Фабио Воло

Скажи любви «нет»

Моей сестре Кристине

В твоем теле мне нравится

твоя чувственность.

В твоей чувственности мне нравится

твой рот.

В твоих устах мне нравится

твой язык.

В твоем языке мне нравится

твое слово.

Хулио Кортасар

Я совершил самый тяжкий грех,

который только может совершить человек.

Я не был счастлив.

Хорхе Луис Борхес

Я сын человека, который прожил свою жизнь так, словно и не жил. Я это понял, оглядываясь на пройденный им путь. С тех пор, как я себя помню, я ни разу не видел радости в его глазах: смотрел он исподлобья, взгляд его всегда был невесел.

Это постоянно мешало мне целиком отдаваться радостям своей жизни. На самом деле, разве может сын почувствовать всю полноту жизни, если его отцу не удалось по-настоящему прожить свою собственную жизнь? У кого-то, возможно, так оно и получается, но, в любом случае, дается это нелегко. Словно ты не человек, а доменная печь, изо дня в день выплавляющая чувство вины.

Моему отцу исполнилось шестьдесят семь лет, он худой, у него седые волосы. Он всегда был крепким мужчиной, вечным тружеником. Но сейчас он выдохся, надорвался, постарел. Жизнь приносила ему одни сплошные разочарования. Она так часто разочаровывала его, что теперь, вспоминая о ней, он часто повторяется. Когда я вижу отца в его нынешнем состоянии, меня охватывает желание оградить, уберечь его. Он меня трогает до слез, мне жаль его, хочется что-то сделать для него, чем-то помочь ему. От этого мне становится тоскливо на сердце, мне все кажется, что я мало что сделал для него, мало заботился о нем.

Часто, особенно в последние годы, я украдкой наблюдаю за ним. Я приглядываюсь к нему и, как правило, без всякой видимой причины раскисаю, должно быть, из-за сумбура, который всегда творился в моей голове и на сердце и был связан с образом отца. Наши отношения с ним складывались трудно, нашу любовь поймет только тот, кто прежде мог найти в себе мужество ненавидеть. Это истинная, выстраданная, с трудом добытая, отвоеванная любовь.

Чтобы научиться любить его, мне пришлось поколесить по свету. И чем дальше я от него удалялся, тем ближе на самом деле я к нему приближался. Земля ведь круглая.

В течение долгого времени мы с ним не разговаривали. А когда ты молчишь назло в присутствии отца, у тебя появляется дрожь в коленях, ноги подкашиваются, и тебе неожиданно хочется на минуту присесть. Не от того, что закружилась голова, а потому что тебе жутко скрутило живот. Из-за отца у меня всегда появлялись рези в животе. Именно поэтому я по-настоящему полюбил его только после того, как меня вывернуло наизнанку, и я сумел выплеснуть из себя всю свою ярость, ненависть и боль, потому что многие из этих чувств носили на себе его печать.

Когда я был маленьким, я просил отца поиграть со мной, но работа отбирала у него слишком много сил и времени и отнимала его у меня. Я помню его, главным образом, в двух обстоятельствах: когда он собирался уходить на работу, и когда он отдыхал, выбившись из сил на работе. В любом случае мне приходилось ждать, я для него был постоянно на втором месте.

Мой отец всегда сторонился меня, таким он остался и сегодня. Вначале его у меня отнимала работа, теперь, мало-помалу его отнимает время, и здесь я ничего не могу поделать, с этим противником я не в силах бороться. Поэтому сейчас я испытываю то же чувство бессилия, которое охватывало меня в детстве. В последние годы, каждый раз, когда я вижу его, я замечаю, как он все больше стареет, и постепенно, день за днем я чувствую, как он ускользает из моих рук. И теперь мне остается только с отчаянием удерживать его за кончики пальцев.

Мне уже тридцать семь лет, и, глядя на этого как бы ни жившего человека, мне приходит на ум надпись, которую Марлон Брандо повесил на стене в своей комнате: «Ты не живешь, если не умеешь жить». Я до сих пор спрашиваю себя, что я могу сделать для него. И пусть сегодня я вижу перед собой немощного, беззащитного, дряхлого старика, перед которым я, наконец-то, выгляжу сильным мужчиной, я знаю, что на самом деле это не так. И так было всегда. Потому что он только одним своим словом может причинить мне боль. Даже больше того: одним несказанным словом, молчанием, паузой. Ему достаточно просто посмотреть в другую сторону. Я могу часами кричать, даже накидываться на него с оскорблениями, а он может растоптать меня одной ухмылкой, которая проскользнет в уголках его губ.

Если в юности у меня из-за него появлялись колики в животе, то в детстве я из-за него вполне мог свернуть себе шею. Что бы я ни делал, я всегда вертел головой в его сторону, ловил его взгляд, его слово, краткий ответ. Он наспех откликался на мою привязанность: то мимоходом взъерошит мне волосы, то ущипнет за щеку, то, едва взглянув, поставит на сервант картинку, которую я нарисовал для него. Ничего больше этого отец и не мог мне дать, потому что не только никогда не понимал моей боли, моих потребностей и желаний, но еще и сам толком не разбирался в своих желаниях. Он не привык как-либо выражать свои чувства, он не умел к ним прислушиваться. Поэтому я и говорю, что он никогда и не жил по-настоящему. Он сторонился всех и всего.

Возможно, по этой причине я никогда не видел в нем человека, у которого могли быть свои желания, тревоги, мечты. Напротив, я рос и не сознавал, что и он тоже человек: для меня он был просто моим отцом, как будто одно исключало другое. Только повзрослев и на миг забыв, что я его сын, я сумел догадаться, кем он был на самом деле, и стал понимать его. Как бы мне хотелось еще в детстве стать взрослым, чтобы разговаривать с ним на равных, как мужчина с мужчиной, тогда бы мы смогли разобраться в возникавших между нами недоразумениях, и вместе пошли бы другой дорогой. Однако теперь, когда многое в нем мне стало понятнее, ко мне пришло ощущение, что я опоздал. Что у меня осталось слишком мало времени.

Сейчас, когда я присматриваюсь к своему отцу, у меня появляется чувство полной уверенности в том, что я знаю о нем нечто такое, о чем он сам даже не подозревает. Я научился видеть и понимать то, что он прячет в самом себе и в одиночку не в состоянии выпустить на волю.

Я многие годы крайне неудачным образом просил у этого человека доказательств его любви. Я искал в нем то, чего в нем не было. Я ничего не замечал и не понимал, и теперь немного стыжусь этого. Любовь, которую он проявлял ко мне, состояла в том, что он нес свой крест, терпел лишения и неустанно работал, добровольно взвалив на себя ответственность за семью. Если внимательней приглядеться, это не был даже его выбор, возможно, такова была жизнь, которую до него привычно вели все люди. Мой отец был сыном своего поколения, считавшего, что в жизни есть только один путь: жениться, родить детей, трудиться ради семьи. Никакими иными вопросами им не надо было задаваться, роли были уже распределены заранее. Казалось бы, он женился и завел ребенка, даже особенно не желая этого. Я сын того человека, которого жизнь призвала к оружию и повела в сражение не ради спасения страны, а ради спасения своей семьи. Целью этой войны была не победа, а стремление свести концы с концами, просто выжить. Тянуть свою лямку.

Я люблю своего отца. Я люблю его всем своим существом. Я люблю этого человека, который, когда я был маленьким, никогда не помнил, сколько мне лет.

Я люблю этого человека, у которого даже сегодня не поднимается рука обнять меня, который даже сегодня не может произнести: «Я люблю тебя».

В этом мы с ним похожи. Я унаследовал это от него. У меня это тоже не получается.

1. Вечно ломающиеся жалюзи

Я родился в бедной семье. Если меня попросят в двух словах объяснить, что такое жить в бедности, я, пожалуй, скажу, что это то же самое, что безрукому человеку сидеть за богато накрытым столом.

Я не знаю бедности, которую часто показывают по телевизору, когда люди, лишенные всего самого необходимого, просто умирают с голоду. Мне знакома бедность тех, кто владеет кое-какой собственностью, у кого есть еда и крыша над головой, телевизор, машина. Бедность тех, кто может делать вид, что они совсем не бедные. У этой бедности много домашней рухляди и неоплаченных векселей. В такой бедности ты одновременно и везунчик, и неудачник: кому-то живется лучше, чем тебе, а кому-то и хуже. Но, в любом случае, выглядит она позором, постыдным клеймом, постоянным унижением. А вместе с этим еще и ежедневная нервотрепка, ощущение зыбкости своего положения, свербящая сердце досада, вечно опущенная вниз голова. Ты не настолько беден, чтобы ходить в отрепьях, но одежда, которую ты носишь, часто разоблачает твою тайну и выставляет голым перед всем миром. Одна малозаметная штопка ясно говорит, кто ты есть на самом деле. Бедность превращается в постоянную заботу, которая сверлит твой мозг и не оставляет места никаким другим помыслам, прежде всего мыслям о красоте, потому что красота сама по себе вещь непрактичная, не приносящая пользы. Подобная роскошь тебе не принадлежит.

Часто в глазах других людей ты живешь вполне нормальной жизнью, но, на самом деле, над тобой властвуют совсем иные законы – прежде всего, закон нужды. И ты исподволь учишься лгать. Твоя бедность выливается во вранье. Иногда в крупный, а иногда в мелкий обман. Если тебе отключили домашний телефон за неуплату, ты учишься говорить, что у вас обрыв на линии; ты не идешь ужинать в ресторан, потому что у тебя много дел; уверяешь, что у тебя сломалась машина, а на самом деле ты не оплатил страховку или у тебя нет денег на бензин.

Ты стал большой дока в хитрой науке обмана, тебе известны сотни способов, которые помогают выкрутиться из затруднительного положения: где можно починить, залатать, приклеить, прибить. Такая бедность похожа на сломанные жалюзи – ты их поднимаешь вверх, а потом подсовываешь под тросик кусочек картона. Если картонка вылетает, то жалюзи с лязгом летят вниз, как нож гильотины. Такая бедность – это плитка, выпавшая из облицовки в ванной комнате, дырка под раковиной, через которую проглядывают трубы, кусочек шпатлевки, который никак не хочет держаться на треснувшем в углу серванте. Это рассохшийся ящик – ты его открываешь, и ручка остается у тебя в руке. Это створка шкафа, ее, прежде чем закрыть, надо немного приподнять. Это розетки, которые вываливаются из стены, когда ты вынимаешь вилку, и чтобы поставить розетку на место, тебе ее надо разобрать и покрепче разжать распорные лапки. Это отклеившиеся на стыках обои. Это сырое пятно на кухне, когда воздушные пузыри под слоем краски набухают, как дрожжевое тесто, а расползающиеся по стене разводы настолько соблазнительны, что тебе трудно побороть желание взять лестницу, забраться наверх и соскоблить их. Это расклеившиеся стулья, так что сидеть на них становится опасно.

Это убогая домашняя рухлядь, которая держится на клее и липкой ленте. В доме целый ящик забит инструментами и деталями, с помощью которых пытаются подлатать разваливающийся повсюду домашний быт. В доме все шатается, все непостоянно, все ненадежно и ждет лучших времен. Но все эти перелатанные вещи в действительности остаются потом на всю жизнь. Нет ничего более постоянного, чем временное.

В первый раз, когда я услышал, что мой отец назвал себя «неудачником», я не имел ни малейшего представления о том, что это могло значить. Я был слишком маленький. Он произнес это слово, когда в бар пришли странные люди и стали выносить оттуда какие-то вещи. Тогда же я запомнил еще одно выражение: «опись имущества за долги». С тех пор каждый раз, когда в бар или к нам домой приходили незнакомые люди и выносили из него вещи, я ни о чем больше не спрашивал. Пусть я и не знал значения тех слова, но я все понимал. И учился, еще мальчишкой. Например, не зная причин, я догадывался, что именно из-за этих людей машина моего отца была записана на дедушку, отца моей матери. Взрослые говорили, что машина «записана», но я даже понятия не имел о значении этого слова. Я ничего не знал, но все понимал.

Я рос и видел, как мой отец гробит себя на работе, пытаясь хоть как-то обеспечить семью.

У него был бар, и он каждый день выходил на работу, даже если плохо себя чувствовал. По воскресеньям, когда бар не работал, он проводил в нем большую часть дня: убирался, приводил зал в порядок, что-то налаживал, подгонял.

Я никогда не отдыхал на каникулах вместе с родителями. Летом меня отправляли к бабушке и дедушке по моей матери, которые снимали домик в горах.

По воскресеньям мама одна навещала меня у своих родителей и передавала мне привет от папы. У нас в доме не было ни одной фотографии, на которой мы бы все трое были сняты во время летнего отпуска. Мы не могли позволить себе проводить отпуск всей семьей. На это у нас не было денег.

Деньги… Я видел, как мой отец у всех занимал деньги. У родственников, друзей, соседей. Я видел, как он унижался, и каким унижениям подвергался. Сколько раз в детстве мне случалось приходить с ним в дом к его друзьям, которых я даже не знал, и тихо сидеть, ждать на кухне. Хорошо, если я оставался там не один, а с женой его приятеля, а он в это время уходил «по делу» со своим знакомым в другую комнату. Незнакомая женщина спрашивала, чем меня угостить, а я постоянно от всего отказывался. Я рос тихоней, вечно стеснялся, все взрослые казались мне великанами. В общем, я думаю, что похожие ощущения испытывал и мой отец.

Он у всех просил деньги, буквально у всех. Даже у меня, когда я был еще ребенком. Как-то он зашел проведать меня в мою комнатушку, потому что я лежал с высокой температурой. Чувствовал я себя неважно, но был счастлив, так как мама сказала, что температура у меня повысилась из-за того, что я расту, и как только она спадет, я стану еще выше.

– А правда, папа, что когда я поправлюсь, я стану еще выше? Я буду таким же большим, как и ты?

– Конечно. Ты вырастешь и станешь выше меня.

Прежде чем уйти из моей комнатки, он взял мою копилку, красного бегемота. Он мне сказал, что деньги из копилки надо положить в банк. Я ему поверил, ведь он мне сказал, что в банке я получу намного больше денег, когда попрошу вернуть их назад.

Позднее я понял, как на самом деле обстояли дела с моей копилкой, и почувствовал, что меня предали, обманули. Я сразу же научился не верить обещаниям взрослых, поэтому и вырос уступчивым и мягкотелым, но выдавал себя за человека с твердым характером. Рядом со мной не было сильного человека, с которым бы я чувствовал себя в безопасности, под надежной защитой. Многие из нас, подрастая, догадываются, что отец, чудившийся великаном, на деле оказался не таким уж всемогущим. Но для себя я открыл это в раннем детстве. Как и все остальные дети, я тоже хотел считать своего отца самым сильным человеком, однако продлилось у меня это убеждение очень недолго.

Мой отец работал, корпел, вкалывал. Я помню, как он засыпал за столом, сидя перед телевизором. Его голова медленно клонилась вниз и в конце, как от резкого удара по шее, валилась ему на грудь, отчего он внезапно просыпался. Отец оглядывался по сторонам, пытаясь понять, где он, что с ним, не заметили ли мы с мамой приключившийся с ним конфуз. Он осматривался, поводя поднятой головой, при этом его челюсть двигалась, словно он что-то жевал. Совсем так, как это делают коровы. Я наблюдал за ним, следил, как его голова свешивается вниз, и ждал, когда же вслед за короткими нырками наступит резкое падение. При этом я смеялся. Когда он догадывался, что я смотрел на него и все видел, он мне улыбался и хитро подмигивал. Я был счастлив. Каждый раз, когда он мне подмигивал, особенно если делал он это украдкой, незаметно для мамы, я чувствовал себя его сообщником и взрослым мужчиной, мне казалось, что наши тайные знаки понятны только нам двоим. Тогда я тоже пытался подмигнуть ему, но у меня это плохо получалось, потому что я закрывал оба глаза. Иногда я закрывал один глаз, помогая себе пальцами. Всякий раз я надеялся, что наша игра станет началом нашей новой, крепкой дружбы. Наконец-то, думал я, у него чаще будет возникать желание поиграть со мной, и мы будем всюду ходить вместе. Я был так счастлив, что сидя на стуле, начинал от радости болтать ногами. Я, как в воде, бултыхался в своем счастье. Однако наше товарищество на этом же и заканчивалось. Окончив обед, он вставал из-за стола и шел доделывать какие-то неотложные дела или снова уходил на работу. А я был еще маленький и ничего не понимал, я просто думал, что я ему не нужен, что ему неинтересно проводить свое время со мной.

Все мои попытки привлечь к себе его внимание и завоевать его любовь терпели неудачу. С мамой это у меня получалось, с ним же – никогда. Когда я говорил что-нибудь смешное, она смеялась, хвалила, обнимала меня, а я ощущал в себе безмерную силу: я сумел ее развеселить, рассмешить. С ней я был наделен высшей властью. С отцом же моя власть, напротив, оказывалась бессильной. Мне не удавалось заставить его по любить меня.

Я во всех подробностях помню все хорошее, что он делал вместе со мной и для меня. Когда, к примеру, моей маме должны были сделать несложную операцию и ее положили в больницу, бабушка переехала в наш дом и стала помогать нам по хозяйству. Бабушка перебралась в мою комнату, а я спал с отцом в родительской постели. В те дни, по утрам, перед уходом в бар на работу он готовил мне на завтрак ванильный пудинг. Я даже помню, как он накрывал на стол.

Или тот субботний вечер, когда я, он и мама отправились ужинать в пиццерию. Я впервые ужинал вместе с ними не дома. Моя мама спросила:

– А что мы скажем в понедельник водопроводчику, когда он придет за деньгами?

– Не знаю, завтра что-нибудь придумаем, – ответил отец.

Когда мы шли в пиццерию, мой отец посадил меня к себе на плечи. Я прекрасно помню тот вечер. Вначале он держал меня за руки, потом взял меня за щиколотки, а я ухватился руками за его голову, вцепившись пальцами в его волосы. Я еще могу вспомнить, что я чувствовал, обхватив ногами его шею. Я стал высоченным. Мое сердце никогда еще не билось так высоко. Не знаю, что на него нашло в тот вечер, но он был отцом. Он сам разрезал мне пиццу. Единственный раз за всю мою жизнь. Он был добрым, ласковым, смеялся над моими словечками. И мама тоже смеялась. В тот вечер мы были счастливой семьей. Прежде всего, он. Возможно, мужчина, который провел с нами тот вечер, и был моим настоящим отцом. Или, по крайней мере, он мог бы стать таким, не подкоси его все эти неурядицы.

Домой мы возвращались в машине, я стоял сзади, держась за переднее сиденье, и думал, как было бы хорошо, если бы этот вечер никогда не кончался. Поэтому я и сказал: «Когда мы приедем домой, я могу не ложиться сразу спать, а еще немножко посидеть с вами?» Потом, правда, я заснул еще в машине.

На другое утро жизнь опять потекла, как и прежде. Это было воскресенье. Моя мама хлопотала на кухне, а отец ушел в бар наводить порядок.

– Мы сегодня вечером снова пойдем есть пиццу?

– Нет, сегодня вечером мы останемся дома.

2. Она

Не знаю, ушла она от меня два года назад или только вчера вечером, а, может быть, она вообще никуда не уходила. Когда не живешь больше с женщиной, к которой тебя мучительно тянет, то мысли о ней лезут тебе в голову в самое неподходящее время. Внезапно тебя начинают осаждать образы и воспоминания. Временами случается, что дни пролетают, не оставляя ни малейшего следа в твоей памяти, и тогда намного приятнее жить тем, что хранится в тайниках и потаенных углах твоего прошлого, чем жить настоящим. «I’ll trade all my tomor rows for a single yesterday …» – «Я отдам все свои завтра за одно только вчера…» – пела Дженис Джоплин.

Если ты уже не живешь с женщиной, к которой тебя мучительно тянет, ты невольно ночью вытягиваешь руку, ищешь свою подругу. В первые дни после разрыва просыпаешься на рассвете и, глядя на пустой край постели, начинаешь в недоумении тереть себе глаза, надеясь, что тебе это привиделось спросонья. Конфорку на плите заливает убежавший кофе, потому что ты уже не помнишь, что поставил турку на огонь. Ты два раза солишь воду для спагетти. Или вовсе забываешь добавить соли.

Если ты уже не живешь с женщиной, к которой тебя мучительно тянет, тебе приходится передумывать уйму мыслей, переделывать кучу дел. Чистить, скрести, отдирать, подбирать, переставлять, выбрасывать. Вбивать гвозди в стены, в доски, в пустоту. Что-то покупать, чтобы заполнить пустое пространство. Читать книги и через несколько страниц возвращаться назад, потому что ты только скользил глазами по словам, не улавливая их смысл, а когда догадался об этом, то уже потерял нить повествования. Ты вынужден возвращаться назад и когда смотришь кино на DVD, потому что не понимаешь, что произошло с героем фильма.

Не жить больше с женщиной, к которой тебя мучительно тянет, значит, попросту, постоянно возвращаться в прошлое. Оглядываться назад, а не смотреть вперед. Отправляться в плавание, держась за поручни на корме, а не стоя на носу корабля.

Если ты не живешь больше с женщиной, к которой тебя мучительно тянет, тебе уже не надо звонить ей с работы и говорить, что ты задерживаешься. Это уже никого не интересует, тебя никто не ждет. Это значит, что, вернувшись домой, ты уже не можешь пожаловаться, что у тебя был тяжелый день на работе. А это совсем не пустяк.

Ты невзначай отмечаешь все мелкие бытовые перемены, которые происходят в доме, оставшемся без женщины: пакет с мусором несколько дней не выносится из дома, даже если ты оставил его рядом с входной дверью. Рулон туалетной бумаги в ванной лежит на полу или на радиаторе и никогда не висит на своем месте. Простыни уже не ароматные, как раньше. Я помню ее душистые простыни, когда я в первый раз остался ночевать у нее. В моем доме этот запах появился только тогда, когда он стал нашим домом. Сейчас он опять стал только моим, она унесла с собой все приятные запахи. Даже тишина в квартире, с тех пор как она ушла от меня, уже не такая, как прежде. Мы с ней часто проводили время в молчании. Одной из приятных сторон в наших отношениях было то, что мы не считали себя обязанными развлекать друг друга пустой болтовней. С ней тишина в доме была красивой, обволакивающей, нежной, уютной, а теперь она гнетущая, колючая, бесконечная. И, говоря начистоту, эта тишина стала для меня слишком шумной. Мне это совсем не нравится.

До знакомства с ней у меня был свой взгляд на самого себя. Она старалась дать мне понять, что я ошибался на свой счет, и прошел не один день, пока я наконец не признал ее правоту. Произошло это не сразу, мне понадобилось много времени, и когда я осознал это, она уже ушла от меня.

Мне ее не хватает. Я никогда никого не любил так, как ее. Теперь, когда я многое понял и стал другим, я не могу общаться ни с какой другой женщиной. Они меня больше не цепляют, чтобы привязаться к ним, мне, верно, пришлось бы вернуться к моим прежним взглядам.

Я изредка спал с другими женщинами. И случалось это только с теми, кто не оставляет после себя и следа воспоминаний. С одной из них, когда мы лежали голыми в постели, я почувствовал чужой, незнакомый запах кожи, не тот, в который я еще был влюблен, и мне стало не по себе. Я извинился, оделся и ушел.

Бывает, что любовные отношения длятся годами, и за эти годы можно успеть и полюбить, и разлюбить. У кого-то любовь проходит, но люди по-прежнему продолжают оставаться вместе. Другие решают расстаться, но для разрыва им необходимо время. Вначале они стараются понять, насколько верно их решение: вдруг разделила их не пропасть, а кратковременная ссора? Если впоследствии они убеждаются в том, что между ними действительно все кончено, они, в любом случае, должны договориться, как им проще разойтись, им надо подыскать нужные слова, чтобы заглушить боль разлуки. Есть люди, которые на этом этапе колеблются месяцами, иногда им для этого нужны годы. Попадаются и те, у кого сомнения растягиваются на всю жизнь, но они так и не могут отважиться на решительный шаг. Многие не в силах расстаться, потому что просто не знают, куда им дальше податься, для других же невыносима сама мысль, что своим поступком они сделают больно когда-то любимому человеку. Нанесут ему глубокую рану, измучают того, с кем находились в близких отношениях. Бытует расхожее мнение, что боль после внезапного разрыва слишком остра и страшна, что она пагубней мелких обид, которые копятся день за днем.

Такие отношения обычно продолжают тянуться и дальше, даже если тот, кого думали оставить, уже обо всем догадался. Потому что он предпочитает делать вид, будто ничего не происходит. Если ни один из двух не в силах разрешить ситуацию, то ее заклинивает. Их обоих подавляет ощущение взаимного бессилия найти выход из сложившегося положения. И тогда они начинают тянуть время и только изнуряют себя.

Мужчины и женщины, у которых появляется догадка, что с ними собираются расстаться, как правило, становятся ласковей, внимательней, сговорчивей; они не понимают, что таким образом только вредят себе, потому что любой чересчур уступчивый человек теряет часть своего обаяния. И чем дольше пара откладывает объяснение, тем слабее становится жертва.

Бывает, что кто-то нарочно оттягивает решительный разговор в надежде, что другой за это время сделает неверный шаг, совершит ошибку, проявит хоть одну маленькую слабость, за которую можно будет уцепиться и использовать в свое оправдание, чтобы не чувствовать себя предателем.

Иногда случается, что ни он, ни она уже больше не любят друг друга, совместная жизнь для обоих становится невыносимой, но их по-прежнему терзает ревность. И тогда они не расстаются, их держит вместе желание помешать другому сблизиться с новым избранником.

Существует много причин, когда люди остаются жить вместе. Возможно, из пяти лет совместной жизни они любили друг друга всего два, три или четыре года. Поэтому трудно судить о любовных отношениях только по их продолжительности. Важно не то, сколько лет люди прожили вместе, а как они жили. Мой роман с ней продлился три года, а мне казалось, что я полюбил ее намного раньше. Я думал, что моя любовь не укладывалась в хронологию наших отношений. До недавнего времени я был убежден, что безропотно любил ее все два года, когда ее больше не было со мной. Потом я понял, что не любил ее, потому что просто был не способен любить. Потому что я всю свою жизнь прожил бесчувственным, равнодушным человеком. Я на самом деле никогда не испытывал настоящей любви, я всего лишь жил чужими чувствами, примерял их на себя, так актер на сцене изображает чувства персонажа. Я всегда сижу в кино с мокрыми глазами, у меня на глаза наворачиваются слезы, когда я вижу хромую собаку, траурную процессию или хронику катастроф в теленовостях. Возможно, это типичный симптом, встречающийся у того, кто не умеет любить по-настоящему.

Моя любовь в действительности была театральным спектаклем. Она была искренней игрой актера. А я даже не замечал, что живу на сцене. Я не притворялся влюбленным, желая кого-то обмануть. Я не говорил ей «я тебя люблю», зная, что это неправда. Я сам обманывал себя, я сам думал, что по-настоящему любил ее. И в течение трех лет, проведенных вместе, я два или три раза искренне верил, что влюблен в нее.

В этом и заключалось мое неверное представление о самом себе, и она сумела указать мне на мою ошибку и помогла по-новому взглянуть на себя. Она была права, когда говорила, что я не умею любить. Что я не способен любить. Что я путаю любовь с привязанностью и привычкой.

«Твое наивысшее проявление любви заканчивается привязанностью. Ты на самом деле смешиваешь два этих чувства. Ты привыкаешь к человеку и думаешь, что любишь его».

Мне с ней приходилось вести себя очень осторожно, потому что она догадывалась обо всем, что я чувствовал или делал. Есть женщины, которых легко обманывать: ты им плетешь всякие невероятные, нелепые небылицы и понимаешь, что эти истории и впрямь смешно звучат, и вдруг с удивлением замечаешь, что они, наоборот, в них верят. С ней такое не проходило. Если я ей врал, пусть и вполне правдоподобно, то она смотрела на меня с особым выражением, как бы желая сказать: «Ты думаешь, кому это говоришь?», или прямо смеялась мне в лицо.

Когда она поддевала меня, говоря, что я путаю любовь с привычкой, я считал, что она неправа, что это просто злые уколы, брошенные в пылу ссоры. А вышло все наоборот, получилось, что она была права.

Она ждала от меня того, что я оказался не в состоянии ей дать, более того, я даже не понимал, что ей нужно от меня. Я иногда считал, что все эти просьбы связаны с ее неуверенностью в себе, с ее блажью или дурным настроением. Я в то время смотрел на нас со стороны и думал: «Я не ревнив, я никогда не заставляю ее делать то, что ей не нравится, практически никогда не злюсь, предоставляю ей полную свободу, когда она уходит из дома, я даже не спрашиваю, куда она идет… Разве можно требовать от меня чего-то большего?»

Я не понимал, что ей нужно от меня. Только потом мне все стало ясно. Мне пришлось поломать немного голову, но я все-таки во всем разобрался. К сожалению, результатом моей медлительности и неповоротливости стало то, что теперь по ночам никто не греет мне ноги в постели.

Сейчас я изменился, и поэтому – наверное, уже больше месяца – я снова начал искать ее. Звонить ей. Как сегодня:

– Привет, это я.

– Я поняла, я тебе ответила, только чтобы сказать, что ты не должен больше мне звонить.

– Но… Выключила телефон.

Я понял, что люблю ее и готов вернуться к ней. Готов дать ей все, что она пожелает. Поэтому мне и стало не по себе, когда Никола, несколько дней назад заговорив о ней, сообщил поразившую меня новость.

3. Негромко о главном

Если меня спрашивают, кем я работаю, я вначале смотрю на человека и стараюсь понять, могу ли я назвать себя копирайтером или же должен отделаться неопределенным ответом: «Я занимаюсь рекламой». Иногда я ошибаюсь в своей оценке собеседника, и после моего ответа, что я копирайтер, меня часто спрашивают, что это такое. На этот вопрос я обычно отвечаю: «Мне платят за то, что я придумываю всякую чушь», – или, чтобы поскорее отвязаться, я говорю, что я свободный художник. Такой ответ мне, правда, не особенно нравится, зато он сразу же останавливает все дальнейшие расспросы.

В те дни, когда моя реклама имеет успех, я говорю: «Помнишь рекламный ролик, в котором говорится о… Ну так это я его придумал».

Как и все копирайтеры, я работаю в паре с арт-директором, постановщиком роликов. Моего коллегу зовут Никола. Профессия у нас творческая, и если у кого-то из нас заклинит, то, считай, делу конец. Поэтому он ждал, когда мы закончим работу над заказом, и только потом уже передал мне новость, выбившую меня из колеи: он знал, что иначе я не смогу сосредоточиться на работе. Я и подумать не мог, что он просто убьет меня своим рассказом, хотя, пожалуй, и должен был бы ожидать чего-то подобного; в общем, я на самом деле не предполагал, что это известие так сильно подействует на меня.

В любом случае хорошо, что это он рассказал мне о ней.

Никола и Джулия, моя соседка по дому, стали моими друзьями, с которыми я чаще всего встречаюсь в последнее время. Мы настолько сблизились, что, говоря по домофону или телефону, никогда не называем себя по имени, а просто говорим: «Это я».

С Джулией, по сравнению с Николой, я подружился относительно недавно. Джулия легко откликается на перемены в моем настроении. Порой мне просто необходимо ощущать ее дружеское участие. Она помогает мне, как камертон при настройке музыкальных инструментов. Только с женщинами у меня складываются такие отношения. Подобно музыканту я чаще всего ищу внутреннюю гармонию в одиночестве, в тиши своего дома. Иногда, впрочем, мне требуется помощь другого музыканта, который дает мне нужную ноту. Джулии всегда удается передать мне верное звучание. А вот Никола одной шуткой или остроумным замечанием умеет снять напряжение, поднять мое настроение словом или делом. В этом они неповторимы. Мне повезло, что у меня есть такие друзья.

Джулия по вечерам часто заходит ко мне домой. Нередко я звоню ей и, если она еще не ужинала, приглашаю ее к себе. Мне приятно готовить еду для себя, но еще приятней для других. К тому же, я лучше помню рецепты блюд для двоих, а кроме того, они получаются у меня вкуснее. Иногда и она зовет меня к себе; на работе я получаю от нее сообщение на сотовый: Сегодня вечером у меня рис с овощами.

Мы с Джулией только друзья, между нами ничего не было. Так произошло, возможно, потому, что когда я с ней встретился, она, моя она, недавно бросила меня, а Джулия только-только приходила в себя после разрыва с мужем. В нашей жизни не осталось места для ухаживаний… Самое большее – мы могли позволить себе с кем-то переспать, но, конечно, не с тем, кто живет в соседней квартире. В общем, время для этого уже ушло. Помимо прочего, можно ощущать легкое, даже сексуальное влечение к другому человеку и не чувствовать себя обязанным что-то предпринимать по этому поводу.

В первый раз, когда я пригласил Джулию поужинать со мной, я подошел к ее двери и постучался.

– Я зашел за тобой, потому что я немного старомоден, скроен на старый манер…

Она засмеялась и впустила меня в дом, так как была еще не готова. Я огляделся по сторонам: передо мной была комната женщины, прибранная, в идеальном порядке.

В конце вечера я проводил ее до дверей квартиры.

– Я провожу тебя, не могу в такой час отпустить тебя домой одну.

Примерно через месяц после нашего первого ужина у меня уже были ключи от ее квартиры, а у нее мои. Я помню, будто это случилось вчера, один из наших первых вечеров с Джулией, когда я почувствовал себя почти героем фильма Квентина Тарантино. Днем я послал ей SMS: Рыбу?

Она сразу же ответила мне, после чего последовал обмен сообщениями.

Да, только проверь, чтобы рыба была свежая, у меня пищевая непереносимость, я потом тебе все объясню.

Тогда я разморожу равиоли? Шучу. Приготовить что-то другое?

Нет, рыба подойдет. Только свежая.

Я ее выловлю перед возвращением домой.

О’кей, тогда рыба в девять. Приду домой, приму душ и зайду к тебе.

Я зайду за тобой, как обычно. Пока. До скорого.

Я услышал, как она вернулась в половине девятого. В девять я отправился за ней.

К ужину почти все уже было готово: салат, рис басмати и запеченная дорадо с картошкой и помидорами пакино.

Мы откупорили бутылку вина. Мы хоть и ели рыбу, но предпочли пить красное вино. Я открыл бутылку Монтекукко.

После этого она обратилась ко мне:

– Я должна кое-что тебе показать, только ты не пугайся. – И она вытащила из сумочки желтый тюбик с иглой на конце. Тюбик был похож на шприц. – Когда мы будем есть рыбу и ты увидишь, что я начинаю глотать слова, мямлить, в общем, догадаешься, что мне нехорошо, ты должен снять этот колпачок и сделать мне укол. Это адреналин.

– Что ты говоришь? Ты с ума сошла? Ты ведь шутишь, верно?

– Нет, у меня непереносимость гистамина, а в рыбе, если она несвежая, его очень много. Так что, если случится, что мне станет плохо, то надо сделать вот этот укол.

– Так какого чёрта ты мне раньше об этом не сказала? Я бы приготовил пасту или куриную грудку …

– Потому что мне иногда хочется рыбы. Я даже суши ем. Только я из предосторожности тебя сразу об этом предупреждаю, вдруг я потом не смогу как следует тебе все объяснить, потому что перед обмороком мне становится трудно говорить.

– Ну уж нет, нет и нет. Ты с ума сошла! Зачем нам такое испытание? Я сейчас приготовлю тебе спагетти. Ты думаешь, я смогу проглотить кусок рыбы, если буду знать, что ты вот-вот грохнешься на пол, а я буду делать тебя укол в сердце, как в «Криминальном чтиве»? Я не Джон Траволта. У меня поджилки трясутся при одной только мысли об этом.

– Тебе не придется колоть меня в сердце, можно сделать укол вот сюда, в попу.

– Да мне без разницы – я ногти боюсь себе стричь. Ты думаешь, я смогу что-то для тебя сделать, когда ты грохнешься на пол, начнешь непонятно что лепетать, а я буду пытаться всадить тебе в ляжку шприц с адреналином?

– Подожди, со мной такое случилось всего один раз, два года назад, когда я была в Америке. Там мне и дали это лекарство. Перестань, я на прошлой неделе ела суши, я тебя предупредила только на всякий случай, а на самом деле ничего не произойдет. Рыба ведь свежая?

– Да, свежая. Но, может быть, не такая свежая, как надо для тебя, не знаю, мне как-то не по себе. Судя по глазам, рыба была свежая, она мне даже подмигнула и сказала: «съешь меня». В машине она пролежала не больше двадцати минут, пока я не доехал до дома, а потом я выложил ее на противень.

– Тогда ничего страшного.

– Ну, сама смотри …

Мы с ней принялись за рыбу. Каждую минуту я спрашивал у нее:

– Ну, как ты? Как себя чувствуешь?

– Если бы рыба была несвежая, мне бы уже стало плохо, так что успокойся. Все обойдется.

– Ты все-таки ненормальная. Зачем ты ешь рыбу?

– Я люблю рыбу.

Я взял желтый тюбик и передал ей.

– Ужин тебе понравился?

– Да.

– К чему еще у тебя непереносимость? Если в следующий раз я приготовлю индюшку, мне, видно, придется взять рогатку и всадить тебе в зад геморроидальные свечи?

– Завтра я принесу тебе список продуктов, которые мне лучше не есть, это разные консервы, выдержанные сыры, помидоры… Так что, если снова меня пригласишь, будешь знать, чем можно меня угостить. Да, я знаю, со мной одна морока.

– Меня это не напрягает. Это, скорее, твоя беда, тебе с ней жить.

Прошло месяца два после моей встречи с Джулией, и я устроил ужин, чтобы познакомить ее с Николой. Ему уж больно хотелось посмотреть на нее. Я ему часто о ней рассказывал, и она понемногу превращалась для него в мифическую фигуру, в сказочного сфинкса. С тех пор они подружились, с ними я чаще всего и провожу свое время.

У нас с Джулией родственные вкусы, но одна ее черта вызывает у меня недоумение. Несмотря на то, что она во всем меня понимает и знает меня наизусть, она постоянно ошибается в моих вкусах в отношении женщин. Главное, что повторяется это слишком часто. Я уже не помню, сколько раз она мне говорила: «Я тебя познакомлю с одной своей очень красивой подругой, она тебе наверняка понравится». Потом она приводила свою подругу, и мне казалось, что рассказывала она совсем о другой женщине. Та не могла быть такой. Однажды она мне даже сказала, что девушка не только красивая, а просто создана для меня. Поговорив с ней пять минут, я поймал себя на мысли, что Джулия меня совсем не понимает. Я ума не приложу, как она могла хоть на мгновение вообразить, что эта девушка может мне понравиться.

С Николой у меня таких вопросов не возникает только потому, что он никогда не скажет мне: «Я тебя познакомлю с одной девушкой, она просто создана для тебя». В лучшем случае, он может сказать: «Я познакомлю тебя с девушкой, она, по-моему, сразу тебе даст».

Мы втроем заключили «пакт о секретном ящике». Каждый из нас хранит в закрытом ящике вещи, которые мы ни за что не покажем посторонним людям. По условиям договора, в случае внезапной смерти одного из нас, двое других должны прийти в дом умершего и уничтожить содержимое ящика, чтобы избавить родственников от неприятных сюрпризов. Мы назвали наше соглашение «пактом о секретном ящике», но в моем случае, как и у Николы, это обычная коробка, куда свалена куча всякой дряни…

А вот матери Джулии лучше бы не видеть содержимое ее ящика. То, что она прятала там, она называла «своими игрушками», а мы с Николой – «заводными игрушками». В коробке у Николы лежали любительские фильмы, в которых он резвился с парой своих бывших подружек. О содержимом моей коробки, по-моему, лучше не распространяться.

Никола рассказал мне о моей бывшей подруге за ужином у меня дома. Он должен был куда-то пойти с Сарой, но она ему позвонила и сказала, что плохо себя чувствует. Тогда я позвал его к себе. Он часто проводит вечера в моем доме. Обычно мы ужинаем, а потом смотрим кино. В моей коллекции видео можно отыскать такие фильмы, как: «Крестный отец», «Большая война», «Однажды в Америке», «Славные парни», «Злоумышленники неизвестны», «Умберто Д.», «Мы так любили друг друга», «Битва за Алжир», «Конформист», «Странная парочка», «Квартира», «Семь самураев», «Дамы и господа», «Манхэттен», «Золотая лихорадка». Эти фильмы, правда, я обычно смотрю один. С ним же мы чаще смотрим: «Остается лишь плакать», «Молодой Франкенштейн», «Иначе мы рассердимся», «Меня зовут Троица», «Входи, идиот», «Образцовый самец», «Тальк», первую часть «Рождественских каникул».

Когда он вошел, я спросил у него, как себя чувствует Сара.

– Уже лучше, но у нее так бывает каждый месяц. В первый день цикла она из-за болей не встает с постели. И все из-за того, что ей на время пришлось отказаться от приема пилюль. Как только она снова сможет принимать их, боли у нее прекратятся.

– Никогда раньше не слышал, чтобы женщина из-за месячных не могла встать с постели.

– У всех по-разному. У кого как. Если женщина плохо себя чувствует, то, как правило, это связано с тем, что в ее организме вырабатывается недостаточное количество эстрогенов и прогестерона, у нее пониженное содержание серотонина. При приеме пилюль такого дисбаланса не возникает, так как они не допускают резких гормональных скачков.

– А тебе это откуда известно? И потом, что это такое, прогестерон? Доисторический ящур, живущий в пещере? Я и слыхом о нем не слыхивал, а ты, оказывается, знаешь, что это такое.

– Конечно, знаю.

– А почему ты это знаешь?

– Извини, позавчера за ужином Джорджо битый час нам толковал о разных видах рыбалки и о различных снастях: поплавочная удочка, спиннинг, нахлыст …

– И что ты хочешь этим сказать?

– Что у каждого свои интересы. Я в удочках не разбираюсь, зато интересуюсь другими вещами, книги читаю.

– Ты, значит, посещаешь вечерние курсы по менструации? И давно ты этим увлекся?

– Я же тебе только что сказал, что читал разную литературу. Точно так же люди увлекаются машинами, изучают двигатели. Что ты видишь в этом плохого?

– Да нет, помилуй, ничего плохого в этом нет, просто как-то странно, что ты знаешь все эти вещи, о которых мне даже говорить противно… Мне бы в голову никогда не пришло интересоваться гормонами, пилюлями, менструациями и этими, как их там, глиста… гестагенами. Единственное, что я знаю про месячные, так это то, что если женщина принимает пилюли, то менструации у нее становятся регулярными, а если она живет или находится в тесном контакте с другими женщинами, то со временем у них и циклы совпадают. Вот и все.

– Ну, что же, в сравнении со средним уровнем, у тебя уйма знаний…

– Ладно, что будешь есть?

– Я бы не отказался от чего-нибудь горячего… Приготовим спагетти?

– Может быть, ризотто?

– Отлично, согласен на ризотто. Тем не менее, – добавил Никола, – я не собираюсь возвращаться к прошлому разговору, но уж коли мне известно, что тебе нравится, когда тебя поправляют, если ты ошибся, то должен тебе заметить, что ты оплошал с пилюлями и менструациями.

– В чем же?

– Если женщина принимает пилюли, то в таком случае не говорят, что у нее менструация.

– Да? И как же говорят?

– Кровотечения, вызванные отменой препарата. Их стали так называть, потому что этот препарат подавляет овуляцию. Представляешь, поскольку это не менструация, а только бесполезная потеря крови, в Америке изобрели пилюлю, которая почти полностью избавляет женщин от кровотечений. Они наступают три раза в году, раз в четыре месяца, а не каждые двадцать восемь дней.

– Неужели ты на самом деле изучал всю эту белиберду? Всерьез интересовался менструальным циклом у женщин?

– Видишь ли, на первый взгляд кажется, что все это ерунда, но это не совсем так. Женщины – существа сложные еще и по своему крайне мудреному гормональному строению. Так что во многих отношениях важно знать, когда у них наступает менструальный цикл и как он проходит.

– Интересно, и для чего это знать?

– Ну, например, в первые две недели менструального цикла в их головном мозге на двадцать процентов усиливается работа гиппокампа, от этого женщины становятся жизнерадостнее, активнее, они находятся преимущественно в хорошем настроении, у них ясная голова. Потом яичники начинают вырабатывать прогестерон, разрушая всю работу, проделанную до этого эстрогенами. Понемногу замедляется мозговая активность. Уровень прогестерона к последним дням цикла резко падает. Можно сказать, что организм внезапно лишается успокаивающего наркотика, женщины становятся более чувствительными, нервными, раздражительными. Моя бывшая подружка в первые дни цикла, листая женский журнал, была готова расплакаться, когда ей на глаза попадалась фотография щенка, завернувшегося в туалетную бумагу, она просто не могла сдержать слез. И ты думаешь, что для мужчины маловажно знать такие вещи? Если ты хочешь провести с девушкой два-три дня на море, то будет лучше, если вы поедете в первые две недели. В последние две вы рискуете поссориться из-за пустяков.

– Ты все-таки ненормальный. Скажи, ведь это неправда, что ты строишь планы на выходные в соответствии с периодом гормональной активности у твоей подружки.

– Нет, неправда, хотя обычно я стараюсь…

– Признавайся, ты снова увлекся наркотиками…

– Ну, я могу себе позволить пару косячков… кстати, вместе с тобой. Дай мне договорить. Ты недооцениваешь биологический фактор. Ты на самом деле считаешь, будто мужчине не нужно знать, что женщина в период овуляции становится более чувствительной к мужским феромонам? По-твоему, это пустяки? Например, мне нравится девушка, и мне известно, когда у нее наступает овуляция… Так я в этот день не пользуюсь дезодорантом. И это срабатывает. Подумай, ведь и ты зависишь от гормонов… Тебе известно, что некоторые женщины во время овуляции засовывают палец себе внутрь, а потом проводят им по шее, словно это духи… и нас это заводит?

– Я не совсем понимаю, на что ты намекаешь, говоря «внутрь», или, надеюсь, я ошибаюсь.

– Женщины увлажняют пальцы, засунув их в вагину, а потом смазывает ими, как духами, себе шею. Мы вагинальные феромоны не ощущаем как запах, потому что они воспринимаются задней частью носовой полости. Но мы их чувствуем, хоть и не осознаем это. И идем у них на поводу. Феромоны несут в себе генетическую информацию. Если она совпадает с нашей, то феромоны нас отталкивают, если отличается от нашей, то притягивают нас. Иногда женщина тебе нравится, но стоит только почувствовать ее запах, она перестает тебе нравиться. Это значит, что у вас с ней большая генетическая близость. Моя бывшая девушка пользовалась этим приемом, когда хотела подцепить мужика, и каждый раз удачно. Можешь спросить об этом женщину, которая от тебя ничего не утаивает.

– Ну и гадость!

– Тебе, конечно, может быть противно, но это серьезные вещи. не знаю, заметил ли ты, но я сказал в вагину, а не в сику.

– Разумеется, заметил. Наверное, с тех пор, как мы знакомы, я впервые услышал от тебя это слово. Но все же, зачем тебе все это знать? Хочешь сказать, что с тех пор, как ты про это узнал, ты стал лучше трахаться?

– Нет, я так не думаю. Но когда я об этом говорю, то женщинам кажется, что да.

– Так вот, в чем дело: убеждаешь клиента в улучшении качества услуг без их фактического улучшения. И такими разговорами ты завлекаешь женщин? В таком случае, прими мои поздравления.

– Если ты доказал, что хорошо разбираешься в моторах, водитель, не колеблясь, откроет капот. Тебе доверяют. В жизни еще полно мужчин, которые трахают, ласкают женщин, словно сдирают отбойным молотком асфальт с дороги… а вот когда ты заводишь такие разговоры, то женщины начинают думать, что ты хорошо знаешь, что им нужно. По крайней мере, ты возбуждаешь их любопытство. А потом, да будет тебе известно, мне нравится дружить с женщинами, и чем раньше ты ее поимеешь, тем скорее сможешь завязать с ней дружеские отношения.

– А что, без постели нельзя обойтись?

– Тогда все будет сложнее. В любом случае лучше сразу переспать. Или сделать это как можно раньше. Но выгоднее все-таки заняться этим сразу же.

– Ну, например?

– Как тебе сказать… мне сейчас ничего в голову не приходит, но я об этом подумаю и составлю для тебя список. А сейчас я хочу есть. У тебя не найдется чем перекусить, пока мы будем готовить?

– Открой холодильник. Там есть сыр и нарезка, если тебя это устроит.

Никола уселся за стол и принялся поглощать ветчину с моцареллой.

– А почему у тебя всегда полный холодильник? Когда ты успеваешь ходить по магазинам?

– Когда возвращаюсь с работы. Прощаюсь с тобой, выхожу из офиса и иду за покупками.

– Завидую тебе. Я прощаюсь с тобой, выхожу из офиса и иду пропустить стаканчик. Ты знаешь, что это ризотто будет моим первым горячим блюдом за всю неделю? Я уже целую вечность питаюсь одними салатами. Держусь только на пиве и чипсах.

У него зазвонил телефон, он ответил с набитым ртом и пошел разговаривать на террасу.

Пока он оставался там, я крикнул ему:

– Ты будешь ризотто с шафраном или «четыре сыра»?

– «Четыре сыра»? Что с тобой сегодня? Ты выздоровел?

– Да, начинаю понемногу.

– Я бы предпочел с шафраном, но интересно посмотреть, насколько ты пошел на поправку.

– Ты особенно не гони, не надо спешить.

Ризотто «четыре сыра» было ее самым удачным блюдом. Никто не готовил такого вкусного ризотто, как она. Такого ни в одном ресторане не найдешь. Мы всегда ждали, когда она угостит нас ризотто «четыре сыра» и тирамису.

После того, как она бросила меня, я перестал готовить ризотто «четыре сыра» и не ел его. Поэтому Никола и удивился.

Когда он вернулся на кухню, я поддел его:

– С тех пор, как ты познакомился с Сарой, тебя от телефона, как пятнадцатилетнего подростка, оторвать невозможно.

– Мы о тебе говорили. Мне надо тебе кое-что сказать, но… не знаю… Сара уверяет, что мне уже давно надо было сделать это.

– Она что, беременна?

– Нет, это касается не нас, а тебя, то есть, не непосредственно тебя, но…

– Ты обсуждаешь с Сарой мою жизнь? У вас с ней уже завелись какие-то тайны, которые имеют ко мне отношение? Не знаю, вряд ли я тебе это прощу.

– Успокойся, ты навсегда останешься моим любимчиком. В общем, я должен был сказать тебе это еще несколько дней назад, но я все ждал подходящего момента, поскольку, на мой взгляд, тебе будет неприятно слышать это. Я ждал, когда мы закончим работу, я боялся, что ты выпадешь в осадок… Хотя, возможно, я ошибался, и тебя это уже больше не трогает.

– Ладно, не трепись, говори, в чем дело.

– Она… ну, та, которую ты запретил мне называть по имени, после того, как вы расстались…

– Что она натворила?

– Она через полтора месяца выходит замуж.

4. Мальчишка

Первый бар моего отца открывался около полудня и закрывался уже ночью. В таких заведениях надо уметь обращаться с подвыпившими клиентами. Поэтому днем после обеда отец ложился спать. В доме нельзя было шуметь, все делалось неторопливо и незаметно: столовые приборы осторожно складывали в ящик, тарелки аккуратно – чтобы не гремели – ставили в буфет, стулья сперва поднимали, а потом переставляли, телевизор включали, почти убрав громкость, дверь на кухню закрывали. Разговаривали вполголоса, чтобы не беспокоить отца. Только однажды я раскапризничался и разбудил его. Он вышел на кухню в трусах, злой, с всклокоченными волосами. Больше я этого не делал. Я вольготнее чувствовал себя не с отцом, а с матерью, поэтому его упреки казались мне куда более строгими и сильно пугали меня. К примеру, когда мама говорила мне «хватит», я мог сразу и не остановиться, заставлял ее повторяться, с отцом же достаточно было одного его слова, чтобы я немедленно угомонился. Авторитет отца поддерживала и сама моя мать, которая часто грозила мне: «Ну, погоди, вечером вернется отец, я ему все расскажу …»

Однажды мой отец узнал, что в городе в богатом жилом квартале продается бар с большим наплывом посетителей. У этого бара был другой профиль: он открывался рано утром и, в основном, зарабатывал на завтраках. В общем, прямая противоположность тому, что отец имел в своем баре: работу начинали на рассвете и заканчивали в семь часов вечера. Моему отцу давно хотелось поменять распорядок своей работы, к тому же говорили, что дневная выручка в новом баре почти в два раза выше, чем на старом месте. Так он и решил попытать счастья. Мы переехали жить в богатый район города.

К сожалению, когда он приобрел это заведение, выручка оказалась не такой, как он ожидал. В первое время росли только долги.

Я тогда ходил во второй класс, начиналась вторая половина учебного года. Мы еще несколько месяцев жили в старом доме, а потом переехали в новый. Я закончил год в своем прежнем классе, а на следующий год меня перевели в другую школу. Она была красивая, чистая, в ней зимой, в отличие от моей первой школы, всегда работало отопление, и я мог ходить на занятия без теплого белья под одеждой.

Когда мой отец еще до полуночи работал в баре, свои вечера я проводил с мамой. Я часто просил ее уложить меня спать в родительской постели, и она мне не отказывала. Я засыпал вместе с мамой, а просыпался в своей кровати. Когда отец возвращался домой, он брал меня на руки и относил в мою комнату. Так бывало почти каждую ночь.

Отец, разлучающий сына с матерью, вызывает в сознании ребенка странную цепочку образов. Он становится почти соперником, с которым ему предстоит оспаривать первенство. Ведь ночи, проведенные наедине с мамой, давали мне возможность почувствовать себя единственным в доме мужчиной, который имеет право быть рядом с ней и защищать ее.

После того, как мой отец поменял бар, он, напротив, стал проводить вечера с нами, а я из-за этого начал испытывать гнетущее чувство бессилия и разочарования и видел в нем человека, разлучившего меня с любимой женщиной. Соперник был слишком силен, я был не в силах совладать с ним. Возможно, в дальнейшем в моей взрослой жизни именно эти обстоятельства и подтолкнули меня к постоянному соперничеству с другими мужчинами.

Вечерами за стол мы садились уже втроем, и я, в общем, был доволен, что он с нами, но в то же самое время сильно досадовал, что не могу больше спать с мамой. Мне казалось, что меня оттеснили в сторону, задвинули в угол. Я считал, что это несправедливо. Он затесался между мной и моей матерью. Теперь мы оставались с ней одни только тогда, когда пораньше уходили домой из бара, чтобы приготовить ужин и накрыть на стол. Мне нравилось помогать ей. Она готовила, а я накрывал на стол. Это было единственное, что она не просила меня сделать, я знал, что это моя обязанность.

Однажды я услышал разговор моих родителей. Они говорили, что с началом учебного года в семье увеличатся расходы, и не знали, как с этим справиться. Портфель, ранец, тетради, учебники… В моей голове начала зарождаться мысль о том, что я стал им в тягость и оказался причиной семейных неприятностей. Так бывает, когда родители разводятся, а дети чувствуют себя как бы виноватыми.

Я рос, постоянно испытывая чувство вины, и с детских лет старался вести себя примерно и не причинять хлопот своим ближним.

Я помню, что мечтал о часах, таких же, как у моего отца, но не решался попросить их у него, и тогда я сам сделал себе часы – в виде следа от укуса, сильно впившись зубами себе в запястье. Глядя на эти часы, я не только видел воображаемые стрелки, но и замечал, что не все зубы у меня ровные. Правда, след от укуса продержался недолго. Время тянулось дольше.

У меня никогда не было новых школьных учебников. Мы покупали их или на книжных развалах, или просто с рук, ходили по разным адресам. Мама перелистывала их на глазах у другой матери. Это были семьи с теми же проблемами, что и у нас: начисто лишенные малейшей коммерческой жилки две женщины, скорее, шли навстречу друг другу, чем торговались.

Перед началом занятий мама покупала глянцевую бумагу и обертывала ею учебники. Снаружи они все выглядели одинаково. Чтобы понять, какой это учебник, я наклеивал на обложки бумажки с названиями предметов: история, математика, география. Если мы не находили нужный мне подержанный учебник и были вынуждены покупать новый, то обращаться мне с ним приходилось очень бережно, если надо было что-то подчеркнуть, то я это делал карандашом. Иногда, в разгар учебного года, подержанные учебники разваливались, и, если мама не успевала склеить, я ходил в школу с разодранным учебником без обложки, с голым титульным листом.

Когда от учебников, попавших ко мне через вторые, третьи руки, отлетала обложка, учительница отчитывала меня: «Ну разве можно так обращаться с книгами?»

Эта учительница меня недолюбливала. Я никак не мог понять, за что, возможно, просто потому, что я был бедным. Бедность зачастую становится причиной того, что тебя выталкивают вон, как прокаженного. Я многого не понимал, но жил со странным ощущением: мне казалось, что ко мне относятся без симпатии, не принимают в свой круг, и тогда я погружался в мир своих фантазий. Я отвлекался, переставал следить за уроком, необходимость сидеть смирно на одном месте и слушать то, что мне было неинтересно, волей-неволей уводила меня в мир грез. По утрам в школе я глядел в окно на улицу, рассматривал ветку дерева, торчавшую на уровне нашего окна, и воображал, как я выбираюсь по ней из класса. Придумывал всякие истории о своих странствиях по свету. Мечтал сбежать из школы, вволю наиграться, встретить интересных людей, сесть на корабль и отплыть к дальним странам. Мне страшно любопытно было посмотреть, что по утрам творилось в мире за стенами школы. Потому что тот мир я видел только днем. А мне так хотелось вобрать в себя утреннюю жизнь города, недоступную для меня из-за школы.

Привычка фантазировать, сидя у окна, сохранилась у меня до сих пор, иногда во время совещаний я невольно приподнимаюсь и выглядываю в окно. Я не могу долго усидеть на одном месте.

Прошло много лет, и теперь я могу сказать, что точно усвоил один урок своей учительницы: она научила меня ненавидеть. Я до тех пор ни к кому не испытывал ненависти. Унижая, она учила меня ненависти. Мое тело взбунтовалось: во время уроков у меня часто случались сильные кишечные колики, боль отпускала только тогда, когда мама приходила в школу и забирала меня домой.

В ответ на унижения учительницы я втихомолку устраивал ей мелкие пакости. Одна из них заключалась в том, что я не клал тетрадь прямо перед собой, как все мои товарищи, а сдвигал ее по вертикали, поэтому, вместо того, чтобы писать слева направо, я писал снизу вверх. Из-за этого я немного кособочился. Она долго пыталась исправить мою посадку, но в конце концов у нее ничего не получилось, и ей пришлось махнуть на меня рукой. К тому же почерк у меня был красивый. В таком положении все буквы, особенно заглавные, у меня наклонялись немного вправо, как склоняются на ветру верхушки деревьев. Я и сейчас так пишу.

Другой формой бунта было мое нежелание учиться. А мою маму больше всего волновало, чтобы я вырос воспитанным человеком. Хорошее воспитание значило для нее все. Включая телевизор, она постоянно убирала громкость, чтобы не беспокоить соседей. Всегда со всеми здоровалась, даже с теми, кто никогда не здоровался первым. Эта мания соблюдать внешние приличия настолько въелась в меня, что когда в первый раз я летел самолетом, то на вопрос проходившей мимо стюардессы «Кофе?» я ответил: «Если вы готовите для себя, то и я с удовольствием выпью чашечку».

Мои родители не могли позволить себе отдых всей семьей, но зато несколько раз отправляли меня в летний лагерь. Перед поездкой моя мама нашивала на мою одежду, трусы, носки и полотенца мои инициалы.

В лагере я впервые в жизни поцеловался, с Лючаной. Но самые незабываемые воспоминания о летнем отдыхе у меня менее романтичные. В самом начале моей ссоры с Пьетро, тот вдруг заявил мне:

– Заткнись, тебе здесь вообще не место, деньги на лагерь вам дал дон Луиджи.

Я закричал:

– Это неправда!

– Нет правда, мне это мама сказала, она сама собирала деньги, а вы ничего не платили… Тебя послали на деньги прихода.

Я накинулся на Пьетро и, заливаясь слезами, побил его. Когда нас разняли, я убежал. Потом дон Луиджи приезжал поговорить со мной. В лагере мне было фигово, мне казалось, что обо мне всем все известно и что все косятся на меня.

Я на самом деле уже хорошо понимал разницу между своей семьей и другими семьями. Пока ты сидишь дома, ты как бы варишься в собственном соку, а бедность, она быстрее познается в сравнении. Например в школе. Не говоря о подержанных учебниках, у меня никогда не было папки с наклейками героев из последних мультиков. И тетрадки все были одного цвета, мой отец покупал их на оптовых складах, где приобретал все, что было нужно для его бара. Мешок для обуви мне сшила мама из пары старых джинсов.

К своему месту в школе и к положению нашей семьи я относился как к болезни, как к божьей каре, и, когда однажды в воскресенье дон Луиджи рассказывал нам о Понтии Пилате и его изречении: «Тогда я умываю руки», я подумал, что Господь сделал то же самое с моей семьей.

В те годы я донашивал одежду, которую раньше носили мои кузены, соседи по дому, дети друзей нашей семьи. Однажды в воскресенье мы пошли обедать к моей тете, сестре матери. Когда двоюродный брат, двумя годами старше меня, увидел меня, он узнал свой старый джемпер, который был на мне. Дети обычно быстро забывают о своих вещах, но стоит им увидеть их на чужом человеке, как они сразу же требуют вернуть их назад. Мой кузен с ходу начал кричать:

– Это мой свитер, отдай мне его!

Он ухватился за джемпер и стал тянуть к себе, пытаясь стащить его с меня.

– Отдай мне его, он мой… вор, вор!

Я не знал, что это была его вещь, поэтому долго ничего не мог понять. В итоге я вернулся домой без свитера. Но я не плакал. Только в другой раз, когда все тот же мой кузен, ни с того ни с сего ляпнул, что меня усыновили, а моя мама не моя настоящая мать, я действительно разревелся.

В машине, возвращаясь домой без свитера, я в отместку кузену нарушил данное ему слово. Я сказал маме, что он сдирал наклейки с квадратиков кубика Рубика, а потом переклеивал их, чтобы похвастаться, будто он правильно собрал все шесть граней. И еще добавил:

– Когда я это заметил, он заставил меня поклясться, что я никому ничего не скажу, а я все равно рассказал тебе об этом.

Потом, правда, я чувствовал себя виноватым из-за того, что не сдержал слова.

Ботинки я тоже часто носил ношеные, и они всегда были мне велики. Даже тогда, когда мы изредка покупали мне новые ботинки, то брали их на два размера больше. Продавец, проверяя, хорошо ли они сидят на моей ноге, нажимал большим пальцем на носок ботинка. Если на нем оставалась вмятина, он советовал:

– Лучше взять на размер меньше…

– Нет, и эти подойдут, – всегда отвечала мама.

Мне пришлось срочно расстаться с вредной привычкой тормозить на велосипеде, упираясь носками ботинок в землю. Мне страшно нравилось скатываться вниз и тормозить ногами. Но даже когда я покончил с этим пороком, мои ботинки, и так не отличавшиеся хорошим качеством, все равно долго не носились. Обычно у них расклеивались носы. Я хорошо помню похожие на разинутые рты носы ботинок с оторвавшейся подошвой. Тогда мой отец склеивал их, а потом подсовывал под ножки стола или серванта, прижимая подошву, пока клей не засохнет. Однажды, уже подростком, я отправился в белых кроссовках на спортплощадку с теннисными кортами. Тайком, чтобы никто меня не увидел, я стал утаптывать ногами землю и запачкал свои новые туфли красноватой пылью корта. Я заметил, что все богатые мальчишки играли в теннис, и у всех кроссовки были в красных разводах.

Моя мама хорошо знала, как правильно тратить деньги, и экономила на всем. Как хозяева бара, мы могли покупать продукты по сниженным ценам. Из-за бара наша кухня была забита продуктами в крупных упаковках. Все съестные припасы хранились в гигантских коробках. Пятикилограммового тунца мы приобретали у представителя фирмы. В холодильнике стояло практически целое ведро майонеза. То же самое было с бакалейными товарами, маринованными овощами и сырами. Продукты питания я запомнил в упаковках циклопических размеров.

Рождественский кулич мы доедали неделями, потому что покупали его со скидкой, три по цене одного. Выгода от бара заключалась не только в цене. Например, у меня было все, что можно было выиграть по очкам, набранным за приобретение большого количества товара: красный тренировочный костюм, маленькое радио в виде мельницы, гоночные машинки, которые кладут в коробки с пасхальными яйцами.

Когда меня отвозили в школу, я просил родителей высадить меня подальше от нее, потому что стеснялся нашей машины, старенького «Фиата-128». В том возрасте я еще не понимал, красивая у нас машина или нет. Для меня она была просто машиной. Зато другие дети, подсмеиваясь надо мной, дали мне почувствовать разницу. Однажды мама пришла за мной в школу пешком, она сказала, что папа попал в небольшую аварию. Ничего серьезного, он только не сумел разъехаться с грузовиком. Какое-то время машины у нас не будет, ее поставили в ремонт. Я был доволен.

Машина у папы была белая, но когда она вновь появилась у нашего дома, у нее оказался коричневый капот. У отца не нашлось денег на новый капот, и механик снял его с машины, разобранной на запчасти. На мое несчастье, ему попалась машина другого цвета, а отец ради экономии отказался от покраски. Теперь мама отвозила меня по утрам в школу на двухцветной машине, и по дороге я начинал понемногу сползать с сиденья, так что, когда мы подъезжали к школе, я фактически уже сидел на коврике.

Однажды я с товарищами вышел из школы и сделал вид, что не заметил мамы, которая ждала меня в машине. Я двинулся в сторону дома и только несколько минут спустя услышал, как она сигналит мне вслед. Услышав первый гудок, я не обернулся, после второго я сел в машину. Но к тому времени я уже свернул за угол школы, и никто меня не видел.

К счастью, отец вскоре купил новую машину. Она не отличалась особой красотой, но по крайней мере была целиком одного цвета. «Фиат-Панда». К этой марке я отношусь с большим уважением, машина заводилась с первого раза.

5. После одного звонка

Когда у меня мало времени, я иду в супермаркет. Вхожу и на ходу прихватываю корзинку. Если мне предстоят большие покупки, я беру две корзинки. Я никогда не пользуюсь тележкой.

Я все делаю быстро. Если мне нужно что-то купить в гастрономическом отделе, я сразу же занимаю очередь, и в зависимости от того, сколько человек впереди меня, я рассчитываю время, которое могу провести в торговых рядах. Как правило, когда подходит моя очередь, я уже успеваю обойти все нужные мне прилавки.

Я никогда не смотрю на ценники. Я всегда беру одни и те же продукты, и если цена на них выросла, то я этого не замечаю. Те же хлебцы, те же спагетти, те же самые баночки с тунцом: в выборе этих товаров я не отличаюсь разнообразием. О том, что можно купить что-то другое, я догадываюсь только тогда, когда попадаю в незнакомый мне универсам. Но такие опрометчивые поступки таят для меня большую опасность, потому что, если мне понравилось что-то из новых продуктов, которые я приобрел там, но их нет в моем супермаркете, мне потом приходится возвращаться туда, где я их покупал. Поэтому случаются дни, когда я два раза хожу за покупками.

Если же я не спешу, то, наоборот, предпочитаю покупать фрукты, зелень, овощи и мясо в небольших магазинах. Моему знакомому продавцу овощей и фруктов под шестьдесят лет, он всю жизнь занимается этой работой. По старой привычке у него за ухом торчит карандаш, хотя счет он давно ведет на кассовом аппарате. Он начинал работать с карандашом и говорит, что сейчас вытащить карандаш из-за уха для него все равно, что встать за прилавок без рабочей одежды.

Несколько дней назад у меня было мало времени, да и купить надо было всякую мелочь. В супермаркете я на бегу схватил корзинку и сразу же двинулся в гастрономический отдел за талоном в очередь. Тридцать седьмой.

«Обслуживается номер тридцать три».

Я решил пока пройтись по рядам. Впереди меня было четыре покупателя, поэтому я вполне успевал взять все, что мне нужно. Дойдя до конца ряда, я бросил взгляд на табло: не пора ли возвращаться к прилавку, или у меня еще есть время? У холодильника с молочными продуктами я потянулся за йогуртом, но в эту минуту зазвонил телефон. Звонила моя мать.

– Привет, мама.

– Привет, я тебе не помешала?

– Нет, я в супермаркете.

– Молодец.

– Как у вас дела?

– Хорошо… хорошо.

Голос у нее был какой-то странный.

– Что-то случилось? Я по голосу чувствую…

– Нет… но… послушай, мне надо с тобой поговорить.

Когда мама обращается ко мне и вначале говорит «послушай», значит, что-то произошло. Зато, когда она говорит мне «ты хорошо выглядишь», это надо понимать, что я растолстел.

– В чем дело?

– Тебе не надо волноваться, но только отнесись серьезно к моим словам. Дело касается твоего отца.

– А что с ним?

– Даст бог, все обойдется. На прошлой неделе он проходил обследование, сдавал анализы, и на снимке у него нашли затемнение… Тогда они решили сделать ему компьютерную томографию и биопсию, чтобы точнее определить, что с ним. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Врачи подозревают что-то серьезное?

– Еще неизвестно, поэтому они и решили провести эти обследования, хотят посмотреть, что там у него… ты меня понимаешь?

– Конечно, понимаю. Когда ему идти на обследование?

– Он уже его прошел в прошлую пятницу.

– Как уже прошел? А почему я только сейчас об этом узнаю? Почему вы мне ничего не сказали?

– Мы не хотели волновать тебя напрасно, возможно, что все обойдется. Мы думали ничего тебе не говорить, пока не получим результаты, не узнаем точно, в чем дело. Зачем тревожить тебя по пустякам?..

– Все равно, вы должны были сказать мне об этом. И когда вы пойдете за результатами?

– Завтра утром. В девять надо быть в клинике.

– Может так оказаться, что все очень серьезно?

– Ну, в общем, да.

– Что значит, «в общем, да»? Что у него?

– Все будет зависеть от результатов. У него обнаружили легочные узелки, и тогда речь может идти… подожди, боюсь напутать, у меня тут под рукой бумага, которую доктор мне написал по моей просьбе… Так вот, доктор говорит, что это может быть или аденокарцинома, или неопластическая карцинома. Во втором случае заболевание становится очень опасным. Тогда надо проводить химиотерапию.

– Химиотерапию? Мама, ну сама посмотри, ты мне ничего не говоришь, чтобы не волновать меня, а потом вдруг неожиданно говоришь мне все сразу, да еще по телефону.

– Я знаю, мы были неправы, но вот увидишь, все будет хорошо.

Наш разговор закончился тем, что она сказала мне:

– Мне жаль, что все так получилось. Но вот увидишь, наверняка выяснится, что все это чепуха.

Я выключил телефон и застыл с корзинкой в руках, уставившись глазами в пустоту. Только через несколько минут я вновь различил разноцветные коробочки с йогуртом с их ярко выделенным сроком годности. Издали до меня доносился голос продавщицы «тридцать седьмая … тридцать седьмая», но когда я окончательно пришел в себя и понял, где я нахожусь, уже вызывали тридцать восьмую очередь. Я поставил корзинку на пол, и пошел домой.

Мои родители люди замкнутые, но воспитанные и уважительные. Даже со мной. Моя мама, в частности, когда звонит мне, всегда спрашивает, не помешала ли она и могу ли я говорить. Иногда, еще не дождавшись моего ответа, она добавляет: «Я могу позвонить тебе позже».

Они вечно боятся побеспокоить меня, но их стремление не нарушать мой покой становится порой чрезмерными, так что, как в случае с болезнью отца, они могут разом выплеснуть на меня все новости, не давая мне времени осмыслить их и подготовиться. Поэтому я все время пытаюсь объяснить родителям, что им лучше держать меня в курсе событий, особенно в том, что непосредственно касается их обоих.

Однажды, когда я по работе был в Каннах, в больницу положили сестру моей матери. У нее была срочная госпитализация. Когда я звонил домой и справлялся о здоровье тети, мама отвечала, что мне не надо беспокоиться, что с ней все в порядке.

– Мама, мне кажется, ты сильно за нее переживаешь… Хочешь, я вернусь? Я тебе нужен?

– Нет, ты с ума сошел. Работай спокойно. Все равно ты ничем не можешь помочь.

Вернувшись через несколько дней домой, я узнал, что тетя умерла, и ее уже успели похоронить.

Родители у меня люди простые, они ни разу не летали на самолете и не уезжали из своего города в отпуск. Они часто слышат, как я говорю по-английски, видят, что я летаю самолетами чаще, чем они выезжают на машине, и из-за этого думают, будто я живу в другом, очень далеком от них мире, и поэтому им не следует досаждать мне своими мелкими заботами.

После звонка мамы я, ничего не купив, ушел из супермаркета и отправился к Джулии. Когда она открыла дверь и увидела меня, то решила, что мне плохо. Я был бледен и растерян. Я повалился на диван, и рассказал ей о мамином звонке.

– Мне очень жаль, только ты успокойся. Возможно, это просто аденокарцинома, и если она еще не дала метастазов, то ее можно оперировать. Ему только удалят узелки, и тогда даже химиотерапии не потребуется. Это несложная операция. У моего дяди была аденокарцинома.

– А что может быть в другом случае? Ты что-нибудь в этом понимаешь?

– После болезни дяди немного разбираюсь… Ты хочешь знать правду?

– Нет… то есть да. Моей матери сказали, что возможен и другой случай, не помню, как он называется, и тогда ему придется делать химиотерапию.

– Неопластическая карцинома.

– Да, именно она. А что будет, если это тот самый случай?

На лице Джулии появилось выражение, понятное без слов. На нем читалось глубокое сочувствие.

– Ну, говори же.

– Если все так, правда, мы этого еще не знаем, его могут и не оперировать. Ему будут делать химиотерапию, но надежды почти нет.

– Что ты имеешь в виду, говоря, что «надежды почти нет»?

– Как я тебе уже сказала, это наихудший вариант… Он проживет еще несколько месяцев. Но сейчас бессмысленно об этом говорить. Сначала надо узнать, что скажут врачи. Вот увидишь, у него наверняка аденокарцинома. С легочными узелками в большинстве случаев ставят этот диагноз.

Пока она ходила за вином, я оставался на диване, упершись взглядом в темный экран телевизора. Я видел на черном стекле свое размытое потерянное отображение. То же самое творилось у меня на душе.

6. Она (когда она хотела ребенка)

Любая творческая работа не обходится без доли заимствования или «воровства». Занимаемся этим и мы с Николой. Мы воруем образы из фильмов, песен, обрывков разговоров, подслушанных в очереди в магазине или в поезде. Криэйторы, как вампиры, высасывают кровь из любых проявлений жизни. Одно случайно услышанное слово, обрывок фразы или мысли – и тебя словно осеняет, ты понимаешь, что именно это ты и искал. Креативщики не осознают, что занимаются воровством, они думают, что все это посылается им судьбой. Поэтому замечание Джима Джармуша «Вопрос не в том, откуда вы взяли свои идеи, вопрос в том, куда вы их перенесли» стало Библией криэйторов. Наши усики, как у насекомых, находятся в постоянном движении, даже когда мы не работаем. Мы с Николой очень серьезно относимся к начальному этапу каждой рекламной кампании, у нас с ним есть фишка, которая всегда приносит нам пользу: мы составляем своеобразный табель о рангах. Мы так с ним разогреваемся. Это наша разминка, warm up. Я, например, говорю: «Какие шумы и звуки нам нравятся больше всего?» Никола берет с письменного стола свой антистрессовый шарик, задумывается на какое-то время, а потом начинает перечислять:

«Скрип калитки в железной ограде моего старого дома, который я не слышал уже целый век.

Пощелкивание велосипедной втулки, когда я крутил педали в обратную сторону.

Звуки дождя, особенно если утром ты еще лежишь в постели и о том, что идет дождь, догадываешься по шуму воды под колесами проезжающих машин, который напоминает тебе плеск набегающей волны.

Клокотание кофеварки, когда убегает кофе.

Шипение, когда бросают лук в раскаленное масло.

Лязганье ключа, когда тот, кого ты ждешь, вставляет ключ в замок, чтобы открыть дверь.

Позвякивание чашек в баре».

Помимо того, что эта игра включает мозги и воображение, бывает, что из составленного списка неожиданно всплывает образ, с которым мы начинаем работать, и тогда он ложится в основу нашего рекламного слогана. Случается у нас так довольно часто. Исключение составляют только перечни пошлостей, которые время от времени говорит Никола. Такие классификации мы храним у себя для забавы.

В разряд, называвшийся « Все красивые вещи, которые тебе доводилось увидеть», Никола включил детей в аэропорту, кативших перед собой маленькие тележки. Спустя короткое время этот образ превратился в одну из наших рекламных лент.

Никола – это человек, который живет по правилу: «раз обещал, так сделай». Он пообещал мне написать список причин, по которым выгоднее переспать с женщиной сразу же после знакомства. И в самом деле, через несколько дней он зачитал мне его целиком:

«Можно при посторонних разгуливать голым по дому и не обвязываться полотенцем после душа.

Можно пить прямо из горлышка и не придумывать оправданий вроде: „Там мало осталось, так я решил допить“.

Скорее поймешь, что лучше просто остаться друзьями.

Не надо стараться быть вежливым, когда тебе этого совсем не хочется.

Проще сразу же залечь в постель, если в конце вечера запланирован ужин. (Лучше трахаться на пустой желудок, тогда после секса любая еда кажется вкуснее. К тому же заниматься любовью после ужина слишком банально).

Уже не надо заглядывать за вырез платья, когда с ней разговариваешь.

Быстрее поймешь, позвонят ли тебе на другой день».

Он предложил мне еще и женскую версию: «Теперь она, успевшая уже показать своей подруге все эсэмэски, которые он посылал ей накануне, может со всеми подробностями рассказать ей что-то более интересное. Непременно вдаваясь в подробности, потому что женщины любят вникать в детали».

Закончив чтение, Никола заметил:

– Нам, мужчинам, проще. У мужчин один вопрос: «Ты ее трахнул?» А вот женщины спрашивают: «Как по-твоему, он еще раз тебя пригласит?»

На другой день мы говорили об этом с Джулией, но она не согласилась с тем, какой вопрос вроде бы задают женщины. Она уверяла, что многое зависит от самой женщины и особенно от ее возраста. На ее взгляд, молодые девушки сегодня скорее зададут вопрос, который Никола приписывает мужчинам. И еще добавила, что, по ее мнению, это «мерзость».

Меня страшно забавляют отношения, сложившиеся у Николы с Джулией. Джулия не позволяет себе вольностей, она тактична, порой даже чуть-чуть утонченна, и Никола в ее присутствии любит рассказывать скабрезные, пошлые истории, потому что ему нравится ее провоцировать. Иногда он опускается до таких подробностей, что даже меня от них коробит. Но мне от этого ужасно смешно.

Позавчера Джулия спросила, есть ли у меня крем для рук. Я посоветовал ей поискать его в ванной. Вернувшись, она проговорила, растирая руки:

– Запах «Нивеи» напоминает мне о лете.

Никола тут же откликнулся на ее слова:

– А мне об анальном сексе… Что ты так смотришь на меня, я им иногда пользуюсь, когда другого нет под рукой. Представляешь, только я почувствую запах «Нивеи», как у меня тут же начинается эрекция. Это условный рефлекс, как у собаки Павлова.

Я на всю жизнь запомнил выражение лица Джулии, искаженное гримасой отвращения и разочарования.

Никола безумно любит провоцировать, доставать, изводить, действовать на нервы. И когда я познакомился с ней, с женщиной, которая бросила меня, а через полтора месяца выйдет замуж, он сразу же спросил у меня, успел ли я вдуть ей, и мы с ним немного поцапались, потому что мне не хотелось говорить об этом. Я вообще всегда мало говорил о ней. Даже не знаю, почему. Я также никак не могу понять, почему мне ее так недостает, учитывая, что в конце нашей совместной жизни мне пришлось вынести много боли.

С ней у меня был самый серьезный любовный роман. Мы с ней даже стали жить вместе и вскоре убедились, что совместная жизнь, в действительности, подавляет нашу свободу, душит нашу любовь и даже портит нас самих. Живя под одной крышей, мы с ней становились хуже. Как это ни удивительно, но мы сумели объясниться, отыскали причину и признались в существовании такой деликатной ситуации. Обману, рождающемуся из нежелания ранить другого, мы предпочли разговор начистоту. Иначе нам обоим пришлось бы лгать друг другу. Есть пары, которые соглашаются на обман, при этом плохо и тому и другому, но оба упорно молчат.

Мы могли позволить себе жить на два дома и уже почти собирались разъехаться ради спасения нашей любви, но пока без суеты мы готовились к разъезду, мы с ней окончательно расстались.

Если быть точным, это она оставила меня.

Конечно, иногда нами овладевали сомнения. Я полагаю, что это нормально. Все наши друзья жили вместе, только мы оказались не такими. Это нас смущало, хотя мы были уверены, что некоторые из них уже не любят друг друга, а скорее мирятся со сложившимся положением.

По правде говоря, укоры и недомолвки между нами всплывали, когда мы начинали говорить о детях. На самом деле, разве можно заводить ребенка и жить раздельно? Жить без детей, каждому в своем доме, казалось нам идеальным решением, но как тогда быть с ребенком?

Мы очень дорожили временем, проведенным в одиночестве, наедине с самими собой. Оно обогащало наш внутренний мир, делало нас лучше. Глядя на наших друзей, мы не замечали, чтобы они были очень уж довольны своей жизнью. Я не ждал, чтобы они светились от счастья, это, пожалуй, было бы слишком, но они даже не выглядели довольными. Все они нам говорили, что их счастье в детях. Их единственная в жизни радость. Словно совместная жизнь мужчины и женщины – это цена, которую люди обязаны платить за возможность размножаться.

Те, у кого были дети, говорили нам, что мы ничего не понимаем. Часто это были туповатые люди, напичканные всевозможными страхами и дурью, но через несколько месяцев после рождения ребенка они вдруг превращались в мудрых учителей жизни. По любому поводу, при любых обстоятельствах они смотрели на тебя сверху вниз и изрекали: «Пока у тебя самого не появятся дети, ты этого не поймешь».

Меня с ней всегда смешили такие фразы. Нам было весело смотреть, как быстро они входили в свою роль, с какой легкостью вели свою игру, так что мы с примерным занудством все время обыгрывали эту ситуацию.

– Принести тебе воды?

– Да, спасибо.

– Но только пока у тебя самого не будет детей, ты не сумеешь понять, как важно для нас пить воду.

Среди наших друзей мы не знали никого, кто после свадьбы стал бы лучше и человечнее. Их любовь превращалась в компромисс, страсть в обязанность, вместо диалога чаще звучало «отстань». Казалось, что вместе они жили, скорее, ради детей или из страха перед одиночеством, чем действительно хотели этого.

Тем не менее, и мы наконец решили испытать себя. Мы уже было решили порвать с нашей привычной жизнью и приготовиться к рождению ребенка, как я не удержался на высоте положения и сдулся.

Я чувствовал, что не готов стать отцом.

У меня была трудная жизнь. Я всегда много работал и мало думал о себе, о своих желаниях. Я боялся, что с появлением ребенка мне придется все начать сначала. Мне казалось, что с рождением ребенка я взвалю на себя дополнительную, помимо тех, что у меня уже были, работу и заботу. И потом, как я мог желать ребенка, если я все еще продолжал искать отца?

Она хотела завести ребенка как раз в тот момент, когда я, наоборот, отдавался праздной беспечности. А ведь вначале, когда мы только что сошлись с ней, я бы сразу сделал ей ребенка, но не потому, что хорошо все обдумал и чувствовал себя готовым к семейной жизни, а потому, что оказался во власти безумия и совершенно не думал об этом. Только так я мог завести ребенка, на волне первой безрассудной влюбленности. Она тогда вполне справедливо считала, что нам лучше немного подождать, посмотреть, как сложатся наши отношения. Впоследствии, спустившись с облаков на землю, я больше не испытывал такого желания.

Честно говоря, я думаю, что она ушла от меня не только потому, что я не хотел иметь детей, а прежде всего потому, что я не позволял ей любить себя.

7. В колее ярости

В пятнадцать лет, получив свидетельство о неполном среднем образовании, я решил, что мне лучше бросить учебу и пойти работать в бар к отцу. Я сделал этот выбор потому, что мне стало тошно при мысли, что еще целых пять лет мне придется заставлять своих родителей тратить деньги на учебники и все такое прочее. С этим я не мог смириться.

Я решил пойти работать в бар, по крайней мере, у меня была такая возможность. К тому же, если я буду работать со своими родителями, то средств на меня уйдет меньше, чем на наемного работника. Мне казалось, что моя жизнь уже предопределена заранее: наступит день, и бар будет мой.

Я начал работать вместе с отцом и по-настоящему понял, в каком положении находилась наша семья. Мой отец всегда старался держать нас в стороне от своих финансовых проблем и многое скрывал от нас. Мама особенно не вникала в его дела, она ему доверяла, она любила отца. Я тоже любил его, но мне захотелось выяснить состояние наших дел. Я завел свой учет, навел справки. И наконец докопался до истины.

Мы были завалены векселями. Дома, в баре в какой ящик ни загляни, повсюду лежали неоплаченные векселя, а уже оплаченные попадались в редких, исключительных случаях.

Если нам не удавалось погасить вексель в срок, его на три дня передавали в нотариальную контору, где еще можно было его оплатить, предварительно внеся плату за услуги нотариуса. Если мы не делали этого в трехдневный срок, нам следовало явиться в суд. Там в течение двух дней можно было вычеркнуть вексель из бюллетеня опротестованных векселей, для чего требовалось заполнить специальный протокол и заплатить за гербовую марку. Стоила она дорого, к тому же надо было написать длиннющее заявление. Однажды, составляя его, я присел на край стола, и служащий канцелярии суда, маленький рыжий человечек сделал мне замечание:

– Не садись на стол, он здесь не для того, чтобы ты на нем разваливался, надо проявлять уважение к суду.

Я машинально опустил голову, вроде как поклонился, и извинился перед ним. Я вышел из суда и присел на скамейку, чтобы заполнить бланк. Писать было неудобно, и тогда я опустился на колени. Мне в те годы столько раз приходилось оказываться в подобном положении, что слова «К любезному вниманию Вашей Глубокоуважаемой Милости: я, нижеподписавшийся…» врезались в мою память, как молитва.

В конце заявления следовало написать: «С Глубочайшим Уважением». Я хорошо помню эту последнюю строку, потому что однажды я сделал в ней ошибку, и мне пришлось возвращаться в суд, снова покупать чистый бланк протокола и заполнять его с самого начала. К счастью, я еще не успел наклеить гербовую марку. Ошибку я допустил грубейшую: все три слова «с глубочайшим уважением» я написал с маленькой буквы.

Я бы все отдал за фотографию, на которой я, стоя на коленях, пишу: «Вашей Глубокоуважаемой Милости…» К этим словам мне бы следовало приписать: «Святейшему Савонароле».

Я вспоминаю все постыдные, унизительные ситуации, в которых нам довелось оказаться, весь этот сброд противных, хамоватых, наглых, спесивых людишек, с которыми сталкивала меня жизнь. Всех подонков, привыкших демонстрировать силу перед слабыми и превращаться в слабаков перед лицом сильных.

Я помню своего отца, когда он ждал по утрам появления представителей фирм, которым он должен был заплатить деньги, но вместо этого заводил старую песню о том, что денег нет, что им придется подождать и прийти в следующий раз. В один из таких дней, разговаривая с каким-то поставщиком, он, неизвестно почему, повернулся в мою сторону. Я в это время наблюдал за ними, и мне стало неловко за него. С тех пор при появлении представителей фирм я старался уйти куда-нибудь подальше.

Сколько раз я стоял с мамой за стойкой и ждал, когда накопятся недостающие деньги, чтобы сразу же броситься в банк и успеть заплатить до его закрытия. Иногда денег не хватало совсем чуть-чуть, но мы уже вывернули все карманы, обшарили всю одежду в шкафу, обращались ко всем, к кому только можно обратиться. У кого-то из знакомых мы не могли одолжить деньги, так как еще не успели вернуть им те, что брали раньше, поэтому к ним лучше было не подходить. Что это была за жизнь в сплошном волнении, в вечной беготне с замиранием сердца из-за смехотворных сумм! Как-то нам требовалось наскрести двадцать семь тысяч лир, и мы с надеждой смотрели на каждого входящего клиента, ожидая, что он закажет не просто чашку кофе, а еще тост, сэндвич и бокал пива. Мы были рады любому заказу, лишь бы он стоил дороже.

Однажды, едва мы набрали нужную сумму, я положил деньги в бумажный пакет, схватил велосипед и погнал платить по векселям. Пару раз меня чуть не сбила машина. Я вошел в суд, хватая воздух широко раскрытым ртом, подошел к судебному исполнителю и объяснил ему, что мне надо оплатить векселя. Мужчина лет шестидесяти, ростом в метр с кепкой, оглядел меня и сказал:

– И какой вам смысл так спешить с их оплатой. Раньше надо было думать, зачем подписывать векселя, если у вас нет денег.

Потом он забрал у меня пакет и начал пересчитывать банкноты, складывая их в нужном порядке.

– В следующий раз складывайте деньги правильно, все купюры должны лежать одной и той же стороной.

Я был готов схватить стул и размозжить ему голову. Раньше я этого не знал, но с каждым днем все больше начинал понимать, что я принадлежу к тому сорту людей, которым следует помалкивать и молча сносить оскорбления, словно мы не люди, а бездушная мебель. Мне давали наглядный урок, кто такие они, и кто я. Мне объясняли, как устроен мир. Это были мои курсы подготовки молодых специалистов. Мой мастер-класс.

Я не мог ответить ему в том же тоне, случись мне в следующий раз опоздать на одну или две минуты, он наверняка воспользуется своим правом и скажет, что время оплаты уже вышло. А если вести себя с ним скромно, то он, пожалуй, окажет любезность и закроет на это глаза. И ты еще должен будешь благодарить его за проявленную доброту, хотя он, непременно, не удержится и попрекнет тебя: «На этот раз я сделал вам поблажку, но пусть это не превратится у вас в привычку».

Политика правильного социального поведения состоит в умении помалкивать и ходить с низко опущенной головой.

Как-то я принес нотариусу деньги за неоплаченный вексель. Он вытряхнул их из пакета на письменный стол и возмутился:

– Это что за фантики?

– Это деньги, я принес в их для оплаты просроченного векселя, мы не успели заплатить вовремя.

– В следующий раз приноси деньги крупными купюрами, мы не можем сидеть весь день и считать ваши бумажки.

Я подумал, что с удовольствием запустил бы стулом в его загорелую морду. Я представил себе, как вырываю висящую на входе вывеску Лайонс-клуба и заставляю эту сволочь сожрать ее всю целиком, заталкиваю медную вывеску в глотку засранца крупными кусками, чтобы ему не пришлось жевать ее весь день. Прилизанный сыночек опрятных чистоплюев с их лицемерными рождественскими благотворительными аукционами и назойливым желанием всюду на самом видном месте наклеивать свои эмблемы: на машинах скорой помощи, на всем, что имеет хоть какое-то отношение к их ханжеской филантропии. А сам всего лишь жалкий раб показного великодушия и напыщенной респектабельности. Тоже мне, фон-барон!

Вот таким был тогда мир моих фантазий: крошить стулья о головы подонков. Мой реальный мир, однако, был совсем другим. В действительности, я и на этот раз потупил взгляд и еле слышно пролепетал:

– Хорошо, извините.

Такое поведение стало теперь у меня как бы рефлекторным, я об этом даже и не задумывался. Этот нотариус просто оказался еще одним человеком, преподавшим мне очередной жизненный урок.

Я учился владеть собой, подавлять свою злобу и ярость, во многом это помогало мне, прежде всего во время мытья полов в баре. Я соскабливал пятна, отдраивал пол, вылизывал его до блеска, особенно тщательно протирал в углах, при надобности пускал в ход и ногти. Я также убирался в туалете для клиентов, которые часто забывали спустить за собой воду в унитазе. Видно в жизни мне было предназначено делать именно это. И я еще должен был благодарить судьбу за то, что бар принадлежал моему отцу и я без труда нашел себе работу.

Бар открывался в семь утра. Мой отец спускался в бар в половине шестого, а я, примерно, спустя час. Мы сами выпекали рогалики, готовили пиццу и сэндвичи. Часто, выключив будильник, я валился в постель и снова засыпал. Я не мог поверить, что уже наступило утро, мне казалось, что я только что лег спать. Я надеялся, что произошла ошибка, что я неверно поставил будильник. Тогда отец, не видя меня в баре, звонил домой, и мама заходила в мою комнату и говорила мне: «Лоренцо, проснись, ты опять заснул…»

Я вскакивал с постели, и через две минуты уже был внизу. После девяти утра начинались звонки из трех банков. Мы не пользовались услугами одного банка, став клиентами трех банков, мы имели три текущих счета и, соответственно, три чековые книжки. Впоследствии эту хитрость моего отца раскрыли и опротестовали, в течение пяти лет ему не разрешали открывать текущий счет. К счастью, я к тому времени стал уже совершеннолетним и сразу же открыл счет на свое имя. Так мы и жили до тех пор, пока однажды директор банка не пригласил меня в свой кабинет, где он разрезал мою кредитную карточку и отобрал у меня чековую книжку. Когда я выходил из банка, я чувствовал себя, как прокаженный.

Тем, у кого нет денег, просто необходимо иметь несколько текущих счетов. Почти всегда мы выписывали чеки, помеченные задним числом. На профессиональном жаргоне их называют «чек-ракета». Это было противозаконно, но иногда люди находят выход из сложившегося положения, только нарушив закон. Такие люди выходят за рамки установленных правил не для того, чтобы разбогатеть, а для того, чтобы выжить. Мы, например, стали настоящими виртуозами в искусстве выигрывать время с помощью чеков, помеченных другим числом. Чек, по возможности, надо было выписывать в пятницу, после обеда, потому что банки к тому времени уже закрывались, и в нашем распоряжении оставалась субботняя выручка. Еще мы писали на чеке в графе «место совершения сделки» название другого города. Достаточно было указать не тот город, в котором находился банк, и в течение нескольких дней чек кружил по разным почтовым адресам, прежде чем поступал в кассу.

Однажды после закрытия бара отец подвез меня на машине к банку, где я должен был опустить контейнер с выручкой в автоматическую кассу. Открыв дверцу, я увидел другой контейнер, который застрял и не прошел в кассовое окно. Я открыл коробку, она была набита деньгами. Я взял контейнер, и отнес его в машину.

– Смотри, что я нашел. Там полно денег.

Мой отец посмотрел на контейнер и после секундной паузы сказал:

– Аккуратно закрой его, отнеси в кассу и проверь, что на этот раз он прошел в окошко.

Так уж устроен мой отец, даже в самые тяжелые времена он всегда на первое место ставил честность и порядочность. Я тогда был мальчишкой и не понимал некоторых его поступков. Отец учил меня своим жизненным ценностям, а сам не вылезал из долгов, в то время как наглецы и пройдохи, относившиеся ко мне без всякого уважения, вечно оказывались в выигрыше и пользовались всеобщим восхищением. Мне это казалось страшной несправедливостью. Я ничего не понимал, в голове у меня все перепуталось. Я сильно сомневался в том, что воспитание, полученное в семье, принесет мне много пользы в дальнейшей жизни.

Незнакомые нам представители фирм, приходившие в бар предлагать свои товары, вначале наводили справки, как мой отец расплачивается за товар, полученный в кредит. Все единодушно утверждали, что мой отец испытывает трудности и почти никогда не платит в срок, но всегда обязательно выплачивает свои долги.

Как-то утром в бар с проверкой пришел инспектор санитарного надзора. Он приходил к нам годом раньше и велел внести «небольшие изменения», как он сам назвал свои требования. Мойка на кухне, где мы готовили сэндвичи и салаты, должна быть изготовлена из стали с однорукояточным локтевым смесителем. Речь шла о кране с длинной ручкой, которая позволяет открывать и перекрывать воду движением локтя, как это делают хирурги перед входом в операционную. Обычный унитаз в туалете следовало поменять на встроенный в пол «турецкий унитаз». Для нас это были непредвиденные расходы. А для него ерунда, какая-та «мелочевка», как он сказал нам перед уходом.

Когда через год инспектор снова пришел к нам, он заявил, что локтевой смеситель больше не соответствует нормам, необходимо установить педальный кран. Точно такой же должен стоять и в туалете, а вот «турецкий унитаз», кажется, ставить было необязательно.

– Да вы что, издеваетесь над нами? Вы же сами год назад заставили нас все поменять! – набросился я на него.

– Ты что себе позволяешь, мальчишка?

Мой отец оборвал меня, крикнув: «Выйди отсюда!» – а потом сразу же извинился перед инспектором. Я сорвал с себя фартук и кинулся в сквер, саданув со злости по мусорному баку во дворе. Когда я вернулся в бар, отец сделал мне такой втык, что я вспоминаю о нем до сих пор. Но больше всего мне врезались в память его слова о том, как важно в жизни уметь «сносить обиды». Эту выволочку он закончил поговоркой: «Чей хлеб ешь, того и обычай тешь». А потом добавил:

– Молись Богу, что он не обиделся на тебя. Если бы ты его разозлил, он бы закрыл наш бар. А ты понимаешь, что это для нас значит?

Шантажировать нас могли все кому не лень. Даже всякая шушера.

Однажды утром какой-то чиновник из мэрии выписал нам штраф, равнявшийся половине нашей дневной выручки, за то, что мы не вывесили на дверях табличку с указанием часов работы бара.

С каждым днем я все больше выходил из себя. Внутри меня стояла на взводе бомба с часовым механизмом. Раньше я таким никогда не был, я всегда слыл спокойным, рассудительным мальчиком. Но сколько же ярости кипело во мне в те годы! Немного унять ее и успокоиться мне помогали две вещи: скрутить косячок или сходить в воскресенье на футбол.

На стадионе, глядя на болельщиков другой команды, я воображал людей, всю неделю до этого отравлявших мне жизнь: я выкрикивал в их сторону оскорбления и угрозы и срывал на них свою злость. Вначале меня так и подмывало ввязаться с ними в драку, но длилось это недолго, по характеру я не был хулиганом, поэтому ограничился только словесной перебранкой. Зато какая это была разрядка! Я так орал, что уходил со стадиона с охрипшим голосом.

Тем не менее, я держал себя не так, как большинство мальчишек, с которыми я по воскресеньям сталкивался на футболе, я не чувствовал себя таким же, как они. Тогда я стал встречаться с другими товарищами, которые бегали по дискотекам. В те годы в самом разгаре была мода на статусные шмотки, и я тоже подсел на нее. Мне и до этого приходилось несладко, теперь же стало просто невыносимо. В то время даже носки полагалось носить определенной марки. Понятно, что о ботинках Timberlandили пуховике Monclerя даже и мечтать не мог. Однажды я зашел в магазин на окраине города, где продавали брендовую одежду с небольшими дефектами. Я взял джинсы Stone Islandс пятном на кармане. Но они все равно стоили слишком дорого, и кроме них я больше ничего не смог себе позволить. Зато у меня было пять пар поддельных носков Burlingtonи одна пара настоящих. Я купил их, не сказав своим, сколько они стоили. Вполне понятно, что вечером в воскресенье на дискотеку я надевал настоящие, пока Грета не догадалась об этом и не заметила во всеуслышание:

– Ты все время носишь одни и те же носки?

Все покатились от смеха. Через неделю я уже не знал, что хуже: снова надеть те же самые застиранные носки или поддельные. В конце концов я не пошел на дискотеку. Я остался дома из-за пары носков, вот до чего я докатился. Мне всю жизнь приходилось стыдиться самого себя.

Однажды друг моего друга Карло собирался отмечать свое восемнадцатилетие. Карло спросил у него, может ли он взять с собой приятеля, и тот ответил, что вечеринку они устраивают на дискотеке и поэтому, без вопросов, я тоже могу прийти туда. Мы все в городе знали этого парня. Он считался красивым мальчишкой, участвовал в первенстве Италии по дзюдо, пользовался успехом у девушек и, к тому же, был богат. Принадлежал он к одной из самых богатых семей в городе. Для меня было очень важно попасть на этот праздник. Все происходящее казалось мне сном. Но Карло сказал, что на дне рождения надо быть «прилично одетым».

– Не хочешь надевать галстук – не надевай, но приходи обязательно в пиджаке и брюках. Никаких джинсов.

Я оказался в положении Золушки перед балом. Уж не помню, у кого мама заняла деньги, у своей сестры или у кого-то из подруг, но, как бы там ни было, накануне праздника мы с ней пошли в огромный магазин и купили пиджак, брюки и кроссовки Ascotвместо галстука. Нам даже удалось выкроить деньги на рубашку.

Итак, я отправился на вечеринку. Там собрались дети богатых родителей, и я примазался к ним, взобрался на их Олимп. Но новый костюм меня не спас, я все равно оказался в скверном положении из-за ботинок. Они сильно износились и потеряли весь свой вид из-за моей неправильной походки. Ботинки просто кричали о моей истинной сущности. Разоблачала меня не только обувь. Была еще одна деталь, с которой, думаю, столкнулась и Золушка. Я всегда думал, что Золушка, спору нет, отправилась на бал в новом платье, с безукоризненной прической, в хрустальных туфельках, но вот руки… ее руки уж точно были не такими, как руки других дам, танцевавших на балу. Кисти моих рук, как и у Золушки, сразу выдавали во мне человека, привыкшего мыть пол, отжимать тряпки, драить туалеты и возиться с чистящими средствами. Мои руки в ссадинах, царапинах и мозолях никак не походили на руки моих друзей.

Но, в любом случае, я был счастлив, что попал на эту вечеринку. Меня охватило возбуждение, я общался со всеми подряд, хотя никто из гостей не проявлял ко мне особого интереса. Им сразу бросалось в глаза, что я не такой как они. Они с одного взгляда, с полуслова признавали ребят из своего круга, даже если им не доводилось встречаться раньше, даже если кто-то из них приехал из другого города. От них исходил свой особый запах. Но свой запах был и у бедности, отпечатавшейся на моем лице. И тогда я, еще недавно пьяневший от сознания того, что нахожусь среди них, почувствовал себя уязвленным и решил смотаться из зала.

Уже на выходе, около раздевалки, я познакомился с Сабриной. Она не обратила внимания на мой пиджак, наверное, потому, что была в стельку пьяна, так что через пару минут мы с ней вовсю целовались в какой-то комнате. А спустя десять секунд я, разумеется, уже был влюблен. Домой я возвращался как на крыльях.

На следующий день я бросился на поиски ее телефона. Я знал только, что ее зовут Сабрина, и больше ничего. Карло мне сказал, что она прославилась тем, что на одной вечеринке отсосала сразу у двух парней. А мне она показалась девочкой совсем не испорченной, я никак не мог в это поверить, я не мог представить себе ее на коленях перед двумя парнями. В общем, как бы там ни было, но через Карло я раздобыл номер ее домашнего телефона. В то время мобильников еще не было. Набрать номер домашнего телефона вовсе не значило поговорить с тем, кого ты ищешь. Тебе могли ответить брат, мать или, хуже всего, отец. Я тогда еще не знал, что ее родители развелись и ее отец больше не жил с ними.

Я позвонил, ответила ее мать.

– Добрый день, это Лоренцо. Я могу поговорить с Сабриной?

– Минуту. Сабрина… тебя к телефону, это Лоренцо. – Потом она снова взяла трубку: – Сабрина сейчас не может подойти, она в душе. Оставь мне свой номер, она тебе позвонит.

Раньше, когда еще не было сотовых телефонов, ты звонил приятелю и просил позвать его к телефону, а тебе говорили, что он принимает душ. Твой знакомый на самом деле в это время заседал в туалете, но почему-то считалось, что такой ответ звучит не так грубо. А сейчас разговаривают даже сидя на стульчаке, и если на другом конце тебя спрашивают, чем ты сейчас занимаешься, ты преспокойно отвечаешь: «Убираюсь на кухне». Раньше, если ты ждал звонка, все было не так просто, как сегодня, когда с телефоном в кармане можно спокойно уйти из дома по своим делам. В то время в квартирах не было даже радиотелефонов, и если звонок был очень важен для тебя, ты просто прирастал к домашнему телефону. Даже в туалет не забегал, опасаясь, что тебе позвонят именно в эту минуту. Тогда, если ты не успевал ответить на звонок, еще нельзя было определить номер, с которого тебе звонили. Раз не подошел к телефону, то всё, пиши пропало. Тебе ничего не оставалось, как звонить, спрашивать: «Извини, это не ты мне звонил?» Когда с таким вопросом случалось обращаться к девушке, которая тебе нравилась, у нее сразу создавалось впечатление, что ты ищешь повод для разговора.

Помимо долгого ожидания возле телефона, когда ты сидел и чертил ручкой в телефонном справочнике разные геометрические фигуры или закрашивал чернилами белоснежную улыбку киноактера в подвернувшемся под руку журнале, у домашнего телефона был еще один огромный недостаток. Разговаривая по нему, ты не мог отойти от аппарата. Поэтому часто приходилось разговаривать, когда вся семья была в сборе. Мы мечтали о телефонах из американских фильмов с длинным, не меньше десятка метров, проводом. Вот почему люди, испытавшие на себе все эти неудобства, едва у них появлялся мобильный телефон, начинали разговаривать на ходу, и в конце разговора они уже были в километре от того места, где их заставал звонок. Я знаю несколько человек, которые, болтая по телефону, даже умудрились заблудиться, так что их приходилось отыскивать с собаками.

Я ждал звонка от Сабрины и боялся, что она не позвонит. Стоило мне отойти от телефона, как он зазвонил. Трубку сняла моя мать и сразу же позвала меня: – Тебя спрашивают.

У меня во рту все пересохло. Первые слова для нее я приготовил заранее и повторял их не меньше двадцати раз, чтобы выучить наизусть. Но стоило мне сказать «алло», как все вылетело у меня из головы. К тому же она позвонила мне, не догадываясь, кто я такой, поэтому первое, что она сказала, было:

– Ты кто?

– Я… Лоренцо. Я не знаю, помнишь ли ты меня, мы встретились на вечеринке у Альберто. Ну, в общем… мы даже целовались.

– Конечно, помню.

– Я хотел тебя спросить, ты не против, если… ну, в общем, если мы еще раз встретимся?

– Разумеется, если ты этого хочешь. Я чуть позже буду в центре, мы можем встретиться у театра, в четыре часа, тебя это устраивает?

– Да, да.

Мне казалось, что это сон. Я решительно заявил отцу, что должен уйти из бара в половине четвертого, и ровно в четыре уже стоял перед театром.

Я стал встречаться с Сабриной. Мы провели вместе почти две недели. В первый раз, когда я шел к ней домой, я жутко боялся, что кто-то вдруг выскочит из-за угла и расхохочется мне в лицо, крикнет, что это просто розыгрыш. Его вполне могли устроить те же самые парни, которые высмеивали мой пиджак. У меня чуть ли не неделя ушла на то, чтобы я поверил в себя и убедился, что все происходящее со мной было правдой: почти половина того времени, сколько длился наш роман. Одним словом, я не привык в жизни к хорошему и быстро делался подозрительным. Когда я целовался с ней, я иногда открывал глаза и озирался по сторонам, не кроется ли здесь какой-нибудь обман. То, что о ней рассказывали, мне казалось неправдоподобным. Она была слишком красивой и милой. У меня порой появлялось искушение напрямую задать ей этот вопрос, но я так и не осмелился спросить ее об этом, а, возможно, просто не хотел знать правды. Зато не переставал спрашивать себя, почему она водится со мной. Я даже подумал, что этим она, наверное, хочет насолить своим родителям. Прежде всего, своему отцу, который бросил семью из-за молодой секретарши. Как в самых банальных мелодрамах.

Но как-то раз мы с моим другом Алессандро подметили одно странное совпадение.

– Привет Алекс, как дела?

– В порядке, а у тебя?

– У меня появилась девушка.

– Обалдеть! Наконец-то и у тебя… И кто она?

– Ее зовут Сабрина.

– И мою девушку зовут Сабрина.

– Она живет на холме.

– Ни фига себе… И моя тоже!

Когда он назвал мне фамилию, я не поверил своим ушам. Мы оба гуляли с одной и той же девочкой. Мы сразу же зашли в телефонную кабину и набрали ее номер.

– Привет, Сабрина. Со мной здесь рядом Алессандро, так вот, он говорит, что ты с ним тоже встречаешься.

Две секунды молчания, потом ту-ту-ту-ту-ту-ту. Она повесила трубку.

Алессандро, казалось, взбесился. А я чувствовал себя так, словно меня растоптали. Если бы я составил список женщин, которые причинили мне больше всего страданий, то Сабрина заняла бы в нем одно из первых мест, несмотря на то, что вместе мы провели чуть больше десяти дней. Она принесла мне чересчур горькое разочарование. В таком возрасте сердце еще слишком ранимо, достаточно пустяка, чтобы его разбить.

На следующий день Сабрина позвонила мне в бар и уговорила прийти к ней домой. Я пришел. Она просила у меня прощения и говорила, что в отличие от Алессандро и других мальчишек до него, я был единственным, кто ее понимал. Еще она сказала, что я был с ней очень нежным, не таким, как все остальные, которые только и думали, как затащить ее в постель. И, действительно, с Алессандро она этимзанималась, а со мной нет, потому что я вел с ней романтические разговоры и клялся в вечной любви. Она очень хотела заслужить прощение и уговорить меня не бросать ее. Даже полезла делать мне минет. Я, как дурак, отказался, тогда она вытащила из ящика свитер, который купила для меня. Когда я его увидел, у меня ёкнуло сердце. Это был голубой свитер с цветными ромбами на груди. От Les Copains. Меня покорил не сам свитер, а то, что стояло за ним. Такие свитера носили молодые мажоры. Они по утрам не бегали по судам и не просили вычеркнуть их имя из списка должников; им никогда не доводилось сносить хамство взбеленившегося директора банка; они в жизни никогда не драили сортиры и не брали в руки тряпку; они были сынками тех, кто походя травил меня и моего отца. Я должен был их ненавидеть, а вместо этого я им завидовал. Я хотел быть одним из них.

Она это знала, и зашла с козырного туза. С этим свитером я попал в гадкое положение, оно поколебало мою веру в себя. Я сказал, что подумаю, однако свитер забрал с превеликим удовольствием. От минета отказался, а свитер взял: в общем, я оказался по уши в дерьме.

Больше я с ней не встречался. Я не смог забыть обиду. Но свитер все равно оставил у себя. Уж больно он был мне к лицу.

8. Она (когда она вернулась)

Она ушла от меня, потому что я не позволял, мешал ей любить меня, и это навело меня на одну мысль. Иногда бывает, что мы любим человека, скорее, за добро, которое мы делаем для него, а не за то, что он сделал для нас. Но мешая ей любить меня, я отнимал у нее эту возможность.

Когда мы жили вместе, я часто говорил, что мне иногда нужно побыть одному, уйти на свою территорию. Позже я понял, что она-то и была нужной мне территорией.

Она бросала меня два раза. За четыре месяца до нашего окончательного разрыва она уже пыталась уйти от меня. Я помню то, что она сказала мне перед расставанием. «У жизни нет гарантии. Жизнь не стиральная машина, если она сломалась, ее не починишь. В жизни если что разбилось, то навсегда. Можно, конечно, спрятаться от нее и строить свой мир, основанный на строгой логике, но этот мир будет иллюзорным. Тут ничего не поделаешь».

Когда она в первый раз уходила от меня, мы уже оба начали понимать, что нам необходимо поставить точку. Что-то должно было закончиться, потому что дальше так не могло продолжаться. Я не сумел пожертвовать частью себя, и тогда я пожертвовал нашими отношениями. Я не смог удержаться на должной высоте.

Когда она ушла от меня, я потерял голову. Я был не в силах жить без нее. Я пускался на все, чтобы уговорить ее вернуться. Пошел в магазин, купил красную краску и нарисовал на тротуаре перед ее домом огромное сердце. Я донимал ее телефонными звонками, доставал своими сообщениями, заколебал факсами с рисунками, которые отправлял ей на работу. Я поджидал ее у дома, усевшись на асфальте рядом с красным сердцем. Я посылал ей цветы, колечки, цветные карандаши, мыльные пузыри, и, прежде всего, веру в то, что все образуется. Своими звонками я не давал покоя ее подругам, просил их помочь мне. Однажды я напился и всю ночь простоял под ее окнами, просил впустить меня, кричал, что хочу сделать ей ребенка.

Наконец я ее уговорил, и она вернулась.

Первые дни были такими, какими им полагалось быть всегда. Меня, как никогда, переполняла любовь. В минуты нашей близости, за ужином вдвоем, дома, когда я ждал ее возвращения с работы. Я испытывал безграничное счастье любить и быть любимым. По крайней мере, мне так казалось.

Потом я не выдержал, и понемногу все вернулось на круги своя.

Мы с ней сразу же это почувствовали, какое-то время она все еще продолжала надеяться на перемены, но потом снова ушла.

В день нашего расставания она остановилась у двери, обернулась, пристально посмотрела на меня и со слезами на глазах сказала:

– Знаешь, Лоренцо, только тебе удавалось делать из меня полную дуру. До сих пор не могу поверить, что я вернулась к тебе. В начале наших отношений мне, признаюсь, было забавно и приятно нянчиться с твоими прихотями, замашками, с твоим образом жизни. Я думала, что сумею повлиять на тебя, и ты откажешься от своих бзиков. У меня почему-то появилась глупая уверенность в том, что я сумею переделать тебя, и ты добьешься того, чего заслуживаешь. Быть может, я тебя идеализировала, слишком многого от тебя хотела… Не знаю, я уже ничего не понимаю.

За все эти годы ты не раз красиво ухаживал за мной. В этом ты настоящий виртуоз. Я сейчас не говорю о том, что ты делал, чтобы уломать меня вернуться к тебе. Я говорю о том, что было раньше. Ты окружал меня заботой и вниманием, я даже подумала, что ты любишь меня, потому что только любящий человек способен на такие поступки. Но я ошиблась. Вернее, нет, я не ошиблась, и какое-то время у тебя получалось по-настоящему любить меня. Но, к сожалению, ты любишь и приоткрываешься всего на несколько мгновений, а потом сразу же замыкаешься в себе. И я даже поняла, почему ты так поступаешь. Ты вовсе не боишься, что кто-то проникнет в твой мир, тебе страшно, что ты сам, вдруг, сможешь выскочить, вырваться из своей скорлупы.

Я тебя, Лоренцо, ни в чем не обвиняю, тут ничего не поделаешь, так уж ты устроен. Это моя ошибка. Я знаю. Я надеялась, что со мной ты наконец научишься любить. А получается, что за исключением коротких мгновений, ты еще не готов к этому. Ты всего лишь стараешься подладиться к другому человеку, в этом твое наивысшее проявление любви. Потому что ты заботишься только о красивых жестах, ты зациклен на том, что ты делаешь, от чего ты вынужден отказаться. И тебе кажется, что все это является доказательством твоей любви. Ты даже не замечаешь, чем приходится жертвовать твоим близким. Ты думаешь, так уж легко жить рядом с тобой? Ты уверен, что да, потому что ты никому не досаждаешь, не обращаешься за помощью, никогда не злишься, не споришь. Но только знай, что жить рядом с тобой тяжело. Ты не представляешь, сколько мыслей я передумала, сколько пережила надежд, разочарований, слез и страданий. И все молча. Я никогда тебе ни о чем не рассказывала, боялась, что тебе будет неприятно, а потом, хорошо изучив тебя, я поняла, что тебе лучше ничего не говорить, потому что я заранее знала твой ответ: «Если тебе плохо со мной, почему же ты не уходишь?» Ты подавил все свои эмоции. И не злишься ты не из-за своей выдержки, а из-за того, что ты растоптал все свои чувства: нет любви, нет и злости, тебя целиком поглотила твоя работа. Мы оба знаем, как важна для тебя твоя работа, но для нас она стала причиной бесконечных самоограничений. Мы отказывались от приглашений на ужин, без нас шли фильмы, мы пропускали концерты, прогулки, в последний момент меняли планы на выходные. Все переносилось, откладывалось, отменялось. Словно во всем мире работал только один ты. Ты настолько поглощен самим собой, что даже не догадываешься, каким терпением надо обладать, чтобы жить с тобой. Смотри, даже сейчас, мы с тобой расстаемся, я от тебя ухожу, и на этот раз, навсегда, а ты ничего не говоришь, как будто тебя это нисколько не касается. Обзови меня гадиной, скажи, что я эгоистка, что я бросаю тебя, вместо того чтобы остаться с тобой и принимать тебя таким, какой ты есть. Закричи, разозлись, сделай что-нибудь, только не стой столбом…

Она застыла на пороге с блестящими от слез глазами. Она умоляла меня не отпускать ее. Она кричала об этом. А я только и смог выдавить:

– Что ты хочешь услышать от меня? Ты права, я тебя понимаю.

Она с разочарованием взглянула на меня и прошипела:

– Иди ты в жопу!

И тут же захлопнула за собой дверь.

9. Новый сосед по дому

Мне недавно исполнилось четырнадцать лет, а Роберто было около тридцати. Он сидел на коробке у нашего подъезда и бренчал на гитаре. Так произошла наша первая встреча.

– Ты здесь живешь? – спросил он меня.

– Да, а что?

– Я теперь тоже здесь живу. Я ваш новый жилец.

– Очень приятно, я Лоренцо. Ты, наверное, займешь свободную квартиру на втором этаже, а я живу рядом, моя дверь слева от твоей. Открыть тебе дверь?

– Нет, я жду товарища, мы погрузили вещи в его машину. Ну, пока, еще увидимся…

– О’кей.

В жизни мы встречаемся с незнакомыми людьми, которые сразу же пробуждают наш интерес и вызывают доверие к себе. Роберто был одним из них.

Его квартира оказалась рядом с нашей. Часто по вечерам я слышал за стеной звуки музыки, смех, аккорды гитары. Мне было страшно любопытно узнать, чем живут он и его друзья. Я прижимал ухо к стене, иногда приставлял к ней стакан, а впоследствии открыл для себя, что лучше всего пользоваться глубокой тарелкой для пасты. Слов я не мог расслышать, только догадывался, что им весело. Я бы с удовольствием постучался к ним, но всем им было под тридцать лет, они были вдвое старше меня и вряд ли стали бы считаться со мной. Хотя Роберто всякий раз, когда мы встречались с ним на лестнице, около дома или в нашем баре, приветливо здоровался со мной, спрашивал, как мои дела, и останавливался поболтать со мной. Он никогда не здоровался со мной просто так, из вежливости. Он относился ко мне с явным интересом, поэтому я всегда был рад видеть его. Иногда, когда я был дома и слышал, как открывается его дверь, я выскакивал на лестницу, делая вид, что спускаюсь в бар. Он всегда встречал меня с улыбкой. Он излучал ощущение свободы, о которой я уже давно мечтал: жить одному и заниматься тем, что тебе нравится. Он воплощал в себе жизнь вне стен моей семьи, и этот мир завораживал меня.

Однажды он зашел в бар и вместо того, чтобы, как обычно, выпить чашку кофе у стойки и сразу же уйти, сел за столик.

– Я остался без ключей и не могу открыть дверь, теперь вот жду товарища, у которого есть вторые ключи. Я думал, что они у меня в кармане, но именно в ту минуту, когда дверь захлопнулась, у меня перед глазами возникла картинка с ключами на кухонном столе. Фигово.

– Что тебе принести? Я угощаю.

– Спасибо, тогда я выпью пива.

Я как бы сочувствовал ему, но на самом деле был рад увидеть его в баре и поговорить с ним. Я надеялся, что его друг приедет не слишком скоро.

– Можно я посижу с тобой?

– Конечно, еще бы! Ты здесь работаешь каждый день?

– Да, кроме воскресений.

– И тебе нравится?

– В общем, да, не жалуюсь… Работа как работа. Бывают кое-какие проблемы, но у кого их нет?

– Ты говоришь уже как взрослый. В школу больше не ходишь?

– Нет. Я получил аттестат о неполном среднем и завязал. Меньше года назад.

– Ты любишь читать?

– Не очень. У меня нет особых способностей, а потом я весь день работаю, времени мало остается.

– То, что времени мало, это только отговорка, все ею пользуются. А что ты делаешь по вечерам, когда не работаешь?

– Смотрю телик с родителями или ухожу к себе в комнату и там смотрю свои передачи… Ну, да, я понимаю, что ты хочешь сказать. Раз я сижу у экрана, значит, могу найти время и для книг. Ты прав, но, отпахав весь день в баре, я предпочитаю посидеть у телевизора, мысли в голову не лезут. Хочется отвлечься.

– Ну, что ж, твоя правда. А какая музыка тебе нравится?

– Мне Васко нравится, Васко Росси. А тебе?

– Тоже… Кстати, у меня дома есть диски, я могу дать их тебе послушать, ты тогда откроешь для себя, что есть и другая музыка, посмотришь, вдруг она тебе понравится.

– Ты за какую команду болеешь?

– Ни за какую, я не слежу за футболом. Но в детстве я болел за Милан, мой отец был болельщиком.

– Я тоже болею за Милан. В воскресенье мы продули, хотя обязаны были выиграть. Этот гол за две минуты до конца игры…

В книгах и музыке я особенно не разбирался, но в трепе о футболе вполне мог произвести фурор. Я без запинки называл результаты всех матчей не только текущего чемпионата, но и предыдущих розыгрышей, составы команд, авторов забитых голов. В некоторых случаях даже минуту, на которой мы забили мяч. В баре клиенты ни о чем другом не говорили, особенно в понедельник. Меня немного обескуражило, когда он сказал, что не интересуется футболом, я не знал, о чем дальше говорить. Я почувствовал себя не в своей тарелке. Возможно, я смутился из-за того, что он был вдвое старше меня, но, скорее всего, мне просто не хотелось лохануться перед ним. Я боялся осрамиться со своим невежеством.

Как раз в эту минуту пришел его друг с ключами и спас меня. Роберто допил пиво и поднялся из-за стола.

– Сколько я должен?

– Ничего. Я же сказал, что я угощаю.

– Тогда спасибо. Я вечером буду один дома, если хочешь, приходи после ужина, посмотрим, какая музыка тебе понравится.

– Ты это серьезно?

– Конечно.

Я был готов сразу же бежать к нему, но все-таки поднялся домой ужинать и сказал за столом, что, когда поем, пойду к соседу слушать музыку. Никаких возражений я не услышал, потому что Роберто нравился и моим родителям. Было все-таки в нем что-то такое, что подкупало всех, кто с ним общался.

После ужина я постучался в его дверь.

– Входи, входи…

Пепельницы полные окурков, обложки пластинок на полу, повсюду разбросаны брюки и рубашки. Но вечер этот стал для меня незабываемым. Его манера обращаться ко мне поневоле втягивала меня в разговор, его слова зажигали, их нельзя было пропустить мимо ушей, ты, сам того не желая, начинал разделять его увлечения. Он был идеальным старшим братом, которого у меня никогда не было. Он знал уйму потрясающих вещей, и, прежде всего, хотел поделиться со мной своими знаниями.

– Хочешь пива?

Я пива не любил, но ответил:

– Да, конечно, спасибо.

Между нами понемногу завязался разговор, он поставил пластинку The Doorsи стал рассказывать мне, почему музыканты дали своей группе такое название. Оно, оказалось, связано со строками о вратах познания из поэмы Уильяма Блейка. После Блейка Роберто рассказал мне о книге Олдоса Хаксли «Двери восприятия», в которой тот описал свои опыты с приемом мескалина. Он объяснил мне, что у этого писателя, а я даже не знал, кто он такой, обнаружили рак горла, и последние дни своей жизни Хаксли провел в постели и не мог говорить. Он написал своей жене записку, в которой просил сделать ему инъекцию ЛСД, и умер утром на следующий день, в тот самый день, когда был убит президент США Джон Фицджеральд Кеннеди. Потом он еще рассказал мне, что Джим Моррисон под влиянием наркотиков часто забирался на крышу своего дома в Венисе, читал там книги и писал стихи.

– Можешь представить себе, как Джим Моррисон сидит на крыше своего дома в Венис-Бич, смотрит на океан, глядит на людей внизу и пишет стихи или одну за другой читает книги?

Я не имел ни малейшего представления о том, кем были все эти люди, я даже не мог точно сказать, где находится этот Венис-Бич. Я немного стеснялся своего невежества, но он мне все объяснил.

Не знаю почему, но у меня уже давно сложилось мнение, что книги, театры, определенные фильмы и классическая музыка были уделом богатой элиты. Театры и книги вызывали у меня те же самые ощущения, что и «мерседесы» или виллы с бассейнами: эти вещи принадлежали людям другого сорта.

Роберто же не выглядел профессорским сынком или отпрыском богатых родителей. Он сумел заинтересовать меня рассказами о вещах, которые я всегда считал слишком далекими от себя. Он казался одним из нас и не строил из себя надутого интеллектуала. Когда он заводил разговор о книгах, он не изображал из себя всезнайку, не поучал меня, а говорил о них как человек, влюбленный в книгу, ненавязчиво убеждал меня в том, что и мне доступна любовь к знаниям. В его рассказах одна история плавно перетекала в другую, рассказывать он мог до бесконечности.

В какой-то момент он сказал:

– Жаль, что ты не любишь читать, потому что есть удивительные книги, от которых ты не сможешь оторваться, я в этом уверен. Ладно, не буду больше приставать к тебе с разговорами о книгах, у тебя на это, видно, есть свои причины.

– Скажи, а почему, по-твоему, нам важно читать книги. Какую пользу принесет мне история о человеке, который жил задолго до моего рождения, да еще за тысячу километров от меня? У меня и так забот хватает, зачем мне еще корпеть над книгами?

– Если читать книги для тебя тяжкий труд, то ты правильно делаешь, что не читаешь.

– А что, чтение книг сделает меня счастливым человеком? Не уверен, решать жизненные проблемы мне помогает работа, а не чтение.

– Ты прав, только часто наши удача и неудачи зависят от того, как мы пытаемся разобраться в своих проблемах.

– Да, но мои проблемы связаны с жизнью, они не идут от головы.

– Но чтобы с ними справиться, надо иногда приложить голову. Я не хочу настаивать, но только знай, что чтение книг расшевелит твои эмоции и фантазию. Книги расширяют твое восприятие, помогают увидеть и понять отдельные детали окружающего мира, на которые ты, иначе, не обратил бы внимания. Книги позволяют постигать душу вещей. Чтение помогает отыскать точные, единственные слова для описания того, что раньше тебе не удавалось облечь в словесную форму. Изобразить то, что раньше не поддавалось изображению. Чужие слова в книгах отзываются в нас эхом, потому что когда-то они уже были у нас. Это знание, о котором говорил Платон, оно уже принадлежит нам, живет в нас. Не имеет значения, стар читатель или молод, живет ли он в большом городе или в затерянном селенье. Точно так же не важно, описываются ли в книге прошедшая эпоха, события настоящего времени или воображаемого будущего. Время относительно, у каждой эпохи есть своя современность. И, в конце концов, читать просто приятно. Я иногда, прочитав книгу, ощущаю себя сытым, довольным и испытываю почти физическое удовольствие.

Оборвав свою длинную речь, он снова поставил музыку, мы слушали ее и изредка перебрасывались словами, а после я пошел к себе домой. Роберто в тот вечер не казался мне таким уж симпатичным. Что-то в нем стало смущать меня, но в целом он по-прежнему притягивал меня к себе.

За первым вечером последовало много других. Роберто продолжал рассказывать мне о книгах, фильмах, о музыке, и со временем эти разговоры перестали вызывать во мне раздражение. Он для меня на самом деле стал старшим братом, но уже по моему выбору.

Примерно через месяц после нашей первой встречи я спросил у него, не может ли он дать мне что-нибудь почитать.

– Конечно, только книгу ты мне вернешь. Я обычно никому не даю свои книги, но для тебя сделаю исключение. Нам только надо серьезно отнестись к выбору книги, потому что, если она тебе не понравится, тебе потом другие читать не захочется.

Мы подошли к книжной полке. Я пробежал глазами корешки книг и остановился на «Путешествии на край ночи» Селина, которую Джим Моррисон читал на своей крыше. С этой книги я решил приобщиться к чтению.

Роберто сказал, что с этой книгой мне лучше немного повременить, в ней события слишком стремительное развиваются. «Это как горький кофе. Чтобы оценить и полюбить такой кофе необходимо время, особенно, если до него ты все время пил сладкий».

Я положился на его мнение.

Потянувшись за следующей книгой, я сделал второй опрометчивый шаг. «С этой еще хуже, но я рад, что ты на ней остановился, я вижу, у тебя хороший нюх на книги. Он тебе поможет в книжном магазине, когда не будешь знать, что выбрать».

Хороший нюх был совсем ни при чем, я потянулся за «Улиссом» Джойса потому, что решил, что если мы в школе проходили «Одиссею», то мне будет проще вчитаться в этот роман. Тогда я сказал, пусть он сам выберет книгу для меня. Роберто взял «На дороге» Джека Керуака.

Когда мы уже стояли на пороге его квартиры, он сказал мне:

– Ты знаешь, я передумал, я не могу дать тебе почитать эту книгу.

– Ну, ладно, извини, ничего страшного …

– Я тебе ее подарю. И подарю еще карандаш, им ты сможешь подчеркивать места, которые тебе понравятся.

Ушел я от него с книгой и карандашом в руке. Я забрался в постель, и началось мое первое путешествие по страницам книги. Название романа как нельзя лучше соответствовало предпринятому мной странствию. Я прочел его за два дня, и когда встретил Роберто, то сказал ему:

– Но это же не книга, это сама жизнь. Он мне улыбнулся.

– Можешь дать мне другую?

– Я тебе ее куплю. Вот увидишь, когда ты ее прочтешь, тебе захочется оставить ее у себя, тебе будет трудно с ней расстаться. К тому же при желании можешь делать в ней пометки.

Он купил мне «Тропы песен» Брюса Чатвина.

Прошло немного времени, и чтение стало для меня наркотиком. Я читал взахлеб, некоторые книги я проглатывал за одну ночь. Иногда повествование мне настолько нравилось, что я останавливался, откладывал книгу в сторону и заставлял себя не читать дальше какой-то страницы. Я не хотел быстрой развязки сюжета.

После Керуака и Чатвина я перешел на Хаксли. Я хорошо помню первые прочитанные книги: «Спроси у пыли» Джона Фанте, все книги Чарльза Буковски, «Моби Дик» Германа Мелвилла, «Айвенго» Вальтера Скотта, «Луна и костры» Чезаре Павезе, «Татарская пустыня» Дино Буццати, «Фиеста» Эрнеста Хемингуэя, «Воспитание чувств» Густава Флобера, «Процесс» Франца Кафки, «Родственные натуры» и «Страдания юного Вертера» Гёте, «Остров сокровищ» Стивенсона, «Хладнокровное убийство» Трумена Капоте, «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда, «Глазами клоуна» Генриха Бёлля, «Невидимые города» Итало Кальвино, «Лютеранские письма» Пазолини. Романы Достоевского меня просто потрясли. Ощущение правды жизни в его книгах задевало за живое. Лестницы в доходных домах, трактиры, кухни: меня окутывали запахи, я дрожал от холода, читая о прогулках по заснеженным улицам города, и согревался, когда герой прикладывал руки к горячей печи.

Мои друзья, те, что продолжали ходить в школу, учились днем, и в свободное время их нельзя было усадить за книги. Их часто не интересовало то, чему их учили, поэтому, счастливо проскочив экзамены, они почти ничего уже не помнили. Да и в университете все сводилось к сдаче экзаменов. Перед экзаменами они ночами сидели над учебниками, а через неделю, в большинстве случаев, забывали все, что знали. Все равно, как больные булимией: те вначале набьют брюхо едой, обожрутся, потом идут блевать и после этого чувствуют приятную легкость в желудке. «Волчий» голод.

У меня же все было по-другому. На меня не давило ярмо обязательного образования, я искал и выбирал для себя только те книги, которые меня интересовали, я не думал об оценках, а читал их, потому что получал удовольствие, открывая для себя новый мир. Я читал не из чувства долга, а из любопытства. Я хотел узнать как можно больше, потому что понимал, что, читая книги, я расту. Я получал настоящее наслаждение, знакомясь с новыми литературными героями, ставил себя на их место, даже сравнивал их с собою. Между ними и мной протянулись незримые нити. Когда я читал о людях, оказавшихся в трудном, даже в худшем, чем у меня, положении, мне становилось легче дышать, я не чувствовал себя совсем одиноким, я видел, что жизнь била не только по мне одному. Где-то в мире жили другие, такие же, как я, люди. Я уже не чувствовал себя всеми забытым, к тому же, я открывал в себе то, о чем раньше не смел и подозревать. Неважно, что прочитанные мной истории были выдуманными, главное, что чувства книжных героев были реальными, я понимал, что писатель хорошо знал то, что описывал. Моя жизнь пополнилась новыми людьми, в их власти было изменить мое настроение, подсказать мне новые мысли, научить меня жить и чувствовать по-новому.

В нашем доме было мало книг. О писателях я ничего не знал, о многих из них мои родители даже слыхом не слыхивали. Жизнь подбрасывала мне много разных счастливых возможностей, но, глядя на жизнь глазами моей семьи, я бы никогда не разглядел их. Поэтому еще в школе мне было труднее, чем моим одноклассникам, выполнять домашние задания. Особенно по английскому и математике. Родители ничем не могли мне помочь. Что они знали о квадратных или фигурных скобках? Когда я готовил уроки и обращался к ним за помощью, то первое, что я видел, это выражение досады на их лицах, потому что они были не в силах мне помочь.

Позже я начал читать и в баре, разумеется, не в утренние часы, а как только у меня выпадала свободная минутка, в основном после обеда. Я садился за столик и открывал книгу. Делать это было непросто, потому что в баре всегда находилась работа. Иногда книга настолько захватывала меня, что дожидаться наступления вечера становилось выше моих сил. Тогда я прятал книгу в туалете и при первой возможности закрывался в нем, чтобы прочесть несколько страниц.

Помимо новых писателей в мою жизнь вошли еще и новые музыкальные группы, певцы, композиторы. Кого только я ни слушал у Роберто: Сэм Кук, Чет Бейкер, Нэнси Уилсон, Сара Воган, Мадди Уотерс, Билл Витерс, Creedence Clearwater Revival, The Who, Дженис Джоплин, The Clash, AC/DC, Crosby & Nash, Dire Straits, The Doobie Brothers, Эрик Клэптон, Grand Funk Railroad, Игги Поп, Led Zeppelin. Роберто переводил мне слова песен и позволял записывать на кассеты полюбившуюся мне музыку. От рока мы переходили к поп-музыке, джазу, блюзу, соулу.

Однажды вечером я спросил у Роберто:

– А как ты узнал все это? В том смысле, что сейчас ты учишь меня, а тебя тогда кто научил?

– Это был мой отец. Я рос под эту музыку и его рассказы, теперь эти истории я рассказываю тебе. Ну, а что касается книг, то он начал читать мне их на ночь, когда я еще был ребенком, чтобы я быстрее заснул. Я сам рано пристрастился к чтению. В пятнадцать лет я как очумелый начал поглощать книги, так что моя мать забеспокоилась, видя, как я сижу взаперти с книжкой в руках, и часто просила меня отложить книгу и выйти размяться на улицу. У меня в комнате была своя книжная полка. Я брал из книжного шкафа в гостиной книги отца, прочитывал их, а потом ставил на свою полку. Я поставил себе цель, я хотел, чтобы все книги из гостиной перекочевали на полки в моей комнате. Я стал просто одержим этой идеей… Я с удовольствием смотрел, как растет стопка книг на моих полках. Родственники или знакомые, собираясь сделать мне подарок, знали, что я буду страшно рад, если они принесут мне книгу. Мою мать все сильнее пугало мое пристрастие. Как-то она сказала мне: „Если тебя не позвать ужинать, так ты есть не будешь, лишь бы не отрываться от книги. Меня это очень волнует“. Я помню, сказал ей, что за меня не стоит волноваться, просто мне иногда нравится бродить по невидимым городам, прогуливаться с семейством Буэндиа по Макондо или с Артуро Бандини по Лос-Анджелесу. Мой ответ ее настолько насторожил, что она решила послать меня к психоаналитику.

– А что сказал твой отец?

– Мой отец ничего уже не мог сказать. Он умер, когда мне было четырнадцать с половиной. Я не сошел с ума от горя после его смерти, просто я потерял самого дорогого для меня на свете человека, и когда я читал его книги или слушал его музыку, мне казалось, что он по-прежнему стоит рядом со мной.

На страницах книг я встречался со своим отцом. Я знал, что до меня по этим страницам пробегали его глаза, и искал малейший оставленный им след. Он сидел за столом в распивочной вместе с Раскольниковым из «Преступления и наказания», пил с Берлиозом нарзан в «Мастере и Маргарите». Еще до меня отец вдыхал запах кожи Кэтрин из «Грозового перевала». Он прислушивался к беседам Касторпа с Лодовико Сеттембрини, прогуливался вместе с ними на страницах «Волшебной горы». Иногда, когда я читал описание обстановки или ситуации, мне нравилось воображать, что в пепельнице в баре лежал окурок, оставленный моим отцом, на песке пляжа отпечатались его следы, а за рулем проезжавшей машины сидел как раз мой отец. Я знал, что это безумие, но отдаваясь своим фантазиям, я был счастлив.

10. Она (сейчас она любит другого)

«Ты права, я тебя понимаю», – сказал я ей, когда она уходила от меня. Я знаю, я сморозил глупость, мне самому стало противно, когда я услышал свои слова. До меня наконец дошло, как это было пошло. Но в такие минуты все мои комплексы вырываются наружу и блокируют меня. Даже в жестах.

Я терял самого важного для себя человека из-за своего неумения прислушиваться к другим людям. Я глупо себя вел и при наших разговорах о детях: я и слышать о них не хотел, я ни разу не поговорил с ней серьезно об этом, меня всего передергивало только от намеков на эту тему. Но, возможно, я всего-навсего прикидывался, что не понимаю, насколько это было важно для нее.

Помимо поры безумной влюбленности первых дней, у меня только однажды промелькнула мысль, как было бы здорово завести ребенка, но я сразу же отогнал ее прочь. Я, как всегда, испугался. Мысль о ребенке закралась в мою голову при виде неожиданно возникшего предо мной образа. Как-то в воскресенье мы пришли в гости к друзьям, у которых было двое детей, младший родился всего несколько месяцев назад. Она долго играла с ними в детской, особенно, со старшим мальчиком. Потом она вошла в комнату с малышом на руках. Передо мной предстала Мадонна: ее лицо, весь ее облик с младенцем на руках, любовь, светившаяся в ее глазах, заставили меня в тот миг почувствовать, что у меня нет больше права говорить ей о своей любви и при этом мешать осуществлению ее самого заветного желания. Я должен был сделать выбор: или решиться на ребенка, или отпустить ее от себя.

Кто-то сказал, что, только говоря о детях, мы можем употреблять слова «навеки» и «навсегда». Женщина, родившая вам детей, становится «навсегда» вашей женщиной. Даже если вы разорвете с ней отношения, связь между вами, тем не менее, останется.

Как просто быть детьми. Ведь у детей нет права выбора: они не выбирают ни отца, ни мать, ни братьев, ни сестер. Зато у родителей свобода выбора нередко порождает сомнения, они боятся совершить непоправимую ошибку, это часто вынуждает их не спешить с решением, они откладывают его на потом. Но это не мой случай. Тем более вопрос, разумеется, был не в ней. Когда я думаю, что она оставила меня, потому что хотела стать матерью, я еще больше начинаю уважать ее. Она не из тех женщин, которые ради мужчины откажутся от материнства.

Она лучшая из женщин, которые были и могли быть у меня. И я ее потерял. Я потерял ее по своей вине. Каждый раз, когда она просила меня уделить ей больше внимания, каждый раз, когда она порывалась стать для меня еще более близким человеком, я упорно не подпускал ее к себе и держался на расстоянии. Сейчас я не понимаю, зачем мне сдалась эта дистанция. Я поступал так, потому что думал, что она никогда меня не бросит. Я видел, что она любит меня. Она умела любить и не стеснялась выражать свои чувства. Я думал, что ее любовь ко мне перевесит мою нерешительность. Но настал день, когда упала последняя капля, она сказала «все, хватит», и мир вокруг переменился. А я в один миг осознал, насколько важным для меня было то, что я выбросил из своей жизни.

Я проходил с ней по улице, и все на нее оглядывались, мужчины на ее работе мечтали залезть к ней под юбку, обнять ее, поцеловать, втянуть в ноздри ее запах, но позволено это было только мне. Она была моей женщиной. Когда я ложился с ней в постель, я поверить не мог, что она лежит рядом со мной и принадлежит мне, что я могу до нее дотронуться, поцеловать, прижаться к ней. Но когда ты сознаешь, что у тебя есть такая возможность, это возбуждает сильнее любого наркотика. Я смотрел на нее, тянулся к ней, ласкал ее. Я мог взять ее прямо на кухонном столе сразу после ужина. Я мог пялить ее как угодно и где угодно, она мне все позволяла. Вечером она стояла в ванной у раковины и снимала косметику, я подошел к ней сзади, приподнял сорочку и вошел в нее, до упора проникнув в ее горячую плоть. Все это произошло как бы само собой. Я видел в зеркале, как она прикусила губу, ее лицо исказила гримаса наслаждения, руками она судорожно вцепились в края раковины. И я чувствовал, что ей хорошо, что она хотела этого и хотела именно от меня. Я был как в угаре. У меня не укладывалось в голове, почему она – неправдоподобно красивая, желанная, пленительная – только мне позволяла проделывать с ней все эти вещи. Ей не нужны были другие мужчины, она, наверное, их даже не замечала. А теперь я стал одним из них. Одним из тех, кто может только тупо онанировать, воображая, что трахает ее. Но у меня даже это не получается, мне становится слишком тоскливо, когда я начинаю думать о ней.

Я больше не могу увести ее в постель и теперь только представляю себе, как другой мужчина покусывает ее шею, соски, раздвигает ей ноги. Другой мужчина гладит ее по спине, впитывает в себя ее запахи, откидывает назад ее волосы и что-то шепчет ей на ухо. Другой мужчина сжимает руками ее голову, а потом обхватывает бедра. Она целиком отдается охватившему ее наслаждению и пытается забыть меня, а, быть может, она уже успела забыть меня. Она отдается, не думая обо мне, она наслаждается, не думая обо мне, она счастлива и не думает обо мне. Наконец-то она счастлива, потому что он дал ей то, о чем она мечтала, и что не сумел сделать для нее я.

Я тоскую по ней. Мне во всем и повсюду ее недостает. Если бы я знал, что те дни были моими последними днями с ней, я бы не отрывал от нее глаз, чтобы надолго запомнить все мельчайшие изменения ее облика. Наверное, я сделал бы несколько фотографий, но они редко получаются удачными, когда у человека печальное настроение. На фото люди всегда улыбаются. Место для фотографий всегда в начале любовного романа.

Сейчас фотографии повсюду попадаются мне на глаза. Когда-то их хранили в альбомах или складывали в коробки, которые можно было засунуть в шкаф или отнести в кладовку, убрать с глаз долой горькие воспоминания. А сегодня мы натыкаемся на цифровые фотографии в компьютере, находим их в электронной почте или на дисплее мобильного телефона. На тебя врасплох обрушивается голубое море, залитый солнцем пляж, ее глаза, ее улыбка, сияющие счастьем мокрые волосы. Цифровые фотографии появляются совершенно неожиданно, как герпес.

Многие мужчины после разрыва начинают волочиться за каждой юбкой, чтобы забыть свою бывшую подругу, или просто потому, что их всегда тянуло к этому. Я же на какое-то время решил завязать с женщинами. Вначале я избрал для себя одиночество, молча хранил верность воспоминаниям, теням прошлого, пожизненному приговору жить без нее. В первые дни мне хотелось погрузиться в полное безмолвие. Потом я встречался с несколькими женщинами, но меня как будто не было рядом с ними, и за это я поплатился новыми ссорами и расставаниями. Если ты встречаешься с женщиной, но не любишь ее, то она через какое-то время начинает тебя поучать: «Ты скрываешь свои чувства, люди к тебе тянутся, а тебя это пугает, ты вечно какой-то скованный, не позволяешь себе раскрепоститься, все чего-то боишься… А ведь ты не свободен, ты думаешь, что свободен, а на самом деле ты раб своей свободы… К тому же это вовсе и не свобода. Если ты себя постоянно сдерживаешь, какая же это свобода? Все свои желания ты свел к тому, чтобы поиметь всех, кто тебе понравился, но в итоге у тебя от этих женщин ничего не остается, и это еще один способ спрятаться от самого себя…»

Я им, как правило, отвечаю, что они правы, что мне следовало бы оценить свое поведение и решительно изменить его, но на то и на другое у меня нет ни сил, ни времени.

Зато с каким бы удовольствием я выложил им все, что думаю о них на самом деле: «Послушай, вот ты мельтешишь передо мной, выплескиваешь на меня свои сентенции, а тебе никогда не приходило в голову, что сама-то ты пустышка и не видишь ничего дальше собственного носа, что твое мнение меня не интересует, что ты для меня ровным счетом ничего не значишь? Ты об этом никогда не думала?»

Сам я ни к кому не лезу со своими нравоучениями. Я беру от людей то, что они мне дают, а если они мне ничего не дают, значит, мне не дорого их отношением ко мне, у меня с ними всего лишь мимолетное знакомство.

С ней же у меня все было по-другому, она глубоко трогала меня. Но она ушла. И теперь мне плохо. Сегодня я похож на обветшалый дом, он почти полностью развалился, и его надо восстанавливать. Пока она еще живет во мне, но как только дом будет отстроен, быть может, ей придется покинуть его.

Или, наоборот, вернуться.

Я все-таки хочу, чтобы она вернулась, поэтому несколько дней назад я позвонил ей. Она тогда ответила мне только потому, что хотела сказать, чтобы я ей больше не звонил. Но сейчас мне все стало понятно. И я готов вернуться к ней. Клянусь в этом.

Недавно я говорил о ней с Николой и сказал ему:

– Я не удержал ее из-за своей слабости и малодушия, но я не отрекся от своей любви к ней.

– Ну и фраза, офонареть можно! – съязвил Никола. – Просто готовая реплика для сентиментального романа. Подожди, дай я присяду, а то меня вырвет. Нет, я ее лучше запишу. Если нам придется снимать рекламный ролик для куклы Барби, мы ее используем в качестве девиза. Ну, конечно… после ролика «Барби выходит замуж», мы придумаем историю про Барби, которая решила покончить с собой из-за того, что ее бросил Кен. У меня уже и название готово: «Барби-тураты». Представь себе такую картинку: Барби лежит в своем домике, уткнувшись лицом в пол, рядом с ней валяется пустой флакон с таблетками… Барби не отреклась от своей любви к Кену. Кстати, знаешь, что я обо всем этом думаю? Ты, оказывается, больше любил себя, чем ее.

– А причем здесь моя любовь к себе?

– Ты испугался своей любви к ней, любые перемены в твоей жизни или, по крайней мере, робкие попытки изменить ее грозили тебе потерей душевного равновесия. Ты построил свой мир, мечтая об изолированной однокомнатной квартире, ты упорно отказываешься снести стены, чтобы сделать ее просторнее. Ты носишь с собой коробочку с меркой и от жизни берешь только то, что может в ней поместиться. Если на твоем пути попадается что-то более крупное, большое, ты проходишь мимо. Все так просто. Ты не принимаешь жизнь целиком, со всем, что она несет в себе. Нет, жизнь вокруг тебя становится твоей жизнью только тогда, когда она умещается в твои размеры. Тебе пора разодрать свою коробку. Подумай о том, что я тебе сказал, только потом не приставай ко мне со своими драными картонками.

Он прав.

Но сейчас я наконец созрел для двухкомнатной квартиры. И если мне не суждено жить в ней, то пора глотать Барбитураты.

11. Шаг назад

Начинать работать в пятнадцать лет – только себя обкрадывать. Мои друзья после обеда собирались в парке, а я мог присоединиться к ним только тогда, когда отец разрешал мне уйти пораньше. Иногда они заглядывали ко мне в бар. Заходили выпить чашку шоколада, съесть жареной картошки или кусочек торта… Выбор зависел от того, чем они уже успели обкуриться. Я всегда был не таким, как они, все больше сам по себе, возможно, потому что в нашей компании я оказался единственным, кто пошел работать. Все остальные учились в лицее, поэтому распорядок дня у них был примерно одинаковый. К восемнадцати годам они тоже перестали встречаться в парке. Кто-то, получив аттестат, пошел работать, у других завелись постоянные подружки, некоторые учились в университете в соседнем городе. В тот период у меня почти не осталось друзей. За исключением Роберто. Но он был другой, он был уже взрослый, а я говорю о своих сверстниках. Мне исполнилось восемнадцать лет, и я оказался, в принципе, одинок.

Недалеко от бара располагался офис одного коммерсанта, в котором работало около десятка служащих. Они часто заказывали у нас кофе, чай, сдобные булочки. Я с удовольствием доставлял им их заказы. Пользовался возможностью подышать свежим воздухом, а на обратно пути никуда не спешил. Как-то утром в офисе помимо постоянных сотрудников я увидел новую девушку, Лючию, дочку коммерсанта. Это был ее первый рабочий день. Она мне улыбнулась, и, увидев ее зубы, я подумал: «Интересно, она ими еще и жует, или они только для красоты?» Зубы у нее были безукоризненные, не говоря уже про губы, глаза, волосы, шею, руки. А как она была одета, как глубоко дышала ее грудь, как… После этой встречи я только и ждал, когда нам позвонят из офиса и сделают заказ. Если раньше я беспечно, ни о чем не думая, поднимался к ним по лестнице, то после памятного утра, прежде чем взяться за заказ, я заскакивал в туалет, причесывался и обязательно снимал с себя фартук.

Она догадалась, что понравилась мне. Я бы с удовольствием заговорил с ней, но никак не мог набраться смелости. Однажды утром я вложил в ее пакет со слойкой бумажную салфетку с запиской: «Когда я тебя вижу, я сбиваюсь со счета. Ты мне не поможешь?»

Потом весь оставшийся день я без конца обзывал себя идиотом за то, что написал ей такую глупость. Вечером, когда я мыл пол в баре, она постучала в витрину, приложила к стеклу салфетку с моей запиской и улыбнулась мне.

Теперь по утрам я поднимался к ним в офис, и она встречала меня восхитительной улыбкой. Вечером, по дороге домой, она заходила в бар попрощаться со мной.

Мой отец все время просил меня протереть пол как раз в те полчаса, когда она обычно заглядывала к нам, и мне было стыдно, что она застает меня за этим занятием. Мне часто приходилось отжимать тряпку, руки у меня быстро краснели, поэтому, разговаривая с ней, я не знал, куда их спрятать, и чувствовал себя очень неловко. Я всегда стеснялся своих рук. Особенно на вечеринке, которую устроил приятель Карло. Я, конечно, мог подойти к отцу и объяснить ему, в чем дело, но он бы наверняка сказал мне в ответ одну из своих дежурных фраз: «Не понимаю, что в этом стыдного? Ты же работаешь. Стыдно должно быть, если ты сделал пакость другому человеку». Или свою любимую: «У того, кто работает, руки никогда не бывают грязными…» Поэтому я ничего ему не говорил, мыл себе пол, а когда она появлялась в дверях, сразу снимал с себя фартук и шел ей навстречу. А Лючию, кажется, нисколько не трогало, что мне приходилось возить мокрой тряпкой по полу. Только меня это смущало.

Как-то я спросил у нее, не сходить ли нам вместе в кино в воскресенье. Она согласилась. Это случилось в пятницу. Она оставила мне свой адрес; в воскресенье после обеда я должен был заехать за ней.

Мой отец, к счастью, перестал ездить на белой развалюхе с коричневым капотом, исчезла и «панда», у нас была вполне обычная «Fiat Uno»,не бог весть какая машина, но бегала она вполне прилично. У нее был только один недостаток: в салон в дождь непонятно откуда просачивалась вода, и потом в течение нескольких дней в нем стоял противный запах плесени. Поэтому я ее называл «Fiat One»,но произносил слова слитно, «Fiatone»,так что получалось похоже на «зловонное дыхание».

Всю субботу я отмывал машину, а потом насыпал в пепельницы ароматические соли. Накануне вечером я приготовил кассету с музыкой. Я не помню всех песен, которые я на ней записал, но подбирал я, в основном, музыку, создававшую романтическое настроение. Среди них были Still Loving Youгруппы Scorpions, MandyБарри Манилоу, Up Where We BelongДжо Кокера и Дженнифер Уорнес и Every Time You Go AwayПола Янга.

Встречу мы назначили в половине третьего. Фильм начинался в половине четвертого. Ровно в два я уже стоял около ее дома и не отрывал глаз от зеркала заднего вида. Я предложил ей пойти посмотреть «Сирано де Бержерак» с Жераром Депардье.

Из кино мы направились в бар выпить чаю, и я, то ли под влиянием фильма, то ли от счастья, что вижу ее рядом с собой, говорил, не умолкая, чего со мной уже давно не случалось. Мне, давно бросившему школу, было приятно рассказывать о вещах, которые могли показать мою начитанность. Я понимаю, со стороны это выглядит смешно, но простительно для человека, который не получил регулярного образования и чувствует себя из-за этого в чем-то ущемленным. Ему ведь, как ребенку, всегда хочется сразу выложить все, что он знает. «А я это знаю, знаю, знаю!»

В тот раз в кафе мы о многом успели поговорить, прежде всего, о большой любви. Я от Сирано перешел к Байрону, Данте, Шекспиру и Рембо. Потом мы встали из-за стола, и вышли из бара. Лючия взяла свою сумочку, а я прихватил свою. В том смысле, что я перед фильмом вытащил из машины и забрал с собой плейер, а он выглядел, как металлическая борсетка. Раньше я прятал его под сиденье или убирал в бардачок, но ворам эти хитрости хорошо известны, и я предпочел все время носить его с собой.

Утром в понедельник Лючия, не заходя на работу, забежала позавтракать в наш бар. В баре было полно народа, поговорить толком нам никак не удавалось, да и мне не очень хотелось, чтобы все, включая моих родителей, слышали, о чем мы говорим. Она только шепнула мне на ухо:

– Еще раз спасибо за вчерашнее. Все было очень здорово. – А потом спросила название книги, о которой я ей рассказывал накануне вечером. Я написал ей на бумажной салфетке: Герман Гессе, «Игра в бисер».

Мы начали встречаться и по будням. Я не хотел, как оголтелый, сразу же лезть к ней под юбку, но в то же время боялся, что наши отношения могут перейти в опасную фазу, о которой мне уже рассказывали знакомые ребята, когда девушка говорит: «Подожди, не надо, давай не будем портить нашу дружбу».

Примерно через неделю, вечером, я набрался смелости и стал ждать ее у выхода из офиса. Когда она вышла, я попросил ее вернуться назад, и последовал за ней. Я посмотрел на нее, слегка подтолкнул к углу холла и там впился в нее губами, с силой прижимая ее к стене.

– Ты с ума сошел, – сказала она мне. Потом сама поцеловала меня. Ее поцелуй был коротким, она боялась, что кто-то из сослуживцев появится в холле.

После первого поцелуя мы стали всюду ходить вместе. Прошел месяц, а этогоу нас еще не было. Мы целовались, моя рука скользила ей под юбку, под трусики. В первый раз, когда я дотронулся до ее влажноватой, податливой плоти, прятавшейся под пушистым бугорком, меня всего обдало жаром, мое лицо горело. Я нежно, почти с трепетом прикасался к ее расселине.

Она не хотела, боялась заниматься любовью в машине, о гостинице и слышать не желала, говорила, что туда ходят только проститутки. Вечером я отвез ее домой, и перед тем, как лечь спать, задержался дольше обычного в ванной.

Вскоре мне позвонил Роберто и мимоходом заметил:

– Кстати, в субботу вечером меня не будет, я останусь ночевать у друзей. Квартира свободна, ты не хочешь привести туда свою девушку?

Когда я передал Лючии о нашем разговоре, она сказала, что пойдет со мной. Это было в четверг, и с каждой минутой во мне все сильнее нарастало нетерпеливое ожидание. Я дико хотел ее и боялся, что при нашей первой близости я не продержусь дольше трех секунд.

В субботу после обеда, перед тем, как встать под душ, я прочистил свою пушку. Я онанировал, не думая о ней. Мне казалось гадким за этим занятием рисовать ее в своем воображении, своими похотливыми мыслями я боялся осквернить то, что должно было произойти между нами. Я захватил с собой еще бутылку шампанского, которую тайком взял из бара. Я хотел, чтобы наше свидание было как в кино, хотя вино мне никогда не нравилось. Мы вместе застелили постель чистыми простынями. И я, и она, мы оба смущенно молчали. Было немного неловко вдвоем стелить постель, зная, что последует за этим, это все равно, что вместе с неприятелем выбирать поле битвы. Мы присели на диван и начали разговаривать вполголоса, потому что я опасался, как бы нас не услышали мои родители. Мы выпили шампанского, слегка обнялись, поцеловались. Я даже поставил музыку. «Смотри, не перепутай пластинку», – советовал мне накануне Роберто. На столике он оставил для меня стопку пластинок: Сэм Кук, Стив Уандер, Марвин Гайе, группы The Commodoresи Roxy Music.

Наконец, мы переспали. Впервые. Три раза подряд. Мне казалось, что я всю жизнь ждал этого. Так, верно, и было на самом деле.

Моя любовь не знала предела. Она стала моей первой девушкой, а я был ее парнем. Я чувствовал себя Богом. Великим и могучим. Мне впервые в жизни довелось испытать пленительное ощущение ее и себя, как единого целого: она была моей девушкой, я безраздельно принадлежал ей.

Мир на время перестал быть безжалостным и несправедливым ко мне. По утрам меня уже не бросало в дрожь, когда я вспоминал об ожидавших меня заморочках. «Да плевал я на них, не велика беда! Все равно я потом увижусь с ней и забуду про все», – такие мысли теперь проносились в моей голове. Я послал весь мир куда подальше. С Лючией мне было хорошо. Мы вместе гуляли, болтали, занимались любовью. Мы часами лежали, обнявшись, в постели и выводили взглядами на потолке обещания в вечной любви.

По утрам я писал на салфетке «я тебя люблю» и опускал записку в ее пакет с бриошами, прятал в нем бутон цветка, клал шоколадку. С каждым днем я любил ее все сильнее и каждый раз поражался, как это возможно. Никто в ее офисе не догадывался о наших встречах. Она была частицей вселенной, отгороженной от всего и ото всех, даже от моих родителей, моей самой желанной частью мира. Но я не мечтал завладеть этой частью вселенной и сделать ее своей. Потому что, отрекаясь от своей жизни, я становился лучше.

Однажды мне пришлось долго ждать, когда Лючия выйдет из дома. Как только она села в машину, я понял, что она плакала.

– Что случилось?

– Ничего, давай поедем.

Я стал настаивать, и в конце концов она призналась, что ее мать не хотела отпускать ее со мной, потому что я бросил школу, не учился в университете, а работал в баре. В ту минуту я очнулся от долгого сна. Я посмотрел на свои колени, мне показалось, что на мне был мой рабочий фартук.

Мать Лючии безумно боялась, что ее дочь может оказаться за кассой в дешевом баре, и, собрав все свои силы, она решила объявить мне войну. Я не мог больше звонить Лючии домой, и она не могла позвонить мне. Тогда еще у всех стояли домашние телефоны с диском, и ее мать повесила на диск маленький замочек, так же, как мы это делали в баре. Теперь я провожал ее домой, прощался, и у меня не оставалось больше никакой возможности связаться с ней. Каждый раз, когда я заезжал за ней, она задерживалась, и я понимал, что ей опять пришлось ссориться с матерью.

– Хочешь, я с ней поговорю? Она тогда увидит, что со мной все в порядке, и, быть может, успокоится. Я встаю в шесть утра и работаю весь день. Я вполне нормальный парень.

– Нет, это бесполезно. Я неделю назад написала ей письмо, так она его порвала и сказала, что мне ее никогда не переубедить.

Младшая сестра Лючии была помолвлена с молодым человеком из очень приличной семьи. У его отца было свое предприятие по обработке металлов. Выбор младшей дочери мать одобрила с радостью. Она постоянно отчитывала Лючию, если та в будни возвращалась домой около полуночи, но ни слова не говорила ее младшей сестре, которая приходила еще позже.

Однажды в воскресенье, когда мы с Лючией сидели в моей комнатенке, ее мать позвонила к нам домой, спросила дочь и сказала, что ее сестра с женихом собрались на бал в Ротари и зовут Лючию пойти вместе с ними. «Приходи домой, по крайней мере, переоденешься в платье, снимешь наконец свои джинсы, нельзя же вечно в них ходить».

Когда Лючия передала мне слова матери, я ей сразу даже не поверил, не знал, что и сказать. Но, в любом случае, это была ее мать, мне не хотелось осуждать ее в присутствии дочери.

– Мне, наверное, лучше пойти туда, – сказала Лючия, – иначе она меня на неделю запрет дома.

– Хорошо, я отвезу тебя домой.

Я повез ее домой переодеться и молчал всю дорогу. На бал она отправилась без меня. Я вернулся домой, надел наушники и поставил альбом PearlДженис Джоплин. Мне хотелось погрузиться в ее наполненный болью голос.

Я думал о Лючии. О том, что она, возможно, встретит кого-то и оставит меня. В ту минуту я узнал, что такое ревность.

Как-то утром в баре зазвонил телефон, и, к счастью, я снял трубку.

– Алло.

– Это мама Лючии.

– Здравствуйте, синьора. Я Лоренцо.

– Позови своих родителей, мне надо поговорить с ними.

– Синьора, я уже совершеннолетний, если вы хотите что-то сказать, то говорите со мной.

– Хорошо, тогда я скажу это тебе. Я не хочу, чтобы ты приходил к нам домой и уводил с собой Лючию. Я не хочу, чтобы она бывала у тебя дома. Прекрати встречаться с ней и не звони нам больше. Забудь ее и оставь нас в покое. Тебе все ясно?

– Извините, синьора, но я не понимаю, почему…

В трубке раздались короткие гудки. Она бросила трубку, не дав мне договорить.

Я пошел в туалет и посмотрел на себя в зеркало. Мне стало жалко себя и обидно за свою жизнь.

С Лючией моя жизнь становилась осмысленной и заслуживала право на существование.

Я все никак не мог понять, почему жизнь поворачивается ко мне спиной. Почему именно ко мне? Я был прилежным, воспитанным мальчишкой, грубого слова никому не сказал, упорно трудился. Больше других своих сверстников, больше своих друзей. Если они в школе заваливали экзамены, родители отправляли их в частные лицеи, где за плату они за год проходили два курса, и их переводили в следующий класс. Они катались на мотоциклах, о которых я только бредил; они носили одежду, о которой я мечтал; жили в домах, в которых мне хотелось жить; отдыхали на каникулах в таких местах, которые мне могли только сниться. А меня постоянно унижали, я работал с утра до вечера и не мог купить себе ничего из того, что хотел. Я уже стал думать, что мир отвернулся от меня, а, возможно, и сам Бог. Однако в «Обрученных» я прочел, что «Бог никогда не потревожит счастья своих детей, если только не готовит их к еще большему счастью». Видно, в книгах не всегда пишут правду. Я не просил награды за перенесенные лишения, я просто хотел знать, почему все, что я ни делал в жизни, никто так ни разу и не оценил по достоинству.

Возможно, кое в чем ее мать была и права. Многое в моей жизни оставалось для Лючии загадкой, она не знала, как я носился с неоплаченными векселями, какие неприятности поджидали меня в банках. Я никогда ничего ей не рассказывал. О чем-то она догадывалась, но, казалось, не придавала этому особого значения.

Я помню, как в субботу отец спросил, нет ли у меня свободных денег, ему было нужно срочно расплатиться с поставщиком. Он сказал, что вечером я смогу взять эти деньги из кассы. Я тогда ответил ему, что точно не знаю и должен подумать. На самом деле деньги у меня были, но я в тот день собирался пригласить Лючию в кино и ресторан. В конце концов я дал ему деньги. Вечером, перед закрытием бара, пришел другой поставщик, которому отец просто никак не мог отказать. Он уже три раза просил его зайти в следующий раз. Короче, в тот вечер денег у меня не оказалось. Я сказал отцу, что он обещал их вернуть. В ответ я услышал только:

– Мне жаль. Я отдам их тебе в понедельник.

Я отправился домой и заперся в своей комнате. Я расплакался, потом позвонил Лючии и сказал ей, что заболел.

Наверное, ее мать была права, стараясь разлучить ее со мной.

Но я любил ее. Я любил.

Я потом рассказал Лючии о разговоре с матерью. Она заплакала, стала извиняться за нее. Мы продолжали встречаться, надеясь, что рано или поздно ее мать перестанет воевать со мной.

Но, однажды, когда я ждал Лючию под окнами, на балкон вышла ее мать и заорала мне:

– Я что, плохо тебе объяснила, или ты думаешь, что я шучу? Я же тебе сказала, чтобы ты прекратил встречаться с моей дочерью… Теперь тебе все понятно?

Я ей ничего не ответил.

Через неделю раздался еще один звонок. На этот раз она была еще более решительной:

– Мой брат работает в налоговом управлении и я уже говорила с ним. Если ты не перестанешь волочиться за Лючией, я заставлю твоего отца закрыть бар. Я не шучу. Прекрати встречаться с моей дочерью и не смей говорить ей, что я тебе звонила и предупредила тебя. Иначе я немедленно позвоню брату.

Она снова не дала мне ни слова сказать. На этот раз она взяла верх. Она нашла мое слабое место и целилась прямо туда. Через несколько минут после этого разговора я убежал в туалет, меня рвало.

Я сдался, как только дело коснулось моей семьи. К тому же я убедился, что Лючия была мне не по зубам, и ее мать, не считая угроз, оказалась права.

Я оставил Лючию в слезах, так ничего и не объяснив ей. После того дня, когда мне приходилось относить заказы в их офис, я входил в комнату, потупив голову и избегая ее взгляда. Она заходила в бар, искала встречи со мной, требовала объяснений, настаивала, чтобы я одумался и вернулся к ней.

Я избегал встреч с Лючией, и постепенно в груди у меня все отмерло. Я больше ничего не чувствовал и ничего не боялся. Мне ни с кем больше не хотелось общаться. Но по ночам мне стало трудно засыпать, а утром подниматься. Я стал мало есть, иногда вообще ничего не ел. Я быстро худел. Ходил весь бледный.

Сейчас, пытаясь разобраться в своем первом увлечении, я думаю, что в любом случае, даже без вмешательства матери, я бы все равно потерял Лючию. Я прилепился к ней, потому что она была единственным источником красоты, появившимся в моей жизни.

Но я больше не хотел любить и даже быть любимым.

Домашние проблемы, первое любовное крушение с Сабриной, боль, которую мне принес роман с Лючией, школьная учительница, директор банка, нотариусы, канцелярские крысы и все прочие говноеды, моя копилка, которую я так больше и не увидел, и все остальное окончательно достали меня, и я не выдержал. Они поставили меня на колени. Я чувствовал, что никому не нужен, и научился никого ни о чем не просить.

Я не вытравил из себя только эмоции, которые приносили мне фильмы, музыка и особенно литература.

С таким грузом переживаний на сердце я еще больше пристрастился к книгам. Я поглощал их, жадно пожирал, среди книжных страниц я искал для себя убежища, где можно было бы укрыться от всех моих проблем. Я стал сторониться окружающего мира, который наносил мне глубокие раны.

12. Она (ей пора сделать свой выбор)

– Ты никогда не задумывался, что у нас в языке наберется, пожалуй, около тысячи слов и выражений для минета и только одно для куннилингуса? – несколько дней назад обронил за работой Никола.

– Нет, честно говоря, никогда… А что, это плохо?

– Я думаю, что по мере эмансипации женщин растет и число его любителей. Хотя у многих мужчин оральный секс по-прежнему вызывает отвращение…

– Но и не все женщины берут в рот.

– Да, но таких очень мало. А знаешь, почему мужчины отказываются это делать? Потому что оральный секс с женщиной превращается для мужчины в своего рода испытание на мужество. Женщине заниматься им проще, чем мужчине. Когда она нас ласкает, наш хобот у нее перед глазами, большой или маленький, толстый или тонкий, твердый или вялый… но он всегда перед ней, как на ладони. Сосиска вся на виду, а котлета нет. Под ней скрывается тайна, темная пещера, сами женщины порой не знают, что там прячется. Ты не забывай, когда мы хотим рассмотреть свой конец, мы берем его в руку, а им, чтобы взглянуть на нее, нужно смотреть в зеркало. Тебе понятно, в чем тут разница? Ты и представить не можешь, сколько женщин не имеют даже самого смутного представления о том, что у них там внизу. И преспокойно живут с этим. Некоторые даже не могут точно сказать, где у них дырочка, из которой они писают. Один мой университетский товарищ спросил у меня: «А как же женщины писают, если пользуются тампонами?» Я называю оральный секс проверкой на мужество, потому что, оказавшись лицом к лицу с этой загадкой, целуя ее, впиваясь в нее своими губами, мы плохо понимаем, куда мы попали. Ты вспомни, мы же не раз слышали, что оттуда может внезапно высунуться рука, схватить нас за язык и вырвать его. А, вдруг, она выпустит жало, и смертельно ужалит нас? Да все что угодно может оттуда выползти.

– Ладно, хватит, с тобой все ясно… в следующий раз, когда я займусь этим, непременно припомню твои слова. Только ты мне всю прелесть момента испортил.

– Да ничего с тобой не случится, живи спокойно. Впрочем, не такой уж ты охотник до котлет, это я чревоугодник, а не ты… хотя, вдруг, и перед тобой тоже высунется какая-нибудь мордашка, подмигнет и спросит: «Ну, как, тебе нравится?»

– Неправда, я тоже с охотой уплетаю котлеты, но аппетит у меня просыпается не со всеми, а только с теми, кто мне по-настоящему нравится, я не такой всеядный, как ты.

– Все верно, но если бы ты знал, как мне это нравится. Я, знаешь ли, подхожу к постели, зажав подушку под мышкой, беру женщину одной рукой, как кролика, за обе щиколотки и задираю ей ноги вверх, а другой рукой подсовываю под зад подушку и делаю то, что положено. Это потрясающе! Это настоящее испытание на мужество, это все равно, что пройти проверку на детекторе лжи.

– При чем здесь детектор лжи?

– А при том. Женщина сразу все чувствует: ты это делаешь потому, что тебе самому приятно, или только потому, что взамен надеешься на минет. Она моментально догадывается, что у тебя двойная цель, и многим женщинам это не нравится, они думают, что им просто втирают очки. Оральный секс, как ничто другое, раскрывает перед женщиной нашу подноготную, говорит ей, что мы за мужчины.

– Кто тебе это сказал? Или ты это изучал по книгам, как это было с менструациями?

– Конечно, я читал специальную литературу. Если мужчина хочет, чтобы его женщина испытала наслаждение, он должен знать, что ему гораздо важнее подарить ей ощущение полного покоя, чем часами ее трахать. Чтобы активизировать центры удовольствия необходимо снять возбуждение, поступающее в головном мозге женщины к миндалине, которая называется амигдала. Для этого женщина должна полностью расслабиться, забыть все свои тревоги и заботы. Еще важно помнить, что ощущение наслаждения возникает при стимуляции клитора, но если стимуляция прерывается, то нервные окончания становятся нечувствительными, клитор как бы отключается. И тогда мужчине уже бессмысленно изводить себя, потому что женщина больше ничего не чувствует. Так что имей это в виду.

– Спасибо, ты меня просветил!

– Но, по-моему, намного интересней выяснить, что люди думают, когда этим занимаются.

– Чем именно?

– Оральным сексом. О чем думает она, лаская тебя, что вертится в твоей голове, когда ты ее целуешь?

– Я с некоторых пор этим больше не занимаюсь, но, вспоминая прошлые подвиги, что-то не могу припомнить, о чем я думал. А тебя что, мучают навязчивые идеи?

– Нет. Иногда я думаю: «Чёрт, как же ее зовут?» В другой раз: «Интересно, смотрит она сейчас на меня?» С Сарой, например, я думаю только о том, что у нее самое вкусное в мире тело. Словно у нее между ног засахаренный персик. Но я обожаю ее всю целиком, у нее нежная, гладкая, светлая кожа. Она у нее так светится, что когда мы дома по ночам играем голыми в прятки, я ее легко нахожу и без света.

– Ты играешь дома голым в прятки?

– Иногда.

– Представляю, как ты голый, потный, пепельно-серый сидишь, скорчившись, в углу комнаты. Боже, какая гнусная сцена!

– Ошибаешься, я нарочно не прячусь. А ее я нахожу по запаху духов, у меня от него голова кругом идет. А еще от упругой груди, длинных ног и кричащей попки. Говорящей, между прочим, на самых разных языках. У нее волосы мягкие, шелковистые. Не как у той телки, с которой я тебя познакомил в прошлом году в спортзале, у той волосы были как леска-восьмерка для крупной рыбы. У нее между ног не пушок, а металлическая сетка для чистки кастрюль! Подумай только, когда она делала депиляцию, то отправляла мне эсэмэску, потому что волосы у нее отрастали так быстро, что в моем распоряжении оставался всего один вечер, когда я не боялся уколоться. В любом случае, к Саре меня тянет не только из-за ее тела. Ты же знаешь, после секса женщины часто просят нас остаться в них, не выходить. Так вот, она единственная, в ком я остаюсь с удовольствием, ей даже не надо меня просить. С остальными же, как только все закончится, я готов сразу забрался хоть в катапульту, только бы оказаться через миг на другом краю города. Позавчера, после нашей близости, у меня слезы навернулись на глаза. Она ничего не заметила, потому что я уткнулся лицом в подушку. А потом произошла какая-то бредятина.

– Что с тобой случилось?

– Она подумала, что я сказал ей: «я тебя люблю».

– Ты ей это сказал?

– Нет, но она думает, что сказал.

– Что значит «думает»? Ты это сказал или нет?

– После того, как я чуть не расплакался и уткнулся лицом в подушку, я растерялся от нахлынувших на меня чувств, мне захотелось встать, выйти из дома, пройтись по улице, подумать. Я повернулся в ее сторону и обнял ее. Мои губы коснулись ее затылка, и я, было, шепнул ей: «Я ловлю себя на мысли…» – но осекся на полуслове. А она ответила мне: «Я тоже». У меня не хватило духа сказать ей: «Послушай, я сказал тебе, что „я ловлю“, а не „I love you“». Так что сейчас она думает, что я ее люблю. Эта несуразица сбила меня с толку. Я в жизни своей никому не говорил «люблю», а вот с ней, получается, что сказал, хотя и не говорил этого. Мне сразу же захотелось сбежать от Сары куда подальше. На другой день мне позвонила Валерия и сказала, что ей надо увидеться со мной. Я подумал, что это Сара послала ее ко мне, чтобы успокоить меня. Решила посеять во мне мысль, будто я свободный человек.

– А какая Валерия? «Эротика и семья»?

– Да, она.

Мы называли Валерию «Эротика и семья», потому что в ней навязчивое желание завести серьезный роман уживалось с презрением к правилам приличия, с сексом в самых немыслимых местах, в самых диких ситуациях. При первой встрече с Николой, она тут же выложила ему, что обожает эротические игры, но это ничуть не мешало ей мечтать о семье. Он в шутку предложил ей потрахаться в сортире IKEA. Это был его очередной дурацкий прикол, с ними он часто обращается к женщинам. Такие шуточки у него вылетают сами собой, причем говорит он их с таким неподражаемо невинным выражением на бесстыжей физиономии, что невольно вызывает смех. Как-то одна девушка в ответ на его сексуальные домогательства сказала ему:

– Я воспитана в старых, строгих правилах, желания у меня сугубо земные, и отрываться от земли я не намерена.

– Тогда приходи на свидание в юбке. Если ты такая приземленная, надень то, что легче стянуть через голову.

Я бы после такой шуточки и разговаривать с ним не стал. Однако через неделю я встретил ее в доме у Николы, причем ноги у нее были отнюдь не на земле.

– Ты хочешь сказать, что переспал с Валерией?

– Когда она стала ко мне приставать, я сразу же отказался, но я тебе говорил, мне надо было почувствовать другую женщину, избавиться от воспоминаний о Саре. И я уступил. Я три раза повторил ей: «лучше не надо», а потом замолчал. Я не сказал ей «да», но и не говорил больше «нет».

– И когда же вы успели?

– Сегодня утром. Она приперлась ко мне в половине седьмого. Она еще вчера меня предупредила, что рано утром зайдет ко мне домой, но я подумал, что она шутит, и просто забыл об этом.

– А разве она не выходит замуж за какого-то бизнесмена, короля железной арматуры?

– Да, сегодня. Поэтому она и заявилась так рано. Мы с ней порезвились, потом она вернулась домой, переоделась, накрасилась и отправилась на свадьбу. Как, по-твоему, это имеют в виду, когда говорят о добрачных половых связях?

Я посмеялся над его остротой, а потом спросил:

– Но, в конце концов, пусть Сара тебя неправильно поняла, но ты-то сам любишь ее или нет?

– Думаю, да. Она мне нравится. Быть может, я даже заведу с ней ребенка. Ты сам о детях больше не думаешь, с тех пор как она ушла от тебя?

– В последнее время думаю.

Из разговоров о детях я помню ее слова, которые она – та, что бросила меня, а через полтора месяца выходит замуж – однажды сказала мне в машине, когда мы в воскресенье возвращались домой после обеда с друзьями. Говорила она очень гладко, словно давно вынашивала в себе эти слова:

– Маленькой я мечтала завести пять детей, мало-помалу, с течением лет, у меня оставалось все меньше шансов родить всех пятерых. Вместо пяти я воображала четверых, потом троих. Сейчас мне уже тридцать шесть лет, и я чувствую, что упускаю последнюю возможность родить двоих, а скоро я потеряю и последнюю оставшуюся у меня надежду.

Я хочу стать матерью.

Трудно найти мужчину, достойного роли отца… не скрою, для меня это ты. Но природа создала нас по-разному, и хотя мы примерно одного и того же возраста, ты сможешь иметь детей еще и через много лет. Достаточно найти женщину помоложе. Мои же двери вот-вот захлопнутся. Поэтому во мне растет тревога и тоска, я старательно прячу ее от тебя, потому что иначе ты еще больше отдалишься от меня, но сегодня, я думаю, силы мои уже на исходе. Ты знаешь, как сильно я тебя люблю, но сейчас любовь к тебе стала для меня непомерной ношей. Ты затребовал от меня слишком высокую цену. Не думай, что для меня все так просто, что расставшись с тобой, я решу все свои проблемы. У меня осталось мало шансов найти за короткое время другого мужчину, полюбить его и решиться родить ему ребенка. Прежде всего потому, что ты не выходишь у меня из головы. Но, по крайней мере, я буду знать, что сделала эту попытку. Я и так уже давно злюсь на себя за упущенное время, за то, что чувствую себя жалкой старой девой, озирающейся по сторонам в поисках мужчины. Я никогда не думала, что мне в жизни придется пережить такое…

Пока она говорила, я по дороге все порывался выскочить из машины. К счастью, она попросила меня отвезти ее к подруге, ей не хотелось возвращаться домой вместе со мной. Мне после этого сразу стало легче. Когда поздно вечером она вошла в дом, я сделал вид, что уже сплю.

13. Совсем один в целом мире

Как-то раз Роберто вернулся домой во Флоренцию после короткой поездки и сказал мне по секрету, что влюбился в Марию, девушку, с которой он случайно познакомился в Барселоне. Через три дня она приехала к нему в гости. Через месяц после того, как она уехала на родину, Роберто сказал мне, что решил перебраться в Барселону, чтобы жить с ней.

– Я хочу, чтобы у меня была семья и много детей, и детей я хочу от нее. Мне кажется, что я стою, перед открытыми дверями, которые вот-вот закроются, и если я не успею проскочить в них, то упущу свою птицу счастья. Я люблю ее.

– Ну, если твое счастье в ней, то она и через год будет такой же, разве не так?

– Я думаю, что нет, не так. Понимаешь, в жизни так все устроено, что нам дается только один миг на то, чтобы войти или выйти. И я чувствую, что сейчас пришло то самое время.

– Значит, ты уезжаешь в Барселону не на время, а останешься там навсегда?

– Не знаю, может быть, у нас ничего и не выйдет, но, будь что будет, я должен рискнуть. Сделаю то, что мне подсказывает сердце.

Роберто взял с собой три больших чемодана, остальные свои вещи он раздал друзьям. Мне он оставил диски и книги.

Теперь, когда я остался без Лючии, без Роберто и запутался в себе самом, мне стало совсем гадко. Поужинав, я сразу же уходил к себе в комнату. Валялся на кровати, уставившись в потолок, в надежде отыскать там хоть какое-то решение. Потом надевал наушники, слушал музыку, в основном Pink Floyd.

Самым главным для меня в тот момент стал поиск возможностей подзаработать немного денег и помочь своей семье. Я мог по вечерам работать в каком-нибудь другом баре или на дискотеке, мог устроиться официантом в пиццерию, но тогда бы мне пришлось работать дни и ночи напролет, а заработанных денег вряд ли бы хватило, чтобы изменить наше положение. Денег я получал бы слишком мало, а требовалось их мне слишком много. О приработке Валерио я даже и слышать не хотел. Тот приходил домой к одному синьору, который платил ему двести тысяч лир. Взамен он должен был только приспустить брюки и дать ему отсосать. С Карло мы как-то надумали выпускать майки с клёвыми надписями и смешными рисунками. Но в итоге у нас ничего не выгорело, потому что мы не нашли денег на запуск производства.

Все проблемы нашей семьи были, безусловно, связаны с тем, что у моего отца начисто отсутствовали какие-либо задатки коммерсанта. Он был не из той породы негоциантов, которые умеют убедить или заставить других людей покупать их товар. Бар, конечно, не предоставлял ему уйму всяких возможностей, но если уж человек рожден для торговли, то он всегда сам во всем разберется и найдет верный способ продать свой товар. Мясник в мясной лавке в нашем доме установил, например, на своем прилавке красную подсветку, от этого мясо выглядит более ярким. Кажется, что пустяк, а срабатывает. Часто он ловит своих клиентов на старую уловку: «Нет, это мясо я вам не продам». Зашедшему в лавку покупателю, после того как тот выбрал себе какой-нибудь кусок мяса, надо время от времени, иногда достаточно и одного раза, говорить: «Нет, извините, но я никак не могу продать вам этот кусок. Мне жаль, но это мясо не того качества. У меня просто рука не поднимется отпустить его вам. Лучше возьмите соседний кусок».

С той же минуты у него появился еще один постоянный покупатель, потому что между ними только что установились доверительные отношения. Потом в лавку зайдет другой покупатель, и мясник, возможно, и ему скажет то же самое и, вполне вероятно, даже посоветует взять тот кусок мяса, от которого только что отговорил предыдущего клиента. «Мой мясник откладывает для меня лучшие куски мяса…» – думают покупатели такого продавца.

Для того чтобы работать продавцом, нужно иметь не только товар, но и талант. Есть люди, способные всучить вам все что угодно. Мой отец не такой, он помешан на честности. Точно так же люди, одержимые верностью, готовы в зародыше задушить свою новую привязанность.

Он помешан не только на честности, но и на том, что мои родители называют «проявлением внимания и уважения к людям». Я вряд ли сумею, ничего не упустив, перечислить все жизненные обстоятельства, при которых мои родители употребляют это выражение. Например, несмотря на то, что мы по уши завязли в долгах, нередко случалось, что многие наши посетители не расплачивались наличными, а просили записать их заказ в счет долга. Некоторые не платили месяцами, и их долги вырастали до внушительных размеров.

– Мама, давай скажем ему, что пора бы заплатить…

Так вот, они не решались спросить деньги даже у своих должников. Так уж они были устроены: даже когда им позарез были нужны деньги, они стеснялись их спрашивать. Они проявляли «внимание и уважение».

Мои родители люди скромные. Живут по принципу: «никого не хотим беспокоить», «никому не хотим досаждать».

Когда я был маленьким, они предупреждали меня, чтобы я не возил стульями по полу, потому что не хотели беспокоить жильцов из нижней квартиры. И конечно же не жаловались на наших соседей сверху, которые по отношению к нам не проявляли подобного внимания. Даже включая телевизор, надо было убрать громкость, особенно летом, когда открывали окна.

Однажды я смотрел мультфильм «Алиса в Стране Чудес». В мультике был эпизод, когда Алиса сделалась большой и ее голова оказалась над крышей, а руки высунулись из окошек. Увидев эту картинку, я понял, что и сам нахожусь в таком же положении. Наш дом стал слишком тесен для меня, я чувствовал, что мне он уже не впору. Я должен был уйти из дома и последовать за своим Белым кроликом. Я устал от того, что видел, чувствовал, переживал, устал от своей работы, от бесконечных унижений, устал слышать все время одни и те же разговоры, наскучившие обещания светлого будущего, я устал от всего. Я устал скрываться ото всех и замыкаться в своей комнате, словно я забивался в угол и кричал оттуда: «Я же сижу тихо, никому не мешаю, ничего не прошу, ну, так оставьте меня в покое, не трогайте меня!» Мне надоела моя кровать с ее изголовьем из пластика, залепленным наклейками, я устал от ломающихся жалюзи, от потрескавшейся плитки в ванной, от катушек со скотчем, мотков веревок, подпорок, гвоздей. Мне надоела жизнь, в которой надо вечно что-то латать и штопать. К тому же я устал пялиться в потолок и не находить там ответов на свои вопросы, отчаялся отыскать стрелку запасного выхода, хоть какую-нибудь альтернативу. Я устал от своего бессилия. Мне надоело быть брюзгой.

Я чувствовал, что задыхаюсь, и мечтал высвободиться из этих цепей. Я ждал избавления для себя, для матери, для отца. Я грезил о более достойном будущем, порой мне хотелось хоть как-то изменить свою жизнь. В детстве я прыскал со смеху, подглядывая за отцом, когда он засыпал за столом, теперь же это наводило на меня ужас, я понимал, что передо мной мое будущее, которое непременно коснется и меня. Меня пугала одна только мысль о такой жизни, я страшился грядущей череды однообразных дней. В жизни я всегда чувствовал себя как-то неуютно, словно ходил в мокрой одежде. Ощущение было точь-в-точь такое, какое испытываешь, когда выходишь из воды в прилипающих к телу рубашке и брюках. Я решил принять вызов, перевернуть свою жизнь, найти новую работу и уйти из бара.

Я не понимал в чем смысл жизни, зато понял, что только сама жизнь может предоставить мне шанс найти его.

Я часами размышлял и обдумывал. Я даже на время забросил книги, потому что они мешали мне сосредоточиться, я чувствовал, что должен действовать, что знания, почерпнутые из книг, должны вылиться в действия, в смелые поступки. Иногда, правда, мне начинало казаться, что я слишком самонадеян: кто я такой, чтобы порываться жить иначе, чем мои родители или кое-кто из моих друзей? Может быть, я просто мальчишка, не умеющий довольствоваться тем, что имеет, обыкновенный избалованный ребенок? В этот период находилось немало желающих остановить мой порыв ко всему неординарному, и среди них, прежде всего, был мой отец, считавший, что я забиваю себе голову всякой ерундой.

В то время в моей памяти часто воскресали образы героев из прочитанных ранее книг.

Я вспоминал Златоуста [1]: его судьба тоже, в какой-то мере, была заранее предначертана, но он отринул ее и сбежал, чтобы следовать зову своей природы.

Я возвращался к образу Улисса из «Ада» Данте, ведь он не отказался от страстного желания изведать дальний мир и населяющих его людей ради своей привязанности к семье. Я думал о капитане Ахаве из «Моби Дика», который своим примером воодушевлял меня постоянно идти до конца и никогда не сворачивать от намеченной цели. Этот герой преподал мне один из самых главных уроков в жизни: всегда ставить перед собой благородную цель и бесстрашно идти навстречу опасности. Я размышлял и о примере экстремального выбора, сделанного героем романа «Барон на дереве» [2], который идеально подходил для тех, кто, как и я, перестал узнавать себя в навязанном ему образе жизни. Я перечитывал некоторые из этих книг и искал в них ответы на свои вопросы.

Я люблю читать книги, чтение захватывает меня, но, когда я перечитываю уже прочитанное, я испытываю еще более сильные переживания. Меня больше не интересует, чем закончится книга, потому что сюжет мне уже известен. Я погружаюсь в воображаемый мир, возникающий в моей голове, когда я перелистываю книжные страницы. Я прислушиваюсь к себе, чтобы понять, как меняется мое восприятие книги, и, прежде всего, могу ли я снова принять и впитать в себя образы, встающие передо мной. Когда мы читаем книгу, которая нас увлекает, она, в какой-то мере, меняет нас самих, когда же мы ее перечитываем, то мы уже изменяем свое отношение к ней.

Я помню, что в те дни, а я тогда воспринял это, как знак судьбы, мне на глаза попалась фраза из повести Джозефа Конрада «Теневая черта», которая, как мне казалось, была написана нарочно для меня. Я эту фразу даже подчеркнул: «Закрываешь за собой калитку отрочества, и входишь в волшебный сад. Даже тени в нем светятся ожиданием. За каждым поворотом тропинки скрываются свои соблазны». Потом я взял в руки книжку Роберта Пирсига «Дзен и искусство ухода за мотоциклом». Именно эта книга научила меня тому, что нет в мире ничего более революционного, чем тщательно и добротно делать то, что ты делаешь.

Образы героев, отдельные сюжеты, отрывки, найденные в книгах, становятся переправой, которая позволяет тебе перебраться туда, куда ты хочешь попасть, из того места, где ты сейчас находишься. Книги почти всегда оказываются мостом, перекинутым от твоего старого «я» к твоему новому «я», которое тебе еще предстоит обрести в будущем.

Однажды Карло предложил мне работу у своего дяди. Он сам в свободное от занятий время изредка подрабатывал у него. По иронии судьбы, мне предложили работу по взысканию долгов. По поручению различных фирм я должен был ходить по адресам и взыскивать долги.

Я согласился, хотя ума приложить не мог, как сообщить отцу о своем решении. Повел я себя тогда решительно и резко, я даже не предупредил его, мое решение застало его врасплох, просто утром в понедельник я не пришел в бар. Потом уже мама объяснила отцу, почему меня нет в баре.

Я себе этого так никогда и не простил. Пусть я заранее знал, что отец меня не поймет, но во всяком случае я должен был накануне поговорить с ним. Мой поступок только создал в доме напряженную обстановку, с тех пор наши отношения с ним изменились. С того дня я стал для отца тем, в кого боялся превратиться – предателем.

Утром я уходил из дома и завтракал в соседнем баре. Я помню, словно это было вчера, как в то первое утро я вышел из подъезда нашего дома. Я на секунду замер, услышав за спиной стук захлопнувшейся двери. Звук был сухой и четкий, он навсегда закрыл для меня дорогу назад. Я уже вырвался на волю.

Дул теплый ветер, порывы ветра обдавали меня приятной теплой волной. Она ласково обвеивала мое лицо, я с удовольствием подставлял его ветру, но никак не мог расслабиться. Мне все казалось, что я этого не заслуживаю. Рана была слишком глубокой. Я был предателем, эгоистом, трусом, тайком удравшим из дома. Я повернулся спиной к своей семье. Прежде всего, я наплевал на своего отца. И вскоре он без лишних слов сказал мне: «Ты сбежал с корабля».

Дома, по вечерам, я сидел, почти не раскрывая рта. Мама спрашивала, как у меня идут дела на новой работе, но я смущался рассказывать о ней в присутствии отца, который вовсе перестал со мной разговаривать. Вначале между нами прервались разговоры, затем мы прекратили обмениваться отрывочными фразами, потом словами… Мы уже не могли с ним объясниться, выяснить, в чем дело. Иногда у меня вырывались отдельные замечания, и я догадывался, что он может неверно истолковать их, но если бы я попытался объяснить ему, что я имел в виду, то он бы наверняка меня неправильно понял. Мы стали с предубеждением относиться друг к другу, и это еще больше отдаляло нас. Возможно, чтобы хоть как-то восстановить наши отношения, было бы иногда достаточно сказать: «Все не так, как ты думаешь, я, наверное, неточно выразился…», но мы молчали, и все оставалось по-прежнему. Никто из нас не должен был разрешать себе на свой лад истолковывать наше молчание. Но мы этого не сделали, и наше взаимное отдаление росло с каждым днем.

Новую работу я нашел в агентстве, которое занималось возвратом кредитов. Когда я в первый раз пришел в агентство и попытался выяснить для себя, что я должен там делать, я сразу же спросил: «Я должен буду ходить по квартирам и драться с должниками?» К счастью, мне ответили «нет». Но, все равно, казалось странным, что после долгих лет борьбы с семейными долгами я оказался на этой работе. Свой рабочий день я проводил за телефонными разговорами с неплательщиками, которые должны были вернуть деньги различным нашим клиентам, старался разобраться, чем вызвана задержка с погашением долга: с отсутствием у должника денежных средств или с ошибкой при доставке, с поставкой некачественного товара. В большинстве случаев я выслушивал отговорки, за которыми пряталось желание отложить на максимально возможный срок время погашения долгов. Таких людей я чуял на расстоянии, я сразу же распознавал их по запаху – кто лучше меня, мог их понять? Я помогал им, как мог.

Все то, от чего я пытался бежать, постоянно снова вставало передо мною, это казалось законом возмездия: око за око, зуб за зуб. Мое прошлое не развеялось как дым, меня снова обступили навязчивые фантомы.

Каждый раз, когда я приходил к должникам за деньгами, передо мной вставал образ моего отца. Я был вежлив с этими людьми и, как мог, помогал им. Однажды я постучался в квартиру в полуподвальном этаже, дверь мне открыла синьора, которая жила одна с дочерью. Она пропустила меня в дом.

– Пожалуйста, проходите, вы позволите предложить вам чашку кофе или стакан воды? К сожалению, ничего другого у меня нет.

– Спасибо, не беспокойтесь.

– Вы не стесняйтесь, я кофе для себя готовила, так что, если хотите…

– Ну, если вы его уже сварили, то я, пожалуй, выпью чашку вместе с вами. Спасибо.

Она налила мне в чашку кофе, спросила, сколько сахара положить. Ее дочь молча сидела на диване и смотрела на меня. Выглядела она девочкой лет пятнадцати с бесцветной внешностью, хотя черты лица у нее были правильные, даже красивые. Это выражение лица было мне давно знакомо, у меня самого был такой же вид, когда к нам в бар приходили описывать имущество.

Стыдно признаваться в своей бедности, но я в тот день, наверное, стыдился больше, чем они. Я помешивал ложечкой в чашке с кофе, а синьора заверяла меня, что готова выплачивать долг небольшими частями, просила не беспокоиться, потому что они люди порядочные. Она уверяла, что ее дочь уже нашла для себя работу в пиццерии, хотя сделать это было совсем непросто, принимая во внимание ее возраст. Краска стыда заливала мне лицо, мне было тошно вести этот разговор, я чувствовал себя виноватым, я бы с удовольствием отвел этих женщин к себе домой, если бы мог себе это позволить. Я испытывал настоящую боль, выслушивая ее объяснения.

Когда мы с синьорой заговорили о сроках частичного погашения долга, я неожиданно запнулся. Я отвел глаза в сторону, мой взгляд наткнулся на сырое пятно на стене, точно такое же, как у нас на кухне, и после минутного колебания я сказал ей:

– Синьора, с этой минуты вы больше ничего не должны. И о будущем вам не надо беспокоиться, я к вам больше не приду. Никто к вам больше не придет.

– Неужели так может быть?

– Да, может. Вам не надо больше беспокоиться. Синьора не поверила своим ушам, чтобы убедиться в том, что она все правильно поняла, она переспросила меня еще раза четыре. Я ее уверил, что все в порядке, и еще раз повторил, что ей ни о чем не надо беспокоиться. Она принялась благодарить меня, со слезами на глазах сжала мои руки. Потом обернулась к дочери:

– Благодари молодого синьора, скажи ему спасибо. – А затем добавила, обращаясь ко мне: – Вы просто ангел!

Я в то время еще плохо умел владеть своими чувствами. Мои отношения с людьми уже определялись моими профессиональными обязанностями. Они оставляли слишком мало места для настоящих человеческих взаимоотношений, поэтому, когда я попадал в похожие ситуации, я оказывался совершенно неготовым к ним, становился слишком впечатлительным, уступчивым. Мне было не по себе. Меня подташнивало, когда я вышел из этой подвальной квартиры. Я закрылся в машине и расплакался, и долго не мог успокоиться. Я плакал навзрыд, меня всего трясло.

Вернувшись в офис, я закрыл дело синьоры по графе: убытки по кредитам. Я составил для банка краткую докладную записку, в которой указал, что считаю возврат кредита неосуществимым в связи с невозможностью установить место пребывания должника. У банка подобные дела не вызывали большого беспокойства, такие суммы они без особого ущерба для баланса списывали как потери да еще и получали возможность увести их от налогообложения.

Мне случалось поступать так еще несколько раз, но я не всегда мог пойти на это.

Когда мне удавалось провернуть подобные операции, люди с благодарностью заглядывали мне в глаза, а я при этом испытывал прилив сил и в то же время чувство стыда. Часто они просили меня остаться поужинать с ними. Пытались всунуть мне в руки колбасу, сыр, бутылку вина. Со временем мне не раз пришлось побывать в таких ситуациях, но я так и не сумел к ним привыкнуть. Мне все было противно. Я сам себе был противен. Я начал ненавидеть свою работу, в конце концов мне стало казаться, что я нарочно выбрал ее себе в наказание. Я ходил на работу и получал зарплату, чтобы причинять себе боль.

Должен признаться, что моя первая попытка добиться независимости оказалась довольно печальной. Я сам себя раздражал, даже ненавидел, никто из моих друзей не догадывался, до чего мне тогда было пакостно. Я об этом никогда не говорил, в этом не было никакого проку. Никому не дано разделить одиночество другого человека.

Я и дома почти перестал рассказывать о себе, тем более о своей работе. На самом деле, стоило мне обмолвиться о своих должниках, как мой отец сразу же встревал с одним из своих перлов («Вот, видишь, все так живут, не только мы».), после чего мне было трудно сдержаться. За ужином я молча высиживал четверть часа, потом поднимался из-за стола, еще не дожевав последний кусок, и забивался в свою нору.

Свою тоску я пытался заглушить работой, поэтому в агентстве мной были довольны. Меня постоянно хвалили и ставили в пример. Я же уже твердо знал, что проработаю у них еще год, а потом уйду оттуда.

Иногда должники не оплачивали счета, утверждая, что они получили некачественный товар, и тогда мне приходилось проверять, действительно ли это так. Я просил в агентстве давать мне самые сложные дела с наиболее высокими суммами долга. Разбирая новые дела, мне пришлось разъезжать по всей стране. Свою первую командировку я помню до сих пор. Все утро я провел на складе, пересчитывая разные куклы, вроде «Замарашка», «Писюнчик» и тому подобное. При этом я еще проверял, действительно ли они умеют писать и пачкать. За этим занятием я вспомнил своего отца, попытался представить себе, что бы он подумал, застав меня сидящим на полу рядом с огромной коробкой с куклами.

«Эта пачкает, эта нет, эта да, эта нет…»

Я задерживался на работе до позднего вечера. Когда мне приходилось бывать в больших городах, я всегда находил, чем заняться после работы: прогуливался по улицам, дышал чистым воздухом или выкуривал сигарету, сидя на ступеньках городского собора. Но когда судьба забрасывала меня в захудалые городишки, где по вечерам кухня в гостинице уже не работала, мои скучные дни заканчивались в гостиничном номере с пакетиками жареной картошки и арахиса, которые лежали в баре-холодильнике. Если они там были. Или в одних трусах и носках я смотрел телевизор. Иногда одним глотком осушал крошечные бутылочки из бара. Чтобы веселее жилось, выкуривал сигарету и включал рок-н-ролл. Наверное, хотел внушить себе, что живу не только ради одной работы, но еще умею и весело провести время.

Когда мне удавалось вернуться пораньше, я ужинал в ресторане при гостинице. Зал ресторана наполняли тоска и скука. Я сидел один за столом перед небольшим графином разливного вина, за соседними столиками, задрав головы к экрану телевизора, висевшего в углу зала, сидели такие же, как и я, одинокие мужчины и в ожидании ужина грызли сухие хлебные палочки.

14. Она (когда она вошла в мою жизнь)

Любовь, как и смерть, застает нас врасплох, никто не знает, когда она придет. Смерти нам не избежать, и только в одном мы властны над нею, мы сами можем назначить час ее прихода. С любовью все совсем не так, ее нельзя запланировать, невозможно решить, что пришло время любить. Мы живем и не знаем, когда в нашу жизнь войдет женщина или мужчина, которым суждено перевернуть наш привычный мир. Любовь может прийти и тогда, когда мы уже не способны любить, как это, к несчастью, случилось со мной. В нашей жизни наступает срок, когда нам страстно хочется, чтобы кто-то разбередил наше сердце, но кто сказал, что одной силы нашего желания достаточно для того, чтобы мы встретились с этим человеком. Нам словно не дает покоя желание приобрести что-то новенькое, мы ходим по магазинам, но не знаем, что нам нужно. Это может быть книга, шарф, очки или одеколон, но иногда случается, что «мы ничего не купили, потому что не нашли ничего интересного».

До встречи с ней у меня были сотни любовных интрижек и приключений. Мне нравилась такая жизнь, очарование новизны годами опьяняло меня, как наркотик, от которого я не мог отказаться. Потом появилась она, и я ощутил, что со мной что-то происходит. Я стал обращать внимание на всякие мелочи, которые наводили меня на мысль, что с ней все было не так, как с другими. Например, разговаривая с ней, я не старался подбирать слова, а говорил все, что мне приходило в голову, все, что я чувствовал. С ней я понял, что мне уже давно пора бы остепениться, но через какое-то время, вместо того чтобы целиком отдаться любви, я почувствовал, что пришла пора платить по старым долгам: я открыл для себя, что уже разучился любить. Если бы кто-нибудь спросил меня, люблю ли я ее, я бы ответил «да». Но в глубине души я не знал, люблю ли я ее на самом деле.

Пока я пытался разобраться, способен ли я еще на настоящее чувство, я начал притворяться, что люблю. Я уже не раз пользовался своим умением играть в любовь, эта игра, пожалуй, превратилась у меня в привычку. Свою роль я исполнял вполне успешно, потому что всю свою жизнь только и делал, что притворялся. Я подумал, что и с ней все легко обойдется. Обычно женщины, с которыми мы изображаем любовь, довольно быстро привыкают обходиться одной игрой, возможно, потому что намерения и исполнение у нас всегда искренние, тогда как любовь немного театральная. В этом случае важным становится стремление и желание представить ее, как настоящую.

Но своей игрой я обманул не ее, а самого себя. Потому что пришло время, и я поверил в свое чувство. Ненависть нельзя разыграть, а любовь можно. Правда, ненадолго. Как это ни нелепо, но любовь, которую я разыграл, оказалась самой искренней в моей жизни.

В любовных отношениях мужчины и женщины часто бывает, что вначале им хорошо, а потом плохо. В некоторых случаях говорят: «Живем помаленьку». Живем помаленьку, ну и ладно, и не хорошо, и не плохо. У нас было не так. Вместо того чтобы уживаться со мной, она предпочла уйти от меня. Ей стало мало моих намерений, стремлений, желаний выдавать игру за настоящее чувство. Как писал Байрон: «Когда к женщине приходит первая любовь, она любит своего любовника, а во всех остальных она любит свою любовь». Моя настоящая любовь не спешила прийти ко мне. А она вручала свою жизнь в мои руки. Я испугался, что не выдержу этого, на меня ложилась слишком большая ответственность. Поручиться за жизнь другого человека, вобрать его в себя значило взвалить на себя тяжкий груз, возможно, эта ноша казалась мне непосильной. Я должен был принять ее всю целиком – с ее снами, страхами, желаниями, образом мыслей, ценностями, проявлениями любви, привычками в постели, манерой разговаривать. Даже с ее распорядком дня на работе. Ее будильник по утрам звонил раньше, чем мой.

Но теперь, когда я переменился и многое переосмыслил, я хочу, чтобы она была здесь, рядом со мной. Я поэтому и позвонил ей, вдруг я еще не безнадежно опоздал к отходящему поезду. Со мной такое бывает в метро, когда я спускаюсь по лестнице и, услышав звук приближающегося поезда, пускаюсь бежать вниз, думая, что он идет в моем направлении, но, как правило, ошибаюсь; поезд, оказывается, отправляется в обратную сторону. Но кто знает, вдруг последний вагон, в который она вошла, еще не отошел и стоит у перрона с открытыми дверями.

Прошло уже два года, а я все еще ищу ее и думаю о ней. Что я потерял без нее? Прежде всего, я лишился будущего. В том смысле, что мне не хватает того, что я еще не знаю и что хотел бы открыть вместе с ней. Мне недостает всего того, что мы могли бы пережить вместе с ней.

Я не ощущаю больше спиной прикосновения ее груди и тепла ее тела, когда по утрам, потянувшись к будильнику, она прижималась ко мне. Я, увы, не могу больше подойти к ней сзади и обхватить ее, крепко сжимая руками ее груди. По утрам сплетение наших рук и ног было моим лучшим транквилизатором. У меня не осталось больше утренней близости сразу же после пробуждения, поцелуев ее нераскрытых губ, запаха ее кожи. Я тоскую по вечерам в постели, когда она писала пальцем на моей спине свои признания в любви, а я должен был угадать ее слова. В полусне мне не хватает ощущения ее легких прикосновений. Это не жар горячих объятий, а нечто другое, это почти неосязаемое касание ее теплого тела. Возможность прильнуть к ней и испытать счастье от того, что она здесь, рядом, у тебя под боком. Мне хочется вновь пережить те мгновения, когда она, прижав два пальца к моему запястью, нащупывала пульс, проверяла мое сердцебиение и ласково успокаивала меня. Возвращаясь домой, я хочу видеть ее у себя и чувствовать запах еды, которую она готовит для меня.

Даже теперь, по вечерам, я иногда составляю списки того, чего мне не хватает в моей жизни, что в ней изменилось, и что я потерял. Мне от этого становится больно, но потом я начинаю ощущать ее присутствие рядом с собой. И с того самого дня, как она бросила меня по моей же вине, а не из-за того, что уже разлюбила, я читаю и перечитываю строку из любовных элегий Овидия и думаю, что такие люди, как я, существуют вечно. «Так, не в силах я жить ни с тобой, ни в разлуке с тобою».

Если бы Никола был приятелем Овидия, то услышав эту строку, он бы послал его куда подальше.

15. Свежий ветер из окна

Я много работал и старался как можно меньше тратить. Деньги я приносил домой, но мой отец каждый раз говорил, что ему ничего не надо. Правда, потом забирал их.

Уже давно наше общение свелось к одним приветствиям. Мы их даже не произносили, достаточно было кивнуть головой. Я тогда держался очень сухо, стал совсем замкнутым. Свое общение с ним я, можно сказать, сдал в архив. Так мы и жили: время от времени мы делали какие-то движения, попытки к сближению, но рана еще не затянулась. Приходилось ждать, когда время сделает свое дело. Нам, видно, хотелось подольше помучиться, в этом мы с ними не разочаровали друг друга.

Однажды в конце обеденного перерыва, который я провел в качалке, тягая железо, я зашел в бар спортзала и заказал себе салат и куриную грудку с рисом и пармезаном. Я старательно подражал тем, кто качался на полном серьезе. Моя дружба со штангой продолжалась недолго, хотя в тот период, толкая железо, я выкладывался полностью. Я уже пил свою фанту, когда ко мне обратился мужчина, сидевший сбоку от меня за соседним столиком:

– А ты знаешь историю появления фанты? Вопрос мне показался странным, тем более задал его незнакомый мне человек.

– Нет, не знаю.

– Ее придумал Макс Кайт, спасая рынок сбыта в Германии, когда во время Второй мировой войны фирма «Кока-Кола», как американское предприятие, лишилась права продавать свои напитки на немецкой территории. На бутылке нигде не было указано, что это продукция все той же «Кока-Колы», поэтому фанта свободно продавалась в Германии. А знаешь, почему ее назвали фантой?

– Не имею ни малейшего представления.

– Ее название происходит от слова фантазия, изобретатель напитка считал, что только человек с богатым воображением может почувствовать вкус апельсина в странной бурде, для приготовления которой использовались отходы от производства мармелада и побочные продукты сыроварения.

Моего нового знакомого звали Энрико. Мы с ним разговорились и вместе закончили обед. С того самого дня мы стали друзьями. Он знал все обо всем. Его знания простирались от основ геополитики, архитектуры, искусства, литературы до истории фанты или объяснений, почему у моркови ярко-оранжевой цвет. О многом из того, о чем он рассказывал, я не знал раньше. Например я не знал, что знакомая нам всем окраска корнеплодов моркови не является ее естественным цветом, а была выведена человеком. На самом деле голландцы вывели новый сорт оранжевой моркови в честь правящего Оранского дома, чей династический цвет – оранжевый.

Я помню, что в день нашего знакомства я спросил у него:

– Так ты говоришь, что в апельсиновом напитке нет апельсинов?

– Фруктовый сок, чтобы называться соком, должен содержать не менее двенадцати процентов фруктов, а в напитке «со вкусом…» их часто нет даже в самом минимальном количестве. Вкус напитков создается в лаборатории при смешивании молекул различных ароматических веществ. Если нанести на губку аромат цитрусовых и добавить аромат сливочного масла, то, понюхав ее, можно подумать, что это рождественский кулич. Понюхав две палочки, одну из которых пропитали раствором со вкусом картофеля, а другую окунули во фритюрное масло, ты решишь, что перед тобой картофель фри. Копченые продукты, вроде сосисок, получают при добавлении вкуса «дыма». Есть даже вкус, который отдает запахом немытых ног.

– Немытых ног?

– Конечно. Его настоящее название – масляная кислота, она находится в некоторых выдержанных сырах и в рвотной массе, а в лабораториях ее называют «носочным ароматом».

– Фу, какая гадость…

– Я понимаю, когда слышишь такое, становится противно, но «носочный аромат», или масляную кислоту, также используют для придания продуктам запаха ванили, клубники или сливок. Для производства многого из того, что ты ешь или пьешь.

Мы вместе тренировались в тренажерном зале, хотя никто из нас не был уверен в пользе этого занятия. Энрико не столько толкал железо, сколько бегал по беговой дорожке. Он оказался рьяным любителем книг, поэтому болтать с ним было всегда интересно. Еще он был страстным почитателем оперы. Когда я приходил к нему домой, у него всегда на полную громкость звучали записи с разными операми. Если он готовил на кухне, то выходил в комнату с деревянной ложкой в руке, подходил к проигрывателю, прибавлял звук и говорил мне:

– Послушай, послушай, о чем он поёт…

Как она мила, и как красива!

Я лишь взгляну, весь обмираю…

Но в ее сердце я не способен

Нежное чувство пробудить.

Она с книгой сидит, читает…

О чем ни спросишь, она все знает,

А во мне видит лишь идиота.

Мне остается только вздыхать.

Кто мой разум просветит?

Кто научит стать любимым?

– Откуда это? – спросил я, демонстрируя свое полное невежество.

– Это «Любовный напиток» Доницетти.

Мне нравилось разговаривать с Энрико. Ему тоже было интересно со мной, и он часто предлагал мне встретиться. Он любил давать мне советы, как надо вести себя с женщинами. Он вечно над всем подтрунивал, поэтому слушать его было всегда забавно.

– Прежде чем начнешь раздевать женщину, вначале сними с нее украшения: ожерелье, серьги, браслеты, кольца. Целовать женщину в ухо приятнее, когда у нее нет сережек, а потом, с женщиной без украшений ты меньше рискуешь, что ее заклинит на каком-нибудь воспоминании из прошлого. Особенно будь внимателен с кольцами, их мог подарить бывший ухажер. Единственное украшение, которое можно оставить на женщине, это нитка жемчуга. Но тебе эти рекомендации, кажется, не нужны, имея в виду женщин, с которыми ты встречаешься… Трусы, уж поверь мне, лучше сразу не стягивать. Так женщинам больше нравится. Иногда их проще просто сдвинуть в сторону. Ты не спеши их снимать, даже если целуешь ее в то самое место, ты продолжай еще какое-то время целовать ее через трусы, дай ей почувствовать жар твоего дыхания. А если женщина и с тобой начнет делать то же самое, будет и тебя ласкать через трусы, то вас обоих ожидает великолепный вечер. То же самое обещают и женщины, которые не снимают чулки или туфли. Эти, действительно, во всем знают толк. Я тебе сейчас открою самый большой секрет: к женщинам прикасайся, как женщина, но целуй их, как мужчина.

– Это как?

– Когда ты дотрагиваешься до женщины, то будь с ней нежен, делай это так, словно ты женщина, но целуй ее по-мужски.

Однажды, когда мы уминали салат за одним из наших обедов после качалки, он обратился ко мне с вопросом:

– А почему бы тебе не перейти на работу ко мне? У него было рекламное агентство.

– Я думаю, я не справлюсь с этой работой. Я же не учился, у меня только неполное среднее образование. Я тебе пригожусь разве только уборщицей, если она тебе нужна, – ответил я ему.

– Мне нужен шустрый, смышленый сотрудник, а для этого одного диплома мало. А ты как раз такой.

– Спасибо на добром слове, но не знаю…

Энрико был первым человеком, не скорчившим привычную гримасу, когда узнал, что я не доучился до конца в школе. Он единственный не придал этому никакого значения. Он меня этим сильно озадачил, я не знал, что ему сказать, но он заговорил первым, прервав мое молчание:

– Школа умным ребятам, как правило, почти ничего не дает, она приносит пользу скорее тому, у кого хорошая память. Но обладать хорошей памятью, еще не значит быть умным. К тому же и в школе, и в университете учатся и те, у кого короткая память. В общем, подумай над этим.

– Ты хочешь, чтобы я пришел к тебе на собеседование?

– Ты его уже прошел. Для меня ты вполне подходишь. Ты знаешь кино, музыку, литературу, но, прежде всего, в тебе есть любопытство. Ты всем интересуешься, а по тому, как ты говоришь, иронизируешь, по твоей манере шутить, излагать свои мысли я могу судить, что из тебя выйдет неплохой копирайтер. Я только объясню тебе пару вещей, и этого будет достаточно. Ты быстро всего нахватаешься, трудно тебе не будет. Я не жду от тебя немедленного ответа. Подумай. Если скажешь «нет», останемся друзьями, для меня тут нет проблем. Мне всегда будет приятно проводить время с тобой. Но если ты откажешься только из-за того, что у тебя нет образования, то будешь неправ.

– Хорошо, я подумаю.

– Ты знаешь Би Би Кинга и Мадди Уотерса?

– Да.

– По-твоему, они отличные музыканты?

– Высший класс.

– Ну так вот, они не умеют читать партитуру. Не имеют ни малейшего представления, как записывать музыку нотами. Как говорил Билл Бернбах: художник всегда нарушает правила, из готовой формулы никогда не выходило ничего памятного. И потом, быть великим в жизни, значит стремиться достичь величия…

– Чего?

– Стать великим! Это самое главное.

– Я не знаю, кто такой Билл Бернбах.

– Если мы начнем работать вместе, ты скоро все узнаешь. Ладно, оставим пока этот разговор, но я тебе еще раз повторяю, если все дело только в том, что ты боишься, что у тебя мало знаний, то пусть тебя это не волнует. Мне нужно, чтобы ты общался с окружающим миром, а общаться можно и без знаний. Большой багаж знаний необходим для передачи информации. Если ты потом захочешь поделиться своими знаниями с другими людьми, ты всегда успеешь их пополнить. А теперь угости меня стаканчиком джина с тоником.

– Ты ничего не перепутал? Мы сидим в баре спортзала, и сейчас только два часа дня.

– Я знаю, знаю. Но сегодня это то, что нужно.

Примерно, через полтора месяца после нашего разговора я уже работал в его агентстве. Он объяснил мне все, что полагалось знать на моей новой работе. Как он и обещал, я вскоре узнал все про Билла Бернбаха и его «креативную революцию». Я открыл для себя еще и много других имен, важных для мира рекламы.

Энрико заставил меня прочитать горы книг, посвященных проблемам массовой коммуникации и маркетингу. Среди них попадались и книги по семиотике. Он посылал меня на различные курсы, семинары, симпозиумы. Я учился, набирался знаний. Вначале я в основном приносил кофе, систематизировал каталоги, занимался деловой перепиской, вместе с его секретаршей организовывал встречи. Я только не убирался в офисе, но до этого оставался всего один шаг. Но тем не менее возможность находиться рядом с ним, видеть, как он работает, стала для меня настоящей школой. Я многому научился за это время, полученные знания сослужили мне хорошую службу в дальнейшей жизни.

Через месяц он дал мне первое задание: сделать плакаты для городской сети супермаркетов.

Универсам… лучшее место для прогулок с тележкой.

Это был мой первый слоган.

У Энрико я неплохо зарабатывал, больше, чем когда занимался возвратом кредитов. Я проработал в его агентстве около четырех лет, причем с каждым годом работа приносила мне все больше удовлетворения. Мне даже вручили несколько премий. Последнюю премию я тогда получил за рекламу новой домашней кофеварки. Сделал я ее так: в кадре, вдали, на белом, как для произведений искусства, постаменте появляется кофеварка. Кофе медленно стекает в чашку. Камера постепенно наезжает на кофеварку, и на экране одну за другой сменяют фразы:

«Через полгода людям надоест пялиться в этот деревянный ящик, называемый телевизором».

Дэррил Ф. Занук, президент 20th Century Fox. 1946.

«Забудь о нем: с таким фильмом мы не заработаем ни единого цента».

Ирвинг Тальберг, директор Metro Goldwyn Mayerо фильме «Унесенные ветром». 1936.

«Зачем они нам. Их музыка не трогает, к тому же группы, играющие на гитарах, сейчас не в моде».

Представитель Decca Recordsо группе The Beatles. 1962.

«С группой все в порядке. Только избавьтесь от своего певца, этот губошлеп распугает всех девушек».

Эндрю Луг Олдэм, продюсер программ BBCна прослушивании Rolling Stones. 1963.

«Слава Пикассо быстро улетучится».

Томас Грейвен, искусствовед. 1934.

Последняя фраза исчезает, когда кофеварка выходит на первый план. Видно, как из нее медленно стекает последняя капля кофе.

«Самый лучший кофе готовят только в баре».

После этого рекламного ролика со мной связались из крупного рекламного агентства, работающего в Милане. Меня звали немедленно приступить к работе в их агентстве. Я не знал, как сказать об этом Энрико, я боялся, что между нами повторится та же самая история, что приключилась у меня с отцом. Когда я наконец решился рассказать ему об этом, я заметил, что его неприятно поразила эта новость, но он ни слова не сказал мне. А я, как всегда, чувствовал себя эгоистом, однако решил не упускать подвернувшуюся удачу.

Энрико сказал мне, что знал, что рано или поздно что-то такое должно было произойти, и это было вполне закономерно. «У меня была возможность уехать отсюда, но я предпочел остаться и превратился в самую крупную рыбешку в аквариуме. Ты же рожден, чтобы плавать в море, и у тебя все получится. Не считай себя эгоистом, это не так. И запомни: все осуждают эгоизм, но зато аплодисментами встречают тех, кто достиг успеха, благодаря своему эгоизму. Дай мне только пару недель, я должен подготовиться к твоему уходу».

Я начал работать в новом агентстве и в первое время по выходным помогал Энрико довести до конца проекты, которые мы начинали вместе с ним. Месяца через два он сказал мне, что думает продать агентство. После моего отъезда он решил, что для него больше нет смысла продолжать свою работу, так как он не нашел никого, кто горел бы желанием поддержать престиж фирмы. Не прошло и года, как он продал агентство и уехал на Балеарские острова. Я часто навещаю его, особенно летом.

Первый день работы в новом офисе оказался очень странным. Шеф вызвал меня в свой кабинет и сказал:

– Тебе ничего не надо делать. В первое время я не буду давать тебе никаких поручений. Приходи сюда по утрам, посиди за столом, пройдись по коридорам, если увидишь, что проводится совещание, попроси разрешения поприсутствовать на нем, но молчи, ничего не говори. Присматривайся, изучай, читай, прислушивайся. Занимайся всем, что тебе придет в голову. Ни над каким проектом ты пока работать не будешь. Ты только должен почувствовать атмосферу нашего офиса. Твоя задача сегодня – прижиться, как саженец, на новом месте.

– Хорошо.

Я немного растерялся, но так и поступил. Неделями я приходил по утрам не работать.Клаудио, мой шеф, слыл знаменитостью в нашей среде, к нему относились как к гению. Это был обворожительный мужчина, выдумщик и прекрасный рассказчик, обольститель, умница, насмешник, харизматическая фигура: из той породы людей, которые, даже сидя молча, приковывают к себе внимание. Все относились к нему с огромным уважением, многие робели в его присутствии. Когда его секретарша вызывала кого-нибудь из нас, все в комнате поднимали голову, чтобы посмотреть на приглашенного, потому что Клаудио мог сообщить нам как приятную новость, так и превратить нас в dead man walking, в некое подобие ходячего покойника. Он знал, как вдохновить своего сотрудника и как его унизить. Входя к нему в кабинет, ты мог выйти оттуда или богом, или полным ничтожеством.

Клаудио на первый год работы предоставлял вновь принятым сотрудникам служебные квартиры, так я стал жить вместе с парнем, которого звали Тони.

После моего испытательного прозябания в качестве саженца, шеф поручил мне работу, приставив меня к арт-директору Маурицио. Перед тем, как отпустить меня из кабинета, он сказал мне фразу, которую я никогда не забуду: «Запомни, что талант – это дар, а успех – это труд».

Я помню все его высказывания. Одни принадлежали ему, а другие были известными изречениями знаменитостей. Нередко он делился со мной дельными советами:

«Демонстрация своих достоинств не всегда приносит пользу. Иногда их лучше скрывать».

«Часто милые люди становятся невыносимыми».

«То же самое искусство просчитать, чтобы обрести абсолютную свободу».

«Кое-кто из нас происходит от обезьян, другие с возрастом к ним приближаются».

«Каждая стена – это дверь».

«Работа рождается из неудовлетворенности».

Каким-то чудом он не плюнул мне в лицо, когда я принес ему мой первый проект. Это был полный провал. В ту ночь я не смог заснуть. Работать с ним оказалось не так просто, как с Энрико.

После своей первой неудачи я запаниковал, растерялся, совсем потерял уверенность в себе. По утрам я входил в агентство с низко опущенной головой. Меня постоянно смущало уже одно то, что я приехал из провинциального города. Когда из провинции ты приезжаешь в большой город, за тобой шлейфом тянется боязнь осрамиться, не соответствовать заданному уровню. Ты понемногу начинаешь стыдиться своей провинциальности. Пусть в городе, в котором ты вырос, ты и добился определенной известности, но там ты всего лишь первый парень на деревне. Я выплыл из аквариума и отправился помериться силами с морскими рыбами. Я сразу же съежился, уменьшился в размерах, каждый день превращался для меня в битву, мне приходилось сражаться даже из-за мелочей.

В этом городе люди, едва сойдясь с тобой, сразу же начинают тебя подкалывать или подтрунивать над тем, как ты произносишь отдельные слова. Ты должен постоянно держать их в памяти, следить за произношением открытых и закрытых гласных. В городе тебя оценивают по всему, даже по тому, как ты одеваешься. Они дают тебе понять, что ты еще не приноровился к их стилю жизни, но, как это ни парадоксально, ты уже не можешь приспособиться к жизни своего родного города, когда наездами бываешь в нем.

Какое-то время я жил на межевой территории. В Милане всю неделю меня поддразнивали из-за моего произношения, а когда на выходные я приезжал к себе домой, знакомые при встрече говорили мне, что я уже разговариваю с миланским акцентом. У меня больше не было своего места. В Милане я был провинциалом, а когда возвращался к себе в провинцию, то оказывался столичной штучкой и говорил «не по-нашему», потому что начал задаваться. В то время, прежде чем сказать слово, я должен был вспомнить, где я нахожусь, чтобы знать, как мне его произнести.

Выглядит это довольно странно, но, когда ты уезжаешь из родного города, всегда найдутся люди, которые воспринимают твой шаг, как личную обиду, им кажется, что ты отрекся от них, пренебрегаешь ими, отталкиваешь от себя, твой поступок их ранит и оскорбляет, они думают, что ты их за людей не считаешь. Как будто ты уехал, потому что презираешь их или считаешь себя выше них. Они чувствуют себя людьми второго сорта, и начинают паясничать, прибедняться: «Ну, видишь ли, мы ведь провинциалы, не живем, как ты, в Милане…»

Я легко переносил одиночество, я к нему уже привык. Со временем я перестал приезжать на выходные в свой город, тем более, ничего особенного я от этого не терял. В городе, в котором я вырос, история как бы застыла на одном месте, велись одни и те же разговоры во все тех же барах. Через какое-то время мои друзья, перестав видеться со мной, начали говорить, что я зазнался и плевать хотел на них, а мой город стал слишком тесен для меня. Выбора у меня уже не осталось.

Я сам попросту думаю, что если ты ставишь перед собой несколько целей, живешь среди самых разных людей в разнообразном окружении, то поневоле меняется и твой образ мыслей. Забавно, что в большом городе о тебе судят по тому, что ты делаешь, а в провинции по тому, кем ты хочешь быть.

Я на самом деле уже прекрасно понимал, что у моих старых друзей пропал интерес к постижению мира. К людям из другого города или даже из другой компании они относились по принципу «раз нам нет до него дела, значит, он не наш». При таком отношении к миру незнакомый человек уже сам по себе становится врагом. Кажется, все сводится к одной формуле: «я не проявляю интереса к миру, потому что мир не обращает на меня внимания».

Они не желали изменить себя и свою жизнь, их отказ взглянуть на окружающий мир незашоренным взглядом или, по меньшей мере, помечтать о другой жизни заставлял их говорить, что им все наскучило. Одного этого им было достаточно, чтобы не считать себя овощами. Они успокаивали себя такими заявлениями. По этой скуке они признавали своих.

Все их эмоции выглядели бессмысленными, пустыми, казались переживаниями ради самих переживаний. В их взгляде на мир было нечто такое, что сплющивало окружающую жизнь, стригло все под одну гребенку, лишало их существование всевозможных оттенков, зато придавало им уверенности в собственных убеждениях. У моих старых друзей всегда находилось больше ответов, чем возникало вопросов.

Я тогда был полностью согласен с замечанием Камю: «Если мы остаемся всецело поглощенными самими собой, всегда видим и делаем одно и то же, мы теряем привычку и навык упражнять наш ум, и постепенно все замыкается, затвердевает и атрофируется, как мышцы».

Мне же, наоборот, хотелось лететь вперед. Разум, которым природа одарила каждого человека, угаснет, если мы не будем давать ему пищу, оставим без применения.

Люди, с которыми я встречался в Милане, пусть они и подтрунивали надо мной, стали для меня своего рода маяками. Больше всего, Тони. Все в агентстве говорили, что он станет великим криэйтором. В двадцать лет ему вручили престижную премию, к нему стали относиться, как к вундеркинду: его победа наделала много шума в мире рекламы. Он подавал большие надежды. Я всегда разговаривал с ним с огромным уважением, хотя между нами было всего два года разницы. Я восхищался им, он был очень милым, наивным, было в нем что-то, не знаю, как лучше сказать, всечеловеческое. Он всем нравился. И мне в том числе. Он хорошо говорил по-английски, потому что учился в Лондоне. А у меня с иностранными языками была просто беда, и когда он приводил домой какую-нибудь модель и они разговаривали по-английски, я сидел, не раскрывая рта: я не мог выдавить из себя даже нескольких знакомых слов. Я робел и боялся опозориться со своим кошмарным произношением. Тогда я решил записаться на курсы, и каждый вечер начал смотреть фильмы на языке оригинала. Вначале я ничего не понимал. Я, наверное, целый год не смотрел итальянских фильмов. В конце концов я значительно улучшил свой английский.

Тони не спал по ночам, и в офис приходил не раньше одиннадцати, иногда даже и в полдень. Часто по вечерам, когда я пытался заснуть, из его комнаты доносились музыка и несмолкающий гомон его друзей. Иногда я сидел вместе с ними, но в определенный час поднимался и отправлялся спать.

Среди девушек, с которыми встречался Тони, была очаровательная голландская манекенщица. Я потерял из-за нее голову в ту самую минуту, когда она впервые заговорила со мной. Она была по уши влюблена в Тони, но его это особенно не трогало. Часто я слышал, как она плачет, нередко бывало, что после ссор он выставлял ее из дома. Я надеялся, что она больше не вернется к нему, потому что мне это не нравилось. По правде говоря, я каждый раз ждал, что она выйдет из его комнаты и зайдет ко мне, чтобы попросить «политического убежища». Но этого так и не случилось.

Я работал и учился и мало что позволял себе помимо этого. Когда я не работал и не готовился по специальности, я пытался вести ту жизнь, которую представлял себе в своих мечтах: я хотел жить их жизнью. Потому что своей жизни я тогда еще стеснялся.

Мне было стыдно в воскресенье вечером возвращаться в свою квартиру с пакетами с едой, которую наготовила для меня мама: рагу, отварные овощи, рулеты, наша домашняя колбаса, сыр таледжо и скаморца. Все свертки я убирал в холодильник, если был один на кухне, или незаметно проносил сумку в свою комнату и держал ее там, пока не освобождался путь от моей двери к холодильнику. Тони и его друзья предпочитали китайскую, бразильскую, мексиканскую, индийскую кухню и уже тогда были любителями суши.

Я стеснялся и того, что моя мама каждый вечер звонила мне по телефону, чтобы узнать, как мои дела. Мне казалось, что со мной обращаются, как с ребенком, и если Тони был дома, то я иногда не подходил к телефону. А когда брал трубку, то часто пренебрежительно с ней разговаривал. Она звонила мне, чтобы согреть меня своей любовью, а я вместо благодарности что-то цедил ей сквозь зубы. Зато потом, перед тем как заснуть, спохватывался: «А что, если она сегодня ночью умрет?» Я бы с радостью позвонил ей, потому что чувствовал свою вину, но было уже поздно, она наверняка уже спала. А ведь она звонила, чтобы узнать, все ли у меня хорошо, ей надо было напомнить мне, чтобы я захватил с собой грязную одежду, потому что она сама мне ее постирает. Когда в пятницу вечером я привозил с собой грязное белье, на другой день к обеду все уже было выстирано, выглажено и сложено. Я так и не понял, как ей это удавалось, может быть, она всю ночь просушивала выстиранные вещи, обдувая их своим дыханием. Кто его знает! Секреты матери.

Я смотрел на столичных молодых людей, присматривался к их одежде и старался подражать их стилю. Чтобы быть похожим на них, я носил то, что мне не нравилось. Моя низкая самооценка не позволяла мне чувствовать себя на должном уровне, мне всегда казалось, что другие лучше и способнее меня. Даже те, кто на самом деле не могли этим похвастаться. Я начал жить чужой жизнью, смотрел на мир чужими глазами, думал не своей головой, говорил не своими словами.

Наконец Клаудио, заметив во мне все эти перемены, вызвал меня к себе в кабинет:

– Я хочу дать тебе один совет, потом поступай, как знаешь. Твоя сила в том, что ты такой, какой ты есть. Не стремись стать тем, кем ты не являешься, а старайся оставаться самим собой. Что ты ищешь? У тебя есть все, что тебе нужно, больше доверяй себе, тебе надо только понять самого себя. Надо быть уверенным в себе, постарайся относиться к себе с большим уважением. Тебе не надо изобретать новый язык, учись прислушиваться к своему внутреннему голосу. Оберегай свою непосредственность и тогда добьешься той естественности, которая со временем приходит вместе с уверенностью в самом себе. Запомни, что в жизни важно суметь стать тем, кто ты есть.

Он отпустил меня, протянув мне книгу «Искусство войны» Сунь Цзы.

Клаудио попал в точку. Со временем я понял, что он не раз давал мне важный жизненный урок, ставил меня в трудные ситуации, чтобы оценить мою реакцию, проверить мою стойкость, расшевелить меня. Но вначале во мне только копилось разочарование от обидных провалов: я тогда не сознавал, что он специально отчитывал меня, ему было важно, чтобы я прошел через все эти испытания.

В тот вечер, придя домой, я стал думать, чем мне ответить на его совет. Потом я подошел к плите, намереваясь приготовить что-нибудь на скорую руку, поужинать и сразу же лечь спать. Пока я возился на кухне, позвонили в дверь. Это пришла она, девушка Тони.

– Тони нет дома.

– Я знаю. Я подожду, когда он придет, он сказал, что через полчаса должен вернуться.

Вместе со мной она прошла на кухню.

– Есть будешь?

– Спасибо, я не хочу.

Мы с ней немного поболтали, потом она вытащила пакетик кокаина и спросила, не хочу ли я к ней присоединиться.

– Нет, спасибо.

У меня с языка чуть не сорвалась просьба не делать этого, но я знал, что она меня все равно не послушает, и потом мне вовсе не светило выступать перед ней в роли родителей. И так уж однажды, когда я сказал: «Разве так необходимо принимать дурь, неужели мы без этого не можем веселиться?» – приятель Тони спросил у него: «А это кто, твой отец? Или поп из вашего прихода?»

Я ничего не имею против наркотиков, я против неумения жить без них. Все коробочки CD в комнате Тони были исцарапаны, потому что они выкладывали на них дорожки кокаина. У одного его друга в салоне машины повсюду валялись коробки с CD, хотя в ней не было автомагнитолы.

В тот вечер Тони вернулся только через два часа. За это время мы с Сими о многом успели поговорить. Она понимала, что делает ошибку, продолжая встречаться с Тони, но любовь к нему пересилила ее сомнения. Она сказала мне, что он оказался сволочью, грубил и унижал ее. Я сидел, не проронив ни слова. Если меня не спрашивают, я стараюсь не говорить то, что думаю. Но она неожиданно прервала свой рассказ, и обратилась ко мне:

– Разве я неправа?

Я не знал, что ей ответить. Я всегда восхищался людьми, которые, как Иисус Христос, в любом случае находят верный ответ. Наподобие: «Отдавайте Кесарю кесарево, а Божие Богу». Иисус был великим копирайтером.

Поэтому я только сказал ей:

– Когда ты поймешь, что тебя это больше не устраивает, ты уйдешь от него.

– Ты славный парень, не такой говнюк, как Тони. Повезет той девушке, которая встретится с тобой.

Она безумно мне нравилась, и я рад был бы спросить у нее: «А почему тебе не стать моей девушкой?» – однако ее «ты славный парень», говорило о том, что я для нее не мужчина.

Потом мы поговорили о книгах. Она взяла томик Милана Кундеры «Невыносимая легкость бытия», который я недавно дочитал до конца. Я пересказал ей содержание книги.

– Если хочешь, я тебе ее подарю.

– Я не читаю на итальянском.

Я до сих пор уверен, что любил ее те два часа, что мы провели наедине. Мы с ней оказались в мире, оторванном от нашей повседневной жизни, от нашей реальности. Потом пришел Тони, и они закрылись в его комнате. Я вернулся к себе, и внезапно меня пронзила мысль о том, что у меня ничего не заладилось на работе и ничего не вышло с ней – слишком много разочарований для одного дня. Мне скрутило живот. А когда до меня стали доноситься скрип кровати и ее сдавленные стоны, я оделся и вышел из дома. Я в одиночестве кружил на машине по городу и не понимал, почему мне так плохо. Меня терзала не ревность, боль засела намного глубже, меня мучило ощущение бессилия, которое мне и раньше приходилось испытывать в самых разных обстоятельствах.

На другой день я пошел в магазин иностранной литературы и купил томик Кундеры на английском: «The Unbearable Lightness of Being».Через несколько дней Сими снова пришла к нам домой, и я подарил ей эту книгу. Она меня поблагодарила и поцеловала в губы. Я весь вечер пролежал в постели, стараясь сохранить на своих губах вкус ее поцелуя.

Утром, выйдя из своей комнаты, я увидел, что дверь в комнату Тони была открыта. Сими уже ушла, а на кухне лежала книга, которую я ей подарил. Она забыла ее. Я взял книгу и пошел в офис.

Тони всегда говорил, что он по своей натуре художник, и это заставляет его вести богемный образ жизни. «Художники должны вести такой образ жизни, который не могут позволить себе обыкновенные люди. Мы вынуждены нарушать принятые правила и переступать все границы. Это дается нам дорогой ценой».

Он и его друзья по вечерам забивали косячки, выпивали, время от времени нюхали кокаин. Я тоже иногда сворачивал косячок – я называл его «на посошок», – позволял себе выпить пива, но с кокаином никогда не дружил. Я боялся потерять контроль над собой, а вот они были уверены, что всегда смогут завязать, когда захотят. К тому же я хорошо помнил совет Роберто: «Держись подальше от наркотиков».

Тони все повторял, что считает свою работу в агентстве временной, и любил говорить, что «на самом деле он режиссер».

«Вот когда я сниму свой фильм…» то и дело звучало в его рассказах. Он обожал великих режиссеров и ненавидел начинающих авторов. Они все продались системе, все были бездарными идиотами, везунчиками, способными снимать только телесериалы. Я так часто слышал, как он прохаживался на счет других режиссеров, что поневоле стал думать, что он действительно талантлив. Потом я понял, что в жизни все совсем не так: если ты бесконечно критикуешь других, то окружающие поневоле начинают ждать от тебя великого творения, и ты сам же себя загоняешь в западню. Чем больше ты критикуешь, тем быстрее растут ожидания, а чем быстрее растут ожидания, тем больше ты боишься провала. И очень часто, вместо того чтобы приняться за дело, ты ищешь бесконечные отговорки, которые позволяют тебе отложить работу на потом. Тот, кто критикует, часто сам боится осрамиться.

На работе дела шли из рук вон плохо. Новых идей у меня не появлялось, начался творческий застой. Мне стало страшно. Я столкнулся с трудностями, которые, как мне казалось, я никогда не сумею преодолеть. За все эти дни мне в голову не пришло ни одной стоящей идеи, я чувствовал себя совершенно опустошенным. В такие моменты каждый творческий человек мечтает заняться другой, практической работой, требующей большого физического напряжения, например что-то перенести или передвинуть.

Приближались сроки сдачи моей второй работы. С тех пор, как я завалил свой первый проект, прошло уже достаточно времени, но и мое новое задание грозило закончиться полным провалом.

Клаудио на этот раз разговаривал со мной очень жестко:

– Я повторю тебе то, что уже говорил, но только в последний раз. Ты пытаешься кому-то подражать, но это не твой стиль. Твоя проблема, возможно, в том, что ты не знаешь, на что способен. Прекрати обезьянничать. Если ты не собьешься с пути, ты не отыщешь новой дороги. Забудь о самоконтроле, отдайся целиком своей фантазии или меняй профессию. В прошлый раз ты допустил ошибку. И с новым проектом решил не рисковать и принес мне практически такую же серую вещь. В работе, которую ты предложил, не видно оригинальной идеи, новизны, никакого намека на смелое решение, наоборот, даже заметно, что ты отступил на шаг назад. Мне не нужны непогрешимые, никогда не ошибающиеся сотрудники, мне нужны смелые, оригинальные идеи. Готовность к риску – вот мерка, с которой надо подходить к человеку. Ты должен найти в себе смелость казаться дерзким и наглым. Если ты собираешься заниматься нашим ремеслом, тебе этого не избежать. Ты не можешь выглядеть стеснительным или здравомыслящим. Ты боишься, что о тебе подумают другие люди? Ты боишься, что твою работу не примут и начнут ее осуждать? Так вот, или иди на риск и, преодолев свой страх, покажи, на что ты способен, или возвращайся домой и продолжай мусолить свои старые идеи, выезжать на проверенных приемах, которые тебя никогда не подведут. Все данные для работы у тебя есть, тебе надо только решить, как ими воспользоваться. У каждого человека наступает возраст, когда он понимает, что ему по силам сделать в жизни, какие у него есть для этого способности и самое главное – чего он не сможет добиться. Тебе надо определить, где лежат границы твоих возможностей, а чтобы понять это, ты должен идти до конца. Но предупреждаю тебя, если в следующей работе, которую ты мне принесешь, я не найду смелых решений, я выставлю тебя вон. Пока все!

Я вышел из его кабинета и пошел домой. Я повалился на кровать и расплакался. Я подумал, не стоит ли мне вернуться в семью, попросить прощения у отца, нацепить фартук и спуститься вместе с ним в бар. Не вдаваясь ни в какие объяснения, будто ничего и не случилось.

Я боялся, что не сумею выдержать испытания, я страшился провала. Во мне поселились червячки сомнения, страха, депрессии, которые придавливали меня к земле и не позволяли приподнять голову. Меня не покидало ожидание неудачи. К тому же я уже давно чувствовал себя совершенно одиноким. Одиноким, немощным и запуганным.

Я встал с кровати и пошел в ванную. Ополоснул лицо холодной водой. Глаза у меня были красные, тело ныло, я чувствовал себя вконец разбитым. Внутри и снаружи. Я не отрываясь, молча, около получаса смотрел на себя в зеркало. Я хотел стереть со своего лица все знакомые мне личины, сорвать с него все маски, которые я когда-либо носил на нем. Освободиться от имени, возраста, профессии, происхождения, национальности. Я хотел сбросить с него все, а потом посмотреть, что же пряталось за ними. Но у меня ничего не получилось. Я по-прежнему видел только себя, свое привычное отражение. Я видел себя таким, каким я стал. В своем отражение я пытался прочитать прожитую мной жизнь и заметил, что вижу много того, что мне совсем не нравилось. Я был похож на танцовщицу балета, которая часами стоит у станка перед зеркалом и видит только недостатки, от которых ей надо избавляться. Возможно, это и было моей главной проблемой. Моим главным тормозом. Я не только не знал, кем я был, но то малое, что мне было известно о себе, мне совсем не нравилось.

Клаудио был прав: подражание чужим работам вело меня в никуда. Но я никогда не видел в себе особых талантов, поэтому меня все время мучило искушение подражать чужим работам.

Мое положение в офисе становилось неопределенным, но я все же решил не сдаваться. Вскоре, к счастью, дела у меня пошли на лад. Одна моя небольшая рекламная кампания получила одобрение. Сама по себе это была пустяшная работа, но для меня она имела особое значение. Она стала моей единственной рекламой, сделанной совместно с Маурицио, потому что потом мне предложили работать с Николой, и с тех пор мы с ним больше не расстаемся.

С Николой все пошло по-другому. Работа у нас с ним просто кипела. Мы сумели получить очень солидные заказы на рекламу автомобиля, избирательной кампании, продукции фармацевтической фирмы. За один только месяц я зарабатывал больше, чем за целый год работы в баре. Мне казалось, что все это происходит во сне, а не наяву.

Работа у меня спорилась. Однажды на одном из совещаний шеф при всех осыпал меня комплиментами. Он хвалил меня за упорство, старание и расторопность в работе.

– Не то что некоторые из вас, никак не можете раскачаться и губите свой талант…

Последние слова служили намеком для Тони, теперь уже бывшего вундеркинда,который с того дня стал как-то странно вести себя со мной. После похвалы в мой адрес и намека на его бездеятельность его заклинило на мысли, что теперь я превратился в его врага, соперника – одним словом, в антагониста. На него всегда смотрели как на любимца шефа, подающего большие надежды, а сейчас он стал сдавать свои позиции. Он почувствовал во мне угрозу и начал вызывающе вести себя со мной, старательно подчеркивал свое превосходство. В этом, кстати, не было никакой нужды, потому что я всегда признавал его первенство. Он затеял со мной соперничество, желая уничтожить меня. Всеми возможными способами он искал стычки со мной, даже по самому ничтожному поводу. Даже в домашней обстановке отношения между нами быстро накалились. Мы жили в одной квартире, и у нас был общий холодильник, но он редко ходил за продуктами и часто брал то, что покупал я. По утрам, например, я привык есть на завтрак йогурт, но иногда, когда я открывал холодильник, его там уже не было.

– Мог бы и предупредить, что съел йогурт, я бы тогда купил еще одну упаковку.

Я, конечно, понимаю, что мои слова звучали довольно некрасиво, но меня уже достала эта раз за разом повторяющаяся история.

На мое ворчание Тони ответил:

– Не затевай склоки из-за одной баночки йогурта. Я тебе завтра куплю целую упаковку. – Он давал мне понять, что я слизняк, который начинает скандалить из-за баночки йогурта.

Я вовсе не собирался с ним ссориться, мне просто надоело открывать по утрам холодильник и не видеть там то, что я собирался съесть на завтрак. К слову, целой упаковки он так ни разу и не купил…

В любом случае, больше всего меня раздражало то, что он до такой степени уверовал в свое превосходство надо мной, что обращался со мной так, словно мне несказанно повезло, что я живу с ним в одной квартире. Если я смотрел телевизор, он просил меня перейти на другой канал, потому что по нему шла более интересная передача. Вначале я ничего не говорил из уважения к нему, но потом, со временем, его поведение стало меня донимать. Помимо всего прочего телевизор был мой, я его купил на свои деньги, у него же не было телевизора, потому что он всегда говорил, что «не смотрит ящик». А потом конечно же смотрел.

Когда в доме перегорала лампочка или заедало жалюзи, он просил меня починить их. «Сделай ты, ты все можешь, а я руками ничего не умею делать». И я ему потакал, мне это было приятно, но прежде всего мне было приятно, что я умею это делать. Я не понимал, что он обращался ко мне с такими просьбами с чувством превосходства, словно говоря: «Я художник, мне такими вещами недосуг заниматься…» Если бы я это почувствовал, я бы показал ему, как я умею мыть пол, протирать газетой оконные стекла, вытирать слишком узкие стаканы, в которые с трудом проходит рука, как до блеска отмыть стальную раковину и краны или отдраить унитаз, если кто-то забыл воспользоваться щеткой. Я мог показать ему еще много других вещей. Но он в двадцать лет получил престижную премию, он был гений, талантище, подавал большие надежды… и такое занятие считал ниже собственного достоинства. Я действительно думаю, что мне в те годы очень повезло жить рядом с более одаренным, чем я, человеком. Я и сейчас стараюсь водить компанию с людьми, которые опытнее меня. Рядом со мной должен находиться человек, который побуждает меня стремиться к более высоким целям, поэтому я терпеть не могу людей, окружающих себя прихвостнями и подпевалами.

Когда я добился хороших результатов в работе и осознал, что я прекрасно могу обходиться без заимствований и при этом оставаться самим собой, парнем из провинции, я постепенно приобрел уверенность в своих силах и перестал идти на компромиссы. Однако Тони увидел в моем поведении проявление открытого неуважения к собственной персоне и наглядное доказательство того, что успех вскружил мне голову; он решил, что я стал задаваться.

Тони начал говорить о моих работах и моих успехах так, словно они всего лишь результат удачного стечения обстоятельств. «Тебе повезло, тебе поручили провести эту рекламную кампанию. Тебе подфартило, что шеф ничего не заметил. Тебе повезло, что это случилось именно в тот самый момент». Я не понимал, почему он так со мной разговаривает: сам я всегда радовался за него, когда он добивался успешных результатов.

Понемногу я начал догадываться о том, что дружба его была неискренней, а, скорее, служила ему поводом для самоутверждения. Вот почему он не хотел расставаться с квартирой: каждый год приезжал новый молодой сотрудник, и он по-прежнему оставался самым тонким и искусным мастером. Мы служили ему для того, чтобы он среди нас упивался своим величием.

Ненависть к нему так и не проснулась во мне, только теперь я уже не позволял ему держаться со мной свысока. Я нарочно спрашивал его о фильме, который по его уверениям он собирался снять. Я выпытывал у него, о чем будет этот фильм, когда он готовится приступить к съемкам, набивался к нему в помощники. Отвечал он всегда уклончиво и предпочитал быстро сменить тему разговора. Каждый раз, когда я спрашивал у него: «А скоро ты закончишь сценарий? Ты сейчас работаешь над ним?», он находил какие-нибудь отговорки. «Сейчас нет, не работаю, мне надо вначале съездить в одно место, увидеть все своими глазами; сейчас я сделал перерыв, жду, когда выпустят новый образец программного обеспечения для монтажа; сейчас у меня пауза, время не совсем подходящее…»

Он постоянно откладывал начало работы. Я понимал, что он ищет всевозможные предлоги, так как, на самом деле, боится показать всем, что ему не по плечу то, на что он замахнулся. Возможно, он и сам догадался, что не сумеет оправдать собственные надежды. Вначале своей карьеры Тони завоевал знаменитую премию, и это сильно навредило ему. Тони показалось, что он уже достиг своей цели, и все трудности остались позади. С другой стороны, после успеха ты чувствуешь, что все начинают следить за тобой, и всеобщее ожидание нагоняет на тебя страх и тоску. Намного проще, когда успех растет шаг за шагом.

Однажды я попытался по-дружески поговорить с ним и сказал, что, на мой взгляд, он попусту растрачивает свой талант и время и зря цепляется за любой предлог, чтобы отложить начало работы. Скорей всего, он попросту струсил и наложил в штаны. Я свои замечания высказал ему в очень мягкой форме, так, чтобы он не принял мои слова за злую иронию, но он прямо-таки взорвался от гнева. Он кричал, что я возомнил себя бог весть кем, что я не смею говорить с ним в таком тоне, что не мне его судить, что за моими словами скрываются, прежде всего, наглость, самомнение и зависть.

– Но, Тони, я говорю тебе это как друг.

– А я тебя ни о чем не прошу. И потом, ты-то откуда это знаешь? Просто тебе подфартило сделать парочку приличных работ… от которых я, кстати, отказался. Когда ты сюда приехал, ты не умел даже чисто говорить по-итальянски, а теперь учишь меня жизни? Отвали от меня, лузер!

Вскоре после этого мы с ним столкнулись на конкурсе. Конкурс никто из нас не выиграл, но я был вторым, в общем, оказался выше, чем он. Тони со мной совсем перестал разговаривать, рот открывал, только чтобы по-хамски оскорбить меня. Когда мы недовольны самими собой, мы нередко озлобляемся по отношению к другим.

Однажды он даже обвинил меня в том, что я украл у него идею, уверяя всех, что слоган, использованный мной в рекламе, я позаимствовал у него во время нашей вечерней болтовни.

В любом случае наши отношения совсем испортились. И как только я узнал, что рядом с офисом сдается квартира, я в нее переехал.

Моя жизнь теперь текла в двух разных измерениях. В течение недели я добивался своих целей, относительных успехов, потом возвращался на выходные домой и виделся с отцом, который надрывался на работе намного больше, чем я, но так ничего и не добился. Дома я старался особенно не показывать, что доволен своей работой, а в офисе я пытался утаить досаду, которую испытывал дома. Для меня это стало хорошей тренировкой, с ее помощью я выработал у себя привычку скрывать свои чувства. Далось мне это нелегко, мне было почти физически тяжело изображать внешнее душевное спокойствие, которое помогало мне успешно работать и поддерживать отношения с окружающими. На протяжении большей части своей жизни я притворялся, скрывая свои истинные чувства. Я часто повторял себе: «Мне не удалось стать счастливым, зато я могу казаться им».

Как-то в субботу, когда я обедал с родителями, отец обронил фразу, которую я вначале пропустил мимо ушей, но со временем понял, насколько глубоко она поразила меня. Он обратился ко мне с дежурным вопросом:

– Как дела?

– Хорошо.

– Я рад. Ты знаешь, я тут подумал, что, в общем, мое невезение обернулось твоей удачей.

– В каком смысле?

– В том смысле, что, если бы наши дела в баре шли не так плохо, ты бы никогда не уехал из дома, следовательно, мое невезение обернулось твоей удачей.

Мой отец часто не отдает себе отчета в том, что говорит, он не способен проследить за развитием мысли. Ему трудно догадаться, что может значить для меня сказанная им фраза. В его словах не было тайного смысла, однако они вонзились в меня как осколок гранаты, словно раскаленный прут прошил мое тело, а в моей голове сразу же засела мысль о тесной связи между моим счастьем и его несчастьем. Чем лучше шли у меня дела, чем больше денег я зарабатывал, тем сильнее я чувствовал свою вину перед отцом. Мои деньги и успех отдаляли нас друг от друга, все быстрее увеличивалась разница между нами. Чем выше я поднимался по лестнице успеха, тем сильнее ощущал свое одиночество.

Я не мог наслаждаться плодами своих профессиональных достижений. Я, например, продолжал ездить на своей старой разбитой машине. Многие мои знакомые воспринимали это как прихоть, им казалось, что я играю в наивного чудака, изображаю из себя скромного, непритязательного человека. Они не могли знать, что для меня это саднящая рана. Машина стала моей связью с семьей. Для меня новая машина означала бы еще более глубокую пропасть между нами, она еще на шаг отдалила бы меня от них, добавила одиночества и усилила чувство вины.

Действительно, в первые годы я воспринимал свое новое финансовое благополучие и профессиональный успех, как символ разрыва с семьей. Мои дела шли очень неплохо, но я не был счастлив.

16. Она (когда она меня раздражала)

Я заметил за собой странную вещь. Чаще всего я стал обращать на нее внимание с тех пор, как она ушла от меня. Уже давно, сталкиваясь с новыми людьми, я замечаю, что никто из них мне не нравится. Я хочу сказать, что из всех, кого я встречаю, никто не похож на меня.

Несколько дней тому назад мы зашли вечером в бар выпить аперитива. Со мной был Никола с товарищами и их друзьями. Простояв вместе с ними у стойки бара со стаканом в руке минут двадцать, я уже не знал, чем мне заняться дальше, и тут же вспомнил, почему я редко выхожу из дома и стараюсь избегать больших компаний.

Еще когда я жил с ней, меня часто тяготило ее присутствие, я ссорился с ней, спорил и не соглашался, но чувствовал, что она была «не такой как все», была похожа на меня.

В моей жизни многое изменилось в лучшую сторону с тех пор, как мы не живем больше вместе, но все это мелочи, которые не стоят ее отсутствия.

Зимой я перестал просыпаться по ночам от холода, оттого что лежал без одеяла, но вот когда она жила со мной, это случалось довольно часто, особенно в слишком холодные ночи. Во сне она, как начинка в салатный лист, закатывалась в одеяло, и мне приходилось разворачивать ее, откатывать в сторону, словно катушку, чтобы отвоевать себе часть одеяла. Сейчас жарким летом я могу перекатиться с одной стороны постели на другую, на которой раньше спала она. Еще можно поменять подушку и на какое-то время ощутить под щекой прохладу свежей наволочки.

Я еще могу просмотреть, не пользуясь «паузой», весь фильм целиком, потому что никому больше не надо два или три раза сбегать в туалет. Я всегда сердился, сидя перед телевизором с остановленным фильмом. Это ожидание с застывшим на экране кадром действует мне на психику. Но, с другой стороны, я чувствовал себя эгоистом, если продолжал смотреть дальше, потому что она не просила меня остановить фильм. Но тогда после ее возвращения я был вынужден по ходу фильма быстро пересказать ей содержание пропущенной части. Правда, в этой ситуации был все же один положительный момент. Когда она возвращалась из туалета, я мог сказать ей: «Пока ты не села…» и попросить принести мне стакан воды или яблоко. Во всяком случае, одному смотреть телевизор лучше. С теликом то же самое, что и с мастурбацией: в одиночестве можно смеяться над всякими глупостями и не бояться, что на тебя косо посмотрят. В компании это иногда становится затруднительно.

Потом, между нами по утрам часто возникали разногласия из-за жалюзи. Мне вначале нравится слегка приподнять их, не до конца, а после понемногу подтягивать вверх и ждать, когда комната постепенно наполнится светом. Она же любила поднять их до упора и еще распахнуть окно, чтобы, как она говорила, «впустить свежий воздух».

Последняя баночка йогурта остается последней до тех пор, пока я ее не опорожню. Я сейчас хожу в туалет и не закрываю дверь на защелку, но когда она жила в доме, я себе этого никогда не позволял.

Даже у летних прогулок в одиночестве есть свои преимущества. Я могу разгуливать с пустыми карманами брюк, мне так больше нравится. А она часто надевала платья без карманов, и получалось, что кто-то другой, то есть я, должен был нести все ее вещи: бумажник, телефон, ключи, платки. Но, в общем-то, это неудобство стоило того, чтобы полюбоваться на нее, когда она натягивала на себя свое плотно облегающее ее тело платье.

Я вспоминаю о времени, прожитом с ней, и понимаю, что часто становился просто невыносимым, и мне стыдно за то, как я вел себя. Случались дни, когда я делался прямо-таки омерзительным. В такие дни куда-то исчезала вся моя снисходительность, я вел себя, как испорченный, капризный ребенок, она не могла даже подойти ко мне, потому что в эти минуты я становился раздражительным, упертым и попросту не переносил ее. Волна дурного настроения часто накатывала на меня за время нашей совместной жизни. Я тогда начинал воображать, будто снова свободен и живу в доме один, без нее. Признаюсь, что теперь, когда мои фантазии стали реальностью, я чувствую себя совсем не так, как предполагал раньше.

И все же, когда я жил с ней, от некоторых вещей меня просто коробило. Например, история с утренним кофе. У меня дома есть две кофеварки: одна на три чашки, которая прекрасно годится для двоих, и другая на две, она лучше подходит для одного. В кофеварке на две чашки получается самый вкусный кофе. Когда я просыпался раньше, чем она, я брал кофеварку на двоих и готовил кофе только для себя. Но если она просыпалась, а кофе еще не был готов, то я слышал от нее:

– Мог бы взять и большую кофеварку…

– Я думал, что ты спишь.

– Ты же знаешь, что я просыпаюсь от запаха кофе.

На нашем языке это означало: «Какой же ты эгоист».

Из-за этого по утрам, доставая двухпорционную кофеварку, я старался не шуметь, чтобы не разбудить ее, и рассчитывал, что пенка в кофе поднимется раньше, чем она встанет с постели. Я приоткрывал крышку в надежде как можно быстрее увидеть начало извержения этого маленького вулкана. Стоял, склонившись над машиной, в тревожном ожидании. Если же я брался за кофеварку на троих, я щекотал свое самолюбие, доказывал себе, что способен на благородный жест по отношению к ней, и не прочь был получить за это награду.

Как-то вечером у меня дома, за разговором, – а это случилось еще до нашего решения продолжать поддерживать отношения, но жить порознь, – между нами возникло удивительное чувство взаимопонимания и родства, наполнившее нас таким покоем и сочувствием друг к другу, что в этой атмосфере, казалось, можно было бы безбоязненно признаться даже в измене. Она предложила мне поговорить начистоту. Она не имела в виду мои амурные приключения, ей было интересно, что в ее поведении действует мне на нервы.

– Ведь есть же во мне что-то такое, что тебя раздражает, ведь правда?

Я ей сказал, что мне пока ничего в голову не приходит. Мне пришлось соврать.

Я в свою очередь задал ей тот же вопрос, и она оказалась честнее меня и назвала несколько моих неприятных для нее привычек:

– Когда ты заканчиваешь говорить по мобильному телефону, то, перед тем как убрать его в карман или положить на стол, начинаешь протирать телефон рукавом или вытираешь его о джинсы.

В ту же минуту я мысленно увидел, как я это делаю. Я сам не замечал за собой этой привычки до того, как она рассказала мне о ней. Я сразу же перестал делать это, но после того, как она бросила меня, я вновь вернулся к старой привычке. Иногда моя рука застывает над рукавом, словно я боюсь нарушить зарок. Я, как дурак, начинаю думать: «Если я его не протру, то она позвонит и скажет, что решила вернуться».

Еще ей было неприятно наблюдать, как я все с тем же мобильником в руках начинал быстро писать эсэмэску. Я набираю текст обеими руками и очень быстро, и ее раздражало непрерывное постукивание пальцев по клавишам.

Будь я честным, я бы выложил перед ней длинный список ее дурных привычек, а не стал бы увиливать от ответа, сказав, что мне трудно припомнить, что мне в ней не нравится.

Когда в ресторане она заказывала салат по меню, а потом просила убрать или добавить какие-нибудь ингредиенты.

Звуки, которые она издавала при глотании.

Когда утром ей было холодно, она хлюпала носом.

Когда она забывала закрыть холодильник.

Когда она грызла сухарики.

Когда она пальцем давила хлебные крошки на столе, потом собирала их в ладонь и высыпала себе в рот.

Но, наверное, больше всего меня бесила ее привычка есть йогурт. Или, вернее, постукивания ее ложечки, когда она собирала остатки йогурта. Этот стук ложки по пластиковому стаканчику сразу же выводил меня из себя. Я сам, когда доедаю остатки йогурта, вылизываю дно стаканчика языком, настолько мне нравится эта еда.

Я одно время думал, что она догадывается о том, что мне неприятны эти звуки. Мне показалось, что она с нарочитым усердием вычерпывает последние капли йогурта, чтобы подразнить меня.

Теперь, когда ее больше нет, мне всего этого страшно не хватает, пусть некоторые ее повадки и действовали мне на нервы. Но прежде всего мне плохо потому, что с ней у нас ничего больше не будет. Трудно найти женщину, в которой пряталось бы нечто такое, – я не знаю, как это лучше объяснить, – что таилось в ней. И пусть прошло уже много времени, но я никак не могу себе простить, что так бездарно позволил ей уйти из моей жизни. Поэтому сейчас я хочу ее вернуть. Потому что, как только мне удастся поговорить с ней, она все поймет и не выйдет замуж.

17. Никола

Я работаю так, как когда-то работали в восьмидесятые, максимум, в девяностые годы. С тех пор многое успело измениться. Молодые люди, приходящие сегодня в наш офис, это выпускники институтов, они уже успели сделать десятки оригиналов рекламных роликов с самыми мудреными и претенциозными названиями, которые обычно заканчиваются словами «масс-медиа».

Знакомые с новыми технологиями, они приходят к нам в агентство с MP3, «наладонниками», новыми компьютерами, рюкзаками, модными сумками через плечо, но оказываются совершенно беспомощными, когда им поручают сделать даже самую пустяковую работу. Однако при этом все они требуют – ведь они долго учились, некоторые даже за границей, к тому же представили свои записи – выделить им отдельный кабинет и несколько подчиненных. Если ты обратишься к ним с просьбой об одолжении, некоторые из них отвечают, что это не их дело, потому что это не записано в их job description, как однажды сказал мне один молодой сотрудник, которого я попросил принести мне кофе. В конце концов кофе он мне принес, но мне передали, что после он ходил по офису, обзывал меня бакланом и обещал, что в следующий раз он этот кофе выплеснет мне прямо в лицо.

Я его понимаю. Одно дело втягиваться в работу в двадцать лет, и другое – в тридцать. Мне знакомы его переживания, и, прежде всего, я прекрасно сознаю, что сейчас труднее освоиться на новом месте, чем тогда, когда начинал я. Как говорил Поль Валери: «Будущее уже не то, что было раньше».

Мне больше повезло. Когда я приступил к своей работе, я вошел в эту среду через узкую, низкую дверь, отчего мне пришлось пригнуть голову. Я работал и не задирал носа. Я приносил Энрико кофе, и не делал из этого проблему. Возможно, своими успехами в карьере я больше всего обязан своей скромности.

Мы с Николой иногда чувствуем, как нас зажимают в тиски, мы больше не получаем прежнего удовлетворения от нашей работы. Фирмы научились диктовать свои условия, убивая при этом всякую фантазию: раз я плачу, значит, я прав. Наша профессия не выдерживает испытания временем, помимо этого она часто вызывает у нас чувство вины. Ведь мы, если вдуматься, занимаемся тем, что забиваем людям головы всякими глупостями, преподносим им поддельные ценности, навязываем им неестественные потребности.

Я, например, участвовал в одурачивании людей, убеждая их, что если они по утрам не пьют кисломолочные продукты, то у них снижается иммунитет, что дезодорант может реагировать на изменения окружающей среды, а крем для лица разглаживает морщины и замедляет процесс старения.

Мы с Николой при первой встрече заговорили об ответственности создателей рекламы, сразу же пришли к общему мнению и стали друзьями. Эту тему мы затронули в самом начале разговора, и единство наших взглядов стало основой для дальнейшей дружбы. Когда мы, еще при Клаудио, только начинали нашу совместную работу, мы решили работать и в выходные. Мы собрались пойти на семинар, который, казалось, представлял для нас интерес с профессиональной точки зрения. Назывался он: «Эстетика пожирает своих детей и уничтожает единственное сокровище, которым владеет человек, – его индивидуальность», что, по-видимому, было цитатой из Кьеркегора.

На этом семинаре открыто говорилось о том, что претило нам в нашей работе. Мы были полностью согласны со словами стоявшего на кафедре докладчика: «Мы знаем, что выступаем важной и деятельной частью процесса разрушения общественных ценностей, потому что мы продаем не только продукт, но продаем еще и стиль жизни. Этот стиль является труднодостижимым, но в то же время он уничтожает все остальные модели поведения, так как целью становится не удовлетворение одной или нескольких потребностей, а создание условий, питающих появление все большего количества потребностей. Как только у человека исполнилось одно желание, мы сразу же должны предложить ему другое, а за ним и следующее, которые надо обязательно удовлетворить».

Это, на самом деле, правда, мы манипулируем людьми, стараемся расшевелить безразличие потребителя, привлекаем к себе внимание, это льстит нашему самолюбию, но и пробуждает у нас чувство ответственности. Мы вызываем у человека тревожное ощущение, что ему чего-то не хватает, потом выбрасываем товар, чтобы люди заполнили возникшее ощущение пустоты и на время успокоились. Мы, словно церковь, стараемся запятнать человека первородным грехом, а потом продаем пятновыводитель. Потребление – это двигатель общества, потому что оно определяет соотношение сил, модели поведения, принадлежность к социальным категориям, вернее сказать, социальный статус.

Реклама должна литься непрерывно, капля за каплей, как при пытке водой. Она уже пропитала все и вся. Более того, она успела стать частью природы потребителя, теперь уже он сам определяет свое поведение, сам надзирает за своей тюремной камерой.

Главным завоеванием современного общества явилось исчезновение культуры бережливости. Трачу все, что зарабатываю, мало того, можно истратить даже больше того, что мы заработали, можно истратить деньги, которых у нас еще нет, которые мы заработаем в будущем, благодаря услугам льготных платежей: рассрочкам, лизингу, кредитным картам.

Мы, рекламисты, приносим свои творческие силы на алтарь борьбы против нашего главного врага, спада производства, победа над ним является основной целью нашей деятельности. Необходимо постоянно подстегивать потребителя и создавать у него все новые желания и потребности. Нужно постоянно завоевывать новые рынки, захватывать их, как вражескую территорию. Необходимо убеждать потребителей, что приобретая товары, они обретают уверенность в своих силах. Существует множество способов подтолкнуть потребителя сделать новую покупку. Большой эффект дает убеждение клиента в том, что продукт уже устарел, и его периодическая замена новыми моделями. Необходимо, не мешкая, стереть с товара сияние новизны, лишить его ореола последнего писка моды, что щекочет нервы покупателю. Это уже наша задача, как убедить покупателя в том, что данная вещь уже устарела, а поскольку его вещи являются его же лицом, то он обязательно приобретет новую модель, чтобы всегда шагать в ногу со временем. Вещи олицетворяют человека, а новые вещи делают его моложе. Мы создали ненасытного потребителя.

Ни одна из самых жестоких диктатур не смогла добиться унификации общества, в то время как общество потребления, не провозглашая подобных целей, ближе всех подошло к ней. Как сказал Хаксли, «…в ближайших поколениях появится метод, заставляющий людей любить свое рабство и, следовательно, порождать диктатуры, в которых, так сказать, не льются слезы; что-то вроде безболезненного концентрационного лагеря для целых обществ, в которых люди будут фактически лишены всех свобод, но от этого будут, скорее, счастливы».

Мы с Николой нередко ведем такие разговоры, нам нравится философствовать. Иногда кто-то из нас говорит, что пора завязать с этой работой и заняться на каком-нибудь хуторе агротуризмом, но я все-таки думаю, что мы привязаны к своей работе и получаем от нее удовольствие. Участие в массовом оболванивании населения, развязанном телевидением и рекламой, позволяет нам, как бы то ни было, чувствовать себя на вершине лестницы. К тому же мы пользуемся интернациональным языком, работаем с марками, которые являются первым звеном в языке межнационального общения. «Кока-Кола» – это второе самое употребительное в мире слово после «okay». Эти слова знает вся планета. Они стали нашими домашними идолами, а мы сами превратились в жрецов этой религии современной эпохи.

Никола вошел в мою жизнь, когда я стал уже достаточно взрослым. Он не относится к друзьям моей юности, как, например, Карло, с которым я знаком чуть ли не с пеленок, и пусть мы с ним почти не видимся и не перезваниваемся, но я знаю, что он есть. А вот о том, что у меня есть Никола, я знаю, потому что вижусь с ним каждый день.

С Карло я познакомился, когда ходил в начальную школу. Он сразу же покорил меня, рассказав мне анекдот, после которого я долго не мог удержаться от хохота. С тех пор его анекдот стал моим самым любимым анекдотом, хотя сейчас, вспоминая о том времени, я понять не могу, почему так случилось. До встречи с Карло моим любимым анекдотом был совсем другой. Мне он сегодня тоже не кажется смешным. Начинался тот анекдот так: «Мама говорит Пьерино: „Пойди, купи колбасы“. Пьерино лень переться в магазин. Тогда он решил отрезать свою колбаску, завернул ее в бумагу и отдал маме, та ее попробовала и говорит: „Вкусно, иди, принеси мне еще одну“. А Пьерино ей отвечает: „Придется подождать, когда она отрастет“».

В восемь лет это был мой любимый анекдот. Я гоготал каждый раз, когда его слышал. Потом Карло рассказал мне свой.

«Какой милый мальчик, скажи, как тебя зовут?» – «Уго» (отвечает грубым голосом). «Ну, что же ты. Такой милый мальчик должен говорить сладким голоском. Скажи-ка еще раз». – «Уго с сахаром».

Я покатывался со смеха от этой фигни. «Уго с сахаром»: ну скажите, что в этом могло быть смешного?

Но самая забавная история, связанная с Карло (мы любим ее вспоминать во время наших редких встреч), была совсем другая. Нам было лет шестнадцать, и однажды мы сумели просочиться на порнофильм. В один из последних кинотеатров под красным фонарем, с двусмысленной полосой на афише над входом: ДЕТЯМ ДО 18 ЛЕТ ВХОД ВОСПРЕЩАЕТСЯ. В такие киношки, пользуясь тем, что мужчины там на взводе, а в зале темно, ходили заканчивать свою карьеру старые проститутки. Они даже умудрялись наварить кое-каких деньжат, работая в основном ртом.

Двумя рядами впереди нас сидел тип в сетчатой, сразу не поверишь, майке. Рядом с ним примостилась женщина, то ли его подружка, то ли та, что пришла туда «работать». Фильм начинался с кадров, на которых появлялась связка ключей, торчавших в замке зажигания машины. Потом женская рука поворачивает ключ и выключает двигатель. Затем камера крупным планом наплывает на ноги женщины, которая выходит из машины и идет в сторону виллы. После на экране появляются ключи, которыми открывают входную дверь, потом камера перемещается в кабину лифта. Женщина, лица и фигуры которой зрители еще не видят, останавливается перед дверью квартиры. Весь кадр занимает изображение замочной скважины, в которую вставляют ключ. Дверь закрывается, и камера вновь следит за ногами женщины, идущей по коридору. Неожиданно стук каблуков перекрывает голос мужчины в сетчатой майке: «Кому нужен этот сюжет!»

Мы заржали. Эта фраза на многие годы стала нашим приколом, мы еще и сегодня часто повторяем ее.

«Кому нужен этот сюжет!»

Никола познакомился с Карло, когда тот неожиданно для меня организовал в моем родном городе вечеринку, чтобы отпраздновать нашу с Николой победу на одном из конкурсов. Уж не знаю, как Карло достал номер его телефона, но они сумели договориться и вместе устроили мне этот сюрприз. Это был незабываемый вечер. Там были все мои друзья, пришли моя тетя, кузен и даже моя мама. Все, за исключением моего отца. Я помню, что сразу же подошел к маме и, когда она обняла меня, спросил у нее:

– А где папа?

– Папа остался дома, он слишком устал, но он просил поздравить тебя.

Никола сразу же стал мне настоящим другом, в последнее время я ни с кем не встречаюсь так часто, как с ним.

В первый день нашей совместной работы в офисе он сказал мне, что работа имеет для него смысл только как игра, а заниматься творчеством необходимо, чтобы не сойти с ума.

– У меня и так хватает проблем, и я не хочу, чтобы работа превращалась в еще одну проблему, вдобавок ко всем остальным.

– А какие у тебя могут быть проблемы?

– Те же, что и у тебя: наша жизнь. Запомни, жизнь – это неизлечимая болезнь, поэтому жить надо в свое удовольствие. Сегодня тебе хорошо? Так пользуйся этим!

У него есть и другая фраза: «Унылые люди всегда сеют вокруг себя уныние».

Позавчера, например, я попросил его набросать для меня пару строк по поводу одной идеи, и он пришел ко мне с листом, на котором красовались:

–

–

–

– Ты знаешь, на меня сошло вдохновение, поэтому я начеркал для тебя целых три строки.

Я готов был запустить стулом ему в голову.

Он, кстати, сердится, когда я говорю ему: «Нет, это не так, я тебе сейчас объясню, что к чему».

В таких случаях он обычно отвечает мне: «Хорошо, Wiky». Когда он так ко мне обращается, это значит, что я заигрался во всезнайку, и он собирается меня высмеять. А Wiky это уменьшительное от Wikipedia. Иногда он еще называет меня «синьор Пунктуалетти».

Как-то вечером я пришел к нему домой на ужин. Такое случается крайне редко, потому что из съестного у него дома хоть шаром покати. Мы на самом деле приготовили простые спагетти без соуса и посыпали их пармезаном. Поужинав, мы уселись на диван и забили один косяк на двоих. Неожиданно Никола сказал:

– Ты всех слушаешь, но всегда мало говоришь о себе. Ты никогда не раскрываешься и никому не доверяешь.

– А почему ты вдруг об этом заговорил?

– Я уже давно хотел поговорить с тобой об этом. Ты ведь, чёрт возьми, никому не доверяешь!

– Не тебе это говорить, это же ты устроил проверку своей горничной с пятьюдесятью евро…

– Ну и что здесь такого? Я это сделал, потому что хотел быть уверенным в ней.

Его проверка заключалась в следующем: берут купюру в пятьдесят евро и кладут ее в такое место, куда она, вроде бы, случайно могла завалиться, например под диван, и ждут, положит ли горничная их на стол или, как ни в чем не бывало, себе в карман.

Никола затянулся, передал мне самокрутку и продолжил:

– Ты помнишь детскую игру «другу доверяй»? Это когда ты падаешь головой назад, а друг тебя должен подхватить? Я уверен, что ты так не сделаешь.

– Вот и ошибаешься…

– А знаешь что? Сделай это сейчас.

– Да иди ты в задницу, тоже мне, выдумал…

– Нет-нет, сделай это прямо сейчас. Иди сюда, – сказал он, вставая с дивана.

– Я сделаю это с кем угодно, но только не с тобой, потому что ты хочешь, чтобы я грохнулся на пол. Дело не в игре, а в тебе… К тому же ты не сможешь меня подхватить.

– Все это фигня, ты отказываешься, потому что не доверяешь даже собственной тени. Обещаю, что не дам тебе упасть… а может быть, и дам. Посмотрим. Ну, решайся!

– Нет, если ты меня уронишь, я себе голову расшибу.

– Ну, ладно: если я тебя уроню, ты расшибешься, но я не дам тебе упасть. Ну, решайся же.

– Отстань от меня, это все бред собачий. Хватит… замяли этот разговор.

– Ну, положись на меня!

Я понял, что он не шутит, и принял его вызов. Я встал с дивана и сказал:

– Хорошо.

Но тут же я заметил, что Никола был прав. Я стоял как вкопанный, и чувствовал, что не смогу упасть назад.

– Ну же, давай!

– Я тебе доверяю, но меня словно парализовало. Ни рукой, ни ногой не могу пошевелить. Клянусь, не могу. Это, наверное, из-за косяка.

– Вот видишь, я так и знал. Дело не в травке, а в тебе. Решайся. Ну, давай, я тебя подхвачу… возможно.

Я начал смеяться.

– Прекрати смеяться, закрой глаза, а когда соберешься с духом, откидывайся назад.

Я почти минуту колебался, но в конце концов упал. Он меня подхватил. Я это сделал впервые в жизни. После этой глупой забавы мы снова уселись на диван, и на нас после травки напал зверский аппетит. Нам захотелось чего-нибудь сладкого. Никола пошел рыться в буфете и наконец вернулся с парой съедобных трусиков, которые он купил в секс-шопе.

– Это все, что я нашел, они со вкусом банана… Вначале я отказался, потом попробовал кусочек. Они были вполне съедобными…

Наш вечер закончился весьма необычным образом: двое мужчин, обкурившись марихуаны, сидели на диване и жевали женские трусики со вкусом банана.

18. Она (и никто больше)

Я всегда думал, что мне нужна именно она, что она моя последняя женщина, и что после нее у меня уже никого больше не будет. Я никогда не испытывал с другими женщинами того, что переживал с ней, когда она делала вид, что сердится на меня. Свои обиды или раздражение она изображала неподражаемым образом, и это чрезвычайно трогало меня. Мне с ней никогда не было тяжело, даже когда она дулась и не разговаривала со мной, потому что, как и у детей, длилось у нее это недолго.

Ради меня она перестала пользоваться гигиенической губной помадой. Когда я целуюсь, мне больше нравится естественный вкус губ. Я люблю их такими, какие они есть, мне не нравится, когда губы липкие или когда у них какой-то, пусть даже приятный, фруктовый привкус. Те, кто думают, что ей ничего не стоило отказаться от своей привычки, верно, никогда не употребляли гигиеническую губную помаду. Намного легче бросить курить. У женщины, отказавшейся от помады, возникает постоянное ощущение, что у нее сухие, растрескавшиеся губы. Разве не приходилось вам порой слышать от девушки: «Извини, у тебя, случайно, нет гигиенической помады?» Если такой вопрос вам покажется немного странным, в том смысле, что редко, когда у мужчины найдется в кармане тюбик губной помады, то девушка, которую угнетает ощущение сухих губ, находит его вполне естественным. И если женщина ради вас отказывается от гигиенической помады, значит, она дорожит вами. Это великая женщина. А она такой и была.

Как бы там ни было, сейчас ее нет в моем доме и тем более в моей жизни. Она все унесла с собой.

Через два дня после того, как она ушла от меня, она написала мне по электронной почте, что должна прийти ко мне домой забрать свои вещи, но ей не хочется, чтобы я в это время был дома.

Я спросил у Николы, могу ли я перебраться к нему на выходные. Он, вполне понятно, не только согласился, но сделал для меня нечто большее. На другой день он пришел на работу с двумя авиабилетами до Парижа. Он не в первый раз приносил билеты в какой-нибудь европейский город. Он часами сидит в Интернете и, когда находит подходящее предложение, покупает билеты. Если потом мы решаем не лететь, мы мало что теряем, потому что он всегда находит билеты на недорогие рейсы, low cost.

Мне нравится по выходным мотаться вместе с ним в разные страны. Но перед отъездом я всегда немного волнуюсь, иногда волнение возрастает настолько, что, когда приходит время трогаться в путь, я часто жду, не случится ли что-нибудь экстраординарное, что помешает мне уехать. Я собираю чемодан, а сам мечтаю завалиться на диван в обнимку с подушкой.

Когда перед поездкой я выхожу из дома, я окидываю взглядом свою комнату. Дневной свет, пробиваясь через слегка приподнятые жалюзи, мягко ложится на диван и на стену, и я думаю, что все здесь останется жить своей, уже не принадлежащей мне жизнью. Я озираюсь вокруг себя, всматриваюсь в домашнюю обстановку, гляжу на стулья, стол, постель и надеюсь, что, когда вернусь, найду дом таким, каким я его оставил, без изменений.

Часто к нашим воскресным поездкам за границу присоединяется Джулия. Когда мы втроем обедаем в ресторане, получается, что один из нас, чаще всего Никола, сидит за столом без собеседника напротив. В машине, если за рулем Никола, сзади садится Джулия, если машину веду я, то они поочередно меняются местами, а когда за рулем Джулия, назад идет Никола. В общем, я никогда не езжу на заднем сиденье. Этому нет объяснения, мы вовсе не сговариваемся, все происходит само собой.

Когда мы приезжаем в другой город, я прежде всего иду в музей. В последний раз в Лондоне я только занес в номер сумку и сразу же пошел в галерею Тейт-Модерн. Мне нравится посещать выставки, но если быть честным до конца, то не буду скрывать, что там я чувствую себя несколько неловко и нередко прихожу в замешательство. Внешне я спокоен, но внутри испытываю чувство легкого смущения. Искусство захватывает меня, я в какой-то мере знаю его, но, видно, так никогда и не научусь глубоко разбираться в нем. Я люблю ходить на выставки в одиночку, стоять перед понравившейся мне картиной столько, сколько мне хочется, и проходить, не останавливаясь, мимо других. Мне нравится двухсторонняя связь между мной и произведением искусства. Я не люблю ходить по выставке вместе со знакомыми, я предпочитаю следовать за своими ощущениями.

Бывая в музеях, я люблю заходить в книжные и сувенирные лавки, где всегда покупаю что-нибудь на память: чашку, календарь, карандаши или магнитик для холодильника.

В те выходные, проведенные в Париже вместе с Николой, мне было худо. С тяжелым сердцем я бродил по улицам романтического города, зная, что в это время она дома складывает свои вещи в коробки. Я ел, гулял, сидел в баре и даже не обращал внимания на окружавшую меня красоту, все мои мысли сосредоточились на ней, я представлял, как она берет свои вещи, складывает их, сворачивает, а потом укладывает в коробки, в сумки, в чемоданы свои обманутые надежды. Я видел, как она с печальными глазами ходит по дому с унылой обреченностью человека, проверяющего, все ли он забрал с собой. Я был готов сорваться с места и мчаться домой со всех ног, я бы подбежал к ней и на коленях умолял ее остаться. Но все было бессмысленно, я не мог просить у нее того, что потом сам не смогу удержать. Как всегда.

Никола старался расшевелить меня, хотя видел, что мыслями я витаю в другом месте. Я был рассеян, думал только о том, что происходило далеко от меня. А Никола все говорил, говорил, говорил…

– Знаешь, почему у круассанов такая форма и почему они, вообще, так называются? – спросил он у меня, когда мы сидели за столиком в баре.

Я ему даже не стал отвечать.

– Их делают в форме молодого растущего месяца, чтобы они были похожи на полумесяц на турецком флаге. Во время осады Вены турки, пытаясь захватить город, рыли по ночам подкоп, чтобы взорвать фундамент и обрушить стены, но пекари, которые ночами не спали, а работали, услышали шум и предупредили войско, и оно отбросило турок от городских стен. В память об этой победе пекарей попросили испечь сладкие булочки, и они придумали круассаны, что значит «полумесяц». Как серп луны на турецком флаге. Ты знал об этом? Интересно, да?

– Нет.

Когда в воскресенье вечером я вернулся домой, я несколько минут простоял перед дверью, как бы не решаясь войти в свою новую жизнь. Я надеялся найти дом таким, каким он был раньше, увидеть ее у плиты и услышать, как она говорит мне: «Мы поговорим обо всем в следующий раз, а сейчас садись за стол, я приготовила тебе ужин».

Но дом был пуст. Как и моя жизнь.

19. Руки на столе

Мои отношения с отцом складывались теперь из нескольких слов и вечных недомолвок. Нас с ним не связывали ни чувства, ни общие интересы. Прошло уже много времени с тех пор, как я ушел из дома, и, наверное, пора было бы уже переступить через то, что произошло между нами, но сложившийся порядок наших отношений успел превратиться в привычку и помогал нам скрывать нашу неуверенность в себе.

Я оставил свой дом, потому что думал, что «где-то там» передо мной откроются новые возможности. Я сумел добиться успеха, и это доказывало мою правоту и еще больше осложняло наши отношения.

Мама всегда спрашивала меня о моей работе, ее интересовало то, чем я занимаюсь, она гордилась мной. Он же никогда не заговаривал со мной о моих делах, часто было достаточно какого-нибудь пустяка, чтобы между нами вспыхнула глупая ссора.

Как-то к ужину мама приготовила мои любимые биточки. За столом зашел разговор о том, что отцу скоро надо сдавать анализы. Мама машину не водит, поэтому я вызвался отвезти его в поликлинику.

– Если хочешь, я тебя отвезу.

– Нет, спасибо, я сам справлюсь, я пока еще не при смерти.

– Я не имел в виду, что ты сам не сможешь, я только хотел, чтобы ты знал, что, если нужно, я тебя туда отвезу.

– Нет, не нужно, но все равно спасибо за заботу.

В его ответе я не услышал обычной вежливости или нежелания беспокоить меня, нет, это была дверь, которую он в сердцах захлопнул перед моим носом.

Но в тот вечер эта история не закончилась так, как обычно заканчивались наши стычки в другие вечера, когда за молчанием угадывались все невысказанные обиды. В тот вечер взорвалась бомба. Через несколько минут, после какого-то его замечания, то ли из-за усталости, то ли из-за раздражения от его недавнего ответа, я сорвался, меня просто понесло и вывернуло наизнанку. Из меня фонтаном хлестали не мамины биточки, а все накопившиеся за долгие годы упреки, боли и обиды. Из моего рта вылетали необдуманные слова, они сами собой срывались с моих губ.

– Знаешь, папа? Мне все это осточертело. Все нервы измотало. Я так больше не могу, мы уже целую вечность так живем, все, хватит, я этим уже сыт по горло. Ты знаешь, почему мы ссоримся? Потому что нам нечего сказать друг другу. Мы говорим ни о чем из страха заговорить о главном, боимся проговориться, чтобы потом не жалеть об этом. Почему ты мне прямо не скажешь, что я сбежал от тебя, как последний подонок, что я предал тебя? Что я отвернулся от тебя, повел себя, как эгоист… Ну, выложи все начистоту, хотя бы раз в жизни.

Мы по многу дней, а иногда и недель не видимся, и вот я сижу здесь с вами, ужинаю, а ты, просидев все время молча за столом, встаешь и идешь в гостиную смотреть телевизор. Так кто я тогда для тебя? Я тебе что, жить мешаю?

Мы не знаем друг друга, хоть мы с тобой отец и сын. Ты ничего не знаешь обо мне, не знаешь, чем я живу, каково мне было, когда я ушел из дома. Все, что я от тебя слышу, это только то, что тебе не нужны мои деньги и ты мне их обязательно вернешь, как только сможешь. Ты меня уже достал с этими разговорами, мы оба знаем, что мне это до лампочки. Я уже слышать не могу, когда ты говоришь, что кому-то в жизни повезло, а кому-то нет. Даже сейчас, – а сколько лет уже прошло, – ты смотришь на меня, как на чужого, относишься ко мне, как к предателю. Что мне сделать, чтобы ты простил меня? Ну, скажи!

В детстве я всегда старался вести себя так, чтобы вам не было за меня стыдно. Когда пошел работать в бар, то делал все, что мог, и молча глотал то, что ты мне подсовывал. Когда я сбежал от тебя, у меня ком стоял в горле, я не мог от него избавиться, даже когда меня рвало. Ты, может быть, этого не знаешь, но меня тогда часто тошнило по ночам.

Я от всего отказался в жизни, прежде всего от своего счастья, я накинулся на работу, чтобы хоть как-то решить наши проблемы, облегчить наше положение. Я должен был добиться успеха, другого выхода у меня не было. И я его достиг. Я делал это не ради денег, плевать я на них хотел. А ты вместо того чтобы твердить, что вернешь их мне, лучше бы спросил, как я живу, узнал бы, что ты можешь сделать для меня, как отец, а не как должник. Потому что единственное, чего я хочу, это нормально жить, а для этого мне нужен отец.

Я в жизни встречал много мужчин, чужих отцов, которые помогали мне. Я мог обратиться к ним за советом, они многому научили меня, без них я не сумел бы добиться того, чего достиг. Они и сейчас, как и прежде, готовы помочь мне и поддержать меня. Эти люди приобрели для меня огромное значение, но своего отца я по-прежнему ищу в тебе. И если после всего, что произошло за эти годы, я все еще здесь, то только потому, что ты тот отец, которого я ищу для себя.

Но сейчас я должен знать, нужен ли я тебе, как сын. Я не хочу считаться твоим сыном только потому, что так сложилась твоя жизнь, я хочу, чтобы ты сделал свой выбор. Выбери меня, папа, или скажи, что я волен идти куда хочу.

Последние слова я произнес со слезами на глазах.

Потом добавил уже спокойным голосом:

– И если я прошу тебя поехать вместе со мной сдавать анализы, не говори сразу, что тебе это не нужно, а постарайся понять, чёрт возьми, что, быть может, это нужно мне!

Так искренне я никогда еще с ним не говорил. Мама молча сидела напротив меня, судорожно прижав руки к груди.

Я ждал, что ответит мне отец. Он несколько секунд, не вымолвив ни слова, просидел за столом, потом уперся руками в стол, помогая себе подняться, и, ничего не сказав, прошел в другую комнату, опустился в кресло и включил телевизор.

Его молчание отозвалось во мне нестерпимой болью, ничего подобного в жизни мне еще не доводилось испытать.

Я тоже встал из-за стола, взял пиджак, и вышел из дома. За моей спиной с глухим стуком захлопнулась дверь.

По дороге в Милан я вел машину со слезами на глазах.

В тот вечер я никак не мог заснуть, но потом сон все же сморил меня. На следующее утро я даже не услышал, как зазвонил будильник. Днем мне позвонила мама и спросила, как мои дела.

– Хорошо, только ты прости меня за вчерашнее.

– Тебе не за что просить прощения. – Она на мгновенье умолкла, а потом продолжила: – Ты же знаешь, что он за человек. Пусть он этого открыто и не показывает, но он любит тебя, ты не думай, что это не так. Я тебе не рассказывала, но, когда тебя нет дома, он перед всеми тебя расхваливает. Стоит кому-то спросить его о тебе, как он с гордостью начинает хвалить тебя, говорит, что нам очень повезло, что у нас такой сын. Я сегодня за обедом поговорила с ним… Вот увидишь, понемногу все образуется, и наши дела пойдут на лад. Ты не кипятись, я знаю, тебе не нравится, когда говорят, что «дела пойдут на лад», но сейчас это я тебе говорю…

Пока она мне все это говорила, у меня слезы потекли из глаз, но я старался, чтобы она ни о чем не догадалась. Я даже не слышал, что она мне дальше рассказывала, потому что повторял про себя то, что она сказала мне раньше: «…говорит, что нам очень повезло, что у нас такой сын».

– Мама, еще раз извини меня за вчерашнее, я, правда, этого не хотел…

– Послушай, я тебя ни в чем не упрекаю, я только прошу тебя, наберись терпения. Я знаю, ты всегда так и поступаешь. Ты лучше, когда соберешься снова заехать к нам, предупреди меня заранее, я тебе приготовлю котлетки в сухариках, как ты любишь.

– Хорошо, я тебе на днях позвоню и скажу.

– Папа передает тебе привет.

Она меня обманула, сказав, что папа передает мне привет, но я сделал вид, что поверил ей.

– И ты ему передавай от меня привет. Пока, мама.

20. Она (когда ее тело еще хранило мой запах)

Иногда по утрам я ждал, когда она встанет, оденется и соберется, чтобы идти на работу. Когда она уже была готова выйти из дома, я не давал ей уйти. Я начинал ее целовать и тянул в постель. Она говорила мне, что уже опаздывает, что никак не может остаться со мной, а я, распаленный желанием, старался ее уговорить, уверял, что ничего страшного не случится, если она опоздает на работу. Мне нравилось соперничать со временем и с ее служебным долгом. Я хотел обладать ею, зная, что ничто не помешает ей уступить моей страсти. Я хотел, чтобы мои желания стояли для нее на первом месте, я хотел, чтобы она покорно следовала за ними. Я жаждал победы, и почти всегда добивался ее.

Мне жутко нравилось наспех, даже не успев раздеть ее до конца, трахаться с ней, воруя у нее драгоценное время. Я, как наркоман своей дозы, ждал, когда она, высвободившись из моих объятий, торопливо одернет юбку, поправит волосы и, даже не забежав в ванную, быстро выскочит из дома. Мне было приятно думать, что она не мылась не только из-за боязни опоздать на работу, но еще и из желания сохранить на себе на весь день мой запах.

Любовь по утрам стала тогда привычной частью нашей жизни, видно, поэтому она больше не посылала мне эсэмэс, которое отправила в первый раз: «Я еще чувствую на себе твой запах. Я не буду больше мыться».

21. Он ухаживает за цветами

Через несколько дней после ссоры с отцом, я впервые получил письмо от мамы. Я могу на память повторить отдельные места из ее письма:

…Когда я была маленькой, я часто по вечерам плакала в постели, меня пугали мысли о том, что наступит день, когда у меня больше не будет родителей …

…Сейчас, когда ко мне подступает старость, я порой замираю, и на меня наплывают воспоминания прошлого: перед моими глазами встают отец, мать, наш дом, мои подруги, ты, совсем крохотный. Воспоминания о детстве и юности намного живее воспоминаний о недавних событиях. Словно старея, я возвращаюсь назад и приближаюсь к тем годам…

Я спрашиваю себя, Лоренцо, получилась ли из меня хорошая мать, такая же, какой была со мной моя мама…

…С таким сыном, как ты, я ничего больше прошу у жизни. Мне так хочется знать, что тебе хорошо, что ты спокоен, я всей душой хочу, чтобы ты никогда не чувствовал себя обделенным, как это вышло с твоим отцом. Вот увидишь, ваши отношения понемногу наладятся. Я часто говорю с ним о тебе и знаю, как он дорожит тобой.

Крепко обнимаю тебя.

Твоя мама.

Мама у меня женщина миниатюрная, худенькая, хрупкая. Но даже в самые тяжелые минуты жизни, я никогда не слышал, чтобы она жаловалась. Она никогда не бывала грубой, невежливой, дерзкой. Я ни разу не слышал, чтобы она кого-то осуждала или сплетничала. Это даже трудно представить.

Иногда по вечерам, когда я один дома, я вспоминаю о ней и думаю, как много она сделала для меня, как много дала мне одним лишь своим примером, своим молчаливым присутствием. Она всегда оказывалась рядом со мной, когда мне была нужна ее помощь. И при этом никогда не была навязчивой.

Так же, как и она, я нередко вечерами ловлю себя на мысли, что думаю о дне, когда моих родителей уже не будет в живых, и мне становится плохо. Думая о ней, я представляю, как она в фартуке кружит по дому. Я вижу, как она развешивает белье, складывает его, потом гладит, готовит котлеты на старой сковороде, у которой уже давно отлетела ручка, в одиночестве пьет на кухне свой кофе. Я часто вспоминаю о ней, о ее привычках, о ее умении положить в мою тарелку ровно столько еды, сколько я съем. Она умеет угадывать мои желания. Я вспоминаю ее слова, обращенные ко мне, думаю о ее вечной, бесконечной любви. О ее молчаливой заботе. О ее нежных руках, пахнущих розовым мылом, которое она и сегодня кладет на полки с ночными сорочками, лифчиками и платками. О ее надписях на коробках в шкафу: Мамины босоножки, Зимние ботинки Лоренцо, Коричневые сапоги.

Я вспоминаю, с какой любовью она наводила порядок в доме, старалась, чтобы между нами были мир и согласие, о том, как она давала нам понять, что она с нами заодно, с каким трудом ей всегда удавалось улаживать наши ссоры с отцом. О ее терпении, с которым она ждала нашего примирения. Она была женой и матерью и, казалось, заранее знала, как будут развиваться события.

Я никак не мог сесть и написать ей несколько строк, даже после того, как получил ее письмо. Боль под ложечкой, словно водоворот, засосала все чернила.

Мамино письмо стало началом цепочки новых переживаний, которые я испытывал, думая о своих родителях. Через несколько дней после того, как я прочел ее письмо, произошло еще одно удивительное событие.

Было одиннадцать утра ничем не примечательного воскресного дня. В тот день я поднялся поздно и пил кофе, глядя из окна на улицу. Мне нравится, сидя у окна, дуть в чашку с горячим кофе и смотреть на город. Я посылаю ему легкие облачка, а сам пытаюсь отойти ото сна и пробудить в себе хорошее настроение. Воскресным утром я почти всегда слушаю одну и ту же музыку. Правда, многое зависит от времени года и погоды: Джеймс Тэйлор, Ник Дрейк, Кэт Стивенс, Боб Дилан, Эрик Клэптон, Кароль Кинг, Джони Митчелл, Кэт Пауэр, Нора Джонс, Сезария Эвора, Ибрагим Феррер, Лючио Баттисти.

Мне тогда захотелось съесть яблоко. Когда я чищу яблоко, я стараюсь, чтобы у меня получилась одна длинная непрерывная лента из кожуры, поэтому я целиком погружаюсь в это занятие. Я уже держал в руке яблоко и старательно кольцами срезал ножом кожицу, когда раздался вызов по домофону. До конца оставалось совсем чуть-чуть, я спешно закончил свою кропотливую работу, и уже потом ответил:

– Кто там?

– Это я, твой отец… Я приехал помочь тебе с цветами.

«С цветами?». Я застыл в недоумении. Мне это показалось донельзя странным. Я этого от него никак не ожидал. У меня дома он был всего один раз вместе с мамой, когда я переезжал на новую квартиру.

– Входи. Ты помнишь квартиру? Третий этаж.

Я вспомнил, что как-то вечером, ужиная с ними, я сказал, что с тех пор как она ушла от меня, я стал плохо управляться с домашними делами. Особенно меня мучили две вещи. У меня никак не получалось засунуть пуховое одеяло в пододеяльник, и я не умел ухаживать за цветами. Что касалось пуховика, то я спал, накрываясь одним одеялом, а вот все мои попытки научиться обращаться с цветами постоянно заканчивались неудачей.

Я не был готов к его приезду, тем более в воскресенье утром, когда я коротал время в одиночестве. Отец захватил с собой все нужные ему инструменты, два пакета с землей, пакет с компостом и еще один с гранулированным удобрением для цветов.

– Я принес тебе рогалик на завтрак.

– Я ждал кого угодно, но только не тебя.

– А тебе мама разве не сказала?

– Нет. Будешь кофе?

– Если ты будешь готовить для себя, то да… спасибо. Он открыл балконную дверь, вышел на террасу и сложил там свои вещи.

Я подставил кофеварку под струю холодной воды, потому что она еще не остыла, а потом сварил кофе и для него.

– Тебе кофе принести на террасу, или будешь пить на кухне?

– Нет, принеси его сюда, а то я тебе весь пол запачкаю землей.

Он снял с себя свитер, тот самый, который я однажды подарил ему на день рождения. Я в первый раз увидел, что он носит его. Мама послала его ко мне разобраться с цветами и наверняка приготовила для него этот свитер. Он, возможно, даже не помнил, что это был мой подарок.

Когда он закончил возиться с цветами, он позвал меня на балкон и сказал:

– Тут есть цветы, за которыми можно даже не ухаживать, они и так приживутся, вот, к примеру, эта герань. Вот эти, с толстыми листьями, тоже не требуют особого ухода, а вот эти цветы очень прихотливые, ты должен внимательно следить за ними. Ничего не поделаешь, раз уж ты их купил, но в следующий раз выбирай цветы в зависимости от того, сколько времени ты можешь уделить им и как часто ты бываешь дома.

– Я их не покупал, это она ими занималась…

– Хорошо, но теперь они стоят у тебя, уделяй им чуть больше внимания. Не все цветы одинаковые, некоторые требуют более тщательного ухода, чем другие. Вот это растение, например, плохо прижилось, но не погибло. Вот, посмотри сюда, на срез. Стебель в середине еще зеленый, так что ты можешь его спасти. Я тебе еще укрепил решетку для плюща. Раз уж я здесь, может, еще что-нибудь надо наладить? Я с собой и дрель захватил.

– Да нет, вроде бы ничего не надо.

– Ну, ладно, тогда я поеду. Если что понадобится, звони. Я, если хочешь, могу присматривать за цветами, буду приезжать время от времени.

– Хорошо.

– Тогда, пока.

– Пока… и спасибо!

– Не за что.

Он смущался, как мальчишка на первом свидании.

Я закрыл за ним дверь, и уселся на диван. Я почувствовал, что устал. Словно его присутствие в доме забрало у меня всю энергию, как будто я только что переехал на новую квартиру.

Я вышел на террасу и посмотрел на то, что он сделал: в горшках свежая, только что политая земля, на решетке натянуты нити для плюща, все сухие листья оборваны. Все было в полном порядке, и у меня даже прослезились глаза.

22. Она (первая встреча)

Она никогда не была такой, как все остальные, с самого начала нашего знакомства. Всего через месяц после нашей первой встречи я предложил ей переехать ко мне и жить со мной.

Я не хотел ждать и постепенно, шаг за шагом, узнавать ее, я желал, чтобы мы сразу кинулись в бездну, и на лету, в свободном паренье испытали друг друга. Я хотел найти сердечную близость, еще не узнав ее близко, надеялся, что душевное доверие придет к нам уже после короткого знакомства.

Она согласилась.

Я не ошибся, мой выбор не был слишком поспешным, не это послужило причиной нашей размолвки. Она не была назойливой, не лезла ко мне в душу, никогда не переступала определенной черты. Она ни разу не пыталась встать между мной и моей работой, не встревала в мои отношения с друзьями. Она старалась быть рядом, а не «между».

Я вспоминаю день, когда мы впервые увиделись с ней. Мы встретились глазами, и сразу же испытали взаимную неприязнь. Я с трудом ее переваривал. Нас пригласили на ужин, и она сидела напротив меня. Передо мной сидела красивая женщина, но она была совсем не в моем вкусе: светловолосая, голубоглазая. Видно, поэтому она не произвела на меня впечатления. Мне больше нравятся темноволосые, черноглазые южанки. В ее пользу говорил только высоко стянутый на затылке конский хвост, мне нравятся женщины с волосами, собранными в хвост. Мой интерес пробудила не ее внешность, а ее стиль общения с собеседниками. Ее отличали особая манера вести разговор и уверенность, с которой она держалась за столом. Ей, как и мне, нравилось поддразнивать и подкалывать соседей по столу. Я принял ее вызов, и вскоре мы уже от души веселились, обмениваясь остротами и язвительными уколами.

В тот же вечер, после ужина, я переспал с ней.

Я ее пригласил к себе. Раньше я ни к одной женщине не испытывал такого сильного влечения.

Когда мы подошли к двери моей квартиры, я, не отводя от нее глаз, повернул ключ в замке, втолкнул ее внутрь и начал целовать, не успев даже захлопнуть дверь ногой. Казалось, я не целовал, а хотел загрызть, растерзать, проглотить ее своими поцелуями. Я сдернул тесьму с ее волос и откинул их назад, теперь я мог свободно покусывать и впиваться в ее шею. Я целовал ее плечи, губы, лицо. Я не мог оторваться от ее чистой, не тронутой косметикой кожи. Мне не терпелось взять ее, стоя у дверей, меня сжигало желание тотчас же войти в нее. Я не думал о приличиях и каких-то разговорах. Какие, к чёрту, приличия. Я хотел выпустить на волю спрятавшегося во мне зверя. Я надеялся, что она откроется передо мной своей второй, тайной стороной. Она, наверное, научилась скрывать ее, не желая, чтобы тупые, ограниченные мужчины ставили на ней свое дурацкое клеймо. Я хотел увидеть в ней первородную самку. Я хотел женщину, и должен был немедля получить ее. Я не пожирал ее влюбленными глазами, не уговаривал дрожащим от желания голосом. Нет. Только не в ту минуту. В нашем начале не было ни ожиданий, ни колебаний, ни нежностей. Не было ни ласковых слов, ни надушенных простынь и мягких постелей, а только холод стены, шум сорванной и падающей на пол одежды, глухие вскрики от царапавших кожу ногтей. Свои ласки я приберегал на потом, когда все уже закончится. Но зато, какие это были ласки, она к тому времени уже успела свести меня с ума. Я приберегал их, как сладкое лакомство, к концу обеда. А в ту минуту были только наши тела, соленый привкус и обжигающие языки пламени.

Она стояла передо мной в коридоре, прислонившись спиной к стене. Ее спина скользила вниз по стене, она, прижимаясь ко мне, сползала вниз, потом хваталась за мои плечи и подтягивалась к моему лицу. Мои руки повторяли то, что шептали мои губы. Я ласкал ее через одежду, потом моя рука приподняла подол и соскользнула к ней под юбку. Она была уже вся мокрая. Я прижал пальцы к губам, они приятно пахли. Я жаждал подчинить ее себе, хотел, чтобы она потеряла голову. Я шептал ей на ухо, что весь вечер мечтал взять ее, завалить прямо на столе.

Она прерывисто выдохнула мне в ответ:

– Почему же ты этого не сделал?

Я сразу же почувствовал, что она готова пойти за мной куда угодно. Есть женщины, у которых лучше ничего не спрашивать, потому что в любом случае они ответят: «Нет». Они говорят «да», только тому, кто ничего не просит. Я схватил ее за руки, потянул к себе и повернул, теперь она стояла лицом к стене. Я задрал ей юбку и сдвинул в сторону трусики.

– Скажи, что ты хочешь меня сейчас, здесь…

– Да.

Вот так я вошел в нее в первый раз. Потом мы перебрались в постель, и еще раз отдались любви. Уже не спеша. Я хотел вскружить ей голову. Я целиком сфокусировался на ее ощущениях, следил за нарастанием ее желания. Потом она мне больше не позволяла этого делать. Как и многим другим женщинам, ей не нравилось чувствовать, что я слежу за приближением ее оргазма. Она позволила мне это только в наш первый раз, потом она все время просила, чтобы я не сдерживал себя и вместе с ней отдался своим ощущениям.

Нам сразу стало ясно, что наша встреча не случайна, мы не просто надкусили яблоко, а потом разошлись в разные стороны. Она была моей женщиной. А я ее мужчиной.

Несмотря на нашу разлуку, эта уверенность сохранилась у меня до сих пор. Я еще верну ее.

23. Дорога длиной в жизнь

Через два дня после того, как мой отец навестил меня и помог управиться с цветами, я позвонил маме:

– Спасибо, что послала папу заняться цветами.

– Какими цветами?

– В воскресенье. Моими цветами на террасе. Ведь это ты его попросила?

– Нет. Я его ни о чем не просила. Он сказал, что уезжает к приятелю, и предупредил, что не вернется к обеду. Я видела, как он забрал с собой инструменты, но он не говорил, что собирается к тебе.

Я молча проглотил ее объяснение.

– Что за человек твой отец. Все делает сам по себе. Вы с ним поговорили?

– Нет. Он только навел порядок у меня на террасе. Теперь она похожа на Версальский парк.

В Милане я редко пользуюсь машиной. Иногда я так долго не подхожу к ней, что даже забываю, где ее оставил, и тогда мне приходится идти по улице и время от времени нажимать на кнопку пульта, в надежде найти свою машину по миганию габаритных огней. В субботу утром я спустился на улицу и отправился искать машину, потому что обещал навестить родителей и пообедать с ними. Машины нигде не было. Тогда я постарался воскресить в памяти улицу, на которой в последний раз вышел из машины, и наконец вспомнил, где я ее оставил. Когда я нашел машину и сел в нее, двигатель у машины никак не заводился. У нее разрядился аккумулятор. Я, наверное, забыл выключить фары. Заряжать аккумулятор мне было некогда. Я вызвал такси и попросил отвезти меня на вокзал. К родителям я поехал на поезде.

За столом отец спросил, как у меня идут дела на работе, чем я сейчас занимаюсь, а закончив обед, он не встал сразу же из-за стола и не поспешил устроиться перед телевизором. Я поинтересовался у него:

– Ты не смотришь больше телевизор? Он мне ответил:

– Они мне все надоели. Чудеса да и только.

В ту субботу после обеда я пошел прогуляться по своему городу. С тех пор как я в нем больше не живу, я нахожу его похорошевшим. Жить в нем спокойнее, жизнь течет тихо, неспешно, она более приспособлена для человека. Если ты спросишь дорогу и уточнишь, сколько времени тебе понадобится, чтобы добраться до какого-нибудь места, тебе всегда ответят: «пять минут». Это город, в котором все в пяти минутах ходьбы или езды.

Я отправился навестить старых друзей. В моем городе только выйдешь из дома, как обязательно встретишь по дороге кого-нибудь из знакомых. Ближе к вечеру я зашел домой попрощаться с родителями. Около восьми отходил поезд, на котором я возвращался в Милан. Мама сидела на кухне, а отец спустился в подвал, где, как обычно, что-то мастерил.

– Отец сказал, что ты, если хочешь, можешь взять его машину. Он ее помыл и залил бензин, он говорит, что машина в полном порядке, ты спокойно можешь вернуть ее, когда приедешь в следующий раз, она нам, все равно, в эти дни не нужна.

Я пошел в подвал проститься с ним.

– Спасибо за машину.

– За что спасибо? Она нам все равно не нужна, для нас это пустяки…

– Что ты тут делаешь?

– Да, так, навожу порядок. Хочу избавиться от всякого ненужного барахла, от него одна только грязь.

– Чёрт подери! Это что-то новенькое, раз уж ты решился выбросить ненужные вещи!

– Да, кто бы раньше мог такое подумать? – насмешливо заметил он.

В тот вечер я возвращался в Милан на тщательно вылизанной машине отца. Он даже в пепельницы насыпал ароматическую соль. Сидя за рулем, я думал о нем и о себе. В детстве я ждал за дверью его возвращения домой, и когда он входил в комнату, я бросался ему на шею и был страшно счастлив. Потом я перестал это делать, потому что чувствовал, что он всегда был занят другими делами. Возможно, я ошибался, и должен был бы продолжать искать близости с ним. Но никто из нас двоих не сделал шага навстречу другому. С той поры нас с отцом разделила стена дождя, пролившегося каплями отчуждения.

Я рос с желанием не стать таким, как он. Я хотел доказать, что буду совсем другим человеком. Еще в детстве мне довелось столкнуться с миром взрослых, и я сразу же испытал на себе его жестокость. Мне пришлось научиться считаться с денежными затруднениями и эмоциональной черствостью в семье. Я освободился от них, сбежав из дому, повернувшись спиной к своей прежней жизни, но, когда я выкарабкивался из нее, на меня сыпался град тумаков, и этот отрезок моей жизни наложил на меня свой отпечаток и изменил мой характер. Он превратил меня в почти бесчувственного человека, я стал им не по своей воле или из-за врожденного бессердечия, а из простого инстинкта самовыживания. Я никогда не отдавался чувствам, не уделял им много внимания и тем самым обнажал скудость и убогость своего внутреннего мира. У меня была любившая меня женщина, которую я, на свой лад, тоже любил, но я позволил ей уйти, как когда-то то же сделал со мной мой родной отец. Мой отец, которого теперь я пытаюсь узнать и понять, и с каждым днем мне становится все яснее, что мы с ним похожи.

И когда я сейчас вспоминаю, как она – «та самая», которая бросила меня, ушла и через полтора месяца выйдет замуж за другого, – жаловалась мне, что я по вечерам возвращаюсь с работы домой и сижу молча, не разговаривая с ней, что мы никуда не можем пойти или поехать, потому что у меня каждый раз находится срочная работа, я начинаю сознавать, что то же самое в детстве я говорил и думал об отце.

Чем старше я становлюсь, тем сильнее ощущаю свое сходство с ним. Теперь я понимаю в нем то, чего не понимал раньше. Я все больше становлюсь похожим на человека, которого я когда-то упорно изживал из себя. Оказывается, что по-настоящему взглянуть на отца я смог только глазами зрелого мужчины. Сейчас, когда я помирился с ним, когда я нахожу в себе общие с ним черты, я уже не так напуган и встревожен. Наоборот, мне даже кажется, что я не столь одинок. С ним мне спокойно, и я стараюсь оставаться таким же и наедине с самим собой. Я оберегаю его в попытке уберечь себя, прощаю своего отца, пытаясь простить самого себя.

В своем отце я увидел одну важную черту, для меня, возможно, самую важную. Я годами ждал от него слов «я тебя люблю», но не догадывался, что он уже произнес их, когда приехал ко мне пересаживать цветы, когда предложил мне свой «фиат», когда, не говоря ни слова, мыл мою машину или спрашивал, не буду ли я против, если он приедет ко мне и повесит новую полку, он сказал их еще тогда, когда чинил мой велосипед.

В его языке нет слов, выражающих любовь и привязанность, потому что у него эти слова превращаются в поступки, обращаются в вещи, которые он переставляет, чистит, чинит, приводит в порядок, мастерит своими руками. Его любовь практична, она проявляется в действии. Вместо слов у него дело. Он никогда не сумеет сказать мне: «Я тебя люблю», но ему всегда будет нужно что-то сделать для меня, чтобы выразить это чувство.

И еще я понял, что если после всех этих лет он вдруг скажет, что любит меня или прижмет к своей груди, то я испытаю чувство неловкости… В любом случае мне будет не по себе. Я даже не могу себе представить, как он может произнести что-то в этом роде.

В тот день, когда отец приехал ко мне домой и пересадил мои цветы, закончилась самая длинная дорога в моей жизни. В тот день он выбрал меня.

24. Она (украдкой сорванный поцелуй)

Однажды вечером мы ехали в машине на ужин. Была весна. Мы остановились напротив банкомата, она вышла из машины и пошла к окошку. В тот вечер она надела красиво облегавшее фигуру синее платье с открытой спиной и туфли на высоком каблуке с красной подошвой. Я смотрел на нее из машины, потом не выдержал, вышел и подошел к ней.

Она почувствовала меня и обернулась:

– А ты зачем? Я сама сниму деньги.

Я заглянул ей в глаза и, ничего не говоря, поцеловал – сначала в губы, а затем в шею. Потом вернулся в машину и продолжал смотреть на нее через окно. Она два раза обернулась в мою сторону, пока я ждал, когда она закончит возиться с автоматом. Она улыбалась. Светилась счастьем. Она понимала, что нравится мне, что я без ума от нее.

Она молча села в машину, повернулась в мою сторону, чтобы положить сумку на заднее сиденье, и поцеловала меня.

25. Устоявшиеся отношения

Мои родители – «хорошие люди». Я знаю, что это довольно расплывчатое выражение, но ничего другого мне в голову не приходит. Если я скажу «простые люди», это будет намного хуже.

Отец с матерью долгие годы упорно трудились, постоянно во всем отказывая себе, и все же продали бар. Сам бар не был их собственностью, проще сказать, что они кое-что выручили от продажи лицензии. Этих денег и моей незначительной помощи им хватило, чтобы в конце концов избавиться от долгового бремени. Наконец-то они ушли на пенсию.

Многие клиенты бара жалели об этом. Неожиданно для себя мои родители услышали немало выражений признательности, которые их глубоко тронули. Прежде всего, мою маму. Восьмидесятилетний синьор, вечный завсегдатай бара, даже прислал письмо моим родителям. Мама дала мне его почитать.

Я испытываю сильнейшую потребность выразить вам мое сожаление, самую настоящую и глубочайшую боль, которая пронзает мое сердце при виде закрытых витрин и дверей бара, где на протяжении многих лет вы принимали меня, как члена вашей семьи. В последнее время мои ноги не позволяли мне часто, как я того хотел, посещать вас, но это не может заглушить самых теплых воспоминаний, которые я храню обо всех вас. Наш мир все сильнее захлестывает черствость, вот почему я дал волю своим чувствам. Спасибо вам за все, позвольте крепко, от всего сердца обнять вас.

Как раз в это время я взял кредит и купил дом, в котором сейчас живут мои родители. Отец вначале не соглашался на переезд. Чтобы уговорить его, я сказал, что покупка дома в Милане обернулась бы для меня неподъемными тратами, в то время как в их городе цены более приемлемые. Я ему объяснил, что для меня приобретение недвижимости станет выгодным вложением денег, а поскольку я не собираюсь возвращаться в наш город, то прошу их пожить в новом доме. Это лучше, чем оставлять его пустым. Тогда он сдался.

Таким образом, сейчас они живут тихой провинциальной жизнью. Они оба получают пенсию. Минимальную. Я им немного помогаю, но они, как всегда, стараются тратить как можно меньше. Так уж они устроены. Даже сегодня, когда у них не осталось больше долгов, они не меняют своих привычек. Они не хотят другой жизни. Покупки они делают в дисконт-центре, где все очень недорого, и часто сыр у них, кажется, сделан из пластика, шарики моцареллы похожи на резиновые, а плитки шоколада покрыты каким-то беловатым налетом. Я много раз пытался убедить их покупать более качественные продукты, но ничего не смог с ними поделать. «Ты знаешь, нас эта еда вполне устраивает, а потом, это очень вкусное печенье…» Как-то раз, чтобы отбросить предубеждение, я решился его попробовать: оно тут же, как опилки, раскрошилось во рту. Но на всех упаковках указаны известные бренды. Когда у нас был бар, мы для себя покупали самую низкосортную еду, но называлась она так же, как и высококачественная. В упаковке, называвшейся вареный окорок, на самом деле лежала лопатка; написано было ростбиф, а в пакете находился кострец; любой шоколадный крем назывался Nutella, хотя по вкусу даже отдаленно ее не напоминал.

Иногда я приношу им что-нибудь из хороших продуктов, но после того, как я объяснил им, что на самом деле представляют собой их сыр, мед и вино, они сказали:

– Ты это для нас не открывай, отвези лучше домой, сам съешь. Ты же знаешь, мы в этих вещах не разбираемся.

Это правда, разницы в продуктах они не видят. Или, пожалуй, видят, но предпочитают брать то, что едят обычно. Не потому, что это вкуснее, а потому, что привычнее, даже по вкусу. Новый вкус выбивает их из колеи, они даже не могут понять, нравится он им или нет. Они часто говорят: «Да, это вкусно, но не понимаю, что такого особенного находят в этом люди, послушать их, так это невесть что…» Возможно, с годами их вкусовые рецепторы настроились на четыре элементарных вкуса. Однако они разбираются во вкусной еде, потому что, когда я обедаю у них, для меня они готовят совсем из других продуктов. Моя мама в магазине складывает продукты в две корзины: хорошие она берет только для меня. Например, пармскую ветчину. Когда мама открывает для меня упаковку с сыровяленой ветчиной, глаза у нее сияют, как у ангела Благовещенья. Страшно довольная, она говорит мне: «Эта ветчина на самом деле вкусная, я ее специально для тебя купила».

Если я положу на тарелку отца кусок окорока, купленного специально для меня, он сначала откажется, но потом все-таки съест. Он, кстати, подметает все, что остается от обеда. Мама мне всегда говорит: «Если не можешь доесть, оставь на тарелке, папа сегодня вечером съест». Если еда остается после ужина, то ее убирают в холодильник, а на другой день за обедом ставят перед отцом.

Они ни в чем не нуждаются, такая жизнь их вполне устраивает. Если бы я попытался изменить их привычки, я бы не сделал их счастливее. Напротив. Нельзя ущемлять в человеке чувство собственного достоинства, надо понимать, что каждый живет в соответствии со своими мерками. Они провели вместе почти сорок лет, прекрасно изучили друг друга, причем отношения между ними очень деликатные. После долгих лет, прожитых вместе, у них сложились особые взаимоотношения, я должен только стараться не вмешиваться в них.

У них выработалось сугубо практичное отношение к вещам и еде. Для них еда не удовольствие, а обыкновенная пища. Те же вещи они покупают только в зависимости от их назначения, эстетический вкус при этом не играет никакой роли. Они, например, ни за что бы не купили дорогую ручку, они даже не в состоянии понять людей, которые это делают. «Достаточно того, что она пишет. Зачем тратить лишние деньги? Зачем идти смотреть фильм в кинотеатре, если его все равно через год покажут по телевидению? А зачем нам платные телеканалы, мы смотрим то, что показывают по обычным…»

Их жизнь подчинялась привычкам и неизменному распорядку дня. Теперь, когда они вышли на пенсию, они внесли в нее только небольшие изменения. Например, когда мама по утрам уходит за покупками, она оставляет спящему еще отцу записку. «Я ушла в магазин. Я принесу тебе твою газету». Кофе они всегда готовят на плите, так что отцу надо всего лишь зажечь газ. Записки для этого не требуется, потому что это уже давно заведенное правило. Раньше, когда у них был бар, она ставила турку на плиту еще вечером. Свою первую чашку кофе отец предпочитал сварить в турке, потом в баре он уже выпивал вторую. Теперь, помимо кофе, она оставляет ему на салфетке таблетки от давления и диабета, словно это конфеты, которые принес ночью Дед Мороз.

Меня всегда умиляли мамины записки. Эти записки были маленькими знаками внимания, которыми они обменивались между собой и пронесли через всю жизнь, а я ни одной женщине так и не сумел доставить этого маленького удовольствия. По крайней мере, до сих пор.

Моя мама мало изменилась, после того как вышла на пенсию. Она продолжает заниматься домашними делами, у нее появилось больше времени на хождение по магазинам, теперь она может дольше кружить по центру города, но, в общем-то, ее не пугает избыток свободного времени. Бар не отнимал у нее слишком много внимания, она была больше матерью и женой, и продолжает оставаться ими. Ее отличает внутреннее спокойствие, возможно, потому что от жизни она на слишком многое не рассчитывала, она и не была сильно разочарованной.

Отец же сейчас производит впечатление беспокойного, суетного человека, его мучает ощущение того, что он многое упустил, многого не успел. Нелегко в одночасье перестроить свою жизнь, когда прежде ты все время должен был гнаться за ней. После того как он годами только и делал, что работал, у него вдруг появилась бесконечная уйма свободного времени, и он не знал, как им следует распорядиться. В первые дни после выхода на пенсию он был скорее похож на сумасшедшего: каждые два дня переставлял горшки с цветами на террасе, белил и красил стены, ограды, полки, чинил велосипед, пилил доски, приколачивал, сверлил. Он постоянно жаловался и что-то бурчал себе под нос. Мне об этом рассказывала мама. Зная свою мать, я понимал, что если уж она делилась со мной своими опасениями, значит, ей на самом деле стало тяжело с ним ладить, потому что мама всегда была удивительно скрытной женщиной. Она сказала, что его теперь ничто не устраивает и все раздражает: на дороге он бесконечно сигналит, потому что никто, кроме него, не умеет водить машину, если в доме ведут какие-нибудь ремонтные работы, то он ворчит, что работают ремонтники из рук вон плохо. Он упрекает ее за то, что она постирала его брюки, они, на его взгляд, были еще чистыми, жалуется, что даже на минуту нельзя оставить вещи без присмотра, как их тут же отнесут в стирку.

Со временем он угомонился. У него начался новый период, когда он успокаивался, усаживаясь перед телевизором. Так мамаши сажают своих маленьких детей перед экраном, когда у них много других дел. Каждый раз, когда я приезжал домой, я находил его перед телевизором. Он сидел с видом человека, ожидающего своей смерти, потому что ему кажется, что он никому больше не нужен. В немногих словах, которые мне удавалось из него вытянуть, звучали усталость и смирение. Постоянное раздражение последнего времени явно спало, возможно, благодаря таблеткам, которые он начал принимать.

Его больше, чем реальная жизнь, увлекала жизнь, которую показывали по телевизору. Телевизионная программа повлияла и на распорядок дня его новой жизни. Телевизора на кухне у них не было, поэтому из-за своего увлечения сериалом о расследованиях немецкого сыщика, ему приходилось садиться за стол раньше обычного. Составитель программ телеканала в начале года устанавливал время обеда моих родителей. Как-то я предложил ему поставить на кухне маленький телевизор, так он мне ответил:

– Телевизор на кухне ни к чему. Я до этого еще не докатился.

Когда отец впал в зависимость от своих сериалов, я подарил маме новый телевизор, потому что вкусы у них разные и ей всегда приходилось приносить себя в жертву, отказываясь от своих любимых передач. А телевизор в спальной комнате был в ее полном распоряжении. Теперь один после ужина усаживался в кресло в гостиной, а другая уходила в спальную комнату, но перед этим обязательно клала перед ним лекарство от давления, надеясь, что он не забудет выпить таблетки. Мама в своей комнате смотрела телевизор молча, а у отца, наоборот, появилась привычка комментировать действие, он фыркал, негодовал, иногда даже спорил с героями фильма. Сериалы помогали ему избавиться от излишнего раздражения. Мама говорила, что часто слышала, как он разговаривает с телевизором. Впрочем, надо сказать, он и не расставался с этой привычкой: помню еще в детстве, когда мы сидели за столом, а на экране в новостях появлялся презираемый им политик, он тут же, с набитым ртом начинал нападать на него.

Мои родители сейчас живут тихо, спокойно, не изменяя своим привычкам, и мне никак не удается уговорить их съездить куда-нибудь. Отец говорит, что никуда не поедет из-за денег, но на этот раз деньги тут ни при чем, это просто отговорка. По-моему, они не хотят путешествовать, потому что для них любая поездка кажется вещью немыслимой, событием, которое неизбежно нарушит их устоявшиеся привычки. Им страшно, им и так хорошо живется дома с его налаженным бытом, там они чувствуют себя в безопасности. Они не ходят даже в рестораны, не считая приглашений на свадьбы или на первое причастие, но и тогда мама часто ходит туда одна.

Когда по телевизору они смотрят передачи о летних каникулах с картинами переполненных пляжей и громоздящимися друг на друге отдыхающими, у них вырывается одна и та же фраза: «Люди сошли с ума. Оставались бы лучше дома, там же нельзя отдыхать!» В другой раз, когда показывают, как люди, спасаясь от августовского зноя, суют головы в городские фонтаны, они говорят: «Что им дома не сидится, все стали как сумасшедшие». Слово «сумасшедшие» у них не сходит с языка. Особенно, когда они говорят на диалекте.

В прошлом году, проявив упорство, я все же сумел уговорить их провести неделю на море. Я заказал для них места в небольшом пансионе. Сделал я это вовсе не из скупости. Я боялся, что в шикарном отеле они почувствуют себя не в своей тарелке. А вот в пансионе, носящем женское имя, с хозяйкой за стойкой бюро они будут чувствовать себя намного спокойней. Мне казалось, что он больше подходит для них, потому что им требуется живой контакт с людьми. И действительно, почти все свое время они провели за разговорами с хозяйкой, смотрели с ней телевизор или играли в карты. Мама даже стала помогать ей на кухне. Она не привыкла сидеть сложа руки. По утрам она сама перестилала постель в их комнате.

В последнее время, правда, мой отец переменился. Я смотрю на него и тотчас же успокаиваюсь, потому что понимаю, что он перешел в новую фазу. Первая, сразу же после выхода на пенсию, отличалась гиперактивностью: бесконечные мелкие работы по дому, поиск вещей для ремонта, всякие неотложные дела. Вторую, телевизионную фазу, он провел в кресле. С наступлением новой фазы, которая меня по-настоящему растрогала, он наконец пробудился.

Он повернулся лицом к жизни, решил, например, научиться пользоваться сотовым телефоном и компьютером и даже начал учить английский язык. Это фаза отрочества. У него появилось желание учиться и чего-то добиваться.

26. Она (и Сати)

Это случилось в одно из воскресений августа. Город был пуст, на следующий день мы уезжали в отпуск. Весь день мы провели с опущенными жалюзи, пытаясь укрыться от жары. Она ходила в коротенькой юбке без майки, на ней был только верх купальника. Она наводила порядок в доме, укладывала в чемодан последние вещи. Я, голый по пояс, в боксерках сидел за компьютером, правил недоделанную работу.

Ближе к семи я поднял жалюзи и открыл окно. Из балконной двери сразу же повеяло теплым воздухом. Она принесла мне стакан холодного чая с лимоном. Я перехватил ее руку, потянул за кисть и усадил себе на колени. Я слегка сдавил ей голову, запустив пальцы в ее волосы.

– Я вся потная, – сказала она.

Я поцеловал ее в губы, потом в щеку, в шею. Я приспустил узкий треугольник ее купальника, накрыл ладонью ее грудь. Я вошел в нее, не вставая со стула. Когда она кончила, я почувствовал, как напряглось ее тело, потом она навалилась на меня, крепко обхватив руками. Мы молча сидели на стуле, легкий ветерок долетал до нас с террасы. Из компьютера текли звуки «Гносьены № 1» Сати. Через несколько минут из окна донесся запах жареного мяса на гриле и, не знаю почему, мы рассмеялись. Потом мы приняли душ и вышли на улицу прогуляться перед ужином. Мы шли молча, рука в руке, изредка обмениваясь словами под долетавшими до нас из открытых окон обрывками фраз из телесериалов. Вечером, перед тем как лечь спать, я осушил и вымыл стакан с чаем, который она принесла мне, а я его так и не выпил.

27. Новая жизнь

У меня нет детей, поэтому я не знаю, что испытывают родители, обучая своего ребенка, но зато я могу сказать, что очень трудно передать чувства, которые охватывают тебя, когда ты пытаешься что-то растолковать отцу или матери. Даже в таких пустяках, как решение судоку. В любом случае, редко удается оставаться равнодушным. Ощущаешь радость и удовлетворение от того, что приносишь им пользу и хоть как-то можешь вернуть им свой долг.

Когда отец спросил меня, не могу ли я помочь ему с английским, я вначале подумал, что ослышался. Полчаса, которые я провел с ним, объясняя ему основные правила, оказались самыми забавными из всего, что приключилось со мной за последние годы. Он сразу догадался, что учить язык дело совсем не простое. Он даже посадил рядом мать, но мне никак не удавалось втолковать им, как правильно выполнять задания, приведенные в купленном ими учебнике.

Задание 1. Поставьте вопросы к следующим предложениям:

Том живет в Лондоне.

Правильный вопрос: Где живет Том?

Вопрос моих родителей: Ему там хорошо?

Тогда я попытался разъяснить им, что вопрос должен стоять перед ответом, а не следовать за ним, но они меня так и не поняли.

Меня зовут Марк.

Правильный вопрос: Как тебя зовут?

Вопрос моих родителей: А твоя фамилия?

Отчаявшись добиться толку, я перешел к следующему упражнению.

Задание 2. Найдите в левой колонке существительное, которое соответствует окончанию предложения, приведенного в правой колонке. Пример: Jane is a teacher.

Последнее предложение, составленное моими родителями, было: My dog is a journalist.

Отец оставил затею с изучением английского, но дела с мобильным телефоном у него пошли намного лучше. Он научился отправлять сообщения и благодаря им даже нашел способ выражать мне свои чувства. Кажется полным абсурдом, но это так: он общается через эсэмэс. Мой отец никогда не сумел бы написать мне такое же письмо, какое написала мне мать, но в эсэмэс он нашел средство для общения со мной. Первое сообщение, которое он мне отправил, было составлено так: привет лоренцо как дела конец вопроса.

Во втором он уже написал: когда приедешь домой потому что мы соскучились?

Должен признаться, что когда я получил это сообщение, я остолбенел и целых пять минут простоял с телефоном в руке. По-моему, он набрал «мы соскучились» только потому, что написать «я соскучился» было, наверное, выше его сил.

Я так и не сумел ответить ему. Я раз двадцать начинал набирать сообщение, но в конце концов спасовал. Когда я позвонил домой и разговаривал с мамой, я попросил ее передать отцу, что получил его сообщение. Она ничего не знала о его эсэмэске. Вероятно, мне не надо было говорить ей об этом, его сообщение осталось бы нашим секретом. Видно, из нас двоих рохлей и недотепой оказался именно я.

Я всю жизнь ломал себе голову, гадая, почему отец уделял мне мало внимания, по крайней мере, не столько, сколько я ждал от него. А сейчас, когда он все свои силы прилагал к тому, чтобы сблизиться со мной, я почему-то не сумел справиться с новой ситуацией, не откликнулся на его попытки, не ответил ему.

Я не могу вести себя, как ни в чем не бывало, когда получаю от него сообщения. Независимо от того, что он в них пишет, я всякий раз волнуюсь, когда начинаю их читать. Я не могу оставаться спокойным, когда он предлагает мне свою машину, которую перед этим успел помыть и заправить бензином, когда он хвалит мою работу, спрашивает, как я себя чувствую, есть ли у меня невеста, собираюсь ли я завести детей.

В последнее время мой отец ведет себя так, будто чувствует свою вину передо мной и старается каким-то образом ее загладить. Теперь он ищет меня, и, по иронии судьбы, я часто замечаю, что говорю ему то же самое, что когда-то он говорил мне в детстве. Как в тот раз, когда он позвонил мне по телефону.

– Ты приедешь в воскресенье? Я хочу показать тебе одну вещь, которую нашел в подвале.

– Я не смогу, папа, у меня много работы.

Я теперь по-особому смотрю на свои новые отношения с ним, совсем не так, как на мои отношения с мамой. Мы с ней иногда можем ничего не говорить друг другу, потому что нам достаточно одного взгляда, чтобы все стало понятно.

Эсэмэски моего отца странным образом несут в себе более мощный эмоциональный заряд, чем мамины слова, которые я читаю в ее письмах. Моя мама обладает даром физического общения, она знает, как меня приласкать. Когда она написала мне письмо, она совершила непривычный, трогательный поступок, но моему отцу, чтобы решиться набрать несколько слов на дисплее сотового телефона, пришлось отважиться на куда более далекое путешествие в недоступные ранее для него миры. Ему для этого пришлось слишком многое поставить на карту, по-новому взглянуть на свою жизнь. Когда он написал мне « привет лоренцо как дела конец вопроса», он, сам того не сознавая, сотворил чудо.

28. Она (когда она догадалась)

Она не была ревнивой, не относилась к числу женщин, постоянно контролирующих своих мужчин. Да и я ей ни разу не изменил. Если бы такое случилось, она бы меня вмиг раскусила. Во-первых, я совсем не уверен, что принадлежу к тому сорту мужчин, которые умеют ловко врать и выкручиваться, а во-вторых, она обладала странным талантом, шестым чувством, позволявшим ей предугадывать различные ситуации. Например, в моем офисе работала девушка, которая мне нравилась, как женщина. Если бы не мое положение жениха, я бы, возможно, поволочился за ней. Но я был связан своими обязательствами и ничего не предпринимал, разве что иногда флиртовал с ней. Однажды она, та женщина, которая бросила меня и скоро выйдет замуж за другого, пришла ко мне на работу. Дома вечером она ни словом не обмолвилась о девушках, которых видела в моем офисе, а сразу же стала расспрашивать меня именно о той девушке. Я не знаю, как она догадалась. И хотя моя совесть была совершенно чиста, отвечая ей, я смущался. Нарочно ли она интересовалась той девушкой, чтобы дать мне понять, что обо всем догадалась, я до сих пор не знаю, мы с ней об этом никогда не говорили.

Я, напротив, ревновал ее и однажды, когда она принимала душ, взял ее сотовый телефон и проверил все папки сообщений: принятые, переданные, сохраненные. Я также проверил папку звонков: принятые вызовы и набранные номера. Как только я услышал, что она выходит из ванной, я положил телефон на место, но экран на нем все еще светился. Она это заметила, но ничего мне не сказала. Она об этом ни разу не заговорила, хотя я знаю, что она все поняла. Я часто гадал, что она подумала в ту минуту, застав меня врасплох: что я безумно влюблен или болезненно ревнив? Правда, неизвестно, есть ли между этими состояниями какая-то разница.

29. Пустой дом

Мы с Николой готовились к очень важной рекламной кампании по раскрутке новой модели автомобиля. Нам нередко приходилось засиживаться на работе до глубокой ночи. Как-то вечером мы решили сделать перерыв, позвонили в пиццерию и попросили принести две «Маргариты». Мне нравится оставаться в офисе, когда все кабинеты уже опустели. В комнатах тихо, ничто тебя не отвлекает. Есть даже что-то приятное в том, что ты сидишь перед картонной коробкой с пиццей и болтаешь с приятелем. Мы открыли бутылку красного вина, которое держим на работе как раз для таких случаев.

В тот вечер Никола, не переставая, набирал сообщения на своем телефоне.

– И охота тебе все время что-то писать? – спросил я у него.

– Я пишу Саре.

– Это я понял. Ты с самого начала только ей и пишешь.

Когда-то, чтобы завязать роман с женщиной, надо было сначала уговорить ее встретиться с вами, потом выставить себя перед ней в наилучшем свете, часами разговаривать с ней и крутиться вокруг нее волчком. Сегодня с помощью эсэмэс можно быстро завязать тесные отношения и создать о себе хорошее впечатление, показать, что вы за человек. Если до первого приглашения на ужин вы уже успели обменяться сообщениями, вы более или менее представляете, с кем имеете дело. Ужин становится финалом, а не отборочным турниром. Достаточно одного обмена эсэмэсками, чтобы почувствовать в новом знакомом близкого человека, с которым вы готовы вступить в доверительные отношения.

Но для этого необходимо научиться пользоваться языком сообщений, он не сводится только к тексту, который вы пишете. Если вам не знакома психология эсэмэс, может случиться, что девушка даже не пожелает прийти к вам на свидание, и вы проиграете еще до старта. На значение и смысл эсэмэс сильно влияют нюансы. Например, время. Сообщение, отправленное в разгар ночи или рано утром, открывает простор для воображения и наталкивает на размышления: «Он вспомнил обо мне, как только проснулся… Он думал обо мне перед тем, как заснуть…». Женщины особенно чутки и падки к этим деталям. Огромное значение приобретает число отправленных сообщений. Очень важно внимательно следить за количеством отправленных и принятых сообщений. Вы рискуете показаться или безразличным, или же чересчур навязчивым, назойливым, неуверенным в себе, если увлеклись сверх меры и слишком часто посылали свои эсэмэски. Кроме того, немаловажно, как быстро вы прислали свой ответ. И, наконец, крайне важно верно истолковывать эсэмэску: один, допустим, отправил шутливое сообщение, а другой его неправильно понял и зло ответил.

– Ты стал совсем как безусый юнец, – сказал я Николе.

– В какой-то мере, да. Мне почти сорок, а Саре всего двадцать пять. Но я от нее с каждым днем все больше шалею. Мне с ней интересно, она умная и симпатичная. К тому же она не по годам зрелая девушка, не из тех, кто вставляет «то есть» и «типа того» вместо запятых. Твоя подружка Джулия…

– Она еще и твоя подруга.

– Мне это известно. Так вот, Джулия позавчера выдала мне ту самую фразу, которую все женщины изрекают о тех, кто их моложе: «Ну объясни ты мне, о чем ты, сорокалетний мужчина, можешь говорить с этой двадцатилетней девчонкой?»

– И что ты ей ответил?

– Прежде всего, мне тридцать семь, а не сорок, а ей двадцать пять, а не двадцать, если уж быть точным. К тому же женщины, сами по себе, создания странные: когда они рассказывают о себе, то уверяют, что уже в ранней юности ощущали себя старше своих сверстников, зато другие женщины, стоит им рот раскрыть, и в двадцать пять лет остаются дурами. Можно подумать, что со всеми тридцатипятилетними интересно разговаривать, что они все умные и симпатичные. Между прочим, еще не факт, что те, что старше, оказываются в постели куда более свободными, раскованными и, главное, умелыми. Элизабетте уже стукнуло тридцать четыре года, когда мне пришлось объяснять ей, как надо поднимать член у мужчины. А если еще…

– Позволь спросить, как ты ей это объяснил. Что ты ей сказал?

– Ничего особенного, я ей просто показал, как надо держать его в руке: словно она берет в руку канарейку. Она не должна слишком сильно сдавливать пальцы, чтобы не раздавить птичку, но и не давать ей выпорхнуть.

– Признаюсь, ты привел наглядный пример. Он мне наверняка пригодится. Обязательно им воспользуюсь. В любом случае, понятно, что с ней у тебя все по-другому, ты и сам с ней другой. Ты даже перестал, не считая рецидива с Валерией, колесить по городу, чтобы оттрахать все, что движется. Сдается мне, ты попался к ней на крючок.

– Я просто понял, что, таскаясь по разным бабам, мы, в общем, ищем лишь удобный предлог, чтобы остаться в одиночестве. Сексуальная распущенность приводит к потере смысла жизни.

– Это надо записать, мы эту фразу используем, как слоган: «Ненасытная сексуальная распущенность приводит к утрате смысла жизни». Ты лучше скажи, как у тебя родилась такая фраза?

– Она не моя. Я не помню, чья она, но не моя. Во всяком случае, мне нравится проводить время с Сарой, к тому же она еще молодая, перед ней в жизни открыта масса возможностей, она может сделать свой выбор. Она еще не решила, кем хочет быть. А у меня в жизни наступила опасная пора, я чувствую, что становлюсь похожим на героя повести «Смерть в Венеции». Меня, как и Густава, притягивают красота и молодость, которая уже уходит от меня. Ты не представляешь, как я радуюсь, когда могу посоветовать ей книгу или фильм, который она еще не видела. Я уверен, что они ей понравятся, я убежден, что даю ей нечто такое, что позволит ей измениться. Когда такое происходит, я вспоминаю себя в ее возрасте. Или мы лежим в постели, и я учу ее новым штучкам и вижу, что ей это нравится, что она от них получает удовольствие. С молоденькими девушками все намного легче и проще. Есть много других вещей, которые мне приятно с ней делать, я с ней даже могу зайти в ресторан, в котором в меню красуются фотографии готовых блюд. К тому же, она принадлежит к потерянному поколению. Им надо помогать, их судьба обделила: они плохо говорят, плохо питаются, плохо трахаются, плохо оттягиваются. Ты знаешь, хоть это к разговору и не относится, что у Сары на плече нет следа от прививки?

– Она даже ничего не слышала о компьютерах Commodor 64?

– Нет.

– И ни разу не видела светящегося брелка для ключей?

– Не думаю, может быть, и видела, но она тогда еще маленькой была. Разница в двенадцать – тринадцать лет означает, что она родилась тогда, когда мы уже ходили в школу. Ты помнишь, когда мы в том возрасте ходили в субботу прошвырнуться по центру, шатались взад-вперед в надежде подцепить девчонок? А наши первые шуры-муры с ними? А теперь представь, что мы выходим из школы, идем домой, моемся, мажем гелем волосы, а потом идем в роддом кадриться с новорожденными. Теперь врубаешься? Но я балдею от нее, и она это знает. Ты знаешь, сколько раз за ночь я не даю ей заснуть?

– Ты еще можешь трахаться всю ночь? Ну, ты счастливчик…

– Нет, что ты, я к ней даже не прикасаюсь… я храплю.

– Да иди ты в задницу!

– Ладно, а теперь поговорим о серьезном. Я не хотел сразу об этом говорить.

– Ну, как обычно. И чего нам надо бояться? Не уверен, хватит ли у меня сил выслушать еще одну скорбную весть.

– Да, возможно, нам уже пора образумиться. Нам обоим. Я уже принял свое решение.

– Ты предлагаешь нам уволиться, бросить работу и наконец-то заняться агротуризмом?

– Это еще рано, не сейчас.

– Ну, давай, выкладывай.

– Вспомни, мы иногда замечаем на праздниках одинокого, грустного, пьяного мужчину с расстегнутым воротом рубашки и стянутым вниз узлом галстука, он сидит на стуле и прожигает сигаретой воздушные шарики.

– Ну, представляю… Только что ты хочешь этим сказать?

– Я недавно подумал, что как бы ни сложилась моя жизнь, я все же не хочу такого конца, не хочу превращаться в одного из этих жалких людишек. Я решил, что это не для меня…

– Что за вздор ты несешь?

– Нет, никакой это не вздор. Я живу так, будто все время кручусь на банкетах, и я боюсь, что однажды этот праздник закончится, все интересные женщины, те, кого стоит любить, уже разойдутся с другими, а я останусь один и буду протыкать шарики. Так вот, я решил круто изменить свою жизнь, и принял важное для себя решение.

– Надумал остепениться?

– Я предложил Саре перебраться ко мне и жить со мной.

– Вау! И как это пришло тебе в голову? Представил себя заплывшим жиром, пьяным толстячком, который сидит на стуле и прожигает шарики?

– Нет, на самом деле это она подтолкнула меня к такому решению.

– Значит, это она предложила тебе жить вместе?

– Нет, не она сама. Меня убедило в этом то, как она вела себя со мной, что говорила, как я себя чувствовал с ней. Ты знаешь, что я всегда избегал брать на себя ответственность за другого человека. В этом мы с тобой похожи. Мы ничего не просим у других, чтобы они ничего не требовали от нас. Однажды вечером мне взбрело в голову сделать что-то такое, чтобы она сбежала от меня, я захотел, чтобы она навсегда ушла от меня. Мне хотелось освободиться от нее. Я отправил ей сообщение, написал, что ей следует остерегаться меня и не терять зря со мной время. Она прислала мне ответ, и когда я прочел его, я почувствовал, что между нами многое уже успело перемениться.

– И что она тебе ответила?

– Она прислала мне удивительно длинное письмо, я его читал, и у меня перед глазами, раз за разом, высвечивались фразы, вроде:

«Ты ничуть не обязан принимать во мне участие, а тем более нести за меня ответственность. Я знаю, что ты видишь во мне маленькую девочку, возможно, ты и прав, потому что я, наверное, все еще девчонка. Но и тебе стоит поостеречься, потому что я тоже могу передумать. Мы вместе испытаем нашу судьбу. Если кто-то из нас устанет искушать судьбу, он будет вправе уйти. Это не правда, что до тебя нельзя достучаться. Я, по крайней мере, этого не чувствую. Я люблю тебя. Это единственное, в чем я сегодня уверена. Единственное, что наполняет смыслом мою жизнь. Если то, что ты говоришь, всего лишь предлог, чтобы расстаться со мной, или ты устал от меня, скажи мне об этом сразу. Потому что в таком случае, да, это будет пустая трата времени. Пока».

– Ну и что ты ей после этого ответил?

– Я приехал к ней домой, увез ее к себе и оставил ночевать у меня. В ту ночь я и решил, что хочу жить вместе с ней. Все произошло так же, как с тобой несколько лет назад.

– Давай, не будем об этом, не приводи меня в качестве примера… Сам видишь, чем все закончилось!

– Вот именно! Поэтому я и пошел на это: если она не моя женщина, я ее сразу раскушу. Совместная жизнь ускоряет время…

– Что тут скажешь, идея не слишком оптимистичная. Хотя ее можно истолковать и по-другому: ты это придумал, надеясь выиграть время, если тебе покажется, что она создана для тебя…

– Думай, как хочешь…

– А когда ты ей это предложил?

– Около двух недель назад.

– И только сейчас мне об этом говоришь?

– Я ждал ее ответа… Если бы она отказалась, я бы ничего тебе не рассказал.

– Значит, она согласилась.

– Да.

– Тогда не говори, что ты отважился на этот шаг, потому что вспомнил унылого пьяницу на банкете, а честно признайся, что ты влюбился. Ты ее любишь?

– Не знаю, люблю ли я ее… Мне с ней хорошо, я спокоен, раскован, чувствую себя самим собой. С ней все очень естественно.

– Байрон сказал: «Поделись своим счастьем, тогда у счастья родится близнец». У тебя сердце от счастья не выпрыгивает из груди? Бабочки не порхают?

– Нет, у меня после пиццы ком стоит в животе. Она была как резиновая, такое ощущение, будто съел резиновую лодку.

– Да, мне тоже живот раздуло, как шатер бродячего цирка.

– Кстати, по поводу бабочек. Я вычитал вчера одну забавную вещь. Знаешь, что нашли в животе у бабочек?

– Кто нашел?

– Ученые.

– Нет, честно говоря, пока не готов ответить, что ученые нашли в животе у бабочек.

– Сперму.

– Ну, вот, мне уже лучше. Ты не мог так быстро измениться, теперь я тебя узнаю.

– Подожди, дай договорить. Сперма самца бабочки содержится внутри особых мешочков. Всякий раз, когда бабочки спариваются, самец оставляет внутри самки свой шарик-мешочек. Оболочка мешочка, в котором хранится сперма, навсегда остается в животе самки. Поэтому, если вскрыть живот женской особи, то по остаткам шариков можно определить количество ее сексуальных контактов…

– По-моему, это бред собачий. А потом, помилуй, получается, что самец бабочки кончает в живот самки? Они что, размножаются с помощью орального секса?

– Ну, не знаю, я это прочитал в Интернете, может, действительно, очередная галиматья. Впрочем, если заинтересуешься, у меня дома есть коллекция бабочек… Я, во всяком случае, уверен, что если бы так было и с людьми, то оказалось бы, что у некоторых женщин внутри бассейны с шарами, похожие на те, в которых кувыркаются дети!

– Хватит нести ахинею, скажи лучше, ты рад, что она будет жить с тобой?

– Конечно, хотя это меня немного пугает. Я еще не забыл, что ты мне рассказывал о совместной жизни. У тебя дошло до того, что ты стал ненавидеть, как она стучит ложкой в баночке с йогуртом.

– А теперь мне этого стука не хватает, он теперь для меня самый прекрасный звук на свете. Ладно, я больной человек. В жизни вдвоем найдется тьма приятных вещей. Тебе помочь с ее переездом?

– Нет, спасибо, не надо, она сказала, что много вещей брать не будет.

– Для женщины «немного» значит совсем не то, что мы думаем.

– Действительно, тогда завтра утром, часов в восемь, я зайду к Массимо и возьму у него фургон, в таком случае можно управиться за одну поездку. Массимо – это кузен той самой женщины, которая бросила и ушла от меня. Он остался нашим приятелем, хотя в последнее время я с ним встречаюсь довольно редко.

– Чёрт, в восемь? А чуть позже ты не можешь зайти? Мы же сегодня разойдемся, в лучшем случае, не раньше трех ночи.

– В половине девятого он уезжает в горы.

– Тогда почему ты сегодня к нему не зашел?

– Он поздно возвращался домой. Кстати, можно подумать, что это ты должен идти к нему завтра утром!

– Ну, все, ты прав. Тогда давай, будем закругляться пораньше. На чем мы остановились?

– На «Добрыми рождаются, смелыми становятся».

– А на фиг нам этот слоган для рекламы машины?

– Пока еще не понял, должно быть, от пиццы у нас мозги притупились.

В ту ночь я вернулся домой в четыре утра. В машине я поймал себя на мысли, что меня обрадовало решение Николы, я был рад за него.

Я тоже хочу жить вместе с моей женщиной. Я хочу вернуть ее. Я, конечно, помню, что за время нашей совместной жизни выпадали тяжелые минуты, когда мне казалось, что я задыхаюсь, мне хотелось бежать от нее без оглядки. Иногда я думаю, что мне вряд ли удастся коренным образом исправить свой характер, что, вероятно, уже слишком поздно пытаться изменить себя и стать другим, не таким, какой я есть. Но я снова хочу жить вместе с ней. Несмотря на все мои сомнения и опасения, я по-прежнему, как зачарованный, мечтаю о том, что еще смогу делить вместе с ней свои дни, вместе засыпать и просыпаться, вместе садиться за стол, разделять с ней все радости и хлопоты совместной жизни. Я понимаю, что до сих пор так и не сумел четко определиться: с одной стороны, жизнь с ней меня пугает, с другой – привлекает. Но ничего не могу с собой поделать. К тому же я знаю, что у меня осталось всего несколько дней, чтобы уговорить ее вернуться.

Когда я подъехал к дому, мне страшно захотелось открыть дверь и увидеть ее спящей в моей постели. Но вошел я в пустой дом.

30. Она (и наш запах)

– А теперь дай я тебя обниму… И не говори мне гадостей, не говори, что я приставучая, – как-то вечером прошептала она мне в постели. Было темно, я не мог разглядеть ее лица, только слышал ее голос и ощущал тепло ее тела.

Темная комната, нежные губы, благоухание ее кожи вместе с запахом моего тела сливалось в новый, неповторимый запах, рожденный единственным в мире сочетанием. Она и я. Запах двух тел, сплетенных воедино.

Я отдал бы все, что вновь почувствовать его.

Без нее я лишился половины себя.

31. Он, а не я

Когда Никола передал мне, что она собирается выйти замуж, я сразу не разобрался, что творилось со мной.

– Что значит, выходит замуж? В каком смысле? Да нет, не может этого быть…

Эта новость потрясла меня, как известие о смерти, будто мне сказали, что умер очень близкий мне человек.

– А потом, прости, когда она с ним обручилась? Я об этом узнал меньше года назад. Как можно выходить замуж, если вы знакомы меньше года?

– Массимо мне сказал, что они ладят между собой, и тот спешит поскорей жениться на ней, завести детей …

– Ну, понятно, только эти двое меня больше не интересуют. А он что за фрукт?

Я знал, что Никола однажды случайно встретился с ними в баре… К счастью, меня там не было.

– Давай, оставим этот разговор. Лучше скажи, чем тебя отвлечь? Позвонить девушкам по вызову? Или пойдем, сыграем в бинго?

Мы остались дома, и я выпил намного больше, чем он. На другой день в офисе я попросил Николу помочь мне в одном глупом деле, мне бы раньше и в голову не пришло, что я могу пойти на такое. Я посмотрел ему в глаза и сказал:

– Я хочу посмотреть на этого хмыря.

– На кого?

– На того типа, который женится на ней.

– Ты же не всерьез это говоришь? Ты меня разыгрываешь?

– Нет, покажи мне его. Я знаю, тебе известно, где он работает.

– Ты и сам знаешь, где.

– Да, я знаю, но мне духу не хватит пойти туда одному. Прошу тебя, пойдем вместе. Мы можем прямо сейчас подойти к его работе и подождать, когда он выйдет на обед… Если только выйдет.

– А к чему тебе это?

– Ни к чему.

– Ну, что ж, причина, по-моему, вполне разумная. Идем.

Мы устроились на скамейке, на другой стороне улицы, напротив выхода из его офиса. Часы только что показали половину двенадцатого. О нем я почти ничего не знал. Знал, например, что он был хренов инженер. Но не тщедушный очкарик типа ботаника, а атлет с татуировками, симпатичный малый, напичканный до тошноты всякими положительными качествами.

Когда Никола сказал мне, что встретил с ней этого субчика, я сразу же засыпал его вопросами, но как только он начал мне рассказывать о нем, я тотчас же его оборвал:

– О’кей, о’кей, довольно, мне этого достаточно. Кое-что о нем я разузнал и от других людей; я сложил вместе все, что стало известно, и создал в своем воображении чудовище, вроде Франкенштейна. Только этот хренов инженер был полон достоинств, отчего я начал ненавидеть его еще сильнее. Я знал, что он здесь совсем ни при чем, но все равно не выносил его.

Никола внимательно следил за выходом из офиса и время от времени подначивал меня:

– Так поступают только женщины и больные. А поскольку ты не женщина, то должен предупредить тебя, что ты болен. Болезнь именно так и начинается: вначале человек стесняется, понимая, что занимается ерундой, во второй раз ему это кажется уже вполне нормальным, в конце концов наступит день, когда ты будешь дневать и ночевать на этой скамейке, накрывшись старыми газетами.

Никола уже почти два часа нес всю эту ахинею, пока наконец не воскликнул:

– Вот он!

Я посмотрел на этого хренова инженера: он не мог быть человеком, за которого она собиралась выйти замуж. Однако это был именно он. Он был совсем не таким, каким я его себе воображал, абсолютно не тем человеком, который мог бы жить с ней. Как он оказался на этом месте? Я, не отрываясь, провожал его взглядом, пока он шел по тротуару, ни на секунду не упускал его из виду. Через десять метров он скрылся за дверью бара.

За годы, что мы прожили вместе, я раскрыл много секретов, которые она хранила в себе. У нас случались минуты, когда она вся, целиком раскрывалась передо мной, когда мелкие детали уносили ее в далекие воспоминания. Так я открыл для себя отдельные эпизоды из ее юности и предыдущей жизни, в ее памяти всплывали почти забытые истории. Я узнал, что в детстве у нее на ночном столике стояла красная лампа, что абажур в ее комнате был разрисован картинками из диснеевского мультфильма про котов-аристократов, а седло на велосипеде было почему-то белое. Еще я узнал, что в детстве она любила плескаться в ванне, потому что воображала себя сиреной. А после ванны ее закутывали в желтый халат. Знаю, что брат столкнул ее с горки, она упала на землю и сильно разбилась, так что ей даже накладывали швы. Знаю, что она смотрела мультики, лежа на диване и свесив вниз голову. Знаю, что, когда у нее началась первая менструация, она сильно сконфузилась, потому что мама ей перед этим ничего не объяснила, только сказала, что это не страшно и не больно, надо только чаще мыться. Когда месячные наступили, она помылась и пошла в школу. А после второго урока оказалась среди одноклассников в юбке, замаранной кровью. В ужасе, сгорая от стыда, она убежала в туалет и в класс больше не вернулась. Учительница нашла ее в туалете, успокоила и все ей объяснила. Так она впервые в своей жизни узнала, что такое женская солидарность. Я знаю, что ее любимая картина это «Обнаженная маха» Франсиско Гойи. Я знаю, что она не может сдержать волнения перед «Мертвым Христом» Мантеньи. Я знаю, что перед сном она всегда пьет травяной отвар, а если готовит настой ромашки, то сердится, оттого что пакетик плавает на поверхности и не хочет опускаться на дно. В названиях ее любимых фильмов всегда фигурируют два персонажа: «Я и Энни», «Гарольд и Мод», «Минни и Московиц», «Жюль и Джим». Я знаю, что такие книги, как «Вся жизнь впереди» Ромена Гари, «Бедные люди» Федора Достоевского или «Ночь нежна» Фрэнсиса Скотта Фитцджеральда, она любит перечитывать спустя несколько лет и каждый раз не может от них оторваться.

И я спрашиваю себя, знает ли об этом тот самый мужчина, за которым я шпионю. Сумел ли он проникнуть в потаенные глубины ее жизни, а если да, то в какие. Меня терзает болезненная ревность к белому седлу, к абажуру с кошками, к красной лампе. Я ревную к утренней перемене, к ее юбке с проступившей кровью первой менструации и к хирургическим швам, которые ей наложили на рану после падения с горки. Я отказываюсь делиться с ним этими воспоминаниями. Меня мучает мысль, узнает ли он то, чего не знаю я? Рассказывала ли она ему обо мне? И что она ему рассказала? Что ему известно обо мне?

Я чуть было не поддался искушению зайти в бар, представиться и сказать: «Оставь нас в покое, инженер. Все это тебя не касается. Убери свои лапы от белого седла, красной лампы и котов-аристократов».

Но вместо этого я повернулся к Николе и равнодушно, холодно бросил ему:

– О’кей, идем отсюда.

Теперь наконец мои фантазии обрели свою физиономию.

Мне никак не удавалось выкинуть ее из головы. Я с трудом смирился с тем, что она жила с другим мужчиной, но мысль о том, что она может выйти замуж, казалась мне нереальной. Я всегда думал, что с любым мужчиной, который появится у нее после меня, ей будет ни тепло, ни холодно, точно так же, мне были до лампочки все женщины, с которыми я сходился после нее. Самой судьбой нам было предназначено жить вместе, и она никого больше не полюбит так, как любила меня. А потом, скажите на милость, разве можно выйти замуж после полугода знакомства! В таких случаях разумнее всего подождать, постараться лучше узнать друг друга, зачем так спешить, если потом все равно будешь раскаиваться.

В тот вечер, когда Никола рассказал мне о ее скором замужестве, я сделал вид, что мне это без разницы, но как только он ушел от меня, я сразу же принялся звонить ей. Я хотел сказать, что на этот раз я не шучу, а говорю всерьез, что она не может выйти замуж за другого, что я готов жить с ней в нашем старом доме и вместе растить нашего ребенка. Но она мне не ответила. Звонить ей было напрасно. Я подумал, что она мне не ответила, потому что рядом с ней был он, они наверняка лежали, обнявшись после секса, в постели и рисовали перед собой их совместное будущее. Моя богатая фантазия нередко выручает меня в жизни, но бывает, что она меня только опустошает.

Всю оставшуюся ночь я голым расхаживал по квартире, ни к чему не притрагиваясь, входил в комнату и выходил из нее. Время от времени я останавливался и смотрел в окно, ничего не видя перед собой.

На следующее утро, пока я еще сидел в офисе и не успел попросить Николу отвести меня к дому, где работал этот хренов инженер, мне на сотовый пришло сообщение от отца. Я никак не ожидал прочесть то, что он написал мне : спасибо за все что ты сделал для меня пока.

Вместо того чтобы обрадовать, эта эсэмэска еще больше запутала меня. Я не знаю, что за беспорядок творится у меня в голове.

Мне пришлось долго ждать, но в конце концов у меня появился отец. Время течет, все изменяется. Теперь уже мне предстояло сделать шаг ему навстречу. Я должен был поблагодарить его и объяснить, что видел все, что он старался сделать для меня. Но я так и не сумел… Я все еще выжидал подходящий момента, подыскивал нужные слова и набирался смелости. Мне было скверно, потому что она выходила замуж, а я не мог найти слов для разговора с отцом.

Как раз тогда моя мать и сказала мне, что мы, по всей вероятности, можем потерять его навсегда. Как и ее: я терял двух своих самых любимых людей.

32. Утренний свет

Иногда на какое-то мгновение мне кажется, что я отрываюсь от земли, теряю свою телесность, как бы оказываюсь вне времени и пространства. Я ощущаю это как миг, как неуловимое прикосновение, как взмах крыла или полет ангела. Чудесное мгновение пролетает молниеносно, но я ощущаю его. Мне кажется, что все вокруг остановилось.

Я всегда думал, что это ощущение было неотъемлемой частью меня самого, но оказалось, что я смотрел в обратной перспективе и на самом деле сам целиком зависел от этого ощущения. В большинстве случаев оно приходит ко мне на рассвете или в час заката. В такие минуты мои нервы обнажены, я различаю все мельчайшие подробности и как бы слышу их голоса. Это случается летом, когда начинает темнеть голубое небо и на нем появляются первые звезды. Или зимой, когда в домах загораются окна, на улицах зажигают фонари, а водители включают фары автомобилей. И не важно, где я нахожусь в это время. Я прихожу в возбуждение, даже если веду машину. И, если приближающееся мгновение застает меня за рулем, мне начинает казаться, что стекающая по лобовому стеклу капля дождя скользит и по моим нервам и вот-вот разобьется о мое сердце.

Какой-то бесшумный вихрь захватывает меня и уносит прочь, но потом я медленно прихожу в себя. Моя кожа снова становится границей, отделяющей меня от окружающего мира. Я снова возвращаюсь в свое обычное состояние, становлюсь самим собой, человеком со своим именем и возрастом. И в это мгновение я начинаю думать о себе и о своей жизни. О своем времени, о том, кем я стал, как на мне отразилось мое детство. Я, как и все, являюсь суммой бесконечного ряда личностей, которыми я был на протяжении своей жизни. Я ощущаю себя мужчиной с картины Каспара Фридриха «Странник над морем тумана». Это любимая картина Николы. Именно он познакомил меня с этим художником.

Что-то подобное я испытал, когда растерянно замер на диване в доме Джулии, после звонка мамы, сообщившей мне печальную новость.

Мой отец, кажется, смертельно болен. Я отпил глоток вина, не чувствуя его вкуса.

– Мой отец сегодня за обедом сказал матери, что ему будет приятно, если я завтра поеду с ним за результатами анализов.

– Ты поедешь?

– Конечно. Он сказал, что ему будет проще, если я пойду с ним… Мне в это даже как-то не верится.

– Твой отец теперь каждый день тебя удивляет.

– С ума сойти… Я очень надеюсь, что ничего серьезного у него не найдут. Я боюсь его потерять. Я не готов к этому. Я к этому, понятно, никогда не буду готов, но, Господи, только не сейчас! Именно сейчас, когда мы начали сближаться, когда понемногу учимся общаться между собой, понимать друг друга. Только не сейчас… умоляю тебя, Господи, только не сейчас.

– Я не прошу тебя успокоиться и не думать о плохом, потому что после этих слов еще больше начинаешь переживать и беспокоиться, но я постараюсь отвлечь тебя от грустных мыслей.

– Покажи мне стриптиз.

– Если тебе после этого станет легче, то я согласна.

– Подожди, я позвоню Николе, мне надо его предупредить, что завтра меня не будет на работе.

Я позвонил Николе и рассказал о разговоре с мамой. Через полчаса в домофоне уже раздался его голос. Они просидели вместе со мной до двух часов ночи.

У Джулии была назначена встреча с одним ее знакомым, но она позвонила ему и сказала, что у нее возникли непредвиденные обстоятельства.

– Ты с ума сошла? Уходи, зачем тебе с нами оставаться. Я пойду к себе домой вместе с Николой. Иди, если тебе нужно, не устраивай себе лишних проблем.

– Я без этой встречи ничего не потеряю. Так, очередная попытка, но я уже поняла, что и она ни к чему хорошему не приведет. Ты же знаешь мой характер, время от времени я встречаюсь с разными мужчинами, несмотря на то, что уже успела в них разувериться, но все-таки я еще надеюсь, что ошибалась. Вот только за ужином, когда они сидят напротив меня, чем больше они тараторят, тем проще их раскусить. Дело в том, что все они говорят одно и то же. С некоторыми мужчинами заранее угадываешь их слова, мысли, поступки. Они хорошо умеют маскироваться, вначале им удается окрутить тебя, но потом понемногу вылезает наружу их настоящее лицо. Последний мужчина, с которым у меня было свидание, спустя несколько недель знакомства сказал мне: «Я не могу встречаться с женщиной, которая знает больше меня. Ты слишком умная. Ты подрываешь мой мужской авторитет». Выходит, я должна перед ним выглядеть дурочкой.

В этом Джулия похожа на меня, она никак не может найти человека, который ей действительно понравится. Только, в отличие от меня, она еще на что-то надеется и иногда с кем-то встречается.

– А сегодня вечером тебя ждал new entryили перепев последней walk of shame?

Английское выражение walk of shame, то есть «дорога позора», употребляют по отношению к девушке, которая после вечеринки приходит домой к мужчине, залезает в его постель и остается у него ночевать. На следующее утро, перед тем как пойти на работу, она должна переодеться, и ей приходится возвращаться домой в вечернем платье и в туфлях на высоких каблуках среди людей, одетых в строгие офисные костюмы. Случается, что она садится в трамвай или заходит в бар выпить чашку кофе, и все сразу догадываются, что она провела бурную ночь. Американцы говорят walk of shame, потому что девушке кажется, пусть это и не так, что она ловит на себе посторонние взгляды, как бы говорящие: «Нам все ясно, ты засиделась допоздна, трахалась всю ночь и не ночевала дома».

– Нет, этот новенький. С ним я только всего один раз пила кофе, но, сдается мне, этого вполне достаточно, чтобы вычеркнуть его из списка.

– А ты носишь с собой в сумочке зубную щетку? На случай незапланированной ночи? – спросил Никола.

– Если я встречаюсь с мужчиной и не исключаю, что могу оказаться у него дома, тогда ношу.

– Зубная щетка для женщины то же самое, что презерватив для мужчины. Мужчина его берет с собой, если надеется кого-нибудь трахнуть, а женщина, если не будет ночевать дома.

– Как правило, у меня в сумке всегда лежит зубная щетка, даже если я не собираюсь оставаться на ночь в чужом доме.

– Я тоже всегда ношу с собой презерватив. Кстати, я догадался, почему пакетики с презервативами делают такими скользкими, что их трудно надорвать.

– И почему же?

– По-видимому, чтобы дать женщине последний шанс передумать, пока мужчина занят этой нудной, утомительной операцией.

– Хватить нас смешить, Никола, – фыркнула Джулия.

Они сидели со мной, стараясь отвлечь меня от грустных мыслей. Никола выдал все, на что был способен. Потом мы разошлись по домам. За исключением Джулии, она и так была дома.

Я всю ночь не сомкнул глаз. Это была одна из тех ночей, когда хочется кому-то позвонить, но ты понимаешь, что все уже давно спят. В такую ночь начинаешь думать: «Ну почему у меня нет друга в Японии?»

Правда, в ту ночь меня еще смущало и не давало покоя сознание того, что известие о ее скором замужестве взволновало и расстроило меня больше, чем болезнь отца. От этого меня не покидало чувство стыда.

Я хотел позвонить ей, я думал, что этой ночью, после известия о болезни отца мне будет проще и легче добиться разговора с ней. Я мог бы сразу сыграть на том, что мой отец умирает, тогда она не посмеет сухо и зло разговаривать со мной. Я даже об этом подумал. Я все-таки жалкий, ничтожный человечек.

Я ей позвонил. Телефон у нее был выключен.

Мне было плохо, я никак не мог успокоиться. Я воображал, что мой отец, как и я, не спит. Я и ему собирался позвонить. Я хотел, чтобы он утром приехал ко мне. Мне казалось, что жизнь вот-вот раздавит меня, я чувствовал себя совершенно одиноким.

Перед рассветом я принял душ, оделся и пошел за машиной. Вначале я ехал по городу, потом выехал на кольцо, а с него свернул на автостраду. В половине шестого я уже подъезжал к дому родителей. Я оставил машину в центре и решил пройтись пешком.

По дороге мне попался открытый бар, и я зашел в него. У бармена было заспанное лицо. Я заказал капучино, рожок и стакан персикового сока. Еще купил пачку сигарет, хотя уже почти десять лет не курю. Я позавтракал у стойки, потом сел на улице и закурил. Не знаю почему, но я вдруг уставился на сигарету в своей руке. Мой отец, в прошлом заядлый курильщик, заработал себе болезнь легких, а я, переживая за него, сижу с сигаретой в руке… После третьей затяжки я почувствовал себя глупо и выбросил сигарету. От табака остался неприятный привкус во рту. Я вернулся в бар и заказал еще одну чашку кофе, чтобы избавиться от этого привкуса. Потом я сел в машину и вернулся к дому своих родителей.

Забрезжил рассвет. Небо было очень красочным. Тени от ночных фонарей начали понемногу отступать, открывая пока еще не совсем четкие очертания города. В течение нескольких минут один край неба оставался еще темным, и на нем виднелись звезды, а на другом краю уже проступали голубые полосы. Я, как завороженный, смотрел на первое утреннее позевывание наступающего дня.

Мне всегда тяжело вставать на рассвете, но когда мне это удается, то первые лучи солнца, утренняя тишина и свежесть восхищают и очаровывают меня. Меня покоряет разлитый в мире покой. Я каждый раз волнуюсь, наблюдая восход солнца. Правда вставать до рассвета мне приходится крайне редко, я почти всегда очень поздно ложусь спать. Рассвет для меня в большинстве случаев означает окончание ночи, которую я провел на ногах. Бывает, что на рассвете, перед тем как разойтись по домам, мы с друзьями заходим в бар позавтракать, а потом я засыпаю с привкусом сладкого рожка и утреннего капучино во рту.

В то утро, однако, другой свет заставил затрепетать мое сердце: светилось окно на кухне моих родителей. В утренней тишине этот свет согревал мое сердце. Я представил маму, которая в халате стоит у плиты и следит за туркой с кофе, и отца, бреющегося в ванной.

Я вошел в дом, и почувствовал запах кофе. Мама, действительно, была на кухне, а отец занимался утренним туалетом в ванной.

– Ты выпьешь его кофе? Твой отец сегодня, кажется, не собирается выходить из ванной.

– Да, спасибо.

– Тебя покормить?

– Нет, я уже съел рожок в баре.

– Вот твой кофе… Ты когда встал сегодня?

– Я не ложился этой ночью.

Она снова поставила турку на огонь и попросила меня последить за ней, а сама пошла готовить одежду для отца.

Я сел за стол. Перед местом отца мама оставила салфетку, сверху лежали его таблетки. Пока я допивал свой кофе и следил за тем, что стоял на плите, на пороге кухни в трусах и майке показался отец. Вымытый, выбритый и причесанный.

– Ты что так рано?

– Ты не смыл пену с ушей.

Он поднял руку, собираясь стереть пену.

– Не это ухо, а другое.

– Ты во сколько встал сегодня?

– Около пяти, – соврал я.

– И ты уже здесь? Будь осторожней, у тебя снимут баллы, если засекут на радаре.

– Я выпил твой кофе, но скоро будет готов новый, пенка уже поднимается.

– И правильно сделал. Я пошел одеваться.

Когда мама вернулась на кухню, она принесла мне стопку бумаг, которые я должен был передать врачу:

– Я не знаю, нужны они или нет, но я все равно дам их тебе на всякий случай.

Она отдала справки мне, потому что отец часто теряется в таких ситуациях. Мама у меня более самостоятельная, если бы такое случилось с ней, мне бы надо было только отвезти ее в больницу. А вот отца надо всюду направлять. Если ей нужно пойти к врачу или сдать анализы, она идет одна, в крайнем случае, в плохую погоду, просит отца отвезти ее в больницу, но и тогда он остается ждать в машине. К врачу вместе с ней он не заходит.

Мой отец предпочитает держаться подальше от больниц, поликлиник и медиков, с большим трудом удается отправить его на прием к врачу или уговорить сдать анализы. Он уверяет, что лучше врачей знает, как у него дела со здоровьем, и говорит, что чем чаще к ним прислушиваться, тем быстрее заболеешь.

Я взял бумаги и стал ждать отца. Было еще рано. Я уселся на диван, пока он на минуту спустился в подвал.

– Чем он там все время занимается? – спросил я у матери.

– Он отнес туда все свои вещи… Перебирает их, переставляет, разбирает, собирает. Ты же знаешь, какой он у нас, ему нравится копаться в старье.

Я чуть было не заснул на диване. Из сонного оцепенения меня вывела эсэмэска, отправленная Джулией: ни пуха ни пера!

Мама опустилась на диван рядом со мной. Я посмотрел на нее и спросил:

– Тебе не страшно?

– Немного страшно, но я стараюсь не думать об этом, пока мы не узнали ответа.

Она прослезилась, произнося эти слова. Ближе к восьми мы вышли из дома. Я в основном молчал. Они выглядели более спокойными. Когда мы спускались по лестнице, мама даже спросила, что нам приготовить на обед.

В машине по дороге отец все пытался острить:

– Я всегда говорил, что не надо сдавать анализы, теперь видишь, что я оказался прав? Сейчас, когда мне сказали о болезни, я начал чувствовать, что со мной не все в порядке. Медики плохо влияют на нас. Я всегда говорил, что лучше держаться подальше от врачей.

Я попытался рассмеяться, но у меня ничего не получилось. Я натянуто улыбнулся, и только фыркнул носом, словно шумно выдохнул.

33. Она (самые прекрасные в мире черты ее лица)

Однажды зимой, в субботу, нас после обеда потянуло в постель. Я помню простыни каштанового цвета и две настольные лампы с абажуром. Дом погрузился в тишину. За окном дождь лил как из ведра. Было слышно, как капли дождя барабанят по опущенным жалюзи. Мы занялись любовью, потом нас сморил сон. Когда я проснулся, я приготовил себе кофе, а потом принес чашку кофе ей в постель.

Мой взгляд упал на ее лицо, и я не решился сразу же разбудить ее. Я люблю прислушиваться к ее дыханию, когда она спит. Я с удовольствием смотрю на ее руки, обнимающие подушку. В такие минуты я невольно спрашиваю себя, как же случилось, что она вся целиком принадлежит мне. Я сел на край постели и отвел волосы с ее лица. Она открыла глаза. Я наклонился и поцеловал ее в лоб.

Она потянулась, глаза у нее были чуть припухшие ото сна, а ей это не нравилось. В этом я с ней не согласен. Мне, наоборот, чуть припухшие глаза казались самой красивой чертой ее лица. Я смотрю в них, и меня переполняет нежность, я даже не знаю, полюбил бы я ее, если бы не видел ее лица, когда она только-только очнулась ото сна.

Я снова залез под одеяло. Когда она допила кофе, она соскользнула вниз по подушке, мы обнялись, и она стала нежно гладить меня по голове.

Эти незначительные воспоминания крепко-накрепко привязали меня к ней. Я стал заложником ее красоты.

34. Он сидел, поджав ноги

В больнице не было зала ожидания, и больные сидели в коридоре. Свободных мест осталось немного. Мы, не сговариваясь, сели в стороне ото всех. В этом мы с ним похожи. Мы искали тишины и, оказавшись совершенно неожиданно для себя среди посторонних людей, старались держаться от них подальше. Все вокруг было белым, даже стулья. На стенах развешаны фотографии итальянских городов: Пизанская башня, венецианские гондолы, римский Колизей.

Довольно скоро из двери вышла медицинская сестра и начала, как на поверке в солдатском строю, зачитывать фамилии ожидавших пациентов. Она ни разу не оторвала глаз от своего списка, не смотрела в лица тех, кого называла, но при этом не производила впечатления хамоватой санитарки, а, скорее, вела себя, как очень занятый человек.

Когда она скрылась за дверью, все снова вернулись к своим разговорам. Многие, как и я, пришли кто с родителями, кто с женой или мужем. Часто в таких жизненных обстоятельствах можно увидеть, насколько крепки отношения в семье.

Мой отец, кивнув в сторону мужчины, проходившего по коридору, сказал мне:

– Вот доктор, которого мы ждем.

Я сразу встал, подошел к нему и представился.

– А, так это вы тот самый гений рекламы, поздравляю вас.

– Откуда вам известно, чем я занимаюсь?

– Мне это ваш отец сказал. Во время осмотра он только и говорил о вас, сказал, что у него есть сын примерно моего возраста, с большими способностями, который работает в рекламе. Вам должно быть приятно, что ваш отец так гордится вами, мой, к примеру, считает меня бездарью. Может, перейдем на ты?

– Конечно. Я только вчера узнал о возникших опасениях, мои родители не хотели меня волновать… Я хотел узнать, чего нам стоит ожидать.

– Я буду говорить с тобой откровенно… – и он повторил то же самое, что накануне говорила мне Джулия. В одном случае можно обойтись несложной операцией, в другом придется проводить химиотерапию, но положение все равно останется безнадежным. Вопрос пойдет о нескольких месяцах.

– Как только мне принесут результаты анализов, я сразу же вызову вас к себе, – сказал он и пошел дальше. Доктор шел быстрой походкой, полы халата развевались в такт его шагам, как накидка у Супермена.

Я вернулся к отцу и сел слева от него. Напротив нас было большое, распахнутое окно. За ним виднелась раскачивающаяся на ветру верхушка дерева. Я откинулся на стуле и прижался затылком к стене с тайной надеждой увидеть голубую полоску неба, в которую можно погрузиться взглядом и затеряться. Но надо мной, как огромный белый лист, нависал потолок, мешавший мне устремиться к небу. Отец, напротив, сидел на стуле с прямой спиной. Он молча смотрел в окно.

На нем были тщательно отглаженные брюки, свежая тенниска и бежевая куртка, которую он почти никогда не надевает. Одежду сегодня утром ему приготовила мама, что, впрочем, она делает каждый день. Он надел новые коричневые ботинки, которые мама недавно купила ему на рынке. Как когда-то говорили, оделся по-праздничному. Когда мои родители идут к врачу, к адвокату или к кому-нибудь в гости, они стараются одеться получше. Такая у них привычка. Они так воспитаны.

Я закрыл глаза. До меня долетали все больничные звуки: разговаривающие вполголоса больные, смеющиеся санитары, шаги в коридоре, повизгивание колес каталок, стук дверей. Наконец я открыл глаза, оторвал голову от стены, выпрямился и достал из кармана куртки пакетик с карамелью. Я протянул его отцу, тот взял одну конфетку. Я убрал пакет в карман и протянул к нему раскрытую ладонь, чтобы он отдал мне фантик. Отец скатал из фантика шарик и вложил его мне в руку, потом посмотрел на меня и сказал:

– Спасибо.

Все эти движения мы совершали с типичным поведением людей, занятых совсем другими мыслями. Я с жадностью следил за ними, словно боялся, что они могут оказаться последними. В моих ушах еще эхом отзывалось «спасибо», сказанное мне отцом, когда я встал, чтобы выбросить обертки от конфет, и сразу же заметил, что мне жаль расставаться с его шариком. Я вертел его в пальцах, застыв перед корзиной. Я все медлил. Наконец я выбросил его и вернулся на свое место.

Я слышал, как карамелька постукивает на его зубах. Я не стал откидываться к стене. Я, как и он, сидел прямо и смотрел на дерево за окном. Мой отец оборвал молчание, заметив, что небо сереет. Я коротко ответил ему:

– Да, кажется, будет дождь.

Потом мы снова умолкли. Наступило долгое, настороженное молчание, которое снова прервал мой отец:

– Представляешь, когда умирал твой дед, я был рядом с ним, стоял у его кровати.

Я повернулся к нему. Оказывается, вот о чем он думал, когда молчал.

– Он умер в обед, случилось так, что в комнате рядом с ним остался я один, потому что бабушка с теткой и еще двумя женщинами спустились перекусить на кухню. В последний месяц он стал совсем плох. Когда он испускал последний вздох, я смотрел на его лицо. Он как-то странно задышал, потом сделал долгий, шумный выдох и умер.

– Ты испугался?

– Нет, страха у меня не было. Но я испытал сильное потрясение. – Он на время умолк, словно перед ним ожило то далекое воспоминание, потом добавил: – Но я совершил странный для себя поступок. Я никому о нем не говорил, я тебе первому сейчас о нем рассказываю.

– А что ты сделал?

– Я встал и, вместо того чтобы сразу же спуститься вниз и сказать, что он умер, закрыл дверь на ключ. Я закрылся в комнате вместе с ним. Я снова сел у его изголовья и начал вглядываться в него. Я, наверное, очень долго просидел возле его тела. Потом я встал, открыл дверь и спустился вниз сообщить, что он умер. Я не могу объяснить, почему я заперся в комнате вместе с ним.

– Может быть, он всегда тебя избегал, ускользал от тебя, и ты наконец смог остаться с ним наедине? Ты плакал?

– Нет, я не умею плакать. Я, в общем, даже ребенком не плакал.

– Как, ты даже в детстве не плакал?

– Я плакал до пяти-шести лет, потом больше не плакал. И правда, когда твоя бабушка наказывала меня, она меня шлепала и не могла остановиться, потому что я не плакал, а это выводило ее из себя. Представляешь, я помню, как однажды она швырнула меня ничком на пол, придавила каблуком и стала кричать, что я буду плакать.

– Бабушка?

– Да. Она голову теряла, когда видела, что я не плачу.

– И ты после шести лет совсем не плакал?

– Не то чтобы никогда. Когда я подрос, такое иногда случалось. В последний раз в детстве я расплакался, когда мой отец схватил меня, поднял над печкой и сказал, что, если я не перестану плакать, он кинет меня вниз. Я до сих пор помню докрасна раскаленные угли подо мной. Меня охватил дикий страх, я его на всю жизнь запомнил. Он требовал, чтобы я перестал реветь, но я зарыдал еще громче. Чем страшнее мне становилось, тем громче я начинал вопить. Почти год после этого я заикался. Чтобы заговорить гладко, мне надо было с силой стукнуть кулаком по столу или что-нибудь сломать… Меня заставляли даже камешки держать во рту.

– Видно, потрясение было слишком сильное. Ни за что бы не подумал, что бабушка тебя била.

– И бабушка, и дедушка. Когда мама задавала мне трепку, она говорила, что от маминых колотушек только одна польза, но вот когда вскипал отец, лучше всего было поскорее уносить ноги. Однажды он меня даже выпорол брючным ремнем, выдрал меня за милую душу, а затем приказал: «А теперь убирайся в свою комнату и носа оттуда не высовывай, пока я тебе не скажу». Только потом он забыл про меня, и я проторчал там весь день.

– Я не знал, что дедушка был такой злой.

– Он не был злой. В то время так воспитывали.

– Что значит, в то время так воспитывали?

– Это считалось в порядке вещей, все так делали. Нас учили уму-разуму подзатыльниками, другого выбора не было, тогда не разводили долгих разговоров. Они так привыкли жить: и со скотиной, и с детьми обращались одинаково. Если тебе везло, ты отделывался четырьмя оплеухами, если же нет, то стягивали с пояса ремень и гонялись за тобой вокруг стола. Твой дед меня поколачивал, потому что сам получал зуботычины от отца, которому тоже доставалось от своего.

– Но ты-то меня никогда не бил.

– У меня рука не поднималась, я никогда не был таким, как твой дед. У него сил было больше.

– Ты на самом деле думаешь, что все дело в силе? А может быть, ты просто не хотел быть похожим на него?

– Ну, не знаю. В общем, я не мог тебя наказывать. Хотя один раз я тебя отшлепал по мягкому месту, но больно от этого было мне, а тебе.

– Я этого не помню. А что я такого сделал?

– По-моему, ты грубо разговаривал с матерью…

– А кроме затрещин, что ты помнишь о деде?

– Он был крепкий мужчина, все время работал, на меня у него не оставалось времени. Правда, помню, он своими руками смастерил мне маленький грузовик с настоящими стеклами в окнах и фарами, которые работали от батарейки. Он с нами редко разговаривал.

– Что ты имел в виду, когда сказал, что он с вами редко разговаривал?

– Когда он выходил из дома, то со всеми останавливался поговорить, он был блестящий собеседник, скорее даже говорун, а дома он был немногословен. Со мной он почти не разговаривал. Если я оставался с ним один, он мог часами меня не замечать, как будто меня и не было. Он обращался ко мне, только если я его разозлил, или когда читал мне нотации.

– И что он тебе говорил?

– Обычные вещи, говорил, что мне повезло, потому что жизнь у меня не такая, как у него, он еще маленьким должен был пойти работать. Что я сижу на всем готовеньком и могу жить в свое удовольствие, потому что он ради нас всем жертвует и жизни не видит. А ведь когда он начал работать, ему пришлось вкалывать за литр молока в день. Или говорил, что я должен раньше вставать и сразу приниматься за ученье, иначе вырасту оболтусом и лоботрясом. Он все время называл меня копушей, уверял, что в жизни я ничего не добьюсь. И оказался прав, потому что моя жизнь сложилась так, как он и предсказывал.

– Все зависит от того, с какой стороны посмотреть. Может быть, тебя надо было просто подбодрить.

– Возможно, да, но в конце концов все так и вышло, и он был прав. Меня во всем преследовали неудачи, и если бы ты не помогал мне деньгами, не знаю, что бы с нами стало.

– Папа, самое лучшее, что ты можешь сделать для меня, это просто обратиться ко мне… с какой угодно просьбой, в том числе и за помощью. Ну, скажем, как сегодня, проводить тебя в больницу.

– Надо же. Тогда я много для тебя сделал, потому что ты всю жизнь только этим и занимаешься.

Мы улыбнулись.

– Твоя мать это единственное светлое пятно в моей жизни. Единственное, чего я добился. Твоя мать и ты. Но ты, скорее, ее заслуга.

– Ну, зачем ты все твердишь, что я ее сын, а ты в этом только принимал участие. Ты так всегда говорил, когда я был маленький. А я каждый раз обижался.

– Ты обижался? Но я ведь шутил. Это у меня такая шутка была.

– Дурацкая шутка… Я был слишком маленьким, чтобы понять ее.

– Я никогда не замечал, чтобы ты из-за этого расстраивался. Я еще много чего не замечал… Твоя мать великая женщина. Мне по-настоящему повезло. Ты знаешь, с той жизнью, которую я ей устроил, она давно бы могла бросить меня, но она всегда была рядом. Когда мы поженились, дела на работе уже шли неважно. Мы поженились в самое неудачное время. Потом она забеременела. Мысли о том, что я не смогу устроить для вас достойную жизнь, непрерывно преследовали меня. Но твоя мать, вместо того чтобы злиться, как могла, успокаивала меня, ободряла, говорила, что скоро все устроится. Она никогда не жаловалась. Те же родители твоей мамы, твои дедушка и бабушка, имели полное право бросить мне упрек. Но они были порядочными людьми и входили в наше положение. Часто они даже помогали нам.

– Когда ты уезжал к ним на каникулы, твоя мать навещала тебя по воскресеньям, а я всегда отказывался ехать, говорил, что мне надо работать. Отчасти так оно и было, но настоящая причина состояла в том, что я с ними себя неловко чувствовал, хотя они ни единым словом меня не попрекнули. Хорошие они были люди… Мой отец время от времени спрашивал, как идут у меня дела, тем более что именно он дал мне денег на приобретение бара, а я ему врал, говорил, что все хорошо. Мне бы надо было попросить у него денег, пока еще не стало слишком поздно, но я так и не решился на это. Я старательно закрывал глаза на то, что стою на грани банкротства, и делал вид, что ничего страшного не произошло, но чем упорнее я держался за бар, тем хуже шли мои дела. Ты даже не знаешь, через что мне пришлось переступить, когда в конце концов обстоятельства заставили меня прийти к нему и честно во всем признаться. Он начал орать, что я промотал его деньги, что я бездарь, что я ни на что не способен и могу только плясать под чужую дудку. «Я тебя предупреждал, что ты выбрасываешь деньги на ветер». Ну, ладно. А теперь позвони маме, скажи ей, что мы задерживаемся и еще пока не попали на прием.

– Хорошо.

Пока я говорил с мамой, отец потянулся рукой к телефону.

– Подожди, папа хочет поговорить с тобой.

– Алло… Нет, пока еще ничего не известно, мы еще не были у врача. Когда выйдем от него, я тебе позвоню… Пока.

Он, в общем-то, повторил мои слова и нового ничего не добавил. Он просто переживал из-за того, что мама за него волновалась. Отец отдал мне телефон и снова замолчал. Шли минуты, казалось, они тянулись целую вечность. Мои мысли крутились вокруг отца: вначале я подумал, что он скоро может умереть, потом представил, как он лежит на полу, а бабушка пинает его ногой в бок, затем увидел, как он молча сидит рядом с телом дедушки.

Потом мои мысли плавно перетекли от отца к ней, к женщине, которая бросила меня и скоро выйдет замуж. И даже тогда, когда решался важнейший вопрос, связанный с жизнью и смертью моего отца, она по-прежнему не выходила у меня из головы. Мне страстно хотелось, чтобы в конце этого тяжелого дня она ждала меня в нашем доме.

Я снова стал прислушиваться к звукам больницы. Неожиданно для себя я уловил, что в нашем с отцом молчании слышится настойчивый зов, что его переполняет жажда проявить и ощутить нашу родственную близость. И в тот же самый миг отец положил мне руку на плечо, словно хотел опереться об меня, чтобы встать со стула. Но он и не пытался подняться. Не говоря ни слова, он держал руку на моем плече. Я ощущал тепло его ладони. Я понял, что если я повернусь и посмотрю на него, то наверняка расплачусь. Но я не мог себе этого позволить, по крайней мере, в эту минуту. Мне следовало быть сильным, я пришел, чтобы приободрить, поддержать его, я должен был выражать уверенность и надежду. Только мне казалось, что мои веки превратились в плотину, сдерживающую потоки слез. Эта плотина оказалась ненадежной, по ней уже пробежали мелкие трещины. Я замер и собрал всю волю в кулак, пытаясь не поддаться нахлынувшей слабости.

Мне хотелось взглянуть ему в глаза. Я бы с радостью обнял его, но не мог, руки у меня словно онемели. Мне никогда не удавалось это сделать. Но несколько мгновений спустя, я даже не знаю, откуда у меня взялись на это силы, кое-что я все-таки сумел сделать: я положил руку ему на колено. Мы не смотрели друг на друга и не обронили ни слова. Я все еще не до конца овладел собой и чувствовал, что вот-вот могу сорваться и дать волю облегчающим сердце слезам. Как бы я ни противился этому.

Отец снял руку с моего плеча и сжал мою кисть. Я не прикасался к рукам отца с тех пор, как прошло мое детство.

Я не мог больше сдерживать себя, я был готов сдаться под напором нахлынувших чувств, как вдруг меня стало наполнять необычное ощущение. Как будто на смену слабости пришла сила. Мне не хотелось больше плакать. Вплоть до последнего мгновения, провожая отца к врачу, я ощущал себя его родителем. Но в тот миг, когда он накрыл своей ладонью мою руку, я почувствовал себя его сыном. Мне был нужен отец, и мой отец спешил мне на помощь, он все понял и пришел ко мне. Мне было легко и просто сидеть и молчать рядом с ним, ощущать свою руку в его руке. Я никогда еще не был так близок с ним. Совсем недавно меня бы смутил его поступок. Но только не в эту минуту.

Время от времени он поглаживал большим пальцем мою кисть, как бы напоминая о своем присутствии и возвращаясь к ощущению первого прикосновения.

Когда он убрал руку, я понял, что мне надо на миг остаться одному.

– Я зайду в туалет, а потом поговорю по телефону. Если появится доктор, позвони мне. А, может быть, ты хочешь поговорить с ним наедине? Тогда я подожду в коридоре, если тебя не будет на месте.

– Нет, я тебе позвоню, я хочу, чтобы ты зашел к врачу со мной.

Я вошел в туалет, и посмотрел на себя в зеркало. Потом сполоснул лицо, и вышел. Издали я видел отца, сидящего на стуле. Он сидел, подавшись вперед и поджав ноги под стул, и упирался в пол носками ботинок. Руки, скрестив пальцы, он зажал между колен. Я смотрел на этого человека, склонившегося под тяжестью своей жизнью, под грузом тягостного, казалось, нескончаемого дня, и, не выдержав, заплакал. На мои глаза накатились слезы, которые мне кое-как удалось сдержать чуть раньше. Я прислонился к окну и поспешил поскорее вытереть глаза.

Я остался стоять у окна, стараясь думать о чем-нибудь другом. Я медлил, чтобы отец не догадался по моим глазам, что со мной случилось.

И в эту минуту я решил позвонить ей. Женщине, которую люблю. Я набрал ее номер, воспользовавшись функцией «анонимный звонок». Я посмотрел на отца, затем на дисплей телефона с высветившимся номером, потом снова на отца. Наконец, не отводя глаз от отца, я нажал клавишу «вызов».

После двух гудков я перестал слышать, как колотится мое сердце, потому что услышал ее голос.

– Кто это?

И как раз в этот миг безумного трепета я увидел, как отец встает со стула и манит меня рукой. Подошла наша очередь.

– Кто это?

Я, не отвечая, сложил телефон и, перед тем как опустить его в карман, протер экран рукавом пиджака.

35. Она (стоит у полки с печеньем)

Вечером того же дня, когда я узнал, что с моим отцом, я подошел к ее дому. Мне надо было видеть ее, поговорить с ней, уговорить ее вернуться ко мне, а не выходить замуж за этого хренова инженера. После утреннего звонка мне не удалось больше услышать ее голос. Она выключила телефон, не хотела, чтобы я снова приставал к ней со своими объяснениями. Я простоял у ее дома до трех часов ночи. Потом приходил к нему еще три вечера подряд. Она недавно перешла на другую работу, и я не знал, где находится ее новый офис. Домой в эти три дня она так и не вернулась. Наверное, она уже ночевала у него. Я не только провел три ночи около ее дома, но еще заезжал туда утром по дороге в офис и вечером после работы. Всякий раз, когда мне надо было куда-то поехать, я обязательно проезжал мимо ее дома, даже если это было не по пути. Я вызывал ее по домофону, но мне никто не отвечал. Так продолжалось чуть больше недели.

Чтобы немного скрасить свое грустное настроение, нахлынувшее на меня в те дни, я как-то днем заглянул в кафе-мороженое, славящееся своим самым вкусным в мире крем-брюле. Я взял коробку с кремом и еще две упаковки с шоколадным и ореховым мороженым. Когда я отходил от прилавка, я заметил через окно на другой стороне улицы супермаркет.

– Я могу оставить у вас мороженое, мне надо зайти в магазин? Я вернусь минут через десять.

– Без проблем.

– Спасибо.

Я не собирался покупать много продуктов. Взял корзинку, получил номер очереди в гастрономический отдел: тридцать три.

На табло светилась надпись: обслуживается номер двадцать восемь.

Все отлично.

Я принялся привычно проходить по торговым рядам. Внезапно у меня замерло сердце: рядом с полками с моим любимым печеньем и сухими хлебцами стояла женщина с высоко стянутым на затылке конским хвостом, в синем платье, в сандалиях на высоком каблуке и с ниткой жемчуга на шее. Она была удивительно красива. Я остолбенел, я никак не ожидал встретить ее в таком месте. Ее, женщину, которая бросила, ушла от меня и скоро выйдет замуж. Ту, которую я любил.

Она шла впереди меня, а потом свернула налево. Я повернул назад, чтобы перейти на другой ряд и двинуться ей навстречу, сделав вид, что я не видел ее. На середине прохода она заметила меня.

– Лоренцо! – с вытянутым от изумления лицом выговорила она.

– О! Привет, – ответил я, сделав круглые глаза и стараясь изобразить искреннее удивление. И добавил: – Ты что здесь делаешь?

Мой вопрос, конечно, прозвучал довольно нелепо, учитывая, что встретил я ее в супермаркете с корзинкой в руке.

– Покупаю продукты.

– Я тоже.

– Ты знаешь, я догадалась. Ну, как поживаешь?

– Да, так, все в порядке, а ты?

– Спасибо, и у меня все хорошо.

– С ума сойти! Я в первый раз зашел в этот магазин, и вот… Я заезжал в наше кафе-мороженое.

Когда я произносил эту фразу, я нарочно сделал ударение на местоимении «наше».

– Я тебе звонил на днях.

– Я знаю. Но я тебе потом послала эсэмэску, попросила, чтобы ты мне больше не звонил.

– А почему ты злишься на меня?

– Я не злюсь.

– Тогда почему ты прячешься от меня?

– Я не прячусь, и на твои звонки не отвечаю вовсе не потому, что злюсь на тебя… Мне это просто не нужно… Я не верю, что тебе на самом деле интересно знать, как я живу.

– Мне и это интересно, но я звонил тебе прежде всего потому, что мне надо серьезно с тобой поговорить.

– Вот в этом-то и дело, поэтому я и не отвечаю.

– Я тогда ничего не понимаю… Я что, так сильно изменился? Почему ты сторонишься меня? Я ведь тебе не чужой человек…

– Вот именно.

– Мне только нужно, чтобы ты согласилась поговорить со мной, пусть даже одну минуту.

– Все, что мне надо было сказать, я уже тебе сказала два года назад. Я не злюсь на тебя и не хочу выглядеть упрямой или злопамятной. Это никакая не месть, просто сейчас меня совсем не интересует то, что ты хочешь мне сказать. Для меня это осталось в прошлом.

– Но это важно, поверь мне, это касается нас с тобой.

– Это важно для тебя, Лоренцо. А насуже нет.

– Да выслушай ты меня хоть раз.

– Лоренцо, поверь мне, я не хочу, чтобы ты думал, что я злюсь или что-то другое, просто для меня это уже перевернутая страница. Мне жаль, что тебе плохо, если бы я могла, я бы сделала так, чтобы тебе не было больно. Я и поэтому еще не отвечаю тебе, пусть уже прошло много времени, пусть нас ничего больше не связывает, но мне становится не по себе, когда я слышу, как ты жалуешься…

– Мне тебя не хватает, я хочу, чтобы ты вернулась ко мне. Это правда.

Она чуть дольше, чем глядела до этой минуты, посмотрела мне в глаза. Ее губы слегка искривились в гримасе, которую можно было принять и за легкую, едва заметную улыбку.

– Как твои поживают?

– Не увиливай от ответа.

Несколько секунд она стояла молча, по-прежнему не отводя от меня своего взгляда.

– Ты все-таки потрясающий человек.

– Что?

– Ты всегда так поступаешь. Каждый раз, когда я стараюсь что-то выстроить, ты возвращаешься и рушишь все, что мне с таким трудом удалось слепить. Каждый раз ты готов стереть меня в порошок, и каждый раз, только-только я встану на ноги, ты снова возвращаешься.

– Но на этот раз все будет совсем по-другому.

Она еще раз посмотрела на меня, и ничего не сказала. Я знал, о чем она подумала. О том же самом думал и я. О моих обещаниях, которые я слишком легко давал ей в прошлом. Она еле заметно улыбнулась. Когда она заговорила, в ее словах я не услышал ни неприязни, ни упрека. Говорила она очень спокойно. И тогда, именно в ту минуту, у меня впервые появилось ощущение, что я навсегда потерял ее. Я мог сколько угодно настаивать, но весь ее вид ясно говорил мне об этом.

– Мне жаль, что тебе плохо… Я знаю, что это такое, но еще раз повторяю: я не злюсь на тебя. Серьезно.

На моем лице, должно быть, отпечаталось похоронное настроение, потому что она, казалось, с жалостью смотрела на меня. Наверное, поэтому она добавила:

– Ну, хочешь, мы сейчас пойдем, посидим в кафе, если ты уже все купил.

Я молча кивнул, и мы вышли из магазина. Я словно потерял дар речи. Меня сильно смущало ее спокойствие. Неожиданно встретившись со мной, она вначале смешалась, но потом держалась очень спокойно и естественно, говорила ровно, без запинки. Она ни слова не сказала невпопад, ее голос ни разу не дрогнул, вид у нее был довольно безразличный. По крайней мере я не заметил в выражении ее лица никаких особых проявлений чувств. Создавалось впечатление, что наш роман действительно остался для нее в прошлом, что она и в мыслях уже не возвращалась к нему.

Мое убеждение в том, что нам суждено принадлежать друг другу, сидело, оказывается, лишь в моей голове. Только сейчас я начал сознавать это. Теперь мне все стало ясно.

– Мне надо забрать мороженое. Ты помнишь его вкус?

– Да, я часто сюда захожу. Я теперь живу в этом районе.

– Ты не живешь больше в старом доме?

– Нет, та квартира по-прежнему моя, но с некоторых пор я живу здесь. Я думаю, тебе известно, что я выхожу замуж?

– Да, я знаю.

– Мы живем теперь здесь, на квартире у Фабрицио, а в своей я жить больше не буду.

Его имя болью резануло мне по сердцу. Она же не сказала просто « с ним». Зачем она показывает мне, как он важен для нее? Я не стал ей говорить, что однажды подкараулил его возле работы, чтобы посмотреть, как онвыглядит, а потом напрасно ждал ее под окнами.

Я чувствовал себя раздавленным. Изображал спокойствие, которого у меня уже давно не было, меня мучила боль, я не мог больше выдавить ни слова о нас с ней. Не знаю, как я набрался смелости, но у меня все-таки вырвалось:

– А что, если мы не пойдем в кафе, а возьмем мороженое и съедим его у меня дома?

Она не стала сразу отказываться. Помедлила несколько секунд:

– Лучше в кафе. Мне скоро пора домой.

– А что у тебя за дела?

– Ничего особенного.

– Да ладно, идем. Так хоть на мою квартиру посмотришь. Там теперь все по-другому. Съедим мороженое, я сварю тебе кофе, потом вернешься домой. Я обещаю, что не буду больше тебе звонить и оставлю тебя в покое.

Она прямо посмотрела мне в глаза:

– Ты должен пообещать мне это, даже если я не пойду. Если ты меня действительно любишь, ты оставишь меня в покое.

Я промолчал. Я ждал ответа на мое предложение. Я знал, что она никогда не согласится, но она уже стала такой далекой от меня, что терять мне больше было нечего.

– Хорошо, я пойду к тебе.

Секунду спустя, на заднем сиденье моей машины уже лежали наши пакеты с едой. Только теперь их отнесут в разные дома. Когда я сел за руль и она оказалась справа от меня, мне захотелось отправиться, не вылезая из машины, на край света. Уголком глаз я бросал взгляд на ее ноги и колени. В руках она держала упаковку с мороженым. Я боялся, что она передумает и попросит меня остановиться. Но она сидела спокойно. И не говорила, что хочет выйти.

– Как Никола поживает?

– Хорошо. С ним сейчас живет одна девушка.

– Никола пустил к себе в дом девушку?

– Да, и что тут такого?

Когда я стал медленно подниматься с ней по лестнице, мне показалось, что я начинаю ворошить свое прошлое. Я вспомнил, как мы в первый раз поднимались ко мне после того памятного вечера. Как мы впервые занимались любовью.

Сейчас все было по-другому. Не столько для меня, сколько для нее. Для меня вообще ничего не изменилось. Меня и в эту минуту неудержимо влекло к ней, я и сейчас был готов сделать то же, что и в первый раз: силой притянуть ее к себе, прижать к стене и осыпать поцелуями.

Но только теперь стена встала между нами.

36. Прерванное молчание

Мы с отцом сели напротив доктора.

– Ну, вот, наконец-то, я познакомился с вашим сыном… Большая честь для меня!

Потом врач перевел взгляд на меня и, забыв, что совсем недавно предложил мне перейти на ты, добавил:

– Если в вашем рекламном ролике найдется какая-нибудь малюсенькая роль, вы меня позовите, я сразу приеду… много денег я не попрошу.

– Все будет зависеть от того, что вы нам скажете, – в тон ему шутливо ответил я.

Доктор взял в руки папку и раскрыл ее.

– Посмотрим, что они там написали.

Мы разом замолчали. Все, включая врача. Я смотрел на его руки, державшие лист с результатами анализов. Руки у него были загорелые, а белые рукава халата только подчеркивали золотистую смуглоту его кожи. Мы с плохо скрываемым волнением нетерпеливо ждали ответа доктора, и его смуглые от загара руки наводили на мысль о несправедливом устройстве мира. Я пытался предугадать ответ врача по еле заметным изменениям в выражении его лица. Я не отрывал глаз от его лица и никак не мог понять, мелькнула ли на его губах сдержанная улыбка или их искривила гримаса сожаления.

Мы сидели, ожидая приговора врача, и неожиданно мой отец нарушил молчание.

– Доктор, я хотел бы, чтобы вы были предельно откровенны со мной, скажите мне всю правду, без недомолвок.

– Не волнуйтесь, я дам вам прямой и ясный ответ.

– Спасибо.

Врач умолк на несколько секунд, показавшихся нам вечностью, потом вздохнул и сказал:

– Обследование показало, что у вас злокачественная опухоль.

Жизнь остановилась. У меня только мелькнула мысль, что отец скоро умрет. И вместе с ним часть меня.

Но доктор не выглядел слишком огорченным. В его словах не слышалось скорбной интонации.

Я снова непроизвольно положил руку на колено отца, но так и не решился повернуться к нему и посмотреть ему в глаза.

Он уже уходил от меня. На этот раз навсегда.

Говорят, что перед смертью вся жизнь проносится перед глазами умирающего. И в тот миг, пусть скорая смерть грозила ему, а не мне, в моем сознании стремительно промелькнула череда картин: он со мной в детстве, я с ним уже взрослым, я и мама…

– Но, к счастью, – продолжал доктор, – опухоль еще не дала метастазов.

– Что это значит?

– Это значит, что вам очень повезло. Вас своевременно, пусть и совершенно случайно, направили на обследование, его результаты позволяют вам бороться с болезнью, не опасаясь серьезных последствий. Если бы вы опоздали с обследованием на несколько месяцев, тогда бы вы находились в совсем другом положении и надежд на удачный исход, возможно, оставалось бы крайне мало. Результаты биопсии позволяют сделать вывод, что у вас, как я уже сказал, аденокарцинома, но без метастазов.

– Следовательно? – прервал я врача. Я ожидал более внятного и определенного ответа.

– Вашего отца надо оперировать. Я не буду зачитывать вам медицинское заключение, в нем слишком много специальных терминов, так что вряд ли оно будет вам понятно. Могу только сказать, что вашему отцу необходимо сделать операцию.

– Но смерть ведь ему не угрожает, правда? – спросил я, все еще добиваясь от врача ясного, успокаивающего ответа, без медицинских терминов.

– Нет, я не вижу смертельной опасности.

Я посмотрел на отца, и хлопнул его по плечу, как обычно ведут себя с закадычными друзьями. Я был безумно рад. В один миг я из ада перенесся в рай.

– Спасибо, доктор. – Я его благодарил так, словно это была его заслуга, словно он был виновником моей радости, словно он был сам Господь Бог.

Теперь уже отец стал донимать врача своими расспросами:

– Когда надо ложиться на операцию? Вы удалите у меня легкое? Это опасная операция? Вы уверены, что моя жизнь вне опасности? Мне придется делать химиотерапию и лучевую терапию? Меня подключат к кислородному прибору, мне придется жить с ним всю жизнь?

Доктор жестом руки остановил его:

– Позвольте мне ответить подряд на все ваши вопросы.

– Я повторяю, речь идет об аденокарциноме без метастазов. Мы вас прооперируем, но при этом нет необходимости удалять все легкое, мы удалим только небольшую часть легкого, это совсем не опасно, вам не придется делать химиотерапию, а тем более лучевую терапию. Никаких кислородных аппаратов. На короткое время вам пропишут постельный режим, потом все придет в норму. Если бы вы пришли на несколько месяцев позже, то картина была бы совсем другой… В данном же случае опасность вам не грозит.

Я откинулся на спинку стула и, стараясь не привлекать к себе внимания, облегченно выдохнул. Перед уходом мы пожали друг другу руки. С медсестрой доктора я договорился о дне следующего посещения. Покидая кабинет врача, я посмотрел на сидящих в коридоре больных и пожелал всем незнакомым мне людям получить тот же ответ, который только что дали нам.

Мы с отцом зашли в бар выпить кофе. Он к кофе взял еще и рожок. Отец надкусил рожок, а потом попросил:

– Позвони маме.

Я позвонил ей и сказал, что папа вне опасности, что ему сделают операцию, но обещают, что она не будет сложной.

– Ты будешь говорить? – спросил я у отца. Он отрицательно покачал головой, стараясь не испачкать руки и одежду потекшим вареньем.

Мы не спешили встать из-за столика, как будто пришли в бар отдохнуть после тяжелой работы. Я взглянул на отца и вдруг заметил, что он уже не тот, каким был раньше. Человек, на которого я сейчас смотрел, был моим новым отцом, только что подаренным мне судьбой. Я нашел его именно тогда, когда боялся потерять, он сидел здесь, рядом со мной. Вместе с ним я вновь обрел утраченное время, которое он нес с собой. Я впервые осознал, что значило для меня это время, какое сокровище попало в мои руки. Это время было бесценно, потому что раньше мне казалось, что оно ушло от меня, что я потерял его навсегда. Это время, думал я, будет скоротечным и вместе с тем бесконечным. В тот миг мне страстно захотелось жить полной жизнью, а не пускать ее на самотек. Я понял, что и с ней я тоже не могу больше бездарно упускать время. Прошло уже два года, ведь это целая вечность. За эти два года мимо меня бесследно пронеслась нескончаемая вереница переживаний, которые мне уже не дано испытать. В отношениях с ней и отцом я загубил слишком много подаренных мне возможностей. Вот время, которое я ищу.

– Папа, ты понимаешь, что это был вопрос времени? А ты упорно не ходишь на обследования.

– Ты прав.

Мы вернулись домой. Мама просто светилась от счастья и сразу, на пороге, обняла меня.

– Ты его должна обнимать, а не меня…

– Я знаю, знаю… но, дай я и тебя обниму.

Я остался у них обедать. Это был самый вкусный обед в моей жизни. Я объяснил маме все, что ей надо сделать, отдал график посещений врача и все остальное.

– В любом случае я приеду, когда придет время ложиться на операцию.

Теперь мне хотелось как можно больше времени проводить рядом с ним. Но после кофе у меня появилось желание уехать. Мне хотелось побыть одному. Я попрощался с ними. Мама принялась мыть посуду, мы с отцом вместе вышли из дома. Он спустился к себе в подвал, а я сел в машину.

Я уже позвонил Николе и Джулии, сообщил им радостную новость. Я вел машину, выключив музыку, почти всю дорогу проехал с опущенным стеклом. Я хотел видеть небо, а не скользить, как раньше, по нему взглядом, мне хотелось вобрать в себя свежего воздуха.

37. Мы

Она, та самая женщина, которая бросила меня, ушла от меня и скоро выйдет замуж, ходит по моему дому, а я смотрю на нее, слежу за ее движениями и походкой, которые я уже давно выучил наизусть. Я вижу, как она на миг замирает на пороге и прижимает руки к дверному косяку, не решаясь сразу войти в комнату.

– Хочешь пить? Принести воды?

– Да, спасибо.

Я иду на кухню и замечаю, что у меня дрожат руки. Я наливаю в стакан воду и слышу, как звонит ее телефон. Я боюсь, что кто-то или что-то помешает нашей встрече. Она берет телефон, смотрит на дисплей, и не отвечает. Потом переводит свой сотовый в режим «без звука»: телефон продолжает звонить, но сигнала не слышно. Только мигает экран.

У меня непроизвольно вырывается:

– Это он?

– Да.

– Ответишь? Я уйду, если тебе неудобно при мне разговаривать.

– Я ему потом позвоню.

До чего же меня раздражает этот хренов инженер со своими звонками! Меня бесит, что сегодня он ее мужчина. Не знаю, дуется ли он сейчас на нее за то, что она ему не отвечает. Но меня своим звонком он вывел из себя.

– Он ревнивый?

Молчит, не отвечает. Вместо этого говорит, что я научился ухаживать за цветами.

– Это мне отец помогает.

– Твой отец?

– Да, он как-то нарочно приехал, чтобы привести их в порядок, и, в общем, спас их. Теперь время от времени он приезжает и ухаживает за ними.

Я смотрю, как она пьет воду. Мне кажется, что она стала еще красивее.

– Ты хорошо выглядишь, очень красивая… как всегда.

Она садится на диван. Снова ничего не говорит.

– У тебя больше нет телевизора?

– Я купил видеопроектор. У меня теперь стена вместо экрана.

– У него такая большая картинка?

– Практически во всю стену. Я опускаю жалюзи.

– Что ты делаешь?

– Когда в комнате светло, то плохо видно.

– Не надо… это ни к чему.

– Я только хотел тебе показать.

– Неважно, я уже все поняла.

Мы оба замолкаем, молчание разделяет нас.

– У меня остались твои вещи, ты их забыла.

– Какие вещи?

– Книга, пара трусиков…

– Можешь оставить их себе.

Я кладу мороженое в ее вазочку.

– Держи, это тебе. Крем-брюле и шоколадное. То, что ты любишь.

Я сажусь на диван рядом с ней. Вскоре она встает и идет к книжным полкам.

– Книг, по-моему, стало в два раза больше.

– Ну, не в два раза, но кое-что прибавилось. Надо купить новый стеллаж, мне не нравится класть книги стопками.

Я подхожу к ней, теперь я у нее за спиной. Я улавливаю ее запах. Я протягиваю руку за книгой и почти наваливаюсь на нее, так что ей приходится отодвинуться. Я иду по тонкому льду. Я осторожно подбираю слова, остерегаюсь сделать неверное движение, неловкий жест. Я боюсь, что мое лицо выдаст меня, что на нем отразятся мой страх и вожделение. Тянусь включить музыку, но вовремя одумываюсь: нет, лучше не надо, она может подумать, что я пытаюсь создать романтическую атмосферу. Я не понимаю, она на самом деле так спокойна или только делает вид. Если она притворяется, то держится превосходно, потому что ничем не выдает себя. И прежде всего выглядит совершенно невозмутимой.

– Мне нравится твоя новая мебель. Она подходит к этой комнате. Мне вообще этот дом всегда нравился.

– Тогда почему бы тебе не вернуться? Этот дом еще дышит тобой, все в моей жизни еще напоминает о тебе, я не перестаю говорить о тебе. Оглянись вокруг: ты здесь, среди этих стен, видишь знакомые вещи, тарелки, простыни. Многое из того, что здесь есть, ты сама покупала. Возвращайся… Ты ведь уже здесь, ты всегда была здесь, чтобы вновь все воссоединить, тебе надо только сказать «да».

Она улыбается, облизывает ложечку с мороженым и ни слова не говорит мне в ответ. Я иду на кухню за тарелкой.

– Вот, посмотри. Это моя любимая тарелка, я ем только на ней. Видишь, до чего я докатился, я кладу себе еду на битую тарелку, потому что это ты отколола у нее край. Ты ее помнишь?

– Да, помню.

– Мне не нужна новая посуда, мне больше нравится пусть и щербатая, но твоя тарелка. И когда я ее мою, мне приятно ощущать под пальцами ее шероховатую щербинку, я тешу себя надеждой, что если я ее потру, как лампу Аладдина, то ты вернешься ко мне. Я ее не поменяю ни на какую другую тарелку в мире. Вернись и избавь меня от этой патетики, я в нее впадаю, потому что она создает для меня иллюзию твоей близости. Я становлюсь жалким. Помоги мне, избавь меня от этой муки. – Я с улыбкой заканчиваю свою декламацию. Она улыбается. Мы вместе начинаем смеяться. Когда она смеялась, жизнь замирала. Всегда. И сейчас это так.

– Уж если ты так заговорил, то мне, наверное, и в самом деле придется подумать, как тебя спасти.

Мы продолжаем шутить, вспоминаем все вещи, которые она постоянно роняла или теряла. Неожиданно она спрашивает:

– Я могу пройти в ванную?

– Зачем ты спрашиваешь, ты и так знаешь, где она. Пока она занята в ванной, я стараюсь определить, что мне надо делать, что лучше говорить, как себя вести. Открываю дверь на террасу и выхожу сделать пару глотков свежего воздуха. Я думаю, что сейчас самый удобный момент для того, чтобы уговорить ее вернуться ко мне, пусть я и чувствую, что она уже отдалилась от меня. Мы с ней шутили, и у меня создалось впечатление, что дело сдвинулось в лучшую сторону. Я должен снова рассмешить ее, быть веселым, живым, забавным.

Пока я придумываю, что ей сказать, она выходит из ванной и опережает меня:

– Будет лучше, если я сейчас пойду.

А я думал, что она поправляла прическу, чистила перышки.

– Прошу тебя, не уходи.

– Нет, я пойду, так будет лучше.

– Еще пять минут.

– Перестань, мы не на сцене. Мне действительно пора идти. Было на самом деле приятно вернуться сюда, посмотреть на дом. Ну, и с тобой встретиться.

– Я тебя отвезу.

– Спасибо, не надо.

– Но у тебя с собой сумки с продуктами.

– Не переживай, они легкие.

Она надевает жакет, берет свои сумки и идет к двери. Я цепенею, сердце у меня обмирает. Она стоит перед дверью моего дома, как в тот раз, когда уходила от меня, а я так и не нашелся, что сказать ей. Как в тот раз, когда я потерял ее. Мы смотрим друг на друга, она обнимает меня, два раза прикладывается к моей щеке с дежурным поцелуем.

– Пока, Лоренцо.

Я не могу разжать губы. Я не могу даже промычать простое «пока». Но потом у меня вырывается:

– В прошлый раз, когда ты уходила отсюда, ты умоляла меня не молчать, сказать хоть что-то тебе на прощанье… Ты помнишь? Ты стояла там же, где и сейчас, и просила меня сказать хоть слово, не стоять с каменным лицом. Это ты помнишь?

– Да, помню.

– На этот раз я прошу тебя не уходить. Я молю тебя, останься. Вернись ко мне, и останься со мной навсегда.

– На этот раз все уже по-другому. Уже слишком поздно, Лоренцо.

– Совсем не поздно. Послушай, я знаю, чтобы жить со мной, тебе пришлось от многого отказаться, но вот сейчас я здесь, перед тобой, и я уже совсем другой, я изменился.

– Теперь это невозможно. Слишком поздно, Лоренцо. Я ухожу. Выпусти меня, пожалуйста.

– Ты должна вернуться сюда. Ты должна перебраться к нам. Я хочу любить тебя, хочу, чтобы ты была рядом со мной, хочу постоянно видеть, чувствовать тебя и знать, что ты здесь. Хочу за ужином с друзьями опустить руку тебе на колено. Хочу вместе с тобой возвращаться в машине домой, обсуждать прошедший день и стараться понять, что в нем было не так. Я хочу засыпать, просыпаться, есть, разговаривать с тобой. Ну же, решайся, прошу тебя. Я хочу разговаривать с тобой, глядя тебе в глаза, или что-то кричать тебе из другой комнаты. Я хочу видеть тебя каждый день, смотреть на твою походку или на то, как ты открываешь холодильник. Я хочу, чтобы из ванной до меня доносился шум твоего фена. Мне нужно, чтобы каждый день я мог сказать тебе, что ты значишь для меня. Я хочу иногда спорить с тобой. Я хочу видеть твою улыбку, вытирать твои слезы. Я хочу, чтобы за ужином в ресторане или в гостях ты говорила мне, что нам пора домой, что ты устала и у тебя слипаются глаза. Я хочу оказаться рядом с тобой, когда тебе надо помочь застегнуть платье. Я хочу сидеть напротив тебя, когда за завтраком на море ты надеваешь темные очки, я хочу угощать тебя самыми вкусными кусочками фруктов. Я хочу пойти в магазин и выбрать для тебя сережки. Я хочу хвалить твою новую прическу, я хочу, чтобы споткнувшись, ты хваталась за мою руку. Я хочу смотреть, как ты выбираешь себе новые туфли. Я хочу забыть эти два года, прожитые без тебя, потому что они прошли впустую, без всякого смысла.

Давай начнем все сначала. Представим себе, что это только вчера ты собиралась уйти, а я успел остановить тебя. Давай вообразим, что слова, которые я говорю тебе сейчас, я сказал уже два года назад. Давай сделаем так, чтобы эти два года превратились всего в две минуты. Мы сможем это сделать. Мы все можем. Мы можем вернуться туда, где уже были когда-то, и откроем для себя много нового. И это новое будет прекрасно.

Но прежде всего я хочу, чтобы у нас был ребенок. Я хочу, чтобы он был похож на тебя, чтобы у него были твои глаза. Я хочу, чтобы по утрам в воскресенье он залезал к нам в кровать и устраивался между нами. А мы с тобой начнем его щекотать. Ведь есть ты, и есть я. Есть мы с тобой. И мы всегда останемся нами. Я сделал это открытие. Прошу тебя, останься.

– Слишком поздно, Лоренцо, слишком поздно.

– Нет, не поздно, прошу тебя, вернись ко мне, вернись, вернись…

Она приближается ко мне, подносит палец к губам, и подает мне знак: тсссссссс.

– Хватит, Лоренцо.

Я смолкаю. Смотрю ей в глаза, ловлю ее палец и целую его. Я жду, что она сразу отдернет палец от моих губ. Но нет, она позволяет мне сжать ее кисть, я осыпаю ее быстрыми поцелуями. Потом я целую ее запястье, руку. Ни звука не слетает с ее губ. Наверное, мне пора бы оторваться от ее руки и попытаться уговорить ее задержаться еще хоть на чуть-чуть, но я не в силах остановиться, я уже у ее локтя, потом у плеча, с него я попадаю на плечико ее жакета и по нему, как по мосткам, добираюсь до ее шеи. Я втягиваю в себя запах ее кожи. Я, не отрываясь, целую ее, и уже знаю, что чем дольше я ее целую, тем быстрее приближаюсь к развязке. Я знаю, что целую ее сейчас в последний раз. И пусть мой последний раз продлится еще на несколько мгновений. Пока она еще позволяет мне прикасаться к ней.

Я уже не скрываю своих желаний. И продолжаю ее целовать. Я целую ее в губы. Я ощущаю на своих губах вкус ее губ, и мое сердце вздрагивает от радости. Я не могу оторваться от них. Она чуть разжимает свои губы. Я чувствую нежное прикосновение ее языка. Даже в наш первый раз я не испытывал такого сильного потрясения. Даже в наш первый раз я не испытывал такого опьяняющего ощущения. Я не могу поверить в происходящее, мне кажется, что я в бреду. Я схожу с ума от любви. Сердце колотится в горле. Я теряю рассудок.

Я продолжаю целовать ее, сжав ладонями ее лицо. Она выпускает из руки жакет, и он медленно падает на пол. Я прижимаю ее к стене. К той самой стене, у которой мы занимались любовью в наш первый вечер. Моя рука скользит ей за спину, ладонью я ощущаю застежку ее платья, пальцами захватываю язычок молнии и стягиваю его вниз. Я расстегиваю ее бюстгальтер. Моя ладонь сразу вспоминает форму ее груди, пальцы узнают ее соски и родинку в ложбинке между грудей. Я ладонью приподнимаю ее грудь, и начинаю сжимать и целовать ее. Другой рукой я захватываю ее волосы на затылке, у самой шеи, и властно тяну за них вниз. Ее лицо задирается вверх, а горло словно создано для того, чтобы я впился в него губами и зубами. Она начинает расстегивать мою рубашку, а мои руки уже лежат на ее бедрах.

Все мои сомнения и колебания исчезли, от неуверенности не осталось и следа. Мы медленно сползаем по стене на пол. Мое лицо скользит между ее ног. Ее руки лежат на моей голове. Наконец, я припадаю к ней губами, и ее пальцы тут же впиваются в мой затылок. Я узнаю ее страстный порыв, она всегда так делала. Я все узнаю, и все меня потрясает. Мои ощущения стократ сильнее, чем в наш первый раз. Мне до боли знакомы каждый вздох, каждый стон, каждое прикосновение, каждый поцелуй, и в то же время я чувствую в них что-то новое, неизведанное. Она прижимает к себе мою голову, тяжело дышит, ее тело напряжено, потом по нему пробегает дрожь. Я знаю, если ее тело дрожью отвечает на мои ласки, то через несколько секунд я почувствую ее вкус. Я выучил ее наизусть. Через несколько мгновений она уже истекает. В мои губы, в мой рот. Она. Моя женщина.

Я знаю, что сейчас она начнет отталкивать меня от себя, и, как это бывало раньше, едва она прикасается к моей голове, я начинаю сопротивляться. Потому что, как всегда, я не могу оторваться от нее. Пока она приходит в себя, я стягиваю брюки и сдвигаю в сторону ее трусики.

Наше сближение стремительно, неудержимо, нам нечем дышать. Но едва я вхожу в нее, как нас охватывает ощущение долгожданного покоя, будто мы приплыли к заветному месту. Словно мы пристали к нашему берегу. Мы смотрим в глаза друг другу, как будто и не было этих двух лет, словно до нас ничего не существовало. Я впитываю в себя жар ее кожи, ее груди растекаются под тяжестью моего тела, ноги сжимают мои бедра.

– Я тебя ненавижу, – внезапно говорит она мне.

– Ты не можешь меня ненавидеть, ты меня любишь, – отвечаю я.

– Нет, я тебя не люблю. Я тебя ненавижу.

– Ты меня любишь, ну, скажи, что ты меня любишь. Я чувствую, как ее ногти впиваются мне в спину.

– Скажи, что любишь меня. Я знаю, что ты меня еще любишь… Скажи мне это.

Теперь уже она раздирает ногтями мне кожу.

– Мне больно.

– Я знаю.

– Ну, скажи, что ты любишь меня.

– Я тебя ненавижу, ненавижу, ненавижу.

Она пытается оттолкнуть меня, высвободиться из-под меня.

– Хватит, убирайся, не наваливайся на меня… Отпусти, слезь с меня, пошел прочь!

– Перестань!

– Это ты перестань! Оставь меня в покое… Я тебе сказала, не трогай меня.

Она в ярости отталкивает меня. Я хватаю ее за волосы и тяну к себе.

– Мне больно.

– Я знаю.

– Отпусти.

– Скажи, что любишь.

– Прекрати, выпусти меня! Я тебя ненавижу, я же сказала, я тебя ненавижу.

Я даю ей пощечину.

– Скажи, что любишь меня.

– Хватит! Я тебя не люблю, я тебя ненавижу.

Я снова пытаюсь войти в нее. Ее ноги стали как каменные, не раздвигаются. Я снова даю ей пощечину.

– Раздвинь ноги.

– Не приставай ко мне.

Я опять хлещу ее по лицу, по одной, потом по другой щеке. Она больше не сопротивляется, я ложусь и вхожу в нее. Я сжимаю ее голову руками и впиваюсь взглядом в ее глаза. Я еще сильнее сжимаю ее лицо, большие пальцы моих рук сдавливают ее щеки. Она мотает головой из стороны в сторону, пытаясь освободиться от моих рук. Я заставляю ее замереть и смотреть мне в глаза. Она порывается укусить меня.

– Кончай кусаться! Скажи, что любишь меня.

Она глядит мне в глаза, в этом взгляде отражается вся она. В этом взгляде я узнаю женщину, которую люблю.

– Скажи, что ты любишь меня. В ее глазах стоят слезы.

– Я люблю тебя, люблю, люблю.

Она обнимает меня.

– И я тебя люблю. Я никогда так сильно не любил тебя.

Она с силой прижимает меня к себе, так крепко, что мне становится трудно дышать. Мы на целую вечность замираем в объятиях. Потом я проникаю в нее. Мы не отрываем глаз друг от друга, я отвожу со лба ее волосы, ласкаю ее грудь; она запускает пальцы в мои волосы, осыпает меня поцелуями: в губы, в щеки, в лоб, в шею. Ее ярость испарилась.

Мы не говорим ни слова, но когда мы встречаемся взглядами, мы читаем в них признание в любви. Я еле заметно двигаюсь в ней, я медленно и глубоко вхожу в ее лоно. Ее спина каменеет, мышцы напрягаются. Я чувствую, что она вот-вот потечет. Я беру ее руку. Наши пальцы сплетаются. Моя ладонь касается ее ладони. Мы крепко прижимаемся друг к другу.

Я шепчу ей на ухо:

– Милая, подожди, не спеши, задержись на миг, подожди еще секунду. Мы кончим вместе.

Я хочу как можно дольше продлить ощущения этого мгновения. Я на миг останавливаюсь. Застываю в ней. Потом начинаю двигаться еще медленнее.

– Подожди меня, один только миг, – шепчу я, – еще чуть-чуть… еще, еще чуть-чуть.

Она смотрит на меня и молча кивает. Из ее груди вырываются сдавленные стоны.

Я чувствую себя всемогущим. Наконец-то, после долгой разлуки, после бесконечных мук неутоленного желания я обладаю ею. Я смотрю, как она вот-вот взорвется в оргазме. Кровь прилила к ее лицу и на слегка влажном лбу проступили тоненькие, хорошо знакомые мне жилки. Я склоняюсь к ней и шепчу:

– Милая, я люблю тебя… Ты знаешь, что я тебя люблю? Я хочу от тебя ребенка… Скажи, что ты тоже его хочешь. Мне нужен ребенок.

Она закрывает глаза, с силой сжимает веки, потом открывает их и, не отрываясь, смотрит на меня.

– Скажи, что ты хочешь его, – повторяю я.

Она по-прежнему не спускает с меня глаз. Ее губы крепко сжаты, как будто она сдерживает сильную боль. Потом она медленно кивает, словно говоря мне «да». У нее глаза все еще мокрые от слез.

Я счастлив, как никогда. Каждая клеточка моего тела наливается силой. Я чувствую, как неудержимо приближается оргазм.

– Милая моя, я люблю тебя… смотри, смотри на меня… не отводи глаз… сейчас… ну же, отдайся… выплесни себя… сейчас, милая, сейчас… ну же, излей… излейся вместе со мной… сейчас… вооот!

Я чувствую, как из ее глубин поднимается наслаждение, оно нарастает, рвется наружу и взрывается вместе со мной. Мы вскрикиваем и сжимаем друг друга, наши напряженные тела содрогаются в долгом, бесконечном экстазе.

Я как бы повисаю в воздухе, растворяюсь в пустоте. Несколько минут я не могу прийти в себя, понять, где я и что со мной происходит. Я лежу голым на полу. Рядом со мной лежит женщина моей судьбы. Она только что мне призналась, что до сих пор любит меня.

Я молча блуждаю взглядом по потолку, потом поворачиваюсь к ней. Она смотрит на меня. Она улыбается мне и ласково гладит по плечу. Глаза у нее еще красные, опухшие от слез. Она медленно тянется к моему лицу и целует меня в кончик носа, затем в губы. Она продолжает ласкать меня, я тоже начинаю нежно гладить ее тело, мы оба по-прежнему молчим. Потом я говорю:

– Не уходи больше отсюда. Я все эти годы думал, что той любви, о какой я всегда мечтал, в жизни, наверное, не существует. Но сегодня ты дала мне почувствовать, что она есть. Эта любовь теперь – ты. Поэтому ты должна вернуться ко мне. Нам судьбой предначертано быть вместе. И если ты еще и сегодня смотришь на меня такими глазами, это значит, что и я сумел что-то сделать для тебя. Я живу в этом мире для тебя. Я живу ради нас. Я уверен, что и ты это понимаешь. Мне не надо тебя уговаривать. Я знаю, что ты чувствуешь то же самое.

– Конечно, чувствую, но мы не можем больше вернуться назад. Уже слишком поздно.

– Нет, не поздно. Лучше поздно, чем никогда. Что тебе мешает вернуться ко мне? Объявленная свадьба, заказ в ресторане? Или коробки конфет для гостей?

Молчит… Потом тянется к моему лицу и начинает меня целовать: нос, глаза, брови, щеки, подбородок. Я закрываю глаза.

– А если я тебе скажу, что я беременна?

– Как, беременна? – переспрашиваю я, сразу открывая глаза.

– Да, если бы я тебе сказала, что я беременна? И поздно уже поэтому, а не из-за ресторана, церемонии или чего-то там еще…

Я приподнимаюсь на локте, чтобы взглянуть ей в лицо, убедиться, что она шутит.

– Посмотри мне в глаза, ты на самом деле беременна? Или ты мне это говоришь, чтобы я отстал от тебя?

– Решай сам.

– Нет, ты не беременна. Ты мне это говоришь потому, что не веришь мне и хочешь от меня отвязаться. Ну уж нет, ничего у тебя из этого не выйдет. Даже если бы ты и в самом деле была в положении, но ты не беременна. Иначе бы ты ни за что не отдалась мне.

– Может быть, я не такая, как ты думаешь.

– Не верю, в любом случае я тебя возьму и с ребенком. Если два человека любят друг друга, они обречены жить вместе.

– Хорошо, если бы все так и было. Но иногда случается, что люди любят, но не умеют шагать в ногу, сбиваются с такта. Мы с тобой ошиблись со временем.

– Это ты ошибаешься. Совсем еще не поздно. Мы с тобой встретились до того, как ты вышла замуж за другого. Как раз, вовремя. И потом, когда мы занимались любовью, ты сказала, что по-прежнему хочешь от меня ребенка. Может быть, мы его только что зачали.

– Лоренцо, я всегда любила тебя. Я и сейчас тебя люблю так же, как любила когда-то. Я любила тебя и тогда, когда уходила от тебя, и когда возвращалась к тебе. Я любила тебя все эти два года… Я никого не полюблю так, как я любила тебя. Я пыталась, но у меня ничего не получается. Я счастлива рядом с тобой, потому что мне нравится, как ты смотришь на меня, ласкаешь меня, говоришь со мной, прикасаешься ко мне, мне хорошо с тобой в постели. Мне нравятся твои эмоциональность, ранимость, незащищенность, которых ты упорно скрываешь ото всех. Я открываю их для себя и учусь понимать. Меня тянет к тебе, хотя я всегда слишком дорого расплачиваюсь за это. Ты победил меня. И каждый раз, когда я думала о детях, я мечтала, что они будут твои. Только с тобой я хотела ребенка, потому что знала, что ты будешь хорошим отцом, потому что я никого не любила и не полюблю никогда так, как я люблю тебя. Я чувствую тебя. Я всегда ощущаю тебя, даже когда тебя нет рядом со мной. Я не испытывала похожего чувства ни с одним другим мужчиной. Ни к кому другому я не чувствую того, что испытываю к тебе. Даже к тому мужчине, за которого я выхожу замуж. Я всегда буду любить тебя.

– И я тоже люблю тебя. И я тоже хочу, чтобы ты стала матерью моего ребенка. Мне не нужно другой. Иначе он не будет моим ребенком. На какой-то миг я испугался, что потерял тебя, но сейчас, когда ты рядом, я чувствую, что мы больше никогда не расстанемся. Самое большое счастье для меня на свете, что я вновь нашел тебя. Я люблю тебя и никогда не разлюблю.

– Никогда? Ты это серьезно говоришь?

– Я еще ни разу в жизни не был так уверен в себе. Мы обнимаемся и какое-то время лежим, обнявшись.

Прекраснее вечности могут быть только мгновения вечности. Как наше. Потом я встаю и иду в ванную. Но перед этим я спрашиваю, счастлива ли она. Ее глаза блестят от слез, одна слезинка стекает по щеке. Она отвечает, потупив взгляд:

– Да, я счастлива. Можно я приму душ после тебя?

– Ты знаешь, что это твой дом, зачем ты меня об этом спрашиваешь?

– Я знаю. Поэтому я и счастлива.

В ванной я смотрюсь в зеркало. Мои глаза светятся от радости. Я ополаскиваю лицо и вытираюсь. Перед тем как выйти, я включаю для нее душ, достаю из бельевого ящика чистое полотенце. Я впервые в жизни достиг оргазма с желанием зачать ребенка. И если одного раза будет недостаточно, я не остановлюсь до тех пор, пока это не произойдет.

– Что скажешь, не пойти ли нам отпраздновать встречу в наш ресторанчик? – спрашиваю я, возвращаясь к ней. Мое сердце стучит и от радости готово выпрыгнуть из груди. Я иду к ней, она наконец-то вернулась. Она сказала, что никого никогда не любила, не любит и не полюбит так, как любит меня. Я иду к женщине, которая хочет родить мне ребенка, она теперь принадлежит мне, а я отныне буду принадлежать ей. Навсегда.

Я возвращаюсь в коридор… и вижу, что дверь слегка приоткрыта.

Федерики больше нет.

Примечания

1

Герой романа Германа Гессе «Нарцисс и Златоуст».

2

Роман Итало Кальвино «Барон на дереве».

Content

Фабио Воло
Скажи любви «нет»

1. Вечно ломающиеся жалюзи

2. Она

3. Негромко о главном

4. Мальчишка

5. После одного звонка

6. Она (когда она хотела ребенка)

7. В колее ярости

8. Она (когда она вернулась)

9. Новый сосед по дому

10. Она (сейчас она любит другого)

11. Шаг назад

12. Она (ей пора сделать свой выбор)

13. Совсем один в целом мире

14. Она (когда она вошла в мою жизнь)

15. Свежий ветер из окна

16. Она (когда она меня раздражала)

17. Никола

18. Она (и никто больше)

19. Руки на столе

20. Она (когда ее тело еще хранило мой запах)

21. Он ухаживает за цветами

22. Она (первая встреча)

23. Дорога длиной в жизнь

24. Она (украдкой сорванный поцелуй)

25. Устоявшиеся отношения

26. Она (и Сати)

27. Новая жизнь

28. Она (когда она догадалась)

29. Пустой дом

30. Она (и наш запах)

31. Он, а не я

32. Утренний свет

33. Она (самые прекрасные в мире черты ее лица)

34. Он сидел, поджав ноги

35. Она (стоит у полки с печеньем)

36. Прерванное молчание

37. Мы

Примечания