, миновал то высоченное здание, которое он было принял за кремлевскую башню, а на самом деле оказалось, что это гостиница, свернул в переулок — и тут в глаза ему бросилась вывеска магазина «Одежда».

Он вдруг вспомнил внимательный взгляд милиционера, которым тот обласкал его, и к тому же подумал, что на Красную площадь ему надо бы явиться при полном параде, а не в затрапезе, надетой в дорогу, и вообще Иван имел намерение обновить в столице свой гардероб, — поэтому вывеска оказалась весьма кстати, и он решительно свернул к двери магазина.

— Прошу вас. — Продавец, старикашка, пахан со щетинкой на темени, отстегнул перед ним плюшевую колбасу, перекрывавшую вход за прилавок. — Что желаете?

— Мне костюм, — сказал Иван.

— Пятьдесят, пятый рост, — безошибочно определил пахан его габариты и повел Ивана к вешалке, на которой висели костюмы.

— Вот, пожалуйста. Импортный костюм, только что получен.

Иван помял в пальцах матерьяльчик, из которого был сшит этот костюм, сжал его в кулаке, распрямил, разгладил — матерьяльчик ему показался жидковат. Да и рисунок больно пестр.

— Понимаю вас, — согласился продавец, хотя Иван еще и не успел поделиться с ним своими сомнениями. — Прошу, вот другой костюм. Очень модный покрой.

Этот уже выглядел посолидней, но, отогнув полу пиджака, Иван обнаружил, что брюки, состоявшие при этом пиджаке, были безобразно узки, дудочки, от долгов бегать, — а у него, слава богу, не было долгов, и щеголять в таких дудочках Иван ни за что бы не согласился.

— Нет, не то… — огорченно вздохнул Иван.

— Понимаю вас, — сочувственно закивал пахан и, приблизясь к Иванову уху, сообщил ему доверительно: — Могу вам устроить костюмчик со склада. Именно то, что вам нужно… Надеюсь, вы меня поблагодарите?

— Само собой, — сказал Иван. Ему было даже неудобно, что он тут так долго копается, привередничает, причиняет этому старикашке столько лишних хлопот.

Через минуту пахан поманил его пальцем из темного чулана за вешалкой.

— Вот, — сказал он, поворачивая перед ним так и сяк заветную обнову. — Отечественный товар, трико «ударник», последний костюм — больше нету. И сшито прямо на вас…

Да, это был товар. И на вид, и на ощупь. Но все же для полной уверенности Иван потянул с изнанки нитку, скрутил ее фитильком, чиркнул спичкой, зажег — нитка сразу скукожилась, завоняла и погасла. Чистая шерсть, без обмана.

— Желаете примерить?

— Давайте.

Старикашка распахнул перед Иваном кабину.

Костюм был великолепен. Темно-синий, в серебристую полоску. Два борта о шести пуговицах, могучие плечи, широкие лацканы вразлет, просторные, играющие волной штаны. В этом костюме Иван едва узнавал себя в зеркале: он как-то вмиг преобразился лицом и статью, приобрел значительность и вес, у него сделался очень авторитетный и даже начальственный вид. Иван едва сумел подавить нехорошую самодовольную и чванную улыбку, которая отразилась в зеркале.

— Беру, — сказал он.

— Вот видите, — обрадовался пахан. — Я же знал, что вы меня поблагодарите… Завернуть?

— Заверните старый, — распорядился Иван. — Я в этом останусь. — Он уплатил деньги кассирше, отдал чек, взял перевязанный бечевой сверток.

И, памятуя о благодарности, крепко пожал пахану руку.

А через дом от этого магазина Ивана подстерегала вывеска «Обувь», и она тоже оказалась весьма кстати, потому что к новому костюму следовало купить новые башмаки, и он зашел в этот магазин, долго там присматривался да приценялся и в конце концов купил себе желтые шевровые сандалии со множеством ремешков и пряжек: ведь здесь, в Москве, уже было настоящее лето, а ему предстояло охать еще южнее. Потом ему повстречался магазин головных уборов, и он там обзавелся зеленой велюровой шляпой — у них, на Севере, такие шляпы как раз входили в моду, и Иван Еремеев не видел причин, отчего ему быть хуже других. Еще он завернул в ювелирный магазин и купил там самозаводящиеся ручные часы, непроницаемые для влаги и показывающие кроме часов и минут еще какое сегодня число.

Ему даже стало немного стыдно, что он покупает все для себя и для себя; но, по правде говоря, ему не для кого было покупать, кроме самого себя, ведь у него теперь не было на свете родных людей; однако, поразмыслив, он все же предположил, что как бы то ни было, а наверняка найдутся люди, которым будет приятно заполучить московский подарок, и он наведался еще в несколько магазинов, где накупил всевозможной дребедени.

Но у него уже не хватало рук нести все это.

И еще Иван понял, что опаснее всего в большом столичном городе не заблудиться, не попасть под машину, а самое опасное — это витрины, вывески магазинов, сверкающие на каждом доме и на каждом углу, завлекающие, заманивающие, сбивающие с толку и с пути, и уже ни на что не смотришь, кроме этих вывесок и витрин, и уже тебя жжет изнутри лихой зуд приобретательства, и ты даже вроде забываешь, зачем ты сюда приехал, в этот город, и ради чего пошел пешком по его незнакомым улицам.

Но, слава богу, вовремя все это осознав, Иван твердо решил не заглядывать больше ни в один магазин, просто не обращать на них никакого внимания, и с этим решением он зашагал вперед, угадывая чутьем, что идет он верным направлением, куда следует и куда ему надо.

Как в человека, которого видишь впервые, но знаешь, что он будет чем-то важен в твоей жизни и встреча с ним не последняя, поэтому надо хорошенько запомнить его лицо, — так Иван Еремеев пристально вглядывался, стараясь заучить и запомнить, в лицо этого города. Но, странное дело, чем больше он присматривался и замечал, тем все менее внятным и цельным становилось для него окружающее. Оно дробилось на отдельности, каждая из которых была сама по себе и никоим образом не вязалась со всем остальным.

Рядом с тяжелым и мрачным домом, сложенным из кирпича цвета парной говядины, сразу дающим представление о толщине этих стен, ютилась скособоченная изба, вросшая в землю по самые окна. А тотчас за дощатой калиткой этого дома начиналась ограда из чугуна столь хитрого литья, что надо полагать, этот чугун обошелся немногим дешевле золота, а там, за оградой, в глубине, стоял бирюзовый дворец, на его фронтоне был герб со щитом и львами, а чуть пониже, у входа, — табличка с серпом и молотом. Затем следовал облупленный храм, из нутра которого доносилось фырчанье грузовиков и пронзительный визг автогенной сварки, а за храмом высился многоэтажный серый дом, выставивший прямо на улицу граненые клети лифтов.

Ему встречались дома сурового казенного облика, в окнах которых висели уютные тюли, стояли горшки с геранями, сидели заспанные коты; и попадались дома безусловно житейского вида, а из них доносилась жестокая трескотня пишущих машинок и жужжанье арифмометров.

Он увидел диковинный дом, разверставшийся на целый квартал и поднявшийся ввысь на десяток этажей, с шероховатыми бетонными торцами, а меж этих торцов, будто в раму, был вправлен стеклянный фасад — одно сплошное стекло, и вся эта громадина будто парила в воздухе, касаясь земли лишь ступнями легких свай, — и Иван подумал, что дом этот, наверное, построили совсем недавно, вот только что, может, вчера, — а на самом деле этот дом был уже старым московским жителем.

И еще он увидел дом, весь, сверху донизу, облепленный каменными гирляндами, завитухами и шишаками, похожий на кремовый торт, на богатую вдовью кровать, — и он предположил, что дом этот очень старинный, что его возвели давным-давно, а в действительности его только что построили.

И чем дальше, тем удивительней делалось это смешение, это столпотворение: кусок древней стены вдруг обрывался, и за ним начиналась роскошная колоннада; нарядные церкви соседствовали с глухими лабазами; стрельчатые ворота, ведущие неизвестно куда и откуда, стояли рядом с домом, на котором цветными плитками были выложены сумрачные лебеди и печальные девы; голые по пояс бородатые мужики, с выпершими от натуги жилами, подпирали своды здания, а рядом — те же мужики, в полный рост, горделиво стояли на крыше другого дома, прислонив к ногам грозные кувалды…

Иван, совершенно обалдевший от изумления, вертел головой: он все старался, все тщился найти в этой отчаянной неразберихе что-то главное, то единственное, что было лицом. Он еще не знал и не мог знать, что это и было лицом великого города — тысячелетнего, буйного, путаного, набатного, базарного, баррикадного, святого.

Он прошагал уже столько, что зашлись ноги, а круговерти все не было конца.

Но в какой-то миг он вдруг почувствовал, что близко начало.

Тесное каменное русло улицы вдруг оборвалось, вынеся его на площадь.

И хотя казалось, что людской поток все густел, приближаясь к этому месту, и все плотнел городской шум, подкатывая к этому порогу, — здесь было неожиданно пусто и стояла неправдоподобная тишина.

И в этой тишине, будто на заказ, будто бы именно для Ивана, взыграли куранты.

Теперь уже без усилия, без домысла он узнал все вокруг, так, словно бывал здесь не однажды.

Больше всего его поразило то, что Кремль был совсем новый. Все было новым: кирпичи крепостных стен и тонкие известковые расшивки меж ними; чешуйки и пестрые изразцы на кровлях башен; золото на церковных маковках. А одна из башен была и вовсе заслонена строительными лесами — еще идет работа, еще не достроили, вот-вот закончат…

Иван Еремеев читал как-то в газете, будто человеческое тело в течение жизни сто раз меняется наново — каждой клеточкой, каждым волоконцем, все меняется, а человек между тем остается самим собой, каким был, при своем лице и при своих статях. Наверное, и здесь было так, по тому же правилу: уже ни одного изначального камешка не оставалось в этих стенах и башнях, столько раз все тут горело, рушилось, крошилось и вставало из пепла, из крошева, а он был и остался самим собой — первопрестольный и вечный Кремль России.

И еще бросилось в глаза Ивану, как все вокруг старалось тут походить на этот Кремль, быть ему в лад и впору: тяжелые, багрового кирпича здания, стоявшие справа, там, где площадь шла под уклон, — они тоже стремили в небо крутые скаты и пики крыш; и каменный терем, что напротив Кремля, с округлыми надбровьями окон, с брюхатыми витыми столбцами и затейливыми карнизами; и даже островерхие голубые ели, выстроившиеся в ряд вдоль стены.

И лишь одно стоявшее здесь строение никак не выказывало своего намерения быть похожим на все остальное, подлаживаться под него. Оно как бы спорило с окружающим его соседством — прямыми и четкими гранями против стрел и округлостей, резкой строгостью черт. Оно все состояло из продольных борозд, легших одна над другой, как сурово наморщенный лоб.

Но, странное дело, хотя оно, это строение, и спорило со всем, что вокруг, по именно оно было так неотрывно сращено со всем остальным, что казалось — не будь его, и все остальное распалось бы, разбрелось, растерялось.

Прямо напротив Ивана был Мавзолей.

Однако ему пришлось огорчиться. Двери Мавзолея были плотно закрыты, к ним прислонен пышный венок с траурными лентами, а в преддверии лежала на гранитном полу веточка сирени. Обок дверей замерли часовые, они сжимали кулаками вороненые стволы карабинов и смотрели друг другу прямо в глаза.

Послушав, что говорят вокруг, Иван понял, что Мавзолей бывает открыт не каждый день и только в особые часы, а сегодня, как на грех, был именно такой день, когда в Мавзолей не пускали.

Опять ему не повезло.

Но что поделаешь. Оглядевшись, он увидел ряды длинных каменных скамей, тянувшихся в обе стороны от Мавзолея. Ивану было известно, что эти скамьи называются трибунами и в праздничные дни их занимают почетные гости. Но сейчас на этих скамьях там и сям по-свойски расселся обыкновенный люд, который, должно быть, вроде самого Ивана шел и ехал сюда со всех концов, да ошибся днем и часом. Люди сидели компаниями и семьями, разговаривали, смотрели по сторонам, а дети болтали ногами и грызли бублики.

Иван, недолго поколебавшись, тоже направился туда. Он добрался до пустой каменной скамьи, сел, сложив навалом свои покупки, вольготно и блаженно расправил занемевшие плечи.

Солнце палило уже по-летнему жарко, но здесь, под стеной, была тень и прохлада.

Время от времени у Спасской башни верещал звонок, зажигалось световое табло, и из ворот на хорошей скорости выносились черные автомобили, пересекали площадь и исчезали в горловине улицы.

А навстречу из улицы тянулись пешеходы. Они все первым делом направлялись к Мавзолею. Долго стояли подле, дожидаясь смены караула, запрокидывая головы на перезвон башенных часов.

Среди этих людей Ивану даже удалось распознать иностранцев. Они лопотали не по-русски, на них были чересчур белые сорочки. Потом явились смуглые бородачи в чалмах, а с ними хрупкие женщины с пятнышками на лбу. А потом пришагали узкоглазые бравые ребята, одетые все на один лад — в синих кителях и синих кепках.

Потом от многоглавого собора, где рядком стояли автобусы и только что подрулил еще один автобус, — оттуда потянулась целая экскурсия, а впереди этой экскурсии шла дамочка в пенсне — и он вдруг узнал эту дамочку, которую он уже видел сегодня на станции метро «Комсомольская-кольцевая», которая там стояла посреди толпы и объясняла всем, рассказывала, а теперь привезла сюда тех самых гавриков или, может быть, уже других, и будет снова объяснять им, что и как.

Люди всё шли и шли.

И уже у Ивана Еремеева, который просидел тут час или больше, — у него за это время появилось в душе такое приятное чувство, будто сам он здесь, на этой площади и у этих стен, не пришлый человек, не паломник, не гость, а давний обитатель, старожил и хозяин. И это именно он принимает здесь гостей из разных городов и стран. Мол, добро пожаловать, дорогие граждане, вот вам Красная площадь, вот Кремль, а это — Мавзолей, смотрите, пожалуйста, фотографируйте, запоминайте на всю жизнь, ведь это не каждый день случается, что вы стоите в самом центре человеческой земли.

Ведь никто, кроме приехавших из самого далека провинциалов, особенно тех, что впервые приехали в Москву, — никто так сильно не чувствует себя здесь хозяином, никто так не ценит своего права на этот город и на все, что в нем есть, никто так не дорожит этой важной, хотя и неписаной статьей своего гражданства, как они, провинциалы.

А что до Ивана, то он мог бы сейчас рассказать, если бы нашелся охотник послушать, как издалека он сюда приехал, как для него была длинна и долга сюда дорога, и он постарался бы высказать, чем для него был сегодняшний яркий день. Он бы небось рассказал об этом куда интересней той знающей дамочки…

Но к нему никто не подходил, никто не проявлял особенного интереса к нему, сидящему средь груды свертков на этой каменной скамье; их было много тут таких — сидящих, гуляющих, разглядывающих все вокруг. И, кто знает, может быть, среди них были и такие, для кого дорога сюда была не легче, чем для него самого.

Куранты в высоте то и дело отбивали время — четверти, половины, часы.

И, взглянув снова на башню, Иван понял, что пора собираться на вокзал. Ведь ему предстояло ехать дальше.

Все тут было как прежде.

Длинный коридор с замызганными стенами, дощатый некрашеный истертый пол. Двери с табличками: «Плановый отдел», «Производственный отдел», «Местком», — буквы написаны серебром по черному с тыльной стороны стекла, однако серебро это давно истлело и осыпалось; впрочем, и в ту пору, когда он здесь работал, эти буквы едва различались. Полукруглое окошко кассы зарешечено стальными прутьями. Прямо при входе в контору бурения висит доска показателей, исписанная мелом, а чуть сбоку от нее — стенгазета, вроде бы та же самая, что висела тогда, при нем: «Выше темпы проходки скважин», «О техническом снабжении», «Что кому снится», а в самом конце нарисован почтовый ящик: пишите, мол, заметки.

Иван прямо-таки поразился тому, как ничего не изменилось здесь за эти годы — будто их вовсе и не было, этих минувших пятнадцати лет.

Все как прежде.

У него возникло такое ощущение, что вот если он сейчас откроет одну из дверей, то он сразу увидит там прежних людей, сидящих как ни в чем не бывало на своих местах и спокойно, по обыкновению занимающихся своими прежними делами. Может быть, они лишь на мгновение оторвутся от своих занятий, оглянутся на дверь: «А, это ты, Еремеев… Ну, с чем пришел?»

Ощущение это было так сильно, что Иван и впрямь не утерпел — приоткрыл ближайшую дверь, заглянул в щелку.

Двое мужчин и одна женщина сидели за куцыми письменными столами, углубившись в бумаги. Но он их не знал. Он их видел впервые в жизни.

По коридору, едва не налетев на него, пронесся какой-то малый в брезентовой робе, разгоряченный и гневный, ругающийся на ходу, — но лицо этого человека было ему совершенно незнакомо.

Иван заглянул в следующую дверь. Седенький старичок, скосив глаза на логарифмическую линейку, отрешенно шевелил губами. Иван сроду не видал этого старичка.

И в соседней комнате были незнакомые ему, чужие люди.

Ну конечно. Могло ли быть иначе? Ведь сколько времени прошло, и сколько воды утекло, и сколько случилось всяких событий. Он работал здесь, когда еще не было войны. Потом была война. А потом наступило послевоенное время. И оно длилось до некоей особой черты, которая отделяла уже это послевоенное время от другого наступившего времени, хотя между ними и было то единственное, что схоронили Сталина. А затем промелькнули еще три года.

И само собой разумеется, что все эти времена люди не сидели на одном месте. Их носила и мотала жизнь. Сколько ушло на войну, а многие ли вернулись обратно? Других замела эвакуация и, наверное, немало из них там и осталось и осело в дальних краях. Кто-то вышел на пенсию — пришла пора, а кто-то уже умер своей смертью. А некоторые, прежде работавшие здесь люди, вполне вероятно, пошли в гору по служебной линии и теперь сидят в других конторах.

Нет, тут конечно не пристало удивляться. Все правильно.

Однако Ивану Еремееву все же не верилось, что в этой конторе бурения, где он прежде работал, теперь не осталось уж совсем ни одного человека из прежних, ни единого. Ведь кто-то мог и остаться, пересидеть тут все эти перипетии.

Для Ивана это было тем более важно, что он должен был найти того человека.

Он все эти долгие годы не упускал того человека из своей памяти. Тот человек снился ему через ночь, а то и подряд ночь за ночью, и тогда Ивана расталкивал, будил сосед по нарам — чтобы он прекратил скрежетать зубами во сне. А уже в самое последнее время, когда Иван понял, что вскоре все пойдет на лад и он будет волен ехать куда захочет, — он с полной ясностью представлял себе, как он приедет сюда, как войдет в этот коридор, как откроет дверь — и окажется лицом к лицу с тем человеком…

Иван полез за папиросой — пальцы его била дрожь.

Но, докурив, он двинулся дальше, приоткрывая дверь за дверью и заглядывая в комнаты.

Некоторые недовольно оборачивались на скрип, а другие просто не обращали никакого внимания: мало ли тут ходят, заглядывают.

Но все это были совершенно незнакомые ему люди.

Лишь в одной комнате он наконец-то, едва не ахнув от радости, увидел знакомого, и не то что знакомого, а даже дружка — Павлуху Чернышева, бурильщика со второго участка.

Павлуха был все так же рус и кудряв, розовощек и здоров: капитан промысловой футбольной команды…

Что ж он тут засел, среди бумаг? Или в начальство выбился?

Но Павлуха, оглянувшись на дверь и встретясь с ним глазами, повел себя как-то отчуждение и странно, будто он никогда не видал Ивана Еремеева, своего дружка, будто он с ним и не знаком… Вот зараза. Или впрямь не узнает?.. Неужели он, Иван, так переменился за эти годы?

Но тут догадка шибанула Ивана, как обухом, и он поспешил притворить дверь. Фу ты, черт… Ведь не могло же так быть, чтобы он сам переменился за истекшие пятнадцать лет, а Павлуха Чернышев остался таким, каким и был, каким он его тут и оставил и запомнил — все тем же кудрявым пареньком, девичьим баловнем, божком окрестной пацанвы. Ведь годы — они для всех одни и те же годы, они никого не минуют.

Так, значит, это не Павлуха. Оттого он и не признал Ивана. Откуда же такое невозможное сходство? Может, брат Павлухи Чернышева? А может, и сын?..

Иван примерился было снова открыть эту дверь и прямо спросить сидящего там человека — кем он приходится Павлухе Чернышеву и где же сам Павлуха?

Но, припомнив отчужденный взгляд хозяина комнаты, не решился.

Сейчас перед Иваном оказалась дверь с табличкой «Отдел кадров».

И он, вдруг отчаявшись в своих безуспешных поисках, сказал сам себе, что нечего тут, пожалуй, ворошить старое, которого уже тем паче и в помине нет, а пора заняться тем, ради чего он сюда и заявился — настоящим и прямым делом.

Он уже было взялся за ручку этой двери, но тут же отнял пальцы.

А что, если…

Эта мысль пронзила его своей очевидной и естественной вероятностью.

А что, если именно тут, именно за табличкой «Отдел кадров» сидит тот человек?

Ну что ж, тем лучше.

Иван решительно распахнул дверь.

— Прошу.

За письменным столом, заваленным ворохом бумаг, сидел плотный человек в парусиновом легком костюме.

Не тот человек. Тоже совсем незнакомый Ивану.

Он поднялся с места навстречу посетителю, протянул руку — левую, а правая, кожаная, навечно сложенная горстью, когда он встал, плотно прижалась к бедру. Однорукий мужик.

— Садитесь. Слушаю вас.

Иван достал бумажник, а из бумажника — вчетверо сложенную бумажку, развернул ее и протянул кадровику. Почему-то, помимо воли, сам того не сознавая, он все это проделал тоже одной рукой, а другая при этом оставалась неподвижной.

— Та-ак… — сказал кадровик, быстрым взглядом пробежав бумажку. Было похоже, что такие бумажки он уже читывал и знал их содержание. — Все ясно. Поздравляю вас, Иван Сергеевич.

— Спасибо, — ответил Иван, хотя он и не очень понимал, с чем же тут поздравлять.

— Значит, так. — Кадровик разгладил бумажку своей левой рукой и переложил ее под правую, будто бы под пресс-папье. — От себя тут ничего сочинять не приходится. Всё, как вы, наверное, знаете, предусмотрено специальным распоряжением… Вы восстанавливаетесь на работе, в прежней должности. Правда, сейчас у нас в конторе нет вакансии бурового мастера. Но мы что-нибудь придумаем. А пока…

Он снял телефонную трубку, зажал ее в ладони, вытянул указательный перст той же левой руки и ловко набрал помер.

— Михаил Леонтьевич? Здравствуй… Я к тебе сейчас подошлю товарища Еремеева. Нужно ему дать путевку в санаторий… Нет, это по другому фонду. Товарищ реабилитирован… Да… Ну, и что же? Думаю, что и не последний… Договорились, будь здоров!

Он положил трубку.

— Зайдите за путевкой в райком профсоюза… Дальше. Вам причитается компенсация, двухмесячный оклад. Это оформят в бухгалтерии, сейчас же…

Кадровик откинулся к спинке стула и весело подмигнул Ивану.

Похоже, что ему эта процедура доставляла немалое удовольствие, Кому не приятно чувствовать себя таким вот невероятно щедрым — давать нескудеющей рукой. Может быть, он даже немного и завидовал Ивану.

А Иван в это время смотрел на кадровика и соображал: а что, если спросить у него — где теперь тот человек, куда подевался? Ведь кадровик это должен знать — вон у него сколько в шкафу разных папок. Непременно знает.

— Так, что еще? — продолжал однорукий веселый кадровик. — Насчет жилья. Квартиру мы вам, конечно, предоставим. В первую очередь. Но придется немного подождать… Семья есть?

— Нету.

Все равно погодить придется. В общежитии сейчас тоже нет мест. Вот вернетесь из санатория…

Откровенно говоря, Иван предпочел бы, чтобы из всех этих тралей-валей, приваливших ему, прежде всего решился именно вопрос с жильем. Это был для него самый наиглавнейший вопрос — главнее денег. Но после всего, что ему тут только что накидали и насулили, после всех этих потрясающих и завидных благ, было бы сущим нахальством требовать, чтобы ему сейчас же принесли на подносе ключи от квартиры или кого-нибудь согнали с койки в общежитии.

— Может быть, у вас тут родственники есть? Или кто-нибудь знакомый?

Кадровик смотрел на него с надеждой.

— Есть, — сказал Иван.

Как же он потом хвалил себя за догадливость, за предусмотрительность, за то, что не убоялся лишней ноши, не пожалел денег, не поленился зайти в попутные московские магазины и накупить там разных подарков. Ему будто сердце подсказало, что найдется кому их дарить.

И будто он заранее знал, что так оно и случится с жильем и ночлегом. В гостинице, куда он на всякий случай сунулся, — там тоже места для него не оказалось, там на прилавке регистратуры стояла красивая табличка с надписью: «Свободных мест нет». А больше ему некуда было податься.

Словом, сердце ему правильно подсказало, хотя Иван и гнал прочь и начисто отвергал коварные эти подсказки, что так оно и случится и этого ему не миновать: что, помыкавшись и послонявшись вокруг да около, он все же подойдет к этому двухэтажному серому дому среди кучерявых акаций, поднимется на второй этаж и постучит в эту дверь.

Ему открыл долговязый, с него самого ростом, длиннорукий и длинношеий, слегка сутулый паренек в голубой выцветшей майке — открыл и, не отступая, не сторонясь, как обычно отступают и сторонятся, если впускают гостя, посмотрел на него с недоумением: мол, вам кого, гражданин? Дверью ошиблись?

Ну до чего вырос — верста коломенская. Поди скажи, что ему всего пятнадцать лет. Вон уже над губой да по щекам запушилось, скоро бриться…

— Здравствуй, Валера, — сказал Иван.

Удивительное дело, как он сразу узнал своего родного сына вот в этом долговязом парне, хотя и видел его последний раз пятнадцать лет назад — без штанов еще. Но ему лишь стоило взглянуть, чтобы с первого взгляда определить: он, Валера; сразу видно, что сын и что родной, порода налицо.

Но тот все стоял, загораживая дверь, не делая назад ни шагу, и с недоумением смотрел на постороннего человека, который, оказывается, знает его по имени.

И как бывает обычно, когда постучат в дверь и кто-то из сущих в доме первым пойдет открыть, а потом долго не слышно, чтобы дверь захлопнулась, стало быть, она все еще настежь, значит, что-то не так, — на эту неизвестность один за другим выходят и все остальные, кто есть в доме.

Из ближней комнаты появился мужчина в такой же голубой выцветшей майке, как у Валеры, знать, разом куплены, только майка была пошире, потому что и сам мужчина был пошире статью, довольно мощного телосложения, хотя росточком и не столь велик, мужчина лет под сорок, волосы у него стрижены ежиком. В руке у него паяльник, — видно, что-то паял.

Он тоже не без некоторого недоумения посмотрел на человека, стоящего в дверях, под мышкой свертки.

А Иван, хотя он и впервые видел этого мускулистого мужчину в голубой майке, сразу, однако, догадался, кто это такой перед ним.

— Здравствуйте, — сказал Иван и пошаркал подошвами о половик, лежавший у двери снаружи, как шаркают, отирают ноги, когда намереваются все же войти.

Мужчина оглянулся в глубь квартиры.

И тогда из глубины, оттуда, с кухни, — на эту странную заминку с открытой и все не закрывающейся дверью — выглянула женщина, в косынке и в фартуке, сама хозяйка, Настя.

Которая раньше была женой Ивана.

Она от растерянности застыла в том же положении, как выглянула, — лишь до половины показавшись из-за косяка, склонившись вбок.

— Здравствуй, Настя, — сказал ей Иван.

— Ваня… ты?

— Я, — улыбнулся Иван. Вот, мол, вам сюрприз.

Теперь уж он не сомневался, что узнан и что теперь уж ему позволят переступить порог этой давно знакомой ему квартиры, где он раньше был хозяином.

Но Настя снова скрылась за косяком, на какой-то миг, а потом, когда она появилась снова и пошла навстречу, на ней уже не было ни косынки, ни фартука: быстро она с этим управляются, женщины. И быстро оправляются от растерянности.

— Здравствуй, заходи, — сказала она, притворив за ним дверь. — Приехал?

— Да вот, приехал, — снова улыбнулся Иван и поискал глазами, куда бы пристроить свертки. Рядом была табуретка, он туда и пристроил покуда.

— Коля, — сказала Настя, обращаясь к мужчине. — Это — Ваня. Вы познакомьтесь.

— Николай, — отрекомендовался мужчина и протянул Ивану свою мускулистую руку; однако пожатие его руки показалось Ивану менее мощным, чем можно было ожидать от таких мускулов.

— Валера, — обратилась меж тем Настя к долговязому пареньку, стоявшему тут же. — Ты познакомься… это — твой отец.

— Здравствуйте, — сказал Валера.

Вообще-то приезд Ивана Еремеева не мог быть совершенной и полной неожиданностью для всех, кто его тут встретил. Они не могли испугаться, предположив, что он — выходец с того света. Они знали, что он жив-здоров. Потому что, как только Иван освободился из заключения, он сразу написал об этом Насте, сообщил о своем изменившемся положении и о том, где проживает. А как только он стал работать по-вольному и получать за свой труд деньги, причем деньги немалые, он счел за долг и за правило ежемесячно отсылать Насте, как положено, ровно двадцать пять процентов своего трудового заработка на сына, на Валерку, на вот этого долговязого паренька, на его воспитание.

Равным образом Иван еще в лагере узнал, что его жена Настя с ним развелась, заочно, не извещая его самого об этом: была такая законная привилегия для жен, у которых мужей посадили, — они могли с ними развестись по своему собственному единоличному желанию, и никто тут не вправе был чинить препятствия. А после Иван узнал, что Настя снова вышла замуж, — и на это она имела законное и неотъемлемое право.

Так что все тут было совершенно ясно, никаких тут загадок не было, и не требовалось никаких разгадок.

Просто никто из них, кто жил теперь в этой квартире, не мог предположить, что он, Иван, вдруг возьмет и заявится к ним в гости: здрасте, мол, разрешите представиться. И уж вовсе никто не мог, конечно, знать, что он заявиться именно сегодня, нежданно-негаданно, когда все тут чувствовали себя в полном и безмятежном покое, ходили по-домашнему, в майках да фартуках, стряпали, паяли.

Вот ведь как.

И чтобы разрядить создавшуюся обстановку, чтобы преодолеть всю эту неловкость, Иван склонился над табуреткой и стал разматывать бечевки на своих столичных свертках.

Тут каждому было по подарку.

Из одного свертка он извлек китайскую вязаную кофту, длиннополую и дорогую, как пальто, ярко-красную, с вышитыми узорами по карманам — и вручил эту кофту Насте, своей бывшей жене.

— Ой, спасибо! — вымолвила Настя, прямо-таки вспыхнув, зардевшись от радости так, что щеки ее сравнялись румянцем с цветом кофты.

Она тут же накинула себе на плечи эту дареную кофту и заглянула в зеркало, висевшее здесь, в передней.

— Спасибо, — повторила она. — Я мечтала про такую.

Из другого свертка Иван вынул картонную коробку, а из картонной коробки — другую, пластмассовую коробку, на которой было изображение города Ленинграда, а внутри этой пластмассовой коробки находилась электробритва новейшей марки.

Он поколебался секунду, вспомнив, что заметил на губе и щеках своего сына Валерки темную поросль и что, наверное, скоро мальчишке придет пора бриться, и ему тогда могла бы пригодиться эта замечательная бритва — но тогда другой останется без подходящего подарка, и Иван, преодолев колебания, вручил пластмассовую коробку Николаю, новому мужу своей бывшей жены.

— Спасибо, — сказал Николай и, сунув в карман штанов паяльник, который все еще был у него в руке, заглянул в коробку.

А из последнего свертка Иван достал ненадутый волейбольный мяч с покрышкой желтой кожи и с красивым заграничным клеймом у шнуровки — и этот хороший мужской подарок он протянул своему сыну, Валерке: вот тебе, парень, играй; с таким, как у тебя, ростом в самый раз заняться волейболом.

— Спасибо, — кашлянув, сказал Валера.

Он один из всех троих все еще казался растерянным и смятенным, все еще, как видно, не мог прийти в себя и не мог до конца понять, что тут такое происходит.

Теперь, когда все были одарены и, надо полагать, довольны, Иван почувствовал себя немного уверенней и свободней.

Но на всякий случай, чтобы окончательно успокоить хозяев и совсем избавить их от каких-либо тревожных предположений, от всяких тягостных мыслей, Иван поспешил объяснить:

— Я завтра утром на курорт уезжаю, мне путевку дали. Да вот переночевать негде — одну ночь. Я и подумал, куда еще?.. Если вы не возражаете.

— Да что ты, Ваня! — вроде даже обиделась Настя. — Как же ты мог предположить… И правильно сделал, что зашел. Ночуй, пожалуйста, — хоть ночь, хоть две. Мы очень рады.

— Места хватит, — поддержал ее Николай, теперь уже с полным расположением взглянув на Ивана.

— Да что ж мы тут стоим? — всплеснула руками Настя. — Заходите в комнату, заходи, Ваня…

Иван зашел.

Но, войдя в эту комнату, столь издавна ему знакомую, он, прежде чем успел оглядеть все вокруг, тотчас впал в отчаяние. Оказалось, что он все же просчитался, закупая московские гостинцы, не все предусмотрел, дал промашку, обошел и обидел еще одного живого человека в этом доме, о котором он просто ничего не знал.

В углу комнаты стояла деревянная кроватка с решеткой, а в кроватке, держась за решетку, стояло дите в бумазейной распашонке, и оно, когда он вошел, заулыбалось ему навстречу слюнявеньким ртом, — будто оно, это дите, было единственным, для кого появление Ивана не представило никакой неожиданности, будто оно его ждало и будто они были давними друзьями.

— «Эх, — огорчился в сердцах Иван, — кабы знать…»

Но теперь уже ничего иного не оставалось, как просто подойти к этой деревянной кроватке, нагнуться и почмокать губами, как всегда делают, когда смотрят на маленьких.

Он почмокал, а дите еще веселей заулыбалось и пустило изо рта пузырь.

— Мальчик или девочка? — справился Иван, потому что из-за распашонки не видно было.

— Это Машенька, — сказала Настя, тоже склонившись над дитем и утерев ему ротик. — Она у нас девочка. Это доченька наша, да?

Жалко, что он ничего не знал об этом, не имел никаких сведений. Славная какая девочка. Вот и Валерка такой же был, когда он его в последний раз видел.

— Вы садитесь за стол, — распорядилась между тем Настя. — Я вам сейчас ужинать дам.

Николай и Иван присели к круглому, застланному клеенкой столу. А Валерка хотя и вошел вместе с ними в комнату, но сел в стороне, с прежним недоумением, исподлобья поглядывая на Ивана. Было в этом взгляде и простое любопытство, и настороженность, и даже некая, уму непостижимая враждебность: зачем, мол, ты сюда пришел, тут и без тебя неплохо жилось, подумаешь, делов — мяч подарил…

— Ну, как жизнь, Валера? — спросил сына Иван. — Ты теперь в каком классе?

Однако тот лишь шевельнулся молча.

— А он уже не в школе, — ответил за него Николай. — Он в техникуме учится, в нефтяном.

— Молодец, — похвалил Иван.

Ему было очень приятно узнать, что сын решил двинуть по отцовской линии.

— Я… пойду, — сказал Валера, поднявшись с места.

— Куда это? — удивился Николай, его отчим.

— В кино пойду, — глухо ответил парень.

— Ну как знаешь. Иди.

Николай подмигнул Ивану: вот, дескать, беда с этим народом, с подрастающим поколением, не поймешь их.

И когда Валера вышел, сказал про него:

— А учится хорошо. Этим летом — на практику, на буровые.

— Вы сами-то где работаете?

— Но восьмом участке. Бурмастер я.

— Выходит, коллега.

— Выходит, так.

Они улыбнулись друг другу.

Иван Еремеев до этого разговора не знал, что у нового мужа Насти точно такая же профессия, как у него самого. И у него даже промелькнула мысль, что Настя нарочно выбрала себе мужа такой же самой профессии, какая была у Ивана. Может быть, она — от горя по нем, по своем первом муже, которого так рано потеряла, всего лишь на третьем году замужества — специально так постаралась, чтобы хоть профессия была та же, чтобы хоть чем-нибудь был человек схож с тем, потерянным. Ведь бывает — Иван об этом не раз слыхал, — что люди, потерявшие свою любовь, ищут хотя бы человека с таким же именем, на имечке женятся, за имечко выходят замуж.

Правда, тут, в этих местах, большинство людей работает на нефти, у большинства нефтяные профессии, так что могло и случайно произойти подобное совпадение, что и первый муж Насти, и второй ее муж — оба оказались бурмастерами.

Но теперь, установив схожесть профессий, Иван и Николай уже могли найти общую тему для разговора за этим круглым столом.

— Вы как там, на Севере, уже перешли на турбины? — спросил Николай.

— Переходим помаленьку. Несколько скважин забурили.

— Лучше?

— Да как сказать… — Иван неопределенно пожал плечами. — Вообще-то, конечно, быстрей идет проходка. Метраж увеличился. Но вся беда в том, что не всегда это одинаково годится. У нас, например, где мы сейчас бурим, породы очень вязкие…

— Заедает?

— Заедает. Там бы ротором бурить удобней. Но… велят осваивать новую технику. Внедряйте, говорят, турбины.

— Вот-вот, — оживился Николай. — Это завсегда так…

Но тут их разговор был прерван появлением Насти.

Она поставила на стол большую миску картошки, уже, по всей видимости, нынешней, молодой, ранней, овеянной сладким паром. Поставила также блюдце редиски, залитой сметаной. А потом, снова сбегав на кухню, принесла еще желтого, нарезанного дольками соленого сала и неполную, так, чуть больше половины, бутылку перцовки.

— Припрятано у меня было, — сказала она. — Выпейте ради такой встречи.

Они не отказались. И Настю заставили.

С аппетитом налегли на закуску.

— Вот я то же говорю, — посочувствовал коллеге Николай. — Почему начальство никак понять не желает, что если надо внедрять новую технику, то первым делом надо к этому подходить с умом, а не так — рви подметки… Я, например, про долотья скажу. Получили мы недавно трехшарошечные долотья…

— Ой, ну что вы про работу да про работу? — запротестовала Настя. — И как не надоест. Про работу на работе и рассуждайте. А то всякий раз: за стол — и снова про работу заладят…

— А про что же нам еще разговаривать? — Николай опять подмигнул Ивану, как тогда, насчет Валерки. — У нас такой общий интерес.

— А мне неинтересно, — заявила Настя. Как отрезала.

Она его, видно, крепко держала под каблуком, этого мускулистого мужчину Николая.

— Вы лучше про себя расскажите… Вот ты, Ваня, расскажи про себя. Как ты там живешь?

Только сейчас, за столом, Ивану удалось получше и повнимательней разглядеть Настю, свою прежнюю жену, какой она теперь стала, через пятнадцать лет после того, как он ее последний раз видел. И опять он несказанно удивился тому, что время так неодинаково бежит для разных людей и так по-разному кладет свой отпечаток при разных обстоятельствах. Для него самого, для Ивана, этот срок представлялся нескончаемой вечностью, и он знал, что очень переменился за ото время — и в душе своей, и во внешности, хотя Настя его все-таки сразу признала.

Но что касается самой Насти, то ее как будто просто миновали стороной все эти годы, она осталась такой же, как прежде, ничуть не изменилась.

И глаза у нее остались прежними, бархатистыми, ласковыми. И волосы так же гладки, как раньше, ни единой сединки в них. И шея у нее совсем еще молодая, и руки в этом открытом сарафане, в котором она села к столу, и плечи — ну разве слегка лишь все это у нее располнело, порыхлело, не так туго на вид, как было прежде, зато, стало еще нежней и белее… Совсем ее не тронули годы. Чудеса.

— Ты расскажи, Ваня, как живешь, — повторила Настя, немного смущенная этим его пристальным взглядом. — Мы ведь ничего про тебя не знаем.

— А что рассказывать? — усмехнулся Иван. — Живу. Работал там. Теперь буду здесь работать. Вот квартиру обещают.

— А там у тебя была квартира?

— Квартиры не было, в общежитии койка. Так ведь мне и не надо было — круглый год в экспедиции. Я там от разведки работал, — пояснил он специально для Николая, тот-то понимал, что это значит.

Николай кивнул.

— А… семьей не обзавелся? Не женился еще? — спросила Настя.

— Нет пока.

— Что же так? Или невесты там у вас, в тайге, не водятся?

Она это спросила будто бы шутя. Но Иван учуял за этим вопросом, заданным так, чтобы ни о чем не догадался третий сидящий за столом человек, совсем другой интерес, прямой и безжалостный, который одни лишь женщины могут себе позволить, чтобы натешить свое женское тщеславие: что, дескать, не нашлось ведь лучше меня; или хотя бы ровни; или даже лахудры какой, чтобы ты с ней мог спать, а про меня думать; небось все еще меня любишь — не можешь забыть, а?..

Жестоки они все-таки, женщины. Вот и добры, и участливы — а как жестоки.

— Ну, это положим, что вашего брата… сестры то есть вашей везде хватает, — весело вмешался в разговор Николай. — Есть такая статистика.

Он, как видно, этот третий сидящий за столом человек, все же догадался про тайный смысл подобных расспросов. И решительно продолжил прежний начатый серьезный разговор:

— Так вот, получили мы недавно трехшарошечные долотья. Для твердых пород. Сталь что надо…

Иван вежливо прислушивался к речи хозяина дома.

Но в этот момент хозяйка дома, Настя, вдруг судорожно всхлипнула, глаза у нее вмиг наполнились слезами, слезы пролились на щеки, она заслонилась локтем, поднялась со стула и выбежала на кухню.

Прорвало ее все-таки.

Николай нахмурился и с очевидной укоризной покосился на пустую бутылку из-под перцовки. Вот, мол, оно… дай бабе рюмку. А она тут же в слезы.

Он так и не успел рассказать Ивану толком, что там у них произошло, на восьмом участке, с долотьями.

Настя вскоре вошла снова, и лицо ее, глаза ее уже были совсем сухи. Тут вернулся и Валера. И Настя начала стелить им всем на ночь.

Она постелила себе и мужу в той же комнате, где ужинали, поблизости от деревянной зарешеченной кроватки. Машенька уже спала.

А Ивана она проводила в соседнюю комнату, где жил Валерка, и постелила им обоим на диване, откинув примятые валики. Диван все равно был короток и тесен, так что им с Валеркой пришлось расположиться валетом, голова от головы врозь.

Валерка тут же уснул, засопел.

А Иван еще долго ворочался с боку на бок, никак не умея приноровиться к этому куцему дивану, с которого его длинные ноги свисали плетьми. Да и Валерка давно уже перерос этот старый диван.

Заплакала все-таки…

Надо сказать, что Иван Еремеев никогда не позволял себе даже в мыслях упрекнуть Настю в том, что она тотчас развелась с ним, когда его посадили. Может быть, ей даже подсказали это сделать. Она ведь в ту пору не могла еще знать, что это горькая напраслина; испугалась, должно быть, не поняла что к чему. Да и кто тогда понимал? А ведь она еще совсем девчонкой была… И могла ли она знать, что впоследствии все образуется и муж ее честь по чести вернется к ней. Этого тоже тогда никто не знал. И, прямо скажем, никто не мог дать наперед гарантию, что это все-таки произойдет; когда-нибудь случится — не только с ним, с Иваном, а и с другими, которые останутся живы.

Равным образом Иван никогда не корил Настю за то, что она снова вышла замуж, за этого вот Николая. Помыкалась годок, другой, третий — да и вышла, как же иначе. Ведь она была молодая и красивая женщина. К тому же осталась с ребенком на руках, куда же ей было деться?

Все это Иван хорошо понимал, когда долгими ночами, месяцами, годами обдумывал происшедшее. Конечно, было ему это тяжело, и изводился он так, что об этом не расскажешь. И не стоит, наверное, рассказывать. Но самым мучительным в его мыслях, пожалуй, в ту пору было даже не замужество Насти, о котором он узнал и с которым вполне смирился. Его почему-то терзало совсем другое: он все пытал, все спрашивал неизвестно кого — было ли у нее, у Насти, что до этого второго замужества, между тем, как его посадили и как она снова вышла замуж. Изменяла ли она ему?

А он…

Иван снова грузно перевернулся с одного бока на другой, подушка выскользнула у него из-под головы, шлепнулась на пол, он нашарил ее рукой, положил на место, злобно ткнул кулаком, приник к ней лбом.

Он почувствовал, что опять пришло к нему это, то, что беспрестанно и навязчиво возвращалось к нему в такие вот бессонные часы — самое страшное изо всего страшного, что было в его жизни…

…Февраль выдался чудовищным даже для тех мест. Три недели бушевала пурга, ледяной океанский ветер-хановей достигал такой силы, что, говорят, уносил людей, не успевших спрятаться, прямо в мутное небо. Они сидели в бараках, коченея у беспомощных печей и млея от голода: подвоза продуктов не было, а что было — съели.

Потом пурга унялась. Прежде всего надо было найти под двухметровым навалом сухого колючего снега дорогу — найти ее и снова сделать дорогой.

Работали с утра до ночи, впрочем, ночь была все время, стояла полярная ночь.

Они широкими фанерными лопатами разгребали бездонный снег.

Луч прожектора рассекал темноту. Свет полз по кругу. Ослепляющий и сам будто слепой, ощупью выбирающий путь. Пожалуй, на этот раз прожектор старался просто остаться ориентиром для людей и подсветить им место работы…

Иван, орудуя лопатой, прокладывал лощину в плотных сугробах. Он и сам не заметил, как оказался рядом с забором. Высокие столбы на две трети ушли в снег, меж ними была натянута — и вдоль, и поперек, и вкось — колючая проволока.

Там, за проволокой, работали женщины. Их тоже вывели на аврал.

И как раз в это время, когда Иван достиг забора, рядом с ним, по ту сторону, оказалась женщина в мышастой телогрейке, с обмотанной тряпками головой. Она тоже ворошила лопатой снег. Они оказались совсем рядом, так близко, что услышали надсадное дыхание друг друга.

Свет прожектора, медленно обегающий круг, скользнул по ним обоим и поплыл дальше, в сторону…

…Всю ночь Иван, как в бреду, метался и ворочался на узком ложе, не находя себе места. Он заснул лишь под самое утро. Но и этот сон был недолог.

А когда он проснулся и раскрыл неотдохнувшие, воспаленные глаза — он увидел напротив, там, близ его ног, лицо Валерки, своего сына.

Парень не спал и, наверное, уже давно рассматривал его внимательным, изучающим взглядом.

Курорт, куда он приехал, был на побережье Черного моря. И хотя Иван в ранней молодости жил и работал не так уж далеко от этого побережья, он впервые увидел море, и впервые увидел такое ослепительное солнце, и впервые увидел пальмы, и он впервые увидел одновременно столько людей, проводящих время в счастливом и полном безделье.

Все вокруг казалось сказкой.

Пусть санаторий, куда он прибыл со своей бесплатной путевкой, был самым обыкновенным санаторием, вовсе не какого-нибудь особого или закрытого типа, а вполне заурядным, из тех, что сами профсоюзные деятели в шутку называют «пролетарии всех стран, соединяйтесь», — однако этот санаторий ошеломил и потряс Ивана своей несказанной роскошью.

Санаторий стоял над самым морем, белый, будто выплеснутый пенной волной, и такой же легкий, ажурный, сияющий всеми своими ясными стеклами. Вокруг него росли кипарисы, цвели голубые папахи диких гортензий, а лавровый лист, тот, который кладут в суп и который продают в магазинах за деньги, а когда его нет в магазинах, то его привозят с юга кавказские жители и тоже продают за деньги, — тут он рос прямо на кустах, сплошняком, рви сколько хочешь, нюхай, жуй, сплетай из него лавровые венки и носи на голове.

Каждый день тут было кино — под открытым благоуханным небом, и, если иной раз кино казалось неинтересным, можно было просто задрать голову и смотреть в это небо, где мерцают звезды и созвездия, Большая Медведица, Малая Медведица и прочие, которые мало кто знает по названиям.

Кормили тут очень хорошо, четырежды в день, хоть ты лопни. Надо заметить, что в те, совсем недавние времена медицина еще не так свирепо боролась за то, чтобы люди худели, скидывали жир, — может быть, просто еще человечество не опомнилось от военной голодухи и других напастей, — поэтому врачи не так уж настаивали на тощих диетах, а результаты лечения в санатории в общем оценивались по тому, кто сколько прибавил в своем живом весе, и это записывалось каждому отдыхающему в санаторную книжку.

Иван еще никогда в жизни не ел таких вкусных и сытных блюд, какие здесь подавали. Но почему-то его особенно умиляло и трогало, что в каждый завтрак на его тарелке, чуть сбоку, лежал квадратный кусочек масла, еще не размякший от жары, плотный, свежий, как само утро, с прозрачной росинкой на срезе.

А комната, где он жил, была на втором этаже, с балконом, и балкон выходил прямо на Черное море, и целый день это море, огромное и явственно выпуклое, вздутое по округлости земного шара, меняло свой цвет — то в белесую марь, то в нежную голубизну, то в густую купоросную синь, то в зелень, то в свинцовую хмурь. И порой на дальней черте горизонта появлялся маленький чистый теплоход.

Комната была двухместная, на две кровати, на двоих. И вторым, соседом его, к радости Ивана, оказался тоже рабочий человек, как и он, только помоложе, двадцати пяти лет, шахтер из города Кемерово — звали его Гриша. Он был компанейским и славным парнем — добро, что не какой-нибудь хрыч с давней язвой, пишущий в жалобные книги.

Они с Гришей на пару ходили в кино, жарились на пляже, купались. И однажды, под настроение, Иван рассказал Грише вкратце про свою судьбу: как его ни за что ни про что посадили, как он скоротал в общем счете пятнадцать лет, как его с честью потом реабилитировали, и вот он приехал сюда. Ничего, конечно, зазорного не было в том, что Ивана потянуло на эту душевную исповедь. Он даже где-то в глубине души рассчитывал на то, что после этого разговора его сосед Гриша, такой же, как и он сам, рабочий человек, только гораздо моложе, еще, наверное, не набравшийся большого жизненного опыта, не знающий, почем фунт настоящего лиха, — что он зауважает его еще больше, и они, может быть, станут настоящими друзьями, и, даже разъехавшись, не потеряют друг друга из виду, будут переписываться.

Гриша выслушал его рассказ без особого заметного удивления. Ему конечно же помимо Ивана все это было известно — и насчет лагерей, и насчет культа личности, он ведь, поди, и газеты читал, и радио слушал. На лице его минутами отражалось и сочувствие, и страдание, и жалость, когда он внимал Ивановым одиссеям.

Но, странное дело, сразу же после этой задушевной беседы он вроде бы начал сторониться Ивана. Хотя они и продолжали жить в одной двухместной комнате, но жизнь эта была уже не вместе, а врозь. Они еще переговаривались меж собой по утрам, дескать, «доброе утро», и по вечерам, залезая под одеяло, мол, «спокойной ночи», но все это уже был не тот разговор. Когда их глаза ненароком встречались, Гриша уклонял свой взгляд, и во всем его изменившемся поведении чувствовалось борение разных противоречивых чувств, вроде бы он и стыдился, и понимал, что ужасно неправ, но в то же время не мог подавить в себе этого возникшего отчуждения к товарищу, не умел преодолеть обременительной досады, которая мешала ему теперь чувствовать себя беззаботно и весело, тяготился его обществом и по возможности избегал.

Они теперь перестали ходить на пару в кино и на пляж и на разные отмеченные указательными стрелками прогулки. Гриша быстро обзавелся другими приятелями, прилепился к другой компании, а та компания в основном проводила время, забивая «козла» под вечнозеленой сенью, они с утра до ночи колотили костями по столу, и когда один раз Иван Еремеев приблизился к этому столу, просто так, от нечего делать, посмотреть на чужую игру, — ему показалось, что при его появлении вдруг сразу оборвался шедший там, меж делом, за игрой, текущий разговор и сидящие за столом, взглянув на него, так же отвели глаза, как делал это в последнее время его сосед Гриша. Стало быть, догадался Иван, они уже все про него знали, вероятно от Гриши, и его появление навело на них тоже досаду и тоску, и хотя Иван вовсе не имел намерения проситься в игру, а хотел лишь поглядеть, как играют другие, один из сидящих за столом принужденно улыбнулся и, как бы извиняясь, сказал:

— Четверо.

И он после этого окончательно понял, что, несмотря на происшедшую крупную перемену в его жизни, невзирая на то, что вроде бы он теперь полностью восстановился во всех своих гражданских правах, что-то продолжало тянуться за ним из прошлого, осталось что-то такое вроде несмываемой татуировки, от которой уже не избавишься.

Что же касается Гриши и его новых приятелей, то Иван, подумав, пришел к выводу, что обижаться на них не стоит. Видно, так уж свойственно человеческой натуре — стараться себя оградить от неприятных мыслей, от всего, что докучает, что тревожит и бередит сердце. А то ведь, если обо всем этом беспрерывно думать, и без конца судачить об этом, и головами покачивать, и разводить руками, то какая же это будет у людей нормальная жизнь и тем более какой отдых? Лучше уж не думать, не бередить, а там и забыть помаленьку.

В общем, после этого случая с Гришей Иван уже сам отдалился от других и не пытался завязывать новых знакомств, замкнулся в себе.

Он бродил в одиночку по горам, по шоссейным дорогам, по лавровым аллеям.

А больше всего времени он проводил теперь в море: и в утренней незыблемой штилевой глади, и в дневной многолюдной голосистой брызгающей кипени, и в вечернем размеренном прибое. Он впервые в своей жизни познал эту соленую сладость морской воды, ее живительный запах, ее играющую добрую силу. Он плавал часами, без устали, радуясь той бесподобной легкости тела, которая особенно удивляет людей, привыкших к пресноводью.

Он заплывал далеко за красные буи, качающиеся близ берега и обозначающие зону для купания, — дальше плавать не разрешалось, и охранники с вышки спасательной станции зорко за этим следили через бинокли, чтобы никто не нарушал запрет, и ругались на весь пляж, если кто нарушал, в громоподобный мегафон.

Но Ивана неудержимо тянуло в открытое море, он не обращал внимания на эти буи и на этих охранников, и может быть, в этом подспудно проявлялись чувства человека, почувствовавшего теперь себя совершенно свободным — как рыба в воде.

Он только прятался за гребни волн, а когда его выносило на гребень, уходил в него с головой, подныривая, ощущая, как по хребту перекатывается пенный вал.

Однажды, когда дул сильный ветер, его снесло в сторону, и он даже потерял из виду ярко размалеванные дощатые навесы своего санаторного пляжа, а на берегу сейчас виднелись уже другие навесы, полотняные, вздувающиеся парусами, а за ними высилось здание какого-то другого санатория, выстроенное в сказочном стиле, и он понял, что находится в чужих водах, — в это самое время, рядом с ним, в десятке метров из-под волны вынырнула другая голова, обутая в белый резиновый шлем, сверкающий на солнце. Голова эта на вид была уже довольно пожилая, но энергичная, загорелая, мужественная.

Голова тоже увидела Ивана и заговорщицки ему улыбнулась: дескать, знай наших…

Их разделил пенистый гребень.

Ивану показалось, что он уже где-то видел эту выразительную голову. Он дождался, пока схлынет волна и голова появится снова, чтобы к ней приглядеться. И когда голова снова появилась, он заметил, что она тоже приглядывается к нему. Но на той голове был тугой резиновый шлем, обычно до неузнаваемости искажающий лица. А сам Иван купался без шлема, и волосы, когда он выныривал, мокрыми прядями сплошь облепляли его лицо, так что его тоже, наверное, было нелегко узнать.

И они оба, выскакивая из волн, сплевывая и смаргивая соленую воду, присматривались друг к другу.

Но в этот момент оттуда, с суши, издалека, относимое ветром, долетело:

— …ра… ем… мед… ни… ря…

Что, по всей вероятности, относилось к ним обоим и должно было означать: «Граждане за буем, немедленно вернитесь! Повторяю…»

Их засекли.

Голова в белом шлеме еще раз улыбнулась Ивану — мол, ничего не поделаешь — и двинулась обратно.

Иван тоже покорно поплыл к берегу.

Этот, рядом, шел хорошо натренированным кролем, торпедой прорезая воду, и лишь в ногах, как у винта, бурлила пена.

А Иван плыл доморощенным способом, почти до пояса выносясь из воды, каждым взмахом отмеряя сажени.

Они шли все время наравне. И одновременно оба ощутили дно и встали на ноги, чувствуя, как прибой больно сечет камнями лодыжки, и, выждав, когда отбежит волна, шагнули на берег.

Повернулись друг к другу. Иван был чуть повыше, а этот был чуть плотнее. И они оба были в одинаковых черных сатиновых плавках, которые продавались в здешнем «Курортторге».

— Товарищ Еремеев? — спросил тот.

И, со щелчком стянув с головы резиновый шлем, тряхнул седой шевелюрой.

— Товарищ Хохлов?..

Теперь и Иван узнал лихого пловца. Они ведь не раз встречались. Там, на Севере. В первый раз они встретились еще в ту пору, когда Иван был заключенным и его бригада пробурила скважину на Лыже, из скважины ударил нефтяной фонтан, и по этому случаю состоялся митинг, на котором ему, Ивану, довелось держать речь вслед за самим Хохловым. А потом он еще не раз видел его на таежных буровых, и в базовом городе, и на разных там собраниях-совещаниях.

Ивану даже сделалось крайне неловко оттого, что не он первый узнал товарища Хохлова, главного геолога, а именно главный геолог раньше признал его, Ивана Еремеева, рядового бурмастера, которых в комбинате было, может, и сто.

Но, впрочем, они встретились теперь на ничейной курортной земле, где все равны, к тому же Иван уже не работал в нефтяном комбинате. И они оба стояли на берегу одинаково голые, на них обоих были совершенно одинаковые сатиновые плавки со шнуровкой на боку.

К тому же главный геолог Платон Андреевич Хохлов вовсе не давал ему понять, что обижен, а наоборот даже, вроде ему самому было очень приятно лишний раз убедиться, какая у него цепкая и еще молодая безошибочная память, и вообще, судя по всему, он душевно обрадовался, встретив здесь, в открытом южном море, северного знакомца.

Он крепко пожал Ивану руку. Потом огляделся, поискал свободный пятачок, нашел невдалеке, и оба с награждением улеглись животами на горячую гальку.

Тотчас выяснилось, что жили они в соседних санаториях, и приехали сюда в один и тот же день, и путевки у и их были на один и тот же срок.

— Значит, вместе махнем домой? — ликовал Хохлов. — И закажу билеты на обоих, хотите? Самолетом?

Ивану вдруг показалось, что этому человеку здесь, так же как и ему, не шибко повезло с компанией, что он тут тоже вкусил неприятного одиночества и потому столь откровенно радовался встрече. Ивана это очень удивило, так как ему казалось, что такой человек, как Платон Андреевич Хохлов, никогда не может испытывать недостатка в дружках, вокруг такого большого человека всегда должны увиваться люди.

— Так ведь мне не туда, Платон Андреевич… — вроде бы извиняясь, сказал Иван.

— Как это — не туда? — не понял Хохлов.

— Ну, уехал я оттуда… Насовсем. Рассчитался вчистую.

— А что случилось? — обеспокоился Хохлов и даже перекатился на бок, в упор рассматривая Ивана. — Обидел кто-нибудь?

Он заранее возмущенно засопел.

Иван только пожал плечами. Он теперь мог предположить, что у главного геолога память крепка лишь на лица.

— Ничего не случилось. А насчет обиды — так обидели меня раньше. А теперь я получил полную реабилитацию.

— Ах, да… — пробормотал Хохлов. — Ну, конечно. Извините. — Он помолчал в очевидном смущении. — Но ведь, кажется, в последнее время вы уже были… — Платон Андреевич поискал слово, — на вольном положении?

— На спецпоселении, — уточнил Иван. — Раз в месяц ходил регистрироваться.

— Ясно. А где же теперь вы собираетесь работать? Жить?

— На старом месте, где был до всего этого. В Грозном. Уже оформляют… Мне ведь там и путевку дали.

— Что вы говорите! Путевку? — вежливо, но довольно язвительно переспросил Хохлов. — Скажите пожалуйста, путевку… Очень мило.

Платон Андреевич приподнялся на локте, обернулся, высматривая что-то в отдалении. Потом легко вскочил и зашагал прочь. Иван предположил даже, что он уходит насовсем. Но главный геолог дошел до скромной кучки пляжного барахла, до своих вещей, давно лежащих без присмотра на берегу, присел, пошарил. И когда он вернулся, на лице его были солнцезащитные очки — но не черные, а какие-то разноцветные, радужные, отражающие и море, и облака, и песок. Зеркальные очки, поди, из-за границы.

— Что же вы там будете делать, в Грозном? — осведомился Платон Андреевич.

— Известно что — бурить…

— А что там бурить?

— Как — что?

— Вот я и говорю — что? Там ведь все вдоль и поперек давно разбурено. Клочка не осталось.

— Ну, это положим, — усомнился Иван.

— Вот и положим. Я ведь Грозный не хуже вашего знаю.

Теперь, когда Иван смотрел на соседа, он уже не мог видеть его глаз, ни самих глаз, ни их выражения, а видел он теперь только самого себя, отраженного в этих очках, — две собственные физиономии, изувеченные выпуклыми линзами: с прижатыми ушами, оттянутым книзу подбородком, лбом луковицей. А лицо самого Хохлова было при этом непроницаемо.

— Работа найдется, были бы руки, — сказал Иван.

— Да… Вот именно — руки.

Все же, несмотря на хитрые очки, Иван заметил, как сейчас, при этих словах, огорчение и обида отчетливо изобразились на лице главного геолога.

— А Печоре, значит, больше руки не нужны? Так?.. Пусть Печора катится к чертовой матери, а мы умываем руки. Мы едем туда, где полегче да попроще.

— Знаете, — озлился Иван Еремеев, — у меня эта ваша Печора отняла пятнадцать лет. Пятнадцать лет жизни.

— Во-от! — обрадованно воскликнул Платон Андреевич, будто только и ждал этих слов.

Он рывком сорвал с переносицы свои щегольские очки и пристально воззрился на Ивана.

— Послушайте, а вы знаете… — Но тут же перебил сам себя: — Простите великодушно, как ваше имя-отчество?

Да, его имени-отчества сосед, конечно, не знал. Откуда ему было знать. Добро хоть в лицо запомнил и фамилию не позабыл. Мог бы, однако, и часом раньше справиться насчет имени-отчества.

— Иван Сергеевич.

— Очень приятно. Так вот, Иван Сергеевич, вы знаете Бергера?

— Тот, который…

— Да, тот, который… — решительно подтвердил Хохлов. — Тот, который нашел «тяжелую» нефть. И разработал шахтный способ добычи этой нефти. И вообще совершенно гениальный человек.

Лично я не знаком, не довелось.

— Неважно. Поверьте мне — это феномен!

Иван кивнул головой, не стал спорить.

— Так вот. Бергер отсидел двадцать лет. Теперь он тоже реабилитирован, восстановлен во всех правах и заслугах. Его пригласили в Москву, предложили кафедру, квартиру и дачу в Тарасовке. Плюс — перспектива баллотироваться в академию… А он? Он отверг все это и остался на Печоре. Он сказал: «Двадцать лет — слишком большой срок для человеческой жизни, чтобы им можно было пренебречь. Если я это сделаю, мне придется самому себе признаться, что двадцать лет пропали зря…» Вы понимаете? Он слишком ценит то, что сделал за эти годы, чтобы теперь махнуть на все это рукой и уехать. Он вложил в Печору весь свой талант, все свое мужество… Это трудно объяснить. И, по-видимому, это пока недоступно для нормативной психологии. Тем не менее это факт! — Хохлов откашлялся, с трудом переводя взволнованное дыхание. — Да… На работу, к письменному столу, его водили под конвоем. Но в сорок втором, когда немцы были на Кавказе — кстати, у Грозного, — эти шахты выдали на-гора «тяжелую» нефть…

Иван разгребал ладонью шуршащую мелкую гальку. В ямке, которую он вырыл, появилась влага — так неожиданно близко от раскаленной поверхности.

— Но все дело в том, — продолжал Хохлов, — что Бергер вовсе не исключение. Я могу вам назвать еще и другие имена. Это крупные инженеры — их с распростертыми объятиями встретили бы везде. Но они остались.

— Так ведь я не инженер, Платон Андреевич, — заметил Иван. — Мы люди маленькие.

— А, бросьте!.. — отмахнулся Хохлов. — Не прибедняйтесь. Вы сами отлично знаете, что происходит. Люди уезжают. Так же, как и вы. Кто их заменит? Неизвестно… Вполне вероятно, что придется сворачивать дело. А жаль.

— Что — жаль?! — весь так и вскинулся Иван. Помимо воли кулаки его туго сжались. — Жаль?..

Хохлов покосился на эти кулаки, но вроде бы не очень испугался. Только опять водрузил на переносицу свои непроницаемые очки.

— Не кипятитесь. Я все прекрасно понимаю — и явления и эмоции. Да, это было ужасно. Но поймите, дорогой Иван Сергеевич, что, кроме всего прочего, Воркута, Норильск, Магадан — это еще и подвиг. Притом подвиг вдвойне: его совершили те люди, над которыми так несправедливо надругались… Однако будет еще горше, если мы теперь попросту все это проклянем — и бросим. Все, что сделано вашими же руками.

Он снова поднялся, но на сей раз не так легко, а будто превозмогая усталость, и снова зашагал к своим вещам, брошенным неподалеку. Вернулся с пачкой папирос и коробком спичек.

— Прошу.

— Спасибо…

Иван с наслаждением закурил. Свое-то курево у него осталось далеко отсюда.

Хохлов тоже затянулся жадно. Отвернулся, помолчал, потом сказал глухо:

— Знаете, на Лыже дела плохи… Вы ведь работали в этом районе? Первая скважина — ваша?

— Моя.

— Ну вот. А теперь…

Он, однако, не договорил. Что-то отвлекло его внимание.

Иван тоже взглянул туда, куда смотрел Хохлов.

Справа, приближаясь к ним, по самой кромке берега, по самой грани воды и суши шла женщина. Вернее, она не шла, а шествовала, величественно переступая своими неимоверно длинными и красивыми ногами. Загорелая и черноволосая. На ней ничего не было, если не считать двух узких лоскутков: один лоскуток огибал бедра, а другой стягивал грудь, но только снизу, чуть-чуть, а все остальное наружу. Вот ведь, оказывается, как мало нужно, чтобы не быть нагой. И как много лишнего носят обычно.

Она шла берегом, и весь берег, весь пляж — уж во всяком случае добрая половина пляжа — сейчас, замерев, наблюдал за ней. Головы поворачивались вслед все враз и дружно, как подсолнухи на плантации.

А она шла, никого не замечая и будто даже себе самой не отдавая отчета в том впечатлении, которое она производит.

И только поравнявшись с тем местом, где лежали Иван Еремеев и Хохлов, она едва заметно кивнула и улыбнулась приветливо.

Как догадался Иван — не ему, а именно его соседу. Хотя тот и прятался за черными очками.

Сосед, просияв, тотчас вскочил — опять легко и молодо, тронул Ивана за плечо, мол, прошу извинить, я сейчас, одна знакомая, нужно переговорить кое о чем. И, догнав красавицу, которая как бы нарочно замедлила шаг, пошел с пой рядом…

Кажется, он был здесь не столь уж безнадежно одинок.

А вечером Иван сидел на балконе, в полотняном кресле, которые одни тут называли шезлонгами, а другие лонгшезами, но все равно, кресло было довольно удобное, — он сидел, смотрел на море и дышал воздухом, пахнущим кипарисовыми шишками.

Порывы изменчивого ветра доносили до его слуха обрывки музыки, какие-то невнятные слова, смех — там, в саду, в раковине, показывали кино. Иван не пошел: картину крутили уже по второму разу за его пребывание. На позапрошлой неделе они с Гришей уже смотрели это кино. А Гриша все-таки пошел: наверное, фильм ему очень понравился. Иван старался угадать по отдельным долетавшим словам, что там сейчас происходит и кто там смеется — то ли это зрители, то ли на экране.

Сумеречное море было тихо и, казалось отсюда, незыблемо. Его край, поглотивший солнце, сейчас был сиз и расплывчат.

Он был похож на размытую даль тайги, какой она видится, если смотреть с крутизны…

В этот вечер Иван принял решение.

Догуляв свой отпуск, он заехал в Грозный, в контору бурения, поблагодарил веселого кадровика за все его заботы, извинился, забрал свои бумаги и транзитным рейсом, через Москву, улетел на Печору.

Там, в базовом городе, Иван Еремеев заключил трудовой договор еще на три года. Прежние пятнадцать лет, согласно правилам, ему зачли в непрерывный стаж работы на Крайнем Севере.

Глава шестая

Он все пытал себя, допрашивал с пристрастием, и ответ был всегда один и тот же. Но Егор Алексеевич теперь уже никак не мог поверить, что именно так все и случилось, с того и началось.

Карьера Васи Шишкина

Тогда в район прислали нового главного зоотехника. Человека солидного, с образованием и опытом, с женой и детьми. Так что можно было надеяться, что он не сбежит через месяц куда подальше. Ему сразу же отдали хороший дом посреди села, помогли с обстановкой, навезли дров.

Однако новый главный зоотехник поставил властям одно непременное условие: чтобы его жене обеспечили должность в райцентре, какую-нибудь прилично оплачиваемую и непыльную работу.

Условие это было нелегким. Потому что в Усть-Лыжском районе, как и во всех других деревенских районах России, было не так уж вольготно с должностями и ставками. Правда, здесь, как и в других районах, была пропасть различных отделений и контор: и районо, и райфин, и райздрав, всякие заготы и сбыты, потребы и надзоры, опять же прокуратура, милиция, военкомат, — но все это были крохотные представительства могучих областных организаций, в каждой такой ячейке и за каждой такой вывеской работали всего лишь по два, по три человека, и все эти скромные должности были испокон веков заняты.

Поэтому найти в районе вакантную должность было просто невозможно. Лобанов, председатель райисполкома, бился-бился, примерял так и эдак, но ничего изобрести не сумел. А новый главный зоотехник прямо пригрозил, что соберет сундуки и уедет, — он-то знал, какая в нем была здесь нужда. Тогда Лобанов обратился с мольбой к Егору Алексеевичу Терентьеву — первому секретарю райкома. Терентьев на него накричал, — дескать, опять без няньки обойтись не можете, что, мол, я вам, рожу штатную единицу, намекнул также насчет лобановской племянницы, недавно пристроенной в общество по распространению знаний, — но как бы то ни было, а пришлось ему вмешаться в это дело, потому что району действительно был позарез нужен хороший зоотехник.

Поразмыслив, Егор Алексеевич позвонил Филиппову, редактору районной газеты «Красная Печора».

— Слушай, Филиппов, нет ли у тебя там, в редакции, какого-нибудь местечка? А то, понимаешь…

И он объяснил Филиппову создавшуюся ситуацию с зоотехником и его женой.

— Какое у нее образование? — справился редактор.

— Да в том-то и дело, что никакого. Десять классов окончила.

Филиппов попыхтел в трубку и не без ехидства предложил:

— А вы назначьте ее редактором, вместо меня.

Филиппову не столь давно вкатили на бюро райкома выговор за допущенную в газете грубую ошибку. Там вместо слова «солидарность» напечатали «солидраность». И Филиппов на этот выговор страшно разобиделся.

— А ты вот и возьми ее корректором, — тоже не без ехидства заметил Терентьев.

— Есть у нас уже корректор. Недавно взяли.

— Кто? — поинтересовался Егор Алексеевич.

— Шишкин. Из армии парень, осенью демобилизовался. Тоже с десятилеткой. И к тому же член партии.

— Ну, и как он?

— Ничего, аккуратный.

— Член партии, говоришь?

В голове секретаря райкома вдруг возник некий план — так, покуда еще вчерне, в порядке наития. Надо было обдумать. Но план возник.

— Знаешь что, пусть он зайдет ко мне, познакомлюсь, — сказал Терентьев. — И анкету подошли.

— Ладно, — пообещал Филиппов.

Егор Алексеевич внимательно прочел анкету и автобиографию Шишкина. Что там ни говори и сколько ни сочиняй на этот счет фельетонов, ни рисуй карикатур, а все же анкета — серьезная вещь. Во-первых, это довольно мудрая форма: из соотношения пунктов и данных хочешь не хочешь, а складывается определенное представление о человеке. Во-вторых, это избавляет от бестактности: неловко ведь прямо спрашивать человека — сидел ли он в тюрьме, имеет ли взыскания? Может, он и не сидел и не имеет. В-третьих, это психологический документ, потому что заполняет его человек сам, как бы давая самому себе объективную оценку, и это — испытание на честность, ведь ничто так не выдаст с головой лжеца, как простое сопоставление двух-трех в разное время заполненных анкет. А наметанный глаз всегда сумеет подметить в скупых анкетных данных — по тому, как они изложены, — и определенные свойства характера. В самом деле, уж если ученые начинают принимать всерьез и графологию, и физиономистику, и другие таинственные способы суждения о человеке, то стоит ли подшучивать над такой испытанной формой, как анкета?

То, что узнал из анкеты Терентьев, его порадовало.

Шишкин Василий Михайлович, двадцати трех лет, был коренным здешним уроженцем. Отец и мать — колхозники. Армейскую службу проходил в Особой группе войск, где, как было известно Терентьеву, порядки строгие. Там же, в армии, окончил десятилетку: это делало честь упорству и выносливости парня. Там же вступил в партию — стаж, правда, невелик. Зато — и это весьма обнадежило Егора Алексеевича в его намерении — некоторое время был комсоргом роты.

Через несколько дней секретарь райкома вызвал Шишкина на беседу.

Парень произвел на него хорошее впечатление. У него было располагающее, чуть курносое лицо. Взгляд сообразительный и не нахальный. Чуб, однако, излишне пышен, ниспадает на лоб — но это можно извинить и понять: после армейской суровой стрижки. На нем была еще не изношенная гимнастерка с пластмассовым подворотничком. Значок отличника боевой и политической подготовки. Подтянут, широкоплеч.

— Ну, как, Василий Михайлович, идет работа? — приветливо улыбаясь, спросил Терентьев.

— Нормально, — ответил парень и сглотнул слюну. Он, по-видимому, крепко волновался. Все не мог понять, зачем его сюда вызвали.

— Больше ошибок в газете не допускаете?

— Так ведь это… еще до меня было! — побледнел от испуга и напраслины корректор.

— Знаю, знаю, — успокоил его Егор Алексеевич. — В последнее время не замечал. Вот, правда, вчера… — Он порылся в бумагах, лежавших на столе, вытащил малоформатный листок «Красной Печоры», нашел отчеркнутое карандашом, прочел вслух: — «…отдыхали на фоне природы». Так разве можно? Ведь говорится «на лоне природы», а?

— Так было в оригинале, — возразил парень. — Я точно помню: «на фоне».

— М-да… А это что? «В пятнадцатых числах текущего месяца состоится районный смотр…» Как же так — в пятнадцатых числах? Пятнадцатое число бывает только раз в месяц — пятнадцатого… А?

— Так было в оригинале, — окончательно скиснув, пробормотал корректор. — Эту передовую сам товарищ Филиппов писал.

— Ах, сам… Ну ладно.

Егор Алексеевич отложил газету, подождал минуту, пока его напуганный и удрученный собеседник чуть отойдет, пока он поднимет в ожидании дальнейшего настороженный взгляд, а затем сказал:

— Вот что, Василий Михайлович… Решили мы предложить вам новую работу. Большую и ответственную. Инструктором райкома партии.

Он заметил, как коротко вздрогнули широкие плечи парня.

— Да, это большая честь — работать в партийном аппарате, — продолжал Терентьев. — Мы учитываем вашу молодость и недостаток опыта, но — будем помогать. Мы заинтересованы в росте молодых кадров… Ну, что скажете, Василий Михайлович? Может, хотите подумать?

Терентьеву понравилось, как после этих его слов парень встал, одернул гимнастерку, слегка выпятил грудь и, сознавая торжественность момента, сказал:

— Благодарю за доверие. Если партия считает — я готов…

— Ну, вот и хорошо. Идите в редакцию, работайте. Филиппову я сообщу сам. А вас, когда будет надо, вызовут. До свиданья.

Он пожал парню руку и, когда тот уже был у двери, остановил его:

— Вы это… — Егор Алексеевич дотронулся до своего темени. — Чубчик… подсократите.

— Есть, — четко ответил тот.

Между прочим, Терентьев отметил, что парень вел себя при этом разговоре достойно, не ломался и не старался скрыть, как обрадован и польщен неожиданным предложением. Это говорило в его пользу. Как и то обстоятельство, что он, по-видимому, чутьем понял, что в таких случаях не спрашивают, какие, мол, условия, какая будет зарплата. Зарплата тут была довольно скромная. Во всяком случае, Егор Алексеевич был искренне рад, что сумел убить сразу двух зайцев: должность инструктора, которая вот уже с год оставалась вакантной, теперь была замещена, а жене районного зоотехника обеспечена непыльная работа корректора. Теперь уж была полная уверенность, что зоотехник никуда не сбежит.

Так Вася Шишкин сделался инструктором райкома.

Его посадили в орготдел, и поначалу он там переписывал кое-какие бумаги, уточнял различные списки, обзванивал кого надо. Потом его раз-другой подключили в комиссии, готовившей материалы для бюро райкома. А потом он стал бывать и в первичных парторганизациях, когда там проводились собрания, — уже как полномочный представитель районного комитета партии.

И вот однажды к Терентьеву прибыл — в пыли и небритости, собравшись, как видно, впопыхах, — Трофим Малыгин, председатель колхоза имени Сакко и Ванцетти.

— Что же это, Егор Алексеевич, решили погубить хозяйство? — с ходу, едва поздоровавшись, атаковал он секретаря райкома. — Хоть бы для начала колхозников спросили: как, мол, вас — просто так глотать или с кашей съесть?

— Погоди-погоди, что ты мелешь… — нахмурился Терентьев. — Что такое случилось?

— А вот и случилось. Вчера был у нас на собрании ваш представитель — Шишкин, инструктор, что ли… В заключение речь отмахал — целый час слушали. Говорит: надо вам укрупняться — такое теперь для всех колхозов дано направление. Нечего, дескать, жить хуторами, должны быть большие и многоотраслевые хозяйства… Объединяйтесь, говорит.

Малыгин прошагал в угол, налил себе там воды из графина, осушил залпом.

— Ну, наши, конечно, заволновались. С кем, кричат, объединяться? Вокруг нас на сорок верст ни одной деревни нет, а на сорок первой — голоштанная артель имени Мичурина, так у них профиль другой: они бражку варят для внутреннего потребления… А Шишкин ваш заявляет: «Вот с ними вам и нужно объединиться, будет укрупненный колхоз». Это ж додуматься только!

Секретарь райкома сплел пальцы, хрустнул суставами.

— Впервые об этом слышу. Ерунда… Никаких таких указаний райком не давал.

— Но ведь он, этот Шишкин, от имени райкома выступал!..

— Разберусь. А ты пока езжай — успокой людей. В пятницу буду у вас, побеседуем.

И тут же, отпустив Малыгина, Егор Алексеевич вызвал к себе Васю Шишкина.

— Это что за художественная самодеятельность? — строго спросил он инструктора орготдела. — Вас кто уполномочил выступать с такими речами? Кто давал установку на укрупнение, а?

— По-моему, такую установку дала партия, — рассудительно и спокойно ответил инструктор. — Была передовая в «Правде». Ее и областная газета перепечатала.

— Знаю, читал. Я тоже газеты читаю. Но как это может быть применимо в Усть-Лыже — об этом вы подумали? Приполярье, разбросанность населенных пунктов, трудности сообщения… Это вы приняли во внимание? А ведь вы, Василий Михайлович, насколько мне известно, здешний житель, сами из крестьянской семьи. Как же вы можете упускать из виду местные условия? Шаблонничать легче, чем самому шевелить мозгами, а?

Вася Шишкин молчал.

— Вот. Делаю вам замечание, — сказал Терентьев. — Принимая во внимание вашу неопытность и то, что это случилось впервые. А то, откровенно говоря, следовало бы вас построже наказать. Шутка ли — подрывать доверие колхозников к райкому!.. Ступайте.

Однако этот первый раз оказался, увы, не последним.

Спустя некоторое время к Терентьеву пришли с жалобой члены партийного бюро райпромкомбината. Присутствовавший на отчетно-выборном собрании инструктор товарищ Шишкин грубо оборвал выступление коммуниста, который критиковал райком: знайте, мол, свои недостатки, а это не вашего ума дело…

Потом явился секретарь парторганизации сплавучастка: этот даже не сумел рассказать толком, что там произошло у них на собрании, потому что его разбирал смех и у него брызгало из глаз от потехи…

Егор Алексеевич заскорбел. Он уже понял, что дал маху с замещением вакантной должности инструктора райкома. И переусердствовал в своем желании пристроить к месту жену зоотехника. Вообще поторопился с мнением об этом парне… Но ему, по совести говоря, не хотелось тут же расписываться в своей ошибке перед бюро, перед всем аппаратом райкома.

Да и верно ли было бы столь же поспешно делать иные выводы, менять мнение о человеке на сто восемьдесят градусов? Ведь человек этот совсем еще молод. Повзрослеет, пообтешется, наберется опыта. И надо ему в этом помочь.

Васю Шишкина направили секретарем территориальной парторганизации в Кедрачи.

Там, в Кедрачах, был филиал заповедника, небольшой форпост науки. В филиале числилось по штату человек десять, помимо объездчиков и сторожей на кордонах. Десять старичков и старушек, пять симпатичных супружеских пар. Старички были старшими научными сотрудниками, а старушки — младшими. Они там жили уже по многу лет и писали диссертации на свежем воздухе.

В заповедных лесах водились соболи и куницы, бобры и лоси, тетерева и глухари, а в заповедных речках нерестились таймень и семга. Сама научная работа заключалась в том, что старички поутру выходили с ружьишком в лес либо с удочкой на речку и старались промыслить кое-какой дичины и рыбки. А поскольку никому больше в заповеднике промышлять не разрешалось и вся живность там была непуганая и сама лезла в руки, то старички возвращались домой с богатыми трофеями. Старушки по всем правилам потрошили добычу, попутно исследуя желудки тетеревов и тайменей, а потом записывали в тетрадки — что там, в желудках, у них обнаружено. Эти ежедневные систематические данные представляли интерес для науки. А потом, чтобы не выбрасывать добро, тех глухарей и семг они жарили, парили, солили и употребляли в пищу. Иногда попадались среди добычи окольцованные экземпляры птиц и рыб. Это уже было серьезным событием, надписи на кольцах и пластинах расшифровывались, выяснялось место кольцевания, и туда посылали соответствующее извещение. В некоторых случаях — даже за границу.

К заповеднику примыкало несколько нелюдимых слободок, охотничьих керок и маленькая метеостанция. Среди этого негустого населения были члены партии, поэтому Васю Шишкина определили туда территориальным секретарем, чтобы он там наладил работу.

И надо сказать, что работу он там, по-видимому, вполне наладил, потому что в течение целого года оттуда не поступало никаких тревожных сигналов.

Но поздней весной, когда унялся паводок на Печоре, в райком приехали старичок и старушка, научные сотрудники, доктор и кандидат биологических наук — приехали тайком, инкогнито. Они добились приема у первого секретаря и рассказали Терентьеву следующее.

В праздник Первого мая секретарь территориальной парторганизации Василий Михайлович Шишкин собственноручно вынес из красного уголка фанерную трибуну, поставил на улице, взошел на нее, а старичков и старушек, все эти пять супружеских пар, заставил ходить строем, по двое в ряд мимо трибуны с флагом — туда и сюда, взад-вперед. При этом он провозглашал разные лозунги и здравицы, а демонстранты в ответ кричали «ура!».

— Видите ли, товарищ Терентьев, — волнуясь, сказал старичок, — мы, собственно говоря, ничего не имеем против… действительно, большой международный праздник… он, разумеется, должен иметь, э-э…

— … Политический момент, — помогла старушка.

— Да-да. Но наши коллеги все же сочли необходимым довести этот факт до вашего сведения. Только очень просим вас, если можно, персонально наши фамилии… э-э…

— …не оглашать.

Терентьев вызвал Шишкина срочной радиограммой.

— Ты что же это, Василий Михайлович, вытворяешь, а? — едва сдерживая гнев, напустился он на прибывшего секретаря территориальной парторганизации.

— А что? — нахохлился Вася Шишкин.

— Шутовскую манифестацию устроил? Революционный праздник превратил в потеху, курам на смех?.. На трибуне покрасоваться захотелось? Вождизмом захворал?

— Не понимаю, — возразил Вася Шишкин. — Не понимаю, что тут плохого. Первое мая — для всех Первое мая. Всенародный праздник. Надо, чтобы его отмечали во всех уголках.

— Правильно. Но в какой форме? Мыслимое ли дело — спутать кедрачовский пятачок с Красной площадью? Разницу соображаешь?

— Так ведь…. — Вася Шишкин помялся, но сказал: — Ведь райцентр наш, Усть-Лыжа, тоже не Москва? А демонстрации бывают — и Первомай, и Октябрь…

— Не демонстрации, а митинги. И в Усть-Лыже восемь тысяч человек проживает, одних школьников полторы тысячи. Это тебе не кедрачовская… богадельня.

— Нажаловались, значит? — недобро опустив голову, сквозь зубы процедил Вася Шишкин. — Ну, конечно. Я ведь знал, что они не упустят случая… Потому что я все ихние делишки насквозь знаю. Всё знаю!.. Как они друг дружке диссертации пишут — муж жене и обратно. Собольи шкурки своим родичам отсылают по почте. И сколько у каждого денег на сберкнижке — это я тоже выяснил… Так что я тут полностью прав, Егор Алексеевич.

— Ладно, иди, — вздохнул Терентьев.

Он затосковал.

Откуда же у него, у Шишкина, эти несусветные замашки? Откуда им было взяться?.. Ну, еще можно такое понять, когда речь идет о людях более старшего поколения, тех, что ему самому ровня: они прожили нелегкие времена; они надышались чужим величием — и это вполне объяснимым способом сказалось на них самих, облеченных какой-то частицей той власти. Но по счастью — и теперь это уже было очевидно и ясно, хотя и минуло не так уж много времени, — оказалось, что это преходяще, что это лишь глубоко въелось в поры, но не вошло в кровь, не отравило самой крови. Во всяком случае, это излечимо… Но почему оно так возвратно и явно, как наследная болезнь, вдруг проявилось в совсем еще молодом парне?

Впрочем, это пустое мудрствованье.

А нужно было что-то предпринимать.

Егор Алексеевич понимал, что он несет личную ответственность за судьбу Васи Шишкина. Именно он, Терентьев, а не кто иной, стронул человека с его места и пути, возвысил его — может быть, и незаслуженно, может быть, и опрометчиво, но стронул. Теперь уже нельзя было просто вышвырнуть его за борт — да и не позволено у нас, слава богу, швыряться людьми. На то и существует номенклатура, чтобы беречь, чтобы растить кадры. И в любом случае не следовало калечить душу, оставлять в ней глухую обиду…

Однако было необходимо что-то делать.

И тут как нельзя более кстати позвонили из обкома:

— Егор Алексеевич, нужно выделить из твоего района одного человека на учебу. В Ленинград, в партийную школу… Предъявляемые требования тебе известны. Только не тяни, пожалуйста, — нас ведь тоже торопят…

Это было избавлением.

То есть нельзя сказать, чтобы в тот момент, когда Егору Алексеевичу принесли на подпись срочно составленную характеристику на Василия Михайловича Шишкина, что в эту минуту он сразу с легким сердцем подмахнул бумагу. Нет, он попросил оставить ему эту бумагу и потом долго вчитывался в обычные для такого документа формулы. Его томили сомнения, у него сосало под ложечкой. Но другого выхода не было. И в конце концов речь шла о совсем еще молодом работнике. Кто знает, может быть, годы учебы самым благим образом скажутся на нем. Тем более — Ленинград, живые традиции, культура…

Он подписал.

Спустя два года Василий Михайлович Шишкин прибыл в распоряжение обкома, имея на руках диплом об окончании партийной школы. Диплом был с отличием.

И сам Вася Шишкин за это время основательно изменился, постатнел. Вместо диагоналевой гимнастерки на нем теперь был ладный серый костюм ленинградской фабрики, галстук. В движениях его появилась некоторая медлительность, и слова он выговаривал с раздумчивостью, как бы загодя взвешивая каждое слово, прежде чем его произнести, и зная цену этому слову, когда оно уже сказано.

— Ну, поздравляем, Василий Михайлович, — радушно встретили его в обкоме. — Напомните, пожалуйста, чтобы не лезть в дела, какой район вас направлял на учебу?

— Усть-Лыжский, — ответил Вася Шишкин. И, мягко улыбнувшись, добавил: — Оттуда и родом.

— Ах, вот как. Ну что ж, Василий Михайлович, по всей вероятности, туда вас и направим. Вы пока отдохните денек, а мы тем временем свяжемся с Усть-Лыжей. Вам сообщим.

Грешным делом, в повседневной сумятице, в неубывающем ворохе забот Егор Алексеевич Терентьев успел позабыть о своем крестнике — все-таки минуло немало времени, и немало разных людей прошло перед его глазами за это время.

Вот почему он даже как-то не сразу все понял; когда ему позвонили из обкома:

— Егор Алексеевич, к нам вот прибыл товарищ Шишкин из ленинградской партийной школы. Только что окончил. На учебу его посылали по вашей рекомендации. Мы тут прикинули, посоветовались — и решили направить его в Усть-Лыжу. Обком рекомендует товарища Шишкина на должность второго секретаря.

Глава седьмая

К двум часам пополудни уже совсем темнело. А утром развиднялось едва к одиннадцати. Да и в этот краткий промежуток между поздним рассветом и ранними сумерками не так уж много было настоящего дневного света — свет был невзрачен и жидок, слаб, еле-еле теплился. Ведь солнце теперь лишь краем выдвигалось над чертой горизонта, будто затем лишь, чтобы напомнить о своем существовании, и тут же окуналось снова, в свои тартарары.

Большую часть суток стояла полярная ночь, обычная здесь в эту срединную и самую мертвую пору зимы. Небо было темно и глухо. Казалось, что весь небесный свет, весь белый свет пал на землю снегом — так, кристаллизовавшись, снежинка за снежинкой, он весь до последней крупицы просыпался наземь, а наверху осталась лишь бездонная и пустая чернота.

Снегу навалило много. Все вокруг было погребено в снегах. Крыши домов вспухли, и с краев свисали обветренные заструги. Сугробы взгромоздились под самые окна, а окна в этих северных избах довольно высоки. Тропинки, что вели от дома к дому, по обе стороны сельской улицы, все углублялись меж плотных снеговых стен, и уже из одного такого хода не было возможности увидеть, кто там идет или кто там стоит на другой стороне. Речные проруби, из которых брали воду, обозначали еловыми вешками, потому что к утру их совсем скрывал от глаз выпавший снег, и еще, не дай бог, кто-нибудь непутевый да несведущий мог бы ступить ненароком — и тогда поминай как звали…

Темна и снежна была эта зима.

Может быть, единственным среди этой окрестной тьмы, всегда светлым местом оставалась только буровая вышка, освещенная большими и яркими лампами да еще подсвеченная прожекторами: тут ведь не посумерничаешь, не полазаешь впотьмах — тут каждая операция требовала полной и дотошной ясности. Как в заводском цехе. А издали эта коническая вышка, сверху донизу сверкающая огнями, была похожа на праздничную елку — огромную, какие ставят на площадях больших городов. Только нарядная эта елка перестояла уже все положенные сроки: и новое рождество, и Новый год, и православное рождество, и школьные каникулы — все стоит, все красуется…

И оттуда день и ночь, без передыху доносится гул машин, холодный звон металла, повизгиванье лебедки. В четыре была пересменка. Одна вахта пошла шабашить, а другая заступила.

Иван Еремеев проследил, как закончили цементаж обсадной колонны, а затем, наставив сменного бурильщика, что тому надлежало делать дальше, озадачив его на ближайшую смену, отправился домой.

Как обычно, согласно ежедневному заведенному правилу, он по дороге зашел на почту.

Шурочка Малыгина, усть-лыжский почтовый агент, заранее, еще с утра заказывала ему междугородный переговор с базовым городом. Дело это было довольно сложным и многоступенчатым, потому что отсюда, из Скудного Материка, надлежало сперва связаться с районным центром, Усть-Лыжей, а оттуда вызывали город Печору, Печора давала базовый город, а там уж Ивана соединяли с геологическим управлением, и он передавал дежурному диспетчеру дневную сводку: сколько метров дали за сутки, на какой глубине идет бурение, какой проходят горизонт и нет ли каких проявлений.

Они добуривали уже первую тысячу. И еще полторы оставалось.

— Алё… перешел он потом к неофициальной части разговора. — Алё, вы меня слышите? Я вас плохо слышу… Алё… Прошу выяснить, как там жена Ныркова, какое у нее самочувствие — она в больнице лежит, второй корпус… Да-да, Ныркова, муж просит узнать… К завтрему, ладно? И привет ей от него передайте… Ну, пока.

Щелкнуло. Базовый город отключился. Но в трубке еще что-то попискивало, стучало, доносились отдаленные переговаривающиеся голоса и даже музыка, радио, что ли, — вся эта суетная разноголосица Большой земли.

— Вам тут деньги пришли. Зарплата, наверное, — сообщила Шурочка, повесив трубку обратно на рычаг. — Свою возьмете?

— Давай, — согласился Иван, доставая из-за пазухи самописку, расписаться на переводе.

— Другим подскажите, чтобы пришли. — Шурочка отсчитывала купюры. — И за что вам такие деньги платят?

Не то чтобы зависть или укор были в этом ее простодушном вопросе, а всего лишь искреннее удивление деревенской жительницы, чье понимание о деньгах, о цене копейки и рубля настолько отлично от городского понимания, что кажется, здесь и там счет ведется совсем на другие рубли и копейки, в совершенно другом и разном исчислении. Да ей, например, Шурочке, раз бы в жизни получить вот столько денег, сколько дважды в месяц, регулярно получает этот вот ее знакомый клиент — и была бы она самой богатейкой на земле, хоть держи на сберкнижке приданое…

— Знаешь, дева, — сказал ей на это Иван, — у них, у денег, есть такой особый нрав: они как придут — так и уйдут, сколько набежит — столько и убежит… Поняла?

Но Шурочка только головой покачала.

Иван не торопясь побрел восвояси.

Он знал, что никого дома не застанет. Катерина допоздна мытарилась на ферме. Альбина ходила во вторую смену — им, которые постарше, было легче блуждать в потемках, возвращаясь из школы, а ведь некоторые жили в самых дальних концах села и на отшибах.

Так и оказалось, что изба пуста.

Зато было тепло в ней до духоты, хотя истопили еще ранним утром. Иван в который раз подивился этому чуду, этой северной русской печи, вроде бы и вовсе бесхитростному сооружению, а такому надежному при любой стуже.

По краям обширного пода угольки еще хранили алый жар, а посредине стоял ведерный чугун — из-под крышки струился упоительный запах томленых щей.

Иван сноровисто и хозяйственно выволок ухватом этот чугун, налил себе полную миску, отрезал краюху хлеба, вооружился ложкой и сел хлебать эти бесподобные щи.

Слава богу, он был избавлен от нужды ходить в сельповскую столовку, где его сирое войско жевало на завтрак, на обед и на ужин тощую треску в компании проезжих шоферов.

Правда, там была компания, а тут он сидел и рубал свои щи в полнейшем одиночестве, никого дома не было — еще когда придут…

И, чтобы скоротать время, избавиться от скуки, Иван, расправившись со щами, снова нахлобучил шапку на голову, прихватил в сенях колун и вышел во двор.

Вдоль наружной стенки избы, от угла до угла и едва не под самую крышу взгромоздились ровные поленницы. Это он, Иван, наготовил их, сложил тут в свои вечерние досуги. Дров было много. Он уже прикинул, что за эту зиму всего не истопишь, а до следующей зимы далеко, и может быть, в ту, другую зиму сам он окажется далеко отсюда и не ему придется пользоваться наготовленным впрок.

Однако он уже привык к этим вечерним разминкам, ему это доставляло своего рода удовольствие, хотя и никоим образом не было самоцелью: кому бы там ни пришлось топить в другую будущую зиму, а все равно топить придется — вот и будет к той поре добрый дровяной запас.

Он подхватил из еще не рубленной кучи пудовый чурбак, поставил его на попа, взмахнул топором — бах, и еще раз, крест-накрест, и еще раз — чурбак разлетелся в дюжину поленьев. Так и второй. Сосна была хрупкой, до нутра просохшей за лето. Но третья чурка хоть и не так уж толста, а оказалась суковатой и жилистой: он трахнул ее изо всей мочи, а она не поддалась, не треснула, и тогда он взметнул ее вместе с топором и обрушил обухом о другую…

Певуче завизжали по снегу валенки, приближаясь к дому.

Иван обернулся на знакомые шаги.

Это Альбина, Алька возвращалась из школы.

И по тому, как она шла, как нахохлены были ее плечи, как с показной беспечностью помахивала она сумкой, он сразу догадался, с чем она пришла.

— Здравствуй, племя… — приветил ее Иван. — Ну, как дела?

— Спасибо за ваш интерес, — заносчиво и нахально ответила девка. — Дела известные.

— Схлопотала?

— Схлопотала…

— По чем?

— Геометрия.

— Молоде-ец… — сокрушенно протянул Иван.

По геометрии это была уже третья «пара» подряд. А еще по истории, по литературе и по немецкому. Вот только по химии дела обстояли благополучней: «трояк».

Альбина училась в девятом, и уже сейчас, посредине зимы, она имела все шансы остаться в том же девятом еще на годок.

Она стояла перед ним и залатанной пяткой валенка, будто копытцем, рыла ямку в снегу.

— Послушайте, вы… — Алька вскинула голову, и глаза ее, как-то отдельно выглядывающие из скрывающей все лицо заиндевелой опушки платка, глянули на него опять пронзающе и колюче, как тогда, при первой их встрече. Когда он определил по этим глазам, что девка — в отца.

А ведь в последнее время эта враждебная колючесть уже исчезала. Теперь взгляд Альбины, когда она смотрела на него, стал немного помягче. То ли она просто привыкла к нему. Смирилась с неизбежностью, что этот человек будет еще долго жить в ихнем доме. То ли девичья защитная мудрость подсказала ей, что лучше не замечать того, чего ей замечать не следует. Или, может быть, она сочла несправедливым столь долго ненавидеть человека, который платит за свой постой немалые для них с матерью деньги. И дрова, что ни день, колет. Вон уж сколько наколол…

Впрочем, у Ивана Еремеева имелись основания подозревать и другую причину, от которой с недавних пор помягчели, подобрели и сделались взрослее и глубже Алькины глаза. Он догадывался об этой причине, но помалкивал. Не его это дело.

— Не хочу я, понимаете?.. — с вызовом смотрели на него глаза из-под платка. — Надоело. Хоть умри — надоело… Ну нету у меня таких способностей! И для чего тянуть — в никакие институты я не пойду. А коров за титьки дергать я и сейчас умею — для этого восьмилетки вполне хватит… — Тут глаза ее потемнели уж совсем угрожающе. — А Зинке этой, математичке нашей… если она еще раз на танцы заявится, я ей все патлы крашеные выдеру… Раз ты учительница, то и не смей ходить. Раньше надо было, яловке безрогой…

— Ты насчет этого… насчет геометрии молчи, — посоветовал Иван. — Не говори матери. А то знаешь…

Альбина пошла в дом.

А Иван еще долго махал топором, складывал поленницы. До тех пор, пока не почувствовал, что взмокла рубаха и уже стало трудно дышать.

Он присел на ступеньку крыльца, закурил.

Морозная ночь высыпала на небо все, какие есть, звезды. Крупны и ярки они здесь были. Даже те, что самой невидной мелочью роились в недостижимой высоте, — и они красовались каждая в отдельности, мерцали то белой, то синей искрой, помаргивали.

А пониже этих звезд — вроде бы для начала, для пробы, только готовясь развернуть во всю ширь свое еженощное представление, — уже пробегали, прокатывались полосы неверного и прозрачного света, первые блики северного сияния. Потом они умножатся стократ, рассыплются веером, либо встанут частоколом, либо заколышутся пологом — и пойдет эта жуткая, прельстительная игра, глаз не отведешь…

Игра эта всегда затевалась на северном своде неба.

И было, в общем, понятно, почему именно там. Ведь там уже и нет, испокон веков не было и не может ничего быть другого, кроме этого диковинного игрища. В той полуночной стороне кончается земля, обрывается голым берегом и начинается студеное море: оно простирается еще далеко, гоняет волны, омывает острова, но и ему приходит край — его запирает рваная кромка вечных льдов, а уж эти льды тянутся до самого полюса, который всему и есть последняя точка, конец.

Но вот что было удивительно и тревожно.

Однажды, в такую же, как сейчас, темную и безоблачную звездную ночь там, на северном своде неба, где уже ничего, как известно, нету, — там полыхнуло вдруг зарево. Оно не было похожим на обычные сполохи. Оно было ярче самых ярких сияний и, зародившись на черте горизонта, потом постепенно росло и росло, растекалось и ширилось, пучилось, переходило из желтого в багровый цвет… А потом исподволь угасло.

Иван это видел своими глазами. Видели и другие.

А оленьи пастухи, пригнавшие осенью стадо из тундр, с берегов Ледовитого океана, — они возвратились какие-то задумчивые и смурные. Они намекали, что и не то им довелось повидать там, но в подробности вдавались неохотно. Только дирекции совхоза они, как говорят, доложили, что в один из дней прямо на стадо опустились большие вертолеты, и из них вышли люди в серебристых комбинезонах и стеклянных масках, и в руках у них были какие-то машинки, которыми они касались и оленей, и пастушьих малиц, и трогали ягель, стелющийся вокруг, который поедают олени…

Опять по селу прошел слух, что стадо будут забивать. Но ничего, обошлось. Мало ли какие слухи не возникают среди людей, чего только не болтают?

Вновь заскрипели по снегу валенки.

Это уж была Катерина.

Он ее дождался, сидя на крыльце.

— Аля дома? — первым делом справилась она.

— Давно, — ответил Иван.

А насчет него самого она и так видела, что он дома.

Поужинав наскоро, Катерина затеяла стирку. У нее уже с утра было замочено. Стирала она там, в худой половине дома, где не соблюдалось такого парада, как в горнице напротив.

А Иван, оставшись один в этой горнице, подсел к приемнику.

Он недавно купил его в сельпо, радиоприемник «Родина», на сухих батареях, так что он, слава богу, не зависел от причуд и капризов здешней электростанции. Иван поставил на крыше антенну, длинную еловую жердь, и приемник работал отлично: брал все что надо и что не надо.

Позеленел кошачий глазок индикатора. Замурлыкали волны. Иван повел вправо, по коротким… Там пиликала скрипка, а ей в помощь кто-то подбренькивал на пианино. Занудно эдак и однообразно, туда-сюда. Иван крутнул дальше, не любил он этих симфоний. А дальше из приемника вырвалась сумасшедшая стукотня барабана — один барабан, и больше ничего: трах-тарарах, бум, тра-та-та… — он уж было решил, что это передают какую-нибудь декаду, заключительный концерт, но тут барабан внезапно смолк, как лопнул, будто его продырявило, и тотчас заголосили трубы во все свои медные глотки: стало быть, не декада, а джаз — но эту музыку Иван тоже не ахти как обожал. Вот Альке, правда, той нравилось…

Зато еще через несколько делений шкалы Ивану посчастило. В комнату вплыл низковатый и сильный грудной женский голос:

…Ой, рябина кудря-авая,

белые цветы,

ой, рябина-ряби-инушка,

что взгрустнула ты-ы…

Иван добавил звука, в блаженстве откинулся к спинке стула, скрестил руки.

Но тут скрипнула дверь и вошла Катерина — распаренная вся, обрызганная мылом, волосы растрепаны.

— Вань, а Ваня… — окликнула она.

Иван убавил громкость.

В руке она держала носок — коричневый, козьей грубой шерсти: она сама ему недавно связала такие теплые носки.

— Другой-то где? — спросила Катерина. — Один тут, а другого нету… Куда подевал? Мне стирать надо.

— Не знаю, — удивился Иван. — Оба вместе были… В сапоге, может? Ты загляни, в сенях там стоят…

Он сейчас в валенках ходил, ввиду мороза, с портянками.

Катерина исчезла. А он снова, довернув регулятор, стал слушать свою любимую песню:

…Оба па-арни бравые,

оба хо-орош-и…

Но тем дело не кончилось.

Хозяйка снова появилась в горнице, и на сей раз лицо ее было довольно сердито, а в руке все тот же злополучный носок.

— И в сапогах нету… Ну, куда засунул? Проглотил, что ли?

Она опустилась на колени, заглянула под стол, под кровать, к сундуку подползла — под него тоже заглянула. Нигде нет.

Встала с пола уж совсем раздосадованная и в сердцах швырнула носок на пол:

— Ну и лешак с ним… Пускай сам другого ищет.

При этом она сурово глянула на Ивана, сидящего подле приемника, и на сам этот батарейный приемник «Родина». Отряхнула колени, ушла.

Иван вздохнул виновато. Он не мог отрицать за ней некоторого права сердиться. И впрямь, куда же он мог подевать этот второй носок? А ведь Катерина сама их вязала, в подарок ему…

Кроме того, Иван подумал, что, вполне возможно, она на него злится еще из-за того, что она там, бедная, мается над корытом, бельишко ему стирает, и все это после целодневных хлопот, после этих окаянных доек, а он тут расселся, будто барин, перед радиоприемником, музыку слушает сложа ручки…

И еще Иван предположил, что Катерина могла на него обидеться и по той причине, что он тут с таким блаженством и восхищением внимает, как поет другая женщина… Подумаешь, дескать, артистка, голосит: а-а-а… Может, она сама не хуже умеет.

Поэтому, прикинув и осознав все возможные причины, Иван решил прекратить эту музыку и переключиться на серьезное.

Как раз был черед последним известиям.

— …Китайский народ широко и торжественно отмечает девятую годовщину Договора о дружбе, союзе и взаимной помощи между Советским Союзом и Китайской Народной Республикой, — сообщила московская дикторша. — «Наш народ, пишет газета «Жэньминь жибао», будет вечно вместе с советским народом бороться за укрепление мощи и солидарности мировой социалистической системы, возглавляемой Советским Союзом, за мир во всем мире…»

И опять отворилась дверь, не давая Ивану сосредоточиться.

Но на этот раз вошла не Катерина, а вошел Митя Девятков, рабочий из его бригады, помбурильщика. Он тоже отработал дневную вахту и теперь отдыхал.

Вошел он в своем черном нагольном кожушке и в роскошной пыжиковой шапке, купленной у здешних пастухов, рукавицы под мышкой. Вошел, не раздевшись и не проявляя намерения раздеваться. Вроде бы так, на минутку заглянул. Он теперь часто наведывался вечерами к буровому мастеру. То по делу, то без дела. А какие у него на это были доподлинные причины — для Ивана не составляло особой загадки…

Ну что же, пришел так пришел. Иван указал ему на стул. Садись, мол, давай вот послушаем последние известия, что там делается на белом свете.

…Работники нефтяной и газовой промышленности Башкирской АССР, — выкладывал новости уже мужской голос, — обратились ко всем нефтяникам Советского Союза с призывом шире организовать социалистическое соревнование за досрочное выполнение плана 1959 года — первого года семилетки…

Иван значительно посмотрел на Митю. Дескать, слушай внимательно, парень: это уж ко всем нам, и к тебе в частности, имеет прямо отношение. Не иначе, будем на днях откликаться — принимать обязательство, приедут из райкома…

Но Митя, хотя и кивнул ему, выражая полное согласие, вид имел довольно рассеянный и все оглядывался на дверь.

Жди-жди. Авось дождешься.

— …Промысловики Башкирии дали слово: добыть сверх плана в нынешнем году сто пятьдесят тысяч тонн нефти…

Тут опять распахнулась дверь, и в комнату влетела Альбина. Должно быть, ей тоже захотелось послушать последние известия.

Явилась во всей своей красе. Белобрысые волосы ее, обычно заплетенные в школьную тугую косу, на сей раз были распущены, прихвачены лентой на самой макушке, а уж оттуда, с макушки, свисали длинным конским хвостом — да только таких роскошных и белых хвостов у коней не бывает, разве что в цирке. А брови ее и ресницы, отроду столь же белобрысые, как и волосы, сейчас у Альки были черны, будто она их сажей вымазала — в печку слазила. Крупичатые щеки цвели румянцем. А платье на ней было шелковое, голубое, оборки понизу.

Иван прямо ахнул, увидя Альку.

Он никак не мог понять, что же это с ней случилось. Ведь всего четыре месяца назад, когда он ее впервые увидел, когда мать ее за водкой посылала и она приносила сдачу, — тогда она ему такой дурнушкой показалась, блеклой да линялой, смотреть не на что. И вдруг такая перемена. И не оттого, что она себе бог знает чего на голове начесала, брови насурьмила, ресницы закрутила вверх — нет, все в ней решительно переиначилось, перестроилось как-то. И даже не в шелковом платье была тут причина, хотя этот шелк подарил ей сам Иван, так, в счет будущих именин, с получки наведавшись в лавку к Макарьевне, — нет, само ведь платье не много значит, если ничего к нему нету. А у нее теперь было: и топырилось где надо, и круглилось где положено… Просто подменили девку.

— Ой, извиняюсь, — сказала она. — Не знала, что у вас тут гости.

— Да ничего, — успокоил ее Иван, приободрил, чтобы чересчур не смущалась.

— Здравствуйте, — сказал Митя и, встав со стула, передвинул с одного уха на другое свою пыжиковую шапку. — Вот зашел — по дороге…

— А у нас тут все по дороге, — согласилась Алька. — Одна ведь в селе улица. Очень скучное село.

— …Вступило в силу соглашение об оказании Советским Союзом экономической и технической помощи Объединенной Арабской Республике в строительстве первой очереди высотной Асуанской плотины. Сооружение плотины будет иметь огромное значение для дальнейшего развития экономики ОАР…

— А в клубе сегодня кино, между прочим, — вдруг вспомнил Митя. — «Княжна Мери». После — танцы…

— Неужели? — воскликнула Альбина. — «Княжна Мери» — это ведь нам по литературе проходить. А если кино посмотреть — можно тогда и книжку не читать…

— У меня как раз два билета куплено, — обрадовался Митя такому совпадению. — Сходим?

— Я сейчас, оденусь только… — Альбина метнулась к двери.

И тут ей навстречу как раз вошла Катерина Абрамовна, по всем признакам уже закончившая стирку — просохшая, прибранная. Тоже решила радио послушать.

— Куда собралась? — спросила она дочку тихим голосом.

— В кино. «Княжна Мери»… — Алька сразу осунулась, уловив зловещий смысл этой тихости.

— Им по программе задали, — поспешил на выручку Митя.

— По программе, значит? — Катерина уперла руки в бока.

В прошлый раз, когда Митя Девятков вот так же случайно забрел к ним в дом, а Альбина невзначай заглянула сюда, в горницу, и в тот самый вечер в клубе тоже было кино, — так в тот прошлый раз, дождавшись возвращения дочери, а вернулась она позднехонько, Катерина выдала ей: по щекам отхлестала, оттаскала за волосы, принялась подол задирать…

Хорошо, что тогда Иван вмешался в это дело, прекратил сражение и увел взбешенную Катерину к себе. А она там кинулась на постель, долго и навзрыд плакала, всю подушку слезами замочила и все твердила непонятное: «Не позволю… Не дам ей…» А чего уж тут не позволять? Подумаешь — в кино сходить.

— Пусть идет, — сказал Иван, взглянув при этом на Катерину по-мужски решительно и властно.

И на Митю Девяткова он тоже взглянул по-мужски: мол, если там будет что не по программе… Ясно? Усвоил, парень?

«Вполне усвоил, Иван Сергеевич, можете не беспокоиться… все как есть будет по программе», — ответили преданные Митины глаза.

Они ушли.

— Больно ты, Ваня, потачлив, — упрекнула Катерина. — А с ними строгость нужна.

Она села подле него, к радиоприемнику. Они часто сиживали так вечерами.

— Эти гаврики твои всех девок на селе всполошили… По начальству, видать, равняются.

Иван хмыкнул молодецки. А она ему руку на плечо положила.

Последние известия уже закончились. Иван пошел гонять по всем диапазонам. К этой поздней поре являлось все больше станций, они налезали одна на другую, отталкивали, будто локтями, друг дружку, наперебой тараторили на всяких непонятных языках, музыка теснила музыку, песня песню. А кое-где, в некоторых точках шкалы, вдруг встревало другое — не речь, не музыка, не писк морзянки, а натужное басовитое гуденье: это чтобы не слушали того, чего не следует, что для здоровья вредно… Иван никогда и не слушал.

— …Ему подали книгу пророка Исаии, и Он, раскрыв книгу, нашел место, где было написано: «Дух Господень на мне, ибо он помазал меня благовествовать нищим и послал меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение, слепым прозрение…»

Этот голос, неожиданно исторгнутый приемником, был старчески немощен и хрипл, гнусав.

Иван оглянулся в недоумении на Катерину. Что, мол, за дичь?.. Вроде бы слова какие-то поповские и сам голос поповский. Откуда же он взялся — в смятенном и бурном, рычащем эфире, — этот попик? И ведь по-русски говорит. Иван усомнился, чтобы на московскую радиостанцию пригласили бы вдруг попа и дали ему такое задание: толкните речь, батюшка…

— …И Он начал говорить им: ныне исполнилось писание сие, слышанное вами. И все засвидетельствовали Ему это, и дивились словам благодати, исходившим из уст Его…

Нет, конечно, это не Москва передает, догадался Иван. Откуда-то из очень далекого далека доносился голос. Будто бы с того света… Знать, прижился где-то в чужой стороне этот старенький беглый попик. В Ватикане, может? Или в этом, как его… где люди в картишки играют, а потом застреливаются. Далеко, словом, забрался. А все про свое талдычит… И хоть по-русски говорит, а выговор вроде и не совсем уже русский у этого попика — картавый…

— …И разнесся слух о Нем по всем окрестным местам…

Иван потянулся к регулятору, но Катерина остановила его руку.

— Пускай, — сказала она. — Ладно говорит. Слова красивые…

— Что ж тут красивого? — возмутился Иван. Передразнил попика: — «Во имя овса, и сена, и свиного уха…»

— Не мели, — строго глянула на него Катерина. Повторила: — Красиво. Вот и стариков наших в селе у некоторых святые книги есть — с такими словами. Они тыщу лет назад от руки написаны — эти книги…

Иван выключил приемник.

— Катя, — сказал он, — а ты, случаем, не богомольная?

— Нет, — покачала она головой.

— А зачем тогда… ну, эти… висят у тебя?

Он указал в угол — туда, где, сморщив лбы и широко раскрыв свои недреманые скорбные очи, ютились иконы.

— А знаешь, Ванечка, — оживилась вдруг и очень зарадовалась Катерина, — какой недавно случай был?.. Приезжал к нам сюда прошлым летом один человек. Из Ленинграда. Профессор будто, а не старый еще… Так он по всем избам ходил, смотрел иконы. И ко мне пришел. Как увидел вот эти, что в углу, так и затрясся, побледнел весь…

— Ну?

— «Подарите мне их, говорит, или продайте: я вам пятьсот рублей могу дать». А я его спрашиваю: «Зачем вам? Для музея, что ли?» — «Нет, отвечает, я не по этой части работаю, я старинные рукописи ищу. А иконы ваши я у себя дома повешу, в Ленинграде…» Тогда я ему говорю: «Коли вам, ученому человеку, не зазорно дома образа держать, так и мне простится. Пусть висят, где висели. А моей прабабке их ее прабабка оставила от своей прабабки…»

Иван помалкивал, слушая.

— Так поверишь ли, Ванечка, — продолжала Катерина, — он мне на это: «Хотите, говорит, я перед вами на колени стану — отдайте только». А сам чуть не плачет, профессор…

— Значит, не старый еще? — уточнил Иван.

— Нет. Видный такой, очки золотые…

— Ночевал он у тебя?

Иван Еремеев смотрел на нее испытующе, пристально.

Катерина, увлеченная рассказом своим и этим интересным случаем, рот раскрыла — ответить, да так и замерла с открытым ртом…

Потом побледнела как мел. Раскосые глаза ее сузились вовсе в щелки. И такая невыразимая злость была в этих щелках, что Иван отшатнулся.

Она встала, выбежала из горницы.

А он остался один. Нашарил в штанах курево.

Вместе со стулом передвинулся к окошку, отстранил занавеску, выглянул.

Черно и бело было за окном.

Сугубой чернотой нависло небо. Чернели треугольниками бревенчатые чердаки домов, что напротив. Чей-то черный пес, ночной скиталец, задрал ногу у покосившейся изгороди.

А снизу, круглясь и посверкивая, вздымались белые сугробы. Шапки снега венчали столбы. Белые, будто закаменевшие на морозе дымы поднимались из труб.

Мимо окна проплыли две головы, повязанные старушечьими платками, — так глубока была ложбина, протоптанная в снегу, что одни лишь головы торчали наружу, будто они двигались сами по себе, отдельно от туловища и ног. Головы обернулись мимоходом на чужой горящий свет, поплыли дальше, кивая, судача…

Плохо было на сердце у Ивана. Он ведь понимал, что ни с того ни с сего, с подвернувшейся глупой догадки, обидел Катерину. Сильно и нежданно обидел. В самый такой момент, когда ей было беззаботно и весело, случай рассказывала…

Ну, а ему не обидно?

Не обидно ли было Ивану вот уж ровно столько времени, сколько живет он в этом доме, под этой крышей, то и дело примечать ухмылки да поглядки, и за глаза и в глаза выслушивать разные намеки насчет Катерины. Ему исправно все, кому не лень, с очевидным удовольствием делали такие прозрачные намеки.

Все это было бы для него совершенно безразлично — начхать и плюнуть, — если бы тем и обошлось, что, приехав на некий срок по служебной надобности в эту деревню, в эту тьмутаракань, он попал на постой в хорошую и чистую избу, а в избе, к удаче его и выгоде, оказалась довольно еще молодая и красивая хозяйка, сговорчивая притом… Ну и ладно: поживем, поквартируем в свое удовольствие, с полным удобством — и будьте здоровы, наше вам с кисточкой, пишите письма, только адрес позабыл…

А вышло-то по-иному. Еще и не понять — как и что. Однако совсем другое.

И сладко ли ему, Ивану, что ни день выслушивать разные намеки…

А Катерина Абрамовна Малыгина сидела тем часом в соседней комнате, тоже у окошка, только с противной стороны.

Не плакала она, не рыдала. А просто сидела и думала. О своей жизни.

Вышла она замуж восемнадцати лет. Девятнадцати родила. Мужа забрали на войну в сорок третьем… Уже Альбина была. Похоронную ей принесли через полгода.

Совестно вспомнить, а не шибко она горевала. Совсем его не любила, когда выдавали ее, а потом, когда стали жить, и вовсе возненавидела. Бил он ее страшно, хотя и не за что было — она к нему честная пришла и потом не изменяла. Он бил ее только за одно, за самое главное, — потому что ясно видел: не любит. И еще сам про себя понимал, что не за что любить. С того и злобствовал.

Однако не только из-за этого не нашла тогда в себе слез Катерина и не стала убиваться, когда ей пришло извещение. Девчонка ее высасывала до последнего, а она сама едва на ногах держалась от проголоди. И кругом, в каждом доме, было горе — похоронная за похоронной. Уже ни одного целого и работоспособного мужика не осталось в колхозе. А колхозу давали военный план, и он его выполнял. Бабы, девки, совсем еще малая ребятня — все работали с утра до ночи, и не роптали, и знали, что надо.

Был в колхозе старенький трактор «ХТЗ» — развалюха, но ходил еще, заводился. И обойтись без него было невозможно: лошадей колхозных мобилизовали. А тракториста не было. Уже того самого мальчишечку, который последним из мужчин села сидел за рулем, — и его призвали. Ну что делать?.. Федосеиха, заправлявшая в ту пору колхозом, вызвала к себе Катерину Малыгину и сказала ей: «В район поедешь, на курсы… И чтоб через месяц ты вернулась обратно трактористкой. Ничего, научишься — молодая…» — «А с дочкой как же?» — изумилась Катерина. «Макарьевне оставишь, у нее третьего дня грудной мальчик помер… Да твою, поди, уже и отнимать пора».

Через месяц Катерина вернулась из района и села за трактор. Она довольно легко освоила это дело, хотя и ничем, кроме дойки, не занималась доселе. Ездила лихо, и в моторе могла копаться.

Но много ли наездишь, если горючего колхозу совсем не выделяли? Ну, керосин — тот еще был. А бензин для «пускача» где взять? Она к председательше: «Давай горючее, что мне — водой его запускать?» — «Чем хочешь, тем и запускай, — отвечала Федосеиха. — Нету бензина… Но чтоб завтра к утру машина была на ходу — под ячменя пахать».

Катерина кое-как, на самых последних каплях выкатила свой «ХТЗ» на Лыжский тракт.

Поставила у обочины, а сама — с жестяным мятым ведерком — на дорогу.

Через час показался вдали дребезжащий грузовик. Она подняла руку. Тот затормозил неохотно.

— Чего?.. — Одноглазый в рыжей щетине шоферюга приоткрыл дверцу. — Что надо?

Катерина молча показала на ведерко.

— А… не хочешь?

— Нацеди, — пропустив это мимо ушей, взмолилась она. — Пахать.

Но шоферюга уже смотрел не на ее ведерко. Он теперь на нее смотрел — своим цепким глазом.

А ей тогда сравнялось двадцать лет. И было на что глядеть.

— Пахать, значит? — хохотнул он, вылезая из машины.

Она протянула ведерко.

Но он схватил ее за руку. Огляделся — кювет рядом.

— Пусти, гад… — прошипела она.

Убила бы, а чем?.. Ведерко легкое. И все равно он был сильнее.

Однако расквитался по совести. Когда грузовик, взревев, ринулся дальше по тракту, у обочины стояло ведерко, полное вскрай бензином.

А Катерина ничком лежала под своим «ХТЗ», спрятавшись от всего мира, уткнув лицо в проросшую мелкую травку, царапая ногтями землю…

Но впоследствии она еще не раз голосовала встречным машинам. И среди этой мотавшейся взад-вперед шоферни уже были у нее знакомые. Появились даже приятели. Правда, эти были не рыжие и при обоих глазах.

«Ай да Катька, — ликовала Федосеиха. — Ты у меня мало что трактор, а еще и Главнефтеснаб!»

Но все остальное женское население Скудного Материка не разделяло восторгов председательши. И тогда же впервые услыхала Катерина сказанное ей в спину: «Продажная…»

После войны она вернулась на ферму.

И кому какое дело?

Она про свое сама знала. Кто ночевал, а кто не ночевал, а кто бы и не прочь — да не пустила. Мало ли что говорят? Она и про других про некоторых сказать могла бы.

Только до крайности горько было ей услышать это от Ивана. Она и так себя кляла за то, что не по-умному тогда поступила, в тот первый вечер, когда он заявился в дом. Ведь они, мужики, все на этот счет одинаковы: если с первого раза допустишь — тебя же этим попрекнут, и начнутся нехорошие догадки, и пойдет каждодневная руготня…

А ему бы не следовало. Он бы и сам должен кое-что понимать, если не глуп и не слеп.

Вон даже Алька, для которой любой мужчина, который входил к ним, может, и с делом и с добром, а она уж с порога ненавидела каждого лютой злобой, — и та в последнее время унялась, присмирела. И к нему подобрела, и к ней. Видно, учуяла своим еще несмышленым сердцем, что здесь не стыдное и не грех, а может быть — судьба…

Катерина услышала, как он, потоптавшись в сенях, подержавшись за ручку, все же набрался смелости — открыл, вошел.

Но она и обернуться побрезговала.

Тогда он, сглотнув судорожно, тронул ее за плечо, погладил.

— Дурак ты, Иван, — сказала Катерина. — Не зря люди заметили: Иван-дурак.

— Дурак-то в каждом сидит, — ответил он. — Да не в каждом — Иван…

Когда он увел ее к себе, точнее, к ним обоим и она уже легла, а он все еще сидел в ногах у нее, докуривая сигарету, Катерина заметила, что он снова пялится на стену. Дались же ему иконы эти!..

Но она не угадала.

— Катя… — нерешительно заговорил он. — Ты бы сняла… Неудобно так, а? Все смотрит, смотрит…

Он, оказывается, другое имел в виду. Свирепый усатый портрет, висевший против них.

— Нет, Ванечка, нельзя… Ведь он на войне убитый. Пускай — памятник ему.

Иван прошлепал босиком к стене, выключил свет. Ладно. Когда темно, так ни им его, ни ему их не видно.

— Двенадцать уже, — простонала Катерина. — А ее опять нету, Альбины…

Когда она заснула подле него, усталая ото всех дневных забот и от того, что меж ними было, тихая и мирная, он потом еще долго не спал.

Он в темноте присматривался к ней, спящей — и все думал: кто же она ему?

Вроде бы уже и жена. Но не жена. А та, которая на самом деле была ему женой прежде, тоже давно ему не жена. Хотя он все еще не мог согласиться в душе с этой вполне очевидной истиной — что не жена, и уже навек, и ничего больше не изменится, не поправится. А он все еще помнил ее и, наверное, еще любил.

Но и эту женщину, которая спала, положив на его плечо черноволосую и гладкую голову, — разве не любил он ее?..

Все это было непонятно, загадочно, двояко.

И он, когда ему, как сейчас вот, не спалось, он вспоминал старинную сказку. Никогда им прежде не слыханную. Которую однажды поведала ему Катерина. Рассказала на сон грядущий, будто маленькому.

Хотя она была не для маленьких, эта старая сказка.

Эта старая сказка

Жили-были муж с женой. И жили они, говорят, в этих самых местах, только тогда людей тут было поменьше — это уж потом столько развелось.

Мужика звали Ионой, а бабу Ульяной. Обое еще молодые были, а детей пока не имели, однако надеялись, что бог даст.

Ульяна хозяйство вела, а Иона промышлял охотой. Лесные угодья, которые он для себя облюбовал и где в изобилии водился всякий зверь, были отсюда далеко. Сто верст, а может, и двести.

Надолго, почти на всю зиму, уходил лесовать Иона. Запасался порохом, лил пули, катал дробь. А Ульяна сухари ему сушила, насыпала в котомку чаю да сахару, а мяса, дичины — этого, знала она, мужик себе в лесу всегда сам добудет.

Вот и на сей раз снарядился Иона в дорогу, перекинул ружье да котомку, встал на лыжи, сказал жене на прощанье доброе слово. А она ему поклонилась в пояс — ждать, мол, буду, счастливый путь.

Не за день, не за два, а все же добрался Иона до знакомого ему места, где стояла охотничья керка — бревенчатый домик с очагом да лавкой, ничья избушка, — кто ни войди, тот и хозяин. Да, кроме Ионы, мало кто сюда наведывался.

Охота вышла удачной, богатой. Серой белки он набил видимо-невидимо, и куниц-желтодушек настрелял изрядно, даже соболя ему попадались. Радовался Иона, зная, что продаст мех купцам — и все лето можно будет жить безбедно.

Вечерами разводил он огонь, жарил глухариное мясо, запивал крутым чаем и валился на лавку спать, укрывшись теплой кухлянкой. Ночью вокруг керки бродили, подвывая, оголодавшие волки. Жутко кричали совы. Но все это ему было нипочем.

Одно было плохо. Очень уж тосковал Иона по жене своей, по Ульяне. Ворочался он с боку на бок, маялся без сна. И однажды, помимо воли, даже тихо позвал: «Уля!..»

И тотчас скрипнула дверца керки, легкие женские ноги переступили порог, шагнули — и он слухом узнал эти шаги. А когда она скользнула к нему, под кухлянку, и он ее обнял, прижал к себе, то и все остальное узнал в темноте: и плечи ее, и щеки, и губы…

Он даже и подумать не успел, как же она, Ульяна, сумела добраться сюда, не ведая дороги, сквозь дремучий лес, через эти глубокие снега — и нашла его тут.

Он не стал обо всем этом думать. Он только ласкал ее, свою голубушку, ладу, любил ее.

А утром, когда еще не рассвело, он тихо, чтобы не разбудить Ульяну, взял ружье и лыжи, вышел из керки и снова отправился в лес — веселый такой и легкий.

И опять ему привалило охотничье счастье: встретил он и песца, и соболя, и куницу — и ни разу не промахнулся.

Вернулся Иона к вечеру. Еще издали крикнул, позвал: «Уляша!» Но она не ответила на зов, не вышла ему навстречу. Он отворил дверь, заглянул в керку, а там никого — пусто. Удивился Иона: куда же она подевалась? А потом испугался: может, вышла в лес — и заблудилась, или дикий зверь ее уволок, задрал, или ходила она к речке, а там — полыньи…

До самой темноты и уже в темноте метался Иона вокруг керки да окрест, приглядывался к каждому следу, все искал, искал — не нашел. Нет нигде Ульяны, будто и не было. Пропала…

Вернулся он в керку, сел и заплакал. Себя же стал винить: зачем ее звал? А когда пришла — зачем одну бросил среди глухой тайги? Вот теперь и остался он без жены, сирым, вдовым.

Погоревал Иона, еще день-другой, собрал пожитки свои и добычу, надел лыжи и пустился с печальным сердцем в обратный путь.

Добрел он до своей деревни, до своей избы. Смотрит — глазам не верит: над избой курится дымок. Значит, кто-то есть там.

Вошел Иона в избу и видит такое: стоит его жена Ульяна у печи, стряпает шанежки как ни в чем не бывало. Улыбается ему, рада, что вернулся.

Остолбенел мужик. Вот те и на… Да как же это? Поздоровался с ней. И спрашивает эдак осторожно:

«Как жила, Уляша?.. Никуда отсюда не отлучалась?»

«Никуда, — отвечает жена. — Куда же мне было отлучаться? Тебя ждали… А что?»

«Да так, ничего…»

Иона только в затылке почесал и не стал продолжать этот разговор. Он уже догадался, что вся эта история — чушь и нелепица, сон вроде. Просто поблазнилось ему. Нашел на него такой морок от лесного одиночества и скуки. Лешак начудил, пошутил с ним.

Он сел к столу и взялся за горячие шанежки, которые испекла Ульяна.

Миновало лето.

И снова собрался Иона в далекое и долгое лесованье. Опять снарядился как следует, встал на лыжи и отправился своим путем.

Вот и знакомая керка — стоит, как стояла, где была.

Перевел дух Иона, сбросил котомку с плеча, снял ружье.

Вдруг слышит — шаги…

Взглянул мужик — и обомлел.

Выходит из лесу женщина, направляется к нему. Она самая, жена его, Ульяна. С которой он позавчера простился, которую дома оставил.

Только на руках у нее — ребеночек. Меховым одеяльцем замотан.

«Здравствуй, Иона, — говорит она. — Долго мы тебя ждали».

У Ионы в глазах потемнело от испуга, колени затряслись, мороз по коже.

Как закричит он:

«Нет!.. Уходи, не знаю я тебя… Сгинь! Сгинь, нечистая сила…»

И крестным знамением ее перекрестил — верное дело.

Но женщина не пропала, все стоит перед ним. Улыбнулась лишь кротко. Протянула к нему то, что было завернуто одеяльцем:

«А ведь это, Ионушка, сынок твой… Сынок наш».

Совсем рассвирепел, обезумел мужик. Схватил ружье.

«Прочь, прочь!.. Не знаю я тебя, никогда не знал… Не Ульяна ты, никто ты… Уходи, говорю. Слышишь?..» И курок взвел.

А она посмотрела на него, грустно так, и две слезинки выкатились из ее глаз.

Повернулась и пошла в лес, откуда вышла. Понурясь, медленно ступая по снегу, прижимая одеяльце к груди…

Враки, конечно, все это. Бабьи сказки. Да только Катерина однажды показала Ивану избу на краю села, где будто бы жили прежде Иона с Ульяной.

Глава восьмая

Уже самый вид Евгении Карловны, когда она вошла в кабинет Хохлова, подсказал ему, что случилось необычайное. Он в достаточной мере знал лицо и повадки своей секретарши, которая вот уже двадцать лет сидела верным стражем под его дерматиновой дверью, чтобы определить это с первого взгляда. Невозмутимая и чопорная, она на сей раз была явно взволнована: щеки в румянце, брови беглы, пальцы, унизанные перстнями, сцеплены одухотворенно, будто она собралась петь.

— Платон Андреевич, к вам товарищ Одеянов… Из Москвы.

— Кто? — Хохлов наморщил лоб, припоминая. — Госконтроль?

— Нет. Кинорежиссер.

— А-а… Хроника?

— Нет-нет. Настоящий, — подчеркнула Евгения Карловна. Она торжествовала. Боже, сколько всякого сиволапого мужичья перевидела она у порога этой комнаты, покуда наконец дождалась.

— Одеянов Владимир Савельевич.

— Просите.

Выбравшись из-за стола, он пошел навстречу.

Евгения Карловна распахнула дверь и даже сделала старушечий книксен, пропуская в кабинет гостя.

Гость был великолепен. На нем были тяжелые собачьи унты, что носят обычно летчики полярной авиации, и щегольская куртка, тоже на меху, пронзенная молниями в самых неожиданных направлениях. Посмотришь — и тот час не остается сомнений, в какие именно края держит путь человек.

Они поздоровались. Платон Андреевич усадил гостя в кресло.

— Очень приятно. Какими судьбами?

— Позвольте для порядка предъявить… — Тот принялся расстегивать одну из молний.

— Что вы, что вы… — замахал руками Хохлов. — Предпочту на словах.

— Как прикажете. Дело в следующем. Я буду снимать фильм о геологах. Действие происходит на Севере, в здешних местах.

— Превосходно, — восхитился Платон Андреевич. — Давно пора.

— Есть сценарий… Вернее, это пока не сценарий, а так, совершенно сырой материал — повесть. Но довольно любопытная. Я захватил ее с собой, и если вы найдете время…

— Да, конечно.

— Вкратце сюжет такой…

И пока гость рассказывал, Платон Андреевич лихорадочно рылся в памяти. Одеянов, Одеянов… А тот, который в Госконтроле, вовсе не Одеянов, а Оладьин. Может быть, родственник?.. Что за чушь: с какой стати он должен быть родственником, если совсем другая фамилия… Но и эта фамилия ему все-таки знакома, даже зрительно: Одеянов. Вероятно, он смотрел какой-то его фильм. А какой? Неудобно, право…

— …И вот, когда все уже отчаялись, герой находит нефть. Но в этот момент…

Надо было еще до того, как он вошел, позвонить Наталье Алексеевне: уж она-то всех их знает наперечет, кто что снимал, кто на ком женат и прочее. Вот, поди, обрадуется, когда он сообщит ей, что приехал Одеянов, только что был у него. Если даже эта грымза, Евгения Карловна, вся затряслась и запунцовела, то та уж совсем ошалеет от радости. Придется устроить дома небольшой раут, междусобойчик. Это уж непременно.

— …И вот я решил побывать на месте. Для меня это крайне важно — увидеть. Ничего не могу начать, пока не увижу своими глазами. Пока, так сказать, не пощупаю… — Гость выразительно пощупал воздух мясистыми пальцами.

«Да, небось насчет этого ты мастак — щупать», — ни с того ни с сего подумал Хохлов, но тут же устыдился столь неуместного хода своих мыслей.

И понимающе закивал:

— Очень верное решение. Мы со своей стороны окажем вам всю возможную помощь. Дадим транспорт, выделим консультанта…

Платон Андреевич вдруг вспомнил, что фамилии консультантов обычно указываются в титрах фильмов, и добавил:

— Я сам поеду с вами. Мне все равно необходимо выехать в район по делам. Заодно и…

— Спасибо. Польщен и счастлив, — сказал Одеянов, приложив руку к груди.

Они улыбнулись друг другу. Между ними так легко сложилась эта взаимная приязнь, так с полуслова они поняли друг друга и так с первого взгляда друг друга оценили, что это предполагало известное родство душ. Люди быстро обнаруживают эту одинаковость неким особым чутьем. И тогда становятся либо сердечными друзьями, либо заклятыми врагами — как обернется.

Но еще за этим взаимным пониманием скрывалась взаимная зависть.

Один из них завидовал той прочности положения и бытия, которая является уделом мужей науки, солидных хозяйственников, специалистов. Их объективная цена непоколебима и независима от девальваций. Они выстаивают и выдюживают при любых ветрах и поветриях. Их власть, может быть, не ахти как упоительна, зато надежна и конкретна. И после них остаются непреходящие, вещественные ценности — всякие там открытия, и заводы, и железные дороги…

А другой, хотя и догадывался об иллюзорности мира, в котором обретался его собеседник, но все же не мог в глубине души не завидовать этой быстро и легко достижимой известности, яркой, хотя и бренной славе, той импозантности положения, которая сопутствует служению музам, — ведь говорят, что с ними иногда считаются больше, чем с министрами, и прощают им то, чего министрам никогда не прощают; и еще этот сладкий дух мирских соблазнов, овевающий их профессию…

— Владимир Савельевич, вы уж меня извините, — все-таки решился Хохлов. — Ведь знаете, будние заботы, периферия… Я, разумеется, видел ваши фильмы, но сейчас запамятовал — какие именно…

Одеянов потупил глаза, и было заметно, что этот прямой вопрос для него чем-то неприятен и даже мучителен.

Но он все это пересилил — и назвал.

Такой-то. Такой-то. И такой-то.

Платон Андреевич ощутил, как холодок благоговения пробежал у него по спине. И ему стало еще совестней, и он мысленно обругал себя старым склеротиком. Потому что названные фильмы он и в самом деле видел, и все это были знаменитые фильмы, которые дружно хвалили газеты, которым надавали призов на заграничных фестивалях. И к тому же он вспомнил, что один из этих фильмов был увенчан государственными лаврами в том же году, когда увенчали лаврами его самого… Стыдно, стыдно.

Хохлов проводил гостя до двери, бережно придерживая его локоть. Они договорились созвониться вечерком.

А покуда Платон Андреевич заспешил позвонить домой, чтобы там все успели соорудить как следует.

Наталья Алексеевна действительно очень обрадовалась и взволновалась, когда узнала, что приехал кинорежиссер. Она предвкушала стихию междусобойчика и себя в этой стихии.

Но когда Хохлов на всякий случай перечислил ей только что названные фильмы, Наталья Алексеевна вдруг недобро затаила дыхание в трубке, будто пропала, а потом заявила холодно и веско:

— Одеянов? Ничего подобного…

— Здрасьте! — в свою очередь рассердился Хохлов. — Он минуту назад…

— А я категорически утверждаю…

— Значит, ты знаешь лучше самого?.. Ха-ха-ха…

— Да, я это знаю совершенно точно. И меня удивляет…

Короче говоря, из этого телефонного диспута выяснилось, что фильм такой-то сделал вовсе не Одеянов, а режиссер такой-то; что же касается такого-то фильма, то его поставил такой-то, а не Одеянов; и у третьего фильма был режиссер с совсем другой фамилией, не Одеянов, и даже не Оладьин…

Прежде чем положить трубку, Хохлов нагрубил жене. Затем, нажав кнопку, вызвал Евгению Карловну и сделал ей замечание за неочиненные карандаши. А потом, отменив прием посетителей, остался сидеть в хмурой задумчивости.

Все-таки следовало посмотреть документы у этого товарища в собачьих унтах.

Но в тот же вечер все недоразумения разрешились наилучшим и приятным образом. И междусобойчик вышел на славу.

А наутро Хохлов и Одеянов уже летели в комфортабельном директорском вертолете на Югыд.

Машину побалтывало, и Платон Андреевич, как обычно, когда его начинало мутить в полете, вобрал голову в плечи, закрыл глаза, пытаясь притворной дремой обмануть время. Будучи человеком достаточно мужественным и принимая как должное технику современности, он все же, признаться, терпеть не мог воздушного сообщения и пользовался им лишь в силу неизбежности. Что-то противоестественное было, по его мнению, в этом средстве передвижения, противное людской породе и природе вообще. И, зная наизусть выкладки эйнштейновского парадокса времени, он со злорадством полного неуча отмечал, что время полета в воздухе явно замедляется по сравнению с ходом времени на земле даже при скорости, весьма далекой от скорости света.

Что же касается его спутника, Владимира Савельевича Одеянова, то этот, едва вертолет отделился от земли и закачался, как бадья на цепи, приник к круглому оконцу и отрывался от него лишь затем, чтобы отереть ладонью запотевающее стекло.

Внизу и окрест расстилалась волшебная картина.

Нынешняя весна явилась рано и, первым делом взломав ледяные покровы, дала свободу воде: великие реки разлились в моря, а малые речки на какой-то срок уподобились великим. Все было залито водой. Вода была полным хозяином пространства, а суша проступала наружу лишь робкими островками, и можно было догадаться, что каждый такой островок сейчас, в эту пору, напоминал Ноев ковчег, где сгрудились лесные обитатели — всякой твари по паре, — и там они, в тревоге и голоде, переживали этот всемирный потоп, терпеливо надеясь, что все встанет на свое место, вода вернется к воде, а суша соединится с сушей. И тогда настанет черед тревожиться обитателям другой, враждебной стихии: начнут метаться в отрезанных полоях заблудшие рыбины, на поверхности просыхающих луж покажутся рты, глотающие чуждый для них воздух, а на травах, поднявшихся из воды, будет сверкать и постепенно меркнуть опрометчиво выметанная икра…

Но сейчас еще повсюду властвовала вода, она отражала бездонное синее небо — и потому сама казалась бездонной.

В эту пору все зимние пути на Югыд были отрезаны и добраться туда можно было только вертолетом.

Одеянов расстегнул футляр своей драгоценной «Экзакты» и, поднеся камеру к окошку, нажал спуск. При этом он с досадой подумал о том, что плексигласовый иллюминатор все исказит до неузнаваемости, вдобавок эта дурацкая пленка, на которой все живые цвета становятся жухлыми, как отбросы на помойке.

А ведь его глаза сейчас увидали то, чего бы, наверное, никто другой не увидел и что вообще, пожалуй, невозможно было увидеть.

На тех клочках суши, которые оставались незалитыми, деревья и кусты еще ничем не выказывали прихода весны. Островерхие елки были по-прежнему черны и угрюмы, как иноки. А ивы и березы совершенно голы. Но все это уже подернулось прозрачной и нежной, едва различимой поволокой. Это лопались первые почки. Это цыплячьим пухом обметывало ветви лозняка. Это щетину зимовавшей хвои пронизывали свежие иглы.

И отсюда, сверху, был заметен зеленоватый дымок над оживающим лесом.

О, эта проклятая пленка!..

Володя Одеянов отнюдь не врал, не примазывался к чужому, когда он с достаточной скромностью перечислил снятые им фильмы. Он их действительно снимал.

Не ставил, а снимал, поскольку он был оператором. Он был и слыл одним из лучших в стране мастеров киносъемки. В профессиональных кругах высоко ценили его искусство. И в шумном успехе картин, которые он перечислил Платону Андреевичу, была его доля. И с премий, которыми эти картины были отмечены, он получил свою долю. Но доля эта была мала и горька. Операторская горькая доля. Ведь как известно даже людям неискушенным, главная фигура в кино — режиссер.

Пускай сценарий фильма сочинил маститый писатель, а эскизы рисовал вдохновенный художник, а музыку писал знаменитый композитор, и в этом фильме снимались очень известные артисты — все равно в конечном счете окажется, что такой-то фильм — это фильм такого-то режиссера. Его фильм.

Вообще личности кинорежиссера сопутствует культ. Культ личности. Дела и труды множества людей приписываются лично ему, все достижения ставятся в заслугу именно ему. Он вправе диктаторствовать и не считаться ни с кем — он всевластен. Он может кого-то приблизить, осыпать милостями, а кого-то другого, возненавидев люто, стереть в порошок, изничтожить, съесть и выплюнуть пуговицы. Он даже может позволить себе всякие индивидуальные проявления: капризничать, озоровать, устраивать запои, бить палкой статистов из массовки, когда они, по обыкновению, норовят заглянуть в аппарат…

Короче говоря, это самый доподлинный культ личности, притом единственный, не подвергшийся развенчанию в нынешние времена. А может быть, это и не нужно.

Стоит ли удивляться, что некоторые работники иных специальностей кинематографа, вкусив своей горькой доли, насмотревшись всего такого, оценив и сопоставив, вдруг подумали: а почему, собственно говоря, им самим не попробовать стать режиссерами?.. Ведь не боги горшки обжигают. К тому же многие из тех, которые уже давно ходят в режиссерах, — они ведь тоже не родились режиссерами. Они ведь тоже, прежде чем стать режиссерами, имели другие профессии и занимались черт знает чем: один рисовал плакаты, другой играл на рояле, третий представлял в театре, а четвертый, говорят, служил в органах. Вообще кинорежиссер — это не профессия, а судьба.

Решил попытать счастья и Володя Одеянов.

Ему как раз подвернулась эта повестушка. Пре геологов.

Володя добился постановки.

И надо воздать ему должное: прежде всего он решил предпринять это далекое путешествие. Побывать на месте. И даже вовсе не для того, чтобы выбрать натуру (это еще предстояло впоследствии), — но именно затем, чтобы приглядеться к людям, работающим здесь и живущим, «пощупать материал», как он выразился в разговоре с Платоном Андреевичем.

Это было благородное и правильное намерение.

Он снарядился в путь, купил толстый блокнот, сунул в чемодан повестушку, выпросил в костюмерной собачьи унты и летчицкую куртку на молниях, сел в поезд — и ту-ту.

А сейчас вертолет ощутимо пошел на снижение, за плексигласовым окном мелькнули пики буровых вышек, крыши домов, ослепительно сверкнули на солнце баки бензохранилища — и сидящий напротив Платон Андреевич Хохлов заворочался, отрешаясь от своей лукавой дремы.

Гостиницы в поселке Югыд покамест не было. Ведь это был совсем еще молодой поселок, только-только начавший отстраиваться близ нового нефтяного месторождения. Но поскольку именно здесь, на Югыде, наконец обнаружилась столь давно искомая большая нефть, и сюда зачастило начальство, и сюда потянулось множество разночинных гостей, о них соответствующим образом позаботились.

В одном из общежитий выгородили особую комнатку, покрасили стены в приятный колер, на окна и двери повесили дорогие портьеры, поставили пару кроватей да пару кресел, хороший радиоприемник и даже, неизвестно зачем, холодильник. Комнатка именовалась «люксом». При «люксе» стояла уборщица тетя Мотя, которой приказали содержать это хозяйство в отменном порядке, ежедневно менять полотенца и в любое время суток поить гостей казенным чаем. С сахаром. А как там все это проводилось по бухгалтерским ведомостям — не нам знать.

Платон Андреевич и Володя Одеянов, которых препроводили в «люкс», просидели там в креслах, попили чаю. Хохлов, живавший тут уже неоднократно и чувствовавший себя в «люксе» как дома, ласково расспросил тетю Мотю о здоровье, о житье-бытье.

Но так как шел всего лишь первый час, и рабочий день был в разгаре, и не стоило попусту терять время, они отправились в контору.

На улице была непролазная грязь. Скопившийся за зиму снег уже весь растаял, грунт развезло, да и место само, видно, было болотистым, топким. Посреди дороги застыл, скособочась, грузовик, затонувший в хляби. Кое-где на бродах через эти трясины были переброшены доски, но их тоже поглотила слякоть, и, прежде чем ступить, надо было нащупать осторожной ногой продолженье.

Одеянов и Хохлов мужественно преодолевали пространство.

— Вам бы чуточку раньше приехать. Или чуть позже, — вроде бы извиняясь, сказал Хохлов. — А то угодили в самый несезон.

— Да, но… — начал объяснять Володя и тут же, взмахнув руками, как подстреленная птица, едва не сверзился в лужу.

Он уже и сам догадывался о своей ошибке. И не только по части сезона.

Дело в том, что, невзирая на эту отчаянную грязь, улица поселка, по которой они пробирались, была довольно людной.

Ребятня с заплечными ранцами и с портфелями, притороченными к спине бечевой наподобие ранцев, по звонку разбегалась из школы. Он поразился тому, что в этой несусветной глуши, оказывается, водились дети и была школа.

У магазина с вывеской «Мебель» толклась очередь, и эта очередь состояла сплошь из женщин, и эти женщины были довольно элегантны: в разных там шляпках, габардинах, с накрашенными губами. Володя никак не мог предположить, что здесь кому-то может прийти охота модничать и обзаводиться мебелью.

Мимо них по грязище прошествовал седовласый и статный старик, ведший на поводке огромного, как лошадь, дога. Старик раскланялся с Платоном Андреевичем, а дог подозрительно обнюхал Володю Одеянова. Володя знал толк в собаках и был удивлен, встретив здесь, в этой кошмарной дыре, такого великолепного пса.

Но дело было даже не в этом. Дело было в том, что все, кто сейчас находился на улице — и эта шустрая ребятня, и эти накрашенные женщины в шляпках, и седовласые старики, и породистые доги, — все без исключения, завидев Володю Одеянова, столбенели на месте и распахивали рты.

Все они с нескрываемым интересом разглядывали лохматые унты Владимира Савельевича, его куртку, исполосованную молниями, и его пятнистый малахай с отвисшим козырьком. Все тутошние жители были явно потрясены его живописным видом.

И Володя сейчас, скрежеща зубами, проклинал себя, студийную костюмерную, проклинал все дурацкие фильмы, подсказавшие ему этот выразительный наряд. Ведь он рассчитывал прежде всего на то, что не будет выделяться среди обитателей этой дальней земли, куда он прибыл; ведь он хотел ничем не отличаться от них, остаться незаметным и неузнанным, чтобы познать жизнь изнутри. И вот какая незадача…

Можно лишь ждать, что назавтра, разузнав, кто да что, его пригласят в здешний клуб, или Дом культуры, или что тут у них есть, и заставят рассказывать о творческих планах и почему не покупают чаплинских картин, и точно ли Инна Макарова — дочка Тамары Макаровой.

В конторе их принял Александр Ибрагимович Гаджиев, недавно назначенный командовать Югыдским нефтяным районом.

Он был достаточно любезен, как и подобает новоиспеченному начальству, но все же в тоне его и во всем его обращении ощущался высокомерный ледок.

Володя Одеянов, конечно, не мог знать, что это никак не относится лично к нему, а остается лишь свидетельством старых неладов Гаджиева и Хохлова. И особенно последней стычки на прошлогоднем совещании.

И тем паче он не мог догадаться, как бесконечно, как мстительно и сладко в эту минуту торжество Александра Ибрагимовича, отметившего, что главный геолог управления привез этого столичного пижона именно к нему, именно сюда, на Югыд, а не в свой злосчастный удел, не на Лыжу, где, увы, покуда хвалиться нечем…

— Смотреть? Пожалуйста. У нас есть что посмотреть. Но в первую очередь я рекомендую вам посмотреть нашу новую хлебопекарню. Мы только что сдали в эксплуатацию хлебопекарню.

— Александр Ибрагимович… — вежливо перебил его Хохлов.

— Пять тонн хлеба в сутки. Все процессы полностью механизированы.

— Видите ли… — робко встрял Володя.

— Что?

— У товарища Одеянова другая цель, — объяснил Платон Андреевич. — Его интересует несколько иной материал.

— Какой же материал вас интересует? — сдержанно осведомился начальник района.

— Его интересует нефть. Разведка и добыча нефти.

— И прежде всего люди, — подчеркнул Володя Одеянов.

— Люди?.. А хлебопекарня для кого? Это не для людей? А вы знаете, что до пуска хлебопекарни нам приходилось доставлять сюда хлеб на вертолете? Вам известно, сколько стоит государству доставка тонны хлеба по воздуху?..

Судя по всему, механизированная хлебопекарня была в последнее время предметом особой страсти этого человека, не считая всех других забот, и его не могло не возмутить то безразличие, с которым отнеслись к этой новости визитеры. И тут, как обычно, найдя исходную точку, начал являть себя неукротимый темперамент. Гаджиев понемногу закипал.

— Нефть… К вашему сведению, пекарня работает на местной нефти!

Однако Платон Андреевич, которому давно и отлично были известны свойства гаджиевского темперамента, и который почувствовал, в каких примерно интонациях развернется дальнейшая беседа, и которого помимо всего прочего присутствие стороннего свидетеля, московского кинорежиссера, заставляло позаботиться о своем реноме и служебном престиже, уже изготовился к отпору.

— Александр Ибрагимович, — сказал он, и в голосе его сейчас была тихая твердость, укоризненная насмешка, заставлявшие — это было проверено опытом — умолкать и пасовать любого крикуна.

Хохлов отнюдь не сожалел о тех, еще недавних временах, когда отношения между начальником и подчиненным, между деятелями различных степеней и рангов были несколько определенней, когда язык приказа был более внятен и младшие по службе не смели вякать старшим, а старшие не больно-то церемонились с младшими… Нет. Даже в ту строгую пору Платон Андреевич умел проявить уважительность к суждению подчиненного, которое шло вразрез с его личным суждением.

Так ему, во всяком случае, казалось.

И ныне — в пору новых благодатных веяний — он с искренней радостью замечал, как выпрямляются характеры, свежеет мысль, как обретают цену достоинство и честь, как сшибка мнений помогает рождению истины.

Однако, будучи уже немолодым и достаточно умудренным человеком, он имел основания угадывать, что все это — хорошее и правильное — обнаружит вскоре и уже обнаруживает свою досадную изнанку: небрежение к авторитету, необязательность, служебную распущенность и самое что ни на есть обыкновенное хамство.

А уж этого он не терпел.

— Александр Ибрагимович, — спокойно сказал Хохлов. — Я надеюсь, что вы не откажете в любезности познакомить нашего гостя именно с теми объектами, которые нужны ему для предстоящей работы — для его фильма?

— Какими? — спросил Гаджиев, тотчас остыв.

— Бурение наклонной скважины. Желательно — самое начало проходки.

Гаджиев оглянулся на пергаментную схему, испещренную черными точками, которая висела на стене позади него.

Сто семнадцатая «Б». Хорошо работают, с опережением.

— Так. Затем — каротаж. Вскрытие продуктивного пласта.

Александр Ибрагимович провел пальцем сверху вниз, а затем слева направо по графику, придавленному к зеленому сукну его стола толстым стеклом.

— Завтра. В одиннадцать часов. Сорок седьмая скважина.

— Ожидается фонтан? — поинтересовался Хохлов.

— Будет фонтан!

Глаза Гаджиева снова сверкнули мстительным торжеством. Дескать, не знаю, что там окажется у вас, в Скудном Материке, но у меня, на сорок седьмой скважине Югыда, завтра будет фонтан. Поручусь головой.

— Очень хорошо. — Хохлов обратился к своему спутнику: — Кажется, все?..

Володя Одеянов заглянул в блокнот, который держал на коленях, перелистнул страницу.

— Вот еще… Гидро… гидроразрыв пласта, — с трудом выговорил он.

— Этого у нас нету, — отмахнулся Гаджиев.

Володя жалобно посмотрел на главного геолога.

— Видите ли, Александр Ибрагимович, — уже не столь уверенно продолжал Хохлов, — в фильме, который будет снимать товарищ Одеянов, есть один очень важный эпизод. На промысле… Но вы сами понимаете, что процесс добычи нефти… ну, не очень выигрышен для съемки. Он скрыт от глаз. Снаружи ничего не происходит.

— Да, — подхватил Володя, — а нужно, чтобы что-то происходило, чтобы можно было… — Он привычно пощупал воздух своими мясистыми пальцами.

— И вот я предложил Владимиру Савельевичу изобразить в этом эпизоде гидроразрыв пласта… Представляете? Устье скважины, мощные цементировочные агрегаты, колоссальный напор воды, вокруг все гудит! А?.. — Хохлов улыбнулся, вообразив это зрелище, и добавил: — К тому же гидроразрыв — это новый и весьма прогрессивный способ воздействия на пласт.

— Мы не занимаемся гидроразрывами, — решительно повторил Гаджиев.

— Я знаю. Но ведь… товарищу Одеянову нужно только посмотреть, как это происходит.

— То есть? — Хозяин кабинета весь напрягся.

— Я прошу вас помочь. Ведь кинокартину потом будут смотреть и нефтяники, в том числе на Югыде.

— Притом — в первую очередь, — заверил постановщик.

— Что же конкретно от меня требуется?

Гаджиев, это было совершенно очевидно, снова закипал.

— Нужно выбрать одну из действующих скважин, подогнать туда машины, оборудование. Выделить людей. И продемонстрировать саму обстановку гидроразрыва… В конце концов Владимира Савельевича интересует только внешняя сторона процесса.

— Ах, так!.. — вскочил Гаджиев. — Значит, я должен забрать агрегаты оттуда, где они нужны для дела, отвлечь от работы людей, выбросить коту под хвост государственные деньги — и все это ради… показухи! Устроить спектакль? Я вас правильно понял, Платон Андреевич?..

Гаджиев впервые за весь разговор обратился к Хохлову по имени-отчеству, и, как ни странно, в этом было что-то особо зловещее.

Это была уже прямая, ничем не скрываемая схватка. Без околичностей.

Володя Одеянов, замерев, следил за битвой титанов. В данный момент ему показалось, что рухнет в бою более симпатичный ему титан…

— Александр Ибрагимович, — опять неожиданно тихо и раздумчиво сказал Хохлов. — А… почему бы вам и на самом деле не применить гидроразрыв пласта на эксплуатируемых площадях? Ведь это дает серьезный эффект.

Гаджиев несколько секунд оторопело смотрел на главного геолога. Потом медленно опустился на стул.

— Надеюсь, вы в принципе не против технических новшеств? — спросил, улыбнувшись, Платон Андреевич.

Битва была окончена.

— Хорошо. Мы попробуем… Я прикажу подготовить, — сказал Гаджиев.

Уже попрощавшись и выждав, пока покинет кабинет Хохлов, он придержал за рукав Володю Одеянова.

— Я вас очень прошу… — Александр Ибрагимович искательно взглянул ему в глаза. — Если можно, отобразите в фильме нашу новую хлебопекарню. Уверяю вас, это замечательная пекарня. Все процессы механизированы.

— Не знаю. Вряд ли, — пожал плечами Владимир Савельевич. — Это не в сюжете.

— Не в сюжете? — грустно переспросил Гаджиев, отпуская его рукав.

— И лишний съемочный объект. А у нас, на студии, тоже есть плановики… — Володя подмигнул Гаджиеву.

Он чувствовал себя сейчас гораздо смелее, будучи причастен к победившей стороне.

Три дня Владимир Савельевич Одеянов и его маститый консультант мотались по Югыдскому нефтяному району.

Весенняя распутица оставляла лишь один способ передвижения: им дали гусеничный вездеход, нечто вроде танка без башни. Танком управлял отчаянный малый, который помимо своей прямой обязанности — возить, куда прикажут, — вероятно, еще задался целью продемонстрировать пассажирам великолепные ходовые качества своей машины. Он с разгона перепрыгивал рытвины, форсировал речки, всползал на крутизны, неожиданно тормозил и, по всем боевым правилам развернув грозный транспорт, в лоб штурмовал лесные чащобы…

Машина была превосходна.

Володя Одеянов потирал ушибленное темя. Платон Андреевич упирался руками в скамью, стараясь держаться на весу и создать спасительный зазор между этой скамьей и собственным задом. Душу вездеход из них вытряс уже на первых километрах, и теперь они оба проявляли заботу лишь о своей страждущей плоти. Но все было тщетно: их швыряло в разные стороны, кидало друг на друга, сталкивало на пол и подбрасывало к потолку.

Иногда Хохлов все же улучал момент, чтобы улыбнуться своему подопечному, взывая к его мужеству и как бы снова извиняясь за эти превратности межсезонья.

Однако они повидали все. Все, что было намечено.

И все виденное привело в полный восторг Володю Одеянова. Его толстый блокнот был исписан сплошь, в кармане куртки лежали отснятые кассеты.

И когда на исходе третьего дня они вернулись в поселок, скинули с себя забрызганное грязью верхнее, умылись и, как в нирвану, погрузились в мягкие кресла, а тетя Мотя поднесла им по стакану крепкого казенного чаю, Володя, отдышавшись, сказал:

— Здорово. Грандиозно!.. Теперь я совершенно иначе вижу свой фильм.

Хохлов кивнул: он в этом нисколько не сомневался.

— Все так ново и так… молодо, дерзко!

Володя на короткое время углубился в свои впечатления, потом заговорил снова:

— Платон Андреевич, я просто не могу поверить… неужели здесь раньше было это?

Хохлов вопросительно поднял брови, но затем догадался о сути вопроса.

— Видите ли, именно здесь, на Югыде, этого не было. Совершенно новый район… Однако, если иметь в виду всю территорию… поблизости… Да. Было.

— Не верится, — повторил Володя. — Все так ново. Столько молодежи.

— Теперь у нас в основном молодые кадры, — подтвердил Платон Андреевич. — Между прочим, как это ни парадоксально, к нам сейчас довольно трудно поступить на работу. Слишком много желающих. Берем только специалистов.

— А как это объяснить?

— Что именно?

— Почему сюда с такой охотой едут люди? Ведь ни для кого не секрет, что совсем недавно этот край…

Хохлов медленно допил остывший чай, побренчал ложкой в стакане.

— Могу вам чистосердечно признаться: еще несколько лет назад я предполагал, что нам придется сворачивать это хозяйство — некому будет работать… И вот мы не только не сворачиваемся, а, наоборот, расширяемся!

— Но почему именно сюда повалил народ? — все не унимался, настаивал Володя.

— Потому что здесь людям предоставляются известные материальные преимущества. Северный коэффициент, ежегодная надбавка к зарплате. А у геологов еще и полевые. Скажу вам прямо: живут здесь довольно богато. Причем это касается всех категорий…

Платон Андреевич встал из кресла, приоткрыл дверь, кликнул:

— Матрена Степановна!

Тетя Мотя, всегда пребывавшая в полной мобилизационной готовности, вплыла в «люкс».

— Матрена Степановна, — обратился к ней главный геолог. — Извините за нескромный вопрос: сколько вы получаете в месяц?

— Восемьсот тридцать. Если без вычетов…

— Вы одна живете?

— Теперь одна. Сын женился — ушел к ней…

Тетя Мотя поджала губы, что позволяло догадываться, сколь беспредельно обожает она свою невестку.

— Сын вам помогает?

— Раньше давал, а теперь… — Тети Мотины губы сжались еще туже.

— Спасибо, Матрена Степановна, — поспешил закончить беседу Хохлов. — Все ясно.

— А чаю больше не желаете? У меня свежий…

— Нет-нет, благодарим.

И когда тетя Мотя скрылась за дверью, Платон Андреевич торжествующе подытожил:

— Вот видите, простая уборщица — восемьсот тридцать рублей. А?

Володя Одеянов все это внимательно выслушал и хохловскую импровизацию с тетей Мотей оценил по достоинству, но на лице его была отчетлива мина разочарования.

— Значит, все чудеса объясняются элементарно: длинным рублем?

— А вы не забывайте, голубчик, что материя первична, — съязвил Хохлов.

— Да, но мне предстоит делать фильм… А это скучно.

— Стало быть, вам нужны духовные проявления? Пожалуйста. — Платон Андреевич со вкусом потер руки, уже наперед зная неотразимость своих доводов. — Так вот. У нас люди ценят свой заработок и потому дорожат своим местом, а посему работают прилежно, с полной отдачей, — вы в этом сами имели возможность убедиться. Не так ли?

— Так.

— Далее. У нас не воруют. Вы понимаете, о чем я говорю? Речь идет не о лазании по чужим карманам — о другом. Вот это самое: съездить налево, продать из-под полы, хапнуть… Этого здесь нет и в помине. Даже чаевых не берут. Оставите в столовке гривенник — догонят на улице, вернут… Тем-но-та!

Хохлов вдруг откинулся к спинке кресла, захохотал.

— И знаете, Владимир Савельевич, в здешних магазинах вы вряд ли встретите подонков, которые соображают на троих… Кстати, это у нас называется «по-московски». Прошу прощения.

Одеянов улыбнулся. Однако было незаметно, что он всерьез поколеблен.

— Все это прекрасно. И важно, — сказал он. — Но ведь я о другом, Платон Андреевич. Вы — геолог. Кому, как не вам, понять, что я ищу? Мне нужна романтика… И в моем представлении именно профессия геолога наиболее этому близка.

— Романтика?

— Да. Сейчас об этом много говорят, пишут. Появились новые песни. Может быть, вы слышали? «Глобус крутится, вертится…», — напел Володя.

Платон Андреевич с нескрываемым огорчением взъерошил свою седую шевелюру.

— Видите ли, — сказал он, — может быть, вся беда в том, что я уже стар.

Владимир Савельевич деликатно промолчал.

— К тому же я не геолог, а главный геолог.

Было похоже, что он хитрит. И опять что-то затевает.

— Но здесь, в общежитии, рядом, — сказал Хохлов, — живут молодые ребята. Геологи, недавно окончили институт. Они наверняка и песни эти знают, и разбираются в романтике… Давайте зайдем.

— Удобно ли?

— Вполне. Я знаком с ними.

Бесконечно длинный коридор общежития в этот вечерний час напоминал улицу. Тянулись цепочкой, убегая вдаль, матовые фонари. Пешеходы, придерживаясь правой стороны, деловито и стремительно, кто с портфелем, кто с авоськой, неслись навстречу друг другу, здороваясь на ходу. Очень важный карапуз, беспрерывно трезвоня, ехал на трехколесном велосипеде. Собравшись кучками, покуривал праздный люд. Кто-то кого-то поджидал, прислонясь к стенке, — вероятно, было назначено. Из-за дверей слышалась разноголосая музыка.

И за дверью, подле которой они остановились, тоже была музыка. Наметанным слухом Володя Одеянов определил яростные стенанья Элвиса Пресли.

Он вообразил все, что сейчас предстанет за этой дверью: пир горой, дым коромыслом, распатланные пары, самозабвенно кидающие рок. Он опасливо взглянул на Хохлова: может, все-таки не стоит?..

Но тот улыбнулся ободряюще.

— Платон Андреевич, я только прошу вас… — успел напомнить Володя. — Не говорите, что я… из кино.

Он все еще стремился соблюсти свое инкогнито. Чтобы познать жизнь изнутри.

— Что-нибудь попроще… ну, журналист.

— Идет, — заверил Хохлов.

И постучал в дверь.

Картина, представшая им, была неожиданно идиллична.

Три совладельца комнаты мирно коротали свой досуг.

Один сидел за столом, выгребая из банки столовой ложкой рыжую кабачковую икру.

Другой, склонясь над тумбочкой, писал — вероятно, письмо, поскольку рядом был конверт.

А третий возлежал на койке, лицо его было заслонено книгой, от которой он не пожелал оторваться даже на стук, а ноги его при этом были задраны на спинку кровати, ноги были в носках, на каждой пятке было по дыре, и они, эти дыры, как автомобильные фары, были нацелены прямо на дверь.

Обстановка комнаты отличалась спартанской строгостью. Три одинаковые железные койки, три тумбочки, занавеска на окне с четким инвентарным клеймом. Двухсотсвечовая лампа под потолком увенчана все же, ради уюта, наполеоновской шляпой, искусно свернутой из газеты.

Портативный магнитофон на подоконнике лениво мотал ленту с одной катушки на другую. Истошно вопил допризывник Элвис Пресли. Это, по-видимому, нисколько не мешало занятиям хозяев и соответствовало их общим вкусам.

Но что безусловно выдавало индивидуальные склонности каждого из трех совладельцев комнаты и что, как только Володя Одеянов переступил порог, сразу же согрело его профессиональное нутро и он почувствовал себя почти как дома или же почти как дома у своих московских холостых приятелей, — это были пришпиленные к трем разным стенам глянцевитые фотографии, вырезанные с обложек польского «Экрана».

Волоокая Сильвана Пампанини гражданственно требовала мужа. Губастая девочка Брижитт Бардо исподлобья сердилась на весь мир. Белокурая Мерилин Монро простодушно дарила всему миру свои перси.

— Привет, старики! — поздоровался с хозяевами Хохлов.

— Платон Андреевич? — Тот, который питался кабачковой икрой, поспешно сунул под стол пустую банку.

— Здравствуйте… — Писавший письмо застенчиво прикрыл его конвертом.

А тот, с пятками, который возлежал, перенес ноги со спинки кровати на пол и отшвырнул книгу.

Впрочем, никто из троих не проявил особого ужаса и трепета, обнаружив, что в их жилище появился главный геолог управления. И с ним еще какой-то чувак.

Хозяева и гости обменялись рукопожатиями.

— Прошу любить и жаловать: Владимир Савельевич Одеянов, — представил своего спутника Хохлов. — Из Москвы…

Володя метнул напоминающий взгляд.

— Да… Журналист. В журнале работает… в тонком, — почему-то решил уточнить Платон Андреевич. Для вящей достоверности.

А-а…

— Понятно.

— Очень рады.

Совладельцы назвали свои имена, которые Володя сразу же позабыл. У него был такой дефект памяти.

Все сели за стол.

Но прежде тот, что был с драными пятками, подошел к магнитофону и сильным тычком по клавише заткнул глотку Элвису Пресли.

— Как дела, как жизнь? — осведомился главный геолог.

— Ничего. На Вукве оконтуриваем площадь, — сообщил любитель кабачковой икры. — Похоже, что там будет…

— Да, я уже знаю, — кивнул Платон Андреевич. — Мне докладывали. Как говорится, дай бог!..

И, убоявшись, что сугубо профессиональный разговор покажется тягостным его спутнику, перешел к делу:

— Вот что, ребята. Товарища Одеянова интересуют вопросы, касающиеся… ну, так сказать… Владимир Савельевич, может быть, вы сами зададите свои вопросы?

— Конечно, — согласился Володя и жестом тертого, бывалого журналиста распахнул свой толстый блокнот. — Скажите, пожалуйста, какой вы окончили институт?

— Московский нефтяной…

— …имени Губкина.

— Земляки, значит, — тепло констатировал Владимир Савельевич. — А каким образом после института вы попали сюда?

— Обыкновенно. По распределению, — ответил тот, что писал письма.

Они даже переглянулись между собой, три совладельца, удивившись наивности вопроса. Кто же не знает, как это происходит? Защищаешь диплом, сдаешь госэкзамены, тебя вызывают на комиссию, дают направление в зубы — и до свиданьица, езжай, куда написано…

— Значит, у вас не было личного стремления работать именно на Крайнем Севере?

— То есть… мы заранее могли предполагать, что поедем на Север, — объяснил любитель икры. — Ведь варианты были известны заранее: Тюмень, Красноярск, Коми… Дело в том, что геологическая разведка сейчас в основном ведется в отдаленных районах.

— Полнейший мрак! — Тот, у которого были незаштопанные носки, изобразил на своем лице крайнее возмущение. — Ведь есть же такие страны, где нефть залегает непосредственно в культурных центрах… Скажем, в Вене ее нашли в самом центре города. Представляете, какое удобство: качают нефтишку, а рядом — памятник Штраусу, бар со стриптизом. А у нас… — Он безнадежно махнул рукой. — Откроют месторождение, а по нему шныряют медведи… Безобразие! Куда только смотрит Госплан? И министр культуры?

Платон Андреевич обеспокоенно заерзал на стуле. Он уже понял, что, несмотря на его присутствие, эти обормоты сейчас всласть наиздеваются над приезжим… гм… корреспондентом.

— Кончайте свист, — распорядился главный геолог. — Человек вас спрашивает: были у вас какие-нибудь высокие порывы, когда вы сюда ехали? Знакомо ли вам чувство романтики? А вы тут бодягу разводите… Нехорошо, коллеги.

Коллеги помолчали. Вероятно, их терзало раскаяние.

Потом тот, который обожал икру, сказал уже вполне серьезно:

— Видите ли, здесь следует учитывать не конечный, а исходный фактор. Есть такое понятие — призвание. Хотя слово это звучит и слишком громко, но… смысл определяет точно. Так вот, если человек решает стать геологом, выбирает себе эту профессию, значит, именно тогда, в самом начале, он почувствовал в себе склонность к романтике. А вся его дальнейшая жизнь уже будет…

— …расплатой за глупость, — подхватил, не желая уняться, геолог в рваных носках.

— …будет работой. Работой в этой добровольно им избранной отрасли. Как бы ни было трудно — работа!

— Молодец! — восхитился Платон Андреевич и похлопал парня по плечу. — Я забираю вас, Слава, к себе в управление. Референтом. Вы будете писать мне речи.

— Я обдумаю это предложение, — пообещал Слава.

— А теперь, старики, вы должны спеть для нашего гостя, дорогого Владимира Савельевича, одну песню… — Хохлов максимально злоупотреблял своим авторитетом и служебным положением. — Как это? «Крутится, вертится…»

Но коллективное пение (или вполне назревшее коллективное избиение гостей потревоженными хозяевами) не состоялось.

Потому что в дверь опять постучали.

И спросили оттуда, из-за двери:

— Мальчики, к вам можно?

Это позволяло предположить, что стучат девочки.

Так оно и оказалось.

Их было две.

— Зашли, делать нечего… — сказала одна.

— Магнитофон послушать, — сказала другая.

Ну, что касается первой, то не было особой нужды к ней приглядываться, Володя и не стал. Не тот типаж. Не тот товар. Самая обыкновенная некрасивая девица. Длинноносая, бледногубая, плоская. В нелепой старушечьей кофте. Таких часто выбирают в профком — собирать взносы. И социально-психологический анализ, которым сейчас занимался Владимир Савельевич, в данном случае не представлял никаких затруднений: в геологи подалась затем, чтобы своим подвижничеством всю жизнь бросать укор и вызов несправедливой судьбе; а сюда приехала все же с тайной надеждой — как-то устроиться, выскочить замуж на безрыбье.

Это понятно.

Но другая…

Володя сразу оцепил ее по достоинству. Красавица. Но не того занудного стандарта, которым столько лет подряд услаждал зрительные залы всесильный кинематограф, а теперь сам убегал от него в отвращении и панике. Нет, тут было что-то иное, свое… Что именно? Он пока не мог определить этого, безошибочно указать детали, создающие неповторимость, хотя он и слыл знатоком и мастером экранного портрета. Глаза? Пожалуй, глаза. Что-то в них есть… Надо бы приглядеться поподробней.

Пока же он с полной ясностью узрел, что на ней — черный спортивный свитер толстой вязки, сидящий весьма рельефно.

И еще успел подумать: ну ей-то, ей зачем было забираться в эту глухомань, в это паршивое общежитие?

Платон Андреевич первым пошел навстречу.

— Добрый вечер, милые коллеги! — Вероятно, он и с ними был знаком. Всё его геологические кадры. — Позвольте вам представить…

И тут, совершенно неожиданно для самого себя, Владимир Савельевич сорвался с места, ринулся к двери, и, улыбаясь, протянул ладонь:

— Одеянов. Кинорежиссер.

Сначала той, что была в свитере, а после той, которая собирала профвзносы.

Хохлов изумленно воздел свои кустистые брови: то есть как же… А уговор? Вот ведь как обмишулился невзначай его подопечный.

Впрочем, парни за столом не так уж сильно отреагировали на это внезапное разоблачение. Только переглянулись снова.

Тот, который ходил в драных носках, нисколько этим не смущаясь, направился к магнитофону, нажал клавишу, включил обратную перемотку.

Моталось долго. Потом снова щелкнуло.

Протяжный и глубокий, меланхоличный, выделенный в пространстве стереофонической записью голос скрипки наполнил комнату.

Эту комнату, где стояли три железные койки, три одинаковые тумбочки, а за столом под газетным абажуром теперь сидели семеро.

Смычок был почти невесом, но страстен.

— Менухин? — спросил вполголоса Платон Андреевич. Когда-то, в Америке, ему довелось слышать Менухина.

— Нет, — покачала головой некрасивая девушка. — Климов.

А Володя Одеянов между тем прикидывал. Значит, так: этот, который пишет письма, — он не в счет. Остаются две и двое. И вероятней всего они сочетаются следующим образом: красавица в черном свитере и тот, которого Хохлов назвал Славой, говорун, будущий референт главного геолога. Что ж, это компонуется, хотя она могла бы найти и не такого сопляка.

А которая в старушечьей кофте — эта, стало быть, мечтает соблазнить своим длинным носом распорядителя магнитофона, ирониста, захолустного битника. Или уже соблазнила. Могла бы в таком случае хоть носки ему заштопать…

Лепта докрутилась, и конец ее наподобие стружки закудрявился над бобиной.

Володя, воспользовавшись паузой, обратился к сидящей напротив него девушке в черном свитере:

— Вы знаете, я буду делать фильм о геологах. И снимать натуру хочу здесь, у вас… Ведь, согласитесь, это профанация, когда тайгу снимают в Звенигороде, а Баренцево море — в Ялте…

— У нас это именуется «туфтой», — рассмеялся Платон Андреевич, хотя вопрос был адресовал отнюдь не ему.

Но и та, которой адресовался вопрос, была, очевидно, вполне согласна с мнением Владимира Савельевича, поскольку возражать не стала, а только смотрела на него, ожидая продолжения этих интересных мыслей.

— Я могу вам сделать эпизодик в фильме, — сказал Володя Одеянов. — У вас есть данные.

Битник, перематывавший новую катушку, нажал «стоп».

А референт зачем-то положил свою руку поверх руки некрасивой девушки.

— Небольшой эпизодик. Со словами, — посулил Володя.

Она смотрела на него близко и прямо. И сейчас он окончательно удостоверился: да, именно глаза… В них было это главное: величавое, полное, твердое спокойствие.

— Спасибо, — сказала она. — Мне уже предлагали.

— Правда? — удивился Володя. — Где, в Москве?

— Да. Одни человек предлагал мне сделать… эпизодик.

— Ну и что же?

Она не сводила с него своих немигающих, спокойных глаз.

— Ничего из этого не вышло. У меня нет данных.

Распорядитель магнитофона включил бравурный марш.

А сам прислонился к стене и гордо скрестил руки. Ему недоставало наполеоновской шляпы, хотя бы той, что висела над лампой.

Владимир Савельевич предположил, что он ошибся в своих сочетаниях из четырех по два.

— Послушайте, — заговорила некрасивая девушка, обращаясь к нему, — почему вы делаете так много плохих фильмов?

— Это надо спросить у тех, кто их делает, — отпарировал Володя.

— Простите… — Она улыбнулась, признавая, что допустила неловкость; и эта смущенная улыбка вдруг неизъяснимо скрасила длинноносое бледное лицо.

Любитель кабачковой икры, будущий референт Хохлова, смотрел на нее благоговейно.

— Но вы все-таки ближе ко всему этому, вы лучше знаете… — продолжала девушка. — Понимаете, мы здесь, на периферии, смотрим все подряд — и даже по нескольку раз. Ведь больше деваться некуда: только клуб, только кино… И вот — ерунда за ерундой, вранье, халтура. И так редко что-то настоящее…

Владимир Савельевич с откровенной мольбой взглянул на Хохлова.

Он уж конечно раскаивался, что нарушил свое инкогнито. Не хватало еще этих разговоров, от которых тошнит и дома. Случилось именно то, чего он так боялся, — вот сейчас начнется зрительская конференция. Рассказывай им о творческих планах. О Чарли Чаплине. Про Тамару Макарову, про Инну Макарову…

А он ведь сюда не для этого приехал. Он приехал за делом.

Платон Андреевич, уловив этот взгляд, догадавшись о его терзаниях, поднялся с места.

— Ну, дорогие коллеги, — сказал он, — большое вам спасибо. Была очень интересная беседа. Пожелаем нашему гостю…

Володя благодарно приложил руку к сердцу.

— Вас тут какой-то мальчонка дожидается, — сообщила тетя Мотя, когда они, направляясь в свой «люкс», проходили мимо ее дежурного закутка. — Давно… Говорит, вас ему нужно, Платон Андреевич.

— Мальчонка? Давай его сюда.

Из закутка вышел долговязый паренек в синей тужурке, какие обычно донашивают после техникума, никак не могут расстаться. Вид у паренька был довольно робкий.

— Здравствуйте, — сказал он Володе Одеянову. — Товарищ Хохлов, у меня…

— Я — Хохлов, — восстановил истину главный геолог.

Паренек окончательно скис, понурился и замолк.

— Прошу. — Хохлов распахнул перед ним дверь «люкса». — Выкладывайте, что там у вас.

Покосившись на богатые портьеры, посетитель начал сызнова:

— Товарищ Хохлов, у меня к вам просьба… Переведите меня отсюда на другой участок. В Скудный Материк. Здешний начальник не разрешает…

— В Скудный Материк? — не скрыл удивления главный геолог. — А чем вам здесь не нравится?

— Нравится… Только мне туда нужно. У меня там отец работает на скважине. В Скудном Материке.

— Отец? А как ваша фамилия?

— Еремеев Валерий Иванович. Я помбурильщика тут.

— Вот как! Еремеев…

Платон Андреевич окинул парня взглядом, соизмеряя роста.

— Ну-ка сядьте.

Тот, оглянувшись на сановитое кресло, сглотнул слюну, но сел. Уселся и Хохлов, напротив.

— Вы откуда приехали?

— Из Грозного. Сюда попросился после техникума… Я отца своего ищу. Мне с ним познакомиться надо.

— Что?

— Познакомиться… Не знаю я его. Всего раз в жизни видел.

— Так… — Хохлов наклонил голову, запустил в шевелюру пальцы. — Ясно.

Владимир Савельевич Одеянов, примостясь на краю белоснежной постели, стягивал собачьи унты.

— Вот что, Валерий… — Платон Андреевич внимательно посмотрел на паренька. — Вот что я твердо могу тебе обещать. Если скважина в Скудном Материке даст нефть и мы начнем разбуривать эту площадь, ты поедешь туда. И будешь работать вместе с отцом. Познакомишься… А я с ним давно знаком. Он отличный бурмастер, отец твой!

Губы паренька чуть дрогнули.

— Но сейчас это невозможно, — продолжал главный геолог. — Бригада в Скудном Материке полностью укомплектована. И спорить с товарищем Гаджиевым у меня нет оснований. Тебе придется подождать — несколько месяцев. Идет?

Помбурильщика Еремеев кивнул.

— А пока ты должен ему послать письмо. Адрес знаешь?

— Знаю. Усть-Лыжский район.

— Верно. Завтра же сядь и напиши…

Проводив паренька до двери, Хохлов скрылся в ванной комнате. Там он долго бренчал мыльницей, крутил краны и при этом, было слышно, напевал. Все одно и то же: «Крутится, вертится… крутится, вертится…»

Володя, уже засыпая, подосадовал: ведь это совсем не та песня, о которой он говорил ему нынче. Та была новая. «Глобус крутится, вертится…» А эта старая: «Крутится, вертится шар голубой…» Еще из «Максима».

Вот же деятель, все перепутал.

Глава девятая

— Они обещали прийти. Я ждала все дни. Но не пришли.

— Сколько дней вы ждали?

— Три дня. Никуда не отлучалась, всё там сидела. Дочка мне носила поесть.

— А потом?

— Потом пришли немцы. А наши так и не пришли.

— Очень странно, — сказал Василий Михайлович Шишкин. — Довольно странно вы все это излагаете.

— Как было, — ответила она.

Стояла она позади стула, держась за спинку. Сухонькая, еще не старая, но уже шагнувшая за ту черту, которая отделяет скоротечный женский век от долгого старушечьего века. Во всяком случае, сама себя осознавшая за этой чертой — платье темное, чулки в резиночку, мужские башмаки.

Не было заметно, чтобы она очень волновалась. В глазах читалось не волнение, а совсем иное: кротость и, более того, покорность. Наверное, так уж ее мочалила жизнь, что она привыкла не волноваться, а просто ждать решения, судьбы.

Хотя, с другой стороны, если бы это было так, то она вряд ли подала бы заявление, — а она подала…

Терентьев очнулся от этих своих мыслей, потому что все давно молчали, поглядывая на него: ведь он вел заседание бюро райкома.

— Да, он. Именно он. А не кто-нибудь другой. Покуда он — Терентьев.

— Петр Игнатьевич, — обратился он к Баюнину, — проинформируйте нас, пожалуйста, о результатах проверки.

Баюнин, уполномоченный Комитета госбезопасности по Усть-Лыжскому району, член бюро, раскрыл папку.

Вообще-то ничего нового по этому поводу он сказать не мог. Данные спецпроверки совпадали с тем, что уже сообщил секретарь парторганизации, и с тем, что рассказала сама заявительница.

Осенью тысяча девятьсот сорок первого года при эвакуации небольшого городка Калининской области подпольный штаб, готовясь к уходу в леса, поручил члену партии наборщице Косихиной подготовить типографское имущество к вывозу и неотлучно быть при нем: имелось в виду наладить печатание листовок в партизанском отряде. Да, должны были прийти. Да, не пришли. Все это подтверждается. Почему — теперь выяснить сложно: все члены штаба вскоре были схвачены карателями и казнены. После освобождения городка Косихину судили, приговорили к ссылке. Ныне это решение пересмотрено и отменено компетентными органами. Косихина просит о восстановлении ее в партии. Всё.

— Ясно, — кивнул Терентьев. И обратился к секретарю партийной организации: — А как сейчас работает товарищ Косихина?

— Хорошо. Лучшая работница типографии. Имеет благодарности.

— Еще вопросы есть? — Терентьев обвел глазами членов бюро, сидящих за длинным столом, впритык к его столу.

— Есть еще вопросы, — веско сказал Василий Михайлович Шишкин. — Скажите, Косихина, а что же вы делали после того, как пришли немцы?

— Оставалась там, в типографии.

— То есть работали?

— Я назвалась уборщицей. Объяснила, будто неграмотная… Они других наборщиков где-то нашли.

— И выпускали фашистскую газету?

— Да. Четыре номера успели выпустить.

— И вы в этом принимали участие?

Шишкин коротко взглянул на Егора Алексеевича. Не то чтобы торжество было в этом взгляде, а скорей укор: можно ли столь поспешно выносить решение по такому щекотливому вопросу? Вот видите — сотрудничала с врагом…

— Я уже сказала, что работала уборщицей, — тихо и устало повторила женщина. — Полы подметала.

— Ну, это теперь трудно выяснить, чем вы там занимались… Почему не отказались от работы?

— Мне нельзя было отлучаться. Я все ждала, что придут наши — за типографией. Уже при немцах ждала, ночевала там…

— А почему вы сами не попытались вынести типографию к партизанам?

Слабая улыбка тронула ее губы.

— Вы знаете, сколько весит наборная касса?.. — спросила она.

— Знаю не меньше вашего, — резко оборвал ее второй секретарь. — Я сам работал в печати.

— Как же, Василий Михайлович… — отозвалась Косихина. — Ведь вместе работали.

В тоне ее не было ничего, кроме уважительности.

Но это напоминание почему-то взорвало Шишкина. Лицо его побагровело.

— И вы здесь вопросов не задавайте — здесь вам задают вопросы. Не забывайте, где находитесь!

Терентьев постучал карандашом по столу. Не то чтобы призывая к сдержанности второго секретаря райкома, а просто давая понять, что он сам намерен высказаться.

— Товарищи… Мы ведь сейчас не рассматриваем персональное дело Косихиной, не собираемся ее наказывать. Тем более что она уже была в свое время наказана, и — как тут дал справку товарищ Баюнин — наказана несправедливо… Мы обсуждаем вопрос о восстановлении товарища Косихиной в партии. По ее собственному заявлению. Это несколько меняет суть дела. Первичная партийная организация поддержала заявление Косихиной…

— А я возражаю. И буду голосовать против, — сказал Шишкин. — Одно дело — юридическая реабилитация граждан, этим занимаются соответствующие инстанции. И совсем другое дело — вопрос о партийности. Тут нельзя решать механически… Я ставлю вопрос прямо: выполнила ли Косихина боевое задание? Не выполнила. Даже не пыталась выполнить. Проявила ли она личный героизм? Не проявила — просто сидела сложа ручки и подтирала за немецкими оккупантами. А может, и хуже… Отсюда и делаем вывод: достойна ли Косихина того, чтобы ей возвращать партийный билет? Мое мнение — недостойна, нет никаких оснований…

Шишкин говорил горячо, даже страстно.

Его речь — Егор Алексеевич не мог не заметить этого — произвела впечатление на остальных членов бюро, настроившихся было на обычную и, увы, не лишенную формализма процедуру «разного». И вдруг — такое неожиданное заострение вопроса.

Кроме того (это тоже не укрылось от глаз Терентьева) впечатлило и другое. Та дерзость, нескрываемая и даже показная, с которой Шишкин стал возражать первому секретарю, не дав тому высказать свое мнение до конца. Члены бюро переговаривались вполголоса — сосед с соседом…

— Что ж, будем голосовать, — сказал Егор Алексеевич. — В порядке поступления предложений. Кто за то, чтобы восстановить товарища Косихину Марию Федоровну в рядах Коммунистической партии Советского Союза?

И сам поднял руку.

Поднял руку Баюнин. Все-таки именно он проводил по этому делу проверку, ему были известны все подробности и, вполне возможно, даже такие подробности, которые он не имел служебного права оглашать. И уже по личной осмотрительности он, чекист, получивший назначение в самое недавнее время — он все равно не рискнул бы голосовать против предложения первого секретаря райкома. Тем более что он был вполне согласен с этим предложением.

На самом дальнем конце стола подняла руку Лида Лызлова, секретарь райкома комсомола, тоже член бюро. Серьезная девочка.

— Так… Кто против?

Василий Михайлович Шишкин. Два, три… Шесть. Большинство.

— Товарищ Косихина, — сказал Терентьев, обращаясь ко все еще стоящей женщине, — бюро райкома не сочло возможным удовлетворить вашу просьбу.

Лицо ее было по-прежнему невозмутимо, ясно и кротко.

— Но за вами остается право подать заявление о приеме в партию на общих основаниях. Заново, — добавил он, помолчав. — До свидания, Мария Федоровна.

Еще с лета пошла молва, что Терентьев уходит. Вернее, что «его уходят», — есть такое не очень ладное, но точное по сути выражение.

Старались, конечно, и найти этому объяснения, причины. Разное говорили. Что, мол, просто засиделся на своем посту Егор Алексеевич — ведь вот уже почти четырнадцать лет работает он в Усть-Лыже, а последние шесть верховодит в районе. И вроде бы это противопоказано для любого руководящего товарища: иссякает боевитость, притупляется зрение, слишком сживается человек с окружающими его людьми, засасывает его обстановка.

Поговаривали также о том, что есть у кого-то зуб на Терентьева в обкоме. Не угодил, не тотчас послушался, проявил строптивость. И вот именно эта строптивость характера и подвела его под монастырь…

Между тем другие утверждали, что вовсе наоборот — не в строптивости грех, а в мягкости, коей имеется излишек у Егора Алексеевича Терентьева. Хотя эта мягкость и хороша для людей, да не всегда полезна для дела: ведь одним лишь добрым словом не многого добьешься.

Так что о предстоящем уходе первого секретаря говорили совершенно разное и подчас прямо противоположное.

Зато никаких сомнений не вызывала другая сторона вопроса: кто же его заменит на этом посту? Об этом тоже шла молва, и тут все догадки сходились на одном: Василий Михайлович Шишкин, нынешний второй секретарь.

И хотя не шибко ликовали по этому поводу в Усть-Лыже, но все данные тут вроде бы работали на Василия Михайловича. Он и гораздо моложе Терентьева, а нынче молодым предпочтение. Он и в Ленинграде учился, получил там диплом с отличием, да еще и после не поленился продолжить заочное образование, и вот уже у него появился на лацкане голубой ромбик с раскрытой книгой, поплавком называется. А у Егора Алексеевича поплавка нету. И если было известно, что на Терентьева в обкоме имеется «зуб», то у Васи Шишкина — это уж точно — там «рука».

Вообще совершенно непостижимо уму, где, почему и каким образом рождаются на свет и сразу становятся всеобщим достоянием подобные разговоры и слухи. Но они появляются — и тут уж с ними нет никакого сладу, и не будет им ни конца ни края, покуда не произойдет одно из двух: либо они оправдаются, либо нет. Ведь слух — предмет бесплотный. Бывает, что от этого слуха вмиг ничего не останется — лопнет он, как мыльный пузырь, и потом только посмеиваются люди, головами качают. Но бывает, что так оно и случается, как говорили, как предсказывали, как судачили заранее. Тогда-то и припоминается старинная мудрость: нет дыма без огня…

Еще у слухов имеется то всем известное свойство, что в последний черед они доходят до тех, кого непосредственно касаются. Как муж про гулящую жену либо жена про изменщика-мужа узнают последними, когда все, кроме них, уже знают, — так и здесь, в совершенно другой области, на самый последок доходит слух до того человека, которого должны попереть с должности, а чуть раньше — до того, который на его место сядет.

Короче говоря, не миновали эти слухи и ушей Егора Алексеевича Терентьева.

А сам он не мог не заметить, что и Василий Михайлович Шишкин тоже осведомлен.

И он видел, что члены бюро райкома тоже не глухи к расхожим новостям.

И вот — сегодняшнее голосование…

Нет, Егор Алексеевич вовсе не считал, что по любому и каждому вопросу бюро должно обязательно иметь единодушное мнение и все как один должны поднимать руку, когда поднимает руку первый секретарь. И даже нет ничего зазорного и тревожного, если разойдутся во мнениях по тому или иному поводу два коммуниста — первый и второй секретари. И наверное, это не единственный в истории случай, когда два человека, два ответственных деятеля, работающие бок о бок, не смогли найти общего языка, не сумели поладить друг с другом — ну, словом, не сработались. И в конце концов можно было бы только сожалеть о том, что один из этих двоих не старается соблюсти хотя бы внешние приличия, не хочет или не умеет быть корректным…

Но это заседание бюро, на котором среди других дел обсуждалось заявление наборщицы Косихиной, было последним накануне районной партийной конференции.

Как и положено в таких случаях, на конференцию прибыл представитель обкома. И не кто-нибудь, а Геннадий Павлович Вокуев.

Это многих удивило. Ведь было известно, что Вокуев, второй секретарь обкома, ведал вопросами промышленности, а тут — Усть-Лыжа, самый что ни на есть сельскохозяйственный район. Но тут же вспомнили о разведочной скважине, забуренной в Скудном Материке, и это сразу заставило по-иному оценить данный факт; вот, оказывается, какое серьезное значение придается этой одинокой буровой!..

Впрочем, конференции сейчас шли по всей республике — сезон, и, может быть, просто не хватило полномочных представителей, не хватило секретарей обкома на каждый район, все в разгоне и в запарке, и вот Геннадию Павловичу пришлось ехать именно в Усть-Лыжу.

А может быть…

И снова, уже в зале конференции и в кулуарах — всяких там коридорах, туалетах, — заговорили потихоньку о вероятных переменах, поскольку слух обрел новую пищу: сам Вокуев приехал…

Все зорко присматривались к тому, как они там ведут себя, за столом президиума — секретарь обкома и Егор Алексеевич Терентьев, закончивший свой отчетный доклад и теперь снова севший рядом с Вокуевым.

Однако ничего такого особенного не замечалось. Геннадий Павлович слушал ораторов, делал пометки в блокноте, изредка наклонялся к Терентьеву, о чем-то спрашивал, а тот ему отвечал. Наклонялся он и в другую сторону — к председательствующему, а вел сейчас заседание Лобанов, глава Советской власти в районе. А чуть дальше сидел Василий Михайлович Шишкин, тоже слушал, как выступают.

Доклад Терентьева был дельным, но несколько торопливым, как зачастую бывает с отчетными докладами, когда нужно охватить все разделы, все вопросы, а времени отпущено в обрез, полтора часа — только успевай листать страницу за страницей. Поэтому, закругляясь, Егор Алексеевич выразил надежду, что товарищи, которые выступят в прениях, дополнят его и, естественно, выскажут свои критические замечания в адрес райкома и бюро, чтобы эту критику учел в своей работе вновь избранный состав районного комитета партии.

И вот, беря слово один за другим, ораторы стремились оправдать эту надежду Терентьева. Дополняли, высказывали критические замечания.

Но, как обычно бывает, каждый старался прежде всего рассказать о своем собственном хозяйстве и коллективе, откуда его делегировали на конференцию.

Директор райпромкомбината рапортовал, на сколько процентов они перевыполнили план по производству оленьих пим. Бригадир рыболовецкой артели ругался, что не обеспечили их солью в нужном количестве, отчего протухли три тонны рыбы, а председатель колхоза имени Мичурина, наоборот, крыл потребсоюзовских деятелей, которые соли туда завезли излишек, а вот насчет сахара не учли потребностей. Старший технолог маслозавода под бурные аплодисменты всего зала сообщил только что полученную новость: дегустаторы Торговой палаты дали самую высшую оценку продукции Усть-Лыжского завода, который, таким образом, опередил даже вологодских маслоделов…

Несколько иной характер носила речь подполковника Баюнина Петра Игнатьевича, также выступившего в прениях. Хотя он и не привел никаких местных фактов, касающихся сферы его деятельности (к счастью, в Усть-Лыжском районе таких местных фактов не оказалось), но зато он привел некоторые факты по другим районам и призвал не ослаблять бдительности, шире привлекать к работе общественность. Речь его была выслушана с большим вниманием.

Потом выступал товарищ из Общества по распространению политических и научных знаний, но говорил он до того нудно и тягомотно, что нагнал зевоту даже на президиум.

И тем паче все оживились, когда слово было предоставлено Василию Михайловичу Шишкину.

— Товарищи! — сказал, взойдя на трибуну, Василий Михайлович Шишкин. — Решения Двадцатого и Двадцать первого съездов партии…

Вообще-то все и ожидали, что второй секретарь райкома посвятит свое выступление вопросам идеологической работы. Поскольку именно этим он и занимался согласно распределению обязанностей: пропаганда, агитация, школа, культпросвет и прочее.

Поэтому сперва никто не удивился, когда добрых пять минут оратор говорил о решениях партийных съездов, о международной обстановке — все это, конечно, имело прямое касательство к идеологии, к его заботам.

Однако вслед за этой преамбулой Василий Михайлович начал обстоятельно излагать положение дел с экономикой района: сельское хозяйство, местная промышленность…

— Нельзя не признать, что мы еще не уделяем должного внимания важнейшей задаче — развитию многоотраслевого производства в наших колхозах и совхозах. Возьмем, к примеру, такую доходную отрасль, как разведение уток. В районе изобилие рек, озер. Тем не менее мы…

Он настойчиво подчеркивал это «мы». То есть ясно давал всем понять, что ответственность за эти упущения несет весь райком, всё бюро, все секретари. И с себя самого он, Вася Шишкин, ни в коей мере не собирается снимать этой ответственности. Правда, непосредственно хозяйственной деятельностью в районе занимается первый секретарь, товарищ Терентьев, но он, Шишкин, готов разделить с ним эту тяжкую вину.

Между прочим, насчет озер и уток — это он правильно подметил, Василий Михайлович. Столько озер, а уток нету — дикие только. Тут он действительно попал не в бровь, а в глаз.

И Геннадий Павлович Вокуев там, в президиуме, наклонился к Терентьеву, спросил о чем-то.

Вообще выступление второго секретаря райкома было, по всей видимости, хорошо подготовлено и основательно насыщено здоровой самокритикой: вот сколько мы, товарищи делегаты, имеем серьезных недостатков…

Теперь, покончив с экономикой, Василий Михайлович Шишкин перешел к организационной работе. В той самой последовательности, как это было в докладе Терентьева.

Правда, в зале уже наблюдалось некоторое шевеление, а председательствующий Лобанов обеспокоенно поглядывал на часы: оратор уже давно отговорил положенные ему пятнадцать минут.

Но голос Васи Шишкина веско звучал с трибуны:

— …Обратимся, например, к такому важному вопросу, как движение за коммунистический труд, все шире охватывающее народные массы. Да, как отметил в своем докладе Егор Алексеевич Терентьев, у нас уже есть несколько бригад коммунистического труда, есть и отдельные ударники, которым присвоено это высокое звание. Однако, товарищи, в достаточных ли масштабах развернули мы это движение? Не топчемся ли мы на месте? Ведь нам известно, что во многих других районах уже имеются целые предприятия коммунистического труда. А в одном из городов нашей республики уже брошен клич — добиться того, чтобы весь город получил право называться городом коммунистического труда!

В зале продолжалось шевеление. Лобанов протянул было руку к кнопке звонка, но почему-то так и не решился позвонить.

Теперь уже ни у кого не оставалось сомнений, что речь второго секретаря райкома — это не просто очередное выступление в прениях. Это был сознательный и ловко осуществленный ход: прикрываясь прозрачным «мы», демонстрируя высокую принципиальность, пользуясь присутствием секретаря обкома, нанести сокрушительный удар Терентьеву, дискредитировать его.

А может быть, и не сам он такое замыслил? Может быть, подсказали ему это сделать — сверху?.. Вот оно — подтверждение слухов.

Трофим Петрович Малыгин, сидевший в зале рядом с Агнией Малыгиной и Густавом Ланкявичюсом, которых парторганизация Скудного Материка тоже избрала делегатами, — тот прямо трясся от ярости.

— Вот зараза… — шипел он. — И ведь как одно за другое цепляет. Мимо не плюнет — либо в ставец, либо в ложку!

— Что такое ставец? — спросил Ланкявичюс.

Малыгин отмахнулся.

— Регламент! — выкрикнул кто-то.

— Регламент, регламент… — подхватили голоса.

Лобанов нажал кнопку, поднялся.

— Василий Михайлович, — обратился он к стоящему на трибуне оратору. — Ваше время истекло. Согласно установленному регламенту…

— Прошу дать мне еще пять минут, — сказал Вася Шишкин. При этом, как все заметили, он обращался не к залу, не к председательствующему, не к президиуму, а смотрел на Геннадия Павловича Вокуева.

Однако тот, не поднимая головы, что-то чертил в своем блокноте.

И Егор Алексеевич Терентьев тоже в этот момент был очень занят своим блокнотом. Ну конечно, ему ведь еще предстоит заключительное слово — надо ничего не упустить из критических замечаний.

— Мне нужно еще пять минут… — повторил Вася Шишкин.

— Довольно!

— Регламент!.. — Протестующие крики неслись изо всех концов зала.

Где-то в задних рядах затопали ногами.

Лобанов позвонил снова, призвал к порядку и, заглянув в список, объявил:

— Слово предоставляется товарищу Малыгину, директору совхоза «Скудный Материк». Подготовиться…

Вася Шишкин, пожав плечами, сошел с трибуны.

А на его месте — пулей пронесшись меж рядов, стремительно взбежав по ступенькам — появился Трофим Малыгин.

Ради столь важного события, конференции, он поступился всегдашней своей привычкой ходить в затрапезе и принарядился, как подобает директору: был на нем черный шевиотовый костюм, рубашечка в полоску и даже галстук с вечным узлом. Однако пиджак был застегнут не на ту пуговицу, галстук выполз языком наружу, а воротник рубашки стоял торчмя — наверное, потому, что Трофим Малыгин все дергал вбок своей контуженой шеей.

— Первым делом, — сказал он, — разрешите мне задать один вопрос. Может, это и не положено — а я все равно задам! — И повернулся к президиуму. — Прошу разъяснить мне и другим товарищам делегатам, обсуждался ли отчетный доклад на пленуме райкома?

Терентьев недоуменно посмотрел на оратора. Вот те на! Ведь Трофим Малыгин сам член райкома и собственной персоной красовался на вчерашнем пленуме, где этот доклад обсуждался. И теперь задает вдруг такой вопрос…

Но Терентьеву ничего не оставалось, как ответить на заданный вопрос. Именно ему надлежало отвечать.

— Да, — сказал он, поднявшись с места, — доклад, как это положено, обсуждался предварительно на пленуме. Это отчетный доклад районного комитета партии.

Ответил и сел.

— Тогда позвольте мне задать еще один вопрос, — повысил голос Трофим Малыгин. — С какой такой стати секретарь райкома товарищ Шишкин выступил здесь со вторым докладом? От чьего имени? И кто ему это поручил?..

Теперь уже Егор Алексеевич Терентьев не стал подниматься. На этот вопрос он не мог ответить. И никто другой в президиуме не мог ответить на заданный вопрос.

Разве что сам Вася Шишкин мог бы дать ответ по этому поводу, но Василий Михайлович смотрел в сторону, противоположную трибуне, и покручивал в пальцах карандаш…

Никто не ответил на этот вопрос.

Кроме зала партийной конференции, который дружными аплодисментами ответил на вопрос делегата Малыгина.

Тот переждал, покуда кончат хлопать, и повернулся к залу:

— А теперь, товарищи, позвольте мне сказать — все, что я думаю и как умею…

Исподнизу, проникая сквозь перекрытие второго этажа, сквозь крашеный пол, сквозь истертый ковер, доносились сюда переборы гармоней и лихие дробушки. Там, в зале, шел концерт художественной самодеятельности. Для участников конференции — чтобы они отдохнули. Ведь завтра еще предстояло заседать.

Но Вокуев и Терентьев не остались на концерте, хотя и сожалели об этом. Они уединились в кабинете и долго курили, сидя друг против друга.

— Ладно, — сказал наконец Терентьев, задавив в пепельнице окурок. — Давай, Геннадий Павлович, говори прямо: с чем приехал?

Тот, помолчав, усмехнулся:

— С чем приехал — с тем, видно, и уеду.

— А все же?.. Знаешь, эти ваши обкомовские тайны мадридского двора — тут про них уже целый месяц базар жужжит.

— Ну? — искрение удивился Вокуев.

— Сходи — спроси. Так что лучше выкладывай начистоту: какие привез директивы? Засиделся Терентьев — менять надо?

— А нет разве?

Секретарь обкома пытливо глянул ему в глаза.

— Не засиделся, считаешь?

— Вам видней. Мне-то как знать об этом? Может, и засиделся. Кресло вон мягкое, удобное… Готов уступить.

Егор Алексеевич отвернулся обиженно.

Из-под пола теперь звенели тонкие и не очень стройные голоса: выступал школьный хор.

— Что ж, могу раскрыть карты, — сказал Вокуев. — Да, было у нас такое намерение. Хотели забрать тебя отсюда… — И, перемолчав секунду, чтобы насладиться эффектом, продолжил: — В столицу республики. Министерство тебе дать хотели.

Однако эффекта не получилось. Лицо Терентьева даже не дрогнуло.

— А теперь здесь останешься, — закончил Геннадий Павлович.

Вот тут-то и заволновался Егор Алексеевич. Когда все ему стало ясно. И когда он понял, что неспроста, не от ветра родились разговоры и слухи, встревожившие Усть-Лыжу.

— Значит, собирались Шишкина — первым секретарем?

— Собирались, — признался Вокуев.

— Да вы… да вы что там, в кадровых вопросах, очередность установили: с третьего на второе, а со второго на первое? Так, что ли?

— Ну, ты не упрощай. Сам знаешь, как это делается. И людей выдвигать надо.

Егор Алексеевич в полном отчаянии бросил кулаки на стол. Наклонился к Вокуеву.

— Геннадий Павлович, не могу больше… Выслушай ты меня. Как батюшке исповедуюсь. Сам я во всем виноват. Это я его, Шишкина, и в райком взял, и на учебу направил. Моя это ошибка — и я себе ее не прощу по гроб жизни. Но ты пойми одно, самое главное: нельзя этому человеку на партийной работе — ни первым, ни вторым, никаким… Нет у него для этого данных. Все равно что безногого в балет приспосабливать: хоть учи его, хоть воспитывай, помогай всеми силами — ничего не получится! Ведь если…

— Погоди, — перебил его секретарь обкома. — Вот ты сейчас упомянул о воспитании. Хотя пример твой и не больно удачен… Мы давно знали, что не ладится у вас. Знали, что не сработались. А скажи: пытался ли ты поговорить с ним начистоту, по душам, откровенно, ну, извини, хотя бы дома, за рюмкой?

Терентьев сощурился, вспоминая. Не вспомнил. Не было у них, к сожалению, такого приятного случая. Впрочем…

Был один разговор — задушевный. На рыбалку вместе ездили, за налимами. Ночью костер жгли… — Терентьев даже подробности припомнил. — Беседовали. Вот он мне тогда и сказал: «Плохо, Егор Алексеевич, порядка мало… Смотри, говорит, перепись населения провели — кто что скажет, то со слов и запишут. А почему документы не проверяли?..»

— М-да, — произнес Вокуев.

На лице его сейчас появилась некоторая замкнутость.

Он конечно же вполне доверял своему собеседнику — давно его знал. Однако бывают такие ситуации, когда нельзя целиком полагаться лишь на одно мнение. Оно может быть и пристрастным. Особенно когда существуют давние нелады. А тем более — после сегодняшнего инцидента…

— Видишь ли, Егор Алексеевич, — задумчиво сказал он. — Бросаться людьми тоже не дело. Эдак можно и пробросаться…

Из-под пола доносилась разудалая кадриль.

Перед заключительным, выборным заседанием конференции, как водится, состоялось совещание руководителей делегаций. Там согласовывали и подрабатывали список кандидатов в новый состав райкома, который потом выносился на общее рассмотрение и обсуждение.

Руководители делегаций после этого совещания вышли с загадочными лицами.

Районный комитет партии было предложено избрать в количестве сорока трех человек.

Поднялись красные мандаты — единогласно.

Затем слово предоставили директору Усть-Лыжской средней школы: у него был приятный тембр голоса, все слова он произносил отчетливо, не перевирал и не путал фамилий — поэтому его всегда выпускали на трибуну, когда нужно было зачитать какой-нибудь список или проект резолюции.

— …в следующем составе, — объявил он. — Алексеев Федор Федорович, Афанасьев Леонид Иванович, Баюнин Петр Игнатьевич…

Никогда не бывает такой тишины в любом зале, никогда не бывает такого напряженного внимания, никогда так не замирают и не екают сердца, как в эти вот минуты.

— …Лобанов Сергей Андреевич, Лызлов Иван Кузьмич, Лызлова Лидия Григорьевна, Малыгин Трофим Петрович…

Тишину прервали одобрительные и веселые аплодисменты.

И еще раз загремел рукоплесканиями зал, когда чтец на трибуне назвал:

— Терентьев Егор Алексеевич.

Только на этот раз аплодировали так горячо и долго, что директору школы пришлось прервать чтение, а председательствующему прибегнуть к звонку. Но аплодисменты не умолкали. Егор Алексеевич Терентьев сидел за столом президиума, смущенно понурив голову, а Геннадий Павлович Вокуев с улыбкой поглядывал на него и тоже вместе со всеми хлопал.

— …Уваров Петр Петрович, Филиппов Родион Михайлович, Федоров Василий Евгеньевич…

И тут, когда алфавит неумолимо придвинулся к своему конечному пределу, в зале снова затаили дыхание.

— …Цыплакова Мария Кондратьевна, Чернов Алексей Борисович, Шарапов Игорь Денисович, Шешуков Лев Прокофьевич, Ярыгин Альберт Лукич.

Вот уж теперь было совершенно непонятно, почему вдруг раздались аплодисменты. Никто из этих последних названных лиц не пользовался в Усть-Лыжском районе такой известностью и славой.

Может быть, люди, сидевшие в зале, просто решили выразить свое одобрение директору школы за то, что он так красиво и внятно, ни разу не споткнувшись, дочитал до конца весь список.

— Товарищи, — сказал председательствующий, — есть предложение принять этот список за основу. Голосую. Кто за?

Взметнулись красные мандаты.

— Кто против?.. Кто воздержался?

Таковых не обнаружилось.

Есть ли еще какие-нибудь дополнения к предложенному списку?

— Есть!

По проходу, не дожидаясь приглашения, бежал неугомонный директор совхоза Трофим Малыгин.

— У меня есть предложение, — сказал он, уже второй раз за нынешнюю конференцию появившись на трибуне. — Я предлагаю включить в список для голосования кандидатуру Василия Михайловича Шишкина…

Недоуменный ропот пронесся по рядам. Как то есть? Именно он, Трофим Малыгин, еще вчера разделывал тут под орех второго секретаря райкома, и уж так его разделал, что, судя по зачитанному только что списку, пришел конец карьере Васи Шишкина — и вдруг…

Замешательство царило и в президиуме конференции. Председательствующий смотрел на Егора Алексеевича Терентьева, а Егор Алексеевич — на Геннадия Павловича Вокуева.

А Василий Михайлович Шишкин смотрел в сторону, противоположную трибуне, и покручивал в пальцах карандаш…

Вокуев поднялся с места.

— Товарищи, — сказал он несколько глуховатым голосом. — Я не вижу необходимости вносить в список предложенную кандидатуру. Дело в том, что областной комитет партии намерен использовать товарища Шишкина на другой работе, за пределами Усть-Лыжского района…

Разъяснение было исчерпывающим.

И конечно же Трофиму Петровичу Малыгину, получившему такое разъяснение, следовало бы тотчас взять свое предложение обратно и топать туда, где сидел.

Однако Трофим Малыгин не спешил покидать трибуну.

— Спасибо, товарищ Вокуев, — сказал он. — Все понятно. Но я возьму на себя такую смелость повторить свое предложение. Если делегаты конференции меня поддержат, пусть в бюллетень для голосования включат и товарища Шишкина… — Затем он кашлянул в кулак, дернул шеей, приосанился и закончил: — А мы тогда покажем, как в нашем Усть-Лыжском районе катают на вороных!

Глава десятая

Они достигли проектной глубины в начале сентября.

Иван позвонил в базовый город, доложил об этом. Оттуда пришла телеграмма: испытание скважины назначалось на четырнадцатое.

Раньше других прибыл каротажный отряд. Хотя он и добирался водой, по Печоре, таща на буксире баржу со всем своим громоздким и взрывоопасным имуществом: автофургон, где совмещались подъемное устройство и лаборатория, катушки бронированного кабеля, перфораторы, а также святая святых — ящик простреливающих зарядов. Была даже, согласно инструкции, походная аптечка с бинтами и лекарствами — на тот случай, если кого-нибудь ненароком прихлопнет. Как на войну ехали.

Иван встретил каротажников на берегу, там, где ровно год назад встречал его и всю его команду бригадир вышкомонтажников Аникин. Теперь же ему, Ивану, настало время встречать других. Всему свой черед. А старик Аникин, тот, поди, уж гуляет на пенсии…

Надо сказать, что по укоренившейся традиции буровики недолюбливают каротажников. Они относятся к ним довольно насмешливо, хотя и не без зависти.

Дело в том, что у каротажников — испытателей скважин — нет той беспрерывной, час за часом и вахта за вахтой, ежедневной работы. Они лишь выезжают, получив заявку, на объект — и там очень скоро проделывают все что надо. А заявки эти приходят не каждый день. Не каждый день испытываются скважины. В остальное же время каротажники слоняются без дела и предаются своему излюбленному занятию: ловят рыбку. Ведь в этих изобильных водой северных местах всегда поблизости от буровой окажется какая-нибудь речушка либо озерко. И если кому-нибудь вдруг срочно понадобятся каротажники, то уж все знают, где их искать, — вона, сидят над омутом, ершей дурят…

Вообще злые языки утверждают, что профессия каротажника создана специально для тех, кто постиг истину: от работы кони дохнут.

Но, в свою очередь, каротажники плюют на тому подобные разговорчики и сами относятся свысока к буровикам. Поскольку они отлично знают, что последнее слово — всегда за ними. Пусть те, другие, хоть целый год роют землю и вверх-вниз таскают бурильные трубы, — а вот именно они, каротажники, в самый последний день и час вынесут свой приговор: быть или не быть… И спорить с этим приговором уже не придется.

И еще у них в руках тот важный козырь, что работа их связана с огнестрельностью. Поэтому их окружает ореол некоторого геройства. Не зря ведь они с собой аптеку возят.

Что же касается их якобы незанятого времени, то они в это время повторяют наизусть в уме правила техники безопасности.

Бывает, правда, что приедешь вот так, по заявке, по срочному вызову на скважину, — а там, глядишь, эти самые буровики, хваленые работяги, еще и не успели подготовить все как следует. Копошатся, доделывают наспех. Вот тогда-то каротажникам ничего другого и не остается, как сидеть и ждать и сожалеть о зря пропадающем времени. Вот тогда-то не грех и переметик закинуть крючков на двадцать с хорошей наживкой…

Но в Скудном Материке им эта неприятность не грозила.

Скважина была готова к испытанию.

Два с половиной километра обсадной колонны были спущены в забой и намертво схвачены цементом. Глинистый раствор закачан. Задвижки на устье надежны. Документация в порядке.

Можно было начинать.

Тут и подкатила к буровой знакомая синяя «Победа».

Из нее вышли трое, если не считать шофера.

Первый секретарь Усть-Лыжского райкома партии Егор Алексеевич Терентьев привез с собой еще двух пассажиров, которым оказалось по пути с ним.

Доктор геолого-минералогических наук Платон Андреевич Хохлов и доктор геолого-минералогических наук Нина Викторовна Ляшук рано утром прилетели в Усть-Лыжу, и так им повезло, что их собственные намерения совпали с намерением первого секретаря — ехать на испытание скважины в Скудный Материк.

Интерес Хохлова к предстоящему испытанию был вполне объясним. Однако он мог лишь строить догадки: что же заставило увязаться вслед за ним Нину Ляшук?

Ведь она примчалась на Север из Ленинграда совсем по другой причине, не имеющей отношения к Скудному Материку.

Неделю назад на Вукве ударил нефтяной фонтан. Это произошло в непосредственной близости от Югыда, но, судя по всему, можно было считать, что открыто самостоятельное месторождение. Еще одно в новом районе.

Нина Викторовна откровенно ликовала. Еще бы, не она ли столько лет подряд так упорно твердила: Югыдская депрессия, северо-восточное направление — там, там!.. И теперь ее пророчества еще раз оправдались.

В машине, едучи сюда, она с таким жаром говорила о Вукве — все Вуква да Вуква, — что секретарь райкома, сидевший рядом с шофером, оглянулся и посмотрел на нее как-то странно.

Платон Андреевич был тоже рад вестям с Вуквы. Как бы то ни было, а все это в своей совокупности — и Югыд, и Вуква, и северо-восток, и северо-запад — было его обширным владением. И любая скважина, давшая нефть, где бы она ни находилась, принадлежала его хозяйству и добавляла толику чести главному геологу управления. И всякие там Гаджиевы и Петряевы могут оставаться при своих мнениях на сей счет — слыхали мы эти мнения…

Но сегодня был его день. День, касающийся его лично. Его ученого имени.

И если Нина Викторовна решила украсить своим присутствием этот именинный день — что ж, он ей крайне признателен за это.

Прибывшее начальство тепло поздоровалось с буровиками и каротажниками.

Эти последние уже развернули кипучую деятельность. Совмещенный автофургон подъехал к вышке, его предписанным образом затормозили наглухо да еще вогнали под колеса деревянные брусья: с места не сойти. Командир отряда офицерским тоном отдавал приказы.

Иван Еремеев, покуда шла вся эта канитель, к которой он уже не имел прямого касательства, и покуда командовал здесь не он, а другой, повел гостей в кернохранилище.

Там, в дощатом сарае, стояли ящики, пронумерованные в строгой последовательности. В ящиках лежали каменные столбики, образцы пород, которые в разное время и на разных глубинах проходил турбобур. Это был керн. Это была книга земных пластов, уложенная в ящики, а каменные столбики были страницами этой книги.

— Вот, Платон Андреевич, — сказал Иван, вынув из ящика округлую глыбу, похожую на обломок колонны какого-нибудь древнего храма. — Вот…

На шероховатой и зернистой серой поверхности песчаника были отчетливые пятна — темно-бурые, почти черные, маслянистые с виду. Они, казалось, насквозь пропитывали породу.

— Это… нефть? — спросил Терентьев.

Нина Ляшук тронула пальцами бурый потек. Потом взглянула на свои пальцы. Они остались такими же белыми и чистыми, как были.

— Да, это нефть, — подтвердила она.

Лицо секретаря райкома просияло: неужели так быстро все решилось? Уже?..

— Но это, если можно так выразиться, бывшая нефть, — продолжила Нина. — Она высохла. Или ушла… Это только ее следы.

Егор Алексеевич вопросительно посмотрел на Хохлова: ему он все же склонен был больше верить, нежели этой ученой пичуге, которая всю дорогу звонила про какую-то Вукву. Он ведь и главнее, и старше. И мужчина притом…

— Да, это всего лишь следы, — спокойно согласился Хохлов. — Следы того, что здесь была нефть.

Он отмерил паузу, достаточную для того, чтобы его слушатели подготовились к дальнейшему.

— Но этот керн взят из горизонта, который лежит значительно выше того пласта, который мы наметили для вскрытия. — И рассмеялся: — Как говорят хирурги, вскрытие покажет…

Иван, державший все это время каменный столбец на весу, положил его обратно в ящик.

Снаружи, сквозь стенку хранилища, донесся резкий свисток.

— Пора, — сказал Платон Андреевич.

Площадка буровой теперь была огорожена вокруг красными флажками. Эту границу никому переступать не разрешалось. Будь ты хоть секретарь райкома, хоть главный геолог — ни шагу, таков закон.

Одни лишь каротажники имели право переступать эту границу, и они были за ней.

А те, которые целый год — и осень, и зиму, и лето, и еще одну осень, денно и нощно — бурили эту скважину, сделали все, что им было положено, и довели ее до заданной отметки, — они сейчас стояли поодаль, в стороне, всей бригадой, бесправные и ждущие, будто у паперти…

Над устьем повис перфоратор. Он был похож на большую сигару. Или на маленькую торпеду. Еще на длинный огурец. Но все-таки — на торпеду. Потому что он являлся оружием. Этот перфоратор был густо нашпигован бронебойными зарядами, нацеленными в разные стороны. Там, на глубине, повинуясь электрической искре, он выстрелит сразу всеми своими пулями, изрешетит сталь обсадной колонны, раскурочит прилегающий пласт.

Завертелся блочок лебедки, заскользил кабель — перфоратор канул в скважину…

Ему предстояло опуститься на два с половиной километра. Для этого требовалось определенное время.

Вообще испытание длится часами. И это время могло бы показаться томительным. Но томительно ожидание, а не время. Время бежит почти незаметно. Мучит ожидание. Неизвестность.

Кто-то с кем-то нарочно, лишь бы отвлечься, затеет посторонний разговор — но разговор тут же увядает, обрывается на полуслове. Как-то не говорится о другом и не думается. Думается только об одном, вот об этом самом…

Все село знало о том, что нынче будут «кончать».

На пригорке, в почтительном отдалении от вышки, собралась ребятня, увильнувшая от уроков благодаря подходящему поводу. Приковыляло и бородатое старичье, любопытное, как известно, хуже маленьких. И еще разные охотники поглядеть на суету, на случай. Все они тоже терпеливо ждали дальнейшего.

А чуть попозднее, управившись со своими текущими делами, явился и Трофим Малыгин. Он с полным сознанием своего директорского достоинства поручкался с секретарем райкома, с приезжими учеными, включая даму. Подошел и к бригаде, к Ивану Еремееву.

— Ну что, братцы? С праздничком! — весело он их поприветствовал.

Но ему ничего не ответили, а даже покосились хмуро: потому что такое нельзя заранее высказывать. У каждой профессии свои на этот счет есть приметы и суеверия. Есть, конечно, и обряды свои. Но обрядам — особый черед. Вот погоди, если будет удача, если пойдет нефть — тут-то мы тебе, мужицкий директор, и покажем наши обряды. Всего, с головы до ног, обмажем черным маслом, за неделю не отмоешься. А покуда заткнись. Шустер больно.

Командир каротажников поднял руку, будто намереваясь подать команду «огонь». Но это пока лишь означало «стоп».

Перфоратор достиг забоя.

Значит, уже недолго было ждать и огня.

Все напряглись, застыли…

Но ведь и это было еще далеко не концом, а только промежуточной стадией испытания.

И все равно ничего потрясающего ни увидеть, ни услышать никому не предстояло: разве увидишь, разве услышишь то, что произойдет на такой отчаянной глубине — где-то в бездонных недрах?..

Никто ничего и не увидел и не услышал.

Была невидима и неслышна электрическая искра, метнувшаяся по жиле бронированного кабеля.

И только каротажники, те, что были у самого устья, едва уловили приглушенный хлопок, донесшийся снизу, за два с половиной километра, а наверху, в горле трубы, булькнул, хлюпнул глинистый раствор…

Вот и все.

И снова потянулось время: поднимали обратно перфоратор. Он свое дело сделал, отстрелялся.

Потом заработал компрессор.

— Сейчас скважина заполнена глинистым раствором, — по ходу событий объяснял Терентьеву все эти процессы Платон Андреевич. — Столб жидкости давит на пласт. Если там есть нефть — то она как бы заперта в нем. И пока подняться не может… Вы понимаете?

— Да-да, — кивнул Егор Алексеевич.

— Теперь мы будем откачивать жидкость из колонны, освобождать дорогу. И нефть — если она там есть, — подчеркнул главный геолог, он, по-видимому, был также не чужд профессиональных суеверий, — повторяю, если она есть, устремится по этой дороге вверх, следом…

И тогда — фонтан!..

Терентьев, не скрывая ни своего интереса, ни волнения, одухотворенно вскинул руки — он как бы изобразил бьющий в поднебесье фонтан.

— О нет, — мягко улыбнулся Хохлов этой вполне извинимой наивности. — Если нефть рванет вверх, туда, куда вы показали, то это будет не фонтан, а тяжелая авария. Оборудование, вышку — все разнесет к черту…

Егор Алексеевич смущенно потупился. Попадись ему сейчас тот автор, который сочинил статейку в энциклопедии, — он бы ему сказал пару слов. Уж если берешься описывать, то описывай толково, все до конца, как оно бывает.

— Пойдемте… — приглашающе тронул локоть секретаря райкома Платон Андреевич.

Они обошли площадку.

Там, в тридцати метрах от вышки, обрывалось жерло горизонтальной отводной трубы. Из жерла, слегка пульсируя, хлестала наружу мутная жидкость.

У трубы, тесно сгрудясь, стояли буровики, люди еремеевской бригады. Они знали, что еще очень долго — опять эти бесконечные и томительные минуты ожидания — будет вот так литься, брызгать, растекаться лужами откачиваемый из скважины глинистый раствор. Но именно здесь, в этом месте, у этого жерла все окончательно решится — есть или нету…

Для каждого из них, даже самого молодого — Мити Девяткова, это была уже не первая по счету скважина. И всем им по личному опыту было известно, как это происходит и выглядит.

Пыхтит, качает и качает компрессор, все течет и течет из трубы мутноватая жидкость, похожая на весеннюю, размывшую глинистый берег воду…

И вдруг выскочит, выскользнет вместе с водой маслянистая черная пленочка, а за ней другая и еще сразу две. Они похожи на змеек, но нет, это никакие, тьфу, не змейки — это первые ласточки!

Потом, прямо на глазах, начнет понемногу темнеть хлещущая из трубы струя. Она станет желтовато-коричневой. Потом еще закоричневеет: это уже смесь. Потом сделается совсем бурой. И уже бурое приобретет явственный черный оттенок. А сама струя станет толще и напористей, и траектория ее будет все удлиняться, выгибаясь дугой. Тяжелый басистый гул огласит окрестность. И уже отводная труба завибрирует от страшного напора, заходит из стороны в сторону — а там, впереди, перед этой трубой разольется черное озеро…

Нефть идет! Скважина фонтанирует. Вот она — победа, удача, счастье разведчика…

Теперь только успевай сладить с задвижками, чтобы укротить этот фонтан, чтобы до поры до времени не расходовать зря земное добро.

Да. И хоть первую в жизни скважину ты буришь, хоть десятую, хоть тридцатую, — никогда не суметь тебе остаться спокойным в этот решающий час испытания.

Вот как оно бывает…

Иван Еремеев, отогнув рукав брезентовой робы, взглянул на часы.

Посмотрел на часы и Платон Андреевич.

И секретарь райкома Егор Алексеевич Терентьев тоже посмотрел на свои часы…

Но ему-то зачем? Может, просто захотелось узнать, сколько натикало, который час?

Ведь ему не понять было, зачем смотрят на свои часы главный геолог Хохлов и буровой мастер Еремеев. Он не мог понимать того, что понимали они.

Из отводной трубы по-прежнему лился глинистый раствор.

Но он не темнел, хотя по расчету времени все два с половиной километра столба уже должны были выйти на-гора.

Может быть, вот сейчас он начнет темнеть? Еще через несколько секунд? Через минуту?..

Но струя наоборот становилась все светлее, все прозрачней и чище.

Это шел уже не глинистый раствор.

Это шла вода. Пластовая вода.

Вода…

А они все стояли, как завороженные, не отрывая глаз от разинутого жерла, еще на что-то надеясь. Или уже ни на что не надеясь — а просто окаменев, не желая думать, не желая верить, не желая отдать себе отчета в том, что было уже ясно.

Терентьев оборотился к Платону Андреевичу. На лице его была тревога. Не то чтобы он уже догадался обо всем, но он инстинктивно почувствовал неладное, уловил смысл этого гробового молчания вокруг, эту всеобщую онемелость и неподвижность.

— А… — начал он, видимо собираясь о чем-то спросить. Но так и не спросил.

Платон Андреевич Хохлов круто повернулся и зашагал прочь. К машине.

Походка его, как обычно, была размашиста и тверда. Голова величаво вскинута. И никто не мог заметить, как бледен его лоб и как незрячи глаза.

— До свидания, — сказала Нина Викторовна Ляшук стоящим рядом людям. Она прощалась сама, но, вероятно, она еще сочла необходимым сделать это и от имени своего коллеги. Заторопилась ему вслед.

Егор Алексеевич Терентьев, постояв еще минуту на месте, начал молча пожимать руки остающимся здесь товарищам. Ивану Еремееву, Густаву Ланкявичюсу, Мите Девяткову — всем, кого он знал, всей буровой бригаде.

Потом направился к каротажникам. Теперь к ним уже можно было подойти. Красные флажки убрали. Он им тоже крепко пожал руки.

Дверцы «Победы» захлопнулись. Машина тронулась.

Детвора, до сих пор как стая воробьев сидевшая на пригорке, взвилась и побежала к селу. Переговариваясь меж собой, двинулись и остальные сторонние зрители. Старики, кто с клюкой, кто без клюки, заковыляли позади всех.

Директор совхоза «Скудный Материк» Трофим Петрович Малыгин подошел к отводной трубе.

Из нее по-прежнему несильной струей текла вода.

Трофим смочил палец в струе, потом сунул его в рот. Пососал задумчиво, скорчил гримасу, отплюнулся.

Удивленно сказал:

— Соленая.

Иван Еремеев и дизелист Нырков ушли с буровой вместе. Они не сговаривались, а просто угадали обоюдное намерение: напиться.

По счастью, сельповская лавка оказалась не на замке, а открытой, и Макарьевна не сидела дома со своей поясницей, а находилась при исполнении служебных обязанностей, торговала.

Прокофий Нырков предложил купить пару бутылок и усидеть их где-нибудь в укромном месте: либо у Ивана дома, либо где он сам проживал.

Но Ивану домой не хотелось. И к Ныркову идти не лежала душа. Он сам не знал, чего ему хотелось. Ему вдруг все на свете опостылело.

— Макарьевна, налей-ка нам, — сказал он. — Мы тут, у тебя, выпьем…

Макарьевна полезла под прилавок. Она там держала в секрете свой распивочный кафетерий, потому что не всяк закупал товар оптом, а ресторана в Скудном Материке покуда не имелось. И теперь уж наверняка не предвиделось.

Оттуда, исподнизу, она выставила им на прилавок два граненых стакана, налитых в аккурат до половины. Дала им по конфетке «Весна» — закусить.

— Ну, будем… — Иван чокнулся с дизелистом.

— Будем, — ответил тот.

К сожалению, другого, более торжественного тоста, под который следовало бы выпить, у них не оказалось. И вообще, все бы, конечно, иначе было сегодня, если бы выпала им удача: был бы праздник как праздник, веселье как веселье, и не уединялись бы они вдвоем, и не торчали бы тут, в этой темной сельповской лавке, воняющей селедкой и копеечным мылом…

Но праздник не случился. И пили они не с радости. И ничего более определенного они не могли сейчас сказать друг другу, чокаясь гранеными стаканами, кроме этого: «Будем». Будем здоровы. Будем живы — не помрем.

Опрокинули.

Иван Еремеев закусил «Весной».

А Нырков, который был знаток, выпив, еще долго держал губы колечком и подыхивал — хы, хы, туда-сюда, вроде своего дизеля.

Потом сказал хозяйке заведения:

— Видать, Макарьевна, винцо твое в воде купалось, да не обсохло…

— Что ты!.. — возмутилась Макарьевна и даже вся зарделась от напраслины. — Ведь только что, при вас, откубрила.

Нырков лукаво подмигнул ей.

Уж наверное имела Макарьевна свой интерес, содержа этот тайный кафетерий. А кому не нравится — катись подальше…

Но хоть ее винцо, может, и впрямь купалось, а Иван от него довольно быстро захмелел.

— Плохо, Проша, — сказал он дизелисту. — Плохо.

И облокотился сокрушенно на прилавок, голову подпер кулаком.

— Ладно, не расстраивайся, — начал утешать его товарищ. — Ну что плохо? Мы-то чем виноваты?.. Точку не мы выбирали — геологи выдали. А наше дело телячье: где укажут, там и бурим… План по проходке мы дали. График опередили. Аварий не имели. Свое сполна получим… А начальство — пускай оно само про себя выясняет, кто виноватый. Верно?

Однако Прокофий Нырков хорохорился только для вида, лишь затем, чтобы успокоить горюющего бурмастера.

И хотя действительно не сами они, рабочий люд, выбирают себе место, где вкалывать; и хотя на самом деле требуется от них только выдать положенный метраж, уложиться в смету и чтобы никаких там чепе; и хотя впрямь то, что скважина оказалась пустой, никак не могло повлиять на их законный заработок (наоборот, еще и премия будет за досрочную проходку), — все равно ни одному из них не могло показаться безразличным то, что выявилось сегодня, то, чем завершился их долгий и ладный труд.

Это уже было явлением другого порядка, которое не измеришь никакими деньгами. Разведчики — они особо чувствительны на такое.

— Повтори нам, Макарьевна, — распорядился Нырков.

Она снова слазила под прилавок, повторила.

— Значит, не повезло вам, ребята? — сочувственно спросила она, когда вылезла наружу. — Не нашли нефть?

Оказывается, и она уж все знала, Макарьевна, хотя при них никто сюда не заходил, а сами они разговаривали обиняками. Должно быть, раньше наведались, сообщили. В этом замечательном селе всегда и все было известно. Даже наперед.

— Не твоего ума это дело. — Нырков строго на нее глянул. А чтобы не обиделась, приказал: — Наливай третий, мы за твое здоровье пить будем…

— Спасибо, — растрогалась Макарьевна и, налив третий, высыпала на прилавок целую пригоршню «Весны».

Потом, утерев рот, скрылась в подсобке, пошла там чего-то ворочать, переставлять. Оставила их вдвоем.

— Понимаешь, — сказал Иван, — у меня ведь как раз третий год кончается по договору. Я думал — это последняя скважина будет. Потом уеду куда-нибудь, снова на Юг, что ли… Так могу ли я такое стерпеть, чтобы эта моя последняя — пустая? Ведь я их тут, на Севере, сколько пробурил — и ни разу промаха не было. А последняя — водой пошла…

Иван Еремеев смотрел на своего друга, и такая невыразимая боль сквозила в его глазах, что дизелист отвернулся даже, не мог вынести этого.

— Последняя… — повторил Иван.

— А ты продли договор. Еще на три года, — подал идею Прокофий. — Чем тебе тут худо? Будем дальше одной бригадой работать. На Югыд перейдем — там сейчас знаешь какой разворот! Одна скважина возле другой — сплошь нефть…

— Это я знаю, — кивнул Иван. И вдруг, решившись, сказал Прокофию то, чего никому еще, кроме Катерины, не говорил: — У меня там, на Югыде, парнишка объявился — сын мой. Вот письмо прислал.

Иван пошарил в кармане под робой, вытащил мятый конверт.

— Валеркой звать… Помбурильщика уже.

— Ну! — воодушевился Нырков. — Тогда мы сейчас за него выпьем. За твоего сына. И за моих тоже… Эй, Макарьевна!

Та себя ждать не заставила.

И опять три граненых стакана чокнулись глухим звоном.

Макарьевна на всякий случай, чтобы уж никто не нарушил их приятной компании, подошла к двери, задвинула засов и ставню изнутри притворила. Теперь все, закрыто, кто ни постучись: товар принимаю, выручку сдаю, ревизия…

— Видишь ли, хотел я его сюда забрать — Валерку… — продолжал объяснять дизелисту Иван. — Он и сам просился. Чтобы со мной в бригаде работать… И я, веришь ли, так ждал этой нефти: рассчитывал — снова здесь забуримся, в Скудном, начнем осваивать площадь. А теперь — крышка…

— Какая разница? — возразил Нырков. — Хоть здесь, хоть там. Будете на Югыде вместе работать. Лучше даже: там уже поселок построили, все удобства, не то что…

Иван вздохнул только. Никак не понимал его до конца товарищ, самого главного он не понимал.

Ему-то, Ныркову, конечно, никакой нет разницы: у него в базовом городе жена, хотя она сейчас и лежит в больнице, и дети у него там пристроены — в интернате, и квартира есть.

А у него, у Ивана…

Но он не мог продолжать этой душевной исповеди, потому что, хоть и пьян уже был, а приметил, с каким острым любопытством прислушивается Макарьевна к их разговору. Все ждет, пока дойдет до этого, до самого главного — прямо-таки сгорает от интереса…

Ждала-ждала и наконец не выдержала, сама спросила:

— Значит, теперь уедете вы от нас, Иван Сергеевич? Насовсем покинете?..

Она, эта баба, уже давно поняла то, чего никак не мог взять в толк его друг, нечуткий к подобным делам, как все мужчины.

Но уж этой бабе или просто в ее присутствии Иван Еремеев не собирался исповедоваться.

Потому он и сказал:

— Налей-ка нам, Макарьевна, по одной еще…

Потом он и сам еле помнил, как блуждал впотьмах, как потерял Прокофия, как, толкнувшись в свой дом, обнаружил, что никого там нету, и все же у него хватило соображения, что Катя, наверное, дежурит на ферме, и хватило пьяной отваги потащиться туда, к ней — в осенней сырой непрогляди, по слякотной липкой дороге. Его мотало вкось и вкривь, от одной обочины к другой, он оступался, скользил, вскидывал руки и ноги. При этом он матерился бессвязно и грозно, никого лично в виду не имея, а так, безотносительно, абстрактно, для самоутверждения.

И он в конце концов достиг намеченной цели, добрался до фермы.

И на самом деле Катерина оказалась там.

Она, в белом халате и белой косынке, сидела на чурбаке в самом дальнем закуте, поглаживая бок Шахини, своей любимицы, которая нынче была беспокойна что-то, не заболела ли.

— Катя!.. — позвал Иван еще с порога и, приблизясь, повторил с надрывом в голосе: — Катя…

— О-о, — протянула она, оглядев всю его фигуру и присмотревшись к выражению лица. — Крепко же ты набрался… Где был?

— Катя…

— С кем был? — допытывалась она.

Он только рукой махнул. Неважно, мол. Другое важно.

— Катя… Плохо у нас. Ничего нету, вода.

— Знаю, — сказала она и отвернулась.

Знает. И она уже знает. Все знают.

— Катюша. Что делать-то теперь?..

Он придвинулся к ней совсем близко, тронул белую косынку.

Катерина ничего не ответила.

А корова Шахиня, фыркнув влажными ноздрями, раздраженно затопала копытами. Она еще сильней проявляла свое беспокойство. Должно быть, уловила возникший рядом крутой сивушный запах, и это ей не понравилось.

— Ну что? — Катерина снова погладила пятнистый коровий бок. — Чего тебе? Шашка, Шашечка… Тихо стой.

— Катя… Беда ведь это. А, Катя?

Иван обнял ее плечо, обтянутое белизной халата, и попытался присесть рядом, пристроиться на том же чурбачке.

Но в этот самый момент Шахиня, которой не понравился спиртной дух, которая сегодня прихворнула и к тому же терпеть не могла близ себя незнакомых посторонних людей, вдруг круто повернула шею, пригнула темя и боднула Ивана прямо в грудь.

Иван как сидел на краешке, так и отлетел в угол стойла и шмякнулся с лета в кучу навоза, перемешанного с соломой.

— Шашка!.. — только и успела крикнуть Катерина.

Она вскочила с места и бросилась к Ивану.

— Ванечка, Ваня… — затормошила она его, стараясь приподнять. — Больно тебе? Живой?..

Но он как-то не ощутил особой боли, хотя удар был и силен. У пьяных есть то преимущество, что у них чувство боли притуплено, они ее меньше чувствуют.

Зато подняться на ноги — это им, пьяным, гораздо труднее. И, несмотря на то, что Катерина изо всех сил старалась помочь ему подняться, сапоги его беспомощно сучили по месиву, а руки никак не могли опереться о стенку.

Все же, напрягши силы, он встал.

— Больно тебе, Ваня? — сочувственно переспросила Катерина.

Но он был озабочен другим. Он старался оттянуть наперед заднюю часть своих стеганых штанов и рассмотреть подробней, как они там выглядят.

Разглядел и вовсе закручинился.

— В дерьме я весь, Катя… в дерьме измазался…

Она стала отряхивать его одежду, заодно успокаивая:

— Ладно, ладно… Какое же это дерьмо, Ваня? Ведь это навоз. От него земля родит.

Но Иван Еремеев был безутешен.

Все чувства, которые накопились в нем за этот несчастный день и до сей минуты не находили окончательного выхода, теперь прорвались наружу.

Он привалился к стене коровьего стойла, которая была ниже его самого, и заплакал горькими хмельными слезами.

— В дерьме я, Катя, в дерьме… Кругом в дерьме…

По всей вероятности, он уже вкладывал в эти слова иной, более широкий и обобщенный смысл.

И тут Катерина, только что жалевшая его, вдруг страшно рассердилась, вскипела. И вид у нее сделался довольно решительный.

Она выволокла чурбачок, приставила к ребру перегородки, отделяющей закут от закута, потом за рукав подтянула туда Ивана, усадила его попрямее, прислонив спиной к торцу.

А сама, сбегав в соседнее помещение, вернулась с тяжелым молочным бидоном.

— Ну-ка, — скомандовала она, — разевай рот!

— Катя… — очень жалобно, но робко запротестовал Иван.

— Разевай, говорю! — Она была неумолима. — Я тебя сейчас приведу в равновесие.

Подняла, чуть накренила бидон.

— Ты у меня враз тверёзым будешь… Ну, разевай!

Иван было приоткрыл рот — еще что-то хотел сказать ей.

Но тотчас струя молока хлынула в образовавшееся отверстие.

Он замотал головой, выпучил глаза, однако Катерина, довольно ловко следуя всем этим маневрам, неуклонно направляла струю прямо в цель.

Белая, густая, теплая еще, парная молочная струя хлестала из бидона.

Иван захлебывался, сцеплял зубы, заслонялся рукой, и тогда молоко расплескивалось, брызгало, текло по его брезентовой робе, попадало за воротник, он ежился, как от щекотки, вздрагивал…

Но она, не обращая на все это никакого внимания, снова требовала:

— Рот, рот… Разевай глотку, ну! Ты у меня к завтрему будешь в самом лучшем и прекрасном виде… Рот!

Иван, уже обессилев от этой напрасной борьбы и весь обмякнув, сидел, смежив веки и покорно разинув рот.

А она все больше кренила бидон, и молоко все лилось, лилось…

Глава одиннадцатая

Встреча в райкоме партии была назначена на девять утра.

Почти всю дорогу от Скудного Материка до Усть-Лыжи они ехали молча. А если и заговаривали — то просто так, о чем-нибудь постороннем, о попутном, что на ум взбредет, что с языка сорвется. Избегая основной и главной темы. Хохлов сидел, надувшись как сыч. Нина Ляшук, видя состояние коллеги, не хотела его усугублять. А Терентьев рассудил здраво, что такая беседа должна произойти в обстановке вполне официальной и ответственной, следовательно — в райкоме.

В Усть-Лыжу они приехали затемно. Нине Викторовне и Платону Андреевичу приготовили место для ночевки в Доме колхозника.

А наутро они уже были в кабинете первого секретаря.

Хохлов имел основания предположить, что местное руководство поведет разговор в форме претензий. Поэтому он заранее изготовился к достойному отпору и отповеди. Весь его вид выражал боевую готовность.

И это не ускользнуло от внимания Егора Алексеевича. Он решил избрать свою, обезоруживающую тактику.

Он усмехнулся — простодушно и как бы даже виновато:

— Значит, не оправдали мы ваших надежд, товарищи геологи? Ничего у нас нету… — И, прибедняясь, добавил: — Наверное, предки наши не случайно придумали для здешних мест такие имена: Пустозерск, Пустошь, Скудный Материк… А?

Его ход оказался безошибочным.

Петушиный задор на лице главного геолога вдруг сменился выражением сочувственным и даже сердобольным.

Что ж, на нет и суда нет. Он развел руками.

Но желая теперь немного утешить секретаря райкома, чтобы он не пекся об одном лишь своем уделе, а получил представление о всей совокупности решаемых вопросов, сказал:

— Видите ли, товарищ Терентьев, если иметь в виду проблемы разведки в целом, то иногда твердое «нет» не менее важно, чем твердое «да»… На геологической карте страны не должно быть белых пятен. И если об определенном районе мы можем с полной уверенностью сказать, что здесь нет никаких перспектив для добычи полезных ископаемых, то это, как ни парадоксально, тоже своего рода достижение… Вы согласны со мной, Нина Викторовна?

— Согласна, Платон Андреевич, — ответила она.

При этом Нина Ляшук смотрела в окно: что-то там ее, по-видимому, заинтересовало. В окно, а не на него. Однако она с достаточным вниманием слушала его речь.

— Кроме того, — продолжил Хохлов, — не мешает напомнить конкретную задачу, которая ставилась при бурении Скудноматерикской скважины. Это — оценочная скважина. Она могла дать нефть. Могла и не дать — и, увы, не дала… (Все же при этих словах краткая судорога, как от колотья в сердце, мелькнула на лице главного геолога — и сгладилась.) Но мы получили четкий литологический разрез данной площади — вы сами видели, как тщательно отобран при бурении керн… И это безусловно окажет ценную помощь во всей нашей последующей работе.

— Ясно, — кивнул Терентьев.

Однако он больше не имел желания разыгрывать простодушие. Теперь следовало переходить в атаку.

— Вы позволите задать один прямой вопрос? — Он подался вперед всем телом, уперев локти в стол.

— Разумеется.

— Значит ли, что неудача в Скудном Материке окончательно решает судьбу Лыжи? Ставит крест на всем северо-западном направлении?

Нина Ляшук, которой, должно быть, надоело рассматривать заоконный пейзаж, решительно обернулась и теперь смотрела прямо на секретаря райкома.

— Нет ли смысла пробурить здесь еще несколько скважин? — наседал Егор Алексеевич. — Чтобы иметь окончательную и полную уверенность? Ведь могут быть неожиданности…

Платон Андреевич зашевелился в кресле. Было заметно, что сказанные сейчас слова были ему близки, приятны, даже и в какой-то мере могли быть его собственными словами. Но он сам уже вряд ли набрался бы мужества снова, еще раз произнести их.

— Видите ли, — немного растерянно отозвался он, — здесь имеются некоторые сложности… Дело в том, что разведка в районе Лыжской гряды ведется уже давно… десять лет… Мы получали иногда обнадеживающие результаты. Потом они не подтверждались. И в целом, суммируя итоги…

Он потер кисти рук одна об другую, будто они у него зябли.

— Хотя бы еще одну скважину! — настаивал Терентьев.

— Это значило бы выбросить на ветер еще миллионы рублей.

Но это говорил уже не Платон Андреевич.

Это говорила Нина Ляшук.

И в ее тоне сейчас была такая непререкаемая твердость, что Егору Алексеевичу, хотел он того или не хотел, пришлось перенести свое внимание на очкастую пичугу, зачем-то залетевшую сюда из Ленинграда.

— Турбобур не может и не должен брать на себя функции геолога. Это было бы чересчур накладно для государства. Мы располагаем достаточным арсеналом научных средств, чтобы не бурить вслепую, а заранее знать, где есть полная вероятность найти нефть, а где ее наверняка нет… Для этого существует и сейсмика, и гравиметрия, и даже, представьте, математика — анализ многолетних данных с помощью счетных машин. Короче говоря, для этого существует наука.

Ее брови нахмурились жестко.

— К сожалению, еще совсем недавно мы бурили не там, где были основания добиться цели, а там, где это было… удобней. По ряду других причин, не имеющих касательства к науке.

Теперь посматривал в окно Платон Андреевич.

— Стало быть, вы — против Лыжи? — напрямик спросил эту женщину Егор Алексеевич.

— Нет, — ответила она. — Я против дальнейшего бурения на Лыже. — И вдруг улыбнулась. — А во всем остальном — за!

— То есть? — не понял Терентьев.

— Молоко у вас очень вкусное, — сказала Нина Ляшук. — Мы пили сегодня утром в столовой. Никогда еще такого не пробовала.

— Великолепное молоко! — воскликнул Платон Андреевич, который, похоже, был очень обрадован этим поворотом беседы. — Не молоко, а нектар.

— Да… Молоко у нас хорошее. — Егор Алексеевич повертел крышку чернильницы. Потом добавил: — И масло. Лучше вологодского.

Но тут же сам устыдился столь откровенного своего бахвальства. Тем более что этот разговор о молоке и масле ничуть не развеял его подавленного настроения. Впрочем, вопрос, ради которого они встретились, был уже исчерпан и вполне ясен.

— В котором часу вы летите? — справился он.

— В шестнадцать десять, — сказал Хохлов.

Им еще предстояла промежуточная посадка в Печоре, прежде чем они попадут в базовый город. А Нина Викторовна уже там должна была пересесть на турбореактивный до Ленинграда.

— Что же вы будете делать до шестнадцати? — обеспокоился Терентьев, глянув на стенные часы.

— Гулять, — бодро ответил Платон Андреевич.

— Дышать, — сказала Нина. — Кислород у вас тоже хороший. Как молоко.

— Хороший, — подтвердил Егор Алексеевич.

Он проводил их через приемную, к самому выходу, и там они распрощались.

Потом он вернулся в кабинет, сел за стол, приподнял крышку «шестидневки». Так, завтра — бюро.

В папке перед ним уже лежала отпечатанная повестка дня. Он скользнул взглядом по пунктам: «Прием… персональные… о ходе подготовки к празднику… отчет партийной организации молокозавода… разное…»

«Молоко у вас очень вкусное. Никогда еще такого не пробовала».

Подумаешь, Америку открыла. Ты бы вот масло попробовала.

Теперь уже Егор Алексеевич Терентьев, первый секретарь Усть-Лыжского райкома партии, смотрел в окно, подперев щеку.

Он только сейчас подсчитал, что минул год — ровно год с той поры, как он впервые поехал на буровую в Скудный Материк.

И только сейчас он понял, что весь этот год — как он ни труден и ни хлопотен был, и сколько ни принес этот минувший год всяких треволнений, вспомнить хотя бы партийную конференцию, — весь этот год, помимо всего обычного, каждодневного, он жил еще одним, заветным, с чем просыпался и засыпал, и постоянно помнил, ощущал где-то рядом. Нет, это не было просто знанием того, что в девяноста километрах отсюда бурится нефтяная скважина: о скважине и о людях, работавших там, он и так был обязан помнить по долгу своей службы и проявлять к этому вполне практический интерес.

Но это было еще и другим, сокровенным: его мечтой. Мечтой о некоей совершенно новой, неузнаваемой Усть-Лыже, которую однажды он даже себе вообразил: с промыслами, эстакадами, микрорайонами и телевизионной вышкой на горке…

Теперь это ушло. Судя по всему — безвозвратно.

И ему, конечно, было жалко расставаться со своей мечтой.

Но даже не это сейчас так удручало Терентьева. Въедаясь в собственную душу, он вдруг уличил себя в самом постыдном и тяжком: в том, что весь этот прошедший год его мечта маячила перед ним на первом плане, а все остальное было на втором… То есть его никто не мог бы попрекнуть, что он ослабил внимание к устоявшемуся, основному, исконному хозяйству района, увлекся одним в ущерб другому, проявлял невнимание к давно знакомым людям. Если бы это произошло, то оно бы не укрылось ни от чьих глаз: такая уж у него работа.

И все же Егор Алексеевич должен был сейчас признаться себе в том, что если иметь в виду затаенное — его несостоявшуюся мечту, — то, правда, остальное как бы отодвинулось для него на второе место. Стало не во-первых, а во-вторых…

Что во-вторых?.. Трофим Малыгин — во-вторых? Агния Малыгина, Катерина Малыгина — во-вторых?..

Нет, хорошо, что в эту минуту он был в полном одиночестве и что никому не потребовалось зайти в это время к секретарю райкома.

Терентьев еще раз, повнимательней, прочел завтрашнюю повестку дня. «Прием… персональные… отчет партийной организации молокозавода…» Так. Все правильно.

Он взялся за газеты, не читанные им со вчерашнего дня, пока он был в отъезде.

Сперва — областную. Была у него такая привычка, а может, и грех, начинать чтение с областной газеты. Этому имелось оправдание. Егора Алексеевича прежде всего интересовало, что пишет пресса об Усть-Лыжском районе. И было очень мало вероятности обнаружить материалы, касающиеся Усть-Лыжи, в «Правде» или, скажем, в «Советской России». Ведь сколько их, таких Усть-Лыж, в России! И сколько в Советском Союзе таких районов, как тот, которым он руководил.

А тут, восвоясях, всего-то и было четырнадцать районов. И почти в каждом номере областной газеты, ну в крайности через номер, появлялись сообщения об Усть-Лыже — и естественно, что их-то он и прочитывал в первую очередь.

Однако на сей раз, листая полосы и ища пометку «Усть-Лыжа», он нашел лишь одно кратенькое сообщение в самом конце четвертой страницы под рубрикой «Происшествия». Заметка называлась «Вот так гость!», в ней рассказывалось, как в избу колхозника Собянина залез оголодавший песец… И всё.

Терентьев опять начал с первой страницы.

«Новое месторождение на Вукве»… Ну, об этом он уже знал и без газеты, наслышался досыта от ленинградской пичуги, когда они ехали вместе в Скудный Материк.

«Идут натурные съемки» — фоторепортаж и беседа с кинорежиссером Одеяновым. Любопытно, надо потом прочесть…

Перелистнул страницу. В глаза бросился заголовок, набранный крупным шрифтом: «За 200 яиц от каждой несушки!» Егор Алексеевич пробежал столбцы, и взгляд его замер на подписи; «В. Шишкин, инструктор обкома КПСС».

Вася Шишкин делал заход по второму кругу.

А Нина Ляшук и Платон Андреевич гуляли по Усть-Лыже и, как они обещали секретарю райкома, дышали кислородом. Осенний воздух был крепок, прохладен, свеж.

Хохлов, завзятый любитель и знаток печорской старины, то и дело останавливал свою спутницу подле какой-нибудь ничем, на ее взгляд, не примечательной избы, громоздкой, скособоченной, потемневшей от времени, и начинал восторгаться вслух:

— Охлупень-то, охлупень — глядите, а!

— Какой еще охлупень? — удивлялась Нина.

— Да вот этот, на крыше… Видите, с коньком?

И тогда она замечала бревно, соединявшее два выгнутых ската дощатой кровли, а на конце бревна действительно была вытесана голова диковинного, вряд ли существующего в природе, но допустимого в сказке зверя.

— Это вроде химер на Нотр-Дам, — сказала Нина.

Она недавно побывала в Париже.

— Плевать на ваш Нотр-Дам, — ответил Хохлов и соответственно извинился: — Пардон, мадемуазель… Вы лучше взгляните на эти курицы!

— Какие курицы? — недоумевала Нина Викторовна.

— Ну вот эти крючья, которые держат водосточный желоб. И все — деревянное. Чудо, верно?

Теперь она увидела и курицы.

— Понимаете, — объяснял ей Хохлов, — эти крыши сложены без единого гвоздя. Тогда здесь не было гвоздей. И какая изобретательность, какой хитроумный монтаж…

Они шли дальше, и опять он хватал ее за рукав, останавливал, показывал:

— Крыльцо, видите, оно держится на одном столбе. А сам столб каков!

Толстущий деревянный столб был вытесан, как шахматная ладья. А крыльцо в кружевной резьбе.

— Красиво, — похвалила Нина.

— Не то слово. Изумительно! — продолжал восхищаться Платон Андреевич. — Притом, заметьте, как откровенно выражена функция деталей, как обнажен материал… Куда вашему Ле Корбюзье! Ведь всему этому — века…

Нине показались немного преувеличенными восторги главного геолога. Но ее радовало, что он отвлекся от своих тягостных дум, так оживлен и словоохотлив. Вполне возможно даже, что это было не нарочитым, не своевольным, а не зависящей от его желания защитной реакцией нервной системы. Она бдительна.

Теперь они шли мимо сельских магазинов, следовавших один за другим.

К двери раймага тянулась изрядная очередь.

— Что дают? — поинтересовался Платон Андреевич.

— За вельветом, — сообщили ему.

Это было неинтересно.

Рядом красовалась вывеска: «Хозмаг». Изнутри к стеклу витрины приклеена бумажка: «Гвоздей нет».

Нина весело расхохоталась.

А дальше был книжный магазин.

— Зайдем, — предложил Хохлов. — Здесь, в глуши, иногда такое попадается — на Невском не сыщешь.

Она согласилась. Все равно делать нечего: нужно коротать часы.

Посул бывалого северянина оправдался. Глаза Нины Викторовны разбежались, засверкали азартно и жадно, когда она взглянула на прилавок.

— О!.. — воскликнула она, схватив белый томик Петрарки. И прижала его к груди, будто боялась, что кто-нибудь отнимет.

Но в магазине сейчас никого не было, а продавщица, забившись в угол, кидала костяшки на счетах.

— О… — сказала Нина и присоединила к Петрарке «Признанья» Винокурова.

Потом взяла «Тихого американца», «Аку-аку» и сразу три увесистых тома афанасьевских сказок. Горка росла.

— Самолет, — попытался ее вразумить Платон Андреевич, намекая на багажные расценки.

— Ерунда, — ответила Нина.

Рука ее порхала над лежбищем книг, открыто наваленных на прилавок, и Хохлов заметил, как ее пальцы то с благоговейной нежностью касались одной обложки, то с безразличием и даже брезгливостью миновали другую.

Вдруг он насторожился.

Эти пальцы задумчиво тронули темно-зеленые корешки двухтомника. Имени автора на обложке не было. Было официальное и многострочное, как на старинных фолиантах, заглавие: «Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.».

Хохлов пристально следил за тем, как поведут себя пальцы.

Пальцы медленно перелистывали страницы…

— У меня это есть, — сказала Нина Ляшук. — Вы читали?

— Да.

Продавщица в дальнем углу все постукивала костяшками.

— Все-таки это поразительно. Я имею в виду характер… Вы обратили внимание — вот здесь, в самом начале, — когда немцы были под Москвой… А он писал так, будто мы стояли под Берлином… Такая уверенность, такая сила.

— Да, конечно, — пробормотал Хохлов.

Она расплатилась, а Платон Андреевич подхватил тяжелую связку.

Уже на улице, когда они неторопливо шли к аэродрому, она, помолчав, продолжила:

— Я читала одну книгу о нем, на французском. Там есть всякие мелочи. Но они почему-то потрясли меня… Это схимничество. В Павшине, на даче, он спал под старой драной шинелью — до самого конца… И вырезал ножницами картинки из «Огонька», прикалывал их кнопками на стену…

Платон Андреевич напряженно вслушивался в интонации ее голоса. Потому что это говорила она. И говорила именно теперь.

— Понимаете, я имею в виду человека. Просто человека. И трагедию этого человека.

Хохлов промолчал. Ему эта французская книга не попадалась.

Сельский аэродром был безмятежен и тих, как пастбище. Только два вертолета, приспустив лопасти, похожие на лепестки ромашки, стояли поодаль, и возле одного из них копошились механики.

Они зашли к диспетчеру, выяснили, что погода есть, что самолет прибудет по расписанию и улетит по расписанию. Но этого часа предстояло еще ждать да ждать…

К счастью, здесь оказался буфет, и они перекусили. Вскрыли банку аргентинской рубленой говядины с яркой наклейкой и специальным ключиком — сматывать тонкую жесть. Наверное, уже нигде, кроме Усть-Лыжи и самой Аргентины, невозможно было бы найти таких экзотических консервов. Съели полковриги хлеба. И снова воздали должное медвяному здешнему молоку.

И опять отправились гулять. Дышать кислородом.

Они шли краем летного поля, огибая его по дуге. Невысокий ельник окаймлял это поле по правую руку, и Нина заметила среди елок какие-то дощечки, перекрестия, оградки.

— Что там? — спросила она.

— А-а… — поморщился Хохлов. — Кладбище. Очень подходящее соседство.

Он по-прежнему не ладил с «Аэрофлотом».

— Я хочу посмотреть, — сказала Нина.

Ох, эти дамские сантименты.

Но ему ничего не оставалось, как подчиниться капризу своей спутницы. Впрочем, кладбище это, он знал, было довольно интересным. Старообрядческое.

Осевшие и съежившиеся могильные холмики поросли отцветшей бурой травой. Покренившиеся ветхие кресты были каждый о восьми концах да еще сверху снабжены косыми рейками — подобием крыши. Дескать, тоже дом. И мир дому сему.

Кое-где на крестах различались полустертые временем буквы.

Нина попыталась прочесть:

— Гди, гди… призри снебсе и виждь… — Она поправила очки, беспомощно оглянулась на Платона Андреевича. — Что такое «гди»?

Он улыбнулся высокомерно. Вот так-то, коллега, почтеннейший доктор наук. А вы — гравиметрия, математический анализ…

И показал ей едва заметные знаки над буквами — титлы.

— Не «гди, гди», а «господи, господи», — объяснил Хохлов. — Это сокращения в церковном письме. Ничем, извините, не хуже, чем ВНИГРИ…

Нина погрозила ему пальцем.

Потом она уже сама, скорей догадкой, чем знанием, справлялась и с титлами, с кириллицей:

«Несть грех побеждающий милосердие божие…» «Христос на кресте пригвоздися и всяку душу от уз избави…» «Помяни мя, господи, егда приидеши в царствии си…»

Эти наидревнейшие надгробья были безымянны. Лежавшие там будто отрекались от своего земного бытия, самоуничиженно отвергали собственную личность — никто, мол, я, токмо раб божий, тлен, червь.

Дальше уже поминались, но не всяк и не каждый в отдельности, а совокупно и сурово: «При сем кресте полагается род Якова Михайловича Собянина», «Здесь покоится род Матвея Лызлова»…

Кресты редели. Меж них все чаще и гуще вставали четырехгранные, сужающиеся кверху столбики.

Один из них был выше остальных и увенчан пятиконечной звездой.

«Здесь похоронены члены волостного комбеда, расстрелянные карательной экспедицией белой гвардии 10 августа 1919 г. М. В. Собянин, Т. Т. Собянин, Г. Ф. Собянин…»

В Усть-Лыже исстари обитали Собянины, как Малыгины — в Скудном Материке.

Хохлов снял кепку и уж больше ее не надевал, покуда они шли кладбищенскими тропинками.

— Обратите внимание, — сказал он, — сейчас будут одни лишь женские имена, только женщины.

— А почему? — тихо спросила Нина.

Он показал даты: 1943, 1944, 1945…

Мужчин тогда хоронили в других местах. Под Курском, в Польше, в Берлине… Там они и лежат.

Дальше опять были столбики. И снова восьмиконечные кресты.

У одной могилы они приметили скамейку, решили посидеть. Под скамейкой кудрявилась поздняя голубика, увешанная налитыми лиловыми ягодами и росными каплями.

Из близи донеслось тарахтенье вертолетного двигателя, свист лопастей. Но тотчас же смолкло. И тогда они с особой отчетливостью услышали всю чистоту и невозмутимость тишины, которая бывает лишь на кладбищах.

И хотя они забрели сюда просто так, от нечего делать, из любопытства, ими понемногу овладело то настроение, которым должен проникнуться человек, когда он приходит в такое место. И садится на скамейку у холмика.

Во всяком случае, на Платона Андреевича это явно повлияло соответствующим образом.

— Мне однажды довелось побывать на Новой Земле. И на соседних с нею островах, — заговорил он. — Там я видел птичьи базары. Знаете, это такие колоссальные гнездилища, где они живут колониями. Миллионы птиц. Все сплошь покрыто птицами — берег, скалы…

— Я слыхала. Или даже смотрела — в кино.

— Ну вот. Они там совсем непуганые. Никого и ничего не боятся. Впрочем, я давно там был — не знаю, как теперь… Крик невообразимый. Они тут же спариваются, откладывают яйца, высиживают птенцов… Знаете, что меня поразило? Среди них, в самой сутолоке, буквально бок о бок сидят полярные совы. Белые, очень хищные. И вот когда у совы появляется аппетит, она, даже не взлетая, не трогаясь с места, хватает ближайшую птицу, убивает ее, рвет на куски и ест. Питается… Но остальные на это не обращают ни малейшего внимания. Не проявляют никакого беспокойства. Занимаются своими делами, хлопочут, галдят. Потом, через некоторое время, сова опять протягивает клюв и хватает — ту, что поближе… — Хохлов достал из кармана пальто пачку «Новости», размял сигарету, щелкнул зажигалкой. — И все равно те, что вокруг, не тревожатся, не улетают… Просто их очень много. Миллионы. И возможность стать очередной жертвой невелика. Тут своего рода теория вероятности. В инстинктивном плане… Забавно, не правда ли?

Он улыбнулся ей. Но улыбка была вымученной и жалкой, неестественной.

— Хохлов, кончайте, — сказала Нина. — И если хотите — уйдем отсюда.

— Нет, зачем же? Здесь очень мило.

— У вас нет достаточных причин хандрить. Будьте молодцом.

— Вы даже считаете, что нет причин?

— Я сказала — достаточных… Ну, неудача. От них не застрахован никто. Тем более в нашем деле. Мы так привыкли: любую неудачу замалчивать. До недавних пор у нас даже стихийных бедствий не бывало — настолько все хорошо организовано… К тому же мы игнорируем вполне очевидную истину: если кого-то в науке постигает неудача, то это прежде всего означает, что прав оппонент — побеждает другая точка зрения. Иначе — болото…

— Другая точка зрения — это, стало быть, ваша? — корректно, но зловеще осведомился Платон Андреевич.

— Не только моя. Но и моя тоже.

— Значит, вы были заранее уверены, что скважина… что будет неудача. Да?

— Да.

Хохлов отшвырнул недокуренную сигарету. И кажется, вместе с ней — хваленую свою корректность.

— Тогда скажите откровенно… какого черта вы сюда соизволили приехать? Зачем? Чтобы иметь повод…

— Замолчите, Хохлов, — не повышая голоса, но резко оборвала она его.

И отвернулась. Носком своего ботинка на толстой бугорчатой каучуковой подошве тронула кустик голубики. С него сорвались наземь капли.

— Откровенно? — переспросила потом она. — Пожалуйста. — Но все же некоторое время еще молчала, колеблясь, прежде чем сказать. — Когда-то мне тоже было плохо. Очень плохо. И я была одна…

Он сидел, пригнув голову и загородив ладонями щеки. Но все равно сквозь пальцы и поверх них была видна краска, почти багровая, залившая все лицо. Она была тем более заметна в соседстве с его сединой.

Нина подняла руку, коснулась легко этой седины — еще не совсем, не до конца белой, с редкими темными нитями, золистой. Она была похожа на пепел, укрывший уголья, — его седина.

И тогда он неловко вывернул голову и поцеловал ее руку.

— Вот и все, — сказала Нина.

В конце концов он все же сумел прийти в себя, распрямился, снова деловито занялся сигаретами и зажигалкой.

— Да. Все.

— Что?

— Возвращаюсь домой — и подаю в отставку. Время.

— А, бросьте, — отмахнулась Нина. — Это под настроение…

Хохлов пожал плечами.

Должно быть, она не понимала, что его намерение возникло не сейчас, не сию минуту.

И дело даже не в его собственном намерении. В конце концов, если понадобится, никто не станет дожидаться его смиренного ходатайства. Могут, как говорится, попросить. Хотя и не бог весть какой весомый аргумент неудача оценочной скважины, но именно эта последняя толика способна перевесить чашу.

Платона Андреевича отнюдь не томили заботы о хлебе насущном, который никто у него не мог отнять, как и никто не мог перечеркнуть его заслуг.

Его сейчас мучило другое.

Он опять вспомнил тот ленинградский вечер. Она спросила его по святой простоте: «А почему вы уцепились за Лыжу? Почему вы не выходите в другие районы?» И высказала предположение о линзах…

Как будто он сам не понимал этого. Он раньше всех догадался, что они натолкнулись на линзы. Но он был вынужден молчать.

Попробуй он тогда заикнись об этих проклятых линзах — ему бы живо сосчитали миллионы, уже истраченные на Лыжу. И напомнили бы о трубопроводах, проложенных к Лыже. И о барачном городке на Лыже. И о той именитой премии, которую он получил за Лыжу. Его бы просто не стали слушать. Или прогнали взашей. Или того хуже. В ту пору не шибко миндальничали.

Но ведь это было еще в пятидесятом. Почти десять лет назад. Вечность… И все эти десять лет разведка продолжала сидеть на Лыжской гряде. Грызла камень.

А он продолжал молчать. Теперь он уже молчал потому, что смолчал раньше. Ему не хотелось признаваться в том, что он однажды спасовал перед обстоятельствами, которые были сильнее его. А когда изменились обстоятельства, ему уже не хотелось чувствовать себя связанным с ними. Его, хохловская, чистоплотность не могла вынести самого ощущения замаранности.

Но, черт побери, он совершенно искренне верил, что в один прекрасный день его упорство вознаградится, случится чудо, придет удача — ведь он был удачлив в жизни. И новый нефтяной фонтан на Лыже спишет все провалы, окупит все мытарства, заставит умолкнуть всех злопыхателей…

Вчера этой надежде пришел конец. Все кончилось крахом. Для него.

И стократ обидней, что прежнее предъявило ему счет именно теперь, когда вроде бы уже никто не платит по старым счетам, либо расплатившись, либо увильнув от долгов. Когда жизнь вошла в колею и люди стали отвыкать от свирепой тряски…

Вот хотя бы она, его соседка по скамье. Как быстро ей удалось оправиться от всех невзгод, выпавших на ее долю. И наверстать упущенное. Даже с лихвой. И вот теперь она может торжествовать, побывав на Вукве. И почитывать на досуге стишки. И тешить себя тем, что помнит добро и не помнит зла. И даже с бабьим великодушием пожалеть Сталина, у которого, оказывается, не было одеяла…

Платон Андреевич почувствовал, как в нем зашевелилась раздражительная стариковская зависть к этой чересчур спокойной и слишком уверенной женщине, сидевшей рядом с ним.

Но он подавил в себе это неджентльменское чувство.

Ему следует быть благодарным. У него не так уж много друзей. А теперь, судя по всему, будет и того меньше.

— Я действительно намерен уйти, — сказал Хохлов. И пояснил: — Не совсем, конечно, а так, в сторонку. Нужно освободить дорогу тем, кто помоложе. Пускай дерзают!

— Нет, — покачала она головой. — То есть я с вами не спорю — пусть идут молодые. Да они и идут, и жмут, и их, слава богу, много… — Она перебила сама себя, справилась озабоченно: — Платон Андреевич, а я какая? Я молодая?

— Безусловно, — заверил он.

— Ну вот, тем более. Значит, у меня есть право поучать вас от имени молодых… Понимаете, есть такая штука — опыт. Мы прожили особое время, и это чему-то научило — не всех, правда, но я сейчас не о них. Нужно работать. У вас… у нас теперь есть Югыд, есть Вуква, большая северная нефть — теперь она есть… Не вешайте носа, Хохлов, — это вам не идет!

Платон Андреевич колебался. Он все никак не мог набраться решимости — за все эти дни, что они провели рядом, — задать ей вопрос, который, конечно же, задать следовало даже из приличия. А ему это и на самом деле было небезразлично.

Он счел момент подходящим: она была сердечна с ним и безусловно искренна.

— Нина, как вы поживаете? — спросил Хохлов.

— Поживаю?.. А вы знаете анекдот? — Она уклонялась от ответа. — Кто такой зануда? Это человек, которого спрашивают: «Как вы поживаете?», и он начинает рассказывать…

— Смешно. Но я спросил всерьез.

— Как я поживаю?..

Опять ее каучуковый ботинок занялся кустиком голубики.

— Хорошо, Платон Андреевич. Докторская — это вам известно. Геолиздат заказал мне новую книгу — большую, двадцать листов. Пишу… Мне дали новую квартиру, на Заневском проспекте. Отдельную.

Опять тот вечер. Лепной круг на потолке… нет, полукружие — круг, рассеченный стеной…

— Коллектив в институте хороший. Знаете, есть такие люди… — Нина помолчала. Потом повернула к нему лицо — открыто и отважно: — Ну, словом… я одна.

Глаза ее за стеклами — серые — были огромней прежнего.

— Но это ничего. Это бывает написано на роду. Что поделаешь.

Хохлов мял в руках свою кепку — пытался засунуть козырек внутрь.

— Платон Андреевич. — Она придвинулась к нему тесней, интимней. — Послушайте, будьте человеком… Напишите предисловие к моей книжке. По знакомству, по блату, ладно? Там, в издательстве, ошалеют от радости… Напишете?

— Ну что ж, — польщенно улыбнулся Хохлов, — если это…

Они одновременно насторожились.

В неподвижную тишину, окружавшую их, вошел посторонний звук. Он был еще далек, но с каждым мгновением приближался.

Потом над щетиной ельника появился самолет.

Это был «АН-2», биплан, король захолустных авиалиний. Можно было предположить, что конструктор нарочно, из озорства, стилизовал свою машину под начало века. Те же удвоенные крылья — этажеркой, те же старомодные очертания. Зато он был весьма надежен — Платона Андреевича уверяли в этом сведущие люди.

Сейчас, когда самолет лег в крутой вираж, заходя на посадку, он вдруг оказался удивительно похожим на покосившийся старообрядческий крест, вроде тех, что стояли на этом сельском погосте.

— Пора? — сказала Нина, поднявшись со скамьи.

Хохлов посмотрел на часы:

— Он еще будет заправляться…

— Пора, — сказала Нина.

Глава двенадцатая

Она еще накануне уложила ему все в чемодан, постиранное и отглаженное. А сейчас пекла подорожники, жарила рыбу, отжимала творог — такой снаряжала запас, будто ехать ему до Луны малой скоростью. Хлопотала, торопилась, бегала: все боялась, что не управится…

А пароход ждали только к вечеру.

Иван ходил за нею по пятам, как привязанный, лез под руку, мешал, отрывал от дела. Она его гнала.

Тогда он усаживался в горнице, в излюбленных своих углах, к которым уже привык, а теперь вот приходилось покидать, — и там задумывался.

Думал он, по всей очевидности, крепко и не зря, потому что в конце одного такого сидения и раздумья он вдруг решительно встал, распахнул дверь, позвал:

— Катерина… Поди сюда.

Она вошла, вся разгоряченная от печки, умаянная возней — фартук набок, косынка сбилась.

— Ну?

— Вот что, Катя, — тоном непререкаемым и строгим, как разговаривал он у себя на буровой, сказал Иван. — Ты сейчас приберись маленько. Платье надень — то, шерстяное… Паспорт при тебе? С собой возьмешь.

Она на него смотрела, ничегошеньки не понимая. Какое еще платье? Зачем паспорт?

— А я тем временем к своим ребятам сбегаю, — продолжал Иван. — Свидетелей нужно.

Теперь в глазах ее возник испуг: что за свидетели?.. Зашел у мужика ум за разум. Бывает с перепоя.

— Мы с тобой, Катя, в сельсовет пойдем, — объяснил Иван. — Распишемся.

Она как стояла, так и рухнула на сундук, что был рядом.

Всплеснула руками. Захлебнулась хохотом.

— Куда?.. Ха-ха-ха… Распишем… — Лицо ее еще больше раскраснелось от смеха. — Ой, не могу я!..

Брови Ивана сдвинулись грозно.

— Ты что?

А она все смеялась, махала руками, будто комарье отгоняла.

— Та-ак… — протянул Иван. — Не желаете, значит? Может быть, я вам не подхожу, Катерина Абрамовна? Не устраиваю вас?

Она тотчас замолкла. Сразу и присмирела и оробела, когда он ей стал «выкать». Дошла до нее вся серьезность положения.

— Ваня, ты не сердись, — попросила она, поднимая на него глаза. — Иди-ка лучше сюда. Сядь.

Ну, он сел. На сундук, рядом. Все еще хмурясь и не видя покуда никакой причины смягчаться.

А она его обняла.

— Ладно. И это нам известно. Дальше что?

— Ты не сердись, Ваня, — повторила она. — Я ведь это не с худа… Просто оглоушил ты меня. Я чуть не…

Катерина снова было прыснула. Но подобралась, посерьезнела. Заговорила с ним вразумительно:

— Зачем же так, Ваня? Так негоже — впопыхах делать. Перед самым пароходом. Мы ведь не дети с тобой… — И тут же забеспокоилась: — Алька-то где?

— Сказала — к соседям. Да что ты трясешься над ней, будто квочка? Никуда не денется… И ты, Катерина, от нашего разговора не прячься. Потому что нам с тобой сегодня прощаться.

Он ощутил плечом, как она вздрогнула при его словах. Хотя это и не было для нее неожиданностью. Она знала, что им сегодня прощаться.

— Надо поговорить, Катя. Откладывать некуда.

— Так ведь говорили уж… Сколько раз говорили.

Это верно. Они уже много раз говорили об этом.

И сегодня Иван Еремеев не впервые предложил ей пожениться. Он ей не раз такие предложения делал — и днем делал, при полном сознании, и ночью.

И она ему ни разу не сказала «нет». Не отказывалась, не возражала.

Они даже вместе строили различные планы.

Планов было несколько. Вернее, их было два. Первый план, который Катерине больше всего нравился и ему самому он, признаться, нравился больше всего, — это был такой план, что все останется как есть, и ничего лучше не надо. Придет приказ — и бригада Еремеева забурит следующую скважину в Скудном Материке, скважину номер два. А потом номер три. И они останутся вместе, под этой крышей, надолго — так надолго, что можно считать навсегда.

Однако теперь этот план уже нельзя брать в расчет — теперь этого плана больше не было и быть не могло.

Второй план, которым Иван соблазнял свою Катерину, который он и сам давненько вынашивал, — это бросить все к окаянной матери, продать избу, если кто купит, распродать да раздать все какое ни есть барахло, и налегке, вольными птицами, убыть из этих холодных и голых и, прямо скажем, не лучших на свете мест, — в другие места, что поюжнее, потеплее, где почти круглый год стоит лето и можно вполне обходиться без валенок. Работу ему дадут. Жилье дадут, А не дадут — так построятся, купят. Деньги у Ивана были. Главное — теплынь там, благодать, солнце. Кавуны на баштанах зреют…

Катерина жмурилась, как кошка, когда он ей про все это рассказывал, описывал: будто она чувствовала это незнакомое ей солнце, млела под ним… А потом сразу зябко ежилась. И говорила: «Да что ты, Ваня! Это ведь как будто в другую страну ехать. Может, я по-ихнему и разговаривать не сумею…» Иван смеялся: «Сумеешь! Там каких только нету людей, а все ведь одно — русские». — «Ой, Ванечка, — пугалась она, — так ведь я еще в своей жизни ни разу паровоза не видела. Веришь ли? Самолеты видела — а паровоз нет…» — «Ничего, увидишь», — успокаивал Иван и рассказывал ей про паровозы.

Но этот второй, имевшийся у него в запасе соблазнительный план как-то сам мало-помалу иссякал в его воображении и все реже упоминался в их разговорах.

Иван понял, что Катерине он не по душе — ей почему-то заранее не нравились те прекрасные места, куда он ее звал. Ей, наверное, здесь нравилось. Что поделаешь, если родина… И сам он с удивлением обнаружил, что не так уж его сильно тянет в те другие, хотя и знакомые ему места. Видно, и его приворожила судьба, затянула привычка к этому неуютному северному краю, будь он неладен. Еще, чего доброго, заскучает, затоскует, опять сюда потянет… Впрочем, без Катерины он уже и не представлял себе такого места на белом свете, где он сумел бы не сдохнуть от тоски. А она туда не хотела.

Но в эти самые последние дни вообще полетели вверх тормашками и сделались просто неосуществимыми и напрасными все прежние планы.

Кроме одного — нового. Который и предстоял.

Из базового города, сразу же после испытания скважины, поступило распоряжение. Бригаде Ивана Еремеева надлежало в полном составе и срочно выезжать на Югыд. Там им уже назначили точку — Вуква-2, где-то близ Югыда…

И вот сегодня они уезжали.

— Катя, а может, сходим?

— Куда?

— В сельсовет же. Долгое ли дело?

На сей раз она не засмеялась.

— А как только мы там, на Югыде, обоснуемся, я тебе вызов пришлю. Там уж поселок есть. Дома настоящие. Магазины. Все честь честью. И нам тогда будут обязаны предоставить полную квартиру — поскольку семья… Думаешь, не надоело мне по общежитиям кантоваться? Из одного в другое… Ведь и немолодой уже я. Тоже свой угол иметь надо. А квартиру дадут, ты приедешь — и можешь там все так же в точности обставить, как здесь у тебя…

Он обвел взглядом эту белую горницу. Пышную, с подзорами кровать. Чистые занавески на окнах, снежную скатерть на столе. И эту развесистую чайную розу в кадке, с прикрученным бумажным цветком.

Глаза Ивана с некоторым сомнением задержались на иконах в углу, потом на усатом портрете… Ну ладно. Он бы и это стерпел. Только пусть приезжает.

— Знаешь, Ваня… — тихо сказала она. — Ты погоди. Ты не торопись. Не надо… Вот приедешь туда — и поживи. И еще подумай. Мало ли что… — Катерина положила руку поверх его руки, погладила. — Поживи сам… Я, может, и верю, что тебе неплохо было со мной. Весь этот год… Так ведь без меня ты что бы тут делал? Хорошо, конечно, когда есть под боком… А теперь ты сам поживи. Вдруг тогда тебе все и по-иному представится.

Иван, негодуя, сбросил, ее руку со своей. Хотел встать. Но она удержала.

— Сиди. И не спорь со мной — я ведь тебя умнее. Потому хоть, что я женщина: мы в таких делах умнее вашего…

Он фыркнул, выражая сомнение.

— И еще, Ваня, про одно я тебе хочу сказать. У тебя там сын. Он к тебе приехал, тебя дожидается. Тебя, понимаешь? И прежде чем такое решить, у него спросить придется. Надо спросить… Ведь у него, кроме отца, еще и мать имеется. Понимаешь? — Катерина оправила фартук. — И мне спросить надо. У Альбины… — Тут, едва она упомянула свою Альбину, опять ею завладело беспокойство. — Алька-то где? — Она подозрительно заглянула в лицо Ивану. — К нему побежала, да? Ну, говори — к нему?..

Он плечами пожал. Ведь ничего он насчет этого, ей-богу, не знал. Что она ему — докладывает?

— И Альку охмурили, чертяги… — сокрушенно сказала Катерина. — В техникум какой-то собралась подавать. Тоже уезжать хочет.

— А техникум — это у нас там, в базовом, рядом, — обрадовался лишнему доводу в свою пользу Иван. — Вот и будем мы там все вместе. С ней и приезжай.

Катерина на минуту задумалась о чем-то своем. И даже ни с того ни с сего, без всякой видимой причины отодвинулась от него.

— Это что же будет? — с неожиданной посторонней какой-то суровостью произнесла она. — Что же это будет, если все один за другим разбегаться начнут? Уезжать отсюда? Я вот уеду. Алька уедет, еще кто следом… А тут кто останется? Один Трошка контуженый — за всех?

— Ничего, — успокоил ее Иван. — Вон сколько в школе учатся. И ребята молодые из армии возвращаются, демобилизованные. Я с одним тут имел разговор, так он мне признался: на строительство приглашали, подъемные в руки давали, а он наотрез — домой, говорит, хочу…

— Конечно! А то как же? — с откровенной гордостью похвалила Катерина этого парня и слова эти. — Слушай, Иван…

— Что?

Она на него поглядела как-то странно. Еще что-то там взбрело в ее умную голову.

— Иван, а что же я сама там делать буду… ну, в этом Югыде? Меня ведь в техникум не запишут — возраст кончился…

Иван Еремеев, для которого этот вопрос оказался несколько неожиданным, помешкал с ответом. Но тут же его осенило, и он заявил:

— А я тебе корову куплю. И сарай построю.

Катерина опять захохотала. И снова повалилась от смеха. Но уже не на сундук, а ему на колени, навзничь — так, чтобы ей можно было смотреть на него, а он чтоб ее видел.

— Корову?.. Ой, молодец ты, Ваня!

Он вместе с ней засмеялся. Умела она его рассмешить.

— Стало быть, в сельсовет ты меня звал? — спросила она снизу, с его колен заглядывая ему в глаза. — Расписываться?

— Да, — сказал Иван.

— Значит, меня хочешь — женой?

— Тебя, — подтвердил он.

— А что ж… — загадочно улыбнулась Катерина. — У нас знаешь как говорят: первая жена — утренняя заря, а вторая жена — красно солнышко…

Она покосилась на дверь, чутко прислушалась к улице, обвила рукой его шею, сказала:

— Давай мы сейчас с тобой попрощаемся, Ваня. А то ведь кто еще наперед угадать может — встретимся ли?.. Давай попрощаемся.

И хорошо, что успели они попрощаться.

Потому что потом, на пристани, им уже подойти друг к дружке нельзя было. Не то что обняться там либо поцеловаться — нет, даже и руки не пожать.

Слишком много людей собралось в этот час на берегу, все село, ну, в крайности — половина села, женская в особенности. И все с нескрываемым интересом следили за этими росстанями: кто с кем и как будет прощаться.

И на кого при этом обращать сугубое внимание — тоже знали.

Вон пришла Катька Малыгина, с дочкой своей пришла. Встали в сторонке.

А эвон — постоялец ее, длинный такой, начальник над всеми этими, которые здесь работали, — среди своих стоит, а с ним рядом парнишка молоденький, довольно пригожий с лица…

Ну что ж, пока все как положено. Должна, конечно, хозяйка сюда прийти, проводить человека, если он у нее целый год жил да столовался, — иначе невежливо будет. И что дочка с ней — хорошо, всегда положено дочке быть подле своей матери.

И вообще, никто еще никогда не мог себе позволить охулки, сказать, будто в Скудном Материке не умеют встретить да проводить гостя.

Но, само собой, и не видывали тут от века, чтобы чужие люди на прощанье друг дружке на шею кидались, лобызались или пускали слезу — такого тут никогда не бывало, нету и, бог даст, не будет. На то есть закон.

Да что о чужих говорить. Испокон здесь не принято на людях выражать свои чувства — пусть хоть муж и жена, хоть жених и невеста. Все должно быть достойно и чинно, степенно должно быть.

На то — они северяне, коренные печорские жители, поморам прямая родня. Не знавшие ни татар, ни крепости. Не принявшие троеперстия. И пуще всего на свете дорожащие гордостью своей, строгостью.

Стояли на берегу поджарые старухи в суконных черных платках. Стояли женщины, замужние и незамужние, в плюшевых душегрейках и юбках до самых пят. Стояли подружки-девушки, у тех покороче были юбки и попестрее платочки, и хихикали они меж собой неизвестно отчего — так что ж, у них законы другие, ими школа повелевает, там тоже знают, что разрешается, а что нет. И снова вокруг егозила, протискивалась, лезла совсем еще малая ребятня — ну, с них покуда нет спроса…

И все как один наблюдали проводы.

А Иван Еремеев и Катерина Малыгина не смели глаз поднять друг на друга. И стояли раздельно, поодаль.

Митя Девятков, некурящий парень, попросил у Ивана закурить.

Среди собравшихся на берегу провожающих появился вдруг Трофим Малыгин.

Он зашагал, по обыкновению дергаясь и подпрыгивая, к буровикам.

Под мышкой у него была свернутая трубочкой бумага, свиток, грамота какая-то.

Приблизясь, он достал из-под мышки этот сверток и протянул его Ивану.

— Вот, — сказал он, — прошу принять… от имени нашего совхоза.

Грамота и впрямь оказалась грамотой.

«Почетная грамота» — было написано золотыми буквами на гладкой белой бумаге. Еще на ней красовались знамена, и герб, и колосья. А в пустые, лишь черточками обозначенные строчки было вписано синими чернилами: «Буровой бригаде тов. Еремеева И. С. от дирекции и коллектива совхоза «Скудный Материк» — за работу». Печать.

Накануне Трофим Петрович обстоятельно и долго обсуждал этот вопрос с секретарем парторганизации, своим заместителем и даже счетоводом — насчет последних слов. Как написать? «За хорошую работу» — так ведь ничего они тут не нашли, сколько ни старались. «За плохую» — тоже не напишешь, старались ведь люди, просто не повезло им; да за плохую работу и не выдают таких грамот, хоть они, эти грамоты, в раймаге продаются — полтинник штука, чистые, пиши что хочешь, без печати только.

И вот после долгих пересудов и споров, было решено написать просто так: «За работу». Ведь это самое главное — работа.

— Спасибо, — сказал Иван, пожав руку директора. — От всех нас большое спасибо!

Его до сердца проняло и растрогало, что их сочли возможным наградить, не забыли отметить их труд. И для них самих останется память, как они тут работали, в Скудном Материке.

Издалека, еще за километр, еще за излучиной, гикнул пароход.

Провожающие на берегу зашевелились.

А отъезжающие еще раз глянули под ноги и обок себя — на чемоданы, узелки, все ли на месте.

— Вышку-то свою здесь оставляете? — спросил Трофим Малыгин, оглянувшись на железный пик, маячивший вдали, видный отсюда.

— Вышку монтажники разбирать приедут, — объяснил Иван. — Увезут позже.

— А то оставляйте, как-нибудь приспособим… Привыкли уж мы, что она тут стоит. И красиво.

На стрежень выплыл пароход.

Черный дым валил из его трубы.

Они его сразу узнали, буровики, по внешнему виду: это был тот же самый «Грибоедов», который год назад привез их сюда. Вот ведь какие бывают совпадения. Впрочем, много ли их, пассажирских пароходов, ходит по Печоре, от города Печоры до города Нарьян-Мара и обратно, вверх-вниз?..

«Грибоедов», должно быть, торопился, опаздывал, нарушал расписание.

Потому что, едва успев пришвартоваться, он тут же дал гудок отправления.

Иван Еремеев и его бригада, прихватив вещи, гуськом поднялись на дебаркадер, прошли его насквозь. У сходней курносый матросик в бушлате и полосатой тельняшке, выглядывавшей из-под бушлата, проверил у них билеты, пуская по одному.

Прогудел второй гудок.

Иван, приткнув чемодан в ближайший попавшийся ему угол, взбежал на палубу.

Ему пришлось идти до самой кормы, чтобы сбоку, за дебаркадером, увидеть берег и стоящих на берегу людей.

Отсюда, издали, уже трудно было разобрать, кто где, найти, кого надо.

Но он нашел.

Они стояли рядышком — Катерина и Альбина. Он узнал их. Он даже с такого расстояния снова заметил, как они несхожи — мать и дочь: одна смуглая, черноволосая, а другая белобрыса и лицом бела. Но оба эти лица — он даже отсюда видел — были сейчас одинаково каменны. И обе их фигуры были неподвижны.

Рядом с ним кто-то встал, обхватил поручень. Он догадался не оборачиваясь: Митя.

Иван поднял голову. Ему захотелось еще раз взглянуть на село, на Скудный Материк, где он прожил целый год своей жизни, и с которым теперь расставался, и куда он больше никогда не приедет.

Но села не было видно.

Его заслонил матерый берег — высокий, обрывистый, с косыми изгородями и частыми воронками от убранной картошки, с лестницей, взбирающейся изломами прямо в небеса.

А само село спряталось там, за обрывом, за краем.

«Грибоедов» дал третий гудок. Убрали сходни.

— Эй, чалку! — крикнул матросик.

И с пристани ему перекинули конец.

1968

Content

Александр Рекемчук
Избранные произведения в двух томах
Том второй

Всё впереди

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Время летних отпусков

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Молодо-зелено

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Скудный материк

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая