Питер Дарман

Парфянин. Испытание смертью

Peter Darman

The Parthian

Copyright © 2014 Pete Darman

© Данилов И., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Глава 1

Мы были истинно счастливы в то лето, в то чудесное лето, когда разгромили все римские войска и добрались до северной Италии. Весь мир, казалось, лежал у наших ног, но, наверное, эти ощущения появились, потому что я был влюблен и верил, что невозможное возможно.

Мы продолжали двигаться на север и достигли провинции, именовавшейся Циспаданской Галлией. Это была римская провинция, но населяли ее галлы, народ, к которому принадлежала Галлия. Ими правил римский губернатор, который проживал в городе Мутина[1]. Галлы жили по собственным законам и традициям, не являясь римскими гражданами. Они платили дань Риму, но, пока оставались лояльными подданными, Рим предоставлял их самим себе. Спартак очень хотел заполучить их помощь, поэтому собрал военный совет, куда пригласил Галлию. Та отнюдь не робела, сидя за столом в компании командиров войска. Клавдия отсутствовала.

– Через два дня идем дальше на север, – начал заседание Спартак. Снаружи в этот момент началась буря, она трясла стены шатра и раскачивала его опоры. – Идти будем через земли галлов, твоего народа, Галлия. Хотелось бы знать, не смогут ли они чем-то нам помочь.

Губы Галлии тронула слабая улыбка:

– Это побежденный народ. Они тебе ничем не помогут. Было бы глупостью думать иначе.

Нергал, Резус и Буребиста были поражены ее словами, а вот Акмон посмотрел на Спартака и кивнул.

– Тем не менее, – продолжил Спартак, – мы должны идти через эту провинцию. Если они не станут нам помогать, то будут ли они нам препятствовать?

Галлия недовольно засопела при этом предположении.

– Они – побежденный народ, сломленный. И я сомневаюсь, что они станут воевать с нами, даже если учесть, что моя сотня женщин-воительниц могла бы оказаться неплохой добычей для их воинов. Но они предадут тебя римлянам при малейшей возможности.

Я положил руку на ее ладонь.

– Тем не менее и среди галлов наверняка найдется немало смелых и мужественных воинов.

Она сбросила мою руку.

– Вы тешите себя надеждой, что галлы станут вам помогать. Они же платят дань Риму! И рассчитывают заполучить еще больше доверия с их стороны, если выдадут тебя. Галльские патрули наверняка уже сообщили римлянам о нашем присутствии здесь, – она вся кипела от гнева.

– Я должен просить тебя еще об одном, Галлия, – Спартак смотрел на нее с мрачным выражением лица. – Бирд сообщил, что нашему войску предстоит идти по землям сенонов, твоего племени. Если твой отец все еще их вождь, может быть, ты поговоришь с ним от нашего имени?

Воцарилось молчание. Галлия смотрела на стол перед собой, положив руки на столешницу. Я заметил, как она сжала кулаки, так что косточки побелели. Потом она медленно встала и посмотрела на Спартака:

– Нет.

Потом повернулась и вышла из шатра.

– Извини, господин, – промямлил я.

Спартак встал:

– За что?! Если бы у меня была тысяча таких, как она, я бы взял Рим. Итак, выступаем через два дня. Это все.

Все мои попытки продолжить обсуждение этого вопроса с Галлией ни к чему не привели. Она не желала говорить о своем отце. Да и с какой стати?! Это ведь он продал ее в рабство!

Войско выступило в путь и двинулось дальше по отличной дороге, именуемой Вия Эмилия, которая, как сообщил Годарз, была построена больше ста лет назад. Как и все прочие римские дороги, что мне встречались, она была прямая, как стрела, и красиво обсажена деревьями с обеих сторон. Дорога эта вела в Мутину, административный центр провинции и город, который нам следовало взять, чтобы достичь Альп и затем вырваться на свободу. Боевой дух в войске был чрезвычайно высокий; марш начался так весело, что скорее напоминал карнавал, пока недовольный Акмон не отдал приказ всем командирам когорт навести порядок. Я выставил вперед и на фланги большие отряды конницы в качестве передового охранения и прикрытия, а Буребиста и его драгон шли в составе основного контингента войска, которым командовал Акмон. Он был этим сильно недоволен, поскольку хотел командовать разведывательными подразделениями, уже представляя себе схватки с римскими конниками, а не тащиться рядом с быками и козами. Но я сказал Акмону, что мы с ним, а также с Нергалом будем время от времени меняться местами, отчего он несколько повеселел.

Первые два дня прошли без происшествий, пока мы двигались по долине реки Пад[2], плодородному району, испещренному болотами, трясинами, а также сосновыми и дубовыми лесами. Район кишел дикими животными, по большей части дикими кабанами, которые не обращали на нас никакого внимания, свободно пробираясь сквозь заросли кустарника в поисках желудей. Возле самой дороги римляне устроили поселения и плантации, которые, как сообщил Годарз, населяли ветераны – бывшие легионеры и их семьи. Здесь также было начато возведение дамб и рытье каналов с целью осушения болот и превращения их в сельскохозяйственные угодья. Весьма предприимчивый народ, эти римляне! Но все поселения и латифундии оказались покинуты при нашем приближении. Нам встречались лишь пустые дома и поля.

Хотя Галлия ясно дала понять, что не желает иметь ничего общего со своим племенем, я все-таки очень хотел как можно больше разузнать о тех галлах, которые жили в составе Римской империи не в качестве полноправных свободных людей, но и не рабами. Когда войско остановилось на ночлег, я приказал Бирду явиться ко мне в палатку, чтобы поговорить с ним о сенонах. Моя конница разбила несколько небольших лагерей по всем окрестностям, но ни один из них не был так укреплен, как главный лагерь.

– Сеноны очень опасны, господин, – высказался Бирд, под неухоженным внешним видом которого скрывался превосходный разведчик. – Они тут повсюду, у них везде имеются глаза и уши.

Я налил ему вина, и мы уселись в кресла перед палаткой. Вечер был теплый и приятный, дул легкий ветерок, освежая воздух.

– Я же выслал патрули, Бирд. Они не застанут нас врасплох.

Он почесал ногу.

– Эти галлы не такие, как римляне. Они живут здесь сотни лет. И могут передвигаться совершенно незаметно. Вчера вот убили одного из моих разведчиков.

Я встревожился:

– С чего бы это?

Он пожал плечами:

– Не знаю, господин. Мы нашли его привязанным к дереву и с перерезанным горлом. Они его раздели догола, перед этим ослепив.

– Откуда ты знаешь, что ему сначала выкололи глаза?

Он отпил вина.

– Нет смысла сперва убивать, а потом выкалывать глаза. Никакого удовольствия.

Я содрогнулся. Мысль о сотнях воинов, таких же как Крикс, которые свободно перемещаются вокруг нас по лесам, не приносила особой радости.

– Тебе известно, где располагается их основной лагерь?

Он прикончил вино.

– Да, господин, но не советую туда идти, разве только ты возьмешь с собой много конных. Впрочем, не знаю… – он отвернулся и посмотрел на группу всадников в кольчугах, которые возвращались в лагерь после длительного патрулирования.

– Впрочем, что? – спросил я.

– Принцесса Галлия – дочь вождя Амбиорикса. Она, возможно, могла бы с ним поговорить…

– Вождя Амбиорикса?

– Да, господин. Он владыка земель, через которые мы сейчас идем.

Они пришли той же ночью. Сколько их было, я не знаю, но они убили двух часовых и еще двух воинов, что имели несчастье встретиться им на пути. После чего прорезали дыру в стене палатки и после недолгой, но яростной схватки внутри ушли так же бесшумно, как и пришли. Я стоял в палатке Галлии и смотрел на безжизненное тело молодого галла, лежащего лицом вниз на земле с раной в боку. Диана с покрасневшими от слез глазами сидела на постели, тоже глядя на мертвого галла, как будто ожидая, что он сейчас вернется к жизни и ответит на все наши вопросы. Перепуганная Руби, сгорбившись, сидела в углу с выражением ужаса на лице. Я не верил своим глазам. Ощущение было такое, словно мне в брюхо всадили клинок и медленно его там проворачивают. Диана упала лицом в ладони и снова заплакала. Смотреть на это было свыше моих сил, и я махнул рукой бледной Праксиме, чтобы они увела ее отсюда. Когда ее мягко подняли с постели и провели мимо меня, я положил руку ей на плечо:

– Мы вернем ее, обещаю, – я убеждал Праксиму или самого себя? Не знаю. В тот момент я понимал лишь, что не успокоюсь, пока не верну ее.

– Я послал патрули во все стороны, принц, – доложил Нергал.

– Никаких следов лошадиных копыт вне лагеря мы не обнаружили, – добавил Резус.

– Видимо, они оставили своих коней в лесу, – сказал я. – И теперь уже убрались далеко отсюда.

Галлия спала вместе с женщинами своей сотни. Раньше они ночевали в главном лагере, до того как мы разгромили римлян в Умбрии, но после наших побед я уже был уверен в их безопасности и разрешил оставаться вместе с остальной конницей. Она не пожелала спать отдельно от них и заявила, что будет делить со мною постель только уже в качестве жены. Я уважал это решение, хотя мне не нравилось, что она где-то там отдельно от меня. Вот я и решил размещать ее сотню в центре лагеря всякий раз, когда мы ставили на ночь палатки. Таким образом, как я полагал, она будет в безопасности. Я ошибался. А теперь женщину, которую я любил, похитили, и я оказался бессилен что-то изменить. Я взмолился Шамашу, прося его сохранить ей жизнь, потому что без нее моя собственная жизнь теряла всякий смысл и смерть на острие римского копья стала бы для меня сущим благословением. Они захватили ее в ранние часы утра, перед тем как взошла заря, когда чувства больше всего притуплены. Она, должно быть, дралась с ними, сопротивлялась, поскольку один из них оказался убит. Я лишь надеялся, что ее сопротивление не обернется против нее самой. Жива ли она?

Спартак и Клавдия прибыли в полдень, и оба пытались меня утешить и успокоить. Им это не удалось. Нергал и Буребиста вернулись вскоре после этого и доложили, что ничего не нашли. После короткого отдыха и перекуса они снова выехали на свежих лошадях. Галлия, да и все ее женщины, стали весьма популярны среди моих конников, и многие даже считали, что они приносят нам удачу. Ее полюбили, все любовались ее золотистыми локонами, ее отличной посадкой в седле, ее прекрасным владением луком. Конечно, это совсем нетрудно – очароваться красивой женщиной. Поэтому не оказалось недостатка в добровольцах, вызвавшихся отправиться на ее поиски, но ни один из них не добился успеха.

– Она жива, – убеждал меня Спартак после того, как осмотрел убитого галла. – Если бы они хотели ее убить, она бы лежала здесь вместо него.

– Но зачем они ее выкрали? – я уже с ума сходил от беспокойства.

Он пожал плечами:

– Видимо, им от нас что-то нужно.

– Но что?!

– Думаю, мы скоро это узнаем, – сказал Резус.

Ответ на этот вопрос мы получили вскоре после полудня, когда в лагерь прибыл одинокий всадник, молодой человек, голый до пояса и весь покрытый синими татуировками. Он сдался стражам у ворот и потребовал, чтобы его отвели ко мне. Его привели, и он предстал перед Спартаком и мной. Ему приставили к спине наконечник копья, но он, кажется, не обратил внимания на эту угрозу. Один из стражей заставил его опуститься на колени. У него была широкая грудь, мускулистые руки и мощные запястья, глаза были голубые, а волосы он зачесал назад, стянув на затылке в косичку. На шее у него висело золотое ожерелье.

– Что тебе нужно? – спросил я.

Он улыбнулся:

– Это ты, кого именуют Пакором? – на латыни он говорил с гортанным акцентом. – Ты должен поехать со мной.

Нергал и Буребиста зашипели от ярости, но я улыбнулся им и поднял руку:

– Куда и зачем?

– Если хочешь снова увидеть свою женщину, то поедешь со мной, один и без оружия.

– А если не поеду? – ответ я, впрочем, уже знал.

– Тогда ее убьют.

– А почему бы нам и тебя не убить? – спросил Спартак.

Галл посмотрел на Спартака, потом на меня. Думаю, он не знал, кто этот могучий воин, что стоит рядом со мной, хотя, должно быть, заметил, как властно тот себя держит и говорит. Галл улыбнулся:

– Мой отец не желает никого убивать. Он всего лишь хочет обсудить… кое-какие вопросы.

– Твой отец? – спросил я.

– Да. Вождь Амбиорикс.

Я был поражен.

– Так ты, значит…

– Да, брат Галлии.

– И какие вопросы он хочет обсудить? – спросил Спартак.

– Это знает только мой отец. Но если я не вернусь в течение четырех часов, он решит, что я уже мертв. И тогда…

Ему не нужно было заканчивать эту фразу. Его вывели наружу, а я велел оседлать Рема.

– Не езди туда, принц, – сказал Нергал. – Отдай этого парня мне, и я заставлю его сказать, где находится их лагерь. И тогда мы вызволим госпожу Галлию.

– Спасибо, Нергал, но нет. Это их страна, и они наверняка наблюдают сейчас за нашим лагерем. Если мы убьем этого галла, это будет все равно что убить Галлию собственными руками. У меня нет иного выбора.

– То, что он прислал сюда собственного сына, означает, что он считает важным нечто, что хочет от нас получить, – задумчиво произнес Спартак.

Через несколько минут я уже выехал верхом на Реме из лагеря. Мой проводник скакал рядом. Мы ехали через пастбища, пересекали неглубокие потоки, потом шли по грунтовым дорогам через леса. Он не произнес ни слова, пока мы не добрались до большого селения, которое располагалось у подножия гор на широкой поляне, очищенной от деревьев. Селение было огорожено рвом и земляным валом, по верху которого тянулась деревянная изгородь. Дорога вела через деревянный мост надо рвом и далее сквозь большие ворота, створки которых были утыканы железными шипами. Ворота прикрывали две сторожевые башни, набитые воинами с копьями и щитами. Еще не доехав до ворот, я уловил отвратительную вонь навоза и человеческого пота, а проезжая по селению, заметил свиней и коз в тесных загонах, расположенных прямо рядом с человеческим жильем. Голые детишки копались в грязи, бегали между хижинами, и все вокруг воняло дерьмом – животным и человеческим. Вот, значит, как живут эти галлы!

В центре поселения стояло большое квадратное здание, сложенное из стволов деревьев, с тростниковой крышей. Мы привязали коней к ограде у входа, который охраняли длинноволосые воины, вооруженные копьями, и прошли внутрь. Мне потребовалось некоторое время, чтобы глаза привыкли к полумраку, поскольку единственным источником света здесь были маленькие окошки, расположенные высоко в стене. Крышу подпирали толстые деревянные столбы, на них висели масляные лампы. Мой проводник уверенно прошел вперед к расположенному в дальнем конце зала возвышению, на котором в огромном кресле восседал мужчина, а рядом с ним – слава Шамашу! – сидела целая и невредимая Галлия. Позади него и по бокам от возвышения стояли воины, и я решил, что это и есть вождь Амбиорикс. Я остановился в нескольких шагах от него и поклонился, чуть опустив голову, как полагается принцу при встрече с царем. Затем я взглянул на Галлию и улыбнулся. Она выглядела бледной и усталой, но не была связана. Парень, что привел меня сюда, ступил на возвышение и занял место рядом с отцом. Вождь не казался похожим на типичного галла. Волос на лице у него не обнаружилось, да и лицо было худым, почти истощенным. На шее висело золотое ожерелье, на пальцах – золотые кольца и перстни. Но туника и штаны у него были простые, обычные, да и сапоги тоже. На руках я не заметил никаких татуировок, да и сами руки – в отличие от его воинов – были вовсе не толстые и не волосатые, а скорее тонкие и гибкие. Волосы у него были светлые, глаза синие, но в отличие от Галлии выражали хитрость и злобу. Откуда-то из угла появилась юная девушка, неся поднос с серебряными кубками. Остановилась перед вождем, тот взял один кубок и предложил мне взять другой. Я принял его и поднял в честь отца Галлии, который тоже поднял свой кубок и выпил из него. Атмосфера была невыносимо напряженная. Я отпил из кубка – это оказался крепкий мед с привкусом ягод можжевельника и дубовых листьев.

Вождь подал знак одному из воинов, стоявших возле толстенной дубовой колонны, и тот принес мне кресло.

– Садись, – голос вождя Амбиорикса звучал низко и строго.

– Спасибо.

Сев, я обратил внимание, что воин, стоявший позади Галлии, мощный малый с высокими скулами, очень похож на нее – судя по его виду, должно быть, еще один ее брат. Он оказался немного выше сестры и был весь покрыт татуировками.

– Вы захватили то, что принадлежит мне, государь, – сказал я.

– Неужели? А я и не знал! Ну-ка, просвети меня.

Я посмотрел на Галлию.

– Моя будущая жена сидит в твоем тронном зале в качестве пленницы. Я желал бы узнать, почему твои люди ее похитили, причем против ее воли.

Амбиорикс поставил кубок на поднос, и я сделал то же самое, а он махнул девушке рукой, дав знак уйти, потом наклонился вперед.

– Ты говоришь о моей дочери, а я что-то не припомню, чтобы давал согласие на ваш брак. В сущности, твое решение жениться на ней без моего благословения можно рассматривать как дерзость и тяжкое оскорбление.

– Я вовсе не желал тебя оскорбить, государь. – Кажется, ему очень понравилось то, как я к нему обращался, но в то же время у меня сложилось ощущение, что мы всего лишь кружимся вокруг истинной причины нашей встречи.

– Принц Пакор, я понимаю, что ты не хотел меня оскорбить. Но ты без разрешения пришел в мои земли во главе войска, разбил лагерь на моей земле, забираешь скот, который нужен тебе в качестве продовольствия, и оставляешь после себя изуродованные дороги. И ни одного посланника от тебя я не видел.

– Государь, нашим войском командую не я.

– И в самом деле, не ты им командуешь. Мне известно, что вашу банду подонков, убийц и воров возглавляет раб по имени Спартак. Неужели ты думаешь, что слухи о ваших действиях не дошли до наших краев? Вы разграбили всю южную Италию и теперь идете на север, как стая голодных крыс, несомненно, с целью продолжать действовать точно так же, как в прошлом году, не правда ли?

– Мы просто пытаемся уйти из Италии и разойтись по домам.

Он рубанул по воздуху правой лукой:

– Какой может быть дом у раба, рожденного рабами в Италии? Никакого! Какой дом мог быть у Крикса и его банды головорезов, которые окопались на горе Гарган и делали набеги на все окружающие земли?! Никакого! Тебе не приходило в голову, что у меня возникли огромные проблемы, потому что все галлы в Италии словно взбесились? Конечно, нет! Ты озабочен лишь своими собственными желаниями и тебе наплевать на все остальное!

Это было настолько смешно и нелепо, что я начал терять терпение.

– Так чего же ты от меня хочешь?

У него сузились глаза:

– Не тебе здесь задавать вопросы, принц Парфии! Это моя земля, а не твоя. Можешь представить себе мое удивление, когда я узнал, что некий иностранец, парфянский принц, не больше не меньше, верхом на белом коне ведет за собой компанию всадников, которые предают огню и мечу всю южную Италию! И представь себе мой ужас, когда я узнал, что его женщина – это светловолосая дочь галлов, и что она скачет бок о бок и сражается вместе с ним! – он недовольно оглянулся на Галлию. – Моя дочь, сбежавшая от своего хозяина, теперь пачкает мое доброе имя!

Галлия при этих словах рассмеялась.

– Молчать! – Амбиорикс поднялся из кресла и начал расхаживать взад-вперед по возвышению, потом ткнул в меня костлявым пальцем. – Ты и твой рабский военачальник поставили меня в крайне затруднительное положение. Ее, – тут он ткнул пальцем в Галлию, – я однажды продал римлянину за отказ выйти замуж за вождя соседнего племени. И я не стану терпеть никаких оскорблений, понятно?!

– Он был старый и жирный, так что гораздо приятнее оказалось стать рабыней, – слова Галлии разили его как дротики.

Амбиорикс уже кипел от злости, но держал себя в руках. Он снова сел в кресло и улыбнулся мне:

– Если хочешь получить свою женщину назад, тебе придется ее выкупить!

Ну, вот, наконец-то мы добрались до сути дела.

– Выкупить? – переспросил я.

Он откинулся на спинку кресла.

– Странная ирония судьбы, не правда ли? Один раз я ее уже продавал, теперь продам еще раз.

– У меня нет денег, государь.

Его глаза вспыхнули гневом:

– Не считай меня дураком, мальчик! Мне известно, что ты щедро расплатился с городом Фурии серебром и золотом. И еще мне известно, что у каждого римского легиона имеется своя казна, когда он выступает в поход, а это золото, которое твой рабский военачальник теперь получил в свое распоряжение после того, как разгромил римские войска в Умбрии.

Я с презрением посмотрел на него:

– И сколько же золота ты хочешь за свою дочь?

Он улыбнулся:

– Не спеши со своими суждениями обо мне, мой юный принц! У меня имеется целая страна, которой я управляю и за которую несу ответственность, тогда как ты ни за что не отвечаешь, разве только нападаешь на всех подобно какому-нибудь бродячему герою из греческой трагедии. Ты презираешь меня? Почему бы и нет, ведь ты оставил за собой по всей стране позорный след сплошного бесчестия, ты брал себе все, что хотел. А мне-то приходится жить в реальном мире. Когда-то это была наша земля, очень давно, когда мы перешли через Альпы, отправились на юг и превратили северную Италию в свой дом. Рим в те времена представлял собой лишь скопище жалких деревушек. Триста лет назад мощное войско галлов взяло и разграбило Рим, и его жители платили нам дань. Но сегодня Рим превратился в голодного волка, который стремится поглотить всех нас целиком.

– Так почему вы с ним не сражаетесь? – спросил я, и мой вопрос вызвал гневный ропот среди тех, кто окружал вождя. Амбиорикс утихомирил их, подняв руку.

– Сражаться? Мы всего лишь одно племя. Я не настолько глуп, чтобы ввязываться в войну, которую не могу выиграть. Дорога, по которой сюда только что пришло ваше войско, это копье, нацеленное прямо нам в сердце. Каждый год нас заставляют платить римлянам дань, и каждый год они присылают сюда все больше и больше своих граждан, чтобы те селились и жили здесь, на землях, которые они расчистят. Там, где раньше шумели леса, теперь возникают поселения римлян, прокладываются каналы и осушаются болота, строятся новые дороги, пересекающие наши земли. Город Мутина стоит на нашей земле и напоминает логово ядовитых змей, готовых жалить нас при малейшей провокации. Губернатором там человек по имени Гай Кассий Лонгин. У него под командой два легиона, но при малейших признаках опасности он завизжит, как раненый кабан, и сюда хлынут многие легионы, чтобы его выручить.

– А как же другие ваши племена? – поинтересовался я.

– Они покорены римлянами, хотя есть среди них и такие, кто все еще мечтает о свободном мире. Есть там один такой – вождь племени лингонов, за которого моя непослушная дочь должна была выйти замуж. И если он ко мне присоединится, тогда и другие племена – инсубры, бойи, сеноманы, салассии – последуют их примеру.

У меня вдруг возникла довольно наивная мысль.

– Присоединяйся к нам, государь, и вместе мы сможем освободить твои земли от римлян!

Все вокруг смолкло, а потом Амбиотрикс засмеялся.

– Сколько римских войск вы уже разгромили, принц Парфии?

– Три! – гордо ответил я.

– А ты обратил внимание, что когда вы побеждаете одно войско, на его месте тут же появляется новое, а потом еще и еще? Римляне как тараканы – их невозможно уничтожить всех. Есть лишь один способ победить римлян – это уничтожить сам Рим. А у тебя и твоего рабского военачальника недостаточно сил, чтобы взять этот город. Как я уже говорил, галлам это однажды удалось, три сотни лет назад. Если бы кто-то сумел объединить все галльские племена, тогда это можно было бы проделать еще раз. Но чтобы этого добиться, потребуется долго и многих убеждать.

И еще для этого необходимо много золота. Мне вдруг стало понятно, в чем заключался его план. Будь у него достаточно золота, он бы подкупил многих племенных вождей и объединил их племена против Рима. Жадность – это порок, который обычно перевешивает здравый смысл. Его племя явно бедствовало, если судить по условиям, в которых они жили; да и прочие племена, по всей видимости, не богаче. Но золото способно дать искру, которая зажжет пожар восстания, способного уничтожить власть Рима и, несомненно, сделать его царем царей, владыкой многих племен и стран. Приход в его страну нашего войска, должно быть, представлялся ему даром богов.

– Двенадцать ящиков золота, взятого у легионеров, должны быть доставлены сюда через два дня. Время и место передачи я сообщу вам.

– Это целая куча золота!

На его губах заиграла тонкая улыбка.

– Как я понимаю, ты высоко ценишь свою будущую жену. Вот и смотри на эту сделку как на компенсацию мне за то, что ты украл ее у хозяина. А теперь, думаю, мы покончили с этим делом. Иксий проводит тебя обратно в ваш лагерь.

– А как же Галлия?

– А что Галлия? Они останется здесь, пока наша сделка не будет завершена к моему удовольствию. Если ты попытаешься как-то ее выручить, ее убьют.

Должно быть, он заметил отвращение, написанное у меня на лице, потому что наклонился вперед и добавил:

– Полагаешь, я слишком жесток? Считаешь меня достойным всяческого презрения?

Именно так я полагал и считал, но не произнес в ответ ни слова.

– Ступай, принц Пакор, и жди моих инструкций. И смотри, не разочаруй меня!

Я встал и поклонился.

– Государь, прошу твоего позволения поговорить с принцессой Галлией до моего отъезда.

– Время для разговоров кончилось. Однако в знак моей доброй воли я разрешаю тебе ее обнять. В моем присутствии.

Я сделал шаг вперед, и она двинулась мне навстречу. Сошла с возвышения, и мы обнялись. Я обхватил ее руками, чувствуя себя совершенно беспомощным, в полном отчаянии. «Я тебя вызволю!» – прошептал я ей на ухо.

– Я знаю.

– Государь, – сказал я, – возьми в заложники меня вместо своей дочери. Она не хуже меня может передать твои требования нашему командующему Спартаку.

Он рассмеялся, грубо и жестоко:

– Ну, уж нет! Полагаю, ее жизнь ты ценишь гораздо больше, чем свою, и по одной этой причине твое предложение следует отвергнуть. Возвращайся к себе, не злоупотребляй нашим гостеприимством.

Назад я ехал в молчании, да и мой сопровождающий, еще один волосатый и грязный галл, от которого разило потом, тоже не делал никаких попыток заговорить. Я не заметил, как добрался до лагеря, поскольку все это время в голове вертелись мысли о том, как мне вызволить Галлию. Ее папаша, несомненно, готов без колебаний перерезать ей глотку, и даже если мы доставим ему требуемое золото, нет никаких гарантий, что он сдержит слово. В лагерь я вернулся полностью опустошенный и подавленный и в тоске рухнул в кресло в своей палатке.

– Двенадцать ящиков это целая гора золота, – задумчиво сказал Спартак, протягивая мне чашу с вином.

– Он рассчитывает купить им лояльность других племен, – сказал я.

– С какой целью? – спросил Спартак, усаживаясь в кресло напротив меня.

– Хочет сбросить римское иго.

– Тогда почему бы ему не присоединиться к нам? – спросил Акмон, садясь рядом со Спартаком.

– Потому что мы рабы, – ответил я, – и он скорее будет и дальше жить под римским господством, чем станет сражаться на нашей стороне.

– Не нравится мне этот шантаж, – хмуро заметил Спартак. Тут он, должно быть, заметил тревогу у меня на лице, поэтому быстро добавил. – Но в данном случае такую высокую цену стоит выплатить, чтобы получить назад еще большее сокровище.

– Откуда нам знать, сдержат ли галлы свое слово? – Гафарн высказал то, о чем я и сам думал.

– Ниоткуда, – ответил Спартак. Он встал и поглядел на Годарза. – Грузи золото на повозки. А потом будем ждать.

Ждать нам пришлось недолго: на следующее утро от вождя Амбиотрикса приехал конный вестник, указавший, куда и когда доставить золото.

Он прибыл на сером коне, а вместо седла под ним было лишь одеяло. Щит был привязан у него за спиной, а на поясе болтался меч. Огромные усы свисали до самой груди. Его привели ко мне в палатку. От него воняло потом и свиньями. Гордый и высокомерный, он встал передо мной.

– Тебе нужно ехать по дороге, по которой я сюда добрался. Через пять миль прямо на север от твоего лагеря увидишь расчищенную поляну в лесу. Там течет ручей, через который перекинут деревянный мостик. Обмен будет произведен в этом месте завтра в полдень. Ты привезешь туда только повозки. Никаких воинов. В каждой повозке только по одному возничему и никакого оружия. Если попытаешься нас обмануть, женщину убьют.

Я мог бы убить его сразу же, прямо там, с трудом сдерживался, но, коротко кивнув и махнув рукой, отослал его прочь. И повернулся к Годарзу:

– Слышал? Готовь повозки.

Я почти не спал в ту ночь и встал еще до зари, умылся и побрился. Я намеревался сам отправиться с этим обозом из двенадцати повозок, в каждую из которых был погружен сундук с золотом. Обычно для подобных целей используются тяжелые дубовые фургоны, запряженные четырьмя быками каждый, но сейчас у нас имелись только четырехколесные повозки, изготовленные из ясеня. Они были легче и, соответственно, передвигались быстрее – я не хотел опаздывать на встречу с галлами, – а их окованные железными полосами колеса с двенадцатью спицами каждое были более приспособлены к езде по грунтовым дорогам. Предназначенные для транспортировки тяжестей, эти повозки сегодня несли относительно легкий груз, поскольку сундуки были не слишком большие, но они в буквальном смысле стоили своего веса в золоте. Каждую повозку тащили две лошади, а не четыре мула или быка. На обратном пути они вообще ничем не будут нагружены. Сундуки стояли по центру грузовой платформы позади возчика, чтобы галлы видели, что там не прячутся воины, и нет иных неприятных неожиданностей.

Когда солнце начало подниматься в чистое синее небо, я с одиннадцатью другими возчиками сел завтракать – каша, хлеб и вода. Я взглянул на Годарза:

– Все готово?

– Да, принц.

К нам присоединились Спартак и Клавдия, они ночевали в нашем лагере, а Диана суетилась вокруг Гафарна, но к еде даже не притронулась. Ее глаза в черных кругах выдавали смятенное состояние, она почти ни с кем не разговаривала. По пятам за ней ходила Руби, как преданная собачка.

– Ты уверен, что мне не следует поехать с тобой? – спросил Спартак.

Я прикончил свою кашу и поднял голову:

– Нет, господин, я должен все сделать сам.

Буребиста был недоволен больше всех:

– Это я должен с тобой поехать, господин. Я могу перебить многих галлов, если понадобится.

Я положил ему руку на плечо:

– Я знаю, но если со мной или с Нергалом что-то случится, кто тогда станет командовать конницей? Нет, ты должен остаться здесь на тот случай, если мы не вернемся.

Мой ответ его не удовлетворил, но ему пришлось подчиниться.

Мы выехали через час, двенадцать повозок медленно потащились на север, по направлению к густому лесу, который рос по краям широкой долины, где стояло лагерем наше войско. День был знойный и безветренный, так что я потел даже в легкой тунике и соломенной шляпе; капли пота стекали по лицу и шее, пропитывая тонкий хлопок. Через полчаса мы добрались до опушки, с облегчением нырнули в тень деревьев и двинулись дальше по узкой дороге. Здесь росли старые дубы с толстыми стволами. Это был древний лес, который существовал в этих местах еще до того, как сюда пришли галлы. Интересно, кто здесь жил в те времена, когда эти могучие деревья были всего лишь тонкими побегами? Гадать бессмысленно. В чаще вокруг бродили огромные кабаны, роясь в земле в поисках пищи. Временами они поднимали свои огромные головы и глядели на нас, демонстрируя при этом жуткие клыки, которые без труда могут распороть ногу взрослому мужчине. Еще я видел оленей, голубей и уток, здесь их было полным-полно. А вот галлов я не заметил, но подозревал, что они где-то рядом, наблюдают за нами с обеих сторон дороги, прячась за деревьями и кустарником.

В конце концов, мы добрались до поляны, про которую нам было сказано. Это оказалось широкое пространство, луг, покрытый цветами и кишащий насекомыми. Дорожка, петляя, пробивалась сквозь высокую траву, а потом вывела нас к грубо сколоченному мостику из стволов деревьев, уложенных поперек дороги и поддерживаемому толстыми бревнами, вбитыми дно ручья. Сам ручей, мелководный поток с топкими берегами, что лениво струился через поляну, был примерно сорока футов шириной. Я провел наши повозки через мост на противоположный берег, и там, прямо на опушке перед нами, обнаружилась группа галлов. Их было человек пятьдесят или шестьдесят, по большей части пеших, вооруженных большими мечами и щитами, правда, у некоторых были топоры и копья. Все они были обнажены по пояс, без шлемов и с длинными усами. Среди них на гнедом коне возвышался Иксий, вместо седла под ним было одеяло. По обе стороны от него стояло еще с полдюжины конных воинов, все с длинными копьями и в крылатых шлемах. А посредине находилась Галлия на сером коне, чьи поводья держал один из воинов. Я подвел свою повозку ближе, остановился и поднял руку в знак приветствия. Иксий толкнул своего коня вперед, за ним последовали еще четверо конных. Остальные наши возчики позади меня тоже остановились. Я встал и поднял обе руки:

– У меня нет оружия, как вы того требовали.

Иксий подъехал ближе. На нем были коричневые штаны и коричневые кожаные сапоги, с лица капал пот. На поясе у него висел меч в богато украшенных ножнах, а на голове красовался железный шлем с султаном из конского хвоста. Он перевел взгляд с меня на сундук, стоящий в повозке:

– Покажи мне золото.

– Покажи мне Галлию.

Он ткнул пальцем себе за спину:

– Вон она, там, ее отлично видно.

– На вид это вроде бы Галлия, но все галльские женщины издалека кажутся одинаковыми. Мне нужно удостовериться.

– Ты испытываешь мое терпение, парфянин!

Я спрыгнул с повозки и открыл сундук, наполненный сверкающими золотыми монетами. Глаза Иксия вспыхнули, так же как и у прочих рядом с ним.

– Это же простое требование, просьба одного принца к другому.

Он обернулся и сделал знак воину, державшему поводья коня Галлии, выдвинуться вперед, а затем велел всем, кто его окружал, обследовать содержимое сундуков в других повозках. Через несколько минут все они сияли, как дети, получившие подарки, и кричали своему предводителю, явно довольные тем, что увидели. Я посмотрел туда, где позади Иксия стояла Галлия – до нее было шагов пятьдесят. Ее руки были по-прежнему связаны, а поводья коня по-прежнему держал тот воин. Иксий повернулся в ту сторону и подал знак своим людям, стоявшим на опушке леса, подойти ближе к нам.

Наши повозки были простой конструкции – в сущности, прямоугольные деревянные ящики с сундучком для инструментов спереди, сразу за сиденьем кучера. Я открыл этот ящик, достал оттуда свой лук, наложил на него стрелу, вынутую из колчана, что лежал рядом, натянул тетиву и выстрелил в воина, охранявшего Галлию. Стрела поразила его прямо в грудь и вышибла из седла. К счастью, он упал на спину и выпустил из рук повод коня Галлии. Я снова натянул лук и всадил стрелу в шею Иксию. Он остался сидеть в седле, плюясь кровью, которая фонтаном била у него из шеи, а принц все делал слабые попытки ухватиться за древко и вытащить стрелу из раны. Я спрыгнул с повозки и побежал к Галлии, добрался до нее и разрезал веревку у нее на запястьях. Мои люди в это время уже перебили галльских всадников и теперь стреляли по пешим галлам. Те стояли примерно в двухстах шагах от нас, ошеломленные тем, что произошло с их принцем. А одиннадцать парфянских лучников, самых умелых, что были в моем распоряжении, уже стояли на своих повозках и расстреливали эти неподвижные мишени. Ветра не было никакого, так что Гафарн, Резус, Нергал и остальные без труда поражали галлов.

– Верхом можешь скакать? – спросил я Галлию.

– Да.

– Тогда давай следом за остальными, обратно в лагерь.

Я ударил ее коня по крупу, и тот прыгнул вперед. Я побежал следом, обратно к лошадям, привязанным к моей повозке, обрезал веревки, которыми они были привязаны к дышлу, и прыгнул на спину одной из них. Лошади, запряженные в повозки, были нашими верховыми. Я прихватил оба повода и послал коня вперед. Остальные проделали то же самое, а уцелевшие галлы, потрясенные таким предательством, заорали свои боевые кличи и бросились за нами. Мы проскакали через мост, который охраняли Гафарн и Нергал. Я убедился, что Галлия и остальные уже на другой стороне ручья и приказал им поспешить туда же, а сам передал Гафарну поводья своего второго коня. Они еще успели подстрелить парочку бегущих галлов, потом развернулись и помчались прочь, следом за остальными. Я придержал своего коня и наложил на лук новую стрелу. Я уже приметил здоровенного галла с огромной бородой, бегущего прямо на меня с мечом в одной руке и щитом в другой. Он опередил остальных и орал что-то на своем родном языке. Я поднял лук и выпустил стрелу, и она полетела прямо и точно, впившись ему в левое плечо. Он пошатнулся и упал, а я рассмеялся. Но мое веселье быстро кончилось, поскольку он вскочил на ноги и снова бросился ко мне, так же быстро, как прежде. Я всадил в него еще одну стрелу, на сей раз в живот, отчего он упал лицом вперед. Но через несколько секунд снова поднялся на ноги и заорал от ярости и ненависти. Может, это был демон, насланный на меня из подземного царства? Следовавшие за ним его товарищи быстро приближались ко мне, и я снова натянул лук, тщательно прицелился и спустил тетиву, когда еще один галл пробежал мимо раненого. Стрела угодила ему в правую глазницу, но он лишь замер на месте. Я дернул повод, развернул коня и понесся через мост. Мимо пролетело брошенное мне вслед копье, я пригнулся к шее лошади и закричал, подгоняя ее. Оглянувшись назад, я увидел, что здоровенный галл наконец рухнул на землю, но я так и не узнал, поднялся он снова или нет. Я галопом добрался до противоположной стороны поляны, где меня поджидали Гафарн и Нергал.

Я был весь в поту и тяжело дышал.

– Галлия в безопасности?

– Она ускакала впереди нас, принц.

Разъяренные галлы продолжали преследовать нас, но теперь они были далеко и вряд ли смогли бы нас догнать.

– Пора уходить, – сказал я. Подождав, пока Гафарн и Нергал скроются за первыми деревьями, я последовал за ними. Позади мы оставили двенадцать ящиков с золотом и, надеюсь, одного мертвого галльского принца и сраженного бородатого гиганта.

Наше прибытие в лагерь было встречено радостными криками. Галлия остановила своего коня перед моей палаткой, спрыгнула на землю и обняла рыдающую Диану и подпрыгивающую Руби. За Руби к ней бросилась Клавдия, обхватив их всех обеими руками, а следом подошел сияющий Спартак, чьи огромные руки, казалось, приняли в свои объятия всех четверых женщин. Буребиста выставил вокруг лагеря охрану из конников с копьями на случай, если галлы вздумают на нас напасть, но никто так и не появился. Вся территория вокруг моей палатки вскоре заполнилась массой людей, которые стремились выразить свою радость от того, что снова видят Галлию. Я до этого момента и не знал, как она популярна и какое множество людей ее любит. Потом появилась Праксима и остальные воительницы, крича и завывая от радости, словно банда привидений. Гафарн стоял рядом со мной, а шум и гам все усиливались, поскольку к нам шел непрерывный поток людей, желавших выказать свою радость и уважение.

– Хорошо, что нам удалось ее вернуть, принц.

– Несомненно. Кстати, хорошо мы постреляли там, на мосту. Я твой должник.

– Конечно, ты владеешь луком почти так же хорошо, как я, – у него всегда оставалась эта привычка напоминать мне, какой он отличный стрелок. – Как думаешь, галлы на нас нападут?

Я пожал плечами:

– Могут и попытаться, но если сунутся, я лично сожгу домишко этого вождя вместе с ним самим. Гнусный человек!

Гафарн хитровато улыбнулся:

– Ты разве забыл, что он скоро станет твоим тестем?

– Я бы предпочел устроить праздник по поводу его кончины.

– Значит, он не получит приглашение в твой дворец в Хатре?

– Не получит, Гафарн, – раздраженно ответил я.

Гафарн пригодился мне еще раз несколько позднее, когда я попросил его оторвать наконец Диану от Галлии и вообще потребовал оставить нас одних. Через некоторое время, когда Галлия вымылась и надела чистую одежду, мы с ней поели вдвоем в моей палатке. Я сидел рядом с нею, обняв ее рукой за плечи, а она возилась с тарелкой жареной свинины с овощами.

– Ты уже можешь отпустить меня, Пакор. Я никуда не сбегу.

– Я тебя больше никогда никуда не отпущу. Ты и твои женщины теперь будут ночевать в главном лагере на тот случай, если отец снова вздумает забрать свою дочь к себе.

Она засмеялась.

– Я ему никогда не была нужна, он только обрадовался возможности от меня избавиться.

– А почему он так тебя невзлюбил?

– Потому что я напоминаю ему о моей матери.

Она заметила недоуменное выражение у меня на лице.

– Мама умерла вскоре после моего рождения. Как мне потом сказали, роды были продолжительные и трудные. А вместе с ней умерла и вся любовь и привязанность, какую отец мог ко мне питать. Он очень несчастный человек.

– Теперь он станет еще более несчастным человеком, поскольку один из его сыновей убит, – я посмотрел на нее. – О чем я сожалею.

Она положила свою руку на мою.

– Не жалей, любовь моя, ты пришел за мной, когда мне это было больше всего нужно. Но, боюсь, ты прав. Ярость частый гость моего отца. Он ненавидит римлян, и за это достоин уважения. Но он мечтает о землях, свободных от них, где он станет царем и верховным владыкой всех галльских племен, обитающих по эту сторону Альп. Такая мечта разъела ему всю душу, когда он осознал, что это всего лишь мечта. Как я тебе уже говорила раньше, они – побежденный народ.

Я подцепил кинжалом кусок свинины с блюда, и жир закапал мне на тунику.

– Возможно, с тем золотом, которое теперь у него имеется, он сможет объединить галльские племена

Она посмотрела на меня пронизывающим взглядом синих глаз, способных, казалось, читать мои мысли.

– Ох, Пакор, вы с моим отцом могли бы стать добрыми союзниками. Вы оба мечтатели, но все его мечты это опасные фантазии. Галлы в Италии – это рабы во всех отношениях и смыслах, разве что не по названию. Все, что я слышала с самого рождения, это страшные истории о римлянах, наводняющих долину Пада.

– Пада?

– Так называется самая мощная река, которая протекает через центр областей, лежащих между Апеннинами и Альпами. Ты сам видел, как римляне осушают болота, срубают леса и строят дороги и поселения. Это не новость: они десятилетиями этим занимались. Но под властью нового губернатора Мутины стало еще хуже. Мой народ, галлов, оттесняют в горы и в леса, как диких зверей, и они сидят в своих селениях, с тоской вспоминая времена, которые давно прошли, – она вздохнула. – У моего отца все внутренности изъедены горечью, как и у любого, кто чего-то хочет, но отлично знает, что никогда это не получит.

– Мне его почти жалко.

Ее глаза блеснули гневом:

– Не надо! Он все еще опасен, а мы пока что в пределах его досягаемости.

Я улыбнулся:

– Да что он сможет сделать против такого мощного войска, как у нас?

Ответ на этот вопрос мы узнали через пять дней. Войско снялось с лагеря и двинулось прямо на север, через земли, заполненные римскими селениями, плантациями и аккуратными белокаменными виллами. Земли здесь были разделены на квадратные поля и во всех направлениях пересекались ирригационными каналами. Дорога привела нас почти к самой Мутине – до нее оставалось всего десять миль, – но Спартак не видел необходимости штурмовать этот город, поскольку мы легко могли обойти его стороной. Я выслал Бирда с его разведчиками во все стороны, поскольку нам стало известно, что гарнизон города состоит из двух легионов. Мы, правда, не знали, станут ли они предпринимать попытки перехватить нас здесь. Лично я в этом сомневался, поскольку наше войско насчитывало теперь пятьдесят тысяч мужчин и еще некоторое количество женщин, которые пришли к нам со своими мужьями или просто сбежали от хозяев. Я понятия не имел, сколько всего людей здесь собралось, но Годарз не раз жаловался, что их по меньшей мере «пять тысяч ртов, которые мы должны кормить». Его никак не убеждали мои аргументы, что женщины поддерживают у мужчин хорошее настроение, дарят им счастье, а счастливый мужчина и сражается лучше. Это его не интересовало, но, думаю, он был прав насчет продовольствия. Большую часть времени мои конники, по крайней мере треть их, занимались поисками продовольствия и фуража, что в здешних плодородных местах было нетрудно. Мы либо грабили римские поселения, забирая зерно и скот, либо охотились на оленей и кабанов, которых в здешних лесах водилось великое множество. Я поощрял командиров сотен заниматься охотой, потому что это давало отличную возможность лишний раз поупражняться в стрельбе. При этом мы, правда, осторожничали и не слишком углублялись в леса, поскольку галлы по-прежнему постоянно следили за нами.

– Не вижу я их что-то, – заметил я однажды Галлии, когда мы с ней отъехали миль на пять от левого фланга войска вместе с сотней людей Буребисты.

– Они здесь, – ответила она. – И все время следят за нами.

Я глянул в сторону огромных дубов, за́росли которых уходили вдаль, насколько хватало глаз, и содрогнулся. Нет сомнений, что вождь Амбиорикс заплатил бы немалую цену в золоте за то, чтобы меня захватили живьем, после чего он смог бы медленно и страшно осуществить свою месть.

Это произошло на пятый день после нашего выступления, на заре, когда войско снималось с лагеря. Бирд и двое его разведчиков галопом прискакали через северные ворота и остановились перед моей палаткой – на этот раз мы все стояли одним лагерем. Его воины на тощих лошадях были нашими глазами и ушами – неряшливо одетые люди, подобные диким кабанам, что в изобилии водились в здешних местах. Они могли учуять беду, еще не видя врага, и каждый из них стоил целой сотни конников. Годарз вечно жаловался на внешний вид разведчиков и состояние лошадей, а также на их непослушание ему, за что он частенько выговаривал Бирду и его парням.

– Они сами себе закон, господин, а их бы следовало привести к должной военной дисциплине.

– Если подходить с обычными мерками, я бы с тобой согласился, – ответил я. – Но они хорошо делают свое дело, их заслуги неоценимы, и пока я доволен тем, как они выполняют задания, я готов сквозь пальцы смотреть на некоторые их эксцентрические выходки.

Вот и на сей раз они снова доказали свою неоценимость. Солнце уже желтым огненным шаром поднималось на востоке. Бирд жадно напился из меха с водой и отдал остальное своему коню, который был весь покрыт пеной.

– Римское войско в десяти милях к северу. Перекрыли нам дорогу.

Тридцать минут спустя мы собрались на военный совет, усевшись на табуретки в центре лагеря Акмона, который уже разбирали и грузили на повозки. Над всей этой территорией стояло облако пыли, а люди торопливо закладывали палатки в фургоны, забрасывали на спины свою поклажу, потели и ругались, а командиры строили их в походный порядок. Трубили трубы, центурии и когорты становились в строй, шла перекличка, а Спартак кончиком меча чертил на выжженной земле какие-то узоры.

Потом он поднял взгляд на Бирда:

– Сколько их?

– Мои люди насчитали вчера два орла.

– Это, значит, гарнизон Мутины, – сказал Резус.

Каст хлопнул меня по спине:

– Два легиона! И это все, что нам противостоит. Мы их с потрохами проглотим!

– Там и другие есть вместе с римлянами, – добавил Бирд.

Акмон нахмурился:

– Другие?

– Галлы. Они всю округу возле римского лагеря наводнили своими воинами. Много тысяч.

Позади нас двинулась в путь цепочка фургонов, влекомых мулами, и приглушенный стук колес смешался со звяканьем инструментов и котлов, висевших у них по бокам, а кучера кричали и ругались, пытаясь заставить животных идти быстрее. Бессмысленное занятие, когда имеешь дело с самыми упрямыми созданиями в мире.

Спартак поднялся на ноги и сунул меч в ножны.

– Итак, как видно, галлы вступили в альянс со своими римскими хозяевами, чтобы разгромить нас. Если мы продолжим марш на север, то придется вступить с ними в бой на поле, которое они сами выбрали. А если мы с ними не сразимся, нам придется искать другой путь на север, что обернется многодневной задержкой.

– И какие будет приказания, господин? – спросил я.

Он улыбнулся:

– Мы будем драться!

Глава 2

Спустя три часа мы вышли на широкую равнину, окруженную невысокими холмами с покатыми склонами. Когда-то здесь росли деревья, но годы романизации изменили пейзаж – повсюду, насколько хватало глаз, сплошные аккуратные поля и приусадебные участки. Но сейчас одну сторону горизонта занимали массы людей, построенных в длинный боевой порядок, фронтом обращенный в нашу сторону. Перед этим я вместе с Бирдом и сотней его всадников выехал вперед, опередив наш авангард, и собственными глазами убедился в огромных размерах войска, что преградило нам путь. К середине утра оно уже выстроилось в длинную линию, закрывающую весь горизонт – одетые в кольчуги римляне, построенные когортами и до зубов вооруженные, и голые по пояс галлы со щитами, боевыми топорами, копьями и длинными мечами. Нас почти сразу заметили, и группа римских конников выскочила из их боевого порядка и галопом направилась на нас – всадники с большими круглыми красными щитами и с копьями. Они шли на нас колонной по трое в ряд, затем развернулись в линию на некотором расстоянии от нас и опустили копья, явно рассчитывая на схватку врукопашную. Но я дал сигнал отступить, и мы легким аллюром двинулись прочь. Я занял позицию позади нашей сотни, и когда римляне приблизились, вместе с несколькими парфянами начал стрелять по ним, пуская стрелы над крупами лошадей. С подобной тактикой они явно никогда прежде не сталкивались, потому что когда с полдюжины римских воинов вылетели из седел, они замедлили ход, а затем и вовсе остановились. А мы быстро ушли от них.

Когда мы добрались до своих, я немедленно рассказал Спартаку о том, что успел увидеть.

– Они, по-видимому, намерены навязать нам бой, – доложил я. – Бирд оказался прав насчет двух легионов. Но я никогда прежде не видел столько галлов, собравшихся в одном месте.

Спартак, как обычно, шел пешком вместе с Клавдией. Акмон двигался в середине своих фракийцев.

– Ну, что же, раз они оказались столь любезны, чтобы собраться в одном месте, было бы невежливо с нашей стороны не пойти им навстречу, – он улыбнулся. – Кроме того, если перебьем их сейчас, это избавит нас от необходимости убивать их потом.

– Уверен, они думают точно так же, – мрачно заметил Акмон, чье настроение всегда портилось перед битвой.

Уже наступил полдень, когда наше войско начало перестраиваться в боевой порядок. Я выставил вперед конный заслон, чтобы не дать противнику возможности мешать нашим перестроениям, но римляне и их союзники не двигались с места. Бирд доложил, что слева равнину прорезает глубокий канал, прикрывающий правый фланг неприятеля. Когда я подъехал туда, чтобы увидеть это своими глазами, то понял, что канал не даст нашей коннице зайти врагу во фланг с этой стороны. Канал был широкий – около тридцати футов, с крутыми склонами и глубиной, должно быть по меньшей мере десяти футов. Он был совершенно прямой, тянулся полетом стрелы и уходил куда-то вдаль; командир римских легионов, то есть губернатор Мутины, очевидно хорошо продумал план предстоящего сражения: едва ли у кого-то из галлов хватило бы ума на что-то подобное. Он поставил свой правый фланг вплотную к этому непреодолимому препятствию. А как насчет левого фланга? Мы с Бирдом промчались через пространство, разделявшее два войска, через эту смертельно опасную и пока еще ничейную территорию, но вскоре должна была стать заваленной телами мертвых и раненых. Мы держались вне досягаемости вражеских лучников, хотя несколько их пращников попытали свое счастье, когда мы скакали мимо, пуская в нас небольшие свинцовые снаряды, которые, к счастью, не причинили нам вреда и лишь со свистом пролетели мимо. От канала до того места, где встали два римских легиона, расстояние было примерно с две мили. Все это пространство заполняли галлы – одни стояли группами, а другие сидели на земле – а перед их сборищем торчали деревянные колья футов шести в длину, вбитые в грунт и направленные под углом в нашу сторону; их концы, и это было видно даже на расстоянии, были заострены. Весь боевой порядок галлов защищало несколько рядов таких кольев. В центре римской боевой линии стояли легионы, размещенные рядом друг с другом. Каждый выставил по четыре когорты в первый эшелон, и я решил, что каждый легион применил обычное боевое построение в три эшелона. Оба легиона занимали по фронту около полумили. Когда мы скакали мимо римлян, то заметили еще одну большую группу галлов, на сей раз на левом фланге неприятеля. Их были тысячи, они стояли группами, так же прикрываясь рядами заостренных деревянных кольев, и так же занимая по фронту примерно две мили. В общем и целом весь фронт неприятеля растянулся почти на пять миль. Перед нами сейчас стояло самое большое войско, с которым мы до сего времени встречались в Италии; да и я до сего момента такого огромного войска никогда в жизни не видел.

Я сообщил все это военному совету, который расселся на табуретах в тени возле фургона с кухонными принадлежностями. Пока войско перестраивалось, фургоны, мулов, повозки, быков и всех нестроевых отодвинули в тыл. Фургоны и повозки выстроили квадратом, создав нечто вроде барьера, за которым можно было спрятать животных и укрыть продовольствие и запасное оружие. Этот импровизированный лагерь охраняли примерно пять сотен воинов, по большей части пожилых мужчин, непригодных для боя в составе центурии, но все же умевших обращаться с мечом и копьем. Если войско потерпит поражение, противник быстро с ними расправится, но нас успокаивала мысль, что они прикрывают войско с тыла. Я хотел использовать Галлию и ее женщин для охраны этого лагеря, но она категорически отказалась, заявив, что лучше погибнуть в бою, нежели быть изнасилованной, а затем убитой победителями, если нас разгромят. Я и смирился. Всех ходячих раненых тоже отрядили охранять этот лагерь. День выдался теплый, становилось все жарче, и воины в когортах и центуриях уже прикладывались к фляжкам. К войску шел непрерывный поток повозок с водой, они челноками перемещались к реке, которая протекала в трех милях от нашего тыла, и обратно, пополняя запасы воды в преддверие жаркого боя, когда всех будет одолевать жажда. У конницы имелись собственные такие повозки, они также доставляли нам воду, правда, две трети моих конников были все еще у реки – поили своих коней. У них еще будет полно времени выдвинуться сюда до начала сражения.

– Они не станут драться, если мы их не атакуем, – сказал Спартак. – Они приглашают нас напасть на них, а сами сидят за острыми кольями.

– Моя конница бесполезна против этих кольев, господин, – сказал я несколько уныло.

Акмон доел яблоко и отбросил огрызок.

– Кто бы у них ни командовал, он знает свое дело. Очевидно, он уже слышал про твою конницу, Пакор, и нейтрализовал ее одним приемом. Умно.

– Поставь моих людей в центре, господин, и мы прорвемся сквозь них, как острое копье! – заявил Афраний, недавно назначенный командир трех легионов испанцев. Смотрелся он прямо как юный Акмон. Оливковая кожа, темно-карие глаза и коротко остриженные волосы. Он был ниже меня дюймов на шесть, но гораздо более мощного и крепкого сложения. Чрезвычайно агрессивный – следствие пяти лет сражений с римлянами в его родных краях, прежде чем Акмона захватили в плен и продали на невольничьем рынке. Его жирный старый хозяин думал, что из Афрания выйдет хороший мальчик для педерастических развлечений, но вместо этого нашел смерть на кончике ножа, которым тот пронзил ему сердце. Ему не хотелось ничего другого, кроме как резать римлян, и он признавал только старшинство Спартака и его команды, поскольку это был единственный способ и дальше убивать своих врагов. По этой причине он так вымуштровал свои три испанских легиона, что их стали считать лучшими из всего, что у нас было.

Спартак покачал головой:

– Нет, Афраний, они же именно этого и хотят!

– Тогда как нам их победить, господин? – спросил Каст. Его лицо и шея были покрыты потом от жаркого полуденного солнца.

– Мы вымотаем и сломим их одними стрелами.

– Но лучники у нас только в коннице Пакора, – заметил Годарз.

Спартак кивнул:

– Это так, вот мы и поставим их на флангах, позади второй линии когорт, чтобы они стреляли по галлам. Галлам нечем защищаться от стрел, у них отсутствует дисциплина, они не умеют, как римляне, смыкать щиты, создавая подобие крыши из дерева и кожи. Так что есть надежда выманить их вперед, чтобы они атаковали нас, и таким образом их стена из кольев станет бесполезной.

– Сколько конных лучников тебе нужно, господин? – спросил я.

– По тысяче на каждом фланге, и обеспечь, чтобы у них было достаточно стрел.

– Я доставлю дополнительные стрелы из наших запасов, – сказал Годарз.

Спартак встал и взглянул по очереди на каждого из нас.

– Всего еще одно сражение, и мы вырвемся из этой страны. Напомните об этом своим людям. Мы били их и раньше, сможем разбить и снова. И пусть боги помогут вам.

Мы пожали друг другу руки и вернулись к своим подразделениям, хотя лично мне, кажется, почти нечего было делать, разве что выстроить резерв из оставшихся конников. Спартак уже решил, как построить имеющиеся у нас десять легионов. Три легиона испанцев под командованием Афрания он поставил на левом фланге, рядом с каналом, лицом к галлам. Афраний был этим крайне недоволен, однако Спартак заявил, что если его убьют, испанец сможет делать все, что ему угодно, но не раньше. Справа от него располагались два легиона германцев Каста, воинов, вполне сравнимых с фракийцами, спокойных, хладнокровных в бою и очень надежных. Под командой Каста находился еще один легион, собранный из галлов, что присоединились к нам после разгрома Крикса, а также большого количества греков, даков и евреев. Справа от германцев стояли фракийцы Акмона, двадцать тысяч человек, распределенные по четырем легионам; первые два из них были выставлены напротив двух римских легионов. Оставшиеся два фракийских легиона, занимавшие наш правый фланг, стояли в боевом порядке из двух эшелонов – это была попытка соответствовать фронту галлов, стоящих перед ними, но она не достигла своей цели. Это означало, что наше правое крыло могли обойти, поскольку фронт галлов простирался на полмили дальше нашего, а то и больше, и если галлы решат не стоять на месте позади рядов кольев, то легко смогут захватить наш правый фланг.

Нашим легионам потребовалось два часа, чтобы перестроиться в боевой порядок, а в это время мои конники вернулись с реки. Я объяснил Нергалу и Буребисте план предстоящей битвы и сообщил последнему, что он будет командовать той частью конных лучников, что займет место на правом фланге, а Годарз возглавит тех, что встанут на левом. Их коней отведут подальше в тыл.

– В том маловероятном случае, если противник прорвет наш фронт, им следует тут же бежать назад, к своим коням и скакать к реке. В этом случае она станет нашим пунктом сбора.

– А ты где будешь, принц? – спросил Нергал.

– С людьми Буребисты, прикрывающими наш правый фланг. Молитесь Шамашу, чтобы галлы не решились атаковать этот фланг.

Воины Буребисты почти все были вооружены длинными копьями, лишь у немногих были луки. Я добрался до них, когда они ставили полотняные навесы на деревянных шестах, готовя тенистые убежища для коней. Лошади, побыв хоть немного в относительной прохладе, будут более свежими, когда понесут на себе воинов в бой. Парфяне уже давно научились этому. Буребиста был, как обычно, весел, совершенно уверен в себе и все время шутил; эта уверенность передалась и людям его драгона.

– Прекрасный день, чтобы убивать римлян! – сияя, заявил он.

В эту минуту подъехала Галлия со своей сотней женщин-воительниц. Она была одета в полное боевое снаряжение – кольчужную рубаху и шлем, с мечом, кинжалом и с полным колчаном стрел на плече. Лук в саадаке был приторочен к седлу. На ней были плотно облегающие штаны и коричневые кожаные сапоги, как и на всех других женщинах. Они представляли собой устрашающее зрелище, а с нащечниками, застегнутыми под подбородками, вполне могли сойти за мужчин. Ехали они в четком строю: Галлия знала, что многие в нашем войске полагали, будто женщин нельзя обучить и вымуштровать, чтобы они сражались, как мужчины, поэтому она добилась того, что ее женское подразделение обучалось в два раза больше и гораздо суровее, чем все остальные. Она остановилась, спрыгнула на землю и подошла ко мне. Сняла шлем, и ее светлые волосы, заплетенные в одну длинную косу, упали ей на спину.

– Нергал сказал мне, что мы не сможем сражаться вместе с ним в качестве лучников. Это так?

Я заметил удивленный взгляд Буребисты. Он никогда не посмел бы разговаривать со мной таким тоном. Я взял Галлию за руку и отвел в сторону.

– Я бы предпочел, любовь моя, чтобы ты со своими женщинами все время боя держалась поближе ко мне. У меня достаточно забот и без того, чтобы волноваться о твоей безопасности.

Она выдернула руку.

– Ты не смеешь запретить нам сражаться!

Но я был не в том настроении, чтобы спорить.

– Ты останешься здесь, с Буребистой, до моего возвращения. Это приказ! Ставьте лошадей под навес, напоите их и сами поешьте. День будет долгий.

Я сел верхом на Рема и сделал знак Буребисте:

– Проследи, чтобы они оставались здесь. Под твою ответственность.

Потом я осмотрел оба фланга войска. Сначала левый, где Годарз отдавал распоряжения, куда сложить колчаны с запасными стрелами – по тридцать в каждом. Как и я, он был одет в одну хлопковую тунику, правда, под ней у него имелась еще и шелковая нижняя рубашка, для дополнительной защиты. Хотя Спартак приказал на каждом фланге поставить по тысяче лучников, в действительности их оказалось меньше. Каждого десятого воина оставили в тылу заниматься лошадьми, а другим дали задание подносить воду с доставлявших ее повозок и обеспечивать ей тех, кто будет стрелять. Кто никогда не стрелял из лука, не поймет, что лучник не способен стрелять весь день без перерыва. Даже самому опытному лучнику время от времени требуется отдых; невозможно долгое время поддерживать темп стрельбы по семь стрел в минуту. Нормой скорее является интенсивная стрельба в течение коротких промежутков времени. Я прошел вдоль первой линии, глядя, как воины натягивают на луки тетивы. Я хлопал их по плечам, подбадривал, пожимал руки, шутил и смеялся. Боевой дух был высок. Вопрос лишь в том, сколько воинов останется в живых через несколько часов.

– Помните, что я говорил. Если фронт будет прорван, не ждите ни минуты. Бегите к лошадям и как можно быстрее убирайтесь отсюда. Пешие лучники не преграда для тяжеловооруженных легионеров.

– Не беспокойся, – ответил Годарз. – Если такое случится, я обгоню всех, даже самых молодых.

Я обнял его и направился на правый фланг, где Нергал стоял напротив скопища галлов. Поскольку этот фланг оставался под угрозой флангового обхода и окружения, я поставил драгон Буребисты сразу за воинами Нергала, в пятистах шагах позади них.

– Мы стоим вон там, Нергал, видишь? При первых признаках того, что противник пошел в атаку, мы придем к вам на помощь.

– Да, принц. Не беспокойся, мы не подведем.

Отличный он был воин, и я благодарил судьбу за то, что он сражается вместе со мной.

– Праксима осталась при Галлии, и я присмотрю за ними, так что не волнуйся.

Он улыбнулся и отдал честь.

– Спасибо, принц.

Я поехал с Резусом обратно к Буребисте.

– Умный малый, этот отец Галлии, – сказал он. – Явно именно он самый мозговитый в их семейке.

– Он сущее животное, – сплюнул я.

– Истинно так, однако он способен широко мыслить. Как только он заполучил наше золото, сразу же, видимо, подкупил других племенных вождей, чтобы те присоединились к нему, а потом отправился к римлянам и предложил им помощь всех галлов, чтобы разгромить нас.

– И как это ему поможет? – меня, в общем-то, не слишком интересовал отец Галлии, но было заметно, что Резус обдумывал эту тему, так что я дал ему возможность высказаться.

– Он намерен разбить нас, а потом уничтожить и римлян. Галлов там, должно быть, тысяч шестьдесят, этого более, чем достаточно, чтоб противостоять двум легионам, особенно если он ударит им в спину. Умно, очень умно.

– Ты забываешь об одной вещи, Резус.

– Какой, принц?

– Чтобы его план сработал, он сначала должен разбить нас.

Минуту спустя я услышал громкий сигнал труб и рогов, а затем рев тысяч людей. И вскоре все вокруг оказалось заполнено глухим низким грохотом – воины били копьями по щитам. Спартак рассказывал мне потом, как происходило первое столкновение. Наши легионы пошли вперед – огромная стена из стали, кольчуг и кожи; они двигались четким шагом, пока не оказались на расстоянии ста шагов от противника, после чего трубы дали сигнал к атаке, и весь первый эшелон бросился вперед. Воины начали метать дротики в плотную массу неприятеля. Римляне сомкнули щиты по всему фронту и подняли их над головами, так что туча дротиков произвела на них незначительный эффект, а вот на флангах дело обстояло совсем иначе. Ряды острых кольев не давали нашим людям возможности броситься сразу в рукопашную схватку и начать работать мечами, но плохо дисциплинированные галлы стояли врассыпную, а не плотной массой, закрытой сомкнутыми щитами. Кроме того, многие галлы шли в бой без шлемов, они лишь смазали волосы известковым раствором и заплели их в длинные острые косицы. Так что через несколько секунд они уже десятками падали на землю, сраженные дротиками, чьи тонкие наконечники пронзали плоть и раскалывали черепа. Галлы в ответ начали метать копья и топоры, но они отскакивали от щитов наступающих, не причиняя особого вреда. У галлов тоже было некоторое количество лучников и пращников, которые обильно засыпали наших воинов стрелами и камнями. Свинцовые снаряды пращников наносили нам заметный ущерб, меткость этих ребят была поразительная: они могли точно попасть в узкую щель между вертикально поставленным щитом воина первого ряда и поднятым горизонтально щитом воина, стоящего позади. Поскольку все наши люди были в римских шлемах, раны они получали серьезные, но не смертельные, хотя иной раз такой свинцовый снаряд поражал человека насмерть, он падал, и в рядах тут же образовывалась брешь. Но она сразу же заполнялась другим воином, следовавшим позади. Галлы продолжали непрерывно обстреливать наших людей, а те не имели возможности выдергивать или сбивать колья, поскольку при этом подставились бы под стрелы и снаряды противника. По этой причине бой на флангах превратился в безрезультатный и бессистемный обмен метательными снарядами, но град стрел, копий, камней и ядер скоро иссяк, когда галлы израсходовали их запасы.

В центре же фракийцы атаковали римлян с мечами в руках, и там началась яростная рукопашная схватка: воины кололи и рубили, стараясь попасть клинком в незащищенное бедро, пах или живот. Те, кто оказался невнимателен или неосторожен, уже развозили по земле собственные кишки, но большинство хорошо усвоило уроки и держало щит близко к телу. В этой схватке было очень много обменов ударами, толчков, рубящих и колющих выпадов, но немного потерь; лишь изредка раненого воина утаскивали в тыл товарищи, а его место немедленно занимал другой. Через полчаса или чуть больше такой рубки и усилий с обеих сторон, словно по общему соглашению, оба войска отступили на несколько шагов, чтобы передохнуть и перестроиться. День был жаркий, и воины, одетые в кольчужные рубахи и стальные шлемы, все покрылись потом и были обезвожены. Центурии и когорты второго эшелона выдвинулись вперед, заменяя подразделения первого эшелона, ходячие раненые, хромая, отправились дальше в тыл, где их ожидали врачи, а раненых более серьезно унесли на носилках. Те, кто участвовал в схватке и теперь оказался заменен, жадно пили воду из фляжек, которые им подносили нестроевые, женщины и юнцы, еще неспособные сражаться.

На левом фланге Афраний, снедаемый нетерпением, приказал четырем заранее построенным и вооруженным топорами центуриям идти вперед через ряды первого эшелона и прорубить дорогу сквозь утыканное кольями поле. В результате за две минуты он потерял две сотни воинов – их поразили брошенные топоры, копья и тучи стрел и свинцовых снарядов. Второй такой попытки Афраний предпринимать не стал. Мои лучники, поставленные позади его второго эшелона, выдвинулись вперед и начали стрелять по галлам, нанеся им значительные потери. Но галлы упрямо стояли на месте позади рядов кольев, и наши усилия не производили на них особого впечатления, если не считать тех, кого поразили наши стрелы. Но у нас не имелось значительных запасов стрел, так что через час лучникам был дан приказ ограничиться парой выстрелов в минуту.

На правом фланге происходило то же самое, поскольку Каст ни на секунду не забывал о том, что фронт галлов по меньшей мере на полмили длиннее, чем его построение. Он даже не пытался сблизиться с противником, а просто дал моим лучникам возможность выпускать залп за залпом, пока тем также не отдали приказ снизить темп стрельбы. Фракийцы в центре, выставив вперед свежие силы, снова попытались прорвать фронт римлян, но результат был тот же, что и раньше. Первые ряды метнули в неприятеля дротики и бросились в атаку с мечами наголо, рубя и коля легионеров в передних рядах и стараясь пробиться сквозь их боевой порядок. Сначала даже показалось, что враг вот-вот дрогнет и сломается, поскольку убитые и раненые все падали и падали, а фракийцы прорывались в образовавшиеся бреши в рядах римлян, рубя направо и налево. Линия римлян прогнулась, подалась назад, но тут в бой вступили их проклятые «скорпионы», и на фракийцев обрушился град тяжелых железных стрел, которые насквозь пробивали щиты и кольчуги. В передних рядах образовались бреши, и лишь когда Спартак забрал часть лучников с флангов, приказав им перестрелять команды «скорпионов», смертельный град железных стрел прекратился, а римляне оттянули свои боевые машины назад, на безопасное расстояние. Но им все же удалось остановить и отбить нашу атаку, и обе стороны снова отошли назад зализывать раны и готовиться к новой схватке за развороченную и заваленную трупами полоску земли между двумя войсками.

Тысячи ног, обутых в сапоги и сандалии, и тысячи копыт подняли в воздух гигантское облако пыли, от которой задыхались и люди, и животные. Сражение продолжалось, и облако над полем становилось все больше и чернее.

Пыль оказалась еще одним противником, с которым нас пришлось сражаться в тот день. Мне было очень жарко в кожаном доспехе и шлеме, и вскоре струйки пота уже стекали по лицу и по шее, пропитывая тунику и шелковую нижнюю рубашку. Прошел по крайней мере час с начала битвы, когда к расположению моей конницы подъехал Спартак. Большая часть моих людей валялась на земле, сняв шлемы, но одна из каждых пяти сотен оставалась в седле и стояла сразу позади правого фланга на случай внезапной атаки противника. По мере продолжения битвы бдительность стала более насущной проблемой, поскольку видимость значительно снизилась.

– Этот проконсул, что командует римским войском, оказался умным ублюдком, – сказал Спартак. – Мы никак не можем их сбить, – он допил содержимое меха с водой, что я ему протянул.

Я пожал плечами:

– Мы могли бы и отойти. Моя конница прикроет отступление.

– Нет. Если мы отступим, в следующий раз римлян окажется в два раза больше. Кроме того, это будет иметь скверные последствия в плане боевого духа, если мы убежим от двух легионов и жалкого скопища галлов.

Через некоторое время подъехал Каст и сообщил, что перевел четыре свои когорты на крайний правый фланг нашего боевого порядка и поставил их правым фронтом, под прямым углом к основной линии, обращенной лицом к галлам.

– Спартак, прости, я не знал, что ты здесь. Ты не ранен?

– Нет. Что случилось?

– Галлы убирают свои колья там, где их фронт длиннее нашего. Думаю, они намерены нас атаковать. Пакор, нам может понадобиться твоя конница, чтобы усилить нашу позицию.

Я дал знак Буребисте подъехать к нам.

Спартак смотрел в ту сторону, откуда приехал Каст.

– Стало быть, галлам надоело стоять без дела, пока их товарищи забирают себе всю славу, – он улыбнулся. – Возможно, это боги дают нам знак. Сколько у тебя конников, Пакор?

– Пятнадцать сотен, мой господин.

– Отлично, – он хлопнул Каста по плечу. – Возвращайся к своим людям и обеспечь, чтобы они стояли на месте. Держитесь! И помни, что галлы атакуют совсем не так, как римляне. Они бросятся вперед дикой орущей толпой, но она разобьется о вашу стену щитов.

Каст выглядел обеспокоенным.

– Но они могут обойти нас и зайти в тыл!

Спартак покачал головой:

– Вытяни свой первый эшелон вбок, возьми часть людей из второго. Пусти в ход лучников Пакора, чтобы они перестреляли галлов. Их, может, и много, но это недисциплинированная толпа, а битвы выигрывает именно дисциплина. Ступай.

Каст отдал честь и поспешно удалился. Спартак обернулся ко мне. От возбуждения у него даже глаза расширились.

– Пакор, твоя конница – ключ, которым мы вскроем и развалим их оборону. Бери своих людей и двигай параллельно левому флангу противника, а затем заходи им в тыл. Пыль закроет твое передвижение.

Переместить конницу более чем на полмили вдоль неприятельского фронта означало лишить войско резервов, и если галлы прорвутся через наш правый фланг, то тысячи их воинов свободно устроят резню среди наших раненых и бросятся грабить наш обоз. Это опасно, но Касту, вероятно, удастся их сдержать, по крайней мере, достаточно долго, чтобы моя конница успела зайти им в тыл. Задумка могла и сработать.

– Опасная игра, господин, – заметил я.

Он обхватил меня за плечи:

– Твоя конница лучше всех подготовлена, ее возглавляет лучший командир не то что в Парфии, в мире! – да, он знал, как польстить. – Ты ни разу нас не подвел, не подведешь и сегодня.

Я почувствовал прилив гордости. И повернулся к Буребисте:

– Вели всем садиться в седло, мы сейчас пойдем бить галлов.

– Есть, господин! – просиял он и начал отдавать приказы командирам сотен, чтобы те собирали и строили своих конников.

Спартак вскочил на коня:

– Заходи им в тыл, Пакор, и постарайся нанести как можно больший ущерб. Удачи!

Он ускакал. Я пошел к Гафарну, который держал Рема и своего коня. Взял поводья Рема. Вокруг нас всадники уже строились в колонны, и наконечники их копий поблескивали в пропыленном воздухе.

– Ну, Гафарн, сейчас поглядим, как эти галлы умеют драться.

– Мечами и копьями, и только. Они все здорово похожи на Крикса.

– Не напоминай мне о нем. Галлию и Диану никуда не отпускай. Они должны оставаться здесь, охранять обоз, – конечно, обоз уже имел приличную охрану, но это не имело особого значения.

– Да, принц.

Я вскочил в седло.

– И смотри в оба, Гафарн!

– Ты тоже, принц, – кивнул он.

Не успел я выехать вперед перед фронтом колонны всадников, которая сейчас медленно двигалась вправо – пятнадцать сотен конных, построенных по сотням в три шеренги каждая, как рядом со мной оказалась Галлия. Она расстегнула нащечники своего шлема.

– Гафарн передал мне твое предложение. Я обдумала его и отвергла. Мы сегодня будем драться!

– Это было не предложение, – ответил я. – Это был приказ!

– Нет уж! – возразила она. – Мы имеем право сражаться! Мы же просто последуем за арьергардом конницы. Ты кого хочешь иметь в качестве жены, волчицу или овцу?!

У меня не осталось времени на споры.

– Хорошо. Но держись поближе ко мне.

– Не беспокойся. Не дам я этим галлам тебя убить.

– Хорошо-хорошо! – резко бросил я. – Поставь своих женщин позади моей сотни. И держитесь поближе к нам.

Она вскрикнула от радости, застегнула нащечники и погнала Эпону к своим воительницам. Через несколько минут сто всадниц построились позади даков, которых я возглавил.

Я все время нервно вглядывался влево, туда, где на левом фланге войска неприятеля сосредоточились массы галлов. Разглядеть их было нелегко, пыль и дрожащий раскаленный воздух искажали перспективу. Я вознес молитву Шамашу, моля его, чтобы и им было нас едва видно.

Справа от меня во главе средней колонны конников ехал Буребиста, держа в руке копье и забросив щит слева за спину. Правее шла еще одна сотня, а позади нас по трое в ряд тремя колоннами параллельно фронту неприятельского крыла двигались остальные.

Командиры сотен держали своих людей в строгом порядке, поскольку в бою у воинов частенько возникает желание ускорить свои действия и поскорее покончить с кровопролитием. Но те, кто уже бывал в схватке, понимают, что дисциплина и сдержанность – лучший способ остаться в живых. Нет смысла гнать коня еще до начала атаки; результатом станет лишь то, что он выдохнется раньше времени, когда тебе более всего понадобится вся его мощь и энергия. К тому же конь воспринимает настроение своего всадника и даже его жажду крови, начинает нервничать и капризничать, а это крайне нежелательно, когда ты верхом на нем влетаешь в самую гущу сражения. Он вполне может запаниковать и стать либо неуправляемым, либо вообще сбросить всадника в попытке удрать в безопасное место. Вот мы и двигались спокойным, равномерным шагом, держа боевой порядок и всячески ободряя своих коней. Рем был норовистым скакуном, поэтому я все время оглаживал его и называл разными ласковыми именами. По крайней мере он вполне воспринимал спокойный тон моего голоса. Я оглянулся назад, желая убедиться, что Галлия и ее воительницы выполняют данный им приказ; да, они шли безукоризненным строем. Мы подняли огромную тучу пыли, и потребовались бы усилия гения, чтобы рассмотреть движущуюся огромную массу конницы. Я молился, чтобы галлы были слишком заняты атакой людей Каста, чтобы нас заметить.

Так мы и перемещались параллельно фронту галлов, пока, по моей оценке, не достигли конца их строя. Тогда я развернул колонны резко влево и повел их вперед. Мы прошли так с пять сотен шагов, и командиры сотен по-прежнему поддерживали темп. Потом я вообще остановил движение. Перед нами оказалось пустое пространство – мы уже обошли левый фланг противника и оказались позади него. Но слева от себя я разглядел огромную массу войск, медленно перемещающуюся в сторону нашего правого фланга. Значит, они и действительно убрали колья и двинулись в атаку на подразделения Каста. Римляне всегда подчинялись строгой дисциплине, но у галлов не хватало терпения выжидать, чтобы выиграть время – к счастью для нас. Я почувствовал прилив возбуждения при мысли о том, что сейчас мы врежемся в их тылы, и подъехал ближе к Буребисте.

– Всем командирам сотен перестроить людей фронтом к врагу, в три шеренги. Идем прямо на них. Жди моего сигнала.

Он отдал честь и галопом помчался к своим командирам, которые уже собрались позади нас. Несколько минут продолжалось замешательство с проклятьями и криками, пока пятнадцать сотен всадников перестраивались в боевой порядок, в итоге выстроившись лицом к врагу в тонкую линию длиной около двух миль. Насколько я мог видеть сквозь тучи пыли, галлы все еще разворачивались, чтобы атаковать Каста и его людей, которые, я надеялся, еще удерживали свою позицию. Я проехал вдоль фронта конников, выкрикивая что-то ободряющее и размахивая мечом, и все отвечали мне криками «ура» и радостными возгласами. Боевой дух был на высоте, к тому же я знал, что они отлично подготовлены. Я вернулся к центру нашего построения, где верхом на своих конях меня ждали Резус и Буребиста, в пятидесяти футах от первой шеренги. По обе стороны от нас перед сотнями уже стояли их командиры, готовые лично вести своих конников в бой, подавая пример. Заметил я и Галлию в закрывающем щеки шлеме, она тоже стояла перед своим женским воинством, держа в руке лук. Я кивнул ей, и она кивнула в ответ. Во рту у меня пересохло, сердце сильно колотилось. Я проверил ремешки шлема, поясной ремень с ножнами и саадак. Похлопал Рема по шее и опустил меч, а потом несильно послал его коленями вперед.

Позади меня затрубили боевые рога – драгон Буребисты тронулся следом за мной.

Расстояние до неприятеля начало сокращаться. Я вдруг почувствовал себя совершенно одиноким. Я уже хорошо видел галлов – медленно передвигающиеся темные фигурки, но в каком направлении они движутся, рассмотреть было невозможно. И еще я слышал их – постепенно усиливающийся рев тысяч людей. Я оглянулся назад. Конница шла в идеальном порядке. Сотни двигались рассыпным строем – расстояние между всадниками составляло до двадцати футов, так что если галлам удастся выстроить стену из щитов, то у каждого всадника будет, по крайней мере, возможность остановиться и развернуться, поскольку ни один конь не попрет на сплошную стену врагов. Я придержал Рема, поскольку он уже хотел рвануть во всю мочь галопом, так быстро, как могли нести его мощные ноги. Нет, пока рано, коню еще понадобятся его запасы сил и энергии, все тяжкие испытания еще впереди. Мы уже сближались с неприятелем, и я увидел, что наше приближение замечено – враги начали концентрироваться группами вокруг вождей. Галлия рассказывала мне, что каждый племенной вождь имеет свою собственную боевую дружину, а в бою эти дружины собираются вокруг своего командира. Так оно сейчас и происходило, и я почувствовал прилив радости, когда разглядел бреши в неравномерном фронте противника. Я дал Рему шенкеля и послал его вперед, в атаку, направляя в пустое пространство, появившееся между двумя группами галлов, которые поспешно бросали длинные овальные щиты и вбивали в землю тыльные концы копий, стремясь выстроить стену из острых наконечников. Я промчался между этими двумя группами и рассек мечом шлем галла, который подвернулся мне под руку. Потом рубанул еще одного, тщетно пытавшегося меня обогнать. Мой клинок попал по шлему, и удар швырнул галла на землю. Мчавшиеся за мной всадники кололи копьями и рубили мечами, прорываясь сквозь кучки противника. Да, именно кучки. Это была не дисциплинированная сплошная масса римских легионеров, а лишь группы воинов, пытающихся оказывать сопротивление, собравшись вокруг вождей и соплеменников. Тех, кто впал в панику и побежал, положили на месте: либо проткнули копьем, либо располосовали мечом. Или же просто затоптали конскими копытами.

После первого столкновения дисциплина моей конницы и отсутствие дисциплины у галлов начали здорово сказываться. Мои сотни не только рубили и топтали отдельных воинов противника, но и дробили неприятельское войско на мелкие группки, столпившиеся вокруг предводителей, а потом рубили их всех подряд мечами. Время от времени кто-то из моих конников падал с седла, пронзенный копьем или со стрелой в груди, на лучников у галлов было мало, а мои люди умели придержать коня, не нарываясь на копья галлов. После первого столкновения мы перестроились и снова пошли в атаку. А земля уже была завалена трупами галлов. Начало казалось хорошим.

Итак, мы перестроились и снова атаковали, на этот раз сотнями, построенными клиньями по три ряда в глубину. И глубоко врезались в массы противника, рубя мечами направо и налево и прикрываясь щитами. Мы снова положили множество воинов противника, которые теперь превратились в дезорганизованную толпу, состоящую как бы из отдельных людей. Но глубина их боевого порядка была настолько значительной, что мы никак не могли пробиться сквозь них и соединиться с людьми Каста. Я молился, желая ему продержаться еще немного.

Те, кто никогда не бывал в сражениях, любят говорить, что конница способна сокрушить оборону противника ударом с фланга, но войско – это не пучок соломы. Сопротивление тысяч воинов не так-то просто сокрушить и отбросить. Большой массой конницы невозможно управлять, не говоря уж о том, чтобы четко контролировать и направлять сотни всадников на фронте шириной в две мили. Все, на что можно надеяться, так это на то, что их командиры и те, кого они ведут за собой, сохранят хладнокровие и будут помнить уроки, усвоенные в ходе обучения, что они смогут превозмочь страх и жажду крови и будут выполнять полученный приказ. Но это трудно, очень трудно. Галлы уже бежали во всех направлениях, а мы продолжали рубить их, но внезапно перед нами возник новый их эшелон, уже пришедший в беспорядок и перемешавшийся, но пытавшийся поспешно выстроиться в новый боевой порядок. Вожди и предводители отчаянно распихивали своих людей по местам, формируя тонкую линию сомкнутых щитов, и она понемногу усиливалась. Между этим эшелоном и группами галлов, разбежавшихся в ходе первого столкновения, лежала заваленная трупами полоса земли, растянувшаяся почти на две мили. Мы оттянулись немного назад и оказались прямо перед фронтом нового эшелона галлов. Но далеко не вся моя конница успела перестроиться. Я оглянулся назад и увидел, что Галлия, крича и жестикулируя, расставляет своих женщин кольцом вокруг большой группы галлов. Ко мне подъехал Буребиста. На его правой руке я увидел глубокую рану, из которой текла кровь.

– Обрати на это внимание, – я указал на продолжающую укрепляться оборонительную линию галлов прямо перед нами. – Не спускай с них глаз, но пока не атакуй, еще рано. Жди меня здесь.

Я послал коня назад, к Галлии, которая накладывала на лук стрелу. Впереди ее воительницы расстреливали противника, как в тире. Она велела всем своим женщинам снять шлемы, демонстрируя врагам свой пол. Галлы купились на эту уловку, заорали, завизжали, побросали щиты на землю, а затем стали делать бедрами похабные телодвижения. По большей части они были обнажены по пояс, а некоторые вообще оказались голыми, покрытыми с головы до ног боевой раскраской. Галлы сочли смешным, что в числе их противников имеется группа женщин. Некоторые еще продолжали смеяться и демонстрировать свои гениталии, когда их вдруг поразили стрелы, пронзавшие плоть, кости и сухожилия. Сотня луков выпускала по три стрелы в минуту, так что очень скоро эта группа галлов превратилась в кучу мертвых и умирающих.

Тогда Галлия приказала своим женщинам, которые уже надели шлемы и перестроились, окружить следующую группу галлов, около сотни воинов, сплотившихся вокруг штандарта в виде черепа быка, украшенного полосками плоти, видимо, человеческой. Вид его вызывал жуткое отвращение.

– Ты все еще полагаешь, что мои женщины зря тратят стрелы, а, Пакор? – глаза Галлии сверкали яростью. Да, меня достойным образом поставили на место.

– Нет, госпожа, – ответил я. – Я благодарю Шамаша за то, что ты здесь, со мной.

Она толкнула Эпону коленями и отъехала. Ее женщины уже окружили группу около штандарта с черепом быка. Праксима подскакала к Галлии и отдала честь. Неужели это не сон?

– Все готово, госпожа!

Галлия шагом подвела Эпону на расстояние пятидесяти футов от галлов и сняла шлем. Я подъехал и встал рядом с ней. Она заговорила на латыни, не на своем родном языке:

– Воины! Сеноны! Я одна из вас, из вашего племени, но сражаюсь против вас. Вы потерпели поражение, и это цена, которую вы заплатили за то, что выступили на стороне римлян. Бросайте оружие и падайте ниц передо мной, тогда останетесь в живых. А иначе вы все умрете.

Галлы заорали, засвистели в ответ, стали насмехаться над нею, поворачиваясь и нагибаясь, демонстрируя свои задницы. Другие смеялись и приглашали Галлию сойти с коня и поиграть с их мужскими достоинствами. Она лишь улыбнулась в ответ и крикнула: «Стреляйте!» Стрелы со свистом взвились в воздух и с тупым стуком начали поражать цели. Женщины стреляли безукоризненно, почти прекрасно.

Первый залп свалил десятки галлов, а остальные в отчаянии схватились за щиты и попытались создать видимость оборонительной стены, но женщины стреляли по ним из неподвижного, устойчивого положения и тщательно целились. Второй залп оставил на земле еще одну кучу трупов. На сей раз стрелы били в глаза и в шеи, поскольку у галлов шлемы надевали только вожди. Остальные были с непокрытыми головами, их вымоченные в известковом растворе волосы торчали острыми косицами. Им было некуда спрятаться, и некоторые уже бросали на землю щиты и копья и поднимали руки, давая понять, что сдаются, но их противницы были не в том настроении, чтобы кого-то жалеть и щадить, и третий залп уложил всех, кто еще совсем недавно изрыгал угрозы и насмешки. Из куч упавших раздавались жалостные стоны и крики, и я заметил нескольких раненых, корчащихся на земле от боли с торчащими из них стрелами. Некоторые пытались уползти, цепляясь руками за землю и таща свое израненное тело в поисках спасения. Напрасные надежды. Галлия кивнула Праксиме, та сунула лук в саадак и спрыгнула с седла. К ней присоединилась каждая пятая женщина, а остальные прикрывали своих товарок, держа луки наготове. Праксима вытащила меч и спокойно пошла между лежащими галлами, убивая всех, кто ей попадался на пути. Остальные делали то же самое. Я в ужасе смотрел на это кровавое действо, понимая при этом, что, если бы роли поменялись, мы имели бы точно такую же судьбу. Гафарн стоял рядом с Дианой, которая, как я отметил, не принимала участия в этой резне, а глянув на ее колчан, я понял, что она вообще не стреляла. Она была явно не настроена на бойню и вообще не желала выступать в роли мясника, но Галлия предпочитала держать ее при себе, а Гафарн следил за ней, прямо как ястреб.

Праксима сунула меч в ножны и вытащила кинжал. И стала им отрезать гениталии у мертвого галла. После чего, улыбаясь, подняла повыше свой окровавленный трофей, чтобы я им полюбовался. Я еще слышал вопли и крики боли – это приканчивали последних галлов. Галлия внимательно смотрела на меня.

– Когда твои женщины покончат с этим развлечением, строй их и веди на соединение с остальными, – велел я ей.

Я развернул Рема и вернулся к своим строящимся сотням. Буребиста разъезжал вдоль передней шеренги, выкрикивая слова одобрения и поощрения. Он кричал своим воинам, что хватит всего одной атаки, чтобы сломить неприятеля. Но я-то знал, что мы не сможем начать эту атаку. Да, мы отлично поработали, перебили сотни, может, даже тысячи галлов, но теперь в нескольких сотнях футов перед нами стояла новая сила, и нам ее было не сломить. Во-первых, наши кони устали. А во-вторых, эти галлы от нас явно не побегут. Задумка не удалась.

Я послал Рема вперед, чтобы с более близкого расстояния изучить боевой порядок нового отряда галлов, и остановил его в двух сотнях футов от них. Из их рядов доносились крики, предназначенные, несомненно, мне. И вдруг в мое седло вонзилась стрела. Я быстро отвел Рема обратно. Мне здорово повезло: на шесть дюймов правее, и стрела воткнулась бы мне в пах. Легко отделался. Но, изучив трехгранный наконечник стрелы, я понял, что это одна из наших. Откуда она взялась?!

Я уставился вперед, туда, где стояли галлы, и различил маленькие черные точки, падающие в их ряды с неба. И все понял. Воины Каста прорубались сквозь порядки галлов, которых больше не прикрывали ряды вбитых в землю кольев. А позади Каста и его центурий шел Нергал со своими лучниками. Это подтвердилось, когда я послал Рема вперед и разглядел, что стрелы падают прямо перед фронтом поредевшего отряда противника. Это были перелеты, не достигшие намеченных целей. Я дал знак Буребисте, подзывая его к себе. Он подъехал, и я заметил, что его раненая рука уже перевязана. Я указал ему на ряды врага:

– Это наши стрелы на них падают. Видишь, многие уже подняли щиты над головой. Каст и его люди, видимо, прорываются сквозь их порядки. И обрати внимание, их шеренги не двигаются с места. Если бы они продолжали наступать на Каста, то уходили бы от нас. Они вот-вот сломаются! Сообщи это нашим людям, пусть стоят наготове.

Он недоуменно посмотрел на меня:

– Ты уверен, господин?

– Конечно, уверен! – раздраженно бросил я. – Ступай!

До конца я все же уверен не был, но инстинкт подсказывал мне, что галлы скоро побегут, спасая свои жизни. Я оглянулся назад, налево и направо и увидел, что люди начали вытаскивать мечи из ножен – до них уже дошло сообщение, что сейчас произойдет. Галлия остановила Эпону рядом со мной, за ней подъехали Гафарн и Резус. Женская сотня уже строилась позади меня. Галлия снова надела шлем и застегнула нащечники, но я видел, что ее глаза по-прежнему сияют от возбуждения.

– Они сейчас сломаются, а когда это произойдет, то побегут во все стороны. И тогда начнется охота, как на стадо ягнят, – я глянул на ее колчан. – Да у тебя почти не осталось стрел!

– У меня еще есть меч и кинжал, – проворчала она, потом посмотрел на мой колчан, который был полон.

– У тебя лук сломался?

Гафарн рассмеялся:

– Может, это госпоже Галлии следует возглавить атаку, а, принц? Если ты сам к этому не готов.

– Может, тебе лучше заткнуться? – резко бросил я в ответ.

– Посмотри вперед, господин! – рявкнул Резус.

В этот момент все и произошло.

Поначалу это было всего несколько человек, которые выбежали из рядов галлов. Но за ними сразу же последовали другие, все больше и больше, и от боевого порядка галлов вскоре не осталось даже воспоминания. О нас же они либо забыли, либо пребывали сейчас в таком ужасе, что полагали столкновение с нами меньшей опасностью, чем то, что происходило позади них. А это было и впрямь ужасающее зрелище: центурии Каста, рубя и коля направо и налево своими короткими мечами, прокладывали себе кровавый путь сквозь стоявшие перед ними массы галлов, сея вокруг смерть. И те, кто еще мог убежать, рванули по направлению к нам и проскочили сквозь наш строй слева и справа от меня. Видимо, они решили, что раз мы остановились и просто сидим в седлах на месте, значит, выдохлись или успели запалить своих лошадей и не в состоянии снова идти в атаку. Но, что более вероятно, они теперь думали только о собственном спасении и бежали в надежде уберечь свои шкуры, ведь паника – вещь заразительная, и, едва успев начаться, она продолжает распространяться как смертельно опасная эпидемия чумы, обрушившаяся на город.

Я накрутил поводья на запястье, вытащил из саадака лук и проверил, легко ли выходят из колчана стрелы. После чего ткнул коленями в бока Рема. Он рванул вперед, набирая скорость. Я не стал оглядываться назад, будучи уверен, что все сотни последуют за мною, держась в плотном строю и стремительно надвигаясь на врага. Гул и грохот тысяч копыт, бьющих по твердой земле, звучал низким гулом, похожим на гром. Мы быстро сближались с галлами, а тех уже поразил страх. Потом я услышал громкие боевые кличи сотен наших всадников, и мы вломились в ряды галлов, проткнули их насквозь, как ветер проникает сквозь созревшую пшеницу.

Началась бойня.

Первого галла я поразил стрелой в грудь – это был огромный малый, размахивавший двухлезвийным топором. Он чуть присел и замахнулся своим оружием, готовый срубить Рему передние ноги, но вместо этого упал, сраженный стрелой. Она его не убила, но свалила на землю. Я проскакал мимо, а он выронил топор, и я развернулся в седле и всадил вторую стрелу ему в спину. Слева от меня Резус вел вперед свою сотню, которая была построена по трое в глубину и шла клином. Подобно наконечнику копья она глубоко врезалась в ряды врага. Галлов топтали копыта коней и рубили клинки всадников. Потом бойцы все как один развернулись влево и еще раз влево и начали прорубаться назад, затем вырвались из рядов неприятеля и продолжили мчаться, пока не высвободились из его окружения. Брюхо замедлившего ход или остановившегося коня – это привлекательная цель для копий, топоров и мечей неприятеля, даже если этот неприятель уже бежит. Как только мы вернулись на первоначальную позицию и перестроились, все сотни снова пошли в атаку. Это походило на меч, собранный из коней и всадников, вонзающийся в плоть врага, быстро извлекаемый назад и бьющий снова и снова.

Я видел лошадей, вырвавшихся из месива схватки с пустыми седлами, видел всадников, оторвавшихся от своих сотен, оттесненных врагами или же решивших, что они неуязвимы. По большей части это были те, кого окружили, стащили с коня и забили и затоптали до смерти обезумевшие толпы галлов, или же они получали смертельные ранения, пытаясь выбраться из боя. Но на каждого нашего павшего бойца приходилось по два десятка убитых галлов, а то и больше. Одна их группа попыталась поставить стену из щитов, чтобы отбиться от нас, сплотившись вокруг нескольких потрепанных и окровавленных вождей, и даже некоторое время ухитрялась держаться, сохраняя подобие боевой спайки. Но этого оказалось недостаточно.

– Галлия! – крикнул я во весь голос, и через пару секунд она уже была рядом. Когда мы начали эту атаку, я следил, чтобы она оставалась поблизости, а теперь мне были нужны стрелы ее женской сотни. – У тебя много стрел осталось?

– Всего с полдюжины, – ответила она.

– Тогда прикрой меня. Если можешь, держись поближе.

Я галопом рванул вперед к группе галлов. Проскакав с грохотом мимо них, я свалил одного, стоявшего с копьем и огромным овальным щитом, выкрашенным в синий цвет. Стрела угодила ему в шею, он вскрикнул и рухнул назад. Галлия следовала за мной по пятам. Она выбила еще одного галльского воина, а я резко два раза свернул влево и помчался назад, обходя построение врагов с противоположной стороны. И сразил еще одного, пролетая мимо них. Галлия проделала то же самое, а за нею Гафарн, Праксима и остальные, поражая стрелами оставшихся галлов. Последний из них, высокий и толстый воин с большими усами, свисавшими до пояса, заорал от ярости и отчаяния, видя своих людей мертвыми и упавшими у его ног. Однако он быстро присоединился к ним, когда Галлия всадила стрелу ему в правый глаз. Исключительно меткий выстрел!

Весь левый фланг вражеского войска уже развалился, втоптанный в землю моими конниками и пехотой Каста, которая сейчас добивала последних галлов и уже разворачивалась влево, чтобы атаковать обнажившийся фланг римлян. Ко мне подскакал Буребиста. Он выглядел вымотанным, раненная рука явно болела, сквозь повязку проступала кровь.

– Собери сотни здесь, спешивай раненых и убирай запаленных лошадей.

– А ты куда направляешься? – спросила Галлия, снимая шлем. Она казалась поразительно свежей, несмотря на несколько часов боя.

– Надо отыскать Каста.

Я послал Рема вперед. Он тоже устал, я ногами чувствовал, как он напрягается и как разгорячен, поэтому повел его шагом, и мы неспешно двинулись по полю, перепаханному, заваленному трупами, похожему на бойню под открытым небом. Мертвые лежали неподвижно, но вокруг них корчились, ползали и стонали десятки, сотни раненых, пронзенных копьями и стрелами или порубленных мечами; они молили смерть поскорее прийти за ними, а жизнь между тем вытекала из них вместе с кровью. Я заметил галла, стоящего на четвереньках и выкашливающего кровь, и еще одного, сидящего на земле и пытающегося засунуть кишки обратно во вспоротый живот. Некоторые стенали, держась за обрубки, оставшиеся от их рук. Между мертвыми галлами валялись мертвые или смертельно раненные кони. В некоторых местах трупы громоздились кучами вокруг сраженного вождя или командира, тела воинов, до конца оставшихся верными своему господину. Казалось, мне целую вечность придется пробираться через это ужасное место, но в конечном итоге я выбрался оттуда и увидел ряды красных щитов, движущихся впереди, – наши воины, центурия за центурией перемещались влево, готовясь ударить римлянам во фланг. Я улыбнулся, разглядев длинные черные волосы, выбивающиеся из-под стальных шлемов. Германцы Каста поддерживали железную дисциплину, но все равно выглядели как варвары, нарядившиеся в римские одежды и доспехи. Те, кого Каст поставил центурионами, заметили меня первыми, но не стали ничего предпринимать – они достаточно часто видели меня в своем лагере и знали, кто я такой; или по крайней мере узнали моего белого коня.

Каста я обнаружил сидящим на табуретке. Рядом с ним стоял хирург, накладывая повязку ему на голову. У его ног лежал шлем, в котором виднелась большая дыра. Ганник с озабоченным видом наблюдал за действиями хирурга, маленького тощего человечка в простой серой тунике с большой полотняной сумкой, висевшей на плече. Тот закрепил повязку, обследовал Касту глаза и провозгласил: «Будешь жить!» После чего отправился осматривать других раненых. Каст заметил меня и встал, а я спешился и подвел Рема к нему. Мы обнялись, и я пожал руку, протянутую Ганником.

– Рад видеть тебя почти целым, мой друг, – сказал я и улыбнулся.

Он скривился от боли.

– Один галл чуть не снес мне голову своим топором. Я, правда, успел распороть ему живот. Где твоя конница?

– С полмили отсюда. Они сейчас не нужны, да и лошади в запале.

– Это неважно, мой господин, – сказал Ганник. – Ты помог остановить их, а потом дал нам возможность атаковать. После этого нам оставалось лишь давить на них и разить всех, кого только можно.

– Верно, – кивнул Каст. – Им бы следовало сидеть за своими кольями. А они полезли в атаку. И когда мы их остановили, оставалось только аккуратно и неспешно бить и резать их на части. Зрелище было весьма приятное, уж я-то знаю, я все время был в передних рядах.

Я отпил воды из фляжки, предложенной Ганником.

– Могу себе представить. А Нергал где?

– К нам приезжал Спартак и велел ему со всеми твоими лучниками переместиться на другой фланг, когда понял, что здесь мы уже одержали победу. – Каст оглянулся назад, на своих людей, которые шеренга за шеренгой проходили вперед, держа в руках дротики и прижав к телу слева щиты. – Ну, теперь осталось совсем немного.

Каст поднял с земли свой шлем и скривился от боли, натягивая его на голову поверх повязки. Затем он сжал мне руку:

– Ну, еще увидимся!

– Береги себя, Каст! И ты тоже, Ганник!

Они улыбнулись и направились к своим людям. Издали по-прежнему доносились крики людей и звон оружия, подтверждая, что битва не закончилась, и схватки еще свирепствуют.

Сражение вступило в финальную кровавую фазу: легионы Каста врубились в левый фланг римлян, заходя в тыл вражескому войску, которое уже было на грани разгрома. Наши воины устали, но уничтожение галлов на правом фланге открыло у них второе дыхание, они уже чувствовали вкус победы. Один германский легион, тот, что оказался ближе всех к римлянам, резко развернулся налево, во фланг римскому боевому порядку, который еще сдерживал наступающих на него с фронта фракийцев. Но сейчас его атаковали одновременно с фронта и с фланга, и римляне ничего не могли поделать против других легионов Каста, которые ранее бились с галлами, а теперь наступали на них и заворачивали влево, заходя им в тыл. Римлян постепенно и неотвратимо оттесняли влево, к их собственному правому флангу, где против войск Афрания стояли галлы. И этих галлов, которые по-прежнему укрывались за рядами кольев и представляли собой открытую цель, сейчас расстреливали мои лучники. Они, возможно, смогли бы выдержать короткий интенсивный обстрел, но под непрерывным потоком стрел выстоять было невозможно. Афраний отвел своих людей назад, где они закрылись щитами, выставив их перед собой и над головами – больше он атак не предпринимал, – и они теперь стояли в безопасности, недоступные для вражеских снарядов – брошенных топоров, копий, снарядов из пращей, случайных стрел. Наших же лучников он вывел вперед, поставив их сразу за спинами испанских когорт, откуда они теперь стреляли по неприятелю.

Я отдал Рему последние остатки воды из своего меха и отправился обратно к подразделениям Буребисты. Когда я до них добрался, то увидел, что многие лежат на земле, положив рядом снятые с коней седла. Вокруг них был выставлен защитный кордон из конников, чтобы предупредить о возможной атаке противника, но вблизи не было видно никакой римской конницы; я вообще за весь день видел всего нескольких вражеских всадников. Резус, Буребиста, Гафарн и Галлия стояли сбоку. Было заметно, что мужчины уже воспринимали ее присутствие как должное. Ее отвага и доблесть в бою явно завоевали их сердца.

– Всем командирам сотен собрать и построить своих людей! – приказал я, подъезжая к ним.

Буребиста отдал соответствующие распоряжения своим командирам, и те разъехались. Галлия тоже уехала.

– Что нового, господин? – спросил Буребиста.

– Бой идет хорошо, – ответил я. – Нам нужно сделать еще одно усилие, помочь нашим товарищам, что бьются в пешем строю.

На его лице появилось озабоченное выражение:

– Лошади устали, мой господин, да и люди тоже.

– Знаю, но в атаку мы больше не пойдем. Задача другая: раскинуть пошире сети, чтобы поменьше рыбок успело удрать.

– Не понял, господин?

– Ничего, Буребиста, скоро все прояснится.

Я выехал перед фронтом тысячи всадников – это было все, что у меня осталось, поскольку мы потеряли две сотни убитыми и еще три ранеными. Плюс к тому десятки убитых и раненых коней. Раненых оставили позади, велев идти к фургонам, где им окажут помощь. Раненых лошадей тоже оставили на попечение ветеринаров. День клонился к вечеру, жара постепенно спадала, хотя было все еще очень тепло. Мы все покрылись пылью и грязью, пропитались потом. День выдался длинным и тяжелым.

Мы двинулись вперед одной мощной колонной, пять сотен, одна рядом с другой, каждая в две шеренги; остальные пять сотен следовали сзади. Шли неспешным аллюром, кентером, давая коням возможность сберечь остатки сил, но, когда выехали к тылам все уменьшающегося войска противника, я увидел, что центурии Каста идут туда же, заполняя пространство перед нами. Мы двинулись вперед, в сторону канала, который противник использовал в качестве опорного пункта у себя на правом фланге. Наших войск здесь не было, но когда мы построились в боевой порядок в нескольких сотнях футов позади галлов, я услышал жуткий грохот и рев, доносящийся из их рядов. Рассмотреть, что там происходит, я был не в состоянии, все закрывали тучи пыли, но, как я понял, там шла какая-то схватка. Я дал сигнал двигаться вперед, и мы шагом направились на галлов. Когда мы сблизились с ними, я рассмотрел, что на земле прямо перед нами лежит множество тел, а многих других уносят на носилках, или они, хромая, сами уходят в тыл, раненые. Их были сотни, может, даже тысячи, и когда они нас заметили, то разразились жалобными и трагическими воплями. Я присоединился к Буребисте и сделал знак Галлии присоединиться к нам. И дал сигнал к атаке.

Наша атака провалилась.

Лошади, уже вымотанные многочасовым боем, не слушались всадников, да те и не особенно их понукали; я и сам понял, что Рем сильно устал и вспотел, а мне вовсе не хотелось рисковать, чтобы окончательно запалить его, пусть даже во имя славы. Мы неспешно подобрались к галлам, которые успели создать импровизированную линию обороны, выставив вперед щиты и копья и прикрыв своих раненых. Мои конники замедлили ход, а затем остановились в сотне футов от выставленной ими стены из дерева и стали. Мы, правда, нанесли им кое-какой ущерб, поскольку Галлия и ее женщины выпустили по ним свои последние стрелы, да и я тоже, так что через несколько минут еще больше врагов уже лежало мертвыми под стеной из щитов. Ничего больше мы сделать уже не могли. Я дал команду отступить, и мы шагом отошли на безопасное расстояние вне зоны действия луков или пращников неприятеля, которые еще могли у него оставаться.

Ждать пришлось недолго. Римские легионы, продолжавшие стойко сражаться и соблюдать боевой порядок, тем не менее продолжали под напором нашей пехоты отступать вправо, к каналу. Сквозь пылевую завесу, которая постоянно поднималась из-под ног и копыт, я с трудом разглядел галлов, которые медленно смещались вправо от нас. А слева появились несколько наших свежих когорт – воины Каста, построенные по центуриям, постепенно охватывали толпу галлов. Два римских легиона оказались окружены с трех сторон, с фронта, слева и справа. Интересно, сколько легионеров еще оставалось в живых? День клонился к вечеру, солнце уже начало смещаться к западу, но было еще очень тепло и не совсем ощущалось ветра. У меня жутко пересохло во рту, а язык, казалось, страшно распух. Глаза щипало от стекавшего в них пота. Я стащил с головы шлем. Его кожаная подкладка была насквозь мокрая, а волосы прилипли к черепу. Рядом возник Буребиста:

– Ты не ранен, господин?

– Нет. Вели людям спешиться и отдать коням всю оставшуюся воду. Больше ничего делать не нужно.

– Мне очень жаль, что мы их не одолели, господин.

Я протянул руку и положил на его плечо:

– Это полностью моя вина.

Наше участие в битве уже закончилось, но я еще не понял, что скоро закончится и сама битва. Наше войско теснило противника к каналу, и ряды галлов окончательно расстроились и смешались, поскольку до них наконец начало доходить мрачное осознание того, что их разгромили. Римляне же, следует отдать им должное, бились и погибали, не теряя боевого порядка, правда, одна или две центурии попытались сбежать. Это не принесло им успеха, поскольку они лишь ввалились в давящуюся толпу тех, кто пытался перебраться через канал. Этот канал избрали опорной точкой для их правого фланга, потому что он был широк и с крутыми склонами, а поскольку стояло лето, то почва там высохла до каменной твердости. Люди прыгали и скатывались вниз, ломали ноги и руки о его твердое дно. Сотни воинов скатывались вниз, падая на тех, кто спрыгнул туда секундой раньше, и вскоре там образовалась бьющаяся в корчах и извивающаяся масса переплетенных тел, вбившаяся в дно канала. Некоторые счастливцы ухитрились бежать, высвободившись из этой дикой мешанины тел, и затем уйти, убежать или прохромать по дну канала на север. Не знаю, сколько времени им придется так брести, канал тянулся на многие мили.

Оставшиеся центурии римлян тем временем побросали оружие и подняли руки, моля о пощаде. Наши войска, по большей части фракийцы и германцы, которые с ними сражались весь этот долгий день, тоже были вымотаны и, вероятно, рады перестать рубить и колоть. Римлян повели в наш тыл ожидать решения Спартака об их дальнейшей судьбе. Афраний оказался не столь милосерден. Когда противостоявшие ему галлы, весь день подвергавшиеся непрерывному массированному обстрелу из луков, смешались и побежали, он приказал своим людям свалить и срубить колья, выставленные между ними и противником. А когда это было сделано, бросил свои центурии вперед. Единственными, от кого они встретили какое-то сопротивление, оказалась тоненькая шеренга галлов, пытавшихся прикрыть отступление своих товарищей. Их перебили за считаные минуты, и тогда все когорты испанцев понеслись вперед, рубя всех, кто им встретился на пути. Через пятнадцать минут они соединились с людьми Каста, и битва закончилась. Но не резня.

Я приказал своим конникам снова сесть в седло, построиться по сотням, и мы двинулись вперед, чтобы оказать нашим всю требуемую помощь. Я нашел Ганника, всего в крови и страшно усталого, на ходу совещавшегося со своими командирами когорт. Он поднял руку, увидев меня.

– Ты живой, Ганник? А где Каст?

Он хлопнул одного из своих командиров по спине и распустил остальных.

– Он тоже цел. Они со Спартаком разбираются с пленными.

– У нас имеются пленные?

– Как только мы сломили сопротивление левого крыла и окружили их, они сразу утратили весь боевой дух, особенно после того, как пал командир. Мы отрубили ему голову и забросили ее в римские ряды. Я считаю, что их там, должно быть, четыре или пять тысяч. Все римляне.

Итак, губернатор Мутины погиб. Я надеялся, что вождь Амбиорикс тоже лежит где-то среди мертвых.

Звуки боя все еще доносились со стороны канала, до которого было с полмили. Ганник снял шлем и вытер тряпкой лицо.

– Там все еще дерутся. Видимо, зажали каких-то галлов.

– Поеду туда, погляжу, может, мы сможем чем-то помочь, – сказал я. – Ты побереги себя, Ганник.

Он улыбнулся:

– Ты тоже, Пакор.

Я двинулся во главе конницы туда, где воины Афрания добивали последних галлов. Большую группу галльских воинов окружили его воины в трех сотнях шагов от канала. Сейчас они сейчас стояли, сплотившись плечом к плечу, сомкнув щиты и выставив копья. Галлы выстроились большим четырехугольником, в центре которого почти не осталось пустого пространства, лишь масса усталых воинов, по большей части с обнаженными головами, мрачно ожидающих смерти. Со всех четырех сторон против них выстроились когорты Афрания, а позади стояли мои лучники. Я заметил Годарза и подъехал к нему. Спешился и обнялся с ним, а его лучники, увидев своих товарищей-конников, приветствовали нас радостными криками.

– Рад тебя видеть, принц.

– Я тоже, Годарз. Денек выдался тяжелый!

– Да, и впрямь тяжелый.

– А где Нергал?

Годарз махнул рукой в сторону севера.

– Афраний послал его в сторону каналу. Там полно убегающих галлов. Теперь уже мертвых галлов, надо полагать.

Я посмотрел на квадратное оборонительное построение галлов:

– А там что происходит?

Годарз сплюнул на землю.

– Мы сумели захлопнуть этих в мышеловку, и теперь Афраний решает, что с ними делать. Там их, кажется, от трех до четырех тысяч.

Внезапно рядом появился сам Афраний и улыбнулся, увидев меня:

– Великая победа, Пакор! – он поклонился мне. – Я послал Нергала на север, чтобы перебить всех галлов, что в канале. Твои люди прекрасные лучники!

– Конечно, – ответил я. – Их же парфяне учили! – я мотнул головой в сторону окруженных галлов. – Ты что, пытаешься убедить их сдаться?

Афраний, кажется, пришел в ужас:

– Ну уж нет! Мы послали к ним человека под флагом перемирия, но они зарубили его! Они весь день простояли за этими проклятыми кольями! И только когда все остатки их войска оказались окруженными, они дали сигнал к отступлению. После чего нам пришлось поспешно срубать и вытаскивать все эти колья. Галлы-то думали, что это нас задержит достаточно надолго, чтобы они успели убежать. Но они ошиблись.

Я снова посмотрел на галлов.

– И в самом деле, ошиблись. Ты не видел среди них вождя?

– Вождя?

– Ладно, неважно. Это такой тип, который платит другим, чтобы те делали за него всю грязную работу.

– Как только мои люди займут позицию, мы их всех перебьем, – заявил Афраний.

Я повернулся к Годарзу:

– У твоих людей много стрел осталось?

Он пожал плечами:

– Может, по десятку у каждого или около того. Нам нынче много пришлось стрелять.

Я обернулся к Афранию:

– Пусти Годарза вперед, пусть он их сначала немного проредит, – и добавил, уже обращаясь к Годарзу. – Можешь израсходовать все стрелы. Мы всегда можем изготовить новые.

Я положил руку на плечо Афрания:

– Отличная работа!

Он радостно просиял, а я влез в седло Рема.

– Годарз, когда все будет кончено, оставайся здесь. Я же хочу отыскать Нергала, – и, посмотрев на небо, которое уже начинало темнеть, добавил: – Вернусь еще до полуночи.

Мы направились на север параллельно ирригационному каналу, а позади нас уже раздавался свист от стрел, вспарывающих воздух, а следом за этим вопли и крики поражаемых ими галлов. Спешить теперь было незачем, так что мы ехали неспешной рысью, продвигаясь вдоль канала. Подобно большинству построек римской работы, он был идеально прямым. Я ехал в нескольких футах от его края, Галлия следовала рядом, а ее женщины, Гафарн и Буребиста, рысили позади нас, и за ними двигались их сотни. Сам канал был заполнен мертвыми галлами, сраженными лучниками Нергала. Мы проехали по меньшей мере полмили, прежде чем наткнулись на первую группу людей, сотню из его драгона, которая направлялась обратно к полю сражения. Они приветствовали нас, когда мы сблизились, и я поговорил с их командиром, высоким парфянином с темным лицом и длинными руками.

– Где командир Нергал?

– Еще в полумиле дальше, принц. У нас не осталось стрел, вот он и отослал нас назад.

Я внимательно посмотрел на него:

– Ты откуда?

– Из Хатры, принц. Десять лет в войске твоего отца.

– Прекрасно! Мы с тобой еще вернемся в Хатру! А сегодня вы отлично поработали!

Он поклонился:

– Спасибо, принц!

Мы нашли Нергала в миле к северу. Он возвращался пешком во главе своих сотен и вел коня в поводу. Выглядел он усталым и был весь покрыт пылью, но радостно и довольно засиял, едва завидев нас, и остановил свою колонну. Нергал поклонился мне, и мы обнялись. Я был рад его видеть. А когда мы выпустили друг друга из объятий, к нам подлетела Праксима и обхватила Нергала руками, что вызвало у его людей взрыв радостных воплей.

– У вас тоже кончились стрелы? – спросил я.

Он показал мне пустой колчан:

– Ни одной не осталось, принц.

– У меня еще есть стрелы, милый, – заявила Праксима. – Можем вернуться и еще кое-кого перебить.

Нергал и те, кто это расслышал, засмеялись:

– Думаю, на сегодня уже хватит убивать, моя милая.

Итак, после битвы осталось то, что многие именуют полем славы и что на самом деле являлось территорией, заваленной мертвецами. Они лежали кучами и грудами, особенно там, где проходили самые яростные схватки, где воины не имели возможности укрыться от туч стрел, что дождем падали на них. Убитые галлы лежали кучами вокруг тел своих предводителей, десятки трупов окружали мертвые тела вождей. Все они погибли, когда пытались защитить своих господ. Канал, куда их воины прыгали в попытке спастись, был заполнен огромными грудами мертвых и умирающих галлов, все его дно ковром устилали трупы.

– Огромная победа, принц! – сказал Резус. – Мои поздравления!

– Спасибо, Резус.

Я посмотрел на него и внезапно понял, что он очень бледен. И тут он свалился с седла на землю. Я спрыгнул к нему и наклонился, остальные тоже спешились и сгрудились вокруг.

– Разойдитесь! – крикнул я. – И воды принесите!

Диана протянула мне свой мех с водой и опустилась на колени возле Резуса, потом осторожно подняла ему голову, чтобы он мог напиться. Он содрогнулся от боли, и я увидел, что бок у него весь в крови. Диана взяла его голову в ладони, а он все корчился от боли.

– Галльское копье, принц, – слабым голосом произнес он.

– Не разговаривай. Тебя скоро починят и залатают.

Диана смотрела на него карими глазами, полными сострадания и доброты, потом улыбнулась и дала ему еще воды.

– Спасибо, госпожа, – он посмотрел на нее. – Ты веришь в рай?

– Конечно, – ответила она.

– Я потерял жену и ребенка в эпидемии чумы несколько лет назад. И всегда надеялся, что они будут меня ждать.

Она улыбнулась ему:

– Они ждут тебя, Резус, ждут тебя в таком месте, где нет болезней и боли, а есть только любовь и счастье.

Она держала его за руку, пока Резус, храбрый фракийский воин, уходил из жизни, чтобы соединиться в раю со своей семьей. Диана закрыла ему глаза и поцеловала в лоб, а остальные опустились на колени и склонили головы. Я кивнул Диане в знак благодарности, а по щекам у меня текли слезы.

Так закончилась битва при Мутине. Теперь перед нами был открыт путь на север, прочь из Италии.

Спартак сдержал обещание.

Глава 3

Крепко проспав всю ночь прямо на земле, мы проснулись на туманной заре. Руки и ноги болели, во рту было сухо, лица у всех заросли щетиной. Я с трудом встал, огляделся почти невидящими глазами. Вокруг были такие же немытые и взъерошенные конники и их кони. Воздух был пропитан запахами пота, кожи и конского навоза. Через час после восхода я провел импровизированный совет с Буребистой и его старшими командирами. Мы жевали сухари, запивая их тепловатой водой из мехов, у кого они еще оставались. Галлия тоже присутствовала, глаза у нее опухли от недостатка сна, волосы она заплела в косу. Руки у меня были грязные, а туника забрызгана кровью, хотя и не моей собственной. Лезвие меча затупилось после целого дня рубки. В колчане осталось всего четыре стрелы, но у большинства не было вообще ни единой. Буребиста выглядел мрачным, поскольку за ночь от ран умерло десять его конников.

– Мы заберем их отсюда и предадим погребальному огню вместе с остальными, включая Резуса, – сказал я.

Я посмотрел на Галлию. Гафарн сообщил мне ранее, что восемь ее женщин тоже погибли в бою и еще тридцать были ранены, но она ничего не сказала, просто сидела с каменным лицом и смотрела вперед остановившимся взглядом. Битва, видимо, подействовала на нее отрезвляющим образом, да и на ее подруг тоже, но и она, и все они очень хорошо сражались. Это по крайней мере могло служить ей утешением.

– Лошадей отведем шагом обратно в лагерь, но две сотни будут все время прикрывать нас с флангов. Я не желаю получить никаких сюрпризов со стороны галлов.

– Галлы здешних мест уже никогда не возьмут в руки оружия и не пойдут воевать, – резко бросила Галлия и посмотрела на меня. – Лучшие из них лежат мертвыми. Остальные полностью утратили боевой дух. Они не причинят нам больше никакого беспокойства.

На пути назад в лагерь мы обошли поле боя стороной, чтобы не смотреть на груды окровавленных тел, которые уже стали добычей для стай воронья, что слетелись сюда, добавив еще больше мерзости и без того жуткому зрелищу. Карканье и вопли здорово действовали на нервы, лошади нервничали и дрожали, да и сами мы еще больше хмурились и мрачнели. Мы одержали великую победу, но все, чего мне сейчас хотелось, так это хорошо поесть, вымыться, выстирать грязную одежду и отдохнуть. Я шел рядом с Галлией, она вела Эпону в поводу и неотрывно смотрела вперед. Туман уже растаял под солнцем; нынче снова предстоял жаркий день. Я первым нарушил молчание:

– Мне очень жаль.

– Чего?

– Что погибло столько твоих воинов. Галлов, я хотел сказать.

Она криво улыбнулась:

– Римляне использовали их в своих интересах, и они заплатили за это. Неужели ты подумал, что я буду оплакивать этих недоумков?

– Но это же твой народ…

– Мой народ? Что это должно означать?

– Ну, – пояснил я довольно неуклюже, – они же галлы.

– Насколько велика твоя Парфия? – вдруг спросила она.

– Это тысячи квадратных миль, – гордо ответил я.

Она продолжала неотрывно смотреть вперед.

– И всех, проживающих на этой территории, ты считаешь своими братьями и сестрами? Неужели ты именно их, а не кого-то другого считаешь близкими тебе по крови и по духу?

– Нет.

– Тогда почему я должна чувствовать какую-то связь с людьми, которые вчера старались меня убить? Или с вождем, своим отцом, который продал меня в рабство, а потом захватил в плен и снова попытался на мне нажиться? Я не испытываю к этим людям никаких чувств, кроме презрения!

– Однако… – попытался настаивать я.

– Хватит, Пакор! – резко сказала она. – У меня от твоих вопросов голова разболелась!

Ее настроение улучшилось, когда к нам подъехали Спартак и Клавдия в сопровождении Нергала и двух сотен его конных лучников. Встреча Клавдии, Дианы и Галлии прошла весьма эмоционально, они все трое обнимались и плакали. Сражение, по всей видимости, произвело на Галлию гораздо большее впечатление, чем я предполагал, а Диана пребывала в страхе и в ужасе – в равной степени. Я был рад снова видеть Спартака, а он выглядел так, словно не получил ни единой царапины. Он обнял меня и похлопал по плечу.

– Еще живой, значит, – он просиял.

– Еще живой, господин.

– Я пройдусь с вами до лагеря.

Потом я обнял Клавдию и пошел рядом с ними. Так мы и двигались на юг, к нашему лагерю и обозу.

– Тяжелый был бой, Пакор, но ты отлично действовал! Как только ты проломил их крыло, дело оставалось лишь за тем, чтобы окончательно их сокрушить и сломать.

– Как ломают пучок соломы, – улыбнулся я.

– Соломы?

– Ладно, неважно.

Он пожал плечами:

– В любом случае, даже по самым грубым подсчетам, противник потерял убитыми тысячи и тысячи. И еще у нас пара тысяч пленных римлян, и я не знаю, что с ними делать, – он хитро на меня посмотрел. – Может, мне следует их перебить? Как ты считаешь?

Должен признаться, мне эта мысль показалась отвратительной.

– Тебе решать, господин.

Он громко засмеялся.

– Не беспокойся, мой друг! Обещаю, что не стану их убивать. В любом случае в данный момент они оказались очень нам полезны. Годарз заставил римлян собирать стрелы, выдергивать их из трупов товарищей и галлов. Он мне уже пожаловался, что твои люди расстреляли во время битвы все стрелы. Типичный квартирмейстер, хороший начальник хозяйственно-интендантской службы! Когда я служил в римском войске, они частенько вели себя хуже любых врагов, поскольку никогда не желали выдавать хоть что-то со своих тщательно оберегаемых складов.

– Ты добился своей цели, мой господин, – сказал я. – И мы можем теперь свободно покинуть Италию и оставить римлян позади.

– Да, мы наконец свободны, но не до конца. Войску требуется несколько дней для отдыха, а потом у нас будет еще одно небольшое дельце.

– Какое небольшое дельце?

На его губах появилась улыбка:

– Всему свое время, мой друг. Все расскажу, потом. А пока нам нужно залечить раны, похоронить павших товарищей, отдохнуть и подсчитать потери.

В последующие несколько дней мы были заняты именно этим – восстанавливали силы после битвы. Люди и кони устали, многие были ранены, многие погибли. Пленные римляне здорово нам пригодились – их заставили рыть глубокие ямы, в которые закопали мертвых. Обычно мы оставляли трупы врагов гнить в поле. Но поскольку нам предстояло простоять здесь некоторое время, а не сразу выступать и двигаться дальше на север, следовало избавиться от трупов, иначе в войске могли начаться болезни. При этом мы, по крайней мере, могли избавиться от надоедливого присутствия воронов и их непрестанного карканья. Под бдительным присмотром охраны пленные раздевали мертвых римлян, снимали с них кольчуги, сандалии, сапоги и вообще все, что могло пригодиться нашему войску. Это было гнусное занятие, хотя Спартак не испытывал никаких колебаний по поводу использования того, что само шло в руки. Эти трофеи означали, что вся наша пехота теперь имела щиты, кольчуги, шлемы и мечи. Многие еще были вооружены копьями, но у каждого легиона хватало дротиков, чтобы вооружить ими все когорты первого эшелона. Впрочем, Годарз по-прежнему ворчал насчет того, что люди в бою «слишком разбрасываются», особенно когда я обнаружил его в поле, где он командовал группой военнопленных, выискивавших и извлекавших еще пригодные стрелы из тел мертвых галлов. Пропитанные кровью стрелы забрасывали в телегу, одну из многих, перемещавшихся по заваленному трупами полю. Запах разлагающейся плоти вызывал тошноту, к тому же вся территория просто кишела огромными черными мухами и проклятыми воронами.

Годарз, закрыв нос тряпкой, громко распоряжался, командуя охранниками и пленными.

– Как только забрали с тела все пригодное, тащите его к яме и бросайте туда!

Он имел в виду огромный прямоугольный котлован, вырытый пленными и теперь быстро заполнявшийся мертвыми телами. Наших погибших мы предали огню, уложив на несколько больших погребальных костров, сложенных из множества кольев, столь любезно нарубленных галлами. Мы потеряли почти три сотни конников убитыми, по большей части из драгона Буребисты. Войско в целом понесло значительные потери – еще две тысячи убитых, но противник потерял гораздо больше. Никто не считал мертвых врагов, но, по прикидке Годарза и его команды, в каждую вырытую яму сбросили около трех тысяч трупов.

– Это уже шестая, что пленные вырыли, и, я думаю, придется вырыть, по крайней мере, еще три.

– Хорошо, что у тебя есть эти пленные.

Он недовольно фыркнул:

– Если бы не они, мы бы не стали с этим возиться. Но это дает мне возможность забрать отсюда еще немного железа и стали. Кузням придется здорово потрудиться, чтобы восполнить запасы стрел, которые расстреляли твои люди.

– Тебе, кажется, вечно будет не хватать стрел, Годарз.

– Да, кажется, – он посмотрел на двух римлян с грязными лицами и в пропитанных потом туниках. Они тащили к яме тело мертвого галла. – Ты не знаешь, что Спартак намерен с ними делать?

Я пожал плечами:

– Нет, не знаю.

– Он почему-то хочет задержаться в этой местности, иначе мы оставили бы трупы гнить там, где они валяются. Но если продолжим здесь торчать, тогда, конечно, следует поскорее их закопать.

Причина, по которой Спартак хотел пока что остаться в этом районе, выяснилась через несколько дней. Каст и Ганник оправились от своих ран, а Акмон и Афраний вышли из битвы невредимыми. Когда я пришел в шатер Спартака на военный совет, он сидел там с каменным выражением лица.

– Мы должны наказать галлов за их предательское поведение, – заявил он. – Пакор, твои разведчики во главе с Бирдом проведут нас к селениям отца Галлии.

– С какой целью, господин?

– Чтобы сжечь его, конечно! И всех, кто там есть!

Остальные застучали кулаками по столу в знак согласия.

– Сперва они похищают свою соплеменницу, потом забирают наше золото и, в конце концов, поднимают на нас оружие! – гневно заявил Акмон. – Пусть теперь пожнут бурю, коли посеяли ветер!

Спартак поднял руку, успокаивая и утихомиривая присутствующих:

– Наше возмездие свершится быстро и без всякой жалости.

Так оно и произошло. Мы выставили четыре конных отряда, которые составили мои лучшие лучники. Мы сожгли все – жилые дома, другие строения, поля. Жилища галлов были выстроены из дерева и имели тростниковые крыши, так что горели они просто великолепно. Было достаточно бросить в такой дом один факел или горящую головню, чтобы его поджечь, а занявшись, сухое дерево быстро погибало в огне. На более крупные поселения, окруженные частоколами из столбов с заостренными верхушками, на которых были установлены платформы для обороняющихся воинов, мы напали первыми. Потом с помощью горящих стрел подожгли дома внутри. Это было нетрудно. К стреле привязывали пучок соломы, пропитанный смолой и обернутый тряпкой, поджигали его и выпускали стрелу внутрь селения. Соломенные и тростниковые крыши были абсолютно сухими, и вскоре изнутри частокола начинали вырываться пламя и дым. Потом оттуда раздавались крики – обитатели осознавали, что сейчас погибнут в огне. Галлы забаррикадировали ворота, чтобы мы не смогли их свалить и прорваться внутрь, но, когда вокруг начало бушевать пламя, они попытались сбежать из своего селения. Этого мы и ждали. Спартак все отлично продумал, и я еще раз убедился, что он очень талантливый командир. Он заранее взвешивал все возможные варианты и выбирал тот, что лучше всего мог послужить его целям. Так что когда обитатели селения в своем отчаянном стремлении сбежать от огня наконец ухитрялись распахнуть ворота, они попадали прямо на наши мечи. Кроме того, мы выдали мечи пленным римлянам. В обмен на свободу от них требовалось рубить галлов, когда те выбегали из своих горящих селений. Однако римлян предупредили, что их всех тут же порубят, если они попробуют пустить мечи в ход против нас. Им было сказано, что они будут убивать галлов и только галльской кровью смогут купить себе свободу. Спартак сообщил об этом, когда пленных римлян согнали в одно место после того, как они закопали всех убитых. А когда они спросили, что с ними будет, если они откажутся, он подскочил к тому римлянину, что задал этот вопрос, и снес ему мечом голову. Да, им дали по мечу, но больше ничего. После этого пленные римляне начали истреблять галлов, в одном селении за другим. Так Спартак осуществил месть в отношении сенонов и их союзников.

Большая часть галльских воинов пала в сражении при Мутине, а их остатки скрывались теперь в лесах, так что те, что еще оставались в селениях, были либо очень молоды, либо стары. Многие все же набрались мужества, проистекавшего, несомненно, из отчаянного положения, и в коротких схватках, что предшествовали насилию и резне, погибло некоторое количество римлян. А Спартак с равнодушным видом наблюдал, как римляне и галлы, недавние союзники, рубили и резали друг друга. Именно тогда я понял, что Спартак обладал еще одним качеством, которое дополняло его командные способности: он был совершенно безжалостен.

Финальной частью возмездия, которое Спартак обрушил на галлов, оказалось нападение на резиденцию самого вождя Амбиорикса. Его отсутствие на поле боя заметили многие – он, несомненно, предпочитал платить другим, чтобы те проливали за него кровь. Спартак сам возглавил атаку, в которую, как он заявил, пойдет только пехота – тысяча фракийцев во главе с Акмоном. И попросил меня тоже в ней участвовать с сотней моих лучших лучников. Я взял с собой Гафарна, но запретил Галлии вместе с ее женщинами принимать в этом участие. Я отлично знал, что мы будем убивать и жечь всех и вся, все, что нам попадется, и было бы совершенно неуместно, чтобы она стала свидетельницей смерти собственного отца, пусть даже она его ненавидела и презирала. Она не стала протестовать, и я был рад этому.

Стоял теплый летний день, и по синему небу плыли пышные белые облака, когда мы вошли в лес, который окружал и прикрывал укрепление галльского вождя. Мы двигались длинной колонной по той же грунтовой дороге, по которой я ехал после похищения Галлии, а потом вел повозку с золотом для выкупа и где убил ее брата. Сегодня это было уже в третий раз, но теперь я шел, чтобы мстить. Спартак и его фракийцы были одеты и вооружены как римляне – сапоги, туники, кольчуги, шлемы и щиты, выкрашенные в красный цвет с ярко-желтыми молниями, словно бьющими из их умбонов, выпуклых стальных блях в центре. У всех фракийцев на поясе висели короткие мечи, а на плечах связки дротиков. У Спартака и Акмона были только мечи и щиты. Я шагал рядом со Спартаком во главе колонны, а Акмон шел по другую сторону от него. Позади нас топал Домит, которого произвели в центурионы первой центурии копейщиков в одном из фракийских легионов; этот ранг, как мне сказали, считался весьма важным и престижным. Где-то впереди и по бокам незримо двигались разведчики Бирда, обеспечивая нашу безопасность. У меня на поясе висела спата, а на плече болтался полный стрел колчан. В бой я надел белую тунику, штаны и шелковую нижнюю рубашку. Нагрудник я оставил в лагере.

– Рад тебя видеть, господин, – сказал мне Домит.

– И я рад тебя видеть, Домит. Рад, что ты выжил в этой битве.

– Ничего особенного, господин, – ответил он. – Просто надо держать щит поближе к себе, а голову нагнуть пониже. И бить и колоть мечом вперед. Это нетрудно. Легче, чем сражаться верхом на коне.

– Драться в пехоте – это новое приключение и испытание для Пакора, – сказал Спартак. – Но он все равно не забывает про свой лук.

– Тебе и твоим людям вовсе незачем было тащить с собой все это оружие, – подначил я его. – Мы перебьем всех врагов еще до того, как они к нам приблизятся.

Акмон пребывал в своем обычном раздраженном состоянии.

– Конники это, конечно, вещь хорошая, но, как только противник смыкает щиты, они обречены.

– Но когда такое происходит, – возразил я, – противник становится похож на неподвижную статую, и мои конники могут атаковать его с любой другой стороны и буквально обгрызть его сзади и с боков.

Спартак хлопнул Акмона по плечу:

– Не могу себе представить, чтобы какой-нибудь конник сумел обгрызть Акмона.

Домит рассмеялся:

– Они отличные конники, могу засвидетельствовать. А в Парфии все воины конные?

– По большей части да, – ответил я. – В Хатре у нас стоит гарнизон – для обороны города. Это пехотинцы. Но помимо них войско моего отца состоит из конных лучников и катафрактов.

– А что такое катафракты? – спросил Домит.

– Это тяжеловооруженная конница. Всадники в доспехах, которые защищают руки, ноги и торс, а их кони тоже закованы в железо. Катафракт вооружен длинным тяжелым копьем, которое нужно держать двумя руками.

– Хотелось бы поглядеть на таких, – сказал он.

– Ты вполне можешь отправиться в Хатру вместе со мной, Домит. Если захочешь, конечно. Тебя там с радостью примут.

Кажется, он обрадовался:

– Правда?

– Конечно. Парфии всегда нужны хорошие воины.

Спартак доел яблоко, которое жевал и выбросил огрызок.

– И всех нас с радостью примут в царстве твоего отца, Пакор?

– Особенно тебя, мой господин, – ответил я.

Он засмеялся:

– Он ведь может не испытать особого восторга, принимая банду бывших рабов, которая вторгнется в его земли.

– Он с радостью будет приветствовать всех, кто сражается с римлянами, и особенно того, кто спас жизнь его сыну.

– Видишь, Акмон, – сказал он, – кажется, мы едем в Хатру.

– Если нас прежде не убьют, – фыркнул тот.

– Смерть всегда сопровождает воина, – небрежно заметил я.

– И гладиатора, – добавил Спартак. – Тебе бы понравилось быть гладиатором, Пакор?

Я хорошо помнил, что они с Акмоном – ветераны арены, так что тщательно подбирал слова для ответа.

– Не думаю, господин.

– А почему?

– Потому что у меня нет желания убивать, как на спортивных состязаниях.

– Ага, понятно, значит, ты и войну не считаешь спортом?

– Конечно, нет, господин.

– Тогда что она такое?

Я секунду подумал и ответил:

– Высочайшее проявление чести.

Спартак и Акмон разразились хохотом.

– Никогда не слышал, чтобы ее так называли, – сказал Спартак. – Стало быть, ты не станешь убивать только ради самого убийства, так?

– Не стану, господин.

– А как тогда насчет того торговца в Фурии, которому ты перерезал горло? Разве то убийство не было убийством ради спорта?

Я даже возмутился:

– Конечно, нет! Этот клятвопреступник устроил так, что меня чуть не убили! Кроме того, из-за него погибли мои люди. Он не заслуживал никакой жалости! Я-то держал свое слово, а он нарушил свое.

Спартак продолжал спрашивать, явно наслаждаясь самим процессом:

– Но ты же был для него всего лишь рабом, а римлянину солгать рабу ничего не стоит.

– Я не раб! – продолжал стоять на своем я.

– Нет, ты гораздо хуже, чем раб, – вклинился Акмон. – Ты беглый раб!

– Я не раб! – повторил я.

– Для римлян ты раб, – сказал Спартак.

– Они люди без чести, – сказал я. – Извини, Домит, это не в твой адрес.

– Но они тем не менее владеют половиной мира, – возразил Спартак. – Вот видишь, Домит, стоит человеку родиться в царской семье, и его взгляд на мир становится совершенно иным, нежели у других людей.

– Это никак не связано, – бросил я.

– Это очень даже связано, – настаивал на своем Спартак. – Ты сражаешься ради чести и славы, Пакор, а это опасная игра, – он хлопнул Акмона по плечу. – Вот мы с Акмоном сражаемся, чтобы остаться в живых, и ни за что другое. И на арене так было, и здесь так же.

– Но сегодня мы сражаемся, чтобы отомстить за предательство, – заметил я.

– Нет, не так! – резко ответил он. – Мы будем продолжать убивать галлов, потому что они наши враги. И ты первым из всех остальных должен об этом помнить. Они же выкрали у нас Галлию!

– Но мы разгромили галлов в бою.

– Верно, – кивнул Спартак. – Но их вождь еще жив, и пока это так, на нас в любой момент могут напасть. Кроме того, огонь и меч – весьма действенный метод воспрепятствовать возможным действиям противника. Не можем же мы все время сражаться, только чтобы умилостивить богов, Пакор! Кое-кому из нас следует думать и о практических вещах.

Мы продолжали идти через лес, где непрестанно кипела жизнь. Я видел кабанов, диких кошек, оленей, слышал перестук дятла, который внезапно смолк при нашем приближении. Над головой, сквозь ветви деревьев, можно было разглядеть ястребов, соколов, уток и травников. Вокруг порхали белые бабочки с черными пятнышками на крыльях, а потом из густого подроста выломился вдруг огромный бурый медведь и уставился на нас маленькими черными глазками, глубоко сидящими в массивной голове. Рыкнув, зверь повернулся и исчез за кустами. Заливаемый солнечными лучами лес представлял собой прекрасное зрелище, так отличающееся от выжженной и выбеленной солнцем земли Хатры, и теперь я понял, почему людям так нравится жить именно здесь, в его глубине.

Через три часа непрерывного марша к голове колонны подлетели два всадника. Это были покрытые пылью Бирд и один из его разведчиков, человек с темным лицом и впалыми щеками, тощий и вымотанный, как и его конь. Бирд казался озабоченным.

– Галлы идут нам навстречу.

– Сколько их? – спросил Спартак.

Бирд пожал плечами и посмотрел на воинов позади нас:

– Больше, чем вас.

– До них далеко? – спросил Акмон.

– Полторы мили, может, меньше, – ответил Бирд. – Разворачиваемся и идем назад?

– Нет уж, идем вперед, навстречу им, – решительно сказал Спартак.

Бирд громко выдохнул:

– Лучшее место здесь. Дальше дорога сужается, негде будет развернуться.

Я огляделся. Хотя по обе стороны от дороги было лишь по пятьдесят шагов до ближайших деревьев, это место не казалось подходящим для боя.

– Они могут обойти нас с флангов, просочившись между деревьями, – заметил я. – К тому же они лучше нас знают местность.

Спартак внимательно посмотрел на дорогу впереди – она и впрямь здорово сужалась сотни через три шагов отсюда. Акмон скреб землю ногой, а Домит вытащил свой меч и теперь внимательно осматривал его острие. Спартак повернулся ко мне:

– Пакор, быстро выдвигайся со своими лучниками вперед. Найдите место, где можно хорошо укрыться. Обстреляйте галлов из засады, а потом быстренько возвращайтесь сюда. Если их как следует раздразнить, они, вероятно, позабудут про любые фланговые маневры и в ярости бросятся прямо на нас, как у галлов в обычае. Они же именно так всегда воюют.

– Хорошо, господин.

Я поспешил к лучникам, а Домит тем временем начал разворачивать свои две когорты в линию, перекрывая поляну. Впереди колонны шагал Гафарн.

– Все ко мне! – крикнул я.

Лучники тут же собрались вокруг меня. Здесь были парфяне, даки, фракийцы и испанцы, все превосходные стрелки.

– Мы сейчас быстро выдвинемся вперед и устроим засаду на банду галлов, что идут нам навстречу. План такой: прячемся, расстреливаем их, сколько успеем, затем так же быстро возвращаемся сюда. Никаких героических выходок! И пусть все стрелы летят в цель!

Через пять минут, потные и задыхающиеся, мы спрятались в густых дубовых зарослях, по пятьдесят лучников с каждой стороны дороги. Едва мы успели укрыться, как я расслышал топот множества ног и хруст песка под ними. Я чуть высунулся из-за толстого ствола, за которым прятался, и увидел массу галлов, идущих на нас. Я оказался к ним ближе всех, мои люди растянулись позади меня, тоже прячась за деревьями. Я глянул в сторону Гафарна – тот засел за деревом и уже натягивал тетиву. Он кивнул мне. Лицо у него было спокойное и мрачное. Я снова посмотрел на галлов – они шли плотной неорганизованной толпой. Их длинные усы и волосы были заплетены в острые косички. У некоторых на головах имелись шлемы. Галлы несли ярко раскрашенные щиты, но почти ни на ком не наблюдалось доспехов, если не считать двух или трех человек, ехавших верхом. Они находились в пятистах футах от нас, двигались медленно, держа щиты сбоку, а копья несли на плечах.

Я выстрелил, чуть отодвинувшись от ствола дуба и целясь в галла в красных мешковатых штанах и с обнаженной грудью, который нес в правой руке топор. Ветра не было, расстояние уже сократилось до трехсот футов; нетрудный выстрел. Стрела попала галлу в живот, и он рухнул лицом в землю. Секунду спустя десятки стрел со свистом резали воздух, и каждый лучник дожидался удобного момента, чтобы точно прицелиться. Галлы шли толпой, не строились рядами; те, что шагали впереди, шесть или семь человек, были сражены первыми же стрелами, следующими пали те, кто шел сразу за ними, и еще десять или двенадцать полегли до того, как противник остановился. Несколько секунд они пребывали в ошеломленном состоянии, как человек, внезапно получивший хороший удар по голове. Я выпустил еще четыре стрелы, прежде чем они зашевелились. Огромный воин с копьем и щитом, с лицом, сплошь покрытым закручивающимися спиралями татуировками, протолкнулся сквозь кучу убитых и раненых, что уже образовалась впереди него, и бросился вперед, опустив копье. Он кричал и бежал на нас, и через секунду сотни других воинов кинулись вперед по дороге.

– Назад! – крикнул я. – Все назад!

Мы выскочили из укрытий и со всех ног кинулись прочь от жаждущего мести врага. Эти галлы были могучие мужчины, видимо, самые страшные из воинов Амбиорикса, но они не могли догнать нас, так что мы продолжали убегать, сохраняя безопасное расстояние. Заметив две стрелы, воткнутые в землю по обе стороны дороги, я остановился и обернулся. Остальные лучники последовали моему примеру и повернулись лицом к врагу. Мы стали осыпать насмешками преследующих нас галлов. А те, видимо, решили, что мы уже почти трупы, потому что замедлили бег и стали облизываться, предвкушая, как сейчас устроят нам хорошую бойню. Татуированный воин ткнул копьем в мою сторону и улыбнулся, раскрыв рот, полный почерневших зубов. Он почти не вздрогнул, когда первая стрела вонзилась ему в грудь, на его лице возникло чуть удивленное выражение, когда он глянул вниз и увидел торчащее из тела древко. Две воткнутые в землю стрелы обозначали позицию остальных моих лучников, которые теперь принялись с устрашающей эффективностью поражать галлов, стреляя с обеих сторон дороги. Вскоре земля вокруг была завалена телами галлов. Противник остановился и сомкнул щиты, выставив защитную стену против наших стрел.

– Назад! Отходим назад! – крикнул я, и мы снова побежали к поляне. Галлы, увидев, что мы опять убегаем, бросились за нами, понукаемые своими верховыми командирами, богато разодетыми воинами в кольчужных рубахах, серебряных рогатых шлемах и синих штанах.

Мы рысью добежали до края поляны, где стояли фракийцы, выстроившиеся по центуриям. Позади нас бежали галлы, вопя от ярости и выкрикивая боевые кличи, от которых кровь стыла в жилах. Успели они разглядеть стену щитов или нет, я не знал, но был уверен, что они страстно желали убить меня и моих лучников, порубить всех нас на части, превратить в падаль за то, какой мы нанесли им урон.

Внезапно я споткнулся – не знаю, за что я зацепился, может, за травяную кочку или за камень, но, что бы это ни было, я рухнул плашмя на землю, рассыпав все оставшиеся у меня стрелы и выронив лук. Мои лучники, бежавшие впереди меня, уже просачивались сквозь два прохода, открытые фракийцами в своих рядах; а крики и вопли позади меня раздались еще громче. Время, как мне показалось, вдруг замедлило свой ход, пока я переворачивался на спину, и тут я увидел перед собой жирного и страшного типа, жуткую тварь с огромным двухлезвийным топором; он замедлил бег, подошел ближе и, широко ухмыляясь, встал надо мной. Я ощущал исходящий от него острый запах пота и вековой грязи, а сам лежал, словно пригвожденный к месту. Он поднял над головой топор. Значит, вот где мне придется умереть, на лесной поляне в северной Италии, от руки вонючего галла!

Галл уже орал что-то триумфальное, широко распахнув свою пасть, когда в нее вонзилась стрела и застряла у него в глотке. Надо мной возник Гафарн, грубым рывком поставив меня на ноги. Я быстро пришел в себя и снова начал соображать, подобрал лук и побежал со всех ног под защиту шеренг фракийцев. Мы проделали это за считаные секунды и едва успели – миновав первые два ряда, я услышал позади звон меча, ударившегося об оковку края щита. Он лишь на пару дюймов не дотянулся до меня. Пока мы находились между своими воинами и галлами, люди Спартака не имели возможности метать дротики, но как только, жадно хватая ртами воздух, рухнули на землю позади их рядов, два последних ряда каждой центурии фракийцев сделали поворот кругом, отошли на несколько шагов назад, затем развернулись обратно и, разбежавшись, метнули свои пилумы поверх голов передних рядов, целясь в галлов, которые уже рубили и тыкали мечами и топорами в щиты первой шеренги.

Как и предвидел Спартак, галлы атаковали нас разъяренной и неорганизованной толпой, надеясь, видимо, что их яростный напор сметет все на своем пути. Но их атака захлебнулась, едва начавшись, и они отхлынули назад, как откатывается волна, ударившись о стену мола. Линия фракийцев прогнулась назад, но не сломалась, а потом передовые ряды заработали мечами, рубя незащищенные ноги, животы и плечи галлов. Лишь немногие из них имели на себе доспехи, некоторые были голые по пояс, и хотя они яростно отбивались мечами, копьями и топорами, им никак было не пробиться сквозь плотные ряды дисциплинированного противника. Первый ряд держал щиты перед собой, второй ряд поднял щиты над головами первого, и все это время первый ряд продолжал рубить и колоть мечами неприятеля. Три дюйма стали, как однажды сказал мне Спартак, – это все, что требуется, чтобы убить противника. И вот теперь фракийцы шаг за шагом прорубались вперед. Тылы галлов напирали на передние ряды, рассчитывая создать достаточный напор и инерцию, чтобы прорваться сквозь наших воинов, но все, что им удавалось, это подставить своих товарищей под мечи фракийцев. Смерть в бою редко бывает мгновенной; скорее это достаточно длительный процесс. Некоторые, кому повезло больше, получали удар мечом в сердце или им распарывали горло, но большинству протыкали копьем живот, наносили глубокие раны клинком или кололи его острием, или же поражали стрелой, или зарядом из пращи. Галлы умирали, исходя кровью из страшных ран, крича и плача, глядя на то, как жизнь уходит из них вместе с кровью, хлещущей из вспоротого живота или отрубленной руки. Если они спотыкались и падали в гуще схватки, то оказывались затоптанными насмерть своими же товарищами или противниками или же задыхались в толчее и под телами погибших и умирающих. В смертельном ужасе они переставали контролировать кишечник и мочевой пузырь, мочились и гадили в штаны, добавляя отвратительной вони к повисшему над полем запаху смерти. Именно так и происходило сегодня с галлами – им устроили настоящую бойню. Жуткий грохот битвы разносился по всей поляне, а потом достиг крещендо, когда фракийцы издали могучий боевой клич и пошли в наступление. Они шагали по мертвым телам врагов и переступали через них, топча лица, шеи, ноги и руки, дробя им при этом кости.

– Сейчас они сломаются, – сказал я Гафарну.

– Ага, принц. Точно.

Я повернулся к нему и протянул руку:

– Ты мне жизнь спас. Я твой должник.

Он ухмыльнулся:

– Да у меня и выбора-то не было. Галлия мне этого никогда бы не простила.

Воины заднего ряда фракийцев, шагавшие перед нами, снова метнули свои пилумы, и те, описав в воздухе дугу, стали вонзаться в плоть и щиты неприятеля. Если они попадали в щит, мягкое железо длинных наконечников тут же сгибалось, и их уже невозможно было выдернуть из щита, который становился бесполезным для своего владельца. Я заметил коня, который в ужасе несся в гущу леса, потом еще одного – верхом на нем скакал всадник в зеленом плаще, стальном нагруднике и шлеме. Он был вооружен длинным мечом, а в левой руке держал круглый щит с эмблемой в виде какого-то животного. Он носился взад-вперед позади своих людей, размахивал мечом, посылал галлов вперед, раздавал приказы другим конным воинам, и те скакали выполнять его распоряжения. Я узнал его. Это был сам вождь Амбиорикс, который отчаянно суетился и дергался, наблюдая, как тают его последние надежды на победу. Фракийцы продолжали наступать и давить на противника, прогрызая его оборону, эту стену из живой плоти, еще стоящую перед ними.

Я обернулся к Гафарну:

– Стрелу, быстро!

Он протянул мне стрелу, и я наложил ее на лук. Я отлично видел Амбиорикса, который размахивал мечом и что-то кричал. Хотя до него оставалось несколько сотен футов, я мог расслышать, как он вопит.

– Ты его отсюда не достанешь, – сказал Гафарн, понявший мое намерение. Опытный лучник, он инстинктивно чувствовал, что расстояние слишком велико, чтобы поразить то появляющуюся, то исчезающую цель. Я прицелился, но понял, что Гафарн прав. Амбиорикс носился взад-вперед, кричал, подбадривая своих воинов, и часто исчезал из виду за спинами других.

– Ты прав, – сказал я Гафарну. – Надо подойти поближе.

Я созвал своих людей, и они столпились вокруг меня.

– Надо пробраться сквозь лес и зайти галлам в тыл. Разделите между собой оставшиеся стрелы.

Быстрый подсчет показал, что стрел осталось лишь столько, чтобы у каждого было всего по две, поэтому я наугад выбрал десять человек, включая Гафарна, а остальным велел отдать нам свои стрелы, после чего повел их на наш правый фланг, а затем в обход его, в густые заросли, окружавшие поляну. Нам пришлось замедлить ход, пробираясь между деревьями, растягиваясь цепочкой и держа луки наготове. Я был крайним левым в этой цепи и боковым зрением продолжал следить, как оба отряда рубят и колют друг друга. Мы продолжали продвигаться вперед, пока не зашли галлам далеко в тыл. Я поднял руку и дал знак остальным подобраться поближе. Опустился на колено, и они пригнулись, собравшись вокруг меня.

– Вон тот воин на коне, в зеленом плаще, в стальном нагруднике и блестящем шлеме. Это их вождь. Убейте его, и все будет кончено.

Я посмотрел на каждого, чтобы убедиться, что меня хорошо поняли. Все мрачно покивали. И тут один из них вдруг широко открыл глаза и рухнул вперед лицом на землю. Из его спины торчало древко копья, а из леса раздались крики и вопли бросившихся на нас галлов. Их оказалось человек десять-двенадцать, все с квадратными щитами и копьями. Тела их были покрыты татуировками и вымазаны грязью. Видимо, они отправились в лес на разведку, где и наткнулись на легкую добычу. Я поднял лук и выстрелил в воина, метнувшего копье, и остальные мои воины тоже выпустили по стреле. Мы положили еще пятерых, но остальные уже оказались рядом. Я отбросил лук и выхватил меч – как раз вовремя, чтобы отбить удар копья, направленного мне в живот. Инерция пронесла галла дальше вперед, и я с силой рубанул его мечом по шее, швырнув на землю с жуткой раной, из которой фонтаном забила кровь. Больше он уже не поднялся. Еще один дикий варвар, полностью голый, если не считать серебряного ожерелья на шее, яростно крича, кинулся на меня, замахиваясь длинным мечом, который он держал обеими руками. Я отпрыгнул в сторону, упал и перекатился по земле вбок, уходя от удара, и тут же вскочил на ноги, а он уже развернулся обратно и снова бросился на меня, размахивая мечом, как косой. Избегать его выпадов было нетрудно, но он все продолжал свои атаки. Я чувствовал исходящий от него запах пота и гнусное дыхание, а он все осыпал меня жуткими проклятьями. Его налитые кровью глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит. Галл снова взмахнул своим мечом – он поразительно быстро двигался для такого огромного мужчины, но когда проскочил мимо меня, я ткнул его своим клинком и попал в предплечье, чуть ниже плеча. Он вскрикнул от боли. И снова бросился на меня, подняв меч над головой и тут же резко опустив в то место, где, как ему казалось, находилась моя голова, но я опять отпрыгнул вбок, и он рубанул пустой воздух. Из его раны сильно текла кровь, и всякий раз, когда он поднимал меч, кривился от боли. Вот он снова пошел на меня, но теперь действовал гораздо медленнее, и его выпады легко было предугадать. Он нанес рубящий удар, целясь в левое плечо, промахнулся, и его клинок ушел вниз, к земле, а я прыгнул вперед и ткнул его мечом в живот. Галл охнул, секунду еще постоял, потом упал на колени. Я крикнул и рубанул его по шее, сбоку. Стальной клинок глубоко вошел в плоть, вызвав фонтан крови, и галл упал на землю. Я оглянулся вокруг. Трое моих людей лежали на земле неподвижно, но остальные отбились от противников и сейчас стреляли по тем, кто еще остался в живых. Двое галлов упали, но третий убежал. Я поднял лук и побежал к Гафарну.

– Ты ранен?

– Нет, принц, но у нас почти не осталось стрел.

Нас осталось семеро, и каждый сжимал в руке оставшиеся у него стрелы. Ни у кого не было их больше двух, а у троих вообще ничего. Я собрал все стрелы, отдал половину Гафарну и велел воинам возвращаться. Им тут было нечего делать. Они отдали честь и ушли, а мы с Гафарном отправились убивать галльского вождя.

Мы побежали вперед через лес, потом свернули влево, на поляну, и вышли на опушку далеко позади позиции противника. Перед нами сотни людей продолжали драться друг с другом.

– Видишь его? – спросил я.

– Вижу, принц.

– Тогда давай его прикончим.

Мы выстрелили оба, но поразил его Гафарн. Это был мастерский выстрел, такой бывает раз в жизни: моя стрела просвистела в воздухе и исчезла в толпе. А стрела Гафарна поразила Амбиорикса в лицо, когда он разворачивал коня. Он тут же вылетел из седла и упал на землю мертвый. Гафарн завопил от радости, и я шлепнул его по плечу, но через секунду к нам уже летели несколько конных воинов. Мы побежали так, словно нас преследовали демоны, кусая за пятки. Влетели обратно в лес и помчались, петляя между дубов, пока не добрались до безопасного места рядом со своими людьми. Мы с Гафарном сейчас были похожи на развеселившихся детей: оба прыгали, обнимались и смеялись от радости, поскольку это был победа. Галлы, видя, что их вождь убит, разом утратили боевой дух и побежали с поля боя. Другие вожди и предводители пытались их остановить, но ничего не вышло. Вскоре отступление галлов превратилось в паническое бегство, и Спартак со своими фракийцами остался победителем на поле боя.

Я отправился его разыскивать и нашел в переднем ряду воинов, которые жадно пили воду из фляжек. Рядом с ним стоял Акмон, занимаясь глубокой раной на плече – его кольчуга была прорублена насквозь.

Он сплюнул кровь на землю.

– Эти галлы очень любят сражаться топорами.

– Серьезная рана? – озабоченно спросил я.

– Ничего особенного. Заживет. Я получал и похуже, когда был гладиатором.

Спартак обнял меня, и я сообщил ему про вождя Амбиорикса.

– Так! Значит, этот ублюдок мертв! А я-то удивлялся, с чего бы это они так внезапно побежали, – он оглядел своих людей, которые сидели на земле, сняв шлемы. – Акмон, поднимай всех. Идем дальше.

– Они устали, Спартак.

– Вечером поспят и отдохнут. Мы уже близко от резиденции этого царька, и я хочу превратить ее в кучу пепла, прежде чем мы тронемся назад.

Через полчаса, собравшись с силами, мы двинулись дальше к укрепленному селению Амбиорикса. Мы потеряли пятьдесят человек убитыми и еще сотню ранеными, но поляна была вся завалена убитыми галлами. Большинство лежало длинной цепочкой, протянувшейся от правой лесной опушки до левой, там, где шла основная схватка. Их были сотни. Мы нашли тело Амбиорикса со стрелой, попавшей в правую глазницу. Спартак отрубил ему голову, воткнул в землю копье и насадил на него.

Мы оставили на месте раненых и отрядили сотню фракийцев, чтобы они отвели их обратно в лагерь, а сами двинулись дальше. Наше продвижение несколько замедлилось, поскольку бой – дело утомительное. Но мы немного подкрепились – пожевали сухарей и попили воды, а затем вновь наполнили фляжки из ручья, что протекал через луг по пути к укреплению галлов. Именно здесь я убил брата Галлии, когда мы доставили сюда золото. Как оказалось, все это было совершенно не нужно. Амбиориксу следовало бы оставить нас в покое. Но хитрость и амбиции заставили его поверить, что он сможет использовать нас, чтобы освободиться от римского владычества и стать царем царей всех здешних галлов. А теперь он мертв, его воины перебиты, племя обескровлено и почти уничтожено. Как и говорила мне Галлия, это побежденный народ.

Укрепление пало без боя. Когда мы до него добрались, ворота оказались открытыми, на боевых платформах над частоколом было пусто. Люди, без сомнения, узнали о смерти своего вождя и сбежали отсюда. Бирд полагал, что они направились в горы, хотя Спартак подозревал, что кое-кто все еще следит за нами из зарослей. Но это не имело никакого значения. Мы забросали укрепленное селение горящими головнями, первым делом, конечно, резиденцию вождя, которая вскоре превратилась в пылающий ад, и огонь поглотил центр власти племени сенонов. Здесь, должно быть, жили многие поколения их вождей, царьков и принцев, отсюда они осуществляли свою власть, а сейчас все это превращалось в золу и пепел. Остальные дома мы тоже подожгли, и громкий рев пламени сопровождал нас на пути назад.

Вечером, когда мы вернулись в лагерь, я вымылся и переоделся, а потом сообщил Галлии, что ее отец погиб. Она посмотрела мне в глаза, потом обняла и поцеловала.

– Я рада, что ты жив.

– Мне очень жаль, ты ведь потеряла отца…

Она покачала головой:

– Я была для своего отца ничем, просто вещью. Так с чего мне его оплакивать? Моя семья – это ты и те люди, рядом с которыми я теперь нахожусь! И другой семьи у меня нет.

Через несколько дней войско двинулось дальше на север, к извилистой реке Пад, мощной и широкой, текущей на восток, к Адриатическому морю. Здесь мы разбили лагерь и в первый раз с того времени, как покинули район Фурии, насладились длительным отдыхом. Мы поставили палатки на южном берегу могучей реки, которая в этом месте достигала тысячи футов в ширину; фракийцы разместились в центре, остальные по обе стороны от них на огромном, но хорошо организованном пространстве, протянувшемся на многие мили. Мои конники встали лагерем на правом фланге войска, заняв отмель в излучине реки с полмили шириной. Луга на обоих берегах реки обильно заросли травой, а в самой реке было полно рыбы. Вскоре многие из моих товарищей уже ловили эту рыбу, бродя вдоль берега и вытаскивая из воды отличный улов – радужную форель, озерную форель, ручьевую форель, хариусов, сигов, барбусов, сомиков, щук, окуней, карпов, линей, голавлей, ельцов, лещей и плотву. Сразу за западной оконечностью лагеря располагалась полоса открытого пространства в излучине реки. Здесь берег был почти плоский, и мы могли заводить коней прямо в воду. Сама река, хоть и глубокая, текла неспешно, что позволяло уговорить коня войти в воду по самую холку, и это было вполне безопасно. Я проделал это с Ремом, и хотя сначала он немного упрямился, потом все же поддался и вскоре наслаждался купанием.

Раненых успешно лечили, и они вскоре начали поправляться, оружие чинили в кузнях, которые соорудили на берегу, а Годарз наладил изготовление тысяч новых стрел. Как обычно, Бирд устроил свой лагерь вне территории, занятой войском, и каждый день высылал разведчиков на поиски противника. Но противник так и не появился. Разведка вообще мало кого обнаружила в округе. Страшные слухи о нас явно широко разнеслись повсюду и перепугали всех и вся.

Войско уже пробыло на берегу Пада две недели, когда мы с Галлией, Дианой и Гафарном отправились к Спартаку, получив от него приглашение прибыть. Бирд как раз только что вернулся из очередной разведывательной вылазки и сообщил мне, что по направлению к Мутине движется огромный поток беженцев, но к северу от нас его люди не видели никого и ничего, стало быть, нам открыт путь к Альпам и свободе. Мы нашли Спартака у реки. Голый по пояс, он стоял с дротиком в руке по бедра в воде. Рядом с ним был Домит, тоже обнаженный до пояса, и оба они внимательно смотрели в воду. На берегу сидели Клавдия и Акмон, а между ними стояли две плетеные корзины. Мы остановились и спешились, привязали лошадей к стоящему неподалеку фургону. Клавдия подняла руку, приветствуя нас, и приложила палец к губам, требуя соблюдать тишину. Домит внезапно всадил пилум в воду и извлек из нее трепыхающуюся форель, насаженную на острие. Он схватил рыбину и выбросил на берег, а Акмон положил ее в одну из корзин.

– Ха! – воскликнул Акмон, – три-ноль в его пользу, Спартак! Есть опасение, что вы с Клавдией останетесь нынче голодными.

Спартак поднял свой пилум повыше, к поясу, а затем со всей силой вонзил его в воду. И промахнулся.

Домит помотал головой:

– Нет-нет-нет! Ты же не человека стараешься убить, а форель поймать! Дай ей подплыть поближе к острию, а потом уж бей, – и, подтверждая свои слова, коротко взмахнул рукой и проткнул дротиком еще одну рыбину.

Спартак раздраженно швырнул пилум на берег и выбрался из воды. Лучи солнца блестели на его мощных мышцах рук, на огромных плечах и широкой груди, на левой стороне которой виднелся длинный белый шрам, тянувшийся от плеча вниз. Он заметил, что я его рассматриваю.

– Подарок от одного гиганта-нубийца на арене в Капуе. Профессиональная болезнь гладиатора.

Клавдия протянула ему тунику, после чего он обнял Диану и Галлию, которые уже уселись на берегу рядом с Клавдией. И нахмурился, услышав позади себя всплеск и радостный вопль Домита, а потом увидел еще одну рыбину, упавшую на землю рядом с ним.

– Хватит на сегодня, Домит. У тебя полно других забот.

В этот момент на берегу появились Каст и Ганник, одетые в туники и сандалии, с мечами на поясе. Следом за ними показалась приземистая фигура Афрания, который побрил голову, так что теперь казался еще более свирепым, чем обычно. Он коротко кивнул всем собравшимся и встал прямо, опустив руки по бокам.

– Сядь, Афраний, – сказал Спартак, указывая на табуретки вокруг стола, заставленного тарелками с хлебом и фруктами, блюдами с мясом и кувшинами вина. – Поешь и выпей вина. И все вы, угощайтесь.

Пока мы ели и неспешно беседовали, появились Годарз и Бирд, что дало Спартаку сигнал сообщить нам о причине, по которой он всех нас собрал.

– Друзья, – начал он, – мы прошли долгий путь вместе и одержали много побед.

Я, Домит, Каст и Ганник поддержали его одобрительными возгласами. Спартак поднял руку, призывая к тишине.

– Но теперь мы достигли конечного пункта нашего похода. Завтра я соберу все войско и распущу его – освобожу всех мужчин и женщин от службы под моим началом. Все получат возможность идти дальше на север, пересечь Альпы, а затем идти по домам или кто куда пожелает. Я не имею права больше ничего от них требовать. И от вас тоже. А сегодня я хотел бы в последний раз побыть в компании моих друзей, прежде чем мы отправимся туда, куда зовет нас судьба.

Он подошел ко мне и положил мне руку на плечо:

– Для Пакора это означает возвращение в царство его отца, – Спартак улыбнулся Галлии. – И он заберет с собой прекрасный трофей, который завоевал в бою, наверное, самый великолепный трофей во всей Италии и Галлии, – я покраснел, а Каст шлепнул меня по спине. Спартак посмотрел по очереди на Годарза и Домита. – Я знаю, что многие отправятся с нашим юным принцем в Парфию, и это меня радует, поскольку я уверен, что там им будет хорошо и безопасно.

– А ты, мой господин? – спросил я.

Он посмотрел на Клавдию:

– Боюсь, что для нас такого счастливого конца не предвидится. Рим будет преследовать нас, куда бы мы ни скрылись.

– Ты всегда будешь желанным гостем в Хатре, господин, – сказал я. – Римляне до Парфии не дотянутся.

Он улыбнулся:

– Спасибо, но нет. У нас с Клавдией другие планы. Мы думаем, что самое лучшее для нас – это раствориться в тумане неизвестности, вообще исчезнуть из истории.

– Ты слишком заметен, чтобы раствориться, – проворчал Акмон.

– А что ты думаешь, Афраний? – спросил Каст.

– Я останусь в Италии. Я еще не свел счеты с Римом, – он сейчас напомнил мне Крикса, готового взорваться от ненависти.

И все равно это был радостный и счастливый день. Мы смеялись, радовались хорошей компании, и когда солнце начало клониться к западу, произнесли тост за дружбу и нашу свободу. То, что раньше я воспринимал как должное, стало для меня теперь самым дорогим на свете, хотя еще более дорогое создание сидело сейчас рядом со мной, и я был намерен забрать его с собой в Хатру. Но именно свобода была той идеей, которая объединила нас всех, связала вместе невидимыми узами, которые скрепляли и все наше войско. Я дал себе клятву, что никогда больше не буду иметь рабов, поскольку сам побыл рабом и знаю, какие беды и несчастья им приходится претерпевать. В тот теплый летний вечер в северной Италии я уснул на берегу могучей реки среди своих друзей, в объятиях женщины, которую любил.

Два дня спустя в полдень все войско было собрано и построено – шестьдесят тысяч воинов и еще пять тысяч женщин и детей, которые скопились среди нас за время нашего похода через всю Италию. Все смотрелись просто великолепно. У нас было полно римского золота и серебра, отнятых у врага, и я еще раньше послал Бирда в Мутину, чтобы купить самые лучшие уздечку, нагрудник и подпругу, которые только можно получить за деньги – все для Рема. За римские деньги, конечно. Для римлян Бирд смотрелся как самый обычный торговец с фургоном, хотя говорил он со странным акцентом. Когда он вернулся, я заполучил прекрасное кожаное снаряжение, отделанное серебряными монетами – проколотыми в центре и пришитыми к кожаной основе. Я вычистил свой черный доспех и пристегнул к нему запасные набедренники из тонкой стали и серебра – они так и сверкали на солнце. Бирд еще купил для меня новый толстый шерстяной плащ снежно-белого цвета и с серебряной застежкой. Гриву Рема я перевязал черными кожаными ремешками, а хвост закрутил в черный хлопчатый чехол, тоже украшенный серебряными полосками. Он выглядел словно боевой конь богов – именно такого и полагалось иметь принцу Хатры. На голову я надел римский шлем с огромным белым султаном из гусиных перьев, а к поясу прицепил меч, подаренный мне Спартаком несколько месяцев назад.

Пока мы стояли лагерем на берегу Пада, я попросил нескольких женщин, которые прежде служили своим хозяевам ткачихами, изготовить для меня штандарт. На нынешнем войсковом смотре я в первый раз выставил его на всеобщее обозрение. Когда я его увидел, то не смог сдержать слез. Это был квадрат шесть на шесть футов, изготовленный из тяжелой хлопчатобумажной ткани и выкрашенный в алый цвет, с белой конской головой, вышитой с каждой стороны. Когда конница выехала на огромный плац, его нес позади меня огромный парфянин по имени Вардан, который был при мне со времен наших боев в Каппадокии. Легкий ветерок, что дул в тот день, чуть трепал это знамя, и всем была видна белая конская голова на алом фоне. А позади знамени ехали мои три тысячи конников – две тысячи конных лучников, тысяча конных копейщиков Буребисты и сотня женщин-лучниц Галлии. Все колчаны были полны стрел, а в лагере стояли фургоны, полные запасных, поскольку Годарз и его интендантская команда трудились без устали, стремясь пополнить наши запасы. Окружающие районы, заросшие густыми лесами, были безжалостно вырублены, чтобы получить дерево для древков стрел.

Мы выстроились по драгонам на правом фланге войска, каждый из десяти сотен по сотне всадников в каждой. Солнце отражалось от наточенных наконечников копий и полированных шлемов, а каждый воин под командой Буребисты был в кольчужной рубахе и с мечом на поясе. Пока мы занимали эту позицию, слева от нас строились в шеренги легионы Спартака. Рядом с нами уже стояли три легиона германцев под командой Каста. В них также входили остатки галльских подразделений, которыми раньше командовал Крикс и которые сумели уйти на север после того, как потерпели поражение от римлян. В центре построения стояли четыре легиона Акмона, фракийцы, плюс еще один легион, состоявший из греков, евреев, даков, иллирийцев и даже нескольких египтян и берберов, приставших к фракийцам. На левом фланге выстроились три испанских легиона Афрания. Акмон считал их самыми подготовленными во всем войске, но также и самыми непредсказуемыми – подобными в этом своему свирепому командиру. Тем не менее за подготовку этих легионов следовало отдать должное их решительному и жесткому лидеру. Перед шеренгами войска, укрепленные на фургонах, висели штандарты, которые мы захватили у врага, – серебряные орлы, красные флаги, шесты с прибитыми к ним серебряными дисками, значки и флажки конницы – свидетельство военного гения Спартака, когда-то гладиатора и рядового в римском легионе, а теперь хозяина Италии.

Приказы были изданы еще вчера. Всем командирам когорт и центурий сообщили, что войско в последний раз пройдет торжественным маршем по плацу. После чего, как только прозвучит окончательный сигнал сотни боевых труб, все будут распущены и освобождены от службы, а затем люди разойдутся по своим лагерям, получат рацион продовольствия на месяц и будут вольны идти куда захотят. Они смогут забрать с собой оружие и одежду, а те, кто вознамерится продолжать путь группами, получат по палатке на каждые восемь человек. Все оставшиеся деньги будут распределены поровну между всеми, и Годарз и его помощники уже определили, сколько золота и серебра будет выдано каждой центурии, а потом каждый центурион разделит полученное между своими людьми. Бирд уже высылал своих разведчиков к предгорьям Альп, и они доложили, что на пути туда нет ни одного римского гарнизона, да и вообще ни единого римского воина. По всем признакам они словно бы провалились за край света.

Прежде чем зазвучали трубы, Спартак верхом подъехал к каждой построившейся когорте, поговорил с командирами и лично поблагодарил всех воинов за мужество и преданность делу. Прошло два часа, прежде чем он завершил этот объезд, и в конце его у многих на глазах выступили слезы. Я подъехал к нему и Клавдии – она сидела рядом с ним верхом. Клавдия выглядела совершеннейшей красавицей, свои длинные черные волосы она распустила, и они свободно падали на плечи. На ней была простая белая туника с зеленой каймой, светло-коричневые штаны и красные кожаные сапоги. Спартак, как обычно, был одет в простую тунику и кольчугу, в обычном шлеме простого легионера на голове. Он никогда не претендовал на то, чтобы выглядеть чем-то большим, нежели обычный человек и воин, и поэтому-то тысячи людей были так ему преданы. Я остановил Рема рядом с ним. Спартак поглядел на моего коня и улыбнулся:

– Рем, кажется, обрядился сегодня в свои лучшие одежды, да, Пакор?

– Да, господин. Я решил, что будет лучше всего, если и он, и все остальные наши кони и всадники будут выглядеть подобным образом. Это самое меньшее, что мы могли бы сделать.

– Ну, что же, мой друг, – сказал он, – это было весьма интересное путешествие, в конце которого мы добрались сюда. Но теперь пришло время пуститься в новые приключения.

– Ты ведь знаешь, – сказал я, – что вы оба можете отправиться в Парфию вместе с Галлией и мною.

– Мы это знаем, Пакор, – ответила Клавдия, – но если мы так поступим, это приведет к новой войне и смерти многих твоих людей. Мы считаем, что это слишком. Ты не можешь себе этого позволить.

Подошел Домит, тоже одетый во все лучше. Когда-то он был центурионом, вот и сейчас оделся как центурион – стальные наголенники, красная туника, кольчуга, украшенная серебряными дисками, и красный плюмаж на поперечном гребне шлема. Сейчас он выглядел совсем иначе, чем тот несчастный и забитый раб, которого мы вытащили из шахты близ Фурии, и мне хотелось думать, что ему было с нами хорошо. Он приветствовал меня, затем заговорил со Спартаком:

– Мы ждем твоего сигнала, господин.

Спартак огляделся вокруг и вздохнул. В этот момент на поле воцарилась мертвая тишина. Казалось, даже птицы перестали петь. Единственным, что еще давало о себе знать, остался ветерок, под которым мой красный штандарт развевался, демонстрируя вышитую на нем белую конскую голову. Рем грыз удила и царапал землю правым передним копытом. Я наклонился вперед и погладил его по шее. И почувствовал, как по лицу скатилась струйка пота – солнце уже поднялось высоко, и стало жарко.

Домит четко повернулся на месте и дал сигнал трубачам, и пронзительные звуки труб разнеслись над собравшимся войском. Рем нервно задергался при этом резком звуке, как задвигались и другие лошади в рядах конницы. Настал момент, когда наше войско, не терпевшее поражений, должно было просто разойтись, словно раствориться. Трубы громко протрубили последний сигнал, и я ждал, что люди сейчас сломают строй и начнут расходиться, направляясь обратно в лагерь. Нергал и Буребиста передали мой приказ командирам сотен, которые в свою очередь сообщили своим людям, что они свободны и могут расходиться, как только прозвучит сигнал. Поскольку на плац-парад они не взяли с собой ни еды, ни воды, то должны были сначала отправиться в лагерь и получить рационы и для себя, и для своих коней, достаточные, чтобы добраться по крайней мере до Альп.

Секунды шли за секундами, но ничего не происходило. Ничего. Никто не пошевелился, не вышел из строя. Никто. Разве они не слышали сигнал труб? Да нет, конечно, слышали! Тогда в чем дело? И тут раздался другой звук, он донесся из сомкнутых рядов воинов и поначалу был едва слышен, но потом начал нарастать, усиливаться, пока надо всем плац-парадом не зазвучал мощный рев тысяч глоток. Воины поднимали дротики в воздух, салютовали ими и кричали, а конники тоже подняли вверх свои копья и луки. Все они выкрикивали одно имя, повторяли и повторяли его, тысячи голосов, звучавших в унисон, восславляли своего командира.

– Спартак! Спартак! Спартак!

Этот речитатив становился все громче и громче, так что всадникам становилось трудно справляться со своими конями и успокаивать их. Я оглянулся на человека, чье имя звучало над полем. Он неподвижно сидел в седле, замерев, как скала, смотрел прямо перед собой и, казалось, не видел и не слышал того, что творилось перед ним, но когда я присмотрелся, то заметил на его губах тонкую улыбку. Я перевел взгляд на Клавдию, у которой по щекам текли слезы. Внезапно Спартак обернулся ко мне:

– Кажется, войско перестало мне повиноваться.

– Кажется, да, мой господин.

К нам подошли Каст, Акмон и Афраний и остановились перед конем Спартака. Акмон сплюнул на землю:

– И что мы теперь будем делать?

– Ну, – задумчиво сказал Спартак, – такое впечатление, что никто не желает перебираться через Альпы.

– Значит, на юг? Может, в Сицилию? – спросил Акмон.

Спартак кивнул:

– Сицилия может оказаться привлекательной целью. Вот только я не представляю, как мы будем переправляться через море.

Так и получилось, что армия бывших рабов под командованием Спартака осталась в Италии. Я часто вспоминаю этот момент, думаю, каким абсурдным это решение тогда выглядело и каким разумным оказалось на самом деле. Наше войско состояло из людей, у которых ничего не осталось, которые были обречены на тяжкое рабское существование и изнурительный труд. Многие из них родились в семьях рабов. Для Рима они являлись животными, которыми можно было помыкать и всячески издеваться над ними. А Спартак дал им надежду и, что еще больше, обеспечил победу над римлянами, которых они ненавидели. И не одну, но целую серию побед! И люди, которые сражались с ним и одерживали эти победы, люди, скрепившие узами дружбы боевое братство с товарищами, сражавшимися плечом к плечу с ними, теперь вовсе не желали покорно и смиренно сложить оружие и уползти куда-то подобно побитым собакам. Я и сам должен был до этого додуматься. Галлия говорила мне о том же, когда заявила, что ее семья – здесь, со мной, со Спартаком, с нашим войском. Воины во всех легионах, во всех когортах и центуриях чувствовали эту нерушимую связь со своими друзьями и товарищами. И желали оставаться единой семьей, каковой и являлось войско Спартака.

Спартак никогда не говорил им, что они смогут разрушить Рим, но многие, вероятно, мечтали об этом. В конце концов, они разгромили все римские войска, посланные против них. Остались ли у Рима еще легионы? Победы опьяняют, к ним легко привыкнуть, особенно тем, кто раньше знал только горький вкус рабства. И даже если кто-то из них мог подозревать, что эти походы в конечном итоге закончатся поражением и разгромом, все они отлично понимали, что лучше погибнуть в бою, стоя, чем жить на коленях.

Глава 4

Я часто вспоминаю тот летний день, когда мы казались себе неуязвимыми и непобедимыми. Да, теперь мы пойдем на юг, нападем на сам Рим и, возможно, принудим наших врагов капитулировать, станем хозяевами всей Италии, и она превратится в нашу игрушку. Тогда нам все это казалось возможным. Даже мои соплеменники-парфяне были опьянены нашими победами и считали себя практически бессмертными. Нергал, верный Нергал, забыл про Хатру и мог думать только о том, чтобы сметать всех римлян, что окажутся у нас на пути, действуя вместе с дикой Праксимой, все время скачущей рядом с ним. Он пил с командирами сотен и хвастался тем, как они разгромили и уничтожили все римские легионы. Буребиста мечтал о том, как войдет со своими даками в Рим и подожжет его со всех концов, а потом сложит на форуме всех захваченных легионных орлов. К концу того лета римские легионы, казалось, усохли в размерах и вообще куда-то попрятались, тогда как наши легионы подобно титанам возвышались над римским миром, и самым могучим титаном был наш командующий, Спартак. Наш не знавший поражений командир, который для многих стал богом. И в этом опьянении победами были забыты все намерения пересечь Альпы. Сказать по правде, в стремлении достичь северной Италии никто и не подумал о том, как мы вообще будем перебираться через эти горы, а когда переберемся, то куда направимся дальше. В тот момент это уже не имело никакого значения, поскольку не знавшее поражений войско не собиралось расходиться, но намеревалось и дальше бить и громить врага.

Мы шли на юг в отличном настроении, желая, чтобы римляне снова на нас напали, и мы бы с ними сразились и опять разгромили. Сражения, которые мы уже выиграли, эти кровавые схватки, длительные, безжалостные столкновения теперь в умах многих превратились в незначительные стычки, заканчивавшиеся за несколько минут. Мы шли сначала на запад, потом свернули на юг, сметая все на этом берегу Италии и снова пользуясь отличными римскими дорогами. Я стал неспокоен, продвигаясь вместе с войском в обратном направлении. Для конницы этот марш означал охрану флангов, прикрытие с тыла и разведку впереди в поисках врага. Эти меры были весьма важными, но их могли выполнять совсем немного всадников, уж никак не сотни. Пеший марш, ведя коней в поводу рядом, в облаках тончайшей пыли, поднимаемой тысячами людей и животных, казался и утомительным, и раздражающим занятием. Войско, растянувшееся на много миль, проходило едва ли по десять миль в день, и у меня здорово испортилось настроение, особенно когда Годарз сообщил мне, что до Сицилии около четырехсот миль. Он, конечно, чувствовал себя в своей стихии, организуя и направляя колонны воинов и постоянно, ежедневно получая рапорты о доставках продовольствия, о количестве запасных подков для лошадей, о заболевших животных. Он рассылал команды ремонтников чинить сломавшиеся телеги и фургоны и вообще выполнять все эти мириады обязанностей, необходимые для того, чтобы войско нормально функционировало и шло дальше. Штат его писцов и помощников все увеличивался.

– Организация это необходимое зло, Пакор, – напоминал он мне.

Было раннее утро, заря только успела разгореться, и Годарз едва закончил раздавать инструкции своим подчиненным на следующий переход, в который нам предстояло выступить через три часа, разобрав огромный лагерь, где все мы, включая конницу, спали каждую ночь. Нергал пожаловался мне, что Годарз забрал у него две сотни конных лучников, чтобы поохотиться на диких кабанов для пополнения запасов продовольствия и еще одну сотню отправил грабить окрестности, забирать скот, какой только попадется.

– Все это, конечно, нужно, Годарз, но мои люди не крестьяне, чтобы собирать созревший урожай.

Он протянул мне кусок хлеба с сыром. Сыр был твердый и острый, хлеб, кажется, только что испекли.

– Да, они не крестьяне, но в данный момент ничем не заняты, а продовольствие-то продолжают потреблять! Так что вполне можно заставить их хоть что-то сделать, чтоб они отрабатывали свое содержание.

– Надо было сначала спросить у меня.

– И что бы ты на это сказал?

– Я бы с тобой согласился.

Он ухмыльнулся:

– Превосходно! Тогда, пожалуйста, сообщи Нергалу свое решение!

– Я бы предпочел, чтобы ты сперва поговорил со мной, прежде чем рассылать конников по окрестностям на сбор продовольствия.

– Тебя, возможно, это удивит, – заметил он упрямо, – но люди и лошади поглощают огромное количество пищи, равно как и принцы и их невесты. Это просто удивительно, сколько съедают Галлия и ее женщины! Глядя на их фигуры, никогда и не подумаешь!

– И это верно, но сначала следовало получить мое разрешение.

Он, конечно, был прав, и на следующий день я дал согласие, чтобы на поиски продовольствия высылалось еще больше конников. Бирд и его люди разъезжали по всем окрестностям, так что я редко его видел. Вскоре я и сам решил отправиться вперед на разведку и отобрал сотню людей из своего драгона. Спартаку я сообщил, что намереваюсь нагнать немного страху на римлян. Он, как обычно, шел пешком, как рядовой воин. Клавдия шагала рядом. Мне всегда казалось странным, что он не едет верхом, но он сказал, что предпочитает сражаться пешим, как сражался в рядах римского войска, на арене и теперь, будучи свободным.

– Ты тоже как-нибудь должен это попробовать, – сказал он мне.

– Я уже пробовал, когда мы убили отца Галлии. И мне это показалось неудобным. В любом случае парфяне всегда сражаются верхом на коне.

– Это потому, что если станет плохо, они могут убежать быстрее, чем кто-то еще, – хитро улыбнувшись, подначил меня Акмон.

– Убегают одни только враги парфян! – напомнил я ему.

– Ха! Ты слышал, Спартак? Это говорит человек, чьей стране никогда не угрожал вражеский меч, – Акмон повернулся ко мне. – Я тоже так когда-то думал, но римляне научили меня смотреть на подобные вещи иначе.

– Какие у тебя мрачные мысли, Акмон! – воскликнула Клавдия. – И это в такой прекрасный день!

Акмон сплюнул, поглядел на небо и пожал плечами. День действительно был очень приятный, хотя Клавдия казалась сегодня слишком довольной и счастливой. К нам присоединились Галлия и Диана, они шагали по обе стороны от нее, а безумная Руби, как всегда погруженная в собственный мир, тащилась позади них. Я заметил, что Клавдия все время поглядывает на Спартака, а тот улыбается в ответ какой-то сомнительной, греховной улыбкой. Очень странно!

– Почему бы тебе не сообщить им? – спросил он Клавдию. – В конце концов, они же наши друзья.

Клавдия вспыхнула и обняла Галлию и Диану:

– Я беременна!

Они стали обнимать и целовать ее, а я протянул руку Спартаку:

– Прекрасная новость, господин! Поздравляю!

Руби радостно запрыгала.

Спартак с силой хлопнул меня по плечу, чуть не сбив с ног:

– Спасибо, Пакор!

– Когда роды? – спросила Галлия.

– На будущий год, весной, – ответила Клавдия, обнимая Диану, у которой в глазах стояли слезы.

Новость о беременности Клавдии распространилась по войску со скоростью лесного пожара, и боевой дух поднялся еще выше. Это сочли хорошим предзнаменованием, поскольку все полагали, что сын Спартака окажется еще более могучим воином, чем его отец, и боги, несомненно, благословят его на великие подвиги. Это, конечно, было еще неизвестно, но нынче осенью боги действительно благословляли наше войско. Мы объезжали по пути все окрестности, собирая богатую добычу, поскольку наступило время сбора урожая, и виноградники ломились от зрелых кистей, которые должны были превратиться в знаменитые красные вина центральной Италии, а оливковые деревья гнулись под тяжестью плодов. На плантациях и в латифундиях сновали сотни рабов, которые собирали виноград, тащили его в корзинах к краю виноградника и сваливали в повозки. Однажды я взял с собой в разведку Галлию. Она, правда, хотела поехать отдельно, со своей женской сотней, но я ей это запретил. У меня случилось видение, как она со своими женщинами попала в засаду, их изнасиловали и распяли на крестах; мысль об этом меня ужаснула. Поэтому я заявил, что она может сопровождать меня, но женская сотня останется при войске. Я даже увеличил количество конников, которых брал с собой, до двух сотен, чтобы обеспечить ей полную безопасность, и отобрал для этого из своего драгона лучших лучников и мастеров боя на мечах.

Местности центральной Италии в то лето выглядели просто великолепно. Тонущие в тумане оливковые рощи, окаймленные рядами кипарисов, виноградники, покрывающие невысокие и пологие склоны холмов. А на заднем плане всегда возвышались горы с роскошными альпийскими лугами, потоками и огромными пространства дикой природы. Ближе к побережью раскинулись густые леса и болота; в лесах было полно диких кабанов и волков. На ночь мы ставили лагерь, укрывшись в лесу, а с наступлением дня огнем и мечом проходили по ничего не подозревающим городкам и селениям. Это было довольно легко. Нас сопровождали двое разведчиков Бирда на своих запаршивевших лошадках; днем раньше они объезжали эти районы, отмечая наличие любых укреплений, стен и иных преград, способных затруднить нападение. Довольно часто ничего подобного не было; как оказывалось, во многих местах вообще не было никаких представителей официальной власти Рима. Большие города имели оборонительные стены и гарнизоны, но нас они не интересовали. Мы убивали всех надсмотрщиков, когда нам попадались большие сельскохозяйственные поместья и латифундии, и освобождали всех рабов, направляя их в свое войско. Кто из них пошел по указанному пути, а кто просто бежал в леса или в горы и стал разбойником, я не знаю. Когда мы производили нападение, то вылетали из предутреннего тумана, а позади меня развевался огромный алый штандарт с белой конской головой. Мы несли пылающие факелы, которые швыряли в сараи, амбары, телеги и стога сена. Убивали мы лишь тех, кто оказывал сопротивление. Большинство же просто убегало, спасая свои жизни и немногие пожитки; а матери прижимали к груди своих маленьких детишек. Их мы не трогали. Иногда против нас выступали небольшие группы мужчин, вероятно, ветеранов, получивших землю от благодарного римского сената, – редкие, разрозненные отряды людей с потрескавшимися щитами, без шлемов, с ржавыми мечами и старыми копьями. Они неплохо помнили свое легионерское прошлое и боевую подготовку, но ничего не могли противопоставить нашей скорости и стрелам. Мы обходили их с флангов, охватывали с тыла и расстреливали на месте. Мы поджигали виллы, поместья и станции римской почтовой службы, предварительно выгребая оттуда все золото и серебро. И собрали очень приличную сумму в этих благородных металлах. Однако вскоре мне надоело нападать на незащищенные цели, и тогда мы обрушились на города – на Луну, Фельцину, Адрию, Вепету, Сахату. Я часто высылал с полдюжины всадников к городским воротам, и они дразнили стражу, выкрикивая всяческие оскорбления. Вскоре ворота распахивались, и оттуда галопом вылетал конный отряд с намерением схватить противника. Но мои люди были всего лишь приманкой, а остальные ждали за холмом или укрывались за деревьями. В итоге римляне попадали в ловушку, и их вырезали всех до единого. Иногда мы поджигали большую виллу, а затем прятались и ждали прибытия войск из ближайшего гарнизона, командир которого, завидев поднимающиеся в небо огромные клубы черного дыма, тут же высылал отряд воинов на разведку. Когда они подходили, мы расстреливали их из укрытия или атаковали в конном строю. Римляне в шоке замирали на месте, давая нам достаточно времени добраться до них и порубить мечами, прежде чем они опомнятся и перестроятся в боевой порядок.

Однажды кто-то из разведчиков доложил, что в городе Арреций, расположенном на крутом холме посреди заливных лугов в долине реки Арно, стены наполовину разрушены. Местный житель сообщил ему, что их сильно повредили в ходе какой-то гражданской войны, с того времени так и не восстановив. В стенах имелось четверо ворот, ориентированных на четыре стороны света, но с южной стороны стена была почти вся снесена штурмовавшими ее войсками, которые потом взяли и разграбили город. Стену так и не починили. Наоборот, кирпичи кладки разобрали и растащили, чтобы построить новые жилые дома, которые теперь стояли вне былого оборонительного периметра. Перед этими домами насыпали земляной вал, с целью потом возвести здесь новую стену, чтобы прикрыть ею новый район города, но до сих пор ничего не было сделано. Городские власти явно разленились; но, в самом деле, кого им было опасаться, они же располагались в самом центре Италии!

Мы встали лагерем милях в пяти от Арреция, в заросшем лесом глубоком овраге, через который протекал быстрый поток ледяной воды. Весь следующий день мы отдыхали. А за два часа до сумерек, когда мы закусили сухарями и фруктами, я собрал всех своих конников.

– Выступаем ночью и нападаем на заре, – сказал я им. И посмотрел на того разведчика, который обследовал Арреций, высокого жилистого мужчину с черными глазами и злобной ухмылкой на губах. Его звали Диаол, он был греком тридцати лет. Никто о нем почти ничего не знал, разве только то, что Диаол был рабом, но прежде чем присоединиться к Бирду, жил как разбойник. Он прилично владел латынью и, насколько я видел, не был заклеймен. Я подозревал, что у него имеется какое-то образование, но он противился любым попыткам выпытать у него хоть какую-то информацию о себе.

– При воротах есть стражники, но их не всегда запирают на ночь. Воины все разжиревшие и ленивые, все, что их интересует, это деньги, – он глянул на Галлию. – И женщины.

– Гарнизон большой?

Он воздел руки:

– Может, одна когорта.

– Это больше воинов, чем у нас, – заметил кто-то из моих командиров.

Диаол улыбнулся:

– Но это же ленивые трусы, а вы – воины.

– Ты уверен насчет земляного вала? – спросил я.

Он кивнул:

– Да, это не более чем невысокая кочка, никакая не преграда.

– Ну, хорошо, – сказал я. – Через эти ворота и пойдем. Быстро врываемся в город, нападаем на них и так же быстро уходим. Никаких героических подвигов. В схватки не вступать и не задерживаться там. Убиваем, поджигаем и уходим.

Перед выходом мы еще раз проверили свое оружие, подпруги и седла и осмотрели самих коней, особенно подковы. Как только стемнело, мы выступили и прошли первые три мили, пересекли поле, заросшее высокой, по пояс, травой, потом двинулись дальше по грунтовой дороге, потом через лес. Луна в эту ночь не вышла, и сначала было трудно идти за Диаором. Но вскоре глаза привыкли и приспособились к темноте, и через три часа мы достигли мощеной дороги, что вела к Аррецию. Гладкие, отлично обработанные каменные плиты, казалось, испускали во тьме неясное, призрачное свечение, указывая нам путь к цели. Мы сели на коней и поехали по обочине, поскольку иначе конские подковы издавали бы сильный грохот, ступая по плитам отмостки, достаточно громкий, чтобы поднять даже мертвых. Мы в молчании двигались к городу, а в полумиле от его стен свернули в сторону. И, двигаясь параллельно каменным укреплениям, вскоре достигли бреши в кирпичной стене, про которую говорил Диаол. Он не преувеличил: провал в стене тянулся по меньшей мере на полмили. Свет от ночных фонарей и от зданий внутри стен создавал вполне приличный световой фон. Я рассмотрел вал, не слишком круто поднимающуюся гряду земли, перед которой стояли жалкие домишки, по сути дела, лачуги. Вдали на востоке, из-за Апеннинских гор, начали появляться первые лучи зари, отчего облака окрасились розовыми и желтыми цветами. Скоро городские жители начнут потягиваться и вставать. Надо бы их разбудить.

Арреций в то утро горел яростным пламенем. Горящие головни, пропитанные смолой, летели в дома и лавки, когда мы проезжали по городским улицам. Подобно всем римским городам, он был построен кварталами, образованными пересекающимися под прямым углом улицами. Две его главные улицы тянулись с севера на юг и с востока на запад, а там, где они перекались, римляне устроили форум, вокруг которого громоздились магазины и разные деловые конторы. Они, конечно, были построены из камня, но в них имелись деревянные балконы, а в магазинах – деревянные ставни, и все это горело ярким пламенем, стоило только поджечь. И тогда началась паника и стали раздаваться крики. Когда пожар разгорается, людей тут же охватывает страх, и вскоре они уже бегают и слепо мечутся вокруг, ища спасения. Инстинкт влек их в храмы, которые стояли фронтом по одну сторону форума. Когда мы въехали в город, я даже не притронулся к своему колчану, поскольку видел перед собой одних только безоружных гражданских. К тому же они и так гибли – от дыма, от огня, от того, что их затаптывала бегущая в панике толпа. На пути попадались собаки с переломанными лапами, они хромали и повизгивали, мимо пробегали обезумевшие мулы с обожженными боками, а огонь распространялся все дальше.

Галлия остановилась рядом со мной – мы были на главной улице почти рядом с форумом – и сняла с себя шлем. Мимо бежали ошалевшие от страха горожане, устремляясь к храму. По другую сторону улицы стояли двое моих лучников и пускали стрелы в тех несчастных, что попадались им на глаза. Галлия в ужасе смотрела, как одна из их стрел попала в спину женщине, несшей на руках ребенка. Когда в нее попала стрела, она рухнула лицом на землю, и ребенок исчез под ногами обезумевшей толпы.

– Хватит! – крикнул я лучникам, но в этом жутком шуме, реве и грохоте они меня не услышали.

Другие мои воины, почуяв легкую добычу, бросились вперед, к форуму, как волки на ягнят – они жаждали крови и убийства, рубя на скаку мечами.

– Держись рядом и надень шлем! – крикнул я Галлии и тоже двинулся к форуму.

Все. Я уже видел достаточно. И дал сигнал трубачам трубить отступление, а сам подъезжал к каждой группе и мечом давал им знак уходить.

Мы построились в шеренгу в конце форума, дальнем от огромного храма, который сейчас превратился в убежище для горожан. Храм высоко вздымался в небо, к нему со всех сторон вели каменные лестницы, он был окружен колоннами с каннелюрами и имел на архитраве большой фриз. Цоколь храма украшали многочисленные статуи. Форум был уже завален трупами мужчин и женщин, либо растоптанных толпой, убегающей от нас, либо – мне стыдно в этом признаваться – убитых моими воинами. Но сейчас перед ступенями храма начал собираться городской гарнизон. До сего времени этих легионеров видно не было, но потом я заметил, что они потоком хлынули на площадь и начали строиться в шеренги. Я поглядел налево и направо и поднял лук; мои воины ответили тем же, подняв свои. Мы были готовы к бою. Я уже два года сражался в Италии, провел две летние кампании, и уже научился отличать опытные, побывавшие в боях подразделения от отрядов неискушенных новобранцев. Центуриям этого города потребовалась целая вечность, чтобы построиться в боевые порядки, центурионы колотили рядовых тростями и толкали в спину, ставя на места. Командиры выкрикивали распоряжения, но их, кажется, никто не слышал. Сами командиры, сидящие на конях, нервно поглядывали в нашу сторону. Всю это сцену освещали красноватые отсветы пламени – вокруг форума бушевал пожар. Потом из храма донеслись звуки жалобного песнопения – горожане хором молились своим богам, прося сохранить им жизнь.

Я всерьез подумывал уехать и вернуться туда, откуда мы пришли, но вид врага, строящегося в шеренги, заставил меня передумать. Было бы сущим бесчестьем отступить перед лицом неприятеля, и, кроме того, что бы тогда подумали обо мне мои люди. Римляне уже заняли боевую позицию в двухстах шагах от нас – их было около четырех сотен по пять центурий. Они превосходили наш отряд числом более чем два к одному, но количество воинов в бою – лишь часть уравнения. Исходящие из храма ужасные песнопения, должно быть, здорово действовали им на нервы, поскольку превратились теперь в тягучие горькие стенания.

Я дал сигнал идти вперед, мы сделали несколько шагов и остановились. Все держали луки наготове.

Римляне тоже могли двинуться в наступление, но я подозревал, что поскольку это всего лишь гарнизонные войска, то потребуется воистину титаническое усилие, чтобы сдвинуть их с места, где они встали, загородившись щитами.

Я осмотрел на их неровную, разрозненную шеренгу. Я почти ощущал исходящий от них запах страха. Они выставили перед нами стену из щитов, но я-то знал, что когда мы начнем стрелять, она защитит их не лучше, чем бумажный занавес. Командиры продолжали что-то кричать, несомненно, стараясь внушить им мужество. Всего пару часов назад они были важными официальными лицами в этом забытом богами итальянском захолустье, а теперь им пришлось сражаться, защищая собственную жизнь. Я, конечно, не имел ни малейшего представления, какие мысли их сейчас занимали, но понимал, что в состоянии навести на них еще больший ужас.

Я сунул лук в саадак и вывел Рема на несколько шагов вперед. Широко раскинул руки, встав лицом к шеренгам римлян, но держась от них на безопасном расстоянии.

– Воины Рима! Даю вам возможность сложить оружие и спасти свои жизни!

Римские старшие командиры и центурионы перестали кричать и посмотрели на меня.

– Вам известно, кто я такой, вы, римское отребье? Я – принц Пакор, которого вы называете «Парфянин». Еще раз требую, чтоб вы сложили оружие и пали передо мною ниц! Только тогда вы сохраните свои жизни!

В этот момент один из центурионов выступил из рядов, явно намереваясь метнуть в меня свой пилум. Он умер еще до того, как древко дротика покинуло его ладонь – в грудь ему вонзилась стрела.

Я рассмеялся.

– Вы слышали меня, римляне?! Я ведь на вашем языке к вам обращаюсь, на языке ваших сточных канав! Смотрите сами, на что мы способны!

Я опустил обе руки, и мои лучники тут же перестреляли всех их командиров.

– Если уж регулярные римские войска не могли меня победить, какие мизерные шансы имеются у жалкого и плохо подготовленного гарнизона?! Даю вам последний шанс. Бросайте оружие и сдавайтесь на милость победителя. Будете сопротивляться, все умрете. Лучники, к бою!

Все мои воины, как один человек, подняли луки и прицелились, готовые стрелять. И тут один римский легионер, стоявший на крайнем фланге, отшвырнул щит и бросился бежать с площади. За ним тут же последовал еще один, стоявший рядом. Центурион успел срубить мечом третьего, пытавшегося последовать за ними, но тут же сам оказался убит одним из моих воинов. И тогда весь боевой порядок римлян распался, превратился в неорганизованную толпу перепуганных людей, старающихся спасти свои шкуры. Некоторые попытались метнуть в нас свои дротики, но туча стрел свалила их вместе с теми, кто пытался убежать. Все закончилось менее чем через минуту. Вскоре на плитах форума уже валялась куча вражеских щитов, шлемов и копий.

Ко мне подъехала Галлия:

– Кажется, ты теперь можешь побеждать римлян одним только словом.

– Они и сами понимали, что не выстоят. Иногда страх оказывается смертельнее самого острого меча.

– Ты что, уже и сам поверил в ходящие о тебе легенды?

Я бросил на нее взгляд:

– Что ты имеешь в виду?

– Да весь этот вздор насчет «Парфянина» и прочее в том же роде. Гордость часто ведет к падению.

Я улыбнулся ей.

– Уж ты-то лучше всех должна знать, любовь моя, что парфяне никогда не падают из седла.

Мы не понесли никаких потерь. Но дым уже курился вокруг форума, серые клубы, от которых першило в горле, так что все кашляли. Из храма неслись все те же горькие стенания и плач, достигшие жуткого крещендо. Ко мне подъехал один из воинов:

– Хочешь, господин, мы подожжем храм?

– Нет. Не следует сердить их богов. Кроме того, пожар, вероятно, сам сюда доберется.

Магазины и лавки вокруг форума уже начали загораться, я чувствовал, как вокруг нас становилось все жарче. Мы поехали назад по главной улице и покинули город тем же путем, каким в него ворвались. А позади пожар поглощал город Арреций.

Не знаю, выжили те люди, что скрывались в храме, или нет, но мне хотелось думать, что они уцелели.

– Ты глупо тогда поступил, Пакор, – заявил мне Спартак, когда мы вернулись. Он сидел вместе с Клавдией на мягких подушках на полу своего шатра, покрытом большим красным ковром.

Прошел месяц с того дня, когда я совершил рейд на Арреций. Войско уже успело пройти всю провинцию Лаций и теперь оказалось в Кампании. Моя конница совершенно безнаказанно совершала набеги на окрестности, далеко отрываясь от основных сил – никто даже не пытался нас остановить.

– Оставь его, Спартак! – улыбнулась мне Клавдия.

– Нет никакой чести в том, чтобы убивать мирных граждан, мой господин! – заявил я, беря с блюда на столе еще одно ребрышко.

– Ты слышишь, Спартак? – вмешался Акмон. – Он опять говорит о чести!

Спартак отпил вина из чаши.

– Ты отличный воин, Пакор, и отличный командир конницы, – я подмигнул сидевшей рядом Галлии, а она закатила глаза. – Но все эти слова о чести приведут тебя к гибели, если не будешь осторожен. У римлян нет чести, запомни это!

– Человек без чести это человек без души, – задумчиво произнес Гафарн.

– Ты что, поэт? Или просто пьян? – спросил Спартак.

Гафарн посмотрел на него, потом на меня:

– Нет, господин. Эти слова царь Вараз часто повторял своему сыну. Ведь так, принц?

– Именно так, Гафарн, – гордо подтвердил я.

Спартак взял кувшин с вином и наполнил мою чашу.

– Ты пропащий человек, мой друг.

Полог шатра откинулся, внутрь вошел часовой и отдал Спартаку честь:

– В лагерь прибыл гонец, господин. Римлянин.

Спартак встал, мы тоже.

– Римлянин? Он что, с ума сошел? Или хочет погибнуть?

– Он говорит, что привез письмо, господин.

– Мне? – Спартак развел руками. – Может, римляне желают сдаться?

Мы все рассмеялись.

– Нет, господин, – сказал часовой. – Письмо принцу Пакору.

Все уставились на меня. Я был поражен.

– Это, видимо, ошибка, – сказал я. – Кому я известен? Меня только в нашем войске знают…

– Действительно, кому? – сказал Спартак. И ткнул пальцем в часового. – Принеси письмо.

– А как быть с римлянином?

– Убей его, – сказал Акмон, вгрызаясь зубами в ребрышко. Ребрышко не желало сдаваться.

– Нет, – сказал Спартак. – Выпусти его, пусть убирается. Но проследи, чтобы он здесь не задерживался. Несомненно, он еще и шпион ко всему прочему.

– Тем больше оснований его убить, – проворчал Акмон.

– Он говорит, что сначала должен получить ответ.

– Всех тебе все равно не перебить, – сказал я.

– Это почему же? – буркнул Акмон.

Часовой принес письмо и протянул его мне. Это оказался свиток, запечатанный восковой печатью. Клавдия и Галлия уселись обратно на подушки. Я передал письмо Спартаку:

– Прочти его, господин.

– Я? Но оно же тебе адресовано!

– У меня такое ощущение, что оно и тебя касается.

Я сел рядом с Галлией, а Спартак сломал печать, упал на подушки рядом с женой и начал читать вслух:

Принцу Пакору, сыну Вараза, царя Хатры,

Приветствие от Марка Лициния Красса[3].

Будучи назначен Народом и Сенатом Рима оберегателем их свободы и жизни, я поклялся в храме своих предков покончить с восстанием кровожадных рабов под командованием уголовного преступника Спартака. Но мне известно, что ты не раб, а потомок благородного семейства, чей род восходит к древней династии Аршакидов Парфянских. Я не знаю, какая странная судьба занесла тебя в ряды рабов и уголовников, но знаю, что цари Парфянской империи это люди чести, а также помню о том, что в Парфии имеется благородное сословие, и поэтому без колебаний готов считать тебя человеком знатным и достойным.

Посему я приглашаю тебя встретиться со мною в моем римском доме, дабы мы смогли обсудить более детально нынешнее плачевное состояние наших дел и ситуацию, в которой ты оказался. И, возможно, достичь взаимопонимания, выгодного для нас обоих. Можешь быть уверен, что данное приглашение не зависит от каких-либо предварительных условий или расчетов. Можешь быть также уверен, что твоя персона будет пользоваться полной неприкосновенностью, если ты сочтешь возможным оказать мне честь и встретиться со мною лично. Данное письмо будет служить охранной грамотой, с ним ты сможешь свободно добраться до моего дома в Риме и так же свободно покинуть его.

Я с нетерпением жду твоего ответа.

Остаюсь твоим другом,

Марк Лициний Красс,

полководец и сенатор Рима.

– Кто он такой, этот Красс? – спросила Клавдия.

Я пожал плечами:

– Никогда про него не слышал.

Спартак свернул свиток и отдал его мне.

– Что ж, он явно наслышан о тебе. И что будешь делать?

– Ничего. Что мне этот Красс?

Спартак махнул рукой часовому:

– Приведи гонца.

В шатер вошел мужчина лет сорока, в дорогой тунике и в толстом плаще на плечах. Ростом он был чуть ниже Спартака, на голове его красовалась густая шапка волос. Выражение его лица свидетельствовало об уме и зрелости.

– Как тебя зовут?

– Аякс, мой господин.

Я отметил, что он не смотрит прямо на Спартака, но уставил взгляд в пол.

– Ты раб.

– Да, господин.

– Кто твой хозяин?

– Марк Лициний Красс.

– Ты давно у него рабом?

– Много лет, господин. Служу в доме моего хозяина.

Спартак налил в чашу вина и протянул ее Аяксу:

– Выпить хочешь?

Аякс принял у него чашу и выпил, явно отдавая себе отчет в том, что за ним наблюдают все присутствующие.

– А ты не хотел бы присоединиться к нам, Аякс? Стать свободным человеком?

– Это очень щедрое предложение, господин. Но мой хозяин добр ко мне и хорошо со мной обращается. Так что я должен отклонить столь великодушное предложение.

– Вот видишь, Пакор, – Спартак обернулся ко мне. – Пропасть между рабом и свободным для многих слишком широка, они не в состоянии ее перепрыгнуть.

– Я должен просить принца Пакора дать ответ на письмо, – сказал Аякс.

– Ты угодишь в ловушку, – фыркнул Акмон, приканчивая вино в своей чаше и наливая снова.

– Мой хозяин гарантирует принцу Пакору безопасность и жизнь, – ответил Аякс, по-прежнему глядя в пол. – Ему не будет причинено никакого вреда.

– Ты доверяешь своему хозяину, Аякс? – спросил Спартак.

– Я готов доверить ему свою жизнь, господин.

Спартак рассмеялся:

– Ну, это и так понятно, раз уж он послал тебя в настоящее волчье логово. Что ж, Пакор, тебе самому решать.

Я оглянулся. Акмон смотрел на меня и качал головой, Клавдия взглянула на меня, потом на Спартака, Диана выглядела крайне озабоченной, а Гафарн задумчивым. Я обернулся к Галлии:

– Должен признаться, мне бы хотелось встретиться с этим римлянином.

– Решай сам, любимый. Но римляне уже однажды заковали тебя в цепи; ты уверен, что они не проделают это снова? Или не придумают что-нибудь похуже?

Уверен я, конечно, не был, но вынужден был признать, что возможность посмотреть Рим казалась слишком привлекательной, чтобы от нее отказаться. Руби вдруг начала жутко шипеть на Аякса, пока Галлия ее не утихомирила.

– Я поеду с тобой, Аякс.

Акмон с отвращением выдохнул, Диана схватила Гафарна за руку, а Клавдия опустила взгляд в пол.

– Значит, решено, – сказал Спартак.

– Надеюсь, ты не будешь разочарован, мой господин, – сказал я.

– Конечно, не буду. У нас каждый имеет право принимать любые решения. Именно поэтому наше войско существует, и по этой же причине римляне так нас ненавидят.

Пока я ждал, когда мне подведут Рема, я попрощался со всеми. Слез было больше, чем я ожидал, однако – странно сказать – присутствие Аякса и его спокойствие здорово успокаивало. Сам-то он преданно верил слову своего хозяина. Надеюсь, не напрасно. Я обнял Галлию и пообещал ей, что буду осторожен. Когда мы выходили из шатра, Спартак окликнул Аякса:

– Аякс, передай своему хозяину, что если с Пакором что-то случится, я убью десять тысяч римлян в отместку.

Наше войско находилось примерно в пятидесяти милях от Рима, и первые тридцать миль нас сопровождала сотня всадников под командой Нергала. Потом я остановил их и велел возвращаться в лагерь, заявив Нергалу, что их присутствие будет раздражать римлян и может спровоцировать их нападение. Нергал был крайне недоволен, но все же подчинился, хотя и неохотно, и я остался вдвоем с Аяксом. Мы ехали неспешным шагом, он на гнедой кобыле, завернувшись в плащ, а я верхом на Реме, в доспехах, в шлеме с белым султаном и в белом плаще.

– Отличный у тебя конь, господин.

– Его зовут Рем.

– Ага, его назвали его в честь одного из основателей Рима! Вполне подходящее имя!

Я потрепал Рема по шее.

– Весьма достойный конь, и на него можно положиться. Хотя он с характером! Ты откуда родом, Аякс, из каких земель?

– Из Греции, господин.

– И ты всю жизнь был… – я заколебался и не закончил свой вопрос.

– Рабом? С пяти лет, господин.

– Тебя взяли в плен на войне?

– Нет, господин. Меня родители продали в рабство.

– Родители продали?!

– Это обычная практика. Римлянам нравятся греческие рабы, их берут для домашней службы. Они считают, что мы более умные и способные, чем другие народы. Причина проста: из Греции вышло множество великих философов и писателей еще в те времена, когда Рим был маленькой деревушкой. А нынче римляне хотят превзойти греков, понимаешь, и один из способов этого добиться – узнавать все о Греции от самих греков. Как только меня привезли в Рим, сразу стали обучать языкам, юриспруденции, делопроизводству. Теперь я помогаю своему хозяину вести все его дела.

– И тебе не хочется вернуться на родину?

– Я был там, господин, три раза. Мой хозяин владеет кое-каким имуществом в Греции, равно как и в Италии, и его дела приводили меня дважды в Афины и один раз в Коринф. Но мне не хочется там жить. Местные люди кажутся мне скучными, они только и делают, что жалуются на то, что живут под иностранным господством и мечтают вернуть свой Золотой Век.

– А что это такое?

– Считается, что существовало такое время, когда все греки были свободны и жили в богатстве и достатке. На самом же деле это было время постоянных войн, когда горели и разрушались города, а людей захватывали в рабство. Нужно просто почитать наших историков, чтобы понять, как все происходило на самом деле. А нынче в Греции мир.

– Но под римским ярмом.

Он засмеялся.

– Все люди живут под каким-нибудь ярмом, господин, даже цари и принцы. Например, бывает тяжкая ноша, вызванная стремлением стать великим или справедливым царем. Или постоянная жажда новой славы. А для бедного человека ярмо другое – постоянно наполнять желудки своих детей пищей, и это может низвести его до полного ничтожества. А ярмо римского правления можно нести достаточно легко.

Я же подумал о рабах, что тысячами трудились под ударами кнута в полях или в шахтах. Несомненно, у них на сей счет имелось совсем другое мнение.

На ночь мы остановились в таверне, удобно расположенной в стороне от дороги, где были хорошие конюшни, чистые, хотя и скудно обставленные, комнаты, и где подавали простые блюда, но большими порциями. Аякс заплатил за ночлег авансом, добавив денег за постой лошадей, чтобы их накормили, напоили и почистили. Заплатил он хозяину таверны золотом, которое доставал из большой сумы, полной денег. Он еще поговорил с этим человеком, дородным типом средних лет с красными щеками и кустистой бородой. С ним он говорил на равных, а с его слугами – как господин и хозяин.

В середине утра следующего дня мы отправились дальше. Небо уже начали затягивать тучи. О Реме хорошо позаботились, а я вынужден был признаться, что оказалось совсем неплохо, наконец, поспать в постели. Аякс сообщил, что в Рим мы прибудем после полудня, и я почувствовал некоторое возбуждение. По мере приближения к городу движение на дороге все увеличивалось. Повозки, переполненные товарами, и группы пешеходов двигались в обоих направлениях, и на восток, и на запад. Большинство не обращало на нас внимания. Мы ехали по обочине дороги, поскольку лошадь Аякса была неподкованной. Мы были двумя обычными всадниками в толпе, направлявшейся в город. Я в тот день ехал с обнаженной головой, пристегнув шлем к седлу. Посреди всего этого шума война и смерть, казалось, отошли куда-то очень далеко.

Мы ехали по дороге, которая, как сообщил мне Аякс, именовалась Виа Салария, то есть Солярная дорога, и которая, как и все римские дорог являлась настоящим шедевром инженерного искусства. По мере приближения к городу нам все чаще стали встречаться ворота по обе стороны дороги; все они были врезаны в высокие и безупречно-белые каменные стены и вели к огромным виллам. Аякс сказал, что такие виллы именуются парс урбана; в них богатые граждане находят тихое убежище от городской суеты, шума и вони. Он также сообщил мне, что у его хозяина нет подобной резиденции, он вполне доволен всего одним домом в самом Риме.

Мы въехали в город через Порта Коллина, так называемые «Холмовые Ворота», массивное сооружение с двумя трехэтажными караульными башнями, прикрывающими по бокам деревянные створки самих ворот, усаженных длинными железными шипами. Стены по обе стороны от ворот были в тридцать футов высотой, и по их верху ходили патрули легионеров. При воротах тоже стояли воины, бдительно оглядывая всех, кто входил в город или выходил из него. Их центурион смотрел на нас, когда мы миновали ворота, а затем проехали мимо него. Он нахмурился, заметив мои длинные волосы, но не стал нас останавливать. Аякс, должно быть, обратил внимание на мое беспокойство.

– Не беспокойся, господин. В Рим всякие люди приезжают, разных наций. Они вполне могли подумать, что ты иноземный купец и приехал в город по торговым делам.

С собой у меня был для самозащиты один только меч, и все, кто обращал на меня внимание, вполне могли решить, что я какой-нибудь воин-иностранец. Судя по тому, какие цвета кожи и разнообразие языков встречались нам по дороге, я понял, что в Риме, должно быть, проживали люди самых разных рас и народностей. Нам попадались темнокожие африканцы, арабы в развевающихся длинных рубахах, евреи с торчащими вперед бородами и светлокожие мужчины и женщины, должно быть, из племен, проживающих к северу от Альп. Одно было ясно: единственный парфянин не будет особенно выделяться в столь разношерстной толпе.

– Ворота на ночь запирают? – спросил я.

– Конечно, господин, хотя город так здорово разросся с того времени, когда он только начинал застраиваться, что теперь значительные кварталы Рима уже располагаются вне городских стен. А теперь, мой господин, с твоего позволения, мы остановимся здесь и подождем прибытия нашего эскорта.

– Эскорта?

– О, да. Иначе у нас уйдет целая вечность, прежде чем мы доберемся до дома моего хозяина.

Мы подождали минут десять, пока перед нами не появился отряд легионеров. Их было двадцать человек, ими командовал могучий центурион с красным султаном на шлеме и неизменной тростью в правой руке. Он неуклюже отдал честь Аяксу и рявкнул приказ своим людям, которые сомкнулись вокруг нас. Центурион двинулся впереди.

– Мы должны оказаться в доме хозяина в полдень, центурион. У нас очень важное дело, – сообщил ему Аякс.

Мы продвигались по улицам, запруженным людьми и уставленным по обеим сторонам магазинами, лавками и тавернами. Большинство зданий было выкрашено меловой краской: многоэтажные строения с магазинами и разными забегаловками на первом этаже и жилыми помещениями над ними. Активность здесь царила просто безумная, тысячи горожан суетились, кричали, спорили, смеялись и орали во весь голос. Воины довольно грубо сталкивали с пути всякого, кто попадался нам по дороге, а центурион время от времени выкрикивал: «Освободите дорогу! Приказ Марка Лициния Красса!» Этот Красс точно являлся тут важной персоной, судя по тому что люди действительно освобождали путь при одном лишь упоминании его имени.

Улица привела нас к холму с плоским верхом и двумя вершинами, именовавшимися, как сообщил мне Аякс, Палацием и Гермалом. Сам холм назывался Палатин, именно здесь и проживал Красс. А судя по роскошным величественным виллам, окружавшим его, здесь также жили самые богатые граждане Рима. Здесь не было ни толп, ни магазинов, одни лишь окруженные стенами виллы и безупречно устроенные улицы. И царила тишина. Мы остановились перед двустворчатыми деревянными воротами в высокой каменной стене, в которые упиралась эта улица. Аякс отпустил центуриона, который тут же увел своих легионеров. Мы спешились, и Аякс постучал в ворота. Через смотровое окошко на нас уставились чьи-то глаза, и через секунду ворота отворились. Мы прошли внутрь и попали в огромный ландшафтный парк или сад, полный экзотических растений – кустарников, деревьев и ярких цветов. Садовники ухаживали за цветочными клумбами, а другие рабы кормили огромных карпов, плававших в красиво оформленных прудах. Это оказалось воистину великолепное жилище, воздух здесь был напоен тяжелыми цветочными ароматами; парк вполне мог соперничать с нашими царскими садами в Хатре. Двое рабов забрали наших лошадей (Аякс уверил меня, что о Реме должным образом позаботятся – я в этом и не сомневался), и мы пошли по дорожке, обсаженной кипарисами, к самой вилле, которая была окружена перистилем из белых каменных колонн, оформляющих само ее здание. К нам подошел раб и поклонился Аяксу:

– Хозяин интересуется, не угодно ли будет нашему гостю перед обедом принять ванну и переодеться.

– Может, и впрямь ванну и массаж до обеда, принц Пакор? – спросил Аякс.

– Спасибо, это было бы совсем неплохо, – ответил я.

В этой огромной вилле имелись и свои бани, красивое сооружение, отделанное изразцовой плиткой, с прилегающим к ним бассейном с прохладной водой. Вымывшись в горячей воде и смыв с себя дорожную пыль и пот, я отдался во власть маленького мускулистого нубийца, который стал массировать мне все тело. Его сильные костлявые пальцы глубоко впивались в мышцы, сочленения и связки. После целого часа таких процедур я вышел из бани посвежевший и полный жизненных сил; и в самом деле, с тех пор как я покинул Хатру, я впервые чувствовал себя таким расслабленным и умиротворенным. После чего меня отвели в предназначенную мне комнату, большое, роскошно убранное помещение с белокаменным балконом с резной балюстрадой, откуда открывался прекрасный вид на Рим. Город оказался огромным, его дома расползались на многие мили вдаль. По правде сказать, я никогда в жизни не видел такого огромного города, и в этот момент мне даже стало страшно за Спартака и его войско. И еще я вспомнил слова вождя Амбиорикса, что Рим никогда не останется без войск. Теперь я это понял, поскольку в границах Рима могли разместиться целых десять городов, таких как Хатра.

На кровати лежала чистая одежда – белая шелковая туника, черный кожаный пояс и сандалии. Я оделся, и раб забрал мою прежнюю одежду, чтобы ее вычистили. Тут же появился Аякс, чтобы сопроводить меня в столовую. Мы шли по коридорам, украшенным мраморными бюстами римских деятелей сурового вида, а стены были расписаны прекрасными фресками с изображениями мифологических сцен и эпизодов из римской истории. Аякс ввел меня в комнату среднего размера, уставленную большими ложами с наваленными на них мягкими подушками. На одном из них возлежал мужчина, одетый в белую тогу. Когда я вошел, он поднялся и двинулся мне навстречу.

Аякс вытянулся и замер:

– Принц Пакор, имею честь представить тебе Марка Лициния Красса, римского сенатора и полководца.

Мужчине, стоявшему передо мной, было, кажется, лет сорок. Он был среднего роста с шапкой аккуратно подстриженных каштановых волос на голове. Широкий лоб, длинный нос и большие уши. Выглядел он довольно сурово, что подчеркивалось его тонкими губами. Я поклонился, как того требовал его высокий ранг.

– Высокая честь, мой господин.

– Это для меня высокая честь, принц Пакор, – голос у него оказался низкий, тон серьезный. Он сделал жест правой рукой, указывая на ложе. – Садись, прошу тебя.

Я знал, что богатые римляне предпочитают есть лежа, и находил эту привычку забавной, но вполне приемлимой. Я прилег на левый бок, а Красс, чье ложе стояло под прямым углом к моему, прилег на правый. Аякс хлопнул в ладоши, и в комнату вошла целая процессия слуг, внося целую коллекцию разных экзотических блюд. Первым нам предложили салат из спаржи с соленой рыбой. За ним последовали различные сочетания дичины и птицы. Вино, что нам подавали, оказалось поистине великолепным, несомненно, продукция лучших виноградников. Я все время ощущал, что Красс смотрел на меня изучающим взглядом и с удивлением отмечал, что я благодарил каждого раба, который подавал мне поднос со следующим блюдом.

– Тебе нравятся эти блюда, принц Пакор?

– Весьма и весьма, господин.

– Отведенное тебе помещение достаточно комфортабельное?

– О, да. И с прекрасным видом на город.

Он кивнул и сел.

– Хорошо. Ты, должно быть, гадаешь, зачем я тебя сюда пригласил.

– Полагаю, отнюдь не для того, чтобы получить удовольствие от общения со мною.

– М-м-м. Ну, тогда давай перейдем прямо к сути дела. Сенат и народ римский возложили на меня задачу подавить восстание рабов и уничтожить их войско, ведомое уголовником Спартаком. И, коли дело обстоит именно так, я счел разумным встретиться с человеком, благодаря которому это войско сумело разгромить столько римских легионов.

– Ты льстишь мне, господин. Я всего лишь малая часть этого войска.

– Да, это так. Твоя конница – лишь малая часть целого, но она подобна замковому камню в кладке арки или свода моста. Малая, но жизненно необходимая. Вынь этот камень, и вся кладка развалится.

Внезапно мне пришла в голову мысль, что он намеревается отдать приказ убить меня – здесь и сейчас.

– Моя смерть ничего тебе не даст, поскольку мои командиры хорошо сведущи в своем деле и поведут нашу конницу в бой и без меня.

Его явно оскорбило мое предположение:

– Римские сенаторы не какие-то убийцы! Если бы я хотел тебя убить, то не пригласил бы в свой дом!

– Извини. Тогда зачем ты меня пригласил?

Он щелкнул пальцами и поднял серебряный кубок, который тут же наполнил раб, державший кувшин с вином.

– Пригласил, чтобы сделать тебе предложение, принц Пакор. Я готов закрыть глаза на все твои грабежи в Италии при условии, что ты покинешь нашу страну. Если ты согласишься, я готов организовать для тебя свободный и безопасный проезд в Хатру. Я даже готов устроить безопасный выезд и для твоей женщины. Да, я готов выпустить и ее, несмотря на то что она несет ответственность за мятеж гладиаторов в Капуе, который чуть не привел к гибели ланисты, Гнея Корнелия Лентула Ватии. Ему нанесли жуткую рану в голову и бросили, решив, что он мертв. К счастью, опытный врач-грек спас ему жизнь. Твоя женщина опасна!

– Моя женщина? – кажется, он очень неплохо информирован.

Он вздохнул, словно был разочарован тем, что я его недооцениваю.

– У меня в кабинете лежат рапорты и сообщения из провинций Бриттий, Лукания, Кампания, Апулия, Самний, Пицен и Умбрия. В них говорится о длинноволосом воине на белом коне и о светловолосой женщине, сопутствующей ему. Они возглавляют банду конных лучников, которая сеет разгром и разрушение по всей Италии. Его, то есть тебя, именуют «Парфянином», а твою женщину «светловолосым эверто», то есть светловолосым демоном. Будь ты простым разбойником, стоящим во главе банды грабителей, с тобой нетрудно было бы справиться. Но Спартак хорошо подготовил и вымуштровал своих рабов, а ты для него тот инструмент, который приносит ему победу.

– Думаю, ты меня переоцениваешь…

Он поднялся со своего ложа и махнул на меня рукой:

– Не оскорбляй меня, мой юный принц! Я изучил рапорты обо всех сражениях, которые ты выиграл, изучил тактику, что ты используешь. Твоя конница – его глаза и уши, это войско, которое делает этого негодяя непобедимым!

Я был невообразимо горд. Он заметил это.

– То, что это для тебя источник гордости, вполне понятно. Хотя сомневаюсь, что твой отец одобрил бы то, что ты воюешь в войске головорезов и уголовников. Высокорожденный принц – и таскается вместе с гнусными рабами!

– Мой отец? Что ты знаешь о моем отце?

Он снова сел и принял достойный вид:

– Я знаю, что царь Вараз – сильный полководец, который два года назад осуществил мощный рейд в Сирию, напав на города Гиерополь, Беройя и Халкис. И достиг берега моря в Антиохии, прежде чем возвратиться в Хатру. Он также оставил позади себя сплошные разрушения; но в отличие от тебя не попал в плен. Видимо, это у вас в крови, у вашего семейства – все грабить и разрушать.

– Этот набег был возмездием за римское вторжение в царство моего отца.

На его лице появилась кривая усмешка:

– Ну, это вопрос спорный. Но оставим его пока что в стороне. Ты ведь, несомненно, стремишься вернуться домой и снова увидеть своего отца, не так ли?

Даже больше, чем он мог себе представить.

– Да, это так, но бросить своих людей я не могу. Это было бы бесчестным поступком.

Он рассмеялся:

– Честь? Ты говоришь о чести?! Где же была твоя честь, когда Спартак ограбил и сжег Форум Аннии или Метапонт? Станешь ты говорить о чести с родственниками тех, кого перерезали в этих и прочих городах его воины и твои конники? Этот разбойник, за которым ты следуешь, этот Спартак – всего лишь дезертир из римского войска, человек, ставший бандитом и грабителем. А когда его поймали, ему дали еще один шанс. Вместо того чтобы сослать его гребцом на галеры или в шахту, ему дали возможность стать гладиатором, искупить свою вину. И что же он сделал? Еще раз плюнул в лицо Риму и поднял мятеж!

– Спартак спасал собственную жизнь, – холодно возразил я. – И я считаю его своим другом.

– Тогда должен сказать, что тебе следует соблюдать большую осторожность в выборе друзей. Ладно, что произошло, то произошло. Как я уже говорил, на меня возложена задача покончить с этим восстанием рабов, и я намерен это сделать. Я, прежде всего, человек дела и предприниматель. Я владею серебряными шахтами в Испании, земельными угодьями в Италии и Греции, часть из которых ты со своими товарищами ограбил, сжег и притом освободил – так сказать, освободил – рабов, которые там работали; а еще у меня имеется разнообразная собственность в самом Риме. Таким образом, Спартак и его рабы наносят мне прямой ущерб, и поэтому предстоящая военная кампания – это не только служба государству, но и личное дело.

– Отчего ты так уверен, что тебя не ожидает такая же судьба, как всех предыдущих римских командиров, которых посылали против нас? – спросил я.

– Справедливый вопрос. Я отвечу на него. Во-первых, легионы, которые я поведу в бой, содержатся за мой собственный счет, а я не из тех, кто станет попусту тратить деньги на скверно подготовленные предприятия. Сам увидишь, что это гораздо более стойкие войска, чем те, с которыми вы встречались прежде. Во-вторых, сюда движется еще одно войско, которое вскоре высадится в порту Брундизия[4]. И вы, в сущности, окажетесь в западне между двумя армиями, которые значительно превосходят вас численностью. И последнее. Пока мы тут с тобой беседуем, из Испании сюда идет третье войско, к новому году оно уже прибудет в Италию. Так что, как видишь, принц Пакор, что бы вы ни предприняли, окончательный результат уже предрешен. Что до меня, то я лишь хочу ускорить события.

Он, вероятно, блефовал, но в тоне его голоса не слышалось ни похвальбы, ни преувеличений. Красс просто спокойно перечислял факты.

Он снова щелкнул пальцами, и рядом тут же возник раб с чашей воды, в которой Красс обмыл пальцы. Другой раб поднес ему полотенце, чтобы он их вытер. Еще двое рабов проделали то же самое в отношении меня.

– Прекрасный обед, – сказал я. – Ты весьма гостеприимный и щедрый хозяин.

– Так воспользуйся этим. Прими мое предложение и езжай домой. Могу тебя уверить, что как только я выведу войска в поле, то не успокоюсь до тех пор, пока восстание рабов не будет подавлено, и все, кто принимал в нем участие, не окажутся уничтожены. Эту клятву я принес в храме моих предков и такое же обещание я даю тебе.

– Весьма щедрое предложение, господин. Только дурак может от такого отказаться.

Он улыбнулся, в первый раз за все это время.

– И ты, я вижу, намерен оставаться таким дураком, – он поднял руки, потом опустил их. – Да, понимаю. Честь, эта невидимая штука, которая цепко держит в тисках столь многих людей, и даже целые семьи. Но в данном случае, боюсь, эта честь станет твоим палачом.

Я громко рассмеялся, и он удивленно уставился на меня.

– Извини, господин, но то же самое совсем недавно мне говорил еще один человек.

– Он явно разумный человек, и тебе следовало бы прислушаться к его словам. Но уже поздно. Иди, поспи и обдумай мое предложение. Утром дашь мне ответ.

Несмотря на то что я оказался в доме врага, ночью я отлично выспался. Тихое журчание фонтанов под балконом здорово успокаивало мои взбаламученные нервы. Одно мне было ясно: Красс – человек весьма состоятельный и, очевидно, располагает значительной властью. У меня не было возможности выяснить, являлось ли правдой то, что он сообщил мне о войске, которое высадилось в Брундизии, и о другом, идущем из Испании. Только зачем ему лгать? Если все сказанное им – правда, то Спартак и впрямь скоро мог оказаться в весьма опасном положении. Но мы ведь прежде уже не раз громили римские войска, так что я успокаивал себя этой мыслью, прежде чем провалиться в глубокий сон.

На следующее утро я поднялся рано, сразу после зари, и позавтракал у себя в комнате. Потом попросил отвести себя на конюшню, где обнаружил, что Рема чистят и обихаживают два молодых конюха. После чего я отправился выразить признательность своему хозяину, и меня проводили в его кабинет, прекрасно обставленное помещение с огромным письменным столом посередине и с двумя мраморными бюстами по бокам, установленными на каменные полуколонны по грудь высотой. Один из бюстов лицом был похож на Красса, который сидел за столом, изучая какие-то свитки.

– Доброе утро. Ты уже поел?

– Да, господин. Спасибо.

Он заметил, что я рассматриваю похожий на него бюст.

– Мой отец, Публий Лициний Красс. А второй – мой брат, Публий.

– Они тоже живут в Риме?

– Нет, они оба погибли в одной из гражданских войн, которые у нас время от времени случаются.

– Погибли в бою?

Он свернул свиток, который читал, и посмотрел на меня:

– Увы, нет. Они погибли, когда партия, против которой они выступали, захватила Рим и казнила всех, кто принадлежал к оппозиции. Я избежал смерти, потому что случайно оказался вне города – обследовал в тот момент наши семейные поместья. И успел потом бежать в Испанию, прежде чем меня схватили.

– Должно быть, боги хранили тебя в тот день точно так, как Шамаш пока что оберегает меня.

– Шамаш?

– Это парфянский бог, очень могущественный.

Он посмотрел на меня с неприкрытым изумлением.

– Богов, мой юный принц, изобрели люди, чтобы народные массы, бедные и жалкие в своем неизбывно убогом существовании, верили, что их ждет лучшая жизнь после того, как в этой жизни они только и делали, что тяжело работали. И они влачат это жалкое существование, веря, что боги дадут им место в раю, где они будут наслаждаться отдыхом и вечно проводить время в блаженстве, забыв о боли, болезнях и прочих мерзостях, что делали невыносимым их существование в этой жизни.

Я был шокирован.

– Ты не веришь в богов?

– Конечно, нет. Серьезным людям есть чем заняться вместо того, чтобы простираться ниц перед каменными идолами.

– А я верю, что Шамаш оберегает меня, когда иду в бой.

– Конечно, ты юн и поэтому веришь в неуязвимость и бессмертие. И то, что ты считаешь себя великим воином и что бог сражается рядом с тобой, только играет тебе на руку. Полагаю, ты к тому же уверен, что он похож на тебя. Эта твоя женщина, к примеру, она красива? Может она затмить солнце своими прелестями? Ослепляет тебя своей улыбкой?

– Да, она выглядит как богиня, господин.

Он хлопнул в ладоши:

– Ну, конечно! Ты обратил внимание, что все статуи и картины богов и богинь изображают их молодыми и прекрасными? Никаких искалеченных или изуродованных тел, переломанных членов или уродливых лиц. Бедняки верят в богов, тогда как принцы и цари стремятся стать ими.

– Я стараюсь жить так, чтоб Шамаш был мною доволен, чтобы он всегда улыбался Хатре и Парфянской империи.

– Увы, как бы мне ни хотелось поговорить с тобой о религии, у меня сегодня очень много дел. Сожалею, но у меня нет времени надолго задерживаться с тобой, – он откинулся на спинку кресла. – Ты не переменил свое решение?

– Нет, господин.

– Очень жаль. Возвращаешься к своему рабскому войску?

– Да, господин, потому что если я поступлю иначе, то навлеку позор и бесчестие на себя и на своего отца.

– Ну, хорошо. Вижу, что словами делу не поможешь, тебя не переубедить. Но помни мое обещание, принц Пакор. Ты покинешь этот дом и снова станешь моим врагом, за которым я буду охотиться, пока не уничтожу. Если мы встретимся снова, ты увидишь, что я буду действовать, выполняя приказы Сената и народа Рима, а они требуют возмездия за все то, что ты сделал.

– Я это понимаю, господин.

Он встал из-за стола, обошел его и встал передо мной. Кивнул – одобрительно, как мне хотелось бы думать, и протянул мне руку. Я пожал ее.

– Прощай, принц Пакор. Был рад с тобой познакомиться.

– Я тоже, господин.

Я вышел из кабинета, и ко мне подвели Рема. Я выехал с виллы в сопровождении все того же Аякса. На этот раз нас не сопровождал эскорт, и нам потребовалось некоторое время, чтобы спуститься с Палатина. Улицы снова кишели людьми, которые говорили на множестве языков помимо латинского. Нынешний день казался мне еще более деловым и шумным, чем вчерашний, и Аякс подтвердил это, сообщив, что день сегодня ярмарочный, когда все крестьяне, проживающие вне Рима, привозят свои продукты и товары на продажу в город. Нам и в самом деле пришлось объезжать некоторые районы, где улицы были закрыты для движения, чтобы крестьяне смогли установить ларьки и прилавки в местах, обозначенных как «рыночные». Запахи, доносившиеся с этих улиц, подтверждали, что среди товаров, предназначенных для продажи, были козы, овцы, рыба, копченое мясо, пряности и сыры. Я спросил у Аякса, нельзя ли проехать на Форум, в самый центр Римской Империи.

– Конечно, мой господин. Мой хозяин велел мне показать все, что ты захочешь увидеть, прежде чем покинешь город. Он просил лишь, чтобы ты никому не открывал, кто ты такой.

Я улыбнулся:

– Это было бы крайне неразумно, как мне кажется.

Мы оставили лошадей в одном из домовладений, принадлежавших Крассу, – это был многоэтажный дом, на первом этаже которого располагалась лавка, где торговали изделиями из кожи, а сразу позади нее, по периметру двора, стояли конюшни. Аякс распорядился, чтобы лошадей почистили и накормили (Рема никогда не чистили и не холили так часто за такой короткий промежуток времени), и сказал, что мы скоро вернемся за ними. Была середина утра, когда мы прошли по улице между Палатином, Квириналом и еще одним холмом, Виминалом, и вышли к Форуму. К сожалению, все города в Римской Империи, кажется, были устроены на один манер: мощеное открытое пространство являло собой кишащую массу столпившихся людей. Но их подавляли великолепные здания, что окружали эту территорию, их белые колоннады и красные черепичные крыши. Само здание Сената, хотя имело великолепные бронзовые двери, казалось наименее привлекательным зданием на Форуме. А самыми потрясающими были храмы, выстроенные в честь божеств, именуемых Сатурн, Вулкан, Конкордия, Веста и Кастор. Я заметил большую группу молодых людей, собравшихся у дверей здания Сената, и спросил у Аякса, кто это такие.

– Это сыновья сенаторов, которые в данное время заседают внутри, мой господин. Он слушают выступления и дебаты, чтобы познакомиться с процедурами ведения заседания, дабы однажды, когда наступит их время, получить возможность и самим занять место в качестве сенаторов.

– Твой хозяин тоже участвует сегодня в дебатах?

– Нет, господин, он занимается более срочными делами.

– Например, планами, как сокрушить восстание рабов.

У него сделался глупый и неуверенный вид:

– Да, господин.

Я также обратил внимание на большую деревянную платформу перед зданием Сената, с которой к толпе обращался некий оратор. Кроме того, я заметил, что платформа со всех сторон огорожена острыми кольями. Аякс пояснил, что такая платформа называется ростра, и с нее ораторы обращаются с речами к толпе. А на колья надевают головы видных римлян, проигравших в очередной гражданской войне, которые, похоже, частенько случались в Риме. Интересно, головы отца и брата Красса тоже закончили свой путь на этих кольях? Через час мы покинули Форум и вернулись туда, где оставили лошадей. Закусив хлебом с сыром, мы начали выбираться из города. Выехали через Порта Коллина и направились на восток. Через десять миль я остановился и распрощался с Аяксом. Он сообщил мне, что, по последним сведениям, как он слышал, войско рабов переместилось дальше на юг, ближе к Кампании. Я пожал ему руку и спросил, не передумал ли он и не решил ли присоединиться к нам. Он ответил отрицательно, но разве стоило его за это винить? Может, он и был рабом, но занимал хорошее место, служа весьма влиятельному римскому сенатору.

Я ехал быстро, а на ночь остановился в жалкой ночлежке, именуемой хоспитий, убогой лачуге, где вынужден был делить насквозь продуваемое сквозняками помещение с дюжиной вонючих сотоварищей-путешественников. Поговорив с ними утром, я выяснил, что Спартак встал лагерем милях в пятидесяти к юго-востоку от Рима. Мне потребовался целый день, чтобы догнать наше войско, и все время уменьшающееся количество путников на дороге являлось неоспоримым признаком того, что я приближался к лагерю. На следующее дождливое утро, плотно завернувшись в плащ в тщетной попытке остаться сухим, я наткнулся на патруль из всадников, вооруженных копьями и щитами. Я сразу узнал их – это были люди из драгона Буребисты. К счастью, они тоже меня узнали и сообщили, что войско расположилось в пяти милях отсюда.

– Врага не видно? – спросил я у их командира.

– Нет, господин.

Я отпустил их и направился дальше. Час спустя я уже оказался в объятиях Галлии, роняющей слезы радости и слушающей мои уверения, что я ее люблю и никогда больше не покину. Было так хорошо снова увидеть ее, а также Годарза, Гафарна, Нергала, Буребисту и Диану. Даже безумная Руби чуть улыбнулась мне. Годарз сообщил, что через два дня мы выдвинемся в Кампанию, а Нергал сказал, что выслал патрули охранения на пятьдесят миль вперед.

– Пока что, принц, мы не встретили никаких римлян.

Позднее я отправился вместе с Галлией навестить Спартака. Я нашел его в поле, где он тренировался с мечом. Увидев меня, он оставил свое занятие, и мы обнялись.

– Стало быть, не захотел становиться римлянином?

– Нет, господин. Но мне необходимо поговорить с тобой о важных делах.

Мы пошли назад в его шатер, где обнаружили сияющую Клавдию. Она чинила одну из его туник. Мы обнялись, и я заметил, что беременность очень ей идет.

– А Галлии очень идет, что ты снова с ней, – улыбнулась она. – Больше не оставляй ее.

– Не оставлю, госпожа.

Спартак попросил меня подождать в шатре, пока он соберет остальных членов военного совета, и оставил меня с Галлией и Клавдией.

– Как тебе понравился Рим, Пакор? – спросила Клавдия.

– Он не похож ни на один город, какие я видел раньше. Огромный и подавляющий.

– А Хатра не такая большая? – спросила Галлия.

Я взял ее за руку.

– Не такая. Сказать по правде, она могла бы несколько раз уместиться в Риме.

Через полчаса Спартак вернулся вместе с Акмоном, Кастом, Ганником и Афранием. Каст крепко хлопнул меня по спине.

– Тут прошел слух, что ты вступил в ряды девственниц-весталок, но я сказал, что ты слишком неуклюж и уродлив для них.

– И, несомненно, не сохранил невинность, – добавил Акмон, отчего Галлия покраснела.

Когда мы все расселись и пригубили вина, я рассказал им о своей встрече и беседе с Крассом.

– Он богат, это верно. Слухи о его жадности ходят по всей Италии, – заметил Спартак. – Я говорил с Годарзом, пока тебя не было, и он точно слышал о Марке Лицинии Крассе. И о его репутации.

– Он сказал мне, что в дополнение к войску, которое он сейчас собирает, еще одно войско вот-вот высадится в Брундизии, а третье идет из Испании.

Акмон посмотрел на меня:

– Как думаешь, может, он просто пытался напугать тебя своей мощью?

– Отчасти да. Но он также передал со мной послание тебе, мой господин.

Спартак кивнул:

– О том, что война может закончиться только одним – они нас окружат и перережут.

– Да. Откуда ты узнал?

– Это единственно возможная судьба для всех восставших рабов. Именно поэтому он хотел говорить только с тобой. Ты принц царской крови, а мы для него хуже, чем грязные животные. Гордость не позволяет ни одному римлянину разговаривать с рабом на равных.

– Есть и еще одна вещь, – сказал я.

Все глаза обратились ко мне. Я отпил еще вина.

– Он предложил мне свободный и безопасный выезд из Италии и возвращение в Хатру, – я посмотрел на Галлию. – Вместе с Галлией.

Выражение лица Спартака не изменилось.

– Так почему ты все еще здесь?

– Потому что все вы – мои друзья, и я вас не покину. Не могу же я вернуться в Хатру, бросив своих друзей! Именно так я и сказал Крассу.

– Честь не позволяет тебе покинуть наше войско, не так ли? – тон Акмона был насмешливый, но я также заметил в его голосе нотку восхищения.

– И это тоже.

– Ну, что ж, – сказал Спартак, – значит, как представляется, Хатре придется еще некоторое время подождать твоего возвращения.

Глава 5

Красс держал слово. Нам потребовалось три месяца, чтобы дойти до Регия, расположенного на самом «носке» итальянского «сапога», двигаясь по Виа Анния, Анниевой дороге. Поход оказался нетрудным, но войско, собранное Крассом в Риме, все время кусало нас за пятки, прямо как собака, и несколько раз нам приходилось останавливаться и перестраиваться из походного порядка в боевой. Мы без труда отбили всех попытки римлян атаковать нас, но так и не смогли от них оторваться, а Спартак не хотел рисковать и ввязываться в серьезный бой, опасаясь другого римского войска, идущего со стороны Брундизия. Маневры Красса диктовали ему именно такую стратегию, хотя сам он этого еще не понимал.

– Мы ведь даже не знаем, высадились ли в Брундизии какие-нибудь вражеские войска, – сказал я ему.

День выдался облачный и влажный. Спартак, как обычно, шагал пешком, хотя и настоял, чтобы Клавдия, раз уж она беременна, ехала в повозке. Эту двухколесную конструкцию тащил упрямый мул со скверным характером, и Спартаку приходилось все время контролировать его, не выпуская из рук вожжи.

– Да, я помню об этом, но если нам удастся держаться впереди Красса, я рассчитываю за месяц перевезти войско через пролив в Сицилию, а там нам не придется ни с кем драться. Как только мы окажемся в Сицилии, римлянам будет чрезвычайно трудно на нас напасть.

– Но мы ведь не сможем переплыть Мессинский пролив! – буркнул Акмон, чье плохое настроение как нельзя больше соответствовало скверной погоде.

– Там ведь две мили? – сказал Спартак. – Думаю, что смогу проплыть такое расстояние. А как ты, Пакор?

Я был в шоке.

– Проплыть?! Через морской пролив?! Ты это серьезно?

Спартак улыбнулся.

– Ну, Акмона-то я еще могу заставить поплавать. А остальные переправятся на кораблях.

– На кораблях? – Акмона не так легко было убедить. – А где ты возьмешь корабли?

– У сицилийских пиратов, мой друг. У них полно кораблей, а у нас полно римского золота и серебра. Если мы им заплатим, они нас перевезут.

– Они могут нас предать, – сказал я. – Таким людям нельзя доверять.

– К сожалению, – ответил Спартак, – у нас нет особого выбора. Когда войско решило, что нам не следует покидать Италию, Сицилия осталась единственным приемлемым вариантом, а чтобы попасть туда, нам нужно переправиться через Мессинский пролив. И пираты – единственные, у кого есть средства нас туда перебросить. Альтернативный вариант – остаться в Италии, а я верю словам Красса, что римляне этого не потерпят.

– Значит, обратимся к сицилийцам, – заключил Акмон.

Войско двигалось неспешно, поскольку каждый день нам требовалось по три часа, чтобы сняться с лагеря, сложив все пожитки и сняв частокол, а потом еще три в конце дня, чтобы снова обустроиться. Но, поскольку римляне преследовали нас по пятам, было бы слишком большим риском устраиваться на ночь без оборонительного частокола. И вот каждый вечер тысячи воинов со всем своим снаряжением, все гражданские попутчики и тысячи животных собирались под защиту свеженасыпанного земляного вала и вбитых в него острых кольев. Даже мои конники ночевали в пределах лагеря, так что мы тоже стали специалистами в обращении с киркой и лопатой.

Провинция Бруттий была по большей части гористая с густыми зелеными лесами на нижних склонах. Большая часть населения проживала на скалистом побережье или близко к нему, и их маленькие селения, прижатые к береговой линии, казалось, в буквальном смысле лепились к скалистым обрывам прямо над морем. Само море всегда было темно-синего или бирюзового оттенка, а берег часто закрывали липкие клочья тумана. Большие лесные пространства, заросшие дубами, ясенями, кленами и каштанами, были полны оленей, косуль, бурых медведей, волков и орлов.

Мы добрались до портового города Регий, шумного делового центра морской торговли, чья гавань была забита судами всех видов и типов. Город располагался на нижних склонах длинного зубчатого горного кряжа. Горы были с крутыми склонами и образовывали нависающие друг над другом террасы. На землях вокруг порта в изобилии произрастали цитрусовые, виноград и оливки.

Городские стены были старые и полуразрушенные, за ними давно никто не следил, и когда мы проезжали мимо мощных, но уже разваливающихся сторожевых башен, я понял, что город знавал куда лучшие времена. Годарз говорил мне, что горожане не раз выступали на стороне врагов Рима, за что платили, когда Рим этих врагов неизбежно побеждал. Кажется, здесь не было никакого гарнизона, во всяком случае нас никто не остановил. Форум и базилика казались незаметными в сравнении с теми, что я видел в Риме. Базилика являла собой прямоугольное сооружение с нефом, проходами и апсидами по обеим сторонам. На крыше не хватало многих плиток, да и штукатурка с внешних стен во многих местах отвалилась. Тем не менее сам порт явно процветал, и когда мы подъехали ближе к причалам, движение транспорта сильно возросло, и нам пришлось спешиться и пробираться сквозь толпу пешком. Нас было с полдюжины: я сам, Спартак, Годарз, Акмон, Нергал и Домит. Мне пришло в голову, что несколько римских лучников могли бы сейчас без труда перестрелять командиров нашего войска и, вероятно, покончить со всем восстанием, для чего потребовалось бы лишь нескольких стрел.

Когда мы наконец добрались до причалов, Спартак указал на большой военный корабль с бронзовым тараном и двумя рядами весел по каждому борту. Судно было пришвартовано у главного пирса и охранялось группой мускулистых матросов с темной от солнца кожей и длинными волосами, падающими им на плечи. У каждого в ухе блестела серьга, а на поясе болталась кривая сабля. На ногах у них ничего не было, но все носили на пальцах золотые кольца и перстни. Мешковатые штаны длиной до колена и грязные рубахи довершали их внешний вид, который явственно говорил, что эти люди – пираты. Они слонялись вдоль сходней, что вели на корабль, но когда Спартак приблизился к ним, тут же выставили короткие копья и загородили нам дорогу.

Спартак остановился в нескольких шагах от человека, стоявшего впереди всех, явно их вожака, злобного и неприятного на вид типа со шрамом, который пересекал всю правую сторону его лица ото лба до нижней челюсти. Глаза у него были черные, и он прищурился, когда Спартак подошел к нему.

– Привет, приятель! Мне нужно видеть представителя сицилийских пиратов.

Вожак ничего ему не ответил, а просто стоял на месте. Я протянул правую руку к рукояти меча.

– И кто его спрашивает?

Спартак улыбнулся:

– Человек, который может сделать его очень богатым.

Вожак пожал плечами и немного расслабился.

– Тебе повезло. Этот представитель через пару дней уходит в море. Он считает, что будет безопаснее некоторое время побыть на Крите. Большая часть кораблей, которые ты видишь в гавани, тоже скоро уходят. Римские корабли уже давно смылись отсюда, не считая нескольких, чьи капитаны слишком храбры или слишком глупы, чтобы последовать их примеру.

– Правда? – спросил Спартак. – А почему?

Вожак рассмеялся.

– Ты откуда свалился? Разве не знаешь, что сюда идет огромное войско рабов? Как говорят, его ведет некий гладиатор по имени Спартак. Римляне от него в панике разбегаются. И он скоро раздавит тут всех, как кулак давит зазевавшуюся муху.

– Ну, так отведешь меня к этому представителю?

Вожак сказал что-то своим товарищам, которые опустили копья и расступились.

– Идите за мной, – сказал он Спартаку.

Мы последовали за ним по пирсу и вышли к переулку между двумя огромными складами, в которых, судя по запаху, содержали свиней, а потом прошли сотни две шагов по мощеной улице, пока не добрались до ворот виллы, окруженной белеными стенами. У ворот стояли часовые – двое, одетые в такие же одежки, что и матросы, которые встретились нам ранее. Наш провожатый махнул им рукой, давая знак пропустить нас, и мы вошли во двор виллы, украшенный цветочными клумбами, между которыми тянулась извивающаяся дорожка, ведущая к двухэтажному дому самой виллы. При входе в дом стояли еще двое часовых, но они дали нам пройти, едва увидев нашего провожатого. Внутри куда-то суетились рабы, они носили сундуки, свитки и одежду. Вожак велел нам подождать и отправился доложить хозяину дома.

– Кажется, они весьма спешат убраться отсюда, – заметил я.

– Ясное дело, твоя дурная слава расходится быстро и опережает тебя, – сказал Акмон Спартаку.

Через пару минут наш провожатый вернулся. Рядом с ним шел мужчина в кричаще-безвкусных одеждах. Темнокожий, с карими глазами, а зубы его сверкнули как бриллианты, когда он улыбнулся, увидев нас. Одежды у него были ярких зеленых и красных цветов, а на ногах он носил дорогие туфли красной кожи с загнутыми вверх носками. На голове красовался белый тюрбан, к которому спереди был прикреплен огненно-красный рубин. Пальцы украшали золотые перстни, и я мог поклясться: он был весь облит духами.

– Добро пожаловать! Сальсия сообщил мне, что вы желаете заполучить кое-какие наши услуги.

Человек по имени Сальсия прошептал что-то ему на ухо, и пиратский вожак поклонился Спартаку.

– Меня зовут Шераш Пателли, представляю здесь сицилийских пиратов Ионического и Тирренского моря. С кем я имею честь общаться?

Спартак гордо выпрямился, расправив свои мощные плечи и выпятив грудь:

– Я Спартак, командующий армией рабов, а это мои помощники.

Пателли заморгал, попытался что-то сказать, но хотя и открыл рот, слова явно застряли в глотке. Сальсия уставился на нас широко раскрытыми глазами, а слуги вокруг замерли на месте, прекратив свою беготню. Вместо шума и суеты воцарилась тишина.

– Может, нам лучше обсудить наши дела в приватной обстановке? – предложил Спартак.

– Конечно, конечно, – пробормотал Пателли. Он быстро пришел в себя и, хлопнув в ладоши, дал сигнал слугам. – Перестаньте суетиться и принесите вина и сладостей в мой кабинет. Быстро, быстро!

Кабинет оказался большой комнатой с вымощенным мраморными плитками полом, богато украшенными бронзовыми сидениями и диванчиками у стен. Пателли сел за огромный стол и пригласил сесть и нас. Спартак уселся прямо напротив него. Остальные расселись позади Спартака на бронзовые табуреты, расставленные слугами.

Пателли уже овладел собой после первоначального шока, и теперь в нем возобладал скользкий и жуликоватый деловой человек. Я заметил, что он частенько складывал руки перед собой, сжимая пальцы, потом клал их на стол и снова стискивал. Справа от него уже стоял писец, ведя записи по ходу наших переговоров.

– Твой приход – счастливый знак, – сказал Пателли, – поскольку он означает, что нам не нужно отсюда бежать. Как я понимаю, ты не намерен жечь этот город.

– Я еще не решил окончательно, но если вознамерюсь, ты об этом узнаешь первым. Где гарнизон и губернатор?

Пателли воздел руки к потолку:

– Да он со своими воинами еще вчера убрался отсюда! Оставил город… э-э-э, на милость победителя. И чем же я могу тебе служить?

– Я намерен перебросить свое войско в Сицилию. Для этого мне нужно нанять твои корабли.

Пателли мрачно кивнул:

– Понятно. И о какой численности идет речь?

Спартак повернулся и посмотрел на Годарза, а в комнату вошел целый выводок слуг, неся блюда со сладостями, печеньем, свежими фруктами и орехами, а также кувшины с вином.

Годарз быстро сообщил все соответствующие цифры.

– Почти шестьдесят тысяч людей, четыре тысячи лошадей и около десяти тысяч других животных. Плюс фургоны, телеги и повозки со всеми припасами для войска.

У Пателли загорелись глаза, когда он это услышал, поскольку для такого огромного количества людей и животных потребуется много кораблей, а много кораблей означает огромное количество золота, которое непременно потечет в сундуки сицилийских пиратов. Мы пили превосходное вино, вкушали изысканные яства, а он откинулся назад в своем кресле, сложил руки на объемистом животе и улыбнулся.

– Друзья мои, сегодня воистину великий день! Потому что Сандон, наш бог войны, улыбнулся нам всем. Только сицилийцы могут справиться с подобной грандиозной задачей, и я должен вам сообщить, что при условии согласованной справедливой оплаты вы можете рассчитывать через три месяца перебраться в Сицилию.

– Через три месяца? – удивленно переспросил Спартак. – Почему так долго?

– К сожалению, друзья мои, мы выполняем заключенное прежде и уже оплаченное соглашение с римлянами.

– Мне казалось, что вы воюете с римлянами, а? – резко бросил Акмон, брызнув вином на свою тунику.

– Римляне правят на суше, мы правим на море. Что бы римляне ни предпринимали, им нужны наши корабли, чтобы перевозить их рабов и иногда войска, – он смотрел на нас, застенчиво и глуповато улыбаясь.

– Какие войска? – спросил я.

Паелли забеспокоился.

– Ах, столько вопросов, а я даже не знаю, как вас зовут…

Я встал и указал на Акмона:

– Это первый заместитель командующего, Спартака. Его зовут Акмон, он фракиец, как и наш командир. Это Годарз, – я посмотрел в сторону своего соотечественника, – он главный квартирмейстер нашего войска. А вот этот человек – Домит, он римлянин, но тоже наш боевой товарищ, – Домит поднял свой серебряный кубок и чуть поклонился.

– А ты? – осведомился Пателли.

– Меня зовут принц Пакор, я командую в нашем войске конницей.

Пателли кивнул:

– Ага, ты парфянин, который ездит на белом коне.

– Да, – я сел на свое место.

– Твоя слава опережает тебя. Спасибо, что ты всех мне представил. Но факт остается фактом – у меня связаны руки, пока мы не перевезем войска Лукулла из Македонии в порт Брундизий. За это нам уже было заплачено.

У меня упало сердце, я почувствовал, как сжался желудок. Значит, Красс говорил правду: еще одно римское войско переправляется в южную Италию. Мы находились на самом кончике полуострова, и отступать нам уже было некуда. Одно римское войско располагалось к северу от нас, а другое скоро подойдет с востока и присоединится к первому. Мы оказались в западне, и, что еще хуже, находились в полной зависимости от этого жадного пирата, который сидел сейчас напротив нас.

Спартак, надо отдать ему должное, никак не проявил своих чувств. Он встал и кивнул Пателли.

– Спасибо за радушный прием. Жду твоих предложений насчет цены за найм твоих кораблей и даты, когда ты сможешь начать перевозить нас на Сицилию. Мой лагерь находится к северу от Регия.

Позднее в тот же день мы собрались на военный совет. Спартак пребывал в подавленном настроении, что, несомненно, отражало наше положение и то, что он позволил легионам Красса, нависающим над нами с севера, запереть себя в ловушке. Непосредственной опасности это пока не представляло, но мрачная тень уже сгустилась совсем рядом.

– Нам ничто не мешает атаковать Красса, пока мы тут сидим и ждем, когда пираты подгонят и соберут здесь свои корабли, – сказал Акмон.

– Это, несомненно, даст нам определенные преимущества, – поддержал его я. – По крайней мере, моя конница может постоянно нападать, беспокоить его и заставить перейти к обороне.

– Что сейчас сообщают твои разведчики? – спросил Спартак.

Я пожал плечами:

– Ничего. Сидят в лагере и ничем не занимаются. Когда римляне высылают в нашу сторону конные патрули, те тут же ретируются, едва завидев кого-то из моих людей.

– Он ждет прибытия подкреплений, которые должны высадиться в Брундизии, поэтому пока что сидит тихо, – сказал Акмон. – Именно поэтому мы и должны на него напасть.

Спартак побарабанил пальцами по столу. Снаружи на шатер обрушился сильный порыв ветра. Зима в Бриттии, как мне говорили, обычно была достаточно мягкой и теплой, но здесь нередко дули сильные ветры, и один такой сейчас налетел на наш лагерь, поливая палатки сильным дождем. Годарз организовал постройку временных конюшен для лошадей – их строили из бревен и плетеных щитов, – поскольку, как я предполагал, Спартак не покинет эту местность по собственному желанию. И оказался прав.

Он стиснул пальцы в кулак и ударил по столу:

– Нет! Мы останемся здесь, пока римляне стоят там, где стоят. Если мы двинемся на север, чтобы разбить Красса, что тогда? Допустим, мы его разгромим, но тогда нам все равно придется вернуться сюда, если мы по-прежнему хотим переправиться в Сицилию. Мы лишь прольем много крови и ничего этим не добьемся.

– Но как только к нему прибудет подкрепление, мы прольем еще больше крови, – мрачно сказал Акмон.

– Отсюда до Брундизия триста миль! – резко возразил Спартак. – У нас будет достаточно времени, чтобы решить, что делать дальше.

– Ты доверяешь этому пирату, Спартак? – спросил Каст.

– Не до конца. Но я вижу, что это жадный жирный ублюдок, и он знает, что у нас много золота. И поэтому готов вести с нами дела. Значит, пока что остаемся здесь, но мечи держим наготове.

Вынужденное пребывание в Бриттии означало, что мы сможем уделить больше времени боевой подготовке и муштре. Дополнительным преимуществом здешних мест являлось то, что мы проводили учения на берегу моря, на длинных и узких пляжах, по большей части песчаных и чуть присыпанных галькой, что было идеальным местом, где наши кони могли размять ноги. Мы расставляли мишени в воде, а потом скакали по влажному песку по краю воды и пускали стрелы в круги, нарисованные на сплетенных из соломы чучелах, закрепленных между столбами, вбитыми в дно. А на соседних пляжах драгон Буребисты проводил учебные атаки, накрутив на наконечники копий узлы из тряпок, и использовал вместо мечей длинные и узкие мешки, плотно набитые сухими листьями, для отработки приемов рукопашного боя. Это было очень забавное и веселое занятие, так что все конники и даже женская сотня очень хотели поучаствовать в «битвах на мешках». Однажды мы устроили на десятимильном пляже имитацию боя с участием тысячи всадников, однако то, что началось как серьезное учение, нацеленное на отработку маневров, закончилось шумным и бурным весельем. Сотни пытались обойти друг друга с флангов и в итоге заскочили в море, так что вода доходила коням до холки, а всадники все продолжали колотить друг друга мешками, насквозь пропитавшимися морской водой. Женская сотня Галлии тоже приняла в этом участие, и ее всадницы с удовольствием лупили своих противников, пока мешки не лопнули, после чего весь пляж оказался усеян мокрыми листьями. После этого мы вычистили и привели в порядок коней, собрали много плавника и устроили на берегу праздничный ужин – я приказал заколоть для него несколько быков. Потом мы сидели, глядя на закат солнца, уходящего на западе в тихое и спокойное море. Я прижал к себе Галлию и укрыл ее плащом.

– Ну, вот. Скоро мы переберемся в Сицилию, а потом можно уже будет подумать о том, как вернуться в Хатру.

Она обернулась и посмотрела на меня. Легкий ветерок нежно шевелил ее волосы.

– Ты действительно веришь, что так и будет?

– Конечно. Нам нужно только подождать еще несколько недель, и тогда мы уплывем из Италии.

Она положила голову мне на плечо.

– Римляне будут преследовать нас, куда бы мы ни направились. В этом я точно уверена.

Но проходила неделя за неделей, римляне, казалось, оставались где-то далеко от нас, и по мере приближения нового года мы почти забыли об их существовании. Я все время посылал конные патрули, чтобы следить за любыми передвижениями легионов Красса, но римляне просто сидели за частоколами в своих укрепленных лагерях и ждали. Однако пока мы занимались боевой подготовкой и учениями, острили мечи и держали сухими тетивы наших луков, у нас вдруг появился новый враг.

– Заканчивается продовольствие, – объявил однажды Годарз, входя в шатер Спартака. И ткнул пальцем в меня. – Каждый конь съедает около двадцати фунтов фуража в день, а у нас почти четыре тысячи лошадей.

– Мы можем забрать все сено и зерно, что имеется в окрестностях, – ответил я.

Годарз остановился и в раздражении уткнул руки в боки.

– Я уже это проделал, и все равно продовольствие кончается. Здесь неважные места, сена мало. Пастбищ и зерна тоже маловато.

– Сколько времени у нас есть, прежде чем кончится фураж для лошадей? – спросил Спартак, тыкая в столешницу концом кинжала.

– Месяц, – ответил Годарз. – Может, даже меньше.

– Значит, нужно двинуться на север, чтобы пополнить запасы, – сказал я. – В Лукании мы наверняка найдем все, что нам нужно.

– Там стоит римское войско, и оно не даст нам пройти, – заметил Акмон.

Я не считал, что это такая уж большая угроза.

– Я сверну восточнее и обойду их. Красс не станет туда соваться, пока перед ним стоят наши основные силы.

– Да, не станет, – сказал Спартак и поднялся с кресла. – И мы воспользуемся этим к своей выгоде!

– Каким образом? – спросил Каст.

– Ну, это просто.

– Правда? – усомнился я.

– Пакор, ты был прав, когда говорил, что нам нужно выдвинуться на север, но вместо Лукании, думаю, тебе лучше будет идти на Брундизий.

Акмон засмеялся.

– Вот так ты и решишь проблему продовольствия для своей конницы – вас всех просто перебьют. Знакомство с тобой всегда доставляло мне массу удовольствия, и я желаю тебе легкой смерти.

Я недоверчиво уставился на Спартака.

– Не смотри на меня так! Послушай. Бери свою конницу и произведи налет на Брундизий, когда римляне будут выгружать свое войско. Напади на них внезапно и нанеси удар. Они не будут ожидать атаки, поскольку, как им известно, мы плотно заперты в Регии. Ударь по ним покрепче, а затем быстро возвращайся назад. Как только вернешься, я атакую Красса, а ты нападешь на него с тыла. А потом, как я рассчитываю, наши друзья-пираты соберут свои корабли, чтобы перебросить нас в Сицилию.

Акмон с сомнением покачал головой:

– Рискованный план, Спартак. Если Пакора разобьют, мы потеряем все нашу конницу, а ведь именно его всадники обеспечивали нам победу, и не один раз!

– Акмон, – сказал я, – ты мне льстишь, но не стоит, правда не стоит.

– Я всего лишь хочу, чтобы ты остался в живых, – прорычал он в ответ. – И обеспечил нам прикрытие, пока мы будем садиться на корабли. После чего мы отплывем и оставим тебя на милость Красса. И ты еще сможешь помахать мне с креста, когда я буду пересекать Мессинский пролив.

– Красс, как и мы, рассылает повсюду своих разведчиков, Спартак, – заметил Каст. – Будет нелегко незаметно провести мимо него три тысячи конных.

Спартак откинулся в кресле назад и улыбнулся. Он был в хорошем настроении, наконец-то решив что-то предпринять.

– Не беспокойся об этом, мы проделаем небольшую диверсию, отвлечем внимание нашего приятеля Красса.

– Атакуем его лагерь? – спросил Акмон.

– Небольшой отвлекающий маневр, не больше. Пошлем Афрания с его испанцами. Кто знает, может, ему удастся разбить Красса в одиночку.

– Более вероятно, он просто погибнет, – фыркнул Акмон.

– Когда мне выступать, господин? – спросил я.

– Через два дня, Пакор.

Годарз одобрительно покивал:

– Это, безусловно, поможет облегчить положение с продовольствием.

В день перед нашим выступлением случился такой мощный ливень, что земля вся пропиталась водой, и дорожки в нашем лагере превратились в реки, полные густой липкой грязи. Я сидел у себя в палатке вместе с Галлией, а ветер дул в стену палатки, заставляя ее вдавливаться внутрь. Обычно в это время здесь не было особенно холодно, но сегодня при ветре и дожде температура так упала, что мы сидели, плотно завернувшись в плащи, и все время держали руки над углями жаровни. Галлия заплела волосы в одну косу, а ее глаза казались синими ледышками. Как только она услышала о предстоящем рейде на Брундизий, то тут же заявила, что непременно пойдет с нами, и она сама, и ее всадницы. Я знал, что мои воины не станут возражать, они давно уже привыкли считать этих конных лучниц добрым талисманом, приносящим нам удачу. Сам-то я отнюдь не радовался.

– Это, стало быть, твое окончательное решение? – спросил я.

Она бросила на меня короткий суровый взгляд:

– Да, окончательное.

– Не думаю, что мне стоит апеллировать к твоему здравому смыслу.

– Не стоит.

– Но я не могу гарантировать тебе полную безопасность.

Выражение ее лица изменилось, суровость растаяла, и вместо нее появилось что-то вроде симпатии и нежности.

– Ох, Пакор, ты всегда был храбрым воином! Но неужели ты думаешь, что мне будет безопаснее сидеть здесь, а не отправиться с тобой в рейд на Брундизий? Конечно, нет! Если уж мне суждено погибнуть, то я бы предпочла смерть в бою с римлянами, да и все мои женщины тоже. Я желаю встретить смерть, сражаясь рядом с тобой.

Я содрогнулся.

– Ну, хорошо, пусть будет так, хотя думаю, что Диану лучше оставить здесь. Боюсь, воин из нее никудышный.

Галлия рассмеялась:

– Да уж, она не амазонка.

– Кто?

– Амазонки это племя женщин-воительниц, они жили на острове Лемнос в Эгейском море. И мы так себя называем – амазонками.

– Поистине ужасная мысль, любовь моя. Пожалуй, я лучше останусь здесь, пока ты со своими женщинами будете жечь Брундизий. А я подожду прихода пиратских кораблей.

Она задумчиво посмотрела на меня:

– Ты думаешь, пираты сдержат слово?

– Почему бы и нет? Мы ведь уже заплатили их представителю, Пателли, аванс золотом. Кроме того, они должны хорошо заработать, имея дело с нами.

– А тебе известно, что большую часть доходов сицилийские пираты получают благодаря торговле рабами? Их основной невольничий рынок находится на острове Делос, к северу от Крита. Они захватывают римские торговые суда и обращают их команды в рабство, потом продают этих матросов обратно римлянам, уже в качестве рабов. Они ходят по всему Средиземному морю и грабят все и вся, что только им попадается. Жадность – вот их единственная мотивация. Спартак глупо поступает, если верит, что они будут выполнять его распоряжения.

– А мне казалось, что он тебе нравится, – сказал я.

– Нравится. Он мне как брат. Но какое это имеет отношение ко всему прочему? Он дурак, если верит всем, кроме тех, кто рядом с ним. Самый последний воин его войска понимает, что только мы сами можем обеспечить себе полную безопасность. А пираты, которым мы намерены верить, в настоящее время работают на римлян. Неужели ты думаешь, что римляне позволят им после этого стать нашими перевозчиками?

Я откинулся на спинку кресла.

– Если, как ты говоришь, пиратов интересует только прибыль, тогда почему бы им не поработать на нас?

Она прищурилась.

– Потому что у римлян есть деньги, с помощью которых они смогут переубедить их, заставить поступить иначе.

– Я склонен считать, что римляне будут только рады видеть, как мы уходим.

Она с безнадежным и недовольным видом воззрилась на потолок:

– Римляне не остановятся, пока не уничтожат всех нас! Ты плохо их знаешь! Ими правит гордость и тщеславие, и само существование нашего войска – тяжкое оскорбление для их гнусных и порочных качеств! Он уже не могут выставлять себя в качестве хозяев всего мира, пока армия рабов разгуливает по всей Италии, куда захочет!

– Римляне вовсе не хозяева всего мира, любовь моя. Они не в силах сражаться со всеми.

Она пожала плечами, потом улыбнулась.

– А парфяне полагают, что они лучше римлян?

– Конечно, – ответил я. – Мы просто знаем, что мы лучше. В конце концов, ни одно римское войско до сего времени не ступало на земли Парфии, чтобы остаться после этого целым и невредимым. К тому же вот он, я – командую конниками, орудующими у римлян прямо на заднем дворе!

Она бросила в меня подушкой.

– Именно поэтому ты все еще здесь? Чтоб доказать, что ты лучше, чем римляне? Разве это не тщеславие?

– Ты отлично знаешь, почему я все еще здесь. Чтобы быть рядом с тобой.

– Ага! Значит, если я скажу, что желаю завтра уехать отсюда, ты последуешь за мной?

– Куда?

– Какая разница? Ты поедешь со мной, оставишь войско, бросишь Спартака и своих конников?

– Да!

Она с минуту смотрела на меня изучающим взглядом.

– Ты так отвечаешь мне, потому что знаешь, что я никогда тебя об этом не попрошу?

– Нет, это правда. Если ты попросишь меня уехать вместе с тобой, тогда я уеду, потому что не могу жить без тебя.

Мой ответ явно ее обрадовал, потому что она встала с кресла и обняла меня обеими руками за плечи.

– Должно быть, ты очень сильно меня любишь, раз готов пожертвовать для меня своей частью.

– Я люблю тебя больше жизни, Галлия!

Она нежно поцеловала меня в щеку.

– Обещаю, что никогда не попрошу тебя ни о чем таком, что могло бы запятнать твою честь!

В этот момент полог палатки отлетел в сторону, и на пороге возникла насквозь промокшая Клавдия. Ветер трепал ее мокрые одежды, они прилипали к телу, демонстрируя большой живот. Мы с Галлией на секунду замерли на месте, пораженные ее появлением, потом Галлия вскочила с места и накинула на Клавдию свой плащ. Втащила ее в палатку, а я закрыл и закрепил полог. Прежде чем это проделать, я крикнул одному из охранников, сидевших в палатке на восемь человек в паре шагов от нас, чтобы он забрал лошадей, запряженных в повозку Клавдии, и отвел их во временные конюшни, наскоро выстроенные из шестов и натянутого на них полотна. Дождь лил такой сильный, что я едва мог разглядеть, что делается в полусотне футах от меня. Зачем Клавдия поехала к нам в такую ненастную погоду? А в палатке Галлия уже сушила волосы Клавдии над жаровней и вытирала их полотенцем, а потом велела мне принести горячего бульона. Я снова отправился наружу и велел еще одному охраннику принести с полевой кухни горшок горячего бульона. Потом вернулся в палатку, и Галлия сказала, чтоб я подождал снаружи, пока Клавдия переоденется в одну из моих туник и штаны. Это было совсем некстати! Меня заставили ждать достаточно долго, чтобы ветер и дождь промочили меня до костей, прежде чем позвать обратно внутрь, хотя я успел при этом помочь насквозь промокшему и совершенно несчастному воину, который спотыкался о копье и щит, пытаясь донести до нас глиняный горшок с бульоном.

– Ты не простудилась, госпожа? – спросил я, протягивая Клавдии исходящий паром горшок с густым бульоном.

– Конечно, нет! – резко ответила за нее Галлия, недовольно глянув в мою сторону и набросив на шею Клавдии еще одно сухое полотенце.

– Спасибо, – сказала Клавдия довольно слабым голосом. – Вы очень добры. Мне необходимо было увидеться с вами обоими.

– Надо было подождать, пока не кончится гроза. Тебе нельзя болеть в твоем положении.

– Мне крайне необходимо было увидеть вас обоих еще сегодня, до того как вы уедете, – она отставила горшок и посмотрела на Галлию. В ее глазах стояли слезы. – Вы двое – моя единственная надежда!

Галлия обняла ее и попыталась успокоить, но Клавдия продолжала рыдать, а я так и не понял отчего и боялся задать этот простой вопрос. В конце концов, Клавдия взяла себя в руки и выпила весь бульон. После чего мы некоторое время сидели в молчании – мне это показалось целой вечностью, и единственным звуком, нарушавшим тишину, оставались порывы ветра, продолжавшего играть со стенами и крышей палатки. Галлия сидела спокойно, а Клавдия наконец решилась раскрыть свою тайну. Я барабанил пальцами по шесту палатки, пока Галлия не бросила на меня такой взгляд, что я сразу прекратил это занятие. Я стал натягивать сухую тунику, и в этот момент Клавдия заговорила монотонным голосом, от которого создавалось ощущение, что она впала в транс:

– Прошлой ночью я видела сон. Мне грезилось, будто наше войско разгромлено и вся земля пропиталась кровью. Я шла босиком, пробираясь между раздавленными безжизненными телами, проткнутыми стрелами, копьями и мечами. На меня смотрели мертвые черные глаза, и везде были сплошные раны и кровь, а я все шла среди павших и ничего не чувствовала под ногами. И хотя я пробиралась чуть ли не по пояс в крови, на моих белых одеждах не оставалось никаких следов. И тогда я поняла, что я тоже мертва, что я всего лишь призрак, бродящий среди мертвых.

Я долго ходила там и зашла очень далеко, но земля по-прежнему была завалена мертвыми, римлянами, и рабами. Потом я увидела впереди всадника на могучем вороном коне. Это был фракиец. Когда я подошла поближе, то увидела, что он одет во все черное – в черные сапоги, штаны, тунику и шлем. И хотя он сдвинул шлем на затылок, я не могла разглядеть его лицо, а только слышала низкий командирский голос. Я спросила его, где нахожусь, и он ответил, что недалеко от рая, но добавил, что я не смогу туда войти, пока не попрошу всадника на белом коне отвезти мой самый драгоценный дар в землю солнца. Я спросила всадника, где мой муж, и он ответил, что тот ждет меня под деревом, вокруг которого обвился змей. Я поняла, что это Спартак и что он тоже мертв, потому что однажды, когда он был младенцем, вокруг его головы обвилась змея, но не причинила ему никакого вреда. И еще я поняла, что больше не беременна, и что самый драгоценный дар – это мой новорожденный ребенок.

Клавдия повернулась и заглянула мне в глаза. Ее напряженный взгляд здорово мен беспокоил.

– Ты мне друг, Пакор?

– Ты же знаешь, что да, госпожа.

– Тогда, если я тебя кое о чем попрошу, ты уважишь мое желание?

– Я всегда готов сделать для тебя все, что угодно, госпожа.

Она немного помолчала, как будто ища ответа в глубине моей души. Потом заговорила:

– Тогда я попрошу тебя вот о чем. Когда родится мой ребенок, обещай, что заберешь его с собой в Парфию, потому что тот всадник на белом коне, о котором мне говорил тот конный фракиец, это ты. Сделаешь это?

Я был в замешательстве. Я уже решил, что все ее слова – лишь бред беременной женщины; я слышал, что когда женщина носит под сердцем ребенка, она бывает иногда подвержена приступам безумия.

– Но, госпожа моя, – осторожно заметил я, – ведь Спартак и сам позаботится и о тебе, и о новорожденном.

Тут она рассердилась.

– Ты разве не слышал, что я говорила? Неужели ты решил, что я сошла с ума? Неужели ты настолько плохого мнения обо мне, если обращаешься с таким презрением?

Я взял ее за руку, пытаясь успокоить.

– Госпожа, я для тебя жизни не пожалею, и ты прекрасно это знаешь.

Она выдернула руку.

– Тогда обещай выполнить мою просьбу, парфянин!

И снова уставилась на меня пристальным взглядом, буквально пригвоздив к месту. Ее глаза пылали гневом, словно бросая мне вызов. Но я и так не посмел бы ее ослушаться.

– Если таково твое желание, тогда это для меня приказ, и я его выполню. Клянусь тебе.

Ее гнев тут же угас, и она облегченно вздохнула. Клавдия взяла меня за руку, а потом Галлию.

– Спасибо! Спасибо вам обоим, друзья мои!

Когда гроза немного утихла, я отправил Клавдию обратно в шатер Спартака, обеспечив ее эскортом. Я был уверен, что она все еще не в себе и может что-либо сделать с собой, если оставить ее одну. Но когда она обнимала и целовала меня перед тем, как уехать, то казалась поистине счастливой и беззаботной, почти как ребенок. Галлия осталась со мной – она должна была готовить своих женщин к завтрашнему походу. Мы сидели с ней, пили подогретое вино, и она не сводила с меня пристального взгляда. Ветер к этому времени уже стих, а дождь лишь чуть моросил. Воздух был прохладный и свежий.

– Ну, так что?

– Что именно?

– Ты дал ей слово. Ты его сдержишь?

Я засмеялся.

– До этого дело не дойдет.

– Как это?

– Ей приснился кошмар, это гроза ее так возбудила…

– Значит, ты предпочитаешь не видеть очевидное.

Я осушил свою чашу.

– Я уверен, что Спартак очень расстроится, если узнает, что Клавдия нам рассказывала.

Галлия встала и пошла к выходу:

– Мне нужно проверить, готовы ли мои женщины.

– Мы выступаем за час до рассвета.

– Я знаю. И еще я знаю, что Спартак еще до нас узнал об этом сне Клавдии. Спокойной ночи, Пакор.

Мы выступили из лагеря в предрассветном мраке зимнего утра. Повсюду висел туман – и над морем, и над землей, прилипая к нашим телам. И хотя я плотно завернулся в плащ, мне все равно было холодно, хотя, возможно, это ощущение возникло из-за страха. Рассказ Клавдии вывел меня из равновесия, так что спал я мало. Я пытался выбросить из головы ее слова, но она ведь не ошибалась, когда предрекла мой приход и вступление в войско Спартака и когда предупредила о той засаде возле Фурии, на берегу. Так почему бы ей не оказаться правой и сейчас? Я все же избавился от этой мысли. Прошлой ночью, когда Галлия отправилась к своей сотне, я поехал повидаться с Афранием и убедился, что его люди заняты подготовкой к атаке на Красса. Все вокруг было буквально пропитано запахами кожи и скребущими звуками затачиваемого оружия. Афрания я нашел в его палатке. Он был окружен командирами – по большей части это были испанцы, как и он сам, все молодые, горящие желанием поскорее наброситься на римлян. Афраний был чрезвычайно горд своими тремя легионами, на что имел полное право. Весь последний год он усердно их учил и муштровал, хотя я здорово опасался, что его стремление доказать, что они лучшие во всем войске, лучше даже фракийцев Акмона, приведет его к преждевременной гибели.

– Ты не забывай, – сказал я ему, когда он отпустил своих командиров, – что твоя задача – это лишь отвлекающий маневр. Смотри, не зарывайся!

– Может, это и отвлекающий маневр, но мы ведь вполне можем произвести на Красса должное впечатление, такое, какое он не скоро забудет, – он искоса посмотрел на меня. – Кроме того, почему это вся слава должна доставаться коннице?

– Ты полагаешь, что я желаю одной только славы?

– Конечно. А чего же еще?

Я подозревал, что он скорее имеет в виду самого себя, а вовсе не меня.

– Разве мы не за свободу сражаемся?

– Я всегда считал, что мы сражаемся с римлянами, но готов примириться с тем, что кое для кого достаточно и одной свободы.

– Но не для тебя, да?

На его лице появилось равнодушное, незаинтересованное выражение.

– Моя страна находится под пятой римлян, вернее, большая ее часть. Так что это не слишком привлекательная идея – вернуться назад, чтобы влачить там жалкое существование на какой-нибудь выжженной солнцем горе и заниматься одними разбоями. А здесь мы заставляем римлян плясать под нашу дудку. Вот такая жизнь и работа мне нравится!

– Мы не сможем вечно держать войско под носом у римлян.

Он откинулся на спинку кресла и наполнил чашу вином из кувшина. Наполнил вторую и предложил мне. К моему изумлению, это оказалась вода.

– А почему бы и нет? Ты слышал о Ганнибале?

– Кажется, это был злейший враг Рима.

– Он со своим войском двадцать лет воевал по всей Италии. Двадцать лет! Можешь себе это представить?

Я помотал головой:

– Но я не хочу двадцать лет торчать в Италии!

– Да это и не нужно. Ты ведь принц, у тебя есть собственное царство, куда ты можешь вернуться. Но в нашем войске тысячи людей, у которых ничего подобного нет. Нет даже собственного дома, а даже если они таковым обзаведутся, то будут жить либо под римской властью, либо в таких жутких условиях, ради которых не стоит и возвращаться на родину, – он посмотрел на свою чашу. – Я останусь со Спартаком, когда мы переправимся на Сицилию, и мои испанцы тоже. Мы уже это обсудили, и все с этим согласны. А твои конники – что они будут делать?

– Они свободны и могут делать то, что велит им совесть.

Он поднял на меня взгляд:

– А ты? Вернешься в Парфию?

– Конечно. У меня есть долг и обязанности перед отцом и моим народом. Но лишь после того, как войско переберется на Сицилию.

– Если бы решение зависело от меня, я бы остался на полуострове и громил римлян. Всех их, до конца.

Я решил, что пора уходить, поскольку голова Афрания была забита мечтами о великих победах.

– Смотри в оба, Афраний, и помни, что твоя атака – это лишь диверсия, отвлекающий маневр.

– Желаю и тебе удачи, Пакор, только не очень расстраивайся, если испанцы украдут у тебя немного славы.

Стук копыт трех тысяч лошадей, выходящих из лагеря, напоминал отдаленный раскат грома. В дополнение к нему грохотали еще и сопровождавшие нас полторы сотни четырехколесных повозок. Их тянули верховые лошади, чьи всадники сидели на повозках. Каждая повозка была к тому же доверху нагружена либо фуражом для лошадей, либо запасными стрелами, инструментом и одеждой. Каждый всадник имел с собой в сумах, притороченных позади седла, месячный запас провианта, а кроме того, мы собирались забирать все, что попадется нам по дороге – на охоте или грабежом. При каждой сотне имелось по пять повозок, и я приказал каждый день менять запряженных в них лошадей. Это означало, что в десять человек из каждой сотни не сидели в седле, а ехали в повозках, но это было необходимо. Каждая сотня коней потребляла по тонне фуража в день, а до Брундизия оставалось триста миль. Дорога туда должна была занять у нас пятнадцать дней, считая в среднем по двадцать миль в день. Буребиста хотел, чтобы мы двигались быстрее.

– Мы могли бы проходить по меньшей мере тридцать миль в день, даже больше. И через девять дней, возможно, даже меньше, могли бы уже поджаривать граждан Брундизия на кострах! Мы теряем время, волоча с собой эти телеги!

– В них фураж для коней.

Он ехал рядом со мной во главе колонны. Впереди, как обычно, скакали разведчики Бирда, обеспечивая нашу безопасность. Сам Буребиста только что вернулся из флангового охранения, которое мы высылали каждый день. Наша колонна растянулась на несколько миль и в походном порядке была весьма уязвима для любого нападения.

– Мы можем кормить лошадей по пути. Здесь полно римских поместий с их жирными владельцами.

– Да неужели? Урожай-то давно убрали, еще прошлой осенью, а сено и зерно нетрудно спрятать или даже уничтожить, прежде чем мы до него доберемся. А мне нужно, чтобы и кони, и всадники были в боевом состоянии, когда мы нападем на Брундизий.

Галлия ехала по другую сторону от меня и проявляла живой интерес к тому, что мы обсуждали, хотя и держала свое мнение при себе. Ее амазонки тоже взяли на себя разведывательное патрулирование, и я да и другие мужчины нередко забывали, что это женщины. Так было и сейчас.

Буребиста не унимался:

– В этих местах нет римских войск, господин, и мой драгон сможет взять любой город или селение еще до того, как его обитатели встанут с постелей.

Он, очевидно, заразился той же лихорадкой, что донимала Афрания, той, что отметает здравый смысл и заменяет иллюзиями грядущей славы.

– Давай-ка я расскажу тебе одну старинную парфянскую притчу, Буребиста. Раз стояли на вершине холма два быка и смотрели вниз, в долину, где паслось множество коров. Один из быков, молодой и снедаемый желанием, сказал другому, постарше, своему отцу: «Давай побежим вниз и употребим парочку!» А старший ответил: «Сынок, а почему бы нам не спуститься к ним шагом и не употребить их всех?» Ты понял, о чем я говорю?

– Этих ваших парфянских быков следовало бы непременно кастрировать, – сухим тоном проинформировала нас Галлия.

Буребиста наклонился вперед и в замешательстве уставился на нее:

– Эта притча именно это означает, да, госпожа?

Я покачал головой:

– Ладно, не имеет значения. Но мы продолжим путь в том же темпе, пока не доберемся до Брундизия. Ты только обеспечь, чтобы нас не ждали в пути всякие неприятные сюрпризы.

Он отдал честь:

– Есть, принц! – и отъехал, без сомнения, чтобы присоединиться к патрулям разведчиков и попытаться высмотреть какого-нибудь оленя или кабана, чтоб поохотиться для разнообразия. Я отдал строгий приказ по возможности обходить стороной города и селения. Мне хотелось, чтобы мы шли как призраки, незаметно продвигались через эти места, если тридцать сотен всадников вообще могут стать невидимыми.

– Интересная притча, – заметила Галлия с явной иронией. – Надеюсь, не во всех парфянских сказках и историях действуют быки с сомнительной моралью. Вообще-то, Буребиста сам похож на быка – близорукий, одна сплошная грубая сила, и глупый.

– Но он отличный боец.

– Ты говорил ему, что и для него найдется дом в Парфии, если он захочет?

– Конечно, – гордо ответил я.

– Уверена, что все коровы в стадах твоего отца будут просто счастливы, когда узнают об этом.

Мы держались подальше от побережья и от всех поселений, стороной обошли Кавлонию, Скиллетий, Кротон и Фурии. Сколько же времени прошло с тех пор, как мы были здесь, когда я чуть не погиб из-за предательства римлян и был спасен только благодаря мастерству Галлии в обращении с луком. Миновав Фурии, мы быстро прошли расстояние до обгоревших руин, которые когда-то были Метапонтом. Несколько несчастных все еще ютились в обгоревших и залитых кровью зданиях, но они в ужасе разбежались, когда в город въехал патруль Бирда. Патрульные искали продовольствие или что-нибудь еще, что могло бы нам пригодиться в дороге, но не нашли ничего, одни лишь кости погибших, так и не погребенные после резни, устроенной галлами. Над пустыми остовами домов витал душный запах смерти. Я тоже заехал в город и убедился в этом сам, наглотавшись тошнотворного запаха разлагающейся мертвой плоти. Здесь нам нечего было делать.

Мы покинули Метапонт и двинулись на север, к Таренту, пересекли Аппиеву дорогу, а потом стремительным рывком направились к побережью и вышли на берег в нескольких милях к югу от Гнатии. Через шестнадцать дней после того, как мы покинули Регий, я стоял на песчаном пляже и смотрел на Адриатическое море, чьи волны мягко накатывались на берег. Конница расположилась в пяти милях от моря, устраивая лагерь на ночь, на берег выбрались только мы с Нергалом. День клонился к вечеру, с моря нам в лицо дул легкий бриз. Я указал на море:

– Вон в том направлении, за много миль отсюда лежит Хатра, прекрасная и величественная.

– Мы еще увидим ее, принц.

– Ты действительно так думаешь?

– Конечно, принц. Иначе зачем Шамаш сохранил нам жизнь и ниспослал все эти великие победы? Конечно, он имел на это причины!

Я посмотрел на него. Храбрый и верный Нергал! Он никогда не жаловался и не высказывал сомнений в том, что мы идем верным путем. Я положил ему руку на плечо.

– Когда вернемся в Хатру, я хотел бы, чтобы ты стал одним из командиров гвардии моего отца.

Он блеснул улыбкой:

– Это будет высокая честь для меня, принц!

– Нет, Нергал, это для меня будет высокая честь иметь рядом с собой такого способного и умелого командира.

Но прежде нам предстояло убить еще много римлян.

В ту ночь Бирд и его разведчики вернулись из рекогносцировки в окрестностях Брундизия. Они заехали в порт и даже побывали на причалах. По правде сказать, несколько нечесаных личностей на неухоженных конях, без оружия, одетых в лохмотья и небритых могли вызвать скорее жалость, но не озабоченность или тревогу. Бирд уже рисовал кончиком кинжала на песке план Брундизия. Я собрал командиров сотен, чтобы они послушали его доклад. Он рассказал о своих впечатлениях, стоя возле фургона, поскольку я не велел в ту ночь ставить палатки.

– Порт расположен по одну сторону большого залива. Но с морем его соединяет узкий канал, там берега сходятся очень близко, чтобы потом разойтись в стороны, в самом Брундизии. Это означает, что римляне не могут активно пользоваться каналом, он вмещает только один корабль.

– В порту есть пиратские корабли? – спросил Буребиста.

Бирд кивнул:

– Много кораблей. Еще больше стоят на якорях в море.

– Как у них насчет оборонительных сооружений? – спросил я.

Бирд выпрямился и сунул кинжал в ножны.

– Стены окружают порт со всех сторон, но не со стороны воды. Большой город, все стены охраняются. Ты не сможешь взять его штурмом. Но в этом нет нужды: римляне выгружают войска прямо на берег к северу от города. По пути назад мы видели много кораблей, стоящих на якоре в море, а войска уже расположились лагерем на берегу. Там нет никаких стен.

– Уверен? – спросил я.

– Конечно. Римляне думают, что армия рабов далеко. Чего им беспокоиться?

– Действительно, чего? – сказал я.

Мы отдыхали три часа и за это время успели покормить и напоить лошадей, снять с них седла и проверить подпруги и пряжки, а потом вычистить их. Проверили подковы и оружие. Было уже темно, когда я снова собрал командиров сотен и отдал последние распоряжения.

– Атакуем быстро, наносим по возможности больший ущерб и быстро же уходим. Стреляйте зажигательными стрелами по тем кораблям, что стоят достаточно близко к берегу, но не давайте людям забираться в воду, хотя у них будет сильное искушение это сделать. В воде они превратятся в едва шевелящиеся мишени для лучников и пращников, которые могут быть у противника.

– А как насчет самого порта, господин? – спросил кто-то.

– Порт не трогаем. Мы же пришли бить римлян, а не брать города.

Путь неплохо освещала полная луна. Две с половиной тысячи конников колонной двигались по направлению к узкой полоске пляжа, куда высаживались римляне. Это было вполне разумное решение: зачем использовать порт, который быстро окажется забитым людьми, если можно без труда воспользоваться длинными песчаными пляжами, где море мелкое на добрую сотню шагов от берега? Вел нас Бирд, неутомимый проводник, который когда-то торговал горшками. Неисповедимы пути судьбы!

Повозки и остальные пять сотен конников я послал на юг, к городку под названием Каэлия. Как только мы начнем атаку, повозки лишь замедлят наши передвижения, а я не имел понятия, есть ли у римлян конница и сколько ее. Бирд и его разведчики не видели никаких лошадей, которых сгружали бы с кораблей, но это не означало, что в гарнизоне Брундизия не имелось конницы. Местность, по которой мы шли, была по большей части равнинная, очень сухая и иссеченная руслами пересохших речушек, а вся территория вокруг была полна оливковых рощ и виноградников. Мы не раз натыкались на стада овец, и животные разбегались перед нами, напоминая при этом гигантское белое одеяло, которое кто-то разрывал пополам. К счастью, количество овец здесь превосходило число людей в соотношении примерно тысяча к одному, поскольку в провинции Калабрия, кажется, было мало селений и поместий. Если не считать нескольких городов, это была малонаселенная область, что меня только радовало. Галлия ехала рядом со мной, ее амазонки двигались следом, за ними шел мой драгон, потом драгон Нергала и в арьергарде драгон Буребисты. Мы двигались так два часа, когда Бирд и один из его разведчиков галопом подскакали ко мне и остановились рядом. Глаза уже привыкли к лунному свету, и я без труда мог рассмотреть все окрестности. Еще я ощущал соленый запах моря, и Бирд подтвердил, что мы находимся менее чем в миле от берега.

Я спешился и дал приказ остальным сделать то же самое. Всадники (и всадницы) приглушенными голосами передали команду по цепочке. Вокруг было тихо, и я опасался, что римляне смогут нас услышать, хотя поскольку ветер дул с моря, даже малейшие звуки, что от нас исходили, он до них донести не мог. Я опустился на колени, одной рукой держа поводья Рема. Бирд опустился напротив. Нергал и Буребиста последовали нашему примеру, Галлия и Праксима встали сзади.

– Римляне поставили часовых по всему берегу через каждые двадцать шагов, – сказал Бирд.

Я поднялся и посмотрел вперед. Мне был виден берег, поскольку через четыре сотни шагов впереди начинался небольшой подъем, за которым шел спуск к морю. Бирд говорил, что пляж имеет протяженность около трех миль, и корабли стоят вдоль всей береговой линии.

– Тут много кораблей, одни причалены к берегу, другие стоят в море. Десятки кораблей.

До рассвета оставался еще час. Все вокруг казалось замершим.

– Очень хорошо, – сказал я. – Нергал и Буребиста, стройте своих людей в боевой порядок, но пока что в седла пусть не садятся. Я буду в центре. Нергал, ты пойдешь правым крылом, а Буребиста левым. Как только построимся, поведем коней в поводу до вершины вон того небольшого возвышения впереди, после чего всем в седло и в атаку. Атакуйте прямо, прорывайтесь сквозь любой заслон, сбивайте часовых и выходите на берег. И прикажите всем соблюдать молчание, мертвую тишину. Атака должна стать полной неожиданностью.

У нас ушло полчаса, может, даже больше, чтобы сотни людей и их коней перестроились из походного колонного порядка в боевой, и с каждой прошедшей минутой мои нервы все больше превращались в истрепанные клочья. Я неотрывно смотрел в сторону берега, напрягая глаза и стараясь высмотреть хоть какие-нибудь признаки присутствия врага. Воображение играло со мной злые шутки, и я в любой момент ожидал увидеть сплоченные ряды нескольких римских легионов, уже выстроившихся впереди нас. Галлия коснулась моей руки, и я подпрыгнул. Она протянула мне мех с водой.

– Ты не заболел?

Я отпил теплой воды.

– Нет, просто нервничаю.

Любопытное ощущение, когда тяжкая ноша командира со всей силой давит на тебя перед боем, как огромный груз.

Наконец, мы были готовы. Я посмотрел вправо и влево, убедился, что мои конники стоят, держа лошадей под уздцы, и этот строй уходит далеко-далеко. Каждый драгон построился двумя эшелонами, и когда я поднял руку и тронул Рема вперед, двадцать пять сотен воинов проделали то же самое. Нам потребовалось еще пятнадцать минут, чтобы преодолеть четыре сотни шагов до возвышенности впереди, и каждый воин тщательно выбирал дорогу посреди высокой травы, кустов и кроличьих норок. Некоторые спотыкались и падали, тихонько ругаясь при этом, и от этого шума у меня все сильнее билось сердце. Я посмотрел вверх и увидел, что небо светлеет, горизонт на востоке уже стал темно-оранжевым – разгоралась утренняя заря. Мы, наконец, поднялись на возвышенность, и я прыгнул в седло Рема. Драгон позади меня проделал то же самое. Несколько секунд Рем стоял неподвижно, и я смотрел вперед и видел перед собой оранжевое небо и желтый солнечный диск, поднимавшийся из моря. Берег передо мной был заполнен римскими воинами, которые группами спали прямо на песке. Их щиты и пилумы были аккуратно сложены рядом с ними. Море, спокойное как зеркало, было полно кораблей; паруса сложены, весла убраны. Это казалось впечатляющей картиной – римское войско во всей его мощи, которое сейчас было уязвимо и беззащитно, как новорожденный младенец.

Я вытащил лук из саадака, наложил на тетиву стрелу и толкнул Рема коленями в бока. Он фыркнул и пошел вперед. Я увидел часового, который опустил свой щит на землю и прислонил его к ноге. Он смотрел на нас. До него оставалась всего пара сотен футов. Он присмотрелся, понял, что масса конских тел, галопом несущихся в его сторону, вовсе не сон и не призрак, закричал, схватился за ремни своего щита, и тут моя стрела вонзилась ему в грудь, и ее ромбовидный наконечник проткнул кольчугу, отбросив часового назад. Я проскочил мимо него, издал боевой клич, и Рем вылетел на песчаный пляж.

Каждая сотня действовала как единая команда, топча римских воинов, все еще лежащих на песке, и налетая на тех, кто успел пробудиться, подняться и даже построиться в некое подобие боевого строя. Пляж был примерно трехсот шагов в ширину, и те римские легионеры, кто спал дальше всех от воды, понесли наибольшие потери. Они ночевали в восьмиместных палатках, сгруппированных по центуриям – даже на ночлеге римляне сохраняли структуру легиона, и наш передовой эшелон промчался сквозь них и над ними. Те, кого не затоптали сразу, не проткнули копьем и не сразили стрелой, подверглись затем атаке второго эшелона, рубившего едва успевших продрать глаза легионеров своими мечами. Я достиг воды и развернул Рема вправо, а на берегу уже стоял шум и грохот битвы – раздавались крики, вопли боли, проклятья и стоны. Ревели боевые рога – это командиры сотен окружали отдельные группы римлян и расстреливали их из луков, а римские трубы трубили общий сбор.

По всему берегу бой уже принял предсказуемую форму: отряды конников стремились разобщить и изолировать, а затем уничтожить отдельные подразделения римлян. Сила римского войска заключалась в его дисциплинированности, в его вере в стойкость отдельных подразделений, центурий, когорт и всего легиона. Но сегодня, пока небо из оранжевого становилось желтым, пока солнце поднималось все выше, эта самая сила начала действовать против римлян. Легионеры стремились выстроиться по центуриям, но отдельные центурии и когорты вместо того, чтобы выстроиться в единый боевой порядок, сталкивались с быстро перемещающимися всадниками, которые изолировали римлян друг от друга, выискивали слабые места в их обороне и засыпали их градом стрел. Легионеры – центурия за центурией – падали и гибли, полностью разбитые и разгромленные. Другие центурии, надо отдать им должное, сумели построиться и занять круговую оборону, их передние ряды опустились на колени, составили и сомкнули щиты, образовав из них стену, а вторые и третьи ряды подняли щиты над головами первого ряда, создав своего рода наклонную крышу, которую не могли пробить наши стрелы. Время от времени какой-нибудь не в меру активный легионер терял голову и выскакивал вперед, нарушая строй, намереваясь атаковать ближайшего всадника, но тут же падал, сраженный стрелой, не успев пробежать и десяти шагов. Так это и продолжалось – бой разбился на мириады отдельных схваток, кипевших по всему берегу. Некоторые центурии отступили в воду и пытались вброд добраться до кораблей, но мои лучники следовали за ними, держась вне дальности броска дротика, и расстреливали их уже распавшиеся на отдельные группы подразделения, пытавшиеся спастись на судах. Вскоре море окрасилось в красный цвет от обилия пролитой римлянами крови.

А в небо уже взлетали зажигательные стрелы, они неслись в стоящие на якорях корабли, чьи команды уже проснулись от грохота боя на берегу. Капитаны выкрикивали команды, приказывали рубить якорные канаты и браться за весла. Но для того, чтобы сдвинуть корабль, требуется время, а за эти драгоценные несколько минут на ближайшие к берегу суда успел обрушиться настоящий поток горящих стрел. Мы вовсе не ставили себе целью сжечь все их суда, но вскоре десяток или даже больше кораблей горели ярким пламенем, прежде чем остальные сумели выйти на веслах за пределы действия наших стрел.

Галлия со своими амазонками, который тесной группой держались вокруг нее, сорвала с себя шлем, остановившись перед сомкнутой стеной щитов, выставленных доброй сотней легионеров. Она распустила свои светлые волосы и взмахнула ими, явно насмехаясь над римлянами.

– Воины Рима! Неужели вы испугались женщины? Где же ваша храбрость?

А ее амазонки с застегнутыми под подбородком нащечниками, скрывающими их пол, сомкнули строй и бросились на римлян. Первый ряд легионеров, разозлившихся при виде гарцующей перед ними женщины на коне, заорал и рванулся вперед, занося дротики для броска. Галлия не тронулась с места, а мимо нее со свистом пронесся рой стрел и поразил атакующих. Потом последовал еще один залп, и еще больше римлян упало на землю, и тогда Галлия всадила пятки в бока Эпоны и издала крик, от которого кровь могла застыть в жилах. Амазонки бросились в атаку на дезорганизованных и деморализованных римлян, вклинились в их ряды и вконец расстроили остатки боевого порядка. Я видел, как Праксима рубит мечом направо и налево, как Галлия пускает стрелу в спину несчастному легионеру всего с десяти футов, а остальные превращают одетых в кольчуги вражеских воинов в кучи падали. Зрелище было одновременно ужасное, возбуждающее и славное. Я дал приказ трубить отход, и рога издали режущий уши рев. Я подъехал к Галлии. Ее сотня снова собиралась вокруг нее.

– Надень шлем, мы уходим.

В ее глазах пылал боевой огонь, а кровь явно бурлила от возбуждения.

– Почему? Надо продолжать бить римлян!

Вокруг нас всадники уже разворачивали своих коней и уходили с берега. Рога продолжали трубить отход.

– Нет, – ответил ей я. – Уводи своих женщин с пляжа. Римляне скоро придут в себя, так что оставаться здесь дольше значит играть со смертью.

Так бы оно и случилось, поскольку в дальнем конце берега, ближе к Брундизию, уже выстроилась и двинулась на нас стена римских щитов. Их правый фланг упирался в воду, а левый фланг прикрывали пращники. Последние уже вышли на дальность броска и начали поражать коней и всадников своими смертельно опасными свинцовыми снарядами. А если кто-то из конников пытался их атаковать, они тут же прятались за стену щитов, а затем выскакивали снова, чтобы выпустить очередной град снарядов.

Ко мне подскакал Нергал, за ним следовали две сотни, которые оставались на самом краю, прикрывая нас с фланга. Я проследил, как Галлия и ее женщины рысью прошли мимо в мрачном молчании, без сомнения недовольные тем, что я прервал их славную рубку. Окинув взглядом пляж, я увидел свежую когорту римлян, идущую вперед твердым шагом. А песок перед ними во множестве устилали убитые и раненые их товарищи; по большей части они лежали группами, как их застало наше неожиданное нападение. Несколько поредевших и разрозненных групп еще живых легионеров стояли там и тут, многие без шлемов и раненные стрелами, мечами или ударами копий. Я также насчитал пятнадцать горящих кораблей, многие яростно и сильно горели, когда пламя начинало пожирать сухое дерево и паруса. Вдоль всего берега, как плавучий мусор, болтались на волнах мертвые римляне, те, кто пытался убежать, спастись, вброд добраться до стоящих у берега кораблей, но лишь подставили спины под наши стрелы. Мы не разгромили римское войско, но хорошенько его потрепали, что наверняка осложнит им приготовления к маршу на юг, на соединение с Крассом, и отсрочит его. Нергал сообщил, что по предварительным прикидкам, мы потеряли всего полторы сотни человек вместе с их лошадьми. Прежде чем уехать оттуда, я в последний раз оглядел берег. На песке лежало по меньшей мере в десять раз больше мертвых римлян. Утро закончилось нашей триумфальной победой, но на юге армию рабов ожидала катастрофа.

Глава 6

Выступление в поход на воссоединение с основным нашим войском прошло без особых событий, и после короткого смотра, переклички и отдыха мы двинулись на юго-запад от Каэлии, обходя Тарент, а затем на юг, к опустевшим развалинам Метапонта. Боевой дух был высок, все пересказывали друг другу события недавней битвы, пока из них не испарились последние остатки правдоподобия.

– Мы, кажется, вырезали все их войско! – провозгласил Буребиста. Его левая рука висела на перевязи – он получил в предплечье рану дротиком. – Я убил столько, что у меня правая рука онемела и повисла мертвым грузом, я ее даже поднять не мог!

– Мы выпустили столько стрел, – добавил Нергал, – что они затмили собой солнце!

– Годарз будет весьма недоволен нашей расточительностью, – напомнил я ему.

Но ничто не могло омрачить радость от того, что мы снова разбили римлян, а еще больше радовало то, что наше нападение явилось для них полной неожиданностью. Через пару дней мы догнали наш обоз, что позволило пополнить запасы стрел. А еще через три дня похода мы встали лагерем в тридцати милях к югу от Сириса, на длинной изогнутой галечной косе, выступающей в Тарентский залив. Там мы занялись лечением лошадей, которые получили в бою увечья, и латанием ран наших воинов. Наши хирурги, тоже бывшие рабы, хорошо подготовленные у своих хозяев, неплохо умели залечивать раны; вот они и занялись привычным делом, накладывая турникеты, шины и повязки. К сожалению, тем, кто получил ранения в живот с повреждением внутренностей, оказать помощь было невозможно, они умирали, несмотря на лечение. Обходя раненых, я наткнулся на одного врача, жилистого мужчину с темной кожей и гривой густых черных волос – он обрабатывал глубокую рану на ноге одного из моих конников. Он прочистил рану и намеревался наложить на нее повязку.

– А что там такое, в этом тампоне? – спросил я из чистого любопытства.

– Паутина, мой господин.

Я пришел в ужас.

– Ты намерен закрыть рану паутиной?!

Врач весело посмотрел на меня:

– Конечно. Паутина останавливает кровотечение и помогает краям раны срастись быстрее.

Он наложил повязку, завязал концы бинта и улыбнулся своему пациенту, который, хромая, направился к своей сотне.

– Этот метод лечения был известен грекам уже много сотен лет назад, прежде чем римляне его у нас украли, как они обычно поступают со всем, что им нужно.

– Ты хочешь вернуться в Грецию?

Он махнул рукой еще одному воину, стоявшему в очереди, приглашая его сесть на стоящий перед ним табурет. Воин поддерживал свою левую руку, которая, кажется, была выбита из сустава. Он сообщил хирургу, что это случилось в результате падения с коня. Хирург обследовал его плечевой сустав. Потом согнул локоть пациента под прямым углом и повернул руку внутрь, чтоб она приняла форму буквы «г». Затем медленно и равномерно повернул всю руку вместе с плечевым суставом наружу, удерживая верхнюю часть руки как можно более неподвижно. Потом прижал руку пациента к своему запястью и начал медленно на нее давить. Когда вывихнутая рука, описывая круг, оказалась под прямым углом к груди пациента, головка плечевой кости вошла обратно в сустав. Лицо раненого исказилось от боли, пока врач производил эти манипуляции с его рукой, но через несколько секунд на нем появилось выражение облегчения и благодарности. Воин долго и многословно благодарил хирурга, прежде чем уйти.

Врач повернулся ко мне:

– Я родом из Коринфа, этот город теперь под властью римлян. Так что у меня не возникает желания туда возвращаться.

– Как тебя зовут?

– Алкей.

– В Парфии всегда найдется работа для опытного хирурга.

– Спасибо, господин. Если буду жив, то подумаю над твоим приглашением, хотя должен признаться, что шансов остаться в живых у нас становятся все меньше, чем дольше мы продолжаем торчать в Италии.

– Ты считаешь, что мы обречены?

Он сделал знак следующему воину садиться на его табурет. У этого на ноге была пропитавшаяся кровью повязка, несомненно, результат ранения дротиком.

– Думаю, что если мы уберемся из Италии, у нас будет шанс уцелеть. В противном случае – нет.

Он начал осторожно разматывать повязку.

– Тогда почему ты все еще в нашем войске?

– Ну, это просто, господин. Воздух слаще на вкус, когда ты свободен. Лучше хотя бы недолго побыть свободным человеком, чем всю жизнь оставаться рабом. А теперь, господин, если не возражаешь, я займусь своими обязанностями.

Мы оставались в лагере три дня, прежде чем продолжить свой поход. На второй день пути к нам вернулся Бирд, сопровождаемый колонной всадников во главе с Годарзом и Гафарном. Сказать, что я был удивлен, – ничего не сказать. Желудок тут же сжался в комок, я понял, что что-то пошло не так. Мои страхи тут же подтвердились, когда мне рассказали, что случилось. Хотя Галлия была рада снова увидеться с Дианой и безумной Руби, равно как и остальные ее амазонки, выражение лиц Гафарна и Годарза говорило совсем о другом. Немного задержавшись, колонна снова тронулась в путь на юг, хотя и медленным шагом, и я наконец услышал все, что они хотели мне сообщить.

– Атака Афрания закончилась катастрофой, – сообщил Годарз. – Он-то полагал, что сможет уничтожить весь римский лагерь, но все, чего он добился, была потеря двух тысяч воинов убитыми.

Я был поражен:

– Двух тысяч?!

– И еще у него много раненых, – добавил Гафарн. – Спартак был в ярости.

– Есть и другие новости, еще хуже, – мрачно сказал Годарз.

– Римляне напали на наше войско? – я был здорово обеспокоен.

Годарз напряженным взглядом смотрел вперед.

– Нет, пока еще нет. Но Красс построил линию деревянных укреплений через весь перешеек, полностью заперев наше войско на конце полуострова, как в огромной западне.

– Не может быть! – воскликнул я.

Годарз криво усмехнулся:

– Уверяю тебя, это вполне возможно, и именно так оно и было сделано.

– Это правда, – подтвердил Гафарн. – А что еще хуже, так это то, что представитель пиратов…

– Пателли?

– Он самый. Он сбежал, смылся темной ночью и угнал все свои корабли, что стояли в гавани. А в довершение всего еще и забрал все золото, что передал ему Спартак.

– Так я и знал, что этому подонку нельзя доверять! – сказал я, припоминая неискреннюю улыбочку этого пирата, его бегающие глазки и щедрые обещания.

– Ну, вот, – продолжал Годарз, – он сбежал, а с ним мы лишились единственной возможности переправиться на Сицилию. Теперь у нас остался один выход – прорваться через укрепления, возведенные Крассом. Если мы не прорвемся, в войске начнется голод. Вот такая ситуация.

– Сколько у нас есть времени до того, как кончится продовольствие? – спросил я.

– Три недели, может, меньше. Да и погода не способствует… Когда холодно, людям нужно больше пищи.

Я и сам заметил, что за последние несколько дней температура воздуха значительно упала; днем все время дул холодный северный ветер, а горы в отдалении уже не выглядели серыми возвышенностями, но были покрыты снегом.

– Спартак приказал нам выбираться, пока не стало слишком поздно, – продолжал Годарз. – Ты теперь наша последняя надежда, Пакор.

В ту ночь мы встали лагерем к северу от Сибариса, некогда мощного города, которым раньше владели древние греки, а теперь бедного родственника Фурии. Частокол мы ставить не стали, но я выслал патрули на десять миль во всех направлениях, чтобы обеспечить полную безопасность. В этом походе у нас с собой были только восьмиместные римские палатки, и сейчас я сидел в одной из них, сгорбившись и завернувшись в плащ. На земле стояла единственная масляная лампа, которая освещала лица моих товарищей: Годарза, Нергала, Буребисты и Гафарна. Больше всех говорил Годарз, поскольку именно его проинструктировал Спартак.

Он развернул перед нами пергамент с картой местности, прижав его концы камешками. Карта была старая, пергамент потрескался, но я хорошо видел, что там изображены южная Италия и Сицилия, остров, на который нам никогда не попасть.

– Тебе нужно идти на юг, потом повернуть на запад и двигаться к Капрасии, откуда можно будет двигаться дальше по Попилиевой дороге. Красс построил свою оборонительную линию примерно в десяти милях к северу от Регия и через весь полуостров от тирренского берега до ионического.

– И что там за укрепления? – спросил я.

– Спартак организовал рейд, когда стало понятно, чем занимаются римляне. Рейд оказался неудачным, но Спартак взял в плен одного центуриона, и тот дал подробное описание того, что они там строят. Во-первых, римляне прорыли глубокий ров примерно в двадцать футов шириной с вертикальными стенами. После этого в четырех сотнях шагов от этого рва они выкопали еще два, каждый шириной по пятнадцать футов. Позади них легионеры насыпали земляной вал футов двенадцати высотой, а по его верху поставили бруствер и стену с бойницами. В довершение всего через каждые сто футов возвели сторожевые башни.

– А что стало с этим центурионом?

– Спартак приказал распять его на кресте перед римскими позициями, как раз когда они возводили свои укрепления.

– Конница не сможет атаковать их через деревянные стены, – заметил я.

– Самое лучшее, что мы можем предпринять, – это осуществить диверсию, нанести отвлекающий удар в надежде отвлечь на себя часть римских легионов и таким образом ослабить основное ядро их войска, – предложил Нергал.

Годарз покачал головой:

– Нет, так не пойдет. Во-первых, длина их линии обороны по меньшей мере двенадцать миль. Так что нет смысла атаковать в одном месте, когда Спартак атакует в другом, в пяти милях от нас. Необходимо атаковать в том же самом месте, куда он поведет войско, только в этом случае у него появится шанс прорваться.

– Все это верно и правильно, – сказал я. – Но обе атаки должны быть скоординированы, чтобы ударить в одно место и в одно и то же время. Это означает, что нам, вернее мне самому, нужно посоветоваться со Спартаком до того, как мы предпримем какие-то действия.

– А между ним и тобой стоят восемь легионов римлян, – задумчиво заметил Гафарн.

– Единственный путь – лодкой или кораблем до Регия, – сказал я. – А пока что нам следует сидеть скрытно, пока не разработаем план действий. Красс еще не знает, что мы здесь, так что нам нужно как можно дольше сохранять эту его неосведомленность.

Добавить к этому мне было нечего. Я распустил их и остался в одиночестве обдумывать то кошмарное положение, в котором мы теперь оказались. Потом решил пригласить к себе для компании Галлию и нашел ее в обществе воительниц – они точили мечи и кинжалы и оперяли новые стрелы.

– Ты, кажется, здорово обеспокоен, – Галлия уже научилась разбираться в моих настроениях и выражениях лица. Мы пробирались между лошадьми, поставленными под временные полотняные навесы, которые прикрывали их от ветра, и я не мог скрыть своей озабоченности. Я рассказал ей о том, что произошло в Регии.

– Я уже знаю. Диана нам все рассказала.

– Ей бы надо было держать рот на замке.

Галлия обиделась на это замечание в адрес ее подруги:

– Почему это? Разве мы не имеем права знать, что произошло с нашими друзьями? Кое-кто из нас был со Спартаком дольше, чем ты!

Я не обратил внимания на этот укол.

– Нам будет нелегко пробиться сквозь укрепления римлян. Но даже если это получится, что тогда? Куда пойдет наше войско? Мы окажемся в том же положении, с которого начали много месяцев назад, но в гораздо более серьезной ситуации. Надо было нам уходить за Альпы, когда была такая возможность!

– Но мы не ушли, так что нет смысла сотрясать теперь воздух по этому поводу.

– Я же знал, что все кончится именно так! – продолжал я. – Мы были так близко к свободе, а вместо того, чтобы воспользоваться этим шансом, позволили себе поддаться иллюзиям и самообману, что можем свободно, по собственному желанию разгуливать по всей Италии! И вот чем это кончилось!

– Почему бы тебе не вылить это свое раздражение на римлян, а не на меня? – осведомилась она.

– Ты что же, полагаешь, что это предмет для шуток? Это ведь моей коннице придется проливать кровь, чтобы спасти положение!

– Я полагала, что это конница Спартака. Ты ведь ему служишь, не так ли?

– Что? Да, конечно, но мне досадно, что приходится жертвовать людьми, чтобы вывести войско из скверного положения, в которое оно не должно было попадать! Этого безмозглого идиота Афрания следовало бы привлечь к ответственности за некомпетентность!

– Не имеет смысла все это обсуждать, Пакор.

– Нет, имеет прямой смысл! – резко возразил я. – Ты ничего не понимаешь. Это я собрал и создал эту конницу, а теперь должен бросить ее в атаку на укрепления?! Это неправильно!

Она рассмеялась.

– Неправильно? Это что, снова выступает твое чувство чести? А разве было бы правильно бросить их там, где они сидят, чтобы они подохли с голоду или оказались перебиты римлянами?

– Конечно, нет. Я говорю лишь, что ночная атака на укрепления – неподходящая задача для конницы. Конники не умеют тайно подкрадываться к врагу, как банда убийц!

– Вот, значит, в чем дело!

– В чем именно?

– В том, что ты предпочитаешь сражаться при свете дня, когда все могут видеть твое гордое знамя и твоих всадников на их конях, чтобы плащи развевались у них на плечах, когда они мчатся навстречу славе!

– Не говори глупостей! – резко бросил я.

– Для тебя это все игра, не так ли? Одно лишь состязание в погоне за честью и славой. До сего времени ты был в нашем войске яркой сияющей звездой. Пакор, победитель! Воин, которого знают и боятся все враги, известный как «Парфянин». Может, даже более знаменитый, чем сам Спартак! А вот теперь твоя честь требует от тебя заняться делом, которое тебя совсем не интересует.

– Спартак свалял дурака и в результате угодил в ловушку!

Она подошла совсем близко ко мне, так что между нашими лицами осталась всего пара дюймов.

– Сам ты дурак, Пакор! Он – великий человек, сильная личность, он сумел объединить тысячи человек и повести их за собой! Он дал тебе все, о чем ты только мог мечтать. Он даже сказал мне, что ты прекрасный человек, хотя лично я думала иначе. Не вынуждай меня переменить свое мнение о тебе!

Я пришел в ужас при одной только мысли ее потерять. Я посмотрел ей в глаза:

– Извини меня, я, кажется, несколько поторопился с суждениями. Конечно, я никогда не брошу Спартака. Это, наверное, холод мне мозги затуманил.

Выражение ее лица, только что напряженное и злое, немного смягчилось.

– Я знаю, что ты все сделаешь правильно. И не злись на Афрания. В конце концов, он всего лишь хочет быть похожим на тебя.

Я засмеялся:

– Подозреваю, что он не слишком меня любит.

– Возможно, но он стремится стать таким же победоносным командиром, как ты, чтобы и его все прославляли как великого воина.

Я пожал плечами:

– Я вовсе не великий воин.

Она чуть откинула голову назад, словно рассматривая меня.

– Спартак считает тебя таковым, да и Каст с Акмоном тоже, а последний – крайне суровый судья. Вот я и надеюсь, что ты не станешь доказывать обратное.

Я возликовал:

– Они и впрямь так говорили?

– Возможно, для великого воина не будет слишком трудной задачей организовать ночную атаку конницы на римские укрепления.

Я улыбнулся. Опять она меня перехитрила. Пришлось признать поражение:

– Возможно, не будет.

Как и я, Галлия куталась в плащ, а на голове у нее была войлочная шапочка. Волосы она заплела в толстую косу.

– Холодно, верно?

– Ветер дует с севера, скоро он принесет сюда снег.

– И станет еще печальнее.

Меня всегда поражало то, что, как бы ни была плоха сложившаяся ситуация, всегда можно было найти кого-то, кто взял бы на себя самую опасную задачу, если, конечно, заплатить за это требуемую цену. Так произошло и в данном случае. Годарз нашел способ переправиться в Регий, и нашел он его в грязном и бедном рыбачьем селении на берегу Ионического моря, где лачуги жителей прилепились к горным отрогам, которые стеной поднимались над морем. Он наткнулся здесь на владельца рыбачьего суденышка по имени Кунобар, который за горсть золотых монет взялся провезти меня вдоль берега в Регий, а потом вернуть назад. Годарз посетил это селение в одиночку и пообщался там с местными жителями. Себя он выдал за отчаявшегося торговца с Сицилии, чей смертельно больной брат застрял в Регии и чьим единственным желанием было переправить туда своего племянника, то есть меня, чтобы брат в последний раз увиделся с сыном. Человек двадцать, что выслушали эту его историю, никакого интереса не проявили, пока он не достал свой кожаный кошель и не продемонстрировал им его содержимое.

Так и случилось, что сейчас я сидел в вонючей рыбацкой лодке, которая, раскачиваясь, продвигалась вдоль берега среди белопенных волн, поднимаемых холодным северным ветром, который наполнял единственный грязно-серый парус нашего суденышка. Кунобар сидел на корме, удерживая румпель, а юноша лет восемнадцати – его сын, как я понял, – вычерпывал из лодки морскую воду, бросая при этом на меня осторожные взгляды. Кунобар был грязен и весь во вшах. Кажется, он всю жизнь провел на море. Руки у него были жутко мозолистые, под ногтями черным-черно, он часто сплевывал, а его зубы совсем сгнили. Его лодка была футов пятнадцати длиной и пяти шириной и имела осадку в четыре фута. Она представляла собой каркас из дубовых шпангоутов, обшитых кедровыми досками, и вся конструкция соединялась деревянными шипами и шпильками. Судя по разному цвету досок, я решил, что некоторые из них раньше использовались в других конструкциях.

Мы вышли в море сразу после утренней зари, когда море было спокойным, но через час после отплытия ветер набрал силу, увеличив нашу скорость и усилив мои мучения, поскольку лодку валяло и раскачивало на расходившихся волнах. А Кунобар был доволен.

– Хороший ветерок! Быстро доберемся до Регия! – он шумно откашлялся и сплюнул мокроту за борт. – Ты смотри, будь осторожнее, когда высадишься на берег! Там ведь банды рабов хозяйничают!

– Я знаю, – ответил я. – Наверное, они все же пропустят человека, чье единственное желание – это увидеться с умирающим отцом.

– Может, и пропустят, – он снова сплюнул за борт. – Если он еще не умер. Хосидий, ты, сортирная крыса, подтяни парус, иначе он лопнет! И принеси нам что-нибудь пожрать!

Хосидий, который бегал по суденышку, как дрессированная обезьяна, выхватил из-под банки грубый мешок, покопался внутри и вытащил каравай хлеба и кувшин, в котором, как оказалось, был уксус. Хлеб был заплесневелый, уксус – отвратительный на вкус, но Кунобар с аппетитом принялся за еду. Он часто улыбался мне, несомненно, видя во мне способ улучшить свое жалкое существование. Годарз для большей безопасности заплатил ему только половину договоренной суммы, а остальное Кунобар должен был получить после нашего благополучного возвращения в их селение. Через два часа меня уже начало здорово подташнивать, и это ощущение стало усиливаться по мере того, как ветер начал с новой силой швырять и опасно раскачивать лодку, хотя Кунобар уверял меня, что это совсем не страшно. Но поскольку Хосидий все быстрее вычерпывал воду из лодки, мне начали приходить мысли о том, что мы скоро утонем.

Но мы не утонули. Через пять часов после того, как наше убогое суденышко вышло в море, мы осторожно вплыли в гавань Регия, вход в которую прикрывали два волнореза, сложенных из камня и выступавших в море, словно две клешни гигантского краба. Сама гавань была достаточно широкой и могла вместить, вероятно, десятка два крупных кораблей, хотя сегодня к причалу оказались пришвартованы всего два широкоскулых грузовых судна. На причал выходили большие здания складов, но их ворота были все закрыты, и единственными движущимися фигурами были несколько воинов, патрулировавших набережную. Как только наша лодка подошла к причалу, на верхней ступеньке, ведущей от воды наверх лестницы, появился мощный центурион в характерном шлеме с поперечным гребнем, указывающем на его ранг. К нему присоединились полдюжины легионеров в полном боевом снаряжении. Центурион поманил к себе Кунобара:

– Эй, ты! Быстро сюда!

Я узнал его голос.

– Ты что это, снова вступил в римское войско, Домит?

Домит прищурился, потом улыбнулся:

– Принц Пакор! Ты что, растерял всю свою конницу?

Я оставил Кунобара и Хосидия набивать брюхо горячей кашей, а сам отправился с Домитом в город, который выглядел совершенно опустевшим. Домит сообщил мне, что Спартак назначил его губернатором Регия, и первым приказом стала эвакуация всего населения.

– Мы уже давненько всех отсюда выгнали, отправили на север, а в их домах разместили наших воинов. Я занял губернаторскую резиденцию, она очень удобная.

– Спартак в городе?

Он рассмеялся:

– Нет, он в своем шатре вместе с Клавдией. Заявил, что никогда больше не будет спать под римской крышей.

– Как идут дела?

Он пожал плечами:

– Спартак похож на кабана, у которого болят зубы. Это у него с тех пор, как он узнал о предательстве пиратов. А потом римляне построили свои укрепления, и мы теперь сидим тут, как свиньи в загоне. Надеюсь, вам больше повезло в Брундизии.

– Да, повезло. Они нас не ждали, и когда мы на них напали, то многих перебили прямо на берегу. Однако мы всего лишь задержали их, но не остановили.

Мы прошли через весь город и двинулись дальше на север, к лагерю войска. Ветер еще более усилился, стало еще холоднее, и я плотнее запахнул плащ. Когда мы добрались до шатра Спартака, у меня уже онемели пальцы, и я был рад зайти внутрь и согреться возле жаровни. Шатер пустовал, и Домит снова вышел наружу и отправился искать Спартака. Через несколько минут он вернулся вместе с ним. Спартак выглядел старше и более вымотанным, вокруг глаз образовались черные круги. Чисто физически он все еще производил сильное впечатление, такой же мощный и мускулистый, каким я его впервые увидел много месяцев назад возле Везувия, но у него был затравленный вид, как будто его раздавила невыносимая ответственность. Его глаза вспыхнули, когда он увидел меня и заключил в свои стальные объятия.

– Добро пожаловать, друг мой! Домит рассказал мне, как ты громил римлян при Брундизии. Хоть одна хорошая новость. Я прикажу сообщить ее всему войску. Рад тебя видеть.

И он выпустил меня из своих медвежьих объятий.

– Я тоже рад, мой господин. Как Клавдия?

– Беременная и раздражительная. Но в полном порядке. Она сейчас спит.

Повар внес подогретое вино, горячую кашу и свежий хлеб. Я рассказал Спартаку, что происходило в Брундизии. Он слушал, как мы били и рубили вражеских воинов на ионическом берегу, и у него явно поднималось настроение. Оно поднялось еще больше, когда из заднего помещения шатра появилась Клавдия с опухшими от сна глазами. Она выглядела все такой же красивой и привлекательной, только живот здорово выпирал. Мы обнялись, и она поцеловала меня в щеку. Прежде чем устроиться на скамье рядом с мужем, Клавдия расспросила меня о Галлии.

– От тебя пахнет рыбой, – заметила она, наморщив нос.

– Увы, мой транспорт оставлял желать лучшего.

Полчаса спустя к нам присоединились Акмон и Каст. Последний был, как обычно, весел, а фракиец, как всегда, мрачен.

– Ну, по крайней мере, мы успели убрать отсюда всю конницу, – сказал он. – Еще до того, как римляне нас тут заперли. Где она сейчас?

– Недалеко. К северу отсюда и в безопасности, вдали от глаз римлян.

– Три тысячи конников долго незамеченными не останутся, – хмыкнул он.

– Верно, – добавил Спартак. – И поэтому мы должны действовать быстро.

Он сделал знак Акмону, который подошел к столу и разложил на нем карту, такую же, как у Годарза. Мы встали вокруг, рассматривая этот кусок южной Италии. Я ткнул пальцем в одну точку:

– Мы вот здесь, возле Сколация, стоим лагерем за холмами.

Акмон одобрительно кивнул:

– Хорошо. Значит, вы сможете пройти по долине реки Ламет и выйти к западному побережью.

Спартак провел пальцем по карте на север от Регия:

– Тебе нужно провести своих конников вниз по Попилиевой дороге и атаковать Красса с севера. Мы одновременно атакуем его с юга и прорвемся сквозь его порядки. А потом твоя конница прикроет нас, когда войско двинется дальше на север.

– Куда? – спросил я.

Я заметил, как Каст бросил взгляд на Акмона.

– На Рим, – ответил Спартак.

– На Рим?! – я был очень удивлен.

– У нас нет иного выбора, Пакор, – ответил Спартак. – Когда пираты смылись отсюда, с ними исчез и последний наш шанс уйти из Италии. Перед нами стоит римское войско, еще одно идет от Брундизия, и, вероятно, третье движется из Испании. Но если мы вырвемся отсюда и пойдем на север, то, наверное, получим возможность взять город.

– Это ведь очень большой город, Спартак, – заметил я.

– Я знаю. Но Красс, по всей вероятности, оголил его, забрав оттуда много воинов, когда формировал свое войско. Кроме того, он такого хода совершенно не ожидает. Если мы возьмем Рим, то освободим в городе сотни тысяч рабов. Если нам это удастся, то победа эхом разнесется по всей Римской империи и потрясет ее до основания, может, даже станет для нее смертельным ударом.

Я не понял, кого Спартак пытался убедить, меня или самого себя, и ничего ему на это не сказал. Пусть так оно и будет: мы пробьемся через оборонительные укрепления Красса, двинемся на север, затем возьмем сам Рим. Первой моей мыслью было, что это безумный план, но ведь Спартак до сего момента ни разу не терпел поражений, наоборот, он разгромил все войска, посланные против него. Так почему бы ему не одержать еще одну победу? Эти мысли так и крутились у меня в голове, когда мы все – Спартак, Акмон, Каст и я – отправились осматривать римские укрепления. Они располагались в десяти милях к северу от Регия и оказались точно такими, как их описывал Годарз – земляная насыпь с деревянным частоколом из заостренных столбов поверху и с заостренными кольями, вкопанными в вал под углом в нашу сторону. Частокол был усилен деревянными сторожевыми башнями, возведенными через каждые сто футов; башни были футов на двадцать футов выше верхушек частокола, и каждая из них имела по три боевых платформы. На верхней платформе каждой башни стояло по двое часовых. Краем глаза я видел одинокий крест перед римскими укреплениями – на нем был распят центурион, которого захватили в плен. Его тело клевала одинокая ворона. Я содрогнулся и вознес про себя молитву Шамашу, чтоб он избавил меня от подобной смерти. Ветер дул по-прежнему, его ледяные порывы прилетали с севера и несли снежинки, которые пролетали мимо нас, пока мы рассматривали римские укрепления.

– Немало крови будет пролито, пока мы пробьемся через эту оборону, – сказал Спартак. – Пока мы доберемся до этих кольев, их баллисты, установленные на башнях, все время будет по нам стрелять, а пока будем прорубаться сквозь колья, они будут расстреливать нас из луков и с башен, и с платформ на стенах палисада. А потом нам придется перебираться через рвы – мы заполним их связками прутьев и веток. И все это время будем оставаться под обстрелом. А они еще и пращников поставят на башни, и те тоже нанесут нам дополнительные потери. Потом придется штурмовать земляной вал и попытаться пробиться через деревянную стену, а к этому времени в нас уже будет лететь одна туча дротиков за другой.

– Ключ к успеху – это ты, Пакор! Римляне не будут ожидать удара с тыла, тем более атаки конницы. Все взгляды будут прикованы к югу, и когда твои всадники появятся у них в тылу, начнется паника, а когда римлянами завладеет страх и неуверенность в себе, мы прорвемся сквозь их оборону. Если же нет, то погибнем. Вот так, очень просто.

Я подумал о тех, кто пойдет в первых рядах атакующих, кому придется добраться до римских укреплений и попытаться пробиться сквозь заграждения из острых кольев, потом перебраться через рвы и взобраться на земляной вал с частоколом наверху. Они понесут жуткие потери.

– Кто возглавит эту атаку, господин?

– Я, конечно. А вместе со мной пойдут этот юный идиот Афраний и его испанцы. В конце концов, справедливо, чтобы человек, ради которого и были возведены все эти укрепления, шел в первом ряду тех, кто намерен их разрушить.

– А где же наш испанский приятель? – спросил я.

– Я послал его к восточному берегу, чтобы он произвел там как можно больше шуму перед римскими позициями. Пусть они думают, что мы будем наступать именно там, а не здесь, к северу от Регия.

– Ты тут погибнешь, – сказал Акмон. – Это самоубийство – атаковать здесь!

Спартак посмотрел на небо, которое все было по-прежнему заполнено крутящимися мелкими крупинками снега.

– Может, и нет. Мы атакуем ночью, и, надеюсь, нам поможет погода.

– Погода? – Акмон мрачно засмеялся. – Насколько можно судить, она будет спокойная и ясная, и все окрестности окажутся залиты лунным светом.

– Когда начинаем штурм, Спартак? – спросил Каст.

– Через три дня. Это даст Пакору время вывести конницу на нужные позиции.

В тот вечер я ужинал со Спартаком и Клавдией, перед этим приняв ванну в губернаторском доме и убедившись, что Кунобар со своей лодкой по-прежнему стоит в порту. Да, он был там и радовался гостеприимству сомнительной таверны, которую реквизировал отряд фракийцев. Хотя войско заняло весь Регий, дисциплина по-прежнему поддерживалась безупречная – ни грабежей, ни бессмысленных разрушений не было. Надо отдать должное требовательности Спартака: несмотря на нынешние затруднения и опасности, в войске все так же сохранялась сплоченность и поддерживался порядок.

– Каждый воин по-прежнему помнит, что наилучший для него шанс остаться в живых – это оставаться в войске. Я виноват в том, что доверился тому пирату, но тогда у нас не было иного выбора. Теперь же, когда эта возможность исчезла, наша единственная надежда – это взять Рим.

Клавдия молчала, избегая смотреть мне в глаза. Неужели она уже поняла, что наше предприятие обречено на провал? Спартак перехватил мой взгляд, брошенный на нее.

– Клавдия считает, что я сошел с ума, если решил снова идти на север. А ты что думаешь, Пакор? Говори откровенно.

– Ты никогда нас не подводил, господин, – ответил я.

– Очень дипломатичный ответ, – заметила Клавдия, поднимая глаза и улыбаясь мне. – Но это не ответ.

Я покраснел.

– Мы никогда еще не терпели поражений, так почему теперь должно быть иначе?

– Действительно, почему?! – резко бросила она. – Если не говорить о том, что римские войска уже заполнили всю Италию и идут сюда. И в конечном итоге зажмут нас здесь и уничтожат.

– Так это ты теперь командуешь нашим войском, любовь моя? – раздраженно осведомился Спартак. – И что, по-твоему, я должен теперь делать?

– То, что тебе нужно было сделать давным-давно, когда мы были рядом с Альпами.

– Мы это уже обсуждали, – возразил он. Мне было крайне неудобно слушать их спор. – Не мог же я тогда покинуть войско, все хотели, чтобы я возглавлял их!

– Нет, – возразила она. – Это все твое тщеславие, то, что ты больше всего презираешь в римлянах, это оно поманило тебя перспективой новых славных побед, помахало ею у тебя перед носом, и ты, как избалованный ребенок, подкупленный новой игрушкой, от которой не мог отказаться, пошел у него на поводу! И теперь мы заперты, как свиньи в загоне!

Спартак вскочил на ноги и швырнул чашу в сторону.

– Хватит! Не смей со мной так говорить! Я знаю, что делаю!

Глаза у Клавдии горели, и хоть она и сохраняла ледяное спокойствие, но ее слова жалили Спартака как стрелы.

– Ну, это очень спорный вопрос. А пока что ясно, что ты лишен свободы действий и вынужден плясать под дудку римлян, как дрессированный медведь на ярмарке.

Спартак безнадежным жестом воздел руки вверх и сел обратно на свое место.

– Ну, так что? Еще раз спрашиваю, что бы ты желала, чтоб я сделал? У нас нет крыльев, мы не можем перелететь на Сицилию.

Клавдия встала и пересекла шатер, села рядом с ним и взяла его за руку.

– Я знаю, но твоя задача все равно та же самая: вывести войско из Италии. Чем дольше мы здесь остаемся, тем меньше у нас шансов снова увидеть свой дом. Забудь про Рим, потому что те, кто мечтает завоевать Рим, обречены на гибель.

– Но прежде всего нам нужно пробиться через эти римские укрепления, – сказал Спартак.

Клавдия посмотрела на меня и улыбнулась:

– Мне кажется, наше спасение сидит напротив нас, мой дорогой. Потому что боги точно послали нам Пакора именно с этой целью.

Спартак засмеялся и пошел подобрать свою чашу.

– Ты знаешь, Пакор, когда ты только у нас появился, Крикс сказал, что ты просто мальчишка с длинными волосами, от которого будет не больше пользы, чем от безногого в состязании по пинкам в задницу.

– Да он был настоящий поэт! – заметил я.

– И я был склонен с ним согласиться, – продолжал Спартак, глядя на Клавдию. – Но кое-кто сказал мне, что к нам вскоре явится всадник на белом коне, и он станет нашим спасением. Так оно и оказалось. И я счастлив, что могу называть тебя своим другом, Пакор!

– А я – тебя, господин.

Клавдия зевнула, и стало понятно, что она устала. Я извинился и оставил их вдвоем, обняв Спартака и поцеловав Клавдию в щеку. Когда я уже выходил из шатра, Клавдия окликнула меня:

– Ты помнишь, что ты мне обещал, Пакор?

– Конечно, госпожа, – ответил я.

Шагая через город мимо рядов палаток и групп воинов, собравшихся вокруг жаровен, я плотнее завернулся в плащ. Ветер немного стих, ночное небо очистилось, хотя стало еще холоднее, чем тогда, когда дул ветер. Вдали, нависая над портом, римскими укреплениями и нашим войском, виднелись Силайские горы, огромные гранитные массивы, заросшие густыми лесами и кишащие дичью. Я остановился и прислушался. Мне показалось, что с гор доносится волчий вой. И я решил, что это добрый знак.

Морской переход обратно в рыбацкое селение оказался сущим кошмаром – долгие часы в вонючей рыбачьей лодке, рыскающей галсами туда-сюда и раскачивающейся на неспокойных волнах. Снег больше не шел, вернее, с неба сыпалась ледяная изморось, которую ветер швырял нам в лицо, и она колола кожу подобно мелким иголкам, вонзающимся в плоть. Кунобар все это время либо поливал ругательствами Хосидия, либо наслаждался моими мучениями. Море являло собой холодную и зловещую массу серой воды, на фоне которой иногда возникали белые проблески, когда ветер срывал пену с верхушек волн. Когда ветер усилился и ледяная крупа стала падать плотнее, Кунобар завернулся в отвратительный плащ из промасленной парусины. Потом достал из-под банки еще один такой же и бросил его мне.

– Ты лучше прикройся, твое величество, мне вовсе не нужно, чтоб ты до смерти тут промерз, – он ухмыльнулся, обнажив черные зубы и больные десны. Его явно интересовало, кто я такой, но он не стал больше задавать вопросов.

На полпути обратно снежная крупа перестала сыпаться, ветер утих, и лодка внезапно перестала болтаться и раскачиваться. Мой желудок почти вернулся к нормальному состоянию, и я велел Хосидию достать чего-нибудь поесть из того, что я принес с собой. У Кунобара загорелись глаза, когда юноша раскрыл принесенный мною кожаный мешок, в котором оказались свежий хлеб, сыр, фрукты, жареная свинина и соленая говядина, нарезанная тонкими ломтиками. Кунобар левой рукой держал румпель, а правой сунул себе в рот ломоть свинины и начал его жевать, временами останавливаясь, чтобы отпить глоток вина, которое я тоже приволок с собой.

– Ты, значит, важная персона? – спросил он.

– Важная? – переспросил я.

– Если судить по тому, как к тебе обращались те воины в Регии. Я бы сказал, что ты у них какой-то большой начальник.

– Наверное, это весело – проводить время в праздных гаданиях и рассуждениях, не так ли? – заметил я.

Он посмотрел на меня и прищурился:

– Я так думаю, что римляне заплатили бы за тебя неплохую цену, твое величество!

Я опустил руку и проверил, на месте ли мой кинжал, – он по-прежнему был заткнут за голенище сапога.

– Тебе и так неплохо заплатили за перевоз.

– Думаю, что от римлян я получил бы еще больше, да и то золото, что я получил, осталось бы при мне.

– Не жадничай, дружок, это не самое привлекательное человеческое качество.

Он сплюнул за борт.

– Если ты беден, то очень даже привлекательное.

– Ты давно живешь в этой деревушке? – спросил я.

– Всю жизнь.

– Семья у тебя там есть?

– Жена и двое мальцов, – просиял он. – И еще один на подходе. К лету должен появиться на свет.

Мысль о том, что какая-то женщина может делить постель с этим жутким типом, наполнила меня ужасом, но я ухитрился сдержаться.

– Если я не вернусь, мои люди сожгут ваше селение и всех его обитателей насадят на колья. Ты когда-нибудь видел, как человека сажают на кол?

Он помотал головой.

– Это похоже на распятие на кресте, – сообщил ему я. – Только при этом используется заостренный кол, который вгоняют тебе в задницу, – я отпил глоток вина. – Уверен, тебе не слишком понравится, если твое семейство помрет таким вот образом, а?

В этот самый момент Хосидий с быстротой молнии бросился на меня с багром в правой руке. Для жалкого и тощего недокормыша он двигался поразительно быстро, но я следил за ним краем глаза и заметил, как он схватился за орудие. Когда он прыгнул на меня, я вскочил и схватил его за правую руку, а потом пнул в пах. Хосидий рухнул на дно лодки, где собралось порядочно морской воды, и упал лицом в валявшиеся там рыбьи потроха. Я выхватил кинжал и приставил острие к его горлу, ухватив левой рукой за волосы и задрав голову.

– Пожалуйста, не надо! – закричал Кунобар. – Он не вредный малый, просто глупый и простодушный. Я ничего такого не имел в виду! Это просто вино на меня действует. Я привезу тебя назад, не беспокойся! Пожалуйста!

Я чуть кольнул Хосидия кинжалом, слегка порезав ему горло возле кадыка, не слишком глубоко, просто чтоб пошла кровь и ему стало больно. Потом выкинул багор за борт, а мальчишку снова сунул лицом в дрянь на дне лодки. Сам я перешел на нос и сел там.

– Вы оба сидите на корме, чтоб я вас все время видел. И ни слова больше, пока не вернемся назад.

Два часа спустя мы причалили к берегу рядом с жалкими лачугами, которые Кунобар именовал своим домом. Нас встретили Годарз, Буребиста и сотня конников. Всадники выстроились шеренгой на берегу, и я направился прямо к ним.

– Хорошо поплавал? – спросил Годарз, передавая мне поводья Рема.

– Потом расскажу, – ответил я, принимая у Буребисты свой меч, который тут же пристегнул к поясу. К нам подбежал Кунобар:

– Мои денежки, господин… – проблеял он. Возле нас уже начали собираться жители этого селения, мужчины, выглядящие старше своих лет вследствие тяжкого труда, женщины, уродливые, одетые в лохмотья, а также детишки, голые и покрытые грязью. Я сел в седло и велел Годарзу передать мне кошель с золотом для Кунобара.

– Иди сюда, забери свои денежки, рыбак!

Кунобар улыбнулся огромной женщине, у которой был раздутый живот – своей жене, как я понял, – и подошел ко мне. Я протянул ему кошель, но когда он его взял, я нагнулся и с силой ударил рыбака по лицу, отчего он отлетел в сторону и растянулся на песке. Его жена вскрикнула и побежала к нему.

– Это за то, что ты хотел выдать меня римлянам, – я сделал знак Буребисте: – Выгони всех из домов, потом подожги их. Затем подожги лодки.

Жители завопили и протестующе закричали, но я был не в том настроении, чтобы и дальше обсуждать эту тему. К тому же мои конники были вооружены и выглядели достаточно угрожающе.

– Этот тип, – рявкнул я им, указывая на Кунобара, – пытался меня предать. И вы теперь расплачиваетесь за эту попытку. Если вы чем-то недовольны, обращайтесь к нему. У него теперь полно золота, чтоб заново выстроить ваше селение и купить новые лодки. А если у вас хватит здравого смысла, то вы повесите его вместе с помощником на ближайшем дереве.

Я понаблюдал, как воины Буребисты поджигали лачуги, а потом лодки, вытащенные на берег, а озлобленная толпа тем временем уже окружила Кунобара, который яростно размахивал руками.

– У тебя скверные новости? – спросил Годарз, подъезжая ко мне.

Я обрадовался тому, что снова сидел на мощной спине Рема. Я погладил его по шее, а пламя между тем уже пожирало убогое селение.

– Спартак намерен попытаться вырваться из западни, а мы должны атаковать римские укрепления с тыла, когда он начнет бой.

– Имеет смысл. Не вечно же ему там торчать! А потом что, после того как он оттуда вырвется?

Первая лодка уже пылала на песке.

– После этого мы идем на Рим, Годарз. Чтобы взять самый крупный приз в Италии, а может, и во всем мире!

Широко раскинувшиеся густые сосновые леса на Силайских горах давали прекрасную возможность спрятать в них нашу конницу. Каждый драгон встал отдельным лагерем, и все они вытянулись широкой аркой, южный фланг которой упирался в реку Хеллепор. Большая часть населения этих районов бежала отсюда еще до нашего прихода, частью на север, к Кротону, а более бедные и убогие – на юг, к римским укреплениям. Они, несомненно, сообщат римлянам об огромном количестве странных на вид конников, которые ограбили их жилища, забрав все продовольствие. Скоро Красс мог узнать о нашем присутствии, поэтому мы должны были действовать быстро. Бирд со своими надежными разведчиками уже патрулировал районы к югу и северу от нас и сообщал, что пока не замечает никакой активности противника, но это бездействие долго продолжаться не могло. Утром того дня, когда мы должны были выступить, я собрал командиров сотен в своем временном командном пункте, который состоял из натянутого между двумя фургонами полотнища, игравшего роль крыши, и нескольких таких же полотнищ по бокам, прикрывавших от ветра. Было все еще холодно, но солнце уже сияло на небе, а снег не шел. Столом нам служил плоский круглый щит, уложенный на ящики, и на нем была разложена карта Годарза. Повара принесли подогретое вино и горячую кашу и раздали всем собравшимся, одетым в сапоги, штаны, туники и плащи, а большинство людей напялили еще войлочные или меховые шапки. Годарз стоял рядом со мной, а я раздавал указания. Галлия напряженным взглядом смотрела на карту. Она плотно закуталась в синий плащ, а волосы волнами падали ей на плечи. Гафарн стоял рядом с ней, но, как я заметил, остальные встали чуть поодаль, явно из особого уважения. Всем было известно, что это моя женщина, но, кроме того, все помнили, что она прекрасный лучник и отличный боец. Ходили также слухи об ее упорстве и неуступчивости, так что она вполне заслужила право находиться здесь.

Я оглядел всех, кто собрался. Здесь были парфяне, испанцы, фракийцы, даки, греки и германцы, все молодые, если не считать Годарза, и уверенные в себе. У меня сердце разрывалось при мысли, что мне предстоит бросить их на римские укрепления. Следовало признать, у меня по-прежнему была мысль приказать им следовать за мной на север, перевалить через Альпы и вернуться в Хатру. Но что по этому поводу скажет будущее, наши потомки? И что они будут думать о человеке, отдавшем такой приказ?

– Слушайте внимательно, – сказал я. – Мы пойдем по долине реки Ламет на запад, к побережью Тирренского моря, потом повернем на юг и атакуем римлян с тыла, а в это время наши товарищи нападут на них из Регия, ударят в то же место с юга. Атаку начнем в темное время, чтобы у нас было больше шансов застать противника врасплох и, будем надеяться, увеличить замешательство римлян. Повозки и фургоны вместе с двумя сотнями остаются здесь, за холмами и Ламетом, пока мы не обеспечим прорыв всего войска. Мы заберем их после того, как поможем нашим товарищам уйти из Регия. Годарз, ты возглавишь всех, кто останется охранять этот обоз. И ты, Гафарн, тоже останешься с Годарзом.

– Я бы предпочел идти в бой вместе с тобой, принц, – сказал он.

– А я бы предпочел, чтобы ты исполнял мои приказы. Хотя бы в данном случае.

Остальные рассмеялись.

– Идти по этой долине придется двадцать миль, – продолжал я. – Потом еще сорок до римских позиций. Мы выступаем в полдень, вечер и ночь отдыхаем, потом идем дальше, чтобы добраться до римских позиций к полуночи. В это время Спартак начнет свою атаку. Он не сможет пробиться сквозь римские укрепления без нашей помощи; сообщите своим людям, чтобы позаботились о своих конях – накормили их и напоили, а также проверили луки и тетивы и пополнили запас стрел в колчанах.

– Далее. Буребиста, твой драгон атакует римский лагерь, который, как сообщил Годарз, находится первым у нас на пути.

– Точно так, – сказал Годарз, тыкая пальцем в карту. – Если у Красса восемь легионов, значит, его боевые порядки растянулись примерно на тридцать миль, а каждый легионный лагерь отстоит от другого на две мили. Мы пройдем по Попилиевой дороге и выйдем к первому их лагерю – стоящий там легион охраняет первый двухмильный участок частокола или около того.

– Итак, – перебил я его, – Буребиста, твой драгон сосредоточится на нашем левом фланге и ударит по этому лагерю, в то время как остальные займутся тем, что постараются перебить как можно больше римлян на сторожевых башнях и на земляном валу.

– А этот лагерь далеко от их основной позиции? – спросил Буребиста.

– Примерно в полумиле, – ответил Годарз.

– Но помни, Буребиста, ты со своими людьми должен лишь удерживать их в лагере, и не более того.

– Как пастух овец.

– Да. И постарайся обеспечить, чтобы твои парни держались вне радиуса действия их баллист или лучников. Не стоит лишний раз подставляться и дарить им легкие победы.

– Это наши победы легкие, принц, – заявил Буребиста, и все остальные командиры одобрительно забормотали. Кто-то даже хлопнул его по спине.

– Ну, хорошо, – сказал я. – Возвращайтесь к своим людям и готовьтесь к выступлению. Выходим через три часа.

Река Ламет начинает свой путь высоко в Силайских горах и, извиваясь, течет к Тирренскому морю. Долина, по которой она протекает, делит горный массив надвое, что облегчало нам задачу. Бирд выслал вперед шестерых разведчиков еще до того, как основная масса нашей конницы разбила лагерь, сам же он решил сопровождать меня вместе с сотнями других конников, идущими выручать войско Спартака. Когда мы поднялись выше в горы, воздух стал заметно холоднее. Вокруг были густые сосновые леса, а еще выше виднелись снега, покрывающие вершины и склоны гор. В сотне шагах впереди двигалась дюжина вооруженных копьями конников Буребисты, Галлия ехала рядом со мной, а позади шли ее амазонки. Гафарн, Годарз и Диана ехали вместе с нами, Нергал командовал арьергардом.

– В этих местах римлян нет, господин, – сказал мне Бирд. – Тут слишком холодно. Мои люди не встретили тут никого.

Под ним была облезлая гнедая кобыла с широкой грудью и спутанной гривой – это никогда не переставало бесить Годарза.

– Твоей лошади требуется уход, – раздраженно заметил он. «Да и самому Бирду тоже», – подумал я, но ничего не сказал.

Бирд лишь пожал плечами:

– Такие лошади не привлекают ничьего внимания, когда мы выслеживаем и вынюхиваем римлян. Хорошо вписывается в окружающую среду.

– Парфяне всегда содержат своих коней в безупречном состоянии.

– Но я же не парфянин, мой господин.

– А ты откуда, Бирд? – спросила Диана.

– Из Каппадокии, госпожа.

– Вернешься туда?

– Нет, госпожа, моей страной владеют и правят римляне.

– Бирд поедет со мной в Парфию, – сказал я Диане. – Не так ли, Бирд?

– Да, господин.

– Станешь там царским разведчиком? – спросила Галлия.

– Нет, госпожа. Я горшками буду торговать.

– Горшками?!

– Я не воин, просто я хорошо ориентируюсь на местности. И у меня имеется должок, который мне надо заплатить римлянам.

– Какой должок? – спросила Галлия.

Вместо ответа Бирд дал шенкеля своей лошади и помчался вперед.

Галлия была в растерянности:

– Что я такого сказала?

– Ничего особенного, – сказал я. – Его семью вырезали римляне.

Когда мы поднялись по долине еще выше, то спешились и дальше повели коней в поводу. Земля здесь была вся усыпана камнями, под ноги то и дело попадались травяные кочки. Неровная поверхность замедляла продвижение повозок, и Нергалу пришлось выделить людей, чтобы они подталкивали их, помогая преодолевать разные препятствия, что еще больше затрудняло нам путь. Послеполуденное солнце светило все слабее, на небо начали наползать серые облака, и через пару часов на нас посыпались снежинки, садясь на плащи и лошадей. Задул легкий ветерок, закручивая снежинки и швыряя их нам в глаза. Подъем наконец закончился, и еще через час, по-прежнему ведя лошадей под уздцы, мы вышли к холодным и быстрым водам реки и начали спускаться. Я оглянулся назад, на первые ряды амазонок, за которыми уже ничего не было видно, одна лишь белая пелена. Снег стал идти сильнее, и Рем часто мотал головой, сбрасывая с морды снежинки. Галлия шла рядом, ведя в поводу Эпону, тоже всю засыпанную снегом.

Через два часа мы встали лагерем под деревьями в нижней части долины Ламета, расставив повозки и фургоны и натянув льняные полотнища между ветками, чтобы прикрыть лошадей. Когда животных устроили, покормили и напоили, мы поставили свои палатки и съели скудный ужин, состоявший из сухарей и вина.

– О чем ты думаешь в ночь перед боем? – спросила Галлия.

Она со своими женщинами встала лагерем недалеко от меня, на поляне среди леса, где воцарилась мертвая тишина, едва лишь землю объял ночной мрак и ледяной холод. Снег перестал падать, но его достаточно насыпало с небес, чтобы укрыть всю долину словно одеялом. Галлия сидела на полу в моей маленькой палатке, подтянув ноги к подбородку, и смотрела на меня соблазняющими синими глазами. Даже когда все вокруг замерзло, она все равно выглядела красавицей.

Я расчесывал волосы – привычка, которую непарфяне находили смешной, особенно германцы, которые, я не сомневался, и в глаза не видели гребень, не говоря уж о том, чтобы им пользоваться.

– О том, как я буду вести себя в бою. Буду ли я достоин славы и чести своей семьи и города.

– Беспокоишься о своих людях?

Я на секунду задумался.

– Ну, не то чтобы… Если я все до сих пор делал правильно, нет смысла о них беспокоиться. Мой старый учитель любил повторять: «Тяжело в учении, легко в бою». И я знаю, что мои парни – да и твои женщины тоже – хорошо вымуштрованы, подготовлены и понимают свои задачи на поле боя. А поскольку это так, я полностью в них уверен.

Часовой откинул полог палатки и протянул мне чашу с подогретым вином, потом еще одну Галлии.

– Все тихо? – спросил я его.

– Да, принц. Даже совы спят нынче ночью.

– Как тебя зовут?

– Вагарш, принц, – имя было парфянское, да и его длинные черные волосы и оливковая кожа ясно указывали, откуда он родом.

– Ты из какого драгона?

– Из твоего, принц.

– Давно ездишь на коне?

– С тех пор, как начал ходить, господин.

– А стрелять из лука, сражаться мечом и копьем?

Он секунду раздумывал.

– Первый лук мне подарили, когда мне исполнилось пять лет.

– И о чем ты думаешь, когда идешь в бой, Вагарш?

Он ответил, не задумываясь:

– О том, чтобы сражаться, как настоящий мужчина, господин. И чтобы мне была дарована хорошая смерть.

– Спасибо, Вагарш, – он вышел, и я посмотрел на Галлию. – Вот видишь, мне не нужно ни о чем беспокоиться, когда рядом со мной идут в бой такие люди. А как ты, любовь моя, ты-то о чем думаешь?

– О том, как я буду убивать римлян.

Я рассмеялся.

– Ненависть к врагам не дает тебе возможности судить о них.

– Тебе легко так говорить, ты совсем недолго пользовался их паскудным гостеприимством.

– Я был рабом! – возразил я.

– Короткое время. А многие в этом войске были рабами в течение десятков лет, и они скорее умрут, чем вернутся к этому жалкому состоянию. Именно поэтому они так хорошо сражаются за Спартака, потому что в них нет страха, они готовы умереть за свободу. Меня ведь продали в рабство и выставили на невольничьем рынке, как животное, и жирные грубые уроды пускали слюни, рассматривая мое тело. А потом торговались за меня, и я могла стать их игрушкой, и они смогли бы делать со мной все, что угодно, удовлетворяя свои гнусные фантазии. Я ненавижу и презираю их, и если бы у них была одна общая глотка, я бы перерезала ее без колебаний.

У меня явно не имелось шансов победить в этом споре, поэтому я осуществил тактическое отступление.

– Есть и еще кое-что, о чем я думаю перед боем.

– О чем?

– О тебе, конечно.

Она закатила глаза и безнадежно замотала головой:

– Я уже не раз говорила, Пакор, что ты неисправимый мечтатель, – она вытащила из ножен кинжал. – Я убью себя, прежде чем позволю какому-нибудь римлянину до себя дотронуться!

– На этот счет можешь не беспокоиться, – сказал я. – Во мне течет только парфянская кровь.

Она засмеялась, и выражение ненависти пропало с ее лица, а красота вернулась. Снаружи, конечно, было холодно, но внутри у меня всегда горел огонь, когда я был с ней.

Мы выступили в середине дня, оставив несколько людей охранять повозки. Они потом сами двинутся на соединение с нами в назначенном месте. Когда мы спустились на прибрежную равнину между Силайскими горами и Тирренским морем, оказалось, что на земле лежит гораздо меньше снега, а когда мы достигли Попилиевой дороги, там его вообще не обнаружилось. Потом мы повернули на юг и перестроились в три колонны. Драгон Буребисты образовывал наше левое крыло, мой шел в центре, а драгон Нергала справа. Дорога была забита транспортом и людьми, по большей части тащившимися пешком. Они разбегались при нашем приближении. Кроме того, там было довольно много фургонов, везших припасы в войско Красса. Я подумал было, не направить ли их на север, к Годарзу, но для этого следовало выделить охрану, а я понимал, что в предстоящей схватке мне потребуется каждый человек. Так что мы просто перебили возчиков и имевшуюся там охрану и сожгли все грузы. Через четыре часа похода мы оказались в двадцати милях от римских позиций. Я выслал Бирда с его разведчиками вперед, чтобы убедиться, что там нет никаких вражеских отрядов, идущих с юга, а затем дал приказ остановиться на отдых.

Разговоров почти не слышалось. Все еще раз проверяли снаряжение, сбрую – седла, уздечки, подпруги, а потом и оружие. У каждого имелась запасная тетива, и у меня тоже, я держал ее в саадаке рядом с луком. Я проверил тетиву, которая уже была надета на лук, насколько туго она натянута. Все было в порядке. Я вытащил меч из ножен и потратил несколько минут, затачивая оба его лезвия. Потом проверил кинжал. Осмотрел колчан, убедился, что он полон стрел, затем закрыл его клапаном на случай, если снова пойдет снег. Подъехал Нергал.

– Все готово, принц.

Я надел шлем и сел в седло.

– Очень хорошо. Рога убрать, никаких сигналов. Передай, чтобы по команде выдвигались вперед, и скажи всем держать ушки на макушке. Мы можем сразу наткнуться на позиции легиона.

Он отдал честь и отъехал, и через несколько минут сотни людей начали садиться в седла. Я пустил Рема шагом и подъехал к месту, где во главе своих амазонок стояла Галлия.

– Держись ближе ко мне, – велел я ей.

– Не беспокойся. Я буду тебя оберегать.

Я улыбнулся и затем занял свое место во главе трех колонн. Оглянулся вправо и влево, дождался, когда подойдут передовые сотни, каждая построенная по трое в ряд, а затем послал Рема вперед, на юг. Когда мы двинулись, с неба снова посыпались снежинки.

Через два часа почти стемнело, небо затянули тяжелые темно-серые тучи, из которых на землю сыпалось все больше снега. Мы больше никого не встретили, а дорога покрылась белым настом, и нам пришлось сбавить ход, чтобы лошади меньше скользили на обледеневших камнях. Впереди я с трудом мог различить прибрежную равнину, а горы, тянувшиеся слева, закрывал падающий снег. Вокруг царило молчание, только Рем изредка пофыркивал, да слышался глухой стук его копыт о землю, но я вдруг услышал какой-то новый звук, словно ветер засвистел, промчавшись по долине. Чем дальше мы шли вперед, тем сильнее становился этот звук, превратившись, в конце концов, в хор тысяч голосов, выкрикивающих боевой клич, а потом я различил впереди оранжевые отсветы от сотен лагерных костров и понял, что это крики сражающихся людей – воины Спартака пытались прорваться через римский палисад.

На них были римские кольчуги и шлемы, они несли римские щиты и длинные римские копья. Центурионы, старшие командиры и рядовые легионеры высыпались из лагеря и отчаянно пытались построиться в боевые порядки на мертвом пространстве между их палатками и частоколом. Всадники, галопом проносящиеся мимо них, оказались всего лишь вспомогательными частями, предназначенными для того, чтобы не дать войску рабов вырваться отсюда. Когда же мимо них начали продвигаться конники Буребисты, некоторые римляне даже стали их приветствовать как своих товарищей по оружию, только конных, и так их и приветствовали, пока не затрубили рога нашей конницы, давая сигнал развернуться влево, а затем подав команду к атаке. Всадники все как один опустили копья и галопом двинулись на дезорганизованные центурии пораженных римлян, пронзив остриями передние ряды, а затем начали рубить мечами тех, что стояли позади. Центурии, которые первыми подверглись нападению конников Буребисты, не имели ни малейших шансов уцелеть; они просто рассыпались, развалились, как глиняный кувшин под тяжелым сапогом. Дикие крики конников дали понять, что одержана триумфальная победа, когда они буквально врезались и глубоко проникли в гущу римлян. Это оказалась самая легкая победа, какую только изведали мои люди.

Тут подоспели драгоны Нергала и мой и тоже бросились вперед, к частоколу, который в вихре кружащихся снежинок возвышался перед нами, освещенный жаровнями, установленными на всех платформах сторожевых башен, и факелами, воткнутыми через равные промежутки в землю на всем пути от лагеря легиона до палисада. Башни отстояли друг от друга на сто футов и имели по три боевых платформы, с которых лучники и пращники сыпали смерть на наших товарищей, что атаковали их с противоположной стороны частокола. Я напряг глаза и сумел разглядеть несколько случайных дротиков, которые кто-то метнул в сторожевые башни прямо передо мной, а легионеры, стоящие наверху всего палисада, продолжали метать дротики вниз.

– Очистить платформы от легионеров! – крикнул я лучникам, скакавшим позади меня.

Всадники рассыпались в обе стороны, построились в одну линию, остановились и начали стрелять по палисаду и башням. Легионеры, которые стояли на платформах, укрываясь за остриями частокола, смотрели в противоположную от нас сторону, и в них нетрудно было попасть, несмотря на скудный свет и крутящийся снег. Вскоре все они попадали, сраженные стрелами; по большей части они оказались убиты еще до того, как успели оглянуться и увидеть, кто на них напал. Это была еще одна легкая победа, мы словно смели снег с подоконника.

Я обернулся к своим людям:

– Спешиться! Нам надо взять эти башни! – Галлия оказалась рядом со мной. – Когда мы очистим эти две башни, бери своих женщин, веди их к ограде, и попытайтесь с помощью лошадей ее свалить!

Сам я повел две сотни вперед, к башням. Каждый четвертый остался позади, с лошадьми. Вокруг нас уже кипел бой. Я выкрикнул команду одной сотне штурмовать башню слева, а вторую повел на правую башню. В нас летели разные снаряды – стрелы, свинцовые снаряды, дротики. Возле моего уха просвистело что-то, когда я добрался до лестницы, ведущей наверх, на платформу. На земле валялись мертвые римляне, проткнутые стрелами, но многие были еще живы, они стояли надо мной и метали снаряды в моих конников. Я забросил лук за спину и начал подниматься по лестнице, которая привела меня к квадратному отверстию в центре нижней платформы. Я рассчитывал, что мой римский шлем обманет защитников платформы, они подумают, что я свой; иначе быстро соображающий легионер вполне может снести мне голову с плеч, как только она покажется из этой дыры в полу. Следом карабкались мои люди.

Я взбежал по лестнице, вылез через люк на платформу, которая была с трех сторон огорожена плетенными из прутьев щитами. Позади щитов стояли лучники и легионеры, они метали вниз стрелы и дротики, в воинов Спартака. Они смотрели в другую от нас сторону, пока мы взбирались по лестнице, но так было только до тех пор, пока один из них не обернулся, чтобы взять следующий дротик из кучи, сваленной на платформе. Он замер в ужасе, когда увидел нас, и тут же умер – один из моих воинов всадил стрелу ему в грудь. Мы тут же натянули луки и засыпали остальных стрелами. Большинство римлян так и не узнали о нашем приходе – мы перестреляли их на месте. Я выхватил из колчана вторую стрелу и крикнул своим людям, вылезающим из люка:

– Все наверх, быстрее, надо очистить башню!

И они пошли дальше, по следующей лестнице, которая находилась прямо за моей спиной. Последний римлянин на этой платформе был убит, когда один из моих воинов вонзил меч ему в пах, а потом схватил его осевшее тело и перекинул через плетеный щит. Я подбежал к краю платформы и посмотрел вниз, ошеломленный зрелищем, которое предстало перед моими глазами.

Перед башней, справа и слева, насколько можно было видеть в темноте, толпились тысячи воинов, подняв горизонтально над головами щиты и прикрываясь от потока снарядов, летящих в них сверху. В гуще людей там и тут ярким пламенем горели вязанки прутьев, сброшенные с верхних платформ сторожевых башен. Я почувствовал запах горящей серы и понял, что римляне пустили в ход зажигательные снаряды; сера, конечно же, смешана с варом, битумом и древесной смолой.

Я поспешно бросился вверх по следующей лестнице, ведущей на вторую платформу, которая тут же была очищена от римлян; но, поглядев вверх, обнаружил, что люк на следующую платформу закрыт.

– Масло! Тащите сюда масло, и побольше! – крикнул я тем, что оставались внизу. – Быстрее!

Воины быстро собрали масляные лампы, которые освещали платформы, и вылили их содержимое на сплетенные из прутьев щиты. Снизу подавали новые и новые лампы, а еще все деревянное, что можно было разломать и использовать в качестве дров. Все это было свалено в кучу в центре платформы и тоже полито маслом. После чего мы подожгли щиты и все, что собрали, и отступили вниз по лестнице. Когда мы спустились вниз, вторая платформа уже вся пылала ярким пламенем, языки которого лизали толстые угловые столбы башни. Потом загорелись и плетеные щиты на верхней платформе, и вскоре римляне наверху уже отчаянно искали пути спасения с платформы, но единственный способ убраться оттуда означал прыжок с двадцатифутовой высоты, то есть гибель. Я смотрел на пламя, в восхищении и ужасе увидев, как несколько римлян все же прыгнули вниз. Остальные продолжали торчать наверху, поджариваясь живьем.

– Назад! – крикнул я. – Назад к лошадям!

Пламя уже охватило всю башню, и ее угловые столбы начали разваливаться. Через несколько минут она упала с жутким грохотом. Мы провели испуганных лошадей дальше вперед, набросили веревочные петли на заостренные столбы частокола, привязали концы веревок к седлам и криками заставили их изо всех сил тянуть и валить каждый столб. Я бросил взгляд на сторожевую башню справа от меня, которая уже находилась в руках моих конников – они успели захватить ее защитников врасплох. Башня слева тоже была цела, но с нее больше никто не стрелял в воинов Спартака. Я услышал громогласный боевой клич, и внезапно сотни воинов хлынули через проделанную в палисаде брешь, которая с каждой секундой становилась все шире по мере того, как мы валили новые и новые столбы. Да, мы добились своего, мы в очередной раз разбили римлян! Возможно, нам и впредь будет легко их побеждать, возможно, боги благословили нас на это. Глядя, как тысячи воинов быстро выходят через брешь и устремляются на север, радостными криками приветствуя моих конников, я уже начал верить, что мы и впрямь непобедимы.

Но именно в этот момент триумфа на нашем левом фланге назревала катастрофа, потому что боги могут быть не только милостивыми, но и жестокими.

Конники Буребисты яростно атаковали римлян, старавшихся успеть выскочить из лагеря и построиться в боевой порядок, его люди глубоко врезались в их ряды, выбивая и обращая в бегство центурию за центурией. Нашим парням никогда еще не приходилось видеть стольких римлян, в ужасе бегущих прочь, и они гнали их, кололи копьями, рубили мечами, а римляне все продолжали убегать. Часть конников ворвалась в их лагерь, тут же начав поджигать палатки, пока все не запылало. А пока они этим занимались, Буребиста, забыв обо всем на свете, продолжал преследовать убегавших римлян, все дальше уходя от приморской дороги. Но отнюдь не все римляне поддались панике и бросились бежать; на самом деле второй легион, чей лагерь располагался в двух милях к западу, уже проснулся, разбуженный грохотом сражения, а потом и красным заревом пожара, что дало им понять, что палисад и лагерь первого легиона подверглись нападению. И вот в утреннем полумраке, под густо падающим снегом уже начали выстраиваться свежие когорты, готовые встретить Буребисту и его всадников. Сам же дак, воодушевленный первой победой, вместо того чтобы отойти, соблюдая боевой порядок, отступить перед лицом стены из сомкнутых римских щитов, повел своих людей в безумно-отчаянную атаку. Позднее я узнал, что он был убит одним из первых, пронзенный дротиком, попавшим в грудь, хотя подробностей его гибели я так и не выяснил. Поразительно, но с торчащим из груди вражеским дротиком он все равно продолжал мчаться вперед, пока еговместе с конем не сразил рой новых дротиков. Поначалу нашим конникам удалось потеснить римлян, но они ничего не могли поделать против стены сомкнутых щитов, их седла начали пустеть под градом дротиков. Лишившись командира и неся тяжелые потери, всадники начали отступать, оставляя на заснеженном поле десятки убитых.

Пока разворачивалась эта трагедия, я выдвинул свой драгон вперед, обеспечив прикрытие для прорывающегося на север войска. Две сотни я послал на запад – отыскать Буребисту и следить за передвижениями противника. А позади меня наше войско когорта за когортой уходило в темноту, в безопасность. Первыми прошли фракийцы и испанцы, те воины, которые преодолевали препятствия в виде земляного вала и частокола и которые, видимо, понесли тяжелые потери. Я спешился и велел одному из своих командиров сотен направить больше лучников на сторожевые башни прямо перед нами. Женская сотня Галлии стояла возле меня, они превратились в некое подобие моих телохранителей. Я услышал, что Галлия что-то кричит, потом увидел, как она спрыгнула с седла и бросилась куда-то. Я обернулся в ту сторону и увидел, что она обнимается со Спартаком.

Я поклонился ему.

– Все еще живой, значит, – улыбнулся он.

– Еще живой, господин.

– А где Клавдия? – спросила Галлия.

– В арьергарде, с Акмоном и повозками.

– Сколько времени потребуется, чтобы всех оттуда вывести?

– Часа два, может, больше, – ответил Спартак. – Ты можешь прикрыть наш отход?

Я кивнул.

– Вот и отлично. Я поеду за женой. Приглядывай за римлянами. Они уже наверняка поняли, что здесь что-то не то происходит.

– У тебя большие потери, господин?

Его лицо исказилось, как от боли.

– Слишком большие. Но мы, по крайней мере, вырвались из этой западни. Держись, Пакор!

И он исчез во мраке.

Я передвинул свой драгон левее, мимо горящего римского лагеря. Все мы, напрягая зрение, старались разглядеть, что происходит впереди. Прошло по меньшей мере полчаса, прежде чем нам на глаза попались первые конники из драгона Буребисты, разрозненные сотни и отдельные всадники, вымотанные и деморализованные, многие раненные. Я приказал им идти на север, следом за основным войском. Одного я остановил – дака; он был без шлема, в разодранной кольчуге и с раной в щеке, из которой текла кровь.

– Где Буребиста?

– Он погиб, господин. Его убили в самом начале атаки.

Я отправил воина дальше, а сам застыл в мрачном молчании, вспоминая храброго дака, который два последних года делил со мной все наши победы. Теперь он убит, и его мертвое тело засыпает снег. С тяжелым сердцем я со своими конниками продолжил прикрывать отступление нашего войска. Между тем первый сероватый свет зари дал нам знать о наступлении нового дня.

Мы вырвались из устроенной римлянами западни, но надолго ли, этого я не знал.

Глава 7

Мы шли весь этот день и следующий, и еще один, уходя на север по Попилиевой дороге. Мы выбрались из провинции Бруттий в Луканию, а Спартак гнал войско все дальше, стараясь уйти подальше от преследователей.

– Если римляне уже идут на запад из Брундизия, а Красс преследует нас с юга, мы скоро снова попадем в ловушку, и все наши прежние усилия окажутся напрасными.

– Мои разведчики докладывают, что на дорогах к югу никого нет.

– Рассылай их как можно больше и как можно дальше. Римляне знают, что вынудили нас отступать, и они чуют запах крови.

Нам потребовалось две недели, чтобы достичь реки Силарус, разделяющей провинции Лукания и Кампания. Здесь мы нашли подходящее место в верхнем течении реки, где разбили лагерь и, наконец, смогли определиться с нынешним положением. По крайней мере, холодная погода немного смягчилась, снег идти перестал и исчез, оставив поля и бесконечные холмы в свежей зелени. Долина реки Силарус была известна в округе как «страна тысячи ручьев», и она действительно соответствовала этому названию – повсюду с гор стекали потоки ледяной воды. Сама река, струящаяся посреди лугов и лесов, была полна рыбы и выдр. Спартак разбил свой лагерь на нижних склонах горы, поросшей лесом. Я решил, что это хорошее место, поскольку ни одно войско не могло приблизиться к нам с севера, потому что там возвышались высокие пики Апеннин, а пути с востока и с запада также закрывали скалистые препятствия.

– Это скверное место, – ворчал Акмон, обычное мрачное выражение лица которого стало еще более недовольным из-за рубленой раны от меча на левом плече, полученной во время прорыва из Регия. – Из этой долины нет выхода, здесь мы снова угодим в ловушку.

– Я выслал конные патрули во все стороны, – сказал я. – Если римляне появятся на расстоянии пятидесяти миль отсюда, у нас будет полно времени, чтобы принять должные меры.

– Нам нужно время, чтобы отдохнуть и провести реорганизацию, – сказал Каст, который хотя и не был ранен, но выглядел больным и исхудавшим, что, несомненно, стало результатом сокращенных рационов питания во время сидения в Регии.

– Это верно, – согласился с ним Годарз. – Наши припасы в печальном состоянии.

– Нам следовало напасть на римлян, а не бежать от них, – Афраний был, как обычно, заносчив и самонадеян, он словно не видел, в каком положении мы оказались.

Спартак со времени прорыва из Регия имел странно отстраненный вид, словно ушел в себя. Несомненно, он волновался насчет Клавдии, но также его явно донимали тяжелые мысли и заботы. Я подумал даже, что он наконец понял, что количество имеющихся в нашем распоряжении вариантов дальнейших действий очень быстро сокращается. Он посмотрел на Афрания:

– Тебе бы это очень понравилось, не так ли? Последняя героическая битва, в которой ты можешь бросить в бой всех оставшихся у тебя людей в бесплодной демонстрации идиотизма.

Афраний вскочил на ноги. Он, конечно, был упрямый и своевольный, но и храбрости ему было не занимать.

– Мои парни и я пролили немало крови, сражаясь в твоем войске. И это не я завел нас в ловушку в Регии! Вероятно, настал момент, когда нам нужно выбрать нового предводителя!

При этих его словах вокруг раздались недовольные крики. А Спартак просто вздохнул и медленно встал на ноги. Афраний стоял непоколебимо, и они смотрели друг на друга, разделенные столом. Один невысокий и мощный, другой высокий и мускулистый, и оба недвижимы, как скалы. Спартак вытащил из ножен меч и бросил его на стол.

– Если ты хочешь вести за собой наше войско, тебе придется сначала убить меня, Афраний. Вот мой меч. Возьми его или вытаскивай свой, но быстрее. А если не можешь, сядь и не дергайся.

Наш командующий пристально смотрел на Афрания, ни разу не моргнув, его лицо ничего не выражало, застыло, как камень, и тут молодой командир смешался, облизал губы, потом окинул всех нервным взглядом и сел на свое место. Спартак взял со стола меч и тоже сел, а затем кивнул Годарзу.

– Обрати внимание, Афраний, тебе будет полезно это услышать, – сказал он, убирая меч в ножны.

И Годарз выдал подготовленный доклад о нынешнем состоянии нашего войска.

– Мы потеряли пять тысяч человек в Регии и при прорыве оттуда. Многие погибли от холода и болезней, равно как и от римского оружия. Кроме того, у нас две тысячи серьезно раненных. Не следует забывать и про тех испанцев, что погибли в атаке на Красса, когда производили диверсию, отвлекали на себя его внимание, – я глянул на Афрания, который покраснел и опустил глаза. – Из всех раненых лишь меньше половины будет способно снова взять в руки оружие, да и то лишь через пару месяцев. Принц Пакор, – тут он кивнул в мою сторону, – в ходе нашего прорыва потерял еще восемь сотен конников и столько же лошадей. И у него имеется дополнительно триста раненых, оправляющихся от ран различной степени тяжести.

– Мы закололи и съели весь крупный скот, свиней и овец, пока пребывали в Регии, и теперь рассчитываем только на имеющиеся у нас запасы зерна, которых хватит на три недели плюс то продовольствие, которое сможем собрать в окрестностях. У принца Пакора имеются запасы фуража для его лошадей, которых хватит на месяц.

– Мы произведем рейд по Кампании, – добавил я, – и соберем всю провизию, какая нам попадется.

Спартак потянулся в своем кресле.

– Вот видишь, Афраний, если мы не найдем достаточно продовольствия, римлянам не придется даже нас убивать, это за них сделает голод.

После совета я вышел с Акмоном, а Афраний проследовал за нами и направился туда, где расположились его испанцы.

– Этот урод ходит по тонкому льду, – заметил Акмон.

– Боюсь, все мы в таком же положении.

– Ты не доверяешь Спартаку?

– Я ему собственную жизнь готов доверить, – ответил я. – Но на нас идут три римских войска, и я не думаю, что мы сейчас способны сразиться хотя бы с одним из них.

В течение следующих двух недель наше положение несколько улучшилось, поскольку я разослал партии конников по всей Кампании – на Пиценцию, Салерн, Пестум и Помпеи. Они собрали неплохие трофеи – много продовольствия, а также опустошили окрестности, забрав весь рогатый скот и овец, которых перегнали в наш лагерь на склонах гор. О войске Красса по-прежнему не было никаких сведений.

Так прошел месяц. В один прекрасный весенний день в лагерь примчался Бирд. Лагерь для конницы мы устроили в горах, на противоположной от основного лагеря стороне реки Силарус, в удобном месте между лесными зарослями и самой рекой. Долина, где протекала река, была довольно широкая, ее пересекало множество мелких ручейков, которые давали чистую воду и для коней, и для всадников. Мы устроили там стрельбище и рабочие мастерские, чтобы ремонтировать луки и делать новые стрелы. Я тренировался в стрельбе вместе с Гафарном и Галлией, когда прискакал мой начальник разведки, как всегда одетый в рваную тунику и поношенный плащ. Его лошадь, как обычно, выглядела просто ужасно, со спутанной гривой и копытами, которые требовали чистки. Он спешился и поклонился, а Гафарн в этот момент всадил стрелу прямо в мою стрелу, торчавшую в центре мишени.

– Вот так мы стараемся беречь стрелы, – сказал я ему.

– У меня новости, господин. Много римской конницы идет на юг по Попилиевой дороге.

– Когда ты их видел?

– Два дня назад.

– Сколько их, Бирд?

Он пожал плечами:

– Сотен пятнадцать. Идут быстро. Их ведет человек с очень злым лицом.

– Спасибо, Бирд. Поешь и покажи свою лошадь ветеринарам. Пусть ее почистят и осмотрят.

Бирд поехал к наскоро устроенным конюшням, которые мы возвели из поваленных деревьев. Я снял с лука тетиву. Гафарн заметил мое волнение.

– Эти новости тебя тревожат?

– То, что римская конница идет на юг, означает, что они намерены соединиться с Крассом. А это значит, что как только они соединятся, то сразу же набросятся на нас, как волки на новорожденных ягнят. И, что только добавляет соли нам на раны, я, кажется, знаю, кто командует этими конниками.

– Кто?

– Мой старый приятель, Луций Фурий.

Гафарн всадил еще одну стрелу в центр мишени.

– Следовало убить его, когда была такая возможность!

– Знаешь, Гафарн, на этот раз ты абсолютно прав.

Через несколько дней до нас дошли еще более скверные новости. Двое разведчиков Бирда, отправленные на восток, чтобы следить за римлянами в Брундизии, вернулись назад, перебравшись через горы и пробившись на своих лошадях сквозь снега, завалившие там все дороги. Сейчас они сидели у меня в палатке, грязные и измученные, и рассказывали о том, что видели на Аппиевой дороге к западу от Тарента.

– Римляне идут сюда, господин.

– Сколько их? – спросил я. Сердце у меня упало.

– Мы насчитали пять орлов, господин, плюс вспомогательные войска, – это сообщил разведчик, который когда-то рассказывал мне, что десять лет прослужил пастухом в Лукании и поэтому отлично знал все высокогорные проходы в этих местах.

Я немедленно передал эту информацию Спартаку, который тут же собрал военный совет. О войске Красса по-прежнему не было никаких сведений.

– Этот отряд представляет наибольшую угрозу, – сказал Спартак, указывая на карту, над которой склонились Каст, Ганник, Годарз, Акмон, Афраний и я. – Они двинутся дальше по Аппиевой дороге до Капуи, а потом свернут на юг и либо усилят войско Красса, либо, если он к тому времени не придет туда, нападут на нас сами, – он посмотрел на нас.

– Это тридцать тысяч человек, – сказал Акмон, который уже избавился от повязки на плече. – Плюс те силы, что имеются у Красса.

– То есть еще тридцать тысяч, – сказал Каст, лицо которого уже приняло нормальный цвет.

– А сколько у нас? – Спартак посмотрел на Годарза.

– Не более пятидесяти тысяч, вероятно, даже меньше. Плюс пять тысяч тех, кто годен лишь наполовину.

– Но они все же могут стоять в строю и держать меч, – заметил Спартак. Потом он посмотрел на меня. – А что твои разведчики?

– Мои пастухи?

– Да. Ты говорил, что они пробились через горы.

– Да, господин.

Он посмотрел на карту. А я повернулся к Акмону, который в недоумении пожал плечами.

– Если бы нам удалось остановить одно из этих войск, мы, наверное, получили бы возможность разбить другое. Можно послать часть твоей конницы через эти горы, чтобы атаковать римлян на Аппиевой дороге. Ничего особенного, может, тысячу всадников, чтобы они лишь задержали этих римлян. – Он сейчас говорил как бы про себя, просто высказывал вслух мысли, что приходили ему в голову. – Они этого не ожидают. У них нет конницы, так что они не высылают вперед патрули охранения, да и в любом случае они не будут настороже, поскольку чувствуют себя дома и уверены, что мы плотно застряли здесь. Итак, что вы думаете по этому поводу?

– Если рассуждать теоретически. Это может сработать, хотя, если что-то пойдет не так, мы потеряем половину конницы, – сказал Акмон. – А почему бы нам не атаковать Красса до прибытия остальных сил?

– Потому что здесь у нас хорошая оборонительная позиция, – ответил Спартак. – Нас невозможно обойти с флангов, у нас полно воды, и мы в состоянии заставить противника сражаться на поле, которое выбрали мы, а не он.

– Я готов пойти в этот рейд, господин, – сказал я.

– Нет, Пакор, – ответил Спартак. – Ты мне нужен здесь. Пусть этот отряд ведет Нергал. Если ему повезет, он через неделю вернется обратно.

Я задумался о том, как тысяча всадников и их коней пойдут через горные перевалы, где, вероятно, все еще полно снега и дуют ледяные ветры. Воображение рисовало совсем невеселые картины. И займет этот рейд наверняка больше чем неделю.

– Тысяча конников не сможет остановить тридцать тысяч римлян, – заметил я.

– Знаю! – резко бросил Спартак. – Но их задача не разбить противника, а лишь дезорганизовать его и задержать.

– Сомневаюсь, что им удастся даже это, – сказал Афраний.

Он сел, забросив правую ногу на подлокотник кресла, с глупой улыбочкой на лице демонстрируя раздражающую самоуверенность, столь ему свойственную. При обычных условиях я бы не обратил на это внимания, но сегодня все было иначе. Может, меня бесило то, что у меня забирают почти половину моей конницы, которую я рекрутировал, собирал, муштровал и готовил, а потом водил в бой, или, что гораздо более вероятно, я уже начинал понимать, что наше войско исчерпало все свои возможности, и я никогда не увижу родной дом. Но, какова бы ни была истинная причина мой вспышки, я вскочил с места и набросился на Афрания, сбив его на землю. Потом схватил его левой рукой за ворот туники и с силой врезал тыльной стороной правой ладони по лицу. Потом сжал пальцы в кулак и засадил ему по носу, из которого тут же пошла кровь. И отшвырнул Афрания на пол.

– Я уже довольно наслушался твоих выступлений! На всю жизнь хватит!

Он поднялся на ноги, разъяренный, и выхватил меч. Я тоже выхватил спату и встал перед ним. В его глазах пылала ярость, лицо исказила ненависть. Он был на пять дюймов ниже меня, а из носа у него текла кровь, но он был готов к схватке, как злобная собака. А я радовался возможности с ним схватиться. Он всегда меня дико раздражал, а ощущение безысходности положения, в котором мы теперь оказались, требовало хоть какого-то выхода. Я улыбнулся ему, как бы приглашая атаковать меня первым. Я бы с радостью его убил. И он, несомненно, испытывал точно такие же чувства.

– Того, кто победит в этой детской забаве, – спокойным тоном заявил Спартак, – я убью собственными руками. Уберите оружие, иначе умрете оба! Ну, быстро!

Афраний по-прежнему злобно пялился на меня и не шевелился. Я взглянул на Спартака, который стоял скрестив на груди свои мощные руки. На лице его было написано одно презрение. Его дружеское расположение значило для меня слишком много; в конце концов, именно он являлся главной причиной того, что я оказался в этом войске. К тому же я помнил, что он мой главнокомандующий. Я убрал меч в ножны. Афраний победоносно улыбнулся.

– Спрячь меч, Афраний! – рявкнул Спартак. – Иначе я отрублю тебе правую руку, и ее приколотят тебе к башке!

Акмон встал с места и приставил кончик кинжала к спине Афрания.

– Ты слышал, что сказал командир? Убери меч! А то еще порежешься, мой мальчик.

Афраний сунул меч в ножны и с мрачным видом сел на свое место.

– Идиоты, – проворчал Спартак. – На вас шестьдесят тысяч римлян идут, а вы затеяли драку между собой! Нам бы следовало построить тут амфитеатр, и тогда римляне смогли бы полюбоваться, как вы двое сражаетесь не на жизнь, а на смерть! Чудная была бы схватка, прямо как в старые времена.

– Они бы там и десяти минут не продержались, – буркнул Акмон.

– Может, даже меньше, – добавил Каст.

– Значит, так, вот что мы сделаем, – продолжил Спартак, садясь на место. – Нергал возьмет тысячу всадников, пройдет через те перевалы и атакует римлян на Аппиевой дороге. Мы остаемся здесь и встречаем Красса в нижней части долины. И дожидаемся возвращения Нергала. Как только разгромим Красса, совершаем бросок на Рим и выигрываем эту войну. Вопросы есть?

Что тут было сказать? План был безумный, порожденный отчаянием. Но с какой стати считать, что он непременно должен провалиться? В конце концов, нас вел Спартак, человек, который уже два года громил одно римское войско за другим, кого бы против него ни посылали. Чем больше я об этом думал, тем больше верил, что наш план может сработать.

– Ты и впрямь в это веришь? – осведомился Гафарн, протягивая мне тарелку жареной оленины – сегодня днем он подстрелил пару оленей, и сейчас они жарились над костром.

– А почему бы и нет? – ответил я, откусывая огромный кусок мяса, так что сок потек по щекам.

– А тебе не кажется, что римляне про такой вариант тоже могли подумать? – он сел рядом с Дианой, передав и ей тарелку с мясом.

– Лучше сражаться с каждым римским войском по очереди, чем со всеми вместе, – ответил я.

Я устроил прощальный пир в честь Нергала, чтобы достойно проводить его в рейд и пожелать ему удачи. Он с половиной нашей конницы должен был выступить завтра; разведчики Бирда будут служить ему проводниками на пути через горные перевалы. Бирд тоже присутствовал на этом пиру, а кроме него Диана, Галлия, Каст, сам Нергал, Годарз и Праксима. Безумная Руби сидела позади Галлии и Дианы, ела мясо, изредка поднимая голову и рыча на мужчин, которые попадались ей на глаза. Вечер выдался прохладный, ведь была еще только ранняя весна, да к тому же мы стояли довольно высоко в горах, и здесь было еще холоднее. Так что мы все сидели, плотно завернувшись в плащи, и грелись у костра, на котором жарилась оленина.

Бирд ткнул пальцем в Гафарна:

– Он прав. Римляне могут напасть на нас здесь с любой стороны. Мои люди знают много горных проходов и троп через перевалы. К счастью, римляне их не знают.

Я встревожился:

– А Спартак в курсе?

Бирд пожал плечами.

– Это не имеет значения. Я разослал своих людей во все стороны, и они предупредят нас о появлении неприятеля. Кроме того, римскому войску потребуется много времени, чтобы перебраться через горы. А римские легионеры не любят идти без своих обозов, поэтому предпочитают передвигаться по дорогам.

– А что насчет моих конников? – спросил Нергал.

– Мои люди покажут тебе кратчайший путь через горы, можешь не беспокоиться.

Праксима, сидевшая рядом с Галлией, посмотрела на меня:

– Я бы хотела отправиться завтра вместе с Нергалом, господин.

Ей явно было не занимать ни смелости, ни мужества. Я кивнул:

– Можешь ехать с ним, только прихвати с собой несколько ваших амазонок. Уверен, Галлия не станет возражать.

– Я с радостью дам такое разрешение, – сказала она.

– Вот и отлично. Значит, решено.

Я очень надеялся, что оба они вернутся к нам. А если нет, значит, погибнут вместе. Такую возможность я им, по крайней мере, предоставить мог.

– Вероятно, нам всем следовало бы идти вместе с Нергалом через горы, – заметил Каст, бросая в костер кусок хряща. Его лицо было освещено красноватым пламенем.

– Надоело убивать римлян, мой друг? – спросил я.

– Скорее надоело болтаться по их провинциям. Нам бы следовало перетащить свои задницы через эти горы и рвануть на север так быстро, как только возможно, – он отпил вина. – Тогда мы сможем перевалить через Альпы, потому что будет уже лето, а потом…

– А что потом? – осведомился я.

Он громко вздохнул:

– Сейчас это не имеет никакого значения. Мы уже настроились совсем на другое. Хотим стать хозяевами Рима.

– Ты считаешь, что план Спартака неразумен? – спросил Годарз.

– Я считаю, – ответил Каст, – что Спартак великий полководец, лучше всех, что имеются в Риме, но он слишком любит свое войско и полагается на него, и это приведет его к гибели.

– А ты, Каст? – спросил я.

– Я люблю Спартака как брата, как и ты сам, так что судьба у нас одна, и она уже определена, – он снова наполнил свою чашу и осушил ее. – Так что давайте лучше выпьем, чем терзать себя мыслями о том, что могло бы случиться, но не случилось.

– Мы все любим наше войско, – заметила Диана, глядя в огонь. – И я всех вас люблю, и поэтому никто из него не уйдет, пока жив Спартак. Тысячи людей, что идут за ним, любят его больше всего на свете. Именно поэтому мы здесь, и, несмотря на все опасности, что встают перед нами, все равно счастливы!

Никогда я еще не слышал, чтобы Диана была такой разговорчивой.

– Счастливы, потому что свободны? – спросил я.

Она улыбнулась мне:

– Да, Пакор, потому что мы свободны. Я была всего лишь кухонной рабыней и должна была прожить всю жизнь ничуть не лучше, чем животное, – она посмотрела на Галлию. – Но потом боги послали мне ангела-хранителя, чтобы он меня оберегал, и я стала свободной. И тогда поняла, что свобода это величайший дар, который может получить женщина или мужчина, это больше, чем любое богатство, титулы или слава. И я считаю, что лучше умереть свободной, чем всю жизнь прожить в цепях. Поэтому мы здесь и ничего не боимся.

На следующее утро, через час после рассвета, Нергал выступил в поход. Я смотрел, как конники выезжали из лагеря и исчезали в лесу, который покрывал все холмы вокруг. Возглавляемые Бирдом и двумя его разведчиками, они примерно час будут ехать верхом, потом спешатся и начнут долгий, трудный и медленный переход через горы. У каждого конника был с собой запас фуража и продовольствия на две недели, хотя они наверняка будут пополнять эти запасы всем, что им попадется по пути. Нергал сообщил, что никогда не пробовал мяса медведя, и намеревался подстрелить хотя бы одного. Как всегда, он был в отличном настроении, особенно по той причине, что Праксима ехала рядом с ним, но когда я смотрел, как они уменьшаются в размерах, а потом и вовсе исчезают вдали, я вдруг почувствовал, что лишился чего-то очень важного. Уж не знаю почему.

Все последующие дни долина, как обычно, была наполнена грохотом работ – в кузнях чинили оружие, кольчуги, ковали лошадей. Молоты били по наковальням, придавая металлу нужную форму, в горнах отливали новые наконечники для стрел, кузнецы набивали на копыта коней новые подковы. Все острили мечи, дни, продолжительность которых увеличивалась, были заполнены учениями, конные группы патрулировали Кампанию во всех направлениях. Я понимал, что лишь вопрос времени, как скоро сюда доберется войско Красса. Это случилось через шесть дней после того, как Нергал и его конники ушли на запад. Перед вечером в лагерь галопом прискакал патрульный с сообщением, что огромное количество римских войск выходит из Лукании и направляется в нашу сторону. Как и много раз до этого, был собран военный совет, но тут же отменен. Я спросил патрульного, что случилось. Он ответил, что у Клавдии начались роды. Пока мы с Галлией, Гафарном и Дианой добирались до шатра Спартака, солнце скрылось за серыми тучами, и с высоты донеслись низкие раскаты грома. Небо продолжало темнеть по мере того, как над нами собирались черные тучи, а затем по лицу застучали первые капли дождя, который сразу, словно с помощью магии, превратился в мощный секущий поток воды. Воздух разрывали жуткие раскаты грома, которые пугали лошадей. Рем от страха пятился и вставал на дыбы. Потребовалось все мое умение, чтобы совладать с ним. Когда мы вброд пересекали мелкий Силарус, дождь еще больше усилился, капли били нас, как сотни маленьких дротиков, и мы быстро промокли до самых костей. Жуткий удар грома раздался прямо над головой, и меня выбросило из седла – Рем в страхе взвился на дыбы и, скинув меня, бросился прочь.

– Пусть бежит! – крикнул я.

– Ты не ранен? – спросила Галлия.

Я покачал головой:

– Только гордость пострадала.

Эпона испугалась меньше, так что Галлия галопом пустилась за Ремом, ухватила его за поводья и привела назад ко мне. Он все еще был здорово напуган, глаза от ужаса выпучились, так что я взял коня под уздцы и повел в лагерь, уговаривая и успокаивая, бесполезно пытаясь унять его страхи. Остальные были заняты тем же самым – четыре заливаемые дождем фигуры тащили за собой лошадей, над головой гремел гром, а по всему небу сверкали молнии. Мы поставили лошадей в конюшню, и я велел конюхам оставаться при них. Дождь по-прежнему лил как из ведра, когда мы вошли в шатер, а потом Галлия и Диана, вытершись досуха и переодевшись в какие-то одежды Клавдии, прошли в спальню к своей подруге. У Клавдии уже находился грек-врач Алкей, который через несколько минут вывел обеих женщин из помещения роженицы. Потом появился Акмон, с него потоками текла вода, и он не переставал жаловаться на погоду, а в грохот грома в небе становился все громче. Часовые принесли с кухни, устроенной прямо за шатром, горячую кашу и вино. Я слышал доносящиеся из спальни громкие стоны, потом перехватил обеспокоенный взгляд Спартака.

– Все будет хорошо, господин, – сказал я. – Я буду молиться за нее.

– Твой бог могуч и в здешних местах, Пакор?

– Он бог солнца. Он правит везде.

В этот момент раздался такой удар грома, что у нас заложило уши, а дождь с новой силой забарабанил по стене шатра. Затряслись даже шесты, на которых он был натянут. Из спальни появился Алкей и поманил меня внутрь.

– Она хочет говорить с тобой.

– Со мной?

– Да. И поспеши, время не терпит.

Я в замешательстве посмотрел на Спартака.

– Иди, Пакор, иди, – сказал он.

Я быстро прошел в спальное помещение, где на койке лежала Клавдия, прикрытая одеялом. Лоб ее был покрыт капельками пота. Она слабо улыбнулась и протянула мне руку. Я опустился на колени возле ее койки, поклонился и поцеловал ей руку. Она негромко засмеялась.

– Ох, Пакор, я просто хотела, чтобы ты взял меня за руку.

Я взял ее руку.

– Мы все молимся за тебя, госпожа.

– Спасибо, я… – тут очередной приступ боли потряс ее тело. Она посмотрела на меня. – Ты помнишь свое обещание?

– Помню.

– Ты по-прежнему готов его выполнить?

– Жизнью клянусь, госпожа!

Она снова улыбнулась.

– Хорошо. И еще одно, Пакор…

– Да, госпожа?

– Позаботься о моих девочках. Ради меня.

Она выглядела очень бледной, ее глаза больше не светились огнем, но были полны боли и усталости. Она очень быстро дышала, а ее рука слабо сжимала мою. Я почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы, поэтому отвернулся, чтобы она не заметила моей слабости. Мне самому было стыдно, и я постарался взять себя в руки.

– Все наши воины, все войско молится, чтобы твои роды прошли благополучно, госпожа. И боги, без сомнения, услышат их молитвы.

Врач положил руку мне на плечо:

– Тебе лучше теперь уйти.

Я наклонился и поцеловал Клавдию в щеку.

– Я буду со Спартаком, госпожа.

– Спасибо, Пакор, – новый приступ боли скрутил ее тело, и она поморщилась, борясь с ней. Я вышел из спальни, и Диана подала мне чашу с водой.

Час проходил за часом, а я все сидел, уставившись в пол, а в соседнем помещении Клавдия теряла последние силы, а ребенок все никак не появлялся на свет. Спартак ходил взад-вперед по шатру, иногда останавливаясь и заглядывая за занавеску, закрывавшую вход в спальное помещение. Клавдия ни разу не вскрикнула за все время своих мучений, а ее болезненные стоны становились все слабее и слабее. В конце концов, Спартак не выдержал и прошел в спальню. Я посмотрел на Галлию, лицо которой лишилось всех красок, но она ответила мне пустым, ничего не выражающим взглядом. Акмон, сидевший в углу и тянувший вино из большого кувшина, посмотрел на меня и покачал головой. Он вдруг стал выглядеть старым и усталым. Внезапно мне стало страшно, это ощущение накатило, как приливная волна. Мы продолжали ждать, а стоны Клавдии становились все слабее и слабее. Не знаю, сколько времени мы там проторчали под шум дождя, продолжавшего с неутихающей яростью барабанить по стенам шатра, но внезапно стало очень холодно, и мы поняли, что утренняя заря уже близко. И тут из спальни донесся громкий вопль Клавдии, и сразу наступила тишина. Я недоуменно уставился на Галлию. В горле у меня жутко пересохло, а состояние было такое, словно мне на плечи давит тяжеленный груз. Потом раздались крики ребенка, и я обрадовался, но это продолжалось недолго. Из спальни появился бледный и измученный врач и посмотрел на меня. Ему не нужно было ничего говорить. В его глазах стояла такая боль, что я сразу понял: Клавдия умерла.

Галлия бросилась в спальню и горестно вскрикнула, а врач налил воды в стоявшую на столе чашу и плеснул себе в лицо. Акмон спрятал голову в сложенные руки и тихо заплакал. Я медленно прошел в спальню. Диана держала на руках новорожденного младенца. Спартак стоял возле койки и смотрел на мертвую жену, которую уже укрыли одеялом. Галлия стояла на коленях перед койкой и, рыдая, раскачивалась туда-сюда. Я опустился на колени рядом с ней и обнял за плечи, но она продолжала безудержно плакать, а слезы потоком лились по ее щекам. Я посмотрел на лицо Клавдии, строгое и вновь прекрасное. Спартак стоял как статуя, его лицо не выражало никаких чувств, и он, не отрываясь, смотрел на безжизненное тело жены. Диана позади него пеленала новорожденного.

– Хочешь подержать своего сына, господин? – спросила она, протягивая ребенка Спартаку. В ее глазах не было слез, на лице была написана одна лишь решимость.

Он медленно повернулся к ней и поглядел на сына, а тот уже смотрел на отца синими глазами. Спартак медленно протянул правую руку, чтобы ребенок мог ухватиться за один из его толстых пальцев. Он нежно поцеловал младенца в лобик, погладил Диану по щеке и вышел из спальни. Я поглядел на Диану, и мои глаза наполнились слезами.

– Что случилось? – спросил я.

– У нее началось сильное кровотечение сразу после рождения ребенка. И жизнь просто вытекла из нее. Врач ничем не мог помочь.

Я вытер слезы и нежно поднял Галлию на ноги.

– Надо взять себя в руки. Мы должны быть сильными – ради Спартака, – прошептал я ей. – Пошли, надо позаботиться о новорожденном.

Я вывел Галлию из спальни, Диана с ребенком на руках последовала за нами. Я вышел наружу и велел часовым сообщить всем в лагере, что нам срочно нужна кормилица. Мы рассчитывали, что ее нетрудно будет найти среди сотен женщин, все еще остававшихся при войске. Долину уже заливал бледный предутренний свет, хотя все вокруг по-прежнему было серым, холодным и мокрым, и дождь продолжал идти, хотя и не такой сильный, как мощная гроза с ливнем в прошедшую ночь, а просто непрерывно моросящий дождик. Река, которая еще вчера была лишь мелководным ручьем, теперь превратилась в яростный и стремительный грязный поток, который отрезал меня от конницы, стоящей на противоположном берегу. Потом я заметил Спартака, он шел по центральному проходу лагеря, удаляясь от своего шатра. Я зашел в шатер, взял меч, пристегнул его к поясу и пошел следом за ним. Шел я медленно, земля была мягкая и вся пропитана дождевой водой. Я догнал Спартака шагов через сто. Он был без шлема, держал щит в левой руке, а меч – в правой.

– Куда ты идешь, господин?

– Хочу воссоединиться со своей женой.

– Тебе бы лучше вернуться в свой шатер. Ты нужен сыну.

Он остановился и посмотрел на меня. В его глазах застыло отчаяние.

– Без Клавдии я – ничто. Поэтому не желаю жить дальше, когда ее нет рядом со мной. Ты дал ей обещание, Пакор, не так ли? Ты его сдержишь?

– Ты же знаешь, что сдержу.

– Ну, так сдержи, – и он двинулся дальше.

Я с ужасом понял, что он идет в сторону римлян, намереваясь вступить с ними в бой – в одиночку. Я бросился назад к его шатру, крича всем, кто попадался по пути, чтобы трубили общий сбор. Тут же раздался рев сигнальных труб.

– Акмон, собирай людей! Все войско! Спартак хочет один драться с римлянами! Он желает умереть!

Акмон сначала не понял, что я ему кричу, настолько он был поражен горем. Но потом до него все же дошло, и он вскочил на ноги. Я схватил Гафарна за плечо:

– Оставайся здесь, присмотри за Галлией и Дианой. Река вздулась, на ту сторону не перебраться. Если станет совсем скверно, уходите в горы. Я вас найду.

Я поцеловал Галлию и выскочил наружу. Вокруг уже собирались воины и строились по центуриям. Я заметил, как Домит колотит кого-то своей тростью.

– Надевай шлем и вставай в строй! – орал он.

Я подбежал к нему.

– Что случилось, господин? – спросил он.

Я оттащил его в сторону:

– Клавдия умерла при родах. Мне кажется, Спартак ищет смерти.

– Плохие дела, и в самом деле плохие, господин. Мне правда очень жаль.

Центурии уже построились по когортам и теперь выстраивались в колонну.

– Следуй за мной, Домит. Надо прикрыть Спартака!

Мы поспешно двинулись за нашим командующим, стремясь догнать его и, несомненно, встретить смерть рядом с ним. Позади меня Домит рявкал на своих людей, и его когорта шла за нами ускоренным шагом. К нам присоединился Акмон со щитом в руке.

– Потребуется несколько часов, чтобы построить все войско, – сказал он. – А ты продержись пока что, не дай Спартаку погибнуть.

Сотни людей вокруг торопливо натягивали кольчуги и надевали шлемы. Они выстраивались в ряды, а их центурионы, мокрые и голодные, орали на них, выкрикивали приказания, вымещая на подчиненных собственное неудовольствие и злость. Так происходит всегда, в любом войске. Акмон поспешно отбежал к группе командиров, а вдали еще виднелась одинокая фигура Спартака, который неспешно удалялся в сторону неприятеля.

Римляне разбили два лагеря, по обе стороны реки, и расположились примерно в миле от позиции нашего войска. Мои разведчики не спускали с них глаз с самого момента их появления здесь, но пока что они не предпринимали особых попыток помешать нашим маневрам. Но сегодня, поспешно догоняя Спартака в надежде перехватить и остановить его до того, как он достигнет римских позиций, я увидел несколько партий легионеров, которые копали ров в нескольких сотнях футов перед их лагерем. Он явно хотели повторить тот же тактический прием, что использовали в Регии. Римляне кутались в красные плащи, поскольку дождь все продолжал идти, и ковырялись в грязи саперными инструментами. Я догнал Спартака и пошел рядом с ним.

– Мне кажется, это неверный шаг, мой господин.

– Тогда ступай назад, – ответил он, взмахнув мечом.

– Я не могу позволить тебе сражаться в одиночку, господин. Почему это тебе должна достаться вся слава?

Он мрачно рассмеялся.

– Теперь это уже не имеет никакого значения. Все мы скоро погибнем, но я предпочел бы проделать это в момент, который выберу сам.

Римляне – порядка дюжины легионеров – заметили нас, когда мы к ним приблизились; они побросали свои инструменты, похватали щиты и выхватили из ножен мечи. Мы были уже в двухстах шагах от них.

– Это твоя последняя возможность спастись, Пакор.

– Я тебя не оставлю, господин!

– Тогда я, идущий на смерть, приветствую тебя, Пакор, принц Парфии!

Я быстро оглянулся назад и увидел, что за нами идет когорта Домита, хотя они находились еще далеко и не успели бы догнать нас до того, как мы схватимся с группой римлян, возникших перед нами. Я вознес про себя молитву Шамашу, прося его даровать мне хорошую смерть, и вдруг Спартак рванулся вперед, крича что-то во весь голос. Я выхватил кинжал из-за голенища, обнажил спату и побежал следом за ним. Римские легионеры тоже бросились вперед, в атаку, несомненно, предвкушая легкую победу. Спартак набросился на первого римлянина, навалился на него всем телом, вбив щит ему в грудь, и глубоко вонзил меч ему в шею. Вытащил клинок и обернулся ко второму легионеру, который атаковал его, держа меч у бедра, готовясь нанести смертельный удар снизу вверх в пах или в живот. Однако мой командир и бывший гладиатор оказался слишком быстр для этого увальня и просто отскочил в сторону, так что римлянин ткнул мечом пустой воздух и тут же был убит, еще не успев проскочить мимо Спартака, который мгновенно развернул свой меч и с силой вонзил ему в спину. Третий римлянин напал на меня и попытался сразить рубящим ударом. Я отразил этот выпад спатой и всадил ему кинжал в правую подмышку, успешно обойдя край его щита. Он вскрикнул, выронил меч и упал на землю, зажимая рану. Я оставил его там, поскольку еще один римлянин нанес мне удар мечом, промахнулся, потом споткнулся о своего раненого товарища и растянулся на земле лицом вниз. Я прижал его сапогом к земле и вонзил клинок в спину. Больше он не поднялся.

Спартак прикончил последнего воина из этой группы, который, видя, как погибли остальные, испугался и попытался удрать, но Спартак нагнал его, дал подножку, сорвал с него шлем и размозжил череп рукоятью меча.

К нам уже приближалась следующая партия римлян, которые копали канаву ближе к реке, а с противоположной стороны надвигалась еще одна группа. Да, на нас шли по меньшей мере два десятка легионеров, и теперь мы точно были обречены. Спартак словно обезумел – он орал, осыпал римлян проклятьями, называл их бабами и червяками, плевал на тела их погибших товарищей. Потом он задрал тунику и помочился на одного из убитых, что еще больше разъярило тех, что к нам бежали. Я уже стоял рядом с ним, когда первая группа, четыре римлянина, построившись фронтом и выставив щиты и мечи, налетела на нас, исходя ненавистью и злобой. Спартак хохотал, как умалишенный. Он схватил валявшийся на земле гладиус и со всей силой метнул его в нападающих. Я не верил своим глазам: клинок, вращаясь, промелькнул в воздухе и вонзился прямо в горло одному из римлян, который мешком свалился на землю. Остальные остановились, ошеломленные, и Спартак накинулся на них, крича что-то, словно ошалевший дикий кот. И сразу же сразил второго легионера, который просто стоял, как кролик перед удавом, уже готовый умереть. Он не оказал никакого сопротивления, и Спартак всадил меч ему в сердце. И сразу же уложил остальных двоих молниеносными ударами меча, которые скосили римлян точно так, как крестьянин скашивает созревшие колосья. Потом Спартак отбросил щит и поднял меч, ожидая следующую группу римлян, которых было не меньше дюжины. Они уже построились фронтом и шли на нас. Эти мешкали и колебались дольше, чем прежние, поскольку хорошо видели, как всего двое вражеских воинов перебили всех их товарищей.

– Я Спартак, вождь восставших рабов, и я нассать хотел на народ и сенат Рима, на всех его сенаторов, богов и на ваше траченное молью войско!

Тут римляне бросились на нас во всю прыть, крича от ярости и ненависти. Спартак подобрал еще один гладиус и врезался в строй врагов с клинком в каждой руке. Я рванул следом за ним, ткнул клинком в лицо легионера, которому Спартак успел нанести глубокую рану в правую руку, тут же безжизненно повисшую. Мой клинок добил его. Я бросился на следующего, который заходил Спартаку за спину, намереваясь ударить его сзади и проткнуть насквозь, но меня-то он не видел и оказался сражен моей спатой, острие которой проткнуло его кольчугу, а потом спинной хребет. Я успел вырвать и высвободить клинок из раны как раз вовремя, чтобы отбить удар, который нанес легионер, набежавший справа. Его меч встретился с моим, но он по инерции проскочил дальше, его щит врезался в меня, и мы оба свалились на землю. Римлянин вскочил первым и занес меч, целясь мне в грудь. Но через долю секунды грудь ему пронзил дротик, и он упал на колени. В следующую секунду подбежавший Домит рывком поднял меня на ноги, а его люди быстро разобрались с римлянами, что окружили Спартака. А он, что удивительно, даже не был ранен!

– Построй своих людей! – рявкнул Спартак Домиту.

– Спасибо, Домит! – сказал я.

– Рад услужить, господин. Такое впечатление, что мы очень вовремя подошли, – он махнул рукой в сторону римского лагеря, откуда уже выходила большая колонна легионеров и выстраивалась на плоской равнине перед их оборонительными сооружениями.

– Пора отойти назад, – сказал я.

Спартак обернулся и злобно уставился на меня:

– Нет! Мы идем вперед!

И мы двинулись вперед, на римлян, которые строились в боевой порядок в полумиле перед нами. Нас догнал Акмон, он тяжело дышал.

– Куда он собрался?

– Боюсь, он ищет смерти, – ответил я.

Акмон прокашлялся и сплюнул мокроту.

– Смерти для себя и для всех нас, надо полагать. Ну, ладно, займемся делом.

Он махнул рукой одному из своих командиров, стоявшему впереди фракийских когорт, которые уже заполнили долину справа и слева от нас, а позади них остальные войска когорта за когортой выходили из лагеря. Строившиеся перед нами римляне делали то же самое.

Так началось последнее сражение войска рабов под командованием Спартака.

Я посмотрел на наш левый фланг, который упирался во вздувшуюся от дождя реку, и дальше, за стремительно несущиеся бурые воды, где из второго лагеря выходили еще римские войска и строились в боевой порядок. На том берегу единственной их преградой могла стать моя конница, которой вообще не было видно. Дождь прекратился, и сквозь тучи начали пробиваться первые проблески солнечного света. Слабый ветерок начал разгонять остатки дождевых туч, показались небольшие кусочки синего неба. Кругом ревели трубы, давая сигнал к наступлению, со стороны римлян доносились точно такие же звуки. Домит рысью вывел свою когорту вперед, и она встала рядом со Спартаком. Я занял позицию рядом с ним, Домит встал по другую сторону, и мы двинулись на первый эшелон римлян – на две когорты, выстроившиеся в боевой порядок. Домит нашел для меня щит и римский шлем, перемазанный кровью. А вот пилума у меня не было. Кинжал я засунул обратно за голенище сапога.

Спартак выскочил вперед, встал перед фронтом наших воинов и поднял меч:

– Вперед, за мной!

Никакой паузы не получилось, у нас не было возможности подровнять строй, просто пять сотен воинов в безумном порыве кинулись на римлян. Это были лучшие люди, имевшиеся в распоряжении Спартака, и они его не подвели. Они метнули во врага дротики и бросились на него, коля и рубя мечами, целясь в животы и бедра. Мы прорубили себе дорогу внутрь боевого порядка римлян, которые рассыпались и побежали сломя голову прочь, надеясь обрести спасение в рядах когорт, стоявших позади них. Мы остановились, чтобы перестроиться. Я глянул вправо, где фракийцы Акмона схватились с римлянами. Спартак был ранен. Он зажал рукой правый бок, и я увидел кровь, выступающую в прорехе кольчуги.

– Ты ранен, господин! – крикнул я ему.

– Ничего страшного, – ответил он и крикнул: – Сомкнуть ряды! Все за мной!

Это было сплошное безумие. Мы опрокинули две когорты врага, но теперь целые легионы выстраивались напротив нас, а Спартак все равно хотел атаковать. Я видел тяжелые дротики, летящие в нас с римских баллист, они пробивали бреши в рядах фракийцев Акмона. На левом фланге германцы Каста продвигались вперед на построившиеся два легиона, которые тоже перешли с наступление. И столкновение, когда оно, наконец, произошло, оказалось чудовищно громким, как режущий уши грохот, а затем раздались крики и вопли, когда сотни людей сошлись в схватке не на жизнь, а на смерть.

Перед нашим фронтом возник новый эшелон римлян, наступающих твердым шагом, прикрывшись сплошной стеной красных щитов. Разгорающаяся битва уже превратилась во множество беспорядочных, никак не организованных схваток, отдельных столкновений, в которых когорты и целые легионы старались уничтожить стоящие перед ними части противника. Никакого общего плана или управления боем не было. Мы атаковали повторно, и у Спартака на лице появилась болезненная гримаса. Мы снова пробились сквозь шеренги римлян, буквально скосив первые пять рядов, но потом вынуждены были остановиться, поскольку на помощь римлянам подошли свежие когорты, а позади первого их эшелона уже выстраивались в боевые порядки новые легионеры. И тогда римляне рванулись вперед, ступая по телам погибших товарищей, чтобы добраться до нас. Жидкая грязь, кровь и мертвые тела под ногами здорово затрудняли наше положение, трудно было устоять в этом месиве. Я несколько раз оскальзывался и падал, но вставал и продолжал рубить, колоть и парировать спатой ответные удары. Мы с Домитом сражались по обе стороны от Спартака, прикрывая его с флангов, а он продолжал драться с обнаженной головой и диким упорством, словно обо всем забыв. Огромный римский центурион попытался обезглавить его, но был слишком медлителен – и ему отрубили руку, державшую меч. Он вскрикнул и ухватился за обрубок, из раны рекой хлынула кровь, и тут он умер, когда я взмахнул мечом и вонзил клинок ему в грудь. Римляне валили на нас плотной стеной, не останавливаясь, а мои силы начали убывать. Не знаю, сколько времени мы дрались в этой кровавой свалке, мне уже казалось, что прошло несколько часов. Но, в конце концов, все выдохлись, и усталость вынудила обе стороны временно прекратить бой. Противники, потрепанные и окровавленные, разошлись на сотню шагов и встали, глядя друг на друга. Раны кровоточили, люди здорово вспотели и тяжело дышали. Меня терзала жуткая жажда, и я жадно напился воды из фляги, которую кто-то сунул мне в руку. К реке выслали посыльных, нагруженных пустыми флягами, отнятыми у врага. Я стоял опершись на залитый кровью меч. На мне не было кольчуги, но я каким-то чудом не получил ни единой раны, однако руки и ноги стали такими тяжелыми, словно в них налили свинцу.

Звуки продолжающегося боя по-прежнему доносились со всех сторон: германцы Каста дрались с римлянами на нашем левом фланге, а фракийцы атаковали противника на правом. Но, в конце концов, эти схватки тоже утихли, и на поле битвы опустилась странная тишина. Ординарец перевязал Спартаку рану на боку, и он опустил вниз свою кольчужную рубаху. Акмон потребовал, чтобы Спартак ушел в тыл, чтобы посоветоваться с ним, но ему пришлось удовлетвориться тем, что тот остался позади нашей поредевшей когорты, выпил воды и сжевал ломоть хлеба. К нам присоединился Каст, он был ранен в ногу и прихрамывал.

– Надо бы врача, – озабоченно сказал я.

– Рана несерьезная, – пожал он плечами в ответ.

Акмон был жутко зол.

– Надо отступить, Спартак! Мы слишком близко подошли к лагерю римлян, и они валят нас десятками из своих проклятых баллист!

– Значит, надо атаковать их и уничтожить! – ответил Спартак.

Акмон в отчаянии воздел руки к небу:

– Римляне и на той стороне реки строятся. И я не вижу никаких наших войск, чтобы они перекрыли им дорогу. Где твои конники, Пакор?

– Не имею понятия. Но они нас не подведут.

– Забудь про тот берег реки, – сказал Спартак. – Если мы разобьем их на этой стороне, победа будет наша!

– Нам надо отойти назад и дать римлянам возможность самим атаковать нас, – резко сказал Акмон.

Спартак мрачно улыбнулся и положил руку Акмону на плечо:

– Слишком поздно, мой друг. Слишком поздно.

На этом их обмен мнениями закончился, потому что громкий сигнал множества труб возвестил, что римляне сейчас пойдут в наступление по всему фронту, и на острие их атаки будет как раз наша позиция. На сей раз против нас шел целый легион, и его центурии были построены очень плотно, сплошной массой, нацеленной в нашу сторону. Я разглядел группу римских командиров, сидящих верхами, они встали сразу за первой их линией. Один был без шлема, и я его опознал. Сначала он был слишком далеко, чтобы рассмотреть его лицо, но когда римляне приблизились, я увидел, что это сам Марк Лициний Красс.

– Вон там Красс! – крикнул я, указывая мечом на мужчину в серебряном доспехе и с красным плащом на плечах.

Спартак повернулся ко мне:

– Что ты сказал?

– Это Красс, господин! Вон тот, без шлема, в серебряной броне и верхом на коне.

Спартак засмеялся, а затем выбежал вперед, перед нашим строем. И повернулся лицом к нам:

– Человек в этой роскошной серебряной броне и верхом на коне – это Красс, командующий их войском! Убейте его, и мы выиграем эту войну! Приказ всем: убить Красса!

Все закричали и начали повторять: «Убить Красса! Убить Красса!», и вдруг оказалось, что мы уже бежим на римлян, да так быстро, как только ноги успевали. Одна обескровленная когорта против целого легиона. Они пустили в нас тучу дротиков, сразив многих в наших рядах, но мы уже сошлись с ними, начали рубить и колоть. Красс говорил мне, что его легионы будут более сильными и стойкими, но в тот безумный день общей погони за славой никакие войска, с которыми нам пришлось драться, не в силах были нам противостоять. Их, несомненно, хорошо подготовили и вооружили, но мы-то уже были ветеранами, не знавшими поражений, мы действовали быстрее, были более безжалостны и охвачены единым порывом и презрением к смерти. Против этих качеств римлянам выставить было нечего.

Спартак кричал, как неистовый демон, он колол и рубил, прокладывая себе дорогу в рядах римлян и оставляя после себя кучи мертвых легионеров, он сверхчеловеческими усилиями старался пробиться к Крассу. Удалось ли ему добраться до своей цели? Этого я не знаю. Я знаю только, как он погиб, мой господин и командир, я видел его смерть. Он был убит, когда попытался сразиться сразу с тремя центурионами. Одного он уложил, второго ранил, а я в это время отчаянно старался пробиться к нему, но третий центурион успел вонзить ему меч прямо в сердце. Спартак погиб мгновенно, на месте, и его тело упало на землю. Я вскрикнул, как умалишенный, ухватил меч обеими руками и снес голову центуриону. Подхватил тело Спартака и понес назад, а Домит уже кричал: «Назад! Все назад!» И остатки нашей когорты начали отступать.

Римляне осторожно продвигались вперед. Их потрясла наша безумная атака, и они не спешили контратаковать. Повсюду валялись мертвые и раненые. Когда мы отошли назад, перед нами сомкнули в ряды две свежие когорты фракийцев, образовав новую линию обороны. Принесли носилки, тело Спартака уложили на них. Я вытер слезы и прикрыл его грязным плащом, который подобрал с земли, чтобы никто не видел, кого несут. Домит стоял рядом со мной, на шее у него была рана, а кольчуга пробита.

– Проследи, чтобы его отнесли в лагерь, – приказал ему я.

Уже перевалило за полдень, и солнце стояло высоко в ясном небе. Дождь давно прекратился, и облака рассеялись. От пропитанной влагой земли поднимался пар, а река за нашим левым флангом по-прежнему бурлила, переполненная грязно-бурой водой, хотя теперь ее стало поменьше. В этом месте она была широкая, шагов сто от берега до берега, но неглубокая, не более трех футов глубины, хотя течение было стремительным, вода с гор шла мощным потоком после дождей. Снова раздался сигнал труб перед нашим фронтом – римляне опять пошли в атаку. Теперь мы только оборонялись. Фракийцы в переднем ряду сомкнули щиты, образовав из них стену, обращенную в сторону римлян, а задние ряды подняли щиты над головой, прикрываясь от потока дротиков, которые вот-вот должны были в них полететь. Домит перестроил нашу когорту, в которой осталась всего пара сотен человек, в две центурии, каждая по десять человек по фронту и по десять в глубину. В этот момент ко мне подбежал Ганник, весь покрытый потом.

– Пакор, где Спатрак?

Выражение моего лица дало ему ответ лучше всяких слов.

– Не может быть! – взвыл он. – Тогда мы погибли!

Я схватил его за плечи:

– Пока еще нет! Мы продолжаем драться! Ганник, именно этого он хотел бы от нас! Ты зачем сюда явился?

– Мы пока сдерживаем римлян, но на том берегу реки выстраиваются новые их части, и они намерены перейти реку вброд и атаковать нас с фланга. Если им это удастся, они зайдут нам в тыл! Каст спрашивает, не мог бы ты послать ему еще людей…

Грохот битвы перед нашим фронтом зазвучал с новой силой, и весь римский передовой эшелон бросился вперед, на фракийские легионы. Позади нас войск не осталось, из лагеря подкрепления больше не поступали. Там просто никого не осталось. Сейчас сражалось все наше войско, за исключением моей конницы.

– Могу послать только тех, что сейчас при мне, – ответил я ему.

Ганник посмотрел на грязных и потрепанных воинов, тесно сгруппировавшихся позади меня.

– Сойдут и эти.

Мы быстрым шагом последовали за Ганником туда, где возле реки стояли германцы. Два легиона, построившись в одну линию, сдерживали наступавших на них римлян, а еще один легион, фракийский, стоял в полумиле позади, готовый усилить любой участок фронта, если возникнет угроза отступления. Третий германский легион, расположенный на крайнем левом фланге их боевого порядка, стоял фронтом к реке, под прямым углом к остальным. Я подумал, что это довольно странно, поскольку если римляне прорвут наши ряды с фронта, то навалятся на правый фланг этого легиона и собьют его с позиции, как сбивают горшок со стола. Но тут же громко рассмеялся, напомнив себе, что легион это отнюдь не горшок. Потрепанного и злого Каста мы нашли в группе его командиров, которых он распекал. Он тут же отослал их прочь, как только нас увидел. Мы обнялись, и я сообщил ему о гибели Спартака.

– Ладно, мы его потом будем оплакивать, – буркнул он.

– Я что-то не понял, зачем тебе такая диспозиция, – сказал я, указывая на германский легион, обращенный фронтом к реке.

– Не понимаешь? Тогда пошли со мной.

Он повел меня через ряды легиона, стоящего лицом к реке. Мы лавировали среди воинов, выбирая промежутки между центуриями, выстроившимися в плотные порядки, и вышли на берег в двух сотнях шагов от воды, которая уже текла медленнее. А на том берегу выстроились три римских легиона, их серебряные орлы блестели на солнце, а между ними группами стояли пращники и лучники. Другие римляне выдвигали вперед баллисты, «скорпионы». Центурионы выкрикивали команды и расставляли своих людей по местам.

– Они готовятся переправляться, – сказал Каст, – и когда переправятся, у меня будет только один легион против их трех. Они обойдут меня с фланга и зайдут в тыл, а затем всех нас тут вырежут. Видишь эти баллисты? Они первыми начнут стрелять, нанося нам приличные потери. Потом вступят в бой пращники и лучники, от их снарядов и стрел поляжет еще больше моих людей, а в это время римские легионы двинутся вброд через реку. А потом «скорпионы», лучники и пращники перестанут стрелять, и на нас обрушатся пятнадцать тысяч римлян, ударят по нам, как молнии, посланные богами. Ты скольких с собой привел?

– Две сотни.

Он громко засмеялся и положил руку мне на плечо:

– Ну, тогда желаю тебе хорошей смерти, мой друг! Потому что мы обречены.

Так дело и обстояло, как сказал Каст.

За рекой заревели десятки боевых труб, «скорпионы» начали стрелять, их тяжелые стрелы летели через реку и пробивали щиты, кольчуги и тела. Потом к ним присоединились пращники и лучники. Свинцовые снаряды и стрелы с железными наконечниками начали бить и вонзаться в щиты, шлемы и кольчуги. Дисциплина и храбрость германцев Каста была поразительная, они стояли твердо, несмотря на то что их передние ряды методично уничтожались градом вражеских снарядов. А затем римляне начали переправляться через реку – все три легиона, двенадцать когорт в первой боевой линии. Они двигались четким шагом, заходили в воду и пересекали ее вброд. Мы были бессильны их остановить.

Вскоре все римские когорты первого эшелона оказались в воде, а второй эшелон следовал по пятам за первым. И вдруг над полем боя раздался высокий резкий сигнал боевого рога – никогда в жизни я не слышал более приятного звука! – и к нему тут же присоединились другие такие же. Земля затряслась и задрожала, а воздух наполнился низким гулом и грохотом, похожим на раскаты грома. Но на небе не было облаков или туч, и гром гремел не по приказу богов, а от топота копыт сотен конников. Я посмотрел на другую сторону реки, туда, где расстилалась плоская и пустынная равнина, и увидел, как ее заполняет сплошная темная масса. И победа, которую, казалось, боги уже ниспослали римлянам, которая манила их и дразнила своей близостью, вдруг ускользнула прямо у них из рук. Началась сплошная резня, потому что боги послали новое орудие мести, желая наказать и проучить их гордых орлов.

Это прискакала моя конница.

Они промчались через равнину и галопом налетели на легион, составлявший правое крыло римского войска. Первые ряды легионеров были уже в воде, когда сотни всадников обогнули их с фланга и зашли в тыл замыкающим строй когортам, пуская на скаку стрелы в тесные ряды римлян. Другие сотни бросились вперед, в разрыв между первым эшелоном, находящимся в воде, и вторым, дожидающимся своей очереди переправляться через реку. В результате там образовался дикий хаос, поскольку на тех, что уже вошли в воду, конники навалились сзади, а их товарищей, еще остававшихся на берегу, тут же охватила паника. Через несколько минут все эти центурии в панике распались, рассыпались и попытались бежать. Некоторые бросились к своим резервам, к третьему эшелону, и расстроили его боевой порядок, другие попытались отступить к югу, к своему лагерю, но добились только того, что врезались в подразделения, стоявшие слева, и совершенно их расстроили и рассеяли. Вскоре то, что недавно являлось безукоризненно выстроенным и дисциплинированным римским легионом, превратилось в дезорганизованную массу, на которую со всех сторон наседали конники, пускавшие стрелы и рубившие отдельных легионеров мечами. Мои командиры сотен четко управляли своими всадниками, прорубаясь сквозь ряды римлян, окружая их изолированные группы и осыпая стрелами, потом отходили и перестраивались, чтобы снова броситься в атаку, отыскивая новые жертвы.

Каст повел свой легион вперед, к реке, и его воины засыпали дротиками легионеров, все еще торчавших в воде. «Скорпионы» продолжали выпускать по нам тяжелые стрелы, но лишь те, чьи команды еще не перебили мои конники, однако и они вскоре перестали стрелять, когда толпы спасающихся римлян начали выскакивать из воды и убегать прочь. Это оказались те, кому повезло. Другие же, сотни и сотни, погибли в воде, когда германцы засыпали их дротиками, до конца исчерпав все свои запасы. Вскоре воды реки окрасились красным, превратившись в кровавую кашу.

Три римских легиона, вернее, то, что от них осталось, теперь отступали, здорово потрепанные. Они были почти уверены в победе, а теперь оказались деморализованы и дезорганизованы. Мои конники продолжали наседать на них все время, пока они тащились к своему лагерю, оставляя после себя поле, заваленное мертвыми и умирающими легионерами, и бросив свои «скорпионы», чьи команды давно сбежали. Но до лагеря так никто из них не добрался, все полегли, все до единого человека, сбитые конскими копытами, зарубленные мечами моих конников и сраженные их стрелами.

Одна из сотен пересекла реку и направилась к нам. Германцы приветствовали всадников громкими криками, а конники поднимали луки, принимая поздравления с победой. Вел их Нергал. Галлия следовала за ним и вела в поводу Рема, а позади нее скакал Вардан, держа мое знамя. Он спешился, и я пожал ему руку.

– А мы и не знали, что ты здесь, принц, – сказал он.

Галлия соскочила с Эпоны, и мы обнялись. Она осмотрела мою тунику, заляпанную грязью и кровью.

– Ты не ранен?

– Нет. Где Диана и ребенок? – спросил я.

– Они в безопасности, с Гафарном и Годарзом, – ответила она. – А где Спартак?

Я рассказал им, что произошло, но Галлия не заплакала – она уже выплакала все свои слезы.

– Ты давно вернулся? – спросил я Нергала.

– Вчера, принц. Мы остановились в горах, под деревьями, пока свирепствовала гроза, а потом спустились вниз, нынче утром. Годарз рассказал мне, что здесь произошло. Я провел конницу вниз по долине, но держал ее укрытой за деревьями. Римляне так были заняты подготовкой к переправе через реку, что даже не подумали выставить охрану или выпустить разведку. Мы дождались, пока они начнут переправу, и тогда нанесли удар.

– Отлично было проделано, Нергал! – я повернулся к Домиту. – Я должен быть со своими людьми. А ты оставайся здесь и сообщи Касту, куда я отправился.

Грохот битвы между тем стих, потому что римляне снова отступили. Неудача переправы здорово сказалась на их боевом духе. Ко мне подъехала Галлия.

– Я, кажется, велел тебе оставаться в лагере, – заметил я.

– Мое место рядом с моими женщинами!

Конники между тем перестраивались по драгонам на равнине по ту сторону реки. Их ряды несколько поредели.

– Что произошло на Аппиевой дороге?

– Мы потеряли три сотни, – ответил Нергал. – Сперва мы использовали эффект неожиданности и перебили много римлян, но нам противостояли ветераны. Нас было слишком мало, а их слишком много.

– Как ты думаешь, вам удалось их задержать?

Он пожал плечами:

– Может, на день или два, не больше.

Это оказалась не слишком большая плата за потерю трех сотен человек, но я ничего не сказал. Ведь они пошли на смерть по моему приказу. Я достал лук из саадака и натянул на него тетиву. Проверил колчан. Он был полон.

– У кого-нибудь найдется что пожевать? – осведомился я. – Я сейчас с голоду помру.

Галлия протянула мне немного хлеба и сыра. Я жадно все это проглотил, потом запил степлившейся водой из меха. Конники вокруг меня спешились и улеглись на землю, отдыхая, а их кони тем временем принялись щипать траву, обильно растущую в этой долине. Я взвешивал в уме варианты возможных дальнейших действий, когда к нам подлетел разведчик и остановил коня передо мной. Один из людей Бирда, несомненно, особенно принимая во внимание его вытертую одежду и небритое лицо.

– Римская конница строится для атаки в двух милях к югу отсюда!

– Сколько их? – спросил я.

– Двенадцать сотен, может, больше. Они уже построились в боевой порядок и идут сюда.

Я обернулся к Нергалу:

– Кажется, к нам пожаловал наш старый приятель, Луций Фурий.

– Что ты намерен делать, принц?

– Мы должны с ним сразиться, иначе он переправится через реку и ударит по нам с фланга. Передай всем: лучники первого ряда сначала стреляют только по их коням!

Нергал отъехал, чтобы отдать приказания своему драгону, рога затрубили, люди седлали лошадей. Мое знамя было поднято у меня за спиной.

Огромное алое полотнище чуть колыхалось под легким ветром, но должно было развернуться во всю длину, когда мы пойдем в атаку. Небо было безоблачное, солнце палило, быстро осушая землю, – отличная перспектива для конной атаки. Интересно, почему неприятельская конница так задержалась, ведь она должна была подойти раньше. Я мог лишь предположить, что вчера они расположились лагерем довольно далеко отсюда и поздно получили отчаянный призыв идти на помощь войску Красса, подвергшемуся нападению.

Галлия и ее женщины построились прямо за моей спиной. Я махнул ей рукой, призывая занять место рядом со мной. Было бесполезно пытаться переубедить ее и заставить отправиться обратно в лагерь, так что я не стал даже пробовать. На лице Галлии была написана сосредоточенность и решимость. Я кивнул ей, она кивнула в ответ, потом надела шлем и пристегнула нащечные пластины. Я толкнул Рема вперед, потом развернул его, встав лицом к своим конникам. Поднял лук над головой; две тысячи всадников проделали то же самое. После чего я развернулся лицом к врагу и послал Рема вперед.

Мы пошли ровной рысью, проходя за секунду тринадцать футов. Я сунул руку в колчан, достал стрелу и наложил ее на тетиву. Я уже мог разглядеть римскую конницу, огромную черную массу, продолжающую разрастаться и увеличиваться с каждой секундой. Масса всадников в стальных шлемах и кольчугах, с длинными копьями и зелеными щитами. Кое-кто нес штандарты – квадратные куски ткани, приделанные к шестам. А перед ними скакал всадник на вороном коне, его красный плащ развевался за плечами, на шлеме торчал красный плюмаж. В вытянутой правой руке он сжимал меч, направленный прямо на нас. Это был Фурий.

Мы продолжали сближаться; сейчас нас разделяла, вероятно, всего одна миля. Я дал Рему шенкеля, заставив прибавить скорости, и он перешел на легкий галоп. Его мощные ноги пробегали теперь по девятнадцать футов в секунду. Я уже слышал боевые кличи римлян и видел, что они опустили копья, нацелив в нас их наконечники. Я закричал, и Рем еще больше увеличил скорость, атакуя на полном галопе, проходя по тридцать футов в секунду. Если бы римляне дошли до нас единым боевым порядком, не рассеянным и не расстроенным, они вонзились бы в наши ряды, как стальной клинок пронзает сплетеный из прутьев щит. Но они и в этот раз недооценили нашу тактику, поскольку при своем нахальстве и высокомерии считали нас всего лишь рабами, пригодными только для того, чтобы их бить и резать.

Римляне уже полагали, что победа будет за ними, что им достанется вся слава, когда первый рой стрел снес первые ряды их коней и всадников, и те повалились на землю. Первый залп мы выпустили с расстояния в семь сотен футов, после чего продолжали непрерывно натягивать луки и пускать стрелы. В течение всего лишь десяти секунд каждый мой конный лучник успел выпустить, по крайней мере, три стрелы. Для римлян это было так, как будто они попали под стальной дождь. Их первый ряд попадал на землю, второй ряд врезался в оказавшихся перед ними убитых или раненых и брыкающихся лошадей, многие всадники вылетели из седел, а остальные в панике попытались развернуться и сдать назад. Атака римлян мгновенно захлебнулась, строй развалился, и тут мы на них навалились. Я промчался мимо одного из всадников, развернулся в седле и всадил стрелу ему в спину, потом подстрелил еще одного, который несся на меня, наставив копье, моя стрела проткнула ему грудь и сбросила его с лошади. Мы развалили боевой порядок римлян, а все наши сотни продолжали атаковать в сомкнутом строю, построенном клином по тридцать всадников в ряд в каждой из трех шеренг. Мы проткнули их порядки и вышли им в тыл, оставив после себя территорию, заваленную мертвыми и умирающими людьми и лошадьми. Прозвучал сигнал боевых рогов, мы остановились и развернулись. Мы тоже понесли потери, много лошадей уже бегало по полю с пустыми седлами. Я посмотрел налево: Галлия по-прежнему была рядом.

Мы снова пошли в атаку на римлян, теперь ударив по ним с тыла, но уже не галопом, а неспешной рысью. Римляне были дезорганизованы и сейчас представляли собой неподвижные цели. И мы продолжили опустошать свои колчаны – каждый всадник выпускал до семи стрел в минуту. Мы не стреляли куда попало; каждая стрела летела точно в выбранную цель, укладывая на землю очередную окровавленную жертву. И мы продолжали надвигаться. Кое-кто из римлян попытался контратаковать, но упал мертвым еще до того, как мы сблизились. Кровавая бойня продолжалась. Когда кто-то из моих конников оставался без стрел, расстреляв весь свой запас, его место тут же занимал другой, державшийся раньше позади, и продолжал расстреливать все уменьшающиеся ряды римской конницы. Я слышал дикие крики и вопли боли, а потом увидел Луция Фурия, мчащегося вдоль своего фронта и отчаянно пытавшегося навести хоть какой-то порядок. Уцелевшие римляне срывались с места и галопом уносились прочь, теперь уже на север, в направлении нашего лагеря. Мы бросились в погоню.

У меня уже не осталось стрел, я выхватил меч и направил Рема прямо на очередного римского конника. Он прикрывал щитом левый бок, и я обрушил рубящий удар на его шлем. Он вскрикнул, как зарезанная свинья, и вывалился из седла. В течение получаса или около того мы методично догоняли и убивали римских конников, перебив большую их часть. А они уже превратились в стадо пораженных отчаянием беглецов. Но многие все еще были опасны. Одна группа – человек пятьдесят во главе с Фурием – развернулась и пошла в контратаку, направляясь прямо на меня. Они сумели зарубить нескольких женщин из сотни Галлии, прежде чем их окружили и принялись бить и топтать. Образовалась ужасная толкучка. Я добрался до Фурия и попытался с ходу проткнуть его клинком, но он парировал мой выпад щитом и сам взмахнул мечом, стараясь меня обезглавить. Я пригнулся и нанес рубящий удар, но он снова прикрылся щитом, правда, его конь испугался и в панике взвился на дыбы. Фурий вылетел из седла и растянулся на земле. Я спрыгнул с Рема, а римлянин уже успел подняться и встать на ноги. В этот момент я всадил острие спаты ему в правое плечо. Он вскрикнул от боли и упал на колени. Я вытащил клинок и уже готов был отправить его прямо в ад, когда услышал крик Галлии: «Пакор!» Я обернулся и увидел римского конника, несущегося на меня во весь опор, нацелив мне в грудь свое копье. Галлия сразила стрелой его лошадь, и та рухнула на землю, вышвырнув всадника из седла. Я встал над ним, придавив ногой, ухватил рукоять спаты обеими руками и со всей силой всадил меч ему в спину. Кивнул Галлии, обернулся и успел увидеть, как раненого Фурия поднял на спину коня кто-то из его воинов и поскакал прочь, унося с собой мою Немезиду[5], распростертую плашмя на крупе. Я подбежал к Рему, но мой колчан оказался пустым. Сколько жизней у этого человека, почему ему всегда так везет?!

Я приказал трубить общий сбор, и в течение следующего часа мои конники группами подъезжали и выстраивались вокруг моего штандарта. Мы сейчас находились примерно в миле к югу от того места, где еще шел бой, и я хотел как можно скорее перебраться туда и оказать помощь нашим легионам. Перекличка показала, что мы понесли тяжелые потери, потеряли пять сотен конников в схватке с римской конницей, хотя они, вероятно, потеряли раза в три больше. У Галлии было убито сорок амазонок, и теперь от ее сотни осталось всего лишь тридцать всадниц. Я отправил их обратно в лагерь на тот случай, если там случайно появятся какие-нибудь римские конники, и велел им оставаться там, пока я не вернусь. После чего мы снова двинулись на юг. А солнце между тем уже начинало клониться к западу.

Сражение закончилось. Обе стороны выдохлись после нескольких часов рукопашной схватки, в которой погибли тысячи. Среди убитых оказался и Каст, который погиб, возглавляя отчаянную атаку на римлян, грозивших прорвать строй легиона и разрезать его надвое. Его атака оказалась успешной, он отбросил римлян, но сам погиб под ударами вражеских мечей. Теперь то, что осталось от германцев, возглавлял Ганник, но и он тоже был ранен.

– Все не так уж плохо, Пакор, – сказал он мне, держась за свой правый бок, залитый кровью.

– Мне очень жаль, что Каст погиб.

– Да, это был хороший человек, славный воин и мой друг. Но все равно мы разгромили этих ублюдков! – он скривился от боли, кашлянул и сплюнул на землю кровь.

Римляне – те, что сумели уцелеть, – уже покидали поле боя, медленно уползали в лагерь, надеясь обрести безопасность. Многие хромали, других тащили на носилках. Тысячи их товарищей остались лежать на поле мертвыми. Сегодня больше схваток не будет.

Я оставил Ганника и поехал к центру нашего боевого построения, где стояли фракийцы Акмона. Мне пришлось осторожно направлять Рема, объезжая кучи мертвых римлян и фракийцев; их тела перемешались и сплелись в мрачных объятиях смерти. Большая часть фракийцев, что еще были живы, либо лежали, распростершись на земле, либо сидели, опершись на щиты. Они едва удостаивали нас взгляда, когда мы проезжали мимо. Акмона я обнаружил лежащим на земле в окружении его командиров, среди которых был и Домит. Лицо Акмона было совершенно белым, глаза закрыты. Он присоединился к Спартаку. Я опустился на колени рядом с мертвым телом и горестно склонил голову.

– Тебе бы лучше уводить своих людей в лагерь, – сказал я Домиту. – Теперь ты командуешь фракийцами.

– Уведу, господин, когда они хоть немного передохнут.

Он скверно выглядел, у него был такой оцепенелый вид, словно он до смерти испугался, заглянув в ад. Оглянувшись еще раз вокруг, я решил, что именно так и случилось. Какие все-таки странные игры иной раз затевает судьба! Передо мной сидел римлянин, который возглавлял воинов-фракийцев, собранных Спартаком, и я был крайне рад этому, потому что он храбрый и верный командир. Мы проехали на правый фланг, где дрались Афраний и его испанцы. Их осталась всего горсточка, тогда как перед ними земля, насколько хватало глаз, была завалена мертвыми римлянами. Сам Афраний одиноко стоял среди погибших, далеко впереди своих оставшихся в живых воинов. Он горько усмехнулся, завидев меня:

– Где ты был, парфянин? – закричал он. – Где ты был?

Было бесполезно пытаться с ним говорить. Он явно все еще пребывал в боевом настроении и жаждал крови. Мы проехали мимо оставшихся его воинов и направились обратно в наш лагерь. Но его слова продолжали звучать у меня в ушах:

– Где ты был, парфянин?

Мы остались живы, но войско Спартака перестало существовать.

Глава 8

В тот вечер мы сложили огромный погребальный костер на холме недалеко от входных ворот лагеря и кремировали на нем тела Спартака и Клавдии, положив их рядом друг с другом, чтобы они оставались вместе и в смерти, как были при жизни. Диана стояла рядом с Галлией, держа младенца, пока пламя поглощало тела его родителей, охваченых огромным огненным шаром, яростно трещавшим и шипевшим. Мы стояли в молчании, тысячи воинов, и смотрели, как наш господин и командир со своей женой уходят из этого мира, чтобы занять место на небесах. Я вознес молитву Шамашу в надежде, что он будет добрее к ним в следующей жизни, чем римляне в этой. Я оглянулся и посмотрел на людей, что стояли, освещенные красновато-желтым пламенем, на множество лиц разных рас и народов – фракийцев, испанцев, даков, галлов, германцев, евреев, иллирийцев, греков, парфян – всех их бывший гладиатор сковал воедино и создал из них войско. Он был никем и ничем, но заслужил уважение, любовь и преданность тысяч. Да и что такое высокие посты, титулы и владения? Я был принцем в силу своего рождения, меня именовали «высочеством» те, кто по капризу судьбы таковым не был и делал это не по собственному выбору, но потому что должен был. Я жил во дворцах и имел всегда все самое лучшее лишь потому, что был тем, кем я был. Я гордился тем, что я принц Хатры, но еще большую гордость испытывал оттого, что сражался бок о бок со Спартаком, и эта гордость сияла ярким светом, таким же ярким, как пламя, горевшее сейчас передо мной, когда я думал, что, кроме всего прочего, был его другом. Поэтому я исполню волю его и Клавдии и увезу их сына в Парфию. Но как же быть с остатками нашего войска, что теперь будут делать те, кто последние годы сражался вместе со Спартаком? Ответ на этот вопрос пришел в последующие дни.

Я стоял и смотрел, как угасает костер, пока на утренней заре он не превратился в огромную гору дымящегося черного пепла, а тела Спартака и Клавдии оказались выхвачены из пламени невидимыми фантомами, которые унесли их на небеса. Вернее, мне хотелось так думать. Лагерь был заполнен воинами, что так яростно сражались вчера, умирающими, израненными и теми, кто, как и я, весь день дрался в передних рядах, но не получил ни царапины, и теми, кто вообще никак не пострадал в бою телесно, но пережил и был свидетелем такого, от чего недолго сойти с ума. Все утро над лагерем разносились стоны и крики, пока врачи отпиливали раздробленные конечности и прощупывали раны, отыскивая фрагменты наконечников стрел и осколки железа и стали.

Я разослал конные патрули по всем окрестностям, чтобы заранее знать, если римляне соберутся на нас напасть, но разведчики вернулись и доложили, что противник заперся в двух своих лагерях и не выказывает никаких признаков и намерений оттуда выходить. Я не удивился. Тысячи римлян уже лежали и разлагались на поле битвы, и еще многие наверняка были ранены. Они, по всей вероятности, находились даже в худшем состоянии, чем мы.

– Так и есть, – заявил Афраний. – И теперь самое время ударить и покончить с ними!

Годарз засмеялся. Я собрал военный совет, чтобы определить, какие действия нам следует теперь предпринять, когда Спартака уже с нами нет. К моему удивлению, оказалось, что Ганник остался жив, но был слаб и бледен, и я опасался, что лишь вопрос времени, когда он скончается от своих ранений. У него были перевязаны весь живот и грудь, но на повязках все равно выступала кровь. На совет Ганника принесли двое его воинов, усадив в кресло и завернув в плащ, чтоб ему было тепло, поскольку утро выдалось прохладное. Нергал присутствовал, так же как и Гафарн.

– Мы идем домой, Пакор, – тяжело дыша, сказал Ганник.

– Ты говоришь за всех германцев? – спросил Афраний.

– Да, за всех тех, кто остался в живых. Мы пойдем на север, к Альпам. Мы хотим еще разок поглядеть на огромные леса Германии, прежде чем мы умрем.

– А ты, Афраний, что ты будешь делать? – спросил я.

Он с презрением посмотрел на меня.

– Я поговорил с людьми в этом лагере, с теми, кто не желает уходить, когда победа почти у нас в руках. Мы атакуем римлян и уничтожим их!

– Тебя что, какой-то римлянин молотком вчера по голове стукнул и вышиб из нее все остатки здравого смысла? – недоверчиво осведомился Годарз. – Они сидят по своим лагерям и дожидаются подхода еще тридцати тысяч, и как только дождутся, то пойдут вверх по долине и вырежут всех, у кого хватит глупости здесь оставаться.

– То, что говорит Годарз, – истинная правда, – сказал Нергал. – Я дрался с ними на Аппиевой дороге, я знаю, кто они такие. Вам против этих легионеров не устоять.

Но Афраний пребывал в мире собственных дурацких грез, и наши слова ни в чем его не убедили. Наоборот, он лишь еще презрительнее отнесся к нашим возражениям.

– Я сам поведу войско на римлян, – заявил он. – А когда мы их разгромим, я исполню мечту Спартака и пойду на Рим!

– Спартак мечтал о том, чтобы мы стали свободны, а не валялись мертвыми на поле боя, – заметил Ганник.

– Войско больше не в силах сражаться, боевой дух иссяк, – добавил Годарз.

– Хочешь стать императором, Афраний? – спросил я.

Он ничего мне не ответил, только презрительно фыркнул, потом встал и вышел из палатки. Больше я его никогда не видел.

В течение нескольких следующих дней в главном лагере и в лагере моей конницы за рекой кипела работа. Все наши отряды готовились к выступлению и дальнейшему походу.

Я провел последний парад своей конницы. От нее осталось всего семь сотен всадников, такие потери мы понесли в битвах при Брундизии и Регии, на Аппиевой дороге и здесь, на реке Силарус. Сотни сократились до тени своих бывших размеров, но воины по-прежнему гордо восседали в седлах, даже потрепанная банда разведчиков Бирда, а Варджан все так же гордо поднимал мое знамя, когда я обратился ко всем собравшимся воинам.

– Друзья, сегодня мы уходим из этой долины и расстаемся, потому что каждый пойдет своей дорогой. Кто-то из вас решил идти со мною в Парфию, другие решили идти на юг, в Бруттий, а есть и такие, кто пойдет на север, к Альпам и дальше.

Мы сражались во многих битвах и одержали великие победы над римлянами, и все это время мы были вместе и поэтому оставались непобедимы. Мы и сейчас не побеждены. – Тут бойцы издали могучий крик одобрения, который даже испугал некоторых лошадей.

– Я говорю вам всем, что куда бы вы теперь ни отправились, каждый из вас может гордиться своими успехами и достижениями и помнить, что однажды являлся частью великого войска, которым командовал один из величайших полководцев в истории – Спартак! Имя его будет жить еще долго после того, как мы с вами покинем этот мир. Ступайте гордо, друзья мои, и будем с надеждой ожидать того дня, когда мы распрощаемся с этим миром и снова соединимся уже в другом.

Я выхватил меч и поднял его ввысь.

– Да здравствует Спартак!

И они долго и громогласно повторяли за мной это имя. А на противоположном берегу реки те, кто решил последовать за Афранием, строились по центуриям и когортам. Стоял ясный весенний день, небо было синее и чистое. Зрелище было превосходное, я даже испытывал искушение присоединиться к ним. Годарз, который вместе со своей квартирмейстерской командой распределял оставшиеся запасы провизии и снаряжения, чтобы всем досталось поровну, видимо, прочитал мои мысли.

– Они идиоты, и ты сам это знаешь, – решительно заявил он.

– Потому что хотят остаться свободными?

– Нет! Потому что не желают смотреть в лицо реальности. А реальность проста: мы уже не в состоянии никого победить. Год, даже шесть месяцев назад, возможно, могли бы, но боги теперь повернулись к нам спиной, и мы ничего не можем поделать, чтобы это изменить.

Подъехал Бирд на своей облезлой лошадке. Я очень удивился, увидев его. Он кивнул Годарзу, тот кивнул в ответ.

– У нас есть более важные дела, которыми мы должны заняться, – заявил Годарз.

– Да неужели? – спросил я, крайне удивленный.

– Самое время строить планы на будущее, принц. И тут я должен пользоваться твоим полным доверием.

– Я и так доверяю тебе, Годарз.

– Вот и отлично, – он был явно сильно чем-то озабочен, только я никак не мог понять, чем именно.

Бирд спешился и подошел ближе. Годарз нахмурился, глядя на то, в каком состоянии пребывала его лошадь, да и он сам.

– Ты хорошо помнишь то место, Бирд?

– Конечно, помню. И легко его отыщу.

Годарз удовлетворенно улыбнулся:

– Хорошо.

– Может быть, кто-то из вас все же удосужится объяснить мне, о чем идет речь? – осведомился я.

– О надежном способе уйти из Италии, принц, – ответил Годарз. – Я полагаю, что могу обеспечить нам безопасный уход из этих проклятых земель и возвращение назад в Парфию, если ты согласишься с моим планом.

Говоря по правде, у самого меня не было вообще никакого плана действий даже на следующий день, не говоря уж о том, как выбраться из Италии.

– Что же, наша судьба в твоих руках, Годарз.

Большая часть дня у нас ушла на разные подготовительные работы – требовалось нагрузить мулов продовольствием для людей и фуражом для лошадей, навьючить на них запасное оружие и стрелы. Годарз настоял на том, чтобы мы взяли с собой в качестве укрытий только папилиос, восьмиместные палатки, захваченные у римлян. Один из людей Бирда, местный житель по имени Минусий, проведет нас в Апеннины и далее, за эти горы. Он всю жизнь прожил в этих местах, так что знал здесь каждую тропинку, каждый овраг и каждую долину. Он присоединился к Спартаку, когда его хозяин отказался купить ему новый плащ, чтобы он спокойно прожил зиму, и я про себя поблагодарил этого хозяина за скупость.

Так и начался в теплый весенний день в верхней части долины реки Силарус мой последний поход через Италию. Мы представляли собой сброд из разных народов и племен, связанных между собой преданностью Спартаку, Клавдии и их выжившему ребенку, которого мы поклялись оберегать и доставить в безопасное место. Странный поворот судьбы, что новорожденный ребенок, еще пребывающий в пеленках, мог повелевать жизнью тех, кто о нем заботился. Нас было немного, но я впервые вышел в поход со столь дорогими мне людьми. Вместе со мной шли Галлия, Гафарн, Диана, Бирд, его разведчик Минусий, Годарз, Нергал, Праксима, Домит, Алкей, пятьдесят парфян, двадцать амазонок, десятка два фракийцев, тридцать даков и пятеро греков. Все мои парфяне и амазонки Галлии ехали верхом, остальные шли пешком. Когда это воинство тронулось в путь, выстроившись в длинную колонну, и, подгоняя упрямых и здорово нагруженных мулов, я направил Рема туда, где строились германцы, готовясь выступить на северо-восток, в горы. Смертельно бледного Ганника разместили в волокуше, которую припрягли к лошади, единственной, которую они взяли с собой. Их было пять тысяч, все, что осталось от легионов Каста. Я старался пожать руку каждому, прежде чем они тронутся в путь. Да, они носили длинные неухоженные волосы, а их язык был груб и вульгарен, но они достойно встречали и побеждали лучших воинов, каких только мог послать против них Рим.

Я опустился на колени рядом с Ганником.

– Итак, мой друг, ты возвращаешься в огромные леса Германии.

Он посмотрел на меня взглядом, полным покорности судьбе.

– Чтоб охотиться на медведей и кабанов и оставлять свое семя в лоне молодых женщин.

– Твоя слава позволит тебе стать царем своего народа или, по крайней мере, царем среди молодых женщин.

– Мне кажется, мы оказались недостойны его памяти, Пакор.

Он имел в виду память Спартака. Я испытывал точно такие же чувства.

– Да, я знаю. Но он нас простит.

– Как ребенок?

– В безопасности.

– Обещай мне, Пакор, что расскажешь ему все про нас всех и про то, как мы тут сражались.

Я взял его за руку. Он ответил слабым пожатием.

– Обещаю, мой друг. Он все узнает об отце и матери, а также обо всех тех, кто был их другом и сражался с ними бок о бок. И особенно о яростных и бешеных германцах, которых вели в бой Каст и Ганник.

Он улыбнулся и выпустил мою руку. Рядом со мной возник огромный воин, настоящий гигант с косматой бородой и густыми черными волосами:

– Мы готовы выступить, господин.

Я еще раз взял Ганника за руку:

– Мы непременно встретимся снова, мой друг, но уже не в этой жизни.

Какое-то время я смотрел, как германцы уходили вверх по долине. Я стоял так, пока последние воины не исчезли за деревьями и не наступила тишина. Рем кусал удила и бил копытом. Я проехал по лагерю, который служил домом моему господину и командиру. Лагерь уже опустел. Вот шатер Спартака, вот палатки поменьше для его воинов, выстроившиеся четкими рядами, а вот захваченные римские штандарты, вкопанные в землю, чтобы все их видели, – молчаливое свидетельство блестящих талантов человека, за которым я следовал. Я остановил Рема перед его шатром и некоторое время просто сидел и молчал. Мне даже на миг почудилось, что я вижу Спартака и Клавдию, стоящих рука об руку перед входом в шатер, и ее голова покоилась на его мощном плече. Но тут налетел ветерок, и видение исчезло. Я поехал прочь, к своим товарищам. По щекам текли слезы.

Остаток дня мы шли пешком, ведя коней в поводу, все, кроме Дианы, которая ехала верхом, держа на руках младенца. Мы шли довольно быстро на тот случай, если нас догонят римские патрули. Я, правда, сомневался в этом. Во-первых, остатки нашего войска разбились на множество отдельных групп и рассеялись тем же утром во всех направлениях: одни пошли на юг, в горные районы Бруттия, другие направились на север в надежде найти убежище среди галлов, живущих по ту сторону Альп. А некоторые решили искать славной смерти под командой Афрания. По иронии судьбы большая часть уцелевших фракийцев решила присоединиться к нему, хотя я подозревал, что в действительности их желанием было скорее погибнуть в бою, нежели служить под командованием молодого испанца.

Вскоре мы уже шагали по узкой тропе через густые заросли хвойных деревьев, иногда выходя на заросшие травой поляны и поросшие редколесьем хребты, где встречались дикие груши и яблони. Через два часа мы добрались до горной седловины, вышли из леса и начали спускаться. Обошли холм, заросший душистым ракитником, и двинулись дальше вниз, под сень кипарисов. Это была красивая и мирная местность, я почти забыл про римлян, хотя все время держал в арьергарде по меньшей мере дюжину всадников на случай нежелательных визитеров. Густые леса скрывали наше продвижение, хотя Годарз на всякий случай в первые пять дней нашего похода запретил разводить на привалах костры, а жаль, потому что мы не раз встречали бурых медведей, кабанов и оленей, и мне очень хотелось подстрелить хоть какую-нибудь дичину, чтобы мы могли полакомиться горячим мясом. Но мы были полностью в руках Годарза, поэтому питались хлебом и черствыми сухарями. Через десять дней он немного смягчился, и мы с Гафарном покинули остальных, разбивших лагерь под защитой высокой скалы вблизи быстрого ручья, достали луки и отправились на охоту. Мы поехали сквозь заросли ракитника и можжевельника, затем через лес, пока не наткнулись на несколько старых дубов, мимо которых вилась хорошо утоптанная тропа, явно проторенная зверьем. Ветра не было, наши запахи по округе не разносились и не выдавали наше присутствие потенциальным нашим жертвам с тонким нюхом, так что мы привязали лошадей к дереву, засели в кустарнике и стали ждать. Через полчаса из леса перед нами вышли пять благородных оленей, два самца с уже заметными рогами и три самки. Самцы были крупные, по крайней мере, семи футов в холке и весом, полагаю, не менее четырехсот фунтов. Они не могли нас видеть, тем не менее остановились и уставились в нашу сторону, поводя носами. Мы были в двухстах футах от них.

– Бери себе самца, что справа, а я уложу того, что слева, – прошептал я Гафарну.

Секунду спустя два самца уже лежали мертвыми, а самки стремительно унеслись прочь. Мы с Гафарном подвели коней к добыче, взвалили ее на седла и привязали.

– Тебе придется присматривать за ребенком вместе с Дианой, – сказал я ему, когда мы возвращались с добычей в лагерь.

– А разве Спартак и Клавдия не тебя просили о нем позаботиться?

– Да, и я им поклялся, что увезу его в Хатру. Но когда мы туда прибудем, не думаю, что мой отец благосклонно отнесется к тому, что я воспитываю ребенка командира армии рабов.

– Да, надо полагать… Так ты считаешь, что его растить должны двое рабов?

Я остановил Рема и пристально посмотрел на него.

– Ты давно уже перестал быть рабом, Гафарн. А Диану я считаю своим другом. Вы с Дианой будете жить по-царски, когда мы вернемся домой, это я тебе обещаю. И еще одно… – я помолчал, заколебавшись. – Я бы хотел, чтобы и ты считал меня своим другом.

– Мне бы тоже этого хотелось, принц. Конечно, все зависит от того, сумеем ли мы вернуться в Хатру.

Гафарн всегда был жутким реалистом.

Еще через семь дней мы достигли Силайских гор, пока что избегнув встречи с римлянами. Годарз и Бирд повели меня в густой лес, который покрывал весь этот район, и привели на небольшую полянку, окруженную каштанами. День стоял безветренный и теплый, лес был полон сладких ароматов диких растений и цветов.

– То самое место? – спросил Бирда Годарз.

– То самое, да. Я зарубку на дереве оставил. – Он махнул рукой в сторону одного из каштанов, на коре которого виднелся глубокий косой рубец.

Они слезли с коней, направились к дереву и скрылись за ним.

– Тащи сюда лопаты, они у меня в седельной сумке, – крикнул мне Годарз. Я достал лопаты из кожаной сумки и понес их туда, где они остановились. Протянул одну из лопат Годарзу, но он отдал ее Бирду и указал на землю прямо перед собой:

– Вы двое можете начинать копать. А я слишком стар, да и спина у меня слабая для таких занятий. Это для молодых.

Я чувствовал себя в замешательстве:

– И что мы будем выкапывать?

– Чем скорее начнешь копать, тем скорее узнаешь.

В течение следующего часа мы Бирдом копали землю, выкопав в итоге яму в десять квадратных футов. Работа была тяжелая, и я вскоре разделся до пояса и весь вспотел, а Годарз стоял и наблюдал за нами.

– Вот уж не думал, что мы его так глубоко зарыли, – заметил он.

Тут лопата Бирда наткнулась на что-то твердое, он перестал копать и упал на колени, выгребая землю руками. Только тут я увидел, что мы отрыли какой-то ящик. Я помог ему окончательно очистить его от земли и разглядел, что это солидный деревянный сундук с железными оковками. Хотя его крышка была не более девяти квадратных футов, когда мы попытались его поднять, я решил, что он заполнен свинцом.

– Какой там свинец! – сказал Годарз, который отходил и теперь вернулся с лошадью. Он привязал веревку к седлу и бросил нам ее другой конец. Мы обвязали им сундук, а затем, помогая лошади, сумели вытащить его из ямы и поставить на землю рядом. Мы с Бирдом стояли, опустив руки, тяжело дыша и истекая потом. Мы смотрелись как парочка шахтеров, все покрытые грязью и с потеками пота на лицах. Годарз молотком сбил с сундука замок и откинул крышку. Я онемел. Сундук был полон серебряных денариев. Там, кажется, были тысячи монет.

– Здесь достаточно денег, чтобы целый год содержать две тысячи римских легионеров, – сказал Годарз. – Но что гораздо более важно, этого хватит, чтобы перевезти всех нас в Парфию.

Он перехватил мой удивленный взгляд.

– Все очень просто. Год назад у нас было полно денег – результат целой цепочки побед. И что с этими деньгами делал Спартак? Да ничего! Но я слишком долго жил среди римлян, чтобы дурить себе голову глупыми фантазиями и мечтаниями. Спартак, несмотря на все свои таланты полководца и настоящего вождя, а также невзирая на то, что он мне страшно нравился, был именно мечтателем. А все мечтатели в конечном итоге всегда просыпаются и оказываются перед лицом суровой реальности. Вот я и заручился поддержкой Бирда, и мы с ним обеспечили нам нечто, что можно назвать страховкой.

– Так ты, значит, уже тогда не верил в нашу победу? – спросил я.

Он несколько секунд раздумывал.

– Когда мы стояли на севере Италии, и перед нами была открыта дорога к Альпам, я еще верил в невозможное, но, когда мы повернули назад на юг, я понял, что все пропало. Это ведь Италия, Пакор, а не пустыня. Можно снова и снова побеждать римлян, но в собственной стране они все равно выиграют последнюю битву.

– И ты полагаешь, что мы сможем просто купить себе уход из Италии?

– Вообще-то, да!

И вот что было дальше.

Домит и Годарз поехали в Фурии и связались с Афинеем, тем критянином и морским капитаном, с которым я имел дело несколько месяцев назад. В один прекрасный весенний день на пустынном берегу к югу от Фурии мы погрузились на десять кораблей, которые должны были перевезти нас через Средиземное море. Корабли нанял Афиней, заключивший меня в свои медвежьи объятия при встрече.

– Это просто очень здорово, что у тебя есть такой человек, как Годарз, мой юный принц! – заявил он мне, когда мы с ним наблюдали за тем, как на корабли грузят наших коней, и их ноги болтаются в воздухе, свисая из полотнищ, подведенных им под брюхо. Кони испуганно ржали, пока их опускали в трюмы, где привязывали к переборкам. Там они будут находиться все следующие пятнадцать дней. Для них это отнюдь не идеальные стойла, хотя за ними, конечно, будут ухаживать, кормить их и поить, навоз будет убираться и выбрасываться за борт, а их помещение в течение всего морского перехода будет содержаться в чистоте.

Афиней хмурился.

– Ты действительно не хочешь оставить здесь своих коней? Я мог бы выручить за них хорошие деньги.

– Парфянин никогда не расстается со своим конем! – заявил я. – Скажи-ка лучше, твоим людям можно доверять? На них можно положиться? Они будут держать язык за зубами?

Он откинул голову назад и взорвался хохотом.

– Эти поганцы могут в любой момент перерезать тебе глотку! Но я уже заплатил им за ваш проезд кучу денег авансом, так что можешь не беспокоиться. Я сказал им, что вы – компания богатеньких паломников, которая направляется на Восток, чтобы поклониться какому-то странному богу. И еще я им сообщил, что они получат за эту небольшую прогулку больше денег, чем обычно зарабатывают за год. Так что они вполне довольны. В любом случае, мы уже очень давно поняли, что пока клиент платит, что у него за дела – это его личное дело.

– Это очень по-римски.

– Надо полагать, да. Деньги есть деньги.

Годарз перед нашей отправкой заплатил ему половину оговоренной суммы. Остальное будет выплачено, когда мы прибудем в Антиохию, процветающий торговый город, в котором легко может затеряться любая компания путешественников. Антиохия не являлась частью Римской империи, но у римлян было множество агентов и в ней самой, и вокруг города, и мне не хотелось рисковать.

– Я уверен, что за мою голову назначена награда.

– Вероятно, назначена, – ответил он. – Но у римлян заняты руки, они гоняются за остатками войска Спартака. Они народ мстительный. Как я слышал, Красс приказал распять на крестах шесть тысяч рабов. Их выставили вдоль всей Аппиевой дороги, до самых ворот Рима. Чтоб дать всем должный урок, понимаешь?

Значит, Афраний все-таки дошел до Рима, правда, не совсем так, как намеревался.

– Дикие варвары! – сказал я.

Он криво усмехнулся.

– Я слышал, ты и сам укокошил многих римлян, пока путешествовал по Италии.

– То было на войне, а это совсем другое дело!

– Не совсем, особенно доля жителей Метапонта или Форума Аннии.

Наконец последнюю лошадь опустили в трюм широкобортного грузового корабля, и последние стражи, которых я выставил вдоль берега, уже шли вброд к судам.

– Этот Красс, должно быть, очень богат, – задумчиво произнес Афиней.

– Почему ты это говоришь?

– Ну, понимаешь, обычно, когда подавляют восстание рабов, они казнят только его предводителей и им подобных, а остальных пленных возвращают хозяевам. Но шесть тысяч – это слишком много, чтобы всех распять на крестах, так что он, по-видимому, заплатил кучу денег многим хозяевам рабов в виде компенсации. Иначе они бы годами преследовали его в судах.

Мы отплыли с вечерним отливом. Ветер наполнил паруса, когда солнце опускалось за западный горизонт, как огромный красный огненный шар. Я стоял на палубе с Галлией и любовался закатом. Мы – я сам, Годарз, Галлия, Диана, Гафарн, Бирд и сын Спартака – плыли на корабле Афинея, а остальные на девяти других судах. Я беспокоился по поводу сицилийских пиратов, но Афиней уверил меня, что эти воды свободны от них: морские разбойники перегнали все свои корабли на север, чтобы перевозить римские войска из Греции в Брундизий, те самые войска, часть которых я громил на берегу несколько недель назад. Я попросил у Афинея бумагу для письма и сел сочинять послание отцу с рассказом о том, что со мной происходило в эти последние три года.

– Ты и обо мне упомянешь в своем письме? – спросила Галлия.

– Конечно.

– И что ты там обо мне напишешь?

Я улыбнулся.

– Что я никогда не понимал, какой пустой была моя жизнь до того, как ты ее заполнила.

Она покачала головой:

– Правду говори!

Я притянул ее к себе и поцеловал.

– А это и есть правда. Я без тебя ничто, я не желаю жить в мире, в котором тебя нет.

– Ты все такой же мечтатель, Пакор. Тебе бы следовало стать поэтом, а не воином.

– Возможно, теперь и стану, когда все сражения закончились, – я шлепнул ее пониже спины. – И еще кучей детишек обзаведусь.

Она вдруг стала серьезной:

– Думаешь, римляне про тебя забудут?

– Думаю, что римляне не посмеют сунуться в Пафрию. Если всего лишь горстка парфян три года разгуливала и буйствовала в их собственной родной стране, то что может с ними сделать целая армия и огромная империя?

Она улыбнулась:

– Ну, может, и так…

Путешествие наше протекало спокойно и даже приятно. Безусловно, оно было бесконечно более приятным, чем то, когда меня везли в Италию. Нам сопутствовала отличная погода и попутные ветры, хотя нескольких парфян донимала морская болезнь, а у лошадей случился понос, на что жаловалась команда корабля. Но их быстро вылечили, когда Годарз обнаружил, что животным дают двойную порцию сена – их перекармливали матросы. С этим быстро было покончено, и все неприятные побочные эффекты исчезли. Ни римлян, ни сицилийцев видно не было. Когда мы добрались до Сирии, нам потребовался целый день, чтобы выгрузить лошадей и снова приучить их к ходьбе по земле. Многодневное пребывание в стоячем и неподвижном положении ослабило мышцы и суставы их ног, и как только их извлекли из трюмов, то сразу загнали в воду, и каждый всадник заставлял своего коня часами ходить вброд. В ту ночь мы расположились лагерем на берегу и спали на песке, а корабли стояли невдалеке на якоре.

На следующий день мы распрощались с капитаном и его моряками. Годарз заплатил все, что мы были ему должны, и Афиней обнял меня своей могучей рукой за плечи.

– Если хочешь получить от меня добрый совет, мой юный принц, то я вот что тебе скажу: с нынешнего момента никуда больше из Парфии не уезжай. Ты привез с собой истинную красавицу, это точно, так что займись тем, чтобы сделать ее счастливой. И тогда у тебя все будет в порядке, – он вдруг стал очень серьезным. – Помни, что римляне больше всего похожи на злобную кобру. Не стоит с ними ссориться и враждовать.

– Я запомню твои слова, капитан, – но, говоря по правде, все, о чем я сейчас думал, так это о Хатре и о родителях.

Потом мы смотрели, как корабли исчезают за горизонтом, и глубоко вдыхали морской воздух. Вкус и запах его напоминали мне о родном доме, и я даже мог поклясться, что ощущал в нем ароматы специй Востока. Я послал Гафарна и Годарза в Антиохию закупить верблюдов, палатки, провизию и фураж для коней. С ними отправились еще шестеро парфян в качестве охраны. В ожидании их возвращения мы разбили лагерь немного дальше от берега, под абрикосовыми деревьями. День был жаркий и сухой, но мы установили свои римские палатки в тени деревьев, и под легким восточным ветерком там было вполне удобно и приятно. Диана с младенцем и остальные амазонки устроились вместе, да и представители разных племен тоже старались держаться рядом друг с другом. Я выставил караулы в двухстах шагах от лагеря вглубь материка, но в тот день мы так никого и не увидели. Антиохия располагалась, по крайней мере, в десяти милях отсюда, а Афиней высадил нас на полоске земли, где поблизости не было никаких поселений. Тем не менее я беспокоился – корабли не могли не заметить с берега, а у меня сохранились скверные воспоминания о том, как меня однажды застали врасплох – и как раз на берегу.

Годарз и Гафарн вернулись ранним вечером, приведя с собой дюжину злобно плюющихся верблюдов; все они были нагружены разным снаряжением. Многие из нашей компании, включая Галлию, никогда раньше не видели верблюдов, и она очень радовалась, гладя и похлопывая их по шеям и мордам. Она нашла их забавными, но верблюды относятся к себе крайне серьезно и не любят, когда над ними посмеиваются, и один особенно злобный на вид плюнул ей прямо в лицо. Моя любовь жутко обиделась, а многие парфяне лишь улыбнулись. Мы-то уже давно научились обращаться с этими кораблями пустыни с должным уважением.

– Отвратительные создания! – пожаловалась она, вытирая лицо полотенцем.

– Добро пожаловать на Восток, моя милая!

Римские палатки нам были больше не нужны – в следующую ночь мы спали в других, совсем не похожих на римские. Эти были сшиты из широких полос материи, сотканной из овечьей или верблюжьей шерсти с добавкой растительных волокон. Материал был выкрашен в черный цвет. Палатки были достаточно большие, чтобы в них спать, принимать и развлекать гостей, готовить еду и ее есть. В тот вечер мы ели жареную баранину, свежий хлеб, сыр, фиги и пили местное вино, которое оказалось весьма приятным на вкус. Мы сидели вокруг огромного костра, а палатки стояли позади нас большим кругом. Когда все насытились, я обратился к ним с речью.

– Друзья мои, это наша первая ночь вдали от мрачных теней римской тирании, нынче мы в первый раз будем спать на земле, которая не принадлежит Римской империи. И пока мы живы, вместе с нами будет жива память о Спартаке и Клавдии. – Все застучали своими деревянными тарелками по земле, поддерживая мои слова. Я поднял руки, успокаивая их.

– Мы сейчас менее чем в сотне миль от моей родины, так что через неделю мы станем свободными жителями Парфянской империи, и каждый из вас сможет свободно решать, как ему или ей жить дальше. Вы никогда больше не будете собственностью какого-нибудь жирного римского бездельника-хозяина, скованные цепью и избиваемые плетью, как собаки. Вы проливали кровь, вы теряли друзей, чтобы завоевать эту свободу, и я знаю, что каждый из вас стоит десятка римлян. Всех вас готова принять моя страна, вы можете теперь спокойно жить в Хатре рядом со мной и моей женой, – я улыбнулся Галлии.

– Сын Спартака и Клавдии будет расти и воспитываться в царском дворце в Хатре под надзором Гафарна и Дианы, но мне хотелось бы думать, что мы все – каждый по-своему – станем родителями этому ребенку. Итак, давайте выпьем за нашего господина и военачальника, за Спартака и за его жену Клавдию и поклянемся, что будем хранить память о них и рассказывать всем правду о его жизни и борьбе за свободу. И еще поклянемся, что будем преданы и верны его сыну, который будет расти знающим и помнящим своих родителей, как человек, который всегда будет свободным.

Я опустился на колени и поднял свою чашу с вином, наклонившись к ребенку, спящему на руках у Дианы, и все остальные сделали то же самое. Тут младенец открыл глаза и заплакал.

На следующий день мы снялись с лагеря и двинулись на восток. Перед выступлением я вызвал двоих добровольцев, выбранных Нергалом, чтобы они отвезли мое письмо отцу в Хатру. Оба они были чуть старше двадцати, с оливковой кожей, тонкие в талии и с длинными черными волосами до плеч.

– Скачите быстро и без остановок, – сказал я им. – И с благословения Шамаша, мы скоро увидимся в Хатре.

И я сам, и все остальные всадники ехали в полном боевом снаряжении; те, у кого имелись кольчуги, надели их, я же был в своем кожаном доспехе. На голове у меня красовался римский шлем с белым султаном. Я велел всем надеть белые плащи, но свое знамя пока что держал свернутым – не хотел оскорбить власти Антиохи. Город ранее формально считался частью государства Селевкидов[6], но не так давно восстал против своего властителя, и теперь им управлял Тигран, именуемый Великим[7]. Враг Парфии, он, к счастью для нас, был сейчас поглощен войной с Римом, которая потихоньку ослабляла его страну и власть. Но с нашими верблюдами, я надеялся, мы сможем сойти за очередной купеческий караван, нанявший себе конников для охраны в пути. Всем женщинам я приказал оставаться в шлемах, чтобы не привлекать излишнего внимания.

Впереди пешком двигался Домит во главе наспех собранной центурии – он был в шлеме центуриона, а в правой руке держал свою неизменную трость. Он вел за собой группу в семьдесят пять человек, состоявшую из даков, фракийцев и нескольких греков, и они четким строем шагали по пыльной дороге, ведущей на восток. Присутствие здесь изрядного отряда воинов в кольчужных рубахах и римских шлемах с дротиками и римскими щитами выглядело довольно смешной попыткой сойти за купеческий караван, но не мог же я лишить этих людей права шагать как боевое подразделение!

– Ты так никогда и не попробовал ездить верхом, Домит?

– Нет, господин, сказать по правде, не видел в этом никакого смысла.

– Ладно, теперь это уже не имеет значения. В Хатре нужны любые хорошие воины, такие как ты, даже если они не умеют сидеть в седле.

Я соскочил со спины Рема и пошел рядом с ним.

– Боюсь, тебе уже никогда не видать Италии, Домит.

Он пожал плечами:

– Рим не захотел со мной возиться и быстренько от меня избавился. Полагаю, и я смогу поступить точно так же, и очень легко.

– Когда вернемся в Парфию, то, вероятно, сумеем набрать целый легион, и ты будешь им командовать.

Он посмотрел на меня, потом мотнул головой в сторону тех, кем сейчас командовал:

– Эти парни – хорошие воины, потому что их научили сражаться по римскому образцу. Не уверен, что люди Востока способны стать хорошими легионерами. Только без обид, господин мой.

Я засмеялся.

– Да я и не обижаюсь. Но ведь любого человека можно научить определенным навыкам и приемам боя, если у него хороший инструктор.

Домит снова пожал плечами:

– Может быть, господин, только у римлян на выучку и должную подготовку легиона уходит пять лет. Это большой срок, а я всего лишь один человек.

– Но те, что идут за нами, вполне могут тебе в этом помочь, не так ли?

– Опять же, может быть, – он бросил на меня косой взгляд. – Я, правда, думал, что ты уже по горло сыт этими римлянами и вообще всем римским.

– Парфянские конники – лучшие в мире, Домит, но войско, в котором они действовали бы совместно с легионерами римской выучки и подготовки, будет воистину непобедимым!

– Как у Спартака, ты хочешь сказать.

– Именно! Я не намерен забывать все то, чему научился и узнал в Италии. И хотел бы, чтобы и ты над этим задумался.

Тут он вдруг заорал во всю глотку, да так, что Рем в панике замотал головой.

– Выше ногу, вы, черви ничтожные! Мы не на прогулку идем!

Он снова обернулся ко мне:

– Я, конечно, подумаю об этом, господин. Только мне казалось, что ты планируешь вести более тихую и спокойную жизнь и вовсе не готовишься к новым войнам.

Я вскочил на спину Рема.

– У меня есть предчувствие, что война вскоре сама придет в Парфию, и я хочу, чтобы Хатра была к ней готова. Боюсь, что войны закончились только для мертвых.

Мы пересекли реку Оронт и вступили на территорию богатого и плодородного района, составляющего западную границу Парфянской империи между этой рекой и Евфратом. Первые пять дней нашего похода прошли без происшествий, но на шестой группа высланных вперед патрульных галопом подскакала к колонне, подняв тревогу. Они остановили коней в нескольких шагах от меня и Нергала.

– Конница впереди, принц! – выкрикнул один.

– Сколько их? – спросил я.

– Неизвестно, принц, – ответил другой. – Мы их издали заметили. Они поднимают тучу пыли, там их, должно быть, очень много.

– Ага, я их тоже вижу, – сказал Нергал, указывая на восток, где в небо поднималось светло-бурое облако.

– Армяне? – задумчиво спросил я.

Мы двигались по грунтовой дороге и находились посредине широкого пространства, в центре засушливой пустынной территории, правда, по обе стороны от нас там и тут виднелись невысокие холмы, уходящие куда-то вдаль. Слева, примерно в четверти мили, равнина немного повышалась, и я решил, что это место ничем не хуже любого другого. Мы отошли к подножью холма и перестроились в боевой порядок, шестьдесят всадников, семьдесят пять пеших и две дюжины верблюдов, готовых встретить любое количество врагов. У меня в груди уже закипала злость. Мы почти добрались до границ Хатры, и приходится опять драться и, возможно, умирать на этом убогом клочке сирийской земли! Меня просто бесила эта мысль!

Годарз, видимо, прочитал мои мысли:

– Мы могли бы попытаться от них удрать, кто бы это ни был.

Я помотал головой:

– Они уже слишком близко и наверняка нас догонят, особенно пеших.

– Видимо, это римляне, – сказал Нергал.

Мне в голову пришла крайне неприятная мысль. Конечно, Луций Фурий не мог переплыть море и догнать меня, верно? К тому же эти всадники приближались к нам с востока, а не с запада.

– Возможно, мы их вообще не интересуем, – высказался Гафарн. – В конце концов, мы ведь просто обычный караван, следующий по своим делам.

Возможно, он был прав, но инстинкт подсказывал мне, что тут что-то не так.

– Нергал, – сказал я, – надо подняться на этот холм и занять круговую оборону. Лошадей и верблюдов – в середину! Домит!

Он подбежал и отдал честь:

– Да, господин!

– Боюсь, у нас слишком мало сил. Лучников я поставлю позади твоих людей. Надеюсь, мы успеем перестрелять их конников, прежде чем они подойдут слишком близко. Ступай!

Он отбежал к своим людям и начал их перестраивать в оборонительную линию.

– У лучников только по тридцать стрел, принц, – предупредил Годарз. – И они легко смогут прорвать нашу оборону.

Я поглядел на него и засмеялся. Как же все это было абсурдно! Он удивленно посмотрел на меня, видимо, решив, что я тронулся умом.

– Ты не волнуйся, Годарз. Боюсь, что, какую бы тактику боя мы ни избрали, нынешний день не принесет нам ничего хорошего.

Облако пыли между тем приближалось. Домит выстроил своих людей в боевой порядок вокруг нас, а мои конники спешились и заняли позицию позади его воинов. Я прищурился, но смог рассмотреть только маленькие черные силуэты в отдалении. Кем бы они ни были, они явно спешили перехватить нас.

– Гафарн! – позвал я.

Мой бывший раб и верный товарищ тут же оказался рядом.

– Гафарн, вы с Дианой скачите на юг, а потом резко сворачивайте к востоку и ищите, где можно переправиться через Евфрат. Там есть мосты, воспользуйтесь ими.

– Я бы предпочел остаться с тобой, принц.

– А я бы предпочел, чтобы ты, Диана и ребенок остались в живых. Это моя последняя к тебе просьба как к другу. Если вы трое останетесь живы, значит, вся эта затея хоть чего-то стоила.

Тут он в первый раз в жизни не нашел, что ответить.

– Как я понимаю, ты со мною согласен, – я крикнул по линии: – Годарз и Алкей, ко мне!

Они появились через полминуты.

– У меня к вам просьба – сопровождать Гафарна и Диану в Хатру.

Годарз начал было возражать:

– Я бы предпочел…

– Я знаю, что бы ты предпочел, но я обращаюсь к тебе с просьбой. Это не приказ, просто один человек просит своего друга об одолжении. Я бы хотел погибнуть, зная, что все мои усилия и труды не пропали даром. Так что прихватите с собой кое-какие припасы и отправляйтесь.

Вражеские всадники уже приближались, огромная масса конников на крупных конях заполнила все пространство перед нами. Кто бы они ни были, их умение владеть конем казалось безукоризненным, а строй был прямой, как полет стрелы. По всей видимости, их было несколько тысяч. Я всадил колени в бока Рема, выехал вперед и встал перед строем нашего убогого войска. И обернулся к воинам, которых сюда привел: парфянам, амазонкам Галлии, фракийцам, дакам, галлам и грекам, а также к одному испанцу.

Я поднял лук над головой.

– Вардан, пора развернуть знамя!

И почувствовал прилив гордости, когда ветер заполоскал огромное полотнище, и я увидел белую конскую голову, колышущуюся на алом фоне.

– Мы с вами из разных племен и народов, но мы единая сила. Нас объединяет одна идея, такая мощная, что даже сама смерть бессильна против нее! Мы – свободные люди и умрем свободными! Мы – сыны и дочери Спартака! Да здравствует свобода!

Все закричали, повторяя за мной это слово, и кричали так громко, что могли бы разбудить богов. Я надел шлем. Я погибну сегодня, это было совершенно ясно, но погибну, сражаясь рядом со своей женщиной, своей женой, и потом мы снова будем вместе на небесах, вместе навсегда, с ней и всеми остальными, кого я так люблю. Я толкнул Рема вперед и занял свое место в первом ряду, а затем спешился. До всадников оставалось около трех миль, они четко держали строй и соблюдали боевой порядок. Ко мне вдруг подскочил Нергал:

– Они все на белых конях!

– Что?!

– Они все на белых конях, принц!

Я пристально уставился вдаль. Основной корпус конников, которые, кажется, и впрямь все были на белых конях, сейчас обходили с флангов и обгоняли две группы всадников, заполняя все пространство перед нами.

– Я вижу белую конскую голову на их знамени! – крикнул Нергал, судорожно тыкая пальцем в огромный штандарт, который нес всадник в центре их строя. Позади меня раздался взрыв радостных воплей и выкриков, кто-то уже скандировал: «Хатра идет! Хатра!» До них было еще мили две, и теперь я видел, что перед нами не враг, а царские телохранители, гвардия моего отца, царя Вараза.

Я обернулся.

– Хатра идет! Хатра! – продолжали кричать все. Я подскочил в седле и послал Рема вперед. Многие бросились следом за мной, отчего верблюды тут же впали в панику и рванули в противоположную сторону. Я галопом скатился по склону холма и поскакал по равнине. Плащ развевался за плечами. Я уже видел отца, золотую корону поверх его сверкающего шлема, он был окружен телохранителями, и среди них, конечно, был Виштасп, я узнал его костлявое лицо. Я резко остановил Рема в пятистах шагах от приближающегося отца, соскочил на землю, опустился на одно колено и склонил голову перед своим царем. Конники отца замедлили ход и остановили коней. Я услышал шаги по выжженной земле, потом две руки ухватили меня за плечи и подняли на ноги. Мы с отцом крепко обнялись, а все вокруг закричали от радости и восторга. Я едва мог что-то разглядеть сквозь слезы, застилавшие мне глаза и стекавшие по щекам. День, о котором я грезил так долго, наконец наступил, и несколько минут я не мог произнести ни слова, так велика была моя радость. Я видел, как Виштасп обнял Годарза, и мне показалось, что я вижу слезы и в его темных глазах, когда он встретился с другом, рядом с которым не раз скакал в прежние дни, но, возможно, это были мои собственные слезы, потоком лившиеся из глаз.

– Ты здорово повзрослел, мой сын.

– А ты выглядишь все таким же, отец. Как мама?

– Когда пришло твое письмо, это было для нее как магическое явление, которое сразу вернуло ее ко мне, потому что все эти три года она пребывала в горестном уединении.

– А как мои сестры, Алия и Адела?

– Повзрослели и, наверное, поумнели. И, конечно, еще больше похорошели. И страстно желают снова увидеться со своим братом!

Остаток дня прошел в бурных эмоциях, но я хорошо запомнил момент, когда представил Галлию отцу. Она подъехала верхом на Эпоне, спешилась и подошла к нему. Галлия была в полном боевом снаряжении – сапоги, штаны, кольчуга, меч на бедре, на голове шлем с застегнутыми нащечниками. Телохранители отца по-прежнему сидели в седлах позади него, а он стоял и ждал. То, что произошло дальше, я запомню навсегда. Она расстегнула ремень нащечников, сняла шлем, и ее длинные светлые волосы рассыпались и упали ей на плечи. Воины гвардии отцы ахнули в восхищении от красоты, стоящей перед ними, а она поклонилась отцу. Я чувствовал себя так, словно стал десяти футов ростом, потому что они точно никогда прежде не видели такой женщины, стоящей гордо и прямо, но чьи прелести могли растопить любое, даже самое черствое, сердце. Отец взял ее за руки и поцеловал их, а она улыбнулась своей обезоруживающей улыбкой, и я понял, что она уже завоевала Хатру.

Шесть дней спустя мы въехали в город. День стоял хрустально-чистый и сияющий, небо было синее-синее. Весь гарнизон выстроился вдоль улицы, ведущей от западных ворот, и, кажется, все население высыпало из домов, чтобы приветствовать наше возвращение. Не знаю, сколько времени у нас ушло на то, чтобы проехать по городским улицам, но, надо думать, несколько часов. В конечном итоге я даже оставил попытки направлять Рема сквозь толпы народу, спешился и до самого дворца вел его в поводу. Мужчины пожимали мне руку, женщины целовали, а матери подносили своих детей, чтобы я их поцеловал, или, по крайней мере, я думал, что они хотят, чтобы я их поцеловал. В любом случае, я их целовал. Всех, кто пришел со мной из Италии, приветствовали как героев, и, как мне кажется, многие молодые воины остались в ту ночь в городе с теми молодыми женщинами, которые им понравились.

Галлия шла рядом со мной. На ней теперь была простая синяя туника, а не кольчуга, да и шлем она сняла, хотя при ней по-прежнему оставался ее меч. Многие жители Хатры с открытыми от изумления ртами смотрели на нее, когда она проходила мимо. Ее белая кожа, синие глаза и длинные светлые волосы резко отличались от их собственной темной кожи и черных волос. Некоторые уже верили, что это богиня, и падали перед ней на колени, когда мы проходили мимо них, и я даже слышал, как они говорили между собой, что лишь бессмертные боги могли вернуть домой их принца, освободив его от власти римлян. Другие пытались коснуться ее волос, а большинство кланялись прекрасной иностранке, оказавшейся среди них. В конце концов, мы добрались до царского дворца, куда толпу не пустили и оттеснили в сторону и где собралась вся городская знать, разодетая в лучшие одежды. Но я видел только мать, царицу Михри, и сестер, Алию и Аделу. Последние и впрямь превратились в юных женщин поразительной красоты. Я упал на колени перед мамой, и наше воссоединение было длительным и полным эмоций, а сестры обнимали нас обоих. А потом мама приветствовала Галлию, которая тоже склонилась перед нею в глубоком поклоне.

Мы прошли в Большой храм, на ступенях которого стоял верховный жрец Ассур с мрачным, как обычно, лицом, а также его подчиненные, все с длинными белыми бородами, с волосами, заплетенными в косички и заброшенными за плечи, и одетые в белоснежные одежды. Мы прошли внутрь храма, где Ассур начал длинную и утомительную церемонию, вознося благодарственные молитвы Шамашу за спасение и возвращение домой наследника трона Хатры и его сотоварищей. Церемония дошла до половины, когда сын Спартака начал плакать и завывал и причитал, пока церемония не закончилась.

Через несколько дней отец устроил пир в нашу честь. Пир был богатый и радостный, по большей части потому, что я сидел рядом с Галлией и с родителями за главным столом, тогда как все остальные, кто пришел со мной из Италии, были рассажены либо за длинным центральным столом, либо напротив нас. Гафарн, теперь приемный сын моего отца, объявленный принцем, рано покинул пиршество вместе с Дианой, чтобы позаботиться о сыне Спартака.

Их разместили во дворце, рядом со мной и Галлией, так же как и всех остальных. Нергал и Праксима справили свадьбу, как только мы вернулись в Хатру, и это могло бы стать двойной свадьбой, но отец настоял на том, чтобы мой союз с Галлией был заключен и отпразднован еще через несколько недель, дабы успеть разослать приглашения гостям во все отдаленные части империи. А потом и сам Синтарук прислал требование, чтобы мы явились к нему во дворец в Ктесифон. Отец пояснил, что это потому, что я вроде как воскрес из мертвых, и он желал лично меня с этим поздравить, хотя мама настаивала на том, что истинной причиной этого его желания являлось то, что он просто хотел увидеть Галлию. Тот факт, что пригласил он только меня, а не отца, можно было счесть оскорблением, но мои родители были настолько переполнены счастьем по поводу моего возвращения, что с радостью согласились с таким решением. Лишь Ассур ворчал, что это нарушение традиций.

Он сообщил мне это, когда я в молчании сидел в пустом храме, глядя на римского орла, которого захватил давным-давно. Он лежал на полу перед алтарем Шамаша – мой дар богу. Я услышал шаги у себя за спиной, обернулся и увидел тощую фигуру Ассура. Он стоял и сурово смотрел на меня сверху вниз.

– Я помешал тебе, принц? – его голос звучал низко и очень строго, он по-прежнему действовал мне на нервы, как и раньше, когда я был ребенком.

– Совсем нет, мой господин. Я просто думал о том, как странно судьба управляет человеком, как жизнь висит всего лишь на тонкой нити, которая в любой момент может быть оборвана.

Он опустил свое костлявое тело на скамейку рядом со мной.

– Ты совершил много подвигов и проделал длинное путешествие. Как все это могло стать возможным без помощи Шамаша, который все время за тобой присматривал?

– Но почему именно за мной, а не за десятками и сотнями других, что все это время гибли рядом со мной?

Он улыбнулся. Это был один из немногих случаев, когда я видел такое.

– Мы не можем и не должны сомневаться в воле богов, но я верю, что он предназначил тебя для какой-то очень высокой миссии. Именно поэтому он и вернул тебя сюда, к нам.

Я кивком указал на римского орла, лежащего у алтаря бога, которому я поклонялся.

– Человек, за которым я следовал в Италии, захватил множество таких знаков, но он погиб, был убит в бою, а я выжил. И в один прекрасный день мне нужно будет рассказать его сыну, что я видел, как погиб его отец, и не смог его спасти.

Ассур положил мне ладонь на плечо.

– Когда придет время, ты найдешь нужные слова. Я слышал, что ты выполнил обещание, которое дал человеку по имени Спартак, спас его сына и теперь заботишься о нем. Тебе не в чем себя упрекнуть.

Но я все равно был недоволен собой, потому что остался в живых, а Спартак погиб.

Мы пробыли в Хатре десять дней, когда я попросил у отца разрешения съездить в Нисибис, навестить друга Вату.

– С радостью это тебе разрешаю, Пакор. Возьми Галлию с собой, ему не помешает полюбоваться красотой, это хоть немного украсит его жизнь. Ведь, в конце концов, Вата одновременно потерял и отца, и лучшего друга. Когда мы получили известие, что отряд Бозана разбит, он стал очень мрачным и замкнутым.

– Не могу представить Вату замкнутым и мрачным.

Мы с отцом как раз пришли в царские конюшни, поскольку намеревались выехать на утреннюю прогулку. Это было в первый раз, когда я собрался это сделать, поскольку все предыдущие дни с самого нашего приезда были заполнены празднествами и благодарственными службами. Галлии отвели комнаты во дворце поблизости от моих, хотя строгий этикет, которого придерживались мои родители, требовал, чтобы ее двери были по ночам заперты на все запоры. В любом случае, моя будущая жена сообщила мне, что даже если бы мы не находились в царском дворце, мы не смогли бы делить одну постель, пока не станем мужем и женой.

– А как насчет того каменного откоса возле водопада? – ехидно осведомился я, заслужив шлепок по руке.

– Мы уже не в Италии.

– Да уж, – согласился я. – И очень жаль!

В последующие дни вся знать Хатры посетила с визитами царский дворец, дабы засвидетельствовать мне свое уважение и почтение, однако я подозревал, что истинной их целью было увидеть Галлию. Истории о том, как принц Пакор вернулся домой и привез с собой принцессу-воительницу, уже начали расходиться по всей стране и сделались еще более интригующими, когда стало известно, что этот приезд был предсказан придворной колдуньей самого царя царей Синтарука.

В царских конюшнях царила обычная суета – небольшая армия конюхов, кузнецов и ветеринаров занималась своими повседневными делами. Конюшни занимали большую территорию, и у каждой лошади был отлично устроенный отдельный денник, чистый и хорошо проветриваемый.

– Итак, – сказал отец, погладив Рема по шее, – это и есть тот конь, который носил тебя в Италии и привез тебя обратно домой. Великолепное животное!

Я набросил на Рема потник, потом седло.

– Его зовут Рем. Его назвали в честь одного из основателей Рима. Мне рассказывали, что у этого Рема был брат-близнец Ромул, а их обоих вскормила волчица.

– Очень странная история, Пакор, хотя ничуть не более странная, чем твоя собственная. – он положил руку мне на плечо. – У меня не хватает слов, чтобы выразить, какую радость твое возвращение принесло матери и мне. Воистину это был подарок богов!

– Спасибо, отец. Хорошо, что я вернулся домой!

Я заглянул в соседний денник, где обычно стояла Эпона, и увидел, что там пусто, а юный слуга чистит его и наводит порядок.

– А где Эпона?

– Принцесса Галлия забрала ее, принц, и уехала.

– Одна? – я несколько обеспокоился.

– Нет, принц. Принцесса и ее, э-э-э, женщины-воительницы отправились на учебное поле.

– Кто еще с ними поехал?

– Принц Гафарн их сопровождает.

– Так, – сказал отец. – Кажется, они нас опередили.

Я пристегнул к седлу колчан и сел в седло. Отцу подвели его лошадь, семилетнюю кобылу по кличке Азат, он тоже сел в седло, и мы выехали из конюшни. Утро становилось все теплее, небо было безоблачное. Мы выбрались из города через западные ворота. Как обычно, ведущая к ним дорога была забита транспортом – длинные караваны верблюдов везли в город пряности, шелк и прочие материи, вереницей шли ослы, нагруженные фруктами, шагали люди с тяжелыми мешками на спинах. Учебное поле располагалось в пяти милях к западу от города, это было широкое ровное пространство, разделенное на зоны – стрельбище для лучников и плац для муштровки. Мы покинули город утром. Встречные расступались в стороны, уступая дорогу царской свите – царю, мне и дюжине телохранителей. Через какое-то время к нам подъехал командир гвардии и отсалютовал отцу:

– Беда, государь. Неприятность.

– Что случилось? – спросил отец.

Гвардеец бросил на меня нервный взгляд:

– Принцесса Галлия, государь…

Но прежде чем он успел закончить фразу, я ужа дал Рему шенкеля и галопом рванул вперед. Через пару минут я наткнулся на большую толпу, собравшуюся вокруг богато одетого толстого человека, который стоял посреди дороги возле осла, лежащего в пыли. На животное была нагружена целая гора сырых кож, и оно явно рухнуло от перегрузки и истощения. Человек держал в руке палку, а рядом с ним в сверкающей кольчужной рубахе, облегающих штанах и в шлеме стояла Галлия, прижав острие кинжала к его горлу. Мужчина явно был зажиточным купцом, поскольку за ним следовал эскорт из двенадцати охранников – все в кольчугах, шлемах и с тяжелыми копьями. Эти телохранители должны были оберегать своего хозяина, но сейчас в них целились из луков двадцать женщин, что заставило их воздержаться от активных действий. Гафарн стоял рядом с Галлией и, несомненно, служил ей переводчиком. Стоявшая вокруг толпа отчасти волновалась, отчасти веселилась, поскольку все отлично видели, что эта разъяренная женщина и ее всадницы твердо намерены стоять на своем.

Я протолкался сквозь толпу и спрыгнул с коня:

– Что тут произошло, моя милая? – спросил я, останавливаясь рядом с Галлией.

– Неприятности, Пакор, – ответил за нее Гафарн.

– Это я вижу. Любовь моя, будь добра, опусти кинжал, – но Галлия продолжала держать оружие приставленным к шее мужчины.

Я оглянулся и увидел Праксиму, натянувшую лук и нацелившую стрелу на купца, тогда как остальные амазонки целились в его охранников.

– Может хоть кто-нибудь объяснить мне, что тут происходит?

– Спроси у этого жирного негодяя! – пробурчала Галлия.

– Позволь мне пролить свет на ситуацию, – предложил свои услуги Гафарн. – Мы возвращались со стрельбища и наткнулись на этого типа – он бил палкой своего несчастного ослика. И тут госпожа Галлия вмешалась и попыталась убедить упомянутого господина прекратить это.

– Я пригрозила распороть ему глотку, если он не остановится, – добавила Галлия.

Купец, перепуганный и весь в поту, явно видел во мне своего спасителя, он точно слышал, как Гафарн назвал меня по имени и, должно быть, знал, что я – наследник трона Хатры.

– Принц, твое высочество, это ужасное беззаконие! Эта женщина, эта демоница из подземного мира осмелилась угрожать мне за то, что я занимаюсь своими делами! Этот осел – моя собственность, и я могу делать с ним все, что хочу!

Несчастный осел по-прежнему лежал на земле, несомненно, радуясь возможности хоть немного передохнуть.

По выражению лица Галлии я сразу понял, что она не уступит. Купец тоже не собирался сдаваться. Я уже видел, как на дороге появляются мертвые тела, а земля пропитывается кровью, когда услышал позади крики: «Дорогу царю!»

Шум вокруг тут же утих, отец подъехал, спешился и подошел к нам.

– Ну, что тут происходит?

Гафарн шепотом объяснил ему, и отец обратился к Галлии:

– Если я куплю для тебя этого осла, может быть, ты окажешь мне любезность и уберешь кинжал, дочь моя?

Галлия посмотрела на отца и опустила кинжал.

– Как пожелает твое величество.

– Хвала богам! – вскричал купец. – Твое величество, я должен заявить протест…

– Молчать! – рявкнул отец, да так громко, что я даже подпрыгнул. – Я не для того выехал нынче из города, чтоб выслушивать бредни всяких мелких торгашей! Я мог бы казнить тебя за то, что ты посмел повысить голос на будущую жену моего сына, но, поскольку не желаю осквернять землю твоей кровью, я покупаю у тебя это несчастное животное, с которым ты столь мерзко обращаешься. Заплати ему, Пакор!

С этими словами отец развернулся и пошел к своей лошади. Я сунул руку в кошель, что висел у меня на поясе, и швырнул на землю несколько золотых монет, которые купец тут же радостно собрал. На такую сумму можно было бы купить дюжину ослов. Он низко поклонился, потом сделал знак своим охранникам, чтобы те продолжали путь дальше. Галлия махнула рукой амазонкам, и те опустили луки. Толпа между тем рассеялась. Купец велел одному из своих проводников собрать шкуры, которые теперь валялись на земле.

– Я заплатил тебе за осла вместе с грузом! – крикнул я, пресекая все попытки мне противоречить.

Проводник замер на месте и нервно глянул на хозяина, который сцепил пальцы, заулыбался и закивал:

– Конечно, конечно, принц! Как пожелаешь!

Через пару минут ослика подняли на ноги. Галлия передала его Гафарну, направилась к отцу и поклонилась ему:

– Это весьма благородно и щедро твоей стороны, твое величество. Я не собиралась затевать здесь эту свару. Просто я не могу спокойно смотреть на жестокость.

Отец улыбнулся ей.

– Ты действительно редкая красавица, Галлия. Вы направляетесь обратно в город?

– Да, государь. Мы упражнялись на стрельбище.

Отец посмотрел на ее амазонок, группой стоявших на краю дороги.

– Твои женщины хорошо стреляют, Галлия?

Она улыбнулась.

– Да, государь, так же как я. Они всегда попадают туда, куда целятся.

Отец подтолкнул Азат вперед.

– Не сомневаюсь. Желаю тебе доброго дня, Галлия.

Я обнял Галлию и поцеловал в щеку.

– Мы с отцом едем на учебное поле. Постарайся никого не убить, пока будешь ехать до города.

Она ткнула меня в ребра.

– Спасибо за подарок!

Случай с Галлией и жирным купцом добавил лишних сплетен к мифам, и без того окружавшим ее, равно как и ее «диких женщин».

Когда мы отправились на север, в Нисибис, повидаться с Ватой, она оставила своих амазонок в Хатре. Я все же взял с собой Нергала и полсотни парфян, что пришли со мной из Италии. Вата встретил меня в десяти милях от города с группой конников из гарнизона Нисибиса. Я тут же узнал его по круглому лицу и приземистой фигуре, когда он спрыгнул с коня и побежал ко мне. Мы обнялись. Ему теперь было почти тридцать лет, и его лицо приобрело немного исхудалый вид. Говоря по правде, годы уже начинали на нем сказываться.

– Как же я рад тебя видеть, мой друг! – воскликнул я.

Галлия тоже соскочила с седла и теперь стояла в нескольких шагах позади меня. Он заметил ее, выпустил меня из объятий и опустился перед нею на одно колено.

– Твой слуга, госпожа.

Она подняла его и поцеловал в щеку.

– Я очень рада с тобой познакомиться, Вата. Мне о тебе столько рассказывали!

– Но не все плохое, я надеюсь, – он подмигнул мне.

Пока мы ехали в Нисибис, Вата вкратце рассказал мне о том, что происходит в империи.

– Наш приятель царь Дарий все еще желает стать римлянином, но мы поставили войска на северной границе, чтобы пресечь любую попытку римского вторжения. Так что пока там все спокойно.

– А что царь Синтарук? – спросил я.

– Еще живой. Едва-едва.

– Кто такой царь Синтарук? – спросила Галлия.

– Царь царей, – ответил Вата. – Ему уже за восемьдесят, и когда он умрет, у нас начнется гражданская война.

– Да нет же! – воскликнул я. Меня это замечание здорово удивило.

– Империя стала гораздо более разобщенной и беспокойной за то время, пока тебя здесь не было, Пакор. Ходят слухи, что трон не достанется его сыну, Фраату. Его будут оспаривать другие цари империи.

– И что, если такое случится? – Галлия, кажется, очень заинтересовалась тем, как живет империя.

Вата улыбнулся:

– Тогда, госпожа, начнется война.

Нисибис был весьма унылым городом, что, надо сказать, вполне соответствовало настроению Ваты. В тот вечер он устроил в нашу честь роскошный пир, хотя я уже понял, что смерть отца оставила на нем неизбывный печальный отпечаток. Он являлся губернатором города, и сопутствующие этому посту обязанности тяжелым грузом легли на его плечи. Да, кроме того, еще и эта потеря. Он уже почти ничем не напоминал того беспечного молодого человека, каким я его помнил. Он здорово изменился; да и мы все тоже.

– Это очень хорошо, что ты вернулся, мой друг, – сказал он, когда мы отвалились от стола в его губернаторском дворце, огромном и довольно скромном, без особой роскоши здании из известняка, расположенном в северном районе города. – Твоему отцу скоро понадобятся все хорошие воины, каких он только может заполучить.

– Да неужели? Почему это?

– Потому что многие в нашей империи смотрят на Хатру несытыми глазами, завидуют ее богатствам. И теперь, когда ты вернулся, будут завидовать еще больше.

Я отпил еще вина.

– Не думаю, что кто-то обратил особое внимание на мое возвращение.

Он положил мне ладонь на руку:

– Ошибаешься, мой друг! Твоя история распространилась со скоростью степного пожара во все части империи, – он посмотрел мне за спину, где Галлия разговаривала с Нергалом. – То, что все говорят о ней, – истинная правда! Потрясающая красота! Мои поздравления!

– А что у тебя, мой друг? Сам-то ты обзавелся женщиной?

Он рассмеялся, и на секунду передо мной возник прежний Вата.

– Обзавелся многими. Но ни одну из них я не хотел бы представить своей матери.

– Мне очень жаль, что так случилось с твоим отцом.

Он поглядел на меня и пожал плечами.

– Такова судьба воина – погибнуть на поле боя. А мой отец был воином.

– Самым лучшим, – добавил я.

Он наклонился ближе ко мне:

– Скажи-ка, а это правда, то, что говорят про Галлию?

– А что именно говорят?

– Что она сражалась во всех битвах рядом с тобой.

Я прикончил вино.

– Да, это правда. Она сражалась во многих битвах. Более того, она спасла мне жизнь, когда один римлянин собирался проткнуть меня своим мечом.

– Трудно поверить, что столь прекрасная женщина умеет сражаться! Как я слышал, ее появление здесь было предсказано той старой ведьмой, что Синтарук держит у себя во дворце.

– И это тоже правда.

Он с силой хлопнул меня по плечу:

– В странные времена мы с тобой живем, мой друг!

Через несколько дней мы распрощались с Ватой и вернулись в Хатру, после чего мы с Галлией отправились в путешествие по стране и далее с визитом к царю царей Синтаруку. Мы неспешно продвигались по западному берегу Тигра. Моя свита состояла более чем из двухсот человек и включала в себя почти всех, кто пришел со мной из Италии, правда, Гафарн и Диана остались во дворце вместе с Алкеем, Бирдом и Годарзом. Последний был назначен личным советником принца Виштаспа, а когда я спросил его, что именно это должно означать, он ответил, что должность «по большей части заключается в бесконечных воспоминаниях о добрых старых временах, когда мы вместе ходили в бой. Я, понятное дело, уже слишком стар, чтобы сражаться, но мой господин добр ко мне, и мы с ним планируем совершить поездку в Аравию на поиски новых племенных лошадей для царских конюшен».

Годарз стал отличным дополнением ко двору моего отца, в немалой мере еще и потому, что в его присутствии Виштасп стал гораздо менее суров, чем в прежние времена. Нергал стал командиром моей личной гвардии, состоявшей по большей части из тех, с кем я вернулся из Италии. Многие телохранители отца хотели бы присоединиться к ним, равно как и те, кто явился в Хатру, узнав о моих приключениях. Но я отказал им всем. С теми, с кем я сражался в Италии, у меня установились самые тесные связи, и мне хотелось, чтобы меня защищали только их мечи и луки. Отец удивленно поднял бровь, когда сообщил ему, что амазонки Галлии тоже войдут в их состав, но в тот момент ни в чем не мог мне отказать, так что двадцать бешеных всадниц, ведомых дикой Праксимой, тоже ехали под моим алым знаменем.

Как здорово мы смотрелись в этом путешествии – все на конях, в белых туниках и белых плащах, в кольчугах и серебряных шлемах с белыми султанами из конских хвостов, в красных штанах и кожаных сапогах! Попоны на наших конях были красные с белой каймой, а поводья сделаны из черной кожи и отделаны серебряной нитью. Домит и его когорта тоже оделись в белые туники, а их щиты уже не были красными, их перекрасили в белый цвет, а умбоны на них начистили до блеска. С белым плюмажем на гребне шлема он все равно выглядел как настоящий римский центурион, к тому же волосы Домит по-прежнему стриг очень коротко.

– Длинные волосы – это для женщин. Без обид, мой господин.

Я шел рядом с ним, ведя Рема в поводу.

– Да я и не обижаюсь. Но большинство твоих людей носят длинные волосы.

– Это совсем другое. При обычных условиях я бы настоял на том, чтоб они все укоротили свои гривы, но они три года сражались под командованием Спартака и прошли чуть ли не полмира и остались с тобой. Кроме того, они лучшие воины, каких я когда-либо видел в бою, вот я и делаю для них исключение. – Он бросил на меня косой взгляд. – Если ты серьезно настроен насчет того, чтобы набрать целый легион…

– Даже еще более серьезно, – ответил я.

– Тогда те, кто ступит в этот легион, должны будут выглядеть, одеваться и упражняться так, как я считаю нужным. Тут никаких споров быть просто не может.

– Да я и сам не стал бы решать иначе, Домит.

– Спасибо, мой господин. Кстати, я уже зачислил в ряды кое-кого из тех, кто пришел в твой город и предложил свою службу. Их боевая подготовка начнется, когда мы вернемся.

– Но я ведь сказал им, что они мне не нужны…

– Да, господин. Ты им сказал, что тебе они не нужны в качестве телохранителей. Но я поглядел на них и, думаю, они нам пригодятся. Вот и сказал, что они могут остаться, если готовы стать пехотинцами.

– Но зачем, Домит? Откровенно говоря, это по большей части просто любители приключений, авантюристы, фантазеры и тому подобные типы.

Он засмеялся.

– Да, они такие, но люди, которые сражаются за некие идеи, зачастую дерутся лучше, чем те, кто делает это просто за плату. Кроме того, как я полагаю, человека, который притащился из неизвестно какой дали, чтоб записаться в твое войско и служить тебе, нетрудно превратить в надежного и верного воина. Подобный энтузиазм не купить ни за какие деньги. А верность цены не имеет. Надеюсь, ты не станешь возражать.

Он явно мыслил на длительную перспективу.

– И не подумаю, Домит. Оставляю это дело полностью в твоих опытных руках.

На следующий день мы встали на заре и ехали все утро, потом отдыхали в палатках, спасаясь от иссушающей дневной жары. Коней и верблюдов привязали под большими полотняными навесами, которые их защищали от солнца.

Я сидел, расслабившись, у входа в палатку вместе с Галлией, наблюдал за крестьянами, работавшими в отдалении. Эта часть Хатры была плодородной, с ирригационными каналами, прокопанными от Тигра, которые подавали воду на расположенные в двух милях от реки поля.

– Ну, как тебе понравилось царство моего отца? – осведомился я.

Галлия посмотрела на меня проницательными синими глазами и улыбнулась:

– Оно мне нравится. И люди здешние тоже нравятся.

– И ты им понравилась. Полагаю, ты уже завоевала их сердца.

– А этот царь, к которому мы едем, этот Синтарук… Он ведь могущественнее твоего отца, да?

Я немного подумал.

– И да и нет. Он – царь царей, он властвует надо всеми другими царями во всей империи, но эти цари – сами по себе властители, каждый в своем праве. Это скорее похоже на собрание равноправных владык, которые вполне довольны тем, что избрали одного из своего числа, чтобы он управлял всей империей и отвечал за нее.

– А что будет, если один из этих царей решит, что ему самому следует стать царем царей вместо того, кого уже избрали?

– Такое случалось всего пару раз за всю нашу историю. Мы отдаем себе отчет в том, что сила в единстве, и пока мы едины, мы непобедимы.

Нам потребовалось пять дней, чтобы добраться до Ктесифона, и в последний день путешествия нас встретил отряд из пяти сотен катафрактов, высланных Синтаруком, чтобы эскортировать нас до его дворца. Ими командовал толстый и приземистый мужчина за сорок по имени Эний. И он, и его воины были одеты в чешуйчатые доспехи, которые закрывали торс, руки и ноги до ступней. На головах у них были открытые шлемы с синими султанами, а на плечах богатые желтые плащи. Коней они заковали в броню, закрывавшую тело, шею и голову животного. Все доспехи были набраны из железных и бронзовых пластин. Я заметил, что среди них виднелись и серебряные пластинки, отчего и люди, и кони блестели и сверкали на солнце. Эний держал в левой руке щит, но копья у него не было, а вот его люди вооружились длинными тяжелыми копьями, на которых под остро наточенными наконечниками развевались синие флажки. Все катафракты выглядели великолепно и весьма внушительно – что очень характерно для Синтарука, подумал я. Они в равной мере являли демонстрацию силы и мощи с одной стороны и впечатляющую группу для торжественной официальной встречи с другой. У Галлии загорелись глаза, когда она их увидела, – это был первый раз, когда ей встретились настоящие парфянские катафракты во всей их красе и величии. Эний, занявший место слева от меня, изо всех сил старался снискать расположение моей возлюбленной. Она, как и все мы, была без шлема, поскольку день становился все жарче, и распустила волосы, так что они ниспадали ей на плечи и грудь. Я заметил, что и Эний, и его воины старались как можно лучше рассмотреть женщину-воительницу с Запада – они уже не следовали позади нас, но ехали двумя мощными колоннами по бокам. Я улыбнулся, заметив, что в надежде хоть на секунду ее увидеть они все повернули головы набок, а некоторые даже тыкали в Галлию пальцами. А на их командира она точно произвела огромное впечатление.

Галлия вдруг улыбнулась ему:

– Твои люди и их кони смотрятся просто великолепно, господин мой Эний.

– Они бледнеют и тускнеют в сравнении с тобой, госпожа, – ответствовал тот.

– Никогда не видела коней в броне, – призналась она.

– У нас в Хатре тоже имеются катафракты, моя милая, – заметил я.

– Тогда почему я их там не видела?

– Потому что их используют только на поле боя или в честь высоких гостей, – сказал Эний.

– Или чтобы произвести впечатление на прекрасную женщину, – добавил я. Эний пропустил мою ехидную шуточку мимо ушей.

Синтарук, следует отдать ему должное, оказал нам весьма высокую честь, потому что когда мы въехали в Ктесифон, стены его дворца по всему периметру были уставлены воинами, да и вдоль улиц города стояла царская гвардия. Эний провел нас через проезд под надвратной башней к мраморной лестнице, ведущей в сам дворец, где нас приветствовал первый министр, и целая орда слуг занялась нашими лошадьми и верблюдами.

– Добро пожаловать, принц Пакор! – высоким голосом провозгласил первый министр, чье лицо было сильно нарумянено. Мягкие женственные руки он держал сложенными перед грудью, словно благочестивый молящийся, а все его пальцы были унизаны золотыми перстнями. Галлия посмотрела на него и начала смеяться, не успев взять себя в руки. Первый министр нахмурился и бросил на нее недовольный взгляд. Очевидно, он был приверженцем строгого придворного этикета.

– Прошу вас следовать за мной! – пригласил он нас, резко развернулся и проследовал вверх по ступеням.

– Он евнух, – прошептал я Галлии, прежде чем последовать за ним, отчего она снова засмеялась, еще громче. Я бросил на Эния извиняющийся взгляд, но он и сам сиял широченной улыбкой, шагая следом за нами.

Дворец царя царей был гораздо больше и роскошнее, чем палаты царя Хатры; стены его были сложены из желтых и синих кирпичей, а колонны украшены росписью на мифологические сюжеты. Он производил весьма сильно впечатление, такое же, как во время моего первого визита сюда, который, как мне теперь казалось, имел место в какой-то другой век. Нам сообщили, что после того, как мы примем ванну, переоденемся и поедим, Синтарук даст аудиенцию. Еще нам сообщили, что принца Фраата, его сына, на приеме не будет, поскольку он отбыл с дипломатической миссией в Армению. Галлию и меня отвели в разные покои, где рабы уже приготовили ванны с теплой водой с ароматическими эссенциями. После того как я смыл с себя пыль и грязь, собранные в путешествии, огромный мускулистый раб-нубиец сделал мне массаж спины и плеч. Потом две девушки, легкие, как туман, непрерывно хихикая, подстригли мне ногти на руках и ногах, помассировали голову и причесали волосы. Потом ко мне привели Галлию и накрыли стол, уставив его сладостями, фруктами, хлебом и оливками. Слуги разлили вино из серебряных кувшинов в золотые и серебряные кубки.

Галлия выглядела как истинная небожительница. Вместо кольчуги и узких штанов на ней было длинное белое шелковое платье, оставлявшее руки обнаженными. На руках и ногах сияли золотые браслеты. Платье было расшито золотыми узорами под грудью и вокруг воротника. На талии была застегнута золотая цепь, а на голове красовалась золотая диадема с красными и зелеными самоцветами. Волосы сияли и сверкали так, словно их несколько часов расчесывали, и локоны падали на шею и на плечи. Даже ее белые сандалии были украшены золотыми пряжками. Я в полном остолбенении стоял и смотрел на нее.

– Ты что, язык проглотил?

– Ты похожа на богиню! – это было все, что я сумел произнести.

Она улыбнулась, взяла меня за руку и подвела к столу, где для нас была приготовлена еда и вино. Потом за нами зашел первый министр и повел в тронный зал, но не в тот, где я в первый раз был представлен Синтаруку. Этот оказался средних размеров, квадратный, с высоким потолком и серым мраморным полом. Большое белокаменное возвышение располагалось в дальнем конце зала, куда мы вошли через огромные двустворчатые двери, выкрашенные в белый цвет и инкрустированные золотом. Вдоль стен тронного зала стояли мраморные колонны, увенчанные статуями мифических животных и птиц – Чамроша, Хадхайоша, Каркаданна, Заххака, Роха, Мантикоры, Симурга и Шахбаза. Перед каждой колонной стоял страж, одетый в желтую тунику, свободные белые штаны и державший в руках короткую пику с длинным и широким наконечником. Мы прошли через зал к возвышению, где на троне восседал Синтарук, одетый в простую желтую мантию, закрывающую все его тело. Слева от него стояло пустое кресло. Свет в зал проникал через квадратные окна, прорезанные высоко в стенах. По обеим сторонам возвышения находились курильницы с дымящимися благовониями, там же стояли четверо могучих и свирепых на вид скифов; они держали руки на рукоятях огромных и тщательно наточенных топоров с двумя лезвиями. Мы с Галлией остановились перед возвышением и поклонились Синтаруку. Он выглядел точно на свои восемьдесят лет – узкое костистое лицо, тонкий нос и жидкие седые волосы по обеим сторонам лысой головы. Но глаза у него оставались как у ястреба, и сейчас их взгляд был устремлен на Галлию.

– Итак, мой юный принц, это и есть та красавица, которая переполошила всю нашу империю, заполнив ее слухами, сплетнями и догадками. – Он говорил на латыни, чтобы Галлия его понимала, поскольку она пока что не успела овладеть нашим языком в полной мере.

– Да, государь, – ответил я. – Это принцесса Галлия.

Он побарабанил пальцами по подлокотнику своего золотого трона.

– Принцесса? Из какого ты племени, дитя мое?

Она гордо выпрямилась перед ним, и ее голос не дрогнул, когда она ему ответила:

– Я из страны, именуемой Галлия, твое величество, это далеко отсюда, и там полно гор и лесов.

Синтарук наклонился вперед, опустив свой острый подбородок на правую ладонь.

– Поднимись сюда и сядь рядом со мной, дитя мое, я хочу больше узнать о твоей стране.

Галлия заняла место рядом с ним, оставив меня стоять в одиночестве и чувствовать себя несколько обделенным вниманием.

– Ха! Наш юный лев сгорает от ревности, Синтарук! Я бы на твоем месте его опасалась! Меч его остер, и действует он быстро! Сомневаюсь, что даже твои скифы с топорами успеют тебя спасти, ежели он решит окропить землю твоей кровью!

Скифы подняли свое оружие и пристально уставились на меня, когда голос, который я сразу же узнал, произнес эти слова. Из тени в углу зала позади возвышения, шаркая ногами, появилась старая ведьма Доббаи. Выглядела она такой же растрепанной и немытой, какой я ее помнил по прошлому разу; волосы сальные, черная грязная рубаха до пят. Она прошлепала по мраморному полу и забралась на возвышение, не обращая внимания на Синтарука. Затем встала перед Галлией, взяла ее за руку, и та тут же лишилась дара речи. А Доббаи обернулась ко мне:

– Ну, значит, ты исполнил предсказание, мой юный принц! Собираешься на ней жениться?

– Собираюсь.

– Ты слышал, Синтарук? А у тебя ведь была мысль взять ее к себе в гарем! Если ты запрешь ее там, этот сын Хатры разнесет твою империю вдребезги! – она хрипло захихикала, глядя на Галлию. – Не бойся, детка. Единственная часть тела нашего царя, которая еще действует, – это его язык.

Доббаи ткнула пальцем в Синтарука:

– Фантазии усталых стариков так трогательны, что стоит полюбоваться! Неужели ты решил, что эту женщину, эту красоту, ради обладания которой принц Пакор пересекал моря и громил войска врагов, можно выменять на какую-нибудь побрякушку?! Ты, конечно, можешь приказать зарубить этого молодца прямо здесь и сейчас, но это призовет на твою голову такой ураган, какого свет не видывал! Известно ли тебе, царь царей Синтарук, что, пока ты восседаешь тут на своем троне, люди толпами стекаются в Хатру, чтобы служить под знаменем принца Пакора? Они прослышали, что он вернулся, они знают, каким образом он вернулся, и вот самые храбрые со всех земель, все фанатики и все благочестивые идут в Хатру, чтобы служить ему. Некоторые утверждают, что он бог, а другие говорят, что эта юная женщина – богиня, которую ниспослали нам с небес, чтоб она его защищала и оберегала. И если кто тронет хоть волос на его голове, то могучее войско царя Вараза уничтожит тебя и обратит твой дворец в пыль. В пыль, Синтарук! И все это непременно случится, если ты вздумаешь завладеть ею, поскольку многие уверены, что он и она возлюблены богами!

Синтарук, явно забеспокоившись, покачал головой и начал уверять, что ни о чем подобном даже не помышлял.

– Да я вовсе не собирался ее никуда запирать! – запротестовал он. – Я просто хотел ее увидеть!

– Ну, вот! – резко бросила Доббаи. – Ты ее увидел!

Она взяла Галлию за руку, свела с возвышения и вложила ее руку в мою. Синтарук откинулся назад и замер неподвижно, уныло глядя перед собой.

А Доббаи снова уставилась на него.

– И если ты думаешь, как бы отобрать у Пакора то, что ты сам решил ему подарить, что должно было стать платой, какую твой дьявольский ум придумал в качестве компенсации за нее, то лучше подумай еще раз! – она ткнула в царя своим костлявым пальцем. – Боги следят за нами прямо сейчас, следят за каждым нашим движением. И на месте того, чье время на этой земле подходит к концу и кто очень скоро предстанет перед ними, я бы более тщательно выбирала слова!

Царь посмотрел на Доббаи, потом на меня, потом на Галлию. Потом вздохнул, опустил глаза и посмотрел на собственные ноги. Сейчас он казался человеком, упустившим знатную добычу.

– Конечно, конечно, мы очень рады вас видеть. Вас обоих. Это просто чудо, что вам удалось вернуться в Парфию целыми и невредимыми. А теперь – мой свадебный подарок тебе, Пакор!

Он хлопнул в ладоши, и евнух, его первый министр, вышел вперед и встал рядом с возвышением. Он раскатал свиток пергамента и начал читать писклявым голосом:

– Я, Синтарук, царь царей, владыка Парфии от берегов…

– Ближе к делу! – рявкнул царь.

Евнух нахмурился. День для него явно складывался не слишком удачно.

– Пакор, принц Хатры, настоящим объявляется царем города Дура-Европос, каковой титул навечно закрепляется за ним и за его потомками. Так сказал царь царей Синтарук, и да станет это законом!

Я был поражен. Дура-Европос это город на левом берегу Евфрата, расположенный на скалах высоко над рекой. Он обращен на запад к сирийским равнинам, в сторону города Пальмира. Это большой, цветущий город, защищенный мощной оборонительной стеной со многими башнями. И находится он рядом с царством моего отца – прямо через реку. Кроме того, Дура-Европос всегда входил в состав личных владений царя царей империи.

Я потерял дар речи, потому что это и в самом деле был великолепный дар.

– Я не знаю, как тебя благодарить, государь, – наконец сумел я пробормотать.

– Тогда не говори ничего, – ответил царь. Он был явно не в том настроении, чтобы проявлять снисходительность. – Иной раз лучше и промолчать.

Доббаи уселась в кресло рядом с Синтаруком и еще раз оглядела нас с Галлией.

– Прекрасная будет парочка! И еще он станет в Парфии великим полководцем. Так что лучше заполучить друга, чем злобного врага, так мне кажется. Ты принял мудрое решение. И боги этим решением будут довольны!

Синтаруку, видимо, уже надоело наше общество, и он махнул рукой, отпуская нас. Мы поклонились и пошли из зала.

– Итак, я – царь, а ты – моя царица, – прошептал я Галлии и сжал ее ладонь.

Она вдруг остановилась, повернулась и пошла назад к возвышению. Взошла на него, наклонилась и поцеловала Синтарука в щеку. А потом попросила у одного из скифов его кинжал. Тот сразу заподозрил что-то неладное, но Синтарук, приведенный поцелуем в полный экстаз, махнул рукой, велев ему подчиниться. Галлия взяла клинок и отрезала локон от своей гривы волос. Затем вложила его в похожую на рептилию руку царя. Доббаи пришла в восторг и захлопала в ладоши. А Галлия спустилась обратно ко мне.

– Держи свой меч острым, юный принц, потому что орлы еще прилетят сюда искать тебя! – крикнула Доббаи вслед нам.

– Что это должно означать? – спросила Галлия.

– Не имею понятия, любовь моя, но слова этой старой грязнули имеют гнусное обыкновение сбываться.

Но, говоря по правде, мне не было никакого дела до высказываний старой ведьмы, поскольку рядом со мной была моя возлюбленная, а еще у меня отныне имелось собственное царство, отданное мне во владение и управление. Кроме того, скоро у меня появится собственное войско, и я сделаю это войско самым мощным во всей Парфянской империи.

Следующий день мы посвятили подготовке к отъезду из Ктесифона: я решил, что мы слишком засиделись в гостях. У меня не было желания еще раз увидеться с Синтаруком, который заманил нас сюда лживыми посулами. Ко мне зашел Эний, он спросил, нужен ли нам эскорт для выезда из города, но я резко отказался от такой чести. Я как раз седлал Рема перед конюшней, а Галлия и все остальные точно таким же образом готовились к отъезду назад в Хатру. Она посмотрела ему вслед, когда он удалялся.

– Это было грубо с твоей стороны.

Рем был в капризном настроении и не давал мне застегнуть пряжку подпруги.

– Стой смирно! – приказал я ему.

Галлия нахмурилась:

– Не нужно срывать свое зло на лошади!

– Какое еще зло?

– Ты злишься, только я не пойму почему.

– Не понимаешь?

– Нет. Это ведь меня хотели тут заточить в гарем и сделать очередной царской женой, а не тебя!

Я оставил попытки застегнуть последнюю пряжку и подошел к ней.

– Я бы никогда этого не допустил. Отвратный старик! Ему ведь уже восемьдесят!

Галлия обняла меня и поцеловала в щеку.

– Ты мой галантный воин! Даже если бы он запер меня в своих покоях, я бы сбежала обратно к тебе! И никакие стены не стали бы мне помехой! Но я не пленница, так что нет нужды злиться на бедного Рема из-за похотливого старика.

Она стала гладить коня по шее, и через пару минут я застегнул эту пряжку.

– Прекрасный конь, мой принц!

Я почувствовал, как по спине пробежала ледяная дрожь, когда услышал эти слова Доббаи. Обернувшись, я увидел, что она направляется к нам со стороны конюшни. Старуха улыбнулась Галлии и снова взяла ее за руку.

– Ты собираешься проститься с Синтаруком перед отъездом?

– Нет! – резко ответил я.

– Он очень стар и, вероятно, не проживет столько, чтобы увидеться с тобой еще раз.

– Ну, – сказала Галлия, – я не думаю, что это будет для нас слишком трудно.

– Нет! – я оставался непреклонен. – Я теперь и сам царь, а не мальчик на побегушках. А ты – моя будущая жена, принцесса в своем праве и моя будущая царица.

Доббаи откинула назад голову и разразилась каркающим смехом. Потом взглянула на Галлию:

– Вот видишь, дитя мое, как быстро их меняют титулы и высокие посты! Это сущее проклятье для мужчин! Ну, ладно, ни слова больше о Синтаруке, он всего лишь ничтожный старикашка.

– Но он еще и царь царей, – заметила Галлия.

Доббаи погладила ее по щеке.

– Да, принцесса, он царь царей, и он желал сделать тебя своей царицей цариц, чтобы ты правила империей в этом качестве, когда он покинет этот мир. Ты слышишь, сын Хатры? Если бы так произошло, ты бы очень скоро преклонял перед ней колена! Однако, сын мой, тебя ждет совсем иная судьба. И раз уж мы дошли до этого, у меня имеется сообщение для вас обоих.

Но я меня было уже достаточно.

– Если оно от Синтарука, то можешь ему передать…

Доббаи выпустила руку Галлии, обернулась и уставилась на меня. Ее глаза вдруг наполнились жуткой злобой, а лицо исказилось выражением холодной ярости.

– Не смей со мной спорить, мальчик! Я сюда пришла вовсе не для того, чтоб выслушивать от тебя поучения! У меня для вас имеется сообщение. Так что молчи и слушай!

Я замер на месте, несколько обеспокоенный тем, как эта старуха внезапно превратилась в злобного демона. Потом выражение ее глаз немного смягчилось.

– Встаньте передо мной, оба!

Галлия придвинулась ко мне, и я взял ее за руку. Мне вдруг почудилось, что мы с ней единственные люди, оставшиеся на всей земле. Все наше внимание было сейчас приковано к старухе Доббаи, которая заговорила спокойным и властным голосом.

– Она явилась ко мне прошлой ночью, во сне. И сообщила, что довольна вами обоими, особенно тобой, Пакор. Она сказала, что счастлива теперь, и вам не следует о ней беспокоиться. И что вы должны сообщить об этом всем своим друзьям. Она следила за вами все время, пока вы добирались до Парфии, и теперь, когда вы оба в безопасности, она может следовать дальше и со спокойной душой воссоединиться со своим мужем.

Я почувствовал, как Галлия сжала мою ладонь.

– Со своим мужем? – переспросил я.

Доббаи улыбнулась.

– Да, сын Хатры, с ее мужем; с твоим командиром и другом. Потому что Клавдия теперь знает, что ты выполнил свою клятву и привез ее сына в свою страну.

Я увидел, что по лицу Галлии текут слезы.

– И она теперь спокойна и счастлива, госпожа?

– Да, сын мой, – ответила Доббаи. – Потому что теперь ей уже не нужно больше ждать, она может воссоединиться со своим мужем. Ты ведь знаешь его имя, не так ли, сын Хатры?

Я кивнул и почувствовал, как мои губы сами по себе произносят имя моего господина, моего командира, моего друга:

– Спартак!

Эпилог

Вилла Марка Лициния Красса купалась в осеннем солнечном свете, когда Луций Фурий поднялся на Палатинский холм и вошел в покои своего командира. Красс высоко поднялся с тех пор, как подавил восстание рабов. Он спас Рим, когда другие не смогли это сделать, на собственные деньги создав войско, которое сокрушило Спартака. Рядовые граждане, правда, ворчали, жаловались на отвратительную вонь от тысяч распятых рабов, чьи тела были оставлены висеть на крестах вдоль всей Аппиевой дороги, чтобы неделями гнить и разлагаться. Но так приказал сам Красс. Большинство распятых до костей обклевали вороны, но их вид и запах были просто ужасные, так что многие выступали с протестами. В признание заслуг Красс был назначен консулом – совместно со своим соперником Помпеем. Они не слишком любили друг друга, но, как выяснилось, оказались готовы вступить в альянс, чтобы держать друг друга под присмотром, равно как и добиться того, чтобы Рим не ослабляли гражданские раздоры. Красс был удостоен триумфа, последовавшего за разгромом рабов, после чего Красс опять из собственного кармана оплатил празднество для простого народа – на улицы города выставили десять тысяч столов с едой, чтобы накормить и напоить всех граждан. Кроме того, Красс одарил каждого трехмесячным запасом зерна, чтобы у всех брюхо было набито. Такая щедрость сделала его крайне популярным среди народных масс.

Луция провели в кабинет Красса. Он вошел и уселся напротив консула. Им подали вино. Красс улыбнулся своему протеже, который все еще хромал после ранения.

– Как ты, Луций?

– Лучше, спасибо, консул.

Красс поднял свиток, что лежал на столе и передал его молодому человеку:

– Я подумал, что это письмо может показаться тебе интересным. Оно пришло сегодня утром.

Луций взял пергамент и развернул его. Письмо было написано на латыни.

Марку Лицинию Крассу

Приветствую тебя!

Прошло немало времени с момента нашей последней встречи, и я решил, что будет вежливо с моей стороны сообщить тебе о том, как развивались события с тех пор, как я покинул Италию. Сын Спартака растет, это здоровый юный мальчик. Он по-прежнему проживает в Парфии, где все те, кто ушел вместе со мной, наслаждаются жизнью на свободе и в полном благополучии. Как я слышал, ты тоже преуспел и процветаешь с тех пор, как мы с тобой играли в Италии в кошки-мышки. Рад за тебя и отдаю должное твоей славе. Я верю, что твое нынешнее высокое положение среди граждан Рима удовлетворяет твоим запросам и амбициям и не вызывает у тебя искушения направить свои взоры на Восток, где уже стоит мощное войско, готовое защищать Парфянскую империю. Если же это не так, я не могу обещать тебе такой же любезности, какой ты удостоил меня, дав мне возможность беспрепятственно покинуть Италию. Да, такой учтивости и обходительности ни ты, ни твои легионы от нас не дождутся, если у тебя возникнет искушение пересечь Евфрат.

Желаю тебе долгих лет жизни. Да хранит тебя Шамаш.

Твой старый друг

Пакор, царь Дура-Европос

Луций Фурий швырнул письмо на стол.

– Это просто возмутительно! Что такое эта Парфия? Да просто куча глиняных хижин, полная бандитов и изменников! Их следует наказать! Особенно этого… царя!

Красс откинулся на спинку кресла и внимательно посмотрел на Фурия. Ему очень нравился этот молодой трибун; кроме того, его отец являлся верным сторонником Красса в Сенате. Но сынок стоил ему больших денег в немалой степени потому, что потерял убитыми сотни конников во время восстания рабов.

– Луций, никто не сомневается в твоей личной храбрости и мужестве. Но сейчас требуются мудрые решения. Нам понадобилось три года, чтобы сокрушить Спартака и его войско, и в последней битве я потерял почти десять тысяч убитыми, а ты, если память мне не изменяет, лишился всей своей конницы. А теперь Пакор, ныне уже царь Пакор, вернулся к себе на родину, где у него имеются десятки тысяч конников, умеющих сражаться не хуже него.

Фурий был крайне раздосадован.

– Значит, мы ничего не предпринимаем?

Красс поднялся и прошел на балкон, с которого открывался вид на Тибр.

– Нет, Луций. Мы просто не торопимся, но продолжаем делать приготовления к кампании, цель которой – завоевание Парфянской империи.

– А Пакор?

Красс улыбнулся:

– А его я привезу в Рим в железной клетке.

Примечания

1

Мутина – современная Модена. (здесь и далее прим. перев.)

2

Пад – древнее название реки По.

3

Красс, Марк Лициний (115–53 г. до н. э.) – римский полководец и государственный деятель. Активный участник борьбы за власть в Риме. В 71 г. до н. э. жестоко подавил восстание Спартака. В 60 г. до н. э. вместе с Цезарем и Помпеем образовал т. н. Первый триумвират. В 54 г. до н. э. начал войну против Парфии, в которой через год погиб в битве при Каррах.

4

Брундизий – современный Бриндизи.

5

Немезида – богиня мести у древних греков; в переносном смысле – злейший враг.

6

Государство Селевкидов, крупнейшее эллинистическое государство на Ближнем и Среднем Востоке, было основано Селевком Никатором, одним из диадохов, полководцев Александра Македонского, и просуществовало с 312 до 64 г. до н. э., затем вошло в состав Римской империи.

7

Тигран II Великий (95–56 г. до н. э.) – царь Армении, союзник Митридата VI Евпатора, царя Понта, при содействии которого он завоевал сирийские владения Селевкидов, в т. ч. Антиохию.

Content

Питер Дарман
Парфянин. Испытание смертью

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Эпилог

Примечания