Ольга Смирнова

Намеренное зло

Глава 1. Об издержках хобби и работы

Утро вышло настолько непримечательным, что Лера даже удивилась. Никто не ломился в заднюю дверь, как обычно бывало, с нескромными предложениями. Никто не подсовывал анонимных записок. Никто не пытался вызнать нахрапом нужную информацию. Никто не пытался её похитить. Прямо-таки неприличное спокойствие. Лениво гоняя по тарелке последний кусок запеканки, Лера гадала, чем вызвано затишье. Грядущей бурей? Или народ резко поднабрался сил и в дополнительных бонусах не нуждается? А может, у всех деньги закончились? Ни один вариант ей не нравился.

Лера сердито ткнула вилкой в запеканку и промазала. Премерзко скрежетнув, вилка скользнула по тарелке и упала на пол. Кто-то должен прийти — так, кажется, человеческие приметы гласят? Уточнить бы, кто именно, а также сроки, а то гости тоже разные бывают. От некоторых и дверь на засов (волшебный и не только) запереть не грех.

Ладно, гости или как, но дела не ждут, — Лера встала из-за стола и наклонилась было за вилкой, но на полпути передумала — до вечера полежит. Кинув тарелку в раковину, она вышла во дворик, потянулась и с наслаждением подставила лицо солнечным лучам, пообещав себе побольше бывать на свежем воздухе. Хотя какой свежий воздух может быть в городе! Пусть она и живёт на окраине, в собственном домишке, но и сюда добрались автомобили.

К дому её прилагался небольшой дворик, за которым до недавних пор Лера ухаживала по мере сил и возможностей: разбивала клумбы — на которых упорно не желали распускаться даже самые неприхотливые цветы; «красиво» подрезала кусты — которые как назло за пару месяцев разрастались до невероятных размеров и лезли из-за забора на улицу, как тесто из кастрюли; даже пыталась устроить небольшой прудик — вышла лужа, обложенная по периметру разномастными камнями. И вот однажды, оглядев это великолепие, Лера признала — таланта к садово-огородным делам у нее нет. Обделили боги. Но она была не в обиде — жива, и то спасибо огромное. С тех пор траву и кусты в её садике подрезал соседский мальчишка за небольшое одолжение — солнечную погоду на пару часиков. Уж в чём-чём, а в погоде Лера толк знала. От цветов пришлось отказаться вообще, а пруд-лужу торжественно закидать землей. Вышло мокро, грязно и хлюпающе, но ведь вышло! Хоть что-то…

В итоге, под единственным раскидистым (а точнее будет сказать — единственным выжившим после того, как Лера окончила курсы фигурной стрижки деревьев и кустов) деревом на участке можно было присесть, отдохнуть и попить чайку в хорошую погоду. Записываясь на эти самые курсы, она поставила перед собой достойную цель — привести участок в относительный порядок, применив так называемый «творческий подход». Однако не учла, что не все деревья и кусты могут быть «облагорожены». А может, просто не желала об этом не думать. Ей казалось, что упорство в достижении цели сметет с пути мелкие преграды. Лера обзавелась инструментами вроде садового ножа, триммера, пилы и так далее, и справедливости ради надо отметить, что на курсах-то орудовала ими с завидной легкостью, но…

Может, ей упорства не хватило, а может, творческой жилки для «творческого подхода». Или растения оказались уж совсем к стрижке непригодные, а может, их уговаривать нужно было. Как бы то ни было, пытаясь добиться совершенства, Лера кусты искромсала практически под корень, а деревья… их пришлось спиливать, потому что смотреть на безумное творение рук своих не вздрагивая волшебница была не в силах.

Спустя год кусты выросли вновь, и эксперименты можно было бы продолжить, но Лера к тому времени растеряла и желание, и пыл, и веру в собственные садовые таланты и предоставила кустам расти как вздумается. Однако деятельная натура не давала ей жить спокойно. Перестав мучить флору, Лера принялась оснащать дворик скамейками, дорожками, столиками и чудовищными фигурками гномиков, глаза которых отчего-то вспыхивали в темноте. По ночам Лерин садик представлял собой зрелище не для слабонервных.

…Выйдя во двор, Лера уселась на свое недавнее приобретение — скамеечку под деревом. Волшебнице нужно было составить план на сегодня. А для этого сперва следовало проверить, нет ли новых заказов. С трудом оторвав пятую точку от скамейки (уж больно хорошо сиделось), Лера порысила к почтовому ящику волшебного толка, сиротливо приютившемуся к калитке.

Ящик этот предназначался для приемки/выдачи заказов/ответов. Сколько Лера билась над тем, чтобы не было путаницы кому и что ящик должен выдавать (и желательно не в форме пережеванной и переваренной драконом мешанины); сколько сил, времени и нервов потратила на то, чтобы довести свое творение до ума — отдельная, никому не интересная история. Но в итоге все получилось, и ящик работал практически без перебоев.

Чуть ли не с ногами в него забравшись, Лера констатировала — написанные ответы клиенты прилежно разобрали; новых заказов нет. Впрочем, и без них дел намечалось немало. Во-первых, разобраться с двумя неплательщиками. Работу Лера выполнила добросовестно, и клиенты, пожелавшие остаться неизвестными, наверняка свои делишки обтяпали. И благополучно исчезли, рассчитывая, видимо, что анонимность поможет им сэкономить денежки.

«И демоны дернули меня принять этот заказ, — сокрушалась Лера, которая ну очень не любила, когда её пытались обмануть. — Надо было отказ написать. Обоим. Идиотка». Но нет, решила она тогда — последний разочек рискнет. И рискнула. И это после того, как уже пару раз обжигалась. О чем-то это говорит, не правда ли? И оправдываться перед собой, что деньги нужны были, что мороки с написанием двух отказов много, можно сколь угодно долго и вдумчиво, однако ж от этого наличности в сейфе не прибавится.

Девушка вздохнула — опять придется тревожить Игната, бывшего одноклассника и единственного друга. Еще в школе их дразнили «сладкой парочкой», намекая на выходящие за рамки дружбы отношения, но на деле Лера привязалась к Игнату по вполне прозаичной причине — он сидел с ней за одной партой, имел мозги, достаточно усердия и минимум подростковой наглости и, главное, помогал ей с подготовкой домашних заданий. Прилежной ученицей Леру можно было назвать лишь с натяжкой. А учитывая тот факт, что её родители не особо интересовались успехами дочери, и приковывать её к письменному столу было некому, к восьмому классу она выживала только за счет списывания. О чем, кстати, впоследствии горько сожалела, но время вспять не повернуть.

В Лере текла человеческая кровь, доставшаяся от прабабки и основательно подпортившая ей жизнь. Мало того, что волшебства в Лере было кот наплакал, так еще и отношение со стороны «полноценных», «истинных» волшебников было в лучшем случае небрежно-снисходительным, в худшем же — откровенно высокомерным. Игнат в этом плане был приятным исключением, хотя Лера не могла понять, почему. Его родители ее на дух не переносили и за их дружбу сына периодически ругали. Но из-за духа ли противоречия, или просто потому что был хорошим парнем, Игнат одноклассницу не бросил.

И он на самом деле хотел ей помочь, хотя в то время она по молодости лет этого не понимала. Как джентльмен он терпел какое-то время ее лень и списывание, а затем выставил условие — либо она берется за ум и перестает его третировать, либо он прекращает заниматься благотворительностью. Все имеет пределы, и Игнат своего достиг. Лера упиралась, дулась, демонстративно не разговаривала с Игнатом, но он проявил завидную стойкость. В итоге дело дошло до того, что родителей вызвали в школу из-за удручающей неуспеваемости дочери.

Дома состоялась краткая разъяснительная беседа, в ходе которой родители в свойственной им отстраненной манере донесли до Леры следующие пункты: нет хороших оценок — нет ничего. Ни прогулок, ни подарков, ни новых платьев, ни вкусностей, до которых она была сильно охоча. Лера взбесилась, но возражать не осмелилась. Может быть, если бы родители хоть как-то выразили свои эмоции, она бы попробовала, но сухой тон и безразличие к ее проблемам просто выбили у неё почву из-под ног. Да, им не нравилось, что дочь отбилась от рук, но… страдать бессонницей из-за этого они не будут и утруждать себя перевоспитанием — тоже. Лера считалась уже достаточно взрослой, чтобы справляться самой. И брать ответственность на себя, и решать свое будущее тоже.

Поэтому далее пришла пора занятий с учителями во внеурочное время и слезные мольбы Игната о помощи, потому как переварить заявленный к изучению объем параллельно с обычной учебой в школе было абсолютно нереально. С тех пор они сохранили некое подобие дружбы, не слишком близкой, но и совсем чужими не стали. Лера знала — она по-прежнему может обратиться к бывшему однокласснику за помощью, и он не откажет. Слишком много в нем жило рыцарства, и она не переставала удивляться, кто мог в нём это архаическое качество воспитать. Отец Игната — вечно занятой руководитель заводика по изготовлению волшебных порошков от головной боли, мать — юрист, тоже вечно занятая, работала в фирме, расположенной в другом городе, и дома появлялась лишь в выходные, да и то не каждые. Для того, чтобы им всем вместе встретиться, приходилось согласовывать расписания. Детство Игната прошло с постоянно меняющимися нянями — обычно малопривлекательными, на чем особо настаивала его мать. «И как они ребенка сделать умудрились?» — удивлялась Лера каждый раз, как приходила к Игнату делать уроки (предварительно вызнав, что его родителей дома не ожидается), глядя на шикарный семейный портрет, висящий на стене.

После окончания школы их дружба подверглась ещё одному серьезному испытанию в виде поступления Игната в университет Волшебства. В их городке заведений подобного уровня не водилось, поэтому Игнат был отправлен в другой город. Лера была уверена, что обратно он уже не вернется. Еще бы — крупный город, хоть и не столица, но все же. Новый уровень, новые возможности, знакомства и впечатления.

Но нет, отучившись положенный срок — семь лет — Игнат вернулся домой. Семья его не поняла — отец разозлился, мать разочаровалась в единственном отпрыске, о чем не преминула его известить, позвонив по телефону в перерыве между слушаниями. Однако Игнат нашел в себе достаточно смелости противостоять давлению и вот уже второй год пытался наладить собственное дело — сыскное агентство. Первое время Лера другу активно помогала — сидела в «офисе», крохотной комнатушке, которую Игнату удалось снять почти за бесценок, принимала звонки, развлекала малочисленных клиентов, агитировала своих соседей и рассовывала по почтовым ящикам рекламу. Дело медленно набирало обороты, и, пусть о высоком или хотя бы стабильном доходе речь пока не шла, через год Игнат смог арендовать офис в районе поприличнее и даже нанял секретаршу на полставки — дежурить на телефоне и кофе с носовыми платками расстроенным клиентам подносить. А Лера с тех пор считала, что имеет полное право рассчитывать на услуги Игната в любое время дня и ночи. Не бесплатно, разумеется. И сама была готова помочь, если надо.

Вот и сейчас она собиралась потревожить бывшего одноклассника. Нерадивых клиентов необходимо было найти, припугнуть и оплату по тарифу с них вытрясти. И не потому, что Лере больше заняться было нечем, а потому что обидно очень. И для дела вредно — похоже, по городку уже пронесся слух, что Леру можно облапошить, и с этим тоже надо было что-то делать.

«Нет денег — нет информации. Хорошо звучит, — подумала она. — Надо будет сразу оговаривать. Это мой последний просчет. На ящике почтовом, что ли, написать?».

В большинстве случаев с неплательщиками Лера разбиралась сама. Конечно, без предварительной подготовки, честными методами или в открытом противостоянии ей даже с одним волшебником не справиться. Но кто сказал, что драки должны быть честными? Лера всегда ратовала за результативность, пусть для этого и придется схитрить. Обычно, если клиент-обманщик оказывался волшебником не сильным (как большинство в их городке) или же вовсе человеком, она, узнав адрес, проводила разведку и находила укромный уголок неподалёку, где ей никто бы не помешал творить. Ничего очень уж противозаконного она, по сути, не делала. Так, лёгонькое заклинание послушания и забвения, под действием которых клиент без проблем расплачивался за предоставленные услуги и мгновенно об этом забывал.

К случаям посложнее, как сейчас, она подключала Игната.

* * *

Определившись с задачей номер один, Лера встала было со скамейки, как ее окликнули. Повернувшись, она увидела своего соседа, молодого волшебника, названного родителями, не иначе как в припадке безумия, Эмилем. Совершенно гусиное имя, по скромному мнению Леры, приличному волшебнику никак не подходящее. Эмиль этот не имел определенного рода занятий, что её ставило в тупик, когда она об этом задумывалась (очень редко), хотя вслух она об этом, конечно же, не говорила. Впрочем, он мог просто не распространяться о своей работе. Она, Лера, тоже не рассказывала каждому встречному-поперечному, чем зарабатывает на жизнь.

— Привет, красотка, — повторился Эмиль, останавливаясь около декоративного заборчика метровой высоты, который разделял их участки. — Как дела?

Парень был без майки, и Лера подумала, что ему бы в журналах сниматься, а не дома целыми днями куковать, газоны ножницами выравнивать. Ладно, про ножницы — это она, положим, пошутила, но если взглянуть на идеально подстриженную траву на его участке, и впрямь создаётся впечатление, что он каждую травинку линейкой вымеряет. Да и в остальном его садик отличался от большинства соседских ненормальной симметрией — волшебство? — аккуратностью и послушанием. Растения росли так, как надо, и там, где надо, никуда не лезли, не вяли и почти круглый год радовали глаз разноцветием. Леру это бесило неимоверно — ей-то никакие курсы подобного совершенства достигнуть не помогли.

— Отлично, — задумчиво ответила Лера, разглядывая выставленный на всеобщее обозрение торс, который в дополнение ко всему еще и на солнце блестел. Пот? Крем? Детское масло? Подсолнечное? — А у тебя?

— Тоже хорошо. Думаю железо потягать. Вот оборудовал недавно себе в подвале спортзал. Не хочешь присоединиться?

Лера вежливо покачала головой:

— Спасибо, в другой раз.

Мысль истязать себя ради рельефных мышц и плоского, как рыба камбала, живота, вызывала у неё только одно желание — лечь поспать. А если сосед тонко намекал на что-то другое — тем более.

— В другой, так в другой, — покладисто согласился Эмиль и вроде бы даже не огорчился. — Ты сегодня какая-то грустная, или мне кажется? Если хочешь, у меня есть волшебное средство для поднятия настроения всем девушкам. — Он подмигнул задорно.

Поднять Лере настроение могла лишь парочка миллионов мелкими купюрами и бесконечный резерв волшебства, но опять же — кто говорит об этом вслух? Приличные волшебницы на жизнь не жалуются.

— Что за средство? — спросила она без тени интереса.

— Мне друг один подкинул. Таблетка счастья называется. А на деле — витамины, натуральные, не лабораторные, не химия какая. Я уже месяц пью — похорошел, не находишь? Настроение выправилось, жизнь стала радовать.

Лера одобрительно оглядела Эмиля, как породистого пса на выставке: широкая грудь, накачанные лапы… руки то есть, кубики на животе… и подумала, что ни за какие коврижки подобным экстерьером не обзаведется. Да и зачем он ей, экстерьер этот? Не в таблетках дело. Ей, сколько витаминок не выпей, уже не поможешь.

— Может быть, позже… — неопределённо сказала она.

— А хочешь чаю? Я сделаю, — продолжал приставать Эмиль. — Я сегодня добрый.

Лера отступила на шаг от забора и покачала головой.

— Скучная ты сегодня, — вздохнул сосед.

— Не скучная, а серьезная. У меня дела. Давай потом, ближе к вечеру, ладно? Или завтра-послезавтра… Короче говоря, на неделе… следующей…

— Ладно, — бодро кивнул Эмиль.

Лера поймала себя на мысли, что чужая жизнерадостность утомительна. Видимо, возраст сказывается — эдак скоро она начнет ругать молодых и современные нравы, которые «не те, что раньше, ох, не те…»

Не дай боги!

Лучезарно оскалившись во все зубы, словно в опровержение дурацких мыслей, Лера прочирикала:

— Пока. Была рада тебя видеть, — и промаршировала к дому, вспоминая, что собиралась делать до того, как Эмиль ее отвлек. Точно, позвонить Игнату. Телефон… куда она могла засунуть его на этот раз? Рассеянной сверх меры она себя не считала, но чертов аппарат постоянно от неё прятался, и иногда ей казалось, что у него есть собственная воля. Злая воля. Отыскать его с первой попытки не удавалось никогда, равно как со второй, и с третьей тоже. Не удалось и сейчас. На пол летели диванные подушки, мелочь из ящичков стола, покрывала, журналы, бумаги, ручки и расчески. Через некоторое время, взяв минутку на перевести дух, Лера осмотрела учиненный разгром и взбесилась окончательно.

Мысленно пообещав телефону мучительную смерть, она поплелась в спальню — переодеваться. Соблюсти требуемую вежливость и предупредить о визите заранее (да, за пять минут, благо до конторы Игната было рукой подать, но это уже мелочи) не вышло, но никто не упрекнет ее в том, что она не пыталась. Пусть это будет неожиданность, возможно, не сильно приятная — у неё было подозрение, что Игнат еще не отошел от ее последнего заказа. Но кто же знал, что клиент, которому он по ее просьбе нанес визит вежливости, окажется любителем плотоядной фауны?

Однако заказ есть заказ, и если Игнат постарается, к вечеру горе-клиенты будут найдены. А к утру Лера с них плату взыщет, тем или иным способом.

Натянув через голову платье с коротким рукавом, Лера машинально проверила, на месте ли ключ, болтавшийся на шее на лично заговоренной цепочке. Ключ был на месте, и это привычно обрадовало. Покрутившись перед зеркалом, волшебница собрала волосы в высокий хвост, мазнула губы блеском и одобрительно себе улыбнулась. К выходу готова! Однако не успела она сделать и шага, как поняла, что чуть не забыла главное. Она помедлила, словно это что-то изменило бы, потом, тихо, но грязно бранясь, приступила ко второму раунду поисково-спасательных работ. На сей раз их целью был не телефон.

Лера начала с того, что с грохотом выдвинула из тумбочки ящик и принялась копаться в бесконечных таблетках, резинках для волос, расческах, помадах и тому подобных вещичках. Через какое-то время пришлось признать, что того, что нужно, в тумбочке нет. Недовольно зафырчав, она резким движением задвинула ящик и начала потрошить шкаф. Ещё через некоторое время в спальне стало невозможно сделать шаг, чтобы не споткнуться о туфлю или не запутаться ногами в платье. Отдувающаяся Лера с чувством попинала одежду и переместилась к кровати. Там она расшвыряла по сторонам подушки и одеяла, перетрясла простыню, залезла под матрас, а когда и это ни к чему не привело, стала на четвереньки и заползла под кровать — почти целиком. Тут-то и раздался ее победный клич. Виляя задом, обвешанная паутиной и обсыпанная пылью (ну не выйдет из нее образцовой хозяйки, даром, что волшебница!) Лера вывинтилась на свет божий, держа в руках два клочка бумаги. Это были записки от тех самых клиентов.

«И как чертовы бумажки оказались под кроватью? — недоумевала она, выходя на улицу. — Я их вроде на тумбочке оставляла… или не их? Или не на тумбочке? Может, я их спрятать хотела? Но от кого? Хоть убей, не помню…»

Горячий ветер дул в лицо, но Лера едва ли обращала на это внимание. Она перешла через дорогу и быстрым шагом направилась в сторону площади Веселой Революции. Именно там снимал крохотный офис в недавно построенном доме Игнат. Каждый раз, выходя на площадь, Лера невольно вспоминала уроки истории в школе — те самые, на которых Рая Максимовна, учительница истории и по совместительству классный руководитель, пыталась вбить в дубовые головы юных шкодливых волшебников и волшебниц хотя бы самые общие сведения об истории их королевства. Что-то она рассказывала про эту площадь… точнее, не про площадь, а про Веселую Революцию. То ли вампиры с эльфами воевать собирались, но вмешались гномы и все как обычно испортили — война закончилась, не успев начаться, дружеской попойкой. Но какая же это тогда революция, простите? — невольно копируя учительницу, хмурилась Лера. И, шагая по мощеному плиткой тротуару, выуживала из памяти другую версию событий. Те же вампиры против короля восстать хотели, потому как требования кровососов удлинить ночь и запретить к употреблению унизительное слово «упырь» и вымарать его из словарей, не нашло должного сочувствия среди власть предержащих. Потом в дело опять-таки почему-то вмешались гномы, и все закончилось дружеской попойкой. Не короля с вампирами, а вампиров с гномами, разумеется. Впрочем, кто их знает, может, в конце концов, к ним и король присоединился? Гномы — они такие, заядлого трезвенника уговорят на кружечку…

Воспоминания были смутные, отрывочные и никакой смысловой нагрузки не несли, но изрядно портили Лере настроение каждый раз, когда она оказывалась рядом с офисом Игната. Девушка клялась себе, что уточнит информацию и перестанет гадать, что да как случилось боги знает сколько лет назад, но у неё всегда находились дела поважнее. Если честно, ни разу с тех пор, как окончила школу волшебников, она не удосужилась взять в руки учебник истории.

Как уже упоминалось, Игнат работал частным детективом — по крайней мере, так было указано в его визитке. Клиенты в его офис то валом валили, то неделями не появлялись. Но Игната это не смущало. Он брался за любую мелочевку. С одинаковым энтузиазмом лазал по подвалам в поисках домашних любимцев и искал пропавших людей. Или нелюдей — как повезет. Так или иначе, чутье его подводило редко, поэтому Лера была уверена — к вечеру ее клиенты будут обнаружены. Только бы он оказался на месте.

Очутившись перед двухэтажным розовым зданием с небольшими резными окнами и симпатичными балкончиками, девушка зашла в открытую дверь. Офис Игната был в самом конце коридора. Она постучала и, не дожидаясь ответа, вошла, оказавшись в небольшой комнатушке с одним окном и двумя письменными столами — маленьким и побольше. Тот, что побольше, был доверху завален документами (с помощью которых создавалась видимость огромной занятости, а может, и вправду дел невпроворот было) и являлся рабочим местом Игната. Маленький же, задвинутый в самый угол около двери, в данный момент пустовал, хотя обычно за ним торчала секретарша — длинная и тощая особа по имени Карина, обладавшая прескверным характером и матримониальными планами на Игната. Мало того, она была человеком! Лера Карину недолюбливала, считая алчной, расчетливой и холодной особой, и не скрывала свою неприязнь. В свою очередь Карина на Леру плевать хотела и все подначки с её стороны игнорировала. Игнат в женские споры благоразумно не лез, но было видно, что ему неудобно перед Кариной за Лерино отношение.

Поскольку в офисе царил бедлам, так любимый Игнатом, Лера заключила, что Карина не просто ушла кофейку выпить. Обычно секретарша цербером следила за порядком, и в этом ее непреходящем стремлении упорядочить бумаги шефа (а заодно и его жизнь с девяти до шести включая обеденный перерыв) Лера находила еще один повод для нелюбви.

…Кроме упомянутых предметов мебели, комнатушка радовала глаз парой шатких стульев. На подоконнике стояли побитый жизнью чайник и щербатая кружка с еще влажным пакетиком чая, открытая упаковка сахара и блюдечко с обгрызенным по краям печеньем. Сам Игнат даже головы не поднял, когда дверь открылась. Он сидел за письменным столом, погрузившись в чтение каких-то бумаг.

— Привет тебе, — сказала Лера. — Есть минутка?

— И тебе привет. Давно не виделись.

Сразу было видно, что Игнат совершенно не рад ее визиту. Но ответ его прозвучал вежливо и сдержанно — хотя Лера готова была поспорить, что куда охотнее он вышвырнул бы ее за дверь, невзирая на дружбу. Однако деньги нужны всем — даже детективам, и особенно тем детективам, которых нанимает она, Лера.

— Пару дней всего, — уточнила она. — Сильно занят?

— Если честно, то да. — Игнат, наконец, оторвал взгляд от бумаг и уставился на Леру. У него было приятное, загорелое лицо. Также его отличали уверенные движения и обходительные манеры. Если бы Лера не просидела с ним за одной партой столько лет, и не знала его, как облупленного, то, возможно, и влюбилась бы. — Тебе срочно?

— Срочно, — твердо сказала Лера и, подойдя к столу, шлепнула перед Игнатом изрядно помятые записки.

— Опять? — спросил Игнат, болезненно поморщившись. — На этот раз сколько?

— Двое. Очень надо. Оплата как обычно.

Игнат взял бумажки, аккуратно расправил, прочитал.

— Оставляй, — сказал он неохотно. — Но до завтра ничего не обещаю. Я, правда, занят.

Лера неосторожно плюхнулась на стул — стул затрещал и опасно накренился, словно раздумывая, разваливаться или повременить, и решил ещё постоять.

— А где твоя зазноба? — кивнула Лера на пустой стол.

— А что? — как-то слишком быстро отреагировал Игнат. — Тебе нужна Карина? Зачем?

В какой уже раз Лере показалось, что интонации одноклассника, когда он произносит имя секретарши, были необычайно нежными. И этого она не могла взять в толк. Понятно, почему Карина — ничего выдающегося, одни мослы, острые углы и полное отсутствие ухажеров — уцепилась за Игната. Но Игнат… что, скажите на милость, красивого молодого парня, волшебника с высшим образованием, могло привлечь в этом… суповом наборе?

— Ни за чем, — ответила Лера. — Просто странно, что ее нет на рабочем месте. Не выходной, вроде. Разленилась?

— Карина… — и вот опять это придыхание! — у нее обстоятельства. Она отпросилась.

Лера выразительно посмотрела на зарывшегося по подбородок в документах Игната и спросила:

— Может, я помогу?

Игнат даже от чтения отвлекся:

— Нет. Не стоит.

— Да ладно тебе, — улыбнулась она. — Расскажешь, что за дело?

— Лерок, мне некогда, — повторил Игнат, откладывая изучаемые документы подальше от любопытного взгляда бывшей одноклассницы. — И не твое это дело, уж извини за прямоту. Частное, конфиденциальное. Слышала такое слово?

— Слышала, Игнат. Мы же с тобой в одной школе учились. Правда, ты потом в университет поступил… сбежал, можно сказать. Но столько лет за одной партой — это почти как семейная жизнь…

— Да, — сказал он как-то так, что сразу было не разобрать — рад он этому обстоятельству или сейчас зарыдает от огорчения. — Только все одно ответ будет — нет. Не скажу. Потому что. Еще вопросы?

Лера не стала больше мучить бывшего одноклассника — во-первых, это могло быть чревато, во-вторых, своих дел хватало. Широко улыбнувшись, она бодро встала со стула. Слишком бодро, судя по всему, потому что стул моментально зашатался, накренился и с грохотом рухнул на пол. Ни Игнат, ни Лера внимания на это не обратили.

— Ты мне позвони, как результаты будут, ладно? — попросила Лера нормальным голосом. — Мне очень надо.

Игнат, к тому времени вновь прилипший к своим бумагам, кивнул и бросил невнятно:

— Будь…

Лера отправилась в обратный путь. Добравшись до дома, она первым делом проверила почтовый ящик, но новых заявок не обнаружила. Тогда она сразу прошла в «рабочий кабинет». Главное отличие его от остальных комнат в доме заключалось в том, что мусора в нём было поменьше, бардак разгребался почаще, а в стену был вделан дорогущий сейф, где Лера хранила самое дорогое своё сокровище — карту.

Пора было приступать к работе. Усевшись за стол, Лера взялась за стопочку заявок. Она отделила «погодные» от «волшебных» и заколебалась, прикидывая, чем бы заняться в первую очередь. Срочного не было ничего. Ближайший заказ на погоду — проливной дождь в течение десяти минут по указанному адресу — приходился только на послезавтра. Готовиться заранее не было смысла, все необходимые заклинания давным-давно отлетали от зубов.

Лера еще раз перечитала записку и хмыкнула про себя — проливной дождь кому-то подавай. Тут все зависит. Либо количество, либо качество, взаимозаменяемо. То есть, либо ливень, как было заказано — но на площади размером с пятачок, либо средней паршивости дождик, но зато на весь указанный участок. И даже для этого ей требовались все её умение и опыт, а также, как ни печально, время для подготовки. Просто так волшебство Лере не давалось, словно играя с ней в кошки-мышки. Даже при полной концентрации и часовой подготовке, выложившись до предела, Лера не смогла бы обеспечить заказанного. Её крест — малое воздействие при максимуме усилий и потраченного времени, и ничего с этим поделать нельзя. Кто-то получал результат моментально, даже пальцем не пошевелив, но Лере это казалось недостижимой вершиной. Почти мечтой всей жизни.

Именно поэтому свои возможности Лера с клиентами обговаривала заранее, чтобы не было осечек и претензий. А здесь — проливной дождь… видимо, кто-то что-то не понял, и этот кто-то — явно не она. Надо будет ответ настрочить с разъяснениями, чтобы потом не ругаться с заказчиком из-за того, что ожидания не совпали с реальностью. На конверте с заявкой — Лера не поленилась уточнить — к счастью, был указан адрес отправителя. Не придется выяснять самой.

Лера решила заняться письмом завтра с утра, и сделала соответствующую пометку в ежедневнике.

Больше срочных «погодных» заказов не было, и потому она обратила внимание на заказы «волшебные» и взяла первую записку. К ней был приложен конверт с авансом. Некто, пожелавший остаться неизвестным — вот удивили, так удивили! — просил дать информацию о местах возможной концентрации волшебного фона сегодня вечером как можно скорее. Гарантировал оплату (Лера быстренько спрятала конверт в ящик стола), заверял в своем нижайшем почтении, и еще три строчки расписывал, как безмерно благодарен за внимание к его просьбе.

Поддев цепочку, висевшую на шее, и выудив из-под платья ключ, Лера направилась к сейфу. Несколько минут она возилась, открывая заумный замок, вводя коды и разве что не исполняя ритуальные танцы шаманов развивающихся рас. Наконец, сейф был побеждён и покорно распахнул дверцу. Лера достала из него обвязанный тесёмкой небольшой сверток и следующие пять минут посвятила процедуре закрывания сейфа. Сколько раз она уже пожалела, что подавшись на рекламные зазывы, купила сие творение чьего-то извращенного ума, — не сосчитать! Сейф был жутко неудобным во всем — создавалось впечатление, что именно к этому и стремились разработчики. А именно — сделать так, чтобы злоумышленник, осмелившийся покуситься на чужое имущество, взвыл от бешенства, ещё не дойдя до кодового замка. Увы, к хозяину «уникальной новинки» это тоже относилось. Процесс открывания-закрывания сейфа по сложности мог сравниться с постройкой ракетного двигателя. Одна ошибка — и дорогущее приобретение можно было смело отправлять на помойку, потому как в нём имелась замечательная функция — «уничтожение содержимого при первых признаках некорректного открытия». Видимо, чтобы это самое содержимое ворам не досталось. Ну и хозяев дисциплинировало: у Леры нужные цифры от зубов отскакивали, а порядок действий уже по ночам снился.

В довершение всего, заклинание, дававшее защиту от волшебного проникновения, приходилось раз в неделю обновлять — за деньги. Кроме того, оно было наложено коряво, отчего Леру легонько било током каждый раз, как она открывала дверцу сейфа. Поэтому после месяца мучений она вызвала волшебника, чтобы он заклинание снял. Волшебник выполнил все, как было приказано, а сверх того сейф снял еще и с гарантии — потому как «целостность нарушена». На вопрос Леры целостность чего была нарушена, пояснений он не дал, зато посоветовал номер продавцов сейфа забыть. Девушка послушно забыла — после того, как позвонила им и высказала все, что думает по поводу «уникальной новинки» и ее создателей. Новое заклинание пришлось устанавливать за отдельную плату и у других мастеров.

…Карту Лера разворачивала как обычно — неторопливо, с трепетом, волнением и смутной надеждой на лучшее. Аккуратно расправила уголки, разгладила бумагу. Что она собиралась делать? Для этого необходимо пояснить, что за карту она достала. Непосвященный, взглянув на разрисованную серыми линиями дорог и точками городов бумагу, не нашел бы в ней ничего примечательного. Карта показывала ту местность, где находилась в данный момент, в радиусе нескольких сотен километров; вполне безобидно с первого взгляда. Ан нет. Если знать пароль, можно было значительно повысить свои волшебные возможности, потому что карта показывала степень концентрации волшебной энергии на запрошенной местности. А учитывая, что волшебство довольно статично, можно было с большой долей уверенности давать краткосрочные прогнозы — на четыре-пять часов вперед.

Это всё теория, а на практике выходило следующее. Надо волшебнику ритуал провести или заклинание сотворить, а силенок не хватает. Он пишет Лере письмо с просьбой указать, где в такое-то время сгущение волшебства будет наибольшим. Или визит вежливости наносит с тем же намерением, что, правда, случалось очень редко. Получив ответ, он вооружается амулетами и идет творить. Все проще, чем к богам взывать и кровь невинных проливать.

Оплата за подобные подсказки была более чем умеренной — все-таки Лера действовала на свой страх и риск, налоговые отчеты не заполняла и доходы не декларировала. Карта досталась ей в наследство от родителей, которые в настоящее время обитали в деревне и были этим очень довольны. В город навестить любимую дочь выбирались редко, им и без того дел хватало — они полностью посвятили себя сельскохозяйственным проблемам. Боролись за урожай и качество сельхозпродукции в масштабах деревни. Пытались создать наиболее эффективное и безвредное удобрение, ускорить рост, улучшить вкус и увеличить размер плодов. А наслушавшись соседей, в последнее время еще и за экологию ратовали. В общем, им было чем заняться.

Надо отметить, что лерины родители всегда были больше заинтересованы в том, чтобы их жизнь была словно поверхность пруда — тихой и гладкой, чем в воспитании единственной дочери. Нет, они не были плохими. Они просто были, и больше про них ничего сказать нельзя. В своем эгоизме они совершенно не выделялись среди большинства других волшебников. Лере и в голову не приходило, что отношения с родителями могут сложиться как-то иначе, быть более доверительными, теплыми, душевными. Лера звонила родителям исправно раз в месяц, докладывала о положении дел, справлялась об их успехах на поприще садоводства, прощалась и клала трубку, ровно ничего из разговора не запомнив. И была уверена, что родители не запомнили ее слов тоже. Никто по этому поводу не сокрушался.

Родители, волшебники менее чем среднего уровня, переехали в деревню не так давно, лет десять назад. Как только дочь школу закончила, так они квартиру ей оставили в единоличное пользование и отправились подальше от города выращивать овощи и ягоды. Хотя по старой привычке, как уже упоминалось, они не столько выращивали, сколько экспериментировали над ни в чем неповинными растениями и корнеплодами, впрочем, как и большинство соседей.

Немного освоившись в самостоятельной жизни и определившись с основным видом деятельности, Лера, не без помощи одноклассника (того самого Игната, кстати), продала квартиру в центре города и купила крохотный домик на окраине. Не любила волшебница центральные улицы, толчею и суету, хотя ее родной городок назвать большим и шумным можно было с большой натяжкой. Застройка была почти везде одно-двухэтажной, довольно старой, улочки узкими, к большому потоку транспортных средств не приспособленными, и всё же цивилизация в виде припаркованных на тротуарах машин и торчащих как грибы на каждом шагу торговых центров добралась и сюда…

За городом Лере дышалось куда легче. Она бы с удовольствием жила с родителями, или по соседству, если бы могла прокормить себя сама. Увы, зарабатывать на жизнь в деревне не представлялось возможным, и Лера тянула лямку в городе…

Приготовив карту к использованию, волшебница воровато оглянулась по сторонам — не подсматривает ли кто — и тихо пропела:

— Во саду ли, в огороде, тебя закопаю,

Если ты мне не покажешь то, чего не знаю.

Как и все старинные волшебные вещи, карта была с норовом. В открытую она с хозяйкой не пререкалась, но могла очень долго думать, прежде чем показать требуемое. Или вообще сделать вид, что не слышит. Поэтому вместо полноценного пароля, которым пользовались ее родители, Лера применяла незавуалированные угрозы. Не уважала ее карта, не уважала. Впрочем, Лера на это не обижалась, не сердилась, а искала компромисс. Увы, поиски были трудными и результатов пока не давали.

Услышав Леру, карта злобно мигнула синим и попыталась самовольно свернуться в трубочку и уползти обратно в сейф, но хозяйка оказалась проворнее. Пришлёпнув карту руками так, что той оставалось лишь бессильно трепыхаться, она пропела угрожающе:

— На костре сожгу тебя я, коли не уступишь,

Пепел по ветру развею, ни один волшебник обратно не склеит.

Может, быть немного не в рифму и не в такт получилось, зато замечательным образом подействовало. Карта перестала артачиться и послушно продемонстрировала запрошенное.

Лера внимательно изучила показанное. Оказалось, что больше всего волшебства сегодня вечером сконцентрируется в центре города. Печально — особо не разгуляешься; алтарь, опять же, не поставишь и костров ритуальных не пожжешь. Но тут уж не ее вина. Быстро написав ответ, добавив, как обычно в конце, пару строк про то, что прогноз не долгосрочный и ответственности за его правдивость она не несет, Лера запечатала конверт, и, как было запрошено, оставила в почтовом ящике для ответов, который располагался рядом с входной дверью. Подобным образом она ответила еще на два запроса, усмехаясь про себя — забавно будет, если все трое встретятся в одном месте в одно время.

Конечно, Лера использовала карту и для своих нужд, и тогда волшебство творилось куда легче. Но чаще расстояние между тем местом, что указывала карта, и местом, указанным в очередном «погодном» заказе, ловко компенсировало все ухищрения волшебницы. Все дело в том, что чем ближе Лера находилась к месту, где ее заклинанию предстояло подействовать, тем сильнее, четче, лучше это заклинание срабатывало. И наоборот.

Где-то в глубине дома зазвонил телефон. «Нашелся, зараза! — обрадовалась Лера. — Ну, держись, наглая штуковина!» И, не забыв прихватить карту, побежала на звук. Выудив телефон из-под раковины в ванной комнате, Лера некоторое время таращилась в пространство, пытаясь понять, как он мог туда угодить, затем вспомнила, что ей звонят, и ответила.

— Деточка моя, с днем рождения! — пропела ее мама, Евгения Павловна. — С днем рождения тебя! От папы привет и пожелания всяческого здоровья и волшебного долголетия! Мы тебе от всей души желанием счастья и ждем-не дождемся, когда ты в жизни устроишься! И жених-то есть, да весь из себя, а ты все физиономии корчишь…

Да, утро вышло настолько непримечательным, что Лера забыла про день рождения. Даже не вспомнила, не екнуло нигде радостно — хотя что может быть радостного в том, что ей замуж скоро выходить? Да еще не по любви, а по… точнее, из жизненной необходимости. Лера с досадой вздохнула. Устроенность маме подавай! Да про жениха еще вспомнила — лучше бы молчала, во имя Матери-Паучихи! Фонтан внутреннего возмущения пришлось заткнуть; Лера вслух сказала доброжелательно и как могла благодарно:

— И тебе привет, мам. Папе тоже. Спасибо большое за поздравление.

Лера еще минут пять выслушивала мамины намеки на свадьбу, плавно переходящие в посулы и угрозы, сетования на недостаточно оперативную доставку реактивов из города в деревню даже при стопроцентной предоплате, а потом, вежливо поблагодарив за все, повесила трубку. Двадцать пятый — если мамуля ничего не перепутала с датами — день рождения ознаменовал собой очередную веху в ее непутевой жизни, и нет никакой гарантии, что она, Элеонора, протянет до дня рождения двадцать шестого. Что же касается Евгении Павловны, то можно было лишь удивляться пылу, с которым она пристраивала дочь замуж, да только в этой истории, тянущейся уже — страшно подумать! — десять лет, все было неправильно. Все было странно, через голову и не как обычно.

Аккуратно положив телефон на полочку под зеркалом над раковиной, хотя очень сильно хотелось швырнуть его в стену, Лера задумалась. Надежда в ней боролась с предчувствием беды. «Может, он забыл? — спрашивала она у самой себя. — Бывает же такое. Возраст, память, маразмы старческие… Или надобность отпала, а меня никто не преследует, потому что… ну почему-нибудь. Не важно. Или уже свадебное платье готовить? Или еще рано панику наводить? Может, обойдется? Может, само собой решится?»

* * *

В здании школы волшебников было тихо и спокойно. Лето, пора каникул, и ни один ученик в здравом уме здесь до начала учебного года не появится. Большинство учителей следовали этому благому примеру, и потому в длинных коридорах летними знойными деньками было пусто и гулко. И божественно прохладно. Матвей сидел на своем рабочем месте — в школьной библиотеке — и вот уже который день подряд оценивал состояние учебников. Какие еще поживут, а какие латать придется. Пытливые детские умы вкупе с неуемной фантазией быстро приводили в негодность имеющиеся в библиотеке книги. Не было в жизни Матвея большей загадки, чем то, как можно умудриться нарисовать чернилами усы маститому ученому, портрет которого напечатан на страницах одной из книг, когда она, эта книга, от подобных происшествий заговорена? И ведь далеко не единичный случай!

Вот и просматривал Матвей вручную горы учебников. Дело нудное, пыльное, никаким особым смыслом не отличающееся и более подходящее старичку какому, что отжил свое, а не молодому, в расцвете сил и умений волшебнику. Разумеется, можно, да и нужно было бы воспользоваться заклинанием и резко сократить часы работы и количество приложенных усилий, но… на дворе, как уже упоминалось ранее, стояло лето, и спешить было решительно некуда. Это раз.

Бездарно и бесполезно протирать штаны на стуле не хотелось совершенно. Все остальное было мало-мальски переделано, а маяться без работы — увольте. Это два. И потом, волшебник Матвей не то чтобы свое волшебство не любил, но несколько его опасался. Ведь сотворить заклинание — это не стакан воды выпить. Это надо слова знать, уметь их с правильной интонацией произносить, а иначе велика вероятность таких дел наворотить, что потом ни один Высший не исправит. Мама с детства приучила Матвея к осторожности, которая незаметно трансформировалась в боязнь всего на свете. И в последнее время Матвей практически перестал обращаться к собственному волшебству, резонно предполагая, что не стоит лишний раз рисковать.

Коллега по работе, Елена Александровна (даже в мыслях Матвей не позволял себе опускать её громоздкое отчество) была единственной, с кем Матвей сохранял некое подобие дружеских отношений. Но она ушла в отпуск еще месяц назад, сразу, как закончился учебный год. Это три.

Вот потому-то и перелистывал он неспешно страницы, пробегал глазами тексты, проглядывал картинки в поисках дефектов, которые нужно будет устранить. Была уже половина пятого вечера. Пора бы домой собираться, но этого ему хотелось не больше, чем маяться бездельем.

«Мама должна прийти через полчаса, — подумал Матвей машинально, бросив взгляд на часы. И вдруг застыл. — Не помню, помыл ли я посуду перед уходом. Помыл? Или не помыл? Если не помыл, она расстроится». Чистота — на кухне, в спальне, в доме вообще, в ухоженном садике — была пунктиком (маленьким, не признаваемым, но тщательно культивируемым) его матери, и как следствие, его самого. И если для какой-нибудь другой, не такой замечательной матери грязная тарелка, в спешке оставленная в раковине с утра, символизировала грязную тарелку и ничего больше, то для его матери это означало совершеннейшее пренебрежение ее усилиями по превращению Матвея в выдающегося волшебника, идеального сына и примерного гражданина.

Последнее соображение заставило Матвея отложить учебники. Хорошенько прочихавшись, волшебник вытер нос огромным сине-белым платком, который после затолкал в карман рубашки, и засобираться в путь. Благо до дома было недалеко и за оставшиеся до прихода матери двадцать минут можно было еще и пропылесосить успеть, и пыль протереть.

Застегнув на все пуговицы пиджак, он ринулся на выход. В дверях библиотеки ему не повезло натолкнуться на уборщицу.

— Уже уходите? — прокаркала она.

Дверь Матвей открыл широким жестом и дёрнулся наружу, слишком поздно заметив женщину, и заметался вправо-влево, пытаясь то ли обойти неожиданное препятствие, то ли галантно дорогу этому препятствию уступить. Уборщица стояла на одном месте и пристально — слишком пристально, как показалось Матвею — наблюдала за его хаотичными телодвижениями. Тогда Матвей окончательно растерялся и замер. Женщина хмыкнула, отступила в сторону, освобождая волшебнику путь, и повторила: — Уходите, говорю?

— Да, да. До свидания. — Опустив глаза, Матвей шмыгнул мимо и был таков.

— Давно пора, — пробурчала она ему вслед. — Все по домам разбрелись, один этот все кукует, полы вымыть невозможно. А коли при нем — так опять натопчет, перемывай потом.

Но Матвей старческого брюзжания уже не слышал, занятый мыслями о том, что надо еще хлеба по дороге купить, а это крюк делать до магазина. И без хлеба прийти нельзя — мать расстроится. Но немытая — гипотетически — посуда! Как быть? Как успеть? А если в магазине очередь? Эдак он протолкается все полчаса, пока народ рассосется.

Матвей стремительно шел по улице, крепко сжимая в руках потрепанный портфель, и размышлял, как быть, а в голове его, словно аккомпанируя этим метаниям, назойливой мухой крутились строчки из услышанной когда-то и, казалось бы, давным-давно забытой песни. Это были даже не точные слова, а отрывочные воспоминания; что-то о взаимосвязи чувства вины и сумасшествия; автор песни утверждал, что если появилось первое, то следом придет и второе. Никогда волшебник музыкой не увлекался, а уж песнями в особенности, потому как даже тихо звучащие, они раздражали до безумия, не давая сосредоточиться. Проще говоря, он мог либо слушать музыку, либо заниматься каким-нибудь делом — сочетать не выходило. Но то ли что-то мельком увиденное натолкнуло, то ли услышал нечто похожее по дороге, и прилипли эти слова к нему как банный лист… Вслед песне Матвей с несвойственным ему сарказмом сделал вывод, что если ей, этой песне, верить, то он сошел с ума, едва появившись на свет, а вся дальнейшая жизнь — извилистый путь в психиатрическую клинику.

В итоге Матвей забежал-таки в магазин, и ему очень повезло — очереди не было. Купив булки с отрубями, он почти бегом направился домой. Увы, физически он был не слишком вынослив, поэтому незапланированная десятиминутная пробежка привела к тому, что у дверей он затормозил, тяжело дыша, едва не падая от усталости. Потыкал ключом, с первого раза в замочную скважину не попал, поскрежетал замком и ввалился в прихожую.

— Мам! Я дома! — крикнул он на всякий случай, озираясь по сторонам. — Мам!

В доме стояла оглушительная тишина. Никого. Отлично. Матвей быстро скинул ботинки, аккуратно прислонил портфель к стене и резвой рысью направился на кухню, проверять свои подозрения. Заглянув в раковину, он не смог сдержать облегченного вздоха — пусто. Значит, все-таки вымыл, только забыл об этом к концу дня.

Вообще, Матвей на память не жаловался — рановато еще, но в последнее время стал замечать, что некоторые его действия словно по своей воле выпадают из головы, и нет никакой возможности вспомнить достоверно — было или не было. Но пока это приносило лишь моральное неудобство, волшебник почитал за лучшее провалы в памяти игнорировать.

Помыв руки — хотя это простое действие в исполнении Матвея больше походило на лихорадочное сдирание кожи с ладоней — он поднялся наверх, в свою комнату, проверил, ничего ли не изменилось со времени его отбытия на работу, и снова спустился вниз, в кухню, разбирать «покупки». Положив булки в хлебницу, Матвей стал думать, чем бы ему заняться до прихода матери. Он посмотрел на часы и понял, что в лучшем случае успеет вскипятить чайник, прежде чем хлопнет входная дверь.

Он не угадал. Дверь хлопнула, стоило волшебнику оторвать взгляд от часов. Громко хлопнула, требовательно, заявляя о себе во всеуслышание. Матвей громкие звуки не любил с детства, они внушали ему не ужас, но необъяснимую тревогу, а в последнее время дверь хлопала особенно громко, злонамеренно громко, и Матвею хотелось заткнуть уши.

— Я дома! — крикнула мать. — Матвей! Я дома.

— Я слышу, мама. Я на кухне.

— Да? И что ты там делаешь?

— Хлеб клал. Я твои булочки купил.

— Какой замечательный у меня сын, — добрым голосом пропела мать, появляясь в дверях кухни. — Сегодняшние?

Это была невысокая, полноватая женщина шестидесяти с небольшим лет. Звали ее Алевтина Григорьевна. Всегда подтянутая, накрашенная, причесанная, она словно бросала вызов миру растреп и нерях, у которых вечно времени не находилось на то, чтобы элементарно волосы в хвост собрать или носки со шнурками погладить. И оправдания из нерях сыпались, как из рога изобилия: то дети, то работа, то дела домашние.

У матери Матвея таких проблем просто не существовало. Она жила в строгом соответствии с установленным ею же раз и навсегда расписанием и отклониться от него ее не смогла бы заставить даже собственная смерть. Все остальное могло катиться в пропасть.

— Спасибо, — сдержанно поблагодарил Матвей. — Сегодняшние.

— Ты дату посмотрел или как обычно на слово продавщице поверил?

— Посмотрел, конечно. Как ты учила, — отчитался Матвей и спросил: — Как прошел день?

Мать утомленно прикрыла глаза, буквально на секунду, но этого оказалось достаточно, чтобы сын предположил:

— Устала? Сильно? Давай я тебе чаю сделаю, хочешь?

— Разумеется, хочу. Только заварки много не клади, и сахара — одну ложку. И чайник обязательно доведи до кипения. А я пойду переоденусь. Да… — обернулась она уже в дверях. — И тебе советую.

Матвей поставил чайник на плиту и во второй раз за вечер порысил в свою комнату. Там он быстро переоделся в домашнее — мягкие хлопчатобумажные штаны и майку, ноги сунул в старческие тапки (клетчатый верх и стертая практически до дыр подошва) и поспешил обратно на кухню, где уже начинал шуметь чайник. Спускаясь, волшебник машинально посчитал ступени и порадовался, что их количество с утра не изменилось.

…Матвей въедливо, тщательно пристраивал любимую мамину чашку на стол, когда его накрыло ощущение постороннего внимания к своей персоне — внимания оценивающего, тревожащего. Он напрягся, застыл в ожидании непонятно чего, но ничего не происходило. И только чужой взгляд продолжал сверлить затылок. Он был такой настойчивый, этот взгляд, такой пронзительный, что казалось, видит насквозь и волшебника, и его немудрящие мысли, и его потаённые страхи и страстишки. Матвей нервно повертел головой по сторонам, но никого в кухне не обнаружил. Потер ладонью то место, куда, по его ощущениям, безотрывно смотрел неизвестный, и пошевелил губами.

Ему стало неуютно, плохо. Захотелось закрыть голову руками и убежать, скорчиться в темном углу, где его не найдут. А взгляд не отставал, он давил, и сверлил, и вбуравливался. Матвей попытался не обращать внимания, но не вышло.

— Это мне всего лишь кажется, — пробормотал он себе под нос, потирая вспотевшие ладони. — Это всего лишь мое воображение. Я устал и, как следствие, чудятся мне всякие ужасы.

И вдруг ему показалось, что кто-то хмыкнул. То ли издевательски, то ли по-доброму. Матвей сильно вздрогнул и посмотрел в ту сторону, откуда предположительно донесся смешок. Никого. На всякий случай он посмотрел и в другую сторону, с тем же результатом, то есть без него. Затем окончательно осмелел и оглядел кухню целиком. Никого.

— Показалось, — внушительно сказал Матвей сам себе. — Мне всего лишь показалось.

Он вообще был трусом, этот тридцатилетний волшебник. Обычным, рядовым трусом, но при этом волшебником. «Как будто среди волшебников не может быть трусов! — успокаивал он себя. — Невелика беда. Подумаешь — трус».

И возражал — в мысленных беседах, которые частенько вел сам с собой. И вовсе не потому, что поговорить было не с кем, а потому что открыто выражать свои мысли был не приучен. Мать не раз клеймила их, эти его мысли, как малопригодные для воплощения в жизнь, оторванные от реальности и инфантильные, и Матвей привык считать их такими же.

«Тебе тридцать лет, а ты боишься! Всего. Это никуда не годится, Матвей».

«Я боюсь, да, но кто сказал, что это плохо? Неужели мне не может быть страшно вообще?»

«Ты — мужчина. Ты не имеешь права бояться. Ты — надежда и опора своей матери. Как она сможет на тебя рассчитывать, если ты… размазня, слюнтяй?»

«Я не размазня! Я осторожный! Ведь храбрые существа — они тоже испытывают страх, но делают дело вопреки ему. Вопреки неизвестности и неопределенности будущего! Это закон природы. Если бы мы не ведали страха, не выжили бы…»

«Не смей перечить!» — и от того, что в возражениях были слышны мамины интонации, Матвей начинал бояться еще больше. Бояться и чувствовать себя ничтожным, кругом виноватым. Когда другие смело пробовали свои силы в институте, он стоял в сторонке, наблюдая. Его постоянно преследовал страх провала и последующего всеобщего осуждения, или, что куда хуже, осмеяния. И оттого, наверное, все всегда валилось из рук уже заранее.

«Я стараюсь, я, правда, стараюсь!»

«Плохо стараешься, Матвей! Ты должен быть первым и лучшим. Уникальным. Ты должен доказать, что достоин называться сыном своей матери. Ты должен оправдать ее ожидания. Только так ты сможешь отблагодарить ее за потраченные на тебя усилия».

«Обязательно, я… обязательно!»

Такие беседы обычно приводили к тому, что Матвей увязал в них, как в болоте, и, пытаясь вылезти, делал только хуже. Ему представлялось, что он ни на что ни годен, что его существование бессмысленно настолько, насколько это вообще возможно; осознание, что изменить ситуацию ему не по силам, отравляло жизнь. Доходило до того, что ему начинало казаться, что окружающие смотрят на него с отвращением, потому что знают, что он — слабак. Что его не любят, презирают — втихомолку, даже люди, и лишь делают вид, что все нормально, улыбаются картонными улыбками, отделываются пустыми фразами.

Матвей схватился за голову, которая вдруг разболелась так сильно, что казалось, глаза из орбит вылезут. В ушах стоял тонкий, противный звон, и от общего разлада бытия хотелось выброситься в окно или схватиться за нож.

— Матвей!

Волшебник моментально отнял руки от головы и выпрямился.

— Да, мама?

Алевтина Григорьевна, затянутая в длинное домашнее платье, стояла в дверях и смотрела на сына. Строго, но без осуждения, хотя Матвей прекрасно понимал, что это еще ничего не значит. И оказался прав.

— Чайник выключи, будь так добр.

Матвей перевел взгляд на плиту и только сейчас осознал, что звон в ушах — это совсем не звон, а свист чайника, который закипел.

— Я, конечно, понимаю, что ты устал тоже. Хотя от чего можно устать, перебирая бумажки в вашей богадельне, ума не приложу, да ладно. Примем как данность. Но двадцать минут делать чай — это уже слишком! И о чем таком можно мечтать, чтобы чайник не услышать, я тебя спрашиваю, Матвей? Что за глупые театральные жесты? У тебя голова болит? Выпей таблетки. Ты знаешь, где они лежат.

— Мам, я задумался, вот и все, — оправдание прозвучало нелепо, Матвей выглядел жалко, и это понимал. Но — как и всегда — ничего не мог с этим поделать. — Чай уже почти готов.

От внутреннего расстройства разом сместились все акценты. Вызывавший ужас взгляд вообще перестал существовать, головная боль прошла, как не было, и все помыслы Матвея были заняты одним — сколько ложек сахара класть в чай? Столько лет они с матерью живут, и каждый раз она пьет чай по-новому. То приторный, аж зубы сводит, то вообще без сахара, то чернее ночи, то едва окрашенный, и ведь говорила же она… так сколько? И как бы узнать, чтобы она не обиделась на невнимание с его стороны?

— Ох, боги, и за что мне такое наказание! — не выдержала Алевтина Григорьевна, и, выхватив у замешкавшегося сына ложку, сделала все сама. — Нет, это у тебя от отца, от отца! Другого варианта быть не может. Ничего попросить нельзя, все витает мыслями непонятно где. Толком ничего не добиться. Откуда такая нерешительность? Я столько сил в тебя вложила! Я ночей не спала, я душу перетряхнула себе! А ты… тебе надо с Алекса пример брать, вот кто волшебник настоящий! Эталон!

Матвей слушал ее, стискивая кулаки, и ему вдруг показалось, что мать над ним издевается. Ну не может же он в самом деле быть настолько бестолковым? Или может? И ведь она не со зла, она его любит, да? Ведь матери не могут своих детей не любить, иначе какие они матери? Уж совершенно несправедливо со стороны богов будет давать таким женщинам — бесчувственным, жестким — возможность заводить детей. А раз родила ребенка — значит, должна любить. А то, что критикует постоянно — заботится, лучшего желает, вот и направляет по верному пути. Ей же виднее.

— Достань из холодильника помидоры, помой и порежь. Только кубиками, как я учила. Потом возьми миску, которая поглубже, и туда их выложи. А я пока ужин готовить буду.

Матвей терпеть не мог резать помидоры, потому что не умел точить ножи. Вследствие этого ножи резали плохо, и помидоры вечно расползались, утекали, ломались и мялись, сок брызгал в разные стороны, отчего мать приходила в ярость. Вот такая сложная цепочка.

— Ножи тупые! — обычно укоряла его мать. — Ты опять не поточил их. Заклинание забыл?

А когда Матвей, потея и нервничая под пристальным маминым взором, кое-как справлялся с поставленной задачей, торжественно изрекала:

— Помни, Матвей, волшебство, оно не для ежедневного использования. Оно должно применяться только в крайних случаях, иначе ты рискуешь стать бездельником и болваном. А ты же у меня хороший мальчик, не правда ли?

— Но… ты же просила…

— Мало ли что я просила, — парировала мать снисходительно. — А если я тебя прикажу с крыши спрыгнуть или ногу себе сломать, ты и это выполнишь беспрекословно? Больше самостоятельности, Матвей, больше самостоятельности. И потом, без заклинания вполне можно обойтись. Спасибо большое, что поточил ножи, но… в следующий раз, может, сделаешь это вручную?

А вручную у Матвея выходило и вовсе ужасно. Мать выуживала откуда-то из небытия точильный камень, который, судя по плачевному состоянию, использовался еще прадедом Матвея, и совала сыну в руки. Тот послушно принимался за дело, но то резал себе пальцы, то тыкал ножом и портил недавно купленную матерью скатерть, то кромсал стол, да так, что потом полировать приходилось…

— Как скажешь, мама, — ответил Матвей на все сразу и ни на что конкретно. Повернувшись, он вытащил из подставки нож, хотя больше всего на свете ему хотелось убежать из этого дома куда глаза глядят. Оказаться там, где нет давящих стен и язвительного взгляда матери; где ликует и вздымается к бескрайним небесам огромное пространство, и нет границ, нет правил и условностей. Лишь спасительная свобода и покой…

— Как скажешь, — фыркнула мать за его спиной. — Тебе сколько лет, Матвей? Так и будешь всю жизнь моими советами руководствоваться? Тоже мне… как скажешь… Она подошла к небольшому радио, стоявшему на холодильнике, и щелкнула кнопкой. Кухня наполнилась голосами, с жаром обсуждавшими новый кулинарный рецепт. Мать жить не могла без этой передачи, и вот уже на протяжении нескольких лет Матвей тоже постигал особенности приготовления различных блюд. Ужасно.

Под такой вот аккомпанемент прошел ужин. Быстро, и слава демонам. Матвей умял свою порцию картошки в два счета, хотя мать посматривала недовольно.

— Надо тщательно жевать, — выдала она под конец, когда Матвей, поблагодарив за ужин, вытащил себя из-за стола. — Это никуда не годится.

Волшебник кивнул, сполоснул руки в кухонной раковине и удрал в свою комнату. Там он рухнул на кровать, не раздеваясь, и то ли уснул, то ли потерял сознание, а может, наоборот, проснулся, вынырнул из кошмара повседневности.

Глава 2. О преимуществах и недостатках брака по расчёту

Стук в дверь прозвучал похоронным колоколом. Лера сидела на диване и смотрела телевизор. Точнее будет сказать, пялилась в экран, не воспринимая ни звук, ни картинку. Забыты были повседневные дела, не расплатившиеся клиенты и заказы. Забыт был ужин, так и оставшийся в виде сырого мяса и несваренных макарон. Лере было грустно, маятно и тоскливо. Она ждала и ждала, то и дело кидая взгляд на часы, истово желая, чтобы этот день поскорее закончился — без роковых последствий. Чтобы жених забыл, или не пришел, или адрес перепутал и в ад отправился вместо ее дома N 5 по улице Новоселов. На стук в дверь она не отреагировала — если это он, сам войдет, ему позволение никогда не требовалось, а остальные… позвонят или еще раз придут. Завтра, когда она будет в более приподнятом настроении. Или через год-другой.

— Добрый вечер, — прозвучало откуда-то слева.

Лера неохотно повернула голову. Рядом с диваном стоял ее будущий муж, волшебник по имени Александр. Довольно привлекательный, если кому-то нравятся темноволосые неулыбчивые типы с холодными черными глазами и полным равнодушием к жизни в качестве приятного дополнения. Лере, в общем и целом, первое было по нутру, а вот от последнего она бы с удовольствием отказалась.

— Добрый. — Она встала, улыбнулась, как и подобает воспитанной особе. — Хотите чаю?

— Нет, я по делу. — «А я-то подумала, мимо проходил…». — Бракосочетание состоится на следующей неделе, в среду. Возражения?

Возражений не последовало, впрочем, как и выражений восторга, которые были бы уместны. Свадьба, как-никак, намечается, не похороны. К тому же, с волшебником, которого она знала десять лет. Правда, за это время ее удостоили лишь парой-тройкой визитов, да несколькими спасениями ее непутевой жизни, но все одно — для зарождения маломальской симпатии Лере этого было мало. Поэтому она лишь слегка наклонила голову в знак того, что услышала.

— Нет возражений. От меня что-нибудь требуется?

— Только добровольно данное согласие. Перед богами. Это все.

— То есть, церемония все-таки будет? Со всеми атрибутами? — в последний момент Лера передумала, и фразу «замшелые традиции» заменила более приличным словом.

Бракосочетание в их королевстве было возможно провести двумя способами — полноценной церемонией в храме с благословением богов или простой росписью в доме бракосочетаний и жизненных согласований. От первого варианта большинство современных пар отказывалось, руководствуясь, в основном, одинаковыми, чисто практическими соображениями. Самое главное из них — невозможность получить развод в дальнейшем. Благословение богов — не игрушка, которую можно передарить или задвинуть подальше в угол, когда надоест. От него нельзя отказаться — и сохранить жизнь или здоровье. Полная церемония проводится раз и навсегда. Она только для абсолютно уверенных в чувствах своих и своего партнера.

Другое, не менее важное, соображение — одна конкретная выдержка из клятвы верности про взаимную поддержку, «в горе и в радости, в счастье и в беде, в моменты побед и поражений». Находились в свое время умники, которые, не имея возможности развестись, втихую разъезжались и продолжали жить своими жизнями. Увы, недолго. «Вместе навеки» — до смерти и вероятно после — это предупреждение следовало бы выгравировать на воротах храма. К сожалению, никто этого сделать не догадался.

Были еще нюансы про супружескую верность, «здоровье и болезнь, богатство и бедность», но до них дело обычно не доходило, большинство самоуверенных пар спотыкались на первых двух пунктах.

Именно поэтому обрел популярность второй вариант бракосочетаний — простой, без церемоний и вмешательства богов. Без волшебства, таинства и благословения свыше, от которого, как показало время и практика, больше вреда, чем толку. А, может, сами брачующиеся перестали любить друг друга в достаточной степени… Жених и невеста обменивались словами любви, которые не имели никакого смысла, целовались и надевали друг другу на шею кулоны — символ «простого» брака; легко и безыскусно, а главное — без последствий для здоровья. «Сложная» церемония предусматривала массивные кольца, которые можно было снять только вместе с пальцем.

Лера в восторге от перспективы сочетаться браком «по полной» не была, но возражать не осмелилась. И опять же… Ей нужна была эта защита, нужна как воздух и даже больше. И нужны были гарантии, что он не бросит ее, как сломанную куклу, когда получит то, что хотел. И с этой стороны его инициатива обнадеживала. А с другой — вдруг что-то пойдет не так? Или наоборот — вдруг у нее появится возможность уйти?

— Естественно. Мне необходимо соблюсти традиции. Это важно.

— Хорошо, — Лера прошлась по комнате — до окна и обратно. — Что насчет меня?

— А что насчет тебя?

— Моих… проблем. Как быть с ними? — брачные клятвы, по разумению Леры, все-таки не полностью гарантировали ее защиту в будущем. Нужно было что-нибудь поконкретнее.

— Никак. — Жених, казалось, удивился. — Десять лет тебя никто не беспокоил, и впредь почти ничего не изменится.

— А… не сочтите за дерзость, гарантии?

— Гарантией будет церемония, и ты об этом прекрасно знаешь. Ты станешь моей женой, я буду тебя оберегать. Впрочем… — жених хмыкнул, — это обоюдная вещь.

— Я буду оберегать вас? — не сдержалась Лера. Час от часу не легче! — Я? Вас? Вы это сейчас серьезно?

— Смешно звучит? Однако ж это так. Церемония свяжет наши судьбы воедино. Мысль, как я смотрю, для тебя непривычная, но боги обычно радеют за справедливость. Я бы даже сказал, за равноправие, если бы не был законченным шовинистом.

Лера пожала плечами — он может полагать все, что ему вздумается, но последнее умозаключение — из ряда вон. Это она выходит замуж, чтобы остаться в живых. Это он берет на себя обязательство сохранять ее жизнь. И это у него волшебство через уши лезет, а она отпор дать только человеку и сумеет. Ну и другие мелочи, о которых думать не хотелось. И вообще… Да, церемония и все прилагающееся, да, свяжет, да навеки, но… совесть-то надо иметь! Кто мужчина в доме?

— Я принадлежу к тем волшебницам, которые не чураются мужской помощи, — не покривила душой Лера. — Я не умею забивать гвозди и вызывать демонов. И не собираюсь этому учиться. Так что, если под равноправием вы подразумеваете именно это, забудьте. Оно мне без надобности.

— Это не мои мысли, не моя воля, — ответил Александр. Он заложил руки за спину, прошелся по комнате, раздумывая о чем-то, и продолжил: — Так задумано богами, и не тебе искать недочеты в их законах. В любом случае, для меня это скорее некая страховка, нежели строгие требования. И я надеюсь…

На что именно он надеялся, так и осталось загадкой. Лера не стала лезть с расспросами, ей своих проблем хватало, чтобы ещё разбираться с чужими недомолвками. Оставив в стороне скользкую тему о равноправии, она набралась смелости и озвучила свои требования:

— Церемонии не достаточно. Я хочу клятву. Перед богами.

— На крови, разумеется.

— Разумеется.

— Еще пожелания? — учтиво осведомился Александр. — Мира во всем мире? Полнейшего равноправия?

— Я за весь мир не радею — только за себя. Звучит мелочно, зато правда. Мне нужна клятва.

— Значит, будет, — легко согласился волшебник. Подозрительно легко, на взгляд Леры, но придираться было бы глупо.

— Когда мне надо быть готовой? — спросила она.

— Подожди. Мне нужно знать, есть ли у тебя всё необходимое для проведения церемонии.

— Типа ритуального кинжала? — съязвила Лера, знавшая только, что невесте в этом случае требуется простое белое платье и кольцо. — Нет, конечно. Откуда? Я в первый раз замуж выхожу.

— Тогда приготовление на себя возьму я. Возражения?

И вновь возражений не последовало.

* * *

Матвей сидел за столом и читал книгу. Что-то по альтернативной теории волшебства и признакам его разложения на энергетические составляющие. Была глубокая ночь, но ему не спалось. Проворочавшись час с боку на бок, он встал и, не придумав ничего лучше, открыл книгу. Поначалу ему даже было интересно. Автор книги утверждал, что волшебство имеет в своей структуре некие энергетические волны, и чудеса совершаются благодаря взаимодействию этих волн между собой. Очередное измышление, не имеющее, по мнению Матвея, под собой никакой научной основы, однако ж первые полчаса пролетели незаметно.

А потом началось странное. Матвей все так же сидел за столом и читал, уже без интереса, по инерции, но отчего-то ему стало казаться, что рядом с ним кто-то есть. Как недавно в кухне. Волшебник прислушался, присмотрелся, призадумался и осознал, что этот кто-то даже не рядом, смотрит в затылок через оптический прицел, а внутри него, тихонько скребется и о чем-то просит, что-то говорит; что-то несусветное, несуразное и никакой смысловой нагрузки не несущее. Матвей попытался разобраться, что именно, вычленить слова, но не вышло. Голос стал тише, как будто не хотел, чтобы его слышали, а потом и вовсе стих.

Матвей еще некоторое время прислушивался, ждал, но так ничего и не дождался. Тогда он отложил книгу, встал и принялся ощупывать себя с ног до головы со смутной целью выявить незамеченные ранее странности. Все было как будто на месте — руки-ноги-голова. Тогда что это было — сейчас и тогда, в кухне? Игра воображения? Обман слуха? Или у него что-то с головой не в порядке? Или от общей усталости и неустроенности? Или кто-то специально его преследует, хочет использовать для своих тайных целей? Кому может быть интересна жизнь Матвея, когда ему самому она в последнее время стала безразлична?

Надо бы узнать, что это может быть. Только с кем посоветоваться? Довериться маме очень хотелось, равно как и спросить совета, но язык не поворачивался рассказать правду. Как наяву, Матвей видел перед собой ее приподнятые брови-ниточки и недоверчиво искривленные губы. Ни к чему хорошему это не приведёт. Но если не мама, то кто?..

Матвей всерьез размышлял над этой проблемой еще минут пять, а потом ощущение подзабылось, расползлось на отрывочные воспоминания и перестало казаться чем-то важным. Ему вдруг захотелось спать. Он прилег на кровать, повернулся на бок, свернулся калачиком и почти сразу заснул. И приснился ему странный сон.

Будто бы он карабкается изо всех сил куда-то вверх — то ли на гору, то ли по лестнице. Сдирает в кровь пальцы, оступается, срывается, но упорно продолжает лезть. Вокруг плотная завеса тумана и ничего не видно, и капли дождя — мелкие-мелкие, будто их сквозь сито пропускают — попадают в глаза, нос, рот, и скользко так делается, что Матвею страшно, что не долезет, что упадет и разобьется насмерть. О камни, или об пол, а может, о чье-то равнодушие. Он замирает на мгновение, переводит дыхание, до рези в глазах всматривается вверх — в небо или в потолок, но видит лишь густой туман. И когда он опускает голову, но на него сверху обрушивается нечто тяжелое. Срывает с лестницы-горы и бросает вниз, прижимает к земле — еще живого, трепыхающегося, испуганного. И давит, давит что есть сил, совсем как взгляд на кухне. Давит так, что Матвей ощущает, как крошатся внутри него кости, как лопаются внутренности, и сам он трескается по швам, и становится нечем дышать. Он пытается оттолкнуть нечто, но под руками лишь воздух. Он хрипит, дергается, трепыхается, как наколотая на булавку, но еще живая бабочка… и просыпается. В холодном поту, дрожа от ужаса, задыхаясь…

«Бред», — едва успевает подумать он, прежде чем ощущение давления возникает с новой силой, и вжимает Матвея в толстый матрас на кровати. Волшебник кричит, но из груди вырывается лишь слабый хрип; он бьет ногами, руками, совсем как во сне, только это уже не сон, это жуткая реальность, и в этой реальности он, кажется, сейчас умрет…

И тут Матвей просыпается снова… Вскрикивает что есть сил, дергается всем телом и падает с кровати. На какой-то миг лишается чувств, ударившись виском об пол, но затем его подкидывает с места, как мяч. Он вскакивает на ноги, шарахается вправо-влево, заполошно машет руками и что-то бессвязно бормочет…

— Ничего этого нет, — шепчет он, сидя на кровати, полностью обессилев. — Ничего этого нет. Мне все приснилось. Очередной кошмар. Мама…

Он хватается за голову руками и раскачивается из стороны в сторону, дрожа от напряжения и сипло, тяжело дыша. А в голове его уже кто-то копошится, копается в мыслях, перебирает их, оценивает, отбрасывает ненужные, и добавляет свои, необходимые. И все это сливается в один поток; хаотичный, наполовину свой, наполовину чужой, он то набирает ход и на всех парах, будто паровоз, устремляется вперед; то резко меняет направление и замедляется, то разделяется на параллельные потоки, то вновь сливается в один. И все это длится, и длится, и длится, и нет никакой возможности взять себя в руки…

А перед глазами черные мошки летают, мельтешат и пытаются пробраться под кожу.

Матвей отнял руки от головы, нервно почесался и помахал руками перед лицом, отгоняя наваждение. Ему хотелось перестать думать — хотя он и не думал ни о чем конкретном — но это движение внутри головы становилось невыносимым. Уже занимался рассвет, а значит, он провел в таком состоянии несколько часов.

— Хватит, — прошептал он, оседая на кровать. — Хватит. Я не хочу.

«Ты жалок до отвращения…», — вспыхнула в голове ясная мысль, одна из миллиона.

— Пусть, пусть, пусть. Только оставьте меня в покое…

«Жалок… жалок…» — гулкое, раскатистое эхо выстреливало из темных углов комнаты, и Матвей что было сил зажимал уши. А потом все прошло — резко, неожиданно. Замедлили бег, обрели смысл и упорядочились мысли в голове. Черные точки больше не плясали перед глазами; тревожное ожидание, напряжение растворились, ушли, как не было. Наступила блаженная тишина и покой.

Матвей сидел на кровати, но в его позе не было недавней скованности. Вот уже полчаса он просто сидел и пытался придумать удобоваримое объяснение тому, что с ним происходит. Первое, что приходило в голову — он сошел с ума. Или смертельно болен. Ни то, ни другое не радовало. Однако сбрасывать со счетов варианты — не значит от них избавиться.

Еще одно возможное объяснение — чьи-то жестокие шутки. Или не шутки, а умысел. Преступный, злокозненный. И Матвею отведена роль марионетки, исполнителя чужой воли. А может, кто-то наслал на него порчу? Или проклял? Но зачем? Кому он, тридцатилетний скучный библиотекарь, мог перейти дорогу?

Волшебник некоторые время поломал себе голову над возможными сценариями и пришел к выводу, что надо начать с простого. С болезней — душевных или физических. И с докторов. А кто у них с мамой доктор? И как бы записаться на прием и миновать при этом материнский пригляд?

Остаток ночи прошел в бесполезных раздумьях и общем планировании действий на завтра. Спать Матвей так и не лег.

* * *

Время до замужества пролетело очень быстро. Лера только и успела, что выполнить «погодный» заказ, отписавшись предварительно и получив письменное же заверение в том, что «как будет — так и ладно». Пару раз она звонила Игнату, тактично напоминая о своей проблеме, но друг был слишком занят и отделался невнятным бурчанием. Лера не стала обижаться, равно как и не стала посвящать его в подробности своей личной жизни.

Нет, периодически её атаковало чувство вины за то, что не рассказала единственному другу о будущем замужестве. Однако тому было несколько причин, достаточно веских, на её взгляд. Первая и самая главная — расхристанные чувства и, как следствие, страх, что Игнат поймет: замужество — вынужденная мера, без любви и малейшей симпатии. И, не приведи боги, примется в жизни Леры — в той ее части, которую она тщательно скрывала от всех на свете — основательно копаться. Вторая — даже если бы удалось друга обмануть и он поверил бы в «счастливую невесту», Лера не ощущала в себе сил выслушивать жизнерадостные поздравления, неизбежные пожелания любви и плодотворного личного союза (подразумевались общие научные исследования), и далее по списку. Она разрыдалась бы уже на втором слове, чем опять поставила бы под угрозу весь план будущего мужа. Третья — Лера тайно, очень тайно и истово надеялась, что пронесет. Брак заключен не будет; Александр обойдется без нее; божественный дар неожиданно покинет Леру; и так далее и тому подобное. Это было глупо, но, в конце концов, она всего лишь волшебница! И как всякая нормальная волшебница надеется на лучшее. Была еще и четвертая причина, и пятая, и сто пятая, но перечислять их бессмысленно, ведь все они сводились к одному — тайна подлежит сохранению в полном объеме. Любое упоминание деталей может привести к полному разоблачению, а это подвергнет её жизнь опасности.

Но, несмотря на все эти доводы, очень разумные, железобетонные и правильные, Лере безумно хотелось поделиться с кем-нибудь своими переживаниями, страхами, надеждами! Она не просто замуж выходит, она в столицу переезжает. Это же совершенно новая жизнь, незнакомая, нежеланная и при этом неизбежная.

Мама… она хоть и знала давно про дар, почему-то никогда не воспринимала рассказы дочери всерьез. Да и не понять ей Лериных страхов. Скажет — дурака валяешь, с жиру бесишься. Из отца сроду слова не вытянешь. Особых друзей во взрослой жизни Лера так и не завела, а школьные поделились на два лагеря — те, кто уехал делать карьеру в столицу, и те, кто, как и она, прозябал в их глухой провинции. Говорить и с теми, и с другими было, в общем-то, не о чем.

В итоге Лера переживала в одиночестве, то гуляя по саду, то привидением бродя по дому.

С неприятным постоянством ей на глаза попадался жизнерадостный до неприличия Эмиль, три заклинания забвения на это бестолковое имя! Чем хуже было настроение Леры, тем настойчивее становились приглашения «попить чайку» или «покачать пресс», пока, наконец, она не гаркнула в сердцах:

— Я замуж выхожу на днях, иди кого-нибудь еще пригласи, а?

Эмиль только глаза шире распахнул и спросил:

— Как это — замуж? Извини, но ты не походишь на счастливую невесту. Скорее, на скорбную вдову.

Лере очень хотелось ответить что-нибудь грубое, но по делу, отражающее ее эмоции в данный момент, но она как вежливая волшебница сдержалась и выдала:

— Ммм… обычное девчачье волнение перед свадьбой. Первый раз, все-таки.

Эмиль, который в это время с гордостью оглядывал ухоженные клумбы на своем участке, ответил:

— Хочешь, помогу стресс снять?

— Жених не поймет, — мрачно сказала Лера. И добавила для красного словца: — Он у меня ревнивый. И волшебник сильный, к тому же.

Если она рассчитывала этим Эмиля припугнуть, то просчиталась. Он только с интересом уставился на соседку:

— Насколько сильный?

— Тебе по какой шкале? — усмехнулась Лера. — Не знаю. Но сильный.

— Вы здесь будете жить или переедете?

— Переедем. Что, скучать обещаешь?

— А то. Единственная симпатичная девчонка на всю округу — и ту забирают. С кем я теперь буду чай пить и болтать?

— Думаю, и без меня будет, с кем. Без женского общества не останешься.

— Замуж — это, конечно, великолепно, — вдруг произнес Эмиль. — Но если совсем невмоготу будет — нервы, предсвадебная лихорадка и все такое — милости прошу. Я в деле успокоения девиц величайший специалист.

Последнее утверждение Лере показалось сомнительным — за девять с лишним лет жизни окна в окна девушки в доме Эмиля гостили пару раз, не больше. Возможно, он хорошо их прятал, только от кого? Сосед, видимо, заметил скептическое выражение её лица, потому что добавил после паузы:

— Иногда мы слишком много боимся просто так, потому что жизнь скучна. Надуманные проблемы, слюни и сопли, размазанные по глупым мыслям. Разве тебе никогда не хотелось узнать, на что ты способна? Отбросить страх и ринутся в бой, до конца?

— То есть выйти замуж? — озадаченно промямлила Лера, не уловившая причинно-следственной связи между предыдущим высказыванием Эмиля и этим. И вообще, откуда этот серьезный тон? Он ее жизни хочет поучить? Вот уж дудки, она и сама разберется, без псевдоумных советов от тех, кто только железо тягает сутками, да сад свой вылизывает. — Я и так выйду. Какая разница, боюсь я или нет? Все уже распланировано.

— Но ты не очень хочешь, я прав?

Лере стало неприятно, оттого что он так назойливо лез в душу. Да еще с неожиданной прозорливостью. Пора было разговор прекращать. Эмиль смотрел участливо, без обычной задорной ухмылки, но Лера слишком привыкла хранить свои секреты. Кто-то другой, менее запуганный жизненными обстоятельствами, возможно и поддался бы искушению облегчить душу, выговориться, но она лишь пожала плечами с самым дружелюбным выражением лица. Обычно выражение дружелюбия на ее лице росло прямо пропорционально раздражению в душе. Припомнив все возможные последствия незаключения брака, она ответила искренне:

— Очень хочу. — И, прибавив пафоса, с надрывом и экспрессией воскликнула: — Я без него жить не смогу.

И разве она покривила душой?

Эмиль поднял руки:

— Как скажешь, Элеонора. Тебе виднее. Но если что…

— Я твой адрес знаю, — перебила Эмиля Лера. Выносить дальше этот фарс сил не осталось.

Скомкано попрощавшись, она побрела к дому. И что этот Эмиль к ней лезет? То с советами, то с таблетками, то с чаем? Дались ему чужие проблемы!

Оставшееся до церемонии время Лера, опасаясь продолжения идиотского разговора, не казала носу из дома, погрузившись в просмотр сериалов. За всю жизнь ни одного не посмотревшая, она так переживала за главных героев, у которых, что ни серия, то драма и трагедия, что не заметила, как настал Тот самый день.

* * *

Лера расхаживала по своему дому в поисках чего-нибудь, что она забыла и что ей непременно понадобится на новом месте жительства. Огромная, шумная, накрытая шатром выхлопных газов столица — самое оно для той, что предпочитает свежий воздух и тишину. От этих мыслей хотелось дуться и кукситься, но Лера запретила себе переживать. Все, что ни делается, все к лучшему. Просто это не сразу заметно.

Основной переезд совершался после бракосочетания. Пять чемоданов с разнообразным барахлом были упакованы, оставалась мелочевка. Массивное кольцо сильно мешалось с непривычки. Лере все время хотелось его снять и убрать с глаз долой. Оцепенение, в котором она пребывала до свадьбы, сменилось лихорадочной жаждой деятельности, и ныне замужняя волшебница уже который день с истеричным упоением вытряхивала из ящиков заколки, шпильки, расчески, тушь, помады, ручные зеркальца и тому подобное. Это помогало не думать о том, что случилось, и особенно о том, что ещё только случится.

* * *

…Свадьба была тихой и ничем не примечательной. Скупой на поздравления и эмоции — как положительные, так и отрицательные. Не было долгих поцелуев, не было шквала поздравлений и толпы гостей, не было сияющих улыбок и моря танцев.

Все вышло ровно, гладко и бесчувственно — так, как, собственно, и задумывалось изначально. Невеста, Элеонора, в качестве свадебного дара преподносила жениху возможность совершить полноценный Ритуал возвращения, а жених невесте в ответ гарантировал сохранение ее жизни в течение еще как минимум пятидесяти лет. «Осталось договор подписать», — нервно посмеивалась Лера.

Проведение бракосочетания было назначено на раннее утро, что не добавило хорошего настроения Лере, которая любила понежиться в постельке часиков до десяти. Храм, где должно было состояться действо, располагался на пригорке и снаружи представлял собой небольшое одноэтажное строение без особых знаков отличия. На стенах, выкрашенных в светло-коричневый цвет, от руки были весьма коряво начертаны восхваления богов. К арочной двери вела длинная лестница, взойти по которой под силу было далеко не каждому. По бокам от двери торчали маленькие, увитые плющом колонны.

«Интересно, куда они спрятали беседку? И кто у них занимается окультуриванием растений? Руки оторвать такому мастеру. У меня и то в свое время лучше выходило», — думала Лера, которая уже полчаса куковала на площадке перед дверью. Александр привел ее сюда и оставил, наказав ожидать специального приглашения; сам же вошел в храм. Вот Лера и убивала время, рассматривая то увядающий плющ, то стены в надписях. Кое-где краска облупилась, и Лера, не удержавшись, расковыряла пальцем основательную проплешину, благо свидетелей святотатства в столь ранний час вокруг не было. Помимо прочего, эти занятия помогали ей не удариться в панику по поводу предстоящей церемонии. Да еще это глупое одеяние, больше напоминающее мешок для картошки, чем платье! Белый, отглаженный, с тугим корсетом, но мешок. Хорошо, что из-за длины лестницы с улицы её почти и не видно.

Наконец дверь открылась, в проеме показался Александр и скомандовал:

— Заходи.

Вся церемония заняла от силы десять минут, в течение которых волшебница успела лишь осмотреться по сторонам, поразиться убогой обстановке храма, в который ее приволок будущий муж, и промямлить «да». И хотя она успела подготовиться к тому, что ее ждет — почитала книги, поспрашивала у жениха — все одно смутно ожидала, что ее начнут резать, не отходя от алтаря. Но обошлось. Все закончилось быстро и бескровно — Лера даже не сразу сообразила, что отмучилась, пока Александр ловким движением не сцапал ее руку и не надел на палец кольцо. Тяжелое, зараза. Священнослужитель перед ней что-то пробормотал, затем повернулся к алтарю и совершил несколько хаотичных движений руками — словно крыльями взмахивал. Лера в это время машинально крутила на пальце кольцо и привыкала к мысли, что она теперь замужем. Оказалось, прошедших десяти лет для утрамбовывания в голове этого соображения было недостаточно.

Затем Александр дал клятву, на что ушло еще три минуты. Вид у него при этом был весьма недовольный. Лера сразу почувствовала себя значительно увереннее — он не хотел, но сделал, как она просила. Это кое-что, да значит.

Когда все было закончено, Александр вывел ее из храма.

— Нам надо поговорить, — заявил он важно, останавливаясь на подножии лестницы. Лера потерла кольцо и вздохнула, но возражать не стала — у нее был план, и согласно этому плану она не должна была ссориться с возведенным в статус мужа волшебником до того, как озвучит ещё одну просьбу.

— Конечно.

Открылся портал, пара вошла в темноту и спустя мгновение очутилась в гостиной дома Александра. Лера была тут впервые. Дом, как выяснилось впоследствии, был довольно просторный — для одного волшебника. Два этажа, многочисленные комнаты, бесконечные коридоры и подвал, куда же без него. Лера ожидала, что обстановка будет под стать характеру муженька — бездушная, лаконичная, строго функциональная. Однако, оглядев гостиную, она поняла, что ошиблась. Это была приятно светлая комната с мягким диваном, парой кресел и даже камином. На массивном деревянном столике были разбросаны какие-то книги с яркими обложками, явно не ученой направленности. Очаровательные разноцветные подушечки на диване вообще озадачили Леру сверх всякой меры — ее муж обзавёлся ими в приступе безумия, не иначе. На камине были расставлены фигурки собачек. А самое интересное — здесь возникало ощущение, что ее отбросило лет этак на сто назад. И не потому, что в гостиной не было ни телефона, ни телевизора, а из-за массивной, шикарной мебели, тяжелых портьер на окнах, огромного зеркала в изумительной деревянной оправе, затейливых часов на камине и еще многого другого, что Лера привыкла видеть на картинках, а не вживую. Ну кто в наши дни, скажите на милость, предпочтет жить в музее, когда современная обстановка в разы функциональнее и удобнее?

— Как мило… — начала было Лера, но Александр не слушал.

Почти бегом он затащил её на второй этаж. Деревянная лестница была красоты невероятной, отполированная до блеска и с массивными перилами, но детали в спешке ей рассмотреть не удалось.

— Жить будешь здесь, — указал Александр нужную дверь — тоже музейного образца — и, решив, видимо, что на этом его обязанности хозяина заканчиваются, увлек Леру обратно в гостиную, где силой усадил на мягчайший диван и сказал:

— Мне сейчас надо уйти.

— Куда? Вы же поговорить хотели? — изумилась Лера, в планы которой не входила подобная задержка.

— Мне срочно надо в лабораторию, и так много времени потерял. Буду через три часа, тогда и поговорим.

Александр выпалил все это и застыл, словно задумавшись о чем-то важном. Лера заерзала, пытаясь продышаться. Ей казалось, что корсет с каждым вздохом сужается все больше и скоро захлопнется, как дверца мышеловки. А муж все молчал — загадочно, упорно и выходить из состояния отрешенности явно не собирался.

Устав ждать, пока он свои думы додумает, и изрядно взбесившись от невозможности избавиться от платья прямо сейчас, Лера вскочила с дивана и в духе «замшелых традиций» — обстановка прямо-таки требовала — небрежно присела в реверансе. Многозначительно покосившись на дверь, ведущую из гостиной, она спросила нарочито громко:

— Я могу идти?

Александр не сразу понял, что обращаются к нему.

— Да, разумеется, — кивнул он после паузы, — до завтра.

Лера кисло улыбнулась и, выходя, едва удержалась от того, чтобы не хлопнуть дверью посильнее. И это называется — свадьба? И это — на всю жизнь и даже после? Да, она очень хотела выжить, но выжить, чтобы жить потом с этим равнодушным скотом? Разве это жизнь?

Однако не стоит привередничать, попсиховала — и будет. Не в том она положении и выбора не было изначально. Поэтому по дороге к своей комнате Лера старательно заставила себя поискать положительные моменты в заключении брака. Первое и, пожалуй, наиглавнейшее. Волшебник добровольно поклялся не выкачивать из неё при первом же ритуале всю кровь. Да, по всей видимости, невеста впечатления на него не произвела. Впрочем, положа руку на сердце, он и сам не тянул на идеального жениха. Но либо так — либо следующий волшебник, увидевший в ней огонь, вскроет ей вены и без предварительных ласк закинет на алтарь.

Второе. Александр симпатичный, хотя и заторможенный, как снулая рыба. Постоянно молчит, ни на кого не смотрит. А если и смотрит — то словно не видит. За все время знакомства Лера привыкла видеть на его лице либо скуку, либо полное равнодушие. Никаких эмоций, словно от того, что он улыбнется или сердито нахмурится, мир сойдет с ума, а боги спустятся на землю и объявят живым войну. Интересно, о чем можно так сосредоточенно размышлять? О судьбах вселенной, не иначе. Злая на себя на то, что ей почему-то не все равно и она тратит время на бесплодные думы о том, кто этого совершенно не стоит, Лера сама не заметила, как очутилась перед дверью спальни.

Стоит ли лишний раз упоминать, что обстановка в спальне была такова, что хотелось взять тряпочку, натянуть на голову старомодный чепец, накинуть фартук и без перерыва на обед полировать столбики кровати, комод, изогнутые ножки кресел и все, что под руку попадется? Лера решила просто не обращать на это внимания. Не алтарь жертвенный в качестве кровати — уже спасибо.

Поэтому войдя, волшебница первым делом направилась в ванную. Ей хотелось принять душ. Казалось, бы что может быть проще? Но нет. Сперва надо было избавиться от платья, а это оказалось задачей почти непосильной. Платье застегивалось хитро, на миллион крохотных пуговок на спине, и чтобы расстегнуть его самостоятельно, пришлось бы повернуть голову на сто восемьдесят градусов и согнуть руки в обратную сторону. Облачалась Лера в него с помощью простенького бытового заклинания, которое сейчас использовать не могла. Во-первых, потому, что она в чужом пока еще доме и неизвестно как здешние заклинания отреагируют, вздумай она обратиться к волшебству. А во-вторых, она жаждала крови и личного участия в расчленении той вещи, что мучила ее без зазрения совести уже несколько часов подряд. Проще всего, конечно, было обратиться к мужу за помощью. Лера над этим даже подумала пару секунд и решила категорично — вот уж дудки. Да она скорее порвёт это несчастное платье на лоскутки, чем в неглиже перед ним предстанет. Хотя… ей казалось — небезосновательно — станцуй она перед Александром голой, он не заметит. Точнее, заметит, но… не впечатлится. Не соблазнится. И на лице его будет все та же задумчивая скука и непроницаемая пустота.

А раз так… зверская расправа над платьем его тоже не сильно огорчит. Открыв шкаф и убедившись в наличии кое-какой одежды, подобранной, видимо, для нее Александром, Лера принялась ожесточенно сдирать с себя платье. Увы, наскоком взять не получилось. Ткань трещала, но рваться отказывалась, пуговицы отлетать — тоже.

Лера стала искать ножницы, всерьез намереваясь разрезать корсет и таким образом сделать первый раз за день нормальный вдох. Освоиться в своей новой спальне она ещё не успела, поэтому на поиски ушло некоторое время. Но в итоге ножницы все же нашлись, и довольно быстро, во втором ящичке изящного комода.

Кровожадно ими пощелкав, Лера оттянула сколько могла лиф на груди и принялась решительно кромсать ткань. Не было у нее свадьбы нормальной, так и платье хранить бережно тоже нет смысла. Скорее уж его сжечь в ритуальном пламени, чтобы не напоминало о больном.

Ножницы оказались острыми и шли свободно, как горячий нож сквозь масло. Пару раз Лера увлекалась и тыкала себя. Не до крови, но до сердитого бормотания. За минуту разделавшись с корсетом, под которым оказалась тончайшего шелка сорочка, она блаженно вздохнула. Вот оно, счастье. Волшебница подышала, отдохнула и вознамерилась продолжить, но не успела приняться за юбку, как дверь в спальню без стука распахнулась, и на пороге появился новоиспеченный муж.

Он пустым взглядом обвёл помещение и вроде бы не сразу заметил застывшую на месте Леру.

— Добрый день, — поздоровался он, словно они не виделись сегодня. Словно не стояли рука об руку перед алтарем и не клялись божественным огнем. — Я могу войти?

— Разумеется, — буркнула «жена», одновременно смущенная тем, что ее застали за достойным порицания занятием, да еще и не совсем одетую, и вместе с тем немного испуганная — неужели уже кровь понадобилась? Или долг супружеский решил выполнить? Хотя последнее вряд ли — волшебники больше всего ценят свои опыты. Может быть, когда-то давно они и умели любить, пылко, откровенно и безоглядно, но со временем обмельчали (или наоборот — замахнулись на великое?) и без тени сожаления променяли страсть к женщинам на страсть к науке. Мир завертелся с утроенной скоростью от их стараний, были открыты новые законы, покорены заоблачные вершины знаний. Но, если взглянуть с другой стороны, куда спешить-то?

Лера покосилась на ножницы, которые бросила на кровать, и заставила себя спросить более ласково:

— Что-то случилось? Вы же вроде в лабораторию собирались. Три часа и все такое.

— Ничего особенного. Хотел уточнить наше расписание на следующую неделю. Пока помню.

— Расписание?

— Мне необходимо начать эксперименты в ближайшие дни. Чем раньше, тем лучше. Иначе все напрасно. — Впервые в его голосе Лера различила нечто, напоминающее человеческие чувства. Отчаяние? — Так что давай определимся сразу. Ты мне нужна будешь завтра, и еще два следующих дня. После этого неделя уйдет на восстановление, затем опять три дня опытов. А дальше все будет зависеть от результатов.

У Леры в груди похолодело:

— Восстановление? И что я должна буду сделать, чтобы потом неделю восстанавливаться?

— Ты — ровным счетом ничего. Ты уже моя жена. Мне нужна будет кровь. Но мы это уже обсуждали, помнится.

Ах, ну да. Куда ж без этого. Тем более в первую брачную ночь. Хорошо хоть, не с ведром пришел и не со скальпелем. И даже если он собрался ее прирезать как свинью, нарушив данную клятву, особого выбора у Леры не было. Не он, так другой. Чертова кровь, чертов божественный огонь. Узнать бы, кого из родичей благодарить за этакое богатое наследство.

— Много?

Вместо ответа волшебник вытянул руку вперед, и перед Лерой возникла колбочка. Небольшая, стеклянная, она висела в воздухе.

— Этого должно хватить. Для начала.

Не то чтобы Лера вздохнула с облегчением, уяснив, что в этот раз все обойдется, так сказать, «малой кровью», но от сердца отлегло. Волшебница покрепче стянула корсет на груди. Александр этот жест заметил. Его глаза вдруг — она это четко отследила — озадаченно расширились:

— Ты… что делаешь?

— Раздеваюсь, — соблаговолила пояснить она. — Там пуговицы на спине, самой неудобно.

Если она ожидала, что волшебник предложит свою помощь или удивится, или возмутится, на худой конец, то просчиталась. Александр поморгал, кивнул:

— Конечно. Не буду мешать. Завтра в семь утра зайду.

Он круто развернулся к открытому секундой ранее порталу, и тут Лера вспомнила…

— Подождите!

— Что?

— Я… хммм… мне бы вещи из дома забрать, — выпалила Лера, чувствуя себя не слишком комфортно — в расхристанном платье и нижнем белье напоказ. — У меня здесь ничего нет.

Александр если и удивился просьбе, то ничем своих эмоций не выдал.

— Долго? — спросил он, оборачиваясь к Лере.

Волшебница напомнила себе, что, чтобы получить хоть что-то, просить надо много, жать нагло и до предела, и, набрав в грудь побольше воздуха, выдала крамольное:

— Неделю.

— Нет, — ответил Александр. — Неделя — слишком. День.

— Пять.

— День.

— Четыре, — торговалась Лера. — Это ведь не так много. Чего вам стоит? У меня вещей — вагон, я просто не управлюсь.

Александра ее объяснение удивило:

— Ты волшебница или кто? Почему сбор вещей должен занимать четыре дня?

То есть опять-таки, предложить помощь даже не пришло ему в голову… Вывод должен был бы опечалить новобрачную, но отчего-то порадовал. В свою очередь Лера не стала озвучивать причины, по которым ей требовалось столько времени и которые, разумеется, к собиранию вещей не имели никакого отношения, а сказала:

— Три дня. Всего три дня. Пожалуйста.

Александр помолчал несколько секунд, затем коротко кивнул.

— Три дня. Не больше. — Поставив, таким образом, в их разговоре жирную точку, он скрылся в темноте портала.

— И тебе не хворать, мой драгоценный, — пропела вслед ему Лера — выждав предварительно пару секунд. — Ладно. На чём я остановилась, на юбке?

* * *

Оставшееся до перемещения время Лера тихо радовалась, что ей удалось выдрать у мужа целых три дня на сборы, а по факту — на осмысление нового положения. И то, что первую брачную ночь она проведет в полнейшем одиночестве, ничуть не огорчало. Александр, казалось, даже и не вспомнил о супружеских обязанностях. Лишь спросил за обедом, когда именно она отправляется, покивал с отсутствующим видом и сразу по окончании приема пищи откомандировал жену — слава демонам, порталом — в ее городишко. После этого спустился в лабораторию — очередные опыты были в самом разгаре и того, что знаменательная ночь через какое-то время наступила, он даже не заметил. Лера же вздохнула с облегчением, только когда оказалась дома.

Как уже упоминалось, официально заявленная цель визита заключалась в собирании вещей. Чем Лера и занималась прилежно — который день, и конца и края увлекательному занятию видно не было. Радовало одно — параллельно с собиранием вещей изо всех углов выгребался мусор, мылись полы, пылесосились ковры, протиралась пыль. Помимо этого, следовало позаботиться о безопасности карты. Волшебница целый день убила, накладывая на вредную бумаженцию охранное заклинание, дабы в портале ее ветром не унесло в неизвестном направлении. Итог: на исходе третьего дня дом практически блестел и без заклинаний, карта была надежно засунута в самый глубокий внутренний карман, а в голове воцарилось подобие спокойствия. Лера по праву гордилась собой.

Родители отделались звонком и горячим поздравлением с долгожданным бракосочетанием, а также расспросами, где именно Лера планирует жить, есть ли там лаборатория, что Лера собирается делать со своим домом, и не посмотрит ли в столице вот этот списочек реактивов, достать которые в их захолустье не представляется возможным, а родителям для продолжения экспериментов очень надо. Лера послушно записала названия, сказала, что обязательно поищет, отрапортовала, что дом продавать не собирается ни в коем случае, поблагодарила за все и обещала звонить.

Когда на заре четвертого дня перед Лерой открылся портал, возникла проблемка. Чемоданы находились в спальне, и тащить их до дыры в пространстве было лень. А как дать понять мужу, что портал нужно открыть в другом месте, Лера не знала. Пришлось сначала идти без вещей, затем битый час втолковывать Александру, что к чему, возвращаться обратно — к тому времени она уже кипела, как чайник — и ждать еще полчаса, пока драгоценный муженек соизволит в реальность объективную вернуться и ее слова осознать.

Эти полчаса Лера провела у окна, с грустью озирая свой сад, разросшиеся как попало кустики, неровную траву, засыпанный землей прудик. Она понимала, что прощается с домиком и своей прежней жизнью если не навсегда — страшное слово! — то на очень долгое время. Неизвестно, как сложится судьба и сложится ли вообще…

Впрочем, когда чемоданы были благополучно переправлены, грусть быстро прошла, сменившись новым приступом тихого бешенства. Лере даже в голову не приходило, что тащить чемоданы до новой спальни (на втором этаже расположенной, повторимся) придется собственноручно! Потому что Александр с какого-то перепуга выход из портала опять сделал в гостиной своего дома. Заработался? Мало того, во второй раз он не потрудился даже встретить жену. И вообще, остаток дня Лера провела в полном одиночестве.

«Да что же это за муж такой? — сердито думала Лера, волоча последний чемодан по лестнице. — Горе горькое!» Чемодан казался на порядок тяжелее остальных — но, может быть, только казался, так как был последним в очереди на перемещение, и сил на него почти не осталось. Он клацал по ступеням, и Лера с дрожью вспоминала, не упрятала ли в чемодан что-нибудь хрупкое и нужное. И кто, спрашивается, отполировал эту чертову лестницу так, что ноги то и дело норовят в стороны разъехаться?

Дотащив поклажу до спальни, Лера села прямо на пол, пытаясь отдышаться, оглядела бардак, устроенный из ничего в какие-то полчаса и устало вздохнула. Еще и разбирать собственноручно придется — это уже слишком. И почему она не спросила у Александра, можно ли заклинания творить? Сейчас бы сидела в столовой, попивала чаек и радовалась жизни. А теперь где прикажете его искать?

Решив не браться за дела наскоком, до наступления вечера Лера отдыхала, махнув рукой на то, что чемоданы не разобраны и в комнате некуда ступить. Она поспала немного, повалялась на кровати, и лишь когда солнце почти уползло за горизонт, а желудок не просто урчал, а зверски ревел, напоминая хозяйке, что с утра она кроме кофе ничего не пила и не ела, собралась вставать.

Тут же, как будто только этого и дожидался, зазвонил телефон. Глухо, еле слышно. Лера навострила ушки и попыталась определить направление, в котором предстоит начать поиски. Где-то под стихийной свалкой из чемоданов и пакетов — по крайней мере, так ей показалось. С кряхтеньем, достойным столетней старушенции, Лера слезла с кровати и вскрикнула, схватившись рукой за поясницу. Мышцы, не привыкшие к физической нагрузке, затекшие от долгого лежания, громко ругались.

— Да чтоб вас демоны съели и выплюнули… — пробормотала Лера себе под нос, осторожно распрямляясь.

Постояв с минуту неподвижно, она потерла спину там, где болело особенно сильно, затем осторожно повертелась вправо-влево, разминая мышцы. К тому времени как она оказалась пригодна к поискам, телефон уже замолк и не подавал признаков жизни. Лера искала по памяти, осторожно ворошила груду чемоданов, и надо же такому случиться, нашла! Быстро, легко, без обычных стенаний и завываний.

Звонил Игнат. Лера смотрела на дисплей, где высвечивалось его имя, и почему-то ощущала себя так, будто одноклассник жил в какой-то другой жизни, учился с какой-то другой Лерой, и вообще ничего общего с замужней волшебницей Элеонорой не имел. Но это ощущение длилось лишь мгновение, затем Лера набрала номер и, когда на другом конце провода ответили, радостно прочирикала:

— Привет.

— Привет, — голос Игната звучал устало. — Я нашел твоих должников.

— Отлично, — сказала Лера, чтобы сказать хоть что-то. На самом деле (в контексте нынешних проблем) ей было совершенно наплевать, что эти должники не заплатили. Она и думать забыла про них. Ей бы решить, как жить дальше.

— Ты уверена, что тебе нужны деньги от этих типов? — вдруг спросил Игнат после продолжительной паузы.

— А что такое?

— Да… может, и ничего, — замялся парень. — Мне просто показалось, что… но нет, наверное, показалось. Ты деньги когда принесешь?

«Хм, — подумала Лера, барабаня пальцами по спинке кровати. — Деньги. Очень правильный вопрос. Учитывая, что я — в столице, а Игнат — на краю королевства обитает». И как она принесет деньги? И почему он не позвонил вчера, когда она была рядом?! Или хотя бы на полдня раньше?

— Игнат, давай так, — предложила она, прикинув так и эдак. — Я…

Связь неожиданно оборвалась. Сперва в трубке раздался треск, шум, что-то истерично запикало, а затем повисла тишина. Лера еще несколько раз набирала номер Игната, но кроме своего дыхания ничего не услышала. Решив, что у него, как обычно, кончились деньги на счету, Лера со спокойной душой забросила телефон в ящик тумбочки и принялась распаковывать чемоданы и искать в своей новой комнате совершенно тайный тайник для карты. А деньги… отдаст когда-нибудь. Дозвонится до Игната — или он до нее — и вместе они решат, как быть.

* * *

Ночь выдалась беспокойной. То ли нервы у Леры разыгрались, то ли сказывалось общее утомление, а может, страх перед будущим дал о себе знать, но спала она от силы несколько часов. Большую часть времени она просто лежала в огромной кровати, уставившись широко раскрытыми глазами в потолок, прислушиваясь к ночным шорохам, долетавшим до нее сквозь приоткрытое окно. Новое место, незнакомая обстановка, непривычная кровать, подпертая стулом для собственного успокоения дверь. Другое, какое же все другое! Может, и неплохое, но… не свое. Однако это то, к чему придется привыкать.

Лера ни о чем не думала. Ей просто было грустно и очень жаль себя. И можно сколь угодно долго твердить, что ей крупно повезло — не убили, не использовали как расходный материал к ритуалам, не высосали досуха. Что могло быть куда хуже — но толку!

Ведь она же — живая. Она — молодая девушка, и ей хочется влюбляться, бегать на танцы, кружить головы парням. Тайком целоваться, тискаться, капризничать, получать цветы от поклонников, ходить на свидания. Ей хочется жить полной жизнью, а не урезанной ее частью. Но вот не срослось. Не было у нее этого и не будет уже никогда. Как-то она устроилась в этом мире — ни шатко, ни валко. Начала работать, ухаживала по мере возможности за садиком. Ходила в кафешки, киношки, но все это — с оглядкой. С постоянным, грызущим беспокойством, которое уже даже не ощущалось, как нечто неправильное. Она могла не вспоминать о будущей свадьбе месяцами, но и жить полной жизнью не могла тоже.

И чертова кровь, что течет в ней — совершенно не благословение богов. Это — проклятие. Сущее, истинное проклятие.

Все дело в том, что божественный огонь, который проявился около десяти лет назад — сильнейший катализатор в любом ритуале. Он возводит усилия, приложенные волшебником, в невероятную степень, раздувает из крохотной искорки мощное пламя. Несколько капель крови — и сопливый юнец без особых способностей вполне может вызвать демона из подземелья. Другой вопрос, что с этим демоном потом делать, но это уже такие мелочи!

То, что огонь пробудился именно в ней, было странно, потому как Лера не являлась чистокровной волшебницей — в бабках у нее числились обыкновенные люди. Сил было мало: даже в университет поступить не хватило, хотя, скорее всего, настоящая причина была в отсутствии денег для платы за обучение; знания — на уровне школьного образования и нескольких прочитанных самостоятельно книг.

Впервые, когда огонь дал о себе знать, Лера подумала, что сгорает заживо. Это случилось ночью. Она спала, и снилась ей огромная, величественная птица. Птица летела, и размах ее крыльев был поистине огромен. Каждое движение было наполнено вселенским спокойствием и размеренностью. Иногда казалось, что она закрывает собой солнце. Время от времени птица издавала невероятной чистоты звуки, которые разносились свободно и звонко в прозрачном воздухе. Когда она взмывала вверх, то оставляла после себя россыпь золотых искр. Эти искры падали на землю, где, задрав голову к небу, стояла Лера и завороженно, с трепетом наблюдала полет. И когда искры коснулись ее, кожа вспыхнула золотым, затем оранжевым пламенем. Её с ног до головы охватил огонь. Во сне Лера, подражая неизвестной птице, смеялась и махала руками. Искры продолжали осыпать ее, и это было божественно.

Проснувшись в одно мгновение, Лера поняла, что и впрямь — горит. На самом деле. И это очень, очень больно. В страхе она закричала, переполошив не только родителей, но и соседей по лестничной клетке. Когда перепуганные мама и папа вбежали в комнату, то увидели белую как простыня дочь, которая почему-то хлопала по себе руками и кричала:

— Горю, горю! Помогите!

Никакого огня и близко замечено не было, поэтому истерику списали на ночной кошмар. А на следующий день в их квартиру, расположенную в доме в центре городка, явился волшебник. Представился Александром и без особых предисловий попросил руки Леры. Отчего Евгения Павловна с ходу, даже не дав гостю договорить, дала согласие — загадка века; почему отец не выразил малейшего удивления и протеста — тоже непонятно. Пусть родители в дела дочери уже тогда почти не вмешивались, предоставляя Лере разбираться с возникающими проблемами самой, но ведь должны были они хотя бы расспросить незнакомца, кто он, откуда, как узнал об их существовании; посомневаться, поколебаться, проявить хоть какую-то естественную предосторожность. Так почему же?.. Но Леру в то время эти вопросы не занимали. Она была ошарашена, сбита с толку, расстроена, испугана. Она не пришла в восторг от того, что на шестнадцатом году жизни ее судьбу уже определили, однозначно и неожиданно. Она только-только начинала расцветать, строить планы. И вдруг это закончилось, не успев толком начаться. Конечно, она капризничала. Она истерики закатывала. А если бы дала себе труд задуматься, то история, возможно, пошла бы совсем иным путем. Но все случилось так, как случилось.

— Можешь мне не верить, но так будет лучше для тебя, — сказал Александр Лере в первую их встречу. Родители по просьбе волшебника без единого возражения оставили их наедине. Лера сидела на стуле и дулась. Она не желала разговаривать, не желала слушать, она хотела лишь одного — чтобы этот незнакомый хмырь перестал ее пугать и свалил. И все стало бы как раньше. — Без моей помощи ты не выживешь.

«Хмырь» не пожалел времени объяснить, что именно с Лерой происходит и чем это грозит в дальнейшем. Он рассказал про «огонь», про то, что сон — это вроде как и не сон вовсе, а некое божественное послание ей, Лере. И про то, что теперь ее жизнь изменится навсегда. Про то, что теперь придется постоянно оглядываться черед плечо и быть готовой защищать свою жизнь — в том случае, если она не примет его предложение.

Тогда ошеломленная свалившимися как снег на голову переменами, растерянная девчонка, конечно, ему не поверила. Решила, что Александр ее за нос водит, непонятно зачем. И понять никак не могла, что ему на самом деле нужно от вполне среднестатистической, ничем не выделяющейся среди сотни таких же, недоволшебницы-подростка?

— Какой огонь? Какой огонь? Из ума выжили? О чем вы вообще говорите? Я все маме расскажу. Она вас выгонит, вот так. — Таков был ответ Леры на все его разглогольствования.

— Это вряд ли. — Александра ее угрозы не испугали. — Она ведь дала свое согласие на наш брак. С чего бы ей менять решение?

— Но это несправедливо! Я уже большая! Мама не может за меня решать! А я не хочу вас знать, понятно? Вы мне никто. Какой демон вас вообще принес в наш дом?

— К сожалению, Элеонора, наши желания не всегда сбываются. И жизнь редко поворачивает в угодном тебе направлении.

— Бред, — произнесла она недоверчиво. — Вы мне голову морочите. Жениться? И зачем вам на мне жениться? Ничего хорошего из такого брака не выйдет. Я же полукровка. А вы старый как пень! Вот сколько вам лет, сколько, тридцать?

— Мы не детей рожать будем, — ровно сказал Александр, которого ничуть не раздражали ее подростковые выверты. — Упаси демоны. Мне нужна твоя кровь. Тебе — защита. Вот и все.

— А без того, чтобы тащить меня замуж, никак? — спросила Лера, выпятив нижнюю губу. — Что за выдумки?

— Так надо, — ответил волшебник и ни в какие более пояснения вдаваться не пожелал.

— Я и сама могу справиться, — заявила Лера самонадеянно. Она вскочила со стула и встала напротив Александра, всем своим видом давая понять, что ей хоть и пятнадцати ещё нет, но она — взрослая умудрённая жизнью девица, её на мякине не проведешь и глупыми обещаниями не заманишь. — Вы мне не нужны. У меня родители есть. Они помогут. В любом случае.

— Вряд ли, — пожал плечами волшебник. — Они ничего не смогут сделать. Они даже не увидят.

— Увидят — не увидят, какая разница, — фыркнула Лера. — Главное, чтобы вас рядом не было. Да и потом — может, вы все выдумали, наврали с три короба, откуда я знаю? Ну, приснилась какая-то дребедень, это я поужинала плотно… — Лера не удержалась и хихикнула.

Александр юмора не понял и улыбаться отказался. Зато с ее словами согласился неожиданно легко.

— Может, — сказал он, как Лере показалось, совершенно не к месту. — И если ты свое мнение не изменишь, мы это скоро выясним, не так ли?

— Выясним — не выясним, не ваше дело, — в своей излюбленной манере ответила Лера. — Повторяю — без вас разберусь. — Недвусмысленно кивнув на дверь, она широко улыбнулась: — Будьте добры. Только после вас и все такое.

Выпроводив гостя, Лера захлопнула за ним дверь — громко, со вкусом и от души. Вот еще — замуж! Защиту он ей предлагает! Она не робкого десятка и за себя постоять всегда могла. И вообще — не поверила она ни на грош в его выдумки! Поди, извращенец! Вот и сочинил байку, да только она, Лера, не доверчивая дурочка. А уж с матерью договорится как-нибудь, умолит, упросит, слезами зальет, ногами потопает, чтобы данное слово назад взяла.

Да только недолго длилось Лерино упрямство. Ровно две недели. Лера уже и думать забыла и про сон, и про кровь, и про огонь непонятный. Жизнь, переполненная невыученными уроками и исписанными тетрадями, текла по-прежнему, пока одной темной ночью к ней в спальню не проник некий волшебник и не похитил. И это несмотря на защитные заклинания! Он опутал её волшебством, затащил в лабораторию и посадил в клетку, ошейник надел для верности и стал к ритуалу готовить. Нож старательно протер, на остроту проверил и графинчиков наставил около клетки — чтобы кровь сливать.

Вот тогда-то Лера впервые в жизни поняла, что такое полная беспомощность и ожидание смерти. Что такое знать — это конец, и очень болезненный, и нет никакой возможности спасти свою жизнь. Пленница металась в клетке, как птица, она кричала, срывая голос, звала на помощь. Она пыталась протиснуться сквозь прутья; она ломала ногти, раздирала в кровь шею, стремясь избавиться от ошейника. Она пробовала создать заклинание, позвать на помощь родителей, но слова в голове путались, и с языка срывалась абракадабра.

Она была готова бороться до конца, но волшебник без всяких усилий подчинил ее своей воле. И когда он открыл клетку, Лера стояла перед ним — покорная, тихая. Из глаз ее текли слезы, но это и все. Сверкнул в воздухе скальпель, и одновременно с этим пространство лаборатории разрезала пополам черная молния. Она с режущим слух свистом изогнулась и хищной змеей кинулась на волшебника. Обвилась вокруг его тела, сжала, сдавила беспощадно и утащила за собой в никуда. Он и пикнуть не успел — на все ушла доля секунды.

Вслед за этим в лаборатории появился Александр. Спокойным голосом он осведомился, все ли с Лерой в порядке, и не думает ли она менять решение. По счастью, голос Лере в тот момент изменил, иначе он много чего выслушал бы о себе и своих сородичах.

Затем был еще один случай и еще один. И каждый раз Александр успевал вмешаться до того, как похитители начинали ковыряться во внутренностях его потенциальной невесты. Заботливые родители пропаж любимого чада так и не заметили, ибо похищения происходили преимущественно по ночам, а к утру Александр оперативно возвращал трясущуюся Леру в ее спальню. Разумеется, она пыталась рассказать. Они не поверили, списали всё на подростковые закидоны. И кто их будет порицать — вот она, их дочь, дома, целая и невредимая, пусть и рассказывает, захлёбываясь и рыдая, какие-то странные истории, похожие то ли на сюжет любовного романа, то ли на фильм ужасов. А то, что после третьего «приключения» Лера перестала выходить на улицу и спать по ночам, стала дергаться от любого шума; кричала в голос, стоило только обратиться к ней; забивалась в угол между кроватью и стеной и отказывалась вылезать оттуда — это всё пубертатный период виноват.

Родители пытались ей помочь, но, увы, волшебниками они были весьма посредственными, особенно мать, знакомств нужных не имели, денег на консультантов тоже. А самое главное, как и предупреждал демонов Александр — они не видели. Не хватало им знаний, чтобы увидеть в дочери огонь и в полной мере осознать, как их она вляпалась, и оттого-то все её путаные объяснения они воспринимали как странные фантазии, рассказы о похищениях — как предлог не готовиться к экзаменам и увиливать от занятий с репетиторами. Они приглашали местных врачевателей, но те только разводили руками — физически Лера была здорова. Успокаивающие заклинания срабатывали, но ненадолго, и когда Леры вырывалась из тягостной, нездоровой дремоты, все начиналось заново.

Потом, когда Лера немного свыклась с мыслью, что едва не стала жертвой лабораторных опытов, она попыталась разобраться сама. Кое-как взяв себя в руки, она в очередной раз поговорила с родителями, уже без истерик и заламывания рук, пытаясь в щадящей форме донести до них тот ужас, что с ней произошел. К сожалению, ни мать, ни отец так и не поверили до конца в ее историю, на сей раз убеждённые, что все дело в банальном перенапряжении из-за сложных экзаменов в школе. Может, так им было легче, а, может, они искренне считали, что правы. Лера попыталась снова и снова, но добилась только того, что родители всерьёз задумались о лечении нервной дочери успокоительными препаратами и заклинаниями и о принудительной госпитализации, если препараты с заклинаниями не помогут. Так или иначе, Лера в конце концов перестала им докучать своими проблемами. Вместо этого она сделала вид, что готовится к экзаменам, и засела за учебники, сохраняя видимость спокойствия. Родители вздохнули с облегчением, решив, что дочь пришла в себя и выбросила глупости из головы.

Лера изо всех сил старалась не показывать, как ей плохо. Сдаваться она не собиралась. Поспрашивав школьных товарищей, коих, правда, насчитывалось немного, она ничего толкового не выяснила. Тогда она пошла по учителям, но они посматривали косо, а некоторые, что поумнее, со значением и нехорошим интересом, и Лере становилось от этих взглядов не по себе.

Выдержав паузу в два месяца, Александр опять явился к ним в гости, с тем же предложением. Не сказать, чтобы Лера была сильно рада, но… жить хотелось. К тому же он верил ей, понимал, о чем она говорит, и предлагал выход. На тот момент это было очень много.

Может быть, брак по расчету кому-то покажется не самым разумным выходом из положения, но, повторюсь, Лере очень хотелось жить. Может быть, найдутся отважные девушки, которые будут до конца держаться за свои принципы и упрямо справляться в одиночку и получать в награду лучшее место на кладбище и пропуск без очереди на небеса, но Лера была не из их числа. Она обладала сильным инстинктом самосохранения и здравым смыслом. В тот момент ей стало все равно, как именно сложится жизнь после свадьбы — главное, чтобы она вообще сложилась. Надо отдать Александру должное, в приватном разговоре с ней он оговорил, что готов подождать еще десять лет со свадьбой и ритуалами — чтобы божественный огонь набрал силу. И обязуется, клянется оставить невесту в живых следующие пятьдесят лет. Лера была слишком неопытной тогда и не представляла, что термин «оставить в живых» подразумевает множество вариантов, но, к счастью для нее, Александр не имел скрытых намерений. У него не было нужды усиливать парой-тройкой литров крови свои способности. Ему, как воздух, требовалось другое ее свойство — возрождение.

* * *

…На том и порешили. Лера обязалась выйти замуж за Александра по достижении двадцати пяти лет, а он гарантировал безопасность невесты, а впоследствии жены. Как уже упоминалось, не сказать, чтобы невеста с трепетом ожидала бракосочетания, и жизнь ее сделалась безоблачной. Скорее, означенная дата довлела над Лерой, отправляя существование. Зато родители были ненормально рады за всех сразу, никаких вопросов не задавали, ничего не уточняли и лериных сомнений не воспринимали.

Зато после этого разговора её не беспокоили ни волшебники, ни сам жених. Ровно десять лет, за которые, надо признаться, она уже подзабыла былые горести. Лишь ожог на руке — там, где они скрепили свои слова клятвой — не давал усомниться в реальности произошедшего и удерживал от необдуманных поступков.

И вот свершилось. Она — нелюбимая жена нелюбимого мужа. Первая ночь в незнакомом доме в одиночестве. Растерзанное платье на полу. И бесконечный страх перед будущим.

Глава 3. О трудном начале семейной жизни

Утро вышло хлопотным. Сначала Лера, не привыкшая к подобным изыскам, битых десять минут сражалась с хитро спроектированным водопроводным краном, который то ошпаривал кипятком, стоило лишь коснуться его, то замораживал ледяной водой. Затем завороженно изучала содержимое исполинского шкафа — в них помимо уже виденных вещей обнаружились новые!

«Как по волшебству, — хмыкнула Лера, оглядывая наряды. — Неужели Александр постарался? Ах, да какая разница!..»

Махнув рукой, она ринулась примерять обновки, которые сидели на ней, как влитые. Она кружилась перед зеркалом, натянуто улыбалась себе и всячески оттягивала момент подготовки к ритуалу. Замысловатое кольцо на пальце, которое Лера то и дело нервно крутила, олицетворяло новую жизнь и связанные с этим проблемы.

На столике возник поднос с обильным завтраком, однако Лера не смогла заставить себя проглотить ни кусочка. Стянув с себя шелковое платье и нацепив застиранную, но такую родную майку и шорты, Лера уселась на кровать и взглядом очковой кобры уставилась на завтрак. Так и подмывало запустить тарелкой в стену. Даже наряды не спасали. Все в доме было чужим, и Лера места себе не находила.

Ровно в семь часов дверь в спальню распахнулась.

— Готова? — с порога осведомился Александр. Одет он был в серую рубашку и серые же унылые штаны.

— И вам доброго утречка, — невнятно пробормотала Лера, одергивая майку. И соврала: — Готова. Куда идти? Или мы прямо тут?

— В лабораторию. Она внизу, в подвале.

Думаю, нет нужды объяснять, почему Лера не любила лаборатории, где бы они ни находились. Но деваться некуда, пришлось молча последовать за ним.

— Для начала мы проверим, насколько огонь ярок, и только потом начнем, — сообщил Александр, не оборачиваясь. Складывалось ощущение, что он говорит сам с собой. — Если насыщение недостаточное, то все бесполезно. Нужно будет ждать еще пару месяцев. Полноценное стимулирование, конечно, помогло бы, но я не уверен, что физическое тело переживет. Боюсь, в твоем случае даже горстки пепла не останется. А начинать заново нет времени…

Лера шла за волшебником вниз по узкой лестнице, глазела по сторонам и отгоняла от себя пугающие мысли. О том, что подвал — крайне неудачное место для лаборатории, ведь окон, через которые можно было бы сбежать, там нет; что жизнь ее не удалась по всем статьям; что пятьдесят лет нескончаемого доения — участь незавидная, но куда лучшая, чем смерть… наверное.

— А для чего вам моя кровь? — спросила она, чтобы хоть что-то спросить. Ее не сильно интересовал ответ, честно говоря, но молчание становилось все более невыносимым. Оно резонировало от стен не хуже истошного вопля и било по ушам.

— Для ритуала, — ровно пояснил волшебник.

— Какого?

— Ммм… немного сложно объяснить. Но если брать за основу главную составляющую цепи, я бы отнес его к ритуалам возрождения, хотя изначально предполагается умерщвление физического тела с целью прекращения умственной деятельности на уровне…

— А попроще?

— Я — один из ушедших за Грань, — честно пояснил волшебник. — И я хочу вернуться.

— Даже так, — вытаращила глаза Лера. Полукровка, она имела крайне смутное представление о том, что такое Грань, почему за нее уходят, и уж тем более, как именно возвращаются. Насколько вспоминалось из школьных уроков, Грань представляла собой нечто вроде нового этапа развития волшебников. Совершенно заоблачного, недостижимого этапа, но кто сказал, что к нему нельзя стремиться? Было ли это некое знание, или, может статься, приобретенная способность, вариант существования, параллельный мир, другая ипостась, уникальный вид мышления — Лера не ведала и никогда от этого не страдала. Просто потому что ей до Грани — как до богов пешком. Три локтя по вредной волшебной карте.

Однако в разговоре она сочла за лучшее выразить подобающее случаю изумление и даже, возможно, трепет:

— И… как там?

— Где? — озадаченно повернулся к ней волшебник. — Там — где?

Лера смутилась:

— Ну… за Гранью этой. Хорошо?

Она с удивлением увидела, что волшебник усмехается.

— Там… очень хорошо. Я бы сказал, убийственно хорошо. Это-то и пугает.

— Но если хорошо, зачем возвращаться? Не лучше ли остаться там? И что вообще такое Грань?

— Остаться — самый легкий выход, — еле слышно сказал волшебник, разворачиваясь и удаляясь быстрым шагом. Лера подскочила и понеслась вслед. — Но не для меня. Я должен вырваться.

Прозвучало вне всякого сомнения странно, но Лера не стала вдаваться в подробности — ей своих проблем хватало. Она не собиралась тратить нервы, переживая из-за трудностей чужих — да-да! Муж до сих пор казался ей чужим и непонятным — существ.

Они спускались по бесконечной лестнице, стиснутой с обеих сторон холодными каменными стенами. Наконец они вышли в хорошо освещенный коридор, и Александр свернул к первой двери справа, открыл её и скрылся внутри, не потрудившись пропустить вперед жену. Впрочем, подобная бестактность Леру не сильно огорчила, поскольку она не горела желанием первой переступать порог неизвестной комнаты. Стиснув руки в кулаки, она попыталась сделать решительный шаг, но колени дрожали, и не получалось двинуться с места. Сердце колотилось, а в голове всплывали далекие воспоминания. Про клетку, про волшебников, про остро заточенные ножи и резервуары под кровь.

— Ты где? — раздался из-за двери голос Александра. — Заходи. У нас мало времени.

Лера про себя подумала, что дать ей отсрочку в десять лет, чтобы потом понукать каждую секунду, по меньшей мере недальновидно. И вошла — словно в ледяную воду с головой ухнула. И не обнаружила к своему облегчению ничего особенно страшного. Первое впечатление — стерильная чистота; какой-то ненормальный порядок. Помещение очень светлое, хотя и без окон; просторное. Стены кремового цвета, вдоль них расставлены шкафы, полные различных колбочек. В дальнем углу даже расположился уютный диван. Ещё имеется небольшой письменный стол, заваленный бумагами и книгами.

А ещё кушетка с наручниками; и стол металлический, на котором, словно издеваясь, лежит набор практикующего хирурга; рядом еще один стол — поменьше, и пустой.

Хозяин всего этого великолепия стоял около письменного стола, сосредоточенно листая тетрадь. Не глядя на Леру, он щёлкнул пальцами, привлекая внимание, и указал на диван. Лера вздохнула и поплелась, куда велено. А ведь могла быть и кушетка, так что капризничать волшебница не стала.

— Рукав до локтя закатай, — приказал Александр. Все так же, не глядя.

Лера старательно оглядела свою майку с коротким рукавом и не нашла возможным исполнить приказ. Но отрапортовала:

— Есть, капитан.

Александр кивнул, что-то еще полистал, поводил пальцем, побормотал и, не отрывая глаз от написанного, протянул руку и нажал неприметную кнопочку под столом. В стене рядом на уровне пояса открылась дверца. Оттуда выдвинулась панель, на которой стояла клетка с белыми мышками. Они — сколько виделось Лере с её позиции — забавно дёргали усиками и морщили носики, пищали на разные голоса и бегали как заведенные. Не успела девушка умилиться окончательно, как Александр открыл расположенную сверху дверцу, запустил в клетку руку и выловил первую попавшуюся мышь. Отложил тетрадь, придирчиво оглядел слабо брыкающуюся добычу и сказал:

— Подойдет.

Он подошел к пустому столу, вооружился скальпелем, швырнул мышь на отполированную поверхность и сноровисто перерезал ей горло. Брызнула кровь. Мышь истерично заверещала, задергалась, но быстро затихла. Лера грустно вздохнула — такой полный жизни комочек, растет, грызет свои зернышки и знать не знает, что это все лишь до того момента, когда некто большой и ужасный не решит эксперименты проводить. Печальная судьба. А ещё печальнее то, что она сама вполне могла оказаться на месте этой мыши. И возможно, окажется.

Александр тем временем к большому её облегчению отложил скальпель, открыл дверцы шкафа и стал что-то придирчиво там рассматривать. В какой-то момент в руках его оказалось… перо. Вот не сойти ей с этого места, а перо, насыщенного красного цвета, со стальным очином. Она готова была поклясться, что он достал его из кармана рубашки, хотя она не могла взять в толк, как оно там поместилось целиком — в любом случае кончик торчал бы. Но не было его заметно, не было ни капельки!

«Ну, это потому что он, видимо, всем волшебникам волшебник. Ему даже заклинания произносить не нужно. Стоит только подумать — и готово», — нервно сыронизировала Лера, ёрзая на диване, который в данный момент почему-то казался ей жёстким, как асфальт.

Пока она отвлекала себя этими мыслями, Александр вынул из шкафа небольшую закупоренную колбочку, наполненную бледно-голубой жидкостью. Закрепив ее в штативе, он выдернул пробку, быстро окунул туда очин пера и вернул пробку на место. Лера во все глаза смотрела, как смоченная жидкостью сталь леденеет в доли секунды. И что это такое за представление? У нее и без того нервный тик скоро начнется, стоит ли усугублять?

Посторонние мысли уже не успокаивали, Лера все больше ударялась в панику. Александр провел пером по краешку стола, придирчиво осмотрел результат. Судя по всему, увиденное его удовлетворило. Из того же шкафа волшебник достал еще одну колбу — на этот раз пустую, похожую на ту, что недавно демонстрировал жене. Лера едва заметно вздрогнула, когда он в два шага оказался подле нее, вооруженный, так сказать, до зубов — в одной руке тара для сбора крови, в другой — ледяное перо. Великолепное утро складывалось, поистине великолепное.

— Руку вытяни, — попросил муж невыразительно.

Лера как можно крепче прижала к себе обе руки, замотала головой и протестующе пискнула — совсем как недавняя мышь:

— Не дам!

Одно дело, когда перспектива забора крови, простите за тавтологию, туманная перспектива. Чтобы сохранить свою жизнь, можно с три короба наобещать. Ведь обещания — они к настоящему моменту не имеют отношения. Они будут выполняться потом, когда-нибудь, в отдаленном будущем. И меньше всего Лера тогда задумывалась, что держать слово вопреки своим желаниям будет так трудно. А когда час расплаты пришел, когда неизбежное нависло над ней, потрясая колбой, Лера неожиданно поняла (словно раньше ей это в голову не приходило), что будет больно и ничего поделать нельзя, а очень хочется!

Выходить замуж за почти незнакомого мужчину было страшно. Но в то время еще страшнее было оказаться на разделочном столе очередного охотника за ее кровью. А теперь, прижимая к животу руки и едва не складываясь пополам, Лера впервые задалась вопросом — а не променяла ли она шило на мыло?

— Руку вытяни, — повторил Александр — без нажима, мягко, и, опустившись перед Лерой на колени, положил на пол салфетку, а на салфетку — перо. — Мне нужно проверить.

— Что именно? — спросила Лера, даже и не думая выполнять требуемое.

— Готова ли ты. Достаточно ли огня. Насколько он яркий.

— Мне будет больно.

— Будет, — не стал кривить душой волшебник. — И возможно, даже больнее, чем ты думаешь. Но другого пути нет. Поэтому предлагаю тебе не упрямиться. Я все равно кровь возьму, так или иначе.

— Я боюсь, — призналась Лера. — Это перо… вы же мне руку отрежете, если чуть сильнее надавите.

— Я бы тоже на твоем месте боялся. Это естественно, — сказал он безэмоционально. — Руку вытяни. Ничего с ней не случится.

Но Лера не могла заставить себя — одна мысль о том, что произойдет, если у него рука случайно дрогнет и посильнее надавит, парализовала. Волшебнику пришлось распрямлять ее руку самому, разжимать скрюченные в кулак пальцы. Он провел ладонью по синим венам на запястье своего невольного донора.

— Кажется, готова, — промычал он задумчиво. — Но проверить никогда не лишне.

И не успела Лера опомниться или испугаться еще больше, как он схватил с пола перо и полоснул им по ее запястью. Молниеносно отбросив перо в сторону, он перевернул руку девушки порезом вниз и ловко подставил пробирку. Лера открыла было рот, чтобы заорать, но не сумела издать ни звука — дыхание перехватило от боли. В глазах потемнело. Вместо ожидаемого фонтана крови на месте пореза показалось несколько капель, которые неохотно, словно подчиняясь закону всемирного тяготения лишь в качестве великого одолжения, падали в пробирку и тягуче сползали по прозрачным стенкам.

Боль не утихала.

— Отдай…те! — попросила Лера злобно и попыталась выдернуть руку, чтобы побаюкать всласть. Александр, проигнорировав просьбу, вцепился в ее запястье мертвой хваткой, и потому каждое движение причиняло еще больше страданий. От следующей попытки пришлось отказаться.

— Секундочку, — соизволил ответить волшебник. — Еще немного.

И не обманул — две капли, и Лера была свободна. Александр поставил пробирку в штатив и несколько секунд с любовью её рассматривал. Налюбовавшись, он подобрал перо, достал из шкафа длинный узкий футляр и уложил туда заботливо сие затейливое орудие пытки.

Только после этого он занялся Лерой. Но если она смутно надеялась, что ее муки прекратятся по щелчку пальцев, то в корне ошиблась. Александр нашлепал на порез мазь густым слоем, затем перемотал запястье бинтом.

— И это все? — спросила Лера недоверчиво по окончании процедуры. — А… может, я сама тогда? Я заклинание знаю…

— Не получится, — верно понял ее недоумение волшебник. — Это не так просто. Раны, нанесенные пером, волшебством не залечить. Не переживай, через пару дней и следа не останется.

Это должно ее успокоить?

— А простой скальпель взять нельзя было? — досадливо выпалила Лера и сама удивилась тому, что сказала. Она бы еще пилу предложила в качестве вспомогательного средства.

— Простой скальпель не поможет, — ответил Александр, подходя к столу, где лежала несчастная мышь. — Чтобы добраться до божественного огня в твоей крови, нужно что-то поострее. Перо в самый раз.

— А что это за перо?

— Птица Феникс. Слышала про такую? — Судя по тону, вопрос задавался из чистой проформы. И Лера послушно почувствовала себя неотесанной деревенщиной. На фоне общего стресса это вышло легко и естественно, хотя в обычной жизни она не назвала бы себя покорной. — Так вот. Скальпель разрежет кожу, но и только. Божественный огонь так из тебя не выжать. При недостатке знаний — явление катастрофических масштабов среди нынешних волшебников — из тебя выкачают всю кровь без пользы для дела. Это же ужасающая растрата ценнейшего, для волшебной науки в том числе, материала!

Ну вот, теперь она — «ценнейший материал». Очень приятно слышать. Опять же, не мусор, не пыль под ногами сиятельных волшебников. В голове пронеслись малоприятные воспоминания о нескольких неудавшихся покушениях. И вновь Лера задалась вопросом — как они узнали? Как узнал он, ее муж? Как понял, что в ней пробудилась чертова кровь с невнятной претензией на божественность? И почему до сих пор мысль, что она являет собой желанную добычу любого волшебника, кажется невероятной?

Десять лет прошло, а свыкнуться так и не удалось. И Лера искренне сомневалась, что когда-нибудь удастся. Особенно после того, как в нее пером потыкали, и, похоже, не в последний раз.

— Посиди пока на диване, — посоветовал Александр. — Я быстро закончу.

Он мог бы этого и не говорить — Лера и без того не находила сил подняться. Страх ушел, оставив опустошение, и она позорно обмякла, растеклась по мягкому дивану, усилием воли сдерживая слёзы. Она чувствовала облегчение, потому что всё закончилось, да, но оно мешалось с осознанием того, что добровольно согласиться на это в следующий раз, когда она знает, чего ожидать, будет сложнее. Почти невозможно. Может, он поможет ей заклинанием?

Волшебник тем временем окунул в кровь тонкую деревянную палочку, помешал зачем-то и этой палочкой принялся быстро чертить знаки около мышиного трупика. За основу был взят, насколько Лера разглядела, круг. По его периметру Александр что-то писал.

По мере того, как боль утихала (видимо, мазь обладала и болеутоляющим эффектом), Лера успокаивалась. Вскоре будущее перестало рисоваться таким уж мрачными тонами, а прошлое — вызывать дрожь. И что она разнылась, как ребенок? Да, взяли кровь, да, больно и неприятно, но не убили же и не пытали, на разделочном столе не растягивали. Машинально погладив перебинтованное запястье, Лера попыталась улыбнуться — то, что не убивает, делает нас сильнее, так, кажется? Вот на этом и будем стоять.

Закончив со знаками, Александр отложил импровизированную ручку и застыл в ожидании, неотрывно глядя на мышь. По символам вдруг пробежала маленькая искорка. Она кокетливо потрескивала, оставляя после себя еле тлеющий огонь. С минуту длилось представление, за которым неотступно следили две пары глаз, затем огонь потух, а искорка, подмигнув на прощанье, исчезла. Лера посмотрела на волшебника — он недовольно хмурился. Его надежды, какими бы ни были, явно не оправдались. Жертва опыта как мышью дохлой была, так мышью дохлой и осталась.

Александр досадливо крякнул, взмахнул рукой, словно сметая со стола все, что там находилось. Через секунду металлическая поверхность вновь радовала глаз сияющей чистотой — ни мыши, ни крови.

— Не вышло? — подала голос Лера. — А что должно было произойти? Может, моя кровь не так и нужна, раз не получилось ничего?

— Дело не в этом.

— А в чем?

Волшебник помедлил, прежде чем ответить. И это вновь заставило Леру заволноваться.

— Божественный огонь в твоей крови не возникает сам собой. Точнее, возникает, но как крохотная искорка. Он должен набрать силу, яркость, но тут главный критерий — время.

— Которого, как водится — нет?

— Да.

— Что — да?

— Что нет. То и да, — не принял шутки Александр. — Я уже говорил, что огонь должен созреть, чтобы обрести свои главные свойства. И поскольку десяти лет явно не хватило, придется все-таки форсировать, хотя я до последнего надеялся, что обойдемся.

Как многообещающе это прозвучало! Сколько перспектив открывало!

— И что бы это значило? — выдавила Лера. — Очередные опыты на мышках?

— Не опыты. Тут и без меня умельцы поработали. Все давно известно. Тебе просто нужно будет принимать стимулирующее зелье два раза в день. Самое большое — неделю. Вот и все.

— Зелье. Что за зелье? Оно очень противное на вкус?

— Ммм… я бы сказал, что вкуса как такового нет вообще.

— Но разве так может быть?

— В данном случае — может. Скорее всего потому, что зельем оно названо весьма условно.

Лера кончиками пальцев погладила бинт на запястье, задним числом огорчившись из-за того, что под разбор попала правая рука. Даже в такой малости не повезло. Она вздохнула, посмотрела по сторонам. Почему всегда выходит так, что вещи, мало-мальски привлекательные издали, вблизи оказываются мусором?

— Ладно. Давайте свое зелье. Только учтите, если я умру, никакой крови вы не получите.

Александр едва заметно усмехнулся:

— Знаю. Поэтому и не предлагаю пить все сразу — делю на порции.

— Мне… сейчас надо эту гадость принимать?

— Ты позавтракала? Сколько помнится, еды на подносе не убавилось.

— Я слишком нервничала, — сочла нужным объяснить Лера. — В душу ничего не лезло.

— А при чём тут душа? — справедливо удивился он. — Тебе желудок надо было наполнить. И из-за чего ты нервничала? Тебе не понравилась комната? Кровать? Сама еда?

Лера задумчиво покачала головой. Если он не в состоянии сам уразуметь элементарные вещи, никакие разжёвывания не помогут.

— Не важно, — отрезала она. — Считайте это блажью. Где ваше зелье?

— Сначала завтрак. Иначе чревато осложнениями.

— Переживу.

— Я не собираюсь рисковать. Поэтому марш в столовую.

* * *

Хлопнула входная дверь. Матвей вздрогнул, втянул голову в плечи — совсем как маленький, но тут же вспомнив, что он давно не маленький, а вполне состоявшийся в жизни тридцатилетний волшебник, выпрямился и с независимым видом уставился в книгу. И наплевать, что он не переобулся, как с улицы пришел. Зато руки вымыл, и не раз. А ботинки… Уж больно книга интересная попалась — пальцы жгло, так не терпелось взяться за чтение. Что-то то ли в обложке книги, демонстрировавшей читателю повергнувшего монстра героя с двуручным мечом наперевес, то ли в длинном, трудноусвояемом названии поманило волшебника. Он и покупать-то книгу не собирался, просто шел мимо книжного магазина и случайно поймал взглядом эту самую обложку на витрине. И словно демон внутри дернул — остановиться, присмотреться. Покрутившись около витрины, Матвей понял — надо читать. Это интересно, это важно для него, это будто бы имеет к нему отношение и поможет ему, взялась откуда-то занятная мысль. И волшебник книгу купил. И домой нес, крепко прижимая к себе — словно боялся, что отберут, умыкнут.

— Ты дома? — закричала мать откуда-то снизу. — Матвей! Я вернулась пораньше, как ты и просил.

«Ничего я не просил. Не было такого. Я вот читать хочу. И читаю. А чтобы тебя просить пораньше прийти — не было такого. Не помню», — беззвучно ответил Матвей, скрючиваясь над книгой, словно желая оказаться там, на ее страницах, где и впрямь все было знакомо: грозные рыцари крушили направо-налево злых демонов, восстанавливали попранную справедливость во вселенских масштабах, а в перерывах между эпическими баталиями соблазняли прекрасных принцесс и завоёвывали себе королевства. На взгляд Матвея, королевства в плане приза за старания выглядели куда привлекательнее, по крайней мере, не пытались руководить тобой, но кто рыцарей разберет, может, им это нравится. В книге было много описаний поединков — соперники шинковали друг друга как капусту. Но больше всего Матвея привлек главный герой, который был бесстрашным, уверенным в себе и шел к цели напролом.

«А я бы так смог? — спросил он сам себя. — Если бы моя жизнь сложилась иначе, я бы смог?»

Ему очень хотелось в это верить. Он вздохнул и стал перелистывать страницы в обратном порядке, начиная от того места, где закончил читать. Вышло у него сорок страниц. Немного. Матвей закрыл книгу и разом забыл ее содержимое, сосредоточившись на реальности.

— Матвей, ты почему не отвечаешь? — Голос матери звучал совсем близко — из-за двери. Не постучав, она вошла. — Матвей. Я тебя зову — ты разве не слышишь? Опять читаешь? Ну сколько можно! Совсем как отец, чтоб его демоны в аду на сковороде поджарили!

По скромному мнению Матвея, сковорода для жарки — это скорее, земная жизнь, нежели загробная, но он опять промолчал. Переложил книгу на дальний край стола.

— Матвей! Я с тобой разговариваю!

— Мама, я занят! Ты разве не видишь? — Это прорвалось раздражение, которое он пытался сдержать. — Я занят делом!

— Матвей, — в голосе матери прозвучал тихий укор. — Это хорошо, что ты занят, но… ты же сам просил, чтобы я пришла пораньше. Я пришла, думала, ты сюрприз мне готовишь. А ты…

«Я не просил!» — взвился мысленно волшебник и вскочил с места.

— Мама! Я читаю! Я… прости, пожалуйста, я… давай, я ужин сделаю, а?

И тут взгляд матери упал на его ботинки и приклеился к ним.

— Матвей. Это что такое? Это как понимать? Ты почему обут?

— Ммм… мама, я спешил.

— Куда?

С ответом Матвей затруднился — ведь спешил наверняка, раз не переобулся, а куда… читать, наверное. По крайней мере, ему сейчас так казалось. Голова вдруг сделалась абсолютно пустая, ударь по ней — загудит, как колокол. Матвей никак не мог вспомнить, чего же хотел полчаса назад. Он старательно морщил лоб, перебирал варианты, и чем больше затягивалась пауза, тем больше Матвей впадал в уныние по поводу собственной неспособности вспомнить. Наверное, все-таки дело в книге, решил он, когда молчать стало уже неприлично. Хотя эта самая книга разом потеряла львиную долю притягательности на фоне маминого строгого взгляда.

— Книгу хотел прочитать, — произнес Матвей несколько неуверенно после длинной паузы, в течение которой его мать, выпрямившись, точно ей палку в одно место засунули, сверлила непослушного сына подозрительным взглядом.

— Читать? — спросила она еле слышно. — Нет, ты совсем как отец. Это просто невозможно. Неужели мои гены оказались слабыми? Этого не может быть.

Матвей тут же подумал про отца. Слабого, как утверждала мать. Корней, так его звали, умер давно, когда мальчику было пять с небольшим. Несчастный случай — на голову упал кирпич. Отца Матвей помнил смутно, в памяти всплывала его смущенная улыбка и нежелание заступаться за сына перед матерью, которая растила его идеальным.

И Матвей послушно рос идеальным — быстро развивался, рано начал разговаривать, редко капризничал и плакал, был послушным и спокойным. Мать нарадоваться не могла, всем рассказывала, что ее ребенок почти что гений, будущий Великий, прочила ему блистательную карьеру, несмотря на подпортившие наследие гены отца, слабака и неудачника. Корней жил, как получалось, и умер так же — нелепо и в высшей степени глупо. Иногда Матвею хотелось спросить, в лоб, агрессивно, даже не спросить, а проорать, тряся мать за плечи так, чтобы голова отвалилась — ты какого демона меня рожала от неудачника? Неужели не видела?

— Матвей. Я с тобой разговариваю. — Теперь в голосе матери зазвучала обида. Матвей вынырнул из своих мыслей, которые, как вши, прыгали в голове, только не снаружи, а внутри, и не было никакой возможности вычленить что-нибудь разумное, когда мать смотрела так, будто он самое большое и невыносимое разочарование в ее жизни.

— Да, мама, — сказал он, стараясь изгнать обреченность из тона. — Я тебя внимательно слушаю.

— Так отвечай на вопрос!

— Ты не задавала вопроса, — парировал Матвей и вроде бы душой не покривил, но лицо матери вытянулось. Он зачастил: — Прости, наверное, я прослушал. Прости, пожалуйста. Можешь еще раз повторить?

В такие минуты Матвей вновь становился маленьким мальчиком, смысл жизни которого — угодить. Добиться материнской любви, которая хотя и должна быть безусловной, заложенной природой в любой женщине, и щедро изливаться на дитя, но на деле выходила весьма дорогой, на вес золота.

И даже то, чтобы он был идеальным ребенком, не спасало.

— Я хочу знать, почему ты все еще обут? Почему ты не ценишь мой труд настолько, что позволяешь себе пачкать ковры, которые я чищу каждую неделю? Почему плюешь на мои усилия содержать дом в чистоте? Когда я дала тебе повод для столь вопиющего неуважения?

Матвей наклонился, чтобы развязать шнурки на ботинках. Чувствовал он себя преотвратно — виноватым, беспомощным перед материнским справедливым осуждением.

— Я все уберу сам, мама. У меня сегодня выходной. И ужин приготовлю, не волнуйся. Ты только скажи, чего хочешь.

— Хорошо. Но учти — я проверю.

С этими словами мать развернулась и вышла. Матвей некоторое время стоял на месте, глядя в одну точку, затем, словно его вдруг ударило током, встряхнулся, скинул ботинки и швырнул в угол. С ненавистью посмотрел на них, словно они были виноваты во всех его бедах. В том, что он слишком похож на отца. В том, что матери, видимо, не дано пережить это разочарование.

Матвею всегда хотелось сотворить что-нибудь невозможное, великое, что-нибудь, что вырвет, выцарапает, выдерет у его матери восхищенный вздох, но, увы, он подозревал, что подобных вещей не существует в природе. И на небесах, и под землей.

Да и волшебством, как оказалось, он обделён. Середнячок, так уж вышло. Зато ума палата, но от ума этого, помноженного на потрясающую неуверенность в себе, одно горе выходило.

Матвей схватился за голову и опустился на стул. Словно насмехаясь, на его страдания с обложки книги смотрел главный герой, которому было море по колено, небо по плечу, а боги в родственники набивались, и тому подобное. Волшебник смахнул книгу со стола. Полегчало. Тогда он не поленился поднять книгу, открыть окно и вышвырнуть ее на улицу. Он проводил её взглядом до самой земли, радуясь тому, как ветер рвет страницы. Вслед за книгой в окно отправились ботинки, и Матвею стало ещё лучше. Он выдохнул и опять плюхнулся на стул.

Некая, почти незнакомая удовлетворенность собой была подпорчена странным, едва заметным, но раздражающе монотонным гулом в ушах. Матвей сначала помотал головой, затем потряс ею основательно; открыл и закрыл рот. Огляделся, не прячется ли где мать и поковырялся в ушах. Гул не проходил. И вновь вернулось ощущение, что за ним кто-то наблюдает. Никогда бы Матвей не назвал себя параноиком, но сейчас был готов последнюю рубашку прозакладывать, что на него кто-то смотрит. Оценивает, выискивает слабые места.

«Дурак, — сказал он наблюдателю мысленно, — нет у меня слабых мест, потому что я — сплошное слабое место. И смотреть на меня — потеря времени».

Но чувство не проходило, наоборот, усилилось.

«Это всего лишь мое воображение, — внушал себе Матвей, — сейчас пройдет. Надо только не обращать на это внимания».

С тех пор, как Матвею приснился тот кошмар в кошмаре, ничего ужасного более не происходило, и волшебник малодушно решил, что обошлось. Миновала беда, скользнули мимо огорчения. Или кто-то неизвестный нашел другой, более подходящий объект для издевательств и проклятий. И не нужно ничего выяснять, рассказывать посторонним, что с ним произошло. Для очистки совести Матвей, правда, попробовал заклинание применить одно — на выявление наложенного проклятия. Тщательно подготовился, зазубрил наизусть слова, скороговорки бухтел для улучшения качества произношения, но… то ли проклятия не было, то ли у Матвея сил не хватило, но ничего обнаружить не удалось. Неделю он жил спокойно, и вот, пожалуйте…

Матвею вдруг стало совсем худо — появилось ощущение, что он умирает, и все вокруг умирает вместе с ним, и в это есть своя, злокозненная радость. Голова заболела так, что на глазах выступили слезы. Руки затряслись, затошнило.

«Что со мной? Неужели конец?» — подумал Матвей, и не успел то ли огорчиться, то ли возликовать, как темнота обступила со всех сторон… и заговорила. Скрипучим женским голосом, который резал слух.

— Всех благ, смертный.

— Д…ззд… что это? Что со мной? — интересно, он это вслух произнес?

— Внемли…

— Я умер? Я, правда, умер?

— Твой истинный враг обнаружил слабое место… отомсти… я помогу…

— Что? Но как?.. Кто?

— Александр. Твой враг. Ты должен отомстить.

— Но… пожалуйста, какой враг? О чем вы? Кто вы?

— Ты сможешь. Я помогу…

И темнота исчезла, словно ее и не было. Матвей пошатнулся и упал вместе со стулом назад. Раздался невообразимый грохот, и тут же в такт ему понеслось далекое:

— Что случилось? Матвей, что произошло? Ты что-то уронил? Бестолковый мальчишка.

Матвей пытался подняться, дабы встретить мать в вертикальном положении и уверить, что с ним все в полном порядке, хотя на самом деле о порядке речи и не шло, но подняться не было решительно никакой возможности. Перед глазами все плыло, тошнота накатывала волнами, и в голове словно кто-то стучал — назойливо, громко.

Что это было? — спросил Матвей сам у себя, а может, еще у кого, но в ответ не услышал ни звука — ни внутри головы, ни снаружи. Гадать было очень сложно — мысли путались, туман наплывал и поглощал их одна за одной, утягивал в свои кисельные дали. «Сон, сон, я спал и видел сон…»

Матвей громко икнул, затем рыгнул, бессильно взбрыкнув ногами в попытке подняться — и в этот момент дверь в комнату отворилась и вошла мать.

— Что это такое? — воскликнула она пораженно. — Что здесь произошло? Матвей, поднимись немедленно с пола. Ты стул сломал!

Матвей и сам бы хотел знать — что; и был бы более чем рад исполнить приказание, но — увы, не получалось. Его так трясло, что зубы клацали друг об друга. Так он и лежал — беспомощно, позорно, дрыгая ногами и руками.

— Я не собираюсь терпеть твои выходки, — вспылила мать. — Встань немедленно!

— Не могу, — просипел Матвей, еле ворочая языком, который, казалось, распух и не помещался во рту. — Не могу. Не могу. — Попросить свою мать о помощи у него не выходило никогда. Ведь он — ее надежда и опора, а не наоборот. Он должен не только олицетворять, но и быть лучшим. Он не имеет права выказывать несостоятельность. Иначе быть Алексу всегда первым…

— Не можешь? Матвей, я устала от твоих выходок. Я столько сил в тебя вложила, а ты… совсем как отец.

И это тоже повторялось, изо дня в день. Что он — вылитый отец, ни таланта, как выяснилось в школе, ни умения пробиваться в жизни, настаивать на своем. Что мать отдала всю себя для его воспитания, вложила душу, время, деньги в его развитие и ждала дивидендов, как по осени фермеры — урожая, а он не оправдал.

Матвей, как мог, дополз до кровати, где извиваясь червяком, где подтягиваясь на локтях. Вспотев, тяжело дыша, он сел на задницу, прислонившись спиной к ножке. Дрожь унялась, но голова… в ней творилось что-то невообразимое. Какая-то жуткая какофония мыслей — от желания убить мать до непреодолимой жажды броситься перед ней на колени и умолять простить. За то, что он еще жив.

— Ладно, мне еще надо пыль протереть, — сказала мать. — Приходи в себя, а то ты бледный какой-то. Головой, что ли, ударился сильно? Иди таблетку выпей, я проверю.

— Мам, — позвал он, когда она шагнула за порог.

Она не ответила, но выжидающе застыла.

— Таблетку какую? Целиком?

Мать обернулась и улыбнулась — холодно и вместе с тем одобрительно.

— К***. На кухне возьмешь, в аптечке. Запьешь половиной стакана воды.

— Хорошо. — Матвей тоже улыбнулся, тепло и радостно.

Мать посмотрела на сына, и ее улыбка моментально увяла, как цветок на жаре.

— Не забудь стакан вымыть.

И вышла. А тем временем в голову Матвея снова пришла темнота, а тело стало совершенно безвольным, мягким, как у плюшевых игрушек.

— На столе… — сказала темнота страшным голосом. — Все необходимое на столе. Действуй. Твой истинный враг уязвим как никогда. Вместе мы его одолеем.

* * *

Под внимательным взглядом «мужа» Лера давилась творожной запеканкой с изюмом. Жевала, как придется, глотала большими кусками, то и дело кашляла, запивая все утрамбованное в желудок компотом. Есть приходилось левой рукой. Выходило неуклюже, неловко и непривычно, но альтернативы не было. Правая рука раздражающе заныла, рану задергало, стоило Лере взять вилку.

Они находились в столовой — просторном, светлом помещении с большими окнами. Здесь преобладали теплые оттенки, и ещё были чертовски удобные стулья. Лера как усадила себя на один из них, так сразу оценила степень комфорта. Александр устроился напротив жены, и все это время коршуном наблюдал за ней, словно так мог пропихнуть еду ей в желудок. При этом он совершенно не принимал в расчет, что, наоборот, от его взгляда она комом в горле становилась.

— Вам делами заняться не надо? — спросила Лера с набитым ртом, искренне надеясь, что его это взбесит. — Я не малое дитя, мне слюни подтирать не обязательно.

— Я должен убедиться.

— Пустой тарелки недостаточно? — съязвила Лера, но Александр ее уже не слушал. Он глядел перед собой и, похоже, видел нечто, недоступное её взору. Складывалось впечатление, что перед ним был не прозрачный воздух, а книга или какой-то предмет.

Лера уже перестала обращать внимания на эти странности. Эдак и самой можно с ума сойти. А оно ей надо, как раз когда надежда ещё пожить появилась? Пусть волшебник и немного не от мира сего, периодически впадает в прострацию, зато обещания свои держит.

Еще немного поковыряв запеканку, Лера с демонстративной тщательностью запустила тарелку на середину стола, шмякнула на неё вилку и объявила:

— Я сыта. Давайте зелье.

Александр моргнул, взгляд его сделался осмысленным. Он посмотрел на тарелку с останками завтрака и исчез. Прямо со стула. Без портала, без предварительных речитативов и заклинаний. Разве так можно? — поразилась Лера, но ответить было уже некому. Насколько ей вспоминалось из школьной теории, уходить сквозь пространство можно только порталами, которые еще необходимо открыть. А для этого нужно то ли заклинание, то ли формула, то ли еще какие-то точные расчеты, но факт остается фактом — без подготовки, без входа в материю даже волшебники перемещаться не умеют. Или это пресловутая Грань так влияет? Открывает супер-пупер возможности?

Только Лера собралась встать со стула, как ее немилосердно завертело, закрутило и швырнуло в черный проем, открывшийся сбоку. «Вот это, должно быть, портал», — отвлечённо подумала Лера, чтобы не паниковать. Пять секунд ощущения полнейшей дезориентации в пространстве — и темнота выплюнула ее в лабораторию. Александр обнаружился прямо по курсу, в руках он держал чашку, которая дымилась розовым.

Лера ошарашенно поморгала. Одну руку она приложила ко лбу, пытаясь унять головокружение; второй оперлась о стол, удачно оказавшийся поблизости. И ей было совершенно не важно, что на нем удобно лежали разные пыточные инструменты. Главное, не упасть. Когда мельтешение перед глазами унялось, Лера отняла руку от лица и сфокусировала выразительный взгляд на Александре — мол, ничего сказать не хочешь?

Но её муж либо был из рук вон плохим физиономистом, либо извиняться за подобные вещи не считал нужным, потому как молча протянул Лере чашку. Подумав, он изрек:

— Горячо. Держи за ручку.

При этом сам он обхватил чашку всей пятерней. Лера предупреждению вняла, несмотря на явное несоответствие слов волшебника и его действий. Заглянув внутрь, она ахнула, чуть не выронив чашку. На фарфоровом донышке плескался огонь! Самый натуральный, веселенького розового цвета, он ярко горел, растекаясь по стенкам словно кисель. Лепестки пламени стремились вверх, и от них шел такой жар, что Лера отодвинула чашку сколько могла на вытянутой руке.

— К-как? Вы с ума сошли? Это пить?

— Придется, — подтвердил волшебник. Он был спокоен, собран и готов добиваться своего. Что ему Лерины переживания! — Иначе неизвестно, насколько процесс затянется.

— Я… не буду! — почти взвизгнула Лера и нервным движением сунула чашку обратно Александру. Он машинально взял. — Вы… да это же огонь! Я сгорю!

— Совершенно не обязательно, — вдруг улыбнулся он. И это выглядело так странно, что Лера уставилась на него во все глаза. — Это у тебя в крови. Мы просто немного добавим.

— Моя кровь выглядит по-другому, — возразила девушка чуть дрожащим голосом. — Не далее как сегодня утром я в этом убедилась. Вы же сами брали пробу. Вы же видели — красная, обыкновенная. Без… огня.

— Если бы огонь был активен все время, ты бы полыхала факелом. Не уверен, что тебе это понравилось бы. Так что не волнуйся, пей. Особого вреда не будет.

Лера посмотрела на него, как на умалишенного, и повторно брать протянутую чашку не стала. И пить она эту гадость тоже не собиралась. Да еще два раза в день! Неделю! О чем Александру твердо и объявила. Он пожал плечами и что-то сказал. Лера вдруг поняла, что невидимые пути сковывают ее тело, рот против воли открывается, чашка сама подплывает все ближе, а он с садистским любопытством за всем этим наблюдает.

Её трепыхания и протестующее мычание были оставлены без внимания. Когда чашка оказалась совсем близко, в лицо девушке ударило жаром. Она ещё раз отчаянно попыталась отвернуться или хотя бы захлопнуть рот, но не вышло. Тогда она сделала единственное, что было доступно на тот момент — зажмурилась, чтобы уберечь глаза. Бояться сильнее уже не выходило, поэтому Лера положилась на судьбу и здравомыслие — ха-ха три раза — своего мужа.

Чашка наклонилась. Огонь скользнул по фарфору и, мягко зашипев, полился Лере в рот. Пришлось глотать против воли. Если бы она достоверно не знала, что именно пьет, то сказала бы, что горькую микстуру. Наврал гад, подумала бы Лера, будь она способна в тот момент соображать, и вот интересно, в чем еще он мог обмануть?

Через весьма непродолжительное время зелье было выпито, а Лера отпущена. Александру пришлось усаживать её на диван собственноручно, так как ноги ее не держали.

— Вот ведь гадость, — сказала она, немного успокоившись и осознав, что, раз она ещё может говорить, огонь не причинил ей вреда. — Я отказываюсь это пить. Я не могу. Я просто не могу. Я не смогу себя заставить. Это ведь был настоящий огонь? Совсем-совсем настоящий? Настоящий волшебный огонь?

Александр посмотрел на Леру так, словно она сказала нечто в высшей степени глупое.

— Нет такого понятия, как не могу. Есть — не хочу. А пить ты будешь. Мне не важно, как. Но ты должна. Ритуал должен быть проведен. Иначе ты мне не нужна. Да, развестись я уже не смогу, но своей защиты предлагать более не буду. Не считаю целесообразным.

После этой фразы Лера, открывшая было рот для очередной порции протестов и жалоб на грубое обращение, резко его захлопнула и призадумалась. Ей до чертиков хотелось накричать на него, чтобы понял, как страшно, плохо, жутко ей было пару минут назад; как больно и до слез обидно становится, когда с тобой обращаются, как с вещью. И… наверное, не стоит. Да, ужасно, несправедливо, возмутительно, но не смертельно. И это уже хорошо. Ведь все познается в сравнении, не правда ли? И то, что одни принимают за обыденность, другим кажется недостижимым счастьем.

Лера всхлипнула, сопнула носом и злобно уставилась на своего мучителя и по совместительству мужа.

— Мы женаты… да еще по полной. Вы не сможете бросить меня на произвол судьбы в любом случае. — Не ворчать совсем, спустить всё на тормозах, было выше её сил. Требовалось взять хотя бы небольшой реванш. — Боги не простят. Заклюют как коршун куренка.

— У меня и без того сложные отношения с богами, — ответил Александр, и Лера не услышала в его ответе иронии или другой эмоции, наличие которой дало бы спасительную возможность считать ответ шуткой. — Так что еще один огрех не будет первым в списке. И последним, вероятно, тоже. И никак на общий счет не повлияет. Разберусь.

— Клятва? — только из вредности и желания досадить спросила Лера. — Как быть с ней?

— Умру, наверное, — это вот натуральное безразличие в его голосе сейчас? — Но тебя это уже не спасет. Поверь мне, не стоит усугублять. Я проведу ритуал и больше тебя в этом плане не потревожу. Ты можешь либо смириться, либо протестовать, но во втором случае плохо будет нам обоим. Выбор за тобой.

Лера еще некоторое время лелеяла чувство вселенской обиды — на своего мужа и жизнь вообще, но в итоге здравомыслие победило. Она царственно встала с диванчика, отчеканила:

— Два раза в день, говорите? Отлично. Буду пить. Что-нибудь еще? А то от ваших экспериментов у меня голова разболелась. Прилечь хочу.

— Надо бы, конечно, понаблюдать первые часы, — с сомнением протянул Александр. — Мало ли что. Но негативные последствия видны сразу. И если ты еще разговаривать можешь, значит, все прошло удачно. Так что можешь быть свободна. Вечером я зайду.

Лера едва удержалась от того, что не пнуть стул, попавшийся ей на пути к двери лаборатории, но вовремя вспомнила, что она воспитанная девушка, а воспитанные девушки стулья не пинают и кулаками на обидчиков не машут и уж всяко не поносят их плохими словами. Они цивилизованно яды в напитки и кушанья подмешивают; или — если боги силой не обделили — душевно проклинают на веки вечные; или во всеуслышание обвиняют в деяниях противоправных. Но не дерутся и не ругаются, нет. Ни в коем случае.

По дороге из лаборатории злая (злая главным образом из-за того, что не на ком было сорваться, а это ей сейчас было ой как необходимо) Лера мысленно посылала проклятия на голову Александра еще и за то, что отправил её в обратный путь пешком, даже не подумав предложить портал. А идти-то вверх по длинной-длинной лестнице без перил. Да ещё и после порядочного потрясения. Когда руки-ноги еще плохо слушают, что им там кричит мозг. Со скоростью черепахи Лера упорно карабкалась по ступенькам, опираясь о стену. Лестничный колодец был достаточно темен, чтобы споткнуться, если зазеваться или в спешке. В этом обстоятельстве Лера нашла еще один повод для обиды. Да, возможно, он не намеренно всё это делает, но такое пренебрежение в сто раз хуже открытой неприязни!

«Волшебник чертов, одно название, — думала она в сердцах, со всего маху стукнувшись ногой о ступень, которая, зараза, оказалась чуть выше, чем она рассчитывала. — В проклятом дворце живет, а на светильниках экономит, чтоб его боги молнией поразили под зад!»

Желудок, благосклонно принявший — в целом — жуткое зелье, громогласно урчал. То ли огонь ему не по нраву пришелся в итоге, то ли, наоборот, добавки просил. Лера в который раз вспомнила слова Александра о том, что стань она бесполезной, он даже пальцем не пошевелит ради ее защиты. По всему выходило: желудок или как, боится или где, но пить огонь придется и кровь сдавать тоже. И засунуть куда подальше свои возражения, и демонстративное недовольство, и надутые губы придется тоже, если жить хочется.

Кстати, в свете этих его откровений не помешало бы выяснить в деталях, как Александру видится их брак после ритуала. Это ведь долгие годы совместной, чтоб ее демоны побрали, жизни. Семейной жизни. Обхохотаться можно. А ну как ему это по душе не больше, чем ей, и он решит от неё избавиться, когда она уже не будет ему нужна?

Выяснять это, разумеется, следовало до свадьбы, но Лера о таких нюансах не задумывалась. Тогда ей требовалась гарантия безопасности, и она ее получила. Только что с ней делать теперь, в какую дырку запихнуть, не знала. Оказалось, что безопасность — она разная бывает. Бывает правильная, честная, когда за мужем — как за каменной стеной. А бывает извращенная, больная, подлая, как в ее случае.

С этим надо что-то сделать. Подготовить себе хоть какой-то запасной выход. Самостоятельно. Вряд ли Александр согласится поделиться с ней соображениями на тему, как послать его подальше и самой при этом беззаботно наслаждаться жизнью.

Да, нужно попытаться выяснить самой еще раз. И не потому, что она противная, и ей все всегда не так. А потому что такой жизнью и жить-то не хочется. Только с чего начать?

Глава 4. Об извращённой логике волшебников

До вечера Лера провалялась в кровати, лелея раненную руку, рассматривая потолок и прокручивая в уме варианты действий. Основных направлений нарисовалось два: получить информацию из книг либо у другого волшебника. Второе опасно тем, что можно загреметь при этом в очередную волшебную лабораторию. Книги — куда проще, но это ж сколько по незнанию перелопатить придется! И совсем не факт, что она наткнется на нужную. И что прочитать сумеет, даже воспользовавшись заклинанием. Или воплотить прочитанное в жизнь.

А волшебники — где их взять, бескорыстных, ее кровью не заинтересующихся? Заключить очередную сделку? Пусть Лера и была немного наивна, но училась быстро. И с унынием понимала, что невыгодных сделок никто заключать не станет. И подводные камни будут такими, что ее о них размажет. Но выбираться надо. Побыла замужем пару дней — и хватит. Больше она подобной глупости не совершит.

Всем этим она уже занималась и ни к каким утешающим результатам не пришла. Но кто сказал, что нельзя попробовать еще раз? Десять лет назад она была еще совсем юной, многого не понимала — впрочем, в свои двадцать пять недалеко ушла, но теперь положение вынуждало быть смелее, умнее, находчивее.

Ближе к вечеру, когда солнце уже садилось за горизонт, дверь в ее спальню распахнулась без стука. Лера вздохнула — он что, вообще не имеет понятия о деликатности? А если бы она тут в неглиже дефилировала? С другой стороны, они это уже проходили — не далее, как перед ее отъездом на малую родину. И никакого эффекта на него ее прелести не оказали. Не слишком прелестные оказались прелести? Не соблазнительные? Или он просто чурбан бесчувственный? Или — чем боги не шутят — несостоятельный по мужской части? Но постучаться-то можно было. Хотя бы из вежливости.

Лера некоторое время созерцала своего мужа, одетого в уже ставшую привычной серую рубашку и штаны. Ей в голову пришло, что если он вежливым обращением себя не обременяет, то и ей это вовсе не обязательно. Поэтому она встала с кровати не в ту же секунду, как он на пороге обозначился, а чуть позже. Склонив голову, она произнесла сухо:

— Уже идти? — хотя больше всего ей хотелось сказать «Вон из моей комнаты, козёл!»

— Сначала ужин.

«Как на убой», — невесело подумала она, но возражать не стала.

— Мне переодеться надо. — Для понятности она потыкала пальцем в домашний халат, что был на ней.

Александр кивнул и вышел. Лера не спеша сменила наряд на длинную юбку и свободного покроя блузку с коротким рукавом и уже шла к двери, когда зазвонил телефон. Начинать эпопею с поисками злокозненного аппарата сейчас хотелось меньше всего, но вдруг это что-то важное? Лера пошла на звук и, поковырявшись в кровати, против обыкновения довольно быстро обнаружила телефон — ха-ха — в наволочке. И как он туда попал?

Лера посмотрела на дисплей — номер был ей незнаком.

— Да?

— Элеонора? — смутно знакомый женский голос.

— Слушаю. Кто это?

— Карина.

Кто такая Карина, Лера вспомнила не сразу, а вспомнив, удивилась — что это кобре очкастой может быть надо? И откуда у неё Лерин номер? Тем временем Карина продолжала:

— Вы не знаете, где Игнат?

Еще веселее. Странные мысли приходят в голову дылды-секретарши. Почему она ищет Игната у Леры?

— А должна? — высокомерно отозвалась Лера. — Разве он мой шеф? Вы у него работаете, вам лучше знать.

И тут Карина выдала:

— Это из-за вас он пропал! — В голосе её была неподдельная паника. — Немедленно признавайтесь, во что вы его втянули!

— Милочка, — снисходительно отозвалась Лера. Ее совершенно не взволновали трагические заходы Карины. Игнат — сыщик, и скорее всего на задании. А то, что об этом задании не знает его секретарша, означает лишь одно — никуда не годный она работник. Точка. И волноваться совершенно не о чем. А чем черт не шутит, может, у Игната амурные дела, в которые секретарей обычно не посвящают. — Милочка, успокойтесь. С Игнатом все в порядке. Я вчера с ним разговаривала. Он, должно быть, просто занят.

На том конце провода воцарилось молчание. Столь же красноречивое, сколь и долгое. Лера тоже молчала, постукивая ногой по полу. В конце концов, это Карина навязалась в собеседницы; а положенный минимум любезности волшебница со своей стороны уже соблюла.

— Ну, знаете… — выдавила, наконец, Карина. — Ну, знаете… впрочем, ничего другого я от вас и не ожидала.

И в духе оскорблённых героинь мыльных опер, которых Лера за последнее время насмотрелась с избытком, она бросила трубку. Лера послушала раздраженные гудки, хмыкнула, пожала плечами, швырнула телефон на расхристанную кровать и вышла из спальни. О звонке она забыла в тот самый момент, как хлопнула дверью.

Александр в коридоре не обнаружился, впрочем, вежливость не была его сильной стороной, поэтому Лера и удивляться не стала. Интересно только, он это специально или и впрямь не замечает своей грубости? Ведь она же — пусть и его жена — но женщина. Слабый пол. Ей нужны элементарные знаки внимания хотя бы для того, чтобы ощущать себя не мебелью, которую за ненадобностью можно и выкинуть, а… пусть не любимой женщиной, но просто волшебницей! Хочется, чтобы ценили по достоинству, а не забывали о ее существовании в тот миг, когда она исчезает из виду.

Лера медленно брела в столовую, погрузившись в думы, и может быть, поэтому не сразу ощутила в руках… бумагу?

Она машинально сжала пальцы щепотью, поднесла к глазам — и впрямь бумага. Точнее, сложенный вчетверо листок. Записка? Рисунок? Заклинание какое? И как это у неё оказалось? Ничего в руках не было еще секунду назад. Кто-то перепутал?

Лера остановилась и быстро огляделась по сторонам, словно надеясь увидеть шутника, но никого не обнаружила. Тогда она внимательно рассмотрела бумажку со всех сторон. Обыкновенная, белая. И видно, что написано внутри что-то.

Лезть в чужие бумаги нехорошо, но раз уж так вышло… Лера еще раз огляделась — на сей раз проверить, не уличит ли ее кто — и бумагу быстро развернула. Оказалось, что в руки ей попала записка. И как ни странно, ей же адресованная. Чёткий, высокий почерк, сильный нажим, бегущие вверх строчки. Всего несколько слов, но и их хватило, чтобы внести окончательное смятение и в без того неспокойную Лерину жизнь.

«Уважаемая Элеонора, Ваш муж!!! виноват в Ваших! Несчастьях, — говорилось там. — Если хотите! избавиться от Огня, следуйте инструкциям. Их я передам! Позднее».

Поразмыслить о прочитанном у неё не было времени, так как в любой момент Александр мог оказаться рядом. И хотя волнение холодило сердце, а руки подрагивали, пока она сворачивала записку и прятала ее за пояс юбки — карманов, к сожалению, не было — у Леры хватило здравомыслия придержать воображение и предоставить событиями идти своим чередом. Она все узнает, в свое время. И кто загадочный отправитель (если не сам Александр, решивший таким образом развлечься). И чего он хочет от Леры на самом деле (потому что с благотворительными целями анонимные записки не подбрасывают)? И почему помогает? И что потребует взамен? Почему уверенно обвиняет Александра в её бедах? И какие именно беды имеет в виду? И, наконец, самое интересное, самое главное — предложение «избавиться от Огня». То самое предложение, от которого невозможно отказаться. Имеет ли оно под собой реальную основу или кто-то неудачно пошутил? Она все узнает, надо только набраться терпения…

А если не узнает, значит, не надо было. Лишняя информация в разы осложняет жизнь.

Лера сделала глубокий-преглубокий вдох, осторожно поправила юбку и еще раз удостоверилась, что записка не выпадает, благо пояс широкий, на резинке. Потом она гордо задрала подбородок, подражая храбрым героиням всех прочитанных книг разом, и вплыла в столовую, где ее уже ждал Александр. Что-то будет, только что? Надо ли спасаться или бежать навстречу, распахнув объятия?

Ужин прошел скомкано. Лера заметно волновалась, хотя изо всех сил пыталась это скрыть. Александр же смотрел так, словно видел насквозь и её, и ее жалкие потуги утаить произошедшее в коридоре, и это нервировало еще больше. Желудок скручивался в узел, а назойливая мысль о том, что через некоторое время в неё вольют насильно очередную порцию зелья, не добавляла оптимизма.

— Александр, — спросила Лера, чтобы хоть что-то спросить, — у вас есть братья или сестры?

И будь она проклята всеми богами, если он не нахмурился озадаченно.

— Братья или сестры? — повторил он несколько недоуменно. — Ммм… нет. Кажется.

— То есть как это — кажется? — удивилась Лера. — Родственники либо есть, либо нет. Тут не может что-то казаться.

— Я… не уверен, что они живы, — после долгого молчания ответил он. — Я давно их не видел.

— Они живут в другом королевстве?

— Я бы сказал, это я живу в другом королевстве. Нет, скорее в другом мире. И в последнее время я редко наведывался в этот.

— В этот? В королевство Таан, вы имеете в виду?

— В этот мир, я имею в виду, — пояснил он с самым терпеливым видом. — Я уже говорил — ушедшие за Грань редко возвращаются. Но я хочу вернуться. И я вернусь, во что бы то ни стало.

Глаза волшебника, до того равнодушные, спокойные, сверкнули так неистово, так свирепо, а главное — так неожиданно для той, что привыкла видеть в них лишь пустоту, что она зябко поежилась. Вместе с тем это подарило ей некоторую надежду. Есть чувства, есть. Только вытащить их непросто, клещи бы пригодились. Значит, Грань. Надо выяснить поподробнее… Поможет ли ей это в будущем, сказать сложно, но знать побольше о своем муже-мучителе-спасителе не помешает.

— Почему оттуда редко возвращаются? И что такое — Грань? Слово-то я где-то слышала, а вот точное значение…

Александр не усмотрел в ее любопытстве ничего особенного или не счел нужным скрытничать. Ответил даже охотно:

— Волшебники, Элеонора, совершенно особый народ…

«Началось… — подумала Лера с веселой обреченностью. — Очередная лекция на тему — уникальность волшебников или кто у нас первый после богов. Можно подумать, я по сравнению с ним — дворняжка. Хотя тоже волшебница, пусть и наполовину». Но Александр повел речь о другом.

— … у нас между желанием чего-либо и воплощением этого желания в жизнь есть лишь условное препятствие — знания. Именно знания, а не сила, дает возможность творить великое. Именно мудрость и разум возвышают волшебника над остальными; идеями таких волшебников творится история. Сила… она конечна, в результате. Сейчас она есть, а завтра — ты ноль без палочки. И волшебник, если достаточно опытен и разумен, стремится в первую очередь овладеть запрещенными знаниями.

— Но разве запрещенные знания — они… как бы сказать, не под запретом? Даже по названию любой дурак поймет. Зачем соваться туда, куда соваться не стоит?

— Понимаешь, Элеонора… — «Вот привязался к моему полному имени», с неожиданным раздражением подумала Лера, всегда не терпевшая громоздкого буквосочетания, — если уж брать глобально и сугубо теоретически, знания как таковые запрещенными быть не могут. Потому что не несут в себе никакого заряда — ни отрицательного, ни положительного. Это просто слова, начертанные на бумаге. Окраску придают им волшебники.

— Подождите. А если заклинание, допустим, разрушает города? Или проклинает кого-нибудь до десятого колена? Или убивает? Это разве не зло?

Александр вдруг щелкнул пальцами, и перед ним возникла чашка с чаем. Лера опасливо на чашку покосилась, словно ожидая, что чай превратиться в огонь.

— Элеонора, понятия добра и зла — они настолько относительны, что категорично вешать ярлыки на события могут лишь дураки. — Это был камень в ее, судя по всему, огород, но Лера не обиделась. Она слушала. — Добро не может быть добрым всегда, иначе изживет себя практически моментально. Невозможно совершать благо только лишь ненасильственными методами. Также и зло — не обязательно скалится тебе в лицо и угрожающе мажет ножом, или палочкой волшебной, или амулетом страшным. Зло бывает необходимо. И, вынужден констатировать, много чаще в нашей жизни, чем добро. Даже не само зло, как универсальное понятие, а… твердость и жестокость. Уверенность в своей правоте и умение доводить дело до конца — даже если не нравится.

— Звучит очень запутанно, — призналась Лера. — Я не поняла и половины.

— Возьмем пример, — сказал Александр и одним глотком осушил чашку, — из волшебства. Запрещенного, для пущей важности. Проклятия. Ты проклинаешь человека или волшебника — чем угодно, запрещенные проклятия как одно штука неприятная, часто смертельная. Это плохо?

Лера уверенно кивнула.

— А если этот человек, или волшебник, или кто угодно — убийца? Или насильник? Или черный волшебник, который в ритуалах кровь детей использует? Тогда твое проклятие — тоже плохо?

— Но это самосуд, — возразила Лера. — Так нельзя. Можно же обратиться в полицию, или еще куда-нибудь. Пусть его арестовывают и потом решают, как быть.

— То есть ты бы не решилась? А если бы одной из жертв стал твой родственник? Отец, мать, брат, сестра, сын или дочь? Тогда как?

Лере такое представить было сложно, если не сказать — невозможно, поэтому она просто пожала плечами, уклоняясь от ответа. Александр понял ее колебания и продолжил:

— Да, отвлеченные примеры бывает сложновато примерить на себя. Особенно если опыта в таких делах нет. Возьмем тебя. Десять лет назад. Возьмем волшебника, который заточил тебя в клетку. Смогла бы ты проклясть его, будь у тебя достаточно силы и знаний? Или убить, будь у тебя нож? Чтобы защитить свою жизнь? И что это будет? Добро или зло?

Лера помолчала, воскрешая воспоминания, которые похоронила очень глубоко в душе. Наконец она медленно ответила:

— Я… не знаю, смогла бы или нет. Честно. Я скажу, что думаю. Может быть, с вашей точки зрения убийство ради сохранения собственной жизни или ради мести за почивших оправданно. Но, на мой взгляд, это не значит, что так должно поступать. Если все станут действовать подобным образом, начнется хаос. Мы на улицу не сможем выйти — если не убьют, так покалечат, как случайную жертву. Под горячую руку. И всегда найдется оправдание. Должен быть порядок. Должна быть единая основа. Закон, в конце концов. Разве не так?

Александр покачал головой:

— Закон придуман богами. И мне думается, что в первую очередь для устройства собственного комфортного жития.

— Не стану спорить. Но в то же время закон дает жителям королевства защиту. Мы всегда можем обратиться с жалобами в полицию. В суды. И это хорошо. Это — благо.

— Как быть с теми, кто призван служить закону, но закон попирает? Берет взятки, отпускает тех же преступников на свободу? Это тоже — благо?

— Везде есть свои недостатки, но это не значит, что система — плоха. Это значит, что отдельные особи плохи. Что следить надо лучше.

— Кому следить-то?

— Ммм… королю, наверное.

— Ну да. В свободное от принятия ванн время. Ты хоть представляешь, насколько король занят и без того?

Лера пожала плечами — она имела весьма туманное представление о ежедневном расписании короля и спорить на тему, в которой ничего не понимала, не собиралась. Александр продолжал:

— Я потому и говорю — нет понятий «добро» и «зло». Есть нечто среднее. Люди, волшебники, да все живые существа на земле, именно они делают вещи хорошими или плохими. Тянут одеяло в разные стороны. Кто-то на себя, кто-то в сторону справедливости. Так же и со знаниями. Они нейтральны. Если пользоваться с умом, то вреда будет — и от запрещенных заклинаний — не больше, чем от заклинаний бытовых. А если волшебник преследует злую цель, то даже самое безвредное из них может превратиться в смертельное оружие. Но это лишь общие закономерности, не затрагивающие ни в коей мере неприятные нюансы и последствия для того, кто запрещенными заклинаниями пользуется. Я бы сравнил подобные заклинания с хорошо замаскированным болотом, в котором по незнанию сгинуло множество волшебников.

— То есть, запрещенные заклинания все-таки плохие?

— Они — нейтральны. — В голосе Александра послышалось раздражение. — Повторяю. Их можно использовать, чтобы разрушать и созидать, зависит от намерений.

— Я запуталась.

— Боги… Я имею в виду, что по своему действию любое запрещенное заклинание не является изначально негативным. Но того, кто рискнет этим заклинанием воспользоваться, может ждать незавидная участь. Но ничто не мешает волшебнику просто знать.

— И не пользоваться?

— Примерно так.

— Вы меня запутали окончательно. При чем здесь Грань?

— Грань — это мир, где царит лишь волшебство. Предел стремлений, райские кущи для любого волшебника, чья цель — бесконечное познание и самосовершенствование. Это вечный поиск истины, ответов на главные вопросы. Это место, где нет физических материй, потребностей; где тебе доступно любое знание — при достаточном стремлении. Это когда волшебство перестает быть лишь частью тебя, когда заклинания и атрибутика становятся лишними…

— Я так понимаю, — чуть менее вежливо, чем требовалось, вклинилась Лера, — Грань — это нечто вроде рая для волшебников при жизни. ЧуднО. Почему-то учителя в школе об этом умалчивали. И что в этом месте вас не устроило? Почему обратно на землю несовершенную рветесь?

— Потому что я понял, что совершенство не для меня. Претензии на божественность и вековую мудрость — увольте. Все хорошо до определённого предела. И я свой предел выяснил. Теперь хочу назад.

Лера поправила поясок — записка углом больно колола живот. Незаметно почесавшись, она спросила:

— Для того, чтобы вернутся, я вам и понадобилась, правильно? Но если вы столько знаете, разве нельзя что-нибудь попроще придумать?

— Нет, — отрезал Александр, выпрямляясь на стуле. — Нельзя. Закончила? Нам в лабораторию надо.

Лера мгновенно потеряла интерес к их разговору, испуганная перспективой повторения уже пройденного утром.

— Это так уж обязательно? Может, подождать?

— Время на исходе, — покачал он головой. — Ждать возможности нет.

И открыл портал.

* * *

Ночь кралась мимо Леры, подмигивала яркими звездами, соблазняла круглой луной, но девушка едва ли замечала, что происходит вокруг. И что надо бы поспать — самое время. Вместо этого она сидела на кровати, завернувшись в одеяло — так, что только кончик носа торчал — и размышляла. О записке, будь она трижды неладна!

О том, что безвыходных положений не бывает по определению, но тот, кто изрек знаменитую фразу, явно не имел в крови божественного огня, толпы желающих ее, кровь, позаимствовать без спроса, и мужа, который количеством странностей переплюнет всех этих желающих вместе взятых.

О том, как быть. И быть ли вообще, барахтаться ли дальше или позволить судьбе решить все за себя. Не спешить и посмотреть, куда вынесет течение жизни. Закрутит ли водоворотом, утянет в омут или, пожалев, вышвырнет на берег. Не бежать, не ломать голову, не думать тревожно — что да как — не переживать, а положиться на авось.

Или все-таки наоборот — приложить все силы, чтобы подмять обстоятельства под себя; придумывать планы спасения, бороться, юлить, изворачиваться, искать выход. Не сдаваться, перестать быть жертвой. И пропади пропадом этот Александр вместе с Гранями и ритуалами!

Записку Лера по приходу в спальню сунула под матрас. Не то чтобы она стремилась спрятать ее — от волшебника-то! глупейшая затея — но и на виду оставлять не решилась. Розыгрыш это жестокий или в самом деле кто-то хочет ей помочь, она ещё не разобралась. Вот когда разберётся… но и тогда своему мужу ничего не покажет добровольно.

Но, демоны побери все на свете, что имел в виду отправитель, когда обвинил его во всех ее несчастьях? Неужели нельзя было поподробнее расписать?

Лера ворочалась на кровати с боку на бок, и лишь случайно задев рану на запястье, вспомнила, что под конец процедуры в лаборатории выпросила у него бинт и банку с мазью. Если честно, она ожидала, что Александр предложит помочь, но он сунул ей в руки требуемое и вытолкал за дверь. Опять. Портал ему, что ли, жалко открыть?

Лера уселась на кровати, скрестив ноги и подоткнув под себя одеяло со всех сторон. Получилось некое подобие птичьего гнезда, где было тепло и уютно. Поёрзав немного, чтобы получше устроиться, Лера уставилась на лежащие на тумбочке бинт с мазью так свирепо, словно они были виноваты во всех ее несчастьях. Ладно, с мазью она управится, но как прикажете бинтовать одной рукой? Заклинание? Не стоит, ей еще жить хочется. Позвать этого, который муж? Смехотворно. Значит, придется применять тот самый творческий подход, который в борьбе с собственным садом не помог. Но сейчас нужно заставить его работать, раз уж все равно не спится. Не в первый раз, и видимо, далеко не в последний.

Кое-как — криво, косо — приладив бинт, Лера затолкала свободный конец под повязку, чтобы не распустилась. Вышло не слишком аккуратно, даже с третьей попытки, но ведь вышло же!

Только она собралась ещё немного поненавидеть своего муженька, как где-то зазвонил телефон. Опять! Она завертела головой и по звуку принялась вычислять его примерное местоположение. Две секунды — и он нашелся в ящике тумбочки. «Так, — подумала Лера, поднося трубку к уху, — правильно я не стала колдовать. Здесь явно аномальная зона. Дома этот гадёныш никогда так просто не сдавался, а учитывая тот факт, что оставила я его на кровати…».

— Доброй ночи, мам.

— Ночи? — удивленно переспросила Евгений Павловна на том конце провода. — Разве уже… ах, да. Заработались мы с отцом. Но у нас опыт был в самом разгаре.

— Понятно, — ответила Лера. — Что-то случилось?

— Ты реактивы не посмотрела? — Мать не любила ходить вокруг да около, переливать из пустого в порожнее, спрашивая, например, как у неё дела. Если проблемы есть — Лера расскажет сама. А если не расскажет — значит, проблем нет, и волноваться, как обычно, не о чем.

— Реактивы, — медленно повторила Лера, пытаясь вспомнить, куда задевала список. Дурацкий переезд! Лера и раньше-то ничего в своем доме отыскать не могла, а теперь впору Игната нанимать, да и то сомнения большие, что он справится. — Мам, а… ты мне еще раз могла бы продиктовать?

Евгений Павловна немного пожурила дочь за небрежность, но продиктовала. Лера, игнорируя боль в руке, прилежно все записала и положила список в ящик тумбочки. Попрощавшись с мамой, повесила трубку. Вот еще напасть! Где она возьмет столько реактивов? И как доставит их родителям? По всему выходило, что без помощи Александра не обойтись никак. Набраться наглости и попросить? Не откажет же он? Или откажет?

И тут телефон зазвонил вновь. Лера подскочила на месте. Мама что-то забыла? Но это был Игнат. Интересно, нашла ли его Карина? «Видимо, сегодня никому не спится в королевстве Таан. Общая, так сказать, бессонница», хмыкнула Лера, поднося трубку к уху.

— Привет, Игнат.

— Привет, — бывший одноклассник был противоестественно бодр.

— Ты насчет денег?

— Не совсем.

Лера по своему обыкновению пропустила ответ мимо ушей, чувствуя себя виноватой. И затараторила, спеша оправдаться:

— Здесь такая ситуация. Я… не дома. И не знаю, когда буду. Я вообще далеко. Поэтому если можешь, давай чуть отложим. Я заплачу обязательно, я знаю, что тебе важно, просто сейчас… не самое подходящее время.

— Далеко? — переспросил Игнат, как показалось Лере, с облегчением. — Насколько далеко?

— Я в столице, Игнат. И я вышла замуж.

Как уже упоминалось, в свое время, десять лет назад, Лера так и не нашла в себе смелости рассказать Игнату о приключившейся с ней беде, о визитах Александра и предательском согласии родителей выдать ее замуж. На все вопросы она отделывалась полуправдой — нервный срыв в связи с усиленной подготовкой к выпускным экзаменам. А что еще она могла рассказать, если даже собственные родители ей не верили? И еще было очень стыдно за то, что она не смогла постоять за себя, хотя до этого уверенно расписывалась в своих возможностях. Первые разбитые вдребезги иллюзии, наверное, самые болезненные. Они оставляют шрамы.

Поэтому Лера справедливо полагала, что ее сообщение вызовет лавину вопросов, однако из всех возможных вариантов реакции Игнаты выбрал тот единственный, что поставил Леру в тупик.

— Слава всем богам, — сказал он. — Надеюсь, муж — волшебник?

— Надейся, — буркнула Лера, обиженная столь явным отсутствием интереса к перипетиям ее судьбы со стороны единственного и потому лучшего друга. — Ничего больше спросить не хочешь?

— Хочу, но не могу. Ты насчет денег не переживай, это не к спеху. И прошу, забудь про своих должников. Я повыяснял, они… плохие. Не лезь к ним.

— И не собиралась, если честно, — пожала плечами Лера. — А что с ними не так? Почему плохие?

— Меньше знаешь — крепче спишь. Я и так наследил порядочно, но я не думал… ладно, разгребусь как-нибудь.

— Тебя Карина твоя искала, — доложила Лера. — Нашла?

— Она тебе звонила? Давно?

— Ранним вечером, а что? Что у вас там вообще происходит? Вы все потерялись? Ты вообще где? Чем занят?

— Я работаю, — с запинкой ответил Игнат.

— Ой ли, — усомнилась Лера. — Допрашиваешь какую-нибудь красотку, я права?

— Нет, — в тоне Игната прозвучал ужас. — Надеюсь, ты Карине этого не сказала?

— А что? — кокетливо спросила Лера. — Боишься?

— Элеонора, демоны тебя побери, я серьезно спрашиваю!

— Ничего я твой кобре… прости… секретарше не говорила. Сам с ней разбирайся, я в ваши отношения встревать не собираюсь.

— Вот и правильно, — похвалил Игнат, а Лера почему-то разозлилась и уже хотела повесить трубку, так и не узнав, где же проводит время ее одноклассник, как он спросил: — Ты… счастлива? — и в одном этом вопросе был еще миллион разных, не озвученных.

Лера вздохнула и ответила:

— Почти, Игнат. Почти, — и нажала отбой.

Почти вся ночь прошла без сна, и когда забрезжил рассвет, Лера сладко зевнула, потянулась и коконом повалилась на подушки. Вырубилась она мгновенно и спала так крепко, что Александру пришлось трясти её за плечо, чтобы разбудить. Лера как могла отмахивалась — руками, ногами, подушкой, что-то сердито бормотала, ругалась, но он оказался настойчив. Стащив с Леры одеяло, за которое она цеплялась с отчаянием утопающего, он сказал:

— Время. Пора в лабораторию.

Лера мысленно плюнула в волшебника — черствого, бессердечного, наглого. Тебе надо — ты и иди, хотелось сказать. Но вместо этого она повернулась на другой бок, поджала ноги к животу и снова засопела — пропади пропадом эти немилосердные к ее психике эксперименты. Она расслабилась, мгновенно проваливаясь в сладкую, теплую дремоту, и вдруг ощутила, что по ее плечу скользит горячая ладонь. Что его демоны поджарили! — пронеслось в голове. Глаза открылись сами собой, сон испарился моментально. Лера подскочила на кровати, вывернулась из-под ладони, которая, надо отметить, с плеча убралась и двигалась в направлении уже совершенно неприличном. Забившись в угол кровати, она порадовалась, что на ней — приличная пижама, а не нижнее белье.

— Доброе утро, — как ни в чем не бывало сказал Александр. Стоял он перед кроватью, одетый по обыкновению в серое. Лицо его сохраняло нейтральное выражение, будто не он только что ее нагло облапал. — Нам пора.

Лера сильно потерла лицо ладонями, пытаясь собраться с мыслями, но в голове стоял туман.

— Я… — хрипло начала она. — Я… можно мне минутку? Я выйду, когда буду готова.

— Минутку, не больше, — ответил он, и Лера была совершенно уверена, что он будет секунды отсчитывать до окончания запрошенного времени. В этом утре радовало одно — рука болеть перестала.

Когда Александр скрылся за дверью, Лера выдохнула и как будто сдулась и только тогда поняла, в каком напряжении пребывала. Пусть он — ее муж, но кто дал ему право лапать ее, когда вздумается? Да еще без разрешения? Она сердито нахмурилась — ей очень хотелось пожалеть себя вволю, но секунды бежали стремительно, и оставшихся едва хватало на то, чтобы одеться во что-нибудь более приличное.

Когда волшебник вновь зашел в спальню — без стука, без предупреждения — Лера умывалась, следя, чтобы вода не намочила повязку, и одновременно причесывалась. Она бы еще и зубы чистила, но, к сожалению, у неё имелись всего две руки, и обе были заняты. Всегда приходится чем-то жертвовать, и нечищеные с утра зубы показались наименьшим злом.

— Мы идем? — ровно спросил он.

— Да. — Лера появилась на пороге ванной комнаты в длинной юбке и блузке, стягивая на ходу волосы резинкой на затылке. С натянутой улыбкой — назло всем врагам и бедам — она промаршировала к выходу. — Вперед.

Она поборется, она еще поборется! Она заставит с собой считаться! Воодушевляя себя этими мысленными кличами, Лера чуть не забыла захватить список реактивов и, вспомнив в последний момент, ринулась от порога к тумбочке. Ящик она дёрнула с такой силой, что он вывалился наружу и с грохотом приземлился на пол, рассыпав своё содержимое. Лера досадливо крякнула, попинала ногой расческу, но как всегда уборку решила оставить на потом. Отыскав список, она сунула его в крохотный нагрудный кармашек и во второй раз, уже без пафосных воззваний, устремилась к выходу. Попытка — не пытка, так кажется, говорится? Но тот, кто это изрек, явно никогда не имел дела с Александром.

В третий раз огонь оказалось глотать не так страшно. Даже заклинания не потребовалось. Лера просто зажмурилась — и дело было сделано. Неприятное дело, но кому-то очень нужное. Этим она и утешала себя, сглатывая горькую слюну.

— Мне скучно целый день в спальне сидеть, — кинула Лера пробный камень, когда Александр дал понять, что на данный момент она может быть свободна, — у вас библиотека есть? Я бы почитала.

— Есть. — Волшебник стоял к Лере спиной, что-то выискивая в одной из книг на письменном столе, и оттого голос его звучал чуть приглушенно. — Второй этаж. Третья дверь направо. Учти, там есть книги, которые трогать нельзя. Они помечены черным. И лучше не проверять на себе правдивость моих слов, хорошо?

Логично было предположить, что как раз в запрещенных книгах с большой долей вероятности может содержаться нужная информация, но как попросить их, чтобы не вызвать подозрений? Ответа у неё не было. Поэтому она решила запастись терпением и начать с того, что доступно и не убьёт её при одном прикосновении. Или ещё что похуже.

— Кстати, — обернулась она в дверях, — а могу я заклинания творить в вашем доме?

— Это еще зачем? — недовольно откликнулся Александр. — Тебе чего-то не хватает?

— О нет, — поспешно открестилась Лера. — Всего с лихвой. Но вдруг… на всякий случай. Вот, хотя бы бинт перевязать. Самой уж больно муторно. — Она потрясла рукой. Если она рассчитывала укорить его бездействием, то просчиталась. Он как листал тетрадку, так и продолжил листать, даже в ее сторону не обернулся. — Так можно?

— Я учту, — ответил он, наконец. — Через полчаса будет можно. Ясно? Надо снять парочку ограничений, это не так быстро.

Лера вновь обернулась к двери, даже пару шагов сделала, но застыла на пороге.

— Что еще? — спросил он с бледной тенью нетерпения.

Лера подскочила как ужаленная — не ожидала, что он заметит ее колебания. «Смелее, — приказала она себе. — Просто попроси».

— Мне… вот.

«Отлично. — Маяться под вопросительно-непонимающим взглядом Александра было не особенно приятно. — Ты еще много местоимений и предлогов знаешь. Можешь ими воспользоваться. Выйдет куда понятнее, чем полноценными предложениями разговаривать. Ясли, демоны все побери!»

Список она всё-таки вытащила и предъявила.

— Родители просили, — пояснила она.

Александр отложил тетрадь и изучил список.

— И что с этим делать?

— Родители просили.

Почему-то Лере было очень неудобно просить его об одолжении, но она мужественно решила идти до конца.

— Родители просили что? — уже с настоящим раздражением уточнил он. — Поконкретнее, пожалуйста. У меня времени мало.

— Реактивы им нужны для опытов. Мне бы в лавку сходить, да только я не знаю в столице ничего. Вы можете меня сводить туда?

— Поди туда, не знаю куда, — пробормотал он, возвращая Лере список. — Ладно. У меня все это есть, за исключением пары пунктов, но я думаю, это не криминально. Так?

Лера закивала.

— Ты в них разбираешься? Сама достать сможешь? У меня, в принципе, все подписано, путаницы быть не должно.

— Даже так. — Лера облегченно улыбнулась. — Где именно?

— В хранилище. Только без меня ты туда не попадешь. А мне…

— Некогда, — весело закончила за Александра Лера. — Это понятно. Когда?

— Я скажу, когда. Хорошо?

Лера кивнула, поблагодарила от всей души и направилась к двери. И на сей раз вышла-таки в коридор. Ее ждала библиотека.

Библиотека оказалась просто огромной. Стеллажи, высоченные, под потолок, и основательные, были заполнены книгами; главным источником освещения была висевшая в центре шикарная люстра — окна занавешивали тяжелые шторы. У камина стоял мягкий, удобный даже на вид диванчик. Рядом расположились внушительные письменный стол и стулья. Лера легко представила, как Александр сидит за этим самым столом и что-то изучает, как обычно, сосредоточенный, спокойный, целеустремленный. Пишет или читает, а может быть, чертит или заклинание творит. Несмотря на далекий от совершенства характер, было в нём что-то, импонировавшее Лере. Уверенность в себе, наверное. А может быть то, что он оказался не такой высокомерной сволочью, как большинство волшебников. Общается с ней, ничем не примечательной полукровкой, на вопросы отвечает, разговор поддерживает, как с равной. Или это Грань на него так повлияла? Или волшебники за Гранью все такие — не зацикленные на происхождении и волшебных силах? Да, у него отсутствует элементарная вежливость, но Лера подозревала, что он такой со всеми. Капелька… нет, капелькой не отделаешься — литра два — обходительности и внимания к окружающим ему бы не помешали. Все-таки, жаль, что их брак — фикция. При других обстоятельствах… тут она сердито нахмурилась и обругала саму себя страшными словами. При других обстоятельствах они не встретились бы никогда. Но это все лирика, к действительности не имеющая никакого отношения, поэтому она выкинула из головы посторонние мысли и сосредоточилась на главном.

Для начала следовало определиться с направлением поисков. А поскольку она не знала, что именно ищет, решила просто названия книг почитать. Вдруг что-то на умную мысль натолкнет.

Как ни странно, оказалось, что определённую — не очень маленькую — часть собрания составляют детективы, хотя Лера была бы последней, кто заподозрил Александра в пристрастии к ненаучной литературе. Или это не его коллекция? Чья тогда? И что она вообще знает о собственном муже, кроме того, что он большую часть времени проводит за неведомой Гранью и потерял связь с родственниками?

С детективами соседствовали книги на краеведческие темы, путеводители по странам, труды по истории разных авторов. От разноцветных корешков в глазах рябило, и, сделав круг по библиотеке, Лера выяснила только одно — что так и не знает, с чего начать. Найти бы запрещенные книги и посмотреть хотя бы названия. Где они, помеченные черным? Она задрала голову, и ей показалось, что она заметила одну такую. Теперь вопрос второй — как до неё добраться? Оглянувшись по сторонам, девушка увидела в углу лесенку. Недолго думая, она подтащила ее к стеллажу, уперла верхний конец в полку, и, убедившись, что лестница стоит прочно, стала подниматься. Сразу стало ясно, что это занятие никогда не войдет в число её любимых — ноги соскальзывали со стёртых до блеска перекладин, и все время казалось, что лестница куда-то опасно кренится. Ноги путались в демоновой юбке, что бесило неимоверно. Добравшись через бесконечность до нужной полки, Лера перевела дух, осмотрела книгу и вздохнула — помечена черным, да? Это он поиздевался? Да вся книга — сплошное черное дрожащее нечто, и угадать, что это нечто — книга, можно лишь по тому, что она находится в библиотеке.

С очередным вздохом Лера покачала головой — выжить назло всем, чтобы быть испепеленной какой-то книгой, ей не хотелось. Поэтому она лучше подождет, прочитает то, что доступно. Может, наткнется на полезную информацию. Ведь она волшебница, пусть не самая сильная и образованная, но силы-то есть какие-никакие. А знания — дело наживное. Вон, муж ее не знает, куда от них деваться.

Трогать Лера ничего не стала, наоборот, руки подальше убрала. Спуск обещал оказаться потруднее восхождения, поэтому она не стала торопиться, а оглядела книги, которые были закинуты под самый потолок. И обрадованно улыбнулась — лезла не зря, как оказалось! Потому что здесь среди незапрещенных к просмотру были книги по волшебству! Она, недолго думая, вцепилась в первый же попавшийся толстый том — «Универсальное волшебство и принципы равновесия» и примерилась к еще одному, не менее увесистому, под интригующим названием «Как минимизировать потери в волшебстве за счет точных расчетов», но передумала из боязни упасть. Лучше потихоньку, поэтапно.

Спуск прошел благополучно (потому как Лера, решив, что сохранность конечностей ей дороже скромности, заткнула юбку за пояс), и спустя минуту она уютно устроилась на диване в обнимку со своим трофеем.

Совершенным неучем Лера не была, но иметь школьное образование в двадцать пять лет — позор для любой уважающей себя волшебницы, а на учебу в университете недоставало, как уже упоминалось, ни сил, ни денег. Вот она и работала назло всем, лелея в глубине души мечту когда-нибудь пойти учиться. А волшебство… Тут уж чем боги наградили, тому и будь рада, но! Всегда есть маленькая надежда, что повезет, и силы с небес упадут — ровнехонько ей на голову и станет она следующей Великой.

Не то, чтобы она всерьез верила в подобную чепуху, но никто не запрещал ей мечтать. А мечты должны быть глобальными, масштабными, поражать размахом и поэзией. Вот Лера и мечтала, несмотря на то, что обстоятельства вечно складывались не в её пользу. Выйти замуж, чтобы сохранить жизнь — печальная участь. Она вообще не хотела замуж, по одной простой причине — нежелание иметь детей. Это никоим образом не было связано с тем, что Лера не любила детей, скорее наоборот. Любила. В этом-то всё дело и было. Подпорченная кровь повышала вероятность рождения неполноценных волшебников — полукровок — до критической отметки. А зная по себе, как тяжело приходится полукровкам, она не желала такой участи своим детям. Только не в этом королевстве, только не в этом трижды набитом условностями обществе.

В общем, книгу Лера читала с удивившими ее саму вниманием и охотой. Она даже поймала себя на мысли, что с удовольствием почитала бы и просто так, без далеко идущих целей и задних мыслей.

Книга развернуто излагала теорию о том, что волшебство не может только отдавать, равно как и создавать вещи из ниоткуда. Всегда есть отправная точка, некое изначальное звено, на основе которого происходит необходимое волшебнику действо. Или создаётся вещь. Проще говоря — если где-то прибыло, то где-то убыло, и это не всегда хорошо. За волшебство нужно платить. Лере теория показалась недостоверной и неубедительной, хотя, безусловно, заслуживающей внимания в некоторых пунктах. Ведь если за сотворение заклинания берется плата, то все волшебники мира были бы в долгу у некоего собирателя этих долгов. Или перестали творить заклинания вовсе. Но ни о чём подобном Лера не слышала. Впрочем, она и про Грань толком ничего не знала, так что ее неосведомленность — не критерий. Возможно, плата мала. Но в конце жизни…

Вторая вылазка — и Лера открыла следующую книгу, которая была полна сложных математических формул и выкладок. От них уже на третьей странице ей стало худо, и голова закружилась. Ничего не поняв, она захлопнула талмуд и вновь обратила взор наверх, на запрещенные книги. Они манили своей недоступностью, невысказанным обещанием дать ответы на все вопросы.

«Нет уж, будем работать с тем, что есть». Она пожурила себя за недостойное (хотя встречающееся сплошь и рядом) волшебницы желание получить все и сразу и продолжила рыскать по библиотеке в поисках истины или хотя бы подсказки, как жить дальше. Она не затрудняла себя убиранием просмотренных книг обратно на полки, поэтому через несколько часов возле диванчика, на котором она вольготно устроилась, высилась шаткая гора из отбракованного материала. Ноги у неё гудели от беготни, а глаза слезились от напряжения. Многое из прочитанного ей показалось интересным, и в другое время она с удовольствием уделила бы книгам куда больше внимания. Увы, в данный момент у неё была иная цель.

Сколько она ни искала, никаких намеков или подсказок в рябивших перед глазами строках так и не нашла. Утомившись до предела, Лера позволила себе пятиминутный перерыв, в течение которого, с трудом отодрав пятую точку от дивана, разминала ноющие шею и поясницу. Случайно взгляд ее упал на зашторенное окно, и она нахмурилась — то ли погода испортилась, то ли вечер настал. Это она весь день провела без еды, без воды и даже не заметила?

Лера подошла к окну, отдернула штору резким, нервным движением, отчего она — не будь, видимо, зачарована — должна была бы сорваться и накрыть её с головой. И карнизом сверху припечатать.

Снаружи царили мягкие сумерки — солнце почти кануло за горизонт, на улицах пробно помаргивали фонари. Минуту Лера стояла в задумчивости, наблюдая за снующими по тротуарам прохожими, а потом со вздохом отвернулась. Они, эти прохожие, казались со стороны такими беззаботными, праздно шатающимися и не отягощенными серьезными размышлениями о жизни и смерти; и не было в данный момент ничего желаннее для Леры, чем выйти на улицу, вытряхнуть из головы все проблемы и убежать. Куда-нибудь далеко-далеко от проблем, от суеты и тревог, от мрачной неопределенности завтрашнего дня.

Помимо прочего, её тревожил недавний разговор с Игнатом. Что он имел в виду под словом «плохие»? И почему ей кажется, что у него не все гладко?

«Ладно, — оборвала она себя, — гадать — только время терять. Отдохнула и хватит. Надо бы еще парочку книг просмотреть, пока этот… муж так называемый… не явился».

Усевшись на диван, Лера только собралась проштудировать оставшиеся неохваченными трудовым порывом книги, как ей на колени из ниоткуда спланировала вторая записка. Она с силой вцепилась в подлокотник дивана и уставилась на бумагу, словно ожидала, что у неё вырастут клыки, и она примется кусаться. Минуту ничего не происходило. Лера медленно выдохнула, взяла записку и развернула чуть дрожащими пальцами.

Глава 5. О двойном дне того, что на первый взгляд кажется выгодным

По дороге с работы домой Матвей, как было велено, зашел в булочную за хлебом. Комкая в руках тряпичную сумку, он терпеливо топтался в хвосте очереди, которая именно сегодня, как назло, ползла с черепашьей скоростью. Наконец, он очутился у прилавка и попросил своё стандартное:

— С отрубями булочки.

Весь остальной хлеб вызывал у Алевтины Григорьевны дичайшую изжогу. Лечить напасть зельями она не желала, обращаться к докторам за помощью — тоже. Известное дело — эскулапы денег возьмут много, толку же от их советов будет чуть. А, кроме того, хлеб с отрубями самый полезный, внушала она сыну, и он послушно давился этой гадостью.

— По вам можно часы сверять, — пошутила веселушка-продавщица, молодая симпатичная деваха с косой через плечо. — Вы всегда в это время приходите. Одно и то же берете. А у нас сегодня — новинка, знаете ли. Второй день нарасхват. Не хотите попробовать?

Матвей чуть отпрянул, когда девушка наклонилась к нему, тараторя, покраснел и спросил, только чтобы отвязалась:

— Что, и впрямь так вкусно? — Помявшись, он добавил: — Наверное, надо взять.

И купил — раз уж сказал, а то вышло бы некрасиво. Да и вдруг матери понравится. Продавщица улыбнулась весело, повела плечами и вдруг поинтересовалась:

— А вы… жене берете?

Матвей даже подавился, хотя ничего не жевал, и покраснел еще сильнее, за что тут же на себя рассердился, а рассердившись на себя, рассердился и на продавщицу — за то, что позволяет себе такие вольности. Или ему просто кажется, что она на что-то намекает?

— Нет, — произнес он ровно и, схватив положенный на прилавок хлеб в хрустком пакете, на всякий случай отступил подальше, будто опасался, что девица сейчас на него набросится и чести лишать будет. Прилюдно, при свете дня. — Я не женат.

— И не были? — спросила продавщица, как Матвею показалось, с кокетливым ужасом.

— Не был, — ответил он коротко и прибавил, чтоб уж ясность внести: — И вряд ли буду.

Улыбка продавщицы чуть потускнела.

— Понятно, — серьезно кивнула она. — Бывает.

— Мне еще булочки дайте, с отрубями. — Матвей решил не рисковать и купить, что обычно. Вдруг матери хлеб не понравится. Она вообще с подозрением относится ко всему новому, неиспробованному, неизведанному.

— Конечно, конечно, как вам будет угодно, — зашелестела продавщица, уже не так любезно, с прохладцей, но вежливо. — На здоровье. — И улыбка с ее лица исчезла окончательно.

Матвею показалось, что продавщица на него за что-то обиделась, и он сразу стал вспоминать их разговор, свои действия и слова и размышлять, что же мог сказать или сделать такого, нехорошего, обидного. Пока думал, покупку оплатил и в авоську убрал, действуя больше машинально, чем осмысленно.

— До свидания, — попрощался он скомкано и вышел, все еще гадая, что же такого… когда же… на что же… думал до дома, прокручивал разговор раз за разом, но ничего не надумал. Может, ему просто показалось?

…Дома, за ужином, он предложил матери хлеб.

— Что это? — спросила она, поморщившись. — Что ты положил на тарелку?

— Это хлеб, мама. Очень вкусный. Я специально купил для тебя, попробуй.

— Спасибо, Матвей, — прохладно ответила мать, бросив вилку на стол. — Я ценю твою заботу и очень рада, что ты нашел возможным побаловать меня. Только ты, очевидно, забыл, что я больна желудком, и мне твой хлеб — еще одна ночь без сна. Ты, наверное, был слишком занят, болтая с той бесстыжей девицей в магазине, так? И совершенно не подумал о том, что твоя мать не ест эту… изделие.

— Но, мама, ты только попробуй, — произнес Матвей, ощущая себя крайне виноватым. Опять он не угодил. — Очень вкусно. Тебе понравится.

Взгляд матери из неприязненного сделался мученическим.

— И почему ты пошел в отца? Вместо того, чтобы совершенствоваться в жизни, достигать того, чего хочу… хочешь, ты травишь мать пшеничным хлебом. Ты меня совсем не любишь?

Матвей подавился словами, возражениями, уверениями, вертевшимися на языке, и быстро взяв тарелку с хлебом, отнес её на кухню. Он молча стряхнул хлеб в мусорное ведро и поклялся никогда больше не повторять подобных ошибок. Затем он нарезал крупными ломтями булки и принес в столовую.

— Вот, то, что ты любишь.

Мать кивнула, взяла хлеб и зажевала.

— Как прошел день? — спросила она без интереса, как показалось Матвею. Отвечать не хотелось, но не ответить он не мог. Глотнув чаю, он отставил чашку и сказал через силу:

— Тихо-спокойно. Лето ведь, детей нет.

Обычно разговоры про его работу затевались Алевтиной Григорьевной с одной целью — указать Матвею на его несостоятельность. После них он ходил как больной, и все думал-думал-думал, о чем-то мысленно спорил сам с собой, доказывал что-то, приводил примеры, защищался, вновь и вновь придумывал аргументы в свою пользу… Мать не уставала сыну твердить, что должность школьного библиотекаря для волшебника, пусть и среднего уровня, весьма странная. Но именно в этом вопросе Матвей проявлял нехарактерную для себя упертость и увольняться отказывался. Пусть это и стоило ему миллиона нервных окончаний.

— Ты даром тратишь лучшие годы жизни! Ты, свет моей жизни! Как ты можешь так безалаберно относиться к своему будущему? Я не для того растила тебя, чтобы ты прозябал в этом клоповнике!

Матвей неизменно склонял голову, выслушивая эти нотации, но решения своего не менял. Пусть должность не престижная, как у некоторых, но зато Матвею нравилась. Вот и в этот вечер, прилежно отвечая на вопрос, он сидел прямо, будто проглотил палку, и с деланным энтузиазмом расписывал матери, которая то ли и впрямь слушала, то ли делала вид, что слушает, как «прошел день»:

— Я книги проверял целый день. Какие еще послужат, а какие латать надо. Мне список необходимого к новому учебному году надо составить. А чтобы легче шло, я решил провести инвентаризацию, пока время позволяет. Сделать в будущем некое подобие системы, как в столичных библиотеках. Завести на каждого ученика свою карточку, где будут отмечаться книги, которые ему выданы, а не записывать все в единую тетрадь, где потом ничего найти невозможно. Конечно, в столице карточки волшебные, туда и писать, строго говоря, ничего не требуется — просто ладонь приложить, но у нас… — разоткровенничался Матвей. — Вот проверю книги по наличию, возьму список учеников и начну заполнять. Добро от Елены Ивановны уже получил.

— А кто у нас Елена Ивановна? — спросила мать, сдерживая зевок.

— Директор, мама. Это школьный директор. Я тебе про нее рассказывал, помнишь? — «Сто пять раз, не иначе. Мама, я семь лет там работаю!»

— Ах, да, конечно, — прозвучало это как «ни в одном глазу». — Знаешь, о чем я подумала? Надо бы нам письмо братцу моему двоюродному отправить. Может, возьмет тебя к себе в подмастерья, как думаешь? Столица, опять же. Размах, перспективы. Не то что местная школа.

При упоминании двоюродного брата матери Матвей заскрипел зубами и нервно потер руки — под столом, чтобы она не заметила. «Двоюродный брат», как назвала его мать, был, по сути, седьмой водой на киселе, но родственником. Собственно, матери он приходился и впрямь братом, но уж точно не двоюродным, и даже не троюродным, но почему-то это обстоятельство старательно ею игнорировалось. А если Матвей заострял на этом внимание, начинались упреки и обвинения. Впрочем, они начинались по большинству поводов, и ничего удивительного в этом не было.

— Мам…

— Но Матвей, ты только подумай! — воскликнула мать, и лицо ее стало одухотворенным, как всякий раз, когда она замышляла нечто великое, предвкушала перспективы. Матвей залюбовался, не решаясь её прервать. Одновременно ему стало горько, что не его это заслуга — счастье матери, пусть и минутное. — Ты у меня умничка, ты сможешь выкарабкаться. Ты станешь знаменитым ученым, прославишь мое… свое имя. Я уже вижу, как ты стоишь за кафедрой и читаешь лекции. Да, тридцать лет потрачены впустую, но еще есть шанс.

По мнению Матвея, тридцать лет его жизни были потрачены на попытки угодить и угадать.

— Вот с кого тебе надо брать пример, — продолжала мать, всплеснув руками. — Алекс! Великий волшебник! А ты в школе детям книги выдаешь, это ли не провал? Нет, решено. Буду ему писать. Умолять, чтобы сжалился над сестрой своей, взял сына ее неразумного в подмастерья. Вдруг повезет.

Матвей вновь стиснул зубы так, что они скрипнули, сжал кулаки — каждый раз при пении хвалебной оды незнакомому ему Алексу его начинало трясти от бешенства. Алекс олицетворял — словно бы издеваясь — все, к чему должен был стремиться Матвей. Все, что мать так и не смогла из него выжать, несмотря на приложенные усилия. И постепенно Матвей начал ненавидеть этого неведомого родственника так, как будто он лично мешал ему жить. Будто именно он, Алекс, виноват в том, что Матвей не смог, не оправдал, не сдюжил, не достиг…

Мать ставила Алекса в пример — Матвей тихо сходил с ума от несоответствия; мать восхищалась Алексом — Матвей закипал от ненависти, которую не мог выплеснуть; мать приказывала на Алекса равняться — Матвей выл от тоски, ему хотелось разнести на куски и этот дом, ставший тюрьмой, и этот мир, такой несправедливый и жестокий.

И постепенно, исподволь, Матвей стал воспринимать Алекса как врага личного, собственного, непримиримого. Он рисовал в уме картины священной мести, в коих повергал соперника в трепет и ничтожество одним своим мужественным видом. И когда он возвращался домой несомненным триумфатором, мать обнимала его, целовала в лоб и говорила: «Матвей, я горжусь тобой».

Иногда — когда мать переходила все границы — ему хотелось убивать. Просто выйти на улицу и начать убивать. Силенок ему не хватало, смелости тоже, но желание от этого не проходило. Иногда хотелось схватить мать за шею — особенно когда она с всезнающим видом читала ему нотации — и давить, пока у неё глаза не вылезут из орбит. Пока она не прохрипит: «Прости, ты мой самый любимый… самый любимый просто так…»

Но это бывало крайне редко. Чаще Матвей был послушным, инфантильным, вяло тянущим свою лямку в школе и безмерно любящим мать сыном.

— Матвей, ау. Ты опять меня не слушаешь.

— Прости, мама. Я задумался. Прости.

Мать тяжело вздохнула, обвела комнату взглядом, словно призывая предметы мебели в безмолвные свидетели скудоумия сына, и сказала:

— Сегодня же напишу письмо. Ты ложись спать, а я пойду писать. Завтра отправишь почтой.

— Но… мама! Мне этого не надо!

— А кому это надо? — оскорбленно выпрямилась мать. — Мне? Незнакомому дяде? Кому? Матвей, ты сам не знаешь, что для тебя будет лучше, зато это знаю я. Для этого и существуют матери. Наш, материнский, долг — воспитать правильного сына, за которого не будет стыдно. Который послушен и уважителен. И уважаем, разумеется. Матвей, я верю в тебя. Ты способен на большее. Поэтому письмо — не обсуждается.

— Но у меня есть работа. Я не собираюсь переезжать ни в какую столицу, пойми.

— Ну, разумеется, собираешься. И я поеду с тобой — мне давно осточертел этот городок. Работу поменяю, опять же. Все какое-то разнообразие.

— Мама! Я уже взрослый и сам отвечаю за себя. Мне не нужны провожатые. Если я соберусь ехать, то один.

— Не спорь с матерью. Я лучше знаю. И потом — какие провожатые? Тебе тридцать лет, ты вполне самостоятельный мужчина, а я еду только за тем, чтобы… скучно здесь, все обрыдло, надоело, говорю же. Надо обстановку радикально сменить. Я бы и без тебя уехала, но раз уж так удачно совпадает…

Матвей взял стакан с водой и стал пить, чтобы в образовавшуюся паузу поразмыслить. Он начал машинально считать глотки и разозлился на себя еще и за это. Тянуло встать и заорать — не хочу! Швырнуть стакан об пол — не буду! И затопать ногами — совсем как маленький ребенок. Но Матвей даже в детстве себе такого не позволял. Не позволил и сейчас. На седьмом глотке он отставил стакан и ровно произнес:

— Мама, начнем с того, что я не хочу никуда ехать. Мне не нужен твой Алекс, столица и все то, о чем ты…

Глаза матери стали строгими, засверкали укоризной, обидой, когда она прервала сына:

— Матвей, ты меня совсем не любишь, да? Ты совсем меня не любишь. Я это вижу.

— Мама! Нет! Я… не «не люблю» тебя! — Сказать просто «Я тебя люблю» у Матвея не поворачивался язык. — Ты не права! Но я не хочу никуда ехать! Я здесь живу, работаю, мне не нужен твой Алекс! Пожалуйста, не надо ему писать! — Эмоционально взмахнув руками, Матвей задел чашку с чаем, она упала на пол и разбилась. Содержимое разлилось по ковру.

— Матвей! — воскликнула мать. — Не веди себя как капризный ребенок. Ты поступаешь плохо.

— Мама, я не хотел…

— Приберись тут. И марш наверх, ужинать ты сегодня больше не будешь.

«Тридцать лет, — думал Матвей по дороге в комнату. — Мне тридцать лет исполнилось недавно, а меня отсылают в комнату, как десятилетнего. И самое ужасное — я иду. Как будто так и должно быть. Неужели этому не будет конца? Мама, ну почему все так сложно?»

Очутившись в комнате, Матвей улегся на кровать, смежил веки и выдохнул. Он расслабился впервые с тех пор, как проснулся. Хотя с некоторых пор у него стало возникать неприятное ощущение, что он и не просыпается вовсе, а наоборот, засыпает и попадает в чей-то кошмар, где есть мать, школьные будни и завышенные ожидания. А самое ужасное, что события перестали четко квалифицироваться как «приснилось/было в реальности». Ярлычки, что ли, повесить? Или записывать начать? Матвей решительно запретил себе думать об этом, потому что мысли сбивали с толку еще больше. Пошарив рукой сбоку, он выудил из-под одеяла книжку, которую вчера выкинул из окна, и за которой пришлось спускаться в сад (а заодно и ботинки принести), и открыл в первом попавшемся месте. Хммм…

«Всех благ…» было написано на чистом листе.

— И вам, — машинально ответил Матвей. Он был воспитанным мальчиком. Хотя нет, простите, не мальчиком, а мужчиной, тридцать лет и все сопутствующее. И почему ему все время казалось наоборот?

«Бери ручку и бумагу», появилась надпись ниже.

«Наверное, я все-таки уснул, только сам не заметил как, — подумал Матвей. Его мир вдруг сделал кульбит и стал другим. Волшебнее, чем волшебный. Сказочнее, чем сказочный. Очертания предметов расплылись, цвета то становились болезненно яркими, то сливались в одно безликое серое пятно, и различить обстановку стало невозможно. Матвей протер глаза, но мир отказывался возвращаться в нормальное состояние. — Ведь такого не может быть в реальности, правда? Кому бы я мог понадобиться в обычной жизни?» Книга выпала из его ослабевших рук, общение перешло на другой уровень.

Матвей не стал удивляться — зачем? Если кто-то с ним связался, значит, так надо. И когда в его голову стала потихоньку закрадываться темнота, Матвей не возражал. Ведь сон — он на то и сон, чтобы в нем происходило невероятное.

«Иди», — сказала темнота в голове, и Матвей пошел. Сев за стол, он вооружился ручкой, листом бумаги и быстро застрочил какую-то записку. Руки почему-то тряслись, и выходило криво и косо, буквы скакали в разные стороны, разбегались, как тараканы, наползали одна на другую. Но смысл уловить было можно — по крайней мере, так показалось самому автору записки, когда он мельком оглядел написанное. Темнота в голове занимала все больше места — она противно копошилась то тут, то там, шевелила щупальцами и от этого шевеления у Матвея волосы дыбом вставали, но возражать он не смел. Если бы здесь, в этом невероятном размытом мире грез, была мама, он бы спросил, что с этим делать, но её не было, а сам он… растерялся. Не знал, как быть.

Отложив ручку, Матвей устало откинулся на спинку стула, свернул записку, протер между ладонями, и она исчезла. В следующее мгновение Матвей словно бы очнулся от сна, осознал себя сидящим за столом и ощутил, что темнота в голове никуда не пропала. И ручка, которой он записку строчил, лежала там, где он ее оставил во сне. Так значит, это был не сон?

— Кто ты? — спросил Матвей, когда темнота удовлетворенно погладила его по голове. Его передернуло от этого ощущения, и язык сам собой вытолкнул слова.

— Я — твоя лучшая подруга. Разве ты не знал? Я помогу тебе, — сказала темнота добрым голосом. — Вместе мы развеем твои страхи.

— Мои страхи?

— И повергнем твоего врага. Твоего истинного врага, разве не об этом ты мечтал?

— Моего врага? — эхом отозвался Матвей. — Моего врага?

— Александра, — пояснила темнота чуть раздраженно, и в этом легком, ненавязчивом раздражении Матвей с ужасом уловил интонации матери. — Разве он — не твой враг?

— Мой! Не мой! — откликнулся Матвей эхом. — Враг! Но… как? Кто ты? Почему?

Темнота упруго развернула кольца и заняла все свободное пространство в голове, отчего по телу Матвея прокатились болезненные судороги, а к горлу подобралась тошнота. Он дернулся, хотел закричать, но темнота приказала:

— Молчи! О нас никто не должен знать!

— Но… мама?

— Нет, даже она.

— Мама догадается, — сказал Матвей жалобно. — Она обязательно догадается. Я не смогу ей соврать.

Темнота вкрадчиво рассмеялась, отчего Матвей упал со стула, больно ударившись головой об пол:

— Я тебе подарок оставила. И чу — про нас молчок. Я запрещаю…

Темнота ушла, как не было, оставив после себя уже знакомое ощущение полнейшей физической беспомощности. Но в этот раз Матвей справился и встал на ноги до прихода матери. Он уже поднимал стул, когда дверь распахнулась:

— Что опять произошло? У меня будет сегодня хоть минутка покоя?

— Ничего. Стул упал.

— Стул упал, — скептически повторила мать. — Почему?

— Я шел к столу и задел его. Неудачно. Мама, это случайность. Бывает. Упал и упал, подумаешь.

Мать развернулась и вышла, не сказав более ни слова, и Матвей облегченно вздохнул и подошел к столу, на котором, как обычно, царил идеальный порядок. Темнота в голове сказала, что «оставила подарок». И где же он? Или нужно заклинание прочитать? Но какое?

И тут воздух на краю стола подернулся рябью, замерцал, расплылся. Секунда — и перед Матвеем возникла… палочка с девчачьей звездочкой на конце. Волшебная? — недоверчиво подумал он, протягивая руку и тотчас её отдёргивая. Трогать палочку он не стал, вовремя одумался, но осмотрел пристально.

— И что это? — спросил он вслух — то ли у темноты, то ли у самого себя, то ли у мамы. — Неужели и впрямь волшебная? Откуда такой раритет? И с этим идти воевать с врагом? Да он от смеха скончается, когда меня с этой штуковиной увидит. Или она не заряжена и надо отдубасить ею Александра по голове?

Простейшее заклинание левитации — и палочка воспарила в воздух, застыла перед Матвеем на уровне глаз. Он вгляделся в звезду и крякнул — вот оно. Заводское клеймо, ни с чем не перепутаешь. Значит, ПДИЖ. Не волшебная палочка в истинном, можно сказать, первобытном значении этого слова, но близко.

Да и откуда бы взяться палочке волшебной в их веке? Последняя, поди, в музее столичном плесневеет, а как совсем плесенью покроется, так ее на опилки отдадут. Хоть какая-то польза будет. Волшебные палочки сейчас уже никто не использует — накушались волшебники в свое время так, что до сих пор некоторые вздрагивают лишь при одном упоминании древнего как мир артефакта.

Кто в свое время додумался изготовлять их в масштабах королевства, доподлинно неизвестно, но не потому что плохо искали — а потому что прятался изготовитель хорошо. Знал, что по головке не погладят. А может, это был не один умник — уж больно масштаб велик — а группа заговорщиков, стремящихся внести смуту в умы других волшебников и в жизнь королевства.

Матвей склонялся ко второму варианту. Дело в том, что волшебные палочки их королевства не усиливали силу заклинаний, а исполняли желания. Любые, даже самые глупые, наивные и бесполезные. Но — всегда есть это «но» — исполняли в своем собственном понимании, весьма своеобразном. Так, что желающий после воплощения мечты потом долго в больнице отлеживался, если вообще жив оставался.

Например, пожелал волшебник много силы — и стал муравьем. А что? Они обладают огромной силой и выносливостью, поднимают демон знает сколько больше своего веса. А желающие обладать великой волшебной силой становились подчас артефактами или амулетами. Алкавшие знаний превращались в книги; желавшие славы — тут простор для воображения был настолько велик, что большинство этих самых желавших до сих пор не нашлись. Зато на свалках прибавилось различных статуй. И никакие уточнения, доходящие до идиотизма, не помогали. Палочки, словно насмехаясь, находили изъяны и трактовали желания по-своему.

Поэтому век их был недолог, что-то около ста лет. Да и то, в последние несколько десятилетий их активно собирали и уничтожали, потому что вред они наносили огромный. Кто-то скажет, что, мол, волшебники сами виноваты, нечего желать всего и сразу. Работать кропотливо надо, стараться, усилия прикладывать, тогда и результат будет, пусть двести лет спустя, когда волшебнику жевать твердую пищу и передвигаться без посторонней помощи будет затруднительно, но… зато сам, без эксцессов, заслуженно.

Так или иначе, палочек осталось мало. Одна или две, да и те в музеях. Но, как известно, свято место пусто не бывает. ПДИЖ недалеко ушел от волшебных палочек. Когда есть спрос, всегда найдется умелец, что будет мастерить и продавать. ПДИЖ — предмет для исполнения желаний. Любой — хоть ведро, хоть кактус, хоть кролик в шляпе, главное, чтобы заводского изготовления и с гарантией, иначе претензии потом предъявлять замучаешься, если что-то пойдет не так. В этом состояло их главное отличие от волшебных палочек. Хотя с этими ХДИЖами (Матвей про себя называл их — хренью для испоганивания жизни) вечно получалось все не так, и зачем их продолжали производить до сей поры, он понять не мог. Ведь палочки запретили, почему нельзя запретить и ПДИЖ? Какова бы ни была причина, завод-производитель-зачаровыватель имеется, работает, и может, если что, волшебника предоставить для гарантийного возврата желаний обратно, туда, где им самое место — в мозги череды охочих до легкой наживы.

Матвей покрутил палочку так и сяк, но никакого подвоха не увидел. И что с ней делать? И… откуда такая активность? Ненавидел он Александра по-тихому столько лет, и было в этом какое-то утешительное постоянство. Мать шпыняла его за несовершенство и неумение дотянуть до какого-то там гипотетического «уровня», сам Матвей винил Александра, которого и в глаза не видел, за то, что тот дал матери повод говорить эти ужасные вещи, за то, что оказался бы лучшим сыном, чем он, Матвей, за все невольные разочарования своей жизни. Ведь если бы не этот Александр, Матвей был бы… да что теперь говорить!

Оставив палочку на столе до получения дальнейших указаний, Матвей прилег на кровать и уснул. «Можно ли спать во сне? — в полудреме закралась в его голову мысль. — И можно ли при этом видеть сны? Яркие, красочные, составляющие резкий контраст со снами реальности или с жизнью реальной. И как отличить одно от другого? Где она, правда? Где найти ориентиры, точные, твердокаменные, на которые можно было бы опереться без опаски угодить в очередной сон?»

Приснился Матвею поединок. Или не приснился, а произошёл на самом деле — кто разберет? Поединок между ним и истинным врагом, пусть его имя будет Александр. Он был до странного похож на героя с обложки той книги, что Матвей недавно купил. Они стояли друг напротив друга на бескрайнем, выжженном волшебством плато. Они смотрели друг на друга — пронизывающе, оценивающе, и не было ни в одном из соперников ни капли страха. Они верили в себя, в свои силы, и для Матвея это было совершенно новое ощущение. Не бояться, быть спокойным, отбросить сомнения, избавиться от ежесекундно терзающих душу колебаний.

Ударил гонг с небес и возвестил начало поединка. Волшебники не пошевелились — вместо них заговорили заклинания. Воздух вспахали молнии — алые, как кровь, смертоносные и стремительные. Они кинулись в атаку, сверкая и звеня. Схлестнулись, отступили и сшиблись вновь. Запахло озоном. Мир содрогнулся, отшатнулся в испуге, но волшебники не двинулись с места. Они сражались не на жизнь, а на смерть.

Матвей ликовал — да, он мог умереть, но в битве, не скуля и не жалуясь, выложившись до самого конца! Он впервые в жизни ощутил подобие свободы — внутренней, когда не существует слова «нельзя», когда можно действовать без оглядки на то, что скажут или не скажут окружающие, когда дозволено если не все, то почти все, и есть лишь один путь — вперед, только вперед, и будь, что будет! Это ли не величайшая честь, предел мечтаний?

Молнии взвыли и туго натянутыми струнами ушли сквозь землю, которая от этого вздыбилась и протестующе застонала. Фонтан земли выстрелил в воздух, оставив после себя две воронки.

В дело вступили смерчи. Матвей сотворил черную воронку и удивился мимоходом, откуда ему известны боевые заклинания. И откуда силы взялись? Думать было некогда, сражение набирало обороты и становилось все яростнее, неистовее. В нем, как и прежде, не было страха — лишь дикое возбуждение и лихорадочное упоение боем, нарастающее желание проверить, насколько его, этого нового Матвея, хватит. Воздух искрил от напряжения, весь мир застыл в ожидании развязки, и даже боги, кажется, подсматривали одним глазом за сражением.

Сосредоточившись, Матвей отправил смерч в Александра, который не успел поставить щит. Соперника отбросило назад, опрокинуло на спину. В ликовании Матвей вскинул руки для создания смертельного — победоносного — заклинания.

— Приди! — взвыл он не своим голосом, а может, голос и правда был не его.

И она явилась — сама Смерть. Не скрюченная старуха, из всех достоинств которой можно отметить лишь посох, отбирающий жизнь, а прекрасная девица, похожая на всех принцесс, о которых Матвей когда-либо читал, разом. Она явилась, и время остановилось. Стих ветер, оцепенело все вокруг. Смерть плавно спустилась с небес. Легкое, воздушное одеяние весьма нескромно облегало ее фигуру, однако Матвей глаз не отвел и краснеть тоже не стал, как вышло бы раньше. Смерть посмотрела на него, и в её взгляде неодобрение ему почудилось и невысказанное обещание скорой встречи. Откуда? У него похолодело в груди; вдруг из ниоткуда навалилась такая тоска, что захотелось плакать, руки сами собой опустились, эйфория испарилась. Но Смерть уже перевела свой взгляд на Александра, и Матвей вновь преисполнился воодушевления, словно и не было секундой раньше тревожного уныния в душе. Смерть тем временем подлетела к поверженному волшебнику, опустилась перед ним на колени, ласково провела рукой по его лицу и произнесла нежно:

— Ты был выбран. Ты пойдешь со мной?

И Александр пошел. А точнее, пошла его душа. На глазах изумленного Матвея эта душа, оказавшая бесплотной копией его соперника, отделилась от тела и рука об руку со Смертью воспарила в небо. На лице Александра играла счастливая, чуть безумная улыбка, и создавалось впечатление, что он Смерти рад. Что он ждал её, как дорогого друга, и наконец дождался.

А Матвей смаковал победу. Ощущение силы наполнило его, как воздух наполняет воздушный шар. Он не смог сдержаться и крикнул, даже взвыл — торжествующе, освобождённо. Если бы его могла видеть мама… она бы возгордилась! Она бы полюбила. Она бы…

— Матвей! Матвей! Проснись! — Кто-то настойчиво тряс его за плечо. — Матвей, я кому говорю! Просыпайся! Уже девять часов. Ты на работу опоздал!

Матвей испуганно вскинулся на кровати, как бывает, когда пробуждение резкое и неожиданное. В голове стоял туман, во рту пересохло, сглотнуть не получалось, и в первое мгновение он совершенно потерялся — где он, что с ним, кто эта женщина со злыми глазами? Почему она трясет его, великого победителя? Как посмела вообще прикоснуться к нему? Он даже успел разозлиться и махнуть рукой неловко.

Но пара секунд — и все встало на свои места. Матвей вспомнил, очнулся, пришел в себя и чуть не заплакал от огорчения. Неужели все это — сон? И нет никакой уверенности, ни силы, ни торжества. Нет победы. Нет, и быть не может. Зато есть мама, опостылевший быт, скучная работа, булочки с отрубями и походы в магазин раз в два дня. Есть недовольство собой, чувство вины, грызущее тебя не хуже оголодавшей крысы, и мысль покончить со всем этим раз и навсегда, все чаще всплывающая в голове. И упреки, упреки, упреки. Высказаны ли они открытым текстом, или выражены жестами, исподволь, замаскированы под одобрение, Матвей за столько времени научился выискивать настоящий, глубинный смысл. И правильно понимал то, что имелось в виду, когда мама говорила: «Ты должен уметь настаивать на своем, ты должен сделать карьеру, тебя ждет великое будущее».

— Я проспал? — прошепелявил он, пытаясь прийти в себя. — Сколько времени, говоришь?

— Девять! И я уже сама опаздываю! — припечатала мать. — Соня. Тридцать лет — а туда же. Ну-ка марш в ванную умываться, чистить зубы. И на работу. Обойдешься без завтрака — некогда уже.

— Мам, ты не волнуйся, я разберусь. Иди на работу. В школе каникулы, так что никто не заметит, что я опоздал. И ничего страшного в этом нет.

— И ты опять спал одетый! — воскликнула мать недовольно. — Неужели так сложно надеть пижаму? Почему в уличных брюках? Я же стираю твое постельное белье каждую неделю! Неужели так сложно уважать мой труд?

— Мама, я… сам постираю. Не волнуйся. Иди на работу, а то опоздаешь еще и ты.

— Единственный сын… — мать покачала головой. — Все свои надежды я вкладывала в твое воспитание, все силы, а ты…

— Мама! — Матвей вскочил с постели слишком резко, пошатнулся, схватился за мать — машинально, чтобы не упасть.

И почувствовал, как она окаменела. Быстро отняв руку, он виновато произнес:

— Прости, я случайно. Я не хотел…

— Нет, Матвей, ничего. Ты же мой сын. Любящие родственники должны обниматься, держаться друг за друга. Это естественно. Ты не должен извиняться за это.

Матвей стоял, смотрел в пол пару секунд, а зачем стремительно скрылся в ванной. Ему нужно было время — освоиться с очередной реальностью, которая оказалась плоха. Никуда не годилась реальность. Та, что снилась — или не снилась? — была куда лучше. Как их разделить? Как понять, которая настоящая? Матвей ущипнул себя за руку — больно. Значит, он не спит? Или просто спит очень крепко? Демоны побери эту неоднозначность и чудовищную разницу между реальностями… Если бы можно было выбирать…

На помощь пришла темнота. Она заползла в его голову — свободно, как к себе домой. Устроилась поудобнее, обняла бархатными щупальцами и ласково прошептала:

— Реально то, что ты хочешь. Это же просто. Ты хочешь быть победителем — будь им. Победи своего врага. Александра. И станешь свободным.

— Своего врага, — прошептал Матвей, усевшись на край ванны. — Победи своего врага. Александра.

Но… как же так? Разве это правильно? Разве это поможет? Он этого Александра и в глаза-то не видел. В чем смысл? Где подвох? Мама не зря говорит, что простота хуже воровства. Говорит, что надо сначала все обдумать, спросить ее совета, и только потом решать. Но темнота запрещает! Матвею никак нельзя было рассказать маме об этих разговорах, а очень хотелось, и от этого внутреннего противоречия он совершенно растерялся.

Ему бы инструкцию, где черным по белому написано, как быть, а нету инструкции. Не предусмотрены жизнью инструкции. А решать самому — быстро, здесь и сейчас, возможным не представлялось совершенно.

— Александра? — выдавил он. — Его придется убить? Правильно я понял?

— Правильно, — прошептала темнота. — Жизнь любит смелых и решительных. Я помогу… я буду вместе с тобой. Это так просто — возьми и сделай. Возьми — и сделай. Возьми — и сделай…

Сквозь окутавшую разум Матвея темноту пробился мамин настойчивый голос:

— Матвей! Я ушла!

— Да, мама. До свидания, — проблеял вежливый сын, но язык не слушался, и на деле вышло что-то невразумительное. И из-за двери ванной, которая к тому же находилась в спальне, не слышимое.

— Спокойнее, — сказала темнота. — Она ушла. Выходи.

Матвей вышел из ванной, забыв умыться. Ноги словно сами собой понесли его к столу, а руки схватили ту самую, оставленную вчера, палку. ПДИЖ.

— Портал, — скомандовала темнота.

— П-портал? Н-не умею.

— Умеешь, — усмехнулась темнота и плавно перетекла в его голове слева направо, отчего по телу Матвея пробежали мурашки. Он передернулся весь и покачнулся, выронив палочку. — Осторожнее! — прикрикнула темнота недовольно, и Матвей вжал голову в плечи. — Волшебство не терпит рассеянности! Портал!

И Матвей создал портал — куда, каким образом, откуда взял заклинание, путь и силы, не понял. Но портал открылся.

— Бросай! — скомандовала темнота, и Матвей снова повиновался.

Портал поглотил палочку и захлопнулся, а растерянный волшебник так и остался стоять рядом со столом.

— Ты все можешь, — сказала темнота. — Просто еще не знаешь об этом. Ты обретешь величие, сразившись с врагом.

— Но как я к нему попаду? Я даже не знаю, где он находится.

В это мгновение, задавая вопрос, Матвей поверил, что нашел выход. Что Александр — враг и только его смерть принесет покой в его, Матвея, жизнь. Эта уверенность бальзамом пролилась на душу, затушила пожар сомнений и избавила от мучительных раздумий и тревоги. Волшебник воспрянул духом, расправил плечи и произнес пафосно:

— Он — мой враг. — Глаза его воинственно блеснули. — Сразиться. Поединок. Но когда?

— Не все сразу, мой друг, не все сразу. Ты должен научиться, ты должен принести жертву, — прошипела темнота и змеей выскользнула из головы Матвея, бросив напоследок: — Жди…

Матвей вполне предсказуемо рухнул на пол — колени задрожали как желе, в которое ткнули ложкой, подогнулись и отказались держать тело. «Вот демоны», — успел подумать он, прежде чем болезненные судороги свели все тело.

* * *

Лера по-прежнему сидела в библиотеке, уже минут двадцать. Всё это время она смотрела на записку и не могла ни слова разобрать — курица лапой мазюкает и то разборчивее. Сплошь восклицательные знаки и заглавные буквы ни к месту. «И что это? — раздраженно думала Лера. — Опять чьи-то шутки? Тот же шутник или новый отыскался? И откуда такие возможности по проникновению в чужой дом вроде бы не самого слабого волшебника? И зачем? — Разгладив довольно мятую бумагу, Лера в сотый раз всмотрелась в написанное. — Помощь… не помощь? Бред сумасшедшего…»

Больше всего ей не нравилось, что она понятия не имеет — стоящее это дело или нет. В конце концов, доверять анонимам — себе дороже, как доказывал её недавний печальный опыт. Была ли утренняя записка шуткой или имела под собой реальную основу? Стоит ли продолжать копать с риском быть вычисленной и предоставленной в будущем самой себе, без защиты и протекции? И что делать с запиской номер два? Как прочитать?

Задавшись последним вопросом, Лера хмыкнула и ответила сама себе — волшебница она или куренок. Обещанные полчаса уже давно миновали. Сосредоточившись, она без труда вспомнила нужное заклинание, еще десять минут ушло на подготовку и тщательное проговаривание и — вуаля! Буквы сами собой выстроились в ровные ряды, понятные слова и законченные осмысленные предложения.

И только Лера собралась прочитать записку, как в библиотеке заклубилась чернота портала. Ей тотчас захотелось отвесить себе хорошего пинка за дурость. Идиотка и есть. Разумеется, Александр заметит. И придет проверить, кто на его полянке хулиганит. Но позвольте, почему тогда записки не привлекают его внимания? И не кроется ли здесь какой-нибудь двойной, а то и тройной смысл? Подвох на подвохе?

Вороватым, но уже опробованным жестом сунув записку за пояс юбки, Лера потыкала и без того изрядно помятую бумажку пальцем, чтобы утрамбовать понадежнее, и схватила первую попавшуюся книгу. Открыв, она пристально уставилась в страницу, буквы на которой как связный текст в спешке не воспринимались. На все это ушло от силы три секунды. Затем из портала показался Александр, мрачный как туча.

— Ты что делаешь? — спросил он, не утруждая себя приветствием.

— Читаю, — подняла глаза Лера. — А что?

— Ты колдовала. — Это он сейчас ее обвиняет? Может, ей костер сотворить и ритуально сжечься, как ведьме?

— Текст непонятный попался, — Лера закрыла книгу, демонстративно потыкала в нее пальцем и открыла вновь на первом попавшемся месте. — И полчаса ваши уже истекли давно.

Александр посмотрел, куда она тыкала, и даже с того расстояния, что было между ними, Лера заметила, как поменялось его лицо. Равнодушие трансформировалось в интерес, смешанный с недоверием.

— А что там может быть непонятного?

— А вы оттуда видите? — буркнула Лера. — У вас глаз орла. Заклинание или врожденное?

— Вероятно, все вместе, — не стал спорить Александр. — Мне просто обложку видно. И не понятно, чего тебе, прости за тавтологию, может в этой книге быть непонятно?

Подозревая неладное, Лера нервно захлопнула книгу, глянула на обложку и вспыхнула, словно маков цвет. Мда, пронеслось в голове, и впрямь, все кристально ясно. Кроме одного — какого демона это… пособие по занимательной гимнастике забыло в библиотеке Александра, отрешенного и повернутого на науке волшебника?

— А почему бы и нет? — ответил Александр на невысказанный вопрос, и Лера стало еще хуже. Он что, мысли ее прочитал? Её аж передёрнуло. Страшнее этого казалась лишь перспектива быть выпотрошенной очередным жаждущим ее крови волшебником.

«Посмущалась и будет, — строго сказала себе Лера. — И бред нести тоже переставай — мысли читает он, как же. Хватит жеманиться. В конце концов, тебе не пятнадцать лет, чтобы краснеть при виде… хммм… вида спереди».

Она с треском захлопнула книгу.

— Если это все, то могу я продолжить? — спросила она с нажимом.

Александр некоторое время стоял неподвижно, а затем в два шага оказался рядом, сел на диван и уставился на Леру. Ей пришло в голову, что буквально недавно с таким же пытливым выражением он осматривал подопытную мышь перед тем, как лишить бедолагу жизни. Решив, что она не гордая, а временные тактические отступления — еще не проигрыш войны, Лера подалась назад.

— Значит, не могу?

Александр моргнул и спросил:

— Что?

Лера старательно подавила вздох, ощущая, как раздражение на невнимательного мужа пересиливает страх, воодушевилась этим фактом и повторила недавний вопрос:

— Я могу продолжить?

— Я могу рассматривать это как приглашение?

Волшебница посмотрела на мужа как на сумасшедшего:

— Рассматривать что? Какое приглашение?

Он кивнул на книгу.

— Сегодня ночью. Я могу прийти? Я правильно понял твой интерес?

Лера своим ответом не просто подавилась, она зашлась кашлем так, что слезы на глазах выступили.

— Хыр-хыр… — просипела она, размахивая руками, как ветряная мельница, словно это могло помочь. — Не стоит…

— Тогда зачем? — продолжал расспрашивать Александр, и интерес в его глазах был далеко не плотского характера. Лере стало не по себе — он узнал? Он сам посылал записки? — Зачем ты читаешь эту книгу? Зачем колдовала? В чем дело?

Где-то испуганная, где-то раздраженная, а больше всего голодная и злая на весь свет, Лера швырнула книгу на пол.

— Да ни в чем! Просто интересно стало! Гипотетически! А колдовала — не подумала, что ты сразу же примчишься допросы учинять! — Захваченная переживаниями, Лера даже не заметила, как перешла на неуважительное «ты». — Слово нашла непонятное, вот и значение выясняла! Все проще, чем со стремянкой словарь нужный искать, да?

Слава всем богам, Александр не стал допытываться дальше, потому что после сего заявления фантазия Лере иссякла. Она сомневалась, что волшебник ей поверил, но, как бы то ни было, он оставил её в покое. Однако у неё было дурное предчувствие, что это до поры до времени. Что он вряд ли забудет и спустит на тормозах. И она не знала, что делать. Точнее, знала одно — если что-то делать, то быстро, пока он занят таинственным экспериментом с ее посильно-невольным участием, и не до того ему, чтобы копаться в секретах своей как бы жены.

— Как скажешь, — обронил Александр, вставая с дивана, и Лера незаметно перевела дух. — Как скажешь, дорогая.

И, чтобы его демоны поджарили, испарился. И только через несколько минут, придя в себя, Лера заметила на письменном столе дымящуюся розовым чашку, а также поднос с едой и мерцающие в воздухе слова: «Проверю». Относилось ли это к ее выдумкам и неопределенным планам, или к огню, которым предстояло давиться, судя по всему, самостоятельно, или и вовсе к количеству поглощенной перед пыткой еды (которая, кстати, едва помещалась на подносе), Лера гадать не стала — неблагодарное дело, да и нервные клетки дороже, а то они в последнее время пачками кончали свои крохотные жизни самоубийствами. И оставалось их катастрофически мало…

Эту ночь Лера провела без сна. Она заперла дверь на замок, подперла стулом, и хотела было заклинанием припечатать для верности, но потом передумала. Во-первых, это только спровоцирует её мужа на внеплановый визит, который может закончиться тем, что первый попавшийся Лере под руку предмет снарядом отправиться ему в голову. А во-вторых, вопрос — чье волшебство сильнее — и не вопрос вовсе, поэтому стоит ли потеть?

Она старалась, считала овец и кроликов, но заснуть все одно не могла. Александр и его внезапное предложение — это только полбеды. Лера прочитала записку — трясясь, как заяц, от страха быть застуканной, съёжившись под одеялом, утянув туда с прикроватной тумбочки небольшую лампу.

Записка была короткой:

«Помощь близко. Не отчаивайтесь и не паникуйте. Задание: выясните, где будет проводиться основной ритуал».

Особенно ее порадовали слова «основной» и «ритуал». Подразумевает ли это, что есть еще и побочные, не основные ритуалы? И сколько их? И выживет ли после этого ритуального безумия одна недальновидная и неопытная недо-волшебница?

И вообще, откуда подобная осведомленность? Неужели все-таки её муж?.. Или его враги? Тоже не самый перспективный вариант. И опять же — если ей повезет разжиться информацией, как ответ передать? Куда? На деревню непонятно кому?

Еще не отпускали мысли о родителях, которые так далеко, выращивают овощи и знать ни о чем грустном не знают. Да и не хотят знать.

Ночь медленно отсчитывала секунды; она не спешила сдаваться новому дню, она пугала шорохами неизвестного происхождения, она играла легким ветерком и блеклым лунным светом из-за набежавших тучек; и в этом нарочито неторопливом течении можно было увязнуть с головой, захлебнуться, как в болотной трясине, или сойти с ума от ожидания.

Лера сидела на кровати, облокотившись на подушки и широко открыв глаза. Прочитанная несколько десятков раз записка отправилась туда же, куда и первая — под матрац. Если бы так же просто можно было выкинуть, хотя бы ненадолго, мысли из головы и безотчетный страх из души!

Но все проходит, хорошее и плохое, и эта ночь не была исключением.

Глава 6. О точке невозвращения

Занялся рассвет, и Лера вздохнула с облегчением. А затем, свернувшись клубочком и укрывшись с головой одеялом, она уснула. Спала недолго, но очень крепко. И когда Александр по дурной традиции разбудил ее весьма бесцеремонно, возмущаться не стала: молча встала и прошла в ванную, не затруднив себя пожеланиями доброго утра. Завершив необходимые утренние процедуры, Лера вернулась в комнату, но его не обнаружила. Тогда она, быстро одевшись и причесавшись, заново перевязала разболтавшийся бинт вручную, решив с заклинаниями пока повременить. «Злые волшебники хуже керосину…»

— Готова? — раздалось из-за двери.

Он, что, подсматривает? — нахмурилась Лера, а вслух сказала:

— Да. Выхожу.

Они шли по коридору в направлении столовой, когда Алекс обронил:

— Сегодня проверка.

— Это как? — спросила Лера, заранее предполагая, что ничего хорошего ее не ждет. И не ошиблась.

— Проверим, насколько ты готова. Насколько огонь ярок. Как в прошлый раз.

— Опять мышь будете резать? — ужаснулась волшебница.

— А что не так? — Александр открыл дверь и вошел. Лера, с какого-то перепуга решившая, что он придержит перед ней дверь, ломанулась следом и чуть не получила створкой по лбу.

— Да все просто замечательно, — процедила она сквозь зубы, в последний момент подавив порыв захлопнуть дверь пинком. — Разве не видно?

Он развернулся и пристально на неё уставился. Медленно покачал головой.

— Нет, не видно. Я бы сказал, что на лицо признаки тревожности и неадекватного поведения в будущем. Ты слишком напряжена.

— Вы только заметили? — усмехнулась Лера, заставив себя сесть за стол. Схватив вилку, она свирепо вонзила её в ставшую в одночасье ненавистной творожную запеканку, представляя что это кислая физиономия её мужа.

— Элеонора, в чем дело?

Лера вилку отбросила, тарелку отодвинула и ответила как смогла вежливо:

— Все хорошо, благодарю, что поинтересовались. Когда приступать будем?

Мысленно она пообещала себе, что если дело с записками — стоящее, она за эту возможность уцепится изо всех сил. Вернет себе свободу и… и на этом полет мысли был прерван очередным, набившим оскомину пониманием того, что долго она на свободе не протянет. А искать другого покровителя — глупость несусветная, опять попадет впросак. Значит, выход все-таки один — избавиться от огня. Вызнать, можно ли, если да, то каким образом, и вновь стать среднестатистической, ничем не примечательной единицей в списках полукровок. Вернуть себе спокойную жизнь и удрать куда-нибудь подальше в отпуск.

— После завтрака, — вклинился в ее мысли Александр. — В лаборатории.

И тут Лера вдруг вспомнила записку. Ее словно демон подтолкнул, и она выпалила:

— А… что это будет?

— Конкретнее.

— Вы ведь, если кровь подойдет, будете ее для ритуала своего использовать. Нельзя ли поподробнее?

— Тебе зачем? — спросил Александр так спокойно, словно речь шла о рецепте приготовления соуса для пасты или о прогнозе погоды, а не о тайном действе и нелепых попытках жены вызнать, что к чему.

— Я ведь там нужна буду, правильно? Хочу знать, чего бояться. Заранее.

— Хочешь бояться еще больше к тому времени, как я начну ритуал?

— Я хочу знать, чего ожидать, — сказала Лера твердо. — Это ведь касается меня напрямую, я не права? Может, вы меня в лес дремучий вывезете и на алтаре прирежете без предупреждения.

— А если и так, то что? — Александр уставился на неё, отчего она заерзала на стуле, пододвинула к себе тарелку, вооружилась вилкой и принялась активно есть. — Тебе станет легче, если я скажу, что так и будет? Или белье выберешь покрасивее?

Лера уписывала запеканку и на вопрос отвечать не стала. Потому что озвучивать то, что в голове крутилось, было бы крайне невежливо, а без мата не выходило так красочно и доступно для понимания.

— Ладно, жду в лаборатории. — Александр встал из-за стола и ушел.

Лера плюнула ему вслед — мысленно, опять же. Мог бы подождать и портал открыть, но нет, теперь ей придется весь путь пешком проходить. Впрочем, на фоне всего остального это не самое страшное. И вот как ей вызнать, где ритуал проходить будет, когда Александр даже разговаривать с ней толком не желает?

Лера заставила себя успокоиться, не торопиться и следующие пять минут добросовестно пила чай с баранкой. И когда допила, получила очередной сюрприз. Только это была не записка, как в прошлые разы. А… палка. Обыкновенная, чуть корявая, скорее даже прутик, с глупой звездой на конце. Детская игрушка. Жуть. Этот прутик вынырнул из ниоткуда и плюхнулся на стол. И покатился, неловко переворачиваясь на лучах звезды, к Лере, которая по мере его приближения отъезжала на стуле все дальше. Ножки душераздирающе скребли по полу, но она этого даже не слышала. Во все глаза она смотрела на прутик и ждала, сама не зная чего — то ли взрыва, то ли фейерверка, то ли тварь какую, вслед за прутиком выпрыгнувшую, то ли Александра.

Не дождавшись в итоге ничего из вышеперечисленного, Лера начала размышлять, и попутно, встав со стула, прохаживаться мимо палочки, лежавшей почти на краю стола, пока не остановилась около нее.

И как это понимать? «Помощь близко?» Имелось в виду это… недоразумение? Нет, Лера не рассчитывала на армию волшебников, но детская игрушка? Даже не игрушка, куда хуже. Не сойти ей с этого места, если это не ПДИЖ. Надо только клеймо завода отыскать, чтоб установить наверняка.

Если это заявленная ранее помощь, то ей, Лере, такого счастья не надо. Она уж лучше сама как-нибудь. Целее будет. Мелькнула у нее мысль оставить палку на столе, но тогда у Александра возникнут вопросы, и он примется выяснять, что к чему. И, вероятно, выяснит. А за последствия Лера не ручалась. Да, она ничего плохого не сделала — пока, но лучше не рисковать.

Взяв со стола салфетки, Лера осторожно обмотала ими палку и быстренько сбегала к себе в спальню, где пристроила подарочек по обычному адресу. Эдак скоро спать неудобно станет, принцесса на горошине, — подумала она со смешком, и затолкала палку поближе к изножью кровати. Она еще расправляла покрывало, когда поняла, что в комнате не одна…

Интересно, подумала она с замиранием сердца и холодком где-то в набитом запеканкой желудке, и давно он тут стоит? Лера изобразила самую милую улыбку, на которую оказалась способна в данный момент, и медленно повернулась.

— Что-то забыли?

— Вроде того, — ответил Александр спокойно, но в этом спокойствии взвинченной Лере почудилась угроза.

— И что же? — спросила она, отходя от кровати и буквально силой заставляя себя не смотреть туда, где лежало свидетельство ее… нет, не предательства, но… где-то… как-то… кто-то назвал бы ее действия и намерения этим плохим словом.

— Тебя, — ответил Александр после паузы, во время которой Лере захотелось упасть на колени и во всем признаться. — Ты долго копаешься. Я решил проверить.

Лера от облегчения чуть прикрыла глаза, собралась с силами и ответила, не затрудняя себя придумыванием небылиц:

— Я забыла кое-что. Пришлось вернуться.

— Не важно. Ты готова? Мы можем идти? — Не дожидаясь ответа, волшебник открыл портал, в который и шагнул. Кинув взгляд на кровать, Лера направилась следом.

* * *

Проходить все это во второй раз было не страшно. Леру жгло тоскливое ожидание и осознание неизбежности происходящего. Ей никак не удавалось перестать нервно ерзать на стуле. Мелькнуло перед ее взором перо, колба. Пискнула где-то на периферии сознания мышь, брызнула кровь… Очень скоро очутившийся перед ней Александр полоснул по не до конца зажившему запястью пером. Больно. Лера абстрагировалась от происходящего настолько, насколько могла — даже переборщила. С полнейшим нездоровым равнодушием она взирала, как Александр чертит загадочные знаки вокруг неподвижной беленькой тушки и замирает в ожидании. И не отреагировала, когда вдруг на столе вспыхнуло слепящее пламя, поглотившее тельце мышонка. Пламя вспыхнуло и моментально погасло. Секунда — и мышонок, живой, истошно верещащий, со всех лапок удирал со стола. Только его и видели.

Александр ловить свою жертву не стал, отпустил с миром. Затем, повернувшись к сидевшей на диванчике в прострации Лере, он возвестил:

— Ты готова.

В ответ Лера протянула ему порезанную руку:

— А лечить кто будет? Может, хотя бы повязку сделаете, как в прошлый раз?

Александр указал на столик слева:

— Там найдешь все необходимое. Мне нужно идти готовиться. Ритуал проведем сегодня ночью — зачем откладывать?

В голосе Александра слышалась несвойственное ему веселье и торопливость. Лера поплелась к столику, старательно держа руку запястьем вверх, и здоровой рукой стала копаться в содержимом небольшого чемоданчика. Быстро нашла бинты и обезболивающую мазь. Повязка вышла на удивление крепкой, но не тугой, и впервые аккуратной. Леру это почему-то огорчило.

— Я могу идти? — произнесла она ненормально спокойным голосом.

— Да. Я буду позже.

И тут Лера осмелилась попросить:

— А… можно портал?

— Что? — спросил Александр, с трудом отрываясь от каких-то записей. — Что?

— Мне нехорошо. Можно вас попросить портал открыть? Чтобы пешком не идти?

— Портал. Да, разумеется.

Александр вновь уткнулся в толстенные тетради. Вроде и не произносил ничего, и даже в пляс не пустился, и формулы на стене длиннющие не расписывал, а перед Лерой возникла чернота. Будто сама собой, из ниоткуда. «Тоже мне, выпендрежник», — раздраженно подумала Лера, хотя была бы последней, кто Александра в подобных вещах заподозрил. Баюкая руку, она поколебалась, и когда поняла, что он сейчас к ней обернется и торопить начнет, сделала шаг вперед. Через какое-то время она очутилась в своей спальне. И в тот самый момент услышала, как замок на двери, словно бы издеваясь, громко щелкнул.

«Вот ведь…» И что прикажете делать?

* * *

Матвей сидел на работе и пытался сосредоточиться. Но даже такое элементарное дело, как проверка книг на актуальность была ему не под силу. Отвлекали собственные мысли. Хотя иногда казалось, что это даже не его мысли, а той самой загадочной темноты, что вольготно обосновалась в его голове и время от времени подавала голос. Командовала, требовала, советовала, грозила, ругала и хвалила.

И хотя в данный момент темнота молчала — то ли ушла по своим делам, то ли просто притихла, собираясь с силами — все одно, сосредоточиться было невозможно.

«Что со мной?» — спрашивал Матвей, но не находил ответа.

«Куда я лезу? Куда меня толкает этот голос? Кого я собрался побеждать? Что за бред сивой кобылы? На кой мне вообще сдался этот Александр? Я его в глаза ни разу не видел…»

«Посоветоваться бы с мамой, она подскажет… Да, надо рассказать и послушать, что она обо всем этом думает. Мама выход найдет, она всегда находит…»

«Нет, нет, нельзя! Ни в коем случае! Я вполне здоров и сам могу справиться! Я докажу, что способен на поступки, на настоящие дела!»

«Боги, какие глупости… Почему я не умер до рождения? Почему вообще появился на свет? Зачем? Это невыносимо…»

«Сколько можно мусолить одно и то же? Тебе тридцать лет, а ты как сопливый подросток, не знаешь, куда деваться…»

«Или все-таки прав? У меня бред? Или это у окружающих бред? Почему они так смотрят? Что-то видят? Что-то знают? Они следят за мной?…»

Когда мысли принимали нежелательный оборот, у Матвея словно моторчик включался, и он с утроенным пылом брался за разбор книг. Он ничего не видел, ничего не осознавал, кроме своей задачи, машинально пролистывая страницы. Так ему становилось легче — вроде как отвлекался. Потом он вооружался влажной тряпочкой и шел протирать пыль — тоже помогало. Он бы и полы помыл — даже швабру приобрел для этих целей, и ведро, но пару недель назад уборщица застукала его за этим крайне постыдным для волшебника занятием, и с тех пор при встрече как-то странно на него косилась. Матвей подозревал, что она теперь считает его не только хлюпиком и маменькиным сынком, но и больным на всю голову, и всячески от встреч с ней уворачивался. Едва завидев уборщицу, он моментально брал в сторону, либо делал вид, что оч-чень занят и её не заметил, то есть просто опускал голову и на всех парах летел мимо. Лишь бы не видеть в ее глазах насмешливое недоумение.

Пыль протерта, книги, отобранные сегодня, просмотрены. А времени только двенадцать часов дня. Перспектива провести в безделье оставшуюся часть рабочего дня приводила Матвея в совершеннейший ужас. Он решил сделать перерыв на обед и как следует обдумать, чем бы заняться.

Он полез в пакет, собранный матерью. В промасленной бумаге обнаружился бутерброд с сыром и колбасой, в литровой стеклянной банке — вчерашний суп. Не в том смысле, что он со вчерашнего дня в банке обретался, а в том, что вчера был сварен самим Матвеем. Получилось не боги весть что, но мать вроде одобрила, и в унитаз, как вышло с прошлым кулинарным экспериментом сына, не отправила. Там же, в пакете, нашлась ложка.

Осилив треть заявленной порции, Матвей без аппетита гонял в жирном бульоне рваный кусок мяса, когда ему в голову пришла очередная мысль: «Ты веришь в богов, Матвей? Веришь в то, что они за тобой следят постоянно, неусыпно, неустанно?»

Волшебник даже ложку уронил, потом потряс головой, поморгал и с ненужным усердием принялся выуживать ложку из банки. Это оказалось занятием не только увлекательным, но и трудным, поскольку ложка была в разы меньше банки и утонула там целиком. Матвей ее поддевал пальцем — ладонь в горлышко не лезла — и наклонял банку, но ничего не выходило. На фоне произошедшей трагедии у него наступило блаженное мысленное затишье. И только спустя пару минут, когда ни одна попытка не увенчалась успехом, кто-то в его голове вздохнул — досадливо, с намеком — и губы волшебника словно сами собой выговорили заклинание. Ложка выскользнула из банки и дружелюбно ткнулась Матвею в руку — мол, бери, орудуй!

Матвей хотел было удивиться своеволию тела — что хочет, то и творит — но тут недавняя мысль в голове всплыла: «Ты веришь в богов, Матвей?»

Волшебник спешить не стал — аккуратно положил ложку на стол, выпрямился и ответил непонятно кому — ведь нельзя же в самом деле предположить, что он с голосом в голове ведет диалог:

— Что значит «верю»?

«Веришь ли ты в их власть, силу, мудрость? Веришь ли, что они вездесущи?»

Для Матвея — равно как и для любого другого жителя королевства Таан — никогда такого вопроса не стояло. Боги существовали — и все тут. Ни убавить, ни прибавить. Это как солнце всходит каждый день, это как за летом приходит осень, которая в свою очередь сменяется зимой, весной и опять летом и так по кругу. То есть, это есть, было и будет… это непреложная истина, то, что не подлежит сомнению или оспариванию. И боги — да, всесильны. Они — творцы, создатели и каратели. Они — то, на чем держится жизнь; собственно, то, что эту жизнь в живые существа вдохнуло. Как это «веришь»? А что, можно «не верить»?

Глупости все это, глупости. Интересно, это бред? Он медленно сходит с ума? Он серьезно болен? Откуда такие мысли?

«Веришь?» — колоколом забило в голове, отчего Матвей — невольно — зажал уши руками. Очень громко, страшно прозвучал вопрос.

— Верю, — выпалил скороговоркой, лишь бы мучения прекратить. — Верю, только не надо так кричать.

«Боги велят тебе… — пронеслось в мозгу, — боги велят тебе…»

— Что? — от страха Матвей даже привзвизгнул и руками голову стиснул еще сильнее. — Что?

«Победи своего врага… одолей своего врага… Александра! Боги даруют тебе силу…»

— Не хочу! — застонал волшебник. — Нет у меня врагов… не надо. Я не знаю никакого Александра…

«Врешь! — гневно взвился голос. — Твой истинный враг — Александр! Уничтожь его! Иначе боги уничтожат тебя! Ты будешь навеки опозорен перед всеми! Ты будешь обезглавлен!»

Матвей тут же отнял руки от головы и схватился за шею, будто над ней уже топор палача навис. И в панике пробормотал защитное заклинание — единственное, которое знал. И с удивлением обнаружил, что когда заклинание сработало, голос в голове пропал. Все так же держась за шею, он встал со стула, пошатнулся, но рук не отнял, нетвердым шагом доковылял до двери, распахнул ее пинком — впервые в жизни — и вышел в коридор. И тут же попался на глаза уборщице. Она посмотрела привычно неласково, затем оценила его наружность — руки на шее, всклокоченная шевелюра, дикий взгляд — и прошамкала неодобрительно:

— Тут еще? Жена-то дома не потеряла?

И оттого, что за последнее время уже вторая незнакомая в общем-то женщина, женщина, которая и права-то на это не имеет, не к месту упоминает его семейное положение; оттого, что он был взвинчен сверх меры; оттого, что боялся и поделать с этим ничего не мог; от всего этого Матвею вдруг захотелось сделать что-нибудь ужасное. Убить, взорвать, распотрошить эту нелепую курицу, а вместе с ней и половину этого убогого городишки, ту половину, которая всегда воспринимала его как законченного неудачника. А потом заняться второй половиной, которая и вовсе не подозревала о его существовании.

Матвей отпустил шею, сжал кулаки и попытался взять себя в руки. Но выходило плохо. Впервые в жизни он разозлился до такой степени, что почти не мог себя контролировать. Он сделал шаг вперед, глаза его, обычно кроткие, унылые, блеснули. Руки сами собой поднялись и изобразили некий символ. Словно что-то почувствовав, уборщица отступила назад, но прикрикнула при этом:

— Домой иди, шляется тут… топчет… перемывай потом по сто раз!

А дальше Матвей словно умер… и душа его вылетела из тела, совсем как душа Александра в недавнем сне. И смотрела эта душа, как тело, которое она недавно занимала, вдруг стремительно набрасывается на уборщицу и швыряет в стену коридора. Уборщица сломанной куклой сползает на пол, и швабра, которую она сжимала в руках, падает рядом. И все это без единого звука, словно у души заложило уши. Или это просто потому, что у нее нет ушей, и она не могла услышать предсмертного скулежа, разнёсшегося по коридору. По стене разбежались трещинки, в месте удара появилась небольшая вмятина.

Душа парила над Матвеем и наблюдала, как он подходит к мертвой уборщице, садится на корточки, смотрит на дело рук своих с интересом ученого, зачем-то тыкает в труп пальцем, и от этого движения труп испаряется. Растворяется в воздухе. Швабра здесь, ведро с грязной водой — тоже, трещины по-прежнему бегут по стене, а уборщицы как не бывало.

Матвей выпрямился, провел рукой по волосам — уверенным, шикарным, рекламным жестом, и, задрав голову, подмигнул своей душе. Мол, смотри, что я могу! Душа застыла в ужасе, а Матвей тем временем продолжил стирать следы преступления. Пара слов — и стена приобрела первоначальный вид.

— Что здесь происходит?

Душа этого вопроса не слышала, зато ощутила, как ее словно водоворотом утянуло на бывшее место жительства. И вот уже растерянный, испуганный, дрожащий — в своих лучших традициях — Матвей стоит перед директором школы и хлопает глазами. Силится что-то выговорить, но из горла вылетают только непонятные хрипы.

Елена Ивановна — приятная пожилая женщина с вечным пучком на затылке и в одном из своих многочисленных нудных серых платьев, украшенных глупыми оборками в самых неожиданных местах, — выразительно оглядела коридор и спросила вновь:

— Что здесь произошло? Кто кричал?

Матвей посмотрел по сторонам, как будто на стенах был написан ответ, но ничего не увидел и проблеял:

— Н…ничего. Я… — Тут его взгляд зацепился за швабру, и Матвей, ощутив прилив сомнительного вдохновения, лихо соврал: — Я… шел. Задумался, и случайно споткнулся об… это.

Елена Ивановна скептически поджала губы:

— И так закричал? Я подумала, что кого-то убивают.

У Матвея все внутри перевернулось и затряслось истерически, но он выдавил:

— Я… еще в-ведро чуть не опрокинул. А д-до этого лы-лы-ложку в банку уронил…

— С вами, Матвей Корнеевич, все в порядке? Вы что-то бледный. Запинаетесь…

— Эт-то я от потрясения… — и Матвей заискивающе, по-щенячьи уставился на директрису, словно в ее лице вот-вот должен был потерять лучшего друга.

— Потрясения? — переспросила Елена Ивановна. — Какого такого потрясения?

— Б-банка… л-ложка…

— Может, вам домой стоит пойти? Кстати, а где Марфа Васильевна?

Марфа Васильевна? Кто такая Марфа Васильевна? — в панике подумал Матвей, но потом вспомнил, что Марфой Васильевной зовут уборщицу школьную. Вернее, звали, потому как пять минут назад Матвей ее собственноручно прикончил. От этой мысли к горлу подкатил комок, и чтобы не опозориться окончательно, Матвей ринулся в туалет, прижав ладонь к губам.

Елена Ивановна смотрела ему вслед.

* * *

Дверь была закрыта не просто на замок, она была еще и заклинанием скована для верности. Лера это выяснила опытным путем, попытавшись прорваться с боем. С простым, человеческим замком она расправилась в два счета — поскольку дверь запиралась изнутри — но дальше, увы, дело не пошло. Не открывалась дверь, и все тут. Лера даже стучала по ней палкой — той самой, что желания исполняет, но результат был нулевой.

— Изверг! — крикнула она в потолок, искренне надеясь, что Александр услышит. — Скотина! Тиран! Выпусти меня отсюда!

Ни ответа, ни привета Лера не получила. Она бы бросилась на кровать и зарыдала, как героини мелодрам, но для подобных жестов была слишком прагматична. Вместо этого она сунула ПДИЖ под матрас, а сама уселась на стул.

— Ну и демоны с вами, Александр! — погрозила она кулаком потолку. — Еще посмотрим, кто кого!

От того, что она высказала то, что накипело, ей полегчало, и она решила заняться боевыми ранениями. Бинт почти развязался, и назло всем врагам (точнее, одному единственному, но который стоил сотни) для перевязки Лера решила воспользоваться заклинанием, чтобы в кои-то веки сделать все как следует.

— И пусть только попробует мне сказать, что я не имею права… Вот уж мы поговорим тогда… Вот уж я ему скажу… — бурчала она, свирепыми рывками избавляясь от разболтавшейся повязки. — Пусть только заикнется, гад… Запереть меня… в спальне… без еды…ууууу, садюга!

Вскоре бинт был прилажен обратно, крепко, но не чересчур, и волшебство сотворено, но Александр так и не появился. То ли проигнорировал, то ли понял, что к чему и не счел нужным вмешиваться. А может, занят сверх всякой меры. Ведь ритуал сегодня вечером, готовится, поди. Ножи точит, алтарь тряпочкой от пыли протирает, кровь присохшую скальпелем соскабливает, заклинания зубрит…

И тут Лера в который раз вспомнила о поручении из записки. Вспомнила и все прилагающиеся к этому вопросы и колебания. Вскочив со стула, она уселась на кровать, и, наверное, уже в сотый раз решила разложить все по полочкам.

Первое и самое важное. Оно ей надо? Быть замужем за тем, кто из своей лаборатории выходит в год под исход и смотрит на жену, как на средство достижения цели? С другой стороны, чего она от этого брака ждала? Никто ей розовых облаков не обещал, в любви не клялся и серенады под окном не распевал в разгар ночи. Она получила ровно то, что было заявлено изначально в условиях сделки. Защиту — и едва знакомого мужчину в качестве спутника жизни. Но почему же только сейчас она всерьез задумалась над тем, что ее ждет в будущем? Как будто до этого не осознавала… Да, Александр ее десять лет защищал, и обязался это делать впредь. И они через обряд прошли, и благословение богов получили. Как быть с этим?

Второе. Если уж она решит, что разводу быть — хотя сама мысль об этом была смешной, но чем демон не шутит — то сначала нужно избавиться от огня, а кто подскажет, как это сделать? Правильно, никто. Без соответствующей платы. И Лера обоснованно полагала, что плата будет непомерно высока — вполне вероятно, ей просто выкачают всю кровь. Конечно, при этом она и от огня избавится… вместе с жизнью.

Разобраться во всём самой? Маловероятно — нет у нее ресурсов, волшебства в сколько-нибудь приличном объеме, доступа к нужным знаниям, да и умения эти знания использовать в случае чего. Попросить помощи означает подставить себя под удар.

Значит, оставаться замужем? До смерти? За этим симпатичным, но холодным, как ледышка, сукиным сыном? Зато в безопасности, живая и относительно здоровая. Ведь сказал же Александр — после ритуала он ее не побеспокоит в этом плане. И тут мнительность хихикнула — в этом не побеспокоит, а ну как в другом — побеспокоит? Вдруг он супружеский долг исполнить возжелает? Как тогда ей быть? Закрыть глаза и, как говорится, получать удовольствие? Её передёрнуло.

Ясно одно — перед тем, как предпринимать какие-либо шаги, надо выяснить все до конца, иначе не будет ей покоя. И уж тогда она точно сделает так, что покоя не будет и ему тоже.

Задрав голову к потолку, Лера бравурно заорала:

— Александр! Александр! Сашунька-а-а!

Тишина в ответ.

— Я с тобой разговариваю, глухая тетеря!

Если бы она всерьез полагала, что он явится на этот зов, то подобрала бы слова помягче. А может, и нет. Так или иначе, логично или как, но появление Александра в спальне произвело на неё эффект разорвавшейся бомбы. Лера — прямо так, сидя на кровати — отпрыгнула в сторону, взвизгнула и чуть не шарахнула его молнией, уже заискрившейся в руках. Впервые с ней такое произошло, чтобы заклинание моментально сработало — видимо, раньше стимула не хватало.

— Ты звала? — светским тоном осведомился Александр. — Я очень занят, так что если можно, побыстрее. В чем проблема?

Лера в сердцах дунула на молнию, и она, зашипев, погасла. К сожалению, унять сердцебиение оказалось не так просто. Занимаясь дыхательными упражнениями, попутно Лера размышляла, а за коим демоном она вообще его звала. Сидела себе в спальне, и сидела. Тихо-мирно. Никого не трогала, и её никто не трогал. Но нет, надо было всё испортить.

— Ммм… я, в общем-то, уточнить хотела.

— Что именно? — В голосе Александра звучало какое-то странное нетерпение — словно бы он был ребенком, которому страсть как охота развернуть подарок. — Разве мы не все выяснили?

Лера глубоко вздохнула и бухнула:

— Мне нужны подробности. Что, где и как произойдет. Я имею право знать. В конце концов, вы же хотите, чтобы всё прошло гладко?

Судя по лицу Александра, намёк ему не понравился, но спорить он не стал. Он прошелся по комнате, заложив руки за спину, как лектор перед аудиторией.

— Буду краток. Тебе придется меня убить.

* * *

«Она знает… — безнадежно подумал Матвей, умывая лицо теплой водой. — Она обо всем догадалась, и теперь меня посадят в тюрьму… боги, за что мне все это? Что скажет мама? А соседи? А коллеги по работе? Ну почему я такой непутевый? Ну и позор!»

Его почему-то не слишком волновало, что он совершил убийство — первый ужас схлынул, вышел вместе с болезненной рвотой, и теперь Матвей буквально сходил с ума при мысли о том, что будет выставлен на посмешище.

Покончив с умыванием, он принялся скоблить руки. Как назло, мыла не было, и пришлось воспользоваться щеткой непонятного назначения, лежавшей под раковиной. Матвей тер руки так усердно, что поранил себя до крови, но остановился лишь тогда, когда вода, стекавшая в раковину, приобрела ровный алый цвет.

«Я серьезно болен… Я смертельно болен… мама, помоги мне! Мама, ты мне сейчас так нужна! Как поступить? Как быть?»

В тот момент Матвея не занимали мысли о том, как именно он совершил убийство. Почему душа воспарила над телом. Чем это все обернется в будущем. Было ли это связано с темнотой в голове и странными, будто «чужими» мыслями. С непонятными письмами, содержание которых он не помнил, с ПДИЖ.

Нет, это было не важно. Важно было другое — скрыть преступление. Не дать очередного повода для насмешливых обсуждений его персоны, пересудов и жадно-любопытных взглядов. Матвея начинала бить крупная дрожь, стоило ему представить, что произойдет, если все узнают. Засмеют или покачают головами осуждающе, скажут: «Мы всегда знали. Червоточина в нем чувствовалась сразу. Гнилой волшебник».

Чтобы выяснить точно, как обстоят дела, надо было выйти из туалета, найти в себе смелость посмотреть в глаза Елене Ивановне. При мысли об этом у Матвея подкашивались колени и тряслись руки, как у запойного алкоголика наутро после обильных возлияний.

Он понукал себя, мол, соберись и иди, ты же мужик! Мама всегда так говорит! Бесполезно. Ноги словно примерзли к полу, а в голове шумело от напряжения. Замотав кровоточащие руки в полотенце, Матвей прислонился горячим лбом к стене.

— Не могу, не могу, — простонал он, с чувством стукнувшись о стену головой. — Конченый я волшебник… я ничтожество… боги… мама! Мама! Ну почему я такой?

Полностью утонув в жалости к себе, Матвей опустился на колени, бессильно уронив руки, и…

И тут в дверь туалета осторожно постучали. Елена Ивановна спросила участливо:

— Матвей Корнеевич, вы как? Может, скорую вызвать? Как вы себя чувствуете?

Чертовы сострадательные женщины, — в сердцах подумал Матвей, смаргивая злые слезы. Он не сразу понял, какое значение этот вопрос имеет в его системе координат. — К стенке бы вас всех! Ну… почти всех… — поправился он, вспомнив про коллегу по работе, Елену Александровну.

И спустя, вероятно, полминуты он вскочил на ноги и бросился открывать. Полотенца на руках мешались, и Матвей отбросил их в сторону.

— Все нормально, — прошамкал он в лицо директрисе. — Все отлично. Отравился. Крутит с утра. Можно я домой?

— Ну, разумеется, — отшатнулась Елена Ивановна, несколько ошарашенная его напором. — Разумеется, можно. Если Марфу Васильевну увидите по дороге, скажите, чтобы за расчетом в бухгалтерию поднялась, хорошо?

После этой фразы Матвей почему-то окончательно уверился, что у него теперь точно будет все хорошо, и, юркнув мимо директрисы, устремился на свое рабочее место — собираться.

* * *

— Я должна буду сделать что? — переспросила Лера, уверенная, что ослышалась. — Что я должна буду сделать?

— Убить меня, — ответил Александр с нажимом. — Что может быть проще… Думаю, ты не первый день об этом мечтаешь. Я предоставлю тебе уникальную возможность.

Лера вспыхнула, открыла было рот, чтобы с жаром отрицать очевидное, но остановилась. Нечего строить из себя первоклассницу, застуканную за воровством чужих конфет.

— Я не смогу, — сказала она четко. — Я не смогу этого сделать. — И добавила честно: — Как бы мне ни хотелось.

Александр не стал спорить — пожал плечами.

— Придется. Это и есть ритуал. Тебя же интересовали подробности. Пожалуйста. И заметь, я не спрашиваю тебя, что ты сможешь, а что нет. Я говорю, что тебе придется это сделать.

Лера подавилась возражениями. Растерянная, она не могла собраться с мыслями и как-то разубедить его.

— Как? — выдавила она, наконец.

— Что — как?

— Убить — каким образом?

— Кинжал.

Час от часу не легче! То он её огнем травит, то на преступления толкает! Да у нее рука не поднимется — что бы кто, и она в том числе, ни думал и ни говорил.

Лера утихомирила заполошно скачущие мысли, не время сейчас, и спросила:

— Что дальше?

— Дальше я воскресну. Это все.

— Так просто?

— Отнюдь. Но боюсь, ты не осилишь усложненного варианта. Да и зачем тебе.

— Но… подождите! — поражённая новой мыслью, воскликнула Лера. — Как я могу убить вас и при этом выжить? Боги не простят! Церемония и все такое… да от меня горсти пепла не останется, чтобы развеять на ста ветрах!

— Останется, — заверил Александр и не выглядел при этом хоть сколько-нибудь взволнованным. — Я предусмотрел и это.

— То есть? Как можно скрыть от богов свою смерть?

— Намного проще, чем ты думаешь. Не хочу хвастать, но я очень сильный волшебник и мне подвластно многое.

Лера скептически хмыкнула:

— А по виду не скажешь. А моя кровь? Чтобы оживить вас? Я правильно поняла?

— Да.

— А по-другому?

— Я уже говорил тебе — либо так, либо в скором времени мне предстоит обрести новую жизнь… целиком за Гранью.

— Где все будет происходить?

— В моей лаборатории, внизу. А что, это имеет какое-то значение?

На тот момент для Леры это никакого значения не имело, да и вопрос она задала машинально, потому что планировала спросить, а не потому что всерьез собиралась передавать информацию неизвестному корреспонденту. Она тряхнула головой, сцепила перед собой руки и задала последний вопрос:

— После этого… что будет?

Александр замялся, но ответил:

— Ничего. Все будет по-прежнему.

— То есть? Моя кровь…

— Больше не понадобится. Но жить нам придется вместе все отпущенное время.

— Вот демоны! — не сдержалась Лера. — Зачем вообще вся эта затея с браком, церемонией? Неужели нельзя было обойтись без этого? Да еще и ритуал этот злосчастный… Я бы и так кровь отдала, лишь бы в безопасности быть. Зачем столько кружев?

Александр чуть заметно скривился, словно и ему было не по душе видеть ее каждый день в течение неопределенно долгого времени.

— Так было надо.

— Кому надо? Кому надо-то? — в негодовании воскликнула Лера. — Мне? Мне — не надо!

— Мне. Это надо мне. И точка.

Ах, ну да. И как она забыла, кто у них в семье — муж?

— Ладно, это мы обсудим потом. Но… после ритуала, я хочу независимости.

— В каком смысле — независимости? — Александр улыбнулся, словно Лера сказала что-то в высшей степени забавное. — Независимости от чего?

— От вас. Вы же говорили, если припомните, что если я откажусь делиться кровью, вы меня защищать не будете и на благословение богов наплюете. И что вам за это ничего не будет. Вот и я хочу того же. Раз вы говорите, что мне ваше убийство с рук сойдет, так почему бы не раздвинуть границы дозволенного ещё немного? Ко всеобщей радости? Будем писать друг другу открытки на праздники.

— Мда… понятно. Увы, Элеонора, все не так просто. Я не утверждал, что мне ничего не будет, я просто сказал, что с последствиями справлюсь. Не в первый раз. А они, эти последствия, будут. Никому не дано попирать волю богов безнаказанно. Ты готова принять наказание? А что касается ритуала, то здесь все просто — на некоторое время я просто накину на свою лабораторию одно древнее заклинание. Оно скроет нас от богов, так никто не поймет, что произошло.

Лера струхнула в душе, но скроила каменное лицо и спросила недрогнувшим голосом:

— Так что там с наказанием? Поконкретнее? Чтобы уж быть готовой.

Александр вздохнул:

— Элеонора, боги… они, мягко скажем, непредсказуемы в своих решениях. Есть общие каноны, но куда весы их настроения склонятся в той или иной ситуации, нам знать не дано. Да, боги не вмешиваются в жизнь живых, это строжайше запрещено, причем ими же самими, иначе в мире воцарился бы хаос. Но и закрыть глаза на откровенное неповиновение они не могут.

— При чем здесь это?

— Никто не в силах предугадать, каким будет наказание. Оно будет и будет серьезным, но в детали тебя не посветит даже оракул. Ты либо рискнешь и узнаешь, либо… не станешь рисковать и будешь жить долго и счастливо. Я не слишком уважаю богов, скажем так. Все эти ритуальные пляски с церемониями не для меня. И мне не страшно принять наказание.

Лера потрясенно воззрилась на Александра.

— Но как такое может быть? А праздники? Жертвоприношения? Ежегодные дары? Это же обязательно!

— Не слежу за этой лабудой. Уже и забыл, когда и что у них там празднуется. Не обессудь.

У Леры отвисла челюсть. Как это — забыл? Как это — не уважает? И до сих пор жив? Последнюю мысль она озвучила вслух.

— Очень просто. Повторюсь, я слишком силен. Там, за Гранью, все совершенно по-другому. И я стал другим.

— Давно? — сварливо поинтересовалась Лера.

— Давно. Около сорока лет назад.

— Таак, — нехорошим тоном протянула она. — А сколько вам лет вообще?

— Не так много, как ты думаешь. Просто я в свое время слишком спешил жить и в итоге оказался там, откуда сумели вырваться лишь единицы.

— И все-таки?

Александр что-то подсчитал в уме и ответил:

— Выходит что-то около восьмидесяти.

— Отлично сохранились, — брякнула Лера. — Для старика.

— Время за Гранью течет по-другому, точнее, там такого понятия как время нет вообще. А последние сорок лет я провел, путешествуя между нашим миром и тем.

— И даже седины почти нет, — придирчиво осмотрев его шевелюру, пробормотала Лера. — Мне бы так…

Александр приблизился к Лере.

— Можно устроить. Это несложно, на самом деле. Всего лишь маленькое заклинание, и ты продлишь себе жизнь. Только это и в самом деле тебе надо?

— Я не просила долгой жизни. Мне и внешности сногсшибательной хватит.

— В восемьдесят лет выглядеть на тридцать? Двадцать? Пятнадцать? — спросил Александр, и было заметно, что ему хочется добавить «И эта туда же… почему все так скучно-однообразно?»

— А так можно? — азартно поинтересовалась Лера. — Прям вот чтобы на двадцать?

— Можно, — кивнул Александр. — Еще одно маленькое заклинание. Что предложишь взамен?

— В смысле? В какой такой замен? Это же простое заклинание, вы сами сказали. Или лично вам за труды?

— Я сказал, что оно маленькое, — занудно уточнил Александр. — Я не говорил, что оно безобидное. Я не говорил, что оно не потребует от тебя платы. Хочешь — разумом, хочешь — здоровьем, хочешь — силой, удачей, будущим потомством.

— К-как п-потомством? — обалдела Лера. — Каким таким потомством?

— Детьми, внуками, да хоть правнуками. Кого не жалко. Время не имеет значения, заклинание свое возьмет.

— За возможность выглядеть молодо я должна буду заплатить? Какое же это волшебство?

— Злое, — усмехнулся Александр. — Точное, как часы. Безжалостное. Говоря другими словами, совершенно обычное. Не пойму, что тебя так удивляет.

— Никогда не слышала про это.

— Заклинания немного другого порядка и только. Из разряда запрещенных. Об этом не принято распространяться.

— Но почему сразу запрещенных? На мой взгляд, это вполне безобидное, свойственное многим женщинам, желание. Значит, и заклинание тоже должно быть безобидным. Простым и легким. Разве нет?

Александр мог бы многое сказать о женской логике вообще и о логике своей жены в частности, но не стал, и Лера выставила ему сразу десять баллов за сдержанность.

— Вопрос в цене, Элеонора. Обычно запрещенные заклинания потому и считаются запрещенными, что за них, помимо прочего, приходится платить. Мы уже как-то говорили, что эти заклинания — ни хорошие, ни плохие. Они просто немного другие, и их, по счастью, очень немного.

— А кто плату устанавливает? Кто вообще сказал, что именно за это заклинание нужно расплачиваться?

— Есть вещи, в которых необходимо соблюдать баланс. Это законы волшебства, и не нам с тобой их оспаривать. Понятно?

— Просто принять на веру?

— Но мы же поступаем так в большинстве случаев, не правда ли? Просто не замечаем этого. Это все? Я могу быть свободен? — прозвучало это с откровенной издевкой.

— Последний вопрос.

— Ну?

— Мне так взаперти и сидеть до часа икс?

— Да, — коротко ответил он и был таков.

Лера с размаху плюхнулась на кровать и саданула кулаком по одеялу.

Глава 7. О неприятных открытиях

Матвей пришел домой и сразу же заперся в своей комнате. Эйфория, охватившая его после того, как он осознал, что Елена Ивановна ни о чем не догадалась и час расплаты откладывается на неопределенный срок или отменяется вовсе, схлынула. Его охватила звериная тоска — он понять не мог, как вообще решился на подобный шаг. Что с ним произошло? Убить человека из-за косого взгляда и предвзятого отношения?

«Это был не я, — внушал себе Матвей, раскачиваясь на стуле все с большей амплитудой, рискуя либо треснуться лбом об стол, либо упасть спиной на пол. — Это кто-то другой в меня вселился и командовал моим телом. Я бы никогда такого не сделал. Я бы никогда и не подумал… не осмелился… не сделал… Это против моей воли! Я не хотел! Я не убийца!»

Ему было очень важно убедить себя в том, что он невиновен, что он не при чем. Сам факт убийства отрицать не получалось, но отрицать свое намеренное участие в нем — сколько угодно. Не в силах усидеть на одном месте, Матвей подскочил, как ужаленный, и пронесся по комнате, вцепившись руками в волосы и выдрав изрядный клок, но даже не поморщился от боли.

«Что скажет мама? Что скажет мама, когда узнает?! Как жить дальше?!»

У Матвея не было ни капли сомнения лишь в одном — что мать и впрямь все узнает, дай только срок. И про темноту в голове, и про то, что ее сын — убийца. Только не демонов и чудовищ, а школьных уборщиц. Убожество, какое же он убожество…

«Не могу! Я больше не могу! Мне надо выйти! Мне нужен воздух! Я задыхаюсь, эти проклятые стены… давят…»

А может, все это ему приснилось? И снится до сих пор — душевные метания, страдания, боль? Может, все это неправда? И у него страшная болезнь, опухоль мозга, например, вызывающая галлюцинации и кошмары? Может, ему просто кажется, что он — неудачник? Может, он все-таки спит? И мир поэтому такой неудобный, серый, слякотный? Может, вся его жизнь — чей-то ночной кошмар? Ведь иногда случается так, что сон страшнее реальности, и ты просыпаешься с криком и лишь спустя какое-то мгновение с невыносимым облегчением осознаешь — миновало. Это был сон, только сон, и ничего больше. Так может быть пора проснуться?

Матвею вдруг захотелось вскрыть свою черепную коробку и взглянуть на мозг — уж тогда-то сразу станет понятно, болен он или нет. Уж в чем в чем, а в анализе самого себя, в самокопании он был силен, как ни в одном другом деле. Прямой доступ заметно облегчит ему задачу. Дрелью, что ли, воспользоваться? Молотком?

Одновременно с этим ему хотелось спрятаться куда-нибудь подальше, где никто не найдет, и переждать, остыть, освободиться от страха. Или хотя бы немного свыкнуться с мыслью, что он — убийца, во сне или наяву. Боги, что за шутки! У него никогда бы решимости не хватило, духу не хватило, смелости даже животину бессловесную прикончить, а человека и подавно. Так что же произошло? И как жить дальше со знанием, что совершил?

Матвей метнулся в ванную, открыл кран и сунул голову под воду. И тут же отпрянул — вода пошла ледяная, а если что он не любил больше громких звуков, так это холодную воду. Он вытерся полотенцем, выбежал в комнату, дико огляделся по сторонам, словно ожидая, что призрак убитой им женщины прячется в углу. Но нет, все было тихо, спокойно, так обыкновенно, что Матвею захотелось взвыть. И одновременно стало чуточку легче — может всё-таки не было ничего?..

…За ужином мать небрежно заметила:

— Что с твоими руками случилось?

— С моими руками? — эхом откликнулся Матвей.

— Да, да. С руками.

Матвей посмотрел на свои руки и только сейчас заметил, что они все в зеленке и пластырях.

— А что с ними?

— Ты поранился? Где?

— Я поранился, — согласился волшебник, но придумать, где именно, было выше его сил, поэтому он отделался туманным «где-то».

Мать аккуратно положила ложку на стол, выпрямила спину еще больше и задала следующий вопрос:

— Ты нервный стал в последнее время. Что-то на работе?

Лишь чудом Матвей удержался от того, чтобы не вздрогнуть. Точно копируя жест матери, он положил вилку на стол и ответил:

— Нет, мама. Со мной все в порядке. Просто чувствую себя не очень.

— Что-то болит? Температура? Тогда надо вызвать врача.

Неожиданно для себя Матвей подскочил на месте, крикнул яростно:

— Не надо! Не надо врача! — И повторил уже спокойнее: — Не… надо. Я в порядке.

Почему-то Матвею казалось, что если врач его осмотрит, то сразу поймёт, что с головой у пациента не все ладно, и первым же рейсом отправит в психушку, где его, примерного сына и библиотекаря, свяжут по рукам и ногам, заколют до судорог и отказа мозга лекарствами и опутают заклинаниями. И сказать честно, Матвей за такое решение врача не упрекнул бы, ибо с некоторого времени сам себя опасался.

— И не зачем так орать, я превосходно слышу, — отчеканила Алевтина Григорьевна. — Но почему ты ушел с работы раньше положенного? Что за номера?

— От…откуда ты знаешь? — поразился Матвей, приглаживая вспотевшей ладонью челку. — Откуда?

— Звонила. Мне сказали, что ты ушел, — пояснила она. — А в чем дело? Я не имею права позвонить на работу единственному сыну? Так получается?

— Нет, конечно, мама. Прости, я не подумал. Я… просто удивился, вот и все. Ты же никогда не звонила мне на работу. Я даже не знал, что у тебя есть номер телефона.

— Разумеется, есть, — снисходительно ответила мать. — И мне странно слышать, что ты полагал иначе. Когда это я давала повод усомниться в своих материнских качествах? Я всегда должна знать, где ты, и иметь возможность в любой момент с тобой связаться, иначе я тревожусь.

Матвей тяжело сглотнул. И почему все одно к одному наваливается, как снежный ком? Почему нельзя неприятности получать дозированно?

— А… зачем звонила?

И вообще, что это — совпадение? Или мать что-то почувствовала? И как выкрутиться и не сознаться во всем? А сознаться очень хотелось — даже если все произошедшее ему причудилось (но намерения! Намерения были и были преступны!). Облегчить душу, озвучить свои доводы в пользу того, что он — не убийца, и тогда они, эти доводы, обретут прочность, незыблемость. Мать их примет, признает и, погладив сына по голове, скажет: «Ну, конечно же, ты не убийца. Ты не мог меня так подвести». И Матвей поверит, как всегда, и оправдается в собственных глазах.

— Уже не важно, — Алевтина Григорьевна сверлила Матвея подозрительным взглядом. — Так в чем все-таки дело? Почему ты ушел с работы?

«Боги, далась ей эта работа! — в панике подумал Матвей, резко отодрав один из пластырей на ладони. Странным образом боль успокаивала. — Что за жизнь такая?»

И он соврал, правда, вышло неубедительно, потому что, во-первых, матери он врать никогда не умел и терпеть не мог этого делать; во-вторых, сам не верил в то, что она это объяснение примет.

— Мне… плохо было. Тошнило. Отравился чем-то.

— Очень интересно, — протянула мать. — Ты опять пил кофе? И ел те отвратительные котлеты из вашей столовой?

— Ни в коем случае! Я помню, что ты говорила! Я ем только домашнюю еду, ты же знаешь, мама.

— Тогда почему тошнило? — продолжала допрос мать. — Все-таки заболел?

— Может быть, — слабым голосом ответил Матвей и пощупал лоб — в холодной испарине. Волшебник не собирался упираться и спорить с матерью — себе дороже. Раз она решила, что он заболел, значит, так и есть. Надо бы и впрямь отдохнуть — завтра на работу. От одной этой мысли бросало в дрожь, и в желудке ком начинал ворочаться. — Подхватил где-то. Бывает.

— Ну-ка марш в свою комнату. Ложись в постель и жди меня. Я принесу градусник и чай.

Матвей отодвинул от себя тарелку с нетронутой едой, встал и поплелся наверх. Он уже было прилег, но вдруг ощутил непреодолимое желание сесть за стол и не стал ему противиться. Кончики пальцев закололо, и руки сами задвигались — Матвей положил перед собой лист бумаги, вооружился ручкой и принялся писать. В голову его тем временем заползала темнота. Бархатная, мягкая, она гладила своими щупальцами Матвея, и у него сбивалось дыхание от страха, ручка в пальцах прыгала, как ненормальная, и оттого на листе выводились сплошные каракули.

— Привет, — сказала темнота. — Ты пиши, пиши, я ненадолго…

* * *

Очередной привет от неизвестного «доброжелателя» пришел ближе к вечеру. Лера и подремать успела, и душ принять, и причесаться, и зубы зачем-то почистить. И решить для себя — никаких гадостей она делать не будет, про письма и нелепый подарок забудет, положится на честность Александра и свою удачу.

И тут нате вам. Письмо. Длинное такое, непонятное. Дракон лапой и то разборчивее нацарапает. Перед Лерой встала настоящая дилемма — прочитать и опять отдаться во власть грызущих сомнений и страхов или не читать, оставить все как есть. И если читать, то опять с помощью заклинания? А это значит, что Александр, вероятно, заглянет на огонек. А письмо-то пространное… что там может быть? Ответы на все вопросы?

Любопытство жгло почище огня, и Лера решилась. Сотворив заклинание, она моментально сунула бумагу под матрас, для надёжности села сверху, сложила ручки на коленях, как примерная ученица, и принялась ждать. Минута, две, три, пять… вот уже и десять прошло, но Александр не появлялся. Не обратил внимания? Не счел нужным проверять лично? Слишком занят?

Так или иначе, но Лера отважилась достать письмо. Подавив нервную дрожь, она развернула листок и жадно вгляделась в строчки.

«Элеонора, будьте бдительны! Ваш муж замышляет недоброе! Доказательство моей правоты вы найдете в его кабинете, в нижнем левом ящике стола. Скажу больше — именно Ваш муж заразил Вашу кровь божественным огнем. И именно Вас он принесет в жертву в предстоящем ритуале. Не дайте себя обмануть! Не верьте его словам! Если вы узнали, где будет проводиться ритуал, напишите на этом листке. С ув., доброжелатель».

Если бы Лера не сидела не кровати, она бы упала. Как это понимать — «Ваш муж заразил»? Как такое вообще может быть? И что за жуткие перспективы быть принесенной в жертву? Чьи-то безумные фантазии? Или… правда? Как понять?

Лере стоило большого труда не вызвать разъярённым воплем Александра и не потребовать от него сию же секунду объяснений. Виноват он или нет, но она таким образом подставит под удар не кого иного, как себя. И в любом случае окажется либо мертвой, либо кандидаткой в трупы.

Прежде чем действовать, нужно было выяснить всё наверняка. И она даже знала, с чего начать… оставался один нюанс — как пробраться в кабинет Александра и не быть нашинкованной в салат? И где он, этот демонов кабинет?

Еще до конца не определившись в собственных чувствах и намерениях, но не в силах более усидеть на месте, Лера соскочила с кровати и ринулась к двери. И замерла в полуметре от цели, не веря своим глазам. Дверь была приоткрыта. Вот провалиться ей на этом месте, но приоткрыта! И как это понимать? Какой-то неведомый волшебник, могущественнее Александра, принял ее сторону? Зачем? И когда будет выставлен счет на оплату услуг? Или это ее муж развлекается? Последнее соображение показалось Лере сомнительным, и все же…

Но пустить все на самотек не получалось — даже если бы она и проигнорировала тот факт, что именно муж одарил ее огнем (что само по себе было маловероятно), то безразлично отнестись к возможному приношению себя в жертву было никак нельзя!

Все еще путаясь в сомнениях, но уже не в силах остановиться, Лера осторожно потянула на себя дверь, высунула в щель голову, повертела ею, огляделась тщательно. Никого не было в пустынном, унылом коридоре. Это еще ничего не значило, но Лера приободрилась. Выскользнув наружу, она тихонько прикрыла дверь, стараясь, чтобы замок не щелкнул, но он щелкнул громко, гулко, словно назло, и волшебница отпрыгнула от двери, как заяц, словно бы ожидала, что эта самая дверь на нее сейчас накинется и покусает.

— Будем мы храбрей и отважней льва… — прошептала Лера себе под нос. — Будем… обязательно будем, если выживем…

Она пошла в сторону, противоположную той, куда ходила обычно — прочь от столовой. Рассуждала она при этом просто — в той стороне она бывала и подозрительных дверей не заметила. По правде говоря, дверей там не было вообще и смысла бродить по коридорам, соответственно, тоже.

И опять та же мысль — как исследовать дом волшебника и не остаться без рук, ног и других жизненно важных органов? Ведь наверняка Александр дом опутал заклинаниями, как паук паутиной добычу. Или не опутал и у Леры паранойя?

Проверять, что есть правда, на своей шкуре не хотелось категорически, потому Лера стояла перед первой увиденной дверью уже битых пять минут, все больше рискуя попасться, и не могла заставить себя взяться за ручку.

Когда надоело, она прошла по коридору дальше и, миновав еще несколько ужасающе однотипных, а главное, закрытых, дверей, остановилась как вкопанная перед лестницей вниз. И снова дилемма — спускаться или все же попытать счастья наверху? И почему у Александра нет плана, типа пожарного, где были бы указаны все имеющиеся в доме комнаты? Тогда ей не пришлось бы столько размышлять и волноваться.

Усмехнувшись своим глупым мыслям, Лера осторожно пошла вниз, успокаивая себя тем, что еще можно повернуть назад, и тут же взвинчивая в ответ — да, можно, только куда назад-то? В спальню, покорно дожидаться, пока поведут на убой? Слепо понадеяться на то, что записка — чья-то дурная шутка? От излишней доверчивости Лера давно излечилась, а потому упрямо кралась сперва по коридору, а потом по гостиной, в которой была от силы два раза, и кляла неизвестного доброжелателя, устроившего ей эту свистопляску.

Из гостиной она попала в очередной коридор, в конце которого увидела — ха-ха! — открытую дверь. Углядев за ней массивный стол, она устремилась туда, как верблюд к водопою, и затормозила в только в дверном проеме, чтобы осмотреться. Впору было выдавать себе медаль за глупость и инициативность, принесшие плоды — хорошие или плохие, будет понятно позже.

Это был явно кабинет, рабочий. Почему-то он оказался именно таким, каким виделся Лере — лаконичным, бездушным и до ужаса похожим на все кабинеты всех волшебников чохом. Горы бумаг, каких-то записей были навалены на огромном столе, где едва помещался вычурный светильник и писчие принадлежности. За столом было окно от пола до потолка, свет из него струился так красиво, что Лера усомнилась в его естественном происхождении. И эта несомненная, хотя и небрежная, романтичность так же не вязалось с личностью её муженька, как и замеченные ею в библиотеке детективы.

Войти, сделать один-единственный крохотный шажок, было невероятно трудно. До сих пор все шло гладко (если не считать паники, трясущихся рук и подгибающихся от любого шороха коленей), но это не означало, что в шаге от цели ее не поджидал веселый сюрприз. Она как наяву видела, что в кресле за столом появляется Александр и говорит без улыбки:

— И как это понимать, Элеонора?

— Да никак не понимать, — пробормотала она, разозлившись на себя за нерешительность — если уж взялась за дело, так иди вперед, отбросив колебания. Давать задний ход поздно.

Сделав глубокий вдох, волшебница пересекла порог и замерла, вжав голову в плечи, но все было тихо. Тогда она устремилась к столу, к тому ящику, ради содержимого которого рисковала всем. Рывком выдвинув его, она обнаружила внутри очередной ворох бумаг: ветхие, засмотренные до дыр тетради, альбомные листы с криво написанными формулами и от руки начертанными непонятными знаками. Она быстро пролистывала их, но так и не наткнулась пока в этом хаосе на то, что должно было бы убедить ее, что Александр причастен к обретению ею божественного огня.

В какой-то момент взгляд ее наткнулся на странный рисунок. На замусоленном листе весьма схематично, с полным отсутствием таланта и такого понятия, как пропорции, была изображена птица. Птица с огромными крыльями и шлейфом огня позади. Если бы Лера не признала в ней ту самую птицу, что приснилась ей много лет назад, никогда бы не подумала, что это — шлейф огня. Скорее, что птица стремительно лысеет.

А птица и впрямь та самая! Лера готова была об заклад побиться, хотя еще недавно не смогла бы точно вспомнить, как она выглядела. А посмотрела на рисунок — и перед ее взором птица как живая встала. К листу были подколоты еще какие-то бумаги, и Лера взялась за их исследование.

Никаких особенно выдающихся результатов «исследование» не принесло. Просмотрев половину листов, она в силу своего недостаточного образования и жизненного опыта мало что поняла. Но то, что поняла, позволяло сделать вывод, что здесь описан ритуал, целью которого является наделение крови живого существа божественным огнем.

Естественно, это наводило на нехорошие размышления, но прямых доказательств причастности Александра к своим несчастьям Лера не нашла. Зато она получила ответ на вопрос, как именно заразилась этой гадостью. Или один из возможных ответов.

За всей суматохой с анонимными записками и незаконными проникновениями Лера даже не придала особого значения сделанному открытию, хотя еще пару дней назад за возможность понять, отдала бы многое. Обдумывать, переживать и переваривать, строить планы и выдвигать версии она будет позже, когда все устаканится. Если все устаканится и вернется на круги своя, если она сумеет выбраться. Может быть, сейчас последний шанс остановиться, но остановиться нельзя. Остановиться уже невозможно, и Лера читала, читала, читала…

* * *

Обратный путь был не таким длинным и куда более спокойным. Не было трепета и страха, что застукают за неподобающим занятием; не было тревоги и быстрых озираний по сторонам; не было спешки и взываний к милости богов. Лера твердо и размашисто, совершенно не по-женски, шагала по коридорам, уверенная в одном — если на ее пути вдруг окажется Александр, им будет о чем побеседовать. И мало ему не покажется. Ух, не покажется. И никакие данные свыше благословения его не спасут, на что он, видимо, изначально рассчитывал. Да, он во сто крат сильнее, могущественнее, и думается, умнее ее, но бояться всех и вся, постоянно просчитывать варианты и руководствоваться логикой ей осточертело. Особенно после всего того, что она узнала.

Он виноват! — разъяренно думала она, зыркая по сторонам испепеляющим взглядом. — Эта сволочь виновата во всех ее несчастьях! Прав был «доброжелатель», сто раз прав!

В руке Лера комкала бумаги — доказательство вероломности её мужа. В них, кроме описания самого ритуала, содержались сведения о некоей волшебнице-полукровке Элеоноре и был, словно нарочно, описан в деталях и ее сон, и заклинание, этот сон спровоцировавшее, а также влившее искру в ее кровь.

Но почему она? Почему не кто-нибудь еще? Как Александр вообще узнал о ее существовании, учитывая, что жили они в разных концах королевства? И что теперь со всем этим делать? Мстить? Открыто обвинить и потребовать развода и после этого быть поджаренной богами? Скрыть свою осведомленность и мелко гадить ему всю оставшуюся жизнь? Что может быть ужаснее?

Стоило подумать об этом, как Лера ощутила прилив такой первобытной ярости, что в глазах потемнело. Не задумываясь о последствиях, она схватила с полки первую попавшуюся вазу — антиквариат, боги знает какой век — и швырнула ее в стену. Брызнули осколки, она потянулась за следующей жертвой. Безжалостно она уничтожила еще три предмета искусства и, почувствовав себя чуточку лучше, печатая шаг, двинулась дальше.

Дальше был коридор — и две картины, которые она сорвала со стены и хорошенько на них потопталась. Она жаждала мести и за невозможностью достать главного виновника, выплескивала гнев на первое, что попадалось на глаза.

Лера звала Александра, но он не появлялся. Наконец, сделав круг по всему дому и наведя в нем свой порядок, она устремилась в лабораторию. По ступеням она практически сбежала, мысленно представляя, как распахивает дверь и кричит в лицо мужу: «Скотина! Ублюдок! Пенек замшелый! К восьмидесяти годам окончательно из ума выжил!» А затем бросается на него и мутузит изо всех сил. Швыряет на пол, пинает, бьет молниями, и все это под аккомпанемент проклятий на его дурную голову.

Однако, достигнув цели — двери в лабораторию — и попробовав эту дверь открыть, Лера была обескуражена — ручка не поворачивалась. Не поворачивалась, и все тут. Тогда она не нашла ничего лучше чем постучать, а когда никто не открыл, и попинать дверь. В результате только палец себе отбила на ноге, да и разозлилась пуще прежнего.

Где же Александр?

Битых двадцать минут Лера атаковала дверь, как штурмовая бригада огнедышащих драконов. В ход шли уже отбитые руки-ноги, заклинания (слабенькие и неубедительные), вопли и проклятия. Увы.

— Да чтоб тебе провалиться к демонам в подземелье! — взвыла Лера, и, развернувшись, понеслась обратно.

Ей вдруг захотелось плакать, и она поддалась своей слабости. По дороге в спальню она жалобно всхлипывала, вдохновенно размазывала по лицу слёзы и сопли, а доковыляв до тумбочки, принялась рыться в ящиках в поисках носового платка. Платок нашелся быстро, но был грязным, и Лере пришлось идти в ванную.

Умывшись, Лера долго рассматривала себя в висящее над раковиной зеркало, пытаясь понять, что же в ней есть — или было — такого, что привлекло внимание Александра десять лет назад. Глупо, конечно, было думать, что он увидел ее в волшебном зеркале и влюбился, но и такой подлости она не ожидала. Да, Александр не способен на теплоту в отношениях… боги, да он вообще не способен на отношения с кем-либо, кроме своих демоновых пробирок! Ему бы в лаборатории плесневеть — вот и все счастье.

Это только в сказках бывает любовь с первого взгляда и навеки, безусловная преданность и море нежности; честность и искренность. Это только в сказках герой готов на всё, чтобы героине было хорошо. В реальном мире героя интересует исключительно собственная выгода. И Лера никогда не считала, что это плохо. Может быть, печально и совсем ей не по вкусу, но привычно и обыденно. Однако Александр перешёл все границы. Просто так взял и разрушил чужую жизнь! Её жизнь!

Когда первый порыв — надавать ему по физиономии тем, что попадется под руку — схлынул, уступив место глухой злости на весь мир, Лера, вышедшая к тому времени из ванной, с размаху плюхнулась на кровать, подперла подбородок кулаком и погрузилась в размышления.

Ничего полезного надумать не удалось. Она лишь взвинтила себя до невероятной степени, и от того, что ее злость не находила выхода, готова была покусать тумбочку. Еще раз просмотрев бумаги и убедившись, что ничего не напутала, она до поры, до времени отправила их туда же, где хранила секретные послания. Чтобы занять себя хоть чем-то помимо горьких мыслей, она извлекла на свет божий палку со звездочкой и задумчиво повертела в руках.

Чего бы такого пожелать? Лера, разумеется, не имела намерений свои желания озвучивать сомнительной продукции сомнительного завода, но почему бы не помечтать о прекрасном? Пусть у Александра вырастут уши как у слона… или пусть его унесет за Грань, откуда он не чает выбраться, и развоплотит под ее чутким руководством… пусть он сдохнет и переродится… ну, хоть лягушкой (сложный заход, но Лера рассуждала так — заклинание всегда можно снять, а вот против нового воплощения не попрешь, будет Александр всю жизнь квакать и жирные бородавки почесывать перепончатой лапкой), пусть…

Поразвлёкшись таким образом, Лера отложила палку и разом посерьезнела. Впереди ее ждало испытание, и не самое простое, и она просто не знала, что со всем навалившимся делать. В ней все восставало против добровольной помощи тому, кто так ее подставил; опять же — в последней записке сказано, что ее принесут в жертву, а пожить хотелось. И, словно этого мало, ей предстояло убить живое существо, намеренно (это в том случае, если её муж не соврал насчет убийства, а сейчас Лера сомневалась во всех его словах). Пусть не самое вежливое, далеко не благородное и сочувствия в принципе не заслуживающее, но, когда она представляла, как втыкает кинжал в Александра, внутри всё переворачивалось. Даже несмотря на его подлые делишки.

Тут, вспомнив одну вещь, Лера полезла под матрас и произвела очередную рокировку — вернула на место палку и вытащила последнюю записку. Именно в ней она должна была указать место проведения ритуала.

Увы, писать было нечем. Ни ручки, ни карандаша, ни фломастеров на худой конец. Но это и неудивительно — обычно Лера не затрудняла себя написанием чего-либо, ибо еще в школе умыкнула у учительницы волшебное перо, которое, к сожалению, осталось дома. Как же быть здесь? Сотворить ответ? Но кто даст гарантию, что письмо не вспыхнет от прикосновения чужого волшебства? Быстренько сбегать на первый этаж, в кабинет Александра, разжиться ручкой? План хорош, но если ее застукают?..

В итоге Лера воспользовалась собственной помадой, надеясь изо всех сил, что на том конце провода не слишком удивятся столь оригинальному решению. Писать пришлось детскими большими печатными буквами. Помада, конечно, пострадала, но пострадала за правое дело.

Не успела Лера завинтить тюбик и убрать его в ящик тумбочки, как бумага сама свернулась в трубочку и испарилась.

«Пошло дело, — с замиранием сердца и тревожным ожиданием подумала Лера. — Вот только куда?»

Александр мог объявиться в любой момент, и не факт, что неизвестный корреспондент успеет до того отправить ей подробные инструкции. Да и все одно Лера не слишком ему доверяла — необходимо все взвесить, проанализировать, продумать. Пороть горячку в подобных случаях смертельно опасно. И пусть ее муж оказался трижды скотиной, никто не дает гарантии, что тайный доброжелатель окажется лучше. Хорошо, если не хуже. Лере катастрофически не хватало времени, не хватало информации. Нервное напряжение, в котором она пребывала последнее время, начинало сказываться. Она ходила из угла в угол, что-то бормотала себе под нос — то ругала Александра, то поносила на чем свет стоит своего корреспондента, который уж если влез в ее жизнь со своими разоблачениями, так почему не может ускориться и прояснить ситуацию? Почему отделывается детскими записками с маловразумительными намеками? Что вообще за дурацкая манера напускать туману, когда можно нормально объяснить, что к чему? Кому нужен этот бесплатный цирк?

Очень тяжко было в который раз ощущать себя беспомощной, зависимой от воли других, жертвой обстоятельств и самовлюбленных волшебников. И когда Лера уже готова была завыть, вцепившись себе в волосы, от убийственной неопределенности, началось интересное.

* * *

Матвей сам не заметил, как уснул — видимо, мама все-таки положила в чай сонную траву. Вроде был достаточно бодр, но стоило прилечь — опять же по настоянию матери — как сон накатил снежной лавиной и погреб его под собой.

А снилось Матвею чудесное…

Будто он — это не он. Точнее, не он в своей обычной жизни, как уже ему виделось пару ночей назад. Не забитый жизнью мужик, а Могущественный Защитник, Великий Волшебник, (и Очень Скромный Парень) и все с большой буквы. И у него есть миссия — уникальная, сложная, как все сто запрещенных заклинаний, куда более ответственная, чем управление королевством, требующая большей отдачи, чем любой волшебный опыт. Но Матвей с ней справляется безупречно, при этом не ожидая и не прося вознаграждения. Потрясающая скромность в сочетании с огромным потенциалом. Надежда и опора королевства, да что там королевства — всего мира!

И вот летит он по небу в шикарном черном одеянии, за плечами его, широкими и мужественными, развевается шикарный плащ, а ветер треплет его шикарную шевелюру, и при этом совершенно не портит шикарную прическу. Сверкая невероятной улыбкой, Матвей посматривает вниз и с удовлетворением осознает, что лишь благодаря ему ночной город, королевство, весь мир могут спать спокойно. Он — на страже. Он — Защитник. Могущественный Защитник. Каково, а?

Жители планеты живут не зная страха и бед, потому он, Великий Волшебник Матвей, устранит любую неприятность, предотвратит катастрофу вселенского масштаба и старушку через дорогу переведет. Не бывает незначительных дел в его работе.

И вот летит он, летит и вдруг видит в освещенном окне попавшегося на пути особняка — а зрение у Великого Волшебника Матвея гораздо острее эльфийского — прекрасную деву. Трагическим, невыносимо грустным взором смотрит она в ночное небо. И весь облик ее — опять же воплощённая печаль. И сразу понятно, что надо ее спасать, а кто в этом деле лучший? Конечно же, Матвей, Могущественный Защитник, Великий Волшебник, Спаситель Грустных Дев и по совместительству Изысканный Сердцеед.

Дева в опасности! — думает он и отважно ныряет с небес вниз, к окну. Печальная дева, не удержавшись на ногах — сраженная, без сомнения, красотой своего спасителя и своевременностью его появления — падает на пол.

Ее губы двигаются, но Матвей не может разобрать, что именно она говорит. То ли в уши ему на высоте надуло, то ли слух забыл перестроить с героического на обыкновенный. Влетев в комнату, Матвей на некоторое время замирает в гордой позе, давая деве привыкнуть к его красоте и не ослепнуть. Затем он делает шаг вперед, вытягивает руку и декламирует:

— Пойдем со мной.

Дева, успевшая немного отползти от окна, прытко вскакивает на ноги и шарахается в сторону. Оказавшись около двери, она истерично дергает за ручку, пытаясь дверь открыть, но тщетно. Тогда дева бежит в сторону другой двери, и Матвей со свойственной ему смекалкой понимает, что бедняжка слишком напугана, чтобы осознать, что он спаситель. Мягко, ненавязчиво он вновь предлагает:

— Пойдем со мной, а?

Тут дева спотыкается и снова падает, вероятно, только сейчас осознав свое счастье. Матвей в очередной раз преисполняется гордости за себя, свое уникальное предназначение, за то, что другие это видят и ценят до такой степени. Его буквально распирает, раздирает от этого ощущения. У него даже слезы на глаза наворачиваются, таким замечательным он себе кажется. Он никогда не думал, что может так чувствовать. Он никогда даже не предполагал, что может быть победителем, сильнейшим. И уж конечно он никогда не думал, что полезет в здравом уме к незнакомой деве в спальню посреди ночи. Но эта дева явно нуждается в спасении, и он, Матвей, ее спасет во что бы то ни стало! А за ней — все остальных, нуждающихся в спасении! И хором: в этом его предназначение, в этом его священная миссия! Для этого он был рожден! Боги заложили в него свет и невероятную силу, которой не сразу суждено было раскрыться! Но в мучениях рождаются герои, в пылу сражений — легенды, в страданиях закаляется характер, и Матвей преисполнен решимости сделать сказку, даже самую страшную, былью.

Полет мысли Матвея прерывает темнота. Оказывается, она никуда и не уходила — просто не давала о себе знать, но всегда была рядом.

— В котел… — шипит она Матвею на ухо, и волшебник, как ни странно, все понимает. Всё, кроме одного — как сразу не разглядел?

Дева между тем успела скрыться за второй дверью и теперь оттуда, из-за двери, напряженно сопит.

— В котел, — озвучивает приказ темноты Матвей. Озвучивает уверенно, без тени колебаний и сомнений, и вновь приходит от себя в восторг. Какой он все-таки замечательно-невероятный! — Палку в котел. Брось. Да свершится справедливая месть!

— Чего-чего? — ошеломленно переспрашивают из-за двери. — В какой котел? Какую палку?

— ПДИЖ, — поясняет Матвей любезно. — В котел. Так велела…

«Темнота» — хотел произнести он, но эта темнота в голове отвешивает Матвею подзатыльник, и он давится словом.

— Ритуал… — воет он замогильным голосом. — Месть…

Тишина в ответ. Решив, что сделано достаточно, а главное — не дождавшись очередного приказа темноты, Матвей изящным движением отбрасывает с плеч плащ и выплывает в окно. Ночь так коротка, а у него еще столько дел по спасению человечества и волшебного сообщества! Ни минуты покоя, он всем постоянно необходим! Без него не выживут, без него пропадут… боги, какое же это сладкое чувство — ощущение того, что в нем нуждаются… Оно переполняет, заставляет глаза светиться, окрашивает планету в яркие цвета и полностью выметает убогость и уныние из его жизни!

* * *

Лера ждала, сама не зная чего.

Она то подходила к двери, то занимала пост у окна. И в какой-то момент ей показалось, что в звездном небе мелькнула странная тень — для птицы слишком большая, для дракона залетного — слишком маленькая.

А кто у нас еще летает? — машинально задумалась Лера и тут же пожалела об этом. Потому как эта тень, словно услышав её мысль, сделала кульбит и устремилась ровно к ее окну. Да так резко, быстро и неожиданно, что Лера отпрыгнула назад, хотела было захлопнуть оконные створки, но наступила на подол юбки и шлепнулась на пол. Позор, да и только. Да боги с ним, с позором, главное в живых остаться, мало ли кто по ночам шляется. Лера начала произносить заклинание, уверенная в том, что лишним оно не будет. Вполне возможно, что у Александра и свое имеется, и может быть, даже не одно, но лучше перестраховаться. Если заклинания в конфликт не вступят, сюда сам король не войдет без ее на то дозволения. А если вступят… ну, будет умнее в следующий раз. Скорость, с которой непонятная тень приближалась, не оставляла времени на предварительный анализ ситуации и лучших способов с ней справиться. Вдруг это очередной охотник за ее кровью? И вдруг Александр так занят, что не успеет ее спасти?

Тень влетела в комнату прежде, чем Лера успела закончить заклинание, что в общем-то не удивило. Удивило другое. «Дом не защищён заклинаниями вообще? Где это видано? Что за расхлябанность? — ужаснулась волшебница, задом отползая от окна. Длинная юбка ограничивала скорость передвижения и маневренность, зато адреналин подстёгивал почище хлыстика. Лера буксовала, как легковушка в снегу, натыкалась на мебель, но не сдавалась и медленно, но верно продвигалась в нужном направлении. — Или их так легко убрать и заходи, кто хочешь?»

Незваный и нежданный гость оказался весьма комичным субъектом — нелепо одетым молодым человеком или волшебником, что вероятнее, в криво застегнутой рубашке, удавкой затянутой на шее простыне и почему-то семейных трусах. На ногах у него красовались носки и стоптанные клетчатые тапочки. Он был бледен, как привидение, и взъерошен, будто им полы мыли весь день. Но, к сожалению, глупый внешний вид еще не означал, что гость безобиден, как майский денек.

— Я сейчас мужа позову… — пригрозила Лера неубедительно. Вместо слов у неё получилось бульканье — язык от страха онемел, и мысль только одна в голове билась — как бы сбежать поскорее.

Гость вытянул руку в ее сторону и провыл жутким голосом:

— Пойдем со мной!

«Ага, сейчас! — подумала Лера. — Тоже мне, нашел дуру!» Подскочив с пола, она ринулась в сторону входной двери, которая еще недавно была открыта. Увы, в данный момент дверь оказалась заперта. Лера задергала ручку, рискуя выдрать с мясом, но желаемого результата не достигла. И дверь, и ручка отказывались двигаться куда бы то ни было.

Тогда, развернувшись на пятках, Лера кинулась со всех ног к ванной комнате. Какое-никакое, а укрытие. Гость, тем временем, повторил своё предложение с большей настойчивостью. Почему-то решив, что он сейчас на нее набросится, Лера прибавила ходу, и уже почти достигла цели, как ее ноги, словно по волшебству, зацепились одна за другую, затем в дело вновь вмешалась демонова юбка, и волшебница грузно рухнула на пол. Она сжалась на мгновение, ожидая, что сейчас ее припечатает сверху чужая туша, но ничего не произошло. Лера не стала выяснять причины спасительной заминки. Путаясь в юбке, она кое-как поднялась на ноги. Обернувшись на мгновение, она увидела гостя, все так же стоящего с протянутой в ее сторону рукой и удивительно счастливым выражением лица. Как будто ему истина открылась.

«Псих! — отважно выругалась Лера про себя. — И как таких из лечебницы выпускают?» — и, кое-как подхватив юбку, в два прыжка оказалась за дверями ванной.

…Уже будучи целых десять секунд в относительной безопасности, Лера занималась одновременно несколькими вещами: с остервенением отдирала подол юбки, которую возненавидела моментально и жгуче (вдруг придется опять удирать) и еле слышно — громче боялась — плела заклинание щита. Заклинание никак не хотело воплощаться, потому что силенок у Леры было мало, да и как следует сосредоточиться в сложившихся обстоятельствах было решительно невозможно.

В итоге через полминуты её юбка укоротилась ровно наполовину, щит не появился, а за дверью по-прежнему царила загадочная тишина. Никто не ломился к Лере с малоприятными целями, никто не угрожал, не атаковал, не убеждал выйти по-хорошему.

«И что это было? Может, ушел сам?»

Не успела Лера прикинуть остальные варианты, как гость что-то провыл про палку и котел.

— Чего-чего? — спросила Лера. «Совсем с головой плохо у парня!» — В какой котел? Какую палку?

И только когда гость упомянул ритуал, она начала понимать — с ужасом и недоверием — что, видимо, это и есть ее «доброжелатель», или кто-то, с ним связанный. Боги, и оно ей надо?

Лера просидела в ванной еще добрых полчаса, без остановки повторяя про себя защитные заклинания, прежде чем осмелилась высунуть нос из-за двери. В спальне никого не оказалось, но это не принесло облегчения. Наоборот, Лера была пуще прежнего смущена, издергана, напугана и окончательно запуталась в указаниях «свыше». Связан ли ночной гость с письмами или нет? Скорее да, но кто даст гарантию? Но ведь он же знал про палку. И опять — неужели нормальным языком объяснить нельзя? Вменяемо, спокойно, доходчиво, не пугая странными вывертами до полусмерти? К чему этот спектакль? Что за странный стиль одежды? Самому-то не стыдно? Или ей взялся помогать сумасшедший? Просто дурачок не от мира сего? Но если так, то дурачок, обладающий силами, что не снились, судя по всему, даже Александру, а это заставляло с ним считаться.

Или ей всё приснилось? Или нет? И как быть?

Глава 8. Об ожидаемых неожиданностях

Когда Александр явился к ней в спальню (порталом, видимо, чтобы время зря не терять) Лера вертелась перед зеркалом, пытаясь понять, не видно ли ПДИЖ за поясом юбки — той самой, немилосердно укороченной, зато проверенной в бою — не выпирает ли он предательски, или может, ей блузку длинную нацепить, чтобы не рисковать.

Поглощенная прикидками, она своего мужа заметила, но особого значения его появлению не придала. Ну, притащился в ее спальню, опять без стука и предупреждения, так от этого еще никто не умирал. Но возможно, очень скоро умрет…

Что случится, если она бросит ПДИЖ в котел, которым, по всей видимости, будет пользоваться Александр, Лера не знала и знать не хотела. Потому как если начать рассуждать, выходило плохо, бесперспективно, а главное, абсолютно непредсказуемо, и ввязываться в это всякое желание отпадало.

Увы, вариантов у неё было не так чтобы много, и при этом один хуже другого. Отложить священную месть до лучших времен, лет эдак на пятьдесят? Покорно дожидаться, пока ее принесут в жертву?

— Идем, — сказал требовательно Александр.

Лера, ничего не спрашивая, не уточняя и не возражая, шагнула в портал. Очутившись в лаборатории, она сразу же заоглядывалась в поисках алтаря. Но здесь все было как обычно — никаких непременных атрибутов серьезных ритуалов она не заметила. Котла не заметила тоже. И как быть? Куда, если она все-таки решится, ПДИЖ совать? То место, которое ей подсказывал внутренний голос, не годилось.

— Алтарь где? — спросила она противным голосом.

— Какой алтарь? — Александр выглядел искренне удивленным. — Зачем алтарь?

Лера приподняла брови — как это зачем? А резать где? — последний вопрос она озвучила вслух.

— Ах, разумеется… — усмехнулся он. — Так и знал, что эта тема всплывет одной из первых.

— Про алтарь?

— Про «резать», — пояснил волшебник. — И догадываюсь, почему.

— Неужели? — нелюбезно осведомилась Лера. — С чего вдруг? Вы провидцем заделались?

— Нет, с логикой дружу. И здравым смыслом обладаю.

— Это вам кто внушил подобную чепуху? — Она была настроена крайне враждебно. Отчасти из-за того, что Александр совершил, но больше из-за своей неспособности плюнуть на последствия и отомстить. Ей и «мстилку» в руки дали, и инструкции, куда чего сунуть, и мотив веский — собственная разрушенная жизнь, разве бывает весомее? — а она всё никак не может избавиться от трусливых колебаний. Опасается, трясется за свою шкуру, боится сделать еще хуже. Себе, в первую очередь.

Конечно, её муж — сволочь. Это не подлежит сомнению. Но то, что он сделал, было давно, и хотя последствия приходилось расхлебывать до сих пор, больше Леру, как выяснилось, волновало все-таки настоящее. А в настоящем на одной чаше весов у нее была его клятва ее защищать, на другой — возможность справедливо отомстить, которая еще неизвестно чем обернется. Если одно вычесть из другого, что останется?

И потому Лера пыхтела, злилась и никак не могла успокоиться.

— Сам догадался, — хмыкнул Александр, и Лера с подозрением посмотрела на него.

Он был подозрительно весел, непривычно много улыбался и суетился — то тетради рассматривал, то стол, и без того чистый, протирал, то в шкафах пробирки с места на место переставлял. Не то чтобы Лера предпочитала его бездушной амебой, но ненормальное и непонятно откуда взявшееся воодушевление настораживало. И потому Лера нерешительно мялась у двери, ожидая продолжения, всем своим существом ощущая спрятанную за поясом палку.

— Приступим, — возвестил, наконец, Александр, от души хлопнув дверью шкафчика — колбочки зазвенели, а Лера подскочила на месте. — Руку давай.

— Уже? — пискнула она недоверчиво, словно до этого полагала себя приглашенной на романтический ужин.

— Естественно.

В его правой руке возникло перо, в левой — непрозрачная колба. Лера вдруг почувствовала, что ей не хватает воздуха, а вслед за этим ощутила, как палка медленно, но верно начинает сползать вниз. Её бросило в холодный пот, она выпятила живот и судорожно схватилась за него.

— В чем дело? — недовольно спросил Александр.

— Ммм… ни в чем. Живот… заболел.

— Потом… — пробормотал волшебник, и Лере показалось, что он вообще не слышал, что она сказала. Или слышал, но в смысл слов не вник, сосредоточенный на своей цели. — Все потом…

«Если он сейчас увидит палку, мне конец, — молнией пронеслось у неё в голове, когда он жадно схватил её руку. — Он меня прибьет, чтобы не сорвать свой драгоценный ритуал. Или сначала использует, а прибьет потом — в зависимости от особенностей ритуала. Демоны побери этого писаря. Убила бы своими руками!»

В этот момент Лера четко поняла — встревать в ритуал она не станет ни за какие коврижки, что бы кто ни говорил. Будет на то воля богов — переживет, потом отдохнет, сил наберется — и вот тогда держись, муженек! А боги… благословение… да провались оно пропадом! Уж как-нибудь…

Впрочем, строить грандиозные планы у Леры всегда выходило замечательно, она в этом стала специалистом, вот только с воплощением задуманного в жизнь постоянно случались неполадки.

Понять-то Лера поняла, но, как оказалось, палка имела собственные планы, отличные от её решений. И вот сейчас, когда Александр резал ей руку, на взгляд Леры, чуть ли не пополам перепиливал (в третий раз, в одном и том же месте — больно!), демонова палка окончательно покинула своё укрытие и оказалась у ног волшебников.

Лера потела, дышала через раз и так старательно отводила глаза от доказательства ее злых намерений, что даже поглощенный собиранием крови Александр заметил ее нервозность. Слава богам, вниз посмотреть не догадался.

— В чем дело? — спросил он, уже с некоторым интересом.

— Ммм… голова болит.

— Еще и голова, — задумчиво пробормотал он. — Занятно. Может, отрубим? Заодно, и живот болеть перестанет.

Те пять секунд, которые Лера принимала его слова всерьез… Он ведь никогда, никогда не шутил! Она и не думала, что у него есть чувство юмора, пусть и столь сомнительное. Хотя уж лучше бы не было… Так вот, те пять секунд показались ей вечностью. Она бы за шею схватилась, если бы не одеревенела от страха. Она бы удрала, если бы ноги к полу не примерзли. И еще эта палка…

Кстати, о палке… Краем глаза, уже немного смирившись с тем, что ритуал она вполне возможно не переживет, Лера наблюдала за передвижениями ПДИЖ. До сей поры она никогда не слыхала, чтобы эти предметы имели собственную волю. А поди ты… ползет, скотина. Извивается, сокращается, как червяк, ползёт. Вот уже к столу подобралась, за ножкой схоронилась.

Превосходно. Теперь Александр точно прибьет её за предательство и разбираться не будет, что она там хотела или не хотела. Вот как здорово выходит. Или в жертву принесет, как в записке указано, даже если изначально у него такого намерения не было.

Но, может, обойдется? Может, не заметит? Может, эта палка там, за ножкой, и сдохнет?

Однако чаяниям Лера сбыться было не суждено. Когда Александр отошел с добычей, она сделала пару шагов назад и без сил упала на диванчик. Ее трясло и лихорадило, и на фоне всех неприятностей совершенно не беспокоила боль в запястье и продолжающееся кровотечение. Александр кинул ей бинт, пластырь и мазь — до того человеческие вещи, что в привычной обстановке Лера бы опять скривилась, но сейчас быстро и без разговоров перевязала порез. Криво, косо и ненадежно, без прежнего усердия, почти не глядя, потому что палка вновь оживилась. Маленькой змейкой она вползла по ножке стола и затаилась под крышкой. И надо же было Александру именно на этот стол поставить пробирку с кровью!

Лера даже рот открыла, чтобы предупредить его, но как открыла, так и закрыла. Если предупреждать, то автоматически придется каяться. А каяться она не желала. В ней до сих пор жила глупая надежда, что все как-нибудь само собой образуется.

Краем глаза она видела, как Александр готовит к ритуалу себя. В первую очередь он вылез из дурацкой серой рубашки, оставшись в одних брюках. Без рубашки он оказался очень неплох, даже хорош, можно сказать, но Лера на это внимания не обратила, потому что он на себе — с помощью волшебства — рисовал какие-то символы. Вёл ладонью вдоль тела и на коже проступали буквы. А еще в свободной руке он сжимал кинжал — уж не тот ли, которым ей… оох, если она после всего этого выживет — и не сойдет с ума — потребует прибавку к зарплате! В виде увеличения собственного волшебного резерва! И плевать, что это, вполне вероятно, незаконно!

Отвлёкшись на Александра, Лера чуть не пропустила момент, когда палка скользнула на стол, выпрямилась и поводила звездочкой вправо-влево. Она готова была правую руку дать на отсечение, что это чудо заводской сборки принюхивалось!

— Александр! — слабым от переживаний голосом прохрюкала Лера, решившая, что пришло время сдаваться с потрохами. Чему быть, того не миновать. Не верилось ей больше, что всё само уладится.

Он не ответил, полностью поглощенный своим занятием. Лера окликнула его еще раз, уже настойчивее и вновь безрезультатно. ПДИЖ сделал последний рывок и в одну секунду оказался в колбе. Он влез почти целиком, только звездочка не поместилась, стукнувшись лучами о стеклянную кромку. Лера подавилась, подскочила на месте, и, ткнув пальцем здоровой руки в сторону стола, завопила:

— Эээй! Куда?!

Тут уж Александр соизволил обратить на неё внимание. Взглянул недовольно, тяжело так, насупленно. Рука его, та, которой он творил, застыла.

— В чем дело? Ты не могла бы не отвлекать меня по пустякам?

Лера оскорбленно выпрямилась. По пустякам, значит. Разом, вслед за этой очередной обидой, она вспомнила обиды прежние. И обиделась снова, всерьез и надолго. И решила промолчать. Пусть сам выбирается, как знает.

Палка тем временем, попав в кровь, просто исчезла. Словно растворилась.

Александр закончил рисовать и, подойдя к Лере, вручил ей кинжал.

— Бить сюда. — Он взял ее ладонь и для верности приложил к левой стороне груди, туда, где, насколько Лера знала анатомию живых, заканчивались ребра. Провел ее рукой снизу вверх. — Вот так. Желательно с первого раза.

Это что, он ожидает, что она войдет в раж и начнет его кромсать, как мясник тушу? Ей и одного раза более чем достаточно!

— И… держи крепко, — добавил Александр.

Слегка дрожащей рукой Лера взяла кинжал и осмотрела его, чтобы хоть чем-то заняться. Он был простой, без украшений, очень тонкий и, вероятно, острый. Рукоятка, несмотря на то, что Александр держал ее в своей ладони, была такой ледяной, что спустя буквально полминуты у волшебницы заломило пальцы от холода. Осторожно она переложила кинжал в другую руку — порезанную. Рука заныла тоже. Тогда Лера сделала попытку положить его на диванчик, за что тут же получила качественный втык от своего мужа.

— Куда? — рявкнул он ей в ухо.

Вот только что он собственноручно — то ли поразить её хотел, то ли размяться вздумал — двигал столы и стулья, расчищая пространство в середине лаборатории, а через мгновение оказался рядом. Перехватив Лерину руку с кинжалом, он зло посмотрел ей в глаза.

— Куда? — повторил он уже тише. — Не делай так. Держи. И держи до конца.

Лера очень хотела уточнить, до чьего именно конца ей придется держать кинжал. Хотела, но не стала. Только вздохнула, вновь поменяла руку и продолжила томиться ожиданием, кидая встревоженные взгляды на злосчастную колбу.

Интересно, как все будет происходить? И где непременные — как считалось — атрибуты настоящих ритуалов, о которых столько написано в умных книгах? Где внушительный, обагренный кровью невинных алтарь, где расставленные по периметру свечи и развешанные амулеты? Где круг волшебный, в конце концов? Как церемонию проводить в таких условиях? Что за сомнительное стремление к минимализму?

Сколько Лера читала описания мало-мальски серьезных ритуалов, они все как один нуждались в дополнительных источниках волшебства. Ни один волшебник не был способен одновременно и взывать к богам, и творить, и результат закреплять и удерживать в течение даже минуты. Требовались поддерживающие амулеты, стабилизирующие амулеты, дарующие силу атрибуты, в общем, что-то, что брало на себя хотя бы часть забот. Ведь рассеянное внимание верный путь к развоплощению.

А тут… холодный пол, сдвинутая вплотную к стенам мебель и полуголый безумец, решивший, что ему под силу невероятное. Да еще и Лера со своими тараканами, как всегда — кстати.

Вдруг ей в голову пришла замечательная идея.

Судя по количеству крови, что понадобилось Александру, от еще одной сданной порции она не скончается. А палка — одна, и она исчезла, выполнив свою задачу. Так если испорченную кровь разлить, например, может, все еще образуется? Да, Александр будет ругаться, зато никаких неожиданностей не случится.

Движимая благой целью, с которой, собственно, и начинаются неприятности, Лера потихоньку встала с диванчика и бочком направилась к столу. Только он из всей мебели и остался на первоначальном месте. Цель ее была все ближе, собственная находчивость радовала все больше, и вот, когда она уже поверила, что у неё всё получится, это произошло.

Шла она себе, шла, а потом, в одно ужасное мгновение, на ее пути — из ниоткуда — возник Александр. Лицо его было суровее, чем у древних волшебников из книг по истории. И все бы ничего, ну испугалась бы Лера и, поджав хвост, вернулась на диван. Но ее рука, сжимавшая кинжал, сама собой оказалась около его грудной клетки, а лезвие противоестественно легко, без усилий с ее стороны, вошло волшебнику в тело именно так, как он показывал — снизу вверх. И хотя Лера не собиралась этого делать, но рука жила своей жизнью, действовала уверенно, будто Лера была закаленным в боях солдатом и не раз проделывала подобное, или будто на нее заклинание наложили. А может, и впрямь наложили… Александр слегка дернулся и застыл. Глаза его вспыхнули торжеством и болью. Лера дернулась тоже — от неожиданности, нахлынувшей паники и осознания непоправимости содеянного. Она попыталась выдернуть кинжал, словно это помогло бы, но Александр едва заметно мотнул головой и что-то прошептал — что именно, не разобрать. На руки Лере полилась кровь, немного, но достаточно, чтобы её передёрнуло.

«Демоны бы все побрали! — подумала она в сердцах. — Да что ж за день поганый! Все через одно место!»

Александр стал беззвучно оседать на пол. Лера секунду раздумывала, стоит ли подхватывать его с риском сорвать спину, но потом решила, что от нее не убудет. На случай, если он всё-таки выживет. Не мешает подстраховаться, ведь шишка на голове не добавит ему жизнелюбия.

Александр оказался чрезвычайно тяжелым, куда тяжелее, чем ей представлялось. Он заваливался вперед — очень неудобно, потому что Лере приходилось удерживать его, и одновременно не дотрагиваться до кинжала, который до сих пор торчал из его груди. Лера пыхтела, но от удара об пол его кое-как спасла. До дивана не дотащила, но на пол — а главное, на спину — уложила.

И что дальше? Он умер или нет? И извечный вопрос — ей-то что теперь делать?

А дальше началось волшебство. Колба с кровью взмыла в воздух, подлетела к теоретически бездыханному телу Александра и перевернулась, выплеснув своё содержимое на волшебника. Кровь не вылилась сплошной струёй, как должна была бы согласно всем существующим физическим законам, а рассеялась в воздухе и узором опустилась на его тело в соответствии с начертанными символами. Выполнив миссию, колба плавно вернулась на свое место, в штатив, и застыла там, словно ничего и не произошло.

Кровь повторяла четкие линии рисунка, и там, где завершался очередной символ, вспыхивал огонь. Вскоре все знаки полыхали ровным голубым пламенем, и Лера стала всерьез опасаться за сохранность лаборатории. Как бы полноценный пожар не занялся. В любом другом случае она бы предположила, что здесь имеются охранные заклинания, но после проникновения в ее спальню нелепого субъекта в семейных трусах, уже не знала, что и думать. И готовилась к худшему.

Опасения её оказались излишни, пожара не случилось. Огонь горел еще минуту, и никаких попыток вырваться за пределы очерченных символов не предпринимал, он не становился ярче, но и не угасал. Лера неотрывно смотрела на кинжал, торчащий из груди Александра, и только потому не пропустила момент, когда его контуры начали легонько дрожать и расплываться. Он превращался в марево, дымку и, в конце концов, развеялся. После этого осталась рана — маленькая и неопасная, разве может из-за такого пустяка умереть волшебник?

Рана стала притягивать к себе огонь. Это было похоже на водоворот. Один за другим символы гасли с противным шипением, огонь собирался в единый поток и стремительно уходил в тонкий порез, забирался под кожу, растекался под ней, отчего она начинала светиться.

«А что у нас сегодня на ужин? Шашлык. Кто самый голодный?» — Лера пыталась сохранять присутствие духа и шутить. И то, и другое выходило у неё из рук вон плохо.

Вскоре всё тело Александра изнутри подсвечивалось приятным голубоватым цветом, по крайней мере, в тех местах, где кожа была обнажена. Им запросто можно было бы осветить небольшую залу и сэкономить, таким образом, на волшебстве. Лера гадала с чисто научным интересом, сгорит ли её муж в этом внутреннем пламени, и если да, то как тогда воскресать будет. Из пепла, как птица Феникс? То есть лысым и с крылышками? При этом из головы не выходила злосчастная палка и фокусы, которые она выкинула. И она все ждала, когда же рванет, когда все пойдет не так, и даже отодвинулась подальше на всякий случай…

И оно пошло, и оно рвануло, только совершенно иначе, нежели ей представлялось.

* * *

— Матвей, как ты себя чувствуешь?

Мать, как обычно, без стука зашла в комнату сына. Матвей спал и во сне спасал миллионы жителей соседнего королевства от происков злых волшебников. Зло было практически искоренено, и Матвей предвкушал искреннюю благодарность и восхищение, с которой встретят его спасенные. Не успел. Еще бы каких-нибудь пять минуточек, и он бы… ээх, да что теперь говорить!

— Мама? — спросил он, протирая глаза. — Мама? Что случилось?

— Ничего не случилось, — ответила мать. — Я просто зашла узнать, как дела. А ты — спишь. — Сказано это было таким тоном, словно Матвей никакого морального права не имел спать.

— А я — сплю, — эхом отозвался он и приподнялся на локтях, поморщившись от боли в истерзанных ладонях. — Знаешь, мне уже лучше. А сколько времени?

— Одиннадцать вечера.

Если Алевтине Григорьевне показалось странным то, что Матвей спит ночью, то кто он такой, чтобы возражать?

— Тебе что-нибудь нужно? — спросил он, поразмыслив и не найдя другой причины, по которой мать его разбудила.

— Нет.

И снова этот тон. Полный двусмысленности, взрывающий мозг миллионами возможных нюансов в диапазоне от категорического, чистосердечного «нет» до яростного безапелляционного «да!»

— Тогда… что?

Матвей совершенно растерялся. Полусонный, беззащитный, он кое-как выбрался из-под одеяла и сел на кровати. Посмотрел на мать — она, кажется, над чем-то размышляла.

— Мне ответ пришел, — сообщила она, наконец.

— Какой ответ? — не понял Матвей.

Мать высокомерно вздернула брови:

— Как это — какой? Как это — какой? На мое письмо брату. Александру.

— И… что?

— И ничего, — скрытое раздражение матери начало прорываться. — Нет его по этому адресу. Уже давно не живет. И как теперь его искать прикажете?

Всплеснув руками, Алевтина Григорьевна уставилась на сына, словно это он был виноват в том, что величайший — по её мнению — волшебник всех времен и народов переехал и её не предупредил. Матвей же едва сдержал облегченный вздох, и тут же в голове его хихикнула темнота, вскинула щупальца и ликующе ими потрясла. Он схватился за голову и застонал — боль была такая, что, казалось, череп сейчас взорвется.

Мать этот жест проигнорировала и сказала, как ни в чем не бывало:

— Я у сестры, Глашки, попробую выяснить, где сейчас Александр. Может, знает.

Темнота в голове Матвея хихикнула еще раз, отчего в глазах у волшебника зарябило. А затем темнота приказала: «Заткни ей рот».

Весело так приказала, издевательски, и в то же время настойчиво, не оставляя возможности увильнуть. Матвей отдернул руки от головы и, невзирая на боль, вскочил с постели. На всякий случай он отошел от матери подальше и прошептал:

— Нет. Ни за что.

«Она мне надоела. Вечно лезет, когда не просят! Заткни ей рот, иначе голову отрублю!»

— Матвей, в чем дело? С кем ты разговариваешь? — прорезался сквозь пелену боли подозрительный голос матери.

— Нет…

«Заткни ее!» — взвыла темнота и ударила. Ударила в полсилы, в качестве демонстрации, однако Матвею показалось, что у него из ушей сейчас мозг вытечет, и глаза из глазниц вылезут, и вообще он весь треснет по швам, как переспелый арбуз под палящими лучами солнца. И тогда кровь испачкает комнату, и это очень огорчит мать. Не в силах устоять на ногах, Матвей по стенке стек на пол и там замер, скорчившись, подперев голову рукой, так как держаться на шее самостоятельно она отказывалась. Все норовила завалиться на бок, если не отвалиться окончательно.

— Матвей! Я с тобой разговариваю! Что случилось?

— … голова… болит…

— Что-что? Перестань мямлить. Ты можешь четко рассказать, в чем дело?

— …голова… болит… — Он как маленький, спрятал лицо в ладонях. У него даже не было сил посмотреть на мать.

— Матвей, я вызываю врача! — звук шагов матери, выходившей за дверь, грохотал в ушах волшебника нестерпимо долго.

Что всегда его удивляло, так это готовность, с которой осторожная мать, к себе не подпустившая за всю жизнь ни одного эскулапа, отдавала под прицел стетоскопов любимое чадо. Но не ему судить, не ему спорить и оспаривать…

Он с трудом открыл глаза, но от этого стало ещё хуже — от обилия мебели закружилась голова, и боль застучала в висках отбойными молотками, и темнота вкрадчиво прошептала: «Хорошо тебе? Знаю, как хорошо… Заткни ее, и все пройдет… давай же, я ведь не отстану… я здесь, с тобой, твоя лучшая подруга, твоя единственная подруга…»

Матвей как мог крепко сцепил руки, чтобы не приведи боги, не натворить непоправимых дел, весь сжался, и молился только об одном — чтобы у него оказалось достаточно сил переждать. Справиться с тем ужасом, что засел в его голове и не дает покоя. Выстоять, не навредить.

«Я тебя раздавлю… — шипела темнота, и Матвею казалось, что он окружен ею со всех сторон. Склизкая, омерзительная темнота — и как он раньше мог полагать иначе? — Ты сдохнешь, мой друг! Сдохнешь, как шелудивая псина, и никто — слышишь? — никто не заплачет! Все вздохнут с облегчением! Потому что ты — ничтожество…»

Матвей приоткрыл один глаз, стараясь смотреть только на пол, и попытался встать. Нужно было выйти из спальни, сказать матери, что врача вызывать не надо. По стеночке, еле-еле, так как конечности отказывались слушаться, он сумел чуть-чуть приподняться, когда темнота сгруппировалась и обрушилась на него сверху всей своей невидимой массой. Совсем как во сне. Матвей задушенно хрюкал, брыкался, карабкался, сам не зная куда, но темнота уверенно сидела у него на груди и смотрела злыми желтыми глазами. Такие же глаза он видел в одной передаче про диких зверей.

«Я, пожалуй, все-таки отрублю тебе голову, — глаза задумчиво сощурились. — Или нет, я лишу тебя волшебства… Хотя, подожди… хм, этого ты не боишься… — удивление. — А чего же ты боишься, друг мой милый? Что тревожит тебя по ночам? Что не выходит из головы? Давай-ка покопаемся и посмотрим, что тут у нас имеется…»

Темнота вскинула ладошки, лихим, кровожадным жестом пошевелила пальцами, и запустила их в голову Матвея, в самую глубину, туда, где прятались сокровенные страхи и робкие надежды. Он закричал — надсадно, хрипло — и потерял сознание от боли.

* * *

— Я жив? — было первое, что услышала Лера, когда спустя полчаса неподвижного лежания на холодном полу Александр приоткрыл глаза. — Или ты умерла?

— Да и нет. — На Леру нахлынули одновременно облегчение и раздражение. Первое — что все вроде обошлось, волшебник точно жив, и она тоже. Второе — потому что он заставил ее переживать. И она послушно переживала все это время.

Александр не делал попытки подняться. Вместо этого он старательно вертел головой, осматриваясь. Огонь оставил после себя отвратительные шрамы на его теле в форме символов. В принципе, для волшебника в этом ничего страшного нет — либо исправит заклинанием, либо не придаст им значения. От раны на груди, как и от кинжала, и следа не осталось, только опять же след ожога. Словно и не было ничего. И все одно Лера не могла спокойно смотреть на него. И задавалась вопросом, сможет ли когда-нибудь забыть о содеянном?

— Помоги мне встать, — повелительно молвил Александр и требовательно протянул руку.

Лера помогла, хотя сама пребывала в разобранном состоянии.

— Долго я был без сознания?

— С полчаса примерно, а что?

— Для справки, — усмехнулся Александр так задорно и непривычно, что Лера во все глаза уставилась на него, словно никогда не видела до этого. — Сама как?

— Н… нормально. Только рука болит, — пожаловалась Лера, чтобы сказать хоть что-то. На самом деле, она и думать про руку забыла на фоне остальных переживаний.

— Я рад. — Александр вдруг порывисто поцеловал Леру в губы и через секунду вновь стал собранным, сдержанным и спокойным. — Что с тобой все в порядке.

Лера некоторое время постояла, размышляя над произошедшим. Стоит ли придавать поцелую значение или забыть? По всему выходило, что забыть разумнее, а главное — безопаснее, и Лера выбросила его из головы. Ясное дело, муженёк её просто вне себя от радости, что ритуал удался. И еще яснее, что не резон строить предположения и питать надежды, которые ничем не обоснованы. Да и вообще, какие в ее ситуации, с ее анамнезом, историей их отношений, надежды? Какие, к демонам, надежды? И… короче, забыть. И перестать, в конце концов, мусолить эту тему!

Пока Лера старательно забывала, Александр придирчиво осматривал себя в отражении стеклянной дверцы шкафа, то и дело замирая, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.

— Надо же, — протянул он задумчиво, и не было в этой задумчивости недавнего оживления, скорее, неприятное удивление, — не ожидал, что получится. Да еще так быстро… Где же я недосмотрел? Где ошибся в расчетах? И что за…

— Разве что-то не так? — напряглась Лера. Её страхи вновь ожили.

Александр подошел к одному из отодвинутых к стене столов, засыпанному бумагами, и начал перебирать одну за другой в поисках неизвестно чего. Погружённый в это занятие, он тем не менее ответил:

— Результат оказался куда лучше, чем я ожидал. Странно это. Не то чтобы плохо, но… неожиданно. А неожиданности, пусть и хорошие, всегда настораживают.

Лере это предположение показалось необоснованным, попахивающим паранойей, но от критики она благоразумно воздержалась. Зачем лишний раз нагнетать обстановку? Еще неизвестно, каким боком ей выйдут собственные проделки.

Она еще немного попеняла себе за нерешительность и недальновидность, потом похвалила за проявленное непонятно где хладнокровие и слегка пожурила за мимолетное воспоминание о поцелуе. Александр в это время читал толстенную книгу, водя пальцем по странице. Наконец, он книгу отложил, повернулся к шкафу и замер столбом.

Лера уселась обратно на диван, уже осмелившись надеяться, что все обойдется, и тут…

— Что-что?! — услышала она за секунду до того, как в опасной близости от неё неуправляемым снарядом пронесся стул.

Стул ударился в стену и разломался, обломки осыпались на пол. Слава богам, Лера от неожиданности просто застыла на месте, не вскочила, не попыталась удрать, иначе следующий просвистевший мимо стул стопроцентно тюкнул бы ее по голове.

— Что? — взвизгнула она фальцетом.

— ТО! — рявкнул Александр и запустил очередным стулом в стену. — ТО!!!

Волшебник ни с того ни с сего заметался по лаборатории, то хватаясь за волосы, будто бы в крайнем отчаянии, то круша все, что попадалось под руку. Лера тихохонько сползла с дивана и с пола испуганным взглядом отслеживала его передвижения, чтобы не стать мишенью или, чем демон не шутит, одним из метательных снарядов.

— Да что происходит-то… — пробормотала она раздраженно, ловко просачиваясь под стол, стоящий около стены, и чувствуя себя при этом глупее некуда. — Что ж за день такой, а?

Неприкрытая ярость Александра, всегда на памяти Леры бывшего чуть эмоциональнее фонарного столба, потрясала до глубины души. Она и подумать никогда не могла, что он может так орать, с таким чувством швыряться пробирками и книгами, громить свою драгоценную лабораторию, наплевав на последствия. Впрочем, она и знала-то его в совокупности всех их встреч не больше недели.

«Вот вам и равнодушный, — думала она, усаживаясь на полу, прислоняясь спиной к стене и поджимая ноги. — Вот вам и спокойный, как спящий дракон. Ну куда это годится?»

За пределами ее укрытия продолжал бушевать ураган. Он ругался на непонятных языках, кидался вещами, ногами топал и разве что не бился головой об стену. А она, Лера, еще переживала, что ему плохо будет, ослабнет, бедняга, после ритуала — ведь умер как-никак, а потом ожил, не может такое пройти бесследно для здоровья. Как же! Да он здоровее многих, вон как лихо с мебелью расправляется! Некоторые удары, видимо, обрушивались на шкафы с реактивами, поскольку вслед за отчаянным звоном стекла то и дело гремели приглушенные взрывы, отчего Лера еще сильнее вжималась в стену.

— Что ты сделала? Что ты сделала? — заорал где-то вдалеке Александр, и Лера покрепче обхватила колени руками, небезосновательно рассудив, что обращаются к ней. — Тварь!

Она ошиблась. То ли у Александра на почве несоответствия конечного результата ожиданиям поехала крыша, то ли Лере не все было известно, но он с кем-то разговаривал. Матом через слово, на повышенных тонах, яростно пыхтя, он что-то кому-то высказывал, и не ей! Это было как подслушивать телефонный разговор: реплик его собеседника Лера не слышала, но они явно были, потому что разговор не был просто потоком брани, в нём прослеживалась некая нить. Но чтобы её уловить, нужно было слышать обе стороны.

Неожиданно стол, под которым она пряталась, с жутким скрежетом поехал в сторону, и над волшебницей навис её муж.

— Значит, ты. — Его тон был спокоен, хотя глаза зло блестели. — Говори.

Лера как могла независимо расправила плечи, с трудом расцепила руки и, натянув на колени юбку, ответила:

— Что говорить?

— Что ты наделала.

— В смысле? — Лера была намерена упираться до конца. У него нет доказательств, что она что-то там натворила, а без них он может сколько угодно сотрясать воздух воплями и угрозами. Она ничего не скажет.

И всё-таки, в чем дело? Что пошло не так? Как он догадался?

— Больше некому, — выплюнул Александр и, бесцеремонно схватив её за — слава демонам — здоровую руку, рывком поднял на ноги.

— Что — некому? — сделала круглые глаза Лера. — Ничего не понимаю.

Александр протащил её через руины лаборатории, хрустя стеклянным крошевом на полу, то и дело спотыкаясь о разбросанные вещи и громко выражая свое недовольство. Усадив Леру на диван, он возвысился напротив, словно ангел возмездия, обвиняюще ткнул в неё пальцем и завопил:

— Ты — маленькая интриганка! Ты запорола весь ритуал! Да ты вообще имеешь представление о том, что наделала, тупица? Как можно быть такой дурой?

Из всей его речи Лера услышала только слова «интриганка», «дура» и «тупица». И они возмутили её до глубины души и заставили открыть рот, чтобы выплеснуть накопившееся раздражение и страх.

— Это я — интриганка? — заорала она так же громко и зло, вскочив с дивана. Пальцы рук сами собой сжались в кулаки, глаза воинственно засверкали. Она была готова ринуться в драку. — Это я — интриганка? Да как у вас язык поворачивается говорить такое! Вы — наглый, самовлюбленный гад! Вы — хладнокровная скотина! У вас ни совести, ни чести, ни мозгов, как выясняется! Как вы могли… как вы могли…

Тут, вопреки всем правилам ведения споров и переговоров, Лера взяла, да и разрыдалась позорно. Вроде бы и поругаться всласть они еще не успели, но нервы у неё сдали окончательно, словно только и ждали удобного случая. Воспоминания о том, что он сделал, нахлынули волной, и стало так горько, так жалко себя, что хоть с крыши прыгай. Лера вытирала щёки кулаком, сопела и всей душой желала муженьку провалиться к демонам. Александра ее слезы не тронули, но и злиться он вроде бы перестал. Он просто смотрел на неё, задумчиво поджав губы.

— Ладно. Забудем. И я даже ругаться сильно не буду, если ты расскажешь мне, что именно сделала. Может, все еще можно исправить.

— Да ничего я не делала! — выкрикнула Лера, свирепо размазывая слезы по лицу, которое уже пошло красными пятнами. Прерывисто всхлипнув, она повторила уже тише: — Ничего не делала…

— Значит так, моя дорогая жена, — начал Александр, и по его тону Лера поняла, что ни демона он не перестал злиться. Просто держит себя в руках. — Или ты мне рассказываешь, как было дело, или сегодня же отправляешься к маме. И пусть боги рассудят — я даже готов признать себя виновным в разрыве. Мне уже все равно. Выбирай.

Лера еще немного посопела страдальчески, затем выдала нечто, к теме разговора напрямую не относящееся:

— Я хочу знать, как вам в голову пришла идея одарить меня огнем. Иначе я и впрямь уеду к маме, и вы никогда не узнаете правды. Сдохнете, а не узнаете.

— Ты меня ненадолго переживешь, — парировал добрый муж. — Дня на два, если повезет.

— А мне тоже все равно! — запальчиво крикнула Лера. На самом деле она ничего такого не думала. Себя она любила безмерно и отправляться на верную смерть не собиралась ни за какие коврижки. Однако и просто так, не потрепав для порядка муженьку нервы, сдаваться не собиралась. Должна же быть в мире справедливость и равновесие! — Куда все равнее, чем вам! И уеду, и сдохну там, и вы сдохнете! Все сдохнем, дружно, по-семейному!

— Детский сад, — вдруг усмехнулся Александр. — Ну-ка, давай присядем. Спокойно поговорим.

— Не хочу спокойно! Я вообще не желаю с вами разговаривать! — взбрыкнула Лера, как норовистая кобыла, которую по крупу неожиданно хлопнули. — Я домой хочу!

Она надеялась, что Александр не умеет читать мысли, иначе блеф её не удастся. Кто их, сильных волшебников, знает, на что они способны… Но он, видимо, понял, что нахрапом её не возьмешь, бояться больше она уже не может, и угрозы лишь ухудшают ситуацию. Он примиряюще взял её за руку — Лера взвыла, потому что он задел рану.

— Забыл, — выпалил он, моментально выпустив её многострадальную руку. — Но все же — давай присядем.

— Я так и подумала, — проворчала Лера и зачем-то подула на забинтованное запястье. — Восемьдесят лет, память, поди, уже не та.

Он не стал спорить, вместо этого настойчиво повторил:

— Присядь, пожалуйста.

«Какие мы вежливые стали, когда прижало», — цинично подумала Лера, устраиваясь на диванчике. Это принесло ей некоторое удовлетворение.

— Пожалуйста, села, — сказала она прохладно. — О чем разговаривать будем?

Александр молчал, и Лера, присмотревшись к нему, вдруг поняла, что он взволнован. И не только взволнован, а и раздосадован и выбит из колеи. И… прислушивается к самому себе, что ли, словно никак не может что-то осознать, принять. В груди поселился неприятный холодок — что же она натворила? Но почему сразу она? Может, сам ритуал был неправильно построен?

Наконец, Александр резко выдохнул и бросил бомбу:

— Во мне больше нет волшебства. И защищать тебя я не смогу. Вот так вот.

Глава 9. О последствиях

Лера не поверила своим ушам — как это, нет волшебства? Как это — не сможет защищать? Она-то, дурында, полагала, что худшее уже позади, и вот, пожалуйста — очередной поворот событий убедительно доказал, что если ты о грядущих неприятностях не подозреваешь, это еще не значит, что их не будет.

— Но как это возможно? Разве такое бывает?

— Как видишь, — развел руками Александр. — Бывает всякое, и потеря резерва — не самое ужасное, конечно, но…

— Но?

— У меня много врагов — я всегда был не слишком обходителен с окружающими…

— Вот уж никогда бы не подумала, — колко сказала Лера.

«Обходителен! — фыркнула она про себя. — Слово-то какое подобрал…»

— … и потому уверен — охота на меня может начаться в любой момент. Волшебники вообще отличаются хорошей памятью и здоровым желанием отомстить любому обидчику. По себе знаю. Что касается тебя — думаю, объяснять излишне. Тебя разольют по сосудам, не успеешь и ахнуть. Так что выбор за тобой.

Лера не собиралась ничего выбирать — она прекрасно знала, чего хочет, и была настроена этого добиться. И всякие мелочи типа временного — как она надеялась — бессилия мужа ее не сильно интересовали.

— Что произошло десять лет назад? Как вы умудрились заразить меня этой гадостью?

— Мне интересно, как ты до этого докопалась. Кто помог?

— Один псих, — честно ответила Лера, решив, что с нее не убудет от частички правды. — Так что с огнем? Меняю свою правду на вашу.

— Зачем тебе это надо? Ставить свою безопасность в зависимость от прошлого и сиюминутных капризов и обид — глупо.

— Вас не спросила, что и как мне делать, — отрезала Лера. — Как хотите, но я от своего не отступлю. Можете хранить свои секреты, но и я буду хранить свои.

— И выйдут из нас замечательные покойнички. Может, даже похоронят рядышком, если, конечно, останется, что в гроб укладывать. Ладно, расскажу.

— А как я пойму, что вы не врете? — тут же завредничала Лера.

— Кто у нас теперь волшебник? — иронично отозвался Александр. — Вот и твори заклинание правды.

— И вы не будете возражать? — недоверчиво спросила Лера.

— Зачем? Я, — он подчеркнул интонацией, — ищу способ выжить, и если для этого нужно посвятить тебя в детали произошедшего, готов идти на уступки.

Лера не знала ни одного заклинания правды, но признаваться в этом не спешила. Вместо этого она сказала как могла безразлично:

— Поверю на слово. Выкладывайте.

— Да не о чем, собственно, рассказывать, — пожал плечами Александр. — Мне нужна была кровь с божественным огнем, и я ее себе сделал. Вот и весь сказ.

— Но почему я?

— А почему нет? — парировал Александр. — Какая мне была разница?

— Почему выбор пал на меня? — повторила Лера, словно не слыша его. — Почему я? Я имею право знать, почему именно моя жизнь пошла прахом. Десять лет и еще кто знает, сколько впереди.

— На тот момент этот вариант показался мне наиболее приемлемым, видимо. Ты — полукровка, не влиятельного рода. Волшебства мало, самостоятельно защитить себя не смогла бы. И с тобой это было легче провернуть. Отдаленный городок, отсутствие защиты и беспечность. Равнодушные родители, не имеющие, к тому же, большой силы; с ними договориться было проще некуда. Кажется, все.

У Леры от обиды дыхание перехватило. Весьма нелестная характеристика; честная, но грубая.

— Но таких много! — отбросив все ругательства, что просились на язык, воскликнула она.

— Первой мне попалась на глаза именно ты. И я не стал тратить время на дальнейшие поиски. Какая мне была разница?

— Это было заклинание? — угрюмо поинтересовалась она. — Вы нашли меня с помощью заклинания?

— Не совсем. Это была Грань.

Лера непонимающе смотрела на него, ожидая объяснений. Пауза затянулась, и она поймала себя на мысли, что не боится, как раньше, рассердить Александра неуемным любопытством. Наоборот, она готова, будучи полукровкой, спорить с ним на равных, добиваться ответов и третировать его до последнего. Было ли это следствием его «бессилия», или она просто дошла до предела — сложно сказать. Но Лера ждала объяснений так, будто имела на них право.

— Грань, — повторил Александр, уставившись в одну точку. Вид у него был непривычно рассеянный, даже потерянный. — Грань.

От этого слова Леру уже начинало тошнить.

— Я поняла. Еще с первого раза.

— Это нечто вроде внутреннего видения. Чутья, в итоге приведшего меня в твой дом. Я оценил тебя, твоих родителей, общие перспективы, данные…

— Кстати, о родителях. Вы их подчинили? Тогда, давно.

— Это тут при чем?

Лера промолчала. Она и вопрос-то задала, пнув себя как следует. Ей очень хотелось уши зажать, чтобы не слышать ответ, или малодушно взять слова обратно.

— Естественно, заклинание. Иначе они так просто не отдали бы тебя. Пришлось бы время терять, ухаживать, влюблять в себя, очаровывать. И тебя, и их.

— Результативность — наше все, — пробормотала Лера, кусая губы, чтобы не застонать от облегчения. — А чем плохо ухаживание? Почему нельзя все сделать правильно?

— Я и сделал правильно. Только у каждого свои критерии оценки.

— Вы поступили подло! — запальчиво сказала Лера. — Вы даже не представляете, каково с этим жить! Каково постоянно трястись от страха за свою шкуру! Да впрочем, вам и наплевать, верно?

— Не представляю. Зато я очень хорошо знаю, что такое уходить из жизни. Медленно, но верно растворяться в небытии, и понимать, что ты своими руками вырыл себе яму. Осознавать, что цель твоей жизни, то, ради чего ты пожертвовал почти всем — ничто, фикция, красивая картинка и пафосные слова. А поезд уже несется на всех парах, и ты не в силах его остановить.

— Это вы сейчас про Грань? У вас на все одно оправдание. Слушать противно. Ноете, как баба.

Александр усмехнулся, но философствовать перестал:

— Отвык я от нормального общения, наверное. Минус мне.

Лера никак это заявление не прокомментировала. Она вот уже некоторое время обдумывала один вопрос, и не знала, стоит ли задавать его. Ведь задав, она выдаст свои планы, намерения и желания. Но и промолчать, взвалить на свои плечи поиск решения, было недальновидно. Не в той они ситуации, чтобы прятаться за недосказанностями, прикрываться глупыми отговорками. По крайней мере, так казалось Лере. «Смелее, — подбодрила она себя. — У тебя всегда остается волшебство. Ты сможешь заставить его говорить, если он не захочет признаться добровольно».

— Как мне быть с вашим подарком?

— Есть один вариант. — Александр понял ее вопрос и не стал хитрить. — Не знаю, сработает ли, но попробовать можно. К сожалению, только я могу забрать у тебя божественную искру. Потому как по моей просьбе ты была ею наделена. Но без волшебства — увы, я ничего не могу сделать.

Лера чуть не взорвалась от злости, но вовремя сумела взять себя в руки. То, что Александр добровольно ответил на главный вопрос ее жизни, дорогого стоило. Стало быть, осталось дождаться, пока он вытащит себя из глубоченной лужи, затем планомерно дотюкать его и заставить вновь сделать её нормальной. Да, разводу не бывать, но взаимная симпатия — дело наживное. Может, они еще найдут общий язык. Когда-нибудь, когда все обиды друг другу простят, все претензии выскажут, все споры разрешат.

Лера приободрилась и для порядка спросила:

— Кстати, вам не холодно?

Александр оглядел себя и пожал плечами:

— Не особо. Это все, что тебя интересует?

— Не всё. К чему был этот фарс с полной церемонией заключения брака? — Лера была полна решимости выжать из ситуации максимум.

— Мы, кажется, уже обсуждали эту тему. И поверь мне, сейчас причины, побудившие меня сделать этот шаг, уже неактуальны.

— Конкретнее, — сказала она жестко. — Хватит увиливать.

Александр возвел глаза к потолку, словно призывая богов, которых он не уважал, в свидетели того, как тяжело ему приходится.

— Скажем так — предполагаемый исход ритуала был несколько… неудобным, и мне бы понадобилась помощь. С гарантией.

— Что значит — неудобным? Вы бы могли остаться калекой? Инвалидом? Так вы им и стали, — брякнула Лера, не подумав.

Александр вскинул голову и смерил её пристальным взглядом:

— Твоими стараниями, дорогая.

— Так что не так выходило с результатом? — не сдавалась Лера, проигнорировав обвинение. — Как это должно было закончиться?

— Ну, во-первых, я мог умереть окончательно.

— И я должна была бы похоронить бы вас с почестями. Больше-то некому.

— Все возможно в этом мире, — философски заметил Александр. — Никогда не отрицай того, о чем не имеешь представления. Не желай малого и не лги самому себе.

— Оставьте вашу доморощенную философию, она мне уже поперёк горла. Ближе к делу.

— Во-вторых, я мог возродиться в прямом смысле этого слова.

— То есть стать младенцем? — изумилась Лера — чего-чего, а такого она не ожидала. — Пеленки, распашонки, кашки молочные? И мне предстояло бы вас нянчить? Да вы рехнулись.

— Когда цена вопроса — твое существование в бесконечности, все остальное представляется мелочью. Мне нужно было выбраться из когтей Грани, и я пошел бы на что угодно, чтобы добиться своего.

— Куда уж дальше, — буркнула Лера и уточнила на всякий случай: — Еще варианты были?

— Были, как не быть. В описании, что я читал, этот момент слишком расплывчат, можно было трактовать вольно. Третий вариант — Грань бы не отпустила.

— И что тогда?

— Я предполагаю, что я бы сошел с ума. Или развоплотился в духа какого-нибудь. Очень злого духа.

— Просто великолепно. Мне все больше нравится, как вы распланировали нашу семейную жизнь.

— Нечего было спрашивать, коли не по нутру ответы, — отрезал Александр.

— Это всё?

— Ну… я мог бы сейчас выглядеть на свой возраст. И чувствовать себя соответственно.

— Мда… — протянула Лера. — Похоже, мне еще повезло, что не придется вам всё следующее десятилетие подгузники менять и слюни вытирать. И всё-таки — зачем жениться? Неужели нельзя было просто кинуть на меня заклинание? Подчинения или еще что-нибудь. С вашими-то знаниями? — Нет, она вот сейчас это серьезно предлагает?

— Можно, разумеется. Но заклинания недолговечны, их нужно поддерживать, в отличие от благословения богов. Во втором случае я не смог бы гарантировать на сто процентов твое послушание после проведения ритуала. Поэтому пришлось пойти сложным путем.

Великолепно. Да ее муж — гений стратегии. У Леры появилась новая идея, и она поспешила её озвучить:

— Подождите… Не может ли потеря волшебства быть одним из последствий ритуала? Почему сразу я виновата?

— На мне — заклинание. Забирающее мои силы. А, может, просто блокирующее их — если повезет. Я его очень хорошо чувствую, и поверь, это не самое приятное ощущение.

— Насколько неприятное? — полюбопытствовала Лера просто из желания растравить раны мужа. — Очень плохо или очень-очень плохо?

Александр ее намерения понял, но от ответа увиливать не стал.

— Внутри пусто. Нет ничего, и от этого периодически пропадает желание жить.

— Это-то вы когда успели понять?

— Я читал про такое.

— То есть привязывать вас к стулу и оглушать заклинанием успокаивающим пока рановато?

— Вроде того, — усмехнулся Александр.

— И волшебства вы все-таки не лишились? — допытывалась Лера, баюкая руку перед самым носом мужа. — На вас просто заклинание?

— В том-то и дело, что не просто. И я догадываюсь, кому за это надо «спасибо» в глотку забить.

— Но раз это заклинание, его можно снять.

— Можно. Но, боюсь, это под силу немногим. И уж точно не тебе.

— Попросить кого-нибудь другого? — Лера не стала лезть в бутылку. В ее интересах было вернуть ему волшебство и как можно скорее.

— К сожалению, и тут все не так радостно. — Вздохнул Александр и рывком поднялся с диванчика, отказываясь вдаваться в дальнейшие объяснения. — Ладно. Утром договорим. Свободна.

Лера не поверила, что так легко отделалась и на всякий случай спросила:

— А… я?

— Что ты?

Александр уже ковырялся в бумагах и даже головы не повернул. Он снова был предельно собран, сосредоточен, будто ничего и не произошло. Будто не он еще недавно разорялся и орал, как сумасшедший. Лера поднялась с диванчика и устремилась к двери — не нужно ему признание, ей же лучше.

— Нет, ничего. До свидания. — И как так вышло, что она чувствует себя виноватой, хотя виноват кругом ее муж?

— Я же сказал — договорим утром, — бросил ей в спину Александр. — Значит, утром разговор продолжится. У меня срочные дела образовались.

— Да идите вы… — прошептала Лера сердито и закрыла за собой дверь.

* * *

Врач прибыл на удивление быстро — мать могла быть очень настойчивой, на грани угроз и шантажа, но всегда безукоризненно вежливой. Врач — чистокровный человек, дородный мужчина с глубокими морщинами вокруг рта и забавной проплешиной на затылке — показался Матвею страшнее разъяренного дракона. А все потому, что зайдя в спальню к пациенту и поставив небольшой чемоданчик на пол рядом с кроватью, он осведомился о жалобах больного.

Матвей в это время лежал в кровати и пытался осознать себя — в настоящем, в пространстве и времени, в своем теле, в своей голове. Темнота скрылась, наведя в его мозгах свои извращенные порядки. Как только Матвей немного пришел в сознание, то перебрался на кровать, потому что пол был ужасно жестким, да и поза, в которой распинала его темнота, годилась лишь для мазохистов. Кое-как собрав в кучу конечности, Матвей заполз на мягкий матрас, зарылся с головой в одеяло и задышал там — бурно, облегченно.

Боль почти прошла, и вернулась некоторая ясность мышления. Рассеялся туман, и Матвей задумался, что с ним происходит. В который раз он вспомнил все теории, свои на них возражения, возвел еще несколько догадок в ранг абсолютной истины, а затем с удовольствием их разрушил. Ни к кому мало-мальски достойному выводу Матвею прийти не удалось — все казалось размытым, зыбким, неубедительным. Все было не так. И не то. И как найти то самое — не придумывалось.

А тут еще доктор… Он пришел, и Матвею пришлось вылезти из-под одеяла, встретиться лицом к лицу с очередными неприятностями. Это было поистине невыносимо. Он боялся и одновременно стыдился своего страха — мама в детстве не уставала ему повторять, что взрослые ничего не боятся; вслед за этим он начинал корить себя за стыд и непрекращающееся самоедство. Увы, ни тот, ни другое его не оставляли.

«Он знает! Он обо всем догадался! — Матвей стиснул кулаки и прикрыл глаза, чтобы нельзя было прочитать его мысли, которые вдруг принялись скакать в голове, как припадочные блохи. — Как быть? Как выбраться из всего этого?»

Не дождавшись ответа, врач поинтересовался — на сей раз у Алевтины Григорьевны — где можно помыть руки. Она показала и каменным изваянием застыла у кровати сына. Когда врач вышел из ванной, то повторил вопрос:

— На что жалуемся?

Вид у врача был усталый, можно сказать, затюканный и безразличный ко всему. И еще Матвею показалось, что врач несколько брезгливо усаживал свой зад на его, Матвея, стул. Не любит волшебников? Впрочем, чего еще ожидать от людишек? Кроме сознательной ограниченности мышления и бесконечной потребности ублажать свое эго. «Не забыть бы в стирку кинуть то полотенце, которым он руки вытирал», — машинально подумал Матвей и тут же принялся гадать, каким именно полотенцем пользовался доктор. Спустя полминуты Матвей пришел к выводу, что постирать придется все полотенца. Так надежнее. Он бы еще и обивку на стуле поменял, если бы это не вызвало у матери вопросов.

— На что жалуемся? — спросил доктор в третий раз, но Матвей так глубоко погрузился в разговор с самим собой, что даже не услышал его. Но это и понятно, и простительно — разговор, внутренний, сокровенный — был слишком важен.

Просто в тот момент, когда врач придвинул стул к кровати поближе, Матвей осознал, что врач несет зло. Оно сочилось из его глаз, оно выглядывало из-за его плеча, ореолом окружало его голову, показывало язык, дразнилось — мол, поймай, уничтожь, если хватит сил. А иначе я сожру тебя! Выглядело это зло размытым чернильным пятном — волшебник видел похожие на картинках в детстве. И Матвей ежился, дергался, пугался, стоило врачу сделать малейшее движение; он так увлеченно спорил сам с собой, стоит ли говорить об этом матери, и как сделать так, чтобы мать поверила его словам, что вообще забыл, что у него что-то спрашивают. Повисла длинная, неловкая пауза.

— Что с тобой, Матвей? — произнесла, наконец, Алевтина Григорьевна, и его как ледяной водой окатило.

Он перестал беззвучно шевелить губами, резко выпрямился, напряженно уставился в одну точку — где-то в районе собственных коленей, задрапированных одеялом — и ответил неестественным тоном:

— Все нормально, мама. Просто… отравление.

— Да что ты заладил — отравление, отравление! — вспыхнула мать. — Ты не врач, не можешь поставить диагноз. Правильно я говорю?

Настоящий доктор пожал плечами, не споря, но и не соглашаясь.

— У него сегодня какое-то странное настроение, доктор. Но вы и сами видите. — Мать по привычке взяла слово. — Хотя… не только сегодня. Уже с неделю, наверное. То падает без причины со стула, то есть отказывается, теперь вот с работы ушел раньше положенного времени. Вы можете такое представить? Уйти с работы!

Врач поперхнулся и осведомился:

— А… это важно? Про работу?

— Ну, разумеется! — воскликнула Алевтина Григорьевна. — Мой сын никогда не уходил с работы раньше времени — это неправильно. Он великолепно воспитан и обладает, помимо прочего, развитым чувством ответственности. Он бы не оставил свой пост без серьезных на то причин.

Прозвучало это так, будто Матвей работал, по меньшей мере, личным советником короля и каждое его решение имело определенное значение для будущего королевства.

— Если вы так говорите, тогда конечно, — покивал врач, вглядываясь в лицо бледное пациента, и в тишине комнаты вновь прозвучал вопрос о жалобах.

Матвей внутренне сжался и, перебрав в уме несколько вариантов ответа, вытолкнул через ком в горле, что у него-де все в порядке. Просто отравление и температура. Доктор кашлянул, достал из нагрудного кармана блокнот с прикрепленной к нему ручкой.

— Рвота? Понос?

Матвей так смутился, будто врач спросил, когда пациент сексом в последний раз занимался. Не найдя подходящих слов, он неопределенно кивнул.

— Поточнее? — продолжил наседать врач, держа ручку наготове. — Что именно вас беспокоило? И беспокоит до сих пор? Предполагаете, что могло послужить причиной отравления?

— Что поточнее? Какие причины?.. — пробормотал Матвей, приходя в смятение. К чему ему эти подробности? Чего он хочет на самом деле? Зло, что волшебник увидел в докторе, что-то замышляло. Его уродливые гримасы заставляли нервничать всё сильнее, хотя казалось, сильнее уже некуда. Матвею стало казаться, что вопросы врача имеют своей целью ужасное — заставить его рассказать о темноте. О том, что она сделала.

— Когда было? Есть ли в настоящий момент? Рассказывайте, что именно происходило с вами. С чего вы решили, что отравились.

Матвей тяжко вздохнул и замялся в очередной раз.

— Было, — выдавил он. — Все было. Сегодня. И голова разболелась. Поэтому с работы ушел, — закончил он, и услышал с привычным отвращением, как жалко это прозвучало. Как будто он оправдывался или прощения просил.

— Слабость? Температура?

Матвей пожал плечами. Тогда врач спросил:

— Градусник есть?

— Есть, — строгим голосом ответила мать и вышла за дверь, оставив сына наедине с врачом.

«Зачем ему градусник?» — вихрем закружились в голове Матвея опасения. — Что он собрался им делать?»

И надо бы ему уверить доктора, что все уже хорошо, и ему, Матвею, никакая помощь не требуется — только полный покой. Но слова почему-то застревали в горле, резали его ножом, сдавливали удавкой, но выходить наружу отказывались. В голове было пусто, и одновременно мысли разнообразные кружились, как стервятники над падалью. Темнота, вдруг вылезшая из уголка сознания, в котором пряталась, хихикала и провоцировала: «Ну же, давай. Я помогу. Ты уже один раз сделал это. Помнишь? Неужели тебе не понравилось? А мне — так очень. Неужели ты не ощутил себя всесильным? Ты искоренишь зло! Ты уже совершил великое дело! Ты ведь тоже это видишь, правда? Этот человечишка прогнил насквозь, он — зло, зло, гадость! Он подлежит немедленному уничтожению, и кто, как не ты, должен покончить с ним? Поверь мне, во второй раз будет куда увлекательнее!»

Матвея затошнило при воспоминании о том, как легко прервалась жизнь пожилой уборщицы. Волшебник вполне натурально икнул, зажал рот ладонью и выпучил глаза. Врач, склонившийся было к пациенту, моментально отпрянул и, порывшись в чемоданчике, натянул на лицо маску. Зло, принявшее личину попугая иссиня-черного цвета, выскочило из-за спины доктора и удобно устроилось у него на плече. Повернуло голову, зыркнуло черным глазом и хрипло что-то прокричало, захлопав крыльями. Матвей снова икнул — на этот раз от страха — и подался назад.

— Тошнота, значит, — пробормотал врач как-то так, что Матвей покрылся холодной испариной.

«Он точно знает! Он догадался! Надо срочно что-то предпринять! Иначе… иначе… иначе…»

В этот момент вошла Алевтина Григорьевна и сунула доктору в руки градусник.

— Что-нибудь еще?

— Нет, думаю, у вашего сына банальное отравление, как он и говорил. Но на всякий случай надо бы ему в поликлинику прийти, анализы сдать. Чтобы уж наверняка. А так… побольше пить, поменьше есть. Я ему таблетки пропишу, вы не поленитесь, до аптеки дойдите. Как улучшение окончательное наступит, так в поликлинику — милости прошу.

«Таблетки? — завыла сирена в голове Матвея, заискрила сине-красным нестерпимым светом, от которого хотелось зажмуриться. — Таблетки? Я не буду пить таблетки! Я от них умру! Таблетки — зло!»

— И на улице бывайте почаще — свежий воздух обладает поистине целебными свойствами. В людных местах появляться не советую — сейчас эпидемия бушует, грипп, хотя вроде не сезон. А у Матвея Корнеевича организм ослаблен, поэтому для него подхватить болезнь — раз плюнуть.

Сунув Матвею — не без сопротивления со стороны последнего — под мышку градусник, доктор настрочил рецепт на листке блокнота, и, выдрав его с корнем, вручил Алевтине Григорьевне.

— Вот. Не болейте.

Щелкнув замками чемоданчика, врач вышел за дверь, напрочь забыв, что пациент еще температуру не домерил. В воздухе остался легкий запах медикаментов. Матвей повел носом и скривился. Запах ему не понравился, но еще больше не понравилось то, что врач ушел так внезапно. Куда он направился? Докладывать начальству? Разоблачать Матвея?

Матвей попытался вынуть градусник, но мать прикрикнула:

— Куда? — и Матвей послушно вернул его на место.

Они помолчали.

— Матвей, — сказала мать.

— Да, мама.

— Что с тобой происходит?

— Со мной? — фальшиво удивился Матвей. — Со мной ничего. Говорю же — отравился.

— Не смей мне врать, — отчеканила мать. — С тобой твориться что-то неладное. Лучше расскажи сам.

«Заткни ее! — ожила в голове темнота. — Она не даст нам покоя! Заткни ее и все будет в порядке. Ты сможешь пойти дальше и стать великим. Она не дает тебе распахнуть крылья. Она связывает тебя веревками. Она — зло!»

— Нет, — процедил Матвей. — Нет. Не может такого быть.

— Матвей, с кем ты разговариваешь? В чем, в конце концов, дело? Я имею право знать. Я твоя мать, я, боги побери все на свете, лучшая мать на всем белом свете и не потерплю от тебя неуважения! Я заслуживаю того, чтобы ко мне относились с почтением!

Матвей нашел в себе силы посмотреть на мать — глаза его были больные и несчастные. Он с такой силой сцепил под одеялом руки, что они заболели. Он очень боялся сделать что-нибудь ужасное, боялся потерять над собой контроль — как в школе.

— Ни с кем, мама. Просто…

— Просто не для тебя. Матвей, я жду.

«Заткни!»

— Матвей, мы — не чужие. Мы должны доверять друг другу, мы — семья. Расскажи, что с тобой происходит.

Она даже на кровать присела, отчего у Матвея окончательно помутилось в голове. Он отодвинулся в самый угол, как мог далеко, и попытался вспомнить что-нибудь хорошее, подумать о чем-нибудь отвлеченном. Увы, не было в жизни среднестатистического волшебника Матвея Корнеевича ничего такого, о чем стоило бы вспоминать. Даже с легкой грустью, как давно ушедшее, но все равно светлое. Все победы, которые он одерживал, не ценились никем, и Матвей не ценил их тоже. Жалкие они были, эти победы, какие-то пародии, ведь любви матери они так и не помогли добиться. Приятные моменты, может, и разбавляли изредка картину, но… несущественны они были на фоне общей бестолковости и серости прозябания.

«Заткни!..»

Матвей упорно цеплялся за реальность, выдирал себя из объятий темноты — удушливых, ядовитых. Он вновь и вновь напоминал себе, где он, кто он, но почему-то сам отказывался в это верить. Постепенно ему стало казаться, что настоящий он — тот, из снов. Великий Волшебник, Спаситель всего живого.

«Заткни!..» — выло в голове, кружилось снежной бурей.

— Матвей! — взывала мать, но Матвей не слушал. Никого.

Он ушел далеко — в те воспоминания, что грели душу. И как жаль, что эти воспоминания были лишь о сне…

* * *

Как ни странно, несмотря на все переживания вчера, Лера спала как убитая. Ей ничего не снилось, и наутро она была бодра и весела, как птичка. Разве что не щебетала райским голоском. Только ноющая рука напоминала о ритуале и его последствиях. Перебинтовав запястье — на заклинание ушло куда меньше времени, чем в первый раз — Лера пошла в ванную.

Завтрака в спальню подано не было, поэтому, приведя себя в порядок, голодная Лера отправилась на разведку в столовую. Но там не оказалось никого. И ничего, даже отдаленно напоминающего еду. Зато учиненный давеча беспорядок радовал глаз и создавал иллюзию справедливого возмездия. Тогда Лера решила пойти в кухню и вдруг с удивлением поняла, что понятия не имеет, где же в этом доме расположена кухня. Вот как в лабораторию добраться, она знала, а в кухню — увы. Но голод не тетка, и Лера провела розыскные мероприятия. Кухня — небольшое по меркам особняка помещение с плитой, раковиной, холодильником и кучей разномастных шкафчиков на плиточных стенах — обнаружилась на удивление быстро. Здесь, как и везде до недавнего времени, царила все та же ненормальная чистота и порядок, однако обстановка была куда современнее.

Открыв холодильник, Лера обнаружила, что еды в нем нет. Ни крошки. Вопрос, зачем нужен холодильник, если в нем не хранятся продукты, заинтересовал её лишь на мгновение. Лера уже привыкла стоически относиться ко всем странностям этого дома и его хозяина. Она принялась методично обыскивать кухню в поисках чего-нибудь съестного. Найти удалось лишь чайную заварку в банке да несколько пакетиков с разными приправами.

Вытащив из-под стола табуретку, Лера уселась на нее и стала думать, как жить дальше. Выхода было три: позавтракать чаем с красным перцем и розмарином, сотворить завтрак с помощью заклинания, либо потрясти Александра и заставить его что-нибудь сделать.

В бытовых заклинаниях Лера была не сильна, но и третий вариант вызывал у неё энтузиазма не больше, чем никуда не годный первый. В итоге она рассудила так — она найдет Александра, возьмет у него денег и сходит в ближайший магазин. У Леры были и свои деньги, но… муж он или не муж, в конце концов? Неужели после всего произошедшего на ее плечи лягут еще и расходы на продукты? Ни за какие коврижки!

Немного поблуждав по дому, Лера нашла лестницу, ведущую в лабораторию — логично было предположить, что Александр именно там. А если и нет — у нее впереди много времени, чтобы его отыскать.

Но искать не пришлось. Открыв дверь в лабораторию, Лера узрела своего мужа, сидящего на полу в позе лотоса. Он был практически погребен под всевозможными тетрадями и книгами. В данный момент он изучал какой-то талмуд и на Лерино неуверенное «Доброе утро» не обратил ни малейшего внимания.

Лера зашла внутрь, подошла к нему поближе и остановилась, сверля его многозначительным взглядом. Но плевать он хотел на ее молчаливые сигналы. У неё сложилось впечатление, что он вообще плевать хотел на все в этой жизни, что не считал важным для себя. И к таким, не важным, вещам была причислена и она, Лера, на минуточку, его жена. Он и до ритуала не очень-то считался с ее мнением, а после, видимо, и за живое существо принимать перестал.

— Александр! — прокашлявшись, сказала Лера. Громко сказала, внятно, практически по буквам.

Он поднял голову и уставился на неё покрасневшими глазами. Вид у него был изможденный и нерадостный.

— Ну, заходи, коли пришла, — выдал он, словно она у него разрешения спрашивала. — Чего хотела?

— Ммм… позавтракать бы.

— И мне сделай.

— На кухне нет продуктов.

— И что? Я бы удивился, если бы они там были, — пробормотал себе под нос Александр.

— Но из чего тогда готовить?

— Слушай, родная, у нас кто теперь в семье волшебник? Ты или я? Вот и придумай что-нибудь.

Лера поджала губы.

— Может, я в магазин схожу? Я умею.

В кои-то веки её сарказм не прошёл мимо цели.

— Даже так?

— Именно.

— Иди. Не знаю, правда, где ты магазин собралась искать. Хотя если мне не изменяет память, был один кварталах в трех отсюда. От калитки налево. Только я бы на твоем месте вооружился.

— Зачем? — изумилась Лера.

— Что значит «зачем»? Что, я тебе должен вещи элементарные объяснять?

— Нет, подождите. Вы хотите сказать, что на мне больше нет защиты? Так?

— Да, — бросил Александр. — И каждый необдуманный шаг будет последним.

— Отлично, — сказала Лера, разгребла себе местечко рядом с мужем, уселась на пол и схватила первую попавшуюся книгу. Открыла её и принялась читать.

— Ничего, что вверх ногами? — иронично спросил Александр.

— Тренировка для мозга. Вам не понять. Надо же мне чем-то себя занять до той поры, пока от голода не придет время умирать. Вот, уйду к богам умной.

— Начитанной ты уйдешь, а не умной, — поправил он. — Ум — он либо есть, либо нет. — Он покосился на Леру значительно. — Его из книг не наберешь. И для справки — умереть от голода в нашей с тобой ситуации — большая роскошь.

— Без разницы, — ответила Лера, но книгу перевернула. — А что ищете вы?

— Ответ. Или хотя бы намек на него. Подсказку. Шпаргалку. Что угодно. И, кстати, теперь, когда я немного пришел в себя, то очень хотел бы выслушать твою версию событий. Можешь опустить подробности. Мне нужно знать, что ты сделала.

Лера отбросила книгу и уставилась на своего мужа. Он в свою очередь — на нее. Вышла эдакая дуэль на взглядах, раздосадовавшая Леру безмерно. Ее бесило, что Александр не признавал свои поступки, хотя бы в ее отношении, неверными. Не считал, что за них надо извиняться, а ведь он не пирожок с ее тарелки украл! Как можно быть таким твердолобым ублюдком? Но и справедливое возмездие не принесло желаемого удовлетворения. Что там — оно окончательно перевернуло её мир с ног на голову, поставило под угрозу будущее. Поэтому, как бы Лера не сердилась на него, не сверлила его глазами, пытаясь реанимировать почившую в бозе совесть, а каяться пришлось. Месть же она решила вновь отложить до лучших времен. Вот изымет он из ее крови огонь, тогда и поговорят они любовно, по-семейному…

О том, что с ней произошло, она рассказывала без малейшего чувства вины, считая свои действия и мысли оправданными. После того, что он сделал, она имела право думать так, как думала. Другое дело — стоило ли поступать так, как она поступила, не бросить ему в лицо обвинения, не потребовать объяснений, а пытаться рассчитаться с ним исподтишка… Иными словами, применять его собственные методы, которые вот к чему в итоге привели.

Ещё она слегка опасалась, как ее своеобразную исповедь воспримет Александр. Его реакцию она не могла предсказать, особенно в свете разгрома лаборатории. Не передумает ли он помогать ей?

— Палка, значит, — хмыкнул он, когда Лера закончила повествование. Выглядел он не столько разозленным, сколько смирившимся. Отвратительно. — Забавно. Никогда бы не подумал. Просто растворилась?

Лера хмуро кивнула — мысль, что ее использовали, как дурочку, не радовала. Ни новизной, ни сутью. Единственное, что она вынесла для себя из случившегося — это то, что какой-то сильный волшебник отомстил Александру ее руками.

— Она ползла, как живая. Разве такое может быть? — спросила Лера. — Это же ПЖИД. На нем и клеймо было.

— Да какая разница, ПДИЖ, не ПДИЖ, — с едва уловимой досадой отозвался Александр. — Если я прав, то мне еще очень повезло. Можешь повторить, что тебе парень сказал? И описать его можешь?

Лере показалось, что вопросы ее муж задает, потому что должен, а не потому что его и в самом деле интересуют ответы. Или она придирается?

— Не помню я, что он сказал. Я тогда плохо соображала — очень жить хотелось, думала только, как бы сбежать. Но он точно говорил, что палку надо кинуть в котел. И вроде бы… с собой звал? — закончила она неуверенно.

— Зачем ты ему сдалась? — выдал Александр. Лера от откровенной грубости поморщилась, но от замечаний воздержалась. Не находит он ее привлекательной — так сам он тоже не предел мечтаний. К тому же, она еще отыграется… Эта мысль грела душу. Александр тем временем продолжал задумчиво: — И зачем он вообще приходил? Лично? Передал бы указания запиской. В чем смысл? Кстати, мне бы их просмотреть. Где они?

— Кто они? — Лера настолько увлеклась планами на будущее — теми, в которых она грамотно утирает ему нос — что последние его слова пропустила мимо ушей. Но кто ее за это упрекнет?

— Не кто, а что, — занудно поправил Александр. — Мне нужны записки.

Лера встала с пола, отряхнулась и сказала:

— В спальне. Я так понимаю, нам теперь пешком. И кстати, насчет завтрака вопрос не снимается, — несколько бравурно напомнила она. А все потому, что ей опять вспомнилось, что у него волшебства нет, а у нее хоть и мало, но есть! И значит, она сильнее! Она может дать отпор!

— Тогда я хочу чаю, — на ходу сообщил Александр и скрылся за дверью, даже не подумав подождать её.

Лера не рванулась следом, как сделала бы еще вчера, нет. Хватит с нее. Если он не желает с ней считаться, пусть всю спальню перерывает в поисках записок. Она придет, как получится. А получится у нее очень нескоро. Ей денег надо раздобыть, защитой обзавестись повесомее и в магазин шагать… может, что-нибудь продать? Лера видела в гостиной несколько вполне достойных ваз и картин, выживших после вчерашнего погрома. Хищно улыбнувшись, волшебница вышла из лаборатории.

* * *

На работе Матвея ждал сюрприз. Мало того, что он едва сумел вытащить себя из мутного безумия, в которое погрузился после посещения врача. Мало того, что ему пришлось выдержать целую битву с матерью за право идти на работу. Мало того, что он всю дорогу до школы потел и нервничал, оборачивался по сторонам, ожидая в любой момент увидеть призрак уборщицы, явившийся по душу убийцы. Мало того, что стоило ему переступить порог школы, как воспоминания накинулись на него, как свора голодных волков, и за считанные секунды разодрали на куски. Мало того, что он обошел место их с уборщицей последней встречи десятой дорогой, потому что даже приблизиться к тому коридору не смог себя заставить. Мало того, что ему было тошно, плохо, а еще жалко себя до безумия…

Так, словно всего этого было недостаточно для осознания Матвеем глубины собственного несчастья, Елена Ивановна — лично! не поленилась — зашла к нему в библиотеку и, сияя радостной улыбкой, объявила, что с понедельника школа закрывается на ремонт, и у всех трудяжек будут заслуженные двухмесячные каникулы. Дескать, она выбила из администрации какие-то деньги и теперь — ууух! Заблестят школьные стены новенькой краской, потолки — свежей побелкой, а полы — линолеумом. Заиграют на ветерке новые шторы, зашумит вода в новых унитазах и везде будет чистота, красота и уют. Подумать только!..

Матвей, увидев Елену Ивановну, поначалу решил, что она обо всем догадалась и сейчас будет полицию вызывать. Он едва штаны не намочил от ужаса, а потом, осознав, что именно она говорит, чуть не опростоволосился повторно. Хотя, конечно, улыбнулся, пусть и вышла улыбка кривой, натянутой и больной какой-то, заверил, что «очень рад», и что отдохнет «как следует», и осенью на работу «со свежими силами» прибудет. А сам, только дверь закрылась, почти сполз под стол. На глаза навернулись злые слезы — школа закрывается на ремонт, будь он трижды неладен! А ему, Матвею, что делать прикажете? Дома сидеть два месяца, ибо других перспектив нет вовсе? Да он завоет… Дома нет отвлекающих от нудных, безрадостных мыслей занятий; дома все обрыдло до такой степени, что будь у него возможность, Матвей сравнял бы эту обитель скорби с землей. Иногда ему хотелось сделать это, когда мать будет внутри, но чаще — когда внутри будет он сам.

И еще эта темнота… он боялся ее так, как не боялся даже свою мать. Он боялся, что она заставит-таки его совершить ужасное…

Тут дверь в его пыльное логово отворилась. На пороге возникла молодая женщина и, очаровательно улыбаясь, проговорила:

— Привет, а я вот из отпуска, а тут такая новость! Ты уже слышал?

Матвей моментально выпрямился на стуле и невольно улыбнулся в ответ. Елена Александровна, преподаватель введения в волшебство, была невероятно светлым, радостным существом, единственной женщиной, которую Матвей не боялся и которую не подозревал в нехороших на свой счет мыслях. Просто потому что с такой улыбкой и открытым взглядом лгать невозможно. Помимо прочего, Елена Александровна была хороша собой — невысокая, чуть полноватая, со светло-карими глазами и ямочками на щеках, возникавшими всякий раз, когда она улыбалась.

Когда Матвей смотрел на нее, ему казалось, что от молодой женщины исходит свет, как от ангела какого-нибудь. Не то, чтобы Матвей был лично знаком с ангелами, но именно это сравнение упорно лезло в голову.

— Да, слышал. Мне Елена Ивановна сказала. А вы… хорошо отдохнули?

— Матвей, вот ты зануда, — укорила Елена Александровна, подходя к столу, за которым сидел Матвей. — Столько лет знакомы, а ты до сих пор «выкаешь». Мне даже неудобно.

Но Матвей, хоть режь его ножом, не мог заставить себя обращаться к окружающим на «ты». Это очень фамильярно, мать никогда бы не одобрила. Он улыбнулся второй раз и почувствовал, что жизнь налаживается. Несмотря на все, вопреки всему.

— Не могу по-другому, — признался он, будто в чем-то постыдном. — Но буду стараться.

— Ты не хочешь пообедать? — спросила Елена Александровна. — Уже час дня, я проголодалась. Может, сходим куда-нибудь?

«Сходим куда-нибудь» означало посещение небольшого уютного кафе через квартал, и Матвей с воодушевлением принял предложение.

— Все равно ни одной живой души в школе, даже если задержимся, никто не узнает, — прощебетала Елена Александровна, когда они выходили из школы. — Да и денек уж больно хорош, чтобы взаперти сидеть. Как у вас дела?

— Ничего, — ответил Матвей. — Как вы очень верно заметили — в школе никого, но оно и понятно — лето на дворе.

— Ты так чудно выражаешься, я уже и отвыкла за месяц, — с улыбкой заметила Елена Александровна, и Матвей не усмотрел в замечании никакого подвоха или презрения. Молодая женщина так откровенно любила жизнь и наслаждалась каждым ее мгновением, не засоряя себе голову копанием в чужих странностях, что общение с ней — пусть довольно редкое в трудовые будни — бальзамом проливалось на истерзанную матвееву душу. Да, фраза банальна, но она невероятно точно отражала суть.

Матвей не мог бы сказать, что любит Елену как мужчина любит женщину — иногда ему казалось, что он вообще не способен на это чувство. И слава всем богам, что не способен. Любовь… она в понимании Матвея была предельно извращенной, двуличной, гадкой и требовательной. Волшебник и в мыслях не мог допустить, что будет испытывать эту гремучую смесь чувств под сладким названием к коллеге по работе. Нет, он не любил Елену, но она была единственной его отдушиной. И он это ценил и холил и лелеял их отношения, не близкие, нет, но… обыкновенные. Не испорченные тщательно маскируемым презрением, жалостью и двусмысленностью; не отягощенные взаимным недоверием и желанием самоутвердиться за счет унижения собеседника; не усложнённые влечением; обычная дружба.

— Наверное, оттого, что много читаю книг, — ответил Матвей, по привычке проанализировав себя в свете сказанного. — Я и мыслю такими фразами, и трудно перестроиться. Разговорный язык слишком беден. Ему не хватает образности.

— Зато сколько экспрессии! — рассмеялась Елена Александровна, подставляя лицо солнечным лучам. Пара стояла на оживленном перекрестке и ждала разрешающего сигнала светофора. — Ты обращал внимание, как дети разговаривают? Два слова — и океан страстей в них!

Матвей как мог прятал раненые ладони, но Елена Александровна заметила и спросила недоуменно:

— Это где тебя угораздило? И почему не лечишь? Это… пластырь? Матвей!

Матвей вороватым движением завел руки за спину, сглотнул, чувствуя себя нерадивым учеником, которого вызвали к доске.

— Пройдет. Это пустяки.

— Ну раз ты так говоришь, — с сомнением протянула Елена Александровна. — Хочешь, я помогу?

— Нет, спасибо большое. Не стоит, — выпалил Матвей, почти перебив её. — Не стоит.

Елена Александровна навязывать свою помощь не стала, вместо этого с энтузиазмом пустилась в повествование о том, как провела отпуск. Она говорила и говорила — оживленно, подкрепляя свою речь размашистыми жестами, а Матвей стоял и слушал, наслаждаясь звуками ее голоса. И не забывая при этом на светофор поглядывать — насколько он знал, Елена Александровна, захваченная рассказом, может и не заметить, что загорелся переход.

И вдруг перед глазами все потемнело, и он словно ослеп на мгновение. Он поморгал, протер глаза и зрение прояснилось. Не успел он озадачиться вопросом, не солнышко ли ему голову напекло, как темнота хрипло прошептала: «Привет, зайчонок…»

Матвей похолодел. Ну почему сейчас? Почему его никак не оставят в покое? Кому он, жалкий неудачник, сдался? Звуки улицы в одночасье стали невыносимо громкими, раздражающими; Матвей едва поборол порыв зажать уши руками. Солнце перестало приятно греть — оно больно жгло, жалило. А зеленый свет все никак не загорался…

Люди толпились вокруг, гомонили, гудели, кричали, толкались. Невозможно, поистине невозможно выносить этот кошмар! Матвей из последних сил держался, чтобы не завыть. Ему нужно куда-нибудь подальше, где никого нет, лишь блаженная тишина и полумрак…

«Мы это сделали, зайчонок… — прошептала темнота. — И я хочу тебя отблагодарить за помощь…»

Матвей сжался от нехорошего предчувствия. Дрожащей рукой он вытер вспотевший лоб, отчего челка встала дыбом, как иголки у бешеного дикобраза.

«Я подарю тебе то, что ты хочешь больше всего на свете. Я подарю тебе Счастье…» — продолжала шептать темнота, и Матвей, не в силах выносить этот голос внутри своей головы, схватился за виски.

— Матвей? — спросила Елена Александровна откуда-то издалека озадаченно. — Что с тобой? Тебе плохо?

Матвей смотрел на молодую женщину во все глаза и не видел. Он вообще ничего перед собой не видел, кроме мельтешащих размытых пятен, движение которых сопровождалось жутким гудением.

— Матвей! Что с тобой?

— М-мне… — Выговорить хоть слово оказалось почти невозможно. Матвей ворочал языком, пытался вытолкнуть звуки из горла, но ничего не выходило. Голова его постепенно наполнялась болью, и Матвей был готов на все, лишь бы избавиться от нее. Если бы сейчас под рукой у него оказался молоток, Матвей воспользовался бы им, не задумываясь.

И вдруг все прошло — звуки стали тише, зрение обрело четкость, боль отпустила.

«Прощай…» — сказала темнота, и крепко поцеловав Матвея, испарилась.

Светофор переключился. Все пошли, а Матвей с Еленой Александровной остались стоять на месте.

— Что такое? Ты заболел? — встревоженно спрашивала молодая женщина, пристально вглядываясь в волшебника.

— Голова… — признался он. — Разболелась.

— Ну еще бы! — воскликнула она облегченно. — Это понятно. Ты бы еще шубу надел! Вот и заработал тепловой удар! Немедленно в тень. Я лечить тебя буду. Кафешка подождет.

— Лечить? — испуганно повторил Матвей.

Елена Александровна решительно взяла его под локоть, чем поразила безмерно, и потащила к ближайшей лавочке, расположенной в тени деревьев. Усадила его там, как малое дитя, а сама возвысилась грозно и, сведя брови, спросила:

— Как ты можешь так беспечно относиться к себе и своему здоровью? На улице тридцать градусов, а ты в рубашке, пиджаке и галстуке. Ты с ума сошел? Может быть, я не в свое дело вмешиваюсь, но тебе стало плохо!

«Наверное».

— Ладно, я быстренько подправлю, но учти — следить за собой надо. Сейчас лето, Матвей. И ты работаешь в библиотеке. Почему бы не надеть майку и джинсы?

Матвей в ужасе уставился на Елену Александровну — как это майку и джинсы? На работу? Но… нельзя! Мать не одобрит. Он не дворник и не подросток, чтобы облачаться в подобное.

Покачав головой, Елена Александровна что-то тихо зашептала. Матвей почувствовал, как по телу заструился прохладный воздух. Блаженное ощущение.

— Снимай пиджак, — потребовала молодая женщина. — Снимай немедленно, иначе я тебя сейчас сама раздену.

Матвей перечить не стал, хотя предложение и показалось ему неуместным. В итоге они добрались до кафе спустя еще десять минут. Обед занял полчаса, каждую секунду из которых Матвей напряженно ждал чего-то. То ли приступа безумия, то ли позорного обморока, то ли появления матери. Ничего из вышеперечисленного не произошло, но облегчения это не принесло. Наоборот, Матвей встревожился еще больше. Он старательно делал вид, что все хорошо: улыбался так, что под конец обеда у него свело скулы, контролировал каждое свое движение, каждый вздох, боясь натворить дел и одновременно прислушивался к ощущениям в голове — не прячется ли где темнота с жуткими приказами? Нормальную беседу он поддерживать в таком состоянии не мог, если и отвечал, то невпопад, с задержками, но Елену Александровну это не смутило — она болтала за двоих, за двоих же и радовалась. А если она и заметила некоторую неадекватность собеседника, то в душу ему лезть и не стала, и за это Матвей был ей безмерно благодарен. Он бы не смог соврать сейчас, а правда звучала дико.

К еде Матвей почти не притронулся, полагая, что в ней вполне может скрываться если не отрава, то еще какая-нибудь гадость. И вообще — кто даст гарантию, что кусок мяса, безмолвно лежащий сейчас на тарелке, не был когда-то человеком или волшебником? На этом куске разве написано, что это — говядина? Темнота способна на что угодно, и свято в это уверовав, Матвей старательно избегал смотреть на еду. А от запаха мяса его тошнило.

…Полностью измученный, он ввалился в свое логово, где моментально облачился в пиджак. Затем он уселся на стул и в отчаянии обхватил голову руками. Сколько он так просидел — сказать сложно, но очнулся только, когда скрипнула дверь библиотеки.

Матвей поднял голову — перед ним стоял незнакомый молодой человек в джинсах и светлой рубашке. На носу у него ловко сидели модные очечки. В руках гость держал детский самокат — как раз такой, какой очень хотелось иметь Матвею лет эдак двадцать пять назад. Маленький Матвей увидел похожий самокат у какого-то мальчишки из соседнего двора, и ему захотелось самокат тоже! Матвею даже снилось, что самокат ему купили! Однажды они проходили мимо магазина детских игрушек. Мальчик не выдержал и, вырвавшись от мамы, с которой практически всегда ходил за руку, забежал внутрь, а когда недовольная мама зашла следом, показал ей свою мечту, и просил со слезами на глазах, умолял купить, но… Мама наотрез отказалась покупать «эту дрянь». «Некогда», «грязь сплошная», «дырки на коленях», «хорошие мальчики не тратят время на беготню», «нет денег», и другие железобетонные аргументы. Тогда это была трагедия, и сейчас, глядя на самокат, Матвей невольно ощутил себя обиженным пятилетним мальчиком.

Молчание затягивалось. Матвей тонул в воспоминаниях, захлебывался в давно забытых ощущениях, и никак не мог сообразить, что он должен сделать. С чего начать. Ах, да, кажется это должно быть примерно так. «Добрый день… Ведь сейчас день, не так ли? Пусть и не самый добрый…»

— Добрый день, — произнес вслух вежливый Матвей, гадая попутно, кем бы гость мог быть. И зачем ему самокат.

— Добрый, — ответил молодой человек, приближаясь к Матвею. — Вы Матвей Корнеевич?

— Да. А вы, простите?..

— Меня к вам послала наша общая знакомая. Позвольте представиться — Счастье. И да — обмену и возврату я уже не подлежу…

* * *

Поход в магазин получился незабываемым. Напуганная предупреждениями, Лера вытребовала у Александра целый ворох разнообразных защитных и маскирующих амулетов, обвешалась ими, как елка — игрушками, и подозрительно позвякивала при каждом движении.

— Вы можете мне объяснить, почему в ваш дом может проникнуть любой дурак? — прежде чем уйти, спросила она, перетряхивая сумку в поисках кошелька.

Александр в это время сидел на ее кровати, изучая записки, и, видимо, слишком углубился в изыскания, потому что ответил после продолжительной паузы:

— Что?

Кошелек ни в какую не желал находиться. Лера перевернула сумку и вытряхнула содержимое на пол. А вот и он!

— Говорю, — пробухтела она, наклоняясь за кошельком, который как назло, упрыгал под кровать, — почему у вас в доме ходят все, кому не лень? Почему заклинаний защитных нет? Пожадничали?

— Отчего же. — Александр оторвался от бумажек. — Дом защищен, но… как показывает практика, сколь сильным бы ты себя ни мнил, всегда найдется тот, кто сильнее.

Леру эти слова с одной стороны успокоили, с другой — встревожили.

— То есть этот клоун сильнее вас? — вытаращила глаза она. — И кто он такой? Вы его знаете?

— Вряд ли, да это и не важно.

— А что тогда важно?

— Вернуть силу, наверное, — пожал плечами волшебник.

— То есть вы в этом еще и не уверены?

Александр положил записки на кровать, встал и прошелся по комнате. Задержался у окна и, смотря куда-то вдаль, ответил совершенно ни к месту:

— Самонадеянность никогда никому не приносила счастья. Увы, приходишь к этому пониманию только тогда, когда жизнь подставляет подножку и швыряет лицом в грязь. Так что… уверенность — штука относительная. Говоря проще, я могу быть уверен в неправильном. И нет никого, кто направил бы меня верным путем.

Леру его бестолковые философствования раздражали — желудок урчал, а пустыми фразами сыт не будешь.

— Самокритика — признак зрелости ума, — провозгласила она безрадостно. — Кто вас осчастливил, не выяснили?

— Отчего же. Выяснил. Я с самого начала имел определённые подозрения. Только это мне тоже не поможет.

Лера не пожелала разгадывать загадки. Не хочет говорить толком — оно и к лучшему, пусть сам в своих проблемах варится. Она вернулась к насущному.

— Ладно, я пойду за продуктами. Где, говорите, магазин? Три квартала?

— Три или четыре. От калитки налево.

— Я помню.

— Вот и отлично.

— Амулеты точно работают? — остановилась она в дверях.

— Не могу ответить.

Лера и сама поняла, что спросила глупость. Она вообще давно бы уже ушла, не затевая глупых разговоров, если бы ее не тревожило состояние её мужа. Александр был каким-то потерянным. С виду он казался равнодушным, как обычно, но за этим равнодушием больше не крылось спокойствия. Нет, за ним чувствовалась пустота, как будто он вместе с силой потерял уверенность в себе и желание бороться.

Он вроде бы ходил, говорил, что-то делал, записки вот изучал, но Лера не чувствовала в его действиях прежнего напора. Словно Александр все это продолжал по инерции, а когда и этого не останется — не будет ничего. И ее спасение накроется медным тазом.

— А как проверить? Вы же владелец. Подскажите.

— Их активировать надо. То есть, нужен тот, кто нашлет на тебя заклинание. Тогда и узнаешь.

— Огромное спасибо, — сердечно сказала Лера. — Надеюсь, до этого не дойдет. Я же быстро — десять минут, и дома.

…Вернулась она спустя двадцать минут. Преодолев все трудности — поиск продуктовой лавки, выбор еды, обратный путь, и умудрившись обойтись без приключений, Лера первым делом занесла продукты в кухню и отправилась в спальню переодеваться. Каково же было ее удивление, когда она застала Александра все в той же задумчивой позе около окна.

— Голову не напекло? — поинтересовалась она, направляясь к шкафу.

— Что? — рассеянно переспросил он.

— Ничего. Мне переодеться надо. Будьте добры.

Александр кивнул и вышел. Лера по привычке переодевалась быстро, сменив благообразные юбку и блузку на свободного покроя майку и штаны. Одолженные у мужа амулеты она аккуратно сложила в тумбочку, решив не возвращать — еще пригодятся. А поскольку за один поход в магазин Лера не смогла бы утащить провизии на месяц вперед, да и в планах стояло посещение родителей, можно было смело предполагать, что пригодятся они в скором времени.

В следующий раз пара встретилась, как ни странно, в кухне. По взгляду Александра Лера поняла, что в этом месте он не бывал уже очень давно, если вообще когда-либо.

— На завтрак у нас яичница с колбасой. Или каша молочная. Что будете?

— Мне все равно, — ответил он, и Лера вздохнула.

Нет, раньше, когда он был сволочью, но сволочью, умеющей постоять за себя, он ей импонировал гораздо больше.

— Вы никогда не думали о том, чтобы узнать, живы ли ваши родственники? — спросила она, чтобы хоть как-то его растормошить.

— Нет, — сказал он коротко. — Зачем?

— Затем. Все-таки вы не чужие друг другу.

— Не чужие. Но только по крови. Мы и до моего ухода за Грань не слишком тесно общались, насколько я помню.

— Родители?

— Нет в живых.

— Печально.

— Я их почти и не помню, так что не стоит.

По мнению Леры, это было вопиющей бесчувственностью и неуважением к тем, кто подарил тебе жизнь, но спорить она не стала. Пока она потрошила пакет с покупками, Александр умыкнул палку колбасы, отгрыз кусок и теперь сосредоточенно жевал. Причем, как показалось Лере, вместе со шкуркой.

— Хмм… — этим неопределенным звуком Лера заменила грубое «Обалдел?! Это моя колбаса!»

— Есть хочется, — развел руками Александр.

Это стало последней каплей. Лера подбоченилась и, угрожающе глядя на мужа, заговорила:

— Уважаемый Александр, вы вообще имеете представление о том, что хорошо, а что плохо? Вас в детстве мать — пусть ангелы берегут ее душу — чему-нибудь толковому научила? Что за манеры? Что за детский сад? Почему вы считаете, что можете делать все, что вам вздумается? Почему бы не проявить толику уважения ко мне, да и к себе самому? Мало того, что ваше ко мне отношение, мягко скажем, вызывает у меня желание надавать вам по физиономии, так вы еще и правил поведения элементарных соблюдать не в состоянии. Что это значит — я есть хочу? Кому до этого есть дело? Оставьте в покое колбасу и идите мыть руки. Или еще куда-нибудь идите, не мешайтесь под ногами ради богов.

— Очень прочувствованно, — похвалил он, но с колбасой расставаться отказался. — Я оценил. А когда завтрак будет готов?

— Когда-нибудь. Кстати, а что там с реактивами, которые вы обещали мне отдать?

— Раз обещал, значит, отдам.

Лере показалось, что он вообще забыл об этом, но лишний раз затевать разборки не стоило — обстановка и без того была нервная.

— Когда я могу их забрать?

Александр подавился колбасой, которую жевал:

— А тебе срочно?

— Родители просили. Надо отвезти. А что?

— Не боишься уезжать так далеко? Здесь все-таки безопаснее. Подожди, пока я восстановлюсь. Отправляться сейчас за тридевять земель — неразумно. Дорога займет много времени, и тем больше вероятность неблагополучного исхода.

Лера подумала, что ее жизнь — сплошное неразумное нечто, и еще одно нелогичное действие не выбьется из общего ряда. Кроме того, судя по настроению Александра и его унылому тону, «восстановление» могло занять длительное время. И потом, ее родители — волшебники. Лера не имела намерения добираться к ним своим ходом. Уж на один портал у них сил хватит. Она реактивы им передаст и тут же обратно — дел на пять секунд, не больше. Правда, она не знала, возможно ли вообще двум волшебником состряпать портал совместно, но она им поможет. Ведь у нее есть карта. И мобильный телефон. Осталось придумать удобоваримое объяснение тому, почему порталом ее не обеспечил муж — сильный и страшный волшебник — но об этом она подумает, когда спросят.

Завтрак весело шкворчал на сковороде. От запаха жареной колбасы у Леры слюнки текли, и хотелось съесть все так — не прожаренное как следует, лишь бы набить бунтующий желудок. Чтобы отвлечься, она поставила чайник, насыпала в чашки заварки и нарезала хлеб.

Александр, положив неэстетично обгрызенную колбасу на стол, о чем-то усиленно думал.

— Я, что, очень невежлив? — спросил он вдруг.

Лера вопросу удивилась, но виду не подала.

— Я бы сказала — ужасно груб. По-свински. Пещерный тролль — и тот приятнее в общении. И не надо мне опять рассказывать про Грань. Нечего себе оправдания искать.

— Я и не ищу, — выдавил Александр, хотя было видно, что ему не по себе. То ли он задумался, наконец, о своем поведении, то ли недожеванная колбаса Лерины молитвами поперек горла встала.

После завтрака они направились в хранилище, находившееся в подвале, по соседству с лабораторией. Помудрив с замками, Александр открыл дверь. Лера шагнула внутрь и очутилась в царстве разнообразных трав, порошков и других, гораздо менее приятных ингредиентов для лабораторных опытов. Банки с кровью, глаза, языки, части тела, засушенные, заспиртованные, замороженные… на любой вкус и цвет.

— Список с собой?

— Нет, конечно. — Лера поскакала в спальню.

Пока она бегала, Александр отобрал реактивы по памяти; по принесенной бумажке дособирал остальное. Напоследок он ткнул пальцем в три пункта:

— Этих нет. Они чрезвычайно редкие. И когда я говорю — редкие, то имею в виду, что они редкие не только по наличию, но и по частоте использования. Еще и дорогие, заразы. Это, если не знаешь, травы. Растут в суровом климате; чаще на севере, куда не всякий волшебник полезет. Единственное достоинство этих трав — срок хранения. А так у них есть синтетические аналоги, намного дешевле, и за ними не надо по сугробам лазать с риском отморозить себе что-нибудь жизненно важное. Правда, хранятся аналоги всего пару дней.

— Спасибо за справку, — сдержанно поблагодарила Лера. — Все дословно передам.

— Ты… когда собралась?

— Мне надо с мамой созвониться, договориться, чтобы они попытались открыть портал. Вы правы — своим ходом туда не добраться, слишком рискованно.

— Сил не хватит, — заявил Александр.

— У родителей, вы имеете в виду? Догадываюсь. Но попробовать-то стоит.

— Поверь мне, Элеонора, твои родители не умрут, если ты не доставишь им посылку в срок. А вот ты…

— Вам-то что с того? — пожала плечами Лера. — Вы были готовы и богов послать далеко с их благословением, и клятву нарушить, если бы я не согласилась, а теперь переживать вздумали. Страшно стало?

Александр помолчал удрученно, затем встряхнулся и сменил тему:

— Давай на выход. Мне в лабораторию надо.

— Подождите.

— Что еще?

— Коробку можно у вас одолжить? Я же в руках все это не потащу.

Эпилог

Телефонный разговор с мамой был быстрым и полным смысла. Как только Лера произнесла волшебное слово «реактивы», Евгения Павловна согласилась сразу и на все, лишь бы их получить. Даже не пришлось объяснять, почему Александр не может открыть портал, хотя Лера заготовила правдоподобную до соплей басню. Однако она и слова из неё проронить не успела, как мама уже перешла к деталям.

Да, силенок маловато, но они с отцом попробуют.

Да, карту использовать было бы неплохо.

Да, сегодня вечером будет очень кстати.

Даже словом перемолвится не успеют? Ничего, не в последний раз видятся. Вот опыты закончат, и сразу позвонят своей обожаемой дочурке.

Следующие два часа Лера потратила на выпытывание у карты того места, где концентрация волшебства будет максимальной. Выходило, что от дома ее родителей далековато, но не настолько, чтобы за сутки в дорогу пускаться.

Чтобы волшебство зря не тратить, родители предложили открыть портал не в доме, а на ближайшей к указанному картой месту полянке. Лера согласилась, не раздумывая. В принципе, ей было все равно, куда реактивы отправлять — не ей же потом их тащить.

— Чай не до города идти, — изрекла Евгения Павловна в заключение. — Реактивы — вещь нужная. Мы уже к последней стадии подошли. У нас овощи за три дня полностью вызревают, и это еще не предел. — Её голос восторженно поднимался с каждым словом: — С твоей помощью мы сократим сроки до одного дня. Это прорыв! Революция! Мы станем знаменитыми!

Сколько Лера помнила, по форме эта речь никогда не менялась. Просто сперва предметом её были размеры, потом — вкус, через годик — плодородие почвы, и все — вот-вот, на грани прорыва. К сожалению, самого прорыва так и не случилось — овощи оставались средних размеров, обычного вкуса, урожай не был богатым. Но указывать на это не было себе дороже. Мать сильно обижалась, и Лера потом корила себя за несдержанность.

— Мы позвоним, — сказала Евгения Павловна и, не прощаясь, повесила трубку.

Определившись с планом действий, Лера подумала, что неплохо бы предупредить Александра, что ее какое-то время — минуту, не больше — не будет. Вдруг ему именно в этот момент она срочно понадобится. Постучав в дверь лаборатории и не дождавшись ответа, Лера вошла и застала мужа за престранным занятием — он разбирал завалы. Которые сам же и устроил в припадке бешенства. И может быть, ей бы стоило предложить помощь, но делать этого она не стала. Во-первых, он бы на ее месте так и поступил. Во-вторых, у нее рука до сих пор ноет. В-третьих, не женское это дело. В-четвертых, никакой благодарности все равно не дождешься, даже если все столы на горбе перетаскаешь. В-пятых…

— Ты чего-то хотела? — поинтересовался Александр довольно мирно.

— Я? — переспросила Лера, вдруг поняв, что за размышлениями «быть или не быть», забыла, зачем, собственно, явилась. Но раз такой путь проделала, значит, что-то важное хотела поведать. — Я… пришла сказать, что к родителям вечером отправлюсь.

— И что? Я что-то должен в связи с этим сделать?

— Нет.

— Тебя не будет несколько дней? Недель? Месяцев? Предупреждаешь, чтобы я был готов?

— К чему?

— Боги, к чему… к тому. К твоим похоронам, наверное. И к своим заодно.

— Обалдел? — вылетело у Леры раньше, чем она сумела взять себя в руки. — Простите. Нет! Я порталом на две секунды — туда и обратно сразу же.

— Тогда к чему предупреждать? Я, скорее всего, буду в лаборатории. Здесь есть чем заняться.

— Вы еще не пробовали снять заклинание? — спросила Лера, и поняла, что именно это и интересовало ее все время.

— Нет. Убираюсь вот. Работать в бардаке — увольте.

— А шансы есть?

— Шансы есть всегда, — ответил он довольно уныло, переворачивая стол и подтаскивая его к стене. — И если бы у меня было волшебство…

— Но вы же сами говорили — помните? — знания важнее, и все такое.

— Я много чего говорил, — буркнул он, без прежнего пиетета сгребая свои драгоценные тетради и книги в кучу и заталкивая эту кучу в ближайший угол. Ногами! Лера в ужасе взирала на святотатство. — Знаешь, я прихожу к выводу, что все наши действия — простое барахтанье в луже. Ни к чему они не приводят. Цели, которые мы перед собой ставим, нужны лишь для того, чтобы раньше времени не понять, что все — бессмысленно. Неловкая возня с претензией на то, чтобы заполнить отпущенные богами годы хоть каким-то дерьмом. Прости. Не хотел грубо выражаться.

— А хотите, я вас в лягушку превращу? — с азартом спросила Лера, вспомнив свои недавние мыслишки.

— Это еще зачем?

— Ну… чтобы смысл появился в жизни. Будете мух ловить. Соревноваться с остальными лягушками, кто громче квакнет. Чем не радость?

— Нет, спасибо, — с достоинством отказался волшебник. — Обойдусь без твоей помощи.

— Как знаете. Мое дело — предложить. В общем, я сказала все, что хотела. Увидимся, наверное, уже вечером. Или завтра.

— А ужин? — вдруг спросил Александр. — Ужин сегодня будет?

Лера усмехнулась.

— Будет — жена я или как. И попробуйте его не съесть — привяжу к стулу и запихаю все до последнего кусочка насильно.

Александр повеселел и, подмигнув ей, вернулся к уборке. А Лера устремилась в кухню. Но в итоге поужинать вместе им не удалось — Евгения Павловна позвонила как раз тогда, когда они садились за стол. Пришлось Лере выпрыгивать из-за стола с набитым наспех ртом и бежать в спальню.

А там уже зияла чернота портала. Лера в срочном порядке украсила себя амулетами, какие повесив на шею, а какие рассовав по карманам. Да, путешествие обещало быть коротким, но никогда не лишне подстраховаться. Подхватив коробку, она бестрепетно шагнула в портал, мысленно пребывая за столом в обществе мужа. Секундное ощущение стремительного полета, и Лера очутилась на полянке. Родители обнаружились в паре метров от выхода из портала. С радостной улыбкой Лера осторожно поставила коробку на землю и помахала рукой — то ли приветственно, то ли на прощание.

— Вот. А мне пора.

— Отлично! — воскликнула Евгения Павловна, на миг теряя концентрацию. — Теперь мы всем соседям нос утрем!

— Надеюсь, — откликнулась Лера, поворачивая в обратный путь. — Созвонимся тогда.

Но идти было некуда. Портал закрылся.

Content

Ольга Смирнова
Намеренное зло

Глава 1. Об издержках хобби и работы

Глава 2. О преимуществах и недостатках брака по расчёту

Глава 3. О трудном начале семейной жизни

Глава 4. Об извращённой логике волшебников

Глава 5. О двойном дне того, что на первый взгляд кажется выгодным

Глава 6. О точке невозвращения

Глава 7. О неприятных открытиях

Глава 8. Об ожидаемых неожиданностях

Глава 9. О последствиях

Эпилог