Гавран Миро

Когда умирает актёр

Миро Гавран

Когда умирает актёр

Kad umire glumac: Miro Gavran (1995)

Перевод с хорватского Гирина Сергея

драма

Действующие лица:

Ева: -

Одна из самых прославленных хорватских театральных актрис. В конце шестидесятых и в начале семидесятых её работы в кино и на телевидении приносят ей большую популярность. Родилась в Загребе в 1933 году. В семье была единственным ребёнком. Отец Евы был служащим, а мать большой любительницей театра. В 1952 году Ева поступает на актёрский факультет Театральной Академии в Загребе, а уже с 1953 года участвует в профессиональных театральных постановках. В 1956 году получает приглашение на постоянную работу в Драматический театр в Загребе.

Том: -

Родился в 1932 году в Славонском Броде. Был первым ребёнком в семье. Через четыре года у Тома появляются братья-близнецы, а ещё через три года и сестра. Его отец днём работает на почте, а ночами выступает в ансамбле со славонскими музыкантами. В январе 1946 года коммунисты выносят его отцу смертный приговор за то, что он исполнял запрещенные песни. С этого дня четырнадцатилетний Том выполняет самую тяжёлую физическую работу и заботится о семье. В 1948 году он впервые в жизни увидел в театре спектакль и решил стать актёром. В 1952 году он переезжает в Загреб, но вместо того, чтобы стать актёром, он идёт в библиотекари. Спустя сорок лет, он уходит на пенсию и переезжает в Дом престарелых.

Действие драмы разворачивается осенью 1994 года в Загребе.

Действие первое

Сцена, предстающая перед нами, полна старым реквизитом и остатками декораций различных спектаклей самых разных стилей и направлений. то есть, действие этой пьесы будет разворачиваться на любительской сцене, на которой, кроме театральных спектаклей, проходит и множество других мероприятий.

Сцена 1

Мы видим Тома, который с молотком и плоскогубцами в руках ремонтирует какой-то развалившийся стул. На сцене появляется Ева, она нарочито элегантно одета, исходя из взглядов на элегантность представителей ее окружения.

Ева: Извините.

Том: Да, пожалуйста.

Ева: Вероятно, я ошиблась.

Том: Может быть, и нет.

Ева: Я ищу труппу, любительскую труппу. Под руководством господина Томислава. Мне сказали, что он где-то здесь.

Том откладывает молоток, вытирает руки о рубашку, подходит к Еве и протягивает ей руку.

Том: Toм, зовите меня Том. Очень приятно, что вы приехали.

Ева пожимает ему руку.

Ева: И мне очень приятно.

Пауза. Они молча смотрят друг на друга. Том рассматривает её так, как будто видит впервые в жизни.

Том: Вы в жизни не такая, как на сцене, в свете прожекторов.

Ева: Но ведь это тоже сцена.

Том: Да, но любительская. А я не в зрительном зале, поэтому впечатление совсем другое.

Ева: А где остальные?

Том: Кто вы имеете в виду?

Ева: Члены вашего любительского коллектива.

Том: Ах, ну да. Знаете, может, сейчас для первого разговора даже и лучше, что мы одни. А потом, в зависимости от того, к какой договорённости мы придём, я позову остальных, кто нам понадобится. Если, конечно, понадобится.

Ева: Что вы имеете в виду под словами «если понадобится»?

Том: Ведь есть пьесы с большим количеством действующих лиц, а есть камерные. От пьесы зависит, сколько актёров требуется, разве не так?

Ева: Да, но…

Том: Здесь мне потребуется ваша помощь, ваш совет. У меня, конечно, есть предложение, которое вам может и не понравится. Но не будем сразу о деле. Пожалуйста, присаживайтесь.

Ева: Спасибо.

Том: У нас здесь есть ракия. Выпьете рюмочку?

Toм достаёт из стилизованного платяного шкафа бутылку.

Ева: Нет, я лучше воздержусь.

Том: Ну тогда…

Пауза.

Том: Мне так приятно, что вы приехали. Великая хорватская актриса и всё такое. Но нашли время для нашей труппы, для нас, любителей. Вообще-то ведь профессионалы презирают любителей, правда?

Ева: Но почему…

Том: Это нормально. И понятно.

Ева: Да, логично.

Том: Но и любители презирают профессионалов.

Ева: Я даже и не знаю…

Том: А я знаю. Но и это логично. Правда?

Ева: Ну, сейчас… Я не знаю, почему.

Том: Я презираю и тех, и других.

Ева: И тех, и других?!

Том: Если они не настоящие, фальшивые. Вы понимаете, что я хочу сказать? Или Бог тебе дал, или нет. Я так смотрю на эти вещи. Вы согласны?

Ева: Да, да.

Пауза.

Том: И любитель может быть настоящим актёром. Конечно, если у него есть талант и опыт. Знаете, я уже сорок лет играю для души. Это совсем не так, как у вас, у профессионалов, но у меня за спиной шестьдесят ролей. Если вы понимаете, что я хочу сказать. Опыт в нашем деле значит очень много. Опыт и образование.

Ева: И талант.

Том: Конечно, без таланта и говорить не о чем.

Пауза.

Том: Может, выпьем по рюмочке?

Ева: Я не пью.

Том: Серьёзно?! А я думал, что все великие художники — мазохисты. Что им нравится медленно себя уничтожать.

Ева: Почему вы так думаете?

Том: Это очень просто. Человек, который что-то создает, который вдыхает жизнь в своих героев, для равновесия иногда должен и разрушать. В нас живы все состояния, все качества, даже если они противоположны. Тот, кто творит много добра, часто делает и много зла. Тот, кто сильно любит, и ненавидит сильно. Для равновесия. Созидатели — самые большие разрушители. Вы согласны?

Ева: Частично. На самом деле, человек в связи с какими-то действиями, которые он совершает, в связи с какими-то потерями склонен к… ладно, налейте и мне ракии.

Том наливает Еве, затем себе.

Том: За ваше здоровье и за наше дело.

Ева: За ваше здоровье.

Том выпивает до дна, Ева делает только глоток.

Ева: Крепкая.

Том: Очень крепкая. Славонская.

Они смотрят друг на друга. Долго молчат.

Ева: Расскажите. Какое у вас предложение? Чего вы ждёте от меня? Только совета или, может быть, вы хотите, чтобы я поставила спектакль, или…

Том: Вы сразу хотите конкретного разговора, а я думал, что мы сначала получше познакомимся. Актёры любят сначала узнать партнёра, а потом уже решать, работать с ним или нет. Разве не так?

Ева: Да, но я…

Том: Видите ли, я хорошо вас знаю. Очень хорошо. Я смотрел ваши спектакли, знаю, как вы играете. Знаю ваши возможности и ваш потолок.

Ева: Потолок?!

Том: У нас у всех есть свой потолок. И у Джона Гилгуда он есть. У каждого гения есть свой потолок, как у картины рама. Когда человек это осознает, то его возможности становятся более качественными. Я это хотел сказать.

Ева: Ах, вот как.

Том: Итак, мне легко решить сотрудничать с вами или нет.

Ева: Ну, вы послали мне такое хорошее письмо.

Том: Именно. Я уже в письме выразил свое восхищение вашей актёрской правдой, вашим талантом и вашим чувством партнера на сцене. Я действительно хорошо вас знаю, поэтому можно об этом больше не говорить. Вообще, вас знает вся страна. Все знают, что вы самая выдающаяся актриса своего поколения, хотя большинство знает вас по фильмам и вашим телевизионным ролям. Я, когда говорю об актёре и его творчестве, всегда имею в виду театр. Думаю, вы меня понимаете.

Ева: В основном.

Том: Телевидение — это ерунда, кино — это псевдоискусство, театр — вот настоящее. Только театр.

Ева: Нельзя так обобщать.

Том: Можно. На сотню идиотских фильмов приходится один хороший.

Ева: Ну вот, «один хороший». Значит, и вы признаёте, что фильм может быть хорошим.

Том: Вообще, это мусор. Кино занимаются люди с низким процентом интеллигентности, которые жаждут быстрого успеха и славы. Театр — скромнее, проще, но зато сильнее, потому что живёт душой и телом живого человека, актёра. Настоящий театр. Буду искренним до конца: я знаю и ценю вас, как театральную актрису, и именно такая вы мне интересны. А ваши появления в кино и на телевидении… Разрешите о них не говорить. Давайте о них забудем. Я пригласил вас в связи с желанием поставить театральный спектакль, поэтому давайте не переходить на другие темы.

Ева: Вы начали рассказывать о себе и о том, что я вас не знаю.

Том: Да. Вы меня не знаете. Но если вы хотите со мной работать, верить мне, как я верю вам, то вам необходимо знать и о моих достоинствах. Поэтому я готов прямо сейчас перед вами прочитать один монолог, чтобы вы поняли, что и я не лишён способностей. Чтобы и вы ценили и уважали меня, как я уважаю и ценю вас.

Ева: И что, вы готовы сейчас передо мной прочитать монолог, как абитуриент при поступлении в театральный ВУЗ?!

Том: Абсолютно точно. Я перед вами и для вас буду сдавать вступительный экзамен по актёрскому мастерству.

Ева: Но я бы хотела узнать, чего вы и ваш любительский коллектив ждёте от меня? Чем я могу вам помочь?

Том: Не спешите. Всему своё время. А теперь вы должны увидеть, как я играю. Чтобы вы поняли, что представляет собой ваш партнёр. Сможете ли вы разговаривать с ним профессионально. Разве не так?

Ева: Так. Хотя я не настаиваю на том, чтобы вы сейчас мне что-то демонстрировали.

Том: Но я настаиваю. Я хочу, чтобы вы знали, с каким актёром вы имеете дело. И хочу, чтобы вы увидели, что я не напрасно сыграл в своей жизни шестьдесят две роли.

Ева: А монолог из какой пьесы вы хотите прочитать?

Том: Из одной очень хорошей пьесы. Она называется «Уходят актёры».

Ева: А кто автор?

Том: Узнаете позже. А теперь можете сесть вот здесь.

Ева садится. Перемена света. Освещённым остаётся только круг, в котором стоит Том.

Том: Когда умирает актёр, умирает не просто человек. Умирает множество теней несуществующих героев, которых мы бескорыстно любили. Умирают и его зрители, хотя сами они об этом и не догадываются. Умирают даже воспоминания о нем, потому что воспоминания об ушедших не искренни — они необъективны. Воспоминания об ушедших пугливы. Они полны наших слабостей и страха перед всепоглощающей смертью. Когда умирает актёр, умирают и все несыгранные им роли. Гаснут даже прожектора, которые никогда не зажигались. Отменяются спектакли, которые даже никогда не были поставлены. Когда умирает актёр, умирают сотни его героев. А жизнь как будто разыгрывает плохой спектакль, где развязка и финал поставлены неумело. Когда мы оплакиваем смерть актёра, мы оплакиваем не только его самого. Мы оплакиваем все те дни и все те спектакли, которые мы прожили в театре вместе с ним. Когда умирает актёр, умирают и его поклонники, ибо своей смертью он подтверждает, что жизнь не вечна.

Но самая страшная смерть актёра — это смерть, которая приходит раньше, чем он успел сыграть роль своей жизни. Роль, которой он отдал бы всего себя, в спектакле с правильным распределением ролей, прекрасными монологами и незаметной режиссурой. Роль, в которой он сам бы почувствовал, что продемонстрировал все свои возможности, умения, навыки, все своё искусство, что нашел нужную интонацию для каждого слова и место для каждого жеста. Роль, в которой он бы ощутил своё тело таким, какое оно есть на самом деле. Роль, в которой не надо было бы скрывать свой возраст. Роль, которую бы он не сыграл, но прожил. Грустно умереть и не сыграть такой роли. Да. И ты, и я всю жизнь жили в театре и для театра. Двадцать лет мы прожили с тобой в браке. Сыграли сотню ролей, получали похвалы и слышали оды в нашу честь, о которых мы когда-то только мечтали как дети. Но никогда ни ты, ни я не сыграли такую идеальную роль, роль своей жизни. И не сыграли мы её потому, что нам с тобой никогда не удалось выйти на сцену партнерами. Мы с тобой — известная актёрская пара. Но мы никогда не сыграли вместе в одном спектакле, и поэтому мы не достигли своей вершины. Мы оба виновны в этом. Время течет, как вода сквозь пальцы. Пришла осень нашей жизни, и поэтому я прошу тебя: давай сделаем это, пока мы ещё можем, пока наше тело ещё способно отражать порывы души. Давай сделаем это, чтобы не провести остаток жизни, сожалея, что мы так и не сыграли вместе. Я сейчас обращаюсь к тебе, не как к своей бывшей жене, а как к идеальному партнёру, без которого моё мастерство не сможет достичь своего пика. Прекрасному актёру необходим прекрасный партнёр. Нет хорошего боксёрского поединка, если один боксёр силён и опытен, а другой бессилен и неумел. Не отвергай мою просьбу, потому что я также нужен тебе, как и ты мне. Потому что и ты не можешь играть сама для себя. Потому что и ты без меня никак не можешь достичь вершины. Забудь о том, что мы расстались. Забудь своего мужа и мою жену и думай только о том, что наш конец близок, а мы ещё так и не показали всего, на что способны.

Перемена света.

Том: Вот. Приёмный экзамен окончен. Я сдал его?

Ева: Вы, вы блистательны. Вы такой убедительный. И монолог прекрасный. Чья это пьеса?

Том: Moя.

Ева: Ваша?! Вы пишите?!

Том: Только эту пьесу. Я целый год искал что-нибудь, какую-нибудь пьесу, которая смогла бы выразить то, что я чувствую. И когда понял, что не найду, сел и написал сам.

Ева: Как вы сказали, она называется?

Том:«Уходят актёры». Герои — муж и жена. По профессии они оба актёры. Нашего возраста. Пятнадцать лет назад, до начала действия пьесы, они развелись. У каждого своя семья. И когда… Лучше я не буду вам рассказывать. Лучше, если вы прочитаете пьесу сами.

Ева: Но, подождите. Вы сказали, что в ней только два действующих лица?!

Том: Именно так.

Ева: А кто еще будет играть?

Том: Мы вдвоём.

Ева: Мы вдвоём?!

Том: Да. Если вы не против играть с каким-то там «любителем».

Ева: Нет, вы действительно прекрасно играете. Неожиданно правдиво и убедительно. Ну, а кто будет ставить?

Том: Я.

Ева: Вы?!

Том: Да, я.

Ева: Я не люблю, когда актёры сами ставят то, в чём играют. Это похоже на мастурбацию.

Том: Я не очень понимаю в мастурбации, но знаю, что это будет прекрасный спектакль. Самый лучший в городе. Если вы…

Ева:… если я не против играть с каким-то там «любителем».

Том: Видите, мы отлично ладим. Вы даже читаете мои мысли. Но вы не обязаны принимать решение сегодня. Возьмите пьесу и прочтите ее. Вам понравится. Я уверен, что вы не откажетесь от роли. А с другой стороны, вам ведь нечего терять.

Ева: Что значит «нечего терять»?

Том: Вы ведь нигде не заняты, ничего не играете. Театр «Гавелла» закрыт на ремонт, а другие вас не приглашают.

Ева: Я вижу, вы хорошо информированы.

Том: Настоящий режиссёр должен знать все об актёре, которому предлагает роль.

Ева: Хорошо, я прочитаю вашу пьесу. Хотя, когда герои — актёры, мне это не очень нравится. Это не так уж оригинально. Я прочитала сотни пьес на эту тему.

Том: Эта отличается от всех остальных.

Ева: Почему?

Том: Потому что она хорошо написана. А хорошо она написана потому, что её автор — актёр.

Ева: Я не люблю авторов актёров.

Том: А вы любили играть в комедиях Шекспира?

Ева: Да, очень.

Том: Он был актёр. И Мольер.

Ева: А Чехов не был актёром.

Том: Но у него жена была актриса.

Ева: Этот опыт через постель не передаётся.

Том: Передаётся, передаётся.

Сцена 2

Ева: Между нами этого было слишком много. Слишком много плохого.

Том: Но было и хорошее.

Ева: Было, но намного меньше. Прости, но я не хочу с тобой…

Том: Не хочешь?

Ева: Не могу.

Том: Но если хочешь, значит — можешь. Я знаю, что ты ещё больше, чем я, хочешь сыграть в этом спектакле, сыграть эту роль. В последние годы ты так редко играешь в отличие от меня.

Ева: Я всегда завидовала вам актёрам-мужчинам, потому что мужских ролей написано в пять раз больше, чем женских. Я всегда ненавидела драматургов, потому что они не умеют, не пишут и не будут писать для женщин.

Том: Поэтому ты не имеешь права отказываться от этой пьесы. Обе роли превосходны, богаты, многогранны.

Ева: Хорошо. Разве ты не понимаешь, какое это будет извращение, если мы помимо всего прочего еще будем играть вместе. Что скажет твоя жена, мой муж?

Том: Разозлится. Он будет против.

Ева: Вот видишь, ты сам всё понимаешь.

Том: Понимаю, но ты не хочешь услышать мои доводы. Это наш последний шанс показать, на что мы способны. Не забывай, что нам в этом году шестьдесят.

Ева: А ты не забывай, что мы провели в совместном браке двадцать лет. И что я не хочу оживлять давно похороненные отношения.

Том: Я и не требую от тебя этого. Я приглашаю тебя к профессиональному сотрудничеству, и больше ничего. Пока мы были женаты, ты говорила, что не хочешь, чтобы мы играли вместе, потому что все будут видеть в этом мотивы отнюдь не творческого характера. А когда мы развелись, ты не хотела играть со мной, потому что мы развелись.

Ева: Я не хотела из-за своего нового мужа. Я не хотела обижать его. И сейчас не хочу.

Перемена освещения.

Том: Хорошо, достаточно. Смотрите, вот здесь — «Я не хотела из-за своего нового мужа» — нужно выделить «мужа». Муж для неё — аргумент. Он третий в игре. Он присутствует, хотя его и нет. Не вспоминайте о нём вскользь. Он — самое большое препятствие. Из-за него герой с трудом добивается ее расположения.

Ева: Понятно.

Том: И ещё. Ваши паузы не наполнены.

Ева: Мы репетируем только три недели, а вы…

Том: Да, но эту сцену мы проходили пятьдесят раз.

Ева: Это, кстати, мне тоже кажется глупым. Сидим на одной сцене вместо того, чтобы пройтись по всей пьесе.

Том: В этой сцене ключ ко всей пьесе. Здесь должны установиться их отношения. Если мы хорошо ее сделаем, тогда все остальные сцены выстроятся сами собой, по своей внутренней логике. Если мы в ней объясним себе, кто такие наши герои, то тогда уже будет достаточно нашей физики и наших голосов. И больше ничего. Если вы будете знать, что думает и чувствует ваша актриса, то и зритель будет знать это. Если вы будете понимать вашу героиню, то и зритель правильно ее поймёт.

Ева: Это всё ясно. Только я не понимаю, что не так с моими паузами.

Том: Знаете, что для меня является настоящей игрой? Настоящая игра — это когда ты стоишь на сцене, не двигаешься, не произносишь текст, а все зрители внимательно на тебя смотрят. Но пауза должна быть подготовлена. Напряжение должно быть достигнуто посредством сосредоточенности на партнёре. Посредством полной концентрации на том, чем занят твой персонаж в данной ситуации. Пауза должна быть такой, чтобы напряжение пронизывало обоих партнёров. И средний актёр может хорошо говорить, искусно произносить реплики, которые мало что значат. Монолог Гамлета может хорошо сыграть каждый начинающий актёр, а вот паузу Гамлета может наполнить только профессионал высокого класса. Поэтому я часто люблю цитировать самую лучшую актёрскую аксиому: «Покажи мне, как ты молчишь на сцене, и я скажу тебе, какой ты актёр».

Пауза.

Ева: Чья это мысль?

Том: Моя. Впервые я высказал её в 1967 году. И чем больше времени проходит, тем больше я убеждаюсь, что был прав. А теперь давайте ещё раз пройдём эту сцену.

Ева: Откуда?

Том: С начала.

Перемена освещения.

Ева: Между нами этого было слишком много. Слишком много плохого.

Том: Но было и хорошее.

Ева: Было, но намного меньше. Прости, но я не хочу с тобой…

Том: Не хочешь?

Ева: Не могу.

Сцена 3

Том на сцене один. Он нервно ходит с одного конца сцены на другой. На мгновение останавливается возле шкафа, достаёт бутылку ракии, наливает рюмку, выпивает одним глотком. Входит Ева.

Ева: Извините, трамваи переполнены, и я…

Том: Опаздываете!

Ева: Да, мне не повезло, возле Кравтича такое столпотворение…

Том: Опаздываете!

Ева: Мне очень жаль, но…

Том: Вы опоздали на целый час…

Ева: Неужели?

Том: Да, ровно на час.

Ева: Мне очень жаль, но я случайно.

Том: Совсем не случайно.

Ева: Что вы этим хотите сказать?

Том: За этот месяц вы опоздали уже восемь раз. Это непрофессионально, некорректно и ненормально. Вы разрушаете меня. Как вы думаете, как мне играть после того, как я целый час ждал вас? Хочу обратить ваше внимание, что я ни разу не опоздал, ни разу. Я ненавижу актёров, которые опаздывают на репетиции, я презираю их. Я надеюсь, вы помните слова Станиславского об актёрах, которые опаздывают на репетиции.

Ева: Что всё это значит? Я вообще оказываю вам услугу тем, что продолжаю работать с вами, а вы позволяете себе меня обижать…

Том: Простите, но я оказываю вам большую услугу, чем вы мне.

Ева: Вы мне оказываете услугу?! Какая ерунда!

Том: Да, нет. Совсем не ерунда. Вы что думаете, что я не знаю, что уже четыре года у вас не было ни одной роли. Никакой роли. Думаете, что я не понимаю, что каждый раз когда звонит телефон, у вас появляется мысль: «может, это звонят из театра», а когда вы слышите в трубке голос соседки, то разочаровываетесь и вам становится грустно. Я оказываю вам услугу, потому что даю вам возможность заниматься делом, которое вы любите. А чем вы платите взамен? После четырех лет, в течение которых вы не выходили на сцену, вы начинаете работать и сразу же опаздываете. Все вы — профессионалы — одинаковые. Хорватские актеры думают, что театр должен служить им. И не понимают, что они должны служить театру.

Ева: Вы отвратительны и дерзки.

Том: Нет ничего безобразнее, чем опаздывающий актер.

Ева: Если вы будете продолжать вот так относиться ко мне, я уйду из спектакля. Вы забываете, что я, как никак, женщина, а вы — мужчина.

Том: Перед женщиной извиняюсь, а актрису презираю, потому что она вообще напоминает мне о том, что она женщина. Если бы вы были настоящим профессионалом, то не приводили бы сейчас женские аргументы.

Ева: Вы слишком много себе позволяете.

Том: Не больше, чем вы себе.

Ева: Я не хочу позволять какому-то там несостоявшемуся актеру, чтобы он меня упрекал. Я уверена, что вы десять раз поступали в театральную академию и десять раз проваливались, поэтому сейчас на мне вымещаете свои комплексы.

Пауза.

Том: Да. Я ходил поступать в театральную академию. Но не десять раз, а один. И не провалился, а поступил. При чем, в тот же год, что и вы.

Ева: Это невозможно.

Том: Возможно. Вспомните. В пятьдесят втором году, когда поступили вы, в академию были приняты также и Изет, Зидо, Кохница, Санда, Драх, Рогуля… Это было третье поколение в истории академии. У вас тогда были две длинные косы и голубое платье с маленькой брошкой. Пока вы ждали своей очереди, вы сидели в конце коридора и дрожали, как сухой листок осенью, который ждет, что вот-вот упадет. Вы очень хотели пройти, очень сильно.

Ева: Но откуда вы все это знаете?! Действительно: у меня было голубое платье и мамина брошка. Кто вам об этом рассказывал?

Том: Я же говорю вам, что в тот год поступил и я, но не смог учиться.

Ева: Точно. Когда мы пришли на первое занятие, педагоги вспоминали одного студента, который бросил учебу. Яков Братанич, который преподавал нам историю искусств, сказал, что тот студент будет более счастлив, чем мы. Те, которые остались. Что он сделал правильный выбор.

Том: Это относилось ко мне.

Ева: Но почему вы не стали учиться, если вы уже поступили.

Том: Это длинная история. И грустная. Не важно… Мы говорили о ваших опозданиях.

Ева: Да, мы говорили о моих опозданиях. Вы должны будете смириться с ними как можно быстрее.

Том: Но…

Ева: Всю жизнь я опаздывала на репетиции, и буду опаздывать до последнего дня. Вы должны будете к этому привыкнуть, так же, как к этому привыкли все хорватские режиссеры.

Том: Но актер, который опаздывает, для меня…

Ева: Том, «что позволено Юпитеру, не позволено быку». Мне всегда прощалось то, что не прощалось средним артистам. Не забывайте, что театр стоит на неписанной иерархии, в которой слово «одинаковый» не существует.

Сцена 4

Ева: Театр — это собрание обманчивых воспоминаний, непроверенных потерь, мелких сплетен и отчаянной погони за славой. Театр — это самое отвратительное учреждение, которое создал Бог, и в которое, без сомнения, в качестве наказания посылает тех, у кого нет своего лица, своего места под солнцем. Людей, которые хотели обмануть судьбу и законы природы, нередко очень ограниченных и очень неинтересных, а вы идеализируете такой театр и называете его храмом искусства.

Том: Нет, я не идеализирую такой театр. Я идеализирую театр, до которого ваши коллеги не доросли, потому что продали души мелким целям.

Ева: Каким?

Том: Погоне за деньгами, за популярностью, которую дают телевидение и кино. Сегодняшние актеры хотят быть более известными, чем академики, богаче, чем торгаши, более влиятельными, чем политики и популярнее, чем спортсмены. А все это ошибочная мотивация.

Ева: А что, по-вашему, правильная мотивация?

Том: Сцена, и только сцена. И зритель, конечно. Если человек думает, что на свете есть большее счастье, чем игра перед полным залом, который внимательно следит за каждым его движением, тогда лучше пусть он занимается чем-нибудь другим, а не актерской профессией.

Ева: Но актер — тоже человек, с такими же потребностями, как и другие люди. Даже с потребительскими нуждами.

Том: Все равно, эти дурацкие фильмы о партизанах, в которых вы играли в шестидесятые годы, вам совсем не были нужны. И те два телевизионных сериала, которые только их режиссеры называли юмористическими, тоже не были вам нужны. Все это мусор.

Ева: Это делали все мои коллеги. Мы хотели попробовать себя в чем-нибудь другом.

Том: Вы хотели денег и популярности. А это не актерское нутро, это нутро режиссера. Только в театре актер может быть Богом, может быть королем, который по своему ощущению управляет собой и другими.

Ева: Я снималась на телевидении, потому что у меня был небольшой кризис. Мне хотелось перемен.

Том: Выход из этого кризиса вы должны были искать на сцене, а не в бессмысленных съемках.

Ева: У меня была маленькая дочь, для которой я хотела создать как можно более хорошие условия жизни. У меня был муж, который постоянно говорил, что зарабатывает больше меня. Я хотела доказать обратное. Я хотела доказать, что могу быть материально независимой. Вам легко идеализировать актерскую профессию, потому что вы никогда не зарабатывали ею на жизнь. И я на первом курсе театральной академии мечтала о чистом искусстве, об идеальных условиях и идеальных партнерах. Но уже на третьем курсе я убедилась, что это кровавое и жестокое дело, в котором должны будут быть и компромиссы, и ошибки.

Том: Но не так часто.

Ева: Сейчас легко быть умным.

Том: Да, это так. Поэтому лучше обратиться к будущему и подумать о спектакле, над которым мы сейчас работаем.

Ева: Я согласна.

Пауза.

Том: Я хотел вам кое-что предложить.

Ева: Я слушаю.

Том: Я знаю, что в прошлом году вы хотели отметить юбилей работы в театре. Я знаю, что вы предлагали это руководству своего театра, и знаю, что они обещали найти для вас роль, но забыли о своем обещании.

Ева: Вы действительно хорошо информированы.

Том: Да. Весь театральный Загреб оставил вас. Ни один режиссер из другого театра не сделал с вами того, что мог бы сделать. Никто не дал вам возможность отметить юбилей, и сейчас я думаю… Я думаю, что этот наш спектакль можно будет объявить бенефисом к вашему сорокалетнему юбилею на сцене.

Ева: Этот спектакль?

Том: Да, этот. Я знаю, что зал не большой. Но он не хуже большинства залов загребских театров. А вообще-то, если спектакли можно играть во дворике театра «Гавелла», почему бы не сыграть их и в доме престарелых.

Ева: Том, идея фантастическая! Это будет пощечина культурной общественности. Я уже вижу заголовки статей в желтой прессе: «У великой актрисе нет возможности отпраздновать юбилей» или «После сорока лет работы на профессиональной сцене — первый выход на сцену любительского театра». Это будет настоящая провокация. А я уж постараюсь, чтобы на спектакль пришли и критики, и журналисты.

Том: Вы всегда любили сенсации.

Ева: В этой профессии они не мешают.

Том: Eвa.

Ева: Да.

Том: Вы верите в наш спектакль?

Ева: Конечно, верю. Вы думаете, я лгу?

Том: Нет, но вы, профессионалы, часто полны предрассудков.

Ева: Том.

Том: Да.

Ева: Почему вы не стали учиться актерской профессии?

Пауза.

Том: Это длинная история.

Ева: Не важно, мне это интересно.

Пауза.

Том: Мой отец был почтальоном. Днем. А ночью он выступал с музыкантами в Славонском Броде. Я был самым старшим ребенком в семье. Когда мне было четыре года, моя мама родила близнецов, двух замечательных мальчиков. Еще через три года мама родила нам сестру. Все было в нашей семье хорошо до января сорок шестого года. Тогда коммунисты приговорили на суде моего отца к смерти, через повешение.

Ева: Почему?

Том: Только за то, что во время войны он пел песни против существующего режима. Мне было тогда четырнадцать лет. И в один день я вдруг понял, что детство закончилось. Что от меня зависит, выживут мои братья и сестра или нет. В общем, за кусок хлеба мы с мамой выполняли самую тяжелую работу.

Ева: А актерская профессия?

Том: В сорок восьмом, когда мне было шестнадцать лет, в Славонском Броде гастролировал загребский театр. Тогда я впервые в жизни увидел настоящий спектакль. Я влюбился в театр и захотел сам играть. Позже, в сорок девятом я сыграл в одном скетче, с бродячими актерами. А после этого в драме Максима Горького. Тогда в моде были русские социалистические драматурги. Это, к счастью, был не плохой спектакль.

Ева:«На дне»?

Том: Нет, «Дети солнца». И тогда я решил стать настоящим актером. Весной пятьдесят второго года мне удалось уговорить маму переехать всей семьей в Загреб. Мама должна была работать у дяди в гостинице, а я смог найти работу чернорабочего на вокзале. Из-за отца я не мог найти нормальную работу. В моих документах было записано, что отец был повешен как враг народа.

Ева: Но вы же сдали вступительные экзамены в том году?

Том: Да. Я сдал вступительные экзамены на актерский факультет, а через два дня умерла моя мама. Скоропостижно, неожиданно. Я должен был очень быстро принять решение, как быть дальше. Денег у нас не было, а братья и сестра полностью зависели от меня. Я понимал, что учебу придется отложить до лучших времен и содержать семью. Днем я работал на вокзале, а по ночам выполнял ту работу, которую делала моя мама не задолго до смерти. Так продолжалось долгих пять лет. После этого в пятьдесят седьмом году я снова пришел в театральную академию, чтобы попробовать поступить, но мне сказали, что на первый курс принимают только до двадцати четырех лет, а мне уже было двадцать пять. Вот так. Мне не оставалось ничего другого, как заниматься любительским театром, и, как и когда-то, ходить в театр смотреть на профессионалов. Я был ужасно расстроен. Помню ту осень пятьдесят восьмого. У вас в Загребском драматическом театре была тогда премьера пьесы Шоу «Профессия миссис Уоррен». Вы были блистательны, великолепны. После этого вы прославились со спектаклем Корала «Хозяин своего тела».

Ева: А потом с Чеховской «Чайкой».

Том: Да, это был ваш лучший сезон. А следующий сезон вы открыли уже не премьерой, а венчанием.

Ева: Да, я вышла замуж в октябре пятьдесят восьмого.

Том: За врача, который не любил театр.

Ева: Откуда вы знаете, что он не любил театр?

Том: Я предполагаю.

Пауза.

Ева: А вы? Что было с вами?

Том: Через месяц после того, как вы вышли замуж, я устроился на работу в городскую библиотеку. Для меня эта работа была легкой и простой, но она была далека от того, чего я хотел. У меня появилась возможность прочитывать за год сотни книг, общаться с людьми, которые знают и ценят литературу. Вместо того чтобы общаться с посетителями вокзальных забегаловок и гостями мрачной дядиной гостиницы, у меня появилась возможность беседовать со студентами-филологами, преподавателями и писателями. На первый взгляд я должен был бы быть счастлив и доволен. Но я не был ни счастлив, ни доволен. Я проклинал судьбу за то, что живу в стране, где нет актерских курсов, и в которой ценятся только те актеры, которые закончили театральную академию. Но я не возненавидел театр. Даже напротив, я стал хорошим зрителем и настоящим театралом. Если я скажу вам, что видел все ваши спектакли, вы не поверите.

Ева: Не поверю.

Том: На сегодняшний день у вас было восемьдесят четыре премьеры.

Ева: Но откуда вы знаете точное количество?

Том: Я же говорю, что видел все ваши спектакли. Даже вел дневник. Дневник Зрителя. Так, для себя. Когда в шестьдесят третьем году у вас родилась дочь, я испугался, что вы не сможете в скором времени вернуться на сцену. И действительно, вы не играли два года. К счастью, ваше возвращение было восхитительно, блистательно до головокружения. Опять-таки к вам на помощь поспешил прекрасный писатель — Бернард Шоу.

Ева:«Пигмалион» был и моим любимым спектаклем. Самая дорогая для меня роль.

Том: Через год после премьеры «Пигмалиона» я женился, а через год у меня родился сын Степан.

Пауза.

Том: Продолжим репетицию?

Ева: Продолжим.

Том: Начнем с третьей сцены.

Ева: Хорошо.

Том: Попробуйте быть как можно проще, без патетики. Вы должны своему бывшему мужу все сказать в лицо, но с осознанием того, что все уже слишком поздно. С осознанием, что в этой ссоре не может быть победителя и побежденного. В ней может быть только два проигравших, когда оголится их прошлое. Я буду защищать моего героя аргументами рационального человека, он ведь мужчина. А вы, как женщина, естественно, призовете эмоции, логику души, а не логику разума.

Ева: Хорошо.

Перемена освещения.

Ева: Тогда, тем летом ты перестал меня любить.

Том: Не правда.

Ева: Правда. Ты перестал меня любить, потому что я перестала удивляться каждой твоей остроте, каждой игре слов. Ты больше не доминировал надо мной, как прежде, и поэтому тебе захотелось другой женщины. Женщины, которая будет тебя любить, которую ты будешь возбуждать своим юмором, работой и прекрасными манерами. Во всяком случае, тебе стала нужна молоденькая дурочка, которая ничего не знает о жизни. Такую любовницу ты себе и нашел.

Том: Ты всегда была склонна к дешевому психоанализу. А ты не забыла, как ты себя вела в то время, и кто вообще установил правила игры в нашем браке. Все, что я делал в то время, я делал ради тебя, а не ради себя. Да и вообще, вспомни, через что я должен был пройти, чтобы…

Сцена 5

Ева: Извините, Том, но так дальше мы не можем работать, действительно не можем.

Том: Почему? В чем проблема?

Ева: Проблема в том, что мы репетируем этот спектакль уже полтора месяца, а я до сих пор не знаю, в каком костюме я буду играть.

Том: Подождите еще два-три дня, и мы решим эту проблему.

Ева: И неделю назад вы говорили: «Подождите еще два-три дня, и мы решим эту проблему».

Том: Извините, Ева, но вы должны иметь в виду, что я работаю и как актер, и как режиссер, в конце концов. И если я о чем — то забываю как организатор, вы могли бы мне это простить.

Ева: А кто вообще художник по костюмам? Я даже никогда о нем не слышала.

Том: Он делал прекрасные костюмы для любительского театра «Даска» из Сиска.

Ева: А почему он тогда не появится и не покажет свои эскизы, наметки?

Том: Не спешите. У него семейные проблемы. Как только он с ними справится, тут же придет на репетицию. В конце концов, костюм не так уж важен для успеха спектакля. Важно, в руках у Вас роль или нет. А я чувствую, что работа движется хорошо, и что мы сделаем отличные роли.

Ева: Однажды я вот так, в шестьдесят седьмом году, из-за плохого костюма провалила роль, которая у меня была сделана прекрасно.

Том: Вы провалились не из-за костюма.

Ева: А из-за чего?

Том: Вы провалились потому, что в тридцать четыре года играли девятнадцатилетнюю девочку, и при этом в абсолютно реалистичном спектакле.

Ева: Ого, так вы меня еще и обижаете.

Том: Нет, просто я констатирую факт, что Вы, как и все актрисы в этом мире, не смогли определить момент, когда больше уже нельзя было играть девочек, и когда следовало бы начать играть зрелых женщин. Это была самая плохая ваша роль. Вы потратили столько энергии, чтобы сыграть молодость и невинность, которые и не надо играть, вместо того, чтобы сконцентрироваться на характере вашей героини.

Ева: В тот период я была в небольшом кризисе.

Том: Вы играли ее, потому что вашему самолюбию было угодно играть девочку в тот момент, когда Вы уже больше не были молоды. Вы хотели доказать, что Вы еще молоды, а это нельзя доказывать.

Ева: Знаете, что мне в вас больше всего действует на нервы?

Том: Что?

Ева: То, что Вы думаете, что всегда правы.

Том: Ну, а что делать, если это так. Если бы мы с Вами общались раньше, Вы не совершили в своей карьере столько неверных поступков.

Ева: Ого, Вы сейчас будете утверждать, что в моей жизни еще были и промахи?

Том: Еще и сколько. Вспомните хотя бы 1976-й год, когда Игорь предложил Вам сыграть Гертруду в «Гамлете». Это был ужасный спектакль, в котором Вы вообще не должны были принимать участие.

Ева: Это было время не классических спектаклей. Игорь режиссировал в этом стиле.

Том: Игорь режиссировал в стиле идиота, потому что он и есть идиот. У меня душа болела, когда я смотрел на Вас в этом совсем не классическом спектакле. Это было начало балканского театрального постмодернизма в Загребе. Бедный Гамлет все время находился на вершине какого-то ореха, и оттуда, с высоты произносил свои реплики. А Вы вертелись вокруг него и пытались с ним общаться.

Ева: Я и сейчас помню, как у меня болела голова и шея после каждой репетиции. Игорь хотел своей концепцией показать, что Гамлет отделен от других актеров, и что наши слова не долетают до него.

Том: Я этому режиссеру никогда ни в чем не верил. Он не понимает, что такое актер, не понимает, что театр держится на актере, а не на дешевых символах. Он этим спектаклем унизил актеров. Для него Гамлет — обезьяна, которая еще не спустилась с дерева. Меня воротит от людей, которые во что бы то ни стало хотят быть современными и не понимают, что они абсолютный ноль.

Ева: Вы не можете так говорить. Его спектакли получали награды на фестивалях «БИТЕФ» и «ЕВРОКАЗ», и на таких же фестивалях заграницей, посвященных современному театру.

Том: Все эти «БИТЕФы» и «ЕВРОКАЗы» — полная ерунда. Я насмотрелся на их глупости. Все это придумано, чтобы прославлять режиссеров в ущерб актерам. Большинству таких спектаклей не нужны настоящие актеры. Они могут ставиться с обычными дилетантами, которые способны поверить в ничтожные концепции. Вы — псевдопрофессионалы. Вы перестали любить театр искренно, по-детски, невинно. Вы продали душу пятерке режиссеров и пятерке критиков, которые и понятия не имеют об истинном театре. Вы ушли от хороших текстов и признали бессмысленный монтаж, вы ушли от игры и приняли идиотские «интерпретации», которые отдаляют зрителя от театра. Вы допустили, чтобы другие объясняли вам, что такое добро, а что такое зло.

Ева: Так вы против современного театра?

Том: Нет, не против. Я за современный театр, потому что каждый современный спектакль, каждый современный текст только через несколько лет становится классическим. Я против модного театра, потому что модные вещи, если не сразу, так уже через несколько лет оказываются бессмысленными. Я не имею ничего против плохих и средних спектаклей. Они по всем математическим законам должны быть в каждом сезоне и в каждом театре. Но я против бессмысленных спектаклей, о которых заранее известно, что они бессмысленны. У нас люди не могут отличить современное от модного, потому что о таких вещах судят не профессионалы, а нереализованные шарлатаны.

Ева: Но такого рода театры есть в каждой стране.

Том: В каждой стране среди театральных людей есть три-четыре дилетанта, у которых аллергия на нормальный актерский театр, и которые готовы ходить на голове, только чтобы доказать свою оригинальность. Они ходят на беседы за круглым столом и пишут эссе о визуальном театре. Дилетанты сильно страдают от искусства. Для них сценография и костюмы важнее, чем актер. Они любят и так называемый «физический» театр, как будто вообще может существовать нефизический театр. Они любят, когда повествование ведется с помощью тела и движения. Только англичане смогли отказаться от таких глупостей. У них эти ненормальные эксперименты — обычное дело, а в настоящем театре хозяева — актеры. В нормальных странах экспериментальный театр — только один маленький рукав театральной реки, а не главная водная артерия, как это происходит у нас. Или как это в еще худшем виде превращено в бессмыслицу в немецком театре, где режиссеры-идиоты заняли место всезнающей мессии, а актеры и зритель пребывают в оцепенении и находятся в подчиненном положении.

Ева: В чем-то вы правы.

Том: Я полностью прав.

Ева: Но вы слишком бескомпромиссны.

Том: Нет. Я говорю как зритель нашего театра, как верный зритель, который в течение сорока лет не пропустил ни один загребский спектакль, ни одни гастроли зарубежного театра. Который все свои деньги и всю свою личную жизнь, не хотя, но уничтожил из-за любви к театру. Я говорю как любящий человек, который имеет право говорить о том, что такое любовь, потому что ее прожил и из-за нее пострадал. Я говорю как человек, который проехал пол-Европы в поисках совершенного спектакля, совершенного театрального явления. Я столько раз видел, как нереализованные придурки с псевдоэкстримальными спектаклями отдаляют зрителя от театра. Я не теоретик, я практик. И что самое важное, я не живу, зарабатывая на театре, я живу ради театра.

Ева: Вы говорите как невинная девушка, которая идеализирует брак только потому, что никогда не проводила с мужчиной хотя бы трое суток подряд. И совместная жизнь ей кажется идеальным обменом улыбками и нежными поцелуями. Театр живет и банальными прозаическими вещами: театр состоит из кланов, которыми актер как будто бы защищен, и которые быстро разваливаются, потому что против этих кланов выступают другие. Театр ведь составляют театральные люди, состоящие из плоти и крови, со своими маниями и достоинствами. С самолюбием, которое душит и их самих, и их окружение. Та театральная поэзия, о которой Вы мечтаете, всегда начиналась с крика, если вообще начиналась. И актер — это человек из крови и плоти, чья жизнь часто и помимо его воли переливается в его роли.

Том: Я всегда ставил Вам это в упрек.

EВА: Что?

Том: То, что на сцене всегда было видно, когда у Вас в жизни случалось что-то плохое. А профессионал никогда не имеет право этого делать. Я, как зритель, не имею права знать, что у вас вчера умер отец, что у вас болит голова, что вы не в том настроении. Я, как зритель, не имею права знать, что вас оставил муж и ушел к другой, и что вы в связи с этим страдаете.

Пауза.

Ева: Неужели у меня это было видно?

Том: Было. Вы весь тот сезон играли несобранно. Вы нисколько не были похожи на себя прежнюю.

Пауза.

Ева: В свой день рождения, когда мне исполнилось сорок пять, я узнала, что он изменяет мне с медсестрой. Это был гром среди ясного неба. Та его… была на третьем месяце беременности. Ничто не могло измениться, не могло остановиться. Он уходил в новую жизнь, начиная все сначала. А я вдруг оказалась одна, выброшенная из жизни. Вскоре моя дочь уехала на учебу в Америку. Я вдруг осталась без семьи. Все разрушилось.

Том: Разрушилось не все. У вас остался театр.

Ева: Жизнь не может измеряться одной меркой. Я хотела бежать от всего: от города, от знакомых, остаться сама с собой. А должна была каждый вечер выходить к зрителю и показывать верх владения эмоциями. Я, которая была отравлена этими же эмоциями.

Том: Дочь вам пишет?

Ева: Редко. Если бы она не вышла замуж за американца, у меня хотя бы была возможность с кем-нибудь искренно обо всем поговорить. Я не видела ее восемнадцать месяцев.

Пауза.

Ева: Знаете, вчера мне пришло в голову, что и для меня было бы лучше жить так же, как вы, в Доме престарелых, чем оставаться одной в квартире.

Том: Не говорите глупости. Великая хорватская актриса и живет в Доме престарелых.

Ева: Но вы же выбрали Дом престарелых!

Том: Я — это другое дело. Я всегда и везде оставался волком-одиночкой. Кроме того, после смерти жены я больше не мог жить в той квартире, полной воспоминаний. А когда женился мой сын, я понял, что не хочу ему мешать. Я оставил ему квартиру и переехал сюда. Если бы я остался там, я бы стал мешать и ему, и его жене. А так мы остались в хороших отношениях.

Ева: Вы видитесь?

Том: Один раз в месяц я хожу к ним на воскресный обед. Они предлагали мне навещать их раз в неделю, но я решил, что меня можно выносить только раз в месяц. Поиграю с внуком и назад, в берлогу. Прежде, чем им надоедят мои рассказы о театре и воспоминания о прошлом.

Пауза.

Том: Я помню, когда-то раньше вы были стройной, как березка, а потом в семьдесят девятом вдруг располнели. Только глаза у вас остались такими же — глазами девочки из пятьдесят второго года, с приемного экзамена.

Ева: Когда актер полнеет, он становится увереннее, жизненнее. Благодаря килограммам, в начале восьмидесятых я сыграла несколько блестящих характерных ролей, которые прошли бы мимо, если бы я не поправилась. А вообще, я ненавижу слишком худых актрис.

Том: Но когда-то вы и сами были такой.

Ева: Всему свое время. После расставания все женщины полнеют. Или спиваются. Со мной случилось и то, и другое. На какое-то время. Но после двукратного кодирования алкоголь испарился, а килограммы остались.

Пауза.

Ева: Итак, когда будет готов костюм?

Том: О, Господи, как вы мне действуете на нервы!

Действие второе

Сцена 6

Том: Может быть, я действительно был к тебе несправедлив. Может быть, я был тебе плохим мужем и плохим коллегой. Но эти двадцать лет ты не можешь перечеркнуть, так же как не можешь отрицать, что мы ценили друг друга в профессии. Всегда. И мы всегда хотели сыграть вместе. Пусть я был плохим мужем, хуже, чем ты женой. Пусть я заслужил все эти ужасные слова, которые ты мне сказала. Пусть мы множество раз ошибались, или я ошибался. Пусть мое «прости», сказанное тебе, больше ничего не значит, и сказано оно на шестнадцать лет позже. Пусть все это правда. Но прошу тебя, ко всем упущениям нашей жизни не прибавляй еще одно. Может быть, самое большое. Если мы не сыграем вместе в этой пьесе, знай, что и ты будешь жалеть об этом так же, как и я. Ну, хорошо. Я знаю, что все это напрасно, и что я не могу уговорить тебя, чтобы ты играла с человеком, которого презираешь. Ладно, скажи мне в лицо свое «нет» и с радостью отбрось меня от себя так же, как, по-твоему, я отбросил тебя шестнадцать лет назад. Давай, скажи «НЕТ».

Пауза.

Ева: Ты никогда раньше в своей жизни не боролся за мое «ДА», за мое согласие. Ты никогда не показывал, что тебе до меня есть дело. Если бы ты только хоть один раз в жизни вот так по-настоящему подошел ко мне, мы бы никогда не расстались. Но ты настойчиво показывал свое превосходство, свою незаинтересованность во мне и в моих ощущениях.

Том: Я думал, что этим я только разжигаю твою ревность, твой интерес ко мне, а ты отвернулась от меня с холодом и презрением.

Ева: Ты сам в этом виноват. Ты предал мою любовь.

Том: Но я никогда не переставал тебя любить, никогда.

Ева: Я тебе не верю.

Том: Клянусь тебе.

Ева: Ты мог сказать мне об этом раньше. И наши жизни не пошли бы по такому пути.

Том: Я искал настоящие слова, поверь мне. Но в то время ты не хотела меня слушать.

Ева: Ты на самом деле меня любил?

Том: Я никогда не переставал тебя любить. Никогда. Я знаю, что сейчас это неважно. Я знаю, что наши жизни приближаются к своему концу, и что у нас нет времени, чтобы снова начать сначала, даже если мы этого захотим. Но я хочу, чтобы ты знала, что я не перестал любить тебя. Никогда не переставал. Так же, как и ты все еще меня любишь. Я знаю. И что твоя любовь сильнее причин, по которым ты меня ненавидишь, которыми ты окутала нашу любовь. Даже твой настоящий муж и моя жена знают, что мы двое — это единственная настоящая пара. Даже они знают, что в спектакле нашей жизни они исполняют эпизоды, которые облегчают наше старение, и которыми мы облегчаем свое старение.

Пауза.

Ева: Хорошо. Я согласна играть с тобой в этой пьесе. Я согласна отметить наше сорокалетие творческой деятельности. Но при условии, что ты разрешишь мне и далее тебя ненавидеть так же, как когда-то я любила тебя.

Том: Разрешаю. С удовольствием. Потому что я знаю, что любое твое проявление ненависти ко мне — это по сути твоя погоня за мной, за несостоявшейся любовью. Чем больше ты будешь меня ненавидеть, тем больше я буду счастлив, потому что в твоей ненависти я буду узнавать силу оскорбленной любви.

Ева: Неужели мне нужно произнести, неужели нужно сказать, неужели мне нужно признаться, сколько ты для меня все еще значишь! Чтобы ты понял то, что нельзя произносить, проклятый…

Порывается ударить его, но со слезами падает в его объятия.

Том: Прости меня, прости.

Ева: Я бы так хотела тебя не любить, ненавидеть тебя, что не могу жить, не думая о тебе.

Том: Тебе станет легче, если ты признаешься себе, что мы — идеальная пара.

Ева: Я знаю это, знаю. Уже давно знаю. Ты отвратительный провокатор.

Перемена света.

Том: Хорошо. В общем хорошо.

Ева: Что значит «в общем хорошо»?

Том: Это значит, что вы можете, как мне кажется, быть еще эмоциональнее. Но не так показывать это.

Ева: Что вы хотите сказать?

Том: Самая большая сила эмоций в момент попытки их скрыть. Вы ярче выразите эмоции, когда зритель почувствует, что вы сдерживаете плач, чем, если вы заплачете. Может быть, даже будет лучше, если в момент, когда вы падаете в его объятия, вы вообще не заплачете.

Ева: Хорошо, я попробую, хотя лучше, когда величину эмоций определяет мое ощущение в этот момент.

Том: Выпьете рюмочку ракии?

Ева: С удовольствием.

Том берет бутылку и наливает ракию в обе рюмки.

Том: Хорошо было, хорошо. Мы удачно порепетировали.

Ева: Эта ваша пьеса и достаточно напряженная, и очень благодатная для актера. Моя героиня полна эмоций, чувств и сил. А с другой стороны, она так ранима, полна противоречивых чувств. Я люблю такие роли. Хотя, если быть откровенной, мне трудно. Как будто бы я играю моноспектакль. Вы, вероятно, видели мой моноспектакль.

Том: Да. В семьдесят четвертом в театре «ITD», в полукруглом зале. Это было время сплошных моноспектаклей.

Ева: Вам понравилось?

Том: Я не люблю моноспектакли. Моноспектакль не имеет отношение к театру. Это похоже на поединок боксеров, в котором участвует только один боксер. Молотит руками по воздуху и показывает свои мышцы. Так было и с вашим спектаклем.

Ева: Там были хорошие моменты.

Том: Были и чересчур…

Ева: Может, вы видели какой-нибудь неудачный спектакль. Было много очень хороших спектаклей.

Том: Я видел все тридцать восемь загребских спектаклей в ITD, а вот ваши гастрольные спектакли в провинции мне не посчастливилось видеть. Хотя целью тех гастролей было — быстро заработать хорошие деньги. После двенадцатого спектакля вы купили машину, на сколько я помню.

Ева: Я иногда спрашиваю себя, вы случайно не работаете на полицию?

Том: К сожалению, не работаю.

Ева: Но благодаря тому моноспектаклю у меня появилось много блестящих отзывов критиков.

Том: Ну, они не все были блестящи.

Ева: Все. Все подряд.

Том: А этот в журнале «Око»?

Ева: А, да. Но не будем его учитывать. К этому критику вообще не следует относиться серьезно.

Том: Когда он хвалил вас, вы относились к нему серьезно.

Ева: Нет.

Том: Да. В самой большой своей биографии, которую вы напечатали в книге, вы цитировали, касаясь этого моноспектакля, отрывки из его статьи о вашей игре в спектакле по Осборну «Оглянись во гневе».

Ева: Вы все-таки работаете на полицию.

Том: Или полиция работает на меня.

Том наливает еще по одной рюмке Еве и себе.

Ева: Знаете, вы мой идеальный зритель. Мой единственный настоящий критик. Мне даже приятно слушать вас, когда вы что-то критикуете, потому что вы говорите об этом в контексте всего, что я делала.

Том: В контексте ваших лучших достижений, к которым вы сами подходите с точки зрения самых высоких критериев, я оцениваю вас строже, чем других актрис. Парадоксально, что к вам, кого я считаю самой лучшей хорватской актрисой нашего поколения, я отношусь наиболее критически. Если бы я был критиком, я хвалил бы плохих актеров, чтобы они обрели уверенность и потом играли бы лучше, а хорошим указывал бы на их недостатки, чтобы они не забывали о них и шли дальше к совершенству.

Ева: Актеру иногда нужно хотя бы одно теплое слово, хотя бы маленькая похвала, чтобы он сыграл хорошо. И пусть она будет не точной. Чтобы он смог уничтожить сомнения, которые его сбивают с пути. Я помню, в 1966 году я была в Дубровнике и репетировала одну роль для летнего фестиваля. Но все шло ужасно. В Дубровник я поехала как раз после крупной ссоры с мужем, который остался в Загребе, и который назло мне не хотел провести лето со мной в Дубровнике.

Том: Он не мог перенести, что в праздничные дни вы будете принадлежать не ему, а зрителю и театру.

Ева: Да. Именно так. И из-за этого я тогда впервые рассталась со своей трехлетней дочерью, которая осталась с мамой. Я была разбита и вся на нервах. Все газеты писали, что я сыграю Федру, и что это будет действительно большое событие. А режиссировал, к несчастью, один сплитский маньяк, который часто на меня срывался. Все в труппе видели, что со мной что-то не так. А он вместо того, чтобы подождать пока я соберусь, все больше и больше кричал на меня. Пока однажды вечером во время репетиции мы не то чтобы поссорились, но я послала его к черту и ушла с репетиции. И вот тогда, когда я гуляла по Дубровнику вся в слезах, твердо решив, что завтра я соберу вещи и оставлю спектакль и Дубровник, в какой-то темной улочке ко мне подошел один человек и сказал: «Мадам, я видел репетиции „Федры“. Вы блестящи. Я не могу дождаться премьеры». Он сказал только это и исчез, даже не представился мне. Но этих его слов для меня было достаточно, чтобы вернуться на репетиции, и чтобы, полностью собравшись, сделать хорошую роль. А была я действительно в кризисе.

Том: Знаете, мне кажется, что вы слишком часто бывали в кризисе.

Ева: Вы думаете?

Том: Да. Я нарисовал кривую вашей карьеры. Приблизительно каждый четвертый год вы находились в кризисе, а каждый второй год — в небольшом кризисе. А мне в зрительном зале не следовало бы знать, что за день до этого вы поссорились с мужем, или что у вас месячные. Я хочу видеть только актера, который полностью погружен в роль. Если я ясно излагаю.

Ева: Слишком ясно. И даже вульгарно.

Том: Чем человек понятнее и образнее выражается, тем больше опасность, что его назовут примитивным.

Пауза.

Ева: Короче, тот незнакомый человек из Дубровника, прежде чем уйти, дал мне к счастью…

Том:… маленькую ракушку в коробочке для колец.

Ева: Откуда вы знаете? Я об этом никому никогда не рассказывала.

Том: Тем человеком был я.

Ева: Господи! Как?!?

Том: Когда я прочитал в газетах, что вы будете играть в Дубровнике, мне удалось, хотя и дорого, но снять комнату с окном, которое выходило на площадь, где вы репетировали «Федру». Я смотрел все репетиции и был свидетелем той ссоры с режиссером. Тогда я сразу же пошел за вами. Едва нашел вас. Я знал, что вам нужно только одно слово одобрения, и все будет в порядке. Я был счастлив, что помог вернуть вам самообладание. Федру вы действительно сыграли хорошо.

Ева: Том, вы в моей жизни значите на много больше, чем можете предположить.

Том: Действительно?

Ева: Конечно. Я ту маленькую ракушку носила потом как амулет на каждую свою премьеру. С шестьдесят седьмого до сегодняшнего дня. На каждую. Благодаря вам, «Дубровницкие игры» остались связаны у меня с прекрасными воспоминаниями.

Том: А у меня нет.

Ева: Почему?

Том: Я не люблю театральные фестивали под открытым небом. Самолеты летают, пьяные туристы переговариваются, кошки ходят по сцене, дождь или ветер появляются как раз тогда, когда они меньше всего нужны. А актеры загорели на солнце и с преувеличенным пафосом произносят реплики, как ни в чем ни бывало. Спектакли должны играться в закрытом помещении. Не должно быть незапланированных режиссером неожиданностей. Зрителю не должно быть ни слишком жарко, ни слишком холодно. Зрителя нельзя ни водой обливать, ни вводить в игру. А вы, актеры, должны актерскими средствами вызывать и ветер, и жару, холод и солнце, любовь и ненависть. А когда вы продемонстрируете все, что можете, тогда вы можете быть уверены, что что-то зажгли у зрителей в душе. И что у самого холодного зрителя вызвали эмоции и сделали этот вечер для него незабываемым. Тогда в конце спектакля медленно подойдите к просцениуму и спокойно поклонитесь тем людям, которые подарили вам самое ценное на свете — свое время и свое доверие. И никогда не забывайте, что хороший зритель понимает, на сколько хорош актер, и что друг без друга вы не можете осуществить то, что называется театром.

Ева: Вы слишком обобщаете. На «Дубровницких летних играх» я видела прекрасные спектакли. Ну, хорошо. Были и провалы. Но в этих спектаклях есть какой-то трепет, какой-то вызов.

Том: Вы не сможете меня убедить.

Сцена 7

Том сидит на стуле и читает газету. Входит Ева.

Ева: Добрый день.

Том: Здравствуйте.

Том показывает Еве газету. Как раз ту страницу, которую читал.

Том: Вы это читали?

Ева: Да.

Том: И что скажете?

Ева: А что сказать? Такое же интервью, как и все остальные. Актеры должны давать интервью. Это составная часть профессии.

Том: Но это же ни в какие ворота не лезет. Откровенно говоря, когда серьезный актер пятидесяти лет лопочет о своих хобби, о политике и своих личных впечатлениях, это же действительно уровень желтой прессы. Вообще актеры у нас малообразованны. Малоначитанны.

Ева: И Жан Габен был каменщиком, но был и великим актером.

Том: Жан Габен был киноактером, а в кино и лошади хорошо играют. Вы, кстати, помните фильм Феллини, в котором были прекрасно использованы натурщики. Но любой из них в театре просто провалился бы. И Лоренс Оливье никогда не стал бы тем, кем стал, если бы не работал в семье евангельского священника, где его окружали книги и образованные люди. Оливье десять лет играл в школе Брута в «Юлии Цезаре» Шекспира. Учился в колледже Святого Эдварда в Оксфорде. А с 1924 по 1926 год посещал актерскую школу «Fogerty» в Лондоне.

Ева: Но и он ушел в кино.

Том: Я никогда не смогу ему этого простить. К счастью, он не бросал театр. Он снимался в кино в перерывах между двумя спектаклями. В отличие от множества актеров, которые играли в театре между съемками в двух фильмах.

Ева: Но с другой стороны, если бы не было кино, вы бы так никогда и не увидели, как играет Оливье.

Том: Ошибаетесь. Я видел его в театре в пятьдесят седьмом году, когда они были на гастролях в Загребе с «Титом Андроником», видел его в Лондоне в шестьдесят восьмом в спектакле «Три сестры» в National Theatrea, по которому позднее сняли плохой фильм. Я видел, как он играл Софокла и Ибсена. Я брался в Лондоне за самую тяжелую работу, только чтобы видеть, как играют английские актеры. Путешествовал автостопом, спал в отвратительных ночлежках, только чтобы видеть священных, образованных английских актеров, чтобы видеть английский театр, в котором еще не забыли, что зрители приходят на спектакли в театр ради актеров. А хорошие тексты — само собой разумеющаяся вещь. Когда Шекспир у тебя в крови, как у них, то опускаться на низкий уровень и писать плохо нельзя.

Ева: Вы часто вспоминаете Шекспира и образование, но забываете, что Шекспир был полуобразованным человеком даже для своего времени. Он был мало начитан, даже не знал как следует латынь, в то время, как все книги были написаны на латинском языке. Но этот человек создал великолепные драмы высокого стиля и неописуемой достоверности. А вы знаете, почему он смог это сделать? Потому что у него был громадный жизненный опыт. Потому что он годами ездил по провинции, познавая людей и жизнь, прежде чем стал придворным драматургом. Начитанность и образование для художника не значат ничего, если нет таланта переносить опыт в работу, в творчество. Я знаю столько образованных актеров, писателей, режиссеров, которые изначально импотентны. Которые прекрасно цитируют чужие мысли, а свои выразить не могут и не знают тайны рождения настоящего искусства. Я не умоляю роли образования. Напротив, для меня было счастьем родиться в доме государственного служащего, который ценил каждую хорошую книгу. Что моя мама была большим любителем театра. В свободное время она прекрасно делала графические зарисовки. И очень важно, что до Академии я поступила в вокальную загребскую гимназию, в которой преподавали лучшие профессора. Но все это ничего не значит. Все это бесполезно, как какие-нибудь напряженные гастроли в спектакле в провинции. Все эти книги, повествующие о чужих ситуациях и опыте, меньше значат, чем хотя бы только одно мое переживание, мой опыт, мое разочарование. Сколько значит только одна моя встреча с любовью или ненавистью.

Пауза.

Ева: Как ваша супруга смотрела на ваше путешествие по Европе?

Том: Плохо. Она возненавидела театр на столько же сильно, на сколько сильно я его любил. А вскоре после этого она возненавидела и меня. Считала меня безответственным чудаком, который тратит время и деньги на глупости. Она часто говорила: «У других женщин мужья с нормальными увлечениями — бильярд, рыбалка, шлюхи. А ты? Проклятый театр!»

Ева: Вероятно, она бы хорошо сошлась с моим бывшим мужем.

Том: Без сомнения.

Пауза.

Том: Если я не ошибаюсь, в «Веснах Ивана Галеба» где-то написано: «Удивительно, как любой разговор об искусстве заканчивается разговором о нас самих.» Теперь я вижу, на сколько эта фраза правдива. Мы действительно, говоря об искусстве, говорим о себе.

Ева: Еще больше говорим о себе, создавая что-то в искусстве. Еще больше. И даже не осознаем этого.

Пауза.

Том: Вы хорошо рассказываете о своей работе, но ведь и вы когда-то давали бессмысленные и ненужные интервью, в которых говорили обо всем, только не о том, что нужно. Не об актерской профессии.

Ева: На глупые вопросы, ничего не остается, как давать глупые ответы. А вообще, от актера не ждут возвышенных мыслей. От актера ждут пикантностей, скандалов, протестующих заявлений, порывов души.

Том: Я с вами не согласен.

Ева: Чем меньше вы со мной соглашаетесь, тем интереснее наша беседа.

Том: Может, вы и правы.

Сцена 8

Ева: Не забывай, что мы прожили двадцать лет в браке, и что я с тобой не хочу возобновлять отношения, которые уже похоронены.

Том: Я от тебя этого и не требую. Я приглашаю тебя к профессиональному сотрудничеству, и больше ничего. Пока мы были женаты, ты говорила, что не хочешь, чтобы мы играли вместе, потому что все будут искать в этом причину не художественного порядка. А когда мы развелись, ты не хотела играть со мной, потому что мы развелись.

Ева: Я не хотела из-за своего нынешнего мужа. Я не хотела его обижать. И не хочу этого сейчас.

Перемена освещения.

Том: Хорошо. Все лучше и лучше. Еще немного, и у нас получится отличный спектакль.

Ева: Том!

Том: Я думаю, что уже сейчас мы можем говорить о дне премьеры, чтобы вы успели пригласить и журналистов, которых захотите, да и чтобы я смог сообщить друзьям, которых хотел бы видеть. Это будет спектакль, которого Загреб еще не видел. Вы вернетесь на сцену в лучшем виде, в прежнем блеске. И мне, наконец, представится возможность сыграть с настоящим партнером.

Ева: Том.

Том: Я уже не могу дождаться премьеры. Не могу дождаться, когда зрители рассядутся, и мы выплеснем эмоции, которые мы для них вырастили и вложили в наших героев.

Ева: Том.

Том: Да.

Ева: Я должна вам… Мне тяжело это сказать, но…

Том: Что? Что случилось?

Ева: С завтрашнего дня я не смогу больше с вами репетировать.

Том: Что?!?!

Ева: Мы должны приостановить репетиции на месяц. Только потом мы сможем продолжить.

Том: Но почему?

Ева: У меня появилось одно дело.

Том: Какое дело?

Ева: Один спектакль.

Том: Какой спектакль?

Ева: В Хорватском Национальном Театре ставят «Профессию миссис Уоррен». Теперь мне предложили сыграть мать. Я буду играть миссис Уоррен.

Том: А кто режиссер?

Ева: Игорь.

Том: Игорь?! Этот шарлатан! И вы готовы из-за работы с ним пожертвовать нашим спектаклем, которым вы должны отметить сорокалетие своей творческой деятельности?

Ева: Том, видите ли, Игорь пригласил меня сыграть с условием, что этой ролью я отмечу сорокалетие своей деятельности. «Гавелла» на реставрации, поэтому они предложили мне сделать это в Национальном Театре. Репетиции начинаются с завтрашнего дня. Все так неожиданно произошло!

Том: Но у этого человека нет ощущения театра Шоу. Он всю свою жизнь из лучшей классики делал самые ужасные постмодернистские гадости. Он уничтожит и эту пьесу.

Ева: Нет, не уничтожит. У него интересная концепция.

Том: Если у режиссера есть концепция, значит, это будет выглядеть на сцене странно. Я не могу поверить, что из-за Игоря вы можете оставить нашу работу.

Ева: Я должна.

Том: Вы не должны.

Ева: Но только на месяц. Полтора. Потом я вернусь к нашей работе.

Том: В таком случае, вы — человек без морали, обычный дилетант. Вы никогда не знали разницы между настоящим и лживым театром. И поэтому вы сыграли десятки ненужных спектаклей.

Ева: В театре иногда должно делаться то, чего артист и не хотел бы.

Том: Не должно и не может! Дурацкие спектакли разрушают актера больше, чем он может себе представить. Настоящий актер делает только то, во что верит, и с теми людьми, которым верит. Вы действительно дилетант.

Ева: Вы, дорогой мой друг, всегда правы только теоретически, потому что всю свою жизнь вы прожили вне театра. Если бы вы профессионально занимались театром, в сегодняшнем театре вас уже не было бы. Вы бы не выдержали с таким идеалистическим восприятием жизни. Вы, вероятно, закончили бы в сумасшедшем доме, как некоторые мои коллеги, которые не приняли грубую реальность жизни в театре. И поэтому знайте: я никакой не дилетант. Я скорее это могла бы сказать про вас. Потому что ваше идеалистическое восприятие театра показывает, что вы никогда по-настоящему театром не жили, а только были в нем приживалкой. Это как ваша неосуществленная любовь. Вы мечтаете о какой-то женщине и идеализируете ее все больше и больше только потому, что вы ее никогда не познали. Если бы вы прожили с ней десяток дней и ночей, вы увидели бы, что у этой вашей идеализированной музы человеческие черты, и что она ни сколько не идеальна, а склонна к банальностям так же, как и множество людей на этом свете. Вы были бы очень разочарованы или созрели бы и приняли жизненную реальность такой, какая она есть. Так и с театром. Вы должны научиться любить его со всеми его маниями, тогда вы сможете без труда понять мое решение сыграть в «Профессии миссис Уоррен». Театр живет компромиссами. Актер — существо, состоящее из компромиссов. И он не может всегда выбирать то, что ему хочется. Если бы вы были профессионал, вы бы поняли, почему я после четырех лет жизни без сцены, должна принять это предложение Национального Театра, не смотря на то, что я думаю и чувствую в глубине души по отношению к режиссеру и партнерам.

Том: Ваши аргументы никогда не могли бы стать моими аргументами. И не смотря на все ваши аргументы, знайте, что вы меня разочаровали до конца.

Ева: Почему вы злитесь? Я же готова вернуться к нашему спектаклю через полтора месяца.

Том: Но я больше не готов принять ваше возвращение. То, что вы сейчас делаете, для меня — предательство. Вы предаете не только меня, но и себя. С таким человеком я не хочу и не могу работать. Вы доказали, что вы не настоящий художник. Вы всё просчитываете и сейчас, на шестидесятом году жизни. Вы — бессовестный практик. Я скорее сделаю из нашего спектакля моноспектакль, чем буду играть его с вами.

Ева: Но вы же ненавидите моноспектакли.

Том: А что еще мне остается делать, если в целом городе нет ни одной настоящей актрисы, которая любит театр до конца, без остатка. И вообще, эту пьесу я написал на вас и на себя. Это не может играть никто другой, потому что я не хочу никого другого видеть в этой роли. Я не практик, я ничего не просчитываю. Я всегда играл только в тех пьесах, которые ценю, и с людьми, которых ценю. Но даже такие слова до вас не доходят, потому что вы фальшивы, как и все ваши профессиональные коллеги. Я думал, что хотя бы вы понимаете, что такое настоящее искусство, настоящий театр, но вижу, что и вы — обычный дилетант.

Ева: Я не допущу, чтобы вы меня оскорбляли. Я готова была сделать с вами спектакль, а вы ведете себя, как наглец.

Том: Ого! Сейчас еще обидьтесь на меня! Как же вам не стыдно!

Ева: Вы отвратительны! Вы — наглец!

Том: Я ненавижу и презираю вас до глубины своего сердца.

Ева: Тогда действительно нам нечего больше сказать друг другу.

Том: Наконец, вы это поняли.

Ева: Прощайте.

Том: Прощайте навсегда. И дай Бог, чтобы Игорь поизмывался над вами так, чтобы вы эту свою роль играли, вырывая из себя все свои последние нервы.

Сцена 9

Том на сцене один. Он идет к просцениуму.

Том: Двадцать долгих лет мы прожили вместе, мы вдвоем. Это нельзя вычеркнуть, это нельзя забыть. Неужели ты не понимаешь, что стала частью меня, неужели не понимаешь, что я стал частью тебя. У нас столько общего. Сколько твоих мыслей я вплел в свои мысли, сколько моего видения жизни в твоих глазах. Сколько ощущений, которые принадлежат только мне и тебе, в которых мы оба молоды. Отвергая меня, ты отвергаешь и себя. Ту часть, без которой, ты даже не знаешь, на сколько ты будешь нищей. Поэтому я прошу тебя: забудь плохое, забудь то, как мы расстались и думай о том, как мы встретились и как мы жили вместе, о том, что мы значим вместе. Только вместе, мы вместе удесятеряем наши качества, потому что мы — идеальные партнеры.

Перемена освещения. Том берет бутылку с ракией и медленно отпивает. Через мгновение по радио раздается голос Евы.

Голос Евы: Дорогой Том, я знаю, что вы так обижены на меня, что с удовольствием разорвали бы это письмо на мелкие кусочки. Но я все же надеюсь, что вы его прочтете до конца и поймете мою исповедь. Я действительно жалею, что обидела вас. Вероятно, вы знаете, что я ушла из спектакля Игоря в Национальном Театре. После работы с вами, с ним была настоящая мука. Я ничему тому, что он говорил, не верила, потому что там и нечему верить. Я приеду к вам завтра, во вторник, после обеда, приду в репетиционный зал, чтобы еще раз с вами встретиться и обо всем поговорить. Я надолго уезжаю, поэтому это, может, последний шанс увидеться с вами. Прошу вас, простите меня за ту обиду, которую я вам нанесла.

Том поднимается со стула и идет к просцениуму. Перемена освещения.

Том: Когда умирает актер, умирает не просто один человек. Умирает множество теней несуществующих героев, которых мы любили. Умирают и наши зрители, хотя они этого и не знают.

В зал входит Ева.

EВА: Когда умирает актер, умирают все роли, которые он мог бы еще сыграть. Гаснут даже прожектора, которые никогда и не загорались. Отменяются спектакли, которые так никогда и не были поставлены. Когда умирает актер, умирают сотни образов. А жизнь становится похожей на плохой спектакль, в котором развязка и конец поставлены не талантливо. Но самая страшная смерть актера, это смерть, которая наступает раньше, чем актер успевает сыграть роль своей жизни. Роль, которой он отдал бы всего себя в спектакле с идеальным распределением ролей, отличным текстом и незаметной режиссурой.

Перемена света.

Ева: Здравствуйте.

Том не отвечает.

Ева: Вы должны простить меня… я… знаю, что обидела вас. Я только сейчас понимаю, на сколько хороша ваша пьеса, на сколько этот монолог о смерти актера сильный и на сколько он пронизан болью. Я только сейчас понимаю, что наш спектакль мог бы стать лучшим моим спектаклем. Я только сейчас понимаю, что мы должны были его сыграть.

Том молчит.

Ева: В Национальном Театре все очень быстро развалилось. Игорь, к сожалению, остался Игорем. Ему вообще нет дела до актеров, для него важна только его концепция. Я выдержала две недели этой бессмысленной работы, этих ужасных репетиций, потом ушла. Хватило и резких слов. На следующий день я проснулась с ужасной головной болью и сильным сердцебиением. Уже десять дней я нахожусь в больнице. Завтра мне должны сделать операцию. Врач говорит, что все будет в порядке, что мне нечего бояться.

Том: Я знаю, я разговаривал с ним.

Ева: О, Том, вы все еще думаете обо мне! Вы все еще следите за моей жизнью, как ангел-хранитель!

Том: Неужели вы могли сомневаться, что я вас оставлю. Что я хоть когда-нибудь смогу вас оставить.

Ева бросается в его объятия и начинает плакать.

Ева: Я боюсь… боюсь.

Ее плач становится сильнее.

Том: Плачьте, Ева, плачьте. Выплачьтесь, если вам станет от этого легче. Нужно поплакать.

Ее рыдания становятся все сильнее.

Том: Все будет хорошо, уверяю вас. Все будет хорошо. Только не забудьте о том, что вам может помочь.

Ева: О чем?

Том: О коробочке с маленькой ракушкой. Она столько раз вам помогала. Она должна быть с вами во время операции.

Ева: О, Том, Том! Вы такой хороший! Вы мне так дороги! Если бы я в начале жизни узнала вас, если бы мы познакомились на много раньше, моя жизнь была бы совсем другой. Она была бы счастливой.

Том: И моя, Ева, и моя.

Ева: Почему вы раньше не открылись мне, почему вы раньше не рассказали мне, что вы чувствуете? Вы, мой тайный обожатель!

Том: У меня не хватало смелости. Да и не хотел вас беспокоить. Я хотел жить с вами, не мешая вашей жизни, вашему миру. Я хотел быть идеальным зрителем, который живет с актером, понимает его ценность, но опять же — не беспокоит его и остается в темноте зрительного зала.

Ева: Мне было так хорошо с вами работать, разговаривать с вами.

Том: Ваш врач знает, что вы здесь?

Ева: Не знает. Если бы я попросилась у него, он не отпустил бы. Они никого не отпускают за сутки до операции. Они так себя ведут, как будто бы я больше не хозяйка своего тела. Я заплатила охраннику, чтобы он принес мне мою одежду. Я оставила записку на кровати, что вернусь через час.

Том: Они разозлятся на вас.

Ева: Пусть. Я должна была к вам прийти, Том. Я должна была прийти, чтобы сказать вам…

Том: Скажите, Ева.

Ева: Чтобы сказать вам, что вы самый лучший партнер, и что мне… что мне очень жаль, что нам не удалось вместе сыграть наш спектакль, что я не успела сделать эту роль. Роль своей жизни.

Том: Почему вы говорите так, как будто мы больше не сыграем вместе? Как только вы поправитесь, мы можем продолжить репетиции и сыграть наш спектакль.

Ева: Я боюсь, что у меня уже не осталось времени. Том, я знаю, что у меня нет шанса. Я знаю, что должна идти на эту операцию только потому, чтобы мой врач мог сказать себе, что он сделал все, что мог. Только поэтому.

Том: Не говорите так, Ева. Вы должны поверить в себя.

Ева: Я знаю, Том, знаю. Я так боюсь того, что меня ждет. Я так боюсь этой роли, которую я должна сыграть без единой репетиции. Боюсь, что у меня не хватит смелости, что я буду как обычная расплакавшаяся женщина, что буду ниже своего уровня.

Том: Я буду рядом с вами. Я придам вам силы, я придам вам смелости. Я вас не отдам, я вас не отдам.

Ева: Если бы все это случилось три месяца назад, все было бы по-другому. Все было бы легче. Но как только вы появились в моей жизни, все обрело смысл, все обрело свое настоящее значение. Сейчас мне тяжело расставаться с жизнью. Я никогда не разговаривала со своим бывшем мужем так, как с вами, Том. Я никогда в театре не встречала человека, который так любит и понимает театр. Я действительно очень жалею, что не сыграла эту роль, роль своей жизни.

Том: Ева, у вас хватит сил, у вас хватит воли, чтобы сейчас сыграть наш спектакль от начала до конца?

Ева: Но как, без зрителя? Спектакля не может быть без зрителя.

Том: Я приведу зрителей в течение пяти минут. У подопечных дома как раз заканчивается обед. Я позову тех, кто захочет прийти посмотреть наш спектакль. Если я скажу им, что играть будете вы, зал заполнится очень быстро.

Ева: Хорошо. Я согласна.

Том: Ну вот, видите. Мы будем играть вместе. Вы текст помните? Мы долго не репетировали.

Ева: В больнице я не выпускала из рук вашу пьесу. Я знаю даже ваши реплики.

Том: Отлично. Я иду за зрителями.

Сцена 10

Свет постепенно зажигается, на сцене никого нет, через мгновение из глубины сцены появляется Том и подходит к просцениуму.

Том: Уважаемые зрители, уважаемые коллеги! Мне очень приятно, что сегодня у вас есть возможность увидеть спектакль, в котором участвует великая хорватская театральная актриса. Прошу вас принять мои извинения, что спектакль мы будем играть без декораций и без костюмов. Это на самом деле только генеральная репетиция. А когда госпожа Ева вернется из больницы, мы устроим настоящую премьеру, здесь, на этой сцене. Спасибо за внимание и желаю вам получить такое же удовольствие, какое получили мы, когда репетировали.

По радио раздаются аплодисменты. Том уходит с просцениума. Перемена освещения. После этого мы видим Еву, сидящую в глубине сцены. Слышен стук в дверь.

Ева: Войдите.

Входит Том.

Ева: Откуда ты?

Том: Мне сказали, что ты здесь, в гримерной. Я хотел поговорить с тобой.

Ева: О чем?

Том: У меня есть одно предложение, по работе. Если у тебя есть время.

Ева: Я занята. Но даже если бы я была свободна, я не стала бы говорить с тобой о работе. За двадцать лет нашего брака мы достаточно наговорились, больше, чем нам хотелось, поэтому прошу тебя, освободи немедленно это помещение и больше не приходи без приглашения…

Ева хватается рукой за сердце. Пытается подойти к свету.

Том: Ева!

Ева падает на пол. Том подбегает к ней.

Том: Ева, что с вами?! Ева!

Ева: Кончено, Том, все кончено. Мне жаль, что я не смогу сыграть до конца… мне жаль… ты был прекрасный партнер, Том, прекрасный.

Том: Я позову врача!

Ева: Не надо, пожалуйста, не надо. Обними меня, Том, ты имеешь на это право.

Том: Ева, ты не можешь уйти! Ева, я любил тебя, я всю жизнь любил тебя и удивлялся твоей правде! Ты не имеешь права умирать, Ева. Я любил тебя все эти годы.

Ева: Я знаю, Том, я знаю. И я тебя люблю. Я знаю, что эта твоя пьеса… о двух актерах… я знаю, что ты мечтал о том, что бы этой парой были мы… и я знаю, что это и есть мы, какими мы могли бы быть… я буду жить в этой пьесе, Том, пока есть твоя пьеса, Том, я буду жить… мы, актеры, не живем долго… писателям повезло больше… то, что они пишут, живет дольше… мне холодно… холодно.

Рука Евы замирает. Тело на мгновение напрягается, потом безжизненно расслабляется. Ева мертва.

Том: Нет, Ева, нет! Моя дорогая актриса, как я буду без тебя… Я уже не смогу без тебя… Моя единственная любовь… моя любовь…

Конец

Content

Гавран Миро Когда умирает актёр

Миро Гавран Когда умирает актёр

Действие первое

Действие второе