Эли Визель

Лауреат Нобелевской премии Мира

НОЧЬ

РАССВЕТ

НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ

три повести

Ночь

с предисловием Франсуа Мориака

Памяти моих родителей и младшей сестры Циппоры

ПРЕДИСЛОВИЕ

Ко мне часто приходят иностранные журналисты. Я опасаюсь этих визитов. С одной стороны, меня снедает желание выложить все, что у меня на сердце. С другой стороны, я боюсь вложить оружие в руки интервьюера, ведь мне ничего не известно о его позиции по отношению к Франции. Во время таких встреч я всегда держусь настороже.

В то утро молодой израильтянин, пришедший брать интервью для тель-авивской газеты, сразу завоевал мою симпатию, и наш разговор вскоре принял личный характер. В ходе беседы мы заговорили об оккупации. Далеко не всегда наибольшее влияние на нас оказывают именно те события, в которые мы были непосредственно вовлечены. Я признался моему юному посетителю, что ничего из того, что я видел в эти мрачные годы, не оставило столь глубокого следа в моей памяти, как эти эшелоны на вокзале Аустерлиц, битком набитые еврейскими детьми. И ведь я сам их даже не видел. Моя жена рассказала мне о них, ее голос до сих пор полон ужаса. В то время мы ничего не знали о нацистских методах истребления. Да и кто мог вообразить такое! И однако, то, как этих малюток отрывали от их матерей, превосходило все, что нам тогда казалось возможным. Я уверен, что в тот день я впервые прикоснулся к тайне зла. Открытие этой тайны должно было положить конец одной эре и дать начало другой. В восемнадцатом столетии в сознании человека Запада зародилась мечта. Казалось, что ее первые проблески мелькнули в 1789 году, и до 2 августа 1914 года, в связи с прогрессом просвещения и научными открытиями, она крепла и крепла. Эшелоны, груженные детьми, обратили для меня эту мечту во прах. И все же, мне в голову не могло прийти, что эти дети станут топливом для крематориев.

Вот о чем я рассказывал молодому журналисту. И когда я сказал со вздохом: «Как часто я думал о тех детях!» — он ответил: «Я был одним из них». Он был одним из них. Он видел, как его мать и любимая маленькая сестричка, и вся его семья, кроме отца, исчезли в печах, пожиравших живых людей. А что касается отца, то день за днем мальчик был вынужден наблюдать за его мучениями, его агонией и смертью! Ее обстоятельства описаны в этой книге, и я предоставляю читателю самому ознакомиться с ними, так же как с невероятной историей спасения самого ребенка. Я думаю, что эта книга привлечет не меньше читателей, чем «Дневник Анны Франк».

Это личное свидетельство появилось вслед за множеством других, описывающих преступление, о котором, казалось бы, мы уже знаем все, что только можно узнать. И все-таки, я утверждаю, что эта повесть совершенно особенная и неповторимая. Участь евреев Сигета, маленького трансильванского городка, их слепота перед лицом судьбы, которой они еще могли избежать, необъяснимая пассивность, с которой они ей покорялись. Они были глухи к предупреждениям и мольбам очевидца, который сам чудом спасся от казни. Он рассказал им о том, что видел своими глазами, но они отказывались слушать, объявили его сумасшедшим. Всего этого хватило бы, чтобы написать книгу, единственную в своем роде.

Однако, меня больше всего поразила другая сторона этой книги. Мальчик, от лица которого ведется рассказ, был одним из избранных Богом. С тех пор, как пробудилось его сознание, он жил только для Бога. Взращенный на Талмуде, он стремится проникнуть в тайны Кабалы, всей душой он предан Вечному. Задумывались ли мы когда-нибудь о страшных последствиях смерти Бога в душе ребенка, внезапно столкнувшегося с абсолютным злом? На фоне других злодеяний, эти последствия не так заметны, не так бросаются в глаза, но именно они ужаснее всего для человека, имевшего веру.

Попытаемся вообразить, что пережил тот мальчик, когда смотрел, как в небо подымаются кольца черного дыма из печи, в которую вот-вот должны были бросить его мать и сестру, вместе с тысячами других людей?

«Никогда мне не забыть эту ночь, первую лагерную ночь, превратившую всю мою жизнь в одну сплошную ночь, трижды проклятую за семью печатями памяти. Никогда мне не забыть этот дым. Никогда мне не забыть лица маленьких детей, на моих глазах обратившихся в облачка дыма и в безмолвное голубое небо.

Никогда мне не забыть этого пламени, навеки испепелившего мою веру. Никогда мне не забыть той ночной тишины, навсегда лишившей меня воли к жизни. Никогда мне не забыть эти минуты, убившие во мне моего Бога и мою душу, обратившие в прах мои мечты. Никогда мне не забыть об этом, даже если я буду осужден жить вечно, как сам Господь. Никогда».

Тогда я понял, что в молодом израильтянине так притягивало меня: этот взгляд, как у Лазаря, воскрешенного из мертвых, все еще узника мрачной темницы, где он скитается, спотыкаясь о бесстыдно обнаженные трупы. Для него в словах Ницше воплотилась физическая реальность: Бог умер, Бог любви, доброты и сострадания, Бог Авраама, Исаака и Иакова. Бог скрылся навсегда от глаз этого мальчика, скрылся в дыму человеческого жертвоприношения, учиненного во имя Расы, самого ненасытного из идолов. А сколько еще праведных евреев испытали смерть Бога в своей душе! В тот день, один из самых страшных даже среди дней сплошного ужаса, когда мальчик смотрит, как вешают (!) другого мальчика, с глазами печального ангела, он слышит за своей спиной стон: «Где же Бог? Где же Он теперь?» И голос внутри него ответил: «Где Он? Вот Он — Он висит на этой виселице»…

В последний день еврейского года мальчик присутствует на торжественной молитве в честь Рош-Гашана. Он слышит, как тысячи рабов восклицают в один голос «Благословенно будет Имя Превечного». Еще недавно он бы тоже склонился, и с каким благоговением, каким трепетом, какой любовью. Но в этот день он не преклонился. Человек, мучения и унижения которого произошли все, что могут вынести тело и дух, отвергает слепое и глухое божество.

А я, который верил, что Бог есть любовь? Что я должен был ответить моему юному собеседнику? Его темные глаза все еще хранили ту ангельскую печаль, что отразилась в тот день на лице повешенного ребенка. Что мне было сказать ему? Может быть, заговорить с ним о другом израильтянине, его брате, которого он напоминал — о Распятом, чей Крест покорил весь мир. Сказать ему, что камень преткновения для его веры стал краеугольным камнем моей религии, и что взаимосвязь между Крестом и людским страданием является в моих глазах ключом к той неразрешимой тайне, столкнувшись с которой, рухнула его детская вера? И все же, Сион восстал из дыма крематориев и могильного тлена. Еврейский народ возродился из праха тысяч погибших, и благодаря им, он снова жив. Нам не дано знать цену даже одной капли крови, одной слезинки. Милосердие бесконечно. Если Предвечный Вечен, последнее слово для каждого из нас принадлежит Ему. Вот что я должен был сказать этому еврейскому мальчику. Но я мог лишь обнять его, рыдая.

Франсуа Мориак

Его прозвали Моше Педель[1], будто он никогда в жизни не имел фамилии. Служка в хасидской синагоге, он был очень беден и жил скромно. Евреи Сигета, маленького городишка в Трансильвании, где я провел мое детство, относились к нему очень нежно. Вообще-то мои сограждане хотя и помогали беднякам, не слишком к ним благоволили. За исключением Моше Педеля. Он ни разу никого не затруднил, никого не стеснил своим присутствием. Непревзойденный мастер в искусстве быть незаметным, он умел казаться невидимым.

Внешне неуклюжий, точно клоун, по-детски застенчивый, он вызывал улыбки. Я любил его огромные, задумчивые глаза, их пристальный взгляд, устремленный вдаль. Разговаривал он мало. Часто пел или, скорее, напевал. В обрывках песен слышался рассказ о страданиях Божества, об изгнанном Провидении, которое, как учит Кабала, ожидает освобождения именно в таких людях.

Я познакомился с ним в конце 1941 года. Мне исполнилось двенадцать. Я глубоко верил. Днем я изучал Талмуд, а вечером бежал в синагогу, чтобы оплакать разрушение Храма.

Однажды я попросил отца подыскать мне учителя, который руководил бы моими занятиями Кабалой.

«Ты слишком молод для этого, Маймонид говорит, что только достигнув тридцати, можно осмелиться вступить в опасный мир мистицизма. Изучи вначале основные предметы, доступные твоему пониманию».

Мой отец был культурным, отнюдь не сентиментальным человеком, никогда, даже дома, не проявлявшим своих эмоций. Он больше занимался окружающими, чем собственной семьей. В еврейской общине Сигета отец пользовался величайшим уважением. С ним часто советовались как по делам общины, так и по личным нуждам. Нас было четверо детей: старшая Гильда, затем Беа, я — третий, единственный сын, и наша младшая — Циппора.

Родители содержали магазин, Гильда и Беа помогали им. Что касается меня, то считалось, что мое место в школе.

«В Сигете нет кабалистов», твердил отец. Ему хотелось выбить эту идею из моей головы. Но напрасно. Я сам нашел себе учителя, Моше Педеля.

Однажды в сумерках, когда я молился, он заметил меня.

«Почему ты плачешь, когда молишься?» — спросил он, как будто давно знал меня. «Не знаю, почему», — ответил я, сильно взволнованный.

Такой вопрос никогда не приходил мне в голову. Я плакал, так как — так как что-то внутри меня требовало слез. Это все, что я знал.

«Почему ты молишься?» — спросил он через минуту.

Почему я молюсь? Странный вопрос. Почему я живу? Почему я дышу? «Не знаю, почему», — сказал я еще более взволнованный и смущенный. «Я не знаю, почему».

С тех пор я часто с ним виделся. Он настойчиво объяснял мне, что всякий вопрос обладает смыслом, не содержащимся в ответе.

«Человек поднимается к Богу, задавая Ему вопросы», — любил он повторять. «Это и есть истинный диалог. Человек спрашивает Бога, а Бог отвечает. Но мы не понимаем Его ответов. Потому что они приходят из глубины души, и там они до самой смерти. Ты найдешь правильные ответы, Элиэзер, только в самом себе».

Я спросил его: «Моше, а почему ты молишься?»

«Я молюсь Богу внутри себя, чтобы он дал мне силы задавать правильные вопросы».

И таком духе мы беседовали почти каждый вечер. После того, как все прихожане покидали синагогу, мы оставались, сидя во мгле при мерцающем свете нескольких догорающих свечей.

Однажды вечером я рассказал ему, как мне грустно оттого, что я не могу найти в Сигете учителя, который наставлял бы меня в изучении «Зогара»[2] кабалистических книг, еврейского мистицизма. Он улыбнулся снисходительно. После долгого молчания он сказал:

«Тысяча и одни врата ведут в сад мистической истины. Для каждого человека существуют только его врата. Ни в коем случае нельзя ошибиться, пытаясь войти в сад через какие-либо другие врата, кроме своих собственных. Это опасно как для входящего, так и для тех, кто уже вошел».

И Моше Педель, босой бедняк из Сигета, часами говорил со мной об откровениях и тайнах Кабалы. С него началось мое посвящение. Мы читали с ним вместе по десять раз подряд одну и ту же страницу «Зогара», не для того, чтобы выучить ее наизусть, но чтобы извлечь ее божественную сущность.

И в такие вечера во мне крепла уверенность, что Моше Педель вознесет меня с собой в вечность, туда, где вопрос и ответ станут едины[3].

Но вот однажды всех евреев иностранного происхождения выслали из Сигета. А Моше Педель был иностранцем.

Горький плач стоял над вагонами для скота, куда они были втиснуты венгерской полицией. Мы стояли на платформе и тоже плакали. Поезд исчез за горизонтом, ничего не оставив после себя, кроме густого грязного дыма.

Я слышал, как еврей позади меня вздохнул. «Что ж особенного? — сказал он, — война…»

Про депортированных быстро забыли. Вскоре после их отъезда болтали, что они в Галиции, работают и, в большинстве своем, даже довольны.

Пришло несколько дней. Несколько недель. Несколько месяцев. Жизнь вошла в колею. В наших домах царила атмосфера хладнокровного спокойствия, торговля процветала. Ученики погрузились в книги, дети резвились на улицах.

Однажды, направляясь в синагогу, я увидел Моше Педеля, сидящего на скамейке около двери.

Он рассказал о том, что случилось с ним и его спутниками. Поезд, набитый депортированными, пересек венгерскую границу и на польской территории поступил под надзор гестапо. Здесь он остановился. Евреям пришлось пересесть в грузовики. Грузовики подъехали к лесу. Евреям приказали сойти. Их заставили рыть огромные могилы. А когда они закончили свою работу, гестапо взялось за свою. Спокойно, не торопясь, гестаповцы казнили пленников. Каждый должен был сам спуститься в яму и подставить шею. Младенцев подбрасывали в воздух, и автоматчики стреляли по ним, как по мишеням. Это произошло в Галиции, в лесу около Коломыи. Как Моше Педель ускользнул? Чудом. Его ранили в ногу и приняли за мертвого.

Дни и ночи он ходил от одного еврейского дома к другому, рассказывая про Малку, молодую девушку, умиравшую трое суток, и про Тобиаса, портного, который умолял убить его прежде, чем сыновей…

Моше переменился. В его глазах больше не было радости. Он перестал петь. Он перестал говорить со мной о Боге и Кабале, он говорил лишь об увиденном. Люди отказывались не только верить его рассказам, но даже слушать их.

«Он просто пытается нас разжалобить. Ну и воображение!» — говорили они. Или даже: «Бедняга, он помешался». А Моше плакал.

«Евреи, выслушайте меня! Это все, о чем я прошу. Мне не нужны ни деньги, ни жалость. Только выслушайте меня», — рыдал он среди молящихся на рассвете и во время вечерних молитв.

Я и сам ему не верил. Я часто сидел с ним после вечерний службы и слушал эти истории, изо всех сил пытаясь понять его горе. Я чувствовал только жалость.

«Они принимают меня за сумасшедшего», — шептал он, и слезы, точно капли воска, капали из его глаз.

Как-то раз я спросил его: «Почему тебя так заботит, чтобы люди тебе поверили? На твоем месте я бы не беспокоился, верят мне или нет…»

Он прикрыл глаза, как бы желая уйти в себя.

«Ты не понимаешь, — сказал он в отчаянии. — Вы не можете понять. Я спасся чудом. Я ухитрился вернуться сюда. Откуда у меня брались силы? Я хотел вернуться в Сигет, чтобы рассказать вам о моей гибели. Чтобы вы успели приготовиться, пока еще есть время. Жить? Моя жизнь больше не имеет для меня никакого смысла. Я одинок. Нет, я хотел вернуться и предупредить вас. И вот, видишь, никто меня не выслушал…»

Это было в конце 1942 года. Потом жизнь опять потекла своим чередом, как прежде. Лондонское радио, которое мы слушали каждый вечер, сообщало ободряющие новости: ежедневные бомбардировки Германии, Сталинград, подготовка второго фронта. А мы, сигетские евреи, ожидали лучших дней, которые, думалось, не за горами.

Я по-прежнему посвящал себя учению: днем — Талмуд, вечером — Кабала. Отец занимался своей коммерцией и делами общины. Приехал мой дедушка отпраздновать с нами Новый Год, а заодно побывать на службах знаменитого рабби из Борша.

Мать начала подумывать, что самое время подыскать подходящего молодого человека для Гильды.

Так прошел 1943 год.

Весна 1944 года. Хорошие новости с русского фронта, поражение Германии несомненно. Это только вопрос времени — месяцев, а может, недель.

Деревья стояли в цвету. Год как год, со своей весенней порой, своими помолвками, свадьбами, новорожденными.

Люди говорили: «Русская армия продвигается огромными шагами… Гитлер не сможет нам повредить, даже если захочет».

Да, мы еще сомневались, хочет ли он нас истребить.

Он собирается смести с лица Земли целый народ? Разве он сможет уничтожить население, разбросанное по многим странам? Столько миллионов! Каким образом? Да еще в середине двадцатого века!

Кроме того, людей интересовало все, что угодно: стратегия, дипломатия, политика, сионизм — но только не их собственная судьба.

Даже Моше Педель молчал, он устал говорить. Он слонялся по синагоге или бродил по улицам, глядя в землю, сгорбившись, стараясь ни с кем не встречаться глазами.

Даже тогда еще было возможно получить разрешение на эмиграцию в Палестину. Я предлагал отцу распродать имущество, закрыть дело и уехать.

«Я уже слишком стар, сынок», — отвечал он. «Слишком стар, чтобы строить новую жизнь. Слишком стар, чтобы опять начинать с нуля в такой далекой стране…»

Будапештское радио сообщило о приходе к власти фашистской партии. Хорти пришлось просить одного из нилашистских лидеров сформировать новое правительство.

Однако и это оказалось недостаточно, чтобы насторожить нас. Разумеется, мы слыхали про фашистов, но они оставались для нас чистой абстракцией. Произошла всего-навсего смена администрации.

Последующие дни принесли более тревожную весть: с разрешения правительства германские войска вступили на территорию Венгрии.

То здесь, то там вспыхивал страх. Один из наших друзей, Беркович, только что вернувшейся из столицы, рассказывал: «В Будапеште евреи живут в атмосфере ужаса и террора. Каждый день случаются антисемитские выходки, на улицах, в поездах. Фашисты нападают на еврейские магазины и синагоги. Ситуация становится серьезной».

Это известие распространилось по Сигету, словно пожар, вскоре оно было у всех ка устах. Но ненадолго. Оптимизм возродился быстро.

«Немцы дальше не пойдут, они остановятся в Будапеште. На то есть стратегические и политические причины…»

Не прошло и трех дней, как немецкие военные грузовики появились на наших улицах. Страшно. Немецкие солдаты — в своих стальных касках, и их эмблема — мертвая голова.

Тем не менее, наше первое впечатление от немцев было довольно обнадеживающим. Офицеры разместились по частным квартирам, в том числе и в еврейских домах. С хозяевами держались сухо, но вежливо. Никогда не требовали невозможного, воздерживались от неприятных высказываний и, при случае, даже улыбались хозяйке дома. Один немецкий офицер поселился в доме напротив нас и занял комнату семейства Кан. Говорили, что он обаятельный человек — спокойный, приятный, вежливый и симпатичный. Через три дня он преподнес мадам Кан коробку шоколада. Оптимисты ликовали.

«Ага, вот видите? Ну, что мы вам говорили? А вы нам не верили. Вот вам и ваши немцы! Что вы о них скажете? Где же их знаменитая жестокость?»

Немцы уже стояли в городе, фашисты уже пришли к власти, уже произнесен был приговор, а сигетские евреи по-прежнему улыбались.

Пасхальная неделя. Погода держалась чудесная. Моя мама суетилась на кухне. Синагоги больше не работали. Мы собирались по частным домам: немцев раздражать не следовало. Квартира каждого рабби превращалась в молельню.

Мы пили, мы ели, мы пели. Библия повелевает нам веселиться в течение семи праздничных дней, быть счастливыми. Но на сердце у нас было другое. Уже несколько дней наши сердца бились и замирали страхом. Мы мечтали, чтобы праздник, наконец, кончился, чтобы не нужно было больше ломать эту комедию.

На седьмой день Пасхи занавес поднялся. Немцы арестовали руководство еврейской общины. С этой минуты все пошло очень быстро. Скачка навстречу смерти началась.

Первый шаг: в течение трех дней евреям запрещено выходить из домов — под страхом смерти.

Моше Педель примчался к нам «Я предупреждал вас», — крикнул он моему отцу и, не дожидаясь ответа, выбежал вон.

В тот же день во все еврейские дома на нашей улице ворвалась венгерская полиция. Отныне евреям запрещалось хранить дома золото, бриллианты и вообще что-либо ценное. Все надлежало сдать властям — под страхом смерти. Отец спустился в подвал и закопал наши сбережения.

Дома моя мать продолжала заниматься своими повседневными делами. Временами она замирала на месте и молча смотрела на нас.

Через три дня вышел новый приказ: каждый еврей должен носить желтую звезду.

Несколько уважаемых членов общины пришли к моему отцу (у него были связи с высокопоставленными чинами венгерской полиции) спросить, как он оценивает ситуацию. Отец не считал ее такой уж мрачной, а может, он не хотел обескураживать других и сыпать соль на их раны: «Желтая звезда? Хорошо, ну и что из этого? Вы не умрете от нее…» (Бедный папа! Отчего же ты умер?)

Но уже издавались новые приказы. Нам больше не разрешалось входить в ресторан и кафе, ездить по железной дороге, посещать синагогу, появляться на улицах после шести часов вечера.

Затем началось гетто.

В Сигете было устроено два гетто. Одно большое, занимавшее четыре улицы в центре города, и другое, поменьше, в пригороде, охватывавшее несколько небольших улочек. Улица Серпент, на которой мы жили, оказалась внутри первого гетто, поэтому мы по-прежнему жили в нашем доме. Но, поскольку наш дом стоял на углу, окна, выходившие на внешнюю к гетто улицу, пришлось заколотить. Несколько комнат мы отдали родственникам, выселенным из их квартир.

Мало-помалу жизнь входила в обычное русло. Колючая проволока вокруг не вызывала у нас никакого серьезного страха. Мы даже считали, что хорошо устроились, что мы совершенно самостоятельны. Маленькая еврейская республика.

Мы избрали Еврейский совет, организовали еврейскую полицию, управление социального обеспечения, комитет по труду, отдел здравоохранения — целый государственный аппарат.

Все ликовали по этому поводу. Мы больше не должны были натыкаться на эти враждебные лица, на полные ненависти взгляды. Исчезли страхи и опасения. Мы жили среди евреев, среди братьев…

Разумеется, были и некоторые неприятные моменты. Каждый день приходили немцы набирать людей — им требовались кочегары для военных поездов. Желающих на такую работу находилось немного. Но, за исключением этого, обстановка была спокойной и ободряющей.

Все считали, что мы останемся в гетто до конца войны, пока не придет Красная Армия. А потом все пойдет по-прежнему. Не немцы и не евреи, а иллюзии правили в гетто.

В субботу накануне Пятидесятницы люди безбоязненно бродили по оживленным улицам, согретым лучами весеннего солнца, они весело болтали. Дети играли на тротуарах. Я и несколько моих одноклассников сидели в саду у Эзры Малика, изучая талмудический трактат.

Наступил вечер. Человек двадцать собралось у нас во дворе. Мой отец рассказывал им анекдоты и излагал свою точку зрения на создавшееся положение. Он был хорошим рассказчиком.

Внезапно ворота распахнулись и вошел Штерн, бывший торговец, а теперь полицейский. Он отозвал отца в сторону. Несмотря на спустившиеся сумерки, я увидел, что отец побледнел.

«Что случилось?» — спрашивали мы его. «Не знаю. Меня вызывают на срочное заседание совета. Видимо, что-то произошло».

Хорошая история, на середине которой его прервали, осталась незаконченной. «Я пойду туда, — продолжал он. — Я вернусь как можно скорее и все вам расскажу. Ждите меня».

Мы приготовились к долгому ожиданию. Наш двор уподобился приемной при штабе. Мы ждали, когда же откроется дверь, как будто вместе с ней должны были разверзнуться небеса. Другие соседи, до которых дошли слухи, присоединялись к нам. Люди поглядывали на часы. Время тянулось очень медленно. Что же может означать такое долгое заседание?

«У меня дурные предчувствия, — сказала моя мать. — Сегодня днем я заметила в гетто новые лица — двух немецких офицеров, по-моему, из гестапо. С тех пор, как мы здесь, ни один офицер тут даже не показывался»…

Время близилось к полуночи. Никто не хотел ложиться спать. Несколько человек сбегали домой, чтобы убедиться, все ли в порядке. Другие пошли по домам, но просили сообщить им, как только отец вернется.

Наконец, дверь отворилась и он появился. Он был бледен. Его тотчас окружили.

«Ну, что случилось? Расскажи нам, что произошло! Говори же!»

Как жаждали мы в эту минуту одного уверенно сказанного слова, одной фразы, что для страха нет оснований, что заседание было самое обычное, самое скучное, что речь шла только о социальном обеспечении, о санитарных мероприятиях! Однако было достаточно взглянуть на осунувшееся лицо моего отца.

«У меня страшные вести, — сказал он. — Депортация».

Все гетто должно быть полностью очищено. Нам предстояло покидать улицу за улицей, начиная с завтрашнего дня.

Мы хотели знать все, во всех подробностях. Известие ошеломило нас, но мы хотели испить горькую чашу до дна.

«Куда нас везут?» Это оставалось секретом. Секретом для всех, кроме председателя еврейского совета. Но он не расскажет, не может рассказать. Гестапо пригрозило ему смертью, если он проговорится.

«Ходят слухи, — продолжал отец упавшим голосом, — что мы поедем куда-то в Венгрию, работать на кирпичных заводах. По-видимому, дело в том, что фронт слишком близко»…

Помолчав минуту, он добавил: «Каждому разрешено взять с собой только личные вещи. Вещевой мешок, немного еды, какую-нибудь одежду. Больше ничего».

Снова тяжелое молчание.

«Пойдите и разбудите соседей, — сказал отец, — чтобы они могли приготовиться».

Тени вокруг меня ожили, словно после глубокого сна. Молчи, они разошлись в разные стороны.

На минуту мы остались одни. Вдруг в комнату вошел Батл Райх, родственник, который жил с нами: «Кто-то стучится в заколоченное окно, в то, что выходит наружу».

Только после войны я узнал, кто стучал. Это был инспектор венгерской полиции, друг моего отца. До того, как мы переселились в гетто, он сказал нам: «Не беспокойтесь, если вы окажетесь в опасности, я предупрежу вас». Если бы он смог поговорить с нами в тот вечер, возможно, нам бы удалось бежать… Но когда мы наконец открыли окно, было уже поздно. Снаружи никого не было.

Гетто пробудилось: от окна к окну вспыхивал свет.

Я отправился в дом к одному из друзей моего отца. Я разбудил главу семьи, седобородого старика с задумчивыми глазами. Долгие ночи учения сгорбили его.

«Вставайте, сударь, вставайте! Вам нужно собираться в дорогу! Вас отсюда завтра выгонят со всей вашей семьей и остальными евреями! Не спрашивайте, сударь, не задавайте мне никаких вопросов. Только Бог сможет дать ответ. Ради Бога, вставайте».

Он не понял ни слова из моей речи. Должно быть, он подумал, что я сошел с ума.

«Что за чушь? Собираться в дорогу? Какую дорогу? Почему? Что стряслось? Ты что, свихнулся?»

Все еще полусонный, он уставился на меня ошалелыми глазами, как бы ожидая, что я, наконец, расхохочусь и скажу: «Ложитесь спать. Спокойной ночи. Я пошутил».

В горле у меня пересохло, слова застревали, сковывая губы. Я больше не мог ничего сказать.

Тогда он понял. Он встал с постели и, двигаясь как автомат, начал одеваться. Потом он подошел к постели жены и с безграничной нежностью дотронулся до ее лба. Мне показалось, что губы ее озарились улыбкой. Затем он подошел к крепко спящим детям и быстро разбудил их. Я убежал.

Время летело очень быстро. Уже было около четырех часов утра. Измученный отец метался туда и сюда, ободряя друзей, забегая в Еврейский совет узнать, не отменили ли тем временем приказ. Искра надежды тлела в наших сердцах до последней минуты.

Женщины варили яйца, жарили мясо, пекли пироги, шили рюкзаки. Дети, повесив головы, слонялись повсюду, не зная, куда себя девать, и старались не путаться под ногами у взрослых.

Наш двор превратился в настоящую ярмарку. Семейные сокровища, всевозможные коврики, серебряные канделябры, молитвенники, Библии и другие молитвенные принадлежности покрывали пыльную землю под изумительным голубым небом. Любимые предметы выглядели так, как будто никогда никому не принадлежали.

К восьми утра усталость, точно расплавленный свинец, стала заполнять вены, тело, мозг. Я прочел половину утренних молитв, когда внезапно на улице раздались крики. Я сорвал филактерии и подбежал к окну. Венгерские полицейские вошли в гетто и кричали на соседних улицах: «Всем евреям выйти! Быстро!»

Несколько еврейских полицейских заходили в дома и говорили дрожащими голосами: «Пора… вам придется все это оставить…»

Венгерские полицейские направо и налево раздавали удары дубинками и ружейными прикладами, без повода, без разбора, удары сыпались на стариков, женщин, детей и инвалидов, на всех подряд.

Один за другим дома пустели, а улицы заполнялись людьми и узлами. К десяти часам все обреченные жители гетто были на улицах. Полиция провела перекличку, один раз, дважды, десять раз. Жара усиливалась. Пот струился по лицам и телам.

Дети просили воды.

Вода? Ее было сколько угодно, рядом, в домах и во дворах, но запрещалось нарушать ряды.

«Воды! Мамочка! Воды!»

Еврейским полицейским из гетто удавалось отходить и тайком наполнять несколько кувшинов. Так как мои сестры и я были зачислены в последний эшелон и нам пока разрешалось передвигаться, мы помогали полицейским, как могли.

И вот, наконец, в час пополудни наступил сигнал двигаться.

Все были счастливы — да, счастливы. Должно быть, им казалось, что Бог не сможет изобрести пытки пострашнее, чем сидеть на узлах посреди дороги под палящим солнцем, лучше все, что угодно, только не это. Они двинулись в путь, не обернувшись на покинутые улицы, мертвые пустые дома, сады, надгробия… У каждого ноша за спиной, страдание в глазах, полных слез. Медленно, тяжко, процессия продвигалась к воротам гетто.

Я стоял на тротуаре, не в силах пошевелиться. Вот прошел рабби, сгорбившись. Лицо чисто выбритое. Рюкзак за плечами. Самое его присутствие среди депортируемых придавало происходящему оттенок нереального. Словно вырвали страницу из какой-то книги преданий, из исторической новеллы, повествующей о Вавилонском пленении или ужасах испанской инквизиции.

Один за другим, они проходили мимо меня, учителя, друзья, разные другие люди, те, кого я боялся, те, над кем я когда-то смеялся, с кем прожил долгие годы. Они проходили, понурые, волоча свои узлы, свои жизни, опустошая свои дома, годы детства, притихшие, точно побитые собаки.

Они прошли, не взглянув в мою сторону. Они должны были меня заметить.

Процессия исчезла за углом улицы. Еще несколько шагов, и стена гетто скрыла их.

Улица походила на внезапно покинутый рынок.

Тут можно было найти все, что угодно: чемоданы, портфели, папки, ножи, тарелки, банкноты, бумаги, выгоревшие фотокарточки. Вещи, которые люди собирались взять с собой и которые в конце концов побросали. Все это утратило свою ценность.

Везде комнаты стояли нараспашку. Двери и окна глазели в пустоту. Все было открыто для всех, ничто никому не принадлежало. Оставалось подумать разве что о себе. Могила разверзлась.

Горячее летнее солнце.

Весь день мы провели натощак, но не слишком проголодались. Мы были измучены.

Мой отец сопровождал депортируемых до самого выхода из гетто. Сначала они должны были пройти через большую синагогу, где их наспех обыскали, чтобы убедиться, что у них нет с собой золота, серебра, или других ценностей. Оттуда доносились истерические крики и удары дубинками.

«Когда наша очередь?» — спросил я отца. «Послезавтра. Если… если только ничего не изменится. Может быть, чудо…»

Куда отправляют людей? Никто до сих пор не знает? Нет, тайна строго охраняется.

Опустилась ночь. В тот вечер мы улеглись спать рано. Отец сказал: «Спите спокойно, дети. Это будет только послезавтра, во вторник».

Понедельник промелькнул, как легкое летнее облачко, как утренний сон.

Мы укладывали вещи, пекли хлеб и пироги в дорогу, и уже больше ни о чем не думали. Приговор был вынесен.

В тот вечер мама заставила нас улечься пораньше. Она говорила — надо беречь силы. Наступила наша последняя ночь в родном доме.

Я ворочался с боку на бок: успеть бы помолиться, прежде чем нас погонят.

Отец поднялся пораньше, чтобы пойти узнать, нет ли чего нового. Около восьми он вернулся. Неплохие новости: сегодня мы не уедем из города, нас только переводят в малое гетто. Там мы будем ждать эшелона, мы уезжаем последними.

В девять часов повторилась воскресная сцена. Полицейские с дубинками орали: «Всем евреям выйти!»

Мы были готовы. Я вышел первым, мне не хотелось видеть лица родителей. Я боялся расплакаться. Мы сидели посреди дороги, точно так же, как остальные люди позавчера. Стояла такая же адская жара. Та же жажда. Но только уже не осталось никого, кто принес бы нам воды.

Я смотрел на наш дом, где я провел столько лет в поисках Бога, постясь, чтобы ускорить приход Мессии, я пытался представить, какая же наступит для меня жизнь. Я не чувствовал особой печали, я ни о чем не думал.

«Встать! Рассчитайся!»

Стоим. Перекличка. Садимся. Снова встаем. Опять сидим на земле. До бесконечности. Мы с нетерпением ждали, когда же нас отправят. Чего они ждут? Наконец, раздалась команда:

«Шагом марш!»

Отец зарыдал. Я впервые увидел его плачущим. Я не мог себе представить, что он способен плакать. Мама шла молча, глубоко задумавшись, лицо ее окаменело.

Я взглянул на мою младшую сестренку Циппору, на ее светлые, тщательно причесанные волосы, красное пальтишко в руках — маленькая семилетняя девчушка. Узел на ее спине был слишком тяжел для нее. Она стиснула зубы, она понимала, что жаловаться бесполезно. Полицейские лупили дубинками. «Быстрей!» Я обессилел. Дорога только начиналась, а я чувствовал себя таким слабым…

«Быстрей! Быстрей! Шевелитесь, свиньи ленивые!» — вопили венгерские полицейские.

С той минуты я начал их ненавидеть, моя ненависть — это то, что связывает меня с ними по сей день. Они были нашими первыми мучителями, предвестниками ада и смерти.

Нам приказали бежать, мы продвигались ускоренным маршем. Кто бы мог подумать, что мы способны на это? Укрывшись за закрытыми окнами, за ставнями, наши сограждане глядели нам вслед.

Наконец мы достигли места назначения. Сбросив мешки, мы рухнули на землю.

«О, Господь, Царь Вселенной, сжалься над нами в великом милосердии Твоем…»

Малое гетто. Еще три дня назад здесь жили люди — владельцы вещей, которыми теперь пользовались мы. Их увезли. Мы уже почти позабыли о них.

Беспорядок царил еще больший, чем в нашем гетто. По-видимому, людей вывезли неожиданно. Я пошел взглянуть на комнаты, где жила семья моего дяди. На столе стояла миска с недоеденным супом. Пирог, ожидающий, когда же его сунут в духовку. Книги, разбросанные по полу. Должно быть, дядя собирался взять их с собой.

Мы вселились (слово-то какое!). Я отправился раздобыть дров, сестры разожгли огонь. Несмотря на усталость, мама начала готовить обед.

«Надо держаться, надо держаться», — твердила она.

Настроение у людей было не слишком плохое, мы начали привыкать к своему положению. На улицах даже началась оптимистическая болтовня. Говорили, что боши теперь не успеют нас вывезти… тех, кого уже депортировали, конечно, очень жаль, тут ничего не поделаешь. Ну зато нам-то, наверное, позволят скоротать здесь наши жалкие жизни до конца войны.

Гетто не охранялось. Можно было входить и выходить когда вздумается. Наша старая служанка Марта пришла навестить нас. Горько рыдая, она умоляла нас уехать к ней в деревню, где у нас будет надежное убежище. Отец не захотел даже слышать об этом.

«Вы можете уйти, если хотите, — сказал он мне и старшим сестрам. — Я останусь здесь с мамой и с ребенком».

Разумеется, мы не захотели разлучаться.

Ночь. Никто не молился, только бы ночь прошла побыстрее. Звезды — словно отблески пожирающего нас пламени. Если это пламя угаснет однажды, ничего не останется в небе, кроме мертвых звезд, мертвых глаз.

Оставалось только лечь спать на постели ушедших, чтобы передохнуть, чтобы набраться сил.

Наутро наша печаль исчезла без следа. Мы чувствовали себя, как на каникулах. Люди говорили: «Кто знает? Может, оно и лучше, что нас вывезли. Фронт уже недалеко, скоро мы уже услышим канонаду. А тогда гражданское население в любом случае эвакуируют…»

«Должно быть, боятся, что мы станем помогать партизанам…»

«Если вас интересует мое мнение, то вся эта затея с депортацией — сплошной обман. Да-да, не смейтесь. Боши просто хотят спереть наши драгоценности. Они знают, что мы все закопали, и им придется хорошенько поискать. Ну, конечно, это же легче сделать, когда хозяева на даче…»

На даче!

Такие жизнерадостные разговоры, в которые никто не верил, помогали скоротать время. Несколько дней, прожитых здесь, в тишине, пролетели довольно приятно. Люди лучше относились друг к другу. Теперь не имели значения ни богатство, ни социальное положение, ни знатность, всех объединяла общая роковая судьба — пока еще неизвестная.

Суббота, день покоя, была избрана для нашего изгнания.

Накануне вечером мы сидели за традиционной вечерней трапезой. Произнеся обычные благословения хлебу и вину, мы проглотили нашу пищу без единого слова. Мы чувствовали, что в последний раз собираемся за семейным столом. Мысли, воспоминания вертелись в моем мозгу всю ночь, мне так и не удалось уснуть.

На рассвете мы стояли на улице, готовые к отправке. На этот раз обошлось без венгерской полиции. Еврейский совет добился разрешения организовать все самостоятельно.

Наш конвой двинулся к главной синагоге. Город точно вымер. Все же, наверное, наши вчерашние друзья скрывались за ставнями, ожидая той минуты, когда, наконец, можно будет грабить наши дома.

Синагога походила на огромный вокзал: багаж и слезы. Алтарь был сломан, занавеси сорваны, стены ободраны. Нас набилось столько, что мы едва могли дышать. Там мы провели кошмарные двадцать четыре часа. Мужчины сидели внизу, женщины на хорах. Была Суббота, казалось, что мы собрались на службу. Так как выходить никому не разрешалось, нужду справляли по углам.

На следующее утро мы направились к станции, где нас ожидали вагоны для скота. Венгерские полицейские рассадили нас по восемьдесят человек в каждый вагон. Нам оставили немного хлеба и несколько ведер с водой. Проверили решетки на окне, чтобы никто не выбрался. Затем вагоны наглухо закрыли. В каждом вагоне назначили старшего. Если кто-нибудь сбежит, старшего расстреляют.

Два гестаповских офицера, улыбаясь, прогуливались по платформе. Можно считать, что все прошло просто прекрасно.

Долгий гудок прорезал воздух. Заскрежетали колеса. Мы тронулись в путь.

О том, чтобы лечь, нечего было и думать, удавалось только сидеть по очереди. Не хватало воздуха. Счастливчики, оказавшиеся у окна, могли видеть цветущие поля, проносившиеся мимо.

Через двое суток мы начали изнывать от жажды. Жара сделалась невыносимой.

Свободные от всех социальных ограничений, молодые парни и девушки дали волю своим страстям и, пользуясь темнотой, занимались любовью тут же среди нас, не обращая ни на кого внимания, как будто они были одни во всем мире. Остальные делали вид, что ничего не замечают.

У нас еще оставалось немного еды, но мы ни разу не поели досыта. Главное было выжить, выжить до завтра. Завтра могло быть еще хуже.

Поезд остановился в Кашау, маленьком городке на чехословацкой границе. Теперь мы поняли, что не остаемся в Венгрии. Глаза наши открылись, только слишком поздно.

Двери вагона раздвинулись. Подошел немецкий офицер, сопровождаемый венгерским лейтенантом-переводчиком, и представился.

«С этого момента вы находитесь под властью германской армии. Те из вас, у кого еще есть золото, серебро или часы, обязаны сдать их сейчас. Утаившие что-нибудь будут расстреляны на месте. Второе: больные могут перейти в санитарный вагон. Это все».

Венгерский лейтенант прошел среди нас с корзиной и собрал последние ценности у тех, кто не хотел больше испытывать горечь страха.

«Вас в вагоне восемьдесят, — добавил немецкий офицер. — Если хоть один исчезнет, все будут расстреляны, как собаки…»

Они ушли. Двери закрылись. Мы оказались в западне, нас схватили за горло. Двери были заколочены, путь назад отрезан. Весь мир теперь ограничивался наглухо закрытым вагоном для скота.

С нами ехала женщина по имени мадам Шехтер. Ей было около пятидесяти, и с ней ее десятилетний сын, забившийся в угол. Мужа и двух старших сыновей мадам Шехтер вывезли с первым эшелоном. Разлука совершенно надломила ее.

Я ее хорошо знал. Молчаливая женщина с взволнованными, горящими глазами, она часто бывала у нас в доме. Ее муж, очень религиозный человек, дни и ночи проводил над книгами, и ей приходилось работать, чтобы прокормить семью.

Мадам Шехтер сошла с ума. Уже в первый день пути она начала стонать и без конца спрашивать, почему ее разлучили с семьей. Через некоторое время ее крики стали истеричными.

На третью ночь, когда мы спали, кто сидя, кто стоя, пронзительный вопль разорвал тишину: «Огонь! Я вижу огонь! Я вижу огонь!»

На минуту возникла паника. Кто это кричал? Это была мадам Шехтер. Стоя посреди вагона в тусклом свете, падавшем из окон, она походила на засохшее дерево в поле. Она показывала рукой в окно, крича: «Глядите! Глядите же! Огонь! Страшный огонь! Боже! О, этот огонь!»

Несколько человек протиснулись к решеткам. За окном ничего не было, только мрак.

После такого ужасного пробуждения мы долго не могли прийти в себя. Нас все еще трясло. С каждым скрипом колес по рельсам мы ощущали, что бездна готова разверзнуться под нами. Не в силах унять свой испуг, мы пытались приободриться: «Бедняга, она сошла с ума…»

Кто-то положил ей на лоб мокрую повязку, чтобы успокоить ее, но она по-прежнему вскрикивала: «Огонь! Огонь!»

Ее сынишка плакал, цепляясь за ее юбку, пытаясь схватить мать за руки. «Все в порядке, мамочка! Там ничего нет… Сядь…» Это потрясло меня даже больше, чем вопли его матери.

Несколько женщин старались ее утешить: «Вы снова найдете вашего мужа и ваших детей… через несколько дней…»

Она продолжала истошно кричать, задыхаясь, ее голос прерывался от рыданий. «Евреи, послушайте! Я вижу огонь! Огромное пламя! Это же печь!»

Казалось, что она одержима злым духом, вещавшим из глубин ее существа.

Мы пытались как-то оправдать ее, скорее для того, чтобы самим успокоиться и перевести дух, чем для того, чтобы облегчить ее страдания. «Несчастная, она, наверное, очень хочет пить! Поэтому она и твердит об огне, пожирающем ее!»

Но все было напрасно. Наш ужас грозил выплеснуться за стенки вагона. Наши нервы были на пределе, плоть трепетала. Словно безумие охватывало всех. Мы не могли этого больше терпеть. Несколько парней заставили ее сесть, связали ее и засунули ей в рот кляп.

Вновь наступила тишина. Ребенок сидел около матери и плакал. Я отдышался. Колеса монотонно отстукивали свою песню, состав мчался сквозь ночь. Мы сможем задремать, передохнуть, забыться…

Так прошел час или два. И опять вопль, от которого у всех перехватило дыхание. Женщина высвободилась из своих пут и кричала еще громче, чем раньше: «Глядите, огонь! Пламя, пламя повсюду…»

И снова мужчины связали ее и заткнули ей рот. Они даже побили ее. Люди их подбадривали: «Заставьте ее утихомириться! Сумасшедшая! Заткните ей глотку! Она здесь не одна. Пусть помалкивает…»

Ее несколько раз ударили по голове, такие удары могли и убить ее. Ребенок прижимался к ней. Он не пикнул, не сказал ни слова. Он теперь даже не плакал.

Ночь тянулась бесконечно. На рассвете мадам Шехтер успокоилась. Скорчившись в углу, она глядела в пустоту бессмысленным взглядом, она нас больше не замечала.

Так она пролежала весь день, онемевшая, безучастная, в полном одиночестве среди всех. Однако как только наступила ночь, она начала кричать: «Там огонь!» Она указывала на точку в пространстве, все время одну и ту же. Мужчины устали колотить ее. Жара, жажда, зловоние, духота — все было ничем по сравнению с этими воплями, надрывавшими душу. Еще несколько дней, и мы бы все тоже начали кричать.

Но мы прибыли на станцию. Те, кто стояли у окна, прочитали название: «Аушвиц».

Никто никогда не слыхал такого названия. Поезд больше не двигался. Миновал полдень. Потом двери вагона открылись. Двоим разрешили выйти набрать воды.

Когда посланные вернулись, они рассказали, что в обмен на золотые часы им удалось узнать — это конечная остановка, здесь мы сойдем. Тут трудовой лагерь, условия хорошие. Семьи разлучать не будут. На заводы отправят работать только молодежь, старики и инвалиды останутся работать на полях.

Барометр настроения поднялся. Наступило неожиданное освобождение от ужасов минувших ночей. Мы возблагодарили Бога.

Мадам Шехтер оставалась в своем углу, вялая, молчаливая, безразличная к общему оживлению. Сынишка гладил ее руку.

Спустились сумерки, тьма вползала в вагон. Мы стали доедать остатки провизии. Часов около десяти люди начали пристраиваться поудобней, чтобы вздремнуть, и вскоре все уже спали. Внезапно: «Огонь! Печь! Глядите же, вот!»

Мгновенно проснувшись, мы ринулись к окнам. Хотя и на секунду, но мы снова ей поверили. Но снаружи не было ничего, только ночной мрак. Пристыженные, и все терзаемые страхом, мы вернулись на свои места. Так как мадам Шехтер продолжала кричать, ее опять начали бить, и лишь с большим трудом удалось заставить ее замолчать.

Старший нашего вагона подозвал немецкого офицера, проходившего по платформе, и спросил, нельзя ли перевести мадам Шехтер в санитарный вагон.

«Потерпите, — ответил немец, — ее скоро туда заберут».

Около одиннадцати состав тронулся. Мы сгрудились у окон. Эшелон медленно продвигался и через четверть часа снова затормозил. Нам было видно колючую проволоку, и мы подумали, что это и есть лагерь.

Мы позабыли о существовании мадам Шехтер. Неожиданно раздался страшный крик: «Евреи, глядите! Посмотрите в окно! Пламя! Глядите!»

И когда поезд остановился, то на этот раз мы увидели языки пламени, рвавшиеся в черное небо из высоченной трубы.

Мадам Шехтер умолкла. Она опять стала немой и безразличной. С отсутствующим видом она вернулась в свой угол.

Мы глядели на пламя, пылавшее во тьме. Омерзительный запах витал в воздухе. Вдруг наши двери открылись. Какие-то странные типы, одетые в полосатые рубахи и черные штаны, с электрическими фонарями и дубинками в руках, ворвались вагон. Они начали колотить всех направо и налево, крича: «Всем выйти! Вон из вагона! Быстро!»

Мы выскочили. Я бросил последний взгляд на мадам Шехтер. Ее сынишка держал ее за руку.

Перед нами пылал огонь. В воздухе носился смрад горящей плоти. Время, должно быть, близилось к полуночи. Мы прибыли в Биркенау, приемный центр Аушвица.

Милые нашему сердцу предметы, которые мы до сих пор тащили с собой, остались позади, в вагоне, и там же, вместе с ними, остались наши иллюзии.

Примерно через каждые два метра, направив на нас автоматы, стояли эсэсовцы. Держась за руки, мы следовали за толпой.

Навстречу нам вышел сержант-эсэсовец с дубинкой в руке. Он скомандовал: «Мужчины налево! Женщины направо!»

Четыре слова, сказанных спокойно-безразличным тоном, без эмоций. Четыре коротких простых слова. И именно в тот момент я разлучился с мамой. Я не успел осознать происходящее, но я ощутил, как рука отца стиснула мою: мы остались одни. На мгновение мелькнули перед глазами мама и сестры, уходящие направо. Циппора держалась за мамину руку. Я видел, как они скрылись вдали. Мама поглаживала светлые волосы моей сестренки, как бы защищая ее, в то время, как я и отец шагали с остальными мужчинами. И я не знал, что на этом месте и в эту минуту я расстаюсь с мамой и Циппорой навсегда. Я шел вперед, отец держал меня за руку.

Позади нас упал старик. Около него стоял эсэсовец, пряча револьвер в кобуру.

Моя рука вцепилась в отцовскую руку. У меня была только одна мысль — не потерять его. Не остаться одному.

Эсэсовские офицеры скомандовали: «Построиться в колонну по-пятеро!»

Смятение. Любой ценой надо остаться вместе.

«Эй, парень, сколько тебе лет?» — спросил меня один из заключенных. Я не мог разглядеть его лица, но голос был раздраженный и усталый.

«Мне почти пятнадцать».

«Нет, тебе восемнадцать».

«Да нет же, — сказал я, — мне пятнадцать!»

«Дурак, слушай, что тебе говорят».

Затем он обратился к отцу, который ответил: «Пятьдесят».

Тот заворчал еще яростнее, чем прежде. «Нет, не пятьдесят, а сорок. Вы меня поняли? Восемнадцать и сорок».

Он растворился в ночной мгле. Подошел другой человек, оглушительно ругаясь. «А вы сюда чего приперлись, сукины дети? Вы что здесь делаете, а?»

Кто-то осмелился ему ответить: «Ты что думаешь, мы сюда по доброй воле приехали? Что мы простись сюда, что ли?»

Еще чуть-чуть, и тот человек убил бы отвечавшего.

«Заткни свою пасть, ты, грязная свинья, а то я раздавлю тебя прямо сейчас! Лучше бы вам было повеситься у себя дома, чем попасть сюда. Вы что, не знали, что вас ждет в Аушвице? Ничего не слыхали? В сорок четвертом-то году?»

Нет, мы не слыхали. Никто нам не сказал. Тот не мог поверить своим ушам. Его голос стал еще более жестоким.

«Видите вон ту трубу? Видите? Огонь видите? (Да, мы видели языки пламени.) Туда — туда вас отправят. Там ваша могила, там! Вы еще не поняли? Тупые ублюдки? Тупые ублюдки, дошло до вас что-нибудь? Вас сожгут, изжарит! Сожгут дотла!»

Его ярость переходила в истерику. Мы стояли неподвижно, окаменевшие. Может быть, все это страшный сон? Невообразимый ночной кошмар?

Вокруг меня раздавался ропот.

«Надо что-то делать. Мы не позволим убить себя. Нельзя идти, как бараны на убой. Надо воспротивиться».

Среди нас было несколько смелых парней, сохранивших ножи. Они начали уговаривать остальных наброситься на вооруженных охранников.

Один из молодых ребят закричал: «Надо, чтобы весь мир узнал о том, что такое Аушвиц. Пусть все узнают о нем, пока еще есть время бежать…»

Но старшие умоляли своих детей не делать глупостей.

«Никогда нельзя терять веру, даже если меч занесен над твоей головой. Так учат наши мудрецы…»

Порыв к сопротивлению угас. Наше шествие к площади продолжалось. Посреди нее, с жезлом регулировщика в руке, стоял знаменитый доктор Менгеле (типичный офицер СС: жестокое лицо, не лишенное интеллигентности, в глазу монокль), окруженный другими офицерами. Жезл непрерывно двигался то вправо, то влево.

Я уже стоял напротив него. «Сколько тебе лет?» — спросил он, пытаясь придать своему голосу отеческие интонации.

«Восемнадцать». Мой голос дрожал.

«Здоров?»

«Да».

«Род занятий?»

Сознаться, что я школьник? «Крестьянин», — донесся до меня мой ответ.

Этот разговор не продолжался и нескольких секунд, мне же показалось, что прошла вечность.

Жезл качнулся влево. Я сделал полшага вперед. Сначала я хотел увидеть, куда посылают моего отца. Если он пойдет направо, я последую за ним.

И снова, жезл и ему указал налево. Камень свалился с моего сердца.

Мы пока еще не знали, что лучше, направо или налево, какая дорога ведет в тюрьму, а какая в крематорий. Однако в эту минуту я был счастлив — я рядом с отцом. Наша процессия медленно продвигалась вперед.

Еще один заключенный подошел к нам: «Довольны?» «Да», — ответил кто-то. «Придурки, вас ведут в крематорий».

Похоже, он говорил правду. Неподалеку от нас из рва вырывалось пламя, гигантское пламя. Там что-то сжигали. К яме подъехал самосвал и вывалил свой груз — маленьких детей. Младенцы! Да, я видел, видел собственными глазами… этих ребятишек, объятых пламенем. (Странно ли, что потом я не мог спать? Сон бежал из моих глаз).

Так вот куда мы направлялись. Чуть дальше был другой ров, побольше, для взрослых.

Я ущипнул себя за щеку. Я еще жив? Я не сплю? Я не мог в это поверить. Как же они могут сжигать людей, детей, и весь мир молчит? Нет, и то, и другое неправда, это дурной сон… Вот-вот я проснусь, дрожа, с колотящимся сердцем, и я снова в своей спальне родного дома, среди моих книг…

Голос отца вывел меня из задумчивости. «Как обидно… обидно, что ты не смог пойти с мамой… Я видел, что несколько мальчиков твоего возраста пошли вместе с матерями…»

Его голос был невыразимо печален. Я понял, что ему не хотелось бы увидеть то, что со мной собираются сделать. Он не хотел смотреть, как сжигают его единственного сына.

Мой лоб покрылся холодным потом. Но я сказал отцу, что я не верю, будто в наше время могут сжигать людей, что гуманность этого не допустит..

«Гуманность? К нам гуманность не имеет отношения. Сегодня все позволено. Допустимо все, даже эти крематории…»

Его голос дрожал.

Я сказал: «Папа, раз так, я не хочу дожидаться здесь. Я брошусь на электрические провода. Это лучше, чем долгая агония в огне».

Он не ответил, он рыдал. Его тело конвульсивно содрогалось. Все вокруг нас плакали. Кто-то начал читать Кадиш — молитву об умерших. Я не знаю, случалось ли когда-нибудь прежде за долгую историю евреев, чтобы люди читали заупокойную молитву по самим себе.

«Йитгадал ве йиткадаш шмей раба… да будет Его великое Имя возвеличено и освящено…» — шептал отец.

Впервые я почувствовал, как протест зреет во мне. Почему я должен благославлять Его Имя? Вечный, Царь Вселенной, Всемогущий и Страшный, молчал. За что я должен был его благодарить?

Наше шествие продолжалось. Мы постепенно приближались ко рву: из него исходил адский жар. Осталось двадцать шагов. Если я собираюсь ускорить свою смерть, то час настал. Нашему ряду осталось пройти еще пятнадцать шагов. Я закусил губу, чтобы папа не услышал, как стучат мои зубы. Еще десять шагов. Восемь. Семь. Мы медленно шагаем вперед, словно следуя за гробом на своих собственных похоронах. Еще четыре шага. Три шага. Ну, вот оно, прямо перед нами, яма и огонь. Я собрал остатки сил, чтобы прорваться сквозь ряды и броситься на колючую проволоку. В глубине души я простился с отцом, со всем миром, и, против моей воли, слова сложились и шепот сорвался с моих губ: «Йитгадал ве йиткадаш шмей раба… да будет Его великое имя возвеличено и освящено…» Сердце мое разрывалось. Я стоял лицом к лицу с Ангелом смерти…

Нет. В двух шагах от рва нам приказали повернуть налево и идти в бараки.

Я стиснул руку отца. Он сказал: «Ты помнишь мадам Шехтер, в поезде?»

Никогда мне не забыть эту ночь, первую лагерную ночь, превратившую всю мою жизнь в одну сплошную ночь, трижды проклятую за семью печатями памяти. Никогда мне не забыть этот дым. Никогда мне не забыть лица маленьких детей, на моих глазах обратившиеся в облачка дыма и в безмолвное голубое небо.

Никогда мне не забыть этого пламени, навеки испепелившего мою веру. Никогда мне не забыть той ночной тишины, навсегда лишившей меня воли к жизни. Никогда мне не забыть эти минуты, убившие во мне моего Бога и мою душу, обратившие в прах мои мечты. Никогда мне не забыть об этом, даже если я буду осужден жить вечно, как сам Господь. Никогда.

Нас привели в какие-то бесконечно протянутые бараки, под потолком висело несколько лампочек, окрашенных в синий цвет. Преддверие ада, должно быть, выглядит так же. Столько же обезумевших, те же вопли, столько же звериной жестокости!

Нас встретило множество заключенных с дубинками в руках, колотивших всех подряд куда попало, без всякого повода. Команды: «Раздеваться! Быстро! Догола! В руках оставить только пояса и обувь…»

Нам велели сбросить одежду в одном конце барака. Там уже высилась огромная куча — старые и новые костюмы, рваные пальто, тряпки. Для нас настало истинное равенство — нагота. И дрожь от холода.

Несколько эсэсовских офицеров расхаживали по бараку, выискивая сильных мужчин. Если им так нужны сильные, может, стоит вызваться самим? Отец придерживался обратного мнения. Лучше не привлекать к себе внимания. Тогда наша судьба будет такая же, как и у остальных. (Позже мы убедились, что это было правильно. Тех, кого отобрали в тот день, зачислили в зондер-команду — бригаду, обслуживающую крематории. Бела Кац — сын крупного коммерсанта из нашего города — прибыл в Биркенау с первым транспортом, за неделю до нас. Когда он услыхал о нашем прибытии, ему удалось перекинуться с нами несколькими словами. Крепкие мужчина, он был зачислен в зондеркоманду, и ему пришлось самому загрузить тело своего отца в печь крематория).

Град ударов продолжался.

«Стричься!»

С поясом и ботинками в руках, меня поволокли к парикмахерам. Те остригли нас ножницами и сбрили все волосы с наших тел. В голове у меня гудела только одна мысль — не потерять отца. Освободившись от рук парикмахеров, мы блуждали в толпе, встречая друзей и знакомых. Эти встречи наполняли нас радостью — да, радостью: «Слава Богу! Вы еще живы!»

Но многие плакали. Весь остаток сил они вкладывали в рыдания. Как они допустили, что их привезли сюда? Почему они не могли умереть в своей постели? Их голоса сотрясались от плача.

Внезапно кто-то бросился мне на шею — Ехиль, брат сигетского раввина. Он горько плакал. Я подумал, что он плачет от радости, что он остался жив.

«Не плачь, Ехиль, — сказал я. — Что толку плакать…»

«Не плакать? Мы же на пороге смерти… Скоро перешагнем его… Ты еще не понял? Как же мне не плакать?»

Я видел, как в голубоватом свете лампочек тьма постепенно рассеивалась. Я перестал испытывать страх. Меня охватила нечеловеческая усталость.

Ушедшие направо уже практически изгладились из нашей памяти. Мы еще говорили о них: «Кто знает, что с ними сталось?», но судьба их нас мало беспокоила. Мы вообще не могли о чем-либо думать. Наши чувства притупились, все расплывалось, как в тумане. Не было сил что-нибудь осознать.

Инстинкты самосохранения и самозащиты, гордость — покинули нас. В какой-то миг просветления мне показалось, что мы — проклятые души, скитающиеся в безвременьи, души, обреченные блуждать в пустоте, пока не иссякнет род человеческий.

Блуждать, в поисках искупления, в поисках забвения, без надежды обрести их.

Около пяти часов утра всех выгнали из бараков. Капо еще раз дали нам взбучку, но я больше не чувствовал боли от ударов. Ледяной ветер охватил нас. Мы стояли обнаженные, с ботинками и поясами в руках. Раздалась команда: «Бегом марш!», и мы побежали. Через несколько минут бега — новые бараки.

У входа — бочка с керосином. Дезинфекция. Каждого окунули в нее. Затем — горячий душ. Все в темпе. Как только мы вышли из-под душа, нас снова вывели наружу. Опять бегом. Новые бараки — склады. Длинные столы. Горы арестантской одежды. Мы бежали, а нам швыряли штаны, рубашки и носки.

За несколько секунд мы потеряли человеческий облик. Не будь ситуация столь трагичной, мы бы лопнули от хохота. Что за нелепость! Меиру Кацу, верзиле, достались детские штанишки, а Штерну — тощему, малорослому пареньку, куртка, в которой он совершенно утонул. Мы тут же начали меняться.

Я взглянул на отца. Как он изменился! Глаза его потускнели. Я хотел, было, с ним заговорить, но не знал, что сказать.

Ночь миновала, в небе сияла утренняя звезда. Я тоже стал совершенно другим человеком. Изучавший Талмуд ребенок сгинул в пламени. Осталась только оболочка, похожая на меня. Черный огонь проник в мою душу и поглотил ее. За несколько часов произошло столько, что я потерял чувство времени. Когда мы покинули наши дома? Гетто? Поезд? Всего лишь неделю назад? Ночь — одна единственная ночь?

Как долго мы простояли на этом ледяном ветру? Час? Всего час? Шестьдесят минут?

Наверное, это был сон.

Неподалеку от нас работало несколько заключенных. Одни рыли ямы, другие таскали песок. Ни один из них даже не взглянул на нас. Мы стояли, словно иссохшие деревья посреди пустыни. Позади меня разговаривали. Я не испытывал ни малейшего желания прислушаться к разговору, узнать, кто и о чем говорит. Никто не пытался повысить голос, хотя надзирателей поблизости не было. Люди шептались. Возможно, потому что густой дым отравлял воздух и забивал горло…

Нас отвели в очередные бараки, в «цыганский лагерь». Построили в колонну по пятеро.

«А теперь стоять на месте!»

Здесь не было пола. Крыша и четыре стены. Наши ноги погрузились в грязь.

Опять ожидание. Я уснул стоя. Мне снилась постель, ласковые руки мамы. Очнулся я стоя в грязи. Некоторые выбились из сил и лежали где попало. Остальные кричали «Вы что, с ума сошли? Нам же велено стоять. Вы хотите погубить нас всех?»

Как будто все мыслимые несчастья уже не обрушились на наши головы! Понемногу мы все уселись в грязи, но всякий раз вскакивали, когда капо заходили взглянуть, нет ли у кого-нибудь новых ботинок. Если да, то их приходилось отдавать. Сопротивляться не имело смысла: сыпались удары и, в конечном счете, вы все равно лишались ваших ботинок.

У меня самого были новые ботинки. Но, поскольку они покрылись толстым слоем грязи, никто их не заметил. В импровизированной молитве я возблагодарил Господа за то, что Он сотворил грязь в Своей бесконечной и восхитительной Вселенной.

Внезапно повисла давящая тишина. Вошел офицер СС, и повеяло присутствием Ангела Смерти. Мы уставились на его мясистые губы. Встав посреди барака, он обратился к нам: «Вы находитесь в концентрационном лагере, в Аушвице…»

Пауза. Офицер любовался эффектом, произведенным его словами. Его облик остался в моей памяти навсегда. Высокий человек лет тридцати, жестокость наложила свой отпечаток на черты его лица и взгляд. Он оглядел нас, словно стаю паршивых собак, цепляющихся за жизнь.

«Запомните, — продолжал он. — Запомните навсегда, зарубите себе на носу. Вы в Аушвице. А Аушвиц — это не санаторий, это концентрационный лагерь. Здесь вы должны работать. Если же нет — то вы отправитесь прямо в печь. В крематорий. Работа или крематорий — выбор в ваших руках».

Мы уже столько пережили за эту ночь, что, казалось, уже ничто не сможет нас напугать. Однако от его отрывистых слов мы затрепетали. Здесь слово «печь» не было пустым звуком: оно витало в воздухе, смешиваясь с дымом. Пожалуй, оно здесь было единственным словом, имевшим реальный смысл. Мы вышли из бараков. Появились капо, крича: «Все квалифицированные рабочие — слесари, электрики, часовщики — шаг вперед!»

Оставшихся отвели в другой барак, на этот раз каменный. Разрешили сесть. Старшим над нами поставили заключенного-цыгана.

У моего отца внезапно начались колики. Он встал, подошел к цыгану и вежливо спросил по-немецки: «Простите, вы не скажете, где здесь туалет?»

Цыган медленно оглядел его сверху донизу, с головы до пяток, будто хотел убедиться, что этот человек, обращавшийся к нему, в самом деле был созданием из плоти и крови, живым существом с руками и ногами. Затем, словно очнувшись внезапно от глубокой дремы, он отвесил моему отцу такую затрещину, что тот рухнул на пол, начал отползать назад на четвереньках.

Я не шевельнулся. Что случилось со мной? Только что на моих глазах ударили моего отца, а я и бровью не повел. Я глядел и молчал. Еще вчера я бы ногтями вцепился в негодяя. Неужели я так переменился? Столь быстро? Угрызения совести начали терзать меня. Я только подумал: никогда им этого не прощу. Отец, видимо, угадал мои мысли. Он шепнул мне на ухо: «Совсем не больно». На его щеке еще виднелся красный след от удара.

«Всем выйти вон!»

Пришли десятеро цыган и присоединились к нашему надзирателю. Вокруг меня засвистели хлысты и дубинки. Независимо от моей воли, ноги сами понесли меня. Я попытался укрыться от ударов за спинами остальных. Сияло весеннее солнце.

«Построиться по пятеро!»

Заключенные, которых я заметил утром, работали поблизости. Около них не было охраны, только тень от трубы…

Погруженный в свои мысли и ослепленный солнцем, я почувствовал, как кто-то теребит меня за рукав. Это был папа. «Идем, сынок».

Мы двинулись. Ворота распахнулись и снова захлопнулись. Мы шагали между оградами из проволоки, по которой был пропущен электрический ток. На каждом шагу с белых плакатов на нас пялился череп. Надпись гласила: «Осторожно. Опасно для жизни». Какая чушь: есть ли здесь хоть одно безопасное для жизни место?

Цыгане остановились около других бараков. Вместо цыган, нас окружили эсесовцы. Револьверы, автоматы, полицейские собаки.

Наше путешествие продлилось полчаса. Оглядевшись вокруг я обнаружил, что колючая проволока осталась позади. Ми вышли за пределы лагеря.

Был чудесный апрельский день. В воздухе пахло весной. Солнце клонилось к западу. Но не прошло и нескольких минут, как мы увидели колючую проволоку другого лагеря. Железные ворота, а на них надпись: «Труд — это свобода».

Аушвиц.

Первое впечатление, что здесь получше, чем в Биркенау. Вместо деревянных бараков тут были двухэтажные бетонные постройки. Здесь и там виднелись маленькие садики. Нас отвели к одному из этих тюремных блоков. Мы уселись на земле, и вновь — томительное ожидание. То и дело кого-нибудь вводили внутрь барака. Там находился душ, неизбежная формальность при входе во все эти лагеря. Даже если просто переводили по несколько раз в день из одного лагеря в другой, в каждом приходилось совершать это омовение.

Выйдя из-под горячей воды, мы дрожали на ночном ветру. Наша одежда осталась в другом блоке, но нам обещали выдать новую.

Около полуночи нам приказали бежать. «Быстрей!» — орали охранники. «Чем быстрей будете бежать, тем скорее завалитесь спать!»

Через несколько минут этой безумной гонки мы оказались у входа в новый блок. Заключенный надзиратель ожидал нас. Это был молодой поляк, улыбавшийся нам. Он заговорил с нами, и, несмотря на усталость, мы его терпеливо слушали.

«Друзья, вы в концентрационном лагере Аушвиц. Перед вами долгий путь, полный страданий. Но не лишайтесь присутствия духа. Самой страшной опасности — селекции — вы уже избежали. А теперь соберитесь с силами, не теряйте головы. Мы все увидим день освобождения. Верьте в жизнь. Самое главное, сохраняйте веру. Гоните прочь отчаяние, и смерть вас минует. Ад не вечен. А теперь — просьба или маленький совет: пусть между вами будет товарищество. Мы все товарищи по несчастью, один и тот же дым витает над нашими головами. Помогайте друг другу — это единственный способ выжить. Довольно слов, вы устали. Послушайте: вы в блоке № 17. За порядок здесь отвечаю я. Со всеми жалобами обращайтесь ко мне. Это все. Можете ложиться спать по двое на койку. Спокойной ночи». Первые человеческие слова.

Едва взобравшись на койки мы заснули глубоким сном.

Наутро узники-«ветераны» встретили нас без враждебности. Мы сходили к умывальникам, получили новую одежду. Нам принесли черный кофе.

Из блока мы вышли около десяти часов, так что успели сделать уборку. Снаружи нас обогрели солнечные лучи. Мы заметно приободрилась, так как ощущали благотворное воздействие ночного сна. Друзья разыскивали друг друга, чтобы обменяться новостями. Мы говорили о чем угодно, только не о пропавших. Все сходились на том, что война близится к концу.

К полудню нам принесли суп: по тарелке густого супа каждому. Как ни терзал меня голод, я отказался притронуться к супу. Я все еще оставался тем избалованным ребенком, что и раньше. Отец проглотил мою порцию.

Потом мы устроили небольшую сиесту в тени блока. Похоже, что тот эсесовский офицер в грязных бараках солгал нам. Аушвиц и впрямь напоминал дом отдыха…

Во второй половине дня нас построили. Три заключенных принесли стол и какие-то медицинские инструменты. Закатав левый рукав, каждый подходил к столу. Трое «ветеранов», вооружившись иглами, накалывали нам на левой руке номера. Я стал А-7713. С тех пор у меня не было другого имени.

В сумерках — перекличка. Возвращались рабочие команды. У ворот оркестр играл военные марши. Десятки тысяч заключенных стояли рядами, пока эсесовцы выкликали их номера.

После переклички узники из всех блоков разбрелись в поисках друзей, родственников и соседей, прибывших с последним эшелоном.

Проходили дни. Утром — черный кофе. В полдень суп. После трех дней я жадно съедал любой суп. В шесть часов вечера — перекличка. Затем хлеб с чем-нибудь. В девять часов — спать.

Уже восемь дней мы находились в Аушвице. Однажды мы ожидали удара колокола, означающего конец переклички. Внезапно я услышал, как кто-то пробирается по рядам, спрашивая: «Кто из вас Визель из Сигета?»

Тот, кто нас разыскивал, оказался маленьким человечком в очках, с высохшим сморщенным лицом. Мой отец откликнулся: «Я Визель из Сигета».

Человечек долго разглядывал его, щурясь. «Вы не узнаете меня — вы не узнаете меня. Я ваш родственник, Штейн. Вы уже забыли меня? Штейн! Штейн из Антверпена. Муж Рейзел. Ваша жена приходилась Рейзел тетушкой. Она часто писала нам… и такие письма!»

Отец не узнал его. Вряд ли он мог знать его, так как отец всегда был по горло занят жизнью еврейской общины и значительно меньше интересовался семейными делами. Он вечно отсутствовал, погруженный в свои мысли. (Однажды в Сигете к нам в гости приехала кузина. Она ела с нами за одним столом и прожила у нас больше двух недель прежде, чем отец обнаружил ее присутствие). Нет, он не мог припомнить Штейна. Я же узнал его сразу. Я был знаком с его женой Рейзел до ее отъезда в Бельгию.

Он рассказал: «Меня депортировали в 1942 году. Я услышал, что прибыл транспорт из вашей области, и пришел разыскать вас. Я подумал, может, вы что-нибудь знаете о Рейзел и моих ребятишках. Они оставались в Антверпене…»

Я ничего не слыхал о них. С 1940 года мама не получала от них ни одного письма. Но я соврал: «Да, у мамы были известия от вашей семьи. У Рейзел все в порядке, с детьми тоже…»

Он заплакал от счастья. Он хотел бы остаться подольше, узнать подробности, насладиться добрыми вестями, но появился эсесовец, и ему пришлось уйти, пообещав, что он снова зайдет завтра.

Колокол подал сигнал разойтись. Мы отправились получать наш ужин — хлеб с маргарином Я зверски проголодался и тут же проглотил свою порцию.

«Тебе бы не следовало съедать все сразу. Еще завтра день»… — заметил отец.

Однако заметив, что его совет запоздал и от моей порции уже ничего не осталось, он даже не притронулся к своей. «Лично я не голоден», — сказал он.

Мы пробыли в Аушвице три недели. Делать ничего не заставляли. Мы вволю спали днем и ночью.

Нашей единственной заботой было избегать перемещений, оставаться здесь как можно дольше. Это оказалось несложно: просто не нужно было называться квалифицированным рабочим. Чернорабочих держали до самого конца.

А в начале третьей недели заключенного — старосту нашего блока отстранили от должности, его сочли слишком гуманным. Наш новый начальник оказался зверем, а его подручные — сущими чудовищами. Хорошие деньки миновали. Мы стали подумывать, не лучше ли постараться попасть в список для очередного перемещения.

Штейн, наш родственник из Антверпена, продолжал навещать нас и время от времени приносил пол-порции хлеба.

«Это тебе, Элиэзер».

Всякий раз, когда он приходил, по его лицу катились слезы. Он часто повторял моему отцу: «Заботься о своем сыне. Он очень слаб и сильно исхудал. Следи за ним хорошенько, чтобы избежать селекции. Ешьте! Не важно, что и когда. Ешьте все что можно. Слабый здесь долго не протянет…»

А сам он был такой худой, такой высохший, такой слабый…

«Единственное, что поддерживает мою жизнь, — часто повторял он, — это то, что Рейзел и дети живы. Если бы не они, я бы больше не вынес».

Однажды вечером он пришел к нам, лицо его сияло.

«Только что прибыл эшелон из Антверпена. Я пойду к ним завтра. Наверняка будут какие-нибудь известия.»

Он ушел.

Больше мы его не видели. Он получил известия. Он узнал правду.

По вечерам, лежа на койках, мы пытались петь какие-нибудь хасидские песни, и глубокий торжественный голос Акивы Драмера надрывал нам душу.

Некоторые из нас беседовали о Боге, Его таинственных путях, о грехах еврейского народа, о грядущем освобождении. Однако я перестал молиться. Как я понимал Иова! Я не отрицал существования Бога, но я усомнился в Его абсолютной справедливости.

Акива Драмер философствовал: «Господь испытывает нас. Он хочет узнать, способны ли мы возвыситься над своими основными инстинктами и убить в себе Сатану. Мы не смеем отчаиваться. Если же Он и наказывает нас беспрестанно, значит, Он все еще любит нас».

Герш Генуд, хорошо сведующий в Кабале, рассуждал о конце мира и приходе Мессии.

Лишь иногда, во время этих бесед, меня посещала мысль: «Где же сейчас моя мама? А Циппора…?»

«Твоя мама еще молодая женщина, — как-то сказал отец. — Должно быть, она в трудовом лагере. Да и Циппора уже большая девочка, правда? Наверное, она тоже в лагере».

Как бы нам хотелось поверить в это. Мы притворялись друг перед другом. Что, если один из нас все еще питает надежду?

Всех квалифицированных рабочих уже разослали по другим лагерям. Нас, чернорабочих, оставалось всего около сотни.

«Сегодня ваша очередь, — объявил писарь блока. — Вы отправляетесь со следующим конвоем».

В девять часов нам выдали дневную норму хлеба. Нас окружили человек десять эсэсовцев. На воротах — плакат: «Труд — это свобода». Нас пересчитали, мы тронулись по освещенной солнцем дороге. По небу плыли легкие белые облачка.

Мы медленно брели. Охранники не спешили, нас это радовало. Когда мы проходили через деревни, множество немцев глядело на нас без удивления. Видимо, они уже повидали немало процессий такого рода.

По дороге нам встретилось несколько молодых немок. Охранники стали заигрывать с ними. Девицы хихикали, довольные. Разражаясь хохотом, они позволяли целовать и щекотать себя. Они все смеялись, шутили и обменивались любезностями добрую часть пути. В это время нам, по крайней море, не пришлось опасаться ни выстрелов, ни ударов прикладами.

Часа через четыре мы прибыли в наш новый лагерь — Буна. Железные ворота захлопнулись за нами.

Лагерь выглядел, как после эпидемии — пустой и вымерший. Виднелось лишь несколько прилично одетых заключенных, бродивших между блоками.

Разумеется, для начала нам пришлось отправиться под душ. Там к нам подошел начальник лагеря — сильный, крепко сбитый, широкоплечий человек: бычья шея, полные губы, вьющиеся волосы. Он казался добродушным. Время от времени в его серовато-голубых глазах мелькала улыбка. В нашем конвое находилось несколько детей десяти-двенадцати лет. Офицер заметил детей и приказал накормить их.

После того, как нам выдали новую одежду, нас разместили в двух палатках. Надо подождать, пока нас запишут в рабочие команды, а потом разрешат перейти в блок.

Вечером рабочие команды вернулись с работы. Перекличка. Мы стали высматривать знакомые лица, добывать сведения, расспрашивать узников-«ветеранов»: какая рабочая команда лучше, в какой блок надо постараться попасть. Все заключенные в один голос заявили: «Буна — очень хороший лагерь, можете быть уверены. Главное, чтобы не перевели в строительную команду…»

Как будто выбор находился в наших руках.

Старшим по нашей палатке оказался немец. Лицо убийцы, мясистые губы, руки, словно волчьи лапы. Он был так толст, что с трудом передвигался. Как и начальник лагеря он любил детей. Как только мы прибыли, он принес им хлеб суп и маргарин. (Правда, это был не бескорыстный интерес: как я узнал позже, здесь между гомосексуалистами процветала торговля детьми.)

Старший объявил нам: «Вы пробудете здесь три дня в карантине, потом пойдете на работу. Завтра медосмотр».

Ко мне подошел один из его помощников — парень с жестоким лицом и хулиганскими глазами: «Хочешь попасть в хорошую команду?»

«Конечно. Только с одним условием: я хочу остаться с моим отцом».

«Ладно, — ответил он. — Я могу это устроить. За небольшую цену — твои ботинки. Тебе я дам другие».

Я отказался отдать ему ботинки, единственное, что у меня оставалось.

«Я дам тебе большой паек хлеба и маргарина».

Его очень привлекали мои ботинки, но я не отдал их ему. (В дальнейшем у меня их все равно отобрали, только я уже ничего не получил взамен.)

Медосмотр проходил под открытым небом рано утром. На скамейке сидели три врача.

Первый только осмотрел меня. Он ограничился одним вопросом: «Ты хорошо себя чувствуешь?» Кто бы рискнул ответить отрицательно?

Зато дантист оказался очень внимательным: он заставлял нас широко раскрывать рты. Однако его интересовали не больные зубы, а золотые. Каждого у кого во рту находили золото, заносили в список. У меня самого была золотая коронка.

Быстро промелькнули первые три дня. На четвертый день, на рассвете, когда мы стояли перед палаткой, появились капо. Они начали отбирать людей, тех, кто казался им подходящим: «Ты… ты… ты и ты…» Они указывали пальцем, словно отбирая скот или товары.

Мы последовали за капо, молодым парнем. Он остановил нас у входа в первый блок, у ворот лагеря. В этом блоке размещался оркестр. «Входите», — приказал капо. Мы удивились. Что нам за дело до музыки?

Оркестр играл военный марш, все время один и тот же. Множество команд, отправлявшихся на работу, маршировали в ногу. Капо отбивал такт: «Левой, правой, левой, правой!»

Несколько эсэсовских офицеров, с бумагой и авторучками в руках, подсчитывали проходивших людей. Оркестр играл все тот же марш, пока не прошла последняя команда. Тогда дирижерская палочка застыла. Оркестр умолк, а капо заорали: «Построиться по пятеро!»

Мы вышли из лагеря без музыки, но шагали в ногу: звуки марша все еще звучали в наших ушах.

«Левой, правой, левой, правой!»

Мы разговорились с музыкантами, шедшими рядом.

Мы построились рядами по пятеро, вместе с музыкантами. Почти все они были евреи: Юлек из Польши, в очках, с циничной улыбкой на бледном лице. Луис, известный скрипач из Голландии — он сетовал, что ему не позволяют играть Бетховена: евреям запрещалось исполнять немецкую музыку. Ганс, шустрый молодой берлинец. Руководил ими Франек из Польши, бывший варшавский студент.

Юлек объяснил мне: «Мы работаем в цеху электрооборудования, неподалеку отсюда. Работа ничуть не трудная и не опасная. Однако у Идека, капо, временами случаются припадки бешенства, и тогда лучше не попадаться ему на глаза».

«Тебе повезло, сынок, — улыбнулся Ганс. — Ты попал в хорошую команду».

Десять минут спустя мы стояли около цеха. Служащий — немец в гражданском, майстер, вышел нам навстречу. Он обратил на нас не больше внимания, чем старьевщик, получающий груду старого тряпья.

Наши товарищи не соврали: работа оказалась несложной. Мы должны были, сидя на полу, подсчитывать винтики, лампочки и мелкие электрические приборы. Капо долго распространялся о важном значении нашей работы и предупредил, что всякий, кто посмеет отлынивать, будет иметь дело с ним.

«Бояться нечего. Это он говорит для майстера».

Здесь находилось немало поляков, а также несколько француженок, приветливо поглядывавших на музыкантов.

Франек, старший, усадил меня в углу. «Не усердствуй до смерти, торопиться некуда. Но смотри, чтобы эсэсовец не застал тебя без дела».

«Пожалуйста… я хотел бы вместе с моим отцом».

«Ладно. Твой отец будет работать рядом с тобой».

Нам повезло.

К нашей группе присоединились два мальчика из Чехии — Йосси и Тиби, их родителей уничтожили в Биркенау. Они были преданы друг другу с какой-то отчаянной самоотверженностью.

Я быстро подружился с ними. Раньше они принадлежали к молодежной сионистской организации и знали бесчисленное множество песен на иврите. Поэтому мы часто напевали мелодии, и слова были о теплых водах Иордана и величественной святости Иерусалима. И мы много говорили о Палестине. Их родителям, так же, как и моим, не хватило духу плюнуть на все дела и эмигрировать, пока еще было время. Мы решили, что если доживем до освобождения, то ни дня не останемся в Европе. С первым же пароходом мы отправимся в Хайфу.

Все еще погруженный в кабалистические мечтания, Акива Драмер обнаружил в Библии стих, истолковывая который нумерологическим методом, он предсказывал, что освобождение грядет в ближайшие недели.

Мы перебрались из палаток в блок к музыкантам. Нам полагалось по одеялу, по тазу для умывания и куску мыла. Возглавлял блок немецкий еврей.

Под опекой еврея жилось хорошо. Его звали Альфонс. Молодой человек с удивительно зрелым выражением лица, он все время боролся за интересы «своего» блока. Всюду, где только можно, он добывал котелок супа для детей, для слабых, для всех тех, кто мечтал скорее о лишней миске супа, чем об освобождении.

Однажды, едва мы вернулись из цеха, меня вызвали к писарю блока.

«А-7713?» — «Я». — «После еды — к дантисту». — «Но у меня же не болят зубы!» — «После еды. Не вздумай увиливать».

Я пошел в больничный блок. Человек двадцать заключенных ожидало в очереди у входа. Узнать, зачем нас собрали, не составляло труда — для удаления золотых зубов.

Лицо дантиста, чехословацкого еврея, напоминало маску смерти. Когда он открывал рот, обнажался жуткий ряд желтых, гниющих зубов. Я уселся в кресло и робко спросил: «Простите, а что вы собираетесь делать?»

«Просто снять твою золотую коронку», — ответил он безразлично.

Я решил притвориться больным.

«Доктор, а вы не могли бы подождать несколько дней? Я себя не очень хорошо чувствую, у меня температура…»

Он поморщился, задумался на секунду и попробовал мой пульс.

«Ладно, сынок. Когда почувствуешь себя лучше, приходи ко мне. Но не дожидайся, пока я пошлю за тобой!»

Я отправился к нему через неделю с той же отговоркой: мне все еще нехорошо. Похоже, он ничуть не удивился, хотя я не знаю, поверил ли он мне. Должно быть, ему было приятно, что я пришел сам, как обещал. Он дал мне новую отсрочку.

Через несколько дней после этого посещения зубной кабинет закрыли, а дантиста бросили в камеру. Его собирались повесить. Его обвинили в том, что он сам торговал золотыми зубами, изъятыми у заключенных. Я не чувствовал жалости к нему. Я даже обрадовался, что так получилось — мне удалось спасти мою золотую коронку. Может, она мне еще когда-нибудь пригодится, я что-нибудь куплю за нее — хлеб или жизнь. Я теперь мало чем интересовался, кроме своей ежедневной тарелки супа и своей корки черствого хлеба. Хлеб, суп — в этом заключалась моя жизнь. Я был телом, возможно, даже менее того — просто голодным желудком. Только желудок определял течение времени.

В цехе я работал рядом с молоденькой француженкой. Мы не разговаривали, поскольку она не знала немецкого, а я не понимал по-французски.

Она походила на еврейку, хотя числилась арийкой. Ее депортировали для принудительных работ.

Однажды, когда Идека схватил очередной приступ бешенства, я попался ему под руку. Он набросился на меня как дикий зверь, колотя меня в грудь и по голове, швыряя меня на землю и снова подымая. Его удары становились все более жестокими, пока я не залился кровью. Я закусил губу, чтобы не кричать от боли, а он, должно быть, принимая мое молчание за сопротивление, избивал меня еще яростнее.

Внезапно он успокоился. Будто ничего не случилось, он отослал меня на рабочее место. Казалось, что мы с ним сыграли в какую-то игру, в которой у каждого из нас была своя роль.

Я потащился в моя угол. Все тело ныло. Я почувствовал прохладную руку, стирающую кровь, струившуюся с моего лба. Это была француженка. Она участливо улыбнулась мне и сунула в руку кусочек хлеба. Она взглянула мне в глаза. Я чувствовал, что она хочет что-то мне сказать, но боится. Девушка замерла так на долгие секунды, потом ее лицо прояснилось, и она сказала мне на отличном немецком языке: «Прикуси губы, братишка… Не плачь. Прибереги гнев и ярость для другого дня. Этот день настанет, но не сейчас… Подожди. Стисни зубы и молчи…»

Много лет спустя я читал газету в парижском метро. Напротив меня сидела очень красивая женщина, брюнетка с задумчивыми глазами. Я уже где-то видел эти глаза раньше. Это была она. «Вы не узнаете меня?» — «Я вас не знаю». — «Вы же были в 1944 году в Германии, в Буне, правда?» — «Да…» — «Вам приходилось работать в электроцехе…» — «Да…» — ответила она, несколько взволнованно. Затем, после недолгого молчания: «Подождите минуту… Я сейчас вспомню…»

«Идек, капо… маленький еврейский мальчик… ваши ласковые слова…»

Мы вместе вышли из метро и уселись на террасе кафе. Весь вечер мы провели в воспоминаниях.

Расставаясь с ней, я спросил: «Можно задать вам вопрос?» — «Я знаю, что это за вопрос, давайте! Хотите знать, еврейка ли я…? Да, я еврейка, из религиозной семьи. Во время оккупации я раздобыла поддельные документы и зарегистрировалась как арийка. Вот как я попала в группу для принудительных работ, а когда меня депортировали в Германию, я избежала концлагеря. В цехе никто не знал, что я говорю по-немецки, это могло вызвать подозрения. Сказать те несколько слов было рискованно: но я знала, что ты не выдашь».

В другой раз мы грузили дизельные моторы в поезда под надзором немецких солдат. Нервы Идека были на пределе. Он сдерживался с огромным трудом. Внезапно его ярость прорвалась наружу. Жертвой стал мой отец.

«Ах, ты ленивый старый черт! — заорал Идек. — Это ты называешь работой?»

И он начал бить его железным ломом. Сначала отец скорчился под ударами, потом согнулся вдвое, как сухое дерево, пораженное молнией, и рухнул.

Я не шевельнулся, наблюдая эту сцену, я сохранял спокойствие. В самом деле, я думал, как бы держаться подальше, чтобы и мне не попало. Более того, остатки моего гнева в этот момент были направлены не против капо, а на моего отца. Я злился на него за то, что он не сумел избежать бешенства Идека. Таким сделала меня жизнь в концентрационном лагере.

Однажды Франек, старший по команде, заметил у меня во рту золотую коронку.

«Отдай-ка мне твою коронку, парень».

Я ответил ему, что это невозможно, что я не могу есть без нее.

«А тебе что, дают есть?»

Я придумал другое возражение. Мою коронку занесли в список при медосмотре, мы оба можем заработать неприятности.

«Если ты не отдашь мне твою коронку, тебе придется еще хуже».

Этот симпатичный, интеллигентный юноша внезапно стал другим человеком. В его глазах горела алчность. Я сказал ему, что мне нужно посоветоваться с отцом.

«Пойди, спроси отца, парень. Только изволь ответить мне завтра».

Когда я рассказал обо все отцу, он побледнел, долго молчал, а потом сказал: «Нет, сынок, это нельзя делать». «Он же донесет на нас!» «Не посмеет».

Но, увы, Франек догадался, чем пронять меня: он знал мое слабое место. Мой отец никогда не проходил военной службы и не умел маршировать в ногу. Здесь же, всякий раз, когда мы передвигались с места на место строем, надо было шагать четко в ногу. Это давало Франеку возможность издеваться над моим отцом и жестоко избивать его каждый день. Левой, правой: удар! Левой, правой: затрещина!

Я решил сам научить отца сменять ногу и держать шаг. Мы начали тренироваться перед блоком. Я подавал команды: «Левой, правой», а отец упражнялся. Некоторые заключенные стали смеяться над нами.

«Гляньте, как этот маленький офицер учит старого дурака маршировать… Эй, генерал, сколько пайков хлеба старый осел вам дает за это?»

Однако успехи отца были явно недостаточны, и удары сыпались на него по-прежнему.

«Так ты все еще не можешь ходить в ногу, ленивый старый черт?»

Эти сцены повторялись в течение двух недель. Мы не выдержали. Мы сдались. Когда этот час настал, Франек разразился диким хохотом.

«Я знал, я отлично знал, что одержу верх. А за то, что ты заставил меня ждать, тебе это обойдется еще в паек хлеба. Паек хлеба для одного из моих приятелей, знаменитого дантиста из Варшавы, чтобы он смог достать твою коронку».

«Что? Мой паек хлеба за то, чтобы ты забрал мою коронку?»

Франек ухмыльнулся. «А что ты предпочитаешь? Чтобы я выбил тебе зубы кулаком?»

В тот же вечер в уборной варшавский дантист с помощью ржавой ложки вырвал мой зуб с коронкой.

Франек несколько подобрел. Иногда он даже давал мне добавку супа. Но это продолжалось недолго. Две недели спустя всех поляков перевели в другой лагерь. Я напрасно лишился своей коронки.

За несколько дней до того, как поляков увезли, я получил новый урок.

Это произошло в воскресенье утром. Нашей команде не надо было в этот день идти на работу. Однако Идек и слышать не хотел, чтобы мы оставались в лагере. Нам пришлось пойти в цех. Такое внезапное рвение к работе чрезвычайно нас изумило.

В цехе Идек передал нас Франеку со словами: «Делайте, что хотите. Но что-нибудь делайте, а не то я вам покажу…» И он исчез.

Мы не знали, чем заняться. Устав сидеть на корточках, мы стали по очереди бродить по цеху в поисках кусочка хлеба, который, может быть, забыл кто-нибудь из гражданских.

Когда я зашел в заднюю часть здания, до меня донесся шум из-за двери соседней комнатушки. Я вошел и увидел Идека с молодой полураздетой полячкой на матрасе. Теперь до меня дошло, почему Идек не позволял нам остаться в лагере. Гонять сотню заключенных ради того, чтобы он мог поваляться с девкой! Эта нелепость так поразила меня, что я расхохотался.

Идек вскочил, обернулся и увидел меня, в то время, как девица попыталась прикрыть грудь. Я хотел убежать, но мои ноги приросли к земле. Идек схватил меня за горло. Он тихо сказал: «Ну, погоди, парень, ты у меня узнаешь… Ты поймешь, что значит бросить работу… Ты скоро заплатишь за это удовольствие… А сейчас марш на свое место».

За полчаса до того, как обычно заканчивалась работа, капо собрали вместе всю команду. Перекличка. Никто не знал, что случилось. Перекличка, в этот час? Здесь? Но я знал. Капо произнес краткую речь:

«Обычный заключенный не имеет права вмешиваться в чужие дела. Похоже, что один из вас этого до сих пор не понял. Поэтому я вынужден разъяснить ему это раз и навсегда».

Я почувствовал, как пот стекает по моей спине.

«А-7713!»

Я выступил вперед. «Ящик!» — приказал он. Ему принесли ящик. «Ложись! На брюхо!» Я повиновался.

Потом я не воспринимал ничего, кроме ударов хлыста. «Один… два…» — считал он.

Он делал перерыв перед каждым ударом. По-настоящему больно мне было только после первых. Я слышал, как он считает: «Десять… одиннадцать…»

Его спокойный голос доносился до меня как сквозь толстую стену.

«Двадцать три…»

«Еще два», — подумал я, почти без сознания. Капо ждали.

«Двадцать четыре… двадцать пять!»

Все кончилось. Но я не заметил этого, так как потерял сознание. Я очнулся после того, как на меня вылили ведро холодной воды. Я все еще лежал на ящике. Я едва различал мокрый пол вокруг себя. Потом я услыхал чей-то крик. Должно быть, это капо. Я начал разбирать слова, которые он выкрикивал.

«Вставай!»

Наверное, я пошевелился, пытаясь подняться, так как почувствовал, что падаю обратно на ящик. Как я старался встать!

«Встать!» — заорал он еще громче.

Если бы я, по крайней мере, мог ему ответить, если бы я только мог сказать ему, что я не в состоянии шевельнуться! Но я был не в силах открыть рот.

Идек скомандовал, и двое заключенных подняли меня и поставили меня перед ним.

«Погляди мне в глаза!»

Я глядел на него невидящим взглядом Я думал об отце. Наверное, он страдал больше, чем я.

«Послушай, ублюдок! — сказал Идек холодно. — Это тебе за твое любопытство. Получишь впятеро больше, если кому-нибудь расскажешь о том, что видел! Понял?»

Я кивнул головой, один раз, десять раз. Я кивал беспрерывно, как будто моя голова решила говорить «да», никогда не останавливаясь.

В воскресенье, когда половина из нас, и с ними мой отец, ушли на работу, остальные, включая меня, оставались в блоке, пользуясь возможностью поспать допоздна.

Около десяти часов завыли сирены ПВО. Тревога. Старосты блоков заметались, чтобы загнать нас внутрь, пока эсэсовцы прятались в бомбоубежищах. Поскольку было относительно легче сбежать во время тревоги (охранники покидали наблюдательные пункты, а в проволочных заграждениях выключался ток), эсэсовцы получили приказ убивать каждого, замеченного вне блоков.

Через несколько минут лагерь походил на покинутый корабль. Ни живой души на дорожках. Около кухни остались два наполовину полных котла горячего супа. Два котла супа, прямо на дороге, и никакой охраны! Покинутое королевское пиршество, высший соблазн! Сотни глаз, горя вожделением, глядели на них. Два ягненка, и сотня волков залегла, ожидая их. Два ягненка без пастухов — дар небес. Но кто решится?

Страх был сильнее голода. Внезапно мы увидели, как дверь блока 37 слегка приоткрылась. Появился человек, словно червяк, он пополз к котлам.

Сотни глаз следили за его движениями. Сотни людей ползли вместе с ним, обдирая колени о гравий дорожки. Сердце каждого трепетало, но самым сильным чувством была зависть. Этот человек решился.

Он добрался до первого котла. Сердца рвались за ним вслед — он победил. Зависть грызла нас, сжигала, как солому. Нам в голову не приходило восхищаться им. Несчастный герой, готовый на самоубийство ради порции супа! Мысленно мы убивали его.

Распростертый около котла, он теперь пытался приподняться, чтобы достать до его края. То ли от слабости, то ли от страха, он лежал на месте, несомненно, стараясь собрать остатки сил. Наконец, ему удалось подтянуться к краю котла. На мгновение показалось, что он рассматривает сам себя, вглядываясь в свое кошмарное отражение на поверхности супа. Затем, без всякой видимой причины, он издал страшный вопль, которого мне еще не доводилось слышать, и, раскрывши рот, ткнулся головой во все еще кипящую жидкость. Мы подскочили от взрыва. Человек с лицом, перемазанным супом, повалился обратно на землю, несколько секунд он корчился около котла и больше не шевелился.

Теперь мы услышали самолеты. В тот же миг бараки заколебались.

«Они бомбят Буну!» — завопил кто-то.

Я подумал об отце. Но в то же время я ликовал. Увидеть бы, как загорятся все заводы — какая чудная месть! До нас доходило много слухов о поражениях германских войск на разных фронтах, но мы не знали, насколько им можно верить. Но сегодня мы убедились, — это было на самом деле.

Мы не боялись. А ведь, упади бомба на блоки, она тут же вызвала бы сотни жертв. Но мы уже не страшились смерти, во всяком случае, такой смерти. Каждый взрыв бомбы наполнял нас радостью, придавая нам веру в жизнь.

Налет продолжался больше часа. О, если бы он длился в сто раз дольше!.. Потом снова наступила тишина. Звук последнего самолета растаял в воздухе, и мы вновь очутились среди могил. Огромный столб черного дыма поднимался на горизонте. Снова взвыли сирены. Это означало конец тревоги.

Все высыпали из блоков. Мы вдыхали воздух, наполненный огнем и дымом, в наших глазах сияла надежда. Посреди лагеря, около главного плаца, упала бомба, но не взорвалась. Нам пришлось выносить ее за пределы лагеря.

Начальник лагеря вместе со своим помощником и оберкапо осмотрел лагерь. Налет отпечатал на его лице следы страха.

Прямо посреди лагеря лежало тело человека с лицом, перемазанным супом. Котлы унесли обратно на кухню.

Эсэсовцы вернулись на наблюдательные посты к своим пулеметам. Антракт окончился.

Через час мы увидели возвращавшиеся, как обычно, в ногу, рабочие команды. Ликуя, я заметил отца.

«Несколько здании полностью разнесло, — сказал он, — но цех не пострадал».

Во второй половине дня мы бодро отправились разбирать развалины.

Неделю спустя по дороге с работы мы увидели посреди лагеря, на сборном плацу, черные виселицы.

Нам сказали, что до переклички раздачи супа не будет. Перекличка длилась дольше, чем обычно. Приказы отдавались в более резкой форме, чем в другие дни, в воздухе носилось что-то новое.

«Шапки долой!» — заорал вдруг начальник лагеря.

Десять тысяч шапок были мгновенно сняты.

«Надеть шапки!»

Десять тысяч шапок с быстротой молнии водворились обратно на головы.

Ворота лагеря распахнулись. Появился отряд СС и окружил нас: эсэсовцы чрез каждые три шага. Пулеметы на наблюдательных вышках взяли плац на прицел.

«Они боятся», — шепнул Юлек.

Два эсэсовца привели из тюрьмы осужденного на казнь. Это был юноша из Варшавы. Три года он провел в концентрационном лагере. Сильный, хорошо сложенный парень, просто великан по сравнению со мной.

Стоя спиной к виселице, лицом к своему судье — начальнику лагеря, парень побледнел, но казался скорее взволнованным, чем испуганным. Его скованные руки не дрожали. Глаза холодно смотрели на сотни эсэсовских охранников, на тысячи заключенных вокруг.

Начальник лагеря начал читать приговор, отчеканивая каждую фразу: «Именем Гимлера… заключенный номер… украл во время тревоги… Согласно закону… параграф… заключенный номер… приговаривается к смертной казни. Пусть это послужит предостережением для всех заключенных».

Никто не шевельнулся.

Я слышал стук собственного сердца. Тысячи, ежедневно погибавшие в печах крематория Аушвица и Биркенау, меня больше не беспокоили. Но этот, прислонившийся к своей виселице, — поразил меня.

«Как ты думаешь, эта церемония еще надолго? Я жрать хочу…» — шепнул Юлек.

По сигналу начальника лагеря оберкапо подошел к узнику. Двое заключенных (за две тарелки супа) помогали ему. Капо хотел завязать юноше глаза, но тот отказался.

Помедлив немного, палач надел ему веревку на шею. Он как раз собирался приказать своим помощникам выдернуть стул из-под ног узника, когда тот закричал спокойным, громким голосом: «Да здравствует свобода! Будь проклята Германия! Проклята!.. Про…»

Палачи закончили работу.

Команда «шапки долой» рассекла воздух, как клинок. Десять тысяч заключенных отдали последний долг. «Надеть шапки».

Затем весь лагерь, блок за блоком, должен был пройти мимо повешенного, глядя в его тусклые глаза, на вывалившийся язык мертвеца. Капо и начальники блоков заставляли каждого смотреть ему прямо в лицо.

После марша нам разрешили вернуться в блоки и поужинать.

Я помню, что суп в тот вечер был превосходен…

Я присутствовал и при других казнях. Я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь из жертв плакал. За долгий срок эти иссушенные тела позабыли горький вкус слез.

За исключением одного случая. В пятьдесят второй команде был оберкапо — датчанин, гигант, добрых шести футов ростом. Ему подчинялись семьсот заключенных, и все его любили, как брата. Никто никогда не получил от него удара, не слышал оскорбления.

Ему помогал молоденький мальчик, пипель, как их здесь называли, очаровательный ребенок с удивительно красивым лицом, такого не видывали в этом лагере.

(В Буне пипелей ненавидели, они зачастую бывали более жестоки, чем взрослые. Я видал, однажды, как тринадцатилетний мальчишка избивал отца за то, что тот неправильно застелил койку. Старик тихо плакал, а его сын кричал: «Если ты сейчас же не заткнешься, я не буду носить тебе хлеб. Ты понял?» Но малыша, помогавшего датчанину, все любили. Лицом он походил на печального ангела.)

Однажды на электростанции Буны произошел взрыв. Гестапо, вызванное на место происшествия, заподозрило саботаж. Они напали на след, который привел к оберкапо-датчанину. А у него после обыска нашли изрядный склад оружия.

Оберкапо немедленно арестовали. Несколько недель его пытали, но безрезультатно. Он не назвал ни одного имени. Его отправили в Аушвиц, и мы больше никогда о нем не слыхали.

Но его маленького помощника оставили в лагерной тюрьме. Подвергнутый пыткам он тоже отказался говорить. Тогда его и других двух заключенных, захваченных с оружием, приговорили к смерти.

Однажды, вернувшись с работы, мы увидели три виселицы, маячившие на сборном плацу, словно три черных ворона. Перекличка. Вокруг эсэсовцы, наведенные пулеметы — обычная обстановка. И три жертвы в цепях, и один из них — малыш-помощник, ангел с печальным взглядом.

Казалось, эсэсовцы были озабочены и раздражены более, чем обычно. Повесить мальчишку на глазах у тысяч зрителей — нелегкое дело. Начальник лагеря зачитал приговор. Все глаза глядели на ребенка. Мертвенно-бледный, абсолютно спокойный, он покусывал губы. Тень от виселиц падала на него.

На этот раз: лагерный капо отказался от роли палача. Его заменили три эсэсовца.

Трое приговоренных встали на стулья. На три шеи одновременно накинули три петли.

«Да здравствует свобода!» — закричали двое взрослых.

Но мальчик молчал.

«Где же Бог? Где же Он?» — спросил кто-то позади меня.

По сигналу начальника лагеря три стула опрокинулись.

Тишина нависла над лагерем. На горизонте садилось солнце.

«Шапки долой!» — заорал начальник лагеря. Его голос охрип. Мы плакали.

«Надеть шапки!»

Затем началось шествие. Оба взрослых ухе были мертвы. Их посиневшие, раздутые языки свисали наружу. Однако третья веревка пока дергалась. Слишком легкий, ребенок все еще был жив…

Он оставался в таком положении более получаса, борясь со смертью, умирая у нас на глазах в долгой агонии. А нас заставляли смотреть ему прямо в лицо. Когда я проходил мимо него, он все еще жил. Его язык по-прежнему краснел, глаза не померкли.

Я слышал, как позади меня тот же человек спросил: «Где же теперь Бог?»

И я услышал, как голос внутри меня ответил ему: «Где он? Вот Он — Он висит на этой виселице…»

В тот вечер суп отдавал мертвечиной.

Лето подходило к концу. Заканчивался и еврейский год.

Накануне Рош-а-шана, в последний день этого проклятого года, весь лагерь был наэлектризован напряжением, исходящим из наших сердец. Несмотря ни на что, этот день отличался от всех остальных. Последний день года. Слово «последний» звучало странно. Что если он и впрямь станет последним?

На ужин нам дали очень густой суп, но никто не притронулся к нему. Мы хотели вначале помолиться. К сборному плацу, окруженному колючей проволокой, в молчании сходились тысячи евреев с сосредоточенными лицами.

Темнело. Из всех блоков собирались другие заключенные, сумевшие внезапно преодолеть пространство и время, подчинить их своей воле.

«Кто же ты такой, мой Бог, — размышлял я со злостью, — что для Тебя эта измученная толпа, провозглашающая Тебе свою веру, стонущая от гнева, от возмущения? Что же означает Твое величие, Царь Вселенной, перед этой слабостью, этим разрушением, всем этим распадом? Зачем Ты продолжаешь терзать их больные души, их искалеченные тела?»

Десять тысяч человек собрались для участия в торжественной церемонии, начальники блоков, капо, прислужники смерти:

«Благословим Вечного…»

Голос раввина еле слышался, вначале мне показалось, что это ветер.

«Да будет благословенно Имя Вечного!»

Тысячи голосов повторили благословение. Тысячи людей склонились словно деревья под порывом бури.

«Да будет благословенно Имя Вечного!»

Я сопротивлялся этому всеми силами души. Почему, ну почему я должен благословлять Его? Потому, что Он сжег тысячи детей в своих рвах? Потому, что Он днем и ночью, по воскресеньям и по праздникам, заставлял работать шесть крематориев? Потому, что Он, будучи всемогущим, сотворил Аушвиц, Биркенау, Буну и прочие фабрики смерти? Как я могу говорить Ему: «Благословен Ты, Вечный, Царь Вселенной, избравший нас из всех народов, чтобы нас пытали день и ночь, чтобы мы видели, как наши отцы, матери и братья гибнут в крематории? Да прославится святое Имя Того, кто избрал нас, чтобы зарезать на Его алтаре?»

Я слышал, как голос раввина, величественный и в то же время надломленный, взлетал над слезами, рыданиями и вздохами всего собрания: «Вся земля и вся Вселенная принадлежат Богу!»

Он все время запинался, как будто у него не хватало сил осмыслить значение слов. Мелодия застревала у него в горле.

А я, мистик по природе, думал: «Да, человек силен, сильнее Бога. Когда Адам и Ева обманули Тебя, Ты изгнал их из рая. Когда поколение Ноя не угодило Тебе, Ты обрушил Потоп. Когда Содом лишился Твоей милости, Ты заставил небо пролиться огнем и серой. Но эти люди, здесь, которых Ты осудил, которых Ты позволил мучить, резать, травить газами, сжигать, что они сделали? Они же молятся Тебе! Они прославляют Твое имя!»

«Все творение свидетельствует о величии Бога!»

Когда-то Новый Год был главным днем в моей жизни. Я знал, что мои грехи огорчают Вечного, я молил Его о прощении. Когда-то я искренне верил, что от одного-единственного моего поступка, одной моей молитвы зависит спасение мира.

С этого дня я перестал молиться. Я больше не мог плакать. Напротив, я ощутил в себе силу. Я обвинял, а Бог стал обвиняемым. Мои глаза открылись, и я остался один — чудовищно одинокий в мире, лишенном Бога и человека, любви и милосердия. Я перестал быть чем-либо, кроме горстки пепла, и все же я чувствовал себя сильнее Всемогущего, с которым так долго была связана моя жизнь. Я стоял среди молящихся и глядел на них, как чужой.

Служба закончилась Кадишем[4]. Каждый читал Кадиш по своим родителям, по своим детям, по своим братьям, по самому себе.

Мы долго стояли на сборном плацу. Никто не решался очнуться от сна. Наступило время ложиться спать, и узники медленно побрели по своим блокам. Я слышал, как люди желали друг другу счастья в Новом Году!

Я побежал искать отца. И в то же время я боялся пожелать ему счастья в Новом Году, ведь я больше не верил в Него.

Отец стоял около стены, сгорбившись, его плечи поникли, словно под тяжкой ношей. Я подошел к нему, взял его за руку и поцеловал. На его руку упала слеза. Чья слеза? Моя? Его? Я не сказал ни слова, он тоже. Никогда еще мы так ясно не понимали друг друга.

Звук колокола вернул нас к действительности. Пора ложиться спать. Мы возвращались издалека. Я поднял глаза, чтобы взглянуть на лицо отца, склонившееся над моим, пытаясь уловить улыбку, или что-нибудь, напоминающее старое, позабытое выражение сочувствия. Ничего. Ни следа эмоций. Побежден.

Йом-Киппур, день Искупления.

Будем ли мы поститься? Вопрос горячо обсуждался. Поститься означало приблизить, ускорить смерть. Мы постились здесь круглый год. Круглый год сплошной Йом-Киппур. Но другие говорили, что следует поститься хотя бы потому, что это опасно. Пусть Господь увидит, что даже здесь, в этом кромешном аду, мы способны восхвалять Его. Я не постился, прежде всего, по просьбе отца, который запретил мне это делать. Но, кроме того, у меня и не было никаких причин поститься. Я больше не принимал молчания Бога. Проглатывая свою миску супа, я выражал возмущение и протест против Него.

И я сгрыз мою корку хлеба.

На душе у меня было пусто.

Эсэсовцы сделали нам славный новогодний подарок.

Мы как раз пришли с работы. Уже проходя через лагерные ворота мы почувствовали в воздухе что-то особенное. Перекличка длилась не так долго, как обычно. Вечерний суп выдали в спешке, и мы проглотили его быстро и в тревоге.

Я теперь находился с отцом в разных блоках. Меня перевели в другую команду, в строительную, где я должен был по двенадцать часов в день перетаскивать тяжелые глыбы камня.

Старостой в моем новом блоке был немецкий еврей, небольшого роста, с проницательными глазами. Он объявил, — что после вечернего супа никому не разрешается выходить наружу. И вскоре всюду зазвучало страшное слово — селекция.

Мы знали, что это означает — эсэсовец будет нас осматривать. Стоит ему заметить слабого — мусульманина, как мы их называли, он запишет его номер: сгодится для крематория.

После супа мы собрались в проходе между койками.

Ветераны говорили: «Вам еще повезло, что вы попали сюда так поздно. В лагере сегодня просто рай по сравнению с тем, что здесь творилось года два назад. Тогда в Буне был сущий ад. Не было ни воды, ни одеял, супа и хлеба давали гораздо меньше. По ночам мы спали совершенно голые при тридцатиградусном морозе. Трупы каждый день собирали сотнями. Работа была тяжелая. Сегодня-то здесь как и маленьком раю. Раньше капо получали приказ убивать ежедневно определенное число заключенных. А каждую неделю — селекция. Беспощадная селекция… Да, вам повезло».

«Хватит! Помолчите! — взмолился я. — Рассказывайте ваши сказки завтра или как-нибудь в другой раз».

Они расхохотались. Недаром они были ветеранами. «Что, испугался? Вот и мы боялись. Тогда было чего бояться».

Старики неподвижно стояли в своем углу, онемевшие, затравленные. Некоторые молились.

Отсрочка на час. Через час мы узнаем приговор — смерть или помилование.

А отец? Я внезапно вспомнил о нем. Как же он пройдет селекцию? Ведь он такой старый…

Староста нашего блока не выходил из концлагерей с 1933 года. Он прошел через все массовые бойни, все фабрики смерти. Около девяти вечера он занял свое место среди нас: «Ахтунг!»

Мгновенно воцарилась тишина.

«Послушайте внимательно, что я вам скажу». (Я впервые услышал, как дрожит его голос). «Через несколько минут начнется селекция. Надо будет полностью раздеться. Затем, один за другим вы должны будете пройти перед эсэсовскими врачами. Я надеюсь, что вы все благополучно пройдете осмотр. Но надо помочь самим себе. Прежде, чем войти в соседнюю комнату, подвигайтесь, чтобы хоть немного разрумяниться. Не идите медленно, бегите! Бегите так, как будто за вами черти гонятся! Не глядите на эсэсовцев. Бегите, бегите прямо вперед!»

Он помолчал чуть-чуть и добавил: «А самое главное — не бойтесь!»

Вот наставление, которому мы бы с радостью последовали, если бы могли.

Я разделся, оставив одежду на кровати. В этот вечер можно было не бояться, что кто-нибудь украдет ее.

Тиби и Йосси, сменившие свою команду вместе со мной, подошли ко мне и сказали: «Давай держаться вместе. Будем чувствовать себя сильнее».

Йосси бормотал что-то сквозь зубы. Должно быть, он молился. Я никогда не думал, что Йосси верующий. Я всегда представлял себе обратное. Тиби, очень бледный, молчал. Все узники блока стояли голые между койками. Наверное, так все будут стоять на Страшном суде.

«Идут!»

Три эсэсовских офицера стояли вокруг знаменитого доктора Менгеле, встречавшего нас в Биркенау. Староста блока, силясь улыбнуться, спросил нас: «Готовы?»

Да, и мы, и эсэсовские врачи были готовы. Доктор Менгеле держал в руках список с нашими номерами. Он подал знак старосте: «Можно наччнать!» Как будто это была игра!

Первым прошло «руководство» блока: штубенэлтесте, капо, начальники команд, разумеется, все в превосходном физическом состоянии. Затем наступил черед простых заключенных. Доктор Менгеле разглядывал каждого с головы до пят. То и дело он записывал номер. Мое сознание заполняла одна единственная мысль: не дать записать мой номер, не показывать мою левую руку.

Передо мной оставались только Тиби и Йосси. Они прошли. Я успел заметить, что Менгеле не записал их номера. Кто-то толкнул меня — моя очередь. Я побежал, не оборачиваясь. В голове вертелось: ты слишком тощий, ты слаб, ты годишься только в печь… Бег казался бесконечным. Я думал, что бегу долгие годы… Ты слишком тощий, ты слишком слаб… Наконец, совершенно изнуренный, я добежал. Переведя дух, я спросил Йосси и Тиби: «Меня записали?»

«Нет, — ответил Йосси и добавил, улыбаясь: — В любом случае он и не смог бы записать тебя, ты бежал слишком быстро».

Те, чьи номера были записаны, стояли в стороне покинутые всем миром. Некоторые молча плакали. Эсэсовские офицеры ушли. Появился староста блока, его лицо выражало предельную усталость.

«Все прошло нормально. Не беспокойтесь, никому ничего не грозит. Никому».

Он вновь попытался улыбнуться. Несчастный, истощенный, высохший еврей жадно спрашивал его дрожащим голосом: «Но…, но, блокэлтесте, они же меня записали».

Начальник блока дал волю своему гневу. Что? Кто-то отказывается поверить ему?

«В чем дело? Выходит, я вру? Я же сказал всем и каждому: вам ничего не грозит. Никому! Ты барахтаешься в своем собственном страхе, старые дурак!»

Прозвенел колокол, возвещавший, что селекция по всему лагерю окончена. Во всю прыть я помчался к блоку 36. По дороге я встретил моего отца. Он подошел ко мне: «Ну, ты прошел?» «Да, а ты?» «И я тоже».

Как мы оба вздохнули! Папа принес мне подарок — полпорции хлеба, добытого в обмен на кусок резины, найденный в цеху, из него можно сделать подметку на башмак.

Колокол. Уже пора расставаться, идти спать. Все делалось по звонку. Он отдавал мне приказания, и я автоматически выполнял их. Я ненавидел его. Если бы я мог мечтать о лучшем мире, я вообразил бы вселенную без звонков.

Пролетело несколько дней. Мы больше не думали о селекции. Как обычно, мы ходили на работу, грузили в железнодорожные вагоны тяжелые камни. Единственное, что переменилось — пайки стали еще более скудными.

Как обычно, мы поднялись до рассвета, получили черный кофе и паек хлеба. Как всегда, мы собирались выйти во двор. Вбежал староста блока.

«Минуту внимания. У меня здесь список номеров. Я их сейчас вам зачитаю. Те, чьи номера я назову, сегодня на работу не пойдут, они остаются в лагере».

И тихим голосом он зачитал десять номеров. Мы поняли — это были номера отобранных при селекции. Доктор Менгеле не забыл.

Начальник блока прошел к себе. Десять заключенных окружили его, цепляясь за его одежду.

«Спасите нас! Вы же обещали!.. Мы хотим идти на работу. У нас еще хватит сил работать. Мы хорошие работники. Мы можем… мы будем…»

Он пытался успокоить их, придать им уверенности в себе, объяснить им: ну, оставлены сегодня в лагере, из этого еще ничего не следует, это еще не трагедия.

«В конце концов, я сам остаюсь здесь каждый день», — добавил он.

Это было слабым возражением. Он понимал это и, не говоря больше ни слова, ушел к себе в комнату и заперся.

Прозвонил колокол. «Строиться!»

Теперь вряд ли имело значение то, что работа тяжелая. Главное — держаться как можно дальше от блока, от ворот смерти, от средоточия ада.

Я увидел отца, бегущего ко мне. Я тут же перепугался. «Что случилось?»

Задыхаясь, он едва мог открыть рот. «Мне тоже… мне тоже..! Мне сказали остаться в лагере».

Его номер записали, а он не знал об этом.

«Что же будет?» — спросил я в ужасе.

Но это он пытался успокоить меня. «Это еще не точно. Еще есть надежда уцелеть. Сегодня собираются провести еще одну селекцию… окончательную селекцию…»

Я молчал.

Он чувствовал, что его время истекает, и говорил быстро. Ему о стольком хотелось сказать. Его речь становилась бессвязной, голос дрожал. Он знал, что через несколько минут мне надо идти. А он останется один, такой одинокий.

«Смотри, возьми этот нож, — сказал он мне. — Мне он больше не понадобится, а тебе может пригодиться. И возьми также эту ложку. Давай, быстро! Бери, что я тебе даю!»

Наследство.

«Не говори так, папа». (Я чувствовал, что сейчас разрыдаюсь.) «Не надо так говорить. Оставь себе ножик и ложку. Они нужны тебе не меньше, чем мне. Мы увидимся сегодня вечером после работы».

Он взглянул на меня усталыми глазами, полными ужаса. Он продолжал: «Я прошу тебя… Возьми их. Сделай так, как я прошу, сынок. У нас нет времени… Сделай то, о чем тебя просит твой папа».

Капо заорали, что пора трогаться.

Команда направилась к лагерным воротам. Левой, правой! Я прикусил губу. Отец стоял около блока, прислонившись к стене. Вдруг он побежал, пытаясь догнать нас. Наверное, он забыл что-то мне сказать… Но мы шагали слишком быстро. Левой, правой!

Мы уже были у ворот. Нас пересчитали под грохот военной музыки. Мы вышли наружу.

Целый день я бродил, как лунатик. Тиби и Йосси, то и дело утешали меня ласковым словом. Даже капо пытался подбодрить меня. Он дал мне в тот день работу полегче. Я был тронут. Как хорошо со мной обращались! Как с сиротой! Я подумал: даже теперь отец все еще помогает мне.

Я и сам не знал, хотел ли я, чтобы день прошел побыстрей, или нет. Я боялся, что сегодня ночью останусь один. Хорошо бы умереть здесь!

Наконец, мы пустились в обратный путь. Как я жаждал услышав приказ — бежать!

Военный марш. Ворота. Лагерь.

Я бросился к блоку № 36.

Случаются ли еще чудеса на земле!

Он был жив.

Он уцелел при второй селекции. Ему удалось доказать, что он еще может приносить пользу… Я вернул ему его ножик и ложку.

Акива Драмер, жертва селекции, ушел от нас. Под конец он бродил среди нас с помутившимися глазами, рассказывая всем о своей слабости: «Я больше не могу… Все кончено…» Поднять его дух оказалось невозможно. Он не слушал, что мы ему говорили. Он только мог твердить, что больше не в состоянии бороться, что у него не осталось ни сил, ни веры. Его глаза вдруг становились пустыми и походили на две открытые раны, два провала, полные ужаса.

Он был не единственным, кто потерял свою веру в те дни селекций. Я знал рабби из маленького польского городка, сутулого старика, его губы всегда дрожали. Он постоянно молился, в блоке, во дворе, в строю. Он цитировал на память целые страницы Талмуда, сам с собой спорил, сам задавал вопросы и сам отвечал. А однажды он сказал мне: «Все кончено. Бог покинул нас».

И, словно раскаиваясь в этих словах, таких холодных, таких отрывистых, он добавил своим слабым голосом: «Я знаю, я не имею права так говорить. Я понимаю. Человек слишком мал, слишком слаб и незначителен, чтобы понять таинственные пути Бога. Но что я могу поделать? Я не мудрец, не один из избранных, не святой. Я лишь обычное существо из плоти и крови. У меня еще есть глаза, и я вижу, что здесь творится. Где же божественное Милосердие? Где же Бог? Как я могу верить, как может кто-нибудь верить в этого милосердного Бога?»

Бедняга Акива Драмер: если бы он продолжал верить в Бога, если бы он мог усмотреть в этой Голгофе испытание, посланное Богом, его бы не забрали при селекции. Но как только он почувствовал, что его вера дает трещины, он потерял волю к борьбе и стал погибать.

Когда началась селекция, он уже был заклеймен, он сам подставлял свою шею палачу. Единственно, о чем он нас попросил: «Через три дня меня уже здесь не будет… Прочитайте по мне Кадиш».

Мы обещали ему. Через три дня, когда мы увидим, как дым поднимается из трубы, мы будем думать о нем. Десятеро из нас соберутся вместе и проведут специальную службу. Все его друзья прочитают Кадиш.

Тогда он твердым шагом, не оборачиваясь, пошел к больнице. Там его ждала санитарная машина, чтобы отвезти в Биркенау.

Это были кошмарные дни. Мы получали больше ударов, чем еды, нас изнуряли работой. И через три дня после того, как он ушел, мы забыли прочитать Кадиш.

Настала зима. Дни стали короткими, а ночи просто невыносимыми. В рассветные часы ледяной ветер хлестал нас, как кнут. Нам выдали зимнюю одежду — чуть более плотные полосатые рубахи. Ветераны получили новый повод для насмешек: «Вот теперь вы понюхаете лагерной жизни!»

На работу, мы, как правило, уходили промерзшие. Камни были такие холодные, что, казалось, наши руки прилипну- к ним, если до них дотронутся. Но ко всему привыкаешь.

На рождество и Новый год мы не работали. Нам выдали суп несколько погуще.

К середине января у меня от холода начала пухнуть правая ступня. Я не мог ступить на нее. Пошел к врачу. Врач, знаменитый еврейский доктор, такой же узник, как и мы, высказался категорично: необходима операция! Если промедлить — придется ампутировать пальцы, а то и всю ступню.

Это явилось последней каплей. Но у меня не было выбора. Врач решился на операцию, и вопрос не подлежал обсуждению. Я даже радовался, что это он принял решение.

Меня уложили в постель с белыми простынями. Я позабыл, что люди спят на простынях.

В больнице жилось совсем не плохо. Нам давали хороший хлеб и суп погуще. Нет колокола. Нет переклички, нет работы. Время от времени мне удавалось передавать кусок хлеба отцу.

Рядом со мной лежал еврей из Венгрии, изнуренный дизентерией — кожа да кости, мертвые глаза. До меня доносился только его голос, единственный признак того, что он еще жив. Откуда у него брались силы говорить?

«Погоди радоваться, дружок. Здесь тоже бывают селекции, чаще, чем снаружи. Германии не нужны больные евреи, я Германии не нужен. Когда придет следующий транспорт — у тебя будет новый сосед. Так что послушайся моего совета — выбирайся из больницы до очередной селекции!»

Эти слова, исходившие из-под земли от безликой тени, наполнили меня ужасом. Действительно, больница была очень маленькой, и если в ближайшие несколько дней появятся новые инвалиды — для них понадобится место.

Но, может быть, мой безликий сосед, опасаясь оказаться среди первых жертв, просто желает избавиться от меня, освободить мою койку и тем самым увеличить свои шансы на жизнь? Наверное, он только хочет меня напугать. А если он все-таки говорит правду? Я решил подождать дальнейших событий.

Пришел доктор сообщить мне, что операция назначена назавтра.

«Не бойся, — добавил он. — Все будет в порядке».

В десять утра меня взяли в операционную. «Мой» врач уже был там. Я почувствовал себя уверенней. Мне показалось, что пока он здесь, ничего серьезного со мной не случится. Каждое его слово утешало меня, в каждом его взгляде мне светила надежда.

«Будет немножко больно, — сказал он, — но пройдет. Стисни зубы».

Операция продолжалась час. Меня не усыпляли. Я во все глаза глядел на доктора, потом почувствовал, что теряю сознание…

Когда я очнулся и открыл глаза — вначале я ничего не увидел, кроме сплошной белизны — моих простынь. Потом я различил лицо моего доктора, склонившегося надо мной: «Все прошло хорошо. Ты храбрый мальчик. Теперь ты пробудешь здесь две недели, хорошенько отдохнешь, и все пройдет. Будешь хорошо питаться, приведешь в порядок тело и нервы».

Я мог только следить за движениями его губ. Я едва понимал, что он говорит, но его бормочущий голос успокаивал меня. Внезапно мой лоб покрылся холодным потом Я не чувствовал моей ноги! Неужели ее ампутировали?

«Доктор». — Я запнулся… «Доктор…?»

«В чем дело, сынок?»

У меня не хватало мужества спросить его.

«Доктор, я хочу пить…»

Он принес мне воды. Он улыбнулся. Он собирался идти навещать других пациентов.

«Доктор?» «Что?» «Я смогу ходить?»

Он перестал улыбаться. Я перепугался. Он сказал: «Ты веришь мне, мой мальчик?» «Я вам полностью доверяю, доктор».

«Тогда послушай меня. Через две недели ты полностью поправишься. Ты сможешь ходить, как любой другой. Под ступней у тебя было полно гною. Мы только вскрыли опухоль. Твою ногу не пришлось ампутировать. Вот увидишь, через две недели будешь расхаживать, как все остальные».

Оставалось выждать только две недели.

Два дня спустя после моей операции по лагерю пронесся слух, что фронт внезапно приблизился. Говорили, что Красная Армия продвигается к Буне, что речь идет о нескольких часах.

Мы уже привыкли к слухам такого рода. Уже не раз лжепророки предвещали нам мир на земле, переговоры с Красным крестом о нашем освобождении, или другие ложные вести… И мы часто верили им. Это было вроде укола морфия.

Но в этот раз пророчества казались более основательными. Несколько последних ночей мы слышали вдалеке канонаду.

Мой безликий сосед сказал: «Не давай вводить себя в заблуждение. Гитлер ясно дал понять, что уничтожит всех евреев прежде, чем часы пробьют двенадцать, прежде, чем они услышат последний удар».

Я взорвался: «Какое тебе до этого дело? Мы что, должны верить Гитлеру, как пророку?»

Его тусклые, потухшие глаза уставились на меня. Наконец, он сказал устало: «Я верю в Гитлера больше, чем в кого-либо другого. Он единственный, кто сдержал свои обещания — все свои обещания еврейскому народу».

В тот же день в четыре часа пополудни, как обычно, колокол созвал старост блоков для доклада.

Они вернулись обратно дрожа. Они едва могли открыть рты, чтобы выговорить слово: эвакуация. Лагерь должен быть очищен, а нас отошлют гораздо дальше. Куда? Куда-то вглубь Германии, в другие лагеря. Недостатка в них не было.

«Когда?» «Завтра вечером». «Может быть, русские успеют раньше?» «Может быть».

Мы отлично знали, что им не успеть.

Лагерь походил на улей. Люди носились туда и сюда, крича друг на друга. Во всех блоках шли приготовления к походу. Я забыл про свою больную ногу. В палату вошел доктор и объявил: «Лагерь выступает завтра, сразу после захода солнца. Блок за блоком. Больные остаются в госпитале, они не эвакуируются».

Эти новости заставили нас призадуматься. Оставят ли эсэсовцы сотни заключенных слоняться по госпитальным блокам в ожидании своих освободителей? Позволят ли они евреям услышать двенадцатый удар? Конечно же, нет.

«Инвалидов перебьют всех вместе», — сказал безликий.

«И с последней партией отправят в крематорий».

«Лагерь наверняка заминирован, — сказал другой. — Как только эвакуация закончится, его взорвут».

Что касается меня, то я не думал о смерти, но мне не хотелось расставаться с отцом. Мы уже столько выстрадали, столько перенесли вместе. Теперь было не время для прощания.

Я выбежал наружу, нужно разыскать его. Валил густой снег, окна блоков покрылись изморозью. С одним башмаком в руке, так как он не налезал на правую ногу, я бежал, не чувствуя ни боли, ни холода.

«Что мы будем делать?»

Отец не отвечал.

«Что мы будем делать, папа?!»

Он погрузился в свои мысли. Выбор находился в наших руках. В кои-то веки мы могли сами решать свою судьбу. Мы могли бы оба остаться в больнице, с помощью моего доктора я бы сумел пристроить отца как больного или как санитара. Или же мы могли последовать за остальными заключенными.

«Ну, так что же делать, папа?»

Он молчал.

«Давай эвакуируемся со всеми», — предложил я.

Он не ответил и взглянул на мою ногу.

«Ты считаешь, что сможешь идти?»

«Думаю, что да».

«Будем надеяться, Элиэзер, что мы об этом не пожалеем».

После войны я узнал о судьбе тех, кто остался в больнице. Их просто освободили русские через два дня после нашей эвакуации.

Я не пошел обратно в больницу, а вернулся в свой блок. Моя рана открылась и кровоточила. Снег краснел — там, где я проходил.

Староста блока выдал двойные пайки хлеба и маргарина в дорогу. Мы могли взять со склада сколько угодно рубах и другой одежды.

Было холодно. Мы улеглись спать.

Последняя ночь в Буне. Еще одна последняя ночь. Последняя ночь дома, последняя ночь в гетто, последняя ночь в поезде, а теперь последняя ночь в Буне. Долго ли еще наши жизни будут тащиться от одной последней ночи к другой?

Я совсем не спал Сквозь замерзшие стекла просвечивали алые вспышки. Орудийные выстрелы раскалывали ночную тишину. Как близко были русские! Между ними и нами — одна ночь наша последняя ночь. Над койками слышался шепот: если повезет, русские будут здесь до эвакуации. Вновь ожила надежда.

Кто-то крикнул: «Постарайтесь уснуть. Надо собраться с силами в дорогу».

Этот совет наполнил мне последние слова моей мамы в гетто.

Но я не мог уснуть. Моя нога горела.

Наутро облик лагеря переменился. Заключенные появлялись в странном виде: это походило на маскарад.

Каждый надел по несколько одежек, одну поверх другой, чтобы вытерпеть холод. Несчастные фигляры, распухшие поверх своей худобы, скорее мертвые, чем живые! Бедные клоуны, их призрачные лица выглядывали из-под тюремной одежды! Цирк!

Я попытался найти башмак побольше. Напрасно. Тогда я разорвал одеяло и обмотал больную ногу. Потом я отправился бродить по лагерю, чтобы добыть еще немного хлеба и несколько картофелин.

Кое-кто говорил, что нас отвезут в Чехословакию Нет, в Гросрозен. Нет, в Глейвитц. Нет, в…

Два часа дня. По-прежнему валил густой снег.

Время теперь проходило быстро. Стемнело. День исчезал в серых сумерках.

Староста блока вдруг вспомнил, что забыл прибрать в блоке. Он приказал четырем заключенным вымыть деревянный пол… За час до выхода из лагеря! Почему? Для кого?

«Для освободительной армии, — заорал он. — Чтобы они поняли, что здесь жили люди, а не свиньи!»

Значит, мы все-таки люди? Блок вычистили сверху донизу, вымыли каждый уголок.

В шесть часов прозвенел колокол. Погребальный звон. Процессия была готова тронуться.

«Строиться! Быстро!»

Через несколько секунд мы все стояли в рядах, блок за блоком. Наступила ночь. Все шло по порядку, в соответствии с разработанным планом.

Засветили фонарики. Из темноты возникли сотни вооруженных эсэсовцев с овчарками. Снег не переставал ни на минуту.

Ворота лагери открылись. Казалось, что ночь, которая ждет нас с той стороны, еще темнее, чем здесь.

Двинулись первые блоки. Мы ждали. Пришлось ждать, пока пройдут пятьдесят шесть блоков, те, что должны идти впереди нас. Было очень холодно. У меня в кармане лежали два куска хлеба. С каким удовольствием и бы съел их! Но пока нельзя. Не сейчас.

Приближалась наша очередь: блок 53… блок 55… Блок 57, шагом марш!

Все время шел снег.

Ледяной ветер дул резкими порывами. Однако мы шагали без передышки.

Эсэсовцы заставили нас прибавить шагу. «Быстрее, вы, свиньи, ублюдки паршивые!» Почему бы и нет? Движение слегка согревало нас. Кровь быстрее струилась по жилам. Мы почувствовали, что оживаем.

«Быстрее, ублюдки паршивые!» Мы уже не шли, мы бежали. Как автоматы. Эсэсовцы тоже бежали с оружием в руках. Казалось, что мы летим впереди них.

Кромешная тьма. Время от времени, в ночи сверкала вспышка. Эсэсовцы получили приказ: стрелять в каждого, кто не сможет поспевать за колонной. Держа пальцы на спусковых крючках, они не отказывали себе в этом удовольствии. Если кто-нибудь останавливался на секунду, короткий выстрел приканчивал еще одного паршивого ублюдка.

Я механически переставлял ноги, одну за другой. Я тащил с собой это костлявое тело, такое тяжелое. Если бы я мог избавиться от него! Несмотря на мои усилия не думать об этом, я ощущал в себе две сущности — мое тело и меня. Я ненавидел свое тело.

Я твердил себе: «Не думать. Не останавливаться. Бежать».

Около меня на грязном снегу корчились люди. Выстрелы.

Рядом со мной шел молодой парень из Польши по имени Залман. В Буне он работал в электроцехе. Над ним посмеивались, потому что он постоянно молился или размышлял над какой-нибудь талмудической проблемой. Это был его способ уйти от действительности, не ощущать ударов…

Внезапно его желудок схватили спазмы. «У меня болит живот», — шепнул он мне. Он не мог идти дальше, ему требовалось на секунду остановиться. Я умолял его: «Подожди чуть-чуть, Залман. Мы скоро остановимся. Не собираемся же мы так бежать на край света».

Но он начал расстегивать пуговицы на бегу, крича: «Я больше не могу, я сейчас лопну…»

«Потерпи, Залман… Постарайся…»

«Не могу», — простонал он.

Его штаны спустились, он присел.

Таким я видел его в последний раз. Я не думаю, что его прикончили эсэсовцы, никто из них ничего не заметил. Наверное, его затоптали насмерть ноги тысяч людей, шедших позади нас.

Я быстро забыл про него и снова стал думать о себе. Из-за больной ноги с каждым шагом по мне пробегала судорога. «Еще несколько шагов, — думал я. — Еще несколько шагов, и наступит конец. Я упаду. Вспышка красного огня. Выстрел». Смерть обвивалась вокруг меня, душила меня, приникала ко мне. Я чувствовал, что могу коснуться ее. Меня стало привлекать желание умереть, перестать быть. Не существовать более. Не чувствовать ужасной боли в ноге. Не чувствовать ничего, ни усталости, ни холода, ничего. Нарушить строй, проскользнуть к обочине…

Единственное, что меня останавливало, это присутствие моего отца… Он бежал рядом со мной, задыхаясь, на пределе своих сил, обезумев. Я не мог позволить себе умереть. Что он будет делать без меня? Я был его единственной опорой.

Эти мысли занимали меня некоторое время, и я продолжал бежать, не чувствуя боли в ноге, не понимая, что я бегу, не сознавая, что это мое тело несется по дороге вместе с тысячами остальных.

Когда я снова пришел в себя, я попытался замедлить шаги. Но это оказалось невозможным. Огромная людская волна продолжала катиться вперед и раздавила бы меня, как муравья.

Я просто спал на ходу. Мне удавалось закрывать глаза и бежать во сне. Иногда меня сильно толкали сзади, и я просыпался. Кто-то кричал: «Беги быстрей. Если сам не хочешь двигаться, дай пройти другим». Мне оставалось только прикрыть глаза на секунду, чтобы уснуть на всю жизнь, а весь мир проносился бы мимо.

Задавленные толпой, влекомые слепой судьбой, мы бежали по бесконечной дороге. Когда эсэсовцы уставали, они сменялись. Но нас никто не сменял. Несмотря на бег, наши тела коченели от холода, глотки пересохли. Голодные, задыхаясь, мы мчались вперед.

Мы были царями природы, властителями мира. Мы позабыли обо всем — о смерти, об усталости, об естественных надобностях. Пересиливая холод и голод, выстрелы и желание умереть, проклятые и блуждающие, номера, лишенные сущности, мы были единственными людьми на земле.

Наконец, утренняя звезда появилась на сером небе. Неясный свет обозначился на горизонте. Мы были истощены. У нас не оставалось ни сил, ни иллюзий.

Комендант объявил, что мы уже покрыли сорок две мили. Мы давно уже шли за пределами усталости. Наши ноги двигались механически, сами по себе, без нас.

Мы прошли через опустевшую деревню. Ни живой души, ни собачьего лая. Дома с зияющими окнами. Несколько человек выскользнуло из рядов, чтобы поискать убежища в каком-нибудь пустом здании.

Еще час ходьбы, и, наконец, дали приказ отдохнуть.

Все, как один, мы рухнули в снег. Отец тормошил меня.

«Не здесь… Вставай… Еще чуть-чуть. Там барак… пойдем».

У меня не было ни сил, ни желания вставать. Тем не менее я повиновался. Это оказался не барак, а кирпичный завод — с провалившейся крышей, выбитыми окнами, стенами, покрытыми сажей. Войти было нелегко — у дверей толпились сотни заключенных.

В конце концов, нам удалось пробраться внутрь. Там тоже лежал снег. Я опустился на пол. Только теперь я по-настоящему ощутил смертельную усталость. Снег казался ковром, очень нежным и теплым. Я уснул.

Не знаю, сколько времени я проспал. Несколько секунд или час. Когда я проснулся, ледяная рука хлопала меня по щекам. Я заставил себя открыть глаза. Это был отец.

Как он постарел со вчерашнего вечера! Его тело совершенно скрючилось, съежилось. Взгляд застыл, губы сморщились, углы рта опустились. Весь его облик свидетельствовал о предельном истощении. Его голос охрип от снега и слез: «Не позволяй себе уснуть, Элиезер. Засыпать на снегу опасно. Можно уснуть навсегда. Давай, давай, вставай».

Встать? Как я смогу? Как мне извлечь себя из этой пушистой постели? Я слышал что говорит отец, но все представлялось бессмысленным как если бы он предлагал мне поднять руками целое здание…

«Давай, сынок, давая…»

Я встал, стиснув зубы. Поддерживая меня, сам почти падая, он повел меня наружу. Это оказалось совсем не просто. Выйти было так же трудно, как и войти. У нас под ногами валялись, умирая, раздавленные, растоптанные люди. Никто не обращал на них внимания.

Мы выбрались на улицу. Ледяной ветер обжигал мне лицо. Я покусывал губы, чтобы они не смерзлись. Повсюду бушевала пляска смерти, голова моя пошла кругом. Я брел по кладбищу среди окоченевших трупов, как среди бревен. Ни крика отчаяния, ни стона, ничего, кроме массовой молчаливой агонии. Никто не просил никого о помощи. Умирали, потому что пришла смерть, без суеты.

В каждом застывшем теле я видел себя. Скоро и я не буду их видеть, я стану одним из них — через какие-нибудь несколько часов.

«Папа, пойдем, вернемся в барак…»

Он не ответил. Он не глядел на мертвецов.

«Пойдем, папа, там получше. Мы можем полежать по очереди. Я послежу за тобой, а потом ты за мной. Мы не дадим себе уснуть. Будем смотреть друг за другом».

Он согласился. Наступая на живые тела и на трупы, нам удалось вернуться в барак. Тут мы уселись.

«Не бойся, сынок, спи — можешь поспать. Я сам погляжу за тобой». «Нет, сперва ты, папа. Ложись спать».

Он отказался. Я лег и попытался заставить себя уснуть, задремать хоть немного. Но я не мог уснуть, не мог. Одному Богу ведомо, чего бы я не отдал за несколько секунд сна. Но, в глубине души, я чувствовал, что уснуть — значит умереть. Что-то во мне восставало против такого конца. Вокруг меня бесшумно, не встречая сопротивления, бродила смерть. Она набрасывалась на кого-нибудь из спящих, вползала в него и медленно пожирала. Рядом со мной кто-то старался разбудить своего соседа, может быть, брата или друга. Напрасно. Оставив бесплодные попытки, человек, в свою очередь, улегся около трупа и уснул. Кто же его разбудит? Я протянул руку и дотронулся до него. «Проснись. Здесь нельзя спать…»

Он приоткрыл глаза. «Отстань», — сказал он слабым голосом. «Я устал. Оставь меня в покое. Оставь».

Мой отец тоже слегка задремал. Я не мог разглядеть его глаз, шапка сползла ему на лицо.

«Проснись», — шепнул я ему на ухо.

Он вскочил, уселся и, ошеломленный, тупо осмотрелся вокруг отсутствующим взглядом. Он рассматривал все кругом так, как будто вдруг решил составить опись своей вселенной, чтобы точно выяснить, где он находится, в каком месте и зачем. Потом он улыбнулся.

Я всегда буду помнить эту улыбку. Из какого мира она явилась?

Снег по-прежнему густыми хлопьями ложился на мертвые тела.

Дверь барака открылась. Появился старик, его усы покрылись инеем, губы онемели от холода. Это был рабби Элиягу, рабби маленькой польской общины, очень хороший человек. Все в лагере его любили, даже капо и начальники блоков. Несмотря на испытания и лишения, лицо его по-прежнему светилось внутренней чистотой. Он был единственным рабби в Буне, к которому всегда обращались как к «рабби». Словно один из древних пророков, он всегда находился среди своего народа, чтобы помогать ему. И, странно, его слова утешения никогда не вызывали бунта, они и вправду приносили мир.

Он вошел в барак, и его глаза, еще более ясные, чем обычно, казалось, кого-то искали: «Никто не видел моего сына?»

Он потерял своего сына в толпе. Напрасно он искал его среди умирающих. Тогда, в поисках его тела, он начал скрести снег. Безрезультатно.

Три года они держались вместе. Всегда рядом, деля страдания и удары, хлеб и молитву. Три года — из лагеря в лагерь, от селекции к селекции. А теперь — когда казалось, близко освобождение, судьба разлучила их. Заметив меня, рабби Элиягу прошептал: «Это случилось по дороге. Мы потеряли друг друга из виду в пути. Я находился некоторое время в конце колонны, у меня не хватало сил бежать, а мой сын не заметил. Вот и все, что я знаю. Куда же он исчез? Где мне его искать? Может, ты его где-нибудь видел?»

«Нет, рабби Элиягу, я не видел его».

Он исчез так же, как и пришел: словно тень, унесенная ветром.

Он уже скрылся за дверью, когда я вдруг вспомнил, что видел, как его сын бежал рядом со мной. Я позабыл об этом и не сказал рабби Элиягу!

Потом я вспомнил кое-что еще: его сын видел, как рабби Элиягу, хромая и шатаясь, отставал, пока не оказался в хвосте колонны. Он видел это и продолжал бежать вперед, хотя расстояние между ними возрастало.

Ужасная мысль промелькнула у меня в голове: он хотел избавиться от своего отца! Он чувствовал, что его отец слабеет и считая, что конец близок, стремился избавиться от ноши, освободиться от обузы, которая могла бы снизить его собственные шансы на жизнь.

Вот и хорошо, что я позабыл об этом. Я радовался, что рабби Элиягу будет и дальше искать своего любимого сына.

И, независимо от моей воли, в сердце у меня поднималась молитва, молитва к Богу, в которого я больше не верил.

Господи, Царь Вселенной, дай мне силы не поступить так, как поступил сын рабби Элиягу.

Со двора, где уже стемнело, раздались крики. Эсэсовцы приказали строиться.

Марш продолжился. Мертвецы остались во дворе под снегом, без погребения, как верные часовые, убитые на посту. Никто не прочитал над ними заупокойной молитвы. Сыновья покидали останки отцов, не проронив слезы.

По дороге бесконечно валил снег, снег и снег. Мы шагали медленнее. Видимо, и сами охранники устали. Моя нога уже не болела. Должно быть, она совершенно отморожена и потеряна для меня. Нога отделилась от моего тела, как колесо от телеги. Очень плохо. Мне придется смириться с тем, что я останусь с одной ногой. Главное было не думать об этом. Только не сейчас, будем думать потом.

Наш марш лишился всякой видимой дисциплины. Мы шли, как хотели, как могли. Не слышалось выстрелов. Наверное, наши охранники утомились.

Но смерть вряд ли нуждалась в их помощи. Холод делал свое дело на совесть. На каждом шагу кто-нибудь падал, чтобы уже больше не мучиться. Время от времени эсэсовские офицеры на мотоциклах проезжали по всей длине колонны, стараясь вывести нас из возрастающей апатии: «Держитесь! Мы уже подходим!»

«Смелее! Всего несколько часов!»

«Мы уже около Глейвитца».

Эти слова ободрения, хотя и исходили из уст наших палачей, изрядно нам помогали. Теперь, когда спасение было столь близко все отчаянно не хотели сдаваться. Мы вглядывались вдаль, не видно ли колючей проволоки Глейвитца. Нашим единственным желанием было добраться туда как можно скорее.

Наступила ночь. Снег прекратился. Мы шли еще несколько часов, прежде чем прибыли.

Мы не видели лагеря, пока не оказались перед самыми воротами.

Какие-то капо отвели нас в бараки. Мы теснили и толкали друг друга у входа в барак, как если бы там нас ждало вечное спасение, врата жизни. Мы шагали по истерзанным телам. Мы наступали на расквашенные лица. Не слышалось криков, только стоны. Нас с отцом самих сбила с ног эта катящаяся волна. Из-под наших ног кто-то издал хриплый крик: «Вы раздавили меня… осторожней!»

Голос показался мне знакомым.

«Вы же давите меня… осторожней! Помогите!»

Я где-то слышал раньше такой же слабый голос, такой же хрип. Этот голос со мной когда-то разговаривал. Где? Когда? Много лет назад? Нет, это могло быть только в лагере.

«Спасите!»

Я чувствовал, что сейчас раздавлю его, что я не даю ему дышать. Я пробовал встать, я пытался высвободиться, чтобы он мог дышать. Но я сам был придавлен тяжестью тел. Я едва дышал. Я впивался ногтями в незнакомые лица, я кусал все вокруг, лишь бы глотнуть воздуха. Никто не вскрикивал.

Неожиданно я вспомнил. Юлек! Мальчик из Варшавы, игравший на скрипке в оркестре Буны…

«Юлек, это ты?»

«Элиэзер… двадцать пять ударов плетью. Да… я помню…»

Он замолчал. Прошло немало времени.

«Юлек! Ты меня слышишь, Юлек?»

«Да…» — ответил он слабым голосом. — «Что ты хочешь?»

«Как ты себя чувствуешь, Юлек?» — спросил я не столько для того, чтобы услышать ответ, но для того, чтобы убедиться, что он может говорить, что он еще жив.

«Все в порядке, Элиэзер… У меня все в порядке. Воздуха не хватает… сил нет. У меня ноги опухли. Отдохнуть-то хорошо, но моя скрипка…»

Я подумал, что он сошел с ума. Зачем здесь скрипка?

«Что, твоя скрипка?»

Он задыхался. «Я боюсь… я боюсь… что мою скрипку сломают… Я принес ее с собой».

Я не смог ответить. Кто-то лежал на мне во всю длину, закрывая мое лицо. Я не мог дышать ни ртом, ни носом. Капли пота заливали мне лоб, сбегали по спине. Это был конец — конец пути. Медленная смерть от удушья. Ни крикнуть, ни позвать на помощь.

Я попытался избавиться от моего невидимого убийцы. Вся моя воля к жизни сосредоточилась в моих ногтях. Я царапался. Я сражался за глоток воздуха. Я впивался в рвущуюся плоть, а она не реагировала. Я не мог высвободиться из-под этой массы, сдавливавшей мою грудь. Был ли человек, с которым я сражался, мертв? Кто знает? Я никогда не узнаю. Могу сказать лишь одно — я победил. Мне удалось пробить дыру в этой стене умирающих людей и вдохнуть немного воздуха.

«Папа, как ты там?» — спросил я, как только смог выдавить слово.

Я знал, что он не может быть далеко.

«Нормально», — ответил далекий голос, словно из другого мира. — «Я постарался уснуть».

Он старается уснуть. Прав он или нет? Можно ли спать здесь? Не опасно ли ослабить свою волю хоть на мгновение, ведь смерть готова обрушиться на тебя в любую минуту?

Я размышлял об этом, когда услышал звуки скрипки. Звуки скрипки в этом темном бараке, где мертвые громоздились на живых?

Какой псих может играть на скрипке здесь, на краю своей собственной могилы? Или это и в самом деле галлюцинация?

Должно быть, это Юлек.

Он играл отрывок из концерта Бетховена. Я никогда не слышал столь чистых звуков. В такой тишине.

Как ему удалось выбраться? Извлечь свое тело из-под моего, так, что я не заметил?

Стояла кромешная тьма. Я мог слышать только скрипку, и словно сама душа Юлека вселилась в смычок. Он играл свою жизнь. Струны рассказывали о его утраченных надеждах, его сожженном прошлом, его уничтоженном будущем — о всей его жизни. Он играл так, как никогда уже не будет играть снова.

Я никогда не забуду Юлека. Как мне забыть этот концерт для умирающих и мертвых! По сей день, где бы я ни услышал Бетховена, мои глаза закрываются, и из тьмы возникает печальное, бледное лицо моего польского друга, который прощался со своей скрипкой, играя для гибнущих людей.

Я не знаю, как долго он играл. Меня одолел сон. Когда я проснулся я увидел Юлека, распростертого напротив меня, мертвого. Рядом с ним лежала его скрипка, разбитая, растоптанная, странное маленькое непобедимое тело.

Мы пробыли в Глейвитце три дня. Три дня без пищи и воды. Выходить из бараков не разрешалось. Эсэсовцы охраняли двери. Меня мучили голод и жажда. Наверное, я был очень грязен и истощен, судя по внешнему виду окружающих. Хлеб захваченный из Буны, мы давно съели. А кто знает, когда нам дадут новый паек?

Фронт следовал за нами. Мы снова слышали стрельбу, и довольно близко. Однако у нас не было ни сил, ни мужества верить, что нацисты не успеют нас вывезти, а русские скоро придут сюда.

Мы слышали, что нас собираются отвезти в глубь Германии.

На третий день, на рассвете, нас вывели из бараков. Мы все набросили одеяла на плечи, как молитвенные покрывала. Нас направили к воротам, разделявшим лагерь на две части. Там стояла группа офицеров СС. По рядам пронесся слух — селекция!

Селекцию проводили эсэсовские офицеры. Слабых — налево, тех, кто может нормально идти — направо.

Моего отца послали налево. Я кинулся за ним. Офицер СС закричал мне вслед: «Назад!»

Я проскользнул за спины других. Несколько эсэсовцев бросились, чтобы вернуть меня обратно, создав при этом такую суматоху, что многие люди сумели перейти слева направо, в том числе мой отец и я. Однако не обошлось без нескольких выстрелов и нескольких убитых.

Нас всех вывели из лагеря. Через полчаса ходьбы мы оказались посреди поля, где проходили рельсы. Надо было дожидаться прибытия поезда.

Валил густой снег. Запрещалось садиться и даже двигаться.

Снег ложился толстым слоем поверх наших одеял. Нам принесли хлеб — обычную порцию. Мы набросились на него. У кого-то возникла мысль утолять жажду снегом. Вскоре все взяли с него пример. Поскольку нагибаться не разрешалось, каждый достал свою ложку и ел снег, скопившийся на спине соседа спереди. Полный рот хлеба и полная ложка снега. Караульные эсэсовцы хохотали над этим спектаклем. Проходили часы. Наши глаза устали вглядываться вдаль — не идет ли спасительный поезд. Он появился лишь поздно вечером. Бесконечно длинный поезд, составленный из вагонов для скота, без крыш. Эсэсовцы затолкали нас по сотне в вагон, мы были такие тощие! Посадка закончилась, эшелон тронулся.

Я сидел, втиснувшись среди других, чтобы хоть как-то бороться с холодом. Голова — пустая и, в то же время, тяжелая, в мозгу — водоворот разрозненных воспоминаний. Безразличие убивало душу. Умереть здесь или где-нибудь в другом месте, сегодня, завтра или позже — какая разница? Долгая ночь, и нет ей конца.

Когда все же на горизонте появились серые проблески света, в первых лучах зари предстал клубок человеческих теней, скорченных, с головами, втянутыми в плечи, взгромоздившихся друг на друга, словно груда пыльных надгробий. Я попробовал отличить еще живых от тех, кто уже умер. Но разницы не было. Мой взгляд надолго задержался на одном из них, лежавшем с открытыми глазами, уставившись в пустоту. Его серовато-синее лицо покрылось слоем инея и снега.

Мой отец притулился около меня, завернувшись в одеяло, плечи его покрылись снегом. Он что, тоже мертв? Я окликнул его. Молчание. Я бы закричал, если б мог. Он не двигался.

Внезапно мое сознание пронзила мысль, что больше незачем жить, незачем бороться.

Поезд остановился посреди пустынного поля. Неожиданная остановка разбудила кое-кого из спящих. Они приподнялись, испуганно озираясь вокруг.

Снаружи ходили эсэсовцы, крича: «Выкидывайте мертвых! Все трупы вон!»

Возникло оживление. Станет попросторнее. Добровольцы взялись за работу. Они ощупывали тех, кто все еще лежал, скорчившись.

«Вот он! Берем!»

Мертвеца раздели, уцелевшие жадно поделили его одежду, затем двое «могильщиков» взяли его — один за голову, другой — за ноги, и выкинули из вагона, точно мешок с мукой.

Со всех сторон слышались крики: «Идите сюда! Вот еще один! Он не шевелится».

Я вышел из оцепенения как раз в ту самую минуту, когда двое подошли к моему отцу. Я бросился сверху на его тело. Он был холоден. Я хлопал его, растирал ему руки, крича: «Папа! Папа! Проснись. Тебя хотят выбросить из вагона…»

Его тело оставалось бесчувственным.

Двое могильщиков схватили меня за шиворот. «Оставь его. Ты же отлично видишь, что он мертв».

«Нет!» — закричал я. — «Он не мертвый! Нет еще!»

Я продолжал хлопать его изо всех сил. Через минуту веки моего отца шевельнулись, приоткрыв мутные глаза. Он слабо дышал.

«Вот видите», — закричал я.

Двое отошли.

Из нашего вагона выбросили двенадцать тел. Затем поезд продолжал свой путь, оставив позади на заснеженном поле в Польше несколько сот обнаженных мертвецов, лишенных погребения.

Нам не давали еды. Мы жили на снеге — он заменял нам хлеб. Дни походили на ночи, а ночи оставляли осадок своей черноты в наших душах.

Поезд медленно тащился, часто останавливаясь на несколько часов, и снова трогаясь. Снег не переставал. Все эти дни и ночи мы лежали, скрючившись, друг на друге, не говоря ни единого слова. От нас остались только промерзшие тела. Закрыв глаза, мы дожидались только следующей остановки, чтобы выбросить наших мертвецов.

Десять дней, десять ночей пути. Временами мы проезжали через немецкие городки, как правило, рано утром. Рабочие шли на работу. Они останавливались и смотрели нам вслед, но более никак не выражали своего удивления.

Однажды, когда мы остановились, рабочий вынул из сумки кусок хлеба и бросил в вагон. Началась паника. Десятки изголодавшихся людей насмерть дрались за несколько крох. Немецкие рабочие с живым интересом взирали на это представление.

Несколько лет спустя, я наблюдал подобную сцену в Адене. Пассажиры нашего парохода развлекались, бросая монеты «туземцам», которые ныряли, чтобы достать их. Привлекательная, аристократического вида парижанка извлекала особое удовольствие из этой игры. Внезапно я заметил, что двое ребятишек затеяли смертельную схватку, пытаясь придушить друг друга. Я повернулся к даме.

«Пожалуйста — попросил я, — не бросайте больше монет».

«Почему же? — спросила она. — Мне нравится подавать милостыню».

В вагоне, в который упал хлеб, началось настоящее сражение. Люди бросались друг на друга, топтали, рвали и кусали друг друга. Хищники со звериной яростью в глазах. Невероятная энергия охватила их, заострила их зубы и ногти.

Толпа рабочих и любопытных зрителей собралась вдоль поезда. Наверное, они никогда не видали поезд с таким грузом. Вскоре почти повсюду куски хлеба полетели в вагоны. Публика глазела на человеческие скелеты, насмерть сражающиеся за корку хлеба.

Кусок упал в наш вагон. Я решил, что не шевельнусь. Я понимал, что в любом случае мне никогда не справиться с дюжиной мужчин! Неподалеку я заметил старика, ползущего на четвереньках. Он пытался выбраться из свалки. Одну руку он прижимал к сердцу. Сначала я подумал, что он получил удар в грудь. Затем я понял, что у него кусок хлеба под рубашкой. С удивительным проворством он вытащил хлеб и сунул в рот. Его глаза заблестели. Улыбка, похожая на гримасу, озарила его мертвое лицо, и тут же погасла. Тень возникла рядом с ним и набросилась на него. Поваленный на пол, осыпаемый ударами, старик кричал: «Меир, Меир, мой мальчик! Ты не узнаешь меня? Я же твой отец… ты делаешь мне больно… ты же убиваешь своего отца! Я достал немного хлеба… и для тебя… и для тебя…»

Он затих. Его кулак еще сжимал маленький кусочек. Он попытался поднести его ко рту. Но соперник тут же набросился на него и выхватил хлеб. Старик снова прошептал что-то, захрипел и умер среди всеобщего безразличия. Сын обыскал мертвого, взял хлеб и принялся пожирать его. Ему не удалось уйти далеко. Два человека заметили хлеб и кинулись на убийцу. Остальные присоединились к ним. Когда нападавшие отошли, рядом со мной лежали два трупа, бок о бок — отец и сын.

Мне было пятнадцать лет.

В нашем вагоне находился друг моего отца по имени Меир Кац. В Буне он работал садовником и, при случае, давал нам немного овощей. Менее истощенный, чем остальные, он легче переносил заключение. Так как он был относительно здоровее других, его назначили старшим по вагону.

На третью ночь пути я внезапно проснулся и ощутил на моем горле две руки, пытающиеся задушить меня. Я только успел закричать: «Папа!»

Ничего, кроме этого слова. Я чувствовал, что задыхаюсь. Однако мой отец проснулся и вцепился в нападавшего. Слишком слабый, чтобы одолеть его, он сообразил позвать Меира Каца.

«Иди сюда! Быстрее! Кто-то душит моего сына!»

Меня тотчас же освободили. Я до сих пор не знаю, почему тот человек хотел задушить меня.

Через несколько дней Меир Кац сказал моему отцу: «Шломо, я слабею, я теряю силы. Я больше не могу…»

«Не падай духом, — ответил отец, пытаясь приободрить его. — Ты должен выжить. Не теряй веры в себя».

Но Меир Кац тяжело застонал в ответ. «Я больше не могу, Шломо! Что я могу сделать? Я не могу…»

Отец взял его за руку. И Меир Кац, сильный человек, самый крепкий из нас, заплакал. Его сына забрали во время первой селекции, но тогда он не плакал. А сейчас он был сломлен, у него не оставалось сил.

В последний день нашего пути поднялся ужасный ветер, снег шел непрерывно. Мы поняли, что приближается конец — настоящий конец. Мы не могли вынести эти ледяные порывы.

Один из нас выскочил и закричал: «Так нельзя сидеть. Мы замерзнем насмерть! Давайте встанем и подвигаемся…»

Все встали. Мы плотнее закутались в наши сырые одеяла и заставили себя пройти по несколько шагов, прежде чем вернуться на прежнее место.

Внезапно в вагоне раздался крик, крик раненого животного. Кто-то умер.

Остальные, чувствуя, что и они близки к смерти, издали такой же крик. Казалось, что их вопли доносятся из могилы.

Вскоре кричали все. Вой, стоны, крики отчаяния уносились с ветром и снегом.

Истерика перекинулась и на другие вагоны. Сотни воплей раздавались одновременно. Мы не знали, к кому мы взываем. Не знали, зачем. Это был предсмертный хрип всего эшелона, всех, ощущавших приближение гибели. Мы умираем здесь. Мы перешли все пределы возможного, ни у кого не осталось сил. И снова впереди долгая ночь.

Меир Кац простонал: «Почему они просто не пристрелят нас?»

В тот же вечер мы достигли пункта назначения.

Это было поздно ночью. Пришли охранники выгружать нас. Мертвых оставляли в поезде. Выходили только те, кто еще мог стоять.

Меир Кац остался в поезде. Последний день оказался самым убийственным. Нас вошло в вагон сто человек. Вышло двенадцать — среди них мой отец и я.

Мы прибыли в Бухенвальд.

У ворот лагеря нас поджидали офицеры СС. Они пересчитали нас. Затем всех отвели к сборному плацу. Приказания отдавались через громкоговорители: «Построиться в колонну по пятеро!» «Разбиться на сотни!» «Пять шагов вперед!»

Я вцепился в руку отца — старый знакомый страх: не потерять его.

Прямо рядом с нами высилась труба крематория. Она уже не производила на нас никакого впечатления и почти не привлекала нашего внимания.

Заключеннье, обитатели Бухенвальда, сказали нам, что надо принять душ, а потом мы сможем разойтись по блокам.

Возможность принять горячий душ показалась весьма привлекательной. Мой отец молчал, он тяжело дышал около меня.

«Папа, — сказал я, — еще всего одна минута. Скоро мы сможем лечь в постель. Ты отдохнешь…»

Он не ответил. Я сам так устал, что не среагировал на его молчание. Моим единственным желанием было как можно скорее принять душ и улечься на койку.

Но попасть в душ оказалось совсем не просто. Там толпились сотни заключенных. Охранникам не удавалось навести хоть какой-нибудь порядок. Они раздавали удары направо и налево без видимого результата. Другие узники, у кого не было сил толкаться, и даже стоять на ногах, усаживались на снег. Отец захотел сделать то же самое. Он стонал: «Я больше не могу… Это конец… Я умру здесь…»

Он потащил меня к сугробу, в котором проступали очертания человеческого тела и обрывки одеяла.

«Оставь меня, — говорил он мне. — Я не могу… Пожалей меня… Я подожду здесь, пока мы не сможем попасть в душ… Ты придешь и позовешь меня».

Я чуть не заплакал от ярости. Столько пережить, столько выстрадать, и чтобы я теперь бросил отца умирать? Теперь, когда можно принять хороший горячий душ и прилечь?

«Папа! — завизжал я. — Папа! Сейчас же встань отсюда! Ты убиваешь себя…»

Я схватил его за руку. Он продолжал стонать.

«Не кричи, сынок… Пожалей своего старого отца… Дай мне отдохнуть здесь… Только чуть-чуть, я так устал… у меня нет сил…»

Он стал похож на ребенка — такой же слабый, робкий, обидчивый.

«Папа, — сказал я. — Тут нельзя оставаться».

Я показал ему трупы вокруг нас, они тоже хотели отдохнуть здесь.

«Я вижу их, сынок. Я их отлично вижу. Пусть они спят, они так давно закрыли глаза. Они устали… устали…»

Его голос звучал нежно.

Я заорал, силясь перекричать ветер: «Они никогда не проснутся! Никогда! Ты что, не понимаешь?»

Этот спор длился долго. Я чувствовал, что спорю не с ним, а с самой смертью, со смертью, которую он уже избрал для себя.

Завыли сирены. Тревога. Огни заметались по лагерю. Охранники пинали нас к блокам. В один миг на сборном плацу никого не осталось. Мы только обрадовались, что не надо больше торчать снаружи на ледяном ветру, и повалились на нары. Нары были в несколько этажей. На котлы с супом у входа никто не обратил внимания. Спать, только спать, больше ничего не имело значения.

Я проснулся, когда уже наступил день. И тут я вспомнил, что у меня есть отец. Когда началась тревога, я последовал за толпой, ничуть не беспокоясь о нем. Я знал, что он на пределе своих сил, на пороге гибели, и все же я бросил его.

Я пошел искать отца.

И в ту же минуту в мой мозг прокралась мысль: «Хоть бы не найти его! Избавиться бы от этого мертвого груза, чтобы я мог изо всех сил бороться за свою жизнь, заботиться только о себе». Я немедленно устыдился себя, устыдился навсегда.

Я бродил несколько часов и не мог найти его. Потом я зашел в блок, где выдавали черный «кофе». Люди становились в очередь и дрались.

За спиной у меня раздался жалобный, умоляющий голос: «Элиэзер… сынок… принеси мне… капельку кофе…»

Я подбежал к отцу.

«Папа! Я тебя так долго искал… Где ты был? Ты спал? Как ты себя чувствуешь?»

Он горел в лихорадке. Словно дикий зверь, я проложил себе путь к котлу с кофе. Мне удалось принести полную кружку. Я отпил глоток, остальное отдал ему. Мне не забыть, какой благодарностью сияли его глаза, когда он проглотил кофе. Этими несколькими глотками горячей воды я доставил ему, наверное, больше счастья, чем за все мое детство.

Он лежал на нарах, мертвенно-бледный, сотрясаемый дрожью, с пересохшими губами. Я не смог долго пробыть около него — приказали освободить место для уборки. Только больным разрешалось остаться.

Мы находились снаружи около пяти часов. Выдали суп. Как только разрешили вернуться в блоки, я побежал к отцу.

«Ты что-нибудь ел?» — «Нет». — «Почему?»

«Нам ничего не дали… сказали, что раз мы больны, то все равно скоро умрем, и нечего тратить на нас еду. Я больше не могу…»

Я отдал ему остатки моего супа, но с тяжелым сердцем. Я чувствовал, что отдаю суп против воли. Я выдерживал испытание не лучше, чем сын рабби Элиягу.

Он слабел день ото дня, его взгляд тускнел, лицо приобретало оттенок увядших листьев. На третий день по прибытии в Бухенвальд всех отправили в душ. Даже больных, тех, кто не смог пройти в прошлый раз.

На обратном пути из душевых нам пришлось долго прождать снаружи, пока в блоках не закончили уборку.

Завидев вдалеке отца, я побежал ему навстречу. Он прошел мимо меня, как призрак, не останавливаясь и не взглянув на меня. Я окликнул его. Он не обернулся. Я бросился за ним вслед: «Папа, куда ты бежишь?»

Он взглянул на меня на мгновение отрешенным, мечтательным взглядом. Это было словно не его лицо. Только на мгновение, и он побежал дальше.

Скошенный дизентерией, мой отец лежал на своей койке рядом с пятью другими инвалидами.

Я сидел около него, присматривая за ним, и не решался поверить, что он снова ускользнет от смерти. Тем не менее, я, как мог, старался обнадежить его.

Неожиданно он приподнялся на койке и прижался пылающими губами к моему уху: «Элиэзер… мне надо сказать тебе, где искать золото и деньги, которые я закопал… в погребе… ты знаешь…»

Он заговорил все чаще и чаще, как будто боялся, что не успеет рассказать мне. Я пытался объяснить ему, что это еще не конец, что мы вместе вернемся домой, но он не слушал. Он больше не мог меня слушать, его силы иссякли. Струйка слюны, перемешанной с кровью, сбегала с его губ. Он прикрыл глаза, его дыхание прерывалось.

За хлебный паек мне удалось поменяться койками с заключенным, соседом моего отца. В полдень пришел врач. Я подошел к нему и сказал, что мой отец очень болен.

«Веди его сюда!»

Я объяснил, что он не может стоять. Но врач и слышать ничего не хотел. Кое-как я притащил отца к нему. Тот взглянул на него, потом спросил коротко: «Что ты хочешь?»

«Мой отец болен, — ответил я за него. — Дизентерия…»

«Дизентерия? Это не мое дело. Я хирург. Отойди. Дай место другим».

Протесты не помогли.

«Я не могу, сынок… Отведи меня обратно на койку…»

Я отвел его обратно и помог улечься. Он дрожал.

«Попробуй поспать немного, папа. Постарайся уснуть…»

Он дышал часто и с трудом. Его глаза были закрыты, но я был уверен, что он видит, что он теперь все видит насквозь.

В блок зашел другой врач, но мой отец не встал. Он знал, что это бесполезно.

К тому же, этот врач пришел только для того, чтобы доконать больных. Я слышал, как он орал на них, что они лентяи и просто хотят валяться в постели. Мне захотелось схватить его за горло и придушить. Но у меня не оставалось ни сил, ни мужества. Я был прикован к смертному одру моего отца. У меня заболели руки, так я их стиснул. О, задушить бы врача и остальных! Сжечь весь мир! Убийцы моего отца! Но крик застрял у меня в горле.

Когда я вернулся с раздачи хлеба, я застал отца плачущим, как ребенок: «Сынок, они меня били!»

«Кто?»

Я подумал, что он бредит.

«Гим, француз… и поляк… они били меня».

Еще одна рана на сердце, еще одна ненависть. Утрачена еще одна жизненная опора.

«Элиэзер… Элиэзер… скажи им, чтобы они меня не били… Я ничего не сделал… Почему они опять меня побили?»

Я начал ругать его соседей. Они посмеялись надо мной. Я обещал им хлеб, суп. Они хохотали. Потом они рассердились. Они заявили, что больше не могут терпеть моего отца, так как он не в состоянии выходить наружу, чтобы оправляться.

На следующий день он пожаловался, что они забрали его хлебный паек.

«Пока ты спал?»

«Нет, я не спал. Они набросились на меня. Они схватили мой хлеб… и они снова избили меня… Я больше не могу это вынести… каплю воды…»

Я знал, что ему нельзя пить. Но он так долго умолял меня, что я дал ему воды. Вода для него была самым страшным ядом, но что еще я мог для него сделать? С водой ли, без воды, все равно это скоро кончится…

«Ты хоть пожалей меня..»

Чтобы я пожалел его! Я его единственный сын!

Так прошла неделя.

«Это, кажется, твой отец?» — спросил староста блока.

«Да».

«Он очень болен».

«Врач даже не подошел к нему».

«Теперь врач не может ничего для него сделать. И ты тоже не можешь».

Он положил свою огромную волосатую ручищу мне на плечо и добавил: «Послушай меня, мальчик. Не забывай, что ты в концентрационном лагере. Здесь каждый человек должен бороться за себя и ни о ком другом не думать. Даже о своем отце. Здесь нет ни отцов, ни братьев, ни друзей. Каждый живет и умирает в одиночку. Я дам тебе маленький совет — не отдавай свой хлебный паек и суп твоему старому отцу. Ты ему уже ничем не поможешь. А себя ты убиваешь. Наоборот, ты бы должен съедать его порцию».

Я слушал его, не перебивая. «Он прав», — думал я в глубине души, хотя и не осмеливался признаться себе в этом. «Уже слишком поздно спасать твоего старого отца, — говорил я себе. — Тебе следует съедать два хлебных пайка, две порции супа».

Всего доля секунды, а я уже чувствовал себя виноватым. Я побежал раздобыть немного супа для отца. Но он не хотел супа. Он хотел только воды.

«Не пей воду… съешь немного супа…»

«Я горю… почему ты так жесток ко мне, сынок? Воды…»

Я принес ему воды. Потом я вышел из блока на перекличку, но вернулся обратно. Я взобрался на верхнюю койку. Инвалидам разрешалось оставаться в блоке. Раз так, то я сам буду инвалидом, я не оставлю своего отца.

Кругом стояла тишина, нарушаемая только стонами. Перед блоком эсэсовцы отдавали приказания. Между койками проходил офицер. Отец стал умолять меня: «Сынок, воды… Я весь горю… живот…»

«Тихо там!» — заорал офицер.

«Элиэзер, — продолжал отец, — воды…»

Офицер подошел к нему и закричал, чтобы он замолчал. Но мой отец не слышал его. Он по-прежнему звал меня. Офицер отвесил ему по голове сильный удар дубинкой.

Я не шевельнулся. Я боялся. Мое тело боялось, что и его ударят.

Тогда отец прохрипел что-то, это было мое имя: «Элиэзер».

Я видел, что он все еще прерывисто дышит.

Я не шевелился.

Когда я спустился вниз после переклички, я заметил, что его губы дрожат, как будто он что-то бормочет. Я больше часа простоял над ним, запечатлевая в памяти его залитое кровью лицо, его разбитую голову.

Потом я улегся спать. Я взобрался на свою койку над моим отцом, который все еще жил. Было 28 января 1945 года.

Я проснулся на рассвете 29 января. На месте моего отца лежал другой инвалид. Наверное, отца забрали еще до рассвета и отнесли в крематорий. Возможно, он еще дышал.

На его могиле не читали молитв. В его память не зажигались свечи. Его последним словом было мое имя. Зов, на который я не ответил.

Я не плакал, и меня угнетало то, что я не могу заплакать. Но у меня не осталось слез. А если бы я сумел обследовать все укромные уголки моего слабеющего сознания, то на самом дне души я бы нашел что-то вроде — наконец-то свободен!

Я пробыл в Бухенвальде до одиннадцатого апреля. Мне нечего сказать о моей жизни в этот период, она больше не имела значения. После смерти отца меня уже ничего не трогало.

Меня перевели в детский блок, нас было там шестьсот человек.

Фронт придвигался все ближе.

Я проводил дни в состоянии полного безделья. Но одно желание у меня оставалось — есть. Я больше не думал ни об отце, ни о матери.

Время от времени я мечтал о капле супа, о лишней порции супа…

Пятого апреля колесо истории повернулось.

Это произошло во второй половине дня. Мы стояли в блоке, ожидая эсэсовца, который должен был прийти и пересчитать нас. Он опаздывал. Такой задержки не помнили за всю историю Бухенвальда. Должно быть, что-то случилось.

Два часа спустя громкоговорители передали приказ начальника лагеря: всем евреям прийти на сборный плац.

Вот это уже конец! Гитлер собирался сдержать свое обещание.

Ребята из нашего блока отправились на плац. Ничего другого делать не оставалось. Густав, староста блока, разъяснил нам это своей дубинкой. Но по дороге мы встретили нескольких заключенных, которые шепнули нам: «Идите обратно в свой блок. Немцы собираются вас расстрелять. Возвращайтесь в свой блок и не шевелитесь».

Мы пошли обратно. По пути мы узнали, что лагерная организация сопротивления решила не оставлять евреев без защиты и попытается не допустить их ликвидации.

Поскольку уже было поздно и царила большая неразбериха — множество евреев зарегистрировалось как неевреи — начальник лагеря решил устроить на следующий день большую перекличку. Все должны будут присутствовать.

Перекличка состоялась. Начальник лагеря объявил, что Бухенвальд ликвидируется. Ежедневно будет эвакуироваться по десять блоков. С этой минуты выдача хлеба и супа прекращается. И эвакуация началась. Каждый день несколько тысяч заключенных проходили через лагерные ворота и никогда не возвращались обратно.

К десятому апреля в лагере еще оставалось около двадцати тысяч заключенных, в том числе несколько сот детей. Нас решили эвакуировать всех разом до вечера, а потом взорвать лагерь.

Итак, мы собрались на огромном лагерном плацу, построились в колонну по пятеро и ждали, когда откроются ворота. Внезапно завыли сирены. Тревога! Мы разошлись по блокам. Было уже слишком поздно эвакуировать нас в тот вечер, и эвакуацию опять перенесли на следующий день.

Нас терзал голод. Мы ничего не ели уже шесть дней, если не считать травы и нескольких картофельных очисток, найденных около кухни.

В десять часов утра по лагерю засуетились эсэсовцы, сгоняя последние жертвы на сборный плац.

Тогда организация сопротивления решилась действовать. Неожиданно повсюду появились вооруженные люди. Автоматные очереди. Взрывы гранат. Мы, дети, лежали распростертые на полу блока.

Бои продолжался недолго. К полудню опять наступила тишина. Эсэсовцы разбежались, и в лагере стала распоряжаться организация сопротивления.

В шесть часов вечера первый американский танк стоял у ворот Бухенвальда.

Первое, что мы сделали, став свободными людьми, — мы набросились на продукты. Мы думали только об этом. Не о мщении, не о наших семьях, ни о чем, кроме хлеба.

И даже когда мы уже не голодали, по-прежнему ни один из нас не думал о мести. На следующий день несколько молодых ребят отправились в Веймар раздобыть немного картошки и одежды, а заодно переспать с девками. Но о мести… ни звука.

Через три дня после освобождения Бухенвальда я тяжело заболел пищевым отравлением. Меня поместили в госпиталь, и две недели я висел между жизнью и смертью.

Однажды, собрав оставшиеся силы, я сумел подняться. Мне хотелось поглядеться в зеркало, висевшее на стене напротив. Я не видал себя с самого гетто.

Из глубины зеркала на меня смотрел мертвец.

От его глаз, глядящих в мои, мне уже не избавиться никогда.

Рассвет

Франсуа Мориаку

Где-то заплакал ребенок. В доме напротив старуха закрыла ставни. Было жарко, как бывает только осенними вечерами в Палестине.

Стоя у окна, я вглядывался в прозрачные сумерки. Закат угасал, и город казался безмолвным, застывшим, нереальным и очень далеким. «Завтра я убью человека», — подумал я в сотый раз. Интересно, знают ли об этом ребенок и женщина в доме напротив?

Я не знал того человека. Для меня он оставался безликим, вообще как бы не существовал — ведь я ничего не знал о нем. Я не знал, почесывает ли он нос, когда ест, болтает он или молчит, лежа в постели с женщиной, умеет ли он ненавидеть, изменял ли он жене, отрекался ли от своего Бога и своего будущего. Я знал только одно: он — англичанин и мой враг. Два слова имели одинаковый смысл.

— Не терзай себя, — сказал Гад негромко. — Это война.

Его слова прозвучали едва слышно. Мне хотелось сказать Гаду, чтобы он говорил погромче, ведь никто не может нас услышать. Детский плач заглушал другие звуки. Но я не мог разлепить губы, потому что думал о человеке, приговоренном к смерти. Завтра мы навеки будем связаны теми узами, которые соединяют палача и его жертву.

— Темнеет, — сказал Гад. — Включить свет?

Я покачал головой. Тьма еще не сгустилась, и в окне еще не возникло лицо, которое появляется в тот миг, когда день сменяется ночью.

Много лет назад нищий научил меня, как отличать день от ночи. Я встретил его в моем родном городе, когда молился однажды вечером в жарко натопленной синагоге. Это был изможденный, мрачный человек в черной потрепанной одежде, в его глазах застыло выражение не от мира сего. Дело было в начале войны. Мне исполнилось двенадцать лет, мои родители были еще живы, и Господь пока пребывал в нашем городе.

— Вы нездешний? — спросил я его.

— Я издалека, — сказал он таким голосом, что, казалось, он не столько говорит, сколько прислушивается к чему-то.

Нищие вызывали во мне смешанное чувство, они привлекали меня и в то же время пугали. Я знал, что к ним следует проявлять доброту, так как они могут оказаться совсем не теми, за кого себя выдают. В хасидской литературе рассказывается, что под личиной нищего может скрываться пророк Элиягу. Он приходит на землю, заглядывает в сердца людей и вознаграждает вечной жизнью тех, кто встретил его хорошо. Но не только пророк Элиягу принимает облик нищего. Ангел Смерти тоже обожает пугать людей таким образом. Обидеть его — еще опаснее: в отместку он может забрать у человека душу или жизнь.

Тот незнакомец в синагоге внушал мне страх. Я спросил его, не голоден ли он, но нищий отказался от еды. Я пытался понять, чего же ему надо, однако безуспешно. Мне очень хотелось что-нибудь сделать для него, но я не знал, что именно.

Синагога была пуста, свечи догорали. Мы были совершенно одни и меня все больше одолевала тревога. Я знал, что мне нельзя оставаться с ним здесь до полуночи: ведь в этот час мертвые встают из могил и приходят молиться. Если они застанут кого-нибудь в синагоге, то могут утащить его с собой чтобы этот человек не разгласил их тайны.

— Пойдемте ко мне домой, — предложил и нищему. — У нас можно поесть и лечь спать.

— Я никогда не сплю, — ответил он.

Теперь я окончательно убедился, что это не простой нищий. Я сказал, что мне пора домой, — и он предложил проводить меня. Мы шли по улицам, заметенным снегом, и он спросил, не боюсь ли я темноты.

— Боюсь, — ответил я. Мне хотелось добавить, что я боюсь и его, но я почувствовал, что он и сам уже это знает.

— Не нужно бояться темноты, — сказал он, ласково пожимая мне руку, от чего я содрогнулся. — Ночь чище, чем день; ночью гораздо легче думать, любить и мечтать. Ночью все отчетливей и правдивей. Эхо слов, сказанных днем, наполняется новым, более глубоким смыслом. Беда человека в том, что он не умеет отличать день от ночи он говорит ночью то, что следует говорить только днем.

Нищий остановился у моего дома. Я снова предложил ему войти, но он отказался, сказав, что ему пора и путь. «Вот оно что, — подумал я, — он вернется в синагогу, чтобы поздороваться с мертвыми».

— Послушай, — сказал он, впиваясь пальцами в мою руку. — Я научу тебя отличать день от ночи. Всегда посматривай в окно, а если не удастся, взгляни в глаза человеку. Если увидишь лицо, любое лицо, то можешь быть уверен — ночь сменила день. Поверь мне, у ночи есть лицо.

Затем, не дав мне ответить, он попрощался, и снегопад скрыл его.

С тех пор каждый вечер я непременно становился у окна и ловил тот миг, когда наступает ночь. И каждый вечер я видел снаружи лицо. Лица были разные — ведь ни одна ночь не похожа на другую. Вначале я видел лицо нищего. Потом, после смерти моего отца, я видел его лицо. Папины глаза стали огромными: смерть и воспоминания сделали их такими. Порой люди, которых я никогда не встречал, давали ночью взаймы свои заплаканные лица или позабытые улыбки. Я ничего не знал о них кроме того, что они мертвы.

— Не терзай себя в темноте, — сказал Гад. — Это война.

Я думал о человеке, которого должен был убить на рассвете, и о нищем. Внезапно мне пришла в голову безумная мысль: «А что если нищий и есть тот человек, которого я должен убить?»

Сумерки снаружи внезапно угасли, как это часто бывает на Ближнем Востоке. Ребенок по-прежнему плакал, казалось, еще жалобнее, чем раньше. Город походил на корабль призраков; темнота беззвучно поглощала его.

Я поглядел в окно, там, во мраке ночи проступали неясные очертания лица. Я не мог отвести от него глаз, судорога свела мне горло: это было мое лицо.

Часом ранее Гад сообщил мне решение Старика. Казнь, как и все казни, состоится на рассвете. Такой приказ не удивил меня; подобно остальным, я ожидал его. В Палестине знали, что Движение всегда держит свое слово. Англичанам это тоже было известно.

Месяц назад один из наших бойцов был ранен во время террористической операции и схвачен полицией, при нем нашли оружие. Военный трибунал потребовал приговора, предусмотренного законом о военном положении, — казни через повешение. Это был десятый смертный приговор, вынесенный нам мандатным правительством Палестины. Старик решил, что дело зашло слишком далеко; он не собирался позволить англичанам превратить Святую Землю в эшафот. Он объявил, что прибегнет к новой тактике — актам возмездия.

С помощью листовок и подпольных радиопередач он строго предупредил: «Не вешайте Давида бен Моше, его смерть обойдется вам дорого. Отныне после каждой казни еврейского бойца мать англичанина будет оплакивать гибель своего сына». Чтобы показать, что его слова — не пустая угроза, Старик приказал захватить заложника, лучше всего, армейского офицера. Волею судьбы нашей жертвой стал капитан Джон Доусон. Он шел ночью один, и это сделало его легкой добычей для наших людей, которые выслеживали английских офицеров, расхаживающих по ночам в одиночку.

Похищение Джона Доусона взбудоражило всю страну. Английская армия на двое суток ввела комендантский час, обыскивался каждый дом, были арестованы сотни подозрительных. Танки заняли перекрестки, на крышах домов были установлены пулеметы, по углам улиц возникли заграждения из колючей проволоки. Вся Палестина превратилась в огромную тюрьму, а внутри нее находилась другая тюрьма, поменьше, в которой был надежно спрятан заложник.

Верховный Комиссар Палестины выступил с кратким, устрашающим заявлением. Он пригрозил, что все население будет нести ответственность, если террористы убьют капитана Его Величества Джона Доусона. Людей обуял страх, у всех на устах было мерзкое слово «погром».

— Неужели вы полагаете, что они пойдут на это?

— Почему бы и нет?

— Англичане? Англичане могут устроить погром?

— Почему бы и нет?

— Они не осмелятся.

— Почему бы и нет?

— Мировое общественное мнение не потерпит этого.

— Почему бы и нет? Вспомните Гитлера: общественное мнение терпело его довольно долго.

Положение было тяжелым. Сионистское руководство призывало к сдержанности, оно вступило в контакт со Стариком и умоляло его ради блага всей нации не заходить слишком далеко. Поползли слухи о репрессиях, о погроме, поговаривали, что расплачиваться придется ни в чем неповинным людям.

Старик ответил, что, если Давида бен Моше повесят, то Джон Доусон умрет. Если Движение уступит, то англичане восторжествуют. Они расценят это как свидетельство нашей слабости и неспособности к действию. Как будто мы говорим им: «Продолжайте, перевешайте всех молодых евреев, которые восстают против вас!» Нет, Движение не сдастся. Англичане понимают только язык насилия. Человек за человека, смерть за смерть.

Вскоре весь мир был встревожен. Крупнейшие газеты Лондона, Парижа и Нью-Йорка излагали вкратце эту историю, выражая сочувствие Давиду бен Моше. Десятки специальных корреспондентов прибыли в Лидду, вновь Иерусалим стал центром Вселенной.

В Лондоне мать Джона Доусона посетила министерство колонии. Она требовала помиловать Давида бен Моше, чья жизнь оказалась связанной с жизнью ее сына. Мрачно улыбаясь, государственный секретарь по делам колонии сказал ей: «Не беспокойтесь. Вы не знаете этих евреев, они никогда не осмелятся. Они кричат и галдят, поднимают ужасный шум, но им страшно своих собственных слов. Не бойтесь, ваш сын не умрет».

Верховный Комиссар был настроен менее бодро. Он послал телеграмму в министерство колоний рекомендуя проявить милосердие. Он считал, что такой жест склонил бы мировое общественное мнение на сторону англичан.

Секретарь лично ответил по телефону на его запрос. Рекомендация изучалась на заседании правительства. Двое членов кабинета согласились с ней, но остальные отвергли помилование. Они ссылались не только на политические причины, но и на престиж самой Короны. Помилование будет истолковано как признак слабости, оно может послужить стимулом для новоявленных молодых идеалистов в других частях империи. Люди скажут: «В Палестине группа террористов продиктовала свою волю Великобритании». Секретарь также добавил: «Мы станем посмешищем в глазах всего мира. Не забывайте и о реакции в Палате Общин. Оппозиция только и ждет такого случая, чтобы скинуть нас».

— Итак, вы отказываетесь? — спросил Верховный Комиссар.

— Да.

— А как насчет Джона Доусона, сэр?

— Они не осмелятся.

— Сэр, я позволю себе не согласиться.

— Вы имеете право на собственное мнение.

Несколько часов спустя официальное иерусалимское радио объявило, что казнь Давида бен Моше состоится в тюрьме Акры на рассвете следующего дня. Семье приговоренного разрешено проститься с ним, население призывается к спокойствию.

Потом передали остальные новости дня: «В ООН близятся дебаты по вопросу о Палестине. В средиземном море были задержаны два судна с нелегальным иммигрантами, пассажиры интернированы на Кипре. Автомобильная катастрофа в Натании: один человек погиб, двое ранены. Прогноз погоды на завтрашний день: тепло, ясно, видимость неограниченная… Мы повторяем первое сообщение: Давид бен Моше, приговоренный к смерти за террористическую деятельность, будет повешен…»

Диктор не упомянул о Джоне Доусоне. Однако измученные слушатели понимали: «Джон Доусон умрет вместе с Давидом бен Моше». Движение сдержит свое слово.

— Кто убьет его? — спросил я Гада.

— Ты, — ответил он.

— Я? — воскликнул я, не веря своим ушам.

— Ты, — повторил Гад. — Это приказ Старика.

Казалось, меня ударили кулаком в лицо. Земля разверзлась под моими ногами, и я рухнул в бездну, где царил вечный ужас.

— Это война, — говорил Гад.

Его голос доносился словно издалека, я едва разбирал слова.

— Это война. Не терзай себя.

Я продолжал падать, голова кружилась. «Завтра я убью человека, — подумал я. — Я убью человека, завтра».

Меня зовут Элиша. В то время мне было восемнадцать лет. Гад завербовал меня для Движения и привез меня в Палестину. Он сделал меня террористом.

Я встретил Гада в Париже куда приехал прямо из Бухенвальда сразу после войны. Когда американцы освободили Бухенвальд, они предложили отправить меня домой, но я отказался. Мне не хотелось воскрешать детство, увидеть наш дом в чужих руках. Я знал, что мои родители погибли, мой родной город оккупирован русскими. Какой смысл возвращаться обратно? «Нет, спасибо, — сказал я, — мне не хочется домой».

— А куда же ты хочешь поехать?

Я сказал, что не знаю, мне, вообще-то, безразлично.

Пробыв пять недель в Бухенвальде, я сел в поезд, идущий в Париж. Франция предоставила мне убежище, и, едва я добрался до Парижа, комитет по делам беженцев отправил меня на месяц в молодежный лагерь в Нормандии.

Когда я вернулся из Нормандии, та же организация подыскала мне меблированную комнату на Рю де Маро и начала платить пособие, которое покрывало мои повседневные расходы и стоимость уроков французского языка. Я брал их каждый день, кроме субботы и воскресенья, у некоего усатого месье, как его звали — я позабыл. Я хотел овладеть языком в достаточной мере, чтобы записаться на курс философии в Сорбонне.

Изучение философии привлекало меня потому, что я хотел понять значение событий, жертвой которых я стал. В концентрационном лагере, в гневе и отчаянии, я возопил против Бога и против человека, который, казалось, унаследовал только жестокость своего создателя. Теперь я стремился беспристрастно переоценить свой бунт, взглянуть на него с позиций сегодняшнего дня.

Меня одолевало множество вопросов. Где искать Бога? В страдании или в мятеже? Когда человек в самом деле становится человеком? Когда он покоряется или когда протестует? Куда ведет его страдание? Очищает оно его или превращает в зверя? Я надеялся, что философия даст мне ответ. Она освободит меня от воспоминаний, от чувства вины. Философия избавит меня от них или хотя бы придаст им конкретную форму при свете дня. Итак, я поставил себе цель: записаться в Сорбонну и посвятить себя этим исканиям.

Но ничего из этого не вышло, и Гад был тем человеком, который заставил меня бросить мою первоначальную затею. Если я так и остался вопросительным знаком, то виновен в этом Гад.

Однажды вечером в мою дверь постучали. Я пошел открывать, недоумевая, кто бы это мог быть. У меня не было в Париже ни друзей, ни знакомых, и большую часть времени я проводил у себя в комнате, читая книжку или, прикрыв глаза руками, размышляя о прошлом.

— Я хочу поговорить с тобой.

В дверях стоял молодой человек, высокий и стройный. Его плащ придавал ему сходство не то с детективом, не то с авантюристом.

— Войдите, — сказал я после того, как он уже вошел.

Он не снял плаща. Молча он прошел к столу, взял оттуда несколько книг, полистал их и положил на место. Затем он повернулся ко мне.

— Я знаю, кто ты такой, — сказал он. — я все о тебе знаю.

У него было загорелое, выразительное лицо. Его волосы были встрепаны, одна прядь все время спадала на лоб. Твердый, почти жесткий рот оттенял доброту, внутреннюю силу и ум, которые светились в его глазах.

— Что ж, вам повезло, я сам почти ничего о себе не знаю.

На его губах возникла улыбка.

— Я пришел не для того, чтобы говорить с тобой о прошлом.

— Будущее меня мало интересует, — ответил я.

Он no-прежнему улыбался.

— Будущее? — спросил он. — Ты очень к нему привязан?

Мне стало неловко. Я не понимал его, суть его вопросов ускользала от меня. Что-то в нем меня раздражало, вероятно, то преимущество, которым он обладал предо мной. Ведь он знал, кто я, а мне даже не было известно, как его зовут. Он смотрел на меня, словно старый знакомый, и так выжидательно, что в какой-то миг мне показалось, что он ошибся и с кем-то меня путает, что он пришел совсем не ко мне.

— Кто вы? — спросил я. — Что вы хотите от меня?

— Я — Гад, — сказал он резким голосом, как Судто излагая некую каббалистическую сентенцию, которая содержит в себе ответ на любой вопрос. Он произнес: «Я Гад» с такой же интонацией, с какой Господь говорил: «Я есть сущий, который пребудет».

— Отлично, — сказал я, испытывая страх и любопытство. — Вас зовут Гад. Рад познакомиться. А теперь, когда вы представились, не могу ли я узнать цель вашего визита? Что вам нужно от меня?

Его пронзительные глаза, казалось, видели меня насквозь. Несколько секунд он сверлил меня своим всепроникающим взором, а затем сказал совершенно обыденным тоном:

— Я хочу, чтобы ты отдал мне свое будущее.

Воспитанный в хасидской традиции, я не раз слышал удивительные истории о Мешулахе[5], таинственном посланце судьбы, для которого нет ничего невозможного. Его голос заставляет человека трепетать, ибо послание, которое он несет, могущественнее, чем сам гонец, и тот, кому оно предназначено, едва ли в силах его выслушать. Кажется, что каждое слово этого послания исходит из абсолютного, бесконечного источника, его смысл устрашает и восхищает одновременно.

— Гад — это Мешулах, — подумал я. Не внешность его навела меня на такую мысль, но то, что и как он говорил.

— Кто вы? — снова спросил я в ужасе.

Что-то подсказывало мне, что в конце того пути, по которому мы пойдем вместе, я встречу другого человека, очень похожего на меня, и я его возненавижу.

— Я посланец, — сказал он.

Я почувствовал, что бледнею. Мое предчувствие было верным. Он был посланцем, человеком, посланным судьбой, и я ни в чем не мог отказать ему. Я должен был пожертвовать для него, даже надеждой, если он потребует.

— Вам нужно мое будущее? — спросил я. — Но зачем оно вам?

Он снова улыбнулся, но холодно и высокомерно, как человек, обладающий властью.

— Можешь себе представить, что в моих руках оно обернется сплошным воплем, — сказал он, и глаза его страшно сверкнули. — Вначале оно станет воплем отчаяния, потом воплем надежды. И, наконец, раздастся вопль торжества!

Я сел на кровать, уступив ему единственный в комнате стул, но он продолжал стоять. В хасидских легендах посланец всегда изображался стоящим как будто его тело должно служить связующей нитью между небесами и землей. Он стоял передо мной в своем плаще, казалось, он никогда не снимает его, и плащ стал неотъемлемой частью его тела. Голова его склонилась к правому плечу, глаза сверкали яростью. И он начал рассказывать мне о Движении.

Он непрерывно курил. Но даже зажигая новую сигарету, он продолжал искоса поглядывать на меня и не умолкал ни на минуту. Он говорил до рассвета, а я слушал его, разинув рот. Точно так же, словно ребенок, я слушал седого учителя, который открывал мне таинственный мир кабалы, где каждая мысль — это история, а каждая история, даже если она связана с жизнью духа, — подобна отблеску вечности.

В ту ночь Гад рассказал мне о Палестине и о давней мечте еврейского народа — возродить независимую родину, такую, где каждый человек чувствовал бы себя свободным. Он также поведал мне об отчаянной борьбе, которую Движение вело с англичанами.

— Британское правительство послало сто тысяч солдат, чтобы поддержать так называемый порядок. Нас в Движении не больше сотни, но мы внушаем им страх. Ты понимаешь, о чем я говорю? Мы заставляем англичан — да, англичан, — дрожать! — Казалось, его сверкающие темные глаза наводили страх на сто тысяч человек, одетых в военную форму.

Я впервые услышал рассказ, в котором евреи не были теми, кто должен бояться. До сих пор в моем представлении евреи скорее олицетворяли собой трепет истории, нежели тот ветер, который заставляет ее трепетать.

— Парашютисты, полицейские собаки, танки, самолеты, автоматы, палачи — все они боятся. Святая Земля превратилась для них в страну страха. Они не осмеливаются выходить на улицы по ночам, взглянуть в глаза девушке — ведь она может пальнуть им в брюхо, погладить ребенка по голове — а вдруг он швырнет в них ручную гранату. Они опасаются говорить и молчать. Они боятся.

Час за часом Гад рассказывал мне о голубых ночах Палестины, об их спокойной безмятежной красоте. «Ты выходишь вечером с женщиной, ты говоришь ей, что она прекрасна и что ты любишь ее — и двадцать столетий слушают твои слова. Но для англичан ночь лишена красоты. Для них каждая ночь раскрывается и захлопывается, как могила. Каждую ночь мрак поглощает двоих, троих, дюжину солдат, они исчезают навсегда».

Потом Гад рассказал о той роли, которая отводилась мне. Я должен был бросить все и уехать с ним, чтобы присоединиться к борьбе. Движение нуждалось в новых бойцах и подкреплениях. Ему требовались молодые люди, которые были бы готовы отдать свое будущее. Их общая жертва принесет свободу Израилю, иное грядущее Палестине.

Я никогда раньше не слышал ничего подобного. Мои родители не были сионистами. Для меня Сион был священным идеалом, мессианской надеждой, молитвой, биением сердца, но не местом на карте или политическим лозунгом, за который убивают и умирают.

Рассказы Гада совершенно ошеломили меня. Он казался мне принцем еврейской истории, легендарным посланцем судьбы, пришедшим разбудить мое воображение, сказать людям, для которых прошлое теперь стало религией: «Придите, придите! Будущее примет вас в свои объятья. Отныне вас больше не будут унижать, преследовать и даже жалеть. Вы перестанете быть пришельцами, узниками чужого времени и чужой страны. Придите, братья, придите!»

Гад умолк и подошел к окну, взглянуть на приближающийся рассвет. Тени растаяли, и бледный изможденный свет цвета стоячей воды проник в мою комнатушку.

— Я принимаю твое предложение, — сказал я.

Мои слова прозвучали так тихо, что Гад, казалось, не слышал. Он по-прежнему стоял у окна и, помолчав минуту, повернулся ко мне и сказал:

— Светает. В нашей стране рассвет совсем другой. Здесь он серый, а в Палестине алый, как пламя.

— Гад, я согласен, — повторил я.

— Я слышал, — сказал он с улыбкой, похожей на парижский рассвет. — Через три недели ты уедешь.

Осенний ветерок, задувавший в окно, заставил меня поежиться.

«Еще три недели, — подумал я, — прежде чем я погружусь в неведомое». Наверное, я вздрогнул не столько от ветра, сколько от этой мысли.

Я убежден, что уже тогда я подсознательно понимал: в конце того пути, который мне предстоит пройти с Гадом, меня поджидает человек. Ему предназначено стать убийцей, и человек этот — я…

«Говорит Иерусалим… Передаем последние известия. Казнь Давида бен Моше состоится завтра на рассвете. Верховный комиссар призывает сохранять спокойствие. С девяти часов вводится комендантский час. Появляться на улицах запрещается. Повторяю, появляться на улицах запрещается. Войскам приказано стрелять без предупреждения…»

Голос диктора выдавал его чувства. Когда он произносил имя Давида бен Моше, в его глазах, наверное, стояли слезы.

Для всего мира молодой еврейский боец стал героем дня. Участники всех движений сопротивления Европы времен войны проводили демонстрации перед английскими посольствами. Верховные раввины столичных городов послали совместную петицию Его Величеству королю Великобритании. В их телеграмме, под которой стояло около тридцати подписей, говорилось: «Не вешайте юношу, единственное преступление которого состоит в преданности своим идеалам». Еврейскую делегацию приняли в Белом Доме, и президент обещал вмешаться. В тот день сердце человечества билось в такт с сердцем Давида бен Моше.

Было восемь часов вечера и совершенно темно. Гад включил свет. Где-то за окном по-прежнему плакал ребенок.

— Суки, — сказал Гад, — они его повесят.

Его лицо и руки покрылись испариной. Он мерял шагами комнату, зажигал одну сигарету за другой только для того, чтобы тут же погасить их.

— Они его повесят, — повторил он. — Ублюдки!

Последние известия кончились, и началась программа хорового пения. Я хотел выключить радио, но Гад остановил меня.

— Четверть девятого, — сказал он, — попробуй поймать нашу станцию.

Я слишком нервничал для того, чтобы крутить рукоятку настройки.

— Дай я, — сказал Гад.

Передача только что началась. Диктором была девушка, и мы все хорошо знали ее звучный, печальный голос. Каждый вечер в это время мужчины, женщины и дети откладывали свою работу или игры, чтобы послушать таинственный, вздрагивающий голос, который всегда начинал с одних и тех же четырех слов: «Вы слушаете Голос Свободы…»

Евреи Палестины любили эту девушку или молодую женщину, хотя и не знали, кто она. Англичане отдали бы все на свете, чтобы схватить ее. Она казалась им такой же опасной, как Старик; она тоже стала частью Легенды. Очень немногие, человек пять, не больше, знали ее в лицо, и среди них были я и Гад. Ее звали Илана; они с Гадом любили друг друга, а я дружил с ними обоими. Их любовь стала важнейшей частью моей жизни. Мне нужно было знать, что существует такая вещь, как любовь, и что, пробуждаясь, она приносит улыбки и счастье.

— Вы слушаете Голос Свободы, — повторила Илана.

Темное лицо Гада вздрогнуло. Он буквально согнулся вдвое над приемником, будто хотел ощутить руками ясный, проникновенный голос Иланы, который в тот вечер был и его голосом, и моим, и голосом всей страны.

— Два человека готовятся умереть завтра на рассвете, — говорила Илана, словно читая отрывок из Библии. — Один из них достоин нашего восхищения, другой — только жалости. Наш брат и командир Давид бен Моше знает, за что умирает; Джону Доусону это неизвестно. Оба они энергичны и умны, оба стоят на пороге жизни и счастья. Они могли бы стать друзьями, но теперь это невозможно. Завтра на рассвете в один и тот же час, в одну и ту же минуту они умрут — но не вместе, ибо пропасть разделяет их. Смерть Давида бен Моше полна глубокого смысла; смерть Джона Доусона лишена его. Давид — герой, Джон — жертва…

Илана будет говорить двадцать минут… Последняя часть ее выступления была посвящена исключительно Джону Доусону, ибо именно он ощущал глубокую нужду в поддержке и утешении.

Я не знал ни Давида, ни Джона. Но судьба их мне виделась единой. В мгновенье ока пронзило мое сознание, что говоря о близящейся смерти Джона Доусона, Илана говорила обо мне, ибо я буду его убийцей. А кто убьет Давида бен Моше? На какое-то мгновение у меня возникло чувство, что я убью их обоих и всех остальных Джонов и Давидов на земле. Я был палачом. И мне было всего восемнадцать лет. Восемнадцать лет поисков и страданий, учебы и бунта соединялось общим итогом. Я жаждал понять беспримесную нефальсифицированную сущность человеческой натуры, пути человеческого непонимания. Я рыскал в поисках правды, и вот получил роль убийцы, исполняющего работу смерти и Бога. Я подошел к висящему на стене зеркалу и взглянул на свое лицо. Я едва не вскрикнул, со всех сторон на меня смотрели собственные мои глаза.

Еще ребенком я боялся смерти. Я не боялся умереть, но в любое время, вспомнив о смерти, я содрогался.

«Смерть», говорил мне седой учитель Калман, «существо без рук и ног, без рта или головы; оно состоит из одних глаз. Если ты встретишь творение из сплошных глаз, ты можешь быть уверен, что это смерть».

Гад склонился над приемником.

«Послушай», — сказал я, но он не слышал меня.

«У тебя есть мать, Джон Доусон», — продолжала Илана. «В этот час она плачет, сердце ее обливается кровью в безмолвном отчаянии. В эту ночь она не уснет. Она будет сидеть в кресле у окна, не отрывая взгляда от часов, ожидая рассвета. Сердце ее будет бешено стучать, когда шаги твои будут стучать, уходя в вечность. „Они убьют моего сына“, скажет она. „Эти убийцы!“ Но мы не убийцы, миссис Даусон…»

«Послушай, Гад», — повторил я.

Он поднял глаза, окинул меня быстрым взглядом, повел плечами и вновь вернулся к голосу Иланы. Гад не знал, что я и есть смерть, подумал я про себя. Но мать Джона Доусона, сидя у окна в своей лондонской квартире, знала это. Она пристально вглядывалась в ночь, и у ночи были тысячи глаз, которые принадлежали ей.

— Нет, миссис Доусон, мы не убийцы. Убийцы — министры вашего правительства, они ответственны за смерть вашего сына. Мы бы предпочли встретить его как брата, угостить его хлебом и молоком и показать ему, как прекрасна наша страна. Но ваше правительство сделало его нашим врагом и, тем самым, подписало ему смертный приговор. Нет, мы не убийцы.

Я спрятал голову в ладони. Ребенок за окном перестал плакать.

Вероятно, я уже убивал раньше, но при совершенно иных обстоятельствах. Действие происходило как бы в другом измерении и при свидетелях. С тех пор как несколько месяцев назад я прибыл в Палестину, мне доводилось участвовать в различных стычках с полицией, в диверсионных актах, в нападениях на военные колонны, которые двигались по зеленым полям Галилеи или по белой пустыне. Обе стороны несли потери, но счет был в нашу пользу, потому что нашим союзником была ночь. Под покровом темноты мы заставали противника врасплох, открывали огонь по вражеским позициям, убивали десяток солдат и бесследно исчезали. Движение ставило перед собой задачу: убить как можно больше солдат. Все было очень просто.

Со дня моего прибытия, с первых моих шагов по земле Палестины, эта мысль прочно укоренилась в моем мозгу. Когда я сошел с корабля в Хайфе, два товарища посадили меня в машину и отвезли в двухэтажный дом, который находился где-то между Рамат-Ганом и Тель-Авивом. Считалось, что дом занимает профессор языкознания, поэтому было легко объяснить частые визиты множества молодых людей. На самом деле они, как и я, были курсантами школы террористов. Подвал служил нам подземной тюрьмой, в ней мы держали пленных, заложников и тех наших товарищей, которых разыскивала полиция. Именно здесь ожидал казни Джон Доусон. Тайник был абсолютно надежен. Английские солдаты несколько раз обыскивали дом сверху донизу; полицейские собаки проходили в нескольких дюймах от Джона Доусона, но их разделяла стена.

Нашим обучением руководил Гад. Другие учителя в масках учили нас обращаться с пистолетом, с пулеметом, с ручными гранатами. Мы учились владеть кинжалом, бесшумно душить человека, напав сзади, а также ускользать из любой тюрьмы. Курс обучения продолжался шесть недель. Каждый день по два часа Гад втолковывал нам идеологию Движения. Задача ставилась кратко — изгнать англичан; метод — запугивание, террор и внезапная смерть.

— В тот день, когда англичане поймут, что за оккупацию им придется платить кровью, они уберутся отсюда, — говорил нам Гад. — Это жестоко — негуманно, если угодно, но у нас нет иного выбора. Из поколения в поколение от нас требовали, чтобы мы были лучше, добросердечнее наших преследователей. Результат налицо: Гитлер и лагеря уничтожения в Германии. Мы старались быть праведнее тех, кто заявлял, что их устами глаголет сама справедливость. Хватит с нас! Когда нацисты истребили треть нашего народа, праведники промолчали. Всякий раз, когда речь идет об убийстве евреев, люди помалкивают — двадцать веков истории доказывают это. Мы можем полагаться только на самих себя. Если мы должны стать более жестокими и несправедливыми, чем те, кто угнетал и мучил нас, то так мы и сделаем. Мы вовсе не стремимся приносить смерть, до сих пор нам гораздо чаще отводилась участь жертв, а не палачей. Заповедь Не убий была дана с вершины одной из гор, здесь, в Палестине, и мы одни были обязаны соблюдать ее. Но теперь с этим покончено — мы должны быть такими же, как все. Убийство станет нашим долгом, а не профессией. В ближайшие дни, недели и месяцы у нас будет только одна цель: убивать тех, кто сделал нас убийцами. Мы будем убивать, чтобы снова стать людьми…

В последний день занятий к нам обратился незнакомец в маске. Он говорил о том, что наши руководители называли одиннадцатой заповедью: ненавидеть врага своего. У него был мягкий, застенчивый, удивительный голос, и я подумал, что это сам Старик. Возможно, я ошибся, но его слова воспламенили нашу ярость и заставили нас трепетать от волнения. Еще долго после того, как он ушел, я чувствовал, что все кипит во мне. Благодаря ему я стал частицей мессианского мира, в котором судьба надевает маску нищего, где ни один поступок не проходит бесследно и ни один взгляд не пропадает напрасно.

Я помнил, как седой учитель объяснял мне шестую заповедь. Почему человек не имеет права убивать? Потому что тем самым он принимает на себя миссию Бога, а к таким вещам нельзя относиться легкомысленно. «Что ж, — подумал я, — если для того, чтобы изменить ход нашей истории, надо стать Богом, то мы станем им. Легко ли это? Увидим». — Нет, это оказалось нелегко.

Когда я впервые участвовал в террористической операции, то лишь ценой нечеловеческих усилий мне удалось сдержать рвоту. Я казался себе совершенно омерзительным. Глядя на себя глазами прошлого, я представлял, что одет в темно-серую форму офицера СС. Впервые…

Они бежали, как кролики, словно пьяные кролики, пытаясь укрыться за деревьями. Казалось, у них нет ни голов, ни рук, одни только ноги. И эти ноги мчались, как кролики, одурманенные вином и печалью. Но мы окружили их, заключив в кольцо огня, из которого не было спасения. Мы стояли вокруг с автоматами, и наши пули были подобны пылающей стене, их души разбивались об нее с предсмертными воплями, которые будут слышаться мне до конца моих дней.

Нас было шестеро. Я не запомнил имена пяти остальных, но Гада среди них не было. В тот день он остался в школе, как бы желая показать, что полностью нам доверяет. Он словно говорил нам: «Вперед, вы можете обойтись без меня». Пятеро моих товарищей и я отправлялись убивать, а может, навстречу собственной гибели.

— Счастливо! — сказал Гад, пожимая нам руки на прощанье. — Я буду ждать здесь вашего возвращения.

Я впервые шел на задание и понимал, что, когда вернусь — если вернусь, — то стану другим человеком. Я пройду через мое посвящение огнем и кровью. Я знал, что буду на все смотреть иначе, но мне в голову не приходило, что меня чуть не вырвет.

Нам приказали атаковать военную колонну на шоссе между Хайфой и Тель-Авивом. Конкретное место и время — поворот у деревни Хедера, вторая половина дня. Под видом рабочих, возвращающихся домой, мы прибыли в назначенное место за тридцать минут до часа икс. Приехав чуть раньше, мы рисковали привлечь к себе внимание. Заложив мины по обе стороны дороги, мы заняли намеченные позиции. В пятидесяти ярдах поджидала машина, которая должна была доставить нас в Петах-Тикву. Там нам предстояло разделиться и на трех других машинах вернуться на нашу базу в школе.

Колонна появилась точно по расписанию: в трех открытых грузовиках ехало человек двадцать солдат. Ветер ерошил им волосы, на лицах играло солнце. На повороте первый грузовик подорвался на одной из наших мин, остальные со скрежетом затормозили. Солдаты соскочили на землю и попали под перекрестный огонь наших автоматов. Потеряв голову, они бросились в разные стороны, но наши пули подрезали им ноги, будто исполинская кома, и они падали, крича.

Стычка продолжалась не более одной минуты. Мы отступили в образцовом порядке, и дальше все шло по плану. Гад ждал нас в школе, и мы доложили ему, что задание выполнено. Его лицо раскраснелось от гордости.

— Отличная работа, — сказал он. — Старик ни за что не поверит.

Именно в эту минуту меня охватила тошнота. Я видел ноги, разбегающиеся, как вспугнутые кролики, и почувствовал невыразимое отвращение к самому себе. Я вспомнил страшных эсэсовских охранников в польских гетто. День за днем, ночь за ночью они истребляли евреев точно таким же образом. Повсюду были расставлены автоматчики, и офицер, хохоча или рассеянно жуя, выкрикивал команду: «Огонь!» И коса принималась за работу. Некоторые евреи пытались прорваться сквозь кольцо огня, но лишь разбивали себе головы о неприступную стену. Они тоже метались, как кролики, словно кролики, одурманенные вином и печалью. Смерть косила их.

Да, выполнять миссию Бога было нелегко, особенно, если для этого приходилось надевать серую полевую форму СС. Но убить заложника было еще страшнее. На первой операции и на тех, что последовали за ней, я был не одинок. Разумеется, я убивал, но как член группы. С Джоном Доусоном я буду один на один. Я взгляну ему в лицо, а он посмотрит на меня и увидит, что у меня нет ничего, только глаза.

— Не терзай себя, Элиша, — сказал Гад. Он выключил радио и пристально вглядываясь в меня. — Это война.

Я хотел спросить его, носит ли Бог, Бог Воинств[6] военную форму. Но я предпочел промолчать. «Господь не носит формы, — подумал я. — Господь — участник Движения сопротивления. Он — террорист».

За несколько минут до комендантского часа появилась Илана в сопровождении двух своих телохранителей, Гидеона и Иоава. Она выглядела мрачной и встревоженной, но была еще прекрасней. Ее тонкие черты казались выточенными из коричневого мрамора, на лице застыло выражение глубокой печали. Она была одета в серую юбку и белую блузку, ее губы очень побледнели.

— Потрясающе… эта твоя передача, — буркнул Гад.

— Текст написал Старик, — ответила Илана.

— Но твой голос…

— Его тоже создал Старик, — сказала Илана, без сил опускаясь на стул. Наступила полная тишина. Потом она добавила: «Сегодня я увидела его плачущим. Пожалуй, он плачет чаще, чем мы думаем».

«Счастливчик, — подумал я. — Он хоть плакать может. Если человек заплакал, то он знает, что когда-нибудь перестанет плакать».

Иоав сообщил нам последние новости из Тель-Авива, где царили тревога и напряженное ожидание. Люди опасались массовых репрессий, и все газеты призывали Старика отменить казнь Джона Доусона. О Джоне Доусоне вспоминали даже чаще, чем о Давиде бен Моше.

— Вот потому Старик и плачет, — сказал Гад, отбрасывая со лба непокорную прядь волос. — Евреи до сих пор не избавились от страха перед преследованиями. У них не хватает духу отомстить.

— В Лондоне заседает правительство, — продолжал Иоав. — В Нью-Йорке сионисты проводят грандиозную демонстрацию в Мэдисон-сквер-гарден. ООН глубоко озабочена.

— Надеюсь, Давид знает об этом, — сказала Илана. Ее лицо побледнело еще больше и приобрело бронзовый оттенок.

— Не бойся, палач ему расскажет, — ответил Гад.

Я понимал горечь, которая прозвучала в его голосе. Они с Давидом дружили с детства и вместе присоединились к Движению. Гад рассказал мне об их дружбе только после ареста Давида, говорить об этом раньше было бы небезопасно. Чем меньше знаешь о своих товарищах, тем лучше — таков один из основных принципов любой подпольной организации.

Гад был с Давидом, когда его ранили; по сути дела, он командовал операцией. Такого рода налеты мы называли «легкой работой», но храбрость тупицы-часового все испортила. Это из-за него Давида завтра повесят. Уже раненный в живот, в предсмертных судорогах часовой не только продолжал ползти по земле, но еще и стрелял. Вот что может натворить смелый, упрямый болван!

Была ночь. Армейский грузовик остановился у ворот лагеря парашютистов, к югу от Хедеры. В машине сидели майор и три солдата.

— Мы приехали за оружием, — сказал майор часовому. — Сегодня вечером ожидается нападение террористов.

— Чертовы террористы, — пробормотал часовой сквозь усы, возвращая майору документы.

— Все в порядке, майор, — сказал он, открывая ворота. — Проезжайте.

— Спасибо, — ответил майор, — где склады?

— Прямо и два раза налево.

Машина тронулась, проследовала, как было сказано, и остановилась перед каменным зданием.

— Приехали, — сказал майор.

Они вылезли, сержант отдал майору честь и открыл дверь. Майор ответил на его приветствие и вручил ему приказ за подписью полковника. Подателю сего приказа предписывалось выдать пять автоматов, двадцать винтовок, двадцать пистолетов и необходимые боеприпасы.

— Мы ожидаем нападения террористов, — пояснил майор снисходительно.

— Чертовы террористы, — проворчал сержант.

— Мы спешим, — добавил майор, — нельзя ли побыстрее?

— Конечно, сэр, — ответил сержант, — я понимаю.

Он показал троим солдатам оружие и боеприпасы, и те молча и быстро погрузили их в грузовик. Через несколько минут все было кончено.

— Только я оставлю у себя это предписание, — сказал сержант, когда посетители собрались трогаться.

— Разумеется, сержант, — ответил майор, садясь в грузовик.

Часовой как раз намеревался открыть ворота, когда в караульной будке зазвонил телефон. Извиняясь на ходу, часовой пошел к аппарату. Майор и его люди нетерпеливо ждали.

— Простите, сэр, — сказал часовой, выходя из будки. — Вас хочет видеть сержант. Он говорит, что с вашим предписанием что-то не в порядке.

Майор вылез из машины.

— Я объясню ему все по телефону, — сказал он.

Едва часовой повернулся, чтобы снова войти в будку, как на его затылок опустился кулак майора. Часовой бесшумно рухнул на землю. Гад подошел к воротам, распахнул их и помахал шоферу, чтобы он проезжал. В эту минуту часовой очнулся и начал стрелять. Дан всадил ему пулю в живот, тем временем Гад вскочил в машину и крикнул:

— Вперед! Быстрее!

Раненный часовой продолжал стрелять, и одна из его пуль пробила шину. Гад не растерялся и решил заменить колесо.

— Давид и Дан, прикрывайте нас, — сказал он спокойным, уверенным голосом.

Давид и Дан схватили два только что полученных автомата и заняли оборону.

Но теперь весь лагерь всполошился. Раздавались команды, началась стрельба. Каждая секунда была на счету. Прикрываемый Давидом и Даном, Гад заменил колесо. Но парашютисты приближались. Гад понимал, что самое главное — увезти оружие.

— Давид и Дан, — сказал он, — оставайтесь на местах. Мы уходим. Постарайтесь задержать еще на три минуты, пока мы не скроемся, потом можете отступать. Пробирайтесь в Гедеру, там друзья спрячут вас. Вы знаете, где их искать.

— Я знаю, — ответил Давид, стреляя. — Сматывайтесь, да побыстрее!

Оружие и боеприпасы удалось спасти, но Давид и Дан дорого заплатили за это. Дан был убит, а Давид ранен. И все из-за упрямого храброго часового с пулей в брюхе!

— Чудный парень был Давид, — сказала Илана. Она уже говорила о нем так, как будто он принадлежал прошлому.

— Надеюсь, палачу об этом известно, — язвительно заметил Гад.

Я понимал его горе и, честное слово, завидовал ему. Он терял друга, ему было больно. Но когда теряешь друзей каждый день, боль притупляется. В свое время я лишился множества друзей; порой я чувствовал себя ходячим кладбищем. Собственно, поэтому я и приехал с Гадом в Палестину и стал террористом: у меня не было больше друзей, которых я мог бы потерять.

— Говорят, что палач всегда надевает маску, — сказал Иоав, до сих пор молча стоявший у кухонной двери. — Интересно, правда ли это?

— Наверное, правда, — сказал я. — Палач надевает маску, и не видно ничего, кроме его глаз.

Илана подошла к Гаду, потрепала его по голове и печально сказала:

— Не терзайся, Гад. Это война.

Прошел час, и никто не произнес ни слова. Все думали о Давиде бен Моше. Давид был не одинок в своей камере смертников, с ним находились его друзья. Все, кроме меня. Я вспоминал о Давиде только тогда, когда произносили его имя. Пока все молчали, мои мысли кружились вокруг кого-то другого, вокруг человека, о котором я знал не больше, чем о Давиде, но мне предстояло его узнать. У моего Давида бен Моше было лицо англичанина, и его звали капитан Джон Доусон.

Мы уселись к столу, и Илана подала нам горячего чаю. Некоторое время мы его молча прихлебывали. Мы вглядывались в жидкость, золотившуюся в наших стаканах, как будто пытались найти там выход из нашего молчания и постигнуть значение событий, с ним связанных. Затем, чтобы убить время, мы заговорили о прошлом. Вспоминали мы, в основном, о смерти.

— Смерть спасла мне жизнь, — начал Иоав. У него было юношеское, невинное, изможденное лицо с темными застенчивыми глазами. Его волосы были белы, как у старика. Он всегда казался заспанным и зевал с утра до вечера.

— У нас был сосед, убежденный пацифист, и он донес на меня полиции, — продолжал Иоав. — Я спрятался в психиатрической больнице, в которой старшим надзирателем служил мой школьный товарищ. Я пробыл там две недели, пока полиция не напала на мои след. «Он здесь?» — спросили они у надзирателя. «Да, — ответил тот, — он здесь; он очень тяжело болен». — «А что с ним?» — спросили они. «Он вообразил что он мертв», — сказал надзиратель. Те, однако, все равно захотели взглянуть на меня. В кабинете надзирателя, куда меня привели, сидели два полицейских чиновника, ответственных за борьбу с терроризмом. Они обращались ко мне, но я не отвечал. Они задавали мне вопросы, но я притворялся, что не слышу. И все-таки они не верили, что я сумасшедший. Несмотря на протесты надзирателя, они забрали меня с собой и сорок восемь часов подвергали допросу. Я притворялся мертвым, и притворялся успешно. Я отказывался от еды и питья; они лупили меня по рукам и по лицу, но я не реагировал. Мертвецы не чувствуют боли и не кричат. Через сорок восемь часов меня отвезли обратно в лечебницу.

Я слушал Иоава, и разные мысли всплывали в моем сознании. Я вспомнил, что некоторые из моих товарищей называли Иоава Психом.

— Забавно, не так ли? — сказал он. — Смерть и вправду спасла мне жизнь.

Несколько минут мы молчали, как будто воздавая должное смерти, благодаря которой парень с невинным, изможденным лицом спасся и заслужил прозвище Психа.

— Через пару дней, уходя из лечебницы, я заметил, что мои волосы поседели, — закончил Иоав.

— Это одна из шуточек смерти, — вставил я. — Смерть любит менять людям цвет волос. У смерти нет волос; у нее одни только глаза. Зато у Бога вовсе нет глаз.

— Господь спас мне жизнь, — сказал мне Гидеон.

Мы прозвали Гидеона Святым. Во-первых, потому что он и в самом деле был святым, во-вторых, он весьма походил на святого. Это был долговязый, молчаливый парень лет двадцати, который изо всех сил старался быть незаметным и вечно бормотал молитвы. Он носил бороду и пейсы и не выходил из дому без молитвенника в кармане. Его отец был рабби, и когда он услыхал, что его сын решил стать террористом, то благословил его. «Бывают времена, — сказал рабби, — когда слов и молитв недостаточно. Бог милосерден, но он же Бог Воинств. А войну словами не выиграть».

— Господь спас меня от смерти, — повторил Гидеон. — Его глаза спасли меня. Меня тоже арестовали и пытали. Они выщипывали мою бороду, втыкали мне под ногти горящие спички, плевали мне в лицо, и все для того, чтобы заставить меня признаться, что я участвовал в покушении на Верховного Комиссара. Но несмотря на боль, я молчал. Не раз мне хотелось закричать, но я сдерживался, потому что чувствовал на себе взгляды Бога. «Господь смотрит на меня, — говорил я себе, — и я должен быть достоин Его». Мои мучители непрерывно орали на меня, но я сосредоточился на мыслях о Боге и Его глазах, которые погружены в людскую боль. В конце концов им пришлось отпустить меня за недостатком улик. Если бы я признался, то меня приговорили бы к смерти.

— И тогда, — перебил я, — Господь закрыл бы Свои глаза.

Илана подлила нам чаю.

— Ну, а ты, Илана? — спросил я, — что спасло тебе жизнь?

— Насморк, — ответила она.

Я расхохотался, но остальные промолчали. Мой смех прозвучал хрипло и неестественно.

— Насморк? — повторил я.

— Да, — сказала Илана совершенно серьезно. — У англичан нет описания моей внешности; они знают только мой голос. Однажды они схватили целую группу женщин, в том числе и меня. В полицейском участке инженер-акустик сравнивал голос каждой из нас с голосом таинственного диктора «Голоса Свободы». Благодаря сильному насморку, меня вскоре отпустили, а четырех других женщин задержали для дальнейшего допроса.

Я снова попробовал рассмеяться, но остальные мрачно молчали. «Насморк, — подумал я. — Пожалуй от него больше проку, чем от веры или мужества». Теперь мы взглянули на Гада, который казалось вот-вот раздавит свой стакан между пальцами.

— Я обязан жизнью троим англичанам, — сказал он. Гад сидел, почти склонив голову на правое плечо и уставившись в стакан, как будто обращался к быстро стынущему чаю. — Это было в самом начале, — продолжал он. — Теперь неважно, зачем, но Старик приказал взять троих заложников. Все они были сержантами, и мне было приказано убить одного из них, любого, по своему усмотрению. Я был тогда молод, примерно, как Элиша, и испытывал духовные муки оттого, что на меня возложили эту ужасную роль. Я был готов стать палачом, но не судьей. К сожалению, в ту ночь я потерял связь со Стариком и не мог высказать ему свои сомнения. Приговор следовало привести в исполнение на рассвете, но как же мне было выбрать жертву? Наконец, меня осенила мысль. Я спустился в подвал и сказал троим сержантам, что предоставляю выбор им. Я сказал, что, если они сами не выберут смертника, то все трое будут расстреляны. Они решили тянуть жребий, и на рассвете я всадил неудачнику пулю в шею.

Я невольно взглянул на руки и лицо Гада, на знакомые руки и лицо моего друга, который всадил человеку в шею пулю, а теперь спокойно и совершенно безразлично рассказывал об этом. Не смотрит ли на него лицо сержанта из стакана с золотистым, холодным чаем?

— Ну, а если бы сержанты отказались решать сами? — спросил я, — что бы ты тогда делал?

— Наверное, застрелился бы сам, — сказал он уныло. Повисла тяжелая тишина. Потом он добавил:

— Говорю же тебе, я тогда был молод и очень слаб.

Все повернулись ко мне, ожидая моего рассказа. Я отхлебнул глоток терпкого чаю и утер испарину со лба.

— Своей жизнью я обязан смеху, — сказал я. — Дело было зимой в Бухенвальде. Мы были одеты в лохмотья, и каждый день сотни людей умирали от холода. По утрам нас заставляли выходить из бараков и ждать снаружи часа по два, пока в бараках не сделают уборку. Однажды я почувствовал ужасную слабость. Я был уверен, что пребывание на улице убьет меня, и спрятался в тайнике. Разумеется, я попался, и бригада уборщиков приволокла меня к одному из многочисленных подручных старшего по бараку. Ни о чем не спрашивая, тот схватил меня за горло и сказал равнодушно: «Сейчас я тебя придушу». Его ручищи сомкнулись на моем горле, а я был настолько слаб, что даже не пытался сопротивляться. «Ну, что ж, — подумал я, — все кончено». Я чувствовал, как кровь приливает к моей голове и моя голова раздувается и становится все больше и больше, так что, наверное, я похож на собственную карикатуру, на жалкого клоуна. Я был убежден, что моя голова вот-вот лопнет и разлетится на тысячу кусков, словно детский воздушный шарик. В этот момент помощник капо посмотрел на меня хорошенько, и мой вид показался ему настолько комичным, что его хватка ослабла, и он разразился хохотом. Он смеялся так долго, что позабыл о своем намерении убить меня. И вот, таким образом, я остался цел и невредим. Правда, забавно, что я обязан жизнью чувству юмора убийцы?

Я полагал, что мои слушатели уставятся на мою голову, чтобы убедиться: вернулась ли она к своим нормальным размерам, — но никто этого не сделал. Все по-прежнему молча взирали на свой чай, холодный, как лед. Прошло несколько минут, но никто не проронил ни слова. Мы не испытывали больше желания ворошить свое прошлое или слушать рассказы товарищей об их страшной жизни. В напряженном молчании мы сидели вокруг стола. Я уверен, что каждый из нас спрашивал себя чему же он в самом деле обязан жизнью? Первым заговорил Гидеон.

— Надо бы дать англичанину что-нибудь поесть, — сказал он.

— Да, — подумал я, — Гидеону тоже невесело. Он думает о Джоне Доусоне. Так и должно быть, это неизбежно.

— Не может быть, чтобы он был голоден, — сказал я громко. — Человек, приговоренный к смерти, вряд ли хочет есть. — Про себя я добавил: «И человек, осужденный убить, тоже…»

Должно быть, в моем голосе прозвучало что-то странное, так как остальные подняли головы, и я почувствовал на себе их любопытные взгляды.

— Нет, — настаивал я, — человек, осужденный на смерть, не может быть голоден.

Они не шелохнулись, а лишь сидели, окаменев. Секунды тянулись бесконечно.

— Последняя трапеза приговоренного к смерти — это шутка, — сказал я громко, — шутка самого скверного свойства, издевательство над трупом, которым он скоро станет. Неужели его волнует, что он умрет натощак?

В глазах Гада застыло изумление, но Илана сочувственно взглянула на меня, и Гидеон посмотрел на меня с участием. Иоав вовсе не глядел на меня. Его глаза были опущены, но, возможно, у него была такая манера смотреть.

— Он не знает, — заметил Гидеон.

— Не знает о чем? — спросил я, невольно повышая голос. Наверное, я хотел услышать собственный крик, пробудить свой гнев и увидеть, как он отражается в неподвижных тенях в зеркале и на стене. А может, я кричал от полного бессилия. Я не мог ничего изменить и, прежде всего, себя самого, хотя я стремился вызвать в комнате сдвиги, перестроить все Творение. Я бы превратил Святого в Психа, дал бы имя Джона Доусона Гаду, а его судьбу Давиду. Но я знал, что ничего не могу поделать. Чтобы достичь такой власти, я должен был бы стать самой смертью, а не смертью лишь одного Джона Доусона, английского капитана, который обладал не большим аппетитом, чем я.

— Как? Чего он не знает? — резко повторил я.

— Он не знает, что умрет, — сказал Гидеон грустно и задумчиво.

— Его желудок знает, — выкрикнул я. — Человек, который скоро умрет, слушает только собственный желудок. Он не обращает внимания на свое сердце или на свое прошлое, да и на ваше тоже. Он не услышит и рев урагана. Он прислушивается к своему желудку, а желудок подсказывает ему, что он умрет и что он не голоден.

Я говорил слишком быстро и слишком громко, я задыхался. Мне хотелось выбежать из комнаты, но взгляды моих друзей приковали меня к месту. Смерть запирала каждый выход, всюду были глаза.

— Я спущусь в подвал, — сказал Гидеон. — Я спрошу его, хочет ли он что-нибудь съесть.

— Не спрашивай его ни о чем, — сказал я. — Просто скажи ему, что завтра, когда на кроваво-красном горизонте взойдет солнце, он, Джон Доусон, распрощается и с жизнью, и со своим желудком. Скажи ему, что он умрет.

Все еще не сводя с меня глаз, Гидеон встал и направился к кухне и входу в подвал. У двери он помедлил.

— Я скажу ему, — сказал он с улыбкой, которая тут же исчезла. Потом он повернулся на каблуках, и я услышал, как он спускается по ступеням.

Я был благодарен ему за то, что он согласился. Он, а не я, предупредит Джона Доусона о близком конце. Я бы никогда не смог этого сделать. Легче убить человека, чем сообщить ему, что он умрет.

— Полночь, — сказал Иоав.

«Полночь, — подумал я, — час, когда мертвые встают из могил и приходят молиться в синагогу, час, когда Сам Господь оплакивает разрушение Храма, час, когда человеку нужно попытаться проникнуть в глубины своего существа и обнаружить, что Храм лежит в развалинах. Рыдающий Господь и молящиеся мертвецы».

— Бедный мальчик, — пробормотала Илана.

Она не глядела на меня, но ее слезы пытливо всматривались в мое лицо. Именно ее слезы, а не глаза, ласкали меня.

— Не говори так, Илана. Не называй меня бедным мальчиком.

У нее в глазах стояли слезы, точнее говоря, слезы заслоняли ей глаза, слезы, которые с каждой секундой тяжелели и становились все тяжелее, грозя хлынуть через края глазниц… Я испугался, что сейчас произойдет самое худшее: смуглая Илана исчезнет; она утонет в своих слезах. Мне хотелось дотронуться до ее руки и сказать: «Не плачь. Говори все, что угодно, — только не плачь».

Но она не плакала. Для того чтобы плакать, нужны глаза, а у нее не было глаз, только слезы там, где должны быть глаза.

— Бедный мальчик! — повторила она.

Тогда случилось то, что я предвидел, Илана растаяла, и вместо нее возникла Катрин. Я не понимал, зачем пришла Катрин, но, вообще-то, ее призрак не слишком удивил меня. Ее тянуло к мужчинам, но особенно она любила юных мальчиков, размышляющих о смерти. Ей нравилось говорить им о любви, а так как мужчины, идущие на смерть, в сущности, мальчишки, — она говорила им о любви. Поэтому ее присутствие в таинственной комнате казалось вполне естественным. А в комнате было что-то колдовское — она сглаживала различия, стирала границы между палачом и жертвой, между прошлым и будущим.

Я познакомился с Катрин в сорок пятом году в Париже, куда я прибыл прямо из Бухенвальда, другого таинственного места, где живые превращались в мертвых, а их будущее погружалось во мрак. Я был очень слаб и сильно истощен. Один из многочисленных комитетов по делам беженцев отправил меня на лето в лагерь, около сотни юношей и девушек проводили там каникулы. Лагерь находился в Нормандии, где утренний ветерок шелестел точно так же, как в Палестине.

Не зная французского, я не мог общаться с другими ребятами. Я ел и загорал вместе с ними, но ни с кем не разговаривал. Катрин оказалась единственным человеком, немного понимающим по-немецки, и мы случайно разговорились. Иногда она подходила ко мне в столовой и спрашивала, крепко ли я спал, понравился ли мне обед и хорошо ли я провел день.

Ей было лет двадцать шесть — двадцать семь. Небольшого роста, хрупкая, почти прозрачная; у нее были шелковистые, светлые, загоревшие на солнце волосы и синие мечтательные глаза, не знающие слез. Благодаря тонким чертам, ее худое лицо не казалось костлявым. Она была первой женщиной, которую я увидел вблизи. Раньше, то есть до войны, я не смотрел на женщин. В школу и синагогу я шел вдоль стен, глядя себе под ноги. Я знал, что женщины существуют, и понимал зачем, но не придавал значения тому, что у них есть тела, груди, ноги, руки и губы, прикосновение которых заставляет колотиться сердце мужчины. Все это открыла мне Катрин.

Лагерь стоял на краю леса, и после ужина я бродил там в полном одиночестве, беседуя с шепчущим ветром и вглядываясь в темнеющую голубизну неба. Мне нравилось быть одному.

Однажды вечером Катрин спросила, можно ли ей пойти со мной. Я был слишком застенчив и не мог не согласиться. Полчаса, час мы брели в полной тишине. Вначале молчание тяготило меня, но потом, к моему удивлению, я начал им наслаждаться. Молчание двоих глубже, чем молчание одного. Невольно я заговорил.

— Взгляни, как открывается небо, — сказал я.

Она запрокинула голову и посмотрела в вышину. Именно в этот миг небо начало открываться. Сначала медленно, словно сметенные невидимым ветром, звезды уходили в сторону от зенита, одна вправо, другая влево, пока посреди небес не образовалось пустое пространство; ослепительно синее, оно постепенно приобретало глубину и очертания.

— Смотри внимательно, — сказал я, — там ничего нет.

Стоя у меня за спиной, Катрин молча смотрела вверх.

— Хватит, — сказал я, — пойдем дальше.

Пока мы шли, я рассказал ей легенду о том, почему открывается небо. Когда я был маленьким, старый учитель говорил мне, что иногда по ночам небо открывается, чтобы пропустить молитвы несчастных детей. Одной такой ночью мальчик, у которого умирал отец, сказал Богу: «Боже, я еще слишком мал и не умею молиться. Но прошу Тебя, исцели моего больного отца». Господь выполнил его просьбу, но сам мальчик превратился в молитву и был взят на небо. Учитель говорил, что с тех пор Господь временами является нам в обличье ребенка.

— Вот почему я люблю смотреть в небеса именно в этот момент, — сказал я Катрин. — Я надеюсь увидеть ребенка. Но ты сама видела — там ничего нет. Ребенок был только в сказке.

Тогда, впервые за весь вечер, Катрин заговорила.

— Бедный мальчик! — воскликнула она, — бедный мальчик!

«Она имеет в виду мальчика из сказки», — подумал я. Мне нравилось, что она способна сострадать.

После этого Катрин часто ходила гулять со мной. Она расспрашивала меня о моем детстве и о совсем недавнем прошлом, но я не всегда отвечал ей. Однажды вечером она спросила меня, почему я держусь в стороне от остальных юношей и девушек в лагере.

— Потому что я не понимаю их языка, — сказал я.

— Некоторые девушки понимают по-немецки.

— Но мне не о чем с ними говорить.

— А ты не должен им ничего говорить, — медленно проговорила она, улыбаясь. — Тебе нужно только любить их.

Я не понимал, куда она клонит, и не спрашивал этого. Она улыбнулась еще шире и заговорила о любви. Слушать ее было легко и приятно. Любовь, мол, то-то и то-то; человек рожден для любви; он живет по-настоящему только рядом с любимой женщиной или с той, которую полюбит. Я ответил, что ничего не знаю о любви, не уверен в ее существовании и в том, что она вообще нужна.

— Я докажу тебе это, — сказала Катрин.

На следующий вечер, когда Катрин шла слева от меня по тропинке, усыпанной листьями, она взяла меня под руку. Вначале мне показалось, что она хочет опереться на меня, но на самом деле ей хотелось, чтобы я ощутил тепло ее тела. Потом она заявила, что устала и неплохо бы посидеть на траве под деревом. Едва мы присели, как она начала гладить мне лицо и волосы. Затем она несколько раз поцеловала меня; сперва ее губы касались моих, а потом ее язык обжег мне рот изнутри. Несколько вечеров подряд мы возвращались на это место, и она говорила мне о любви, желании и тайнах сердца. Она брала меня за руку и водила ею по своим грудям и бедрам, и я узнал, что у женщин есть груди, бедра и руки, от прикосновения которых сердце мужчины бешено стучит, а кровь обращается в огонь.

И вот наступил последний вечер. Мой отдых закончился, и назавтра я должен был возвращаться в Париж. Поужинав, мы сразу пошли в лес, чтобы посидеть напоследок под деревом. Мне было грустно и одиноко, и Катрин молча держала меня за руку. Ночь была ясная и тихая. Временами ветер, словно теплое дыхание, играл на наших лицах. Было, наверное, час или два ночи, когда Катрин нарушила молчание и, повернув ко мне печальное лицо, сказала:

— А теперь иди ко мне.

От этих слов я затрепетал. Мне предстояло впервые узнать любовь. Она была первой и единственной женщиной на земле. Я не знал, что говорить и что делать, я боялся сказать что нибудь не то или сделать какой-то неуместный жест. Оробев, я предоставил инициативу ей. Лицо ее неожиданно посерьезнело, и она начала раздеваться. Она сняла блузку, и при свете звезд я увидел ее груди, белые, как слоновая кость. Потом она сбросила остальную одежду и предстала передо мною совершенно нагая.

— Сними рубашку, — велела она.

Я оцепенел. Кровь в моих жилах текла, как расплывшийся свинец, руки и ноги не повиновались мне. Я мог только разглядывать ее с головы до ног, всматриваясь в плавный подъем ее грудей и ложбинку между ними. Призыв, исходивший от ее распростертого обнаженного тела, зачаровывал меня.

— Сними рубашку, — повторила она.

Я не шевельнулся, и она начала раздевать меня. Осторожно она стянула с меня рубашку и шорты, затем снова легла на траву и сказала:

— Возьми меня.

Я встал на колени. Я долго смотрел на нее, потом начал целовать ее тело. Не говоря ни слова, она трепала мои волосы.

— Катрин, — сказал я, — сперва я должен сказать тебе одну вещь.

На ее лице отразились боль и смущение, и боль прозвучала в шепоте ветра под кронами деревьев.

— Нет, нет! — закричала она, — не говори мне ничего. Бери меня, только молчи.

Не обращая внимания на ее протест, я твердил свое:

— Катрин, сперва я должен сказать…

— Нет, нет, нет! — умоляла она, — не говори ничего. Успокойся. Бери меня скорее, только молчи.

— Мне нужно тебе сказать, — настаивал я, — что ты оказалась права. Я люблю тебя, Катрин… Я люблю тебя.

Она разрыдалась, повторяя снова и снова:

— Бедный мальчик! Бедный мальчик!

Я подобрал рубашку, шорты и бросился бежать. Теперь я все понял. Она имела в виду не маленького мальчика в небесах, а меня. Она говорила со мной о любви, потому что знала — это я маленький мальчик, который стал молитвой и был унесен на Небо. Она понимала, что я умер и вернулся на землю, мертвый. Вот почему она говорила мне о любви и хотела, чтобы я был с ней. Мне все стало совершенно ясно. Ей нравилась близость с юными мальчиками, мечтавшими умереть; ей доставляло удовольствие общество тех, кто был одержим смертью. Конечно же, ее появление этой ночью в Палестине не удивило меня.

— Бедный мальчик! — повторила Илана в последний раз очень спокойным голосом. И глубокий вздох вырвался из ее груди, теперь она могла дать волю слезам, и они были готовы литься и литься до окончания века.

Внезапно до меня дошло, что в комнате очень душно, что я почти задыхался.

И неудивительно. Комната была явно слишком мала, чтобы одновременно вместить так много посетителей. Начиная с полуночи, все больше народу набивалось в комнату. Среди них были люди, которых я знал, кого ненавидел, любил, позабыл. Окинув комнату взглядом, я понял, что сюда пришли все, кто повлиял на меня, под чьим воздействием складывалась моя непроходящая сущность. Некоторые лица мне были знакомы, но я не мог бы с уверенностью назвать их; здесь были имена без лиц и лица без имен. И все же я знал, что в какой-то миг наши пути пересекались.

Разумеется, тут были мой отец и мать и нищий. И седой учитель. Английские солдаты из конвоя, который мы подстерегли у Гедеры, тоже пришли сюда. А вокруг них стояли мои друзья, братья и товарищи. Кое-кого из них я помнил с детства, других видел в Бухенвальде и Аушвице. Они страдали, надеялись и погибали. Рядом с моим отцом стоял мальчик, удивительно похожий на меня, такого, каким я был до концлагерей, до войны, до всего. Отец улыбнулся ему, и ребенок подхватил улыбку и ласково взглянул на меня поверх множества голов, разделявших нас.

Теперь я понял, почему в комнате так душно. Она была слишком мала, чтобы вместить столько людей. Я протолкался сквозь толпу, подошел к маленькому мальчику и поблагодарил его за улыбку. Я хотел спросить его, почему все эти люди собрались в комнате, но тут же сообразил, что это будет невежливо по отношению к моему отцу. Раз уж он здесь, мне следует спрашивать у него.

— Папа, почему здесь все эти люди?

Мама стояла позади него, она была очень бледна, и ее губы неустанно бормотали: «Бедный маленький мальчик, бедный маленький мальчик!»

— Папа, — повторил я, — ответь мне. Что вы все здесь делаете?

Его огромные глаза, в которых я столько раз видел открывающееся небо, глядели на меня, но он не отвечал. Обернувшись назад, я лицом к лицу столкнулся с рабби, его борода поседела еще больше.

— Учитель, — спросил я, — что привело всех этих людей сюда сегодня ночью?

Позади меня слышался мамин шепот: «Бедный маленький мальчик, мой бедный маленький мальчик».

— Умоляю вас, учитель, — повторил я, ответьте же мне.

Но и он не отвечал. Казалось, он даже не слышал моего вопроса, а его молчание начинало пугать меня. Сколько я помнил его, он всегда приходил мне на помощь в трудную минуту. Тогда его молчание было ободряющим. Сейчас я попытался заглянуть ему в глаза, но увидел лишь два огненных шара, два солнца, которые опалили мне лицо. Я отошел от него и, переходя от одного гостя к другому, пытался добиться ответа на свой вопрос, но мое обращение поражало их немотой. Наконец, я подошел к нищему, голова и плечи которого возвышались над толпой. Совершенно неожиданно он заговорил со мной.

— Это ночь множества лиц, — промолвил он.

Мне было тоскливо, я чувствовал себя измученным.

— Да, — сказал я устало, — это ночь множества лиц, и я хотел бы понять, почему. Если ты тот, за кого я тебя принимаю, объясни мне, что означают эти видения, почему они немы, зачем они здесь. Объясни мне, умоляю тебя, я не могу этого больше вынести.

Он взял меня за руку и, тихо пожав ее, сказал:

— Видишь вон того мальчугана? — и указал на мальчика, который был похож на меня, такого, каким я был когда-то.

— Да, вижу, — ответил я.

— Он ответит на все твои вопросы, — сказал нищий. — Пойди, поговори с ним.

Теперь я был совершенно уверен, что он не простой нищий. И снова я протискивался сквозь толпу призраков, пока, задыхаясь от усталости, не пробрался к пареньку.

— Скажи мне, — сказал я с мольбой в голосе, — что ты здесь делаешь? Ты и все остальные?

Он широко раскрыл глаза от удивления.

— Как, ты не знаешь? — спросил он.

Я признался, что не знаю.

— Разве завтра не должен умереть человек?

— Да, — ответил я, — завтра на рассвете.

— Убить же его должен ты?

— Да, это так, мне приказали казнить его.

— И ты все еще не понимаешь?

— Нет.

— Но это же очень просто! — воскликнул он. — Мы здесь, чтобы присутствовать при казни. Мы хотим посмотреть, как ты с ней справишься. Мы хотим увидеть, как ты станешь убийцей. Это же совершенно естественно, правда?

— Почему естественно? Что вам за дело до убийства Джона Доусона?

— Ты — общий итог всего того, чем были мы, — сказал паренек, похожий на меня в прошлом. — В какой-то мере это мы казним Джона Доусона. Ведь без нас ты не сможешь этого сделать. Ну, теперь ты понял?

Я начинал понимать. В такой абсолютный поступок, как убийство, вовлекается не только убийца, но и все те, кто создавал его личность. Убивая человека, я делал их убийцами.

— Ну, — повторил мальчик, — понял?

— Да, понял, — ответил а.

— Бедный мальчик, бедный мальчик! — шептала моя мама, ее губы стали такими же серыми, как седина старого учителя.

— Он голоден, — неожиданно произнес голос Гидеона.

Я не слышал, как он поднимался вверх по ступеням. Святые ведут себя на удивление тихо. Они ходят, едят, молятся — и все это совершенно бесшумно.

— Не может быть, — возразил я.

Он не мог проголодаться. Он должен умереть, а человек, который должен умереть, не может проголодаться.

— Он сам так сказал, — настаивал Гидеон, тень волнения прозвучала в его голосе.

Все уставились на него. Илана перестала плакать, Иоав оторвался от созерцания своих ногтей, и Гад устало взглянул в мою сторону. Казалось, что призраки тоже чего-то ждут от меня, быть может, знака или крика.

— Он знает? — спросил я Гидеона.

— Да, он знает. — Через секунду он добавил: «Я сказал ему».

— Как он реагировал?

Мне было важно знать его реакцию. Сразила ли его эта весть? Сохранил ли он хладнокровие или кричал о своей невиновности?

— Он улыбнулся, — ответил Гидеон. — Он сказал, что уже знает. Его желудок сообщил ему.

— И он сказал, что проголодался?

Руки Гидеона подергивались, и он спрятал их за спину.

— Да, именно так он и сказал. Он сказал, что хочет есть и имеет право на приличную последнюю трапезу.

Гад рассмеялся, но смех его прозвучал неискренне.

— Типичный англичанин, — заметил он. — Держится молодцом.

Его реплика повисла в воздухе над нашими головами. Казалось, никто ее не расслышал. Отец сурово посмотрел на меня, как бы говоря: «Человек скоро умрет, и он голоден».

— Очень может быть, — сказал Гад, — у англичан железное пищеварение.

И на это его замечание никто не обратил внимания. Внезапно я почувствовал болезненный спазм в желудке. Я целый день ничего не ел. Илана встала и пошла на кухню.

— Я приготовлю ему что-нибудь поесть, — объявила она.

Мне было слышно, как она ходит по кухне, нарезает буханку хлеба, открывает ледник, начинает готовить кофе. Через несколько минут она вернулась с чашкой кофе в одной руке и с тарелкой в другой.

— Это все, что я смогла найти, — сказала она. — Бутерброд с сыром и немного черного кофе. Сахару нет… Небогатая трапеза, но ничего лучшего я предложить не могу. — Помолчав несколько секунд, она спросила:

— Кто отнесет это вниз?

Мальчик, стоявший рядом с моим отцом, строго посмотрел на меня. Казалось, его взгляд говорил:

— Иди. Отнеси ему еду. Он голоден, ты же знаешь.

— Нет, — ответил я, — только не я. Я не хочу его видеть. И, кроме того, я не хочу видеть, как он ест. Мне хочется потом думать о нем как о человеке, который никогда не ел.

Я хотел добавить, что у меня самого резь в желудке, но понял, что это несущественно. Вместо этого я сказал:

— Я не хочу оставаться с ним наедине. Не сейчас.

— Мы пойдем с тобой, — сказал мальчик. — Нехорошо отнимать пищу у голодного человека, ты же знаешь.

Да, я знал об этом. Я всегда кормил голодных. Нищий, ты должен помнить. Разве я не предлагал тебе хлеб? Но сегодня особая ночь. Сегодня я не могу этого сделать.

— Ты прав, — сказал мальчик, прерывая поток моих воспоминаний. — Сегодня особая ночь, и сегодня ты другой или, по крайней мере, станешь другим. Но все это не имеет никакого отношения к тому, что человек голоден и ему нужно дать поесть.

Но он же умрет завтра, — возразил я. — Какая разница, умрет он с полным желудком или с пустым?

— Пока что он еще жив, — назидательно заметил ребенок. Мой отец одобрительно кивнул, и остальные последовали его примеру.

Все эти головы, кивавшие, словно вершины черных деревьев, заставили меня содрогнуться. Я хотел закрыть глаза, но мне стало стыдно. Я не мог закрыть глаза в присутствии моего отца.

— Ладно, — сказал я покорно, — я согласен. Я отнесу ему еду. — Будто по мановению палочки невидимого дирижера, кивающие головы замерли. — Я отнесу ему еду, — повторил я. — Но сначала скажи мне одну вещь, малыш. Мертвые тоже хотят есть?

Он явно был изумлен.

— Как ты не знаешь? — воскликнул он. — Конечно, хотят.

— А мы должны их кормить?

— И ты еще спрашиваешь? Разумеется, вы должны их кормить. Только это трудно…

— Трудно… трудно… трудно… — отозвались призраки хором.

Мальчик взглянул на меня и улыбнулся.

— Я открою тебе одну тайну, — шепнул он. — Ты же знаешь, что в полночь мертвые встают из своих могил?

Я сказал ему, что знаю; мне говорили.

— А тебе говорили, что с кладбища они приходят в синагогу?

Да, об этом мне тоже рассказывали.

— Ну вот, все правильно, — сказал мальчик. Он помолчал немного, чтобы подчеркнуть значение следующих слов, и продолжал таким тихим голосом, что если бы он не звучал внутри меня, я бы никогда его не расслышал.

— Ну вот, все правильно. Каждую ночь они собираются в синагоге. Но совсем не затем, зачем ты думаешь. Они приходят не молиться, а поесть.

Все в комнате — стены, стулья, головы — закружилось вокруг меня, словно бы пустилось в пляс в некоем изначально предопределенном ритме, не вызывая ни малейшего колебания воздуха и не касаясь земли. Я стоял в центре множества кругов. Мне хотелось закрыть глаза и заткнуть уши, но мой отец был здесь, и мама, и учитель, и нищий, и мальчик. Пока все, кто создавал меня, были рядом, я не смел закрыть глаза и заткнуть уши.

— Дай мне еду, — сказал я Илане, — я отнесу ему.

Танцоры замерли на своих местах, как будто я был дирижером, а мои слова — жезлом. Я шагнул навстречу Илане, которая все еще стояла в дверях кухни. Внезапно Гад бросился к ней и опередил меня.

— Это сделаю я, — сказал он.

Почти грубо он выхватил из рук Иланы чашку и тарелку и устремился вниз по лестнице.

Иоав взглянул на часы:

— Третий час.

— Всего-навсего? — удивилась Илана. — Какая долгая ночь, самая долгая в моей жизни.

— Да, очень долгая, — согласился Иоав.

Илана закусила губу.

— Иногда мне кажется, что ей не будет конца, что она будет длиться вечно. Она подобна дождю. Здесь дождь, как и все остальное, наводит на мысли о бесконечности и вечности. Я говорю себе: дождь идет сегодня, и он будет идти завтра, и послезавтра, и на следующей неделе, и сто лет спустя. Теперь я говорю: наступила ночь, и ночь будет завтра и послезавтра, и через неделю, и через сто лет.

Она внезапно умолкла, достала из-за рукава платок и вытерла испарину со лба.

— Странно, почему здесь так душно, — сказала она, — тем более, что уже очень поздно.

— Под утро станет прохладнее, — пообещал Иоав.

— Надеюсь, — вздохнула Илана. — В котором часу встает солнце?

— Около пяти.

— А сколько сейчас времени?

— Двадцать минут третьего, — ответил Иоав, еще раз взглянув на часы.

— Тебе не жарко, Элиша? — спросила Илана.

— Да, мне жарко, — ответил я.

Илана вернулась на свое место у стола. Я подошел к окну и выглянул наружу. Город казался далеким и нереальным. Погруженный в дрему, он порождал тревожные сны, которые положат начало завтрашним снам. А в этих снах, в свою очередь, возникнут новые герои, они будут жить до утра, готовясь умереть на рассвете, умереть и принести смерть.

— Да, мне жарко, Илана, — сказал я. — И очень душно.

Не знаю, сколько времени я простоял, обливаясь потом, у открытого окна, прежде чем теплая, чуть вздрагивающая, ободряющая рука легла мне на плечо. Это была Илана.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— Я думаю о ночи, — сказал я. Всегда одно и то же…

— И о Джоне Доусоне?

— Да, о Джоне Доусоне.

Где-то в городе свет вспыхнул в окне и тут же погас. Наверняка мужчина взглянул на часы или мать встала, желая убедиться, что ее ребенок улыбается во сне.

— Но тебе не хочется его видеть, — сказала Илана.

— Я не хочу его видеть.

Я подумал, что когда-нибудь мой сын скажет мне: «Ты вдруг помрачнел. Что случилось?» — «Просто мне привиделся английский капитан по имени Джон Доусон, он предстал предо мной таким, каким был в момент своей смерти…» Наверное, мне бы следовало надеть ему на лицо маску; маску легче убить и позабыть.

— Ты боишься? — спросила Илана.

— Да.

Мне хотелось объяснить ей, что сам по себе страх — сущий пустяк. Страх — это только цвет, фон, ландшафт, и суть не в нем. Страх ни для жертвы, ни для палача не имеет никакого значения. Важно то, что каждый из них играет возложенную на него роль. Обе роли создают для человека экстремальную ситуацию. Трагедия заключается в предопределенности.

— Ты, Элиша, ты боишься?

Я понял, почему она спрашивает. Ты, Элиша, прошедший Аушвиц и Бухенвальд? Ты, который столько раз видел, как умирает Бог? Ты боишься?

— И все-таки я боюсь, Илана, — повторил я.

Она отлично понимала, что суть дела не в страхе. Подобно смерти, страх — это всего лишь фон, налет местного колорита.

— Что же тебя пугает?

Ее теплая, живая рука все еще лежала у меня на плече; я ощущал прикосновение ее груди, чувствовал ее дыхание на своей шее. Блузка Иланы взмокла от пота, лицо выражало недоумение. «Она не понимает», — подумал я.

— Я боюсь, что он меня рассмешит, — сказал я. — Видишь ли, Илана, он вполне способен раздуть свою голову, чтобы она лопнула и разлетелась на тысячи осколков, просто для того, чтобы меня рассмешить. Вот это меня и пугает.

Но она по-прежнему не понимала. Она вытащила из-за рукава платок, обтерла мне шею и виски. Затем она легонько поцеловала меня в лоб и сказала:

— Ты напрасно так терзаешь себя, Элиша. Заложники — не клоуны, в них нет ничего смешного.

Бедная Илана! Ее голос был чист, как правда, и печален, как чистота. Но она не понимала. Внешний облик явлений вводил ее в заблуждение, и она не видела того, что скрывалось за ними.

— Может быть, ты и права, — сказал я покорно. — Мы заставляем их смеяться. Они смеются когда мертвы.

Она гладила меня по лицу, шее и волосам, и я по-прежнему чувствовал, как ее грудь прижимается к моему телу. Потом она заговорила печально, но настойчиво, как будто обращалась к больному ребенку.

— Ты напрасно так терзаешь себя, милый, — повторила она несколько раз подряд. По крайней мере, она больше не называла меня «бедным мальчиком», и я был ей за это благодарен.

— Перестань. Ты молод и умен, и ты уже достаточно намучился. Скоро все кончится. Англичане уйдут, и мы выйдем из подполья и начнем вести простую нормальную жизнь. Ты женишься, у вас будут дети. Ты станешь рассказывать им сказки и смешить их. Ты будешь счастлив, оттого что они счастливы, а они будут счастливы, я тебе обещаю. С таким отцом, как ты, не может быть по-другому. Ты позабудешь эту ночь, эту комнату, меня и все остальное.

Произнося «все остальное», она описала широкий полукруг рукой. Я вспомнил мою мать. Она говорила так же выразительно и употребляла почти те же слова. Я очень любил маму. Лет до девяти-десяти она каждый вечер укладывала меня спать, напевая колыбельные и рассказывая сказки. «Около твоей кроватки стоит козочка, — говаривала она, — золотая козочка. Куда бы ты ни пошел, козочка будет указывать тебе путь и оберегать тебя. Даже когда ты вырастешь и очень разбогатеешь, когда ты узнаешь все, что только можно узнать, и у тебя будет все, что душа пожелает, козочка останется с тобой».

— Ты говоришь совсем, как моя мама, Илана, — сказал я.

У моей мамы тоже был мелодичный голос, даже мелодичнее, чем у Иланы. Подобно голосу Бога, он рассеивал хаос и вызывал видение будущего, которое могло бы стать моим, и козочка хранила бы меня, козочка, которую я потерял по дороге в Бухенвальд.

— Если человек говорит о своей маме, — сказала Илана, — значит, ему больно.

— Нет, Илана, — ответил я, — в эту минуту больно ей.

Ласкающая рука Иланы стала легче, она гладила меня словно издалека. Илана начинала понимать. Тень прошла по ее лицу. Несколько минут она молчала, потом мы вместе разглядывали ту руку, которую ночь протягивала нам через окно. — Война похожа на ночь, — сказала Илана. — Она покрывает все.

Да, она начинала понимать. Я едва ощущал прикосновение ее пальцев к моей шее.

— Мы говорим, что наша война — священная, — продолжала она, — что мы боремся против чего-то и за что-то, против англичан и за независимую Палестину. Так мы говорим. Но это слова, и они должны лишь придать смысл нашим действиям. А наши действия, если взглянуть на их истинную примитивную суть, пахнут кровью и окрашены кровью. Мы говорим — это война, мы должны убивать. Одни, вроде тебя, убивают руками, а другие, вреде меня, убивают своим голосом. Каждый по-своему. А что нам еще остается делать? У войны свои законы, и, отрицая их, мы отрицаем ее цель и преподносим врагу победу на серебряном блюде. Это для нас неприемлемо. Нам нужна победа, победа в войне, чтобы выжить, чтобы удержаться на поверхности времени.

Она говорила, не повышая голоса, словно напевая колыбельную или рассказывая сказочку на ночь. В ее интонации не было ни страсти, ни отчаяния, ни даже особого интереса.

Вообще-то, она была совершенно права. Мы воевали; у нас был идеал, была цель — и был враг, который стоял на нашем пути. Врага надо уничтожить. Но как? Любыми средствами, которые в нашем распоряжении. Мы прибегали к различным средствам, но сами по себе они не имели значения и быстро забывались. Цель, результат — вот что останется навсегда.

Наверное, Илана была права, уверяя меня, что когда-нибудь я позабуду эту ночь. Но мертвые не забывают, они будут помнить. Для них я навеки заклеймен, как убийца. Не существует тысячи способов стать убийцей; человек либо убийца, либо нет. Нельзя сказать — я убью только десять или только двадцать шесть человек; я буду убивать только пять минут или всего один день. Убивший хотя бы одного человека — убийца до конца своих дней. Он может сменить род занятий, скрыться под другой внешностью, но палач или, по крайней мере, маска палача — всегда с ним. В том-то и заключается суть дела: декорации спектакля влияют на актера. Воина сделала меня палачом, и я останусь палачом даже после смены декораций, когда буду играть в другой пьесе и на другой сцене.

— Я не хочу быть убийцей, — сказал я, едва выдавив это слово и сразу отталкивая его.

— А кто хочет? — ответила Илана.

Она по-прежнему гладила мою шею, но у меня откуда-то возникло ощущение, что ее пальцы ласкают не мою шею, не мои волосы. Благороднейшая в мире женщина не решится прикоснуться к коже убийцы, к коже человека, который всю жизнь будет носить ярлык убийцы.

Я бросил быстрый взгляд через плечо, чтобы убедиться, здесь ли остальные. Гидеон и Иоав дремали за столом, уронив головы на руки. Гидеон, казалось, и во сне молился. Гад все еще был в погребе и меня удивляло, что он до сих пор не вернулся. Что касается призраков, то они прислушивались к разговору, но, к моему удивлению, не вмешивались. Илана молчала.

— О чем ты думаешь? — прошептал я.

Она не ответила, и через несколько минут я снова спросил ее. Она по-прежнему не отвечала. Мы оба умолкли. А позади меня стояла толпа, толпа молчаливых изваяний, их тени поглощали свет и превращали его во что-то печальное, траурное, враждебное. Толпа молчала. Их молчание, собранное воедино, наполняло меня ужасом. Молчание призраков отличалось от моего, оно было каменным, холодным, враждебным, неспособным к переменам.

Когда я был маленьким, я боялся мертвецов и кладбища, их сумрачного царства. Молчание, которым они окружали себя, страшило меня. Я знал, что сейчас они сидят за моей спиной сомкнутыми рядами, словно пытаясь согреться, и что они сели судить меня. В их ледяном мире мертвым остается только судить, а поскольку они не ощущают разницы между прошлым и будущим, они судят беспощадно. Они осуждают не словами и не жестами, но самим своим существованием. Они сидели за моей спиной, чтобы судить меня; я чувствовал, как они безмолвно осуждают мое молчание. Мне хотелось обернуться, но сама мысль об этом наводила на меня страх. «Скоро Гад вернется из погреба, — подумал я, — а там наступит и моя очередь спуститься вниз. Придет рассвет, и в лучах солнца вся эта толпа растает. Пока что я постою у окна рядом с Иланой, спиной к ним».

Через минуту я передумал. Здесь находятся мои отец и мать, учитель и нищий. Я не могу все время оскорблять их, поворачиваясь к ним спиной; я должен взглянуть им в глаза. Я осторожно повернулся. Два различных света освещали комнату: один из них, белый, сиял вокруг спящих — Гидеона и Иоава, другой, черный, обволакивал призраков.

Илана, погруженная в свои мысли, быть может, — в раскаяние, стояла у окна. Я отошел от нее и начал расхаживать по комнате, то и дело останавливаясь перед знакомыми лицами, перед знакомыми печальными воспоминаниями. Я знал, что эти скорбные лица собрались, чтобы судить меня. Они были мертвы, и они были голодны. А когда мертвые голодны, они судят живых беспощадно. Они не ждут, пока дело будет доведено до конца и преступление совершится. Они судят заранее.

Только ощутив молчание мальчика, молчание, застывшее в его глазах, я решился заговорить. У него был встревоженный вид, и он казался старше, более взрослым. «Надо заговорить, — подумал я. — Они не вправе осудить меня».

Подойдя к отцу, я заметил, что его лицо печально. Отцу удалось улучить минуту перед тем, как Ангел Смерти пришел за ним. Обманув Ангела, он захватил с собой человеческую скорбь, которую испытывал при жизни.

— Папа, сказал я, — не осуждай меня. Вини Бога. Он сотворил мир, в котором справедливость порождается несправедливостью. Он устроил так что счастье дается людям вместе со слезами, что свобода всей нации и каждого отдельного человека должна быть воздвигнута на груде мертвых тел…

Я стоял перед ним, не зная, что делать со своей головой, со своими глазами, руками. Мне хотелось, чтобы мой голос вобрал в себя все мои жизненные силы. Временами мне казалось, что так оно и случилось. Я говорил довольно долго, я рассказывал отцу о том, что он, несомненно, и так знал, ведь он сам меня этому учил. И если я теперь повторял все сначала, то лишь затем, чтобы показать ему, что я ничего не забыл.

— Не осуждай меня, папа, — умолял я его, дрожа в отчаянии. — Вини Бога. Он первопричина, источник движения; он задумал людей и все явления такими, какие они есть. Ты мертв, отец, а только мертвые могут осудить Бога.

Но он не отзывался. На его изможденном небритом лице запечатлелась скорбь, и в скорби этой было теперь больше человеческого, чем раньше. Я отошел от отца и приблизился к маме, стоявшей справа от него, но я не мог заговорить с ней, слишком сильная боль терзала меня. Казалось, я слышу ее бормотания: «Бедный мальчик, бедный мальчик», — и к моим глазам подступили слезы. Все-таки я сказал ей, что я не убийца, что она родила не убийцу, а солдата, борца за свободу, идеалиста, который пожертвовал для своего народа душевным покоем, сокровищем, более драгоценным, чем сама жизнь. Он отдал его за право своего народа на дневной свет, на радость, на детский смех. Это все, что я мог сказать ей прерывающимся, дрожащим от рыданий голосом.

Но и она не отвечала мне, я отошел от нее и направился к моему старому учителю; смерть изменила его меньше, чем всех остальных. При жизни он был почти такой же, как сейчас; иногда мы говорили, что он не от мира сего, и теперь эти слова сбылись.

— Я не предавал тебя, — сказал я, как будто все уже было кончено. — Отказавшись выполнить приказ, я предал бы моих живых друзей. А у живых больше прав на нас, чем у мертвых, ты сам мне об этом говорил. «И выберешь жизнь», — сказано в Писании. Я посвятил себя делу живых, а это не предательство.

Рядом с ним стоял Иерахмиэль, мой друг и брат. Иерахмиэль, сын извозчика, у него были руки рабочего и душа святого. Мы оба были любимыми учениками нашего учителя; каждый вечер он изучал с нами тайны Кабалы. Я не знал, что Иерахмиэль тоже мертв. Я понял это, только увидев его в толпе рядом с учителем, он стоял, почтительно отступив чуть назад от него.

— Иерахмиэль, брат мой, — сказал я, — …помнишь?..

Вдвоем с ним мы лелеяли несбыточные мечты. Согласно Кабале, если душа человека достаточно чиста, а любовь глубока, то он может привести на землю Мессию. Мы с Иерахмиэлем решили попытаться. Разумеется, мы знали об опасности: нельзя безнаказанно торопить руку Бога. Люди постарше и мудрее нас безуспешно пытались вырвать Мессию из оков будущего; не достигнув цели, они теряли веру, разум и даже жизнь. Все это было известно Иерахмиэлю и мне, но мы решили осуществить наш замысел, невзирая на препятствия, ожидавшие нас. Мы поклялись не разлучаться, что бы ни случилось. Если один из нас погибнет, другой пойдет дальше. И мы готовились проникнуть в бездну. Мы очищали наши души и тела, днем мы постились, а по ночам возносили молитвы. Чтобы не осквернить свои уста и дар речи, мы разговаривали как можно меньше, а в Шабат хранили полное молчание.

Возможно, нам удалось бы добиться успеха. Но началась война, и нас изгнали из дому. В последний раз я видел Иерахмиэля, когда он шагал в длинной колонне евреев, депортируемых в Германию. Неделю спустя в Германию отправили и меня. Иерахмиэль попал в один лагерь, я — в другой. Часто я размышлял над тем, продолжает ли он свои усилия в одиночку. Теперь я понял: он продолжал, и он был мертв.

— Иерахмиэль, — сказал я, — Иерахмиэль, брат мой, вспомни…

Что-то в нем изменилось: его руки. Теперь это были руки святого.

— Мои товарищи по движению тоже пытаются подтолкнуть руку Бога, — сказал я. — Вы, мертвые, должны помогать нам, а не препятствовать.

Но Иерахмиэль молчал, молчали и его руки. И где-то в бездне времени молчал Мессия. Оставив Иерахмиэля, я подошел к маленькому мальчику, которым был когда-то.

— И ты тоже осуждаешь меня? — спросил я. — Среди всех людей ты последний имеешь право на это. Тебе повезло: ты умер молодым. Оставшись в живых, ты бы очутился на моем месте.

Тогда мальчик заговорил. Тревога и тоска слышались в его голосе.

— Я не осуждаю тебя, — сказал он. — Мы собрались здесь не для того, чтобы судить. Мы пришли только потому, что ты здесь. Мы повсюду следуем за тобой, мы присутствуем при всех твоих делах. Если ты возводишь глаза к небесам, мы смотрим вместе с тобой. Если ты гладишь по голове голодного ребенка, тысяча рук ложится на его голову. Когда ты протягиваешь нищему кусок хлеба, то это мы даем ему почувствовать вкус рая, который умеют ценить только бедняки. Почему мы молчим? Потому что мы не только живем в молчании, но оно составляет суть нашего бытия. Мы и есть молчание. А твое молчание принадлежит нам. Ты несешь нас с собой. Иногда ты можешь нас увидеть, но обычно мы остаемся невидимыми. Когда ты видишь нас, тебе кажется, что мы пришли судить тебя. Но ты ошибаешься. Тебя судит твое молчание.

Внезапно моей руки коснулась рука нищего. Я обернулся и увидел, что он стоит у меня за спиной. Я знал, что он вовсе не Ангел Смерти, а пророк Элиягу.

— Я слышу шаги Гада, — сказал нищий. — Он поднимается вверх по лестнице.

— Я слышу шаги Гада, — сказала Илана. — Он поднимается вверх по лестнице.

Не спеша, безучастно глядя перед собой, Гад вошел в комнату. Илана бросилась ему навстречу и поцеловала его в губы, но он мягко отстранил ее.

— Ты так долго пробыл внизу, — сказала она. — Что тебя задержало?

Жестокая, печальная усмешка исказила лицо Гада.

— Ничего, — ответил он. — Я смотрел, как он ел.

— Он ел? — изумленно спросил я. — Ты хочешь сказать, что он мог есть?

— Да, он ел, — сказал Гад, — и с неплохим аппетитом.

Я ничего не понимал.

— Что? — воскликнул я, — он еще и был голоден?

— Я не говорил, что он голоден, — возразил Гад. — Я сказал, что он ел с неплохим аппетитом.

— Так он не был голоден, — настаивал я.

Лицо Гада потемнело.

— Да, он не был голоден.

— Тогда зачем же он ел?

— Не знаю, — ответил Гад раздраженно. — Наверное, затем, чтобы показать мне, что он может есть даже тогда, когда не голоден.

Илана всматривалась в его лицо. Она пыталась поймать его взгляд, но Гад отводил глаза.

— А что ты делал после этого? — с трудом выговорила она.

— После чего? — отрывисто спросил Гад.

— После того, как он кончил есть.

Гад пожал плечами.

— Ничего, — сказал он.

— Как это, ничего?

— Ничего, он рассказывал мне истории.

Илана тряхнула его за руку.

— Истории? Что за истории?

Гад покорно вздохнул.

— Истории как истории, — повторил он. Ему явно надоело отвечать на вопросы, казавшиеся ему нелепыми.

Мне хотелось спросить Гада, смеялся ли он, удалось ли заложнику рассмешить его. Но я удержался. Ответ наверняка был бы абсурдным.

Возвращение Гада пробудило Гидеона и Иоава от сна. С помятыми лицами они озирались вокруг, как бы желая убедиться, что они больше не спят. Подавляя зевок, Иоав спросил Гада, который час.

— Четыре часа, — ответил Гад, взглянув на часы.

— Так поздно? Никогда бы не подумал.

Гад поманил меня к себе.

— Скоро рассветет, — заметил он.

— Вижу.

— Ты знаешь, что ты должен сделать?

— Да, знаю.

Он вынул из кармана пистолет и протянул его мне. Я растерялся.

— Бери, — сказал Гад.

Пистолет был черным и почти новеньким. Я страшился даже притронуться к нем, ибо он должен был провести границу между тем, чем я был раньше, и тем, чем мне предстояло стать.

— Ну, чего ты ждешь? — нетерпеливо спросил Гад. — Бери же.

Я протянул руку и взял пистолет. Я долго рассматривал его, как будто не знал, для чего он предназначен. Наконец, я засунул его в карман брюк.

— Я хочу спросить тебя одну вещь, — сказал я Гаду.

— Давай.

— Он рассмешил тебя?

Гад холодно посмотрел на меня, словно не понял мой вопрос или не считал нужным отвечать на него. Его брови озабочено нахмурились.

— Джон Доусон рассмешил тебя? — повторил я.

Гад сверлил меня взглядом; я чувствовал, как его взгляд проникает мне в голову и выходит с обратной стороны. Должно быть, его удивляло то, что происходило у меня в душе. Он не понимал, зачем я пристаю к нему с этим пустяковым вопросом и почему не похоже, чтобы я испытывал страдания.

Ему казалось странным, что на лице моем нет маски, прячущей страдание или скрывающей то, что я вовсе не страдаю.

Его собственная маска незаметно трескалась. Он изо всех сил пытался следить за выражением своих глаз, но рот оставался без надзора, и именно там проступала трещина. Его верхняя губа выдавала горечь и гнев.

— Как же ты удержался? — спросил я с притворным восхищением — Разве истории были не смешными?

Гад издал странный звук, отдаленно напоминающий смех. В наступившей тишине печальная гримаса, которую оставила на его губах невидимая рука, стала еще заметнее.

— Нет, почему же, истории были забавные, очень даже забавные. Но мне было не смешно.

Он вытащил из кармана рубашки сигарету, закурил, сделал несколько затяжек и, не дожидаясь моих новых вопросов, добавил:

— Просто я думал о Давиде.

Я решил, что тоже буду думать о Давиде. Он защитит меня. Джон Доусон, наверное, попробует рассмешить меня, но я не засмеюсь. Давид придет мне на помощь.

— Поздновато, — заметил Иоав, подавляя очередной зевок.

Ночь все еще глядела на нас, но она явно готовилась уйти. Внезапно я принял решение.

— Я пошел вниз, — сказал я.

— Уже? — спросил Гад. В его голосе появились признаки волнения, а может, даже любопытства.

— У тебя еще уйма времени. Почти час…

Я сказал, что хочу спуститься заранее, чтобы увидеть этого парня, поговорить с ним, познакомиться. Я буду трусом, если убью совершенно неизвестного мне человека. Это на войне стреляешь не в людей, а в ночь, и раненные ночные тени кричат от боли, а их крики так похожи на человеческие. Стреляешь в темноту и никогда не знаешь, убил ли ты врага и, если убил, то которого. Казнив незнакомца, я сделаю то же самое. Если я увижу только, как он умирает, мне покажется, будто я стрелял в труп.

Так я объяснял свое решение. Возможно, дело обстояло несколько иначе. Сейчас мне кажется, что мною двигало любопытство. Я никогда раньше не видел заложника. Мне хотелось взглянуть на заложника, приговоренного к смерти и рассказывающего забавные истории. Любопытство или бравада. Наверное, и то, и другое.

— Хочешь, я пойду с тобой? — спросил Гад. Прядь волос спадала ему на лоб, но он откидывал ее в сторону.

— Нет, Гад, — ответил я, — я хочу побыть с ним наедине.

Гад улыбнулся. Как командир он гордился своим подчиненным, и гордость его проявлялась в улыбке. Он дружески положил мне руку на плечо.

— Ты никого не хочешь взять с собой? — спросил нищий.

— Нет, — повторил я, — лучше я сам.

Его глаза были бесконечно добры.

— Ты не сможешь обойтись без них, — сказал он, кивнув головой в сторону толпы, стоявшей позади нас.

— Они могут прийти потом, — уступил я.

Нищий взял мою голову в свои руки и заглянул мне в глаза. Его облик излучал такую мощь, что на мгновение я перестал осознавать себя, как личность. «Я весь в этом облике», — подумалось мне. У нищего множество лиц, и я — одно из них. Но его взгляд светился добротой, и я понимал, что он не может так нежно относиться к своему собственному облику. Мое «Я» вернулось ко мне.

— Ладно, — сказал он, — они придут потом.

Теперь мальчик, смотревший поверх сумрачных голов и тел, разделявших нас, предложил мне пойти со мной.

— Потом, — сказал я. Мой ответ расстроил его, но я только мог повторять свое:

— Потом. Я хочу побыть с ним наедине.

— Хорошо, — сказал малыш, — мы придем потом.

Мой взгляд блуждал по комнате. Мне бы хотелось оставить его здесь и подобрать на обратном пути.

Илана разговаривала с Гадом, но он не слушал ее. Иоав зевал. Гидеон потирал лоб, как будто у него болела голова.

«Через час все будет выглядеть иначе», — подумал я. Стол, стулья, стены, окно, все переменится я буду смотреть на них другими глазами. Только мертвые — мои отец и мать, учитель и Иерахмиэль — они останутся прежними, потому что они переменятся вместе со мной, точно так же, как я, они будут делать то же, что и я.

Я похлопал себя по карману, чтобы убедиться, на месте ли пистолет. Он был там. Между тем, у меня возникло странное ощущение, что он живой, что его жизнь составляет частицу моей жизни, что у нас с ним одно и то же предназначение в настоящем и в будущем. Я — его судьба, а он — моя. «Через час и он изменится», — подумал я.

— Уже поздно, — сказал Иоав, почесываясь.

Я обвел взглядом комнату, прощаясь с Иланой, с Гидеоном и его молитвами, со смущенным Иоавом, со столом, с окном, со стенами и с ночью. Потом я быстро прошел через кухню, будто направляясь на собственную казнь. Я спускался вниз по лестнице, и мои шаги становились все медленнее и тяжелее.

Джон Доусон явно был незаурядным человеком. Несмотря на небритое лицо, встрепанные волосы и измятую рубашку, в его внешности было что-то значительное.

Бесспорно, в свои сорок лет он выглядел настоящим солдатом — у него были проницательные глаза, волевой подбородок, тонкие губы, широкий лоб и изящные руки.

Когда я открыл дверь, он лежал на походной кровати, уставившись в потолок. Другой мебели, кроме кровати, в тесной камере с побеленными стенами не было. Здесь не было окон, но, благодаря хитроумной системе вентиляции, в камере было не так душно, как в открытой комнате наверху.

Заметив мое присутствие, Джон Доусон не выказал ни удивления, ни страха. Он не встал, а просто присел на кровати. Не говоря ни слова, он разглядывал меня с головы до ног, словно измеряя глубину моего молчания. Его взгляд целиком охватывал меня, и мне было интересно, видит ли он, что я — сплошное скопище глаз.

— Сколько сейчас времени? — резко спросил он. Я неуверенно ответил, что уже пятый час. Он нахмурился, как бы пытаясь вникнуть в потаенный смысл моих слов.

— Скоро взойдет солнце? — спросил он.

— Через час, — ответил я и добавил, сам не зная зачем: — Примерно.

Мы долго смотрели друг на друга, и внезапно я понял, что обычный размеренный бег времени изменился. «Через час я убью его», — подумал я. И все же мне до сих пор в это не верилось. Час, отделяющий меня от убийства, продлится дольше, чем целая жизнь. Он всегда будет принадлежать далекому будущему и никогда не уйдет в прошлое.

Что-то извечное было в нашем положении. Мы были одни не только в камере, но и в целом мире, он сидел, я стоял, жертва и палач. Мы были первыми, а может, последними людьми во Вселенной; разумеется, мы были одни. А Господь? Каким-то образом Он тоже присутствовал. Его олицетворяла собой та симпатия, которую внушал мне Джон Доусон. Отсутствие ненависти между палачом и жертвой, наверное, это и есть Бог.

Мы были одни в тесной беленной камере, он сидел на кровати, я стоял перед ним, и мы смотрели друг на друга. Я хотел бы увидеть себя его глазами, и, наверное, ему хотелось бы знать, как он выглядит в моих глазах. Я не испытывал ни ненависти, ни гнева, ни жалости; просто он мне нравился. Мне нравилось, как он хмурится, когда размышляет, как он разглядывает свои ногти, пытаясь сформулировать свои мысли. При других обстоятельствах он мог бы стать моим другом.

— Это ты? — коротко спросил он.

Как он догадался? Должно быть ощутил или почуял. У смерти свой запах, и я принес его с собой. А может быть, едва я вошел, как он заметил, что у меня нет ни рук, ни ног, ни плеч, а одни только глаза.

— Да, — ответил я.

Я совершенно успокоился. Предпоследний шаг — самый трудный; с последним шагом приходят ясность мысли и уверенность.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Этот вопрос насторожил меня. Разве каждый осужденный должен задать его? Почему он хочет узнать имя своего палача? Чтобы захватить его с собой на тот свет? Зачем? Наверное, не стоило говорить ему, но я ни в чем не мог отказать человеку, приговоренному к смерти.

— Элиша, — ответил я.

— Красиво звучит, — заметил он.

— Так звали пророка, — пояснил я. — Элиша был учеником Элиягу. Он оживил мальчика. Для этого он лег на него и дунул ему в рот.

— Ты поступаешь как раз наоборот, — сказал он с улыбкой.

В его голосе не было и следа гнева или ненависти. Должно быть, он тоже ощущал ясность мысли и уверенность.

— Сколько тебе лет? — спросил он с возрастающим интересом.

— Восемнадцать, — ответил я и зачем-то добавил: — Почти девятнадцать.

Он поднял голову, и на его худом, внезапно заострившемся лице проступила жалость. Несколько секунд он разглядывал меня, потом печально кивнул.

— Мне жаль тебя, — сказал он.

Я чувствовал, как его жалость заливает меня. Я понимал, что она пропитает меня насквозь, что завтра я начну жалеть сам себя.

— Расскажи-ка мне историю, — сказал я, — и посмешнее, если можешь.

Мое тело отяжелело. Я подумал, что назавтра оно отяжелеет еще больше, моя жизнь и его смерть отяготят его.

— Я последний человек, которого ты видишь перед смертью, — продолжал я, — попробуй, рассмеши его.

И снова он окинул меня взглядом, полным сожаления. Интересно, каждый ли осужденный так глядит на последнего человека в своей жизни, каждая ли жертва жалеет своего палача?

— Мне жаль тебя, — повторил Джон Доусон.

Сделав неимоверное усилие, мне удалось улыбнуться.

— Это не смешно, — заметил я.

Он улыбнулся в ответ. Чья улыбка была печальней?

— Ты уверен, что это не смешно?

Нет, я отнюдь не был уверен. Возможно, что-то забавное здесь и было. Сидящая жертва, стоящий палач — оба улыбаются и понимают друг друга лучше, чем друзья детства. В такие условия нас поставило время. Налет условностей был стерт, каждое слово, взгляд или жест обнажали всю правду, а не какую-то ее грань. Между нами наступила гармония; наши улыбки переплетались, его жалость была моей. Ни один человек никогда не будет так понимать меня, как понимал он в этот час. И все же я знал, что дело только в тех ролях, которые были на нас возложены. Они-то и придавали всей истории забавный оттенок.

— Садись, — сказал Джон Доусон, освобождая мне место на койке слева от себя.

Я уселся. Только теперь я понял, что он на целую голову выше меня. И ноги его были длиннее моих, мои ноги даже не доставали до пола.

— У меня есть сын твоих лет, — начал он, — но он совсем не похож на тебя. У него светлые волосы, он силен и здоров. Он любит поесть, выпить, ходить в кино, смеяться, петь и гулять с девушками. Ему совершенно не свойственны твоя тревога, твоя печаль.

И он принялся рассказывать мне про этого сына, который «учится в Кембридже». Каждое его слово обжигало мне тело, словно язык пламени. Правой рукой я дотронулся до пистолета, лежавшего в моем кармане. Пистолет тоже был раскален и жег мне пальцы.

«Я не должен слушать его», — подумал я. Он мой враг, а у врага нет истории. Я должен подумать о чем-нибудь другом. Поэтому мне хотелось увидеть его — чтобы подумать о чем-нибудь другом, пока он разговаривает. О чем-нибудь другом… но о чем? Об Илане? О Гаде? Да, я буду думать о Гаде, а он думает о Давиде. Я буду думать о нашем герое, Давиде бен Моше, который…

Я прикрыл глаза, чтобы получше представить себе Давида, но безуспешно, поскольку я никогда не видел его. «Имени еще недостаточно», — подумал я. Человек должен иметь лицо, голос, тело, а уж к ним я прилажу имя Давида бен Моше. Лучше подумать о лице, голосе, теле, которые я действительно знаю. Гад? Нет, трудно вообразить себе Гада, приговоренным к смерти. Приговоренный к смерти… в этом все дело. Как мне это раньше не пришло в голову? Джон Доусон приговорен к смерти; почему бы мне не наречь его Давидом бен Моше? На ближайшие пять минут ты Давид бен Моше… в тусклом, холодном, белом свете камеры смертников в тюрьме Акры. Стук в дверь, входит рабби, чтобы прочитать с тобой псалмы и услышать твой видуй[7], это ужасное признание, с ним ты принимаешь на себя ответственность не только за те грехи, что совершил ты сам — словом, делом или мыслью, но и те, в которые ты мог ввергнуть других людей. Рабби дает тебе традиционное благословение: «Господь благословит и сохранит тебя…» и призывает тебя не страшиться. Ты отвечаешь, что не боишься и что, будь твоя воля, ты бы сделал то же самое снова. Рабби улыбается и говорит, что за стенами тюрьмы все гордятся тобой. Он настолько растроган, что изо всех сил пытается сдержать слезы; наконец, ему становится невмоготу, и он рыдает. Но ты, Давид, не плачешь. Ты с нежностью смотришь на рабби, потому что он — последний человек, которого ты видишь перед смертью (палач и его подручные не в счет). Он рыдает, и ты пытаешься утешить его. «Не плачьте, — говоришь ты. — Я не боюсь. Не нужно жалеть меня».

— Мне жаль тебя, — сказал Джон Доусон. — Я беспокоюсь о тебе, а не о моем сыне.

Он спустил ноги на пол. Он был так высок, что когда встал, ему пришлось пригнуться, чтобы не стукнуться головой о потолок. Заложив руки в карманы своих измятых брюк цвета хаки, он начал прохаживаться взад и вперед по камере: пять шагов туда, пять шагов обратно.

— Это, пожалуй, забавно, — заметил я.

Казалось, он не слышал. Он продолжал ходить от стены до стены. Я взглянул на часы; было двадцать минут пятого. Внезапно он остановился предо мной и попросил сигарету. У меня в кармане была пачка «Плэйрс», и я хотел отдать ее ему. Однако он отказался взять всю пачку, сказав совершенно спокойно, что наверняка не успеет ее выкурить.

Неожиданно он заторопился и спросил:

— У тебя есть карандаш и бумага?

Я вырвал несколько листков из моей записной книжки и протянул ему вместе с карандашом.

— Хочу послать сыну коротенькую записку, — пояснил он, — я припишу адрес.

Я отдал ему и записную книжку, чтобы он использовал ее как подставку. Он положил книжку на кровать и склонился над ней, собираясь писать стоя. Несколько минут тишину нарушал только шорох карандаша, бегающего по бумаге.

Я восхищенно смотрел на его холеные руки с длинными, тонкими аристократическими пальцами. «С такими руками легко жить на свете, — подумал я. — Не нужно кланяться, улыбаться, разговаривать, расточать комплименты, преподносить цветы. Такие руки — только и всего. Их бы охотно изваял Роден…».

Мысль о Родене напомнила мне про Стефана, немца, которого я знал в Бухенвальде. До войны он был скульптором, но к тому времени, когда я с ним познакомился, нацисты отрезали ему правую руку.

В первые годы после прихода Гитлера к власти Стефан и несколько его товарищей организовали в Берлине небольшую группу сопротивления. Вскоре гестапо раскрыло ее. Стефана арестовали, допросили и подвергли пыткам. «Назови нам имена, — говорили ему, — и мы отпустим тебя». Его избивали и морили голодом, но он молчал. День за днем и ночь за ночью ему не давали спать, но он не поддавался. Наконец его приволокли к начальнику берлинского гестапо — тихому, застенчивому человеку, который мягким отеческим голосом посоветовал Стефану оставить свое глупое упрямство. Скульптор молчал, как камень. «Послушай, — сказал начальник, — назови нам хотя бы одно имя, в знак доброй воли». Стефан по-прежнему не отвечал. «Жаль, — сказал начальник, — ты вынуждаешь меня сделать тебе больно».

Начальник подал знак, и два эсэсовца отвели узника в комнату, напоминавшую операционную. У окна стояло зубоврачебное кресло. Рядом с ним, на столе, покрытом белой клеенкой, были аккуратно разложены хирургические инструменты. Эсэсовцы закрыли окно, привязали Стефана к креслу и закурили. Накинув белый халат врача, застенчивый начальник гестапо вошел в комнату.

— Не бойся, — сказал он, — я, вообще-то, хирург.

Небрежно взглянув на инструменты, он уселся напротив Стефана.

— Дай мне твою правую руку, — сказал он.

Рассмотрев ее вблизи, он добавил:

— Мне говорили, что ты скульптор. Тебе нечего сказать? Что ж, я понимаю. Я вижу это по твоим рукам. Руки человека могут столько рассказать о нем. Взгляни, например, на мои. Ты бы никогда не подумал, что это руки хирурга, правда? Дело в том, что я никогда не хотел быть врачом. Мне хотелось стать художником или музыкантом. Из этого ничего не вышло, но у меня no-прежнему руки художника. Погляди.

— Я смотрел на них и восхищался, — рассказывал мне Стефан. — У него были самые прекрасные, самые ангельские руки, какие я когда-либо видел. Я готов был поклясться, что это руки возвышенного, одаренного человека.

— Ты скульптор, и тебе нужны твои руки, — продолжал начальник гестапо. — К сожалению, нам они не нужны. — И с этими словами он отрезал Стефану палец.

На следующий день он отрезал второй палец, а потом и третий. Пять дней — пять пальцев. Стефан лишился всех пяти пальцев правой руки.

— Не беспокойся, — успокаивал его начальник. — С медицинской точки зрения все обстоит превосходно. Опасности инфекции нет.

— Я видел его пять раз, — рассказывал Стефан (по каким-то непонятным причинам его не убили, а просто посадили в концлагерь). — Пять дней подряд я вплотную видел его. И каждый раз я не мог отвести глаз от его рук, от этих рук самой изумительной формы на свете.

Джон Доусон кончил писать и протянул мне письмо, но я едва различал его. Мое внимание было сосредоточено на его гордых, холеных, изящных руках.

— Ты не художник? — спросил я его.

Он покачал головой.

— Ты никогда не рисовал, не играл на музыкальном инструменте и даже не стремился к этому?

Он внимательно и молчаливо смотрел на меня, затем сухо сказал:

— Нет.

— Тогда, наверное, ты изучал медицину?

— Я никогда не изучал медицину, — почти сердито ответил он.

— Жаль.

— Жаль? Почему?

— Взгляни на свои руки. Это же руки хирурга. Такие руки нужны, чтобы отрезать пальцы.

Он осторожно положил листки на кровать.

— Это и есть смешная история? — спросил он.

— Да, очень смешная. Парень, который ее рассказывал, смеялся до слез.

Джон Доусон покачал головой и с бесконечной печалью в голосе спросил:

— Ты, наверное, ненавидишь меня?

Я не испытывал к нему ни малейшей ненависти, но мне хотелось его возненавидеть. Ненависть, подобно вере, любви или войне — оправдывает все.

— Элиша, почему ты убил Джона Доусона?

— Он был моим врагом.

— Джон Доусон? Твой враг? Объясни-ка получше.

— Ладно. Джон Доусон был англичанином. Англичане в Палестине были врагами евреев. Поэтому он был моим врагом.

— Но, Элиша, я все-таки не понимаю, почему ты убил его. Ты был его единственным врагом?

— Нет, но я получил приказ. Ты же знаешь, что это такое.

— А разве приказы сделали его твоим единственным врагом? Отвечай, Элиша! Почему ты убил Джона Доусона?

Если бы я мог оправдаться ненавистью, все эти вопросы отпали бы сами собой. Почему я убил Джона Доусона? Потому что я ненавидел его, только и всего. Абсолютное качество ненависти объясняет любой человеческий поступок, даже если с ним связано что-то бесчеловечное.

Конечно, мне хотелось возненавидеть его. Отчасти ради этого я затеял с ним разговор, прежде чем убить его. Это абсурдное объяснение, но, пока мы разговаривали, я действительно надеялся найти в нем или в себе что-нибудь такое, что дало бы толчок моей ненависти.

Человек ненавидит своею врага, потому что он ненавидит свою ненависть. Он говорит себе: «Этот тип — мой враг, он заставил меня ненавидеть. Я ненавижу его не за то, что он мой враг и не за то, что он ненавидит меня, а за то, что он заставляет меня ненавидеть».

— Джон Доусон сделал меня убийцей, — сказал я себе. — Он сделал меня убийцей Джона Доусона и заслуживает моей ненависти. Если бы не он, я бы все равно мог стать убийцей, но я бы не был убийцей Джона Доусона.

Да, я спустился в подвал чтобы дать пищу моей ненависти. Казалось, что это несложно. Армии и правительства там, наверху, отлично умеют вызывать ненависть. С помощью речей, кинофильмов и прочей пропаганды создается образ врага, в котором он предстает воплощением зла, символом страданий, извечным источником жестокости и несправедливости. «Способ абсолютно надежен», — подумал я, готовясь использовать его против моей жертвы.

Я попытался. «Все враги одинаковы, — подумал я. — Каждый из них отвечает за преступления, совершенные остальными. У них разные лица, но одинаковые руки, руки, которые отрезают моим друзьям языки и пальцы».

Спускаясь по лестнице, и был уверен, что встречу того, кто приговорил Давида бен Моше к смерти, того, кто убил моих родителей. Это из-за него я не стал тем, кем мечтал стать, а теперь он был готов убить во мне человека. Я был полностью убежден, что возненавижу его.

Вид его военной формы подлил масла в огонь. Ничто так не возбуждает ненависть, как форма. Взглянув на его тонкие руки, я подумал: «Стефан изваял бы мою ненависть для них». И снова, когда он склонился, чтобы написать прощальное письмо своему сыну, тому, что «учится в Кембридже» и любит «смеяться и гулять с девушками», я подумал: «Прежде, чем сунуть голову в петлю палача, Давид тоже пишет последнее письмо, наверное, это письмо Старику». А когда Джон Доусон заговорил, мое сердце обратилось к Давиду, которому не с кем было поговорить, кроме рабби. Но с рабби невозможно разговаривать, он слишком озабочен тем, как передать твои последние слова Богу. Ему можно покаяться в грехах, прочитать с ним псалмы или заупокойную молитву, получить от него утешение или утешить его, но с ним нельзя поговорить.

Я подумал о Давиде, которого никогда не видел и уже не увижу. Он был не первым из нас, кого должны были повесить, и поэтому мы знали, когда и как он умрет. Около пяти часов утра дверь камеры распахнется, и комендант тюрьмы скажет: «Готовься, Давид бен Моше, час настал». Этот «час настал» превратилось в ритуальную фразу, как будто именно этот час имел какое-то особое значение. Давид окинет взглядом камеру, и рабби скажет ему: «Иди, сын мой». Они выйдут, оставив дверь в камеру открытой (почему-то никому никогда не приходит в голову закрыть ее), и зашагают по длинному коридору, ведущему к помещению для казней. Как главное действующее лицо, сознающее, что все остальные собрались здесь только ради него, Давид будет идти в середине группы. Он пойдет с высоко поднятой головой — все наши герои идут, подняв головы — и со странной улыбкой на губах. По другую сторону коридора сотни глаз и ушей поджидают, когда он пройдет мимо, и первый из заключенных, кто увидит его, запоет Хатикву[8], песню надежды. Группа приближается, а песня становится все громче, все искренней, все мощнее, пока не заглушит звук шагов…

Когда Джон Доусон заговорил о своем сыне, я услышал шаги Давида и нарастающую песню. Своими словами Джон Доусон хотел заглушить шаги, заслонить от меня Давида, идущего по коридору, и странную улыбку на его губах. Он пытался оттолкнуть безнадежные звуки Xатиквы, песни надежды.

Мне нужно было возненавидеть его, тогда бы все стало так просто… Почему ты убил Джона Доусона? Я убил его, потому что ненавидел. Я ненавидел его потому, что его ненавидел Давид бен Моше, а Давид бен Моше ненавидел его за то, что тот разговаривал, когда Давид шел по мрачному коридору, в конце которого он должен был встретить свою смерть.

— Ты, наверное, ненавидишь меня, Элиша? — спросил Джон Доусон. Нежность переполняла его глаза.

— Я пытаюсь возненавидеть тебя, — ответил я.

— Зачем тебе пытаться ненавидеть меня, Элиша?

В его теплом, чуть печальном голосе не было и следа любопытства.

Зачем? Я удивился. Что за вопрос? Без ненависти все, что делают мои друзья и делаю я — напрасно. Без ненависти у нас нет надежды одержать победу. Почему я пытаюсь возненавидеть тебя, Джон Доусон? Потому что мой народ никогда не умел ненавидеть. На протяжении столетий его трагедия заключалась в том, что он не мог возненавидеть тех, кто издевался над ним, а временами и истреблял его. Теперь наша единственная надежда — возненавидеть тебя. Мы должны понять, что ненавидеть — необходимо, и мы должны усвоить искусство ненависти. Иначе, Джон Доусон, наше будущее будет всего лишь продолжением прошлого, и Мессия никогда не дождется избавления.

— Зачем тебе пытаться ненавидеть меня? — снова спросил Джон Доусон.

— Чтобы придать моему поступку высший смысл.

И опять он медленно покачал головой.

— Мне жаль тебя, — повторил он.

Я взглянул на часы. Без десяти пять. Еще десять минут. Через десять минут я совершу самый важный и убедительный поступок в моей жизни. Я встал с койки.

— Готовься, Джон Доусон, — сказал я.

— Час настал? — спросил он.

— Уже скоро, — ответил я.

Он поднялся и прислонился к стене, видимо, для того, чтобы собраться с мыслями или помолиться, или еще чего-нибудь в этом роде.

Без восьми минут пять. Еще восемь минут. Я вытащил пистолет из кармана. А что, если Джон Доусон попытается отобрать его у меня? Ему все равно не убежать. Дом хорошо охраняется, а из подвала можно выйти только через кухню. Там наверху караулят Гад, Гидеон, Иоав и Илана, и Джон Доусон знает об этом.

Без шести минут пять. Еще шесть минут. Внезапно я почувствовал полную ясность мыслей. Неожиданно камера озарилась светом преграды рухнули, роли были окончательно распределены. Время сомнений, вопросов и неуверенности в себе миновало. Я стал рукой, сжимающей пистолет. Я был пистолетом, который сжимала моя рука.

Без пяти пять. Еще пять минут.

— Не страшись, сын мой, — говорит рабби Давиду бен Моше, — Господь с тобой.

— Не волнуйся, я же хирург, — говорит застенчивый начальник гестапо Стефану.

— Письмо, — говорит Джон Доусон, озираясь. — Ты ведь отошлешь его моему мальчику?

Он стоял у стены; он стал стеной.

Без трех минут пять. Еще три минуты.

— Господь с тобой, — говорит рабби. Он плачет, но Давид уже его не видит.

— Письмо, не забудь, ладно? — настаивает Джон Доусон.

— Я отошлю его, — обещаю я и зачем-то добавляю: — Отправлю сегодня же.

— Спасибо, — говорит Джон Доусон.

Давид входит в камеру, из которой ему уже не выйти живым. Палач ждет его. Он — сплошные глаза. Давид поднимается на эшафот. Палач спрашивает его, завязать ли ему глаза. Давид категорически отказывается. Еврейский боец умирает с открытыми глазами. Он хочет взглянуть смерти в лицо.

Без двух минут пять. Я вынимаю из кармана платок, но Джон Доусон приказывает мне убрать его. Англичанин умирает с открытыми глазами. Он хочет взглянуть смерти в лицо.

Без одной минуты пять. Еще шестьдесят секунд.

Дверь камеры бесшумно отворилась и мертвые вошли, наполняя нас своим молчанием. В тесной камере стало невыносимо душно.

Нищий тронул меня за плечо и сказал:

— Близится день.

А мальчик, который походил на меня, такого, каким я был когда-то, сказал смущенно:

— Я в первый раз… — Его голос прервался, а потом, словно вспомнив, что фраза осталась незаконченной, он добавил:

— Я в первый раз вижу казнь.

Мои отец и мать были здесь, а также седой учитель и Иерахмиэль. Они молча следили за мной.

Давид выпрямился и запел Xатикву.

Джон Доусон улыбался, он стоял, прислонившись головой к стене, а его тело вытянулось вверх так, как будто он отдавал честь генералу.

— Почему ты улыбаешься? — спросил я.

— Никогда не спрашивай человека, который на тебя смотрит, почему он улыбается, — сказал нищий.

— Я улыбаюсь, — сказал Джон Доусон, — так как до меня вдруг дошло, что я не знаю, за что умираю. — Помолчав секунду, он добавил:

— А ты?

— Вот видишь? — сказал нищий, — я же говорил тебе, что нельзя задавать вопросы человеку, который сейчас умрет.

Двадцать секунд. Эта минута длилась не шестьдесят секунд, а дольше.

— Не улыбайся, — сказал я Джону Доусону. Я хотел сказать, что не могу стрелять в улыбающегося человека.

Десять секунд.

— Я хочу рассказать тебе историю, — сказал он, — одну забавную историю.

Я поднял правую руку.

Пять секунд.

— Элиша…

Две секунды. Он по-прежнему улыбался.

— Жаль, — сказал мальчик, — я хотел бы послушать эту историю.

Одна секунда.

— Элиша, — сказал заложник.

Я выстрелил. Произнося мое имя, он был уже мертв; пуля вошла ему в сердце. Мертвец, чьи губы были еще теплыми, произносил мое имя: Элиша.

Очень медленно он осел на пол, словно соскользнул со стены. Он сидел, склонив голову между колен, будто все еще ожидал своей смерти. Я постоял несколько секунд возле него. У меня болела голова, мое тело наливалось тяжестью. После выстрела я оглох и онемел. «Так, — подумал я, — вот и все. Я убил. Я убил Элишу».

Призраки начали покидать камеру, уводя с собой Джона Доусона. Малыш шел рядом с ним, как бы показывая ему дорогу. Мне почудилось, что я слышу голос мамы: «Бедный мальчик! Бедный мальчик!»

Тогда тяжелыми шагами я поднялся по лестнице, ведущей в кухню. Я прошел в комнату, но она не была такой, как прежде. Призраки исчезли. Иоав больше не зевал. Уставившись на свои ногти, Гидеон молился за упокой души умершего. Илана подняла на меня печальный взгляд, полный сочувствия, Гад закурил. Они молчали, но их молчание отличалось от того молчания, которое всю ночь тяготело надо мною. На горизонте вставало солнце.

Я подошел к окну. Город все еще спал. Где-то проснулся и заплакал ребенок. Мне хотелось, чтобы залаяла собака, но нигде поблизости собаки не было.

Ночь подымалась, оставляя после себя сероватые сумерки цвета стоячей воды. Вскоре от нее остались только разрозненные клочья мрака, они висели в воздухе за окном. Страх стиснул мне горло. У обрывка тьмы было лицо. Вглядевшись в него, я понял причину моего страха. Это было мое лицо.

Несчастный случай

Полу Браунштейну

И снова меня поразила мудрость древнего изречения: сердце человека — это ров, полный крови. Умершие, которых мы любили, припадают к краю этого рва, чтобы напиться крови и вернуться к жизни. Чем дороже они нам, тем больше нашей крови они выпивают.

Никос Казанцакис, «Грек Зорба»

Несчастный случаи произошел июльским вечером, в самом центре Нью-Йорка, когда мы с Катлин переходили улицу. Мы шли в кино, смотреть фильм «Братья Карамазовы».

Стояла тяжелая, удушающая жара, она проникала в кости, в вены, легкие. Не то, что говорить — даже дышать было трудно. Воздух обволакивал все кругом, как огромная мокрая простыня. Жара прилипала к коже, словно проклятье.

Люди двигались неуклюже. Они казались изможденными, их губы пересохли, как у старцев. Старцев, видящих как разрушается их плоть, мечтающих избавиться от самих себя, чтобы не сойти с ума. Собственное тело внушает им отвращение.

Я падал от усталости. Только что я закончил работу: телеграмму на пятьсот слов. Пятьсот слов — чтобы не сказать ничего. Это было одно из тех спокойных нудных воскресений, не оставляющих следа на поверхности времени. В Вашингтоне — ничего. В ООН — ничего. В Нью-Йорке — ничего. Даже из Голливуда ответили — ничего. Кинозвезды покинули колонки новостей.

Не так просто истратить пять сотен слов, чтобы сказать, что сказать нечего. После двух часов работы я совершенно выдохся.

— Что теперь будем делать? — спросила Катлин.

— Что хочешь, — ответил я.

Мы стояли на углу сорок пятой улицы, прямо напротив Шератон-Астор. Я оглох и отяжелел, в голове стоял плотный туман. Малейшее движение было подобно попытке сдвинуть планету. Руки и ноги налились свинцом.

Справа от меня виднелся людской водоворот на Таймс-сквер. Люди приходят туда, как на пляж: не от скуки, не от страха перед комнатой, полной осколков сновидений. Приходят, чтобы чувствовать себя не одинокими, или чтобы острее ощутить одиночество.

Мир, придавленный жарой, медленно кружился. Все казалось нереальным. Озаренные разноцветным карнавалом неоновых огней, люди сновали туда и сюда, смеялись, пели, кричали, оскорбляли друг друга. Но движения их замедлялись и замедлялись.

Из отеля вышли три матроса. Увидев Катлин, они замерли, восхищенно присвистнув в унисон.

— Пойдем, — сказала Катлин и потянула меня за руку. Она явно нервничала.

— Что ты против них имеешь? — ответил я. — Они считают, что ты красивая.

— Мне не нравится, когда так свистят.

Я промолвил профессорским тоном: «Таким образом они воспринимают женщину. Они смотрят на нее ртами, а не глазами. Моряки берегут свои глаза для моря: попав на землю, они оставляют глаза позади, как залог любви».

Три кавалера тем временем уже удалились.

— А ты? — спросила Катлин. — Как ты на меня смотришь?

Ей нравилось все на свете связывать с нами. Мы всегда были центром мироздания. Прочие смертные существовали для нее лишь как материал для сравнения.

— Я? А я не смотрю на тебя, — ответил я с легкой досадой. Наступила тишина. Я прикусил язык. — Но я люблю тебя. Ты же знаешь.

— Любишь меня, но не смотришь на меня? — мрачно спросила она. — Спасибо за комплимент.

— Ты не поняла, — возразил я. — Одно другого не исключает. Ты же можешь любить Бога, но ты не можешь смотреть на Него.

Похоже, сравнение ее удовлетворило. Мне следовало почаще упражняться во лжи.

— На кого же ты смотришь, когда любишь Бога? — спросила она, помолчав минуту.

— Сам на себя. Если бы человек смог созерцать лицо Бога, он бы перестал любить Его. Богу нужна любовь. Ему не нужно, чтобы его понимали.

— А тебе?

Для Катлин даже Бог был не столько темой спора, сколько поводом, чтобы снова завести речь о нас.

— Мне тоже, — солгал я, — мне тоже нужна твоя любовь.

Мы все еще стояли на том же месте. Почему мы не двигались? Не знаю. Должно быть, мы дожидались несчастного случая.

«Мне придется научиться лгать, — продолжал размышлять я. Даже если мне уже недолго осталось… Лгать хорошо — не краснея». До сих пор я лгал из рук вон скверно. Я смущался, мое лицо выдавало меня, и я начинал краснеть.

— Чего же мы ждем? — Катлин теряла терпение.

— Ничего, — сказал я.

Я лгал, сам того не ведая: мы дожидались несчастного случая.

— Ты все еще не голоден?

— Нет, — ответил я.

— Но ты же ничего не ел целый день, — сказала Катлин с укором.

Она вздохнула.

— И ты долго собираешься так продержаться? Ты же постепенно убиваешь себя…

Рядом находился маленький ресторанчик. Мы вошли. «Ладно, — подумал я. — Придется научиться и есть. И любить. Всему можно научиться».

Сидя на высоких красных стульях, человек десять молча ели у стойки. Катлин оказалась под перекрестным огнем их взглядов. Она была прекрасна. На ее лице, особенно около губ, проступали первые признаки страха, который выжидал своего часа, чтобы обернуться настоящим страданием. Почему бы мне не сказать еще раз, что я люблю ее.

Мы заказали по котлете и по стакану виноградного сока.

— Ешь, — сказала Катлин и посмотрела на меня умоляюще.

Я отрезал кусок и поднес ко рту. От запаха крови меня замутило, я почувствовал, что еще миг и меня стошнит.

Однажды я видел, как один человек с аппетитом поедал кусок мяса без хлеба. Терзаемый голодом, я долго смотрел на него. Словно загипнотизированный, я следил, как движутся его пальцы и челюсти. Я надеялся, что если он заметит меня прямо перед собой, то швырнет мне кусок. Он даже не поднял глаз. На следующий день его повесили соседи по бараку: он ел человеческое мясо. Оправдываясь, он визжал: «Я не сделал ничего плохого! Он был уже мертв…»

Увидев в сортире его тело, качающееся в петле, я подумал: «А если бы он заметил меня?»

— Ешь, — сказала Катлин.

Я отхлебнул соку.

— Мне не хочется есть, — с трудом выдавил я.

Несколько часов спустя врачи сказали Катлин: «Ему повезло, что его желудок был пуст. Меньше намучается. Его не будет так сильно тошнить».

— Пойдем, сказал я Катлин, направляясь к выходу.

Я чувствовал, что еще минута, и я упаду в обморок.

Я заплатил за котлеты, и мы вышли. На Таймс-сквер ничего не изменилось. Фальшивые огни, искусственные тени. Все те же безликие толпы, беспорядочные людские потоки. Из баров и магазинов неслись все те же мелодии рок-н-ролла, они колотили в виски, словно тысячи маленьких молоточков. Неоновые надписи по-прежнему провозглашали, что тот или иной напиток необходим для вашего здоровья, счастья, мира во всем мире, души и еще черт знает для чего.

— Куда бы ты хотел пойти? — поинтересовалась Катлин. Она притворялась, что не замечает, как я бледен. «Кто знает, — подумал я, — может, и она научится лгать».

— Далеко, — ответил я, — очень далеко.

— Я пойду с тобой, — заявила она.

Горечь и печаль в ее голосе наполнили меня жалостью. «Катлин изменилась», — подумал я. Она, которая верила в бунт, в борьбу, в ненависть, избрала теперь покорность. Она, которая отказывалась следовать любому другому зову, кроме того, что исходил от нее самой, признавала свое поражение. Я знал, что наши страдания меняют нас. Но я не знал, что они могут также погубить и других людей.

— Само собой, — сказал я, — без тебя я не уйду.

Я размышлял: уйти далеко, туда, где путь к простоте известен не только избранным, но всем; где любовь, смех, песни и молитвы не приносят с собой гнев и позор; где я смогу думать о себе, не испытывая мук и презрения. Катлин, вино там чисто и не смешано со слюною трупов, мертвые там обитают на кладбищах, а не в сердцах и воспоминаниях живых.

— Ну? — спросила Катлин, цепляясь за свою мысль, — куда мы пойдем? Мы же не можем торчать тут весь вечер.

— Пошли в кино, — сказал я.

Пожалуй, это лучшее место. Мы будем не одни. Мы подумаем о чем-нибудь другом. Мы перенесемся куда-то.

Катлин не возражала. Она бы предпочла пойти ко мне или к ней, но согласилась с моими доводами: слишком жарко, а в кино работает кондиционер. Я пришел к выводу, что лгать не так уж трудно.

— Что будем смотреть?

Катлин огляделась вокруг, взглянула на театры, окружающие Таймс-сквер, и взволнованно воскликнула: «Братья Карамазовы! Пойдем смотреть „Братья Карамазовы“».

Этот фильм показывали на другой стороне площади. Нам предстояло пересечь два авеню. Ревущий океан машин отделял нас от кинотеатра.

— Я бы лучше посмотрел какой-нибудь другой фильм, — сказал я. — Я слишком люблю Достоевского.

Катлин настаивала: это хороший, великолепный, необыкновенный фильм. Юл Бриннер в роли Дмитрия. Этот фильм стоит посмотреть.

— Я бы лучше сходил на простой детектив, — сказал я. — Что-нибудь без философии, без метафизики. Слишком жарко для интеллектуальных упражнений. Смотри, на этой стороне показывают «Убийцу в Рио». Давай сходим, я хочу узнать, как совершают убийства в Бразилии.

Катлин была неумолима. Она снова хотела испытать нашу любовь. Выиграет Достоевский — значит, я люблю ее, в противном случае — не люблю. Я взглянул на нее. По-прежнему вокруг ее губ таился страх, страх грозивший обернуться страданием. Катлин была прекрасна, когда страдала; ее глаза казались глубже, голос звучал теплее; ее сумрачная красота становилась проще и человечнее. В ее страдании проступала печать святости. Так проявлялось ее стремление отдать себя. Я не мог видеть страдающую Катлин и не сказать ей, что люблю ее. Как будто любовь способна отрицать зло. Я должен был прекратить ее мучения.

— Тебя вправду так туда тянет? — спросил я. — Тебе в самом деле так хочется посмотреть, как обижают славных братьев Карамазовых?

Ей явно хотелось. Или Юл Бриннер — или наша любовь.

— Ну что ж, тогда пойдем.

Ее лицо на миг озарила торжествующая улыбка. Она стиснула мою руку, как будто хотела сказать: «Вот теперь я верю в то что происходит с нами».

Мы сделали три-четыре шага и остановились на краю тротуара Надо было немного подождать. Подождать, пока красный свет сменится зеленым, пока остановится поток машин, пока регулировщик поднимет руку, пока шофер такси, понятия не имеющий о той роли, которую ему предстоит сыграть через мгновение, достигнет назначенного места. Надо было подождать знака режиссера.

Я обернулся. Часы в витрине Ти-Ви-Эй показывали 10:25.

— Пошли, — решила Катлин и потянула меня за руку. — Зеленый.

Мы начали переходить улицу. Катлин шла быстрее, чем я. Она находилась справа от меня, и лишь на несколько дюймов впереди. До братьев Карамазовых оставалось совсем немного, но я не увидел их в тот вечер.

Что я услышал раньше? Издевательский визг тормозов или пронзительный женский крик? Я уже не помню.

Когда я очнулся на долю секунды, я лежал посреди улицы, на спине. Тысячи голов склонялись надо мной, словно в потускневшем зеркале. Головы были повсюду. Справа, слева, сверху и даже внизу. Все походили одна на другую. В одинаковых, широко раскрытых глазах отражались страх и любопытство. Одинаковые губы шептали одни и те же непостижимые слова.

Пожилой человек, казалось что-то говорил мне. Наверное, чтобы я не шевелился. У него были коротко остриженные волосы и усы. Катлин лишилась своих чудесных черных волос, которыми она так гордилась. Ее искаженное лицо утратило черты юности. Глаза расширились, словно в преддверии смерти, и, что совсем уж невероятно, у Катлин выросли усы.

«Я сплю, — подумал я. — Это всего лишь сон, который я забуду, когда проснусь. Иначе, как я оказался здесь, на мостовой? Почему все эти люди собрались вокруг меня, как будто я умираю? И откуда вдруг у Катлин взялись усы?»

Звуки, доносившиеся со все: сторон, бились о завесу тумана и не могли проникнуть сквозь нее. Мне не удавалось уловить суть того, что говорилось вокруг. Я хотел сказать им чтобы они замолчали, так как я их не слышу. Я спал, а они бодрствовали. Но я не мог произнести ни звука. Я оглох и онемел ото сна.

В голове вертелось все одно и то же стихотворение Дилана Томаса о том, что «нельзя исчезнуть в темноте безгласно», а нужно «бунтовать, не дать огню угаснуть».

Закричать? Глухонемые не кричат. Робкие, безразличные, они безгласно исчезают во тьме. Они не кричат чтобы не дать огню угаснуть. Они не могут — их рты полны крови.

Бесполезно кричать, когда твой рот полон крови — люди видят кровь, но не слышат твой крик. Поэтому я молчал. К тому же мне снился летний вечер, хотя тело мое леденело. Жара изнуряла, лица, склонившиеся надо мною, были покрыты ютом, пот струился и падал каплями, одна за другой — в такт, а мне казалось, что я окоченел, что я умираю. Как можно закричать, чтобы прогнать сон? Как можно возопить, чтобы не дать огню угаснуть, взбунтоваться против жизни, которую сковывает холод, против уходящей из жил крови?

Только позже, гораздо позже, когда я уже был вне опасности, Катлин рассказала мне о том, как произошел несчастный случай.

Приближавшееся с левой стороны такси сшибло меня на большой скорости и проволокло несколько ярдов по земле. Катлин внезапно услышала скрежет тормозов и отчаянный женский крик.

Она едва успела обернуться, как толпа уже окружила меня. Сначала Катлин не поняла, что человек, лежащий под ногами у зевак, это я.

Потом, почти уверенная, что это я, она пробилась сквозь толпу и увидела меня, раздавленного болью, скорченного, с головой между колен.

А люди все говорили и говорили без умолку…

— Он мертв, — сказал один из них.

— Нет, гляди-ка, шевелится.

Через двадцать минут приехала карета «Скорой помощи», возвещая о себе воем сирены. Все это время я почти не подавал признаков жизни. Я не кричал, не стонал, не произносил ни слова.

В «Скорой» я несколько раз ненадолго приходил в сознание. В эти минуты я давал Катлин поразительно точные инструкции: я просил ее сообщить в редакцию, позвонить одному из моих друзей, чтобы он временно заменил меня, отменить различные встречи, внести плату за квартиру, оплатить счета за телефон и прачечную. Поручив вниманию Катлин последнюю из этих неотложных проблем, я закрыл глаза и не открывал их потом пять дней.

Катлин также рассказала мне, что первая больница, в которую меня привезла «Скорая», отказалась меня принять. Не было свободных палат, все койки заняты. По крайней мере, так ей сказала. Но Катлин думала, что это всего лишь предлог. Едва взглянув на меня, врачи решили, что я безнадежен. От умирающего лучше было поскорее избавиться.

«Скорая» поехала в Центральную нью-йоркскую больницу. Здесь, похоже, умирающих не боялись. Дежурный врач, спокойный, симпатичный парень, тут же занялся мною, пытаясь поставить диагноз.

— Итак, доктор? — спросила Катлин.

Каким-то чудом ей разрешили остаться в операционной, пока доктор Пол Рассел оказывал мне первую помощь.

— Для начала довольно скверно, — ответил молодой врач и пояснил профессиональным тонем: «Все кости с левой стороны тела переломаны, внутреннее кровоизлияние, сотрясение мозга. Насчет глаз пока не могу сказать, задеты они или нет. То же самое с мозгом. Будем надеяться, что мозг не пострадал».

Катлин старалась не заплакать.

— Что можно сделать, доктор?

— Молиться.

— Вы серьезно?

— Вполне серьезно.

Его голос был бесстрастен, как у старика. Посмотрев на Катлин, молодой врач спросил: «Кто вы ему? Жена?»

Будучи на грани истерики, Катлин лишь отрицательно покачала головой.

— Невеста?

— Нет, — прошептала она.

— Подруга?

— Да.

Смутившись на мгновение, он мягко спросил ее: «Вы любите его?»

— Да, — шепнула Катлин.

— Ну что ж, тогда мы можем не терять надежды. Любовь не менее сильна, чем молитва. Иногда даже более.

И тут Катлин разрыдалась.

Врачи ждали и совещались три дня и, наконец, решили, что стоит попытаться сделать операцию. В любом случае, терять мне было особо нечего. С другой стороны, если повезло, и все пойдет хорошо…

Операция длилась долго, больше пяти часов. Двум хирургам пришлось работать по очереди. Мой пульс снижался до опасной черты, я почти испустил дух. Применив переливание крови, инъекции и кислород, они вернули меня к жизни.

В конце концов, хирурги решили ограничиться операцией бедра. Лодыжка, ребра и другие мелкие переломы могли подождать. Жизненно важным пока что было остановить кровотечение, сшить порванные артерии и закрыть разрез.

Меня привезли обратно в палату, и два дня я висел на волоске между жизнью и смертью. Доктор Рассел, который преданно ухаживал за мной, по-прежнему мрачно смотрел на будущее. Температура держалась слишком высокая, и я терял чересчур много крови.

На пятый день я, наконец, пришел в сознание.

Никогда не забуду: я открыл глаза, и мне тут же пришлось их зажмурить — белизна палаты ослепила меня. Прошло несколько минут, прежде чем я снова смог открыть глаза и сориентироваться в пространстве и времени.

По обе стороны от моей постели со стен списали бутылки с плазмой. Я не мог пошевелить руками — две большие иглы были прикреплены к ним хирургической лентой. Все было наготове для экстренного переливания крови.

Я попробовал шевельнуть ногой — мое тело больше не повиновалось мне. Внезапно меня охватил страх, что я останусь парализованным. Я делал сверхчеловеческие усилия, чтобы закричать, позвать сиделку, врача, кого-нибудь, чтобы узнать правду. Но я был слишком слаб. Звуки застревали у меня в горле. «Может быть, я лишился и голоса», — подумал я.

Я чувствовал себя одиноким, покинутым. В глубине души я ощутил сожаление — лучше бы я умер.

Час спустя в палату вошел доктор Рассел и сказал мне, что я буду жить. Мне не ампутируют ноги. Я не могу шевелить ими, потому что они в гипсе, который покрывает все мое тело. Только голова, руки и пальцы ног виднелись снаружи.

— Ты вернулся издалека, — сказал молодой врач.

Я не отвечал. Я все еще сожалел, что вернулся издалека.

— Благодари Бога, — продолжал он.

Я взглянул на него пристальнее. Он сидел на краю моей койки, скрестив пальцы, и его глаза были полны искреннего любопытства.

— Как можно благодарить Бога? — спросил я.

Я всего лишь шептал, но я мог говорить. Это наполнило меня таким ликованием, что слезы навернулись на глаза. То, что я остался в живых, почти не трогало меня. Но осознав, что я по-прежнему могу говорить, я так разволновался, что не мог этого скрыть.

У врача было сморщенное детское личико и светлые волосы. Его прозрачные голубые глаза излучали добродушие. Он очень внимательно меня рассматривал, но мне это было безразлично. Я был слишком слаб.

— Как можно поблагодарить Бога? — повторил я.

Я бы хотел добавить: за что благодарить Его? Я уже давно не мог понять какие такие заслуги есть у Бога перед человеком.

Врач все так же пристально рассматривал меня, очень пристально. Странный блеск — может, странная тень — мелькнули в его глазах.

Вдруг сердце мое подпрыгнуло. «Ему что-то известно», — подумал я в испуге.

— Тебе холодно? — спросил он, все еще глядя на меня.

— Да, — ответил я с тревогой, — мне холодно.

Мое тело трепетало.

— У тебя жар, — пояснил он.

Обычно они пробуют пульс. Или прикасаются ко лбу тыльной стороной ладони. Он этого не делал. Он знал.

— Мы постараемся сбить температуру, — продолжал он, как бы подводя итог. — Мы будем делать тебе уколы, много уколов. Пенициллин. Каждый час, днем и ночью. Теперь наш главный враг — температура.

Врач умолк и прежде, чем продолжить, долго смотрел на меня. Казалось, он искал знака, намека, решения задачи, условия которой я не мог уловить.

— Мы опасаемся инфекции, — снова заговорил он. — Если температура поднимется, тебе крышка.

— И враг победит, — сказал я тоном, обозначающим иронию. — Видите ли, недаром говорят: самого жестокого врага человек носит в себе. Ад не создан кем-то другим, он с нами. Ад — это сжигающий жар, от которого холодно.

Необъяснимая связь возникла и крепла между нами. Мы говорили языком взрослых мужчин, находящихся в прямом контакте со смертью. Я попытался изобразить улыбку, но из-за холода мне удалось только ухмыльнуться. Именно поэтому я не люблю зиму: улыбки становятся неопределенными.

Доктор Рассел встал.

— Я пришлю тебе сестру. Пора делать укол.

Он потеребил губы пальцами, как будто для того, чтобы сосредоточиться, и добавил: «Когда ты почувствуешь себя лучше, нам будет о чем поговорить».

Снова у меня возникло неприятное чувство, что он знает — или, по меньшей мере, что-то подозревает.

Я прикрыл глаза. Внезапно я осознал ту боль, которая терзала меня. Раньше я не замечал ее. А теперь боль заполнила все. Она была в воздухе, которым я дышал, в словах, которые складывались в моем мозгу, в гипсе, покрывавшем мое тело, словно раскаленная кожа. Как мне удавалось не чувствовать ее до сих пор? Должно быть, я был слишком поглощен беседой с врачом. Знал ли он, как я страдаю, как я мучаюсь? Знал ли он, что мне холодно? Знал ли он, что страдание сжигало мою плоть, но то же время я содрогался от невыносимого холода, будто меня то бросали в печь, то окунали в ледяную ванну? Видимо, да, он знал. Пол Рассел был наблюдательным врачом. Он видел, что я неистово кусаю губы.

— Тебе больно, — заметил он.

Рассел стоял неподвижно в ногах моей кровати. Мне было стыдно, что я скриплю зубами в его присутствии.

— Это нормально, — продолжал он, не дожидаясь ответа. — Ты покрыт ранами. Твое тело сопротивляется. Болью оно выражает свой протест. Но я говорю себе: боль нам не враг, главное — жар. Если температура поднимется, твое дело плохо.

Смерть. Я размышлял: «Он думает, что смерть — мой враг. Он ошибается. Смерть мне не враг. Если он этого не знает, то он не знает ничего. Или, по крайней мере, не знает всего. Он видел, как я возвратился к жизни, но он не знает, что я думаю о жизни и смерти. Или, может, он знает, но не подает виду?». Сомнение, словно пчела, настойчиво жужжало внутри меня, заставляло мои нервы напрягаться до предела.

Я ощущал жар, чувствовал, как он растекается, хватает меня за волосы, и волосы превращаются в пылающий факел. Жар швырял меня из одного мира в другой, вверх и вниз, высоко-высоко и низко-низко, будто хотел показать мне холод вершин и пламя бездны.

— Дать тебе болеутоляющее? — спросил врач.

Я покачал головой: «Нет, я ничего не хочу. Мне ничего не надо». Я не боялся.

Я слышал его шаги, когда он направился к двери. Дверь, скорее всего, находилась где-то позади меня. «Пусть идет, — подумал я. — Меня не пугает одиночество, я не боюсь бродить между жизнью и смертью. Нет, он мне не нужен. Я не боюсь. Пусть уходит!»

Он открыл дверь, но замешкался, прежде чем закрыть ее. Он остановился. Не собирается ли он вернуться?

— Кстати, — сказал он тихо, так тихо, что я едва мог расслышать, — я чуть не забыл сказать тебе… Катлин… она исключительно приятная молодая женщина. Исключительно приятная…

Сказав это, он спокойно вышел из комнаты. Теперь я был один. Так одинок, как может быть только парализованный и страдающий человек. Скоро придет сестра со своим пенициллином, чтобы бороться с врагом. С ума сойти можно: сражаться с врагом уколами, с помощью медсестры. Да это же смешно! Но я не смеялся. Мускулы моего лица застыли, окоченели.

Сестра, видимо, скоро придет. Так сказал молодой врач. Его голос спокоен, как у старика, который только сейчас понял, что добродетель сама по себе является наградой. Что еще он сказал? Что-то про Катлин. Да, он упоминал ее имя. Приятная молодая женщина. Нет, не это. Он сказал что-то другое: исключительно приятная. Точно, так и есть. Именно так он и сказал: «Катлин приятная молодая женщина». Я отлично помню: исключительно приятная.

Катлин… Где-то она сейчас? В каком мире? В одном из верхних или в одном из нижних?[9] Надеюсь, что она не придет. Надеюсь, что она не появится в этой комнате. Я не хочу, чтобы она видела меня в таком состоянии. Я надеюсь, что она не придет с сиделкой. Я надеюсь, что она не станет сиделкой. И не будет давать мне пенициллин. Я не хочу ее помощи в борьбе с врагом. Она приятная девушка, исключительно приятная, но она не понимает. Она не понимает, что смерть — не враг. Это было бы чересчур просто. Она не понимает. Она слишком верит в силу любви, в ее всемогущество. Люби меня, и ты спасен. Возлюбите друг друга, и все будет хорошо, страдание навеки покинет наш мир. Кто это сказал? Христос, наверное. Он тоже слишком верил в любовь. Что до меня, любовь или смерть, все едино. Я мог рассмеяться при мысли и о том, и о другом. И сейчас, я тоже могу расхохотаться. Да, но мускулы на моем лице не повинуются мне. Слишком холодно.

В тот день — нет, вечер — тот вечер, когда я впервые встретил Катлин, было холодно.

Зимний вечер. Снаружи ветер, такой, что может прорваться сквозь стены и деревья.

— Пойдем, — сказал Шимон Янай. — Я хочу познакомить тебя с Галиной.

— Дай мне послушать ветер, — ответил я. У меня не было настроения болтать. — Ветер может рассказать побольше, чем твоя Галина. В звуках ветра слышатся жалобы и молитвы погибших душ. Погибшие души могут рассказать больше, чем живые.

Шимон Янай, обладатель самых красивых усов в Палестине, если не на всем Ближнем Востоке, не обращал внимания на мои слова.

— Пошли, — сказал он, держа руки в карманах, — Галина ждет нас.

Я сдался. Я подумал: «Быть может, Галина — тоже погибшая душа».

Мы стояли в фойе парижской балетной студии, Ролан Пети Компани или Марк де Кюва, уже не помню. Был антракт.

— Надо полагать, Галина привлекательная женщина, — сказал я, пока мы шагали через фойе к бару.

— О чего ты взял? — спросил Шимон Янай с видимым интересом.

— Судя по тому, как ты вырядился сегодня вечером… Ты смахиваешь на прощелыгу.

Мне нравилось дразнить его. Шимону было лет сорок. Высокий, пышноволосый, с голубыми мечтательными глазами, он не любил, чтобы его воспринимали всерьез. «Ты проводишь часы перед зеркалом, чтобы взъерошить волосы, испортить узел на галстуке, измять брюки», — часто шутил я над ним, правда, дружески. В его страсти к богеме было что-то патетическое.

Я хорошо его знал, так как он часто приезжал в Париж и подбрасывал мне материал дли газеты. Он любил общество журналистов, он нуждался в них. В Париже он представлял Еврейское Движение Сопротивления — государство Израиль еще не родилось — и он не стеснялся признавать, что пресса может оказаться полезной для него.

Галина, с бокалом в руке, ждала нас в баре. Ей было около тридцати. Худое, узкое лицо, бледное, с выражением вечного испуга. Так выглядит женщина, борющаяся со своим прошлым.

Мы пожали друг другу руки.

— Я представляла вас старше. — Она смущенно улыбалась.

— Так оно и есть, — сказал я. — Временами я стар, как ветер.

Галина засмеялась. На самом деле она не умела смеяться. Ее смех надрывал сердце, он преследовал, как погибшая душа.

— Нет, серьезно, — заметила она, — я читала ваши статьи. Они написаны человеком, стоящим в конце жизненного пути, утратившим надежды.

— Это признак юности, — ответил я. — Молодым сегодня не верится, что они когда-нибудь будут старыми, они убеждены, что умрут молодыми. Старики — вот истинные юноши нашего поколения. Они хоть могут похвастаться, что у них было то, чего нет у нас: отрезок жизни, называемый юностью.

Лицо молодой женщины стало еще бледнее. — То, что вы говорите — ужасно.

Я расхохотался, но мой смех, наверное, прозвучал неестественно: смеяться мне хотелось не больше, чем разговаривать.

— Не слушайте меня, — сказал я. — Шимон вам скажет — я никогда не говорю всерьез. Я играю, только и всего. Играю, чтобы напугать вас. Но вы не обращайте внимания. Все, что я говорю — просто ветер.

Я собирался покинуть их под обычным предлогом неотложного телефонного звонка — когда заметил тревогу в глазах Галины.

— Шимон! — воскликнула она, не повышая голоса, — смотри, кто здесь — Катлин.

Шимон взглянул туда, куда она указывала, и на мгновение — только на мгновение — по его лицу пробежала тень. Щеки потемнели, как от тяжелого воспоминания.

— Пойди, пригласи ее к нам, — сказала Галина.

— Но она не одна…

— Только на минутку! Она подойдет.

Она подошла. И тогда- то все и началось.

Конечно, я легко мог уйти, пока Шимон говорил с ней в другом конце фойе. Мой телефонный звонок был столь же неотложен, как и раньше. Мне вовсе не хотелось оставаться. На первый взгляд все походило на классическую ситуацию. Три персонажа: Шимон, Галина, Катлин. Галина любит Шимона, который не любит ее. Шимон любит Катлин, которая не любит его. Катлин любит… не знаю, кого она любила, и меня это не волновало. Я подумал: они заставляют страдать друг друга в тесно замкнутом кругу. Лучше держаться от них подальше, не быть даже свидетелем. Страдание в чистом виде никогда не интересовало меня. Страдания других людей привлекают меня только в той мере, в какой они позволяют человеку, готовому взбунтоваться, осознать свою силу и свою слабость. В любви Галины и Шимона ни о чем подобном не могло быть и речи.

— Мне нужно идти, — сказал я Галине.

Она взглянула на меня, но не услышала — она следила за Шимоном и Катлин, стоявшими в конце фойе.

— Мне нужно идти, — повторил я.

Казалось, что она пробудилась от сна и с удивлением рассматривает меня. «Останься, пожалуйста», — сказала она застенчиво, почти униженно. Потом добавила, то ли чтобы убедить меня, то ли чтобы подчеркнуть свое безразличие: «Сейчас познакомишься с Катлин. Она потрясающая девушка. Вот увидишь».

Возражать было бессмысленно: подошли Шимон и Катлин.

— Хелло, Галина, — сказала Катлин по-французски, с сильным американским акцентом.

— Хелло, Катлин, — ответила Галина, с трудом скрывая некоторую нервозность. — Позволь представить тебе нашего друга…

Без единого жеста, не двигаясь, не произнося ни слова, Катлин и я долго смотрели друг на друга, будто устанавливая прямую связь. У нее было продолговатое, симметричное лицо, необычайно красивое и трогательное. Чуть вздернутый нос подчеркивал чувственность губ. Ее миндалевидные глаза были полны темным, потаенным огнем — дремлющий вулкан. Да, с ней возможно истинное взаимопонимание. Внезапно я понял, почему смех Галины утратил беззаботность.

— Вы уже знакомы? — спросила Галина со своей смущенной улыбкой. — У вас такой вид, как будто вы знаете друг друга.

Шимон молчал. Он смотрел на Катлин.

— Да, — ответил я.

— Что? — воскликнула Галина, не веря своим ушам, — вы уже встречались?

— Нет, — ответил я, — но мы уже знаем друг друга.

Усы Шимона едва заметно дрогнули. Положение становилось неловким, но тут зазвенел звонок. Антракт закончился, фойе начало пустеть.

— Мы увидим тебя после спектакля? — спросила Галина.

— Боюсь, что нет, — ответила Катлин. — Меня ждут.

— А вас? — Галина взглянула на меня, ее глаза наполнились холодной печалью.

— Нет, — ответил я, — мне нужно позвонить. Это срочно.

Галина и Шимон ушли. Мы были одни. Катлин и я.

— Ты говоришь по-английски? — спросила она меня быстро, словно спешила куда-то.

— Да.

— Подожди меня, — сказала она.

Она быстро подошла к человеку, ждавшему ее в другом конце фойе и сказала ему несколько слов. Я все еще мог уйти. Но для чего убегать? И куда? Пустыня повсюду одинакова, души погибают в ней. А иногда они развлекаются, убивая души, которые еще не погибли.

Когда через несколько секунд Катлин вернулась, по ее лицу мелькнуло вызывающее и решительное выражение, будто она только что завершила самое главное дело своей жизни. Человек, которого она мгновение назад покинула и унизила, стоял совершенно неподвижно, оцепеневший, словно пораженный проклятьем.

В зале поднялся занавес.

— Пойдем, — сказала Катлин по-английски.

Мне хотелось задавать вопрос за вопросом, но я решил оставить их на потом.

— Ладно, — сказал я, — пойдем.

Мы быстро вышли из фойе. Человек остался там один. Долгое время я опасался снова заходить в этот театр. Я боялся обнаружить спутника Катлин на том самом месте, где мы его оставили.

Мы спустились по лестнице, взяли наши пальто и вышли на улицу, где ветер злобно хлестнул нас. Воздух был прозрачен и чист, как на вершинах заснеженных гор.

Мы пошли. Было холодно. Мы двигались медленно, будто пытаясь доказать, что мы сильны, и холод не властен над нами.

Катлин не взяла меня за руку, и я не дотронулся до ее руки. Она не смотрела на меня, и я не глядел на нее. Каждый из нас продолжал бы шагать в том же темпе, если бы другой вдруг остановился, чтобы подумать или помолиться.

Мы молча шли вдоль Сены час или два, перешли через мост Де Шателье, и потом, когда мы дошли до середины моста Сен-Мишель, я остановился посмотреть на реку. Катлин сделала еще пару шагов и тоже остановилась.

В Сене отражались уличные фонари и небо. Теперь река показала нам свое загадочное зимнее лицо, его мрачную задумчивость. Здесь гаснет любая жизнь, умирает всякий свет. Я взглянул вниз и подумал, что когда-нибудь тоже умру.

Катлин подошла ближе и хотела что-то сказать. Движением головы я остановил ее.

— Не разговаривай, — сказал я ей немного спустя.

Я все еще думал о смерти и не хотел, чтобы Катлин со мной разговаривала. Только в тишине, склонившись над зимней рекой, можно по-настоящему размышлять о смерти.

Однажды я спросил мою бабушку: «Как не замерзнуть зимой в могиле?»

Моя бабушка была простой, набожной женщиной, которая видела Бога повсюду — даже в зле, даже в наказании, даже в несправедливости. Никакое событие не могло ее заставить сократить молитвы. Ее кожа походила на белый песок пустыни. На голове она носила огромную черную шаль, с которой, похоже, никогда не могла расстаться.

— Тому, кто не забывает Бога, не холодно в могиле, — сказала бабушка.

— Что же его согревает? — настаивал я.

Ее тонкий голос перешел в шепот — это был секрет: «Сам Господь». Добрая улыбка озарила лицо бабушки до самой шали, покрывавшей ее лоб. Она всегда улыбалась так, когда я задавал вопрос с очевидным ответом.

— Это что, значит, Бог лежит в могилах, с мужчинами и женщинами, которых похоронили?

— Да, — заверила меня бабушка. — Это Он их согревает.

Я помню, что странная грусть нахлынула тогда на меня. Мне стало жалко Бога. Я подумал: «Он несчастнее человека, который умирает только раз, и его хоронят только в одной могиле».

— Бабуля, скажи, а Бог тоже умирает?

— Нет, Бог бессмертен.

Ее ответ обрушился на меня, как удар. Мне захотелось плакать. Бога хоронят заживо! Я бы предпочел поменяться ролями, считать, что Бог смертен, а человек живет вечно. Лучше думать, что когда человек делает вид, будто умирает — это Бога засыпают землей.

Катлин коснулась моей руки. Я отпрянул.

«Не трогай меня», — сказал я ей. Я думал о моей бабушке. Ведь невозможно по-настоящему вспомнить покойную бабушку, если ты не один, и если девушка с черными волосами — черными, как бабушкина шаль — трогает тебя за руку.

Внезапно я понял — в улыбке бабушки таился смысл, которому предстояло оказаться в будущем. Бабушку мой вопрос не беспокоил, она знала, что ее не коснется холод могилы. Ее тело не было погребено, его предали ветру и развеяли на все четыре стороны. И это ее тело — белое и черное тело моей бабушки — хлестало меня по лицу, будто в наказание за то, что я забыл. Нет, бабушка! Я не забыл. Всякий раз, когда мне холодно, я думаю о тебе, только о тебе.

— Пойдем, — сказала Катлин. — Я замерзаю.

Мы двинулись дальше. Ветер резал нам лица, но мы шли вперед, не прибавляя шагу. Наконец мы остановились на бульваре Сен-Жермен, напротив Дю Мажо.

— Пришли, — сказала она.

— Ты здесь живешь?

— Да. Хочешь подняться?

Я с трудом удержался, чтобы не сказать «нет». Мне так хотелось остаться с ней, разговаривать с ней, трогать ее волосы, увидеть, как она засыпает. Но я боялся разочароваться.

— Заходи, — настаивала Катлин.

Она открыла тяжелую дверь, и мы, поднявшись на один лестничный пролет, вошли в ее квартиру.

Я промерз. И я думал о моей бабушке, лицо которой было белым, как прозрачный песок пустыни, а шаль черной, как беспроглядная ночь кладбища.

— Кто ты?

Я едва слышал свой голос. Тысячи игл впрыскивали огонь в мою кровь. Я изнывал от жажды, у меня был жар. В горле пересохло, вены едва не лопались. И все же, холод не покидал меня. Мое тело сотрясали судороги, оно трепетало, словно дерево в бурю, словно морской ветер, словно море в голове безумца, пьяницы, умирающего.

— Кто ты? — снова спросил я, а зубы мои стучали. Я чувствовал, что в комнате кто-то есть.

— Сиделка, — ответил незнакомый голос.

— Воды, — сказал я. — Я хочу пить. Я горю. Пожалуйста, дай мне воды.

— Тебе нельзя пить, — ответил голос. — Тебе плохо. Если ты попьешь, тебя вырвет.

Невольно, я тихо заплакал.

— Ну, сейчас, — сказала сиделка, — я хочу смочить тебе лицо.

Она обтерла мне лоб, а потом губы мокрым полотенцем, которое вспыхнуло, едва коснулось моей кожи.

— Который час? — спросил я.

— Шесть.

— Вечера?

— Да.

Я подумал: «Когда доктор Рассел приходил меня проведать, до полудня было еще далеко. Шесть уколов пенициллина, а я и не заметил».

— Тебе больно? — спросила сиделка.

— Я хочу пить.

— Это тебе из-за температуры пить хочется.

— У меня все еще высокая температура?

— Да.

— Какая?

— Высокая.

— Я хочу знать.

— Я не имею права говорить тебе. Такой порядок.

Дверь открылась, кто-то вошел. Шепот.

— Итак, мой друг, что ты хочешь сказать?

Доктор Рассел старался держаться небрежно.

— Я хочу пить, доктор.

— Враг не хочет отступать, — сказал он. — Ты должен держаться.

— Он победит, доктор. Он не страдает от жажды.

Я подумал: бабушка меня бы поняла. В газовой камере не было ни воздуха, ни воды, и там было жарко. Жарко было в той комнате, где сине-багровые тела смяли сине-багровое тело бабушки. Как и я, она, должно быть, открывала рот, чтобы глотнуть воздуху, глотнуть воды. Но там, где она находилась, не было воды, и там не было воздуха. Она пила только смерть, подобно тому, как мы глотаем воду или воздух — рот разинут, глаза закрыты, пальцы стиснуты.

Неожиданно я ощутил странное желание — заговорить во весь голос. Рассказать о бабушкиной жизни и смерти, описать ее черную шаль, которая, бывало, пугала меня. Бабушка приободряла меня простой, ласковой улыбкой, она была моим прибежищем. Всякий раз, когда отец бранил меня, она вмешивалась: «Отцы — они все такие, — объясняла она, улыбаясь. — Сердятся из-за пустяков».

Однажды отец дал мне пощечину. Я стянул немного денег из кассы, чтобы отдать их моему однокласснику. Это был болезненный, бедный мальчик, его прозвали Хаим-сирота. Мне всегда было неловко в его присутствии. Я понимал, что я счастливее его и поэтому чувствовал себя виноватым. Виноватым в том, что мои родители живы. Вот почему я украл деньги. Но когда отец выпытывал у меня, куда я девал деньги, я не сказал ему. В конце концов, не мог же я сказать моему отцу, что чувствую себя виноватым в том, что он жив! Он ударил меня по лицу, а я убежал к бабушке. Ей я мог рассказать всю правду. Она не ругала меня. Сидя посреди комнаты, она усадила меня к себе на колени и заплакала. Ее слезы капали мне на голову, которую она прижимала к своей груди, и, к моему удивлению я обнаружил, что бабушкины слезы так горячи, что сжигают все на своем пути.

— Она здесь, — сказал врач, — за дверью, в холле. Хочешь, чтобы она зашла?

Ужас придал мне силы, и я закричал: «Нет! Не надо, не надо!»

Я подумал, что он говорит о моей бабушке. Я не хотел ее видеть. Я знал, что она умерла — быть может, от жажды — и я боялся, что она окажется не такой, какой я ее помню. Я боялся, что у нее не будет ни черной шали на голове, ни этих обжигающих слез в глазах, ни того ясного, спокойного выражения лица, которое заставляло меня забывать о холоде.

— Тебе нужно увидеться с ней, — мягко сказал врач.

— Нет! Не сейчас!

Слезы оставляли следы на моих щеках, губах и подбородке. Время от времени они даже проскальзывали под гипс. Почему я плакал? Я и сам не знал. Наверное, из-за бабушки. Она очень часто плакала. Она плакала и когда бывала счастлива, и когда несчастлива. Если же она не радовалась и не горевала, то плакала оттого, что больше уже не чувствовала всего того, что приносит с собой радость и печаль. Я хотел доказать ей, что унаследовал ее слезы, которые, как сказано, отворяют все двери.

— Как хочешь, — сказал врач. — Катлин может прийти и завтра.

Катлин! При чем она здесь? Как она встретилась с бабушкой? Она что, тоже умерла?

— Катлин? — сказал я, откинув, наконец, голову. — Где она?

— За дверью, — сказал врач чуть удивленно. — В холле.

— Приведите ее.

Дверь открылась, и легкие шаги направились к моей постели. Я снова изо всех сил попытался открыть глаза, но мои веки были словно заштопаны.

— Как дела, Катлин? — спросил я едва слышным голосом.

— Нормально.

— Полюбуйся на последнюю жертву Дмитрия Карамазова.

Катлин выдавила смешок.

— Ты был прав, это скверный фильм.

— Лучше умереть, чем смотреть его.

Смех Катлин прозвучал неестественно.

— Ты преувеличиваешь.

Шепот. Врач разговаривал с ней очень мягко.

— Я должна уйти, — сказала Катлин. Она казалась расстроенной.

— Переходи улицу осторожно.

Она наклонилась, чтобы поцеловать меня. Застарелый страх овладел мною.

— Не надо целовать меня, Катлин!

Она резко отдернула голову. На миг в палате стало тихо. Потом я почувствовал у себя на лбу ее руку. Я хотел сказать Катлин, чтобы она побыстрее убрала руку, а то ее рука может вспыхнуть, но Катлин уже сама отвела ее.

Катлин на цыпочках вышла из комнаты, врач последовал за ней. Сиделка осталась со мной. Мне очень хотелось узнать, как она выглядит: старая или молодая, симпатичная или угрюмая, блондинка или брюнетка… Но я по-прежнему не мог приподнять веки. Все мои попытки приоткрыть глаза оставались безуспешными. В какой-то момент я подумал, что одного усилия воли недостаточно, что нужно воспользоваться обеими руками. Но мои руки были привязаны к краям кровати, и большие иглы все так же торчали из них.

— Я сейчас сделаю тебе два укола, — заявила сиделка, но по ее голосу я ничего не мог определить.

— Два? Зачем два?

— Сначала пенициллин, а второй — чтобы помочь тебе заснуть.

— А третьего от жажды у вас нет? — я дышал с трудом. Мои легкие, казалось, вот-вот лопнут, словно пустые кастрюли, позабытые на огне.

— Ты уснешь и не будешь чувствовать жажды.

— А мне не приснится, что я хочу пить?

Сиделка откинула покрывало. «Я сделаю тебе укол от снов».

«Она симпатичная, — подумал я. — У нее золотое сердце. Она страдает, когда я страдаю. Когда меня мучает жажда, она спокойна. Она спокойна, когда я сплю и когда вижу сны. Наверное, она молода, красива, обаятельна, прелестна. У нее серьезное лицо и смеющиеся глаза, чувственный рот, созданный для поцелуев, а не для разговоров. Точь-в-точь, как глаза бабушки — они нужны были ей не для того, чтобы смотреть, не для того, чтобы удивляться, а просто для того, чтобы плакать».

Первый укол. Ничего. Я не почувствовал его. Второй укол, на этот раз в руку. Тоже ничего. Я испытывал такую боль, что даже не замечал уколов.

Сиделка опустила покрывало, сложила иглы в металлическую коробку, подвинула стул и щелкнула выключателем.

— Я гашу свет, — сказала она — Ты скоро уснешь.

Внезапно у меня возникла мысль, что она тоже захочет поцеловать меня перед уходом. Просто быстрый, ничего не значащий поцелуй в лоб или в щеку, а может, даже в глаза. В больницах так делают. Хорошая медсестра целует своих пациентов, когда желает им спокойной ночи. Но не в губы, только в лоб или в щеки. Это подбадривает больных. Пациент думает, что он не так уж болен, если женщина хочет поцеловать его. Он не знает, что рот сиделки предназначен не для того, чтобы говорить, и даже не для плача, а для того, чтобы успокаивать и целовать пациентов, чтобы они засыпали без страха, без страха остаться в темноте.

Я снова покрылся испариной.

— Вы не должны целовать меня, — прошептал я.

Сиделка дружески рассмеялась.

— Конечно, нет, а то ты пить захочешь.

Она вышла из комнаты. А я стал ждать, когда придет сон.

— Расскажи мне немного о себе, — сказала Катлин.

Мы сидели у нее в комнате, в приятном тепле. Мы слушали грегорианский хорал, и он вздымался в наших душах. Слова и музыка несли в себе такой покой, который никакая буря не могла нарушить.

Две чашки на маленьком столике все еще были наполовину полны. Кофе остыл. Полумрак заставлял меня прикрывать глаза. Усталость, которая одолевала меня в начале вечера, исчезла бесследно. Нервы напряглись, я ощущал, как время, проходя сквозь мое сознание, уносит с собой частицу меня.

— Расскажи, — сказала Катлин, — я хочу узнать тебя.

Она сидела справа от меня на большом диване, скрестив под собой ноги. Сон витал в воздухе, словно не зная, куда опуститься.

— Мне не хочется, — сказал я. — Мне не хочется говорить о себе.

Чтобы говорить о себе, чтобы по-настоящему говорить о себе, мне пришлось бы рассказать о моей бабушке. Мне не хотелось рассказывать о ней словами — историю моей бабушки можно было выразить только в молитве.

После войны, когда я приехал в Париж, меня часто, очень часто упрашивали рассказать. Я отказывался. Я считал, что мертвым ни к чему наши голоса. Мертвые не столь застенчивы, как я. Они не знали стыда, я же стеснялся и стыдился. Так уж заведено на свете: стыд терзает не палачей, а их жертвы. Самый большой стыд — это быть избранным судьбой. Человек, скорее предпочитает винить себя во всех мыслимых грехах и преступлениях, чем прийти к выводу, что Бог способен на самые ужасающие несправедливости. Я до сих пор всякий раз краснею, когда размышляю о том, как Бог забавляется со своими любимыми игрушками — людьми.

Однажды я задал моему учителю, кабалисту Кальману, вопрос: «С какой целью Бог создал человека? Я понимаю, что человеку нужен Бог. Но зачем Богу человек?»

Мой учитель прикрыл глаза, и отвердевшие сосуды, по которым мчались подгоняемые страхом истины, словно тысячи ран, прочертили замысловатый лабиринт на его лбу. После нескольких минут раздумья его губы сложились в тонкую отстраненную улыбку.

— Писание учит нас, — сказал он, — что если бы человек сознавал свою власть, то он бы утратил веру или разум. Человеку отведена роль, которая превосходит его. Бог нуждается в человеке, чтобы быть Единым. Мессия, призванный освободить человека, сам может быть освобожден только им. Мы знаем, что не только человек и Вселенная будут освобождены, но и Тот, кто установил их законы и связи. Отсюда следует, что человек, который всего лишь пригорошня праха — способен воссоединить время и его исток, вернуть Богу его собственный облик.

В то время я был слишком молод, чтобы понять значение слов моего учителя. Мысль о том, что существование Бога связано с моим, наполняла меня и жалкой гордостью, и глубоким сожалением.

Несколько лет спустя я увидел, как праведные благочестивые люди шли на смерть, распевая: «Нашим огнем мы сокрушим цепи изгнанного Мессии». Именно тогда меня поразил символический подтекст того, что сказал мой учитель. Да, Богу нужен человек. Осужденный на вечное одиночество, Он создал человека только для забавы, чтобы сыграть с ним, как с игрушкой. Вот что философы и поэты отказываются признать: в начале не было ни Слова, ни Любви, а только Смех, громовой вечный хохот, отзвуки которого обманчивее, чем миражи пустыни.

— Я хочу узнать тебя, — сказала Катлин.

Ее лицо потемнело. Сон, не найдя себе места, испарился. Я подумал: он бы мог войти в ее широко раскрытые глаза. Но сны никогда не приходят снаружи.

— Ты можешь возненавидеть меня, — сказал я ей.

Она еще глубже подтянула под себя ноги. Все ее тело сжалось, стало меньше, будто она хотела последовать за сном и исчезнуть вместе с ним.

— Попробую, — ответила она.

«Она возненавидит меня», — подумал я Это неизбежно. Повторится то, что уже однажды случилось. Одинаковые причины вызывают одинаковые последствия, одну и ту же ненависть. Повторениям отводится решающая роль в трагической перспективе нашего существования.

Я не знаю ни имени того человека, ни кто он был такой. Он первым выкрикнул, что ненавидит меня. Он олицетворяет всех безымянных и безликих людей, обитателей мира погибших душ.

Я находился на французском корабле по пути в Южную Америку. Это была моя первая встреча с морем. Большую часть времени я проводил на палубе, вглядываясь в волны, которые неутомимо рыли могилы лишь для того, чтобы снова их наполнить. Еще ребенком я искал Бога, потому что он представлялся мне великим и могучим, необъятным и бесконечным. Таким обликом обладало море. Теперь я понимал Нарцисса: он не упал в ручей, он бросился в него. В какой-то миг желание соединиться с морем стало столь сильным, что я едва не прыгнул за борт.

Мне нечего было терять, не о чем сожалеть. Я не был привязан к миру людей. Все, чем я дорожил, рассеялось дымом. Маленький дом с потрескавшимися стенами, где дети и старики склонялись в молитве или учились при печальном отсвете свечей, лежал в развалинах. Мой учитель, который первым открыл мне, что жизнь — это тайна, что за словами скрывается тишина, мой учитель, который всегда ходил, опустив голову, будто не осмеливался поднять глаза к небесам, уже давно обратился в пепел. И моя маленькая сестренка, которая дразнила меня за то, что я никогда не играл с ней (я был серьезный мальчик, слишком серьезный), моя маленькая сестренка больше не резвилась.

Именно тот незнакомец, сам того не ведая, помешал мне покончить с собой этой ночью. Я стоял у перил, когда он подошел сзади, не знаю, с какой стороны, и заговорил со мной. Он оказался англичанином.

— Прекрасная ночь, — сказал он, облокотившись на перила, почти касаясь моей правой руки.

— Прекрасная, — ответил я холодно.

Я подумал: прекрасная ночь для того, чтобы распрощаться с мошенниками, с постулатами, утратившими определенность, с идеалами, в которых таится предательство, с миром, где не осталось места ничему человеческому, с историей, которая не совершенствует душу, а толкает ее к разрушению!

Незнакомец не был задет моим дурным настроением. Он продолжал: «Небо так близко к морю, что трудно сказать, кто из них в ком отражается, кто в ком нуждается, и кто над кем властвует».

— Действительно, — все так же угрюмо ответил я.

Он умолк на миг. Я видел его профиль — тонкий, острый, благородный.

— Если бы море и небо начали войну, — продолжал он, — я бы, наверное, принял сторону моря. Небо вдохновляет только художников, но не музыкантов. Море же… Тебе не кажется, что море приближается к человеку в музыке?

— Может быть, — буркнул я враждебно.

Он снова умолк, как бы размышляя, не оставить ли меня в покое. Он решил не отступать.

— Сигарету? — предложил он, вытаскивая пачку.

— Спасибо, я не хочу курить.

Он закурил и бросил спичку за борт: падучую звездочку поглотила темнота.

— Там внизу танцуют, — сказал он, — ты не хочешь пойти?

— Мне не хочется танцевать.

— Ты предпочитаешь побыть наедине с морем, не так ли?

Его голос внезапно переменился, в нем проступила индивидуальность, он больше не был таким безразличным Я понятия не имел, что голос можно сменить, словно маску.

— Да, я — предпочитаю побыть наедине с морем, — ответил я раздраженно, выделив слово «наедине».

Он сделал несколько затяжек.

— Море. На какие мысли оно тебя наводит?

Я смутился. Моего собеседника окутывала темнота, мы не были знакомы, и вряд ли я узнал бы наутро в ресторане — все это давало ему преимущество. Говорить с незнакомцем — все равно, что обращаться к звездам — ни к чему не обязывает.

— Море, — сказал я, — наводит меня на мысли о смерти.

Мне показалось, что он улыбнулся.

— Я так и думал.

— Откуда вы знаете? — спросил я, недоумевая.

— Море обладает притягательной силой. Мне пятьдесят лет, из них тридцать я путешествую. Я знаю все моря на свете. Нельзя слишком долго смотреть на волны, особенно по ночам. И, особенно, одному.

Он рассказал мне о своем первом путешествии. Его жена была с ним, они только что поженились. Однажды ночью он оставил спящую жену и вышел на палубу подышать воздухом. И тогда он почувствовал чудовищную власть моря над теми, кто видит в нем свое искаженное отражение. Он был молод и счастлив, и все же он испытал почти непреодолимое желание прыгнуть, быть унесенным живыми волнами, чей рокот больше, чем что-либо другое, напоминает о вечности, покое, о бесконечном.

— Говорю тебе, — повторял он мягко, — нельзя слишком долго смотреть на море, особенно, одному. И, особенно, по ночам.

Тогда я тоже начал рассказывать ему о себе. Когда я узнал, что он размышлял о смерти и был заворожен ее тайной, он стал мне ближе. Я рассказал ему о том, о чем не рассказывал никому. О моем детстве и мистических исканиях, о моей страстной вере, о немецких концлагерях, о моей уверенности, что теперь я всего лишь посланец мертвых среди живых…

Я говорил несколько часов. Он слушал, тяжело облокотившись на перила, не перебивая, без единого движения, не отрывая глаз от тени, которая скользила за кораблем. Время от времени он закуривал, а если я останавливался посреди мысли или фразы, он молчал.

Иногда я оставлял фразы незаконченными, перескакивал с одного эпизода на другой, одним-двумя словами описывал людей, не упоминая о событиях, с ними связанных. Незнакомец требовал пояснений. Временами я говорил очень тихо, так тихо, что он не мог расслышать ни одного слова. Он хранил молчание и не двигался. Казалось, что за гранью молчания он не осмеливался существовать.

Только под утро он вновь обрел дар речи. Его голос поблек и звучал хрипло. Голос человека, который один в ночи смотрит на море, смотрит на свою смерть.

— Я хочу, чтобы ты знал, — сказал он, наконец, — наверное, я тебя возненавижу.

Я задохнулся от волнения. Мне захотелось пожать ему руку и поблагодарить его. Мало у кого хватило бы мужества по доброй воле выслушать меня до конца.

Незнакомец закинул голову назад, словно хотел убедиться, что небо все еще находится на своем месте. Внезапно, он стал колотить по перилам стиснутым кулаком и сдержанным сильным голосом повторять снова и снова: «Я возненавижу тебя… Я возненавижу тебя…»

Затем он повернулся и ушел.

Белая светящаяся полоса озарила горизонт. Море было спокойно, корабль погружен в сон. Звезды начали исчезать. Светало.

Я постоял на палубе весь день. На следующую ночь я вновь пришел на то же место. Незнакомец больше не появлялся.

— Попробую, — сказала Катлин.

Я встал и прошелся по комнате, чтобы размять ноги. Остановившись у окна, я посмотрел наружу. Тротуар на другой стороне улицы был покрыт снегом. Странный трепет охватил меня, лоб покрылся холодной испариной. Снова ночь пронесет свою ношу и настанет день. Я боялся дня. Ночью все лица казались знакомыми, каждый звук уже был однажды где-то услышан. Днем я натыкался только на незнакомцев.

— Знаешь, что мне про тебя сказал Шимон Янай? — спросила Катлин.

— Понятия не имею.

Что он мог ей сказать? Что он знает обо мне? Ничего. Он не знает, что когда закат подхватывает и уносит меня, мое сердце наполняется тоской по Сигету, городку моего детства. Сердце бьется так сильно, что я потом неделю не могу отдышаться. Шимон не знает, что хасидская мелодия, возвращающая человека к его истокам, трогает меня больше, чем Бах, Бетховен и Моцарт, вместе взятые. Он не может знать, что когда я смотрю на женщину, перед моими глазами встает образ моей бабушки.

— Шимон Янай считает, что ты святой, — сказала Катлин.

В ответ я не мог удержаться от громкого смеха.

— Шимон Янай говорит, что ты много страдал. Только святые много страдают.

Я хохотал без умолку. Я обернулся к Катлин, навстречу ее глазам, созданным не для того, чтобы смотреть и плакать, но для того, чтобы говорить, и, быть может, для того, чтобы смешить людей. Катлин прятала подбородок в воротник свитера, скрывая дрожащие губы.

— Я, святой? Вот так штука…

— Почему ты смеешься?

— Я смеюсь, — ответил я, все еще сотрясаясь от хохота, — потому что я не святой. Святые не смеются. Святые мертвы. Моя бабушка была святой: она умерла. Мой учитель был святым: он мертв. Но гляди, я-то жив! И я смеюсь. Я жив, и я смеюсь, потому что я не святой…

Поначалу я с трудом привыкал к мысли о том, что я жив. Я считал себя мертвым. Я не мог есть, читать, плакать: я представлял себя мертвым. Я думал, что я мертв, и мне только снится, что я жив. Я знал, что я больше не существую, что мое истинное Я осталось там, что мое нынешнее «Я» не имеет ничего общего с тем другим, настоящим. Я походил на сброшенную змеиную кожу.

Потом, когда я однажды шел по улице, старая женщина предложила мне подняться к ней в комнату. Она была такая старая, такая высохшая, что я не мог сдержать смех. Старуха побледнела и, казалось, сейчас рухнет к моим ногам.

— В тебе нет жалости? — сказала она подавленно.

И тогда меня вдруг осенило: я был жив, хохотал, насмехался над несчастной старухой, я мог унижать и мучить старух, которые, подобно святым, плевали на свои тела.

— Куда ведет страдание? — нервно спросила Катлин. — Разве не к святости?

— Нет! — заорал я.

Мой смех иссяк, я начал злиться. Я отошел от окна и остановился перед Катлин: она теперь сидела на полу, обхватив руками колени и опустив голову на руки.

— Те, кто утверждают это — лжепророки, — сказал я.

Я едва сдерживался, чтобы не закричать, не перебудить весь дом, а также мертвых, которые ждали снаружи, среди снежных вихрей.

— Страдание выставляет напоказ самое низкое, самое подлое, что есть в человеке, — продолжал я. — В страдании существует грань, переступив которую, ты становишься скотиной: ты продаешь свою душу — и хуже того, души своих товарищей — за кусок хлеба, за каплю тепла, за минуту забвения, за сон. Святыми становятся те, кто умирает раньше. Остальные, пережившие свою судьбу, не осмеливаются больше глядеть на себя в зеркало, они боятся увидеть свою внутреннюю суть: чудовище, издевающееся над несчастными женщинами и мертвыми святыми.

Катлин слушала, широко раскрыв глаза от изумления. Я говорил, она поникала все больше. Ее бледные губы неутомимо шептали одну и ту же фразу: «Продолжай! Я хочу знать все! Продолжай!»

Тогда я упал на колени, взял ее голову в свои руки и, глядя ей прямо в глаза, рассказал о моей бабушке, потом о моей маленькой сестричке, и о моем отце, и о моей матери. Самыми простыми словами я описал ей, как человек может стать могилой для непогребенного мертвеца.

Я говорил и говорил. В мельчайших подробностях я рассказывал о воплях и кошмарах, которые преследуют меня по ночам. А Катлин, бледная, с покрасневшими глазами, все так же молила: «Еще! Продолжай! Еще!»

Катлин твердила «еще» нетерпеливым голосом женщины, которая хочет насладиться до конца. Она упрашивает мужчину, которого любит, не останавливаться, не покидать ее, не разочаровывать, не бросать ее на полпути между экстазом и пустотой. «Еще… Еще…»

Я по-прежнему смотрел на Катлин и держал ее в руках. Я хотел избавиться от всей грязи, что скопилась во мне, излить ее прямо в зрачки, в губы Катлин, такие чистые, такие невинные, такие прекрасные.

Я опустошил душу. Мои самые затаенные мысли и желания, мои самые мучительные предательства, мою самую тонкую ложь — все это я выволок из себя и разложил перед ней, как нечистые жертвы, чтобы она видела их и обоняла их смрад.

Но Катлин жадно впитывала каждое мое слово, как будто хотела наказать себя за то, что раньше не страдала. Время от времени она подстегивала меня все тем же настойчивым голосом, который так напоминал голос старой проститутки: «Еще… Еще…»

Наконец, я остановился, обессиленный. Я вытянулся на ковре и закрыл глаза.

Мы долго молчали: час, может, два. Бездыханный, я покрылся испариной, рубашка прилипла к телу. Катлин не шевелилась. За окном ночь продолжала свой путь.

Внезапно раздался шум — по улице ехал грузовик молочника. Грузовик остановился у дверей.

Катлин вздохнула и сказала: «Мне хочется спуститься вниз и поцеловать молочника».

Я не ответил. У меня не было сил.

— Я хочу поцеловать молочника, — сказала Катлин, чтобы поблагодарить его. Поблагодарить за то, что он живой.

Я молчал.

— Ты ничего не говоришь. — Она казалась удивленной. — Тебе не смешно?

Я по-прежнему молчал, и она начала гладить мои волосы, потом ее пальцы стали изучать очертания моего лица. Мне нравилось, как она ласкает меня.

— Мне нравится, когда ты прикасаешься ко мне, — сказал я ей, не открывая глаз. Поколебавшись, я добавил: «Видишь, это лучшее доказательство того, что я не святой. Святые в этом отношении похожи на мертвых: они не знают желания».

Голос Катлин стал нежнее и зазвучал более вызывающе: «А ты хочешь меня?»

— Да.

Я снова чуть не рассмеялся: я, святой? Отличная шутка! Я, святой! Разве святой ощущает этот зов женского тела? Разве ему хочется обхватить женщину руками, покрыть ее поцелуями, кусать ее плоть, обладать ее дыханием, ее жизнью, ее грудью? Нет, святому вряд ли захочется овладеть женщиной, если за ним наблюдает его покойная бабушка. Бабушка носит черную шаль, и в этой шали словно заключены все дни и ночи мироздания.

Я сел и сказал со злостью: «Я не святой!»

— Нет? — спросила Катлин, не имея сил улыбнуться.

— Нет, — повторил я.

Я открыл глаза и увидел, что ей по-настоящему больно. Она кусала губы, на лице ее было написано отчаяние.

— Я докажу тебе, что я не святой, — сердито пробормотал я.

Не говоря ни слова, я начал ее раздевать. Катлин не сопротивлялась. Оставшись нагой, она уселась в той же позе, что и раньше. Положив голову на колени, она с тоской посмотрела на меня, когда я тоже разделся. Около ее рта пролегли две складки. Я видел страх в ее глазах. Я был доволен: она боялась меня, и мне это нравилось. Те, кто, подобно мне, оставили свои души в аду, пребывают здесь лишь для того, чтобы пугать людей, отражая их, как в зеркале.

— Сейчас я возьму тебя, — сказал я ей грубо, почти враждебно. — Но я не люблю тебя.

Я подумал: «Пусть она знает. Я отнюдь не святой. Я возьму ее, но ничего не дам ей. Святой вкладывает всего себя в любой свой поступок».

Катлин распустила волосы, они рассыпались по ее плечам. Ее грудь вздымалась нервными толчками.

— А если я влюблюсь в тебя? — спросила она с деланной наивностью.

— Вряд ли! Скорее ты меня возненавидишь.

Ее лицо слегка помрачнело, стало еще несчастней. «Боюсь, что ты прав».

Где-то над городом, в мире, закрытом туманом, возникла тень рассвета.

— Взгляни на меня, — сказал я.

— Я смотрю на тебя.

— Что ты видишь?

— Святого, — ответила она.

Я снова расхохотался. Вот мы, оба нагие, и один из нас святой? Какая чушь! Я взял ее грубо, стараясь причинить ей боль. Она закусила губы и не вскрикнула. Мы пробыли вместе весь день, допоздна.

Мы больше не сказали ни слова.

Мы ни разу не поцеловались.

Неожиданно, жар исчез. Мое имя вычеркнули из списка опасно больных. Меня по-прежнему мучила боль, но жизнь моя была уже вне опасности. Мне все еще давали антибиотики, но не так часто. Четыре укола в день, потом три, два. Наконец, ни одного.

Я пробыл в больнице почти неделю, причем три дня в гипсе, когда мне разрешили принимать посетителей.

— Твои друзья смогут навестить тебя сегодня, — сказала сиделка, умывая меня.

— Прекрасно, — сказал я.

— И это все? Ты не рад, что увидишь своих друзей?

— Конечно, я очень рад.

— Ты пришел издалека, — сказала она.

— Да, издалека.

— Ты не очень-то разговорчив.

— Не очень.

Я обнаружил, что у больного есть одна привилегия: можно молчать и не извиняться.

— После завтрака я приду и побрею тебя, — сказала сиделка.

— Это не обязательно, — ответил я.

Она явно не поверила мне: в больнице не делают ничего необязательного!

— Правда, необязательно. Я хочу отрастить бороду.

На миг она уставилась на меня, потом вынесла приговор.

— Нет, тебе нужно побриться. Так ты выглядишь слишком больным.

— Но я же болен.

— Разумеется, но после бритья тебе станет лучше.

Не давая мне времени ответить, она продолжала: «Почувствуешь себя, как новенький».

Она была молодая, смуглая, настойчивая. Высокая, в белом халате, застегнутом на все пуговицы, она возвышалась надо мной, и не потому, что стояла.

— Ладно, — сказал я, чтобы положить конец дискуссии.

— Раз так, я согласен.

— Отлично! Вот это парень!

Она радовалась своей победе, ее рот широко раскрылся, обнажив белые зубы. Смеясь, она стала рассказывать всякие истории, которые все сводились к одному: смерть боится нападать на тех, кто приводит себя в порядок по утрам. Похоже, секрет бессмертия заключается в правильном выборе крема для бритья.

Она помогла мне умыться, потом принесла завтрак.

— Я буду тебя кормить как младенца. Ты не стесняешься быть младенцем? В твоем возрасте?

Она вышла и тут же вернулась с электробритвой.

— Мы хотим, чтобы ты хорошо выглядел. Я хочу, чтобы моя детка была красивой!

Бритва ужасно дребезжала. Сиделка продолжала болтать. Я не слушал ее. Я думал о том вечере, когда произошел несчастный случай. Такси мчалось быстро. Я представить себе не мог, что попаду из-за него в больницу.

— Ну вот, — сказала сиделка сияя. — Теперь ты просто прелесть.

— Точно, — сказал я, — как новорожденный младенец!

— Погоди, я принесу тебе зеркало!

У нее были очень большие глаза с черными зрачками, а белок вокруг них был очень белым.

— Я не хочу зеркало, — сказал я.

— Я принесу, ты только посмотри.

— Послушай, — сказал я угрожающе, — если ты дашь мне зеркало, я разобью его. Разбитое зеркало приносит семь лет несчастья! Ты этого хочешь? Семь лет несчастья!

На секунду глаза ее застыли — она раздумывала, не шучу ли я.

— Правда, правда. Тебе любой скажет: никогда нельзя разбивать зеркало.

Она все еще смеялась, но теперь ее голос звучал тревожнее, чем раньше. Она вытерла руки о свой белый халат.

— Плохой мальчик, — сказала она, — ты мне не нравишься.

— Жаль, — ответил я, — я тебя обожаю!

Она что-то пробормотала себе под нос и вышла из палаты.

Я лежал лицом к окну и мог видеть со своей постели Ист-Ривер. Мимо проплывало суденышко — сероватое пятнышко на синем фоне. Мираж.

Кто-то постучал в дверь.

— Войдите!

Доктор Пол Рассел, держа руки в карманах, вернулся продолжить прерванный разговор.

— Тебе лучше сегодня утром?

— Да, доктор, гораздо легче.

— Температуры больше нет. Враг побежден.

— Побежденный враг — это опасно, — заметил я. — Он будет думать только о мщении.

Лицо врача стало серьезнее. Он вынул сигарету и предложил мне. Я отказался. Он закурил сам.

— Тебе все еще больно?

— Да.

— Это продлится еще несколько недель. Ты не боишься?

— Чего?

— Страдания.

— Нет, я не боюсь страдания.

Он посмотрел мне прямо в глаза. «Чего же ты все-таки боишься?»

Снова у меня возникло впечатление, будто он что-то от меня скрывает. Может, он действительно знает? Неужели я проговорился во сне, во время операции?

— Я не боюсь ничего, — ответил я, не опуская взгляд.

Наступило молчание.

Он подошел к окну и постоял там немного. «Вот оно, — подумал я, — человеческая спина: и река больше не существует. Рай — это когда ничего не возникает между глазом и деревом».

— У тебя здесь прекрасный вид, — сказал он, не оборачиваясь.

— Замечательный. Река похожа на меня — еле движется.

— Чистая иллюзия! Она спокойна только на поверхности. Опустись ниже, и ты увидишь, какая она неугомонная… — Он внезапно обернулся: «Между прочим, совсем, как ты».

«Что же он все-таки знает, — размышлял и, слегка обеспокоенный. — Он говорит так, будто ему что-то известно. Быть может, я выдал себя?»

— Каждый человек подобен реке, — сказал я, чтобы увести разговор в область отклоненных понятий. — Река течет к морю, которое никогда не наполняется. Смерть поглощает людей, но никогда не насыщается.

Он почти разочарованно махнул рукой: ладно, не хочешь говорить, юлишь, не важно — я подожду.

Он медленно двинулся к двери, потом остановился.

— Катлин просила тебе кое-что передать. Она придет навестить тебя во второй половине дня.

— Вы ее видели?

— Да, она приходила каждый день. Исключительно приятная девушка.

— Ис-клю-чи-тель-но.

Он стоял в дверном проеме. Его голос казался совсем близким. Видимо, дверь находилась почти рядом с моей постелью.

— Она любит тебя, — сказал он. Его голос стал твердым, настойчивым. — А ты? Ты любишь ее?

Он сделал ударение на «ты». Мое дыхание участилось. «Что же ему известно?» — мучительно спрашивал я себя.

— Конечно, — сказал я, стараясь выглядеть спокойным. — Конечно, я люблю ее.

Все замерло. Наступила полная тишина. В холле хриплый громкоговоритель объявил: «Доктор Браунштейн, к телефону… доктор Браунштейн, вас к телефону…» Отзвук другого мира. В комнате царило глубокое молчание.

— Ладно, — сказал доктор Рассел, — мне нужно идти. Увидимся вечером или завтра.

Другой кораблик скользил вдоль окна. Снаружи был воздух — острый, живой. Я подумал, что в этот самый миг люди ходят по улицам без галстуков, в рубашках с закатанными рукавами. Они читают, спорят, едят, пьют, останавливаются, чтобы пропустить машину, полюбоваться женщиной, поглазеть на витрины. Снаружи, в этот самый миг, люди ходят.

Незадолго до полудня явились несколько моих коллег. Они пришли все вместе, веселые, и старались, чтобы мне тоже было весело.

Они рассказали мне всякие сплетни: кто что делает, кто что говорит, кто кому изменил. Последнее слово, последнюю глупость, последний анекдот.

Потом разговор вернулся к несчастному случаю.

— Согласись, тебе повезло: ты мог погибнуть, — сказал один из них.

— Или лишиться ноги, — добавил другой.

— Или даже рассудка.

— Теперь ты разбогатеешь, — сказал Шандор, венгр, — меня самого однажды сбила машина. Я получил тысячу долларов от страховой компании. Тебе повезло, что это было такси. Такси всегда застрахованы на кучу денег. Увидишь, станешь богачом, счастливчик, мать твою…!

На мне живого места не было. Я не мог шевельнуться. Я был почти парализован. Но мне повезло, я буду богат. Я смогу путешествовать, посещать ночные клубы, содержать любовниц, буду блаженствовать: какая удача! Еще немного, и они скажут, что завидуют мне.

— Мне всегда говорили, что в Америке доллары валяются на дороге, — сказал я. — И вправду так: надо только хорошенько шмякнуться и собирать.

Они развеселились еще больше, и я хохотал вместе с ними. Раз или два заходила сиделка, приносила мне что-нибудь попить и тоже смеялась.

— А знаете, сегодня утром он даже бриться не хотел! — сообщила она им.

— Он богатый, — сказал Шандор. — Богачи могут себе позволить не бриться.

— Ой, шутник! — воскликнула сиделка, всплеснув руками.

— А про зеркало он вам не рассказывал?

— Нет! — закричали они хором — Расскажи нам про зеркало!

Она рассказала им, как я сегодня утром отказался посмотреться в зеркало.

— Богачи боятся зеркал, — сказал я. — Зеркалам не хватает уважения к тому, что блестит. Они слишком привыкли к блеску.

В комнате было жарко, даже жарче, чем в гипсе. Мои друзья взмокли. Сиделка утирала лоб тыльной стороной руки. Когда она вышла, Шандор подмигнул мне.

— Недурна, а?

— Да, вот это штучка! — добавил другой.

— Ну, ты здесь не соскучишься, можешь быть уверен!

— Да, я не соскучусь, — сказал я.

Они посидели со мной еще некоторое время, потом Шандор вспомнил, что на четыре часа назначена пресс-конференция.

— Правильно, мы и забыли.

Они ушли, спеша, унося свой смех в холл, на улицу, и, в конце концов, туда, где говорят, творится история — в здание ООН.

Было уже почти семь, когда появилась Катлин. Она выглядела бледнее, чем обычно, но казалась веселой и более многословной. Можно было подумать, что она переживает счастливейшие минуты своей жизни. Какой прекрасный вид! Гляди, река! И какая приятная палата! Такая большая, такая чистая! Ты выглядишь отлично!

«Чудеса, — подумал я. — Больничная палата, оказывается самое веселое место на свете. Все здесь становятся актерами, даже пациенты. Принимаешь новые позы, наносишь новый грим, радуешься новому счастью».

Катлин непрерывно говорила. Хотя она сама недолюбливала людей, болтающих ни о чем, именно это она сейчас и делала. Почему она опасается молчания? Я силился понять, и нервы мои напрягались все больше. Быть может, ей тоже что-то известно? Она вполне может что-то знать. Она была там, когда произошел несчастный случай. Она могла обернуться.

Я бы с удовольствием перевел разговор на эту тему, но не мог остановить поток ее красноречия. Она говорила без умолку. «Исак заменяет тебя в газете. Телефон в кабинете звонит без конца: куча народу интересуется, как твои дела. И, представляешь, даже этот — ну, как его? — ты знаешь кого я имею в виду, ну, толстый, на беременную похож, да знаешь ты его, который злится на тебя — даже он звонил. Исак говорил. Еще…»

В дверь постучали. Сиделка — новая, не та, что была утром, принесла мой обед. Это была пожилая женщина в очках, высокомерно-безразличная. Она предложила покормить меня.

— Не беспокойтесь, — сказала Катлин, — я это сделаю.

— Пожалуйста, как хотите.

Мне не хотелось есть. Катлин не отставала: немножко супу? Конечно, конечно, тебе надо. Ты потерял много сил. Ну, еще. Еще одну ложечку. Только одну. Еще одну, для меня. И еще одну. Чудесно. А теперь то, что осталось. Гляди-ка, кусочек мяса! О, какой аппетитный!

Я закрыл глаза и постарался не слушать. Ничего другого мне не оставалось. Внезапно мне захотелось закричать. Но я знал, что я этого не сделаю. В самом деле, какой смысл?

Катлин болтала и болтала.

— …Еще я наняла адвоката, очень хорошего. Он собирается подать в суд на владельцев такси. Завтра должен зайти. Он считает, что дело многообещающее. Говорит, что ты получишь кучу денег…

Покормив меня, она взяла поднос и поставила его на стол. Пока она придумывала себе работу, я разглядел, как она утомлена. Теперь я понял, почему она слишком много говорила: она была на пределе своих сил. За ее наигранным веселым настроением скрывалась смертельная усталость. Семь дней. После несчастного случая прошла неделя.

— Катлин! — позвал я.

— Да?

— Пойди сюда, присядь.

Она послушно уселась на край постели.

— В чем дело? — спросила она встревоженно.

— Я хочу тебя кое-о-чем спросить.

Она нахмурилась: «Ну?»

— Я тебя не узнаю. Ты переменилась. Ты столько говоришь. Почему?

По ее векам, по плечам пробежали дрожь.

— Столько всего произошло за неделю, — сказала Катлин, слегка покраснев. — Я хотела тебе рассказать обо всем. Не забывай, что я не разговаривала с тобой неделю.

Она взглянула на меня так, будто ее побили, и опустила голову. Потом она медленно, как автомат, несколько раз повторила тихим, усталым, лишенным интонации голосом: «Я не хочу плакать, я не хочу плакать, я не хочу…»

«Бедная Катлин, — подумал я. — Несчастная Катлин». Из-за меня она так изменилась. Катлин, такая гордая, Катлин, чья воля была самой сильной, а сила — чистой и непреодолимой. Непокорная Катлин, с которой готовы были вступать в схватку умные, решительные мужчины. Теперь у Катлин даже не было сил сдержать слезы, остановить поток слов.

Я изменил ее характер. А она хотела переделать меня! «Нельзя переделать человека», — говорил я ей еще вначале, говорил тысячу раз. «Ты можешь изменить чьи-то мысли, привычки, привязанности. Ты можешь изменить даже чьи-то желания, но не более того». «Мне довольно и этого», — отвечала она.

И битва началась. Катлин хотела во что бы то ни стало сделать меня счастливым, дать мне почувствовать прелесть жизни. Она хотела, чтобы я позабыл прошлое. «Твои прошлое умерло. Умерло и похоронено», — говорила она. А я отвечал: «Я сам — мое прошлое. Если оно похоронено, имеете с ним похоронен и я».

Она сражалась упорно. «Я сильная, — повторяла она. — Я справлюсь». А я отвечал: «Да, ты сильная, ты прекрасная. У тебя есть все, чтобы одолеть живых. Но сейчас ты сражаешься с мертвыми. Мертвых нельзя победить!» — «Увидим».

— Я не хочу плакать, — говорила она, опустив голову, словно под тяжестью всех мертвых, умерших со дня сотворении мира.

Я сказал, что человек не меняется? Я ошибся: еще как меняется. Мертвые всесильны. А Катлин отказывалась понять, что мертвые неуязвимы. Сражаясь со мной, она сражалась с ними.

Единственное дитя богатых родителей, она была решительной и настойчивой. Ее упорство было просто наивным. Катлин не привыкла проигрывать сражения. Ей казалось, что она может стать моей судьбой.

Однажды я спросил ее, любит ли она меня. «Нет», — ответила она гневно. И это было правдой, она не лгала. Истинно гордые не лгут.

Наше взаимопонимание ничего общего не имело с любовью. По крайней мере, сначала. Позже, да, но не в первые дни. Что нас связывало — именно то и разъединяло. Катлин радовалась жизни и любви, у меня же сама мысль о жизни и любви вызывала острый стыд. Мы оставались вместе. Катлин не могла отступить, а я наблюдал за ней. Я смотрел, как она пыталась пробиться сквозь холодную неизменную реальность, с которой она сперва столкнулась в моих словах, а потом в моем молчании.

Мы много путешествовали. Дни были насыщены, часы заполнены. Мы вновь ощущали течение времени. Если Катлин любовалась прекрасным рассветом, она всегда знала, как сделать, чтобы я разделил ее восторг. На улице она первая замечала красивых женщин. Дома она показала мне, что и тело может служить источником наслаждения.

Тогда, в самом начале, я избегал ее поцелуев. Мы были вместе, но наши губы никогда не встречались. Что-то заставляло меня избегать прикосновения ее губ. Я как будто боялся, что она переменится, если я ее поцелую. Несколько раз Катлин порывалась спросить меня, в чем дело, но она была слишком горда. Потом, мало-помалу я махнул на себя рукой. Каждый поцелуй заново открывал старую рану. И я понял, что все еще подвержен страданиям, что по-прежнему отвечаю на зов прошлого.

Наш роман продолжался целый год. Отпраздновав первую годовщину со дня нашей встречи, мы решили расстаться. Поскольку опыт не удался, не было смысла его продолжать.

В ту ночь ни один из нас не спал. Вытянувшись рядом, измученные, мы молча дожидались утра. Лишь на рассвете она притянула меня к себе, и в темноте наши тела переплелись в последний раз. Час спустя, все так же молча, я встал, оделся, и, не прощаясь, вышел из комнаты. Я даже не обернулся.

Снаружи жгучий утренний потер хлестал в стены домов. Улицы были еще пусты. Где-то скрипнули дверь. Одинокое и бледное озарилось окно. Было холодно. Мои ноги охотно пустились бы бегом, но я заставлял себя идти медленно: я не хотел поддаваться малейшей слабости. Мои глаза слезились, должно быть от холода.

— Я не хочу плакать, — сказала Катлин, качая поникшей головой.

«Бедная Катлин, — подумал я. — И тебя изменили мертвые».

Адвокат пришел на следующий день. Среднего роста, в очках, он излучал самодовольство человека, который, еще не успев задать вопрос, уже знает ответ.

Он представился: Марк Браун. «Зовите меня просто Марк».

Расположившись, как у себя дома, он достал из портфеля большой желтый блокнот.

— Я говорил с вашими врачами, — сказал он. — Вы были в крайне тяжелом состоянии. Это очень хорошо.

— Совершенно верно, это очень хорошо.

Адвокат уловил иронию. «Разумеется, я говорю о нашем иске», — сказал он, подмигнув мне.

— Я тоже, — ответил я. — Слышал, вы хотите сделать меня богачом.

— Питаю большие надежды.

— Осторожно: мои враги никогда не простят мне. Я, того и гляди, стану богатым журналистом!

Он рассмеялся: «В кои-то веки закон окажется на стороне литературы!»

Браун начал обстоятельно расспрашивать меня: что же именно произошло в тот вечер? Был ли я один? Нет. Кто был со мной? Катлин. Да, та молодая женщина, которая позвонила ему. Не ссорились ли мы? Нет. Дождались ли мы зеленого сигнала светофора, прежде чем переходить улицу? Да. Такси ехало слева. Видел ли я, как оно приближалось?

Над этим вопросом я размышлял чуть подольше. Марк снял очки и, протирая их, повторил: «Вы видели, как приближается такси?»

— Нет, — сказал я.

Он посмотрел на меня строже: «Похоже, вы сомневаетесь».

— Я пытаюсь восстановить происшедшее в памяти, увидеть его заново.

Марк был интеллигентен, внимателен. Чтобы как следует подготовить иск, он был готов докапываться до уймы подробностей, которые, на первый взгляд, не имели отношения к несчастному случаю. Прежде, чем вырабатывать стратегию, он хотел знать все. Он расспрашивал меня несколько часов и, похоже, остался доволен.

— Ни тени сомнения, — решил он, — водитель допустил небрежность.

— Надеюсь, он не пострадает из-за этого! — сказал я.

Я бы не хотел, чтобы его наказали. В конце концов, он же сделал это непреднамеренно…

— Не беспокойтесь, — заверил меня Марк, — ему не придется платить. Заплатит страховая компания. Мы ничего не имеем против этого бедняги.

— Вы уверены, абсолютно уверены, что ему ничего не будет?

«Ах ты, черт! — подумал я. — Он же не виноват». Накануне жена шофера звонила мне и просила простить его. Она звонила по просьбе своего мужа. Он боялся. Он боялся даже попросить у меня прощения.

— Абсолютно уверен, — сказал адвокат, сухо усмехнувшись. — Вы станете богаче, а он не обеднеет ни на цент. Так что ни о чем не беспокоитесь.

Я не мог скрыть вздох облегчения.

Каждое утро доктор Рассел заходил ко мне поболтать. У него вошло в привычку заканчивать свой дневной обход у меня. Нередко он задерживался ни час, а то и дольше. Он входил без стука, и усаживался на подоконник, засунув руки в карманы белого халата и скрестив ноги. Переливающиеся отблески реки отражались в его глазах.

Он много рассказывал о себе, о своей армейской жизни — он воевал в Корее, о своей работе — о радостях и разочарованиях, которые она приносила. Каждый раз, когда ему удавалось вырвать жертву из лап смерти, он был счастлив, будто одержал решительную победу. Поражение оставляло темные круги под его глазами. Мне достаточно было взглянуть на него внимательно, чтобы понять, победил он вчера вечером или проиграл. Доктор Рассел считал смерть своим личным врагом.

— Меня приводит в отчаяние, — часто говорил он мне с горечью, — что мы сражаемся неравным оружием. Мои победы всегда только временные. Мои поражения — окончательны. Всегда.

Однажды утром он пришел в явно приподнятом настроении. Покинув свое любимое место у окна, он начал расхаживать по палате, разговаривая сам с собой, точно пьяница.

— Да вы, никак, выпили, доктор! — поддразнил я его.

— Выпил! — воскликнул он. — И не думал я пить, я вообще не пью. Просто сегодня я счастлив, ужасно счастлив. Я победил! Да, на этот раз я победил…

Он смаковал победу, как вино. Ему не стоялось на месте. Чтобы удвоить свое счастье, ему бы хотелось одновременно быть самим собой и кем-нибудь еще: свидетелем и героем. Ему хотелось петь и слушать свое пение, танцевать и смотреть, как он танцует, взобраться на вершину самой высокой горы и кричать, орать изо всех сил: «Я победил! Я одолел Смерть!»

Операция была трудной и опасной: у двенадцатилетнего мальчика оставались весьма сомнительные шансы выжить. Три врача потеряли надежду. Но он, доктор Рассел, решил, что попытается довершить невозможное.

«Парнишка поправится! — прогремел он. Его лицо сияло, словно под ним скрывалось солнце. — Ты понимаешь? Он будет жить! А ведь все казалось потерянным! Инфекция поразила ногу и отравляла кровь. Я ампутировал ногу. Другие говорили, что это не поможет, что уже поздно, что игра проиграна. Но я не колебался ни минуты, я начал действовать. Мне приходилось бороться за каждый его вздох, бороться всеми средствами, какими только я располагал. Но ты видишь: я победил! В этот раз я на самом деле победил!»

«Счастье спасти человеческую жизнь», — подумал я. Никогда я не испытывал этого чувства и даже не знал, что оно существует. Держать в своих руках жизнь мальчика — значит занять место Бога. Я никогда не мечтал подняться над уровнем человеческих возможностей. Человека определяет не то, что отрицает его, а то, что подтверждает. То, что находится внутри него, а не где-то напротив или по соседству.

— Видишь ли, — сказал доктор Рассел другим тоном, — в этом заключается разница между мной и тобою. Твое отношение к тому, что окружает тебя и к тому, что определяет границы твоего восприятия, формулируется косвенно. Ты всегда имеешь дело со словами, с поверхностью, с проявлениями, с идеями жизни. Между тобой и жизнью твоего ближнего всегда будет завеса. Тебе мало того, что человек жив, ты хочешь еще знать, что он делает со своей жизнью. Я устроен иначе. Я не столь жесток с моими ближними. У нас общий враг, и у него только одно имя: Смерть. Перед ней мы все равны. В ее глазах ни одна жизнь не имеет большего значения, чем другая. С этой точки зрения я сам подобен Смерти. Что меня восхищает в человеке, так это его стремление к жизни. Одно действие повторяет другое. Если бы тебе когда-нибудь довелось держать человеческую жизнь на ладони, ты бы тоже предпочел настоящее — будущему, осязаемое — идеальному, а жизнь — тем проблемам, которые она приносит с собой.

Он остановился у окна, помолчал чуть-чуть — только чтобы улыбнуться — и продолжал на октаву ниже.

— Как раз твою жизнь, дружок, я держал на ладони.

Он медленно обернулся, вытянув руку. Мало-помалу его лицо принимало обычное выражение, а жесты становились менее отрывистыми.

— Вы верите в Бога, доктор?

Мой вопрос застал его врасплох. Он резко остановился, наморщив лоб.

— Да, — ответил он, — но не в операционной. Там я рассчитываю только на себя.

Его глаза стали глубже. Он добавил «На себя и на пациента. Или, если хочешь, на жизнь в больной плоти. Жизнь хочет жить. Жизнь хочет продолжаться. Они противостоит смерти, она сражается на моей стороне. Вместе мы оказываемся сильнее, чем враг. Возьми мальчика, которою я оперировал вчера вечером. Он не принимал смерть. Он помог мне одержать победу. Он держался изо всех сил, он цеплялся за жизнь. Он спал под наркозом, и все же участвовал в сражении»…

По-прежнему не двигаясь с места, он пристально на меня посмотрел. Наступило неловкое молчание. Снова у меня возникло впечатление, что он знает, что он разговаривает только для того, чтобы проникнуть в мою тайну.

— Доктор, я бы хотел задать вам вопрос.

Он кивнул.

— Что я говорил во время операции?

На миг он задумался: «Ничего ты не говорил».

— Вы уверены? Ни слова?

— Ни единого. Я почувствовал облегчение и не мог скрыть улыбку.

— Теперь мой черед, — сказал доктор серьезно. У меня тоже есть вопрос.

Моя улыбка застыла. «Давайте», — сказал я.

Я с трудом удержался, чтобы не зажмуриться. Внезапно мне показалось, что в комнате слишком светло. Тревога сковала мой голос, мое дыхание, мой голос.

Доктор едва заметно склонил голову.

— Почему тебе не хочется жить? — спросил он очень тихо.

На миг все кругом содрогнулось. Даже свет мигнул и изменил оттенок. Он был белым, красным, черным. Кровь стучала у меня в висках, моя голова словно мне не принадлежала.

— Не отрицай это, — продолжал врач еще тише. — Не отрицай. Я знаю.

Он знает. Он знает. Он знает. Невидимые тиски сдавили мне горло. Казалось, я вот-вот задохнусь.

Слабым голосом я спросил — кто сказал ему, Катлин?

— Нет, не Катлин. Никто. Никто мне ничего не говорил. Но все равно я знаю. Я догадался, во время операции. Ты ни разу не помог мне. Ни разу. Ты покинул меня, мне пришлось вести бой одному, совсем одному. Хуже того, ты был на другой стороне, против меня, на стороне противника.

Его голос стал твердым, пронзительно твердым: «Отвечай! Почему ты не хочешь жить? Почему?»

Я снова обрел спокойствие. «Он не знает, — подумал я. То немногое, о чем догадывается, ничего не значит. Впечатление, только и всего. Ничего определенного, твердо установленного. И все же, он на верном пути, только не доходит до конца».

— Отвечай, — повторял он. — Почему? Почему?

Он становился все настойчивее. Его верхняя губа нервно подергивалась. Знал ли он об этом? Я подумал: он сердится, потому что я бросил его одного, что даже теперь я ускользнул от него и не испытываю к нему ни благодарности, ни восторга. Вот в чем причина его гнева. Он догадался, что мне нет дела до жизни, что в глубине моей души не осталось воли к существованию. А это подрывает основы его философии и системы ценностей. Согласно его вере, человек должен жить и сражаться за свою жизнь. Он обязан помогать врачам, а не бороться с ними. Я боролся с ним. Он вернул меня к жизни против моей воли. Еще чуть-чуть, и я бы встретился с моей бабушкой. По сути дела, я стоял на пороге. Пол Рассел встал позади меня и не дал мне перешагнуть порог. Он тянул меня к себе, один против бабушки и всех остальных. И он одолел. Еще одна победа — человеческая жизнь. Я бы должен кричать от счастья, сотрясать стены мироздания. Вместо этого я раздражаю его, вот что приводит его в отчаяние.

Доктор Рассел изо всех сил старался сдерживаться. В его глазах все еще сверкал гнев, щеки побагровели, губы тряслись.

— Я приказываю тебе отвечать!

Безжалостный инквизитор, он повысил голос. Его кулаки сжались от холодного гнева.

Я подумал: он готов закричать, ударить меня. Кто знает? Быть может, он способен придушить меня, снова послать на поле битвы. Доктор Рассел — человек, и потому он способен ненавидеть, может утратить контроль над собой. Он легко может схватить меня за горло и стиснуть пальцы. Это было бы нормально, логично с его стороны. Я представляю опасность для него. Всякий, кто отрицает жизнь, угрожает ему и всему, чем он дорожит в этом мире, мире, где жизнь и так почти не ценится. В его глазах я подобен раковой опухоли, которую надо удалить. Что станет с человечеством и законами равновесия, если все возжелают смерти?

Я совершенно успокоился и овладел собой. Если бы я покопался в себе поглубже, то обнаружил бы, что под моим спокойствием скрывается удовлетворение, удивительная радость — а может, просто настроение, которое возникает от сознания собственной силы и собственного одиночества. Я повторял себе: он не знает. И лишь в моей воле сказать ему, изменить его будущее. В эту минуту я был его судьбой.

— Когда мне впервые в жизни делали операцию, я видел сон. Я не рассказывал вам его? — спросил я веселым тоном, улыбаясь. — Нет? Рассказать вам? Моя мама отвела меня в клинику моего двоюродного брата, Оскара Сретера, чтобы удалить миндалины. Он усыпил меня эфиром. Когда я проснулся, Оскар Сретер спросил меня: «Ты плачешь, оттого, что тебе больно?» — «Нет, — ответил я, — я плачу, потому что я видел Бога». Странный сон. Я вознесся на небо. Бог сидел на своем престоле во главе сонма ангелов. Меня отделяло от Него бесконечное расстояние, но я видел Его так ясно, словно он был рядом со мной. Бог поманил меня, и я пошел к Нему. Я шел несколько жизней, но не приближался. Тогда два ангела подхватили меня, и внезапно я оказался лицом к лицу с Богом. Наконец-то! — подумал я. Теперь я смогу задать ему вопрос, над которым бились все мудрецы Израиля. В чем смысл страдания? Но, объятый страхом, я не мог произнести и звука. Тем временем, другие вопросы теснились в моей голове: когда настанет час искупления? Когда Бог одолеет Зло, и тем самым навсегда уничтожит хаос? Но мои губы лишь дрожали и слова застревали в горле. Тогда Бог заговорил со мной. Тишина стала такой всеобъемлющей, такой прозрачной, что мое сердце устыдилось своего стука. Тишина осталась такой же абсолютной, когда я услышал слова Бога. У Него слово и тишина не противоречили друг другу. Бог ответил на мои вопросы и многие другие. Потом два ангела вновь подхватили меня под руки и понесли обратно. Один из них сказал другому: «Он стал тяжелее», а другой ответил: «Он несет важный ответ». Тут я проснулся. Надо мной с улыбкой склонился доктор Сретер. Я хотел сказать ему, что только что слышал слова Бога, как вдруг понял, к своему ужасу, что я их позабыл. Я больше не помнил, что Бог сказал мне. У меня хлынули слезы. «Ты плачешь оттого, что тебе больно?» — спросил добрый доктор Сретер. «Мне не больно, — ответил я. — Я плачу потому, что только что видел Бога. Он говорил со мной, и я позабыл, что Он сказал». Доктор дружески расхохотался: «Хочешь, я усыплю тебя еще раз и ты попросишь Его повторить…» Я плакал, а мой двоюродный брат от души смеялся… А в этот раз, доктор, когда я спал, простертый на вашем операционном столе, я не увидел Бога во сне. Его там больше не было.

Пол Рассел внимательно слушал. Склонившись вперед, он, казалось, искал потаенный смысл в каждом слове. Его лицо изменилось.

— Ты не ответил на мой вопрос! — заметил он, все еще напряженно.

Значит, он не понял. Ответ на его вопрос! Так это и был мой ответ! Разве он не видит, чем вторая операция отличается от первой? Это не его вина. Он не может понять. Мы с ним такие разные, мы так далеко друг от друга. Его пальцы прикасаются к жизни. Мои — к смерти. Без промежутков, без преград. Жизнь, смерть — каждая из них так же правдива и обнажена, как и другая. Проблема не умещалась в рамки нашего восприятия. Действие разыгрывалось в невидимой сфере, на отдаленном экране, между двумя державами, которым мы служили только посланцами.

Стоя напротив моей кровати, он наполнял комнату своим присутствием. Он ждал. Он чувствовал, что здесь кроется раздражающая его тайна, и но выводило его из себя. Мы оба были молоды, и оба были живы. Он смотрел на меня пристальным, настойчивым вкладом, пытаясь уловить то, что ускользало от него. Должно быть, первобытный человек так наблюдал, как день скрывается за горами.

Мне хотелось сказать ему: иди Пол Рассел, ты прямодушный и мужественный человек. Ты должен оставить меня. Не проси меня говорить. Не пытайся узнать, ни кто я, ни кто ты. Я сказочник. Мои скажи можно рассказывать только и сумерках. Тот, кто их слушает — вопрошает свою жизнь. Уходи, Пол Рассел, уходи. Герои моих сказок жестоки и безжалостны. Они могут задушить тебя. Ты все же хочешь узнать, кто я такой? Я и сам не знаю. Иногда я Шмуэль, резник. Посмотри на меня внимательно. Нет, не на мое лицо. На мои руки.

В бункере было человек десять. Ночь за ночью они слушали лай немецких полицейских собак, рыскавших среди развалин в поисках евреев, скрывающихся в подземных убежищах. Шмуэль и остальные существовали практически без воды и хлеба, и почти без воздуха. Они держались. Они знали, что здесь, в подземелье, в своей узкой темнице, они свободны. Там, наверху, их поджидала смерть. Однажды ночью чуть не стряслась беда. Это Голда была виновата. Она взяла с собой своего ребенка, пятимесячного младенца. Он начал плакать, подвергая опасности жизнь беглецов. Голда старалась успокоить его, убаюкать, но напрасно. Тогда все, в том числе и Голда, обернулись к Шмуэлю и сказали: «Заставь его заткнуться. Займись им. Твоя работа — резать цыплят, ты сумеешь сделать так, чтобы он не очень мучился». И Шмуэль счел это разумным: жизнь ребенка — в обмен на жизнь всех остальных. Он взял ребенка. В темноте его пальцы нащупали шейку. И тишина воцарилась на земле и в небесах. Только издалека доносился лай собак.

Я чуть-чуть улыбнулся. Я подумал, что Шмуэль, наверное, тоже был врачом.

Пол Рассел не двигался. Он все еще ждал.

Мойше — контрабандист. Он тоже из Сигета. Мы были друзьями. С тех пор, как нам исполнилось по восемь лет, мы с ним встречались на улице каждое утро в шесть часов, и с фонарями в руках шли в хедер. Там нас ждали книги, которые были больше нас самих. Мойше хотел стать рабби. Сегодня он контрабандист, и за ним охотятся все полиции Европы. В концлагере он видел, как набожный человек обменял свой недельный паек хлеба на молитвенник. Человек этот умер меньше, чем через месяц. Перед смертью он поцеловал драгоценную книгу и пробормотал: «Книга, скольких людей ты погубила?» В этот день Мойше решил изменить течение своей жизни. Так человечество приобрело контрабандиста и утратило рабби. И никому от этого не хуже.

Ты хочешь узнать, кто я такой, доктор? Я также и Мойше-контрабандист. Но главное, я тот, кто видел, как бабушка вознеслась на небо. Словно пламя, она прогнала солнце и заняла его место. И это новое солнце, которое ослепляет, вместо того, чтобы светить, заставляет меня ходить, опустив голову. Оно нависает над будущим человечества, погружает во мрак сердца новых поколений, затуманивает их взор.

Если бы я говорил начистоту, Пол Рассел понял бы трагическую судьбу уцелевших, тех, кто вернулся, живых мертвецов. Нужно присмотреться к ним внимательнее. Их внешность сбивает с толку, они обманщики. Они выглядят так же, как окружающие. Они едят, смеются, любят. Они жаждут славы, денег, любви. Совсем, как другие люди. Но это неправда, они притворяются, иногда сами того не подозревая. Человек, который видел то, что видели они, не может быть таким, как другие. Он не может смеяться, любить, молиться, торговаться, страдать, развлекаться и забывать… Совсем, как другие люди. Нужно присмотреться к ним внимательнее, когда они проходят мимо невинно выглядящей дымовой трубы или подносят ко рту кусок хлеба. Что-то в них наводит дрожь и заставляет опускать глаза. Эти люди — калеки, они сохранили ноги и глаза, но утратили волю и вкус к жизни. То, что они видели, раньше или позже даст о себе знать. И тогда мир ужаснется и не осмелится смотреть этим искалеченным душам в глаза.

Если бы я говорил начистоту, Пол Рассел понял бы почему не следует задавать тем, кто вернулся, слишком много вопросов. К ним нельзя относиться как к обычным людям. От страшного потрясения у них словно лопнула внутри пружина. Рано или поздно, последствия скажутся. Но я не хотел, чтобы Пол Рассел понимал. Я не хотел, чтобы он утратил душевное равновесие. Я не хотел, чтобы он узнал правду, которая в любой момент грозила выйти наружу.

Я начал убеждать его, что он ошибся. Только бы он ушел и оставил меня в покое. Конечно, я хочу жить. Разумеется, я хочу жить, творить, создавать вечные ценности, помочь человечеству сделать шаг вперед, внести вклад в его прогресс, счастье и процветание! Я говорил долго и страстно, намеренно употребляя возвышенные слова и запутанные абстрактные выражения. А поскольку он все еще сомневался, я привел доказательство, к которому он не мог остаться равнодушным. Любовь! Я люблю Катлин. Я люблю ее всем сердцем. А как можно любить и в то же время не хотеть жить? Как можно любить, если не верить в жизнь или любовь?

Лицо молодого врача постепенно приняло обычное выражение. Он услышал то, что хотел услышать. Его философии ничто не угрожало. Все встало на свои места. Никакой дружбы между пациентами и врачами! Нет ничего более священного, чем жизнь, более нравственного, великого и благородного. Отрицать жизнь — грех, глупость и безумие. Нужно принимать жизнь, лелеять ее и любить, бороться за нее, как за сокровище, за женщину, как за тайное наслаждение.

Он снова стал любезен. Он предложил мне сигарету и уговаривал меня взять ее. Его губы приняли обычный оттенок, и и его глазах больше не было гнева.

— Я очень рад, — сказал он под конец. — В начале мне показалось… Я признаю свою ошибку. Я очень рад… в самом деле…

Я тоже. Я радовался, что убедил его. В самом деле.

Проще простого. Он хотел быть обманутым, и я сыграл свою роль. Я прочитал текст, который он знал наизусть. Любовь подобна вопросительному знаку, но отнюдь не восклицательному. С ее помощью можно объяснить все, что угодно, не обращаясь к доказательствам, сила и слабость которых основана на логике. Влюбленный юноша знает о Вселенной и сотворении мира больше, чем любой ученый. Почему мы должны умереть? Потому что я люблю тебя, дорогая. А почему параллельные прямые пересекаются в бесконечности? Что за вопрос! Только потому, что я люблю тебя, дорогая.

И все в порядке. Их, юношу и девушку, узников магического круга, такой ответ вполне устраивает. Они усматривают прямую связь между своими переживаниями и тайнами мироздания.

Да, все оказалось очень просто. Я люблю Катлин. Значит, в жизни есть смысл, человек не одинок. Любовь — лучшее доказательство существования Бога.

Катлин. В конце концов, я умудрился убедить и ее. Правда, это было потруднее. Она знала меня лучше и была настороже. В отличие от молодого врача, который избегал неопределенностей, Катлин чувствовала нюансы. Для нее Гамлет был просто романтиком, а вопрос, который он задавал сам себе, был чересчур наивным. Проблема заключается не в том: быть или не быть, а скорее: быть и не быть. Она сводится к тому, что человек живет, умирая, что он олицетворяет бренность жизни. В этом истоки трагедии.

Почему она вернулась? Ей не следовало так поступать, и я даже говорил ей об этом. Нет, я не говорил ей. Она была несчастна, и меня это так поразило, что я не нашел в себе сил сказать ей: «Оставь эту комедию».

Она страдала. Даже когда голос Катлин звучал в телефонной трубке, он выдавал ее усталость. Пять лет минуло с тех пор, как я молча ушел от нее. В то утро было пронзительно холодно. Сейчас стояла осень. Пять лет! Шимон Янай говорил мне, что Катлин вернулись в Бостон и вышла замуж за человека, намного ее старше и довольно состоятельного.

Как-то раз, во второй половине дня я сидел у себя в кабинете. Дел было по горло: работала ежегодная сессия Генеральной Ассамблеи ООН. Речи, заявления, взаимные обвинения, резолюции и контррезолюции. Судя по тому, что говорили с трибуны, наша планета была неизлечимо больна.

Зазвонил телефон.

На другом конце провода голос прошептал: «Это Катлин».

Катлин замолчала и наступила долгая тишина. Я разглядывал трубку в своей руке, и мне казалось, что она живая. Я подумал: «Тогда, несколько лет назад, была зима. Сейчас осень».

— Я бы хотела с тобой увидеться, — добавила Катлин.

В ее голосе звучало отчаяние. Или пустота.

— Где ты сейчас? — спросил я.

Она назвала отель.

— Подожди меня, — сказал я.

Мы повесили трубки одновременно.

Она остановилась в одном из самых дорогих и элегантных отелей Нью-Йорка. Ее номер находился на пятнадцатом этаже. Я тихонько толкнул полуоткрытую дверь. Оконная рама обрамляла силуэт Катлин. Ее роскошные черные волосы спадали на плечи. Она была одета в темно-серое платье с глубоким вырезом на спине. Я был тронут.

— Привет, Катлин, — сказал я, входя.

— Привет, — сказала она, не оборачиваясь.

Я подошел к открытому окну. Оно выходило на Центральный парк. Ничейная земля, которая в этом огромном городе с одинаковой добротой предоставляет по ночам убежище влюбленным и преступникам. Деревья пожелтели. Было сыро и жарко: последние теплые дни накануне зимы. Далеко внизу тысячи машин мчались среди опадающих листьев и исчезали. Солнце отбрасывало золотые отблески на окна небоскребов.

— Помоги мне, — сказала Катлин, пристально вглядываясь в мертвую листву, покрывающую парк. Я украдкой взглянул слева на профиль Катлин. По изгибу ее шеи я видел, что она все так же восприимчива.

— Ты ведь поможешь мне, правда? — спросила она.

— Конечно, — ответил я.

Только теперь Катлин повернулась ко мне. Ее лицо выражало благодарность. Она-по-прежнему была прекрасна, но ее красота утратила гордость.

— Я много страдала, — сказала она.

— Не говори ничего, — ответил я. — Дай мне посмотреть на тебя.

Я сел в кресло, а она принялась расхаживать по комнате. Когда она говорила, печальная складка возникала возле ее верхней губы. Время от времени в ее глазах мелькало отчаяние, как у человека, перенесшего унижение. Она курила больше, чем обычно. Я подумал: «Вот она, гордая Катлин, Катлин-дикарка, Катлин-королева. Побежденная женщина. Утопающая».

Катлин села в кресло напротив. Она тяжело дышала.

— Мне хочется говорить, — сказала она.

— Давай, — сказал я.

— Я не стыжусь сказать тебе, что мне хочется говорить.

— Давай, — сказал я.

— Мне уже не стыдно сказать тебе, что я много страдала.

— Говори, говори.

Катлин все еще цеплялась за то представление о себе, которое она имела раньше. Обычно она говорила твердо и употребляла грубые слова. Ей никогда не было свойственно рассказывать о своих страданиях, теперь же она это делала. Нужно было только прислушаться и приглядеться к ней, чтобы понять, что ее красота утратила свою силу и тайну.

Она говорила долго. Иногда ее глаза затуманивались, но ей удавалось не заплакать, и я был ей за это благодарен.

Катлин вышла замуж. Он любил ее. Она не любила его. Она не любила даже то чувство, которое пробуждала в нем. Она согласилась выйти за него замуж именно потому, что ей не было до него дела. Ей хотелось одного: страдать, поплатиться за все. Наконец, ее муж понял, что Катлин видит в нем не спутника жизни, а кого-то вроде судьи. Она ждала от него не счастья, хотя бы скромного, а наказания. Поэтому он начал страдать. Их жизнь превратилась в камеру пыток, каждый был одновременно палачом и жертвой. Так продолжалось три года. В один прекрасный день ее муж решил, что с него хватит и потребовал развода. Катлин уехала в Нью-Йорк, чтобы найти себя, чтобы увидеться со мной.

— Ты ведь мне поможешь, правда?

— Конечно, — ответил я.

Все, о чем она просила — это быть рядом со мной. Ее жизнь была пуста. Она надеялась снова выкарабкаться, начать жизнь сначала, с той же полнотой, что и раньше. Чтобы прозрачные сумерки трогали ее до слез, чтобы громко смеяться в театре и отвергать безобразное. Все, чего она хотела — это снова стать такой, как прежде.

Я знаю, мне следовало отказаться. Катлин — та, которую я знал — заслуживала большего, чем моего согласия. Помогать ей — означало оскорблять, унижать ее. Но я согласился. Она была несчастна, а я был слишком слаб, может, слишком труслив, чтобы оттолкнуть женщину, бьющуюся головой о стену. Даже, если эта женщина была Катлин.

«Конечно, — повторил я, — я помогу тебе». Она рванулась вперед, будто хотела броситься в мои объятия, но сдержалась. Мы долго молча смотрели друг на друга.

— Ктo такая Capa?

Я молчал. Сидя на краю кровати, Катлин с улыбкой наблюдала за мной. Ее глаза не обвиняли меня, в них отражалось лишь любопытство.

— Ты произнес ее имя в первый день, пока был в состоянии комы. Больше ты ничего не говорил, лишь «Сара».

— Почему ты меня спросила только сегодня?

Я был в больнице уже четыре недели.

— Я слишком любопытна. Я хотела доказать себе, что смогу подождать.

— Это все, что я сказал?

— Все.

— Ты уверена?

— Уверена. Первые несколько дней я от тебя почти не отходила. Ты больше ничего не говорил. Ты не разжимал зубы. Но раз или два ты произнес это имя — Сара.

Где-то заныла застарелая рана, я не знал, где именно.

— Сара, — сказал я рассеянно.

Катлин по-прежнему улыбалась. В ее глазах не было тревоги. Но страх притаился вокруг ее припухшего рта. Он ждал своего часа, чтобы разлиться по ее лицу, охватить все ее существо.

— Кто она? — снова спросила Катлин.

— Сара — это имя моей матери, — сказал я.

Ее улыбка исчезла. Обнаженное страдание теперь смешалось со страхом. Катлин едва дышала.

Я сказал ей, что когда был ребенком, я жил в постоянном страхе забыть имя моей матери после того, как умру. В школе мой учитель говорил мне: «Через три дня после того, как тебя похоронят, придет ангел и постучит три раза по твоей могиле. Он спросит: как твое имя? И ты ответишь: я Элиэзер, сын Сары. Горе тебе, если ты позабудешь! Погибшая душа, ты останешься погребенным навеки. Ты не сможешь предстать перед судом и узнать, где твое место — в раю, или в преисподней, среди тех, кто слишком долго ждет искупления. Ты будешь осужден скитаться среди хаоса, где не существует ничего: ни наказания, ни боли, ни правосудия — ни несправедливости, ни прошлого, ни будущего, ни надежды — ни отчаяния. Это страшное преступление — забыть имя своей матери. Помни Элиэзер, сын Сары… сын Сары… Сары… Сары…»

— Сара — это имя моей матери, — сказал я. — Я не забыл его.

Тело Катлин выгнулось, словно привязанное к невидимому столбу. Она опасалась, что недостаточно страдает. Но тогда ей не следовало использовать то состояние, в котором я находился, чтобы толковать мое молчание, добывать имена, которые я хранил в тайне. Мою маму звали Сара. Я никогда не говорил о ней. Я любил ее, но ни разу не сказал ей об этом. Я любил ее с такой силой, что почти не глядел в ее сторону, чтобы она не догадалась. Да, она умерла. Она ушла в небеса рядом с моей бабушкой.

— Сара, — сказала Катлин надтреснутым голосом. — Мне нравится это имя. Звучит, как в Библии.

— Мою мать звали Сара, — снова сказал я. — Они умерла.

Лицо Катлин исказилось от боли. Она походила на колдунью, которая потеряла свое настоящее лицо, потому что надела слишком много масок. Буйное пламя пылало вокруг нее. Внезапно она вскрикнула и начала плакать. Мама… я никогда не видел, как моя мама плачет.

Сара.

Так звали еще и девушку с голубыми глазами и золотистыми волосами. Я встретился с ней в Париже задолго до того, как познакомился с Катлин.

Я сидел в уличном кафе неподалеку от Монпарнаса и читал газету. Девушка пила лимонад за соседним столиком. Она пыталась привлечь к себе мое внимание, отчего я краснел. Она заметила это и улыбнулась.

Смутившись, я не знал, как себя держать. Куда девать голову, руки, как скрыть мое замешательство. Наконец, я не вытерпел и заговорил с ней.

— Вы меня знаете?

— Нет, — ответила она, покачав головой.

— А я вас знаю?

— Вряд ли, — сказала она насмешливо.

Невольно я начал заикаться: «Тогда… почему? Почему… почему вы на меня так смотрите?»

Она не то вздрогнула, не то засмеялась, а может, вздохнула. «Просто так», — ответила она.

Проклиная свою застенчивость, я погрузился в газету, стараясь позабыть о светловолосой девушке и скрыться от пристального взгляда ее невинных глаз, от ее печальной улыбки. Буквы плясали передо мной, слова двигались с места на место, и я не мог уловить их смысл. Я хотел подозвать официанта, чтобы расплатиться и уйти, когда девушка, странно улыбаясь, заговорила со мной.

— Ты кого-нибудь ждешь?

— Нет, — сказал я.

— Я тоже.

С этими словами она взяла свой бокал с лимонадом и подошла к моему столику.

— Ты один? — спросила она.

— Нет, — ответил и, краснея еще больше.

— А тебе не одиноко?

— Ничуть.

— Правда?

Она явно мне не поверила. А ее улыбка, словно свидетель нашего разговора, притаилась где-то на ее лице. В глазах? Нет. Ее взгляд был холодным, испуганным. На губах? И не там. У нее были чувственные, усталые губы, с жесткими складками в уголках. Где же она тогда, эта улыбка? Где-то между лбом и подбородком, но я не мог определить, где именно.

— Правда? — повторила она, — ты не чувствуешь себя одиноким?

— Нет.

— Как тебе удается?

— Не знаю, — выпалил я. — Не знаю. Я много читаю.

Девушка сделала глоток, подняла голову и рассмеялась мне в лицо. Я заметил, что тем временем ее настоящая улыбка исчезла. Быть может, она проглотила ее.

— Хочешь, пойдем в постель? — спросила она все тем же тоном.

— Сейчас? — воскликнул я в изумлении. — Днем?

В моем представлении то, о чем она говорила, было делом сугубо ночным. Мне казалось, что лечь с женщиной в постель днем — все равно, что раздеться посреди улицы.

— Именно, — ответила она. — Хочешь?

— Нет, — быстро сказал я.

— Почему?

— Я… у меня нет денег.

С минуту она рассматривала меня насмешливым и понимающим взглядом человека, который все знает и все готов простить.

— Неважно, — сказала она, помолчав. — Заплатишь как-нибудь в другой раз.

Мне стало стыдно. Я испугался. Я был молод и совершенно неопытен. Я боялся, что не сумею сделать, как надо. Но больше всего я боялся того, что будет потом. Я никогда уже не буду таким, как прежде.

— Ну? Так хочешь?

Прядь волос спадала на ее лоб. Снова эта улыбка. Я не знал, первая ли то улыбка, или та, что ее заменила, настоящая она или поддельная.

— Да, — ответил я, — хочу.

Я подумал: «У этой девушки самая неуловимая улыбка, какую я когда-либо видел. Наверное, она и сама об этом не ведает. Может быть, пока я буду спать с ней, мне удастся поймать эту улыбку».

— Позови официанта, — сказала она.

Я повиновался. Я заплатил за кофе, она — за свой лимонад. Мы встали и пошли. Я чувствовал себя неловко, мне было не по себе. Девушка шла слева от меня. Она была ниже меня ростом, и ее голова едва выступала над моими плечами. Я не решался взглянуть на нее.

Она жила неподалеку. Портье в отеле, видимо, спал. Девушка взяла ключ и сказала, что нам на третий этаж. Я шел за ней следом. Сзади она выглядела не такой юной.

Поднявшись на третий этаж, мы повернули направо и вошли в ее номер. Она велела мне закрыть дверь. Я осторожно прикрыл ее, мне не хотелось, чтобы дверь издала хоть малейший звук.

— Не так, — сказала девушка. — Запри.

Я повернул ключ. Неизведанная до сих пор тревога наполняла меня. Я молчал, так как был уверен, что мой голос задрожит. Наедине с женщиной. В гостиничном номере наедине с женщиной. С проституткой. И вот-вот мы ляжем в постель. В одном я был уверен: она проститутка. Иначе, она вела бы себя по-другому.

Я был с ней один, в ее чистой и аккуратной комнате, выкрашенной, в основном, в серый цвет. Моей первой женщиной будет проститутка. Проститутка, у которой странная улыбка — улыбка святой.

Она задернула шторы, сняла туфли, и теперь ждала. Стояла около кровати и ждала. Я чувствовал себя идиотом и не знал, что делать. Раздеться? Только и всего? Я думал сначала я должен поцеловать ее. В фильмах мужчина всегда целует женщину перед том, как лечь с ней в постель. Я шагнул к ней, посмотрел на нее пристально, затем резко притянул к себе и поцеловал в губы долгим поцелуем. Инстинктивно, я зажмурился. Когда я открыл глаза, я встретил ее взгляд, в котором застыл животный страх. Это заставило меня отступить назад.

— Что случилось? — спросил я с бьющимся сердцем.

— Ничего, — ответила она. Ее голос доносился из другого мира. — Ничего. Иди сюда. Давай ляжем.

Внезапно она поднесла руку к губам. Ее лицо побледнело, словно жизнь покинула его.

— Что случилось с тобой? Скажи что-нибудь!

Она не отвечала. Прижав руку ко рту, она смотрола сквозь меня, будто я был прозрачен. Ее глаза были сухи, как у слепого ребенка.

— Я тебя обидел? — спросил я.

Она меня не слышала.

— Хочешь, я уйду?

Она была далеко, в таком убежище, куда чужие не допускались. Мне оставалось только ждать снаружи. Я понял, что поцеловав ее, я привел в действие какой-то неведомый механизм.

— Скажи мне что-нибудь! — умолял я ее.

Моя мольба не достигала ее. Она казалась безумной, одержимой. «Может быть, я жил только ради этой встречи», — подумал я. Ради встречи с проституткой, которая хранит в себе печать невинности, подобно сумасшедшим, которые в разгар своего безумия проявляют признаки рассудка.

Так продолжалось несколько минут. Затем она словно проснулась, ее руки опустились. Усталая и бесконечно печальная улыбка озарила ее лицо.

— Прости меня, — мягко скачала она. Я все испортила. Извини, это било глупо с моей стороны.

Она начала раздеваться, но мне уже не хотелось ложиться с ней в постель. Теперь я хотел только понять ее.

— Подожди, — сказал я, — давай поговорим.

— Ты не хочешь спать со мной? — спросила она встревоженно.

— Потом, — заверил я ее, — давай сначала немного поговорим.

— О чем ты хочешь поговорить?

— О тебе.

— Что ты хочешь спросить?

Она машинально расстегнула юбку.

— Кто ты?

— Девка. Такая же девка, как и другие.

— Нет, — возразил я, — ты не такая, как другие.

Она сбросила юбку на пол и теперь расстегивала блузку.

— Откуда ты знаешь? — спросила она.

— Интуиция, наверное — сказал я смущенно.

Она осталась только в черном бюстгальтере и трусиках. Медленно она растянулась на постели. Я присел рядом с ней.

— Кто ты? — снова спросил я.

— Я уже тебе сказала. Девка, такая же, как другие.

Я бессознательно гладил ее по голове.

— Как тебя зовут?

— Неважно.

— Как тебя зовут?

— Сара.

Привычная печаль охватила меня.

— Сара, — сказал я. — Красивое имя.

— Мне оно не нравится.

— Почему?

— Иногда оно пугает меня.

— Мне нравится это имя, — сказал я. — Так звали мою мать.

— Где она?

Я все еще гладил ее волосы. На сердце у меня стало тяжело. Сказать ей? Я не мог произнести простые, такие простые слова: «Моя мать умерла».

— Моя мать умерла, — сказал я, наконец.

— Моя тоже.

Молчание. Я думал о моей матери. Если бы она увидела меня сейчас… Она бы спросила:

Кто эта девушка?

Моя жена, — сказал бы я.

А как ее зовут?

Сара, мама.

Сара?

Да, мама. Сара.

Ты что, с ума сошел? Ты забыл, что меня тоже зовут Сара?

Нет, мама. Я не забыл.

Значит, ты забыл, что мужчина не имеет права жениться на женщине, которая носит то же имя, что и его мать? Ты забыл, что это приносит несчастье? Что мать умирает из-за этого?

Нет, мама. Я не забыл. Но ты не можешь еще раз умереть. Ты уже умерла.

Ты прав… Я умерла…

— Ты действительно хочешь узнать?

Голос Сары вернул меня на землю. Она глядела прямо перед собой, словно смотрела сквозь стены, годы и воспоминания, чтобы добраться до первоисточника. Там небо прикасается к земле, и жизнь призывает любить. Сара задавала мне этот вопрос так, как будто именно я сотворил мир.

— Ты действительно хочешь узнать, кто я?

Ее голос стал жестким, безжалостным.

— Конечно, — ответил я, скрывая страх.

— Раз так…

Временами я проклинаю себя. Мне не следовало слушать. Я должен был убежать. Слушать рассказ при таких обстоятельствах, все равно, что играть в нем роль, принимать ту или другую сторону, говорить «да» или «нет», идти тем или иным путем. С этого момента начинается «раньше» и «потом». И даже попытка забыть превращается в трусливое соучастие.

Мне следовало убежать или заткнуть уши. Или подумать о чем-нибудь другом. Я должен был закричать, запеть, поцеловать ее в губы, тогда она перестала бы говорить. Я должен был переспать с ней, сказать, что я люблю ее. Все, что угодно, только бы она перестала говорить.

Я не сделал ничего. Я сидел на краю постели, рядом с полураздетой женщиной, и слушал ее рассказ. Мои пальцы сдавливали мне горло, словно тиски.

Теперь, всякий раз, когда я думаю о Саре, я проклинаю себя, и проклинаю тех, кто не думает о ней в те минуты, когда она раздевается. Ее загадочное лицо напоминало лицо больного ребенка. Она глядела прямо перед собой, в ее глазах не было страха. Она пронизывала взглядом стены, будто различала за ними хаос, предшествовавший сотворению мира.

Я думаю о ней и проклинаю себя, также как я проклинаю историю, сделавшую нас такими, какие мы есть — мы стали источником проклятия. Я проклинаю историю, которая заслуживает смерти и разрушения. Каждый, кто выслушает Сару и не изменится, кто войдет в ее мир и не создаст новых богов и новую веру, заслуживает смерти и уничтожения. Только Сара имеет право решать, где добро и где зло, право отличать истину от того, что принимает облик истины.

А я сидел рядом с ней, полуобнаженной, и слушал. Каждое слово стягивало тиски, я был готов удушить себя.

Мне следовало уйти, быстро-быстро. Я должен был убежать, едва она открыла рот, как только я заметил первые признаки беды.

Я остался. Что-то удерживало меня. Я хотел страдать вместе с ней, испытать те же мучения, что и она. Я также понимал, что она собирается унизить себя. Возможно, это помешало мне уйти.

Я хотел разделить с ней ее унижение, я надеялся, что ее унижение коснется и меня.

Она говорила, а я молча слушал. Иногда мне, словно зверю, хотелось завыть.

Сара говорила ровным монотонным голосом, останавливаясь лишь для того, чтобы молчание дорисовало образ, который слова были бессильны изобразить. Ее рассказ будто прорвал тайную плотину в моей душе.

Я знал, что в концлагерях были такие, как Сара. Я никогда не встречал их, хотя слышал о них. Я не знал, что их лица подобны лицам больных детей. Мне в голову не приходило, что однажды я поцелую одну из них в губы.

Двенадцатилетняя. Ей было двенадцать лет, когда ее разлучили с родителями и отправили к специальный барак. В этот барак ходили развлекаться лагерные офицеры. Ей сохранили жизнь, потому что некоторым немецким офицерам нравились девочки ее возраста. Им нравилось спать с такими девочками. Внезапно она обратила ко мне взгляд своих потемневших глаз: в них все еще был Бог. Бог хаоса и бессилия. Бог, который мучает двенадцатилетних девочек.

— Ты когда-нибудь спал с двенадцатилетней? — спросила она меня.

Ее голос был холоден, сдержан, бесстрастен. Я старался подавить крик. Я не смел оправдываться, это было бы слишком просто.

— Но ведь тебе хотелось бы, правда? — спросила она, заметив, что я молчу. — Всем мужчинам этого хочется.

Ее взгляд жег мои глаза. Я боялся закричать. Я не смел оправдываться перед ней. Только не перед ней. Она заслуживала лучшего.

— Скажи мне, — продолжала она чуть мягче, — ты из-за этого не хочешь спать со мной? Потому что мне не двенадцать?

Бог бессилия воспламенил ее глаза, и мои тоже. Я подумал: «Я сейчас умру». Каждый, кто увидит Бога, должен умереть, так написано в Библии. Я никогда не понимал этого до конца: почему Бог вступает в союз со смертью? Зачем Ему убивать человека, которому удалось увидеть Его? Теперь все стало ясно. Богу стыдно. Богу нравится спать с двенадцатилетними девочками. И Он хочет, чтобы мы об этом знали. Если кто-нибудь увидит Его или о чем нибудь догадается — он должен умереть, чтобы не разгласить его тайну. Смерть — только страх, охраняющий Бога, привратник в огромном борделе, который мы называем Вселенной. «Наверное, я умру», — подумал я. А мои пальцы, стиснутые вокруг моего горла, невольно сжимались все крепче и крепче.

Сара решила дать мне передышку. Она снова глядела перед собой и продолжала свой рассказ. Казалось, я не существую для нее, или, наоборот, всегда, везде и повсюду существовал только я.

«Он был пьян. Пьяная хохочущая свинья. Он вызывал омерзение, особенно, его смех. „У меня сегодня день рождения, — сказал он. — Я хочу подарок, особенный подарочек!“ Он осмотрел меня с головы до ног и захихикал: „Вот мой подарочек на день рождения!“ Я не поняла, что он имеет в виду. Мне было двенадцать лет. В этом возрасте еще не знают, что можно подарить девочку на день рождения… Я была не одна в бараках. Вокруг нас стояло десятка полтора женщин. Берта побледнела, остальные тоже. Они побелели, как трупы. Только его пьяная морда была красной. И руки тоже были красными, как у мясника. От глаз до рта, сплошная хохочущая рожа. „Ты мой подарочек на именины, ты!“ — сказал он. Берта кусала губы. Она была моим другом.

Берта была очень красивая женщина с печальным лицом. Она несла свою голову, словно восточная принцесса. В ту ночь, когда ее привезли в лагерь, она лишилась дочери, которой было столько же лет, сколько Саре.

— Она еще слишком маленькая, господин офицер, — вмешалась Берта. — Она же еще ребенок.

— Раз она здесь, значит, она уже не ребенок, — ответил он, мигая. — А то бы она была, сама знаешь, где. Там…

Его толстый палец указал в потолок.»

— Берта была моим другом, — сказала Сара. — Она не сдавалась и боролась до конца. Чтобы спасти меня, она была готова занять мое место. Другие тоже, по крайней мере, на этот раз.

Сара помолчала несколько секунд.

«В полутемном бараке, Берта попыталась отвлечь его. Не говоря ни слова, она начала раздеваться. Остальные женщины — брюнетки, блондинки, рыжие — не сговариваясь, сделали то же самое. В мгновение ока все они стояли обнаженные, словно немые, неподвижные статуи. Саре показалось, что это дурной сон, болезненный бред. Или она сошла с ума? Жестокая тишина повисла в бараке, и поэтому еще ярче выделялись напряженные лица. Снаружи солнце опускалось за горизонт, заливая своей ржавой кровью ползущие тени. Казалось, что если эта сцена продлится, в любой миг может произойти что-то ужасное, отчего содрогнется Вселенная, изменится ход времени. Судьба снимет маску, и человек, наконец, увидит, что ждет его за пределами правды и смерти.

В этот момент пьяный схватил ребенка за руку и грубо выволок из барака. Уже стемнело. Красноватое сияние подымалось над землей, затягивая небо яркой кровавой полосой».

— Офицер знал толк. — сказала Сара. — Среди всех голых женщин, что были в бараке, он выбрал меня, хоть я была одета. Мужчинам нравится спать с женщинами, которым только двенадцать.

Она снова повернула голову ко мне, и тиски вокруг моего горла сжались с новой силой.

— И ты, — сказала она, — если бы мне было двенадцать, ты бы спал со мной.

Я больше не мог ее слушать. Силы мои были на исходе, я подумал: «Еще одно слово — и я умру». Умру здесь, на этой кровати, куда мужчины приходят спать с девушкой, у которой золотистые волосы, и даже не подозревают, что спят с двенадцатилетней.

В какой-то миг мне пришло в голову, что я должен взять ее прямо сейчас. Внезапно, без лишних жестов и бесполезных слов, чтобы доказать ей, что можно пасть еще ниже, что грязь вездесуща и бездонна. Я медленно встал, взял ее руку и нежно поцеловал. Пусть она видит, что я хочу, что я желаю ее. Пусть она поймет, что и я не могу вырваться из-под власти своего тела. Я коснулся губами ее холодной руки.

— И это все? — спросила она. — Ты больше ничего не хочешь?

Сара расхохоталась. Она пытались смеяться, как тот, другой, как пьяный офицер в бараке, но ей не удавалось. Она не была пьяна. Ничего мерзкого не было ни в ее руках, ни в ее голосе. Она была так чиста, как только может быть чист человек.

— Хочу, — ответил я, потрясенный.

Склонившись над ней, я снова поцеловал ее в губы. Она не ответила на мой поцелуй. Мои губы ласкали ее рот, мой язык искал ее язык. Она оставалась равнодушной, безучастной.

Я выпрямился и, поколебавшись мгновение, очень медленно произнес: «Я скажу тебе, кто ты такая…»

Она попыталась заговорить, но я опередил ее.

— Ты святая. Святая — вот ты кто.

Ее болезненное детское лицо вспыхнуло от удивления, взгляд прояснился, стал более жестким.

— С ума сошел! — сказала она со злостью. — Совсем свихнулся!

Расслабившись, она снова захохотала. Она подражала чьему-то смеху. Но ее глаза не смеялись, и не смеялся ее рот.

— Я, святая! — сказала она. — Да ты сдвинулся! Разве я не говорила тебе, сколько мне было лет, когда я приняла моего первого мужчину? В каком возрасте я начала карьеру?

Она дерзко подчеркнула слово «карьера».

— Да, — ответил я, — говорила. Тебе было двенадцать лет. Двенадцать.

Она смеялась все сильнее и сильнее. «Это пьяный офицер, — подумал я. — Он не оставляет ее до сих пор».

— А ты считаешь, — продолжала она, — что женщина, которая начала свою карьеру в двенадцать лет, святая? Так?

— Так, — ответил я, — святая.

Я подумал: «Пусть плачет, кричит, пусть оскорбляет меня. Все, что угодно, только не этот чужой и страшный смех, смех обезумевшей души».

— С ума сошел, — сказала Сара, стараясь говорить беззаботно и весело. — Тот пьянчуга был только первым. Вслед за ним пришли остальные. Все остальные. Я превратилась в «особый подарочок» нашего барака. «Особый подарочек», который каждый из них хотел преподнести самому себе. Я была популярное, чем все прочие женщины, вместе взятые. Я нравилась всем мужчинам: счастливым и несчастным, хорошим и плохим, старым и молодым, веселым и молчаливым. Робким и развращенным, волкам и свиньям, интеллигентам и мясникам, всем-всем, понял? Все валили ко мне. А ты думаешь, что я святая. Ты совсем сдвинулся, бедняга.

И она расхохоталась еще громче. Но смех не имел к ней никакого отношения. Все ее существо олицетворяло извечное, безымянное страдание. Ее смех звучал сухо и бесчеловечно. Это был чужой смех, смех Бога или пьяного офицера.

— Ах ты, бедняга! — сказала она. — Мне тебя жалко! Слушай, когда у тебя день рождения? У меня есть для тебе подарок, особый подарочек.

Ее смех остался во мне. Когда-нибудь и меня охватит безумие. Сара, лежавшая в своем черном белье, слегка подогнув одну ногу, вдруг перестала хохотать. Я почувствовал, что близится завершающий удар. Инстинктивно, я начал пятиться к двери. Тут я услышал ее вопль:

— Псих!

— Успокойся, ради Бога, успокойся! — закричал я.

Я понял, что она заговорит, что она скажет что-то ужасное, отвратительное, слова, которые будут звучать в моих ушах всякий раз, когда я попытаюсь найти усладу в женском теле.

— Замолчи! — умолял я.

— Я, святая? — орала она, как сумасшедшая. — Так вот, запомни: иногда мне нравилось под ними… Я ненавидела себя потом, и даже во время этого дела, но мое тело иногда их любило… А мое тело — это я… Я, святая? Знаешь, кто я на самом деле? Я тебе сказала. Я…

Мои силы иссякли. Этого я уже не мог вынести. Еще немного, и меня бы вырвало. Я быстро отпер дверь и распахнул ее. Бежать из этого дома, сейчас же. Второй этаж, первый. Портье. Улица. Бежать. Скорее. Бежать.

Только потом, на бегу, я заметил, что все еще стискиваю пальцами свое горло.

— Сара, — сказал я подавленно.

— Да, — отозвалась Катлин. — Так звали твою мать. Я знаю.

— Так знали святую.

Я проводил дни и недели в поисках Сары. Я вернулся в кафе, где встретил ее. Я спрашивал во всех гостиницах в округе. Безуспешно. Похоже, что никто, никогда не видел и не знал девушку с золотистыми волосами, которая носила имя моей матери. Официант, который прислуживал нам, не помнил. Портье во всех гостиницах заявляли, что никогда не видали ее. И все же, я не терял надежды. Иногда мне кажется, что я до сих пор ищу ее. Мне хочется встретить ее, хотя бы раз, сделать то, что я должен был сделать тогда: переспать с ней.

— Твоя мать умерла, — сказала Катлин.

Она хотела причинить себе боль, страдать в открытую, чтобы я видел. Чтобы я знал, что она страдает вместе со мной, что мы связаны общим страданием. Она была готова причинить боль и мне, лишь бы я видел, что она тоже несчастлива.

— Я знаю, что она умерла, — сказал я. — Но иногда я отказываюсь в это поверить. Временами мне кажется, что матери не умирают.

Это действительно так. Я не могу поверить, что моя мать умерла. Возможно, дело в том, что я не видел ее мертвой. Я видел, как она уходя вместе с сотнями людей, которых поглотила ночь. Если бы она мне сказала: «Прощай, сынок. Я сейчас умру…», — я бы скорее поверил сегодня в ее смерть.

Отец мертв. Я знаю это. Я видел, как он умирал. Я не ищу его среди людей на улицах. Но иногда я ищу мою мать. Она не умерла. Не может быть. Здесь и там, я замечаю то одну, то другую ее черту у некоторых женщин в метро, в автобусе, в кафе. И этих женщин я люблю и ненавижу одновременно.

Катлин. Ее глаза наполнились слезами. Моя мать никогда не плакала. По крайней мере, если рядом были люди. Свои слезы она предлагала только Богу.

Катлин немного походила на мою мать; у нее был такой же высокий лоб и такая же четкая линия подбородка. Но Катлин не умерла. И она плакала.

Вначале она не плакала. Мы были в одинаковом положении и обращались друг с другом, как равные. Мы были свободными. Свободными от самих себя и один от другого. Если мне не хотелось встречаться с ней, я не приходил. Она поступала так же. И ни один из нас не сердился и даже не обижался. Если я молчал весь вечер, она не пыталась узнать — почему. Извечный вопрос, который задают влюбленные: «О чем ты думаешь?» — не мелькал в наших беседах. Мы исповедовали суровость и никогда не говорили о пустяках. Мы старались убедить друг друга, что можем жить, надеяться и впадать в отчаяние в одиночку. Каждый поцелуй мог стать последним. В любой момент храм грозил рухнуть. Будущее не существовало — оно было бесполезным. В минуты ночной близости мы хранили молчание, словно наблюдали сами за собой. Посторонний на улице вполне мог принять нас за врагов. Наверное, так оно и было. Настоящие враги далеко не всегда ненавидят друг друга.

Не стоило мне говорить ей тогда, что я сейчас приеду. Надо было сказать, что ни к чему ворошить старое: свежий воздух, ворвавшись внутрь, обратит все в прах.

Она переменилась. Катлин не была больше свободной, она лишь играла чужую роль. Брак подорвал ее изнутри. Она утратила интерес к жизни Один день походил на другой. Все люди говорили одно и то же. Слушать их было все равно, что смотреть телевизор. Друзей ее мужа и его коллег она не выносила. Их жены действовали ей на нервы: она чувствовала, что обречена стать одной из них. И очень скоро.

В Нью-Йорке мы встречались каждый день. Она приходила ко мне. Я приходил к ней. Мы часто ходили в театры и на концерты. Мы говорили о музыке, литературе, поэзии.

Я старался вести себя хорошо. Я был добр, терпелив, внимателен. Я обращался с ней, как с больной. Борьба закончилась давным-давно. Теперь я лишь хотел помочь ей встать на ноги.

Если мы и вспоминали о прошлом, то очень редко и с осторожностью, чтобы оно не утратило краски. Иногда, когда мы слушали пассаж Баха или смотрели, как причудливой формы облако закрывает солнце, нас обоих охватывало одинаковое чувство. Она дотрагивалась до моей руки и спрашивала: «Помнишь?»

А я отвечал: «Да, Катлин, конечно. Я помню».

Раньше, ей никогда бы в голову не пришло доказывать мне, что она помнит. Напротив, мы оба устыдились бы, что пали жертвой прошлого, поддались его обаянию. Я бы отвел глаза в сторону, заговорил бы о чем-нибудь другом. Теперь мы не сопротивлялись.

Но вот, однажды, она призналась…

Мы пили кофе у нее в комнате. По радио передавали скрипичный концерт, играл Исаак Стерн. Мы слушали этот концерт в Париже, в зале Плейель. Я помнил, что она взяла меня за руку, а я грубо оттолкнул ее. Я подумал, что если бы Катлин сейчас сделала то же самое, я бы не стал вырывать руку.

— Посмотри на меня, — сказала Катлин.

Я взглянул на нее. Она улыбалась вымученной улыбкой. У нее был вид брошенной женщины, которая знает о том, что ее бросили. Она барабанила по чашке своими длинными пальцами.

— Да, — сказал я. — Я помню.

Она поставила чашку, встала и опустилась передо мной на колени. Затем, не опуская головы, не краснея, твердым голосом — почти таким, как раньше — она сказала мне: «Наверное, я люблю тебя».

Она хотела продолжить, но я оборвал ее. «Замолчи!» — резко сказал я.

Я не хотел, чтобы она сказала: «Я люблю тебя с тех пор, как мы встретились».

Моя грубость не отразилась на лице Катлин. Но ее улыбка стала немного серьезней, немного болезненней.

— Я не виновата, — сказала она, как бы извиняясь. — Я старалась. Я боролась.

Бетховен, зал Плейель, Стерн, любовь. Любовь делает все таким запутанным, зато ненависть все упрощает. Ненависть расставляет акценты в бытии и явлениях, а также в том, что их разделяет. Любовь стирает все акценты. Я подумал: этот миг поставит еще одну точку в моей жизни.

— Тебе грустно? — спросила Катлин с болью в голосе.

— Нет.

Бедная Катлин. Она больше не пыталась изображать саму себя. Ее лицо было охвачено тревогой, глаза стали удивительно маленькими.

— Ты хочешь оставить меня?

Любовь и отчаяние, они идут рядом и несут в себе частицы друг друга. Я подумал: она изрядно выстрадала. Теперь мой черед исправить содеянное. Я должен обращаться с ней, как с больной. Я знаю: поступать так — означает унижать ее другое «Я». Но другое «Я» больше не существует. А то, что осталось — сломано.

— Я тебя не брошу, — сказал я голосом верного друга.

Слеза скользнула по ее щеке. «Ты меня жалеешь», — сказала Катлин.

— Я тебя не жалею, — искренне ответил я.

Я лгал. Я был вынужден лгать, и помногу. Она была больна. Больным людям можно лгать. Я никогда бы не солгал ее другому «Я».

Последующие недели и месяцы Катлин чахла.

Заняться ей было нечем — она не испытывала ни нужды, ни потребности в работе. Дни напролет она проводила в своей комнате, у окна, перед зеркалом. Одинокая и несчастная, она сознавала свое горе и свое одиночество.

Как и раньше, мы продолжали встречаться каждый вечер. Обеды, спектакли, концерты. Однажды я попытался поспорить с ней: напрасно она себя жалеет. От этого не легче ни ей, ни мне. Ей нужно подыскать себе какую-нибудь работу, чем-то заняться, заполнить спои дни. У нее в жизни должна быть цель.

— Цель, — говорила она, пожимая плечами. — Цель, какая цель? Армии Спасения? Стать покровительницей голодающих артистов? Отправиться в Индию помогать прокаженным? Цель? Где искать ее?

Тогда-то у меня и возникла идея. Я сказал, что тоже люблю ее.

Катлин не могла в это поверить. Она требовала доказательств. Я нашел их. Любой случай, который раньше говорил о том, что между нами нет любви, теперь вдруг начал свидетельствовать о противоположном. «Почему ты убрал руку тогда на концерте?» — «Я не хотел выдавать свои чувства». — «Почему ты мне никогда не говорил, что любишь меня?» — «Потому что я любил тебя». «Почему ты всегда смотришь мне прямо в глаза?» — «Чтобы убедиться, что моя любовь отражается в них».

Несколько недель она была настороже. Я тоже. Я считал себя ее нянькой. Иногда я тешился мыслью, что, может быть, она тоже обращается со мной, как с больным. Однажды мы снимем маски. Один из нас скажет: «Я только притворялся». — «И я тоже», — ответит другой. И горький привкус останется у нас на губах. Значит, жаль, что это была всего лишь игра.

Впрочем, Катлин не играла. Когда играют — не страдают. Та часть нашего «Я», которая наблюдает за нами, которая следит за нашей игрой, не должна мучиться. Катлин страдала. Несмотря на все доказательства, она не была убеждена. Она часто плакала в мое отсутствие. Когда мы были вместе, ее хорошее настроение оставалось наигранным.

Я больше не был свободен. Моя свобода унижала бы Катлин, которая так долго была скована. Я поставил себя по отношению к Катлин в такое положение, из которого уже не мог выбраться.

Если б от этого был хоть какой-то прок. Если бы это помогло Катлин. Но она по-прежнему оставалась несчастливой, и смех ее звучал неискренне.

Катлин становилась просто невыносимой. Она начала пить. Она махнула на себя рукой.

Я пытался с ней спорить: «Ты не имеешь права так себя вести».

— Почему? — спрашивала она с невинным видом, широко открыв глаза.

— Потому что я люблю тебя! Твоя жизнь дорога мне, Катлин!

— Давай, рассказывай! Ты меня не любишь, только говоришь так. Если бы любил, не говорил бы об этом.

— Я так говорю, потому что это правда.

— Ты говоришь так из жалости. Я тебе не нужна. Я не приношу тебе ни счастья, ни радости.

Эти споры не дали результатов, на которые я рассчитывал. Напротив, всякий раз потом Катлин еще больше падала духом.

Наконец, однажды вечером — за день до несчастного случая — она объяснила мне, почему не может поверить в искренность моей любви.

«Ты уверяешь, что любишь меня, но продолжаешь страдать. Ты говоришь, что любишь меня сегодня, а сам все еще живешь прошлым. Ты утверждаешь, что любишь меня, но отказываешься позабыть. По ночам тебе снятся кошмары. Иногда ты стонешь во сне. На самом деле, я ничего для тебя не значу, просто не существую. Для тебя существует только прошлое, не наше — твое. Я стараюсь сделать тебя счастливее — призрак встает в твоей памяти, и все идет прахом. Ты уже не там, но призрак сильнее меня. Думаешь, я не знаю? Ты считаешь, что твое молчание может скрыть тот ад, который ты носишь в себе? Или тебе кажется, что легко жить рядом с человеком, который страдает и не принимает ничьей помощи?»

Катлин не плакала. В тот вечер она не пила. Мы лежали в постели. Ее голова покоилась на моей вытянутой руке. Теплый ветер задувал в открытые окна. Мы только что улеглись. Таков был один из наших обычаев: никогда не начинать любовную игру сразу, сначала мы разговаривали.

Я чувствовал, как тяжелело мое сердце, казалось, оно не вмещало само себя. Катлин догадалась правильно. Страдание и угрызения совести нельзя скрывать слишком долго, они дают о себе знать. Она была права: я жил прошлым. Бабушка — со своей черной шалью на голове — не отпускала меня.

— Это я виноват, — ответил я.

Я объяснил ей: когда мужчина думает, что любит женщину, и говорит ей: «Я тебя люблю и буду любить вечно, пусть я умру, если разлюблю тебя», — он верит в свои слова. Но вот, однажды, он заглядывает в свое сердце и видит там пустоту. И он остается жив. С нами — теми, кто пережил годы смерти — дело обстоит по-другому. Когда мы говорим, что никогда не забудем — мы говорим правду. Мы не можем забыть. Призраки стоят перед нашими глазами. Даже когда мы смотрим на что-нибудь другое, призраки остаются. Наверное, если бы я смог забыть, я бы возненавидел себя. Наше пребывание там заложило в нас бомбы замедленного действия. Время от времени одна из них взрывается. И тогда нас захлестывают страдания, стыд и чувство вины. Нам стыдно, что мы чувствуем себя виноватыми в том, что живы, едим хлеба столько, сколько хотим, а зимой носим теплые носки. Одна из этих бомб, Катлин, наверняка принесет с собой безумие. Это неизбежно. Каждый, кто побывал там, заразился человеческим безумием. Раньше или позже оно всплывет на поверхность.

В тот вечер Катлин была трезва и рассудительна. Казалось, что ее прежнее «Я» вернулось к ней. Но я знал, что оно появляется лишь ненадолго и скоро снова покинет ее. Останется только подражание ему. А потом исчезнет и это «Я». Тогда разрыв станет неизбежным.

В ту ночь я понял, что рано или поздно мне придется бросить Катлин. Оставаться с ней стало бессмысленно.

Я сказал себе: страдание углубляет пропасть между нами и остальными людьми. Оно отгораживает нас стеной слез и презрения. Люди обходят стороной того, кто познал абсолютное страдание, если только не могут сделать из него бога. Если кто-то скажет им: я страдал не потому, что я был Богом, не потому, что я был святым, который уподоблялся Ему, а просто потому, что я человек, такой же, как вы, с вашей любовью, вашей трусостью, вашими грехами, вашими мятежами и вашими нелепыми амбициями — такой человек пугает людей, им становится стыдно. Они чураются его, словно он в чем-то виновен, будто он занял место Бога и освещает великую пустоту, которая открывается в конце любого пути.

На самом деле, так оно и должно быть. Человеку, который страдал больше, чем другие, и иначе — следует жить вне общества, одному, за пределами организованного существования. Такой человек отравляет воздух, делает его непригодным для дыхания. У веселья он отнимает непринужденность, радость становится неоправданной. Он убивает надежду и волю к жизни. Он является олицетворением времени, которое отвергает настоящее и будущее и признает лишь жесткий закон памяти. Он страдает, и его страдание губительным эхом отзывается вокруг.

«Раньше или позже, мне придется покинуть Катлин, — решил я. — Так для нее будет лучше. Если бы я мог забыть, я бы остался. Я не могу». Приходит день, когда человек не имеет права страдать.

— Я предлагаю сделку, — сказала Катлин. — Я соглашусь, чтобы ты помогал мне, при условии, что ты позволишь мне помогать тебе. Давай?

«Бедная Катлин! — подумал я. — Слишком поздно. Чтобы измениться, мы должны изменить прошлое. Но прошлое вне нашей власти, оно нерушимо и неизменно. Прошлое — это бабушкина шаль, черная, словно, облако над кладбищем. Забыть про облака? Черные облака, в которые обратились бабушка, ее сын, моя мать? Что за дурацкие времена настали! Все в мире перевернулось. Могилы взмыли ввысь. Вместо того, чтобы покоиться в сырой земле, они парят в небе. Мы лежим в постели, мое обнаженное тело против твоего, и мы размышляем о черных облаках, о кладбищах, стелющихся над землей, об издевательском хохоте смерти и судьбы, составляющих единую сущность. Ты говоришь о счастье, Катлин, как будто счастье было возможно. Счастье — это даже не сон, оно так же мертво и парит в вышине. Все скрылось в облаках. А какая пустота здесь внизу! Настоящая жизнь продолжается там, а здесь у нас нет ничего. Ничего, Катлин. Мы в безводной пустыне, в которой нет даже миражей. Это станция, где ребенок, оставленный на платформе, видит, как поезд уносит его родителей. И лишь черный дым там, где они стояли. Они стали дымом. Счастье? Ребенок будет счастлив, вели поезд вернется обратно. Но ты же знаешь, что такое поезд — он всегда едет вперед. Возвращается только дым. Да, мы остались на страшной станции! И людям вроде меня лучше быть там одним, Катлин, чтобы наши страдании не коснулись вас. Чтобы не дать вам отведать терпкий вкус, привкус дымного облака, который мы ощущаем во рту. Мы не должны допустить это, Катлин. Ты говоришь: „любовь“. Но ты не знаешь, что и любовь унес поезд, уходящий на небеса. Все умчалось туда. Любовь, счастье, правда, чистота, веселые улыбки детей и загадочные глаза женщин, медленно бредущие старики и юные сироты, чьи молитвы полны трепета. Это настоящий исход, исход из одного мира в другой. У древних народов было ограниченное воображение. Наши мертвые захватили с собой в загробный мир не только еду и одежду, но и будущее своих потомков. Ничего не осталось внизу. А ты говоришь о любви, Катлин? Говоришь о счастье? Другие болтают о справедливости, всеобщей или частичной, о свободе, братстве, прогрессе. Они не знают, что планета иссохла, и гигантский поезд все унес в небеса».

— Ну, так ты принимаешь? — спросила Катлин.

— Принимаю что? — не понял я.

— Сделку, которую я предлагаю.

— Ясное дело, — ответил я рассеянно, — конечно принимаю.

— И ты позволишь мне сделать тебя счастливым?

— Я позволю тебе сделать меня счастливым.

— И ты обещаешь забыть прошлое?

— Я обещаю забыть прошлое.

— И ты будешь думать только о нашей любви?

— Да.

Покончив со своей обычной серией вопросов, она перевела дыхание и спросила другим тоном: «Где ты был только что?»

— На станции, — ответил я.

— Не понимаю…

— На станции, — сказал я, — я был на станции. На очень маленькой. На станции в провинциальном городке. Только что ушел поезд, и я остался один на платформе. В поезде уехали мои родители, они забыли меня.

Катлин промолчала.

— Вначале я обиделся. Как они могли оставить меня одного на платформе? Но чуть позже, я вдруг заметил странную вещь: поезд оторвался от рельсов и начал взбираться в дымно-серое небо. Оцепенев, я даже не мог крикнуть вслед моим родителям: «Куда вы? Вернитесь!» Наверное, если бы я закричал, они бы вернулись.

Я почувствовал усталость. В постели было жарко, я покрылся испариной. Под окном затормозила машина.

— Ты обещал, что больше не будешь об этом думать, — сказала Катлин в отчаянии.

— Извини, я больше не буду об этом думать. Все равно поезда теперь вышли из моды. Мир стал совершеннее.

— Правда?

— Правда.

Она прильнула ко мне своим телом.

— Всякий раз, когда твои мысли начнут уносить тебя на маленькую станцию, ты говори мне. Будем бороться с ними вместе.

— Хорошо.

— Я люблю тебя.

Несчастный случаи произошел на следующий день.

Я провел в гипсовой оболочке десять недель. Эти недели сделали меня богаче.

Я узнал, что человек воспринимает жизнь по-разному, в зависимости от того, лежит он или стоит. Тени на стенах, лица, выглядит по другому.

Три человека навещали меня каждый день. Пол Рассел заходил утром, Катлин вечером, Джула приходил днем. Только он догадался. Джула был моим другом.

Художник, выходец из Венгрии, Джула казался ожившей скалой. Он был гигантом во всех смыслах этого слова. Высокий здоровяк, с седыми непокорными волосами и насмешливыми горящими глазами, он низвергал все вокруг: алтари, идеи, горы. Все дрожало и трепетало от его прикосновения, от одного взгляда.

Несмотря на разницу в возрасте, у нас с ним было много общего. Каждую неделю мы вместе обедали в венгерском ресторане на Ист-Сайд. Мы учились друг у друга не соглашаться на компромиссы, стоять на своем, не идти на сделки с жизнью, не принимать легких побед. Наши беседы всегда напоминали шутливый диспут. Мы презирали сентиментальность. Мы избегали людей, которые воспринимали самих себя серьезно, а особенно сторонились тех, которые требовали того же от других. Мы не давали друг другу спуску. Поэтому, наша дружба была простой, естественной и зрелой.

Я все еще лежал едва живой, когда Джула ворвался в мою палату, отпихнул плечом сиделку — та как раз собиралась сделать мне укол — и, ни о чем не спрашивая, твердым и решительным голосом заявил, что намерен писать мой портрет.

Сиделка, со шприцем в руке, уставилась на него в изумлении.

— Что вы здесь делаете? Кто вас впустил? Немедленно выйдите отсюда!

Джула взглянул на нее с сожалением, как будто она была не в своем уме.

— Ты красивая, — сказал он ей, — но чокнутая!

Он с интересом рассматривал ее.

— Красивые женщины в наше время недостаточно чокнутые, — продолжал он меланхолично, — но с тобой все в порядке. Ты мне нравишься.

Несчастная сиделка — юная студенточка — была готова расплакаться. Ее всю трясло.

— Инъекция… Выйдите… Я сейчас…

— Потом! — приказал Джула, и, взяв ее за руку, подтолкнул к двери. Там она шепнула что-то ему на ухо.

— Эй, ты! — сказал Джула, закрыв за ней дверь, — она говорит, что ты тяжко болен. Что ты умираешь! Тебе не стыдно умирать?

— Да, — ответил я слабым голосом, — мне стыдно.

Джула прошелся по палате, осваиваясь с ее запахом, стенами, с видом из окна. Остановившись у кровати, он обратился ко мне:

— Не вздумай помереть, пока я не закончу твой портрет, слышишь? Потом — мне начхать, но не раньше! Понял?

— Джула, ты изверг, — сказал я растроганно.

— А ты не знал? — удивился он. — Художники — самые страшные изверги: их хлеб — жизнь и смерть других людей.

Я думал, он спросит — как произошел несчастный случай. Он не спрашивал. А мне хотелось, чтобы он знал.

— Рассказать тебе, как все случилось? — спросил я.

— Незачем, — ответил он презрительно. — Я не нуждаюсь в твоих объяснениях.

Он глядел на меня с нежностью.

— Я хочу, чтобы ты знал.

— Я узнаю.

— Это секрет, — сказал я, никто о нем не знает. Я бы хотел рассказать тебе.

— Не нужно, — заявил он высокомерно Я предпочитаю до всего доходить сам.

Я попробовал засмеяться: «Я могу умереть раньше, чем тебе это удастся».

Джулу охватил гнев, ого глаза угрожающе вспыхнули. «Я тебе сказал — не раньше, чем я закончу твой портрет. Потом помирай, сколько тебе влезет!»

Я мог гордиться. Им, собой, нашей дружбой, теми суровыми законами, на которых мы ее построили. Эти законы хранили нас от успехов и самоуверенности, свойственных слабым. Истинное взаимопонимание приходило тогда, когда на помощь призывались самые простые слова, когда, например, мы принимались формулировать проблему бессмертия человеческой души в ужасающе будничных выражениях.

Джула приходил каждый день. Сиделки знали, что лучше нам не мешать. Для них он был чудовищем. От его венгерских ругательств могла бы покраснеть негритянка.

Делая наброски, Джула рассказывал мне истории. Он был превосходным рассказчиком. Его жизнь изобиловала событиями и фантастическими приключениями. Он умирал от голода в Париже, пытал счастья в Голливуде и почти всюду обучался магии и алхимии. Он был знаком со всеми гениями литературы и искусства нашего времени, уважал их слабости и прощал им их успехи. У самого Джулы было пристрастие: ему нравилось вступать в схватку с судьбой, ее жестокости он придавал человеческие черты. Впрочем, об этом он говорил только шутя.

Однажды Джула пришел, как обычно, незадолго до полудня и, встав на фоне окна, принялся за работу. Он молчал. Войдя, он даже не поздоровался и выглядел очень сосредоточенным. Полчаса, час… Внезапно он остановился, замер неподвижно и посмотрел мне прямо в глаза, словно они были скрыты невидимой пеленой, которую ему только сейчас удалось прорвать. Несколько секунд мы пристально смотрели друг на друга. Его толстые брови изогнулись, он нахмурился. Он начинал понимать.

— Хочешь, я тебе расскажу? — удрученно спросил я.

— Нет, — холодно ответил он. — Нужны мне твои сказки!

И он вновь погрузился в работу, в которой находил ответы на все вопросы и вопросы на все ответы.

Неделю спустя Джула рассказал мне историю, не имеющую отношения к теме нашей беседы. Мы болтали о международном положении, об угрозе третьей мировой войны, о возрастающей роли Китая. Вдруг Джула заговорил о другом.

— Кстати, — сказал он, — я тебе не рассказывал, как я чуть не утонул?

— Нет, — ответил я шутливо, — где это случилось, в Китае?

— Оставь свои комментарии при себе, — сказал он, — лучше послушай.

«Старина Джула! — подумал я. — Как ты говоришь женщине, что любишь ее? Наверное, ты оскорбляешь ее, а если она не понимает, что это — объяснение в любви, ты просто перестаешь ее любить. Старина Джула!»

Однажды летом, спасаясь от жары, он уехал в отпуск на Французскую Ривьеру. Он часто ходил к морю. В то утро он заплыл слишком далеко. Внезапно резкая судорога свела его тело. Он не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, и пошел ко дну.

«Я начал глотать соленую морскую воду, — рассказывал Джула. — Я не испытывал страха. Я знал, что умираю, но оставался спокоен. Удивительно приятная безмятежность охватила меня. Я подумал: „Наконец-то я узнаю, о чем думает утопающий“. Это была моя последняя мысль. Я потерял сознание».

Джулу спасли. Кто-то заметил, что он тонет, и вытащил его.

Не отводя глаз от контуров, которые его кисть оставляла на холсте, Джула продолжал, чуть улыбаясь:

— Придя в сознание, я огляделся вокруг. Я лежал на песке, окруженный группой любопытных. Лысый старик, врач, пробовал мой пульс. В первом ряду молодая женщина с ужасом смотрела на меня. Она с трудом попыталась улыбнуться, но выражение ужаса осталось на ее лице. Печальное зрелище: перепуганная женщина, которая улыбается. Я подумал: я жив, я обманул смерть. Смерть снова промахнулась. Вот доказательство: я гляжу на женщину, она глядит на меня и улыбается. Ужас на ее лице относится к смерти, которая все еще где-то рядом со мной. Улыбка предназначена мне, мне одному. Я сказал себе: я мог находиться здесь, на том же самом месте, и не увидеть эту женщину, которая сейчас красивее и изящнее, чем любая другая. Возможно, женщина посмотрела бы на меня — и не улыбнулась. «Я должен считать себя счастливым», — сказал я себе. Я жив. Победа над смертью должна породить счастье. Счастье быть свободным, свободным вновь играть со смертью. Свободным принимать свободу или отвергать ее. Такая отсрочка должна принести мне чувство блаженства. Но его не было. Я заглянул в себя поглубже: ни следа счастья. Врач осматривал меня, люди молча выражали мне сочувствие, словно подавали милостыню, а улыбка молодой женщины становилась все светлее — так улыбаются жизни. И все же, я не был счастлив. Напротив, мне стало ужасно грустно, я чувствовал разочарование. Позже, я готов был петь и плясать оттого, что не утонул. Но тогда, на песке, под золотым палящим солнцем, под взглядом этой незнакомой женщины, я ощущал разочарование. Я сожалел, что вернулся обратно.

Довольно долго Джула работал молча. Я думал, что он водит кистью с закрытыми глазами. Интересно, он до сих пор сожалеет? И встретил ли он потом снова ту молодую женщину? Но я промолчал. Мои мысли вновь обратились к Полу Расселу. «Он неправ, — подумал я. — Жизнь далеко не всегда стремится жить. Только смерть по-настоящему пленяет ее. Жизнь испытывает трепет лишь тогда, когда со прикасается со смертью».

— Ты выслушаешь меня? Джула, выслушай! — взмолился я.

Джула подскочил, будто я заставил его открыть глаза. Потом он сардонически усмехнулся.

— Нет, — сказал он.

— Но я хочу, чтобы ты знал.

— Что знал? — резко спросил он.

— Все.

— Для того, чтобы знать, мне не нужны твои байки.

«Старина Джула! — подумал я. — Что стало с той молодой женщиной на берегу? Ты оскорбил ее? Сказал ли ты ей: „Ах ты, потаскушка, шлюшка ты вонючая!“ Поняла ли она, что это были слова любви?».

— Джула, — спросил я, — а что стало с той незнакомкой?

— Какой незнакомкой?

— Ну, которую ты встретил на берегу.

На Джулу напал неудержимый смех, за которым скрывалась, должно быть, волна нежности, нахлынувшая на него из далекого прошлого.

— А, эта? — сказал он, пытаясь говорить развязно. — Потаскушка, шлюшка вонючая.

Я не мог скрыть улыбку: «Ты ей так и сказал?»

— Само собой, сказал! — Джула заметил, что я улыбаюсь. — Ах ты, чучело! — сердито заорал он. — Ты дашь мне работать? А то я тебе сейчас врежу!

За день до того, как меня должны были выписать из больницы, Джула вошел в палату, буквально излучая самодовольство. Словно герой-полководец, он встал в ногах моей постели, между мной и рекою, и провозгласил замечательную весть: портрет закончен.

— Теперь можешь подыхать, — сказал он.

Джула поставил портрет на стул. Поколебавшись мгновение, он отвернулся от меня и отошел в сторону. Мое сердце бешено колотилось. Оттуда на меня смотрел я сам. Лицом ко мне стояло все мое прошлое. В картине преобладал черный цвет, кое-где перемежаясь красными мазками. Небо было густо мирным, солнце — темно серым. Мои глаза были пронзительно красными, словно на портретах Сутина. Они принадлежали человеку, который видел, как Бог совершает преступление, которое нельзя искупить — беспричинное убийство.

— Вот видишь, — ты не умеешь говорить. Ты похож на себя только когда молчишь.

Не в силах скрыть свое волнение, он слегка поежился.

— Помолчи, — добавил он, — это все, о чем я тебя прошу.

Для того, чтобы скрыться от моего взгляда, Джула отошел к окну и уставился на пляшущие волны Ист-Ривер, которые неслышно скользили навстречу бесконечности.

Он догадался Достаточно было взглянуть на портрет, чтобы понять это. Несчастный случай был далеко не случайным. Я видел приближающееся такси. Оно лишь мелькнуло перед моими глазами, но я его видел, я мог увернуться.

Между мной и Джулой начался молчаливый диалог.

— Ты понял? Возможно, Бог умер, но человек жив. Вот доказательство: он способен дружить.

— Но как же быть с остальными? С остальными, Джула? С теми, что умерли? Кроме меня, у них нет друга.

— Ты обязан забыть их. Ты должен изгнать их из своей памяти. Если понадобится — то плетью.

— Изгнать их, Джула? Плетью, говоришь? Гнать моего отца плетью? А бабушку? Бабушку тоже гнать плетью?

— Да, да, и еще раз, да. Мертвым здесь нет места. Они должны оставить нас в покое. Если они отказываются, возьмись за плеть.

— А этот портрет, Джула? Они в нем, в его глазах. Зачем ты поместил их туда, если требуешь, чтобы я прогнал их?

— Я поместил их туда, чтобы у них было определенное место. Чтобы ты знал, куда бить.

— Я не могу, Джула. Не могу.

Джула обернулся, и внезапно я заметил, что он постарел. Его волосы совсем поседели, лицо стало тоньше, щеки ввалились.

— Страдание дано живым, а не мертвым, — сказал он, глядя сквозь меня. — Человек призван облегчать страдание, а но усугублять его. Одним часом страдания меньше — это уже победа над судьбой.

Да, он постарел. Теперь со мной говорил старик. Он излагал мне извечную мудрость, которая объясняет, почему земля до сих пор вертится, а человек все еще с надеждой смотрит в завтрашний день. Он говорил, не переводя дыхания, будто давно приберегал эти слова для меня.

— Если твое страдание захлестывает других, тех, кто вокруг тебя, кто живет ради тебя, ты должен убить его, задушить. Если источник страдания — мертвые, убей их еще раз, убивай до тех пор, пока не вырвешь им языки.

Бесконечная печаль охватила меня. Похоже, я терял друга: он судил меня.

— А если это невозможно сделать? — спросил я уныло, — что тогда? Лгать? Я предпочитаю ясность.

Он медленно покачал головой.

— Ясность означает победу судьбы, а не человека. Это акт свободы, который несет в себе отрицание свободы. Человек должен двигаться, искать, взвешивать, протягивать руку, предлагать себя, находить в себе новое.

Внезапно мне показалось, что это мой учитель, кабалист Кальман, обращается ко мне. В его голосе звучали такие же нотки доброты и понимания. Но Кальман был моим учителем, он не был моим другом.

— Ты должен понять, — продолжал Джула тем же тоном, даже не моргая, — понять, наконец, что раз мертвые уже не свободны, они больше не могут страдать. Страдают живые. Катлин жива. И я жив. Ты должен думать о нас, а не о них.

Он остановился, чтобы набить свою трубку, а может, ему нечего было добавить. Все уже было сказано, за и против. Мне предстояло выбрать между живыми и мертвыми, между днем и ночью, между Джулой и Кальманом.

Я посмотрел на портрет и глубоко в его глазах увидел мою бабушку с ее черной шалью. Ее изможденное лицо выражало безропотное страдание. Она говорила мне: «Ничего не бойся. Я повсюду буду с тобой. Никогда больше я не оставлю тебя одного на платформе или на углу улицы в чужом городе. Я возьму тебя с собой, в поезд, уходящий на небеса. И ты уже никогда не увидишь землю. Я скрою ее от тебя моей черной шалью».

— Ты завтра выходишь из больницы? — спросил Джула. Его голос снова звучал, как обычно.

— Да, завтра.

— Катлин позаботится о тебе?

— Да.

— Она любит тебя.

— Знаю.

Молчание.

— Ты сможешь ходить?

— С костылями, — ответил я. — Мне сняли гипс, но я не могу ступить на ногу. Придется походить с костылями.

— Обопрись на Катлин. Она будет счастлива, если ты обопрешься на нее. Принимать — это высшая форма щедрости. Сделай ее счастливой. Ради капли счастья не жаль потратить целую жизнь.

Катлин будет счастлива, — решил я. — Я научусь лгать как следует, и она будет счастлива. Это же абсурд, но ложь может дать начало истинному счастью. И счастье, пока оно длится, будет казаться настоящим. Живые любят ложь, подобно тому, как они любят заводить новые знакомства. Мертвые не терпят лжи. Бабушка отказалась бы выслушивать неполную правду. Клянусь тебе, бабушка, я буду осторожен. В следующий раз я не отстану от поезда.

Должно быть я смотрел на портрет слишком пристально, потому что внезапно Джула сердито заскрежетал зубами. Яростным движением он зажег спичку и поднес ее к холсту.

— Нет! — закричал я в отчаянии. — Не надо! Джула, не надо! Не сжигай бабушку еще раз! Стой, Джула, стой!

Джула и бровью не повел. Его лицо было замкнутым и непроницаемым. Держа холст кончиками пальцев, Джула поворачивал его в разные стороны, дожидаясь, пока портрет обратится в пепел. Я хотел броситься на него, но был слишком слаб, чтобы встать с постели. Я не мог сдержать слезы. После того, как за Джулой закрылась дверь, я еще долго плакал. Он забыл унести с собой пепел.

Примечания

1

Педель — здесь: церковный сторож.

2

«Зогар» (Сияние) — главная книга еврейской Кабалы, согласно традиции, написанная Рашби — Рабби Шимоном Бар-Йохаем.

3

Здесь и далее разрядка заменена на болд (прим. верстальщика).

4

В книге отсутствует текст примечаний к трем сноскам.

5

Мешулах (иврит) — посланец (прим. переводчика).

6

Букв. перевод с иврита — Бог Саваоф (цваот) воинств (прим. редактора).

7

Видуй (иврит) — признание, молитва, которую произносит человек, чувствующий приближение смерти (прим. переводчика).

8

Примечание отсутствует.

9

Примечание отсутствует.

Content

Эли Визель
Лауреат Нобелевской премии Мира
НОЧЬ
РАССВЕТ
НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ
три повести

Ночь с предисловием Франсуа Мориака

ПРЕДИСЛОВИЕ

Рассвет

Несчастный случай

Примечания