Миро Гавран

Юдифь

Глава первая

Лишь после того, как я овдовела и облеклась во власяницу, снизошел ко мне долгожданный душевный покой.

Бог Иегова призвал к себе моего мужа Манассию два дня спустя после праздника опресноков.

Муж мой скончался скоропостижно. Он рухнул на зеленую траву луга, успев сделать всего полшага еще в этом мире, а потом шагнул в пустоту, в небытие. Произошло все это на глазах его перепуганных помощников, которые заметили, как он вдруг стал судорожно хватать воздух пересохшими губами. Когда же он упал наземь и испустил последний вздох, все поняли, что за Манассией пришла никого из нас не щадящая смерть.

Ни единой слезы не пролилось из моих глаз. Ни разу покои нашего дома не оглашались моими рыданиями.

Никто, однако, не усмотрел в моем равнодушии признаков недостатка любви, напротив, все истолковали мою сдержанность как поразительную силу духа и свидетельство веры в Господа.

К счастью, я с малых лет привыкла хранить тайны подобно захваченным в плен солдатам, для которых честь дороже жизни.

Отец говорил, что мой обет молчания надежнее обетов самых хладнокровных мужчин, и поэтому жаль, что я родилась женщиной, ибо прекрасная внешность не мешает мне духом принадлежать к полу достойнейших.

И вправду, я никогда не любила пустой болтовни.

Мои уста произносили только самые необходимые фразы, подобно тому, как рачительный водонос наливает в кувшин точно отмеренное количество драгоценной влаги, с тем чтобы ни одна капля не пролилась при ходьбе.

Наверное, поэтому я, не желая испытывать ничьей верности, и доверяю свою исповедь бумаге охотнее, чем какому-нибудь слабому живому существу.

Не прибегни я к этому способу освобождения от невыносимой тяжести навалившихся на меня тайн, я просто сошла бы с ума.

Уже первые написанные мной фразы, принесли облегчение моей исстрадавшейся душе, и я убедилась, что поступаю должным образом. Завершив это не свойственное женскому полу занятие, я стану жить в большем ладу со своими чувствами, ибо человек, ведущий записи о своей жизни, подобен торговцу, который успокаивается, наведя порядок в забитом товарами помещении, где теперь он без труда найдет любую нужную ему вещь.

Я пишу это не для себя и не обращаюсь ни к кому из ныне живущих людей.

Никто не прочтет моих записок, пока я жива. Но, может быть, после моей смерти эту исповедь найдет кто-нибудь, не важно, мужчина или женщина. И тогда строки, написанные мной, помогут людям осознать всю глубину искушений, каким Иегова порой подвергает особо избранных.

Родилась я в знатной семье в городе Ветилуе.

Семья была высокопоставленная, знатная и крепкая, как сам наш город, в стенах которого не найдется ни одного расшатанного камня.

Богатство, мудрость и взвешенность поступков моего отца делали его одним из самых уважаемых жителей Ветилуи.

Мать моя, точно угадавшая место, принадлежащее в семье матери и супруге, стала достойным украшением и опорой отца.

Мерария было имя моего отца, которое передал ему его отец вместе с заветом никогда и ничем это имя не запятнать.

Мать мою звали Леа. Имя краткое и звучное, помогавшее ей мгновенно откликаться на любой зов своего мужа.

Иегова, Господь наш, благословил этот брак на второй год их супружества, и тогда родился Вениамин, мой брат и наследник достояния нашей семьи.

Год спустя по воле Господа Бога, в милости его безграничной появилась на свет и я, Юдифь, второе и последнее дитя моих родителей.

После моего рождения утроба моей матери стала подобна бесплодной ниве, в чем мой отец усмотрел волю Создателя сохранить в неприкосновенности имущество нашей семьи.

С первыми проблесками разума, помогавшего мне осознать себя, я поняла, насколько я не похожа на других девочек и мальчиков.

Все утверждали, что я гораздо умнее, чем положено дитяти моего возраста. Родители и соседи усматривали в этом высший смысл, которому суждено сбыться и открыться простым смертным лишь в будущем.

Даже мой брат Вениамин с самого раннего возраста относился ко мне почтительно. Ни разу не проявил он по отношению ко мне ни резкости, ни грубостей, которыми щедро осыпали своих менее достойных сестер соседские мальчики.

Первые слова молитвы, в которых мужчины Израиля благодарят Бога за то, что он их не создал женщинами, относились ко мне гораздо меньше, чем к прочим дочерям древней Иудеи.

Ибо я отличалась от других женщин.

Сначала я предчувствовала это, но потом, через знамения Господа нашего и дела Его, я убедилась в том, что была избрана в самый день своего появления на свет.

В годину великих испытаний я исполнила то, чего потребовал от меня Иегова, Господь наш, и сделала это покорно и беспрекословно. Хотя…

О Боже, смири мои разбушевавшиеся чувства, обуздай хаос, в котором смешиваются прошедшее и настоящее — помоги мне соблюсти порядок в моем повествовании, ибо только порядок приносит покой и позволяет осуществить задуманное.

Помоги мне высказаться ясно и недвусмысленно и представить мою жизнь с той простотой, с которой Ты, Господь наш всемилостивый, объявил Моисею обряд посвящения Аарона в священники. Ты приказал Моисею позвать с собою Аарона и его сыновей, взять священные одежды, и елей помазания, и одного тельца из волов для искупительного жертвоприношения, и двух овнов без порока, и корзину опресноков. И повелел Ты привести Аарона и его сыновей ко входу в скинию собрания[1]. И Моисей омыл их водою, надел на Аарона нижнее платье льняное, опоясал его, накинул на него хитон и надел ефод[2], у которого были два связывающие нарамника, и опоясал поясом одинаковой с ним работы, чтобы ефод крепче на нем держался, надел на него наперсник и возложил на него урим и туммим[3]. На голову же его возложил кидар[4], а сверху — полированную дощечку из чистого золота, диадему святыни. И взял Моисей елей помазания и совершил помазание скинии собрания, и освятил ее и все, что в ней было, и семь раз окропил елеем и помазал жертвенник и все, что было на нем, и освятил его, и освятил умывальник и подножие его, и возлил елей на голову Аарона, и помазал его, дабы посвятить его в священники…

О Господи всемилостивый, Ты высказался в Торе устами Моисея ясно и определенно, так помоги же и мне упорядочить мои речи, чтобы мир снизошел на мою исстрадавшуюся душу.

Глава вторая

Как плод вырастает из семени, так наша жизнь происходит из детства. Потому я начну с самых первых дней моей жизни как с истоков, по которым можно судить о характере реки, о ее начале, течении и устье.

Родители мои всю свою жизнь придерживались Торы, уважая Закон и славя имя Божие.

Мать моя Леа родила меня в муках, длившихся с рассвета до сумерек. Согласно Закону, она считалась нечистой в течение двух недель, как считаются нечистыми женщины во время месячных. После этого она оставалась нечистой еще шестьдесят шесть дней, пока носила крови.

Все это время, согласно Закону, она не смела ни прикасаться к священным предметам, ни входить в Храм, пока не придет время ее очищения.

Когда же это время наступило, она передала священнику у входа в Храм годовалого ягненка для жертвы всесожжения и голубя для искупительной жертвы.

Священник принес эти жертвы Иегове и совершил над матерью обряд примирения.

Так она очистилась от своих кровей.

Затем мать моя Леа вернулась в дом мужа со мной на руках.

По рассказам изумленных служанок, маленькая Юдифь никогда не плакала. Ничто не тревожило ее снов, не было у нее и ночных колик.

Словно бы с обрядом примирения, совершенным над моей матерью, на меня снизошло благословение Божие и избавило от болезней, которыми обычно страдают младенцы.

Священники посещали наш дом, желая посмотреть на дитя, которое по воле Всевышнего не знает ни боли, ни страданий в первые месяцы и в первые годы своей жизни.

Только в зрелом возрасте я поняла, что Господь избавляет нас от малых бед с тем, чтобы за годы спокойной жизни приуготовить к великим испытаниям, ибо каждый из нас, узревших свет солнца, должен до конца своих дней испить положенную ему чашу страданий, будь он царь или нищий, избранный или отверженный.

Теперь я знаю, что избавление может быть только временным, оно лишь дает нам возможность укрепить свой дух, чтобы в час испытания проявить силу, превосходящую и наше воображение, и нашу готовность к подвигу.

Мои родители были справедливы в обращении со слугами и рабами. Они не говорили лишних слов, старались соблюдать меру и в накоплении добра, и в милостыне. Во всем они стремились придерживаться Закона, ни на мгновение не забывая, что все живое и неживое создано во славу Господа нашего.

В те мои ранние годы даже соседские дети воспринимали меня как избранницу судьбы, чувствуя невидимую, но непреодолимую преграду, отделявшую меня от них.

Поэтому с первых дней моей жизни меня сопровождало одиночество. Меня редко приглашали принять участие в играх и еще реже присоединялись ко мне в единственном занятии, имевшем для меня смысл. Я любила складывать ряды камешков.

Быть может, это и не так, но мне кажется, что другие дети меня побаивались, потому что глаза мои выдавали зрелость души, не свойственную ребенку.

В них отражалась тайна, не доступная пониманию простого смертного.

Единственным существом, спасавшим меня в те дни от одиночества, был мой брат Вениамин, который был на год старше меня.

Благодаря его беззаботности и смешливости я прикоснулась к чуду, именуемому детством.

Только с братом я ненадолго становилась обычным ребенком.

Без малейших усилий, играючи научилась я от брата чтению и письму.

Так я овладела этим искусством, не подобающим женщине.

К сожалению, у брата бывали из-за меня неприятности, которых я вовсе не желала, но невольно становилась их причиной.

Будучи пяти лет от роду, я узнала, что наша Община в течение года производит многочисленные жертвоприношения.

Я узнала, что такое жертва всесожжения, что такое дар, и что такое причастие, и что такое искупительная жертва.

Я узнала, что если какой-либо израильтянин желает совершить в честь Иеговы заклание скотины, то это может быть скотина как крупная, так и мелкая.

Если он решит совершить жертву всесожжения, или огненную жертву, то должен быть приведен самец крупного рогатого скота самых лучших статей.

Для того чтобы Иегова принял жертву, животное приводят к жертвеннику и отсекают ему голову перед входом в Храм.

Затем священнослужители обрызгивают жертвенник со всех сторон кровью животного.

После этого тушу обдирают и режут на части.

Священнослужители разводят в жертвеннике огонь, сложив предварительно поленницу, а на нее кладут куски мяса, включая голову и нутряное сало.

Потроха и конечности промывают водой, а потом священнослужитель сжигает их с ладаном.

Это и есть огненная жертва, или жертва всесожжения, приносимая в честь Иеговы и сопровождаемая приятными ароматами.

Узнав многое об этих и иных приношениях и жертвенных обрядах, я как-то сказала своему брату Вениамину:

— Как много жертв приносим мы, израильтяне, Господу нашему Иегове! Как жаль мне мелкой скотинки, да и волов, что погибают на наших жертвенниках. А может, Господь и не требует столь многочисленных жертв?

На следующий день мой шестилетний брат Вениамин задал нашему отцу Мерарии вопрос, как бы от себя:

— Скажи, отец, зачем столько скотины погибает на наших жертвенниках? Быть может, Иегова и не требует их жизней?

Обычно невозмутимое лицо моего отца налилось кровью, и впервые в жизни я услышала, как он повысил голос:

— Кто тебя толкнул на такое святотатство? Признавайся, кто?!

Вениамин побледнел, но, не желая меня выдавать, пробормотал:

— Никто, никто… Я только хотел узнать… Хотел спросить…

Отец наш Мерария, не желая больше слушать лепет впавшего в ересь ребенка, отвел его в Храм к священникам, чтобы те изгнали из тела мальчика нечистую силу, которая заставляет его порочить Закон и обычаи, завещанные Моисею Иеговой и призванные привести израильтян к праведной жизни.

В тот же день отец зарезал самого крупного своего вола и принес искупительную жертву.

Брат мой Вениамин пробыл у священников два дня и две ночи. Когда я его снова увидела, он казался вдвое старше, чем был на самом деле, а на лицо его легла темная тень.

Никогда он не рассказывал о том, как священники изгоняли злого духа из его тела, и ни разу не упрекнул меня за то, что мои сомнения в необходимости многочисленных жертв навлекли на него подозрения и наказание.

И по сей день удивляюсь, как могла я в свои пять лет усомниться в справедливости Закона, как могло случиться, что Господь отвратил от меня свой взор и допустил нечестивой мысли овладеть мною.

Ибо сомневаться в Законе — значит сомневаться в существовании Бога нашего Единого, а это так же отвратительно, как позорная смерть.

В раннем детстве меня часто посещали мысли о Моисее, величайшем пророке Израиля.

В молитвах я без конца благодарила его за все, что он сделал для сынов и дочерей Израиля, за то, что он заключил Союз с Богом и сделал нас избранным народом, которому даровано высшее счастье — радость служения Иегове.

Я пыталась осмыслить обстоятельства смерти Моисея, те мгновения, когда на сто двадцатом году жизни пророка, после блужданий по пустыне, Иегова привел его на гору Нево, на вершину Фасги, что против Иерихона, и показал ему всю землю Галаад до самого Дана. И всю землю Неффалимову, и всю землю Ефремову и Манассиину, и всю землю Иудину, даже до самого западного моря, и полуденную страну и равнину долины Иерихона, город Пальм, до Сигора.

«И сказал ему Господь: вот земля, о которой Я клялся Аврааму, Исааку и Иакову, говоря: „семени твоему дам ее“; Я дал тебе увидеть ее глазами твоими, но в нее ты не войдешь»[5].

Я не в силах была уразуметь, почему Иегова не разрешил Моисею ступить ногой на Землю обетованную и прожить хоть один год, хоть месяц или день на земле, к которой он стремился всю свою жизнь.

Почему же избранник Божий не удостоился милости, которая была дарована всем многочисленным сынам Израиля? Ведь не кто иной, как Моисей, избавил их от рабства и привел в Землю обетованную, а сам так ни разу на нее и не ступил.

Я не решилась никого спросить, отчего так несчастливо сложилась судьба Моисея, которого Господь удостоил великих милостей, кроме одной, последней.

Эти размышления не оставляли меня и в зрелые годы. Теперь, мне кажется, я знаю, почему Иегова лишает своих избранников того, что милостиво предоставляет самым обычным смертным. Вероятно, знаю, но не решусь ни сказать, ни даже написать об этом.

Глава третья

Самой красивой частью Ветилуи была большая площадь в центре города.

В южной части площади возвышался величественный Храм, построенный во славу Господа нашего.

С северной стороны простиралась рыночная площадь, куда стекались и крестьяне из окрестных сел, и прибывшие из дальних стран торговцы.

Еще ребенком я видела немало совершавшихся перед Храмом обрядов, которыми отмечались деяния достойнейших мужей нашего города.

Можно было наблюдать и то, как сыны Израиля, исполняя Святой Закон, побивали камнями безумцев, пытавшихся противиться воле Иеговы и слушавших голоса нечистой силы и разных смутьянов, толкавших их к осквернению Закона и святынь избранного народа нашего.

Никогда я не могла понять, каким образом человек, рожденный в нашей среде, усвоивший Закон и добрые обычаи и к тому же наделенный разумом, может словом или делом склониться к святотатству.

Я не в силах была уяснить, что же может происходить в таком случае в головах зрелых людей, какие мысли заставляют их уклоняться от единственно праведного пути.

И когда я, исполняя Закон, и сама бросала камни в одного из осужденных и недостойных жить, я не ощущала ни ненависти, ни гнева, но лишь сожаление о несчастном, который по глупости или по неосторожности утратил милость Иеговы и предал тело свое и дух на всеобщее поругание.

Девочкой я любила приходить на рыночную площадь и наблюдать за любимцем детворы — уличным торговцем Вильямом. У него не было своих детей, и он щедро одаривал нас сушеными фруктами и медовым напитком.

Первым своим двум женам он выдал, убедившись в их бесплодии, отпускные письма и расторг с ними брак в полном соответствии с Законом.

Убедившись, что и третья жена не сможет одарить его наследником, Вильям примирился со своей судьбой и продолжал жить, ничуть не обижаясь на Господа, которому лучше знать, кто к чему приставлен и какой именно груз должен влачить каждый из живущих, прежде чем попасть на Небеса.

Однажды — этот день с необычайной ясностью сохранился в моей памяти — мы увидели Вильяма на Храмовой площади рядом со священником перед лицом собравшейся толпы. Священник публично провозгласил его нечистым — прокаженным.

Закон предписывал тому, кто заразился проказой, носить разодранные одежды и растрепанные волосы и прикрывать верхнюю губу, а также кричать во всеуслышание: «Нечистый! Прокаженный!»

До тех пор пока прокаженный не исцелится, ему предписывалось жить в одиночестве за пределами городских стен.

Я помню, как Вильям на глазах у собравшегося люда раздирал свои одежды и со слезами на глазах напрягал ослабшее горло, чтобы выкрикнуть: «Прокаженный! Нечистый!»

Но до нас доходил не крик, а всего лишь приглушенный стон.

Голос не слушался несчастного.

Подобно кающимся грешникам, он оставил пределы нашего города и ушел очищаться в одиночестве, вдали от здоровых людей.

К сожалению, очиститься ему не удалось, он так и умер нечистым, исключенным из общества своих собратьев.

Это была первая на моей памяти смерть, не только опечалившая меня, но и оставившая пустоту в моем сердце.

Мне недоставало улыбки Вильяма, его щедрости, его голоса, исполненного такой радости от сознания, что Иегова подарил ему жизнь мелкого уличного торговца.

Когда спустя несколько месяцев скончалась мать моей матери, я снова ощутила боль утраты и стала привыкать к мысли, что в течение моей жизни Господь будет отнимать у меня любимые мною существа, причем сроки их исчезновения ведомы только Ему.

Ведь смерть и рождение столь гармонично дополняют друг друга! Кажется, будто священнослужители в Храме ведут учет посмертного пепла, и, подобно тому, как мы переворачиваем песочные часы, последняя песчинка вдруг становится первой, а каждый конец переходит в начало.

Движение толпы на городской площади доставляло мне истинное удовольствие.

Я любила наблюдать, как события у Храма и происходящее на рыночной площади дополняют друг друга, подобно лицу и изнанке. Приятно было сознавать, что все земное, человеческое, повседневное, возникающее в водовороте рынка, получает свое отражение и справедливую оценку в Храме или в пространстве перед Храмом, где высокопоставленные служители Божьи выносят праведный суд каждому человеку и поступку, вознося добрые дела к престолу Всевышнего, а дела недостойные исправляя, согласно Закону, наказанием или искупительными жертвами.

Мой город ставили в пример другим городам, и в детстве мне казалось, что порядок и справедливость в нем находятся в полном соответствии со Священным Писанием.

Я полагала, что должна благодарить Бога за то, что он сотворил меня в таком месте, где богобоязненные люди почитают Закон и порядок, понимая, что нет большего счастья, чем жизнь, устроенная честь по чести и с уважением к опыту прошлого.

Глава четвертая

Мне было тринадцать лет, когда мой брат Вениамин подружился с юношей по имени Элиав.

Вениамин часто бывал в доме Элиава, богатом и знатном, но чаще Элиав заходил к нам, чтобы договориться с братом об охоте или других забавах, приличествующих молодым людям их возраста.

Никто не догадывался, что не только дружба с моим братом была поводом для частых визитов Элиава в наш дом. Никто, кроме меня.

Когда наши глаза впервые встретились, случилось нечто вроде звонкого удара двух мечей друг о друга.

Незнакомый мне дотоле огонь опалил мое тело, и я поняла, что этот юноша способен разжечь пламя в моем сердце одним только взглядом или самой простой, вполголоса сказанной фразой.

Это была любовь.

Никому я не обмолвилась ни словом о том, что происходило в моем сердце.

Я поймала себя на том, что, подобно терпящему кораблекрушение, который ищет спасения в бурных морских волнах, с нетерпением ожидаю прихода Элиава, зная, что только его присутствие может принести мне блаженство.

Наша юношеская влюбленность росла день ото дня, а, между тем, ни он, ни я не обмолвились о ней ни единым словом.

Однако наши взгляды становились все красноречивее и нежнее, и мы глазами благословляли друг друга. Наши души словно переселились в зрачки.

Однажды Элиав пришел к моему брату в парадном платье. На лице его застыло выражение напряженного ожидания.

Он попросил моего отца Мерарию уделить ему время для беседы. Отец тут же принял его в самом просторном покое нашего дома, где принимали самых достойных мужей нашего города.

Вскоре после этого Элиав покинул наш дом торопливым шагом, опустив голову и не поднимая взгляда.

От брата я узнала, что Элиав просил у отца моей руки, описав ему всю силу любви и уважения, которые он испытывал ко мне.

На что отец ему ответил:

— О юноша, если бы ты пришел с той же просьбой три дня тому назад, ты получил бы благоприятный ответ, ибо я не нахожу изъяна ни в тебе, ни в твоем семействе. Ваша безукоризненная репутация, да и достаток вполне соответствуют положению нашей семьи. Но в святую субботу, выходя из Храма, я встретил достойного нашего горожанина Охолиава, который спросил меня, нахожу ли я изъяны в сыне его Манассии или в репутации их семейства. Когда же я ответил ему, что всю жизнь почитаю их достойнейшими людьми, он предложил, чтобы дочь моя и его сын сочетались браком. Я принял его предложение и дал ему слово, что с этого момента моя дочь уже просватана. Я уверен, что на моем месте так поступил бы любой отец, желающий счастья своей дочери, ибо Манассия слывет самым богатым юношей Ветилуи и при этом я никогда не слышал ни одного дурного слова о его отношении к городской Общине, к родителям или к Богу.

На эти слова моего отца Элиаву ответить было нечего. Их беседа была закончена, и он лишь пообещал передать от него привет своему отцу, как водится между уважающими друг друга людьми.

Брат передал мне роковые слова моего отца, которые отозвались в моей душе горьким эхом двойной беды.

Первая беда заключалась в том, что достойнейший и любимый мною юноша Элиав никогда не станет моим, и я тоже не смогу ему принадлежать.

Вторая беда заключалась в том, что я стану женой Манассии, которого я несколько раз встречала на площади перед Храмом. Мне в нем было отвратительно: нескладная фигура, одутловатое лицо и холодный надменный взгляд.

Я вспомнила его хриплый голос, в нем всегда звучало высокомерие: он и его семья располагали большим состоянием, которое ему удалось за последние десять лет удвоить успешными торговыми сделками, что вызывало в городе зависть одних и восхищение других.

Манассия был единственным сыном своего отца, и все считали его лучшим женихом Ветилуи.

Все, кроме меня.

О Иегова, прости, что я говорю без прикрас о своем покойном муже и об отчаянии, охватившем меня при мысли, что мне придется стать его супругой.

Прости мне, ибо заповедь Твоя — хранить верность истине — ведет мою руку и не дает мне приукрашивать то, что было.

Хотя я знаю, что все произошло так, как должно было случиться, я не могу в своих воспоминаниях не запнуться при мысли «что было бы, если бы…», как повернулась бы моя судьба, если бы Элиав пришел к моему отцу всего лишь тремя днями раньше, и…

Но вернемся к моему рассказу о том, что было на самом деле, а не о том, что могло быть. Вернемся к тому роковому дню, когда я узнала из уст моего брата, что меня ожидает. Ничего подобного даже в страшном сне не пожелала бы я и злейшему врагу своему.

Заметив выражение печали, тревоги и разочарования на моем лице, Вениамин тихо спросил меня:

— Что ты ответишь нашему отцу, когда он сообщит тебе, что твоим мужем станет Манассия, а не Элиав?

— Что я могу ответить ему, брат мой? Сколько я себя помню, он учит меня уважать Закон и родителей, а Закон говорит недвусмысленно: «Чти отца своего и матерь свою, чтобы Иегова, Бог твой, даровал тебе долгую жизнь на земле».

На следующий день, после утренней молитвы, отец объявил свое решение о том, кто будет моим мужем, и благословил меня, не сомневаясь в моем согласии.

Я узнала, что бракосочетание ожидается через год, когда Манассия окончит строительство нового дома, отдельного от дома его отца, и подготовит в нем все к появлению молодой хозяйки.

Я утешала себя тем, что до свадьбы много времени, что судьба непредсказуема и что все еще может перемениться.

Но все мои надежды оказались тщетными.

Элиав ни разу больше не переступил порога нашего дома. Неудавшееся сватовство не позволяло ему продолжать дружбу с моим братом, словно бы ничего не случилось.

Мне так недоставало его взгляда, его присутствия. Ведь он был единственным существом, которое способно было бы меня утешить, утолить мою печаль.

К несчастью, через месяц произошло ужасное событие, после которого светлый облик Элиава померк в моих глазах, а к моей всегдашней печали, подобно верной подруге, присоединилось и чувство горечи.

Случилось это в пятницу, накануне субботы. По узким улицам города пробежал глашатай с криком:

— На площадь! Все на площадь! Будет суд! Все на площадь!

Это могло означать только одно: кто-то из сынов или дочерей Израиля совершил великий грех и должен быть немедленно судим.

Через некоторое время на городской площади собралось множество людей.

В толпе шептались о том, что будут судить юношу и молодую женщину, уличенных в блудном грехе.

Их ожидал самый строгий приговор.

Наконец появились стражники. С трудом пробиваясь сквозь толпу, они волокли за собой на веревке связанных обвиняемых.

Наконец они добрались до Храма. Начальник стражи, по обычаю, воззвал к главному священнослужителю Рубену:

— О ты, справедливейший среди нас, хранитель порядка и Закона, услышь зов сынов и дочерей Израиля! Мы просим тебя о справедливом суде над юношей и женщиной, совершившими гнусное грехопадение!

Из Храма вышел главный священнослужитель города Рубен в сопровождении десяти священников. Он обратился к начальнику стражи:

— Рассказывай перед всеми, что и как случилось.

Начальник стражи поднялся по лестнице еще на две ступени и, обернувшись к народу, закричал громко, так, чтобы все могли его слышать:

— Этот юноша был уличен в прелюбодеянии с женой своего соседа. Скажи нам, какое наказание им полагается по Закону!

— Пусть покаются, пусть покажут Общине свои лица! Пусть их увидят все! — произнес Рубен.

Стражники, орудуя копьями, заставили подняться на верхние ступени лестницы обоих обвиняемых. У меня чуть не разорвалось сердце, когда я узнала в обвиняемом Элиава, о котором все еще томилась моя душа.

Лицо его выражало панический ужас.

Туго связанный веревками, съежившийся, он был похож на пойманное в силки животное.

Стоявшая рядом с ним молодая женщина производила еще более жалкое впечатление. Одежда ее была порвана, волосы растрепаны, а лицо в синяках, которыми наградили ее стражники в стремлении показать, сколь мерзок им ее грех.

Над толпой раздался крик перепуганной птицы. Зловеще хлопая крыльями, она поспешила улететь прочь, словно поняв, что здесь происходит.

Рубен поднял руку и спокойным голосом человека, не ведающего сомнений, ибо за ним стоит столетний опыт, изрек свой приговор:

— Закон ясен и един для всех. Устами Моисея Иегова нам говорит: «Человек, совершивший прелюбодеяние с женой своего соседа, должен быть наказан смертью. Прелюбодеев следует побить камнями. И пусть вина за кровь их падет на них самих».

Вслед за этими словами стражники спихнули осужденных с лестницы, и люди, одобряя криками слова Рубена, стали хватать камни и с выражением праведного гнева на лицах швырять их в несчастных, дерзнувших воспротивиться Закону и порядку, забывших о том, что милости Иеговы заслуживают только те, чьи дела, мысли и слова чисты и незапятнанны.

Вопли толпы заглушили крики Элиава и стоявшей рядом с ним женщины. Казнь продолжалась до тех пор, пока изуродованные, безжизненные тела их окончательно не утратили человеческий облик.

Затем площадь погрузилась в молчание. Люди переживали справедливость содеянного. В моих ушах еще долго раздавался гул толпы, сопровождавший казнь.

Тяжко пережила я последствия непродуманного поступка Элиава. Сердце у меня болело еще сильнее, чем в тот день, когда я узнала, что мне предстоит стать женой Манассии.

Меня терзала горечь при мысли о том, что Элиав своим прелюбодеянием осквернил чистоту нашей любви и блаженство, которое мы ощущали, обмениваясь взглядами в редкие минуты наших встреч.

Я чувствовала себя обманутой и униженной.

Ведь я любила того, кто не заслуживал моей любви, кто своим богомерзким поступком унизил не только себя, но и всех, кто испытывал к нему добрые чувства.

В тот день я видела отца Элиава, целившегося камнем в своего сына, и мать его, подавленную стыдом, бросавшую камень в того, кого она вскормила своей грудью. Она знала, что наказание не смоет позора с их семьи, но может восстановить пошатнувшийся порядок вещей, ибо иначе небо обрушится и погребет под собою всех нас.

Со стороны я видела себя, поднявшую было камень, но так и не бросившую его, ибо в голове моей пронеслась мысль о том, что Элиав согрешил из-за меня, с отчаяния, когда мой отец не принял его сватовства. Моя нерешительность и слабость остались незамеченными среди кошмара разъяренной толпы. Люди, полные злобы, не видели ничего, кроме себя и тех, кто вызвал их ненависть и теперь был не в силах заслониться своими слабыми руками от града крупных камней, несущих верную смерть.

Стоны умирающих не были слышны за выкриками тех, кто казнил их при ярком свете солнца, которое не прощает мерзких грехов.

Весь этот ужас вторгся в мои мысли и чувства и принес такое потрясение, что я потом два дня и две ночи не знала покоя освежающего сна.

Лишь изнурительные молитвенные бдения помогли мне обуздать уныние и вернуться в спасительные объятия повседневной жизни.

Глава пятая

Последующие месяцы мать моя Леа посвятила приготовлениям к браку. Дев Иудеи долго обучали Закону и обычаям с тем, чтобы они могли потом стать достойными женами.

Я затвердила все, что надо было знать о правах и обязанностях девушек, невест и жен, и усвоила правила, служащие украшением зрелого возраста.

Моя мать Леа внушила мне следующую заповедь Закона: «Если мужчина возьмет женщину и взойдет на ее ложе, а потом, когда она ему надоест, назовет ее уродом или оговорит, утверждая, что после свадьбы не нашел у нее признаков девственности, то отец и мать девушки должны представить доказательства ее девственности и предъявить их старейшинам города. При этом отец говорит старейшинам следующее: „Я дал свою дочь в жены этому мужчине, но она ему опротивела. Поэтому он приписывает ей всевозможные пороки и утверждает, что не нашел у нее признаков девственности. Но вот перед вами признаки девственности моей дочери“. Следует при этом расстелить перед старейшинами города простыни. Тогда старейшинам надлежит наказать мужчину за то, что он опозорил честную дочь Иудеи, взыскав с него сто серебряных монет и передав их отцу молодой женщины.

При этом она остается женой своего мужа, которую он не сможет прогнать до конца своей жизни. Но если обвинение подтвердится и будет доказано, что молодая женщина не была девственницей, то ее надлежит поставить перед дверями отцовского дома, и горожане будут осыпать ее камнями, пока она не умрет, ибо она осрамила Иудею, предаваясь блуду под отчим кровом».

И еще одну заповедь Закона втолковала мне моя мать: «Если у мужчины две жены, одна любимая, а другая нелюбимая, и каждая родит ему сына, но первый сын будет от нелюбимой, то, когда настанет день делить имущество между сыновьями, мужчина не должен ущемлять права сына от нелюбимой жены, давая вдвое больше тому, который рожден любимой женой. Ибо первому сыну принадлежит право первородства».

Поведала мне моя мать Леа и еще одну важную заповедь Иеговы: «Если жена свернет с пути добродетели, и изменит своему мужу, и ляжет с кем-нибудь другим, но это останется скрытым от ее мужа, и женщина, осквернившая себя, за отсутствием свидетелей не будет поймана на месте преступления, а муж станет ревновать жену, осквернившую себя, или же дух ревности вселится в мужа, чья жена ничем себя не запятнала, — такой муж должен отвести свою жену к священнику. Пусть мужчина принесет взнос — десять еф[6] ячменной муки. Муку не следует умащать ни маслами, ни ладаном, ибо это — жертва на почве ревности, взнос для напоминания о грехе. Священник ведет женщину за собой и ставит ее перед лицом Иеговы. Потом священник должен зачерпнуть глиняной посудой освященной воды и бросить в воду щепотку пыли с пола Храма. Поставив женщину перед лицом Бога, священник должен открыть ее голову и дать ей в руки мешок с мукой, олицетворяющий жертву на почве ревности. Священник должен, держа в руках сосуд с водой горечи и проклятия, заклинать женщину. Он должен сказать следующее: „Если ты не сворачивала с пути добродетели, если никто, кроме мужа, пока ты была под его властью, ни разу не лег с тобой, и ты не осквернила себя, вода горечи и проклятия тебя пощадит. Если же ты, будучи под властью мужа, уклонилась от своего пути и легла с другим человеком, то Иегова поразит тебя, и народ твой проклянет тебя, и Бог сделает так, что лоно твое увянет, а утроба вспухнет“. Женщина должна вторить словам священника: „Аминь! Аминь! Истинно так!“ Затем священник опускает заклинания в воду горечи. Потом он должен напоить женщину водой горечи и проклятия, чтобы вода растеклась по ее жилам и наполнила их горечью. Водой он ее поит в завершение обряда. Если женщина осквернила себя, изменив своему мужу, вода проклятия войдет в нее и пропитает ее горечью, утроба ее вспухнет, а лоно увянет.

Такая женщина будет проклята своим народом. Если женщина себя не запятнала, если она ни в чем не повинна, то с ней ничего не случится, и у нее еще будут дети».

И наконец мать моя Леа научила меня, как должна вести себя женщина, когда имеет крови. Она считается нечистой в течение семи дней, и каждый, кто к ней прикоснется, будет нечистым до вечера. На что она ляжет или сядет во время своих кровей, все будет нечисто. Если мужчина в это время с ней ляжет, он тоже станет нечистым на семь дней.

Научила меня мать также вести хозяйство и быть помощницей своему мужу, ничем не погрешив против Закона и добрых обычаев народа Иудеи.

Глава шестая

Приближался день свадьбы, когда душа моя должна была слиться воедино с душою моего мужа, и я напрягала всю свою волю, стараясь убедить себя, что смогу его полюбить, стать ему доброй супругой и примерной матерью наших детей.

Я стремилась себя уверить, что его неприглядная наружность — всего лишь оболочка, скрывающая возвышенную душу, и что Господь, без сомнения, одарил его, как и других, при рождении на свет равной мерой хороших и дурных качеств.

При мысли о том, что его толстые пальцы прикоснутся к моему телу, что его плоть проникнет в мою, и его семя оплодотворит мое лоно, меня охватывал ужас. Я старалась не думать об этом.

Страшно было представить, что я буду рожать детей, похожих на этого мужчину со столь отталкивающей внешностью, и что его душа сольется с моей.

Но хуже всего было то, что я не решалась ни с кем поделиться и малой толикой своих мыслей, своих страхов, переполнявшего меня отвращения, и в сердце моем постоянно тлела тоска.

Отец мой, мать и брат ожидали дня моей свадьбы с волнением и радостью, ведь в этот день должны были стать еще более очевидными знатность и связи нашей семьи, укрепиться ее репутация.

Вся Ветилуя только и говорила о том, как торопится, вникая тем не менее во все мелочи, Манассия с постройкой великолепных покоев, которые должны были стать нашим общим домом.

И те, кто их видел, и те, кто только слышал от строивших и украшавших наш дом, как он будет выглядеть изнутри, пересказывали друг другу подробности и добавляли при этом, что дом похож на королевский дворец и что счастлива будет женщина, которая станет его хозяйкой.

О Господи, ты свидетель, что в те дни я была бы гораздо счастливее, если бы простой пастух, но кроткого нрава и с лицом добрым и спокойным, ввел меня в свою хижину, и я служила бы ему охотнее и чувствовала себя в роли пастушки лучше, чем в роли хозяйки дома Манассии.

Тогда я поняла, что люди, завидуя другим, сами того не зная, часто завидуют чужому горю.

Поняла я и то, что завидовать бессмысленно, потому что у каждой вещи, кроме привлекательной стороны, всегда есть изнанка, недоступная поверхностному взгляду и часто неприглядная, порождающая беду.

Не буду больше описывать дни жуткого страха и тягостных ощущений, которые предшествовали свадьбе. Не буду писать и о свадьбе, восхитившей весь город, о знатных гостях, которые своим присутствием оказали честь моей семье и семье Манассии, о подарках и яствах, приготовленных поварами из дальних стран. Я не притронулась к этим блюдам, как не в состоянии была и оценить затуманенным взглядом украшения с драгоценными камнями и прочие подарки. Все это промелькнуло как страшный сон, от которого в памяти осталась только первая ночь, когда я перестала быть девственницей.

Лоно мое начинает болеть при одном воспоминании о той ночи, когда огромный, толстый, захмелевший Манассия набросился на меня, как охотничий пес на загнанную дичь, раня мою душу и тело своей грубостью.

Он безжалостно унизил меня, раздев и заставив показать свое тело при свете ярко горевших свечей.

В упоении сладострастия, полупьяный, он не заметил ни слез, ни безгласной мольбы пятнадцатилетней девочки-женщины утихомирить свои порывы и хоть одним утешительным словом нарушить мрачную тишину, в которой все это происходило.

Как я была беспомощна, как несчастна, как подавлена насилием, которому я не могла противостоять, в ужасе от сознания, что мои болезненные стоны только разжигают его страсть.

И я подумала: неужели это и значит быть женщиной? Неужели без этих страданий и унижений не может быть ни материнства, ни уважения Общины? Неужели моя мать и мать моей матери так же зачинали своих детей?

Или же мой муж — самый бесчувственный из всех мужчин, и в отношении к женщине отражается его крутой нрав, воспитанный привычкой к безраздельной власти над людьми и жесткими правилами торговли?

В последующие дни Манассия оставался все таким же ненасытным и таким же грубым, независимо от того, был он трезв или разогрет вином. Я все так же была для него не более чем огоньком, подогревавшим его собственный жар. Мне так и не удалось понять, что имела в виду одна из моих подруг, вышедшая замуж на месяц раньше меня: она потихоньку призналась мне, что ощущает в объятиях своего мужа восторг и наслаждение, не сравнимые ни с какими другими земными радостями.

Я же испытала радость лишь на девятый день после свадьбы, когда у меня начались крови и я, согласно Закону, стала нечистой на семь дней.

К счастью, Манассия оказался богобоязненным и никогда не добивался моей близости в эти дни.

Так и стали для меня самыми радостными дни, когда я получала возможность уединиться в своей комнате, чтобы предаться воспоминаниям о счастливых и беззаботных временах, когда я жила в родительском доме, окруженная всеобщей любовью.

В доме Манассии ко мне была приставлена личная служанка.

Звали ее Шуа.

Располагать личной служанкой было признаком знатности и богатства. Лишь десять богатейших женщин Ветилуи имели личных служанок, которые прислуживали только им и не выполняли другой работы по дому или по хозяйству.

Шуа была женщина молодая, но уже опытная. Муж ее погиб несколько лет назад, сопровождая купцов в Иерусалим.

На третий день пути они подверглись нападению разбойников, которые их ограбили и убили почти всех.

Только одному человеку из всего каравана удалось пережить это побоище. Он-то и сообщил осиротевшим женщинам печальную весть о том, что товары, принадлежавшие их мужьям, исчезли, а тела и души их остались лежать в пыли, так и не дождавшись священного обряда и благословения, необходимого для перехода в мир иной.

Шуа почти никогда не говорила о своем покойном муже, но из ее скупых ответов на прямые вопросы Манассии я заключила, что особенно приятных воспоминаний о супруге у нее не осталось.

Короче говоря, моя служанка не очень-то любила рассказывать о себе, но когда дело касалось других женщин нашего города, она становилась более чем словоохотливой.

С первого же дня я поняла, что Шуа — отнюдь не то существо, которому можно доверить свои сердечные тайны. Но все-таки я могла коротать время в разговорах с ней, пользоваться ее советами в ведении хозяйства, в покупках, в приготовлении блюд для гостей с Запада или для торговцев с Востока.

Она была знающей и умелой прислужницей и с удовольствием исполняла также обязанности компаньонки.

Еще раз повторю: на первый взгляд это была идеальная служанка. И все-таки с самого начала нашего знакомства я почувствовала, что между нами не может быть более близкой дружбы.

При всех достоинствах этой женщины в ней ощущалось присутствие какой-то неясной, темной силы.

Глава седьмая

Человек может привыкнуть ко всему, даже к страданиям.

Ведь и верблюды неделями бредут по пустыне, мечтая о тени оазиса.

Так приняла я свою горькую жизнь и поддалась течению повседневности, убеждая себя, что только такая жизнь и возможна.

Проходил месяц за месяцем, но лоно мое, орошаемое семенем Манассии, оставалось бесплодной нивой.

Было похоже на то, что дом останется без наследника, что было постыдно для моего мужа. Мне же оставалось только терзаться сознанием своей никчемности.

Чем больше был страх моего супруга остаться последним в своем роду, с тем большим рвением он посещал мою постель. Как будто усилиями мужчины можно заставить Небо излить свое благословение на утробу женщины.

Никому я не могла высказать мысли, к которой я пришла в эти месяцы: я не могу зачать ребенка потому, что я его не хочу.

Я содрогалась при мысли о том, что плод чрева моего будет похож на Манассию.

Мне казалось, что я смогу забеременеть только тогда, когда с любовью приму близость моего мужа.

Я уверила себя в том, что Иегова благословит прикосновения наших тел только тогда, когда их осенит любовь.

Манассия злился, понимая, что начинает терять уважение граждан Ветилуи, и это отнюдь не возвышало его в моих глазах.

Как-то на десятом месяце нашего брака около полудня я сообщила мужу, что у меня начались крови и что семь дней я буду нечистой. Он пронзил меня холодным взглядом и в бешенстве произнес:

— Ты не можешь выполнить свой долг. Не можешь или не хочешь дать мне наследника. Навлекаешь хулу на мой дом, имя мое позоришь.

Дня три спустя, как донесла мне Шуа, Манассия говорил мужчинам на площади, что ему придется взять вторую жену, ибо он уже не надеется получить от меня наследника.

— Если он приведет вторую жену, и она ему родит сына, ты, госпожа моя, потеряешь право первенства, — говорила служанка.

— Знаю. Но я ничего не могу поделать.

— Неподалеку, за городскими стенами, живет одна знахарка. Ее травы многим помогли испытать радость материнства.

— Нет, я не стану прибегать к таким средствам. Что они такое в сравнении с благословением Небесным.

Я прекрасно знала, что могло бы означать появление в доме еще одной женщины. Если бы у нее родился ребенок, моя роль была бы сведена к положению бессловесной рабыни, которая и дыханием своим не смеет обеспокоить господина.

Но даже эта мысль не смутила меня. Я словно предчувствовала…

Не прошло и месяца, как Иегова призвал к себе моего мужа Манассию. Это случилось два дня спустя после праздника опресноков.

Печальную весть мне принес наш старший слуга Балак:

— Госпожа моя, случилось ужасное несчастье! Мы с господином измеряли луг в нашем имении. И вдруг господин Манассия рухнул на землю и тут же скончался. Теперь мы лишились хозяина, а вы, госпожа моя, остались без мужа.

Я не уронила ни единой слезинки.

По воле Иеговы с плеч моих точно свалился огромный груз, неожиданно избавив меня от бесконечной муки последних десяти месяцев.

Я не испытала и тени печали при виде мертвого тела человека, который был моим мужем.

Холодность моя была ответом на все, что мне пришлось пережить по его вине.

Ничто во мне не дрогнуло, но я постаралась достойно провести печальный обряд похорон.

Потрясенные моим спокойствием друзья нашей семьи узрели в нем силу моего духа и веру в Господа.

Снова, как и раньше, никто не догадывался, какая пустота царит в моем сердце.

В канун сорокового дня траура, ночью, случилось нечто, нарушившее мою холодность и вызвавшее прямо противоположные чувства.

Во сне мне явился на мгновение образ не оплаканного мною Манассии. Он выглядел жалким и несчастным, точно младенец, которого забыли покормить.

Он словно хотел мне что-то сказать, но не мог, потому что уста у него были зашиты.

Образ явился и исчез.

Я же проснулась вся в холодном поту. С тех пор меня стало преследовать ощущение вины.

В самом деле, я не пролила ни единой слезинки по своему мужу, как того требует обычай, я не родила ему наследника, не продлила его род, да еще и нашла свое счастье в его смерти. Сколь бесчувственной и достойной презрения показалась я самой себе во мраке опустевшей опочивальни, в доме мужчины, которого я не удостоила ни единым знаком любви.

Как посмела я отвечать высокомерием и ненавистью на его желание наслаждаться моим телом и получить от меня наследника!

Разве не оказалась я стократ бесчувственнее, чем он? Ведь я ни разу не обняла его, не сказала ему ни единого ласкового слова.

Мое каменное сердце лишило меня простой человечности, место которой заняло себялюбие.

Мне открылось, что я впала в неслыханный грех и что искупить его перед Богом я смогу лишь ценой огромной жертвы.

На сороковой день своего вдовства я встала на заре и отправилась к Храму, где в присутствии двенадцати священников дала обет в течение двух лет встречать и провожать молитвой каждый день, соблюдать пост во все дни, кроме пятницы и субботы, не носить нарядной одежды и не ходить на пиры.

О незнакомец, которому, быть может, суждено прочесть то, что я пишу без малейшего желания приукрасить или опорочить свою жизнь! Дано ли тебе понять, до какой степени смягчали и наполняли покоем мою душу, истерзанную ощущением вины, дни поста и непрерывных молитв?

В Ветилуе мое поведение сочли сначала причудой, но потом, видя, как твердо я придерживаюсь данного обета, стали говорить, что я святая и что завидна участь мужчины, о котором так будет печалиться его вдова.

При всем богатстве Манассии и уважении к его семье он не пользовался особой любовью горожан. Тем паче мой траур люди восприняли как подтверждение моей святости.

Помню, как по прошествии первого года траура Шуа попыталась меня уговорить с разрешения священников хотя бы смягчить пост. Я с негодованием отвергла эту попытку бросить тень на данный мною обет. Служанка была поражена:

— Я и не знала, что ты его так любила.

Помню, в то время строгого поста каждую вторую субботу меня навещали отец, мать и брат.

Их расстраивало то, что я не щадила себя. Им хотелось, чтобы я вернулась к обычной жизни, снова вышла замуж, обзавелась семьей.

Но из уважения к памяти моего покойного мужа они не решались прямо заговорить об этом.

И я, и мои родные ощущали, что мы все больше и больше отдаляемся друг от друга, что их причастность к моей жизни становится достоянием прошлого.

Глава восьмая

На третьем году моего вдовства в разговорах солидных мужей все чаще стало упоминаться имя Навуходоносора, царя Ассирии, и полководца Олоферна, возглавлявшего его войско.

Навуходоносор владел самым большим царством известного нам мира, но ему этого было мало. Он послал Олоферна, чтобы завоевать государства своих соседей с юга, востока и запада.

Олоферн, полководец напористый и искусный, в первый год этих войн одержал победы над тремя царствами на юге, на второй же год присоединил к ним еще два южных и одно восточное царство.

Молва о его силе, отваге и жестокости была страшнее самой смерти. Еще до того, как он собирался напасть на какое-либо государство, воины его противника уже теряли веру в силу своего оружия, а градоначальники, не пытаясь сопротивляться, открывали перед ним ворота и встречали его не как завоевателя, а как освободителя.

Таким образом, войско Олоферна от похода к походу постепенно превращалось в непобедимую рать, перед которой не в силах было устоять ни одно царство.

Безжалостный завоеватель разрушал храмы и святилища покоренных им народов, требуя, чтобы они чтили Навуходоносора как единого Бога, признавая его, смертного человека, равным Творцу Вседержителю, и это было страшнее всего.

Женщины недаром собою, что мужчины подобны детям. В их разговорах об Олоферне был заметен не ужас, но восхищение искусством полководца и силой, наводящей страх на все живое.

Толпа всегда славит победителей, даже если их дела покоятся на крови праведников, если путь к победам лежал через насилие и интриги.

Но в те дни Ассирия была так далеко от нас, что рассказы о походах Олоферна казались чем-то вроде древних легенд.

Надо признаться, что третий год моего вдовства стал для меня временем покоя и счастья, какое вряд ли довелось испытать кому-либо из дочерей Иудеи.

Без особого труда я управляла и домом, и имуществом мужа, оставшимися мне после его смерти.

Я не стремилась к умножению богатства, и Бог помог мне сохранить его.

Время изнуряющих постов и покаяния после смерти Манассии осталось позади. Я полагала, что искупила грех бесчувствия, с которым восприняла известие о смерти мужа.

У меня хватало времени и на приятные беседы, и на одинокие прогулки по своему саду, и на чтение записок знаменитых купцов, которые своими глазами видели страны чуть ли не на краю известного нам света и даже встречали людей с другим цветом кожи.

Жизнь моя была исполнена покоя и молитв. Я размышляла о гармонии и совершенстве всего доступного оку в вертограде Господнем.

Один-единственный случай ненадолго нарушил размеренный ход событий.

Поздно вечером в пятницу, накануне святой субботы, я, как было заведено, совершила омовение, вышла из купели и протянула руку за полотенцем, которое держала в руках Шуа.

— Давай я тебя оботру, — сказала она и, не дожидаясь моего согласия, стала мягкими осторожными движениями растирать мое обнаженное тело.

Мне было приятно такое выражение преданности служанки своей госпоже, и я позволила ей вытереть спину.

Когда же она начала вытирать мне живот и грудь, движения ее стали еще мягче и сосредоточились на сосках, хотя они давно уже высохли.

— Как ты прекрасна, госпожа моя, ты настоящая красавица, — говорила она.

Она уже не вытирала, а ласкала меня.

Я закрыла глаза, предаваясь приятным ощущениям, но внезапно почувствовала, что она прикасается ко мне не полотенцем, а пальцами, и заметила, что она не смотрит на меня спокойно, как положено служанке смотреть на госпожу, но похотливо впивается взглядом в мою наготу.

Я с ужасом отшатнулась и резким движением вырвала полотенце из ее рук:

— Ты мне больше не нужна! Я сама справлюсь!

Не поднимая глаз, Шуа попросила разрешения идти спать.

Вместо ответа я молча кивнула, и моя прислужница, как ребенок, застигнутый за чем-то недозволенным, убежала в свою комнату.

Оставшись одна, я заметила, что сердце мое бьется в два раза быстрее, чем обычно, а на лбу выступили капельки пота.

Мы обе оказались на шаг от богопротивного греха, ибо давно уже сказано устами Моисея, что мужчина, который разделит ложе с мужчиной, так же как и женщина, которая разделит ложе с женщиной, достойны презрения и казни.

Не останови я руку моей служанки, уделом нашим была бы смерть под градом камней или жизнь под гнетом тайны, отнимающей покой.

Впоследствии ни я, ни Шуа ни разу ни единым словом не обмолвились о том, что произошло.

Тогда только мне стало понятно, почему она столь ревностно предавалась своим обязанностям служанки, почему ей никогда не было в тягость проводить со мной целые дни с утра до вечера.

С того дня Шуа вела себя в моем присутствии с подчеркнутой сдержанностью, и между нами словно легла некая тень.

На третьем году моего вдовства объявились восемь женихов, и каждого из них я отвергла без малейшего размышления.

Ни за что не обрекла бы я себя опять на те муки, которые принес мне брак с Манассией.

К счастью, вдова в Иудее, в отличие от девиц, сама может принять решение о своем замужестве. Ведь если бы моим господином был по-прежнему мой отец, он, конечно, отдал бы мою руку кому-нибудь из солидных мужчин.

Мать моя Леа, узнав, что я отказала восьмому жениху, сказала мне:

— Мужчины нашего города потеряли рассудок. Как пчелы на мед, они слетаются к женщине, которая потеряла невинность в объятиях своего покойного мужа, вместо того чтобы выбирать невесту среди девиц. Очевидно, твоя красота настолько ослепляет их, что они впадают в детство. Иначе они бы понимали, где прибыль, а где убыток, ведь разумный человек строит свое будущее, укрощая порывы сердца и помышляя о том, в чем большинство усматривает пользу и выгоду.

Глава девятая

Прошло три года и два месяца после смерти мужа моего Манассии.

Градоначальник Озия созвал всех жителей Ветилуи на площадь, чтобы отпраздновать очередную годовщину того дня, когда по воле Иеговы было начато воздвижение стен нашего города.

Горожане любили этот день, потому что на площади собирались музыканты и актеры из всех близлежащих поселений, а народ угощался питьем и всевозможными яствами, в изобилии выставленными градоначальником.

Согласно обычаю, чем ревностнее городские власти в течение года собирали десятину, тем щедрее они были обязаны в этот памятный день кормить и поить подвластных им горожан.

В том году всем памятный день отмечался с особой торжественностью, ибо Ветилую посетил первосвященник Иоаким, чья постоянная резиденция была в Иерусалиме.

По обычаю предков, первосвященник покидал иерусалимский Храм Бога Вседержителя лишь однажды в пять лет, избирая для своего визита один из набожных городов страны Иудейской ради того, чтобы провести целый месяц в молитвах и беседах с тамошними священнослужителями.

Горожане Ветилуи чрезвычайно гордились тем, что знатный первосвященник Иоаким выбрал именно наш город, оказав нам великую честь и оценив нашу преданность Господу.

Лица наши светились радостью оттого, что праздник начинается в присутствии персоны, более прочих израильтян приближенной к Иегове, мужа, чье слово — закон для каждого и обязывает к послушанию всех израильтян — мужчин, женщин и детей.

И мы пришли, чтобы узреть достойнейшего из нас, о котором мы до тех пор только слышали, что он, будучи человеком строгим и рассудительным, служит Иегове по совести, не позволяя ни себе, ни другим, по слабости или небрежению, сворачивать с пути, указанного нам Господом нашим.

Для меня было неожиданностью увидеть, что Иоаким отнюдь не старец, но мужчина в расцвете сил, чей внешний облик не уступает его внутренним достоинствам.

Однако день, когда жители Ветилуи радовались подобно малым детям, полагая его счастливейшим днем своей жизни, завершился отнюдь не так, как начался. Ибо вскоре после того, как градоначальник Озия дал знак танцорам и музыкантам начать празднество, под стенами нашего города появился причудливо одетый чужестранец в сопровождении четырех солдат.

Их крепкие боевые кони очевидно устали от долгой дороги, и видно было, что всадники понуждали измученных животных скакать на пределе своих сил.

Чужестранец в пышном одеянии сообщил, что он послан с особой миссией, и потребовал, чтобы главные люди города выслушали его и дали возможность обратиться к старейшинам и к простому люду.

Озия дал знак музыкантам умолкнуть. Незнакомец выступил вперед и воззвал к городским старейшинам, священнослужителям и к народу столь громогласно, что его можно было расслышать даже в самом отдаленном уголке площади:

— О достойнейшие люди и священники города Ветилуи! Я приехал к вам с миром от имени Олоферна, знаменитейшего из полководцев подлунного мира, командующего всеми войсками великого ассирийского царя Навуходоносора.

По толпе прокатился ропот.

У всех сжались сердца при мысли о том, что этот человек приехал к нам от имени Олоферна, полководца, который до тех пор представлялся нам далеким и нереальным, как персонажи древних легенд.

Посланец между тем продолжал свою речь:

— Меня зовут Ахиор, и я здесь потому, что мой повелитель Олоферн проявляет милость ко всем, кто ему покоряется без сопротивления. Я принес вам известия о битвах и победах Олоферна, подобных которым доселе не видано под солнцем. Да будет вам известно, что Олоферн, сопровождаемый своими верными воинами, разорил своей десницей Фуд и Луд и обратил в рабство сыновей Рассиса и Исмаила, живших в пустыне к югу от земли Хеллеонской. Узнайте также, что Олоферн перешел Евфрат, прошел через Месопотамию, опустошил все города вдоль реки Аврон и вышел к морю. Он занял территорию Киликии, растерзав всех, кто пытался ему сопротивляться, покорил сынов Мадиама и спустился на равнину Дамаска, где сжег все нивы, опустошил поля, погубил стада и отдал на разграбление города. Страх и ужас объяли тогда всех жителей берегов Сидона и Тира, обитателей Сура, Окины и Иемнаана. Те, кто жил в Азоте и Аскалоне, охваченные страхом, направили Олоферну послание: «Мы падем ниц перед тобой, делай с нами что хочешь, мы предоставляем тебе наши города и дома, стада и поля, клянемся быть рабами твоими, пощади только наши жизни». И наш милостивый полководец Олоферн без сопротивления вошел в их города, в крепостях поставил своих военачальников, а юношей из этих городов призвал во вспомогательные отряды. Теперь войско Олоферна возросло до ста двадцати тысяч воинов. Через три недели он будет под стенами вашего города. Я призываю вас не оказывать ему сопротивления, но открыть ворота и встретить Олоферна цветами, плясками и музыкой.

Ответом на эти слова Ахиора был глухой ропот, женщины стали плакать, мужчины же обратили взоры на старейшин и священников, а те начали перешептываться, собираясь вокруг градоначальника и первосвященника.

Одни окружили Иоакима, другие Озию, прося их произнести слова, которые стали бы нам всем путеводной звездой.

Предводители наши тоже казались смущенными, они искали мысль, которая направила бы нас по правильному пути.

Озия поднял руку в знак того, что хочет говорить.

В одно мгновение гомон толпы стих и наступило молчание, исполненное ожиданий.

Голос градоначальника дрогнул, но прозвучал ясно:

— О Ахиор, посланный к нам великим полководцем Олоферном, скажи, что нас ждет, если мы откажемся открыть перед ним ворота нашего города?

— Вас ожидает смерть.

Ответ был столь же четким, сколь и кратким. Озия задал новый вопрос:

— На что мы можем рассчитывать, если отдадимся на милость твоего повелителя?

— Можете надеяться, что вам и вашим детям сохранят жизнь. Вы станете подданными великого царя Навуходоносора, а ваш город, как и вся ваша страна, станет частью нашего царства. Поскольку ваш город стоит при входе в Иудею, мы убеждены, что вся Иудея последует вашему примеру.

Этот ответ взволновал собравшуюся толпу.

Тогда поднял руку первосвященник Иоаким.

Все умолкли, зная, что его слово будет звучать как заповедь для каждого израильтянина.

Но Иоаким не высказал своего мнения, а задал Ахиору новый вопрос:

— О чужестранец, скажи, что будет с нашими храмами, с храмом в Иерусалиме, где хранится Святое святых? Ибо народ наш чтит единого Бога, имя которому Иегова.

Ответ Ахиора звучал непреклонно:

— Олоферн обратит в пепел все ваши храмы и жертвенники. В едином царстве есть место только одному Богу, и это — наш царь Навуходоносор.

— Неужели вы провозгласили божеством живого человека? — спросил его Иоаким.

— Все, кто нам покорился, сами свергли своих богов и теперь с радостью прославляют нашего царя как единого Бога. Ибо, повторяю вам, о жители Ветилуи, в создаваемом нами царстве может быть только один Бог — Бог победителей.

Эти богохульные речи потрясли всех собравшихся.

Снова раздались крики и стенания, вся площадь загудела, как пчелиный улей. Стало ясно, что привычный для нас мир может быть разрушен в самом скором времени.

Иоаким снова поднял руку и, завладев вниманием толпы, произнес весомо и четко:

— Бог наш милостив и не оставит нас, покуда мы его смиренно чтим. Он превыше всего, он выше нашей любви к собственной жизни. И потому, о Ахиор, прежде чем вернуться к Олоферну, проведи один день с нами и посмотри, как богобоязненный народ славит своего Господа. И ты поймешь, почему нет на свете такой силы, которая могла бы покорить народ, верный своему Богу и защитнику.

В тот ужасный день все мы поступили так, как наказал нам Иоаким.

Каждый израильтянин воззвал к Богу, смиренно предав себя Его воле. Все — мужчины, женщины и дети, надев власяницы, пали ниц перед Храмом. Мы посыпали головы пеплом и простерлись на земле, покрыв жертвенник вретищем и дружно взывая к Богу Израиля, чтобы он не допустил резни наших детей, продажи женщин в рабство и разрушения наших городов и прочего наследия предков и предотвратил осквернение наших святынь язычниками.

В тот злополучный день вместо ранее назначенного праздника начались молитвы, растянувшиеся на долгие недели. Иоаким приказал всему народу Иудеи ежедневно взывать к милости Божией и блюсти строгий пост, чтобы умилостивить Бога нашего Вседержителя.

Священники же наши, облачившись во власяницы, начали приносить ежедневно жертвы всесожжения, искупительные жертвы и принимать от народа добровольные дары Господу.

Когда на следующий день посланец Олоферна Ахиор покидал наш город в сопровождении своей свиты, лицо его выражало некоторую растерянность при виде толпы людей, готовившихся оборонять свой город не мечами и копьями, но усердными молениями.

Глава десятая

В последующие дни в городе только и было разговоров, что об ассирийцах. Возникал ли разговор среди женщин или среди мужчин, казалось, что вселенной больше не существует, остались только две противостоящие друг другу и вытеснившие все остальное стихии — мы и они.

Священники усматривали знак Божий в том, что приезд в наш город Иоакима совпал с появлением Ахиора и посланием Олоферна. Тем самым Господь давал нам понять, что народ должен почитать священнослужителей и искать прибежище в вере.

Тем временем градоначальник Озия и приближенный к нему казначей Хабрис начали готовить войско к войне.

Стены города укреплялись, готовились склады для хранения запасов, которые собирали от деревенских старейшин в селах, окружавших Ветилую, подготовлялись резервуары для воды на случай длительной осады. Опытные солдаты учили искусству боя наших мужчин и юношей.

Строились новые загоны для скота, который собирались спрятать в городе перед самым приходом неприятеля.

Главная площадь была изуродована сплетенными из прутьев хижинами для населения окрестных деревень.

В эти трудные дни никто не думал о красоте города, все мысли были сосредоточены на спасении жизни.

За ежедневными заботами и приготовлениями к войне мы незаметно втянулись в какую-то иную жизнь и начали ощущать уверенность в себе от звона мечей, доносившегося из кузниц на каждой улице. Прибавлялась вера в силу нашего войска, которое пополнялось жителями деревень, а глубокие рвы, выкопанные вокруг городских укреплений, стали казаться непреодолимыми.

Каждый день у входа в Храм Иоаким говорил нам, что наши молитвы достигают уха Господня, а градоначальник Озия рассказывал о мощи армии нашего города, численность которой достигла двух тысяч мужчин, юношей и мальчиков, если они по виду могли сойти за юношей.

Их ободряющие речи проливались на наши раны целительным бальзамом, мы упивались их доблестью и обретали столь необходимую нам надежду.

Единственными, кто не считал наши оборонительные укрепления неприступными, были торговцы: цены на дома в нашем городе упали вдесятеро.

Цены же на еду возросли в двадцать раз, а сосуды для воды стали дороже серебряных монет.

Так прошли двадцать два дня приготовлений к войне, двадцать два дня самоотверженных усилий, и мы стали думать, что враг встретит в нашем лице достойного противника.

На рассвете двадцать третьего дня дозорные, выставленные на городских стенах, заметили в том месте, где соприкасаются небо и земля, тонкую черную линию, тянувшуюся влево и вправо насколько хватал глаз.

Все, кто был в городе, поднялись на стены, чтобы увидеть надвигавшуюся на нас силу.

Шепча про себя молитвы, мы оставались там до полудня, когда неприятельские всадники появились у котловины, хорошо различимой с городских укреплений.

Зрелище было устрашающее: проходили часы, а котловина все продолжала заполняться войском, которому не было конца.

Подобно муравьиному полчищу, они покрывали весь горизонт, и до конца дня прибывали и прибывали все новые пехотинцы и всадники, а с ними ослы, верблюды и мулы, нагруженные кожами для шатров и палаток, съестными припасами для солдат, оружием, запасным снаряжением, кухонной утварью.

Они заняли все дороги, ведущие к горе, на которой стоит Ветилуя, окружили часовыми все источники и колодцы и начали ставить лагерь. Этот лагерь был больше любого города, построенного людьми на этой земле.

Все наши надежды были посрамлены, нашей гордости и уверенности в себе как не бывало.

Каким ничтожным показалось нам наше жалкое войско, состоящее из необученных юнцов и никуда не годных старцев!

Стены нашего города словно истончились, а все наши попытки поднять свой дух военными приготовлениями рухнули в одночасье.

Думаю, в ту ночь в Ветилуе никто не уснул. Озия и Иоаким отменили свои ежедневные обращения к народу перед Храмом.

Они прекратили их, потому что все мы понимали: слова излишни, когда перед нами выстроилась непобедимая сила — ассирийская армия, пополненная всеми многочисленными армиями, которые Олоферн одолел в предыдущих войнах.

Искушенные в военном деле люди говорили, что следует ожидать нападения дня через два-три, когда враги укрепят свой лагерь, а их полководец примет решение, каким образом лучше приступить к штурму.

Наши дозорные наблюдали за осаждавшим город войском с тем же напряжением, с каким раненая серна ожидает последнего прыжка льва: они стремились уловить момент, который мог означать начало штурма.

Но подстерегавшая нас огромная кошка не спешила схватить мышонка, копошившегося в двух шагах от ее лапы.

Проведя десять бесконечно долгих дней в постоянном трепете, мы наконец поняли, что Олоферн наслал на нас нечто худшее, чем авангард своей армии, — голод и жажду.

К несчастью, солнце именно в эти дни палило как никогда раньше.

За все это время не упало ни капли дождя, и от подготовленных нами резервуаров не было никакого проку, а запасы воды уменьшались с невероятной скоростью.

Утром одиннадцатого дня дозорные увидели неподалеку от городских стен Ахиора, того самого гонца от Олоферна, что принес нам дурные вести в день нашего праздника. Ассирийцы связали его и оставили стоять у ворот города.

Градоначальник Озия сначала подумал, что нас хотят выманить из города, но потом понял, что это не так, и велел нашим солдатам привести связанного.

Сыны Израиля приблизились к Ахиору, развязали его, привели в Ветилую, и он предстал перед нашими старейшинами.

— Поведай нам, за что твой повелитель так унизил тебя, почему решил тебя, связанного, выдать врагам? — спросил Озия. Ахиор простерся перед ним, поцеловал землю и ответил так:

— О вождь и повелитель, ибо с этой минуты ты — мой господин! Прежний мой господин Олоферн предал меня проклятию. Я утратил его доверие после того, как сказал ему, что вы не желаете сдаваться, ибо ваш Бог вас защищает, и что не пристало нам сражаться с теми, у кого есть защита в ином мире, там, где что-либо изменить выше человеческих сил. И еще я посоветовал предложить вашему народу сдаться, не заставляя вас отрекаться от вашего Бога. Олоферн пришел в бешенство и заявил: «Я не боюсь ничьих богов, а тем более бога столь малочисленного и непримечательного народа. Ибо нет на свете бога, кроме Навуходоносора. Ты же, Ахиор, усомнившийся в справедливости моего решения, не увидишь лица моего с этого дня и до тех пор, пока я не проучу дерзкое племя, отказавшееся покориться моей силе. В тот же день, когда я их завоюю, тело твое пронзят мечи моих солдат и пики моих слуг и ты разделишь участь народа, чью веру решился отстаивать передо мной».

— Неужели ты думаешь, что мы так легковерны и не понимаем, что ты — лазутчик? Мы не забыли, как ты приезжал к нам с угрозами! — в гневе вскричал Озия.

— Сжальтесь, — возопил Ахиор, — ведь я впал в немилость у своего господина, желая помочь вам!

— Не верим мы тебе, подосланному врагами, ты — слуга Олоферна и достоин только смерти!..

Но при этих словах Озии поднял руку Иоаким, и все взоры устремились на него.

— Мы не станем тебя убивать, но тебе придется открыть нам все, что ты знаешь о своем повелителе и о его войске. Пока ты нам нужен — будешь жить. Постарайся-ка служить нам своими советами лучше, чем ты служил своему недавнему повелителю.

И городские старейшины удалились во дворец, ведя за собой злополучного пленника с намерением допросить его и понять, какая от него может быть польза.

Глава одиннадцатая

На тридцать четвертый день ассирийской осады горожане Ветилуи пали духом.

Истощились запасы воды.

Дети изнемогали, женщины и подростки теряли сознание от жажды. Обессиленные люди лежали в домах или просто падали на площадях.

В душах когда-то почтенных и богобоязненных наших граждан угнездился порок: слуги перестали повиноваться господам, дети не покорялись родительской воле, а на улицах в ночные часы случался и блуд.

Двое купцов, Эбед и Ифтах, открыто порицали священников, которые своим упрямством вызвали гнев Олоферна.

Они ходили по городу в сопровождении вооруженных слуг, а Озия не решался их арестовать.

Духбунта витал в воздухе, все опасались другдруга, и наша готовность сопротивляться Олоферну стала постепенно сменяться малодушием.

Ивот, на тридцать четвертый день ассирийской осады, в мои покои вошла служанка Шуа. Она приблизилась ко мне и осторожно, чтобы ее слов не услышали другие слуги, произнесла:

— Госпожа моя, я была на главной площади. Ко мне подошел начальник городской стражи и послал за тобой. Тебе велено как можно незаметнее, закрыв лицо платком и взяв меня с собой, прийти в городскую ложу. С тобой желают говорить градоначальник Озия и первосвященник Иоаким.

Услышав эти слова, я подумала, что у моей служанки от жажды помутился рассудок.

Мне показалось в высшей степени неправдоподобным, чтобы в столь тяжелые времена наши старейшины собирались терять время на беседу с женщиной.

Но когда Шуa совершенно ясно передала мне приглашение в третий раз, я убедилась, что она в здравом рассудке, и, прикрывая лицо платком, отправилась на встречу, которую так неожиданно назначили мне городские сановники.

Трепет и любопытство настолько подгоняли меня, что служанка едва за мной поспевала.

И как ни пугала меняэта встреча, мне больше всего не терпелось узнать, что же такое хотят они хотят услышать от вдовицы иудейской, почему они готовы тратить со мной свое драгоценное время.

Шуа молча следовала за мной. Казалось, что она не меньше меня была удивлена происходящим.

Иоаким и Озия встретили меня в обширной зале.

Оба они сильно изменились с тех пор, как всех нас постигла общая беда.

Я поняла, что люди, которые принимают решения относительно судеб других, всегда выглядят жестокими, а взгляд их неизбежно принимает холодное выражение.

В то же время они были какими-то еще более растерянными и жалкими, чем прочие горожане.

Иоаким заговорил, не желая терять ни минуты:

— Ты и в самом деле так хороша, как мне рассказывали. Ты красивее всех женщин, которых я когда-либо видел в своей жизни. Мне все о тебе известно. Ты вдова, и все говорят, женщина порядочная, умная и решительная. Я знаю, как ты два года соблюдала траур по своему покойному мужу. И потому полагаю, что только тебе, женщине избранной и возвышенной, по силам избавить от гибели наш народ.

При этих словах меня бросило в дрожь.

Мелькнула мысль, что и у него от жажды помутился разум, если он верит, что одна-единственная женщина может своими слабыми силами принести спасение всему народу

Градоначальник Озия глубоко вздохнул и сказал ему:

— Скажи ей все. Изложи свой замысел, хотя мне и кажется, что он обречен на неудачу.

— А у тебя есть лучший? — спросил его Иоаким.

— Нет.

— Тогда попытайся и ты поверить в то, в чем я убежден. Даже чудо становится возможным, если опирается на веру.

И, повернувшись ко мне, первосвященник Иоаким продолжил, не спуская с меня ледяного взгляда:

— В городе вот-вот разразится бунт. Жителям Ветилуи нужна надежда, надежда и спасение. Допросив Ахиора, мы многое узнали об Олоферне. Он не только хитрый и коварный полководец. Он ценит прекрасное, любит искусство, подчиненные его боятся и почитают, потому что он не проиграл ни одной битвы. Он оказался предусмотрительнее и мудрее всех своих врагов.

Военным делом он занимается с юности, и нет мужчины, который мог бы его перехитрить. Но вот женщина… Прекрасная женщина, такая, как ты… Мужчина, который провел жизнь в седле, увидев в военном лагере женское лицо необыкновенной красоты, такое, как твое, может забыть обо всем — об осторожности, о том, что кругом враги… Он может влюбиться, предаться… наслаждениям… он может просто подставить свою голову под удар меча. Возможно, тебе удастся путем обмана обезглавить это огромное ассирийское войско и добыть свободу для своего народа.

Я замерла от ужаса. Не кто иной, как сам первосвященник Иоаким, уговаривал меня осквернить свое тело, предаться греху с худшим врагом моего народа.

— Но я не в силах совершить такой грех, — с трудом вымолвила я.

Первосвященник нахмурился.

Очевидно, ему не понравилось, что я противлюсь грехопадению. А ведь его ремесло и заключалось в том, чтобы отвращать людей от греха.

— Ты думаешь только о себе. Но речь идет о спасении всего нашего народа. Тысячи женщин, тысячи детей могут погибнуть. Подумай, что есть больший грех: допустить истребление всего иудейского народа или разрешить вдове, не девице, но вдове, сблизиться с мужчиной, околдовать его своей красотой и убить.

— Но где я возьму столько сил, столько отваги?

— Молись Богу, и он даст тебе и силы, и доблесть. Здесь, в городе, ты все равно погибнешь. А если пойдешь в лагерь к Олоферну, быть может, спасешь и себя, и нас. В любом случае ты вернешь горожанам надежду. Сейчас они живут без надежды, в унынии, а это богопротивно. Отвечай же мне, что ты предпочитаешь — спасти свой народ или похоронить его. Я не могу тебя принудить ни к первому, ни ко второму.

Наступило тяжкое молчание.

Иоаким и Озия смотрели на меня так, словно от меня зависели их собственные жизни.

И я подумала: в какое же отчаяние погружены эти два высших сановника, если им пришлось обратиться за спасением к слабой женщине. Поистине, они были достойны сожаления.

Я попыталась встретиться взглядом со своей служанкой, но она опустила глаза.

Решение было предоставлено мне.

Удары сердца отдавались у меня в ушах. Я поняла, что каждое мое слово будет невероятно весомым, а также и то, что не стоит давать скоропалительного ответа. Поэтому я сказала:

— Сказать «да» или сказать «нет», не побеседовав с Богом, было бы неразумно. Лишь после молитвы я приму решение, которое смогу осуществить с верой в его справедливость. Разрешите мне провести в молитвах этот день и предстоящую ночь. Завтра в полдень я сообщу вам свой ответ.

Иоаким долго молчал.

Казалось, он был разочарован тем, что я не ответила ни «да», ни «нет», но оставила его томиться неизвестностью.

Наконец, первосвященник кивнул головой в знак согласия, не преминув, однако, заметить:

— Надеюсь, что Олоферн окажется таким же терпеливым, как и я.

Глава двенадцатая

В течение следующего дня я мысленно прожила всю свою жизнь и припомнила предзнаменования, указывавшие на то, что я избрана для высшей цели.

Да, я была необычным ребенком, не знавшим общества своих сверстников. В девичестве моя красота и ум вызывали всеобщее восхищение. Потом я испытала горькую участь молодой вдовы.

Едва я стала себя осознавать, как почувствовала, что Иегова готовит меня к великому дню, который даст мне возможность с блеском проявить все мои достоинства, но никогда, даже в страшном сне, не приходило мне в голову, что для этого придется стать блудницей.

Ведь мне была неприятна сама мысль о прикосновении мужчины, и священные супружеские обязанности я терпела как неизбежное наказание. Ни разу не согрешила я ни в делах, ни в помыслах своих.

Более того, к вящему моему ужасу, меня толкал на путь греха первосвященник Иоаким, хранитель и истолкователь Закона, призванный быть защитником веры и справедливости.

Я пыталась найти своими силами выход из западни, в которую меня загнали, обдумывая все обстоятельства судьбы моего города, моей жизни и вражеской осады, определявшей теперь наше призрачное существование.

Но как я ни старалась, я так и не придумала лучшего выхода, чем принять предложение Иоакима.

Слабая надежда на спасение сулила мне неизбежный позор, иначе же неизбежность виделась как безусловная гибель всего нашего народа.

Броситься в пасть зверя, именуемого Олоферном, завлечь его своей красотой, усыпить любовными играми, в которых я не столь уж и искусна, а затем умертвить его мечом — все это, как мне казалось, было выше моих сил.

С другой стороны, прийти назавтра к Иоакимy и сказать: «Нет, я не могу, мне это отвратительно, мне страшно, я слабая женщина, и пусть лучше мы все здесь погибнем» — представлялось еще более позорным и недостойным.

Я предалась молитве, и когда вдохи и выдохи мои уравновесились, а тело обрело естественную гармонию, я обратилась к Господу Богу с такими словами:

— Господи Боже мой, приклонись ко мне, вдове, обрати на меня взор Свой и выслушай мои стенания. Ты создал все, что было раньше и что будет потом. В Твоих руках и настоящее, и будущее, и все происходит так, как задумано Тобою. Все, что Ты захотел создать, явилось пред Тoбою, говоря: «Я здесь, Господи!» Ибо Ты предвидишь все, что должно произойти, и готовишь все пути наши. И вот, ассирийцы гордятся своим войском, и превозносят своих всадников и их лошадей, и пехоту и верят в свои щиты, копья, луки и пращи свои, и не желают в Тебе признавать Бога, зная, что нашему Богу войны ненавистны. Ибо имя Твое — Господь. Сокруши их силу Своей мощью, пригни их к земле гневом Своим. Ибо они задумали обесчестить алтарь Твой, осквернить Храм, где славится имя Твое, и сокрушить железом углы жертвенника Твоего. Если Тебе угодно сделать меня орудием Твоего промысла, существом, призванным изменить ход событий и придать им неожиданный поворот, ниспошли мне смелость и твердость духа, дай мне силы преодолеть отвращение и в смирении своем перехитрить беспощадного врага. Сделай так, чтобы через мои поступки, сколь бесстрашные, столь и расчетливые, Твой народ и другие племена убедились, что Ты — Бог, Господь, что превыше всякой силы и всякой мощи, и что нет иного защитника роду Израилеву, кроме Тебя.

По окончании молитвы на меня снизошел покой. К удивлению моей прислужницы, я направилась в опочивальню и уснула, едва прикоснувшись щекой к подушке.

Проснулась я лишь тогда, когда уже и заря взошла, и пропели последние петухи.

Я провела на удивление спокойную ночь. Начинался день, когда мне предстояло выбирать между жестоким испытанием моих сил и горечью признания в своей трусости.

Пока я одевалась, с улицы донеслись крики, сзывавшие народ:

— На площадь! На площадь! Все па площадь! — гремело по всему городу.

В комнату вбежала перепуганная Шуа:

— Бунт! Начался бунт! Торговцы Эбед и Ифтах приказали своим слугам собрать людей на площади перед Храмом. Они хотят захватить власть в городе.

— А что смотрит городская стража?.

— Они идут на площадь вместе с толпой. Никто больше не верит, что наши вожди в состоянии избавить нас от смерти.

И обе мы направились к площади, причем у меня мелькнула мысль, что, быть может, мои сомнения и размышления будут совершенно излишни. Ведь если народ установит новую власть, то мудрые люди укажут нам выход из капкана, в котором нас держали ассирийцы.

На площадь пришли все, кто был в силах передвигаться.

Толпа уже поднималась по ступенькам к подножию Храма. Торговец Эбед выступил вперед и закричал:

— Священники и городская власть! Покажитесь своему народу! Прислушайтесь к голосу тех, о ком вам поручил заботиться Господь!

Вскоре из Храма вышли священники, а с ними Иоаким, Рубен, Озия и Хабрис.

Рубен вскричал:

— Почему солдаты оставили укрепления, почему жены израильские не сидят дома с детьми, не предаются молитвам, разве место им здесь, среди неразумных мужчин?

— Затем, что дети медленно умирают, и мужчины тоже умирают, и всем нам скоро придет конец! — Толпа встретила эти слова Эбеда одобрительным гулом.

Тогда поднял руку Иоаким:

— Зачем ты подстрекаешь народ, о Эбед? Разве тебе неизвестно, что в тяжкие времена лучше всего слушаться вождей?

На что Эбед отвечал:

— Пусть нас рассудит Бог, ибо вы нанесли урон своему народу, не желая мирно договориться с ассирийцами. Теперь нам неоткуда ждать помощи: Бог отдал нас в лапы врагов и предоставил нам умирать от жажды и истощения. Мы требуем, чтобы вы сдали город людям Олоферна. Лучше стать их рабами, но сохранить жизнь, чем видеть, как наши дети умирают у нас на глазах.

Толпа сопровождала одобрительными возгласами и эти слова Эбеда. На мгновение показалось, что народ вот-вот поднимется к Храмy и набросится на перепуганных священнослужителей.

Снова поднял руку Озия:

— Братья, вы должны проявить мужество!

— Доколе мы должны его проявлять?! — перебил его Эбед.

Выдержав паузу, Озия ответил:

— Надо потерпеть еще пять дней. За это время Господь несомненно явит нам свою милость и уж наверное не оставит нас навсегда. Если же за эти пять дней не будет нам ниоткуда помощи, клянусь Богом, я выполню то, чего вы требуете.

После его слов в народе начался гомон, прерываемый выкриками. Одни соглашались с градоначальником, другие им возражали. Мне почудилось, что достаточно одной искры, чтобы люди бросились друг на друга.

И тут точно какая-то невидимая рука толкнула меня вперед. Я взбежала по ступеням, и, оказавшись на площадке между священниками и толпой, подняла руку, и вскричала голосом столь громким, что и сама удивилась:

— Люди Израиля, послушайте меня!

Беспорядочные вопли смолкли. Воцарилась тишина, и всеобщее внимание обратилось на меня.

Потрясенные тем, что женщина просит слова, все ждали, что же я скажу.

Я заметила среди тех, кто стоял на площади, своего отца. Он взирал на меня изумленно, словно не веря в происходящее.

— Братья и сестры и вы, правители Ветилуи, все вы знаете, кто я такая, и знаете, что я ни разу в жизни ничем себя не запятнала. Я обращаюсь к вам, потому что Бог внушил мне эти правдивые слова. Неправильно вы рассудили, что стоит сдаться врагам. Они не сделают вас рабами, но умертвят вас. Они слишком долго ждали и отомстят вам, предав вас всех мечу. — Затем я обратилась к правителям: — Не правы и вы, пообещав народу, что через пять дней вы сдадите город, ибо это прозвучало подобно какому-то уговору между Богом и вами. Вы говорите, что отдадите город врагам, если Господь не поможет вам в течение определенного срока. Кто вы такие, чтобы ставить себя выше Бога и назначать ему сроки! Вам не дано ни проникнуть в его намерения, ни уразуметь их. Бог — не человек, и вы не смеете ни угрожать ему, ни торопить его. Братья и сестры! Я не согласна ни с тем, чтобы мы трусливо отдали себя в руки врагов, ни с тем, чтобы ставить сроки Господу нашему. Дайте пять дней сроку, но не Богу, дайте их мне, и я принесу вам избавление от мук.

Ответом мне был оглушительный гомон.

Ведь я сказала нечто, чего никто не ожидал услышать от молодой женщины.

Иоаким поднял руку, и толпа умолкла.

— В нашем городе тебя уважают как женщину богобоязненную и возвышенную. Еще в детстве твоем замечали, что ты не похожа на других. Быть может, Иегова избрал тебя для того, чтобы в эти тяжкие дни пере дать нам Его послание.

Ответом ему был мой заговорщический взгляд, исполненный благодарности.

— Слушайте меня, люди Израиля! Я совершу поступок, память о котором будет в нашем народе передаваться из поколения в поколение. А отправлюсь в лагерь Олоферна, и не пройдет и пяти дней, как я, с помощью Господа нашего, принесу спасение своему народу. Не просите меня сказать, что я собираюсь сделать. Я ничего не открою, пока не выполню задуманное.

— И ты не побоишься пойти в лагерь Олоферна?! — спросил меня оторопевший Эбед.

— Не побоюсь. Ибо я верю в Бога и в разум, которым Он меня одарил. Не удивляйтесь, если заметите, что я, находясь в лагере Олоферна, подойду к передней линии его войска, прямо напротив ворот нашего города, что буду вести себя вызывающим образом, точно испытываю ваше терпение. Это — одна из хитростей, которые мне помогут осуществить мое намерение.

Сегодня, припоминая сказанное мной и пытаясь вообразить себя — тогдашнюю девятнадцатилетнюю вдову, я не верю, что так было на самом деле. И слова мои, и мое поведение — все это словно перерастало пределы моего существа.

Жители Ветилуи, пристыженные и потрясенные моей решимостью, почувствовали в моих словах отблеск своих надежд и удостоили меня доверия.

Их восхищенные взгляды, исполненные веры в мои силы, еще больше укрепляли мой дух.

За минуту до моей речи горожане были готовы разорвать друг друга в клочья, но, выслушав меня, они молча разошлись по домам с моим именем на устах, унося в сердцах своих вновь пробудившуюся надежду на чудо.

Глава тринадцатая

Вернувшись домой, я сняла вдовий убор.

Приняла ароматическую ванну, умастила свое тело благовониями, причесалась, украсила волосы великолепной диадемой и облеклась в парадное платье, которое последний раз надевала еще при жизни моего мужа Манассии.

Обулась в сандалии, надела браслеты, кольца, ожерелья, вдела в уши драгоценные серьги.

Затем я обратилась к своей служанке:

— Тебе известно мое намерение пробраться в логово льва. Ты знаешь, чего ради я туда иду. Мне бы хотелось, чтобы ты была со мной, ибо знатную госпожу должна сопровождать служанка. Но если ты не захочешь идти со мной и предпочтешь остаться в нашем городе, я отнесусь к этому с пониманием. Я тебя не упрекну. Решай сама!

Шуа посмотрела мне прямо в глаза. Наши взгляды встретились впервые после долгого перерыва.

Видно было, что она делает выбор между жизнью и смертью и что выбор ее заранее предопределен ее отношением ко мне, ее сердечной склонностью.

— Я иду с тобой, госпожа моя.

В приливе благодарности я крепко обняла ее, словно прощаясь навсегда. Затем я отдала ей распоряжение, которое она беспрекословно выполнила:

— Наполни мех самым лучшим вином и прихвати корзину сушеных фруктов. Негоже идти в гости без подношений, даже если идешь к худшему врагу.

Встретив меня у городских ворот, Озия на мгновение утратил дар речи, а потом произнес:

— Никогда еще под солнцем не было женщины подобной красоты!

А Иоаким и Рубен прочли заранее продуманную молитву:

— Пусть Бог отцов наших дарует тебе Свою милость и поможет успешно выполнить твой замысел во славу сынов Израиля и во имя возвышения Иерусалима!

Моя мать Леа пришла проститься с дочерью. Она поцеловала меня в лоб, как целуют дитя, отправляемое в дальнюю дорогу.

Брат мой Вениамин не смог выговорить ни слова. Лишь скупая слеза скатилась по его щеке.

Все собравшиеся молчали, будто провожая меня на верную смерть.

Тяжелые городские ворота закрылись за нами, и горло мое сжала судорога страха. каждый шаг приближал нас к вражеским солдатам, которые могли нас просто поднять на копья и лишить жизни. Вся моя готовность к самопожертвованию не смогла бы нас спасти ни от смерти, ни от позора.

Шуа не отставала от меня ни на шаг, не сомневаясь в моей решимости и черпая уверенность в моей твердой походке, не догадываясь о том, что охотнее всего я бы повернулась и бросилась бежать под прикрытие прочных стен родного города.

Когда нас заметили передовые посты ассирийцев, их воины схватились за копья и, воззрившись на нас, как на привидения, испуганные не меньше, чем мы сами, задали нам вопрос:

— Кто вы такие и куда направляетесь?

— Я — дочь Иудейского народа, изгнанная из моего города. Иду к славному Олоферну, предводителю войска ассирийцев.

Они послушно, словно копья были не у них в руках, а у нас, повели меня к самому большому шатру.

Проходя сквозь ряды ассирийцев, я ощущала на себе тысячи изумленных глаз, которые с восторгом ловили каждое мое движение.

Как огрубели лица этих людей, чьим ремеслом вот уже долгие годы были убийства и грабежи!

В их взорах отражались бесчисленные ужасы войны, падения когда-то гордых царств, гибель героев и жалкая смерть трусов, сопровождавшаяся беспомощностью и позором побеждённых.

Весь лагерь пришел и движение. Я заметила, что многие бегут впереди нас, так что весть о моем приходе опередила мое появление.

В ту минуту, когда я оказалась в двадцати шагах от шатра ассирийского полководца, у входа показался сам Олоферн.

Как и подобает хозяину, он вышел мне навстречу в сопровождении наиболее приближенных военачальников.

Я остановилась в двух шагах от них.

Он был высокий, поджарый, с живыми выразительными глазами.

Взгляды наши встретились.

Я не отвела глаз.

— Говори, кто ты и что тебя привело ко мне!

Он произнес эти слова, не повышая голоса, и все же это прозвучало как приказ. Сам тембр его голоса был таков, что ответом ему могла быть только полная, сама собой разумеющаяся покорность.

— Я — дочь иудейского народа, имя мое Юдифь. Я была знатной госпожой. Вот уже три года, как я вдова. Но теперь я — всего лишь изгнанница. Мои обезумевшие соплеменники прогнали меня из города за то, что и с первого дня осады не уставала повторять, что самым разумным было бы сдаться, не пытаясь противостоять мощному войску под твоим началом.

— Ты рассуждаешь здраво. Если бы они сдались в первую неделю осады, я бы их, возможно, и пощадил. Однако, затянув сопротивление, они решили свои судьбы. Что же эта за народ, который не слушает советов здравого разума из уст такой женщины, как ты?

— Народ глуп, а его правители высокомерны и лишены предусмотрительности. Вот они и прогнали меня, как последнюю рабыню, разрешив мне взять с собой только то, что сможет унести моя прислужница. Я взяла мех вина и корзину сушеных фруктов, которые преподношу тебе в знак уважения. Позволь мне подождать в твоем лагере гибели города, жители которого прокляли и изгнали меня.

Слушая мои речи, Олоферн смотрел на меня, как на призрак, неожиданно возникший в этой долине, где не было ничего и никого, кроме его потной солдатни.

Он словно не верил своим глазам и в тоже время пытался оценить, насколько правдивы мои слова.

Я же боялась, что сердце выскочит у меня из груди и обнаружит мой обман.

Но вот он заговорил, и слова его постепенно развеивали мои страхи:

— С этого дня ты — моя гостья. В моем лагере ты встретишь день, когда неразумно отвергший тебя народ будет побежден или сдастся нам. Знай, что в этот день тебе будет возвращено все твоё имущество, ибо из всех несправедливостей этого мира мне наиболее мерзка несправедливость, нанесенная отважной и умной женщине. Ты и твоя компаньонка, вы обе можете свободно передвигаться внутри нашего лагеря. Если же кто посмеет оскорбить тебя словом или взглядом, то этому глупцу и наглецу я снесу голову своим мечом.

Последнюю фразу он произнес особенно громко, так, что ее было слышно шагов на четыреста вокруг. Это звучало весьма впечатляюще, и я была уверена, что почтительное отношение солдат нам теперь обеспечено.

Я поняла, что наступило время высказать еще одну просьбу:

— Славный полководец, разреши мне еще одну маленькую вольность в знак мести тем, кто незаслуженно подверг меня изгнанию.

— Говори!

— Позволь мне, пока я здесь, а город еще не сдался, ежедневно на заре выходить за пределы твоего лагеря и прогуливаться перед линией охраны, испытывая терпение граждан Ветилуи.

Он ответил не сразу.

Молчание продолжалось целую вечность.

Я замерла.

Он меня раскусил.

Я это поняла по его глазам.

Но взрыва бешенства не последовало. По его лицу скользнула усмешка, какой взрослые отвечают на просьбы детей потакать их безобидным шалостям.

— Пусть и это будет тебе разрешено. Только смотри не подходи слишком близко к городу, чтобы тебя не достали их стрелы. Я не прощу себе, если по неосторожности твоя красота и твоя жизнь подвергнутся опасности.

Мне и моей служанке выделили особый шатер рядом с шатром Олоферна.

Итак, все шло согласно плану, который я продумала, вдохновлённая милостью Божией.

Шуа дрожала, как осенний листок на ветке, не решаясь ни на минуту отойти от меня.

Я видела, что ей стоит нечеловеческих усилий преодолеть панический ужас, не расплакаться и не сбежать прочь.

Вечером полководец пригласил нас обеих на пир, где должны были присутствовать иего военачальники.

Глава четырнадцатая

На ужин в шатре Олоферна собрались двенадцать высших военачальников.

Меня угощали яствами, каких я в жизни не пробовала, и разнообразными винами. Под конец же трапезы мы лакомились сладостями из меда и сушеного инжира.

Я узнала, как организовано огромное войско ассирийцев в сто двадцать тысяч человек, сколько в нем конных и пеших воинов и сколько человек их обслуживают, узнала, как тщательно регламентирована армейская жизнь и какие меры предпринимаются для сохранения боевого духа.

Олоферн рассказывал о городе Ниневии — столице Ассирии, о странах, которые он прошел за десять летсвоих походов, о царстве Ассирийском, неустанно возраставшем и стремившемся охватить все известные людям земли.

Столь же подробно расспрашивал он меня об обычаях нашего народа, вообще об Иудее. Можно было подумать, что цель всех его кровавых походов заключается в том, чтобы как можно больше узнать о том, как живут разные племена, прикоснуться к чему-то доселе неизвестному.

Я чувствовала, что Олоферн вдохновлён присутствием женщины за своим столом иемудоставляет удовольствие роль гостеприимного хозяина.

Всеми силами он старался мне угодить, о каждом поданном блюде спрашивал, нравится ли оно мне, рассказывал, из чего и как она готовится и из какой части света происходит.

Каждой частицей своего тела я ощущала на себе жадные взгляды молчаливых сотрапезников Олоферна. Чувствовалось, что они давно не видели женщин и теперь, пожирая меня глазами, словно пытаются наверстать те дни, когда не знали женского общества.

У меня мелькнула мысль, что именно Олоферн, такой грозный и неприступный, — моя единственная защита от их похоти. Как ни смешно, именно благодаря его присутствию я чувствовала себя в безопасности.

Несмотря на любезное обращение Олоферна, в течение всего ужина я испытывала внутренний трепет. Ведя непринужденную беседу, я не переставала думать о той минуте, когда завершится наша пирушка, и Олоферн прикажет мне проследовать в его опочивальню, где, истосковавшись по женскому телу, начнет грубо утолять свою страсть.

В моем воображении снова и снова вставала первая ночь с моим мужем Манассией, вспоминались унижение и боль, сопровождавшие нашу близость.

Я вновь подумала о своей вдовьей доле как о счастливой поре, которая вновь будет прервана мучительными ощущениями, мне глубоко отвратительными.

Олоферн словно угадал мои страхи. Отпустив военачальников, он заговорил со мной, глядя мне прямо в глаза:

— Ты украсила своим присутствием мой ужин и напомнила о тех днях, когда я еще не был солдатом. Я чувствую, что сегодняшний день принес тебе не только радости, но и горький опыт. Ведь собратья твои прогнали тебя, и, несмотря на то, что я принял тебя со всем доступным мне радушием и ты поняла, как я счастлив тебя созерцать и наслаждаться твоими разумными речами, ты, без сомнения, мечтаешь об освежающем сне, который опустит покров над прошедшими событиями.

— О да, я утомлена, — подтвердила я.

— В таком случае я желаю тебе спокойных снов и счастливого пробуждения. Ступай в свой шатер в сопровождении своей прислужницы. Помни, что сегодняшний день я считаю счастливейшим днем своей жизни, ибо сегодня я узрел твой лик.

Я совершенно растерялась.

Я не верила своим ушам.

Неловко, путаясь в словах, я выразила ему благодарность за комплименты.

Он говорил со мной так, как ни один из сынов Израиля не стал бы разговаривать со вдовой и вообще с женщиной.

Этот необыкновенный человек высказал мне свою сердечную склонность.

Я и Шуа поспешили к своему шатру, опасаясь, как бы он не переменил свое решение.

Так неожиданно завершился для меня этот день.

Я разделась и легла в постель. Удары сердца отдавались во всем моем теле.

Только теперь мое сердце могло биться ровно, освободившись от напряжения, с которым я все это время от зари и до ночи принуждала его казаться спокойным и равнодушным.

Собрав все свои силы, я кинулась в когти льва. Но лев неожиданно оказал мне милость и позволил провести первую ночь без греха.

Нелегко нам со служанкой было заснуть в этом лагере, окруженными ста двадцатью тысячами врагов, которые пришли к нашему народу с мечом, неся ему неминуемую гибель.

На заре меня и Шуа разбудил гомон десятков тысяч солдат, которые приветствовали новый день.

Мы умылись водой из специально для нас приготовленных сосудов, тщательно оделись и направились через лагерь к передовым постам, выставленным напротив стен Ветилуи.

Мое продвижение по ассирийскому лагерю сопровождалось словно бы волной холода, который замораживал губы солдат: при виде меня они замолкали, опасаясь задеть меня нечаянным словом и вызвать гнев Олоферна.

Мы добрались до края лагеря и прошли немного вперед. На полпути между последними постами ассирийцев и Ветилуей, к общему изумлению, мы разыграли безумную пантомиму, которая должна была выражать наше презрение к смотревшим на нас со стен города, после чего вернулись под прикрытие вражеской армии.

Солдаты Олоферна поглядывали на нас, не веря своим глазам и, очевидно, думая, что я не в своем уме.

Днем Олоферн пригласил меня на обед со своими приближенными. В отличие от ночного пира все было по-военному умеренно и продолжалось не так долго.

В течение всего дня он был сама любезность, а по завершении трапезы предложил вместе с ним обойти лагерь.

Шуа удалилась и наш шатер, а я стала вместе со знаменитым полководцем обходить один за другим ряды палаток, слушая его объяснения и вникая в то, сколь велик и продуман до мелочей механизм, превращающий войско в мощную победоносную армию.

Из рассуждений Олоферна становилось ясно, что армия — нечто гораздо большее, чем простое сборище вооруженных людей.

Я узнала, с какими словами он обращается к ним перед каждой битвой, о том, как он задолго до начала похода внушает своим воинам мысль о победе, как стремится соблюдать дух товарищества и справедливости, чтобы и простые солдаты, и начальники выполняли свои oбязанности не по принуждению.

Говорил он также и о том, что главной причиной поражений даже самых способных полководцев являются недостаток терпения и стремление к славе.

— Но разве ты тоже не стремишься к славе, ты, славнейший из полководцев, известных в наше время?

— Нет. Я побеждаю лишь потому, что не боюсь поражений. И слава мне сопутствует потому, что я занялся военным ремеслом не ради славы.

— Я не совсем тебя понимаю.

И я попросила пояснить, что он хочет сказать.

— Полководец, который не находит удовольствия в самом военном деле, в искусстве подготовки и обучения воинов, а подготовке армии к походу, в умении сломить неприятеля, сохранив жизни своих солдат, а думает прежде всего о том, чтобы выделиться и увенчать себя славой, обычно тщеславен и нетерпелив. Такому не хватает ума, чтобы стать подлинным победителем. Надо тебе сказать, что я перед каждой битвой держу совет со своими подчиненными, а к покорению неприятеля приступаю без ненависти к нему.

Мы с ним говорили о военном искусстве так, как хозяйки беседуют о приготовлении блюд.

Я поражалась точности его выражений и ясности мысли, которые сделали его великим воином.

Я поймала себя на том, что восхищаюсь им и с удовольствием прислушиваюсь к его разумным речам.

Завершив обход лагеря, Олоферн проводил меня к моему шатру и, прежде чем расстаться, произнес, глядя мне прямо в глаза:

— Я хотел бы поужинать с тобой, но не в присутствии моих военачальников. Я хочу, чтобы ты пришла ко мне, когда стемнеет, одна, без служанки.

От этих слов я похолодела. И послушно ответила:

— Все будет, как ты хочешь, господин.

По его лицу пролетела тень недовольства.

— Я не желаю, чтобы ты называла меня господином и пришла в мой шатер, подчиняясь приказу. Всем сердцем я жажду, чтобы ты пришла ко мне по своей воле, как приходит женщина к мужчине, чья близость ей приятна. Если же я тебя чем-то отталкиваю как человек или как мужчина, оставайся в своем шатре. Я не рассержусь. Но знай: не придя ко мне, ты заставишь опечалиться мое сердце, которое радостно бьется с той минуты, как я тебя увидел.

И я обмерла от этих слов, которыми он столь откровенно выразил свою влюблённость.

Глава пятнадцатая

Не прийти к нему в шатер означало бы упустить возможность нанести ему смертельный удар, когда мы останемся вдвоем.

Пойти к нему в шатер означало согласиться на греховную связь с мужчиной, которого я должна умертвить после любовного свидания.

Выбора не было.

Выбора не было точно так же, как в тот час, когда Иоаким изложил мне свой план спасения народа Иудеи.

— Госпожа моя, как хотелось бы мне быть с тобою рядом, — сказала Шуа.

— Да и мне хотелось бы, — с печалью в голосе отвечала я.

— Надеюсь… что силы не оставят тебя.

— Помолимся вместе Господу нашему. Ведь мне предстоит совершить то, что превосходит возможности земной женщины.

В те мгновения, когда весь мир против нас и кажется, что выхода нет, каким прибежищем, подобным равномерному журчанию ручья, становятся для нас слова молитвы!

Как ласкает наш слух шелест тысячу раз уже произнесенных гармоничных фраз, мелодия которых связывает нас с Богом.

Мы укутались в слова, которыми славим тебя, о Иeгoвa, укрепили себя опьяняющим и бодрящим бальзамом звуков и голосов, которые слышатся в глубинах молитв, в они вдохновили нас прозрачной ясностью посланий в Песне песней Твоих молитв, доступных даже детям.

Всей душой мы вознесли хвалу Тебе, о Господи, и, забыв о своих страданиях, всеми своими помыслами устремились к Тебе.

Войдя в великолепный шатер Олоферна, я сразу заметила, что за трапезой прислуживают только два молчаливых раба.

Счастливая улыбка хозяина была лучшим свидетельством его радости.

На ужин были поданы изысканные блюда, но ни я, ни он не уделили им особого внимания, каждый по своим соображениям.

О чем только он мне не рассказывал.

О своей жизни.

О раннем детстве, проведенном в бедности.

У него было трое младших братьев и четыре сестры, также моложе его. Мать каждую весну страдала от какой-то странной болезни, лишавшей ее сил вплоть до ранней осени.

Отец был не в силах прокормить семью и приходил во все большее отчаяние.

Однажды в их городке появились люди, посланные ассирийским правителем. Они обещали щедрую награду каждой семье, которая отдаст здорового мальчика в отряды воинов, отбираемых для особой цели.

Войти в такой отряд значило двадцать лет жизни отдать воинскому ремеслу. А еще это означало обеспеченное существование и для солдата, и для его семьи.

Олоферну в то время было всего тринадцать лет.

Мальчик боялся даже самой мысли о том, чтобы хотя бы на день расстаться с братьями и сестрами, которых любил, с отцом и матерью, в чьем присутствии чувствовал себя под надежной защитой.

Но отец несколько раз как бы невзначай заговаривал о том, что те, кого примут в регулярное войско, будут обеспечены на всю жизнь, потому что они овладеют военным ремеслом, и потом их назначат начальниками, присвоят высшие военные чины.

Сестры, которые не могли полагаться ни на престарелого отца, ни на вечно больную мать, смотрели на него своими голодными глазенками, ожидая спасения.

Он совсем не хотел быть солдатом.

Он не хотел ни расставаться с семьей, ни покидать родные края.

Но еще страшнее было бы оставить своих близких прозябать в нищете, без малейшей надежды на избавление.

Собрав все свое мужество, мальчик отправился на главную площадь своего городка. С тех пор его судьба была в руках людей, чье призвание состояло в том, чтобы намеренно грубым обращением превратить хрупких юношей в беспощадных вояк.

Затем последовал рассказ о том дне, когда старый царь, отец Навуходоносора, заметил его и назначил командовать гарнизоном в небольшом городке на юге Ассирии. Там ему удалось подавить восстание взбунтовавшегося племени. Царь призвал Олоферна в Ниневию и сделал командующим столичного гарнизона.

Он описал мне прекрасный город Ниневию и украшавшие его здания, в которых изысканность сочеталась с великолепием.

Он высоко ценил вкус строителей Ниневии, сумевших соединить гармонию и возвышенность.

Подробно описывал он древний ассирийский обычай раз в два года собирать в Ниневии умнейших людей царства, чтобы они в течение месяца, беседуя между собой, оттачивали свои мысли в поисках ответа на вопрос, как добиться улучшения жизни в стране и как достичь материального воплощения высших проявлений духа.

Олоферн тосковал по Ниневии, которую не видел уже более десяти лет и которую считал самым красивым городом мира.

Печалился он и о том, что не создал своей семьи, полагая, что военное ремесло помешает ему посвятить себя жене и детям:

— Ведь иметь жену и детей, но не жить с ними — такая судьба никому не принесла бы счастья. Только теперь, перед последним походом, я могу разрешить себе подумать о жизни обычного человека…

Наконец я осмелилась задать давно мучивший меня вопрос:

— Почему великие народы так стремятся к покорению малых народов? Почему эта история бесконечно повторяется под небесами?

— Потому, что это единственный способ распространить плоды великой цивилизации на весь остальной мир.

— Неужели это достаточная причина?

— Но разве солдат может себе позволить размышлять о целесообразности своего ремесла? Решение о начале войны принимает царь. Мы же, полководцы, можем лишь повлиять на ее исход. Моя миссия проста: как можно меньшей кровью добиться поставленной цели, как можно больше завоевать и способствовать тому, чтобы высшая цивилизация воссияла в полном блеске.

— Но твой царь провозгласил себя богом. Разве это не безумие? Неужели так необходимо отнимать у народов, которые вы завоевываете, их религию?

После некоторого молчания он ответил:

— Это неумно, и в этом нет необходимости. Я отправил царю Навуходоносору три послания с просьбой отказаться от разрушения храмов и статуй, почитаемых другими народами. К сожалению, я получил ответы, полные такой ярости, что я опасаюсь, как бы по завершении этого похода…

Я попросила его высказать свою мысль до конца:

— Так чего же ты опасаешься?

— Я боюсь, что по завершении этого, последнего похода я перестану быть нужным своему царю… Вернее, я начну представлять для него опасность. Легенды обо мне становятся громче славы самого Навуходоносора. Солдаты любят меня. Они знают, что я их щажу и дорожу жизнью каждого воина. Между тем, царь не принимал участия ни в одной битве. Его называют трусом. Главный его порок — тщеславие. Ему нравится разыгрывать роль бога, а ведь это вызывает гнев настоящих богов. И последний день его жизни принесет ему неминуемый позор. Он умрет, и все узнают, что он — не бог, а всего лишь обычный смертный.

Я вдруг осознала, что Олоферн, как и я, загнан в западню, из которой нет выхода.

Он — мой враг, но он тоже вынужден исполнять чужую волю, играть роль, предназначенную ему другими людьми.

И вот теперь нам с ним предстояло сыграть эпилог, завершение пройденного пути, предначертанного судьбой.

Но тут Олоферн хлопнул в ладоши, и рабы покинули шатер. Мы с ним остались вдвоем.

Я задрожала.

Он протянул руку к моей щеке.

Дотронулся до нее.

Его рука была такой теплой.

Приближалось мгновение, которое внушало мне привычный ужас. Я ожидала, что он швырнет меня на пол, сорвет с меня одежду и утолит свою похоть.

Вместо этого он стал гладить меня по лицу, а потом легко коснулся губами моих губ и лба.

Не проявляя нетерпения и опасаясь спугнуть меня резкими движениями, великий полководец начал нежную любовную игру, которая удивила и смутила меня.

Раздевая меня, он одновременно и сам освобождался от одежд, так что мы испытывали чувство стыда одновременно. Я прикрыла глаза, чтобы не смущать его.

В ответ он начал целовать мои веки, потом шею.

Наконец горячие поцелуи достигли моих грудей, и соски ответили на прикосновения его губ.

Искусный любовник, он разжигал во мне огонь страсти.

Наконец он стал покрывать поцелуями мой живот и бедра.

Ранее незнакомое мне сладострастие разлилось по всему моему телу. Я, прежде равнодушная к прикосновениям мужского тела, ощутила желание.

Я стала отвечать на каждое его движение, на каждый вздох, на каждое пожатие руки.

Когда же наши тела слились воедино, я ощутила не боль, но подлинное наслаждение, в которое я погружалась все глубже и глубже, опьяняя себя страстью, как вином.

Мои вздохи догоняли его дыхание, наши стоны сливались воедино.

Мы словно дополняли друг друга, подобно двум половинкам одного существа, всю жизнь страдавшим от ощущения неполноты и, наконец, избавленным от пустоты в сердцах в час нашего соединения.

Движения наших сплетенных тел становились все быстрее. Не переводя дыхания, опьяненные друг другом, мы приближались к высшей точке наслаждения.

Издав общий сладострастный вопль, мы словно потеряли сознание.

Несколько мгновений я просто не помнила, где я и с кем. Я была точно во сне, я обмерла.

Мы оба молчали, слившись в объятиях, пытаясь унять биение сердец.

Я пребывала в полной растерянности.

Мне было стыдно оттого, что испытала такой восторг в объятиях Олоферна.

Но, в то же время, я была счастлива, что избежала грубости, которой ожидала от мужских прикосновений.

Мысль о том, что, оказывается, женщина тоже может испытывать радость от любовной игры, и что не все мужчины одинаковы, приводила меня в полное замешательство.

Я оказалась той женщиной, перед которой Олоферн не смог устоять. Тем легче мне будет осуществить свой замысел. Так оправдывалась я перед собой за совершенное грехопадение.

Как прекрасно было после всего происшедшего молча лежать рядом с мужчиной, чья нежность заставляла забыть о его наготе и позволяла не стыдиться своего тела.

В голове у меня мелькнула богохульная мысль, что до этой ночи я не была полноценной женщиной. Ведь только теперь я открыла, что и мужчина, и женщина могут возбуждать страсть друг в друге, доставляя друг другу невиданное удовольствие.

Тем временем Олоферн вновь стал прикасаться губами к моему телу, и я отвечала ему со всей нежностью, на которую только была способна.

Я встречала его с радостью существа, выбравшегося из мрачной пещеры на яркий солнечный свет и отдающегося разрушительным, но таким желанным лучам.

Я открыла в себе нечто такое, чего раньше за собой не знала.

И я предалась греху, подыскивая тысячу убедительнейших объяснений своей слабости.

В ту ночь страсти мы научились бесконечно воспламенять друг друга.

Лишь на рассвете, утомленные соприкосновениями наших тел, мы погрузились в одуряющий сон.

Бог мне свидетель, в те мгновения у меня просто не хватило бы сил поднять меч Олоферна, лежавший на полу возле нашей постели. Я была обессилена до предела.

Глава шестнадцатая

Перед рассветом я вернулась в свой шатер. Меня встретила Шуа. Вид у нее был измученный: наверно она провела бессонную ночь.

— Ты убила его?

— Нет.

— Почему?

— Не смогла.

— Вами любовные вздохи были слышны даже мне. Я думала, что он, опьяненный страстью, утратит всякую осторожность, и ты легко осуществишь свою месть.

— Я не решилась. Он все время держал меч при себе. Он вообще глаз не сомкнул.

Шуа смерила меня подозрительным взглядом:

— А ведь слышны были не только его стоны, но и твои. Так ты страдала или наслаждалась, госпожа моя?

В ее голосе послышалась плохо скрытая ревность.

Только тогда мне самой стало ясно, что произошло в шатре Олоферна.

Я опустила глаза.

Не было сил ни солгать, ни сказать правду.

Мое молчание было столь красноречивым, что служанка укорила меня, как родители укоряют маленьких детей:

— Не забывай, для чего мы сюда пришли.

— Не забуду.

— Сегодня ночью ты должна его убить.

— Сегодня ночью он будет мертв.

И снова мы отправились на утреннюю прогулку к передовым постам лагеря.

Снова исполнили свой обряд презрения к оставшимся в Ветилуе.

Солдаты смотрели на нас, уже не удивляясь нашему поведению.

С их точки зрения, мы представляли интерес только как две женщины, оказавшиеся в этом мире мужчин.

Но для меня все происходившее теперь приобрело новую окраску и вкус.

Даже воздух стал другим после ночи, в которой мое тело сливалось с его телом.

Кровь в моих жилах струилась совсем по-иному.

Да, я была уже не та, что прежде.

Приобретенный опыт превратил меня в другую, новую женщину.

Я была совершенно сбита с толку.

Невозможно высказать, насколько я была возбуждена и вместе с тем непривычно спокойна.

Я вдохнула глоток свободы, находясь в плену.

Я стала лучше понимать себя самое.

Правда, я не была уверена, нравится ли мне то, что скрывалось в глубинах моего существа.

Но как бы то ни было, в то утро, взволнованная тем, что произошло между мною и Олоферном, я осознавала, что так было нужно, что только теперь моя жизнь обрела необходимую полноту.

В час обеда Олоферн прислал к нам своих слуг с блюдами, полными еды.

Мне сказали, что он отправился осматривать восточную часть своего лагеря и не будет обедать в своем шатре.

Во время обеда со служанкой, проходившего в полном молчании, я ужаснулась мысли о том, что гораздо охотнее поела бы с Олоферном в его шатре.

После всего, что случилось, мне так хотелось взглянуть ему в глаза и увидеть в них свое отражение при свете дня.

Шуа весь день была в тревоге. Она вздрагивала при каждом шорохе, доносившемся до нашего шатра.

Я спросила:

— Что с тобой?

— Скорее бы уйти из этого проклятого места.

— Мне тоже этого хочется.

Разумеется, я солгала.

Стыдно сознаться, с каким нетерпением ожидала я сумерек. Наконец пришел солдат из охраны Олоферна и пригласил меня в его шатер.

Все мое тело трепетало: я знала, что все, бывшее прошлой ночью, повторится с еще большим жаром.

Едва увидев меня, Олоферн сделал знак слугам удалиться. Он поспешил навстречу и заключил меня в объятия.

Я отвечала ему с неменьшим пылом.

Наши руки состязались то в нежности, то в суровости, и каждый жаждал дотронуться до каждого уголка любимого тела.

Губы становились все горячее, проходя путь нежности вслед за руками.

Мы снова сливались воедино.

Я чувствовала, как он кочет потеряться во мне, раствориться душой и телом.

Нам обоим хотелось устранить все преграды, разделяющие нас.

После того как мы утолили первую страсть, мой возлюбленный предложил закусить.

Нагие, в трепещущем свете двух масляных светильников, мы приблизились к блюдам с угощением, которое успели приготовить слуги прежде, чем Олоферн приказал им уйти.

Я никак не ожидала, что любовные игры могут вызвать такой голод.

— Целый день я думал только о тебе. Что бы я ни делал, ты была со мной во всех моих делах и помыслах.

— Я тоже все время думала о тебе, о прошлой ночи.

Я не солгала.

Он не отрывал глаз от моего тела.

Но я не чувствовала ни малейшего стыда.

Он ласкал меня взглядом, как руками.

Благодаря этому взгляду я полюбила свое тело.

Прости меня, Господи, за то, что я в ту ночь ела с нескрываемым аппетитом, я, вдова, постившаяся два года после смерти мужа.

Я бесстыдно наслаждалась близостью человека, который пришел, чтобы разрушить мой город и надругаться над верой моего народа.

Только сейчас я могу признаться самой себе, что в эту, третью ночь нашего знакомства и вторую — нашей любовной страсти у меня ни разу не возникло и тени желания схватить меч и лишить его жизни. Хотя я сознавала, каким презрительным взглядом встретит меня на рассвете служанка Шуа.

Страшно сознаться, но единственным моим желанием было, чтоб эта ночь продолжалась вечно.

В промежутках между соитиями наших тел он рассказывал мне о своих походах, о тяготах солдатского ремесла. Расспрашивал и о моей жизни, об обычаях народа, к которому я принадлежала.

С интересом и без всякой ненависти он слушал мой рассказ о том, как сыны и дочери Израиля почитают своего Бога.

Рассказала я ему также и о Моисее, о Сотворении мира, о Законе, управляющем всей нашей жизнью.

Он слушал с любопытством ребенка, которому рассказанная перед сном сказка помогает унестись в неведомые миры, созданные воображением.

В ту ночь мы столько рассказали друг другу, что к рассвету мне уже казалось, что я знаю его всю жизнь.

Глава семнадцатая

Шуа была в бешенстве.

— Госпожа моя, если ты не в силах его убить, то я сама ночью прокрадусь в шатер и отрублю ему голову.

Нижняя губа у нее дрожала.

Видно было, что ее терзает страх, к которому добавлялась все возраставшая ревность.

— Не болтай глупостей. Перед шатром стоят часовые, которые позволят мне выйти, но никому, в том числе и тебе, не дадут войти. Олоферн каждую ночь приказывает им под страхом смерти никого не впускать. Никто не смеет беспокоить его в то время, когда он со мной.

— Но ты, госпожа, проявляешь нерешительность. Ты подвергаешь опасности и себя, и весь наш народ. Не забудь, сегодня уже четвертая ночь, а завтра пятый день. Если завтра мы не принесем голову Олоферна, Озия откроет ворота и сдаст город на милость победителя. Наступит конец Ветилуи и всей Иудеи.

— Ты думаешь, я не ведаю, что творю? Или ты во мне сомневаешься?

— Я опасаюсь ваших вздохов и стонов, в которых слышится взаимное наслаждение. Как бы твоя страсть к этому мужчине не перевесила любовь к тем, кто остался за стенами Ветилуи.

Это была уже чрезмерная дерзость, уколовшая меня в самое сердце. Я осадила ее гневным взглядом.

— Твои речи лишены смысла! Там, в городе, мои родители, мой брат и все, без кого я не мыслю своей жизни. Пойми, Шуа, вопрос не в том, убью ли я Олоферна. Важно продумать, как это лучше сделать.

Мне удалось ее успокоить.

Она снова поверила мне.

Я же снова усомнилась в себе.

Около полудня Олоферн снова прислал за мной часовых.

В южной части лагеря было устроено состязание в воинском искусстве.

Два десятка солдат бились друг с другом зачехленными мечами, а многочисленные зрители их громогласно подбадривали.

Они сражались ожесточенно, как в настоящем бою.

Стремление победить, побороть соперника делало взрослых мужчин похожими на мальчишек, готовых на все, лишь бы выделиться в глазах окружающих.

Ясно было, что мое присутствие было для них лишним поводом, не слушая голоса рассудка, вступать отнюдь не в безопасные поединки.

Закаленные солдаты, полные сил, они сознавали, что за ними наблюдает женщина, удостоенная внимания их полководца.

Наиболее искусным бойцом показал себя высокий, сильный юноша, по плечу которого в конце состязания струилась кровь.

Победителю вручили от имени Олоферна великолепный меч и освободили его на две недели от несения сторожевой службы.

В то время как внимание собравшихся было приковано к поединкам, я поймала себя на том, что мой взгляд все чаще устремляется не на сражавшихся солдат, а на Олоферна.

Да и он тоже то и дело отвлекался от состязания, ища моего взгляда.

Он хотел понять, как я воспринимаю происходящее.

Несомненно, все эти упражнения в воинском искусстве были устроены в мою честь.

Вторую половину дня я провела вместе с Шуа, которая хранила зловещее молчание.

Она поняла, что все ее предостережения, равно как и мои ответы на них, излишни.

И в самом деле, мы обе сказали друг другу все, что было можно, о неотвратимости того, что должно было случиться.

Но я чувствовала, что между нами пролегла скользкая тень недоверия.

Она сомневалась в моей решимости и опасалась, что часы, проведенные в любовных играх с Олоферном, поколебали мою отвагу.

Между тем неумолимо приближалась ночь.

Как я хотела оттянуть ее наступление. Я мечтала о том, чтобы небеса разверзлись и ливень затопил бы пространство между Ветилуей и ассирийским лагерем. Я больше не хотела быть той несчастной, которую судьба избрала для поступка, превышающего возможности слабой женщины.

Когда на закате дня меня ввели в шатер Олоферна, я сразу заметила на лице его совсем иное выражение. Казалось, он был озабочен и встревожен ничуть не меньше меня.

Я поняла, что произошло нечто неприятное, что мешает ему смотреть на меня так, как это было при нашей последней встрече.

Он избегал моего взгляда.

Мы ужинали, погруженные в мрачные мысли.

Между нами повисло напряженное молчание.

Время от времени мы нарушали его необязательными фразами, сказанными ради приличия.

Отпустив слуг, Олоферн наконец взглянул мне прямо в лицо и открыл причину своего молчания за столом:

— Сегодня к моим солдатам пришел перебежчик из твоего города Он потребовал, чтобы его привели ко мне, непременно ко мне. По его словам, жители Ветилуи готовы сдаться завтра, если ты не совершишь какой-то подвиг. Согласно его сообщению, этот подвиг заключается в том, что ты должна меня убить.

Я застыла от ужаса.

Все пропалю.

Теперь все утратило смысл.

Меня охватило чувство жгучего стыда. Мой злосчастный замысел был раскрыт.

Меня терзало сознание того, что стоящий передо мной человек, оказавший мне гостеприимство, удостоивший своего покровительства и признавшийся мне в любви, теперь узнал, какой черной неблагодарностью я собиралась ему отплатить.

— Я усомнился в тебе еще в тот день, когда ты пришла в наш лагерь. Подумал, что истинную причину своего появления ты скрываешь. А твое упорное желание каждое утро дразнить своих сограждан было для них подтверждением того, что ты еще жива. Но я не прислушался к голосу своего разума…

Итак, мой замысел разоблачен.

Если бы я вчера убила его, я спасла бы и себя, и свой народ, а теперь…

Мой потерянный взгляд не укрылся от Олоферна.

Он продолжал говорить, не повышая голоса:

— Я приказал тут же убить перебежчика. Я сказал в присутствии своих воинов, что он просто глуп, если верит, что женщина способна умертвить великого ассирийского полководца. Что перед нами — обыкновенный лгун, не заслуживающий ничего, кроме смерти. И если даже в его словах есть доля правды, он все равно достоин смерти как изменник своего народа. К таким я никогда не проявлял милосердия, хотя бы их сообщения оказывались полезными.

Я просто не знала, что ему отвечать.

Взгляд Олоферна обезоруживал меня. Он точно видел, что творится в моей душе, и перечеркивал все мои намерения.

Мое молчание служило лучшим доказательством того, что его подозрения обоснованны. Он продолжал говорить, и каждое его слово было как удар ножа в мое сердце.

— Я хочу, чтобы ты это знала. Я люблю тебя так, как никогда никого не любил. Ты — самое большое счастье, которое мне довелось пережить. Ты не похожа ни на одну из встреченных мною женщин. Ни одна царица не сравнится с тобой. Я хочу, чтобы ты знала: моя жизнь мне не принадлежит. Я всегда был орудием в чужих руках. Одним я приносил удачу, другим — горе. За последние десять лет я осуществил великий замысел моего царя. Я совершал зло, но в пределах необходимости. Если бы и замысел, и его воплощение были в моей воле, поверь, наш мир был бы гораздо счастливее, а я никогда не стал бы провозглашать себя богом, как сделал этот безумец. Сегодня я осознал, сколь уязвима моя душа. Моя жизнь без тебя не имеет никакой ценности. Такая жизнь мне не нужна.

Он снял с пояса меч и опустил его рядом с нашим ложем. Потом он сказал:

— Станешь ли ты моей супругой или лишишь меня жизни, — так или иначе, моя судьба будет отмечена тобой.

И он протянул ко мне руки, словно умоляя о пощаде. Я разразилась рыданиями, горькими, неудержимыми.

Я оплакивала его.

Я оплакивала себя.

Я оплакивала наши печальные судьбы, пересекшиеся, как две падучиe звезды, и причинившие боль друг другу.

Мы упали в объятия друг друга.

Я прижалась к нему в поисках убежища и спасения.

Я припала к нему как к источнику своих слез.

Господь свидетель, что никогда еще два существа, столь противоположные во всем, не обнимали друг друга с такой любовью, сознавая, что одному из них суждено стать палачом другого.

Выплакавшись, я предалась его ласкам. Прикосновения его рук вызывали в моем теле отклик, то успокаивая, то возбуждая его, зовя к прощальной любовной игре.

Я любила его в ту ночь так, как никто никого никогда не любил. Я хотела одарить его на прощание невиданными наслаждениями, смягчить медом любви горечь предстоявшего нам.

О Господи, какая печаль прорывалась в наших прощальных поцелуях, умножая боль и тоску.

Наша повесть близилась к концу, и ясно было только то, что меня ожидает огромная потеря.

Прекрасный полет ввысь превратился в падение с головокружительной высоты.

Время в стремительном беге покидало меня.

И уже больше не оставалось ни минуты для новых отговорок и попыток продлить век нашей любви.

На рассвете он уснул.

Или притворился спящим, чтобы помочь мне совершить задуманное.

Я смотрела на его высокий лоб, на правильную, благородную линю носа, на легкую седину на висках — признак подступавших зрелых лет.

Он был красив так, как только мог быть красив мужчина в моем представлении.

Он был слишком добр и слишком благороден для ожидавшей его судьбы.

Чем дольше я на него смотрела, тем больше меня одолевала печаль.

Светильники догорали. Шатер казался мне все более мрачным и совершенно безысходным пространством.

Меня душила тоска.

Тело сотрясала дрожь.

Я взяла его меч.

Размахнулась и одним сильным ударом обезглавила его.

Меня ужаснула судорога тела, лишенного головы.

Оно дернулось, словно собираясь вскочить на ноги.

Потом глухо упало с ложа наземь.

Меня стало мутить от кошмара, который я сотворила собственными руками.

Но при мысли о часовых, стоявших перед шатром, слабость прошла.

Страх пересилил отвращение.

Я подумала о том, что стража могла слышать удар меча или звук упавшего тела.

Не выпуская из рук окровавленного орудия убийства, я стала ждать солдат, которые могли вот-вот ворваться в опочивальню.

Но, к счастью, этого не произошло.

Я взяла в руки голову Олоферна и обернула ее своим платком, а потом еще и плащом.

Несколько раз глубоко вздохнув, я стиснула зубы и направилась к выходу.

Проходя мимо часовых, я произнесла дрожащим голосом:

— Господин приказал его не будить.

Глава восемнадцатая

Что произошло, когда я вошла в наш шатер, неся в руках голову Олоферна, сегодня в Иудее знает стар и млад.

Лучше сказать так: каждый думает, что знает, что там произошло.

Потому что никто, кроме меня, не видел перекошенного лица моей служанки Шуа, обомлевшей при виде безжизненной головы грозного врага нашего народа.

Она стала метаться по шатру в поисках сумы, ругая себя за то, что не может найти единственную вещь, которая была поручена ей, — вещь, необходимую для завершения нашего предприятия.

— О Господи, куда пропала сума? Куда она могла запропаститься, о, Господи, Боже мой…

Она повторяла это все быстрее и быстрее, точно подгоняя себя. Я схватила ее за руки.

— Перестань! Успокойся! Не бойся! Все кончилось. Мы совершили то, ради чего сюда пришли. Обуздай себя! Сума рядом с твоей постелью. Ты знаешь, что ты должна делать.

Она пристыженно кивнула головой.

Дрожащими руками Шуа положила в суму голову Олоферна.

Как уже повелось в эти дни, мы подошли к передовым постам ассирийского лагеря и прошли вперед, чтобы «подразнить» обитателей Ветилуи.

Мы шли очень быстро, с трудом переводя дыхание.

Проснувшиеся ассирийские солдаты, уже привыкшие к нашим утренним появлениям, не обращали на нас особого внимания. Зато мы усматривали в каждом их взгляде тень подозрения.

Пройдя половину расстояния между лагерем ассирийцев и нашим городом, мы не остановились, как обычно, но направились к воротам города.

Я закричала как можно громче:

— Откройте ворота! Это я, Юдифь! Я несу вам голову Олоферна! Олоферн мертв!

Услышав мой голос, жители города поторопились открыть ворота, и мы поспешно вошли.

Мое появление было для них неожиданностью. Сбежались все, от мала до велика.

Появились Озия и Иоаким.

При виде головы Олоферна Иоаким пал ниц и стал целовать землю со словами:

— Восславим Господа! Восславьте Бога, который рукою этой женщины совершил подвиг и спас всю Иудею!

Огромная толпа исстрадавшихся людей присоединилась к Иоакиму. Все в один голос возблагодарили Господа за явленную милость и за чудо, которое он совершил моей рукой.

Затем Озия воздел голову Олоферна на копье и призвал:

— Братья мои! Вооружайтесь и готовьте коней! Неся перед собой эту голову, как святое знамя, мы нападем на врагов и захватим их добычу, награбленную в походах!

Одновременно послышался страшный шум и вопли из лагеря ассирийцев, которые обнаружили обезглавленное тело своего вождя.

При виде трупа Олоферна его солдаты в ужасе стали метаться по лагерю.

Когда же из ворот Ветилуи с боевым кличем вылетела наша конница, неся перед собой на копье голову Олоферна, ассирийцы обратились в бегство, давя и топча друг друга.

Граждане Ветилуи разграбили лагерь Олоферна и вернулись с богатой добычей.

Жители других городов Иудеи, прослышав о панике, охватившей ассирийское войско, стали совершать набеги на стоявшие там гарнизоны, и через несколько недель с ассирийским нашествием было покончено.

Глава девятнадцатая

Так я превратилась в женщину, чье имя славится и восхваляется во всей Иудее, да и в соседних с ней странах произносится с неменьшим почтением, чем имя какого-нибудь полководца.

Три дня спустя после моего героического подвига Иоаким приказал подвергнуть избиению камнями торговцев Эбеда и Ифтаха, которые в трудные дни осады нашего города подстрекали народ к бунту.

Два месяца спустя после того, как я убила Олоферна, Иоаким приказал подвергнуть избиению камнями градоначальника Озию, который собирался сдать город неприятелю, если я не вернусь на пятый день своего отсутствия.

Власть в нашем городе была восстановлена и укрепилась, как никогда раньше.

Время разделилось надвое: на жизнь до осады ассирийцев и жизнь после их поражения.

Мой подвиг стал рубежом, от которого отсчитывали «до» и «после».

И поскольку я перестала быть обычной смертной, жизнь утратила для меня свою прежнюю привлекательность.

Три месяца спустя после того, как я убила Олоферна, Иоаким пригласил к себе меня и мою служанку Шуa и сказал следующее:

— Я узнал от Шуа, как все было на самом деле.

Служанка моя опустила глаза, устыдившись своего предательства. Иоаким между тем продолжил:

— Тень печали на твоем лице убеждает меня, что, подобно тому как ты лишила жизни тело Олоферна, смерть его убила радость в тебе.

Я окоченела от холода, исходившего от этого человека.

Он стал говорить, словно произнося приговор на площади перед Храмом:

— Никто не должен знать правды о Юдифи и Олоферне. Нам нужна в твоем лице святая и героиня одновременно. Именно это необходимо для укрепления веры и силы народа. Нам не нужна страдалица, льющая слезы о недостойном человеке. Поэтому ты, Юдифь, будешь жить как святая и никогда больше не выйдешь замуж. Мы поместим тебя в специально отведенные покои, и ты будешь единственной женщиной в истории Иудеи, которой будет разрешено жить возле Храма. Ты не сможешь покинуть эти покои до самой смерти. Если люди захотят тебя увидеть, они сначала должны будут в Храме вознести хвалу Богу за такую милость, а потом уже удостоятся чести поговорить со «святой». Мы распространим молву о том, что ты не хочешь выходить замуж из уважения к памяти твоего покойного мужа Манассии. Если же ты попытаешься выйти из предназначенных тебе покоев, которые я провозглашу дважды священными, или ослушаешься моего приказа, всем станет известно, что ты в шатре Олоферна осквернила свое тело, и мы проклянем тебя и подвергнем избиению камнями.

Он помолчал, желая убедиться, какое впечатление произвели его угрозы.

Поскольку моим единственным ответом было молчание, он устремил взгляд на мою служанку:

— Ты, Шуа, отправишься в сельскую местность на севере Иудеи, где будешь жить под чужим именем. В награду за то, что ты сделала, и за молчание, к которому я тебя обязываю, ты получишь большое имение и дом, так что тебе не составит труда выбрать приличного мужа.

Глава двадцатая

Я перестала быть собой.

Я превратилась в героиню, в живую легенду.

Израильтяне из отдаленных городов приходят, чтобы увидеть женщину, которая принесла спасение своему народу.

Они приходят в надежде услышать от меня слова, которые стали бы путеводной звездой в их дальнейшей жизни.

Произошло то, что предсказывал Иоаким: с моей помощью израильтяне возродили свою веру и укрепили свае государство.

А моя жизнь превратилась в тошнотворную, невыносимую ложь, которая нависла надо мной и душит меня изо дня в день подобно проклятию.

Ибо я перестала быть собой.

Я обречена снова и снова повторять предопределённую мне ложь.

Пять пет спустя после того, как я убила Олофернa, я решилась доверить свою историю бессловесным листам и тому человеку, который их найдет после моей смерти. Пусть хотя бы он узнает правду. Не я спасла Ветилую и Иудею от ассирийцев. Спасение им принесла любовь человека, который предпочел смерть жизни без женщины, которую он полюбил всем сердцем.

Если бы я могла забыть человека, чьей смертью была вспоена моя слава!

Если бы я могла хоть кому-нибудь признаться, как дорого мне любое напоминание о нем.

Это он спас Ветилую и Иудею, а вовсе не я.

Если бы хоть Шуа, свидетельница всего, что мне пришлось пережить, была рядом, мне легче было бы воскресить воспоминания об Олoферне, о его ласковых руках.

Или, наоборот, легче так — в тишине.

Шуа не раз говорила с улыбкой: «К чему истина, если ложьгораздо проще?»

Но что делать мне со своей жизнью, построенной на огромной лжи, переросшей меня самое?

Я не знаю, стала ли я теперь спокойнее или беспокойнее, но знаю, что поступила правильно, решив облечь в слова историю своей жизни, свои муки. Ведь без этой исповеди я никогда бы не решилась признаться самой себе, что я любила этого человека, достойного моей любви.

Моим же ответом на его поцелуи был удар меча.

Наступило время молитвы.

Время слов благодарности за то, что мне была оказана милость пережить то, чего многим пережить не довелось, и испытать чувства, которые для многих остаются недоступными.

Время помолиться и смиренно попросить Господа нашего, чтобы он был милостив ко всем, кого я встретила в своей жизни и кто теперь уже на том свете.

О Боже, сделай так, чтобы в царстве мертвых они насладились покоем, которого не испытали при жизни. Мне же даруй терпение и силы дожить свой век в мире с собою.

© Н. Вагапова, перевод, 2003

Примечания

1

Скиния собрания — переносное, в виде шатра, святилище, которое Моисей велел сделать во время странствования через пустыню для богослужения израильтян. (Здесь и далее — прим. перев.)

2

Ефод — многокрасочный, чаще всего сотканный из шерсти, украшенный драгоценными камнями прямоугольный кусок ткани, который носил на груди первосвященник.

3

Урим и туммим — значение этих слов точно не известно. Из совокупности библейских текстов ясно, что это были камни или маленькие жезлы, которые накладывались на нагрудник (наперсник) первосвященника для предсказания будущего. Посредством таинственного «урим и туммим», находящегося на наперснике первосвященника, преемник Моисея вопрошал Господа.

4

Кидар — головное украшение.

5

Пятая книга Моисея. Второзаконие. 34:4.

6

Ефа — мера объема жидких и сыпучих тел, около 40 литров.

Content

Миро Гавран
Юдифь

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Примечания