Тинатин Мжаванадзе

Самолет улетит без меня

Самолет улетит без меня

Сидя за столиком кофейни морвокзала, Лика смотрела во все глаза на своего обожаемого Генриха и поминутно смеялась над чем-нибудь совершенно пустяковым, просто от переизбытка радости.

Все было как в лучшие времена: море тыкалось лбом в изъеденные, поросшие водорослями пузырчатые камни набережной, в утреннем нагретом воздухе крепко пахло йодом, рыбаки стояли в ряд, молча сторожа удочки, чайки покрикивали друга на друга, доводя гуляющих малышей до восторженного писка драками за подброшенные в воздух кусочки хлеба.

Солнце просунуло руки сквозь решетку, расчертив плиты полосками цвета пиратского золота, и остальная жизнь задвинулась в дальний чулан – век бы так сидеть, зависнув посреди счастья.

Словно ничего не поменялось в окружающем мире – не рушились страны, не сдвигались границы, люди не скатывались на дно и не становились в один миг нищими. Не опустели пляжи курортного города, не заржавели солнечные зонты, и ветер не треплет в лохмотья их линялый брезент.

Можно было притвориться, что впереди – безмятежное, заранее решенное будущее, можно было верить, что их родной городок – лучшее место на планете.

Они, как прежде, генерировали вдвоем бредовые идеи, еще со времен совместного просиживания на уроках физики. Вытащив из сумки блокнот и карандаш, Лика стала набрасывать недавно придуманный «Список отличий жителей городка Б.».

– Что первое в голову придет, – она воинственно вздернула карандаш.

– Кофе! – хором сказали оба и засмеялись.

У вас непременно есть в доме кофейные зерна, специальная сковородка для жарки кофейных зерен, кофемолка, джезва и чашки – даже если вы ненавидите кофе. Если у вас не будет кофе, к вам перестанут ходить гости.

– А помнишь градации кофепития в гостях? Буйрум-кофе – добро пожаловать, дорогие гости, мусафир-кофе – под сплетни, и под конец – айде-кофе, на прощание!

– Уникальные традиции, – ухмыльнулся Генрих, – сейчас иногда и вместо обеда кофе подают, а если гость не понимает, что пора сваливать, – сиктур-кофе!

– Это от бедности, – предположила Лика. – Раньше что ни день застолья закатывали, а сейчас – сидят, боятся, чтобы гости не обожрали. И не хами мне тут! Как было тринадцать лет, так и осталось. Что еще скажешь? Наобум.

Каждая девочка в этом городе ходила в музыкальную школу.

– Везет девочкам, – вздохнул Генрих. – Я вот тоже хотел на музыку, но меня не отдали, потому что я не девочка.

– У тебя просто слуха нет, – меланхолично возразила Лика, – а то некоторые мальчики тоже ходили. Ты бы проклял родителей, уж поверь мне. Давай дальше!

Генрих смотрел так, как умел только он, – наверное, так смотрит мастер-стеклодув на расплавленную заготовку на трубочке: вот она уже мягкая, как жвачка, и верти из нее что хочешь – хоть фужер, хоть лампочку. Он подбрасывал скабрезные идеи для списка и наслаждался Ликиным смущением.

Она отклоняла их или преобразовывала во что-то приличное.

Вы умеете играть в карточную игру «Джокер».

– Хотя-я-я-я… сомнительно. Думаешь, больше нигде в «Джокер» не играют? – задумался Генрих.

– Покер, джокер, преферанс. Это все равно только про мальчиков. Я вот не умею, – Лика старательно дописала в блокнот.

У вас есть фотография с обезьянкой, снятая на фоне бамбуковой рощи.

И собственное бамбуковое дерево с вырезанным перочинным ножиком именем.

– Точно! – хором воскликнули они и засмеялись.

– Ты чье имя вырезал? – спросила Лика.

– Свое, конечно. А ты?

– И я свое, – усмехнулась она и опустила глаза в блокнот.

Выйдя из дома, вы как минимум три раза с кем-нибудь поздороваетесь и как минимум два раза остановитесь поболтать.

Все было так идеально, как не могло быть никогда, разве что во сне, и Лика терпеливо ждала, что же он у нее попросит. Невозможно, чтобы Генрих просто так позвал ее пить кофе и прогуляться по городу, – и конечно, он не обманул ее ожиданий: помявшись, спросил про обувную мастерскую ее кузена, дескать, не могут ли ему там сшить недорого ковбойские сапоги.

– Я узнаю, – улыбаясь, пообещала Лика.

– Какой красивый блокнот, – заметил он, потрогав серую матерчатую обложку. – Покажи – ка!

– Это от фирмы, где я с папой работала, – не удержалась Лика. – Смотри – карты вон есть, и автомобильный атлас, и даже католический календарь!

– А календарь тебе зачем? – усмехнулся Генрих. – В католички решила податься?

– Да ну тебя, просто интересно, что они там празднуют.

– Умная ты такая, аж страх берет.

– Да уж, – без улыбки подтвердила Лика. – Я просто любопытная.

Хоть бы раз что-нибудь другое сказал.

– В таком блокноте надо писать дневник. Всякие гениальные философские мысли!

– Начала уже, видишь, – усмехнулась Лика, в голове мелькнуло: до чего же он хорошо меня знает.

– Ну что, пойдем? – сказал он, посмотрев счет.

Сразу как будто чуть стемнело, и Лика неохотно поднялась с нагретого кованого стула: практичная мебель города вечных дождей, нас уже не будет, а она переживет все очередные задницы.

– Пошли по старому городу, – пытаясь замять неловкость, предложил он, Лика кивнула, и они пошатались полчаса по знакомым до каждой трещинки узким улицам.

Возможно, это была их последняя совместная прогулка, и милый сердцу родной город казался застывшим во времени: вот чудесный старинный домик, где часто снимали кино, а за поворотом – детский сад, в который ходила Лика и из которого нелегально сбегала домой – здесь близко; тесные дворики, пропахшие сыростью, с непременным водопроводным краном – из него хлещет самая холодная и вкусная вода; и везде – поперек улиц, на балконах, между стенами – тросы с бесконечным бельем, надувающимися на ветру крахмальными пододеяльниками и вытянувшимися, как солдатики в строю, носками.

Кто выбирал дорогу – непонятно, дорога сама выбирала их и приглашала пройтись по тихой, самой зеленой улице, где постриженные кубами кусты лавра перемежались с густыми кронами китайских роз, индийской сирени, камфарных деревьев, дети играли в футбол на проезжей части, их крики разносились и ударялись прямо в солнечное сплетение – туда, где у Лики жил огромный пылающий шар любви.

Город был как продолжение дома, в нем ничего не могло измениться всерьез. Что может быть лучше, чем поселиться тут вместе и ходить вот так вдвоем, но Генрих уже был нездешний, ему здесь было тесно и мелко, и Лика поникла, готовясь расстаться со своей бедной мечтой.

Иллюзия медленно рассеивалась – Лика отрывала и выбрасывала по большому клоку розовой ваты, оставляя скучную, довольно жесткую правду.

– Я скоро уезжаю, – сказал Генрих, глядя поверх ее головы – уже спешил по другим, более интересным делам. – Ты список пиши, пиши. Может, что-то дельное наберется. Вообще, странно, что ты осталась тут.

– Кто-то же должен, – возразила Лика, а вместе с ним уходили свет и радость, зачем теперь все.

Расстались очень мило, с облегчением, уговорившись созвониться, – после идиотски приземленной просьбы Генриха между ними поселилось недоумение, и его было не перебить никакими списками.

Распрощавшись, Лика пошла одна и подумала, что она уже много лет живет как верблюд: набредет на оазис, наестся и напьется в два горба, а потом экономно тратит накопленное. Интересно, как потом жить, когда он уедет окончательно?

Она пришла домой после прогулки раздвоенная, как Янус: снаружи светилась близким счастьем, а внутри копошились мрачные муравьи – все это неправда и ничего не будет; однако же на восторженный вопрос тети: «Это твой мальчик, да? Какой красивый, мы как вас увидели, так и остолбенели!» – все равно сердце дрогнуло, как будто он ей предложение завтра сделает.

Значит, можно добавлять еще пункты в «Список».

Вы не можете пройти по городу и одного квартала без того, чтобы вас не увидели, не обсудили и не внесли заключение в досье.

Не стоило тете все это говорить – про красивого мальчика и про ладную пару, ох, что сейчас будет. Да еще повторять много раз, как будто по наивности наступая на мозоль своей дочери, взвинченно щелкавшей пальцами в кухне.

Снимая туфли, Лика старательно улыбнулась, опять наслаждаясь фальшивым успехом: никакой он не был ее мальчик, а просто пригласил на прогулку, чтобы задобрить, усыпить бдительность и попросить об одолжении.

Но так было сладко представлять, что все – правда!

И возмездие пришло моментально – кузина, не переставая хрустеть пальцами редкой красоты, гордостью семьи и предметом восхищения и зависти, не своим голосом спросила, глядя в упор: ты когда к сестрице своей переедешь? Не достаточно ты тут жила у нас на шее? У тебя есть более близкие родственники, пора им тоже о тебе позаботиться!

Секунда прошла, как нож сквозь масло, а оно вдруг оказалось живым и закровило.

Они все так думают, просто кузина это сказала вслух.

Молодец.

Один честный человек на всю семью.

Лика тут же пошла собирать сумку, а в доме начался ад в миниатюре. Еще и в этом виновата, это из-за меня тетя плачет от неслыханной грубости дочери, и кузина кричит заячьим голосом, и во всем виновата я, только я.

Без дома

Сумку собрать было недолго, но все равно она оказалась тяжеленной, а денег на такси, конечно, не оказалось.

Солнце залило городок по самые крыши, казалось, что улиц в нем нет, а есть одна длинная желтая площадь, которую надо непременно перейти пешком из конца в конец, и солнце тут же присело на голову, добавив к сумке пуд тяжести.

Лика несла нож, воткнутый прямо в тело, и ничего с ним не делала: притворяться, что не больно, какое-то время не было необходимости.

Это случилось с ней впервые – ее выгнали из дома родные люди, и она идет в дом к другим родным людям, а может, их и дома нет, или у них гости, или они тоже не захотят, чтобы она у них жила.

Больше идти было некуда – к родителям ехать денег нет. Да и как оттуда потом добираться на работу?!

Муравьи торжествующе выстроились колонной, шагая по внутренностям. Зато голова была полна необыкновенной ясности.

Хорошо бы сейчас к морю пойти. Положить сумку, прилечь рядом.

И стать бомжихой.

Может, брошенную лодку найти, перевернуть и устроить под ней гнездышко? Ходить после шторма по гальке и высматривать утонувшие и выброшенные морем драгоценности. Продавать их на «золотой» бирже, тратить на красивую одежду и прослыть городской сумасшедшей.

Тут полно таких. Их знает весь город, их любят, никогда не обижают. Про них рассказывают байки и умиляются. И никогда, никогда не осуждают. Они вне морали и общественного порицания. Какой спрос с сумасшедшего?!

Лику они всегда притягивали и пугали. Папа говорил: «Сумасшедший свободен».

И теперь она поняла, что это правда.

Если вы живете в этом городе, то вы знаете почти всех его сумасшедших.

Сумасшедшие как будто поделили город на сферы влияния.

В центре ходил человек в очках, кедах и спортивном костюме, с синдромом Туретта. Его всегда было слышно издалека, он орал громко и очень свирепо, местные жители провожали его взглядами, «биржа» сдержанно усмехалась, но так, чтобы он этого не заметил, а деревенские приезжие шарахались и прятали детей.

Он ругал страшными словами все подряд. Лика жила тогда как раз в центре и очень пугалась, но все-таки слушала и поневоле изучила весь его репертуар.

На улице возле цирка ей иногда попадался рыжий танцующий бородач. Он ходил босиком, внезапно начинал приплясывать и смеяться.

Самый знаменитый ходил в районе базара и детской поликлиники. Он был влюблен в молодую врачиху, являлся к ней под окна кабинета и пел одну и ту же песню о любви. Она распахивала окно, бросала ему печенье и подпевала.

В квартале, где жила Ликина сестра, ходил очень опрятный чернявый парень с кротким лицом. Он катил впереди себя самодельную повозку с автомобильным номером: думал, что это его машина. По-детски имитировал звуки мотора и тормозов, останавливался на светофоре с другими автомобилями, пропускал женщин и детей на «зебре», а сигнал у него был настоящий – велосипедный. Всегда был одет в свежую белую сорочку и отглаженные штаны цвета молочного шоколада. Его любили, и никто, никто ни разу не сказал ему, что на самом деле никакой машины у него нет.

А Лика будет особенной сумасшедшей – молодой, красиво одетой и живущей на берегу под лодкой. Уже интересно.

Но дело, видите ли, в том, что у всех, у всех этих несчастных, был дом. Кто-то жил в семье, как этот псевдошофер, а кто-то в психушке.

Во всяком случае, под лодкой на берегу точно никто не жил.

И женщин среди них было исчезающе мало.

Буду первой, повеселела Лика.

И вдруг ей пришло в голову, что можно пойти к Миранде.

Она уже прожила у нее как-то целый год, и теперь можно попросить разрешения перекантоваться недельку, пока появится какая-нибудь дельная мысль.

А может, и лодка найдется на берегу. В конце концов, скоро лето.

Как случилось, что я бездомная, думала Лика. Так не бывает в этом городе. Никогда не было. Даже у самого последнего, конченого человека есть родня или, на худой конец, хибарка из фанерок и картона.

В чем я успела так сильно провиниться? Может, права была бабушка, что неоплаченные преступления предков ложатся на ни в чем не повинных потомков, являя миру упрятанные грехи. Что за людоеды были, в таком случае, мои предки? Но почему именно на меня-то?!

А может, это просто моя личная судьба. Никто не виноват, надо просто продолжать барахтаться.

Вот и подъезд Миранды, знакомый до последней ступеньки: каждая дверь на каждом этаже, узор плитки на полу, разбитые стекла в наружных окнах и лифт в летаргическом сне.

Звонок.

Тишина, шебуршание, мягкие шаги, свет исчез из глазка, грохот цепочки.

– Ой, кто к нам пришел!! Ликуша?!

Вот я и дома.

Нет, не совсем дома. Но об этом я еще успею погоревать.

Дом Миранды

Уже третий час Лика пила кофе и рассказывала Миранде о своих делах. Мирандина хорошенькая дочка Клара сидела между ними, развесив уши, и не собиралась никуда уходить.

– Приютишь меня еще раз, Мира? – на всякий случай спросила Лика, хотя все было понятно без слов.

– Конечно, что ты спрашиваешь! – подпрыгнула Клара. – Ура! Будешь мне уроки делать.

– Живи, – выпустила дым Миранда и поправила очки. – Ты меня выручила, теперь моя очередь. Только давай условимся – с уборкой помогаешь, и продукты покупай иногда.

– Я от мамы буду привозить, – обрадовалась Лика. – У нее там всего полно. Ну что, живем, девочки? Принимайте беспризорницу!

Перед сном, уже разложив свой легкомысленный скарб, Лика вытащила из сумки серый матерчатый блокнот, открыла его и дописала последнее на сегодняшний долгий, пылающий и такой разный день:

Все в этом городе считают себя вправе рассматривать и судить чужую жизнь, но вместе с тем вы можете стать родственниками с совершенно неродными людьми. Такова двойственная природа городка Б.

Спать не хотелось.

Лика покосилась на раскидавшуюся рядом во сне Кларочку и перелистала блокнот назад, к страницам, где писался ее дневник. Когда она получила этот блокнот в подарок от фирмы, будущее еще обещало стать лучезарным.

Розовоглазая рыба

У Лики уже все было продумано.

Она работала в странной конторе, куда папа привел ее сразу после окончания университета. Должность называлась – переводчик и технический секретарь. Тут Лике предстояло осуществить долгий план – уехать в Италию.

Во-первых, во-вторых и в-третьих, – перепилить веревку привязанности к Генриху и начать новую прекрасную жизнь.

Торопиться абсолютно некуда и незачем – всему же требуется определенное время для созревания: например, если варишь виноградную кашу, нужно не менее сорока минут, быстрее не получится никак, даже если ты засунешь туда палец и сваришься вместе с мукой. Палец-то там как раз лишний, а нужно время, чтобы каша пропыхтелась, стала гладкой и глянцевой и желировалась. Понимаете? То есть на вид она может быть какая надо, и даже на вкус, и никто вас не осудит; но она должна – если ее разлить в формочки и дать застыть – потом выскальзывать из них, плотная, бликующая, упругая и при этом нежная. А если недоварить, получится размазня, и больше ничего.

В общем, так и с придуманным планом. Смотрите, что было бы: через три месяца Лике была обещана Италия, языковые курсы.

Она тихо-мирно едет туда, обустраивается, честно шлифует язык. Но времени не теряет – находит связи в Падуанском университете, подает заявку в аспирантуру, сдает языковой минимум, предъявляет тему диссертации – современная итальянская проза, Дино Буццати, и еще можно поискать, мало ли кто у них появился, и это тоже надо будет узнавать заранее.

Вооооот.

Попадает в Падую, там резные древние камни, пестрые тени на мостовой, профессура, старые скрипучие парты в аудитории.

Вначале записывать лекции на слух будет, конечно, сложно, но очень скоро у Лики появится подруга – лохматая забавная Франческа, очень смуглая и белозубая, с резким гортанным голосом, она ей поможет сначала разбирать непонятный диалект препода, потом они станут неразлучны, она начнет доверять Лике больше всех, а потом пригласит на выходные к себе – в поместье, конечно же, где-то возле Вероны.

И поедут они погулять в эту самую Верону. Не то чтобы Лика молилась на Джульетту, но на Шекспира – да, и там им повстречается молодой человек – немного старше, его зовут Мигель, он по матери испанец, очень деликатный молодой человек, а когда снимает очки – от его глаз можно получить солнечный удар. Глаза у него миндалевидные, аквамариновые, яркие.

Вдвоем они будут интеллигентно иронизировать над культом Вероны и суевериями насчет бронзовой левой груди, и взгляды встретятся и задержатся, и над ними завьются купидончики с лентами, потом Франческа подмигнет – идите уже, и они пойдут бродить между двух рядов дышащих зноем и прохладой каменных стен, и неловко сцепятся пальцами, и будут ходить, ходить до сумерек, не слыша голосов прохожих…

Додумать остальное Лика откладывала на попозже. Время еще есть, и положено оставить место для импровизации.

А пока надо подтянуть итальянский, чтобы вырулить на этот придуманный сценарий. Вот и лексикон для ведения бизнеса – к сожалению, тут Данте и даже Петрарка не сдались ни за каким чертом, придется зубрить всю эту казенную тоску – но ненадолго, три месяца, кариссима! – любимые друзья подарили аж две штуки, можно учить в четыре руки, по-македонски. Или это в две?

В общем, учила язык, и точка.

Агарский приехал.

Они долго сидели в кабинете шефа, Лика терла пальцы и унимала жилку на виске.

– Па, ты напомнил?

Папа вздыхал, от чего его большой живот разводил в разные стороны полы пиджака, и глядел поверх очков.

– Позовут сами, сколько раз повторять.

Не помня себя, Лика зашла в кабинет, посмотрела в бесцветные – какие-то розоватые, без ресниц – глаза Агарского, взяла буклет, глянула в текст: он смешался, как в доме Облонских, но разобрала и протарахтела перевод с листа – виртуозно пролетела мимо провала.

– Молодец, молодец, – переглянулись Агарский с шефом, потом рыбьи глаза снова посмотрели в Ликины, напряженные. Шеф не поднимал взгляда и сосредоточенно ломал спички на мелкие кусочки.

– Прекрасно, прекрасно, ты блестяще переводишь! Да, Зурабыч? Жемчужина! Зачем тебе еще поднимать уровень языка? Он для нас более чем достаточен.

Старые камни Падуи сильно удивились, покачнулись и поплыли. Франческа, ожидающая подругу в аудитории с задранными на подоконник тонкими ногами, подняла брови, зевнула и перевернула страницу. Поползли и обрушились в воронку летние поля, пестрые мостовые, дорога в Верону, кипарисы и пинии, промелькнули очки Мигеля – Лика не успела увидеть его удивления. Наверное, его посетила неясная грусть, и испанская мама воркует над ним – ничего, ниньо, она когда-нибудь появится, кариссимо фильо.

Засыпанный обломками путь нечего было и пытаться расчищать. Всякий бы понял это, глядя в розоватые глаза без ресниц. Агарский забыл о Лике, когда она еще даже не вышла из кабинета. Его нельзя было убить – только проклясть страшным злым проклятием подневольного человека.

Папа ничего не спросил, и правильно сделал, потому что затравленный взгляд дочери нашел его, как объект для ненависти – за то, что этот путь закрыт. Завален. Забит навсегда!

И Франческа подружится с кем-то другим, вполне возможно – с девочкой из Финляндии, они такие спокойные, и у них всегда все получается, они живут в нормальной стране, их единственная проблема – пьющие мужчины. Впрочем, женщины, наверное, тоже.

Вот если бы Лика встретилась с Мигелем, она бы научилась у него варить паэлью и пить рьоху. Может быть, полюбила бы корриду и разлюбила Генриха. Мигель, ты любишь корриду? Не может быть, чтобы да. Ты не такой. Погоди секунду, не надо так быстро прощаться со мной.

Ведь мне надо сейчас искать что-нибудь другое, кариссимо.

У Лики не оказалось запасного варианта, и она совершенно не представляла, чем еще можно заняться.

В тот вечер она не стала подниматься наверх, в свою комнату. Небо посерело, и подул совсем ленивый, но уже холодный ветер: зима присылала приветы, ей тут быть через полтора месяца.

А пока темно-зеленые деревца усеяны созревающими мандаринами. Апельсины растут немного дальше, и сейчас ветер всем покажет, как ходить в ливень собирать плоды.

Папин армейский брезентовый дождевик – словно домик улитки, по нему туго лупят струи дождя, выбивая джаз на капюшоне, и вон сколько апельсинов влезло в карманы.

Можно бы остаться здесь, но только если целыми днями ходить в дождевике под ревущим ливнем между деревьев и чистить горькие апельсиновые шкурки, потом делить оранжевые шары на дольки и отправлять их в рот по одной, а в это время гулкий стук дождя по голове, а ты внутри сухой и теплый.

– Завтра я увольняюсь, – сказала Лика папе, он, хоть и стал плохо слышать, но все понял и не переспросил.

Утренний автобус увез ее навсегда от фирмы на сваях, от Агарского и Италии.

Впрочем, и от улиточного домика тоже.

Дядя и тетя были рады, что Лика поселилась у них: родительская квартира была давно заброшена и не пригодна для жилья, да и вообще – девушке жить одной совершенно недопустимо.

И это бы длилось неизвестно сколько времени, если бы кузина не поставила все на место.

Никогда бы в жизни Лика не могла столкнуться и подружиться с кем-то вроде Миранды, однако новое время взболтало устоявшийся миропорядок, случались и гораздо более странные вещи, чем стать частью чужой семьи.

Лика подоткнула подушку и погрузилась в чтение.

Дневник.

Такое-то число такого-то месяца

Спасибо сестрице – пристроила корреспондентом в редакцию.

Просто, честно и никаких Италий.

Начальница Наталья женщина хорошая, мы друг другу нравимся. Она меня опекает, как может, предупреждает, где яма, а где мостик, я пока зеленая и со всеми очень мила, как положено младшей по рангу.

Третья в нашем кабинете – Миранда.

Красивая женщина эта Миранда – что-то вроде зрелой русалки, когда длинные волосы еще можно носить распущенными по плечам, но уже очень скоро они станут выглядеть как сушеные водоросли, и придется собирать их в пучок.

Редактор включил ее в число «персон нон грата» для дружбы – в числе прочих женщин невнятной судьбы: заботится о моем реноме, типа – она плохо на меня повлияет. Говорит – Миранда хорошая мать, но тем не менее разведенная женщина с сомнительной репутацией. И еще две такие есть – но они сидят в других кабинетах, встречаемся только на летучках или в коридоре.

У нас тут даже пройтись с мужчиной под ручку рискованно, а они себе позволяют жить как вздумается на виду у всего города! Смелые женщины, ничего не скажешь.

Наталья доложила, что Миранда живет с дочерью-подростком, никаких мужчин вроде бы рядом нет, но выглядит как кинозвезда – в красных платьях, шубках и бликующих перстнях. На работу приходит когда проснется, а это не раньше двенадцати, и прежде всего пьет кофе и обходит кабинеты – собрать сплетен.

Кажется, редактор в чем-то прав – что у меня может быть общего с глуповатой хабалистой бабенкой?

– Она хорошая, – жмурится Наташа, – но доведет меня, что я ее уволю за прогулы!

Вот и сегодня Миранда опоздала на работу.

Наталья злая, как оса, получила по шапке от шефа, не может до нее дозвониться.

– Вот как я буду выкручиваться?! Выгонят ее, будет знать!

И тут коричневая крашеная дверь распахнулась, на пороге – заплаканная дочка Миранды, Клара. Рухнула на стул и зарыдала в голос.

Мы подорвались, забегали со стаканами воды и полотенцами и еле выцарапали новости: Миранду вчера ночью сбила машина, она в больнице. Бедная девочка совсем одна, дед старый и больной, дядя с Мирандой в ссоре.

Наташа распорядилась собрать денег и успокоить шефа, а меня послала с зареванным ребенком в больницу.

Миранда лежала на спине и не шевелилась: порвана связка в плече и трещина в тазовой кости. Пара месяцев лежачего режима.

Кларка то и дело плачет, Миранда стонет, мор и глад кругом. Словно грозный ангел встал предо мной и взмахнул мечом (у них точно есть мечи?!) – без тебя они пропадут!

Пойду-ка я к ней жить на время.

Остаться переночевать у друзей – дурной тон, особенно молодой женщине: спать надо у себя дома или у родственников.

Неожиданно у Миранды оказалась великолепная квартира, похожая на драгоценную шкатулочку.

Пока мы осторожно укладывали Миранду на диван в гостиной, времени разглядывать не было, зато когда я рухнула в кресло и навела фокус, увидела чудесное и изящное, Версаль и Фонтенбло, все продумано и сделано тщательно и с любовью.

Мне казалось, что мать-одиночка должна жить очень скромно, а в наше смутное время и вовсе – на грани нищеты.

– Это мое приданое от родителей, – простонала Миранда, которая даже с переломанными костями в первую очередь не забудет похвастаться!

Мы с Кларкой будем спать во взрослой спальне, пока ее родная мать не выздоровеет; а я побуду в роли матери Терезы.

И заодно помечтаю о собственной квартире, пусть не такой безумно красивой, но своей.

Такое-то число такого-то месяца.

Миранда

Начались будни в роли сиделок.

Первый раз после катетера Миранда никак не могла пописать сама. Мучилась страшно.

Поставили мы ей утку, вызывали рефлекс – то будто она едет в автобусе и дико хочет «пи-пи», и тут шофер останавливает, она зайцем сигает в кусты, и – оооо, наконец-то облегчение! Или другой вариант – сидит на совещании, ужасно хочет в туалет и… далее по тексту.

Битый час изображали театр двух актрис!

Хоть тресни, ничего не получается.

– Надо самой, – нудит Кларка. – Иначе вообще разучится!

– Вот я сейчас точно взорвусь!

Решили катетером, пока она не лопнула.

Искали то место, откуда писают.

Не нашли!

– Мама, нету дырочки, – чуть не плачет Кларка.

– Блин, как же я писала всю свою жизнь?! – недоумевает Миранда.

– Тут есть, но другое. Я отсюда родилась! – деловито хмуря брови, исследует Клара сложный объект.

– Да вы с ума сошли! Машина не убила, вы меня доконаете! – Миранда уже всерьез страдает.

Извелись все трое, но катетер каким-то чудом засунули, и бедная пациентка счастливо освободилась; однако это компромисс – надо добиваться самостоятельного процесса без помощи приспособлений.

Единственное, чем она могла шевелить безболезненно, – левой рукой, все остальные части тела при малейшем движении беспощадно болели. Пришлось ухаживать за ней, как за настоящей тяжелобольной: ставить утку, кормить бульоном с ложечки, расчесывать волосы, без конца поправлять подушки и ни на секунду не оставлять одну.

– Девочки, как бы мне помыться, а? – жалобно сказала как-то утром Миранда.

Мы с Кларой переглянулись.

Тащить больную через весь коридор в ванную – как?! Положить на кафельный пол и поливать из чайника?

– Надо мыть прямо тут, – придумала находчивая Кларка.

И закипела работа! Постелили на весь матрас огромный кусок целлофана, осторожно перекатывая стонущую Миранду, притащили ведро с горячей водой и тазик, раздели больную и принялись намыливать ее с двух сторон губками.

– Щекотно! Ах-ха-ха!

– Мама, не дрыгайся, – деловито шмыгала носом Кларка.

– А голову как мыть?!

Голова в самом деле была наиболее сложным этапом: волосы губками не промокнешь!

– Так, – осенило меня. – Бери ее и разворачивай!

– Стойте! – беспомощно выпучила глаза Миранда. – У меня в тазу трещина! Вы меня доломаете!

Скользя по мыльному целлофану, мы вдвоем мастерски развернули закоченевшую пациентку, как часовую стрелку, поменяв местами ноги и голову.

Бережно потянули за голову, чтобы та свисала над тазиком. И очень шустро вымыли длинные волосы, полоща их в мыльной воде, как половую тряпку!

Миранда лежала счастливая и умиротворенная, как тюлень, пока мы ополаскивали ее чистые скрипучие волосы из чайника.

– Дай вам Бог здоровья, девочки, – охала она, пока мы сушили ее полотенцами и кутали в чистое, как младенца.

Но на этом наше веселье не закончилось.

Такое-то число такого-то месяца.

Бордель

В очередной раз выкупав Миранду, расчесываем ей волосы и точим лясы, и вдруг слышим равномерный скрип с потолка.

Долгий, непрекращающийся, время от времени меняющий ритм и скорость.

Кларка первая предположила, что это акт.

– Да иди ты, – не поверила я. – Откуда ты столько знаешь?!

Перешли в другую комнату – а там тоже скрип! Только в другом ритме.

Перешли в третью – там вообще кони скачут!

– Слушайте, там же бордель, наверное! – завизжала в восторге Кларка.

– Я давно это подозревала, – деловито отозвалась Миранда.

Мы с Кларкой стали перебегать из комнаты в комнату и делать ставки, кто быстрее завершит процесс.

Миранда так хохотала, что описалась без всякого катетера.

– Вот и проблема решилась, – обрадовалась Кларка.

– Так вот что за девицы в подъезде шастают! – осенило меня.

Таким образом, разъяснились изредка попадавшиеся в подъезде странно одетые гражданки, не умевшие здороваться.

Через пару недель мы попали в историю: в один прекрасный вечер клиент верхних спьяну ошибся этажом и постучал к нам.

– Это, наверное, Зойка хлеба принесла! – крикнула я и, не глядя, отперла дверь.

Ввалился пьяный мужик в черной турецкой дубленке и с самого порога увидел возлежащую одалиску.

Помытая Миранда в очках имела вид строгий и соблазнительный.

Клиент протянул к ней руку, споткнулся о ковер, напоролся ладонью на деталь дессау (я там всю мебель выучила) – колючую красивую фигню в форме пальмы, и гневно заорал, что эти суки!!

Мы с Кларкой прозрели, вышли из столбняка и в четыре руки поспешно вытолкали его вон.

Клиент полночи бился в нашу дверь и требовал компенсации за ободранную руку и обманутые надежды.

Мы через дверь убеждали его, что бордель – этажом выше! Он не слушал и грозился сломать двери, а также изуродовать нас пальмой.

Миранда поправляла очки неработающей правой рукой, поддерживая ее левой под локоть, и перечисляла стоимость пальмы, дессау и ковра, а также требовала позвать «мамашу» сверху, чтобы та забрала свое добро.

Следующие сутки мы провели как мыши в норке и никуда не высовывали нос.

Господи, что это была за жизнь!!

В этом городе полно представительниц первой древнейшей профессии, и при этом основу общества составляют самые чопорные матроны с безупречной репутацией. Вы можете относиться только к одной из двух категорий: третьего не дано.

Такое-то число такого-то месяца.

Журналюга

Вообще-то я еще и работаю!

Платят пачкой кофе и блоком вонючих папирос. Выменять на них можно разве что буханку хлеба. Недавно приносили к нам в отдел – кирпичик с запеченной внутри гайкой.

И что нам с этим делать? Писать обличительный материал? Тогда мы попадем в черный список хлебных магазинов и умрем голодной смертью.

Или сделать на последней полосе рубрику «Ужасы нашего городка»?

Но самая главная часть моей работы – совсем в другом месте. Не так я представляла себе карьеру журналиста.

Уж очень я приглянулась важной шишке по кличке Леонсио: кусок сала в дорогом костюме. Каждую неделю дает интервью.

И не отвертишься!

Кабинет гигантский, как аэродром, по нему раскидана роскошная мебель, среди которой Леонсио теряется, как изюмина в булке, и сучит коротенькими ножками, поминутно вызывая прислугу с разнообразными приказами.

– Кофе нам с журналисточкой!

Чтоб ты подавился, меня уже мутит от стольких кофе. С утра голодная, и сидеть тут дотемна.

Торчу у него в кабинете по полдня, пока он выпендривается и засоряет мне мозг, а напоследок дарит большую упаковку турецких макарон. Там много, двадцать четыре пачки. Рабское, униженное состояние, плюнуть бы на этого Леонсио и прибить сверху упаковкой. Но дома нечего жрать, говорю спасибо и уношу.

– Я тебя вижу по утрам, как в бассейн идешь, – плотоядно поблескивая глазками, утопленными в жире, сообщает Леонсио. – Такая ты стройная, прелесть!

Конечно, стройная. Надо его ознакомить с самой эффективной диетой: чай, хлеб, сыр, и так три раза в сутки. А в перерывах – чашечка кофе. Можно раз пять.

И очень много вонючих сигарет.

Я – как странствующий рыцарь: все свое ношу с собой в котомке. В любой момент могу заночевать где придется и нигде не забываю своих вещей. Каждая из них мне совершенно необходима, это магический набор, как в сказке: если тебя преследуют, кинешь за спину зеркало – и разольется река, бросишь гребень – вырастет частый лес, швырнешь кремень – и загудит пожар.

Я не я и жизнь как будто не моя. Чопорная девочка под вечным пристальным присмотром выросла в пилигрима, которого никто нигде не ждет. Если бы во время учебы мне показали, как я буду жить, сбежала бы со скоростью сайгака за тридевять земель.

– Ты небось замуж хочешь, да? – хихикает Леонсио. – А я вот жениться не хочу, мне нужна такая, знаешь ли, непритязательная девушка из простых! Ты непростая, да?! У тебя запросы?

Он наваливается на огромный, как футбольное поле, письменный стол и вполголоса добавляет:

– Могу подарить однокомнатную квартиру. Больше – никак!

Молча смотрю на него и представляю, как избиваю эту склизкую тушу железной палкой с крюками. Он визжит, истекает кровью, хрюкает и молит о пощаде. Когда-нибудь этот день наступит, я верю.

И ведь могла бы сейчас жить в Италии или учиться в аспирантуре, если б не была размазней. Попробовала убежать отсюда – но не вышло.

Лика закрыла блокнот, повернулась к приокрытому окну и вспомнила день, когда в последний раз летала на самолете.

Бирюзовый зонтик

В последний Ликин приезд в соседний город С. рейс был вечерний, прилет примерно в семь, и до ночного поезда оставалась уйма времени – часа три.

Сухой теплый октябрь заканчивался, уже темнело, и сумерки отдавали фиолетовыми чернилами, размазанными в остатках яичного желтка.

Наверное, это было красиво, но в тот момент такой густой контрастный фон сразу дал ощущение нависающей тревоги.

Лика путешествовала одна, как почти всегда, со своим битым чемоданчиком на колесах, в этот раз он был заполнен трофеями из польских магазинов Минска.

Никто ее не встречал и не провожал: она возвращалась нехотя, уехав на неделю под предлогом свадьбы подруги Маришки и застряв на месяц.

Дома ее ждали пожилые растерянные родители, деревенский дом и унизительная работа техническим секретарем в надувательской конторе на окраине курортного местечка. Исчерпав все возможности остаться в городе своего студенчества, с безумными друзьями и большими перспективами, после десятка папиных телеграмм в динамике crescendo Лика все-таки возвращалась домой, поникшая, но несломленная.

Все планы были профуканы – раньше надо было думать про аспирантуру, а теперь уже все, год пропал.

Зато в числе несомненных приобретений был ярко-бирюзовый зонт-«винтовка» с изогнутой ручкой: он не влезал ни в одну сумку и мешал хозяйке как мог, привлекая внимание легкомысленным и слегка сумасшедшим видом.

Оглядевшись, Лика не увидела привычной радостно-возбужденной картины аэропорта. Было очень мало женщин, детей и стариков – мирной, уютной публики, среди которой можно расслабиться и глазеть по сторонам. В здании и вокруг него кружили напряженные небритые мужчины с упорными взглядами, которых Лика старательно избегала. Воздух был так наэлектризован, что, казалось, потрескивал.

Вокруг слышалась разная речь – любая, кроме родной. Лике нигде не было трудно сойти за свою, но сейчас она чувствовала себя как заяц в вольере, окруженном волками.

Не сказать что до сих пор Лика жила в мире розовых бантиков: во время ее путешествий в течение пяти лет студенчества встречались разные люди, но всегда было ощущение неуязвимости. Она шла, глядя всем в глаза, быстро находила какого-нибудь подходящего покровителя, укрытие в виде старушки, мамаши с ребенком или мужчины вроде папы, и скользила, как серфер на волнах.

В этот раз со всего как будто содрали защитный слой.

Вокруг не было видно ни одного вероятного покровителя. Вообще ни одного. Подходили, вертя ключами, таксисты-частники, но вбитый мамой великий ужас перед ними заставлял лаконично и твердо отказывать и искать глазами якобы встречающих ее старших.

Автобус до города уже не ходил, и надо было как-то выбираться. Сесть в машину вместе с другими пассажирами, чтобы прикрыть спину? Она не решалась выйти из здания: все-таки тут были служащие, которые в случае чего могли защитить одинокую девушку.

А впереди еще хуже: вокзал и ночное путешествие. Срочно нужны свои, родные люди, поэтому Лика взяла монетки и с телефона-автомата позвонила Кристинке.

– Обара, ты тут?! – истошно завопила та, рядом с ней визжали ее сестры. – Езжай к нам! Останешься у нас, а утром тебя папа отвезет на автобус. Слышала меня?!

Лика выдохнула и уже гораздо увереннее пошла искать такси.

Выбрала чистую машину и водителя-соплеменника с бейджем на бардачке: показалось, что так безопаснее.

Он погрузил вещи в багажник, подчеркнуто галантно распахнул переднюю дверь, и это Лике не понравилось. Какой-то он был излишне суетливый.

Но пути назад не было, и она села. Сзади.

Предстоял довольно длинный путь до города – чужого города, с незнакомым мужчиной, Лика одна, и единственное оружие у нее – зонтик и слова, что на Дзержинского ее ждут родственники.

Путь из аэропорта сначала шел прямо, а потом делился надвое, и Лика очень хорошо знала, что в город – налево.

Водитель поминутно оглядывался и заботливо спрашивал, откуда она приехала, почему одна, куда едет. И ловко свернул направо.

– Куда вы едете? – сжимая вспотевшей ладонью ручку зонтика, спросила Лика, и глаза непроизвольно расширились, как будто она могла его напугать ими или загипнотизовать: она видела такое у кошек в момент опасности. Ей не хотелось показывать страх: это как с хищным зверем, пока его не боишься, есть шанс уйти целым.

А тем временем машина катила в неизвестном направлении – вокруг благоухающая южная зелень, придорожные ресторанчики, пустыри и ни единого человека.

– Ты же с дороги, проголодалась, поедем поужинаем, а потом я тебя отвезу куда хочешь, – поглядывая на пассажирку в зеркало, ответил водитель, и было совершенно очевидно, что с каждым метром она все больше отдаляется от ясной, понятной жизни, и ее везут во что-то темное и страшное, где не поможет никакой бирюзовый зонт.

От злости и страха внутри мгновенно образовалась стальная капсула, и Лика пошла в бой.

– Разверните машину сейчас же, – скрежещущим голосом скомандовала она, и льдом ее взгляда можно было заморозить дождик с неба, принявшийся накрапывать тем временем. – Меня ждут! И если через полчаса я не приеду, начнутся поиски. Развернитесь, я сказала!

Надежды было так мало, что секунда прошла на дне самого глубокого отчаяния; однако водитель проникся, для порядка вяло попрепирался с несговорчивой пассажиркой, но, видимо, все-таки капсула сработала – решил, что девка слишком хлопотная, и повернул обратно.

Всю дорогу ехали молча, Лика по-прежнему сжимала обеими руками прохладную твердую трость зонта, с облегчением узнавая окрестности, и чувствовала себя спасенной из львиной пасти первой христианкой.

Однако дальше пошло не лучше.

Они долго кружили по микрорайону и не могли найти эту чертову улицу. Лика выходила звонить со всех попавшихся телефонов-автоматов Кристинке – та трещала в трубку встревоженным голосом:

– Обара, папа вышел встречать! Забыла, что ли, наш балкон? Где больше всего белья висит. Оу, нет, сняла мама, дождь пошел. Девочка, ты гонишь?! Как не можешь найти? Ты же тут была!

Она помнила, как выглядит их двор, но он спрятался среди совершенно одинаковых домов и никак не давался.

Время шло, надо было что-то решать.

– Поехали на вокзал, может, успеем на поезд, – с искривленным от сдерживаемых слез лицом сказала Лика, и таксист молча двинулся дальше.

Девочки не виделись уже два года, и намечтанный уютный вечер в их доме – мама Белла наготовила вкусной мамалыги с аджикой и копченым сулугуни, весело мутузят друг друга сестры Бунда и Фатима, гордо задрав подбородок, сидит вторая по счету сестра – красавица Эсма, отдельно от всех насупился брат Аслан, а папа Жора, симпатяга, вылитый Будулай, спрашивает про Ликиного папу, передает ему приветы, вспоминает, как они здорово тогда выпили и посидели в Минске, и потом они с Кристинкой хихикали бы допоздна в спальне и шептались до полуобморока, – этот вечер исчез и растаял.

Следующего вечера может и не быть никогда, что-то подсказывало Лике, что больше она в этот город не попадет.

В городе было неузнаваемо мрачно и безлюдно.

Поезд уже ушел, и водитель, видя потерянность Лики и готовность ночевать на вокзале, предложил ночной автобус.

Они успели как раз к отходу, свободных мест не было, но Лика так сильно хотела вырваться из этой тягучей каши, что встала в проходе вместе со своим зонтиком и даже помахала таксисту рукой на прощание.

Он заплатил за нее и ждал, сунув руки в карманы, пока автобус тронется. Она тут же забыла, как его зовут, – просто стерла с поверхности мозга.

Наконец все скрылось из глаз – и опасность, и разочарование, и сумрачный тихий город, впереди была долгая дорога в переполненном людьми пространстве.

Лику шатало и швыряло на поворотах то на одну сторону, то на другую, поэтому она встала на бортики и уцепилась за верхние поручни, несгибаемый зонтик вылезал из руки, цеплялся за шею и норовил проткнуть глаза соседям, она кинула было его на полку, но он и оттуда скатывался и стукал ее по голове, как будто сигнализировал – очнись, что-то необратимо кончилось, теперь все будет по-другому.

В креслах сидели молодые парни и делали вид, что дремлют. Они не предлагали никому уступить место, да что там – деревенская бабушка в калошах и свалявшемся пальто, которая везла на продажу орехи в потертой клеенчатой сумке, покорно стояла и даже не пыталась смотреть с укоризной на мальчиков, годившихся ей во внуки.

Что-то изменилось вокруг, в мире и в людях.

За окнами неслась кромешная ночь, все тело одеревенело от постоянных усилий не упасть. Но все равно было тепло, спокойно, и Лика представила, что это эвакуация и всем удалось спастись.

Иногда одолевала дрема, и она проваливалась в сон на пару секунд.

Пока доехали до города, все пассажиры со' шли, и Лика наконец ехала одна – сидя, лежа, задрав ноги, как угодно. Тело постепенно отмякало, и ей уже даже было смешно, что водитель жарко смотрел в зеркало и звал позавтракать шашлыками.

Впереди показался родной город, и вставало солнце, и все было жемчужного цвета, Лика просто покачала головой и отвернулась к стеклу.

Выйдя из автобуса, она вдохнула промытый ночным дождем соленый воздух и победно взяла в руки зонтик, как трость: в самом дождливом городе этим никого не удивишь.

Красной Шапке удалось в этот раз убежать и обвести всех вокруг пальца. Но Красная Шапка на самом деле хотела не вернуться, а начать новую жизнь. А какая может быть новая жизнь в старом городе?! С которым ты уже попрощался и надеялся приехать сюда через много лет – на коне?»

У вас есть зонт, и даже не один (дожди).

У вас есть резиновые сапоги. Если сапоги в доме одни, то все члены семьи надевают их по очереди (дожди, наводнения).

Окна в вашем доме открываются наружу. Никакой логики, просто традиция (дожди, наводнения и штормы).

Отец Деметре

Шефиня Наташа определила Лике жилу для разработки: народ и религия.

– А можно я буду работать над темой наркоторговли? – лихо выступила Лика.

Наташа побледнела и подбородком указала на «матюгальник».

– Нет, детка, – фальцетом пропела она, подмигивая, – такого в нашем благословенном краю нет! Так что принимай мирную отрасль и просвещай народ!

После развала страны люди внезапно рванули в храмы. В городке Б. всегда было в этом смысле интересно: две церкви, синагога, мечеть, никаких трений, все живут молясь каждый своему богу.

Однако самое чудесное здание – католический собор, – много лет занятое какой-то загадочной лабораторией мер и весов и недоступное для посторонних, по некотором размышлении отдали православным.

Внутри сделали ремонт и замазали старые фрески.

Католиков в городе раз-два и обчелся, однако ж пришлось разбираться с комиссией из Ватикана. Клятвенно пообещали построить новый католический храм, а тем временем запустили паству в отжатый собор, назначив туда приезжего священника.

Лика проводила с ним довольно много времени: молодой симпатичный протоиерей с мягким взглядом карих глаз терпеливо отвечал на все накопившиеся вопросы невежественной паствы.

– Батюшка, прихожане часто спрашивают: почему возле ворот церкви столько попрошаек?

Батюшка удивленно взмахивал густыми ресницами:

– А где же им быть?!

– Ну, женщинам неприятно – они приходят в храм помолиться, у них на душе благодать, и вдруг эти грязные крикливые нищие, тянут руки, вся молитва насмарку. Это не я так думаю, – добавляла Лика на всякий случай.

Батюшка тер глаза пальцами и вздыхал, глядя в свою кофейную чашку.

– Неприятно, значит, – задумчиво повторял он, вертя чашку в руках.

– Надо им как-то объяснить, – нерешительно напоминала Лика задачу, держа наготове блокнот и карандаш. Батюшка некоторое время смотрел в окно, потом поворачивался:

– Расскажу притчу о женщине, которая так сильно любила Бога, что постоянно умоляла Его прийти к ней в дом. И однажды Он приснился ей и сказал – приду к тебе третьего дня, будь готова.

Женщина в великой радости убрала дом, наготовила всевозможных яств и уселась на крыльце ждать дорогого гостя. Внезапно к ней подошел кривой, хромой и грязный нищий и попросил кусок хлеба. Женщина разгневалась и прогнала его. Однако Бога так и не дождалась.

Разочарованная пустым ожиданием, женщина в слезах спросила Господа – почему Ты не пришел? Ведь я ждала Тебя, и Ты обещал!

Он приснился ей снова и сказал: Я приходил, но ты не узнала Меня. Тот нищий – был Я.

Торопливо дописывая каракулями рассказ, Лика тихо радовалась: конечно, их газетенку покупают, только чтобы узнать, кто умер и куда идти на похороны, а потом заворачивают в нее рыбу, однако кто-то же хоть от скуки прочитает и эту статью?

– Не жалуйся, – строго глядела поверх очков Наташа. – Я мечтала ходить в море и писать про разные страны, а сама пишу про ремонт крыш!

– Мы не можем хотя бы детективами разнообразить нашу газету? Я напишу!

Наташа прикладывала палец к губам, а потом показывала вверх. Все понятно – мы все под пятой у крошки Бабуина, правителя благословенного края.

Все же иногда размеренная кукольная жизнь прерывалась. После одного из таких событий Лика в ожидании гранок из типографии сидела одна в кабинете и писала в свой блокнот, как будто в тайной надежде, что когда-нибудь это прочитает Генрих.

Дневник.

Такое-то число такого-то месяца.

Митинг

Утром я пришла на работу и стала, как обычно, развешивать купальник на оконных ручках. Окно нашего отдела выходит на крышу соседнего дома, поэтому мой купальник не может вызвать никакого брожения умов, а мирно сохнет себе до следующего утра.

Правда, сегодня он попался на глаза редактору, когда тот в очередной раз встал с левой ноги и размашистым пинком отворил дверь нашего кабинета. Похожими на жучков-навозников глазами пронзительно осмотрел комнату, надеясь засечь шайку оппозиционеров-республиканцев, или какие-нибудь шифрованные подрывные документы, или, на худой конец, запрещенное распитие кофе с сигаретами. Но все было чинно и благородно – сотрудники сидели на местах и работали. Редактор мог только догадываться, что курьерша нам сигнализировала о приближающейся облаве через окно – то самое, которое выходит на крышу и смотрит прямиком на другое редакционное окно, секретарское. При необходимости и желании я легко перебегаю из кабинета в секретарскую по красной черепице – вес-то жокейский. Необходимость возникает в случае конспиративных попоек в секретарской, хотя я понимаю, что дуракам закон не писан и этот бесплатный экстрим без восхищенной публики – пробегать по крыше в поддатом состоянии – может привести к пожизненной инвалидности.

Ну вот, попался редактору на глаза только злосчастный купальник. По этому поводу шеф набрал полную грудь воздуха и с ненавистью в звенящем голосе приказал его убрать – пришлось купальник перевешивать сохнуть на холодную батарею, прикрыв старыми газетами. Затем демонстративно вышел прочь, оставив дверь открытой.

– Собирайся, – сказала спустя минуту напряженной тишины Наталья. – На площади митинг в защиту автономии, кроме тебя, никто не пойдет.

– Здрасте, – возмутилась я. – Я самый молодой сотрудник, мне еще замуж выходить и рожать, вся жизнь впереди. И вообще, политика – не мое направление.

– Да это на полчаса всего, час максимум. Ну давай уже, хватит в кабинете дурака валять, выходи на серьезный репортаж.

– Репортаж – это телевизионный жанр, – пробурчала я.

– И плащ накинь, – напомнила Натали. – Это все-таки тебе не интервью в кукольном театре!

Плащ составляет часть моей редакционной амуниции и всегда висит справа от двери, дожидаясь своего часа. Он легко и непринужденно превращает меня из легкомысленной девицы в мини-юбке в бесполого корреспондента, маскируя под стального цвета поверхностью все гендерные признаки.

На площади я незаметно влилась в возбужденное море митингующих мужчин. Шестое чувство подтвердило, что эта песня вовсе не на полчаса и даже не на час, и к тому же желудок неприятно свело от явного отсутствия других женщин.

Согнанные из горных деревушек старики-мусульмане гневно потрясали клюками и грозились линчевать всякого, кто покусится на драгоценную автономию. Какая-то сволочь напела им в уши, что автономию отнимут, бороды сбреют и ислам искоренят. Стало ясно, что сволочь эта существует во множественном числе и поработала над подготовкой заварушки не один месяц.

Подгоняемая репортерским азартом, я навострила письменные принадлежности и пошла прямиком в народную гущу. Рискну предположить, что народная гуща везде одинаково непредсказуема и опасна, но по какой-то никому не ведомой причине я точно так же полагала, что журналист во всем мире – персона неприкосновенная.

– Кто является организатором этого митинга? – Бодрым голоском ведущей Би-би-си я привлекла к себе внимание, на мгновение повисла тишина, и я ощутила себя Монсеррат Кабалье в час триумфа.

Сотни пар глаз обратились на меня, и аморфная ярость пресловутой народной гущи, доселе не имевшая адресата, вдруг увидела цель. Я только собралась выпалить длинный ряд не менее провокационных вопросов, на которые никто не ответил бы даже на пресс-конференции Генерального секретаря ООН, как ощутила себя… нет, не Монсеррат Кабалье, а полудохлым котенком в лапах у голодного медведя: меня сзади схватили за шкирку.

– А тебя кто прислал?! – зловеще спросила меня народная гуща, вся как один бородатая и свирепая, дыша ненавистью прямо в лицо.

Изображать представителя свободной прессы стало неловко, потому что я висела в воздухе и болтала ножками. Находясь в эпицентре народного гнева, я не видела ни одного потенциального спасителя в радиусе километра.

Боже мой, подумала я, лучше бы упасть с редакционной крыши – там хоть мизерный шанс остаться в живых, а здесь от меня только ветер развеет клочки стального плаща.

– Это со мной, отпустите, – раздался вдруг твердый голос с небес, и моя шкирка стала предметом кратковременной борьбы.

Но народная гуща, как правило, труслива и внушаема, особенно если еще недостаточно разогрелась. Поэтому победил неизвестный супермен.

– Ты что, в Сан-Франциско находишься?! – оттащив меня на безопасное расстояние, прошипел едва знакомый дядя с телевидения, дай Бог ему здоровья.– Спрячь свой дурацкий блокнот и стой за камерой. Кто тебя такую прислал, в самом деле?

– Наташа, – выпучив глаза, честно ответила я.

– Редакция? – кивнул дядечка. – Они еще при Брежневе живут, клянусь. Ты хоть им расскажи, что здесь творится!

Шли часы, а на площади клубились народные массы, они волновались, кричали, требовали, угрожали, сменяли друг друга у микрофона, выплескивали в него потоки сознания, а коварный Бабуин наблюдал за ними из окошечка.

Мы с моим спасителем тихо фиксировали происходящее, стараясь слиться с колоннами и не привлекать ничьего внимания. Хотелось пить, есть, курить и хотя бы присесть: от долгого топтания на месте гудели ноги.

– Когда уже можно уйти? – заныла я.

– Подожди, скоро что-то будет, – ответил бывалый телевизионщик. – Смотри, подкрепление пришло!

Видимо, Бабуин и в самом деле не просто так подглядывал из-за шторки: по его сценарию на площади появилась молодая поросль народной гущи, заботливо политая горячительными напитками. Эти явно были настроены гораздо решительнее стариков и без лишних разговоров двинулись громить совет министров – зрелище один в один напомнило шествие полчищ разъяренных зомби из голливудского ужастика.

– Где еще такое увидишь, – усмехнулся супермен, складывая штатив. – Хотя иди уже отсюда, становится опасно. Поняла меня?! Иди в редакцию! Или нет – лучше сразу домой!

Торча посреди клубящейся толпы чужеродным телом, я колебалась ровно три секунды.

Секунда первая – я погибну при исполнении репортерского долга.

Секунда вторая – никто не выплатит моим родственникам посмертную премию.

Секунда третья – черт возьми, как интересно-то, а?!

И я побежала вместе с полчищами зомби, как раз успев попасть под град камней и осколков. Озираясь по сторонам с восторгом идиота, я думала об одном: где этот пролетариат нашел столько булыжников на центральной улице?? Когда увесистый кусок стекла, сверкнув, пролетел мимо моего виска, я была спасена снова – на этот раз бежавшим мимо городским плейбоем по кличке Бамболео.

– Побежали, побежали! – Он схватил меня и потащил на буксире: должно быть, мой вид в безразмерном плаще навевал ассоциации с городской дурочкой.

Сумасшедший свободен!

Под аккомпанемент звуков народного бунта, наступавшего мне на пятки, я прибежала в редакцию. Коллектив лениво собирался отчалить по домам.

– Наташа! – вскричала я и картинно прижала руки к груди. – Ты знаешь, что в городе творится?!

И в это время раздался взрыв.

Настоящий.

С улицы.

Инстинкт самосохранения пропал у всех разом, и мы кинулись к окнам смотреть на народный бунт – все-таки его не каждый день показывают.

Дым и гвалт шли со стороны телебашни.

– Какую умную вещь я сделала, – белыми губами прошептала Наталья, – что не пошла туда работать…

Подтверждая ее правоту, со звоном вылетели стекла. Пригнувшись, мы переползли в кабинеты.

– Интересно, попаду я завтра в бассейн или нет? – Я вдруг вспомнила про купальник.

Наталья и Миранда посмотрели на меня странными глазами и открыли рты для очередной душеспасительной тирады, как вдруг дверь с визгом распахнулась, грохнув ручкой о стенку. Посыпалась штукатурка.

На пороге стоял шеф.

– Кто сегодня был на площади? – гаркнул он.

Я поднялась с места.

– Репортаж начну уже сегодня, но…

– Это задание отменяется. О митинге буду писать я.

– Но вы же там не были, – смутные догадки зашевелились в моей голове.

– Молчать!! – Он гаркнул на порядок сильнее. – Вопросов не задавать! Никому ничего не рассказывать! Черт бы побрал эту работу!!

Мы потрясенно молчали, пока шеф не ушел. Когда шаги затихли в коридоре, Наталья поднялась, закрыла дверь и сказала шепотом:

– Жалко его, в самом деле.

На следующее утро купальник снова висел на оконных ручках.

За покупками вы выходите в том же, в чем бродили по дому: к чему формальности, если в этом городке шлепки и шорты – нормальная одежда.

Самолет

Интервью Лики с начальником аэропорта сложилось быстро и удачно: он оказался каким-то дальним знакомым дяди, быстро и четко надиктовал информацию для статьи, отнесся со всем уважением, угостил лимонадом и кофе и поинтересовался, где она училась.

– Хотела в аспирантуру, но здесь… нет для меня научного руководителя, – слегка приврала Лика.

– Не хочешь в Москву? У нас послезавтра хороший рейс, – предложил начальник. – Если хочешь, могу отправить. Потом с рейсами будет все хуже, народ ломится, видишь как. Все бегут куда подальше.

– Это было бы очень удачно, – вежливо согласилась Лика, стараясь, чтобы начальник не услышал бешеный стук ее сердца.

Уехать! Улететь! Начать новую жизнь! В большом городе, где ее никто не знает, и никому не быть обязанной.

Все уехали, а Лика осталась. Здесь нет ничего для нее: ни тепла, ни любви, ни дома. Она здесь только для спокойствия родителей.

А теперь – приоткрылась железная дверца, и оттуда потянуло вольным ветром.

Она взойдет по трапу и в последний раз обернется посмотреть на любимый город-предатель.

Будет лететь сквозь облака, грозы и дожди туда, где ее никто не ждет.

Там никто не будет беспокоиться, поздно ли она приходит ночевать.

Там никто не будет спрашивать, когда она выйдет замуж.

Там нет ее дома – там ей все чужое, и поэтому будет легко.

Она оторвется от этого замшелого городка, так болезненно любимого, равнодушного и любопытного, от его вязкого медленного времени, от бесконечных сонных дождей и покрытых плесенью стен, от бессовестных взглядов и убивающей жалости и улетит в просторное, продуваемое ветрами, огромное место, где ее никто не знает.

Конечно, там будет трудно на первых порах, но неужели труднее, чем здесь?

Не надо будет каждые выходные ездить в деревню и утешать маму, слушая ее причитания, что никто уже на Лике не женится.

Не надо будет работать просто затем, чтобы на вопрос «Ты работаешь?» отвечать – «Да».

Лика готова мыть лестницы, выгуливать собак и укладывать чужих детей спать – но только чтобы за это платили.

И она не хочет всю жизнь делать интервью с какими-то скучными обормотами, которые никто не читает, а заворачивают в них копченую скумбрию.

Мамочка и папочка, вы немного понервничаете и перестанете, потому что здесь я просто умру.

Полевой чемоданчик вместил в себя хаос и со скрипом закрылся.

Теперь надо было как-то незаметно его вынести. До назначенного времени оставалось меньше часа – как раз хватит на дорогу в аэропорт. Лику будет видно всем во дворе, но уже все равно: письмо написано и лежит в хлебнице.

Она выглянула во двор: надо как-то хитро выйти через черный вход, а то вон соседка Заира сидит на скамеечке с ребенком, задержит, как пить дать задержит.

Сердце опять забилось в горле, ладони заскользили.

– Спокойно, спокойно, – громко сказала она в пустоту. – Сейчас или никогда. Они прекрасно справятся и без меня. Сейчас или никогда.

Стараясь ступать как обычно – как будто идет снова по делам, подумаешь, с чемоданом – это вещи на переделку портнихе теть Шуре, она сказала сегодня принести, завтра новые заказы будут, – Лика вышла из квартиры и, подумав, пошла к лифту.

Кнопки все были продавленные и опаленные, пахло – ну чем пахнет в старых лифтах.

Как раз из лифта пойду через черный ход, а там поймаю такси – и стрелой до аэропорта.

– Ну, с Богом, – нажала Лика кнопку со стершейся цифрой «1».

Лифт подумал, сердито крякнул, нехотя закрыл двери, дернулся и пошел вниз.

Вот как раз сейчас он и накроется, истерически-весело подумала Лика – она уже летела, летела в самолете, и земля уходила все дальше и дальше вниз, пассажиры сидели в три ряда, и стояли, держась за поручни, как в троллейбусе, и двигатели гремели так страшно и оглушительно, потому что перевес, и живот свело, и вскоре покажется море, похожее сверху на тарелку остывающей виноградной каши, и надолго уйдет с глаз долой, его застят облака.

И все пойдет по-другому.

Будет другая жизнь.

И тут погас свет.

Лифт дернулся и замер между этажами.

Тьма подступила вплотную к глазам и гуще задышала тем, чем пахнет только в лифтах.

Лика постояла немного, не веря, что это происходит в самом деле.

Чемоданчик мешал открыть дверцы, но и без него они что-то не поддавались.

Может, это не авария, подумала она с тоской.

Может, дадут ток через пять минут, так бывает.

Время пошло с такой скоростью, что мысли отставали.

– Эй, кто-нибудь, – громко позвала Лика.

Плевать, что Заира увидит, главное – выйти, а там побегу, и пусть делают что хотят.

Никто не отзывался.

Лика забарабанила в дверцы. Стала громко звать – глухо.

А начальник там ждет, держит для меня место и думает, что меня волки съели.

Вот дура, а.

Пошла бы по лестнице.

Подумаешь, увидят, спросят – да пусть хоть сто раз спросят.

Дура.

Дура.

Пальцы болели от напряжения, но дверцы не поддавались, никак.

Времени прошло столько, что Лика успела поседеть и состариться, и все на свете времена года сменились по сто раз, и самолеты все улетели и прилетели снова, и родились дети, и прошли штормы, а она все стояла в темноте, пропахшей глупостью и обидой, и не хотела расставаться со своей последней надеждой на другую жизнь.

– Ээээээй! – внезапно отозвался кто-то.

– Лика! Ты где?! Зачем тебя туда занесло, Господи, секунду потерпи!

Торопливые шаги унеслись наверх по лестнице и затихли.

Сколько еще осталось, думала она, не успею, не успею, не будет он меня ждать, а может – успею.

Буду бежать и успею. Ну быстрее, вы, давайте уже шевелитесь.

Резко загорелся свет, лифт вздрогнул и пошел вниз. Буквально на метр – к этажу, до которого не доехал раньше.

Дверцы открылись.

– Ну как ты? – с круглыми глазами заглянула Заира. – Господи Боже ты мой, я ребенка укачала, он в коляске уснул во дворе. Не задохнулась? Ну когда это ты по лифтам каталась?! И чтоб так угораздило – именно сегодня Гурген проводку чинит, вырубил свет во всем доме.

– Сначала не надо посмотреть, есть кто-то в лифте или нет? – Выйдя наружу, Лика сощурилась от резкого солнца.

И тут высоко в небе зазвучал вязкий гул улетавшего самолета.

Он густел, заполняя пространство, дрожа внутри головы, подбрасывая сердце, обрушил небо на голову и медленно-медленно затих вдалеке.

– А ты куда шла-то? С сумкой. Ты же только пришла. А? – высматривая подозрительное в Ликином лице, спросила Заира.

– Никуда, – сказала Лика ровным голосом. – К портнихе. Завтра пойду.

Осталось только успеть достать письмо из хлебницы.

Живя в городе Б., вы умеете извлекать радость из всего, что дарит вам жизнь. И, даже если она вам ничего не дарит, вы думаете, что так все равно лучше.

Дневник.

Такое-то число такого-то месяца.

Сон про детство

Над деревней все лето гудели самолеты.

Они оставляли в небе четкий белый след, гул нарастал и перекатывался, приводя в ужас всю живность.

Я зажимала уши и запрокидывала голову, представляя маленького человечка в крошечном самолетике.

– А я тоже хочу полететь!

– Зачем они Бога беспокоят, – ворчала бабушка. – Ходили бы по земле, ироды. Им тут мало дел?!

Бабушка целыми днями сновала по нашему королевству, ругала меня за валяние с книжкой и давала распоряжения:

– Посуду помой!

Я послушно вставала к раковине.

Раковина под навесом, перед ним растут розовые кусты, бродит наседка с цыплятами и учит их разгребать лапками землю – красиво так, по-балетному, ножкой вперед, круговое движение, наклон головы, смотрит одним глазом и сердито клокочет, дети ее, бестолковые желтые пищалки, не хотят учиться, лезут к ней под ноги, чтобы спрятаться и согреться.

Так, посуда же.

Открываю кран, намыливаю кусок рыбацкой сетки хозяйственным мылом, беру тарелку.

Столбик воды из крана попал в ложку и развернулся веером.

Солнце немедленно запустило в него палец, водяной веер расцвел радугой.

Трогаю мягкий водяной поток, представляю, какие тут можно сделать фонтаны: поставить во дворе бочку, в нее трубу с вертикальной струей, к верхушке приварить распределитель на шесть полос, и чтобы вода падала в ложки.

И будет целая радужная феерия!

– Ты что тут делаешь, ротозейка?! – внезапно возникает за плечом бабушка в соломенной шляпе, она сейчас похожа на Дон Кихота, только очень сердитого: ветряные мельницы опять завладели ее внучкой.

– Сейчас! Сейчас-сейчас, все уже! – Сердце упало в живот и прыгает там, как на батуте.

– Приду через пять минут, чтобы все закончила. Потом иди полы мыть! Наследила, раззява, хватит котят приблудных домой таскать…

Ее голос постепенно снижает громкость, но все равно слышен.

Быстренько заканчиваю с посудой, иду мыть пол.

Тут тоже не все просто.

На крашеном дощатом полу очень легко разделить мокрые сегменты и сухие, и сделать лабиринт: доски широкие, можно шагать в ниточку и не ступать на вражеский сегмент.

– Ты по мокрому босыми ногами ходишь?! – Бабушкина голова в окне: того и гляди влетит и откусит мне ухо.

– Не, ба, все, заканчиваю уже!

– Кто тебя замуж возьмет, одно дело довести до ума не можешь, в два счета заканчивай и иди, я тебя муку просеивать научу!

О, это интересно.

Быстренько выжимаю тряпку, развешиваю на заборе, чисто-чисто мою руки, как хирург, – не забыть потом мыльных пузырей наделать – и иду в кухню.

На столе – чистая льняная скатерть, насыпана высокая белая гора кукурузной муки, стоит огромная эмалированная миска, в ней – старенькое сито.

– Смотри: берешь совочек, насыпаешь муки в сито, потом двумя руками делаешь вот так – видишь, сыплется снизу?

Смотрю под сито – оттуда белая пурга, снежинки идут густо, ритмично, ровными ниточками, мука ложится горкой, я подставляю ладонь – снег этот нехолодный, пушистый и нежный.

– Куда-а-а?! Бери сито, пустоголовая!

Беру сито, насыпаю муки, мерно качаю его и завороженно смотрю на снег.

Просеянная мука лежит идеальным конусом, нетронутая, как никем не покоренная гора.

Как же добраться до вершины?

Сначала надо дойти до подножия, а потом сделать тропинку.

Вот медленно и терпеливо человек протаптывает спиральную дорогу вокруг горы, над ним летают хищные птицы, у них на вершине гнезда, они бросаются на непрошеного гостя, бока горы взрыхлились, человек срочно роет себе пещеру, а путь продолжит ночью. Но гора коварно осыпается и запирает человека в западне. Кто же его спасет?

А можно сделать город.

Вот площадь. Вот домики. Это северный город изо льда, и у людей тут нет машин, а есть ездовые собаки. Вот тропка для них, чтобы им было легко тянуть сани.

Нет, пожалуй, лучше всего сделать посередине пропасть. Было землетрясение, и земля треснула пополам.

А еще лучше – пустыня.

– Ты когда поумнеешь, дуреха? Это же еда!

Руки сами собой засыпали города, пустыни, яранги, собак и хищных птиц.

– Испугалась, что ли? – Бабушка внимательно посмотрела на меня, сняла шляпу, вытерла лицо.

– Иди, молитву прочитаю. Чего пугаться, играй сколько хочешь.

Приникла к моему сердцу и забормотала:

Сердце, сердце, иди домой, домой,

Сердце, сердце, что тебя напугало?

Сердце, сердце, иди домой, домой,

Сердце – женщина или мужчина?

Сердце, иди домой, домой,

Сердце – ребенок или взрослый?

Сердце, иди домой, домой,

Сердце – человек или собака?

Сердце, иди домой, домой,

Сердце – темнота или шум?

Сердце, иди домой, домой…

Сердце забиралось под теплые крылышки наседки, выглядывало оттуда и вертело головой – что, съели? Ничего не страшно, сердце дома, дома.

Мне снилось, что я выросла и улетаю по чистому небу в крошечном самолетике – далеко, очень далеко.

Любовь Миранды

Жить с Мирандой оказалось весело и интересно.

Она, уже очень давно разведенная мать-одиночка, любила некоего молодого матроса, не здешнего. Любила она его активно, ездила на судно встречать из рейса, как законная супруга, но тем не менее жениться он не спешил.

Клара же его ненавидела со страшной силой: ходить на судно, будучи не женой, а подружкой – это чистой воды непотребство. Она была очень самолюбивая и чопорная, умнее своей матери раз в сто и старше ее лет на двадцать – не годами, а зрелостью.

Она нашла в Лике благодарную слушательницу, потому что Миранда пару раз отделала ее за искренние слова в сторону матроса и его планов относительно женитьбы.

Мать была зациклена на матросе, как одинокий космонавт на планете Земля.

Лика даже не была уверена, что Миранда его в самом деле любит – скорее, твердо уверена, что если не выйдет за него замуж, то все, жизни хана.

А он все не женился.

Миранда не останавливалась ни перед чем: ездила даже в его родное украинское село. Познакомилась с родителями, ходила с ним по дискотекам.

Купила однокомнатную квартиру в Одессе, чтобы создать ему все условия – типа, н-н-у-у-у? Видишь, какая я завидная невеста? С приданым!

А он все не мычал и не телился. А кругом столько хищных девиц, глаз да глаз нужен!

А как за ним уследишь? То он в рейсе, то в селе. Поди знай, какая восемнадцатилетняя фря его окучивает!

И Миранда придумала способ слежки: каждый день по три раза она ходила гадать на кофе к своей крестной, айсорке Амалии.

Каким образом язычница могла крестить православную?! Непостижимые вещи творились в жизни Миранды.

Утром она забегала к гадалке до работы, в полдень пила кофе в редакции, переворачивала и сушила чашку, запаковывала ее в салфетку и бережно несла на расшифровку, а после работы – вечерний сеанс ясновидения.

Взяла как-то раз с собой Лику.

Одноглазая Амалия жила в такой халупе, что гости боялись сесть. Кофе Лика деликатно отодвинула, придумав тахикардию.

Кто-то спал на кушетке под видавшим виды покрывалом, и вообще гостей явно не ждали.

Гадалка взяла чашку, заглянула в нее:

– Сейчас он входит в стеклянные двери… казенное здание… сидит лысый мужик… сдает документы…

Миранда нервно поправляла очки и напряженно слушала.

– А женщин там нет?

– Нет, – вглядывалась в засохшие разводы Амалия. – Тетки старые. Ничего страшного.

– А потом куда пойдет? – изнывала Миранда. – Вечером?

– Вот вечером и посмотрим, – легко ответила гадалка и преувеличенно осторожно вернула чашку – чтобы клиентка не заподозрила в мошенничестве и утаивании фактов.

Если бы Лика не видела это собственными глазами, то решила бы, что Миранда наконец-то благополучно чокнулась.

– Пошли? – подергала она подругу за рукав.

– Секунду, – отмахнулась Миранда и повертела чашку в руках, шепотом уточняя детали.

В это время на кушетке завозились, и оттуда высунулся кто-то чернявый.

– Это мой сын, не пугайся, – бросила Амалия, заметив Ликин встревоженный вид.

На следующий день Миранда сообщила, что Рамин влюбился в Лику и просит свидания.

Это был удар ниже пояса!

Лика плакала и смеялась: если бы Генрих увидел, какие у нее сейчас поклонники! Ниже падать некуда.

Все ее мысли днем и ночью были полны тайной тоской по тому, кто к ней не спешил.

Никто не должен знать, что творится с ней, и будь что будет – и в этой странно повернувшейся жизни есть повод веселиться.

Дневник.

Такое-то число такого-то месяца.

Гадание

Городок наш, помимо всего прочего, знаменит своими гадалками.

Гадание на кофе – естественное продолжение кофепития, и этим ремеслом владеет любая мало-мальски уважающая себя жительница города. То-то я удивлялась в прежние мирные времена, почему на отдыхе в любой другой части страны к нам подобострастно клеились столичные жительницы, выстраиваясь в очередь с кофейными чашками в засохших разводах недельной давности: «Вы только одним глазком гляньте: это же уникальная чашка, такие узоры – просто загляденье! Скажите, что вы там видите?..»

Мы глядели и видели медведей, гепардов, павлинов и тюленей, о чем честно и сообщали, а вопрос расшифровки знаков судьбы великодушно оставляли самим страждущим.

Но есть и профессиональные гадалки. Это совершенно нормальная профессия, почетная и уважаемая, и иметь собственную гадалку наряду с парикмахером и сапожником – хороший тон. Основной контингент клиентуры – само собой, женщины.

Девушки на выданье от шестнадцати до шестидесяти ходят к гадалкам и допытываются, когда же прекрасный принц (или, на худой конец, таможенник) пинком откроет дверь девичьей светелки и заберет оную девицу наконец к чертовой матери в вожделенную замужнюю жизнь.

Замужние же матроны ждут, что им откроют, кто же та стерва, которая вьется возле мужа и пытается его оттяпать у законной владелицы, и какое ей подсыпать хитрое снадобье, чтобы отбить охоту зариться на чужое добро, но при этом и самой в тюрьму не загреметь. Матроны постарше совещаются с гадалками, как наладить жизнь повзрослевших детей – женить, выдать замуж, устроить в институт, а потом и на работу.

Но и мужчины не гнушаются советом хорошей гадалки – обычно это касается поисков украденного имущества, и, между прочим, известны превосходные результаты.

Долгое время мне было плевать на правила хорошего тона, и институт гадалок я громко клеймила как мракобесие и дремучесть. Но сейчас, во время правления Великого Бабуина, все милые мальчики куда-то делись – часть ушла на тот свет от передозировки, часть сидит в тюрьме, оставшиеся уехали в неизвестном направлении, и половозрелым девицам вроде меня и моих подруг не с кем даже флиртовать, не говоря о матримониальных планах.

И тогда я решила взяться за гадалок всерьез: нельзя же позволить первой попавшейся самоучке заглядывать в мое будущее! Агенты приносили сведения о самых известных и потрясших основы материализма звездах провидческого ремесла.

– Амалия, 46 лет, айсорка. Гадает на кофе. Помогла вернуть ушедших мужчин шести женщинам!

А-а-а, та самая Амалия! Ну, с ней я уже разобралась.

– Феридэ, 27 лет, происхождение неизвестно, утверждает, что бабушка аджарка, гадает на кофе и на картах одновременно. О прошлом говорит всю правду, статистика будущего неизвестна.

Зачем мне слушать о том, что я и так знаю?!

– Сиран, 74 года, армянка, гадает на кофе древним греческим способом.

А есть новогреческий способ?

– Есть одна ясновидящая в деревне Т., – поступили сводки из отдаленных районов. – Она спит летаргическим сном уже три года, но во сне говорит всю правду.

– Аферистка и лентяйка, – выдала я диагноз и продолжила поиски.

– Давид Исаевич, карлик, алкоголик, интеллектуал. Гадает бесплатно, из любви к искусству, на картах Таро, вырезанных из журнала «Наука и религия».

Это слишком экзотично.

Когда надежда начала сочиться обмелевшей струйкой, на лестнице мне попалась Ирма – коллега-журналистка из дружественной редакции.

– В пригороде живет Аннушка, – вытаращив глаза, полушепотом сообщила она мне. – Я статью буду про нее делать, накатай потом переводной вариант в вашу газету.

Вцепившись мертвой хваткой в Ирму, я узнала следующее.

Аннушка, армянка, 60 лет, не разговаривала и не ела ничего, кроме молока, до трех лет. Потом затоворила, и все сплошь и рядом ясно видела: где папа продул деньги из дочкиного приданого, с кем разговаривала ночью через подоконник старшая сестра и к кому на самом деле ездит в Сочи дядя Размик. Семья уверовала в ее дар и постаралась развить его до размеров бизнес-плана. Теперь у Аннушки, после многих лет неустанного труда на ниве ясновидения, есть двухэтажный дом, и попасть к ней крайне сложно.

Господа! Ну что вы, в самом деле? Я даже с вором в законе интервью делала, а уж попасть к Аннушке – дело двух минут.

Главное в решении проблемы – говорить о ней всем подряд.

«Принцип домино» – и вот уже наша соседка Зойка оказалась близкой знакомой Аннушки и пообещала уладить вопрос с аудиенцией, вдобавок дала подробнейшие инструкции, нарушив которые можно отправить все гадание коту под хвост.

Внимательно слушаем и записываем.

Во-первых, Аннушка гадает на ногте большого пальца руки. Своего, разумеется.

Лучше бы Зоя этого не говорила, потому что меня с подругой пришлось отливать из пожарного шланга: а чего на ногте руки, на ноге же экранчик побольше!

Во-вторых, Аннушка гадает только после нескольких дней ясной погоды. В пасмурную погоду она не может ловить сигналы из космоса – идут помехи. На этом месте соседи стали стучать в пол шваброй и грозиться вызвать охрану Бабуина.

Bo-третьих, она гадает только натощак, начиная затемно, с пяти, и заканчивая в одиннадцать часов утра, потом ей необходимо поесть, поэтому в очередь надо стать чуть ли не с ночи. Тут мы немного пришли в себя, вытерли слезы и переглянулись: ехать в пять утра в пригород двум девицам – это уже не безобидная авантюра, а изощренное самоубийство.

В-четвертых, клиент тоже должен быть голодный.

– Я вам сообщу день, когда поехать к Аннушке, – наставляла нас Зоя. – Вы только не опаздывайте, не перебивайте ее, а когда зайдете, скажете: «Мы от Зои».

Стараясь собрать остатки здравого смысла, я все-таки спросила:

– Слушай, а тебе она что-нибудь дельное нагадала?

– Помогла нам с мужем найти угнанную машину, – ответила Зоя и поджала губы: кто посмел сомневаться?!

После такого не пойти к Аннушке было просто неуважительно.

В день икс мы с Басей, дрожа от холода, вышли на улицу ловить такси. Таксист искоса глянул на наши опухшие физиономии и вызывающую одежду. Пришлось всю дорогу расписывать, к какой потрясающей ясновидящей мы едем. Он молча высадил нас возле дома Аннушки, не взял денег и поспешно газанул не оглядываясь.

Очередь уже стояла, и весьма приличная. Церемонно поздоровавшись с взыскующими пеленгующего космические сигналы Аннушкиного ясновидения, мы встали возле стенки и стали похожи на похмельных голливудских звезд в очереди за благотворительным супом для бездомных.

– М-да, зря я белое пальто надела, – промычала я сквозь зубы. Однако природная болтливость и неумение стоять неподвижно вынудили меня завязать разговор с другими соискателями.

Они очень оживились и наплели мне восемь бочек арестантов про чудесные предсказания. Я же невольно сопоставляла рассказы об удивительных знаках судьбы с очевидными фактами: все постоянные клиенты выглядели примерно как пациенты местной психбольницы во время ремиссии.

Пожалуй, надо было отсюда немедленно делать ноги.

– Кто от Зои? – выглянула вдруг ассистентка, заставив нас вздрогнуть от неожиданности. Мы с Басей примерзли к полу, как застуканные с поличным воришки, и стеснительно прошли в заветную дверь.

Знаменитая Аннушка была типичной армянской старушкой в склеенных скотчем очках на бельевой резинке. Она мельком глянула на нас и продолжила смотреть в ноготь.

Первой села на стул я.

– Чириз шее мэсэцэв в город приедэт балшой человек, – скучным голосом начала Аннушка. – Он очен старше на тибе. Очен високи ступен. Будиш баяцца. Будут дакуминтальный труднасци, но паможит другой человек, старый, пожилой. Ты на четвертом ступени виидеш замуж на балшой человек, сначала дэци не будит, патом будит – малчики близнец и дэвочка адын.

Растерявшись, я хотела переспросить, что значит «дакуминтальный труднасци», но ассистентка зыркнула на меня, и я заткнулась. Вскоре стало ясно, что я все равно ничего не понимаю. Аннушка монотонно зудела про какую-то поездку за границу и опять про эти чертовы трудности, про каких-то людей и дурные глаза… Я слегка закемарила и чуть не свалилась со стула.

Бася сменила меня на пыточном аппарате, и мы выслушали что-то, воля ваша, совсем уж несусветное – про иностранца на воздушном шаре с документальными трудностями.

На обратном пути мы с Басей уже не могли хохотать: во-первых, на ветер была выброшена чертова уйма денег. Во-вторых, Аннушка говорила на языке, которого мы не понимали, а это совсем не смешно. В-третьих, мы попросту были голодны как звери.

– Ну хоть бы что-то одно отгадала, аферистка старая! – в сердцах воскликнула Бася, которой до слез было жалко денег, позаимствованных из сестриных сбережений.

– А ты в курсе, что она увидела в своем экранчике мужа с любовницей, прокляла его, он свалился с лестницы и теперь инвалид?

Бася побледнела и перекрестилась, хоть и убежденная атеистка.

Процентов семьдесят местных женщин умеют гадать на кофе, а чаще – делают вид. Город разделен на две враждующие половины: одна пьет кофе по старинке, с пенкой, вторая, поддавшись новым веяниям, изничтожает пенку на корню.

Война

В стране началась война.

Но владений Бабуина она, к счастью, не коснулась.

Бабуин – феодал и тиран, об этом шепчутся все здравомыслящие люди в городе, но одной большой заслуги у него не отнять: он не пустил сюда бандитов, уже пролетевших над остальной страной калечащим смерчем.

С ходу и не скажешь, хорошо это или плохо: с одной стороны – сепаратизм, с другой – безопасность.

Оправдалась тягучая тревога, которой был полон воздух в тот самый последний Ликин приезд в город С., – тлеющий уголек вспыхнул.

Кругом все были взбудоражены, мужчины рвались воевать, матери, жены, сестры и дочери вцеплялись в них и не отпускали.

– Ты могла себе представить когда-нибудь, что при нашей жизни случится война? – спросила Миранда, расчесывая свои русалочьи волосы.

– Война? Я много чего не могла себе представить.

– Например?

– Список очень длинный, – усмехнулась Лика. – Я была благополучная девочка из уважаемой семьи. Сейчас я нищая бездомная журналистка, которой запросто можно предложить стать любовницей, и никто за это даже морду не набьет.

– Но ты же не соглашаешься, – возразила Миранда и перехватила волосы резинкой, от чего ее лицо сразу стало моложе и суровее. – Самое главное – чтобы ты не изменила себе, за остальных ты не отвечаешь.

– Эх, Мира, – вздохнула Лика, откидываясь на стуле и выпуская дым. – Если бы я знала, кто я такая, чтобы не изменять себе. Всю жизнь меня попрекали тем, что я лишений не знала. И что теперь?

– А что теперь?

– А то, что я не готова. Не готова к этим проклятым лишениям. Они оказались слишком унизительны.

– Я не думаю об этом, у меня ребенок. Причитать бесполезно, надо выживать.

– А самое страшное знаешь что? – Лика посмотрела на Миранду в упор. – Они тоже оказались не готовы. Старшие. Взрослые. Опытные и искушенные. А виновата я одна.

– В чем виновата? – не поняла Миранда.

– В том, что я слишком послушная дочь, – рассердилась Лика. – Я даже не успела понять, когда все потеряла! В один момент не стало ничего, вообще ничего. И кто виноват? Конечно, я сама.

– Ты слишком драматизируешь, – снисходительно бросила Миранда.

– Сначала у меня отняли мое прекрасное будущее. Потом дом, потом семью, друзей, защиту. А сейчас еще и война! Эта война отняла у меня подругу Кристину, и теперь мы по разные стороны. Мне больше не с кем вспоминать студенческие годы, попугая Гошу, которого она снимала с карниза, мне никто не расскажет сагу о прекрасной соседке Мадине, и я не смогу приехать к ним домой, а она не сможет приехать ко мне. Конечно, это пустяки.

– Ладно, не ной, – Миранда пальцем вздернула очки на носу. – Ты же не одна такая. Главное, не иди ни к кому в любовницы, а кофе я тебе всегда налью. В следующий раз привезу классные штаны, идет?

Случайный букет

– Смотри, что тебе принесли, – еле удерживая губы и сверкая глазами, входит машинистка Оля. В руках у нее – огромный розовый букет.

– О-о-о-о, – хором вздыхают тетки в кабинете. – Что значит – молодая! На выданье!

– А кто приходил? – ошарашенно строит догадки Лика: вроде не было у нее никаких таких знакомых.

– Сказал, его зовут Лаша, и передал спасибо!

Лика уставилась на букет: разбудите меня, я сплю.

Или отвезите в дурку.

Кто такой Лаша?! Кого я знаю с таким именем, да еще и способного подарить розы?! И главное – «спасибо»! За что?

Пошла к Оле разъяснять вопрос:

– А как он выглядел?

Бледная немочь Оля стучит по клавишам с видом оскорбленной добродетели – Лика ее, судя по лицу, разочаровала. Девушке принесли цветы и «спасибо», а она даже не помнит кто!

– Оля, – взмолилась Лика. – Клянусь мамой, нет у меня таких знакомых. Может, розыгрыш? Подруги у меня, знаешь ли, девочки добрые и с юмором, могли и подшутить.

Такая версия растопила Олино сердце: ну, раз никакого поклонника нет, а только фикция, тогда не стыдно.

– Высокий, светленький, симпатичный, – старательно перечисляет она. – Правда, лет на десять – пятнадцать взрослее тебя выглядел.

– Как одет был? – без надежды на успех схватилась Лика за последнюю соломинку.

– Куртка джинсовая, очень модная, – загорелись глаза у Оли, которой вечно не хватает денег на шмотки сыну.

Куртка. Джинсовая. Светлые волосы. Взрослый.

Стоп!

А не этот ли чувак подвез ее недавно домой? Правда, Лика не помнила, как его звали: каждый раз так боялась, что потом память стирала все подробности.

Возвращаться домой поздней ночью пешком стало ее почти еженощным подвигом.

Она шла по пустой темной улице, цоканье каблучков гулко отдавалось и прокатывалось вдаль, каждая тень обещала маньяка, каждый звук – напрягал до судорог. Держала напряженную спину, шаг стремительный: пока маньяк соберется с мыслями, ее уже – фьюить! – и нету.

Лика шла пешком, потому что общественный транспорт в такое время уже не ходит. Такси исчезли как класс, есть попутки, но это еще страшнее – чистая лотерея, мало ли кто попадется, села в машину, и все, ты во власти незнакомца. Когда идешь пешком, хотя бы можно убежать или поднять крик – но кто тут выглянет в такое время!

Иногда увязывался какой-нибудь полуночник, бедовый парнишка на районе, – эти неопасные, с ними нужно сразу дружелюбно, но строго, у них сохранился пиетет к честным трудящимся девушкам.

Но чаще всего в этом городе треклятые ливни, в любое время года, и под ними не походишь. Как же Лика любила когда-то дожди, чтоб их черти взяли!

А сейчас – либо потонешь, либо воспаление легких подхватишь. И страшнее в сто раз, потому что никто не увидит и не услышит, если тебя схватит маньяк и ты начнешь кричать.

И в такое наводнение Лика остановила машину. На вид водитель был вполне приятный человек, неопасный, с открытым взглядом, да и в самом деле таким оказался.

Всю дорогу мило флиртовал, выспрашивал, где Лика работает, почему так поздно идет домой, почему ее никто не провожает и не встречает, в общем – проявил участие без всяких задних мыслей.

Заронилось горчичное зернышко надежды: а вдруг будет продолжение? Симпатичный, выглядит превосходно, машина есть. Вон цветы принес зачем-то – Лика сдуру сказала, где работает. Напрягла память и вспомнила его фамилию, пошла к Наташе выведывать досье: та всегда все знает.

– Этот Лаша женат уже сто лет, – вылила на Ликины надежды ведро ледяной воды Наташа, она сурова и не церемонится с обманщиками. – Двое детей. Старшему вообще шестнадцать. Бабник страшный, как и его престарелый папаша.

– И что? Выкинуть цветы? – обескураженно спросила Лика.

– Почему выкинуть, цветы пусть стоят, – рассудила Наташа. – А его самого – в жопу.

– Это само собой, – поддакнула Лика, думая про себя уже совсем нехорошее.

Неужели я так жалко выгляжу, что на меня ведутся женатики?

И что же делать, чтобы не шастать в опасное время одной?!

В этом городе вы хотя бы раз подвозили попутчиков бесплатно, если водите машину, и хотя бы раз сами были таким пассажиром.

Следы на снегу

– Почему все так по-идиотски? – возмущалась Лика, сидя вечером за ритуальным кофепитием. – Генрих уехал и оставил меня одну, и теперь всякая шваль может ко мне подкатывать. А я даже не могу ему пожаловаться!

Миранда выпускала дым и молча слушала.

– Что ты так вцепилась в этого козла? – спросила она наконец.

Лика передохнула и провела рукой по лицу.

– Не знаю, – медленно сказала она. – Разве я вцепилась?

– Что он для тебя сделал? – решительно начала Миранда непривычно строгим тоном.

Лика удивленно посмотрела на нее и пожала плечами.

– А я тебе скажу. Ничего и никогда он не делал. Что ты там любишь, я тебя умоляю?!

– Мам, ну чего ты, – влезла Клара, молча сидевшая до сих пор на ковре.

– А то! – покраснела Миранда. – Мой негодяй тоже козел, но у нас есть целая история. Мы были вместе, ссорились, мирились, провели бок о бок какой-то кусок жизни. А у тебя что?!

– Мам, успокойся, – осадила ее Клара. – Лик, расскажи про него, ну.

Лика легко засмеялась.

– Вспомнила! Один раз он подарил мне цветы. Просто так, нипочему. И еще плакат!

– Счастья полные штаны, поздравляю, – иронически поклонилась Миранда. – И что теперь?

– А еще! Был большой снег, и мы пошли гулять. Гуляли по белоснежному городу и закапывали друг друга в сугробы, а потом вышли на берег, и там – чистое ровное поле, и дальше – море. И когда я попала ему снежком по лицу, он погнался за мной, и было так страшно, что сердце вылетало вон, и морозный ветер свистел в ушах, и мне казалось, что я лечу над облаками.

– Красиво, – после молчания обронила Клара, а Миранда закатила глаза.

– Ты права, конечно, – задумчиво протянула Лика, постукивая пальцами по теплой кружке. – Ничего не происходит, понимаешь? Как будто я всю жизнь готовилась к выступлению, нарядилась, стою как звезда и сверкаю, занавес открылся – а там никого.

– Удивляете вы меня, девочки, – покачала головой Миранда. – Из-за какого-то недоноска ломать себе жизнь!

Лика и Клара переглянулась и засмеялись, на что Миранда надулась и сказала, что они соплячки и пусть поживут с ее.

– Я хотя бы замуж вышла и родила, – ядовито подчеркнула она. – А не мечтала о всяких идиотах.

– Зато сейчас… – не утерпела Клара и увернулась от летящей в нее щетки.

Лика повеселела было, но снова задумалась и сказала:

– В общем, так, дорогие мои. Выпила я свой сиктур-кофе, а теперь уеду на пару дней. Хоть новостей вам привезу!

Дневник.

Такое-то число такого-то месяца.

Столица

За мной, читатель!

Созрела необходимость поехать в столицу.

Меня туда направила врачиха – на какие-то диковинные анализы, а Басе нужно сдать документы в институт насчет перевода.

Путешествие на поезде в наше время – это путь в неизведанное.

Поэтому я упаковала в свой исторический чемоданчик бальное платье, канареечные замшевые туфли на каблуке в 1 2 см и… не взяла ни одной теплой вещи.

Едем же всего на три дня!

Для Баси институт – официальная причина, на самом деле она едет выковырять из окопа удравшего от нее поклонника.

По правилам мирного времени, поезд должен был стоять на перроне ровно в половине одиннадцатого ночи. Мы прождали его до четырех утра.

Кажется, мы почти единственные пассажиры в вагоне.

А какой вагон!!

Ни одного целого стекла, все двери исчезли, нет даже проводника.

В поисках более или менее приличного купе мы прошли весь коридор и наткнулись на двух испуганных женщин, мать и дочь: решили держаться кучкой.

Поезд ехал двадцать часов.

Двадцать!

Четыре из которых нам удалось подремать, а оставшиеся шестнадцать пришлось угрюмо слушать нескончаемый треп молодой соседки: она едет из Стамбула, где учится турецкому языку, работала на телевидении, замуж не хочет, купила восемь пар новых туфель…

Поезд почти все время стоял, двигался короткими рывками, и за стеклами расстилался практически один и тот же пейзаж: безлюдные поля и полуразрушенные здания.

Когда все успело так обветшать – недоумевали мы и принимались есть свои дорожные припасы. За трапезой поневоле сблизились с попутчицами, как будто знаем друга друга последние десять лет.

Прибыли глубокой ночью следующих суток.

Столица была тиха и выглядела опасно, поэтому соседки пригласили нас к себе переночевать.

Утром мы отправились по своим делам и вполне благополучно сдали анализы и документы.

Оставалась задача с поимкой скрывшегося поклонника. Бася набирала все его известные номера с такой яростью, что стерла палец. Везде отвечали разное: то уехал, то на работе, то спит.

Решили разработать «план Б»:

1. Позвонить ему от имени родственников трагически погибшей любовницы и сообщить, что у него остался ребенок.

2. Позвонить от имени Стивена Спилберга и предложить роль в космическом боевике.

3. Позвонить от имени группы британских бизнесменов и предложить кредит от Ротшильда.

И так до бесконечности, до трех часов ночи.

Уснули охрипшие от хохота и вконец растерянные.

Наутро Бася позвонила снова и нарвалась на визгливую молодую женщину. Та сообщила, что является супругой искомого поклонника, и поинтересовалась, что ему передать.

Все происходит в первый раз. Вот и настал тот час, когда юное доверчивое сердце грубо разбито искателем приключений.

Пожалуй, нам тут больше нечего делать, надо покупать билеты обратно.

И тут внезапная новость: поезда бомбят.

Родственники звонят наперебой и в страшной тревоге требуют оставаться в столице.

А у нас – ни денег, ни одежды, ни дел.

И обуяла нас тоска по родному городу нескончаемых дождей и ржавых зонтиков!

Там по крайней мере всегда есть к кому сходить поужинать.

Наскребаем последние копеечки и идем на базар покупать самое дешевое, что там есть: лук, фасоль и перец.

Теперь у нас каждый день на обед суп, жареный лук и много перца.

– У меня есть толпа дальних родственников, может, к ним зарулить? – предложила Бася.

После недолгих моральных метаний я согласилась, и некоторое время мы жили по схеме: утром она названивает очередным родственникам, они радуются и приглашают нас в гости, мы приходим, светски беседуем, долго отказываемся от угощения, а потом сметаем все подряд, как бульдозеры.

Подозревая нехорошее, родственники дают нам с собой остатки обеда и баночки с аджикой.

В гости я поначалу отправлялась в своем нарядном платье и на каблуках – для респектабельности, но в скором времени пришлось экономить деньги и на транспорте, поэтому перешли на пеший режим. Каблуки спрятаны в чемоданчик, мы обе одеты в черное, как ниндзя.

– Девочки, вы беженки? – спросила сердобольная бабушка на остановке.

Мы так захохотали, что бедную бабушку сдуло на три метра.

А ведь и в самом деле в некотором роде беженки, да.

Так прошли полтора безумных месяца, стало безопасно, и мы, порядком похудевшие и потрепанные, вернулись в свой маленький эдем.

По крайней мере городок Б. война обошла стороной.

Непонятная, странная, непредсказуемая война. Свои убивают своих, считая их чужими. И кому покажется, что ты чужой, – неизвестно.

Сумасшедших стало слишком много.

Стервы

Жизнь в одном доме с Мирандой познакомила Лику с многими удивительными людьми, о существовании которых она даже не подозревала в своей прошлой благополучной жизни.

Пока Мирочка возлежала на румынском диване, ее пришли проведать две крашеные лахудры с мужьями.

– Ну все, теперь держись, – прошипела Клара на ухо Лике.

Одна из визитерш – высокая тощая блондинка с узким малиновым ртом, вторая – пухленькая уютная бабенка, похожая на буфетчицу в вокзальном кафетерии.

– Я же демократ, и все люди равны! – шептала Лика Кларе, которая пришла к ней на кухню излить душу.

– Ты видишь, да? Ты видишь, кого она водит к несовершеннолетней дочери в дом? – причитала Клара. – Ненавижу их, ненавижу, позорные твари, и ты с ними не особо сюсюкайся.

– Мнэээ. Ну, они, конечно, выглядят странновато, но…

– Обе – бывшие портовые шлюхи, – уточнила Клара. – Поймали каких-то лохов, вышли замуж и резко стали порядочные. А мама хочет быть, как они, женой моряка, потому и дружит с ними! Господи, какой позор!

Лика вынесла кофе и присела слушать женский треп.

Тема беседы была, естественно, – способы улавливания матроса в брачные сети.

Пухлая описала свой вариант замужества. Она разливала на соседской свадьбе вино из чайника, и к ней пристал вот этот мужчина, и никак не отставал, и тогда она придумала, как его отшить: «Ну чтобы получил, что хочет, и отвалил! А он видишь как – не отвалил!»

Герой повествования – этот самый упорный мужчина – слушал, кивал и благодушно улыбался.

– Ты слышишь ЭТО?! – шептала на ухо Клара, пылая всем лицом.

Обдумывались стратегия и тактика захвата матроса в плен, лексикон был самый что ни на есть интересный для филолога, исследующего связь речи с социальным статусом и образованыем; мужчины лениво поддакивали, что никуда он не денется.

– Господи Иисусе, – прошептала Лика. – А ведь я думала, что очень хорошо знаю простой народ! Они мне напоминают персонажей рассказа Эдгара По «Маска красной смерти».

Девочка выпучила глаза и сказала, что у нее есть Эдгар По, и завтра же она его прочитает.

Миранда сидела мрачная, слушала советы матросов и их жен и курила не переставая. Кажется, она задумала какой-то отчаянный шаг.

Лика поняла, что в скором времени Клару придется временно удочерить.

Один из членов вашей семьи (или как минимум близкий знакомый) непременно в рейсе. Поэтому вы знаете, что значит «судно на каботаже» или «на рейде».

Наказание Клары

– Эта девчонка меня доконает, – холодно произнесла Миранда, осторожно придерживая больную руку.

– Кларка-то? Ну она же подросток, переходный возраст, то-ce. Перебесится, – успокоительно отозвалась Лика с ковра, на котором она старательно делала скручивания.

– Нет, – в голосе Миранды зазвенел металл, – она неуправляемая. Ты замечаешь, как она со мной разговаривает?

– Замечаю. Но это же понятно: она сейчас поймала момент, когда мать беспомощна. И проверяет границы.

– Ничего мне не понятно, – отрезала Миранда. – Когда тебя нет дома, не представляешь, как она надо мной издевается. Мне даже стыдно рассказывать! Сделала из меня игрушку. Потеряла к матери всякое уважение, и дальше будет хуже, я не могу этого терпеть. Я найду на нее управу.

Лика и думать забыла про этот разговор, хотя в последнее время и в самом деле мама с дочерью ругались до визга, и приходилось их разнимать, но через пару дней в гости вечером снова заявились «лахудры».

В этот раз они выглядели как-то напряженно, во взглядах прослеживалась тайная мысль – особенно у тощей, она сжимала свои тонкие малиновые губы и в целом имела вид человека, которому предстоит тяжелая миссия.

Лика с облегчением пошла варить кофе, чтобы не сидеть с ними, Клара увязалась было за ней, но Миранда ее остановила.

Из гостиной почти ничего не было слышно, только Миранда односложно отвечала на вопросы сердобольной пухляшки о состоянии здоровья: да, уже лучше, да, скоро разрешат вставать, нужен рентген, и вдруг громким искусственным голосом – Клара, детка, принеси из ванной спирт и вату, мне укол надо делать.

Лика понесла по коридору поднос с чашками, девочка протопала мимо нее в ванную, а за ней почему-то солдатским шагом следовала тощая.

Она даже не глянула в сторону Лики, и в ее руке болтался длинный кожаный ремешок, стукаясь о голенище сапога.

К чему бы это, подумала Лика, поставила поднос на столик и стала расставлять чашки.

В гостиной повисло тяжелое молчание, Лика украдкой оглядела сидевших и заметила, что мужчины мрачны, пухляшка пошла пятнами и сжимает руки, а Миранда с каменным лицом выпускает дым уголком рта.

Что происходит, мелькнуло в голове. Лика села и потянулась за своей чашкой, как вдруг из конца коридора раздался леденящий душу вопль.

– Что случилось?! – испуганно вскрикнула она и приготовилась бежать в ванную: из-за закрытой двери доносились визги, захлебывающийся плач и пронзительные окрики.

– Садись, – жестко приказала Миранда. – Не смей двигаться с места!

– Молодец, мать, – подал голос один из мужчин и переменил позу в кресле. – Обнаглела вконец!

– Что? Что происходит? – Бледнея, Лика повернулась к Миранде. – Объясни мне, что ты сделала?!

– Ничего не сделала, – холодно отозвалась Миранда. – Я сама не могу ее проучить, хорошо вот друзья есть.

– Лика!! Лика!! – истошно вопила девочка из ванной. – Иди сюда, Лика, спаси меня!

– Сиди, тебе говорят!

– Добреньким быть легко, – просипел второй муж. – Детей надо бить! И хорошо бить! Иначе толку с них не будет!

– Она ее ремнем бьет? – ужаснулась Лика, и слезы брызнули сами собой: крик девочки сверлил голову, и в глазах побелело.

– А чем придется, – усмехнулась Миранда. – Еще не хватало, чтобы в собственном доме эта тварь меня гнобила. Пусть знает, что такое мать! И ты не вмешивайся, не твое это дело, поняла?

Пухляшка поддакнула, хотя ей стоило усилий удержать спокойное выражение лица. Лика облизала сухие губы, чувствуя, что теряет сознание.

– Я пойду в кухню, – с трясущимися руками она поднялась с места и на нетвердых ногах направилась к коридору.

Свист ударов стих, но рыдания Клары и ее истошные крики продолжались.

– Хватит уже, может? – не выдержал муж пухляшки. – Я пойду, да?

Лика стояла у окна, прижав стакан с водой к пылающему лбу, и не могла остановить дрожь. Дверь ванной распахнулась, и оттуда, как шаровая молния, вылетела растрепанная красная Клара.

– Я тебя ненавижу!! Я вас всех ненавижу! Ты не мать! – Девочка в истерике металась по комнате, как взбесившийся снаряд, и никто не мог к ней приблизиться – кажется, эти люди начали понимать, что сделали что-то стыдное и страшное, и не давали отпора.

– Заткнись и умойся, – монотонно протянула Миранда. – Получила? Хорошо было надо мной издеваться?

– Нет!! – Визг Клары резал воздух, застилал глаза, Лика не выдержала, прибежала из кухни, схватила ее в охапку и потащила прочь.

– Пусти меня! Я их убью! – билась Клара, сшибая по пути стоявшие на полках книги, безделушки и вазочки. – Я уйду из дома, уйду, и живи без меня! Тебе будет лучше без меня! Наконец освободишься!

Лика затолкала девочку в спальню и захлопнула дверь.

– Все, все уже кончилось, успокойся, маленькая, – она уложила трясущуюся Клару на кровать и укрыла ее пледом. – Я сейчас, только не выходи.

– Почему ты не пришла? – прорыдала девочка, вжимаясь в подушку. – Даже ты! Даже ты…

– Я не могла, – выдавила Лика, вышла из комнаты и увидела столпившихся возле входной двери гостей.

– Закрой за нами, – высоким надменным голосом сказала тощая и перешагнула через порог, засунув руки в карманы.

– Если что – зови еще, – кинул напоследок ее муж.

Лика молча проследила взглядом, как неловко топтались в проеме пухляшка с мужем, заперла дверь и пошла на кухню накапать валерианки.

Когда Клара уснула, Лика в полумраке вышла в гостиную.

Миранда не спала. На одеяле стояла полная пепельница, а она все продолжала курить.

– Тебе принести чего-нибудь?

– Окно открой, – коротко бросила Миранда.

Лика впустила холодный ночной воздух, потерла глаза, подышала, не понимая, что делать дальше.

– Знаешь что, – сказала она, – это твой ребенок, твой дом, и я не имею права тебя осуждать. Но мне надо на какое-то время уйти.

Миранда затушила очередной бычок, подтянула больную руку, молча откинула одеяло и медленно, неловко встала.

Лика поняла, что не следует пытаться помочь. Миранда шла долго, закрылась в ванной, потом зашла в спальню.

По углам разлеглась тишина, в открытое окно дышала зябкая ночь, едва слышно тикали часы под бронзовым купидоном. Глаза горели, сердце колотилось, как после долгого бега.

Послышался звук открываемой двери, Миранда так же медленно, но уже увереннее дошла обратно до постели, осторожно села, вздохнула и повернулась к Лике.

– Они больше сюда не придут, – сказала она.

Лика кивнула.

– Хорошо, что ты не вмешалась. Нам надо было самим разобраться.

Лика снова кивнула.

– Только останься с ней еще немножко, пока я буду в отъезде, ладно?

Дневник.

Такое-то число такого-то месяца. Клара

Как только Миранда встала на ноги, она умотала к матросу.

Мы с Кларой остались жить вдвоем.

Как раз в это время все окончательно развалилось, задули ветры тлена и упадка, исчезли все составляющие былой нормальной жизни, а в первую очередь – свет и вода в кране.

Время от времени свет все же дают, и почему-то строго в четыре утра.

Надо успеть сварить хоть какой обед на электроплите, нагреть воды, погладить одежду (зачем?!), помыть голову и высушить ее ФЕНОМ!!

И если очень сильно повезет – пропылесосить.

Это каждый раз как волшебство – погруженный во тьму и глухую тишину город вспыхивает и внезапно начинает звучать из всех окон и дверей: музыка, смех и перекрикивания посреди тьмы.

Клара, золотая девочка, подрывается со мной.

Мы медленно стряпаем в полусне, а она перечисляет, что когда-то готовила ее бабушка.

– Самое вкусное знаешь что было? Ореховый торт. Мама-а-а, какой вкусный! Но очень дорогой. На него продуктов надо было рублей на двадцать, не меньше!

– Нашла о чем мечтать. Я хочу, например, маслины. Баночку. Открыть и пальцами доставать, и лопать, и косточки выплевывать.

– Неее, фуууу. Ореховый торт хочууу! Там надо было две пачки масла, орехов грецких килограмм, какао, шоколад, короче – дорого. Но я хочу. Сама сделаю! Как только мама денег пришлет, пойду на базар и все куплю!

Перечить ей у меня нет ни сил, ни прав.

Клара и в самом деле пошла, и все купила, и сама же испекла.

Получился обыкновенный тяжелый торт. Вкусный, но не то чтобы мечта-мечта.

– И какого черта я столько денег потратила?! Мы бы с тобой неделю пировали! – прижимая ладошки к своему красивому животику, верещала обожравшаяся Кларочка. – В следующий раз хлеб испеку!

Где она нашла рецепт, представления не имею, но позвала в гости еще и наших соседей, они же светский кружок: курдянку Зою, гостиничную этажницу Элю и творческого мальчика Шавлиси.

После подружек Миранды этот набор выглядел даже скучно.

Кларке удалось испечь в духовке очень недурной хлеб, гости светски разодрали его, даже не помазав маслом.

Да и Бог с ней, с едой.

Самое трудное дело сейчас – помыться.

Ну, во-первых, воду надо принести на седьмой этаж и нагреть.

Во-вторых, помыться целиком в ванне невозможно – там постоянный прудик стратегического запаса воды: мы отдраили ванну хлоркой, залили воду и берем даже для мытья посуды.

И в-третьих, и главных: холодно.

Холодно. Холодно!! ХОЛОДНО!!!

Холодно всегда и везде.

Зима выпендривается как может и танцует в субтропиках канкан: снегу выпало под метр, и добавляется щедрой рукой каждый день, чтобы не дай боже мы не согрелись.

Дома можно проделать одно из двух: либо помыть жопу и надеть свежие труселя, либо вымыть голову и пойти без шапки.

Но так хочется вымыться целиком! Чтобы намылиться – и душ во всю мощь горячего потока!

Вот об этом мы и мечтали с Кларкой, лежа под тремя одеялами, замотанные в шарфики, дыша паром в полумраке гостиной на том самом румынском диване, на котором Миранда пролежала два месяца.

– Сиротки мы с тобой, – ныла Клара. – Зачухонцы беспризорные!

И вдруг мне пришло в голову, что в городе есть баня.

Конечно, это моральное падение и утрата социального статуса вдребезги.

В общественную баню возле морвокзала приличные женщины в мирное время не ходили.

Но с другой стороны – помыться хочется, и согреться до последней косточки, и не пошли бы все куда подальше.

Придумали, что пойдем рано утром, в семь часов, когда никого не будет.

– Я не могуууу, – завывала Клара. – Там чужая гряяяязь, фууууу! Тетки заразныееее!

Пришлось ее стукнуть и собираться в баню, как в эмиграцию.

Взяли с собой буквально ВСЕ: мыло, мочалки, тапки, полотенца, белье и чистую одежду. Все это влезло только в сумку на колесиках.

И пошли мы в предрассветной тьме по безлюдным улицам, грохоча колесиками по обледенелому снегу, и нас провожали взглядами окоченевшие пальмы и магнолии.

И мы помылись.

Баня была жаркая, влажная и разбитная, как преисподняя для невинных.

Мы стояли под потоками горячей воды, мычали от счастья и грелись, грелись, грелись.

Намыливались сто раз, терли себя рыбацкими сетками, кожа зудела и дышала, скрипела, лопалась от красноты, мы терли друг другу спинки, поднимали лица навстречу воде, и отплевывались, и хохотали как сумасшедшие.

Обратно шли, как дети блокады, – замотанные крест-накрест платками, скользили по утоптанному снегу, на улицах уже появились редкие машины, водители медленно рулили по льду и с интересом смотрели на двух странных девочек с сумкой на колесиках.

Дома поменяли постельное белье, залегли под одеяла и, медленно нагревая нору, болтали про фильм, который я когда-то хотела снимать.

Это нестерпимое наслаждение – ощущать свою чистую кожу везде, от макушки до пяток.

В этот день мы не стирали, не готовили, не пили чай. Мы сделали себе праздник и могли забить на весь остальной мир.

Свечи не вызывают в вас никаких романтических чувств, скорее – идиосинкразию, но они всегда есть про запас: потому что электричество могут отключить, а играть в нарды в темноте неудобно.

Кроме свечей, вы всегда, подчеркиваю – ВСЕГДА храните в доме стратегический запас воды в пластиковых бутылках.

Жена священника

Самым приятным респондентом из всего города оказался отец Деметре.

Иногда Лике приходилось забегать к нему домой. Уходя, увидела однажды в окне его жену – она курила и слушала Мика Джаггера, пританцовывая всем телом.

В этот момент словно бездна открылась, и Лика принялась ее изучать.

Они поженились почти детьми – а кто в семнадцать не ребенок?

На старой фотографии, прислоненной к подсвечнику на пианино «Петрофф», жена – фарфоровая кукла, он – тощий мальчик в рясе. Уже тогда был дьячком.

Дядя – очень высокий церковный чин, семейная династия, неизбежность карьеры. Рано или поздно и мальчик войдет в эту дверь, но пока противостоять любви было незачем.

Манана все знала заранее, но будущее было смутным, а он – ее милый мальчик, серьезный и влюбленный, – совершенно точно жил здесь и сейчас.

И он ее любит, а она – его.

Дом у них стал как проходной двор.

Кто ест, кто ночует, кто милости ищет, кто батюшке душу лечить принес, а его жене Манане – кастрюли драить, раны бинтовать, детей разнимать и батюшке создавать покой и уют.

Подруги дневали и ночевали, Манана по старой памяти включала на полную мощность Роберта Планта, варила кофе бадьями, глупые сороки дымили, реготали и галдели на весь двор.

Соседи считали, что так и положено – попадья может быть только такой, легкомысленной, а то ж умом двинуться можно.

Две девочки-хулиганки уже подрастали, и Манане скоро снова было рожать. В доме бегали собаки и ругался попугай, батюшка стал уже бородатым и ни словом не давал понять, что не так все у него должно быть, служил, помогал, даже интервью давал, книги читал – и сам по себе, и девочкам.

Как-то раз Лика пришла и увидела, что девчонок нет, а батюшка сидит печальный.

– Пришло время, – усмехнулся он. – Пора идти в монахи. Иначе так и останусь протоиереем, а династию надо продолжать, это дело семьи.

– А как же ваша жена? – растерянно брякнула Лика.

– Она знала, – спокойно сказал отец Деметре. – Но не думала, что так скоро.

Больше Лика его не видела, знала лишь по слухам, что в этой странной семье наступила та самая жизнь, которая казалась далекой, как горизонт: батюшка обитал в доме, как драгоценный квартирант, и всегда рядом с ним был монашек. Для пригляду, чтобы не нарушил чего.

И денег жена не у мужа проси – а у монашка, батюшке уже нельзя деньги в руки брать.

А младенца только папа может успокоить, и как раскричится девочка, бегут в церковь Манана с двумя девчонками-хулиганками, и третья – орущий сверток у груди.

Батюшка стал владыкой и сменил имя, уже в третий раз.

Манана с фарфоровым кукольным лицом работала в приюте для сирот, по-прежнему слушала Роберта Планта и дымила, как паровоз, и в ее черных волосах появилась серебряная прядь, как у Индиры Ганди.

Она все знала заранее.

А Лике уже можно было не ходить к нему за интервью.

Оставалось лишь перечитывать старые записи.

– Страх рождает любовь, – так он объяснил суть христианства.

– Как же так, батюшка, – запротестовала Лика: с ним, слава небесам, можно было спорить. – Для меня это непонятно. Разве Бог – это не любовь? Где там место страху?

Отец Деметре усмехнулся: до чего же он был обаятельный.

– Допустим, у тебя есть возлюбленный. И ты хочешь показать ему, какая ты хорошая. Поворачиваешься к нему своими самыми лучшими сторонами, но при этом знаешь, что ты не совсем такая, как ему показываешь. И боишься, что он увидит в тебе что-то неприятное. Ты же любишь его и хочешь любви в ответ?

Странно выходит, думала Лика. Тогда любовь должна порождать страх, а не наоборот.

Наверное, она чего-то не понимает.

– Это вера, – не пытался переубедить ее батюшка. – Ты все время пытаешься подключать ум. А дети просто верят. Ты слишком много читаешь, видимо? Так и бывает с чересчур умственными людьми – они разучаются верить.

Что-то не складывается у Лики с Господом понимания.

Она была повернута к Генриху самыми лучшими сторонами, а он все равно ее не полюбил. Теперь и бояться нечего.

Миранда своего матроса любит и не боится, и все равно счастья нет.

Магия для Миранды

– …Хоть бы он умер. Или женился. Кретин чертов, как его ненавижу…

В предрассветной зимней комнате раздалось хихиканье.

– Эй, девочка! Не успела проснуться, уже ругаешься. Утро надо начинать с добра. Представляешь хоть, как твоей маме трудно: может быть, это ее последний шанс. Или нет, скажем мягче – последняя любовь, я не знаю. Не зря же она за ним гоняется столько лет.

– Ты сейчас это кому говоришь?

– Ей кажется, что, если она его упустит, жизнь закончится. Тебе, а кому еще?

– Меня сейчас вырвет! Любоооввв! Да про кого ты говоришь, знаешь хоть?! Миранда кого-то любит – ха-ха-ха. Ей всегда было на меня плевать! Если бы не бабушка покойная, я бы вообще на улице выросла! Ты же видела, что она со мной сделала!

– Ну да, сделала. Хватит уже об этом.

Клара выдохнула облачко пара.

– Может, встанем, воду натаскаем? Или не успеваем? А то потом в очереди стоять придется.

– Это же целых десять ходок с полными ведрами! Все равно лифт не работает, так что придется переть на седьмой этаж пешком. А потом эту драгоценную воду в унитаз выливать, чтоб черти их взяли!! Ой, сейчас из-под одеяла вылезать, не хочууу…

– А нам с тобой еще рожать предстоит, а никто об этом не думает, спины себе сорвем с этими ведрами, и никто на нас не женится.

– Женится-женится, ты вон какая красавица. Чернобрива-черноока! Я за красоту все могу простить, потому, как последняя идиотка, столько лет люблю придурка просто за то, что он красивый, а вроде умная женщина. И твоя мама тоже… умная. Все мы умные.

– Он правда такой красивый? Покажи! У тебя хоть одной фотографии нет?

– Зачем мне фотография, у меня его лицо круглосуточно перед глазами. Поверь мне на слово: сицилийская мафия.

– Оу, оу, и руки красивые?

– И руки. И глаза. И скулы. И тень от ресниц на щеке.

– И что, говоришь, я тоже ничего?

– Ой, Кларка, на тебя смотреть – глаз радуется. Давай-давай, раз-два, встаем!

– Аааай, мамочка, за что мне такая молодость, мне всего пятнадцать лет, а как старушка, в платки замотана!

– Не боись, Миранда тебе навезет кучу тряпья, так что в школу пойдешь вся крутая и натянешь Салли нос.

– Между прочим, у меня ноги красивее, чем у Салли. По ней все с ума сходят, потому что ее мамаша каждый день разрешает гостей приводить, женихов заманивает. И стоит, всем улыбается!

– Так давай мы тоже пригласим. Накупим всего, наготовим, я на все готова, даже станцевать могу.

– У нее камин дома, тепло. А у нас дубак. У Салли родители есть, понимаешь? А у меня папы нет, а мама чокнутая. Один-ноль в ее пользу!

– Давай бери ведра и много не разговаривай, мороз на улице.

Сапоги скользили на снегу, застывшем за ночь в ледяную корку.

– Полярная ночь, едрена мать. Почему все время темно? Даже не темно, а сумерки. Раньше так не было.

– Не ругайся. Природа тоже против нас. Чем-то мы согрешили сильно, наверное, – стараясь не расплескать воду, Лика шла маленькими шажочками. – Возле лифта передохнем, и вперед.

– И имя тоже… Звали бы меня Нино, а то – Клара! Идиотское имя, ненавижу: Кларка-кухарка. И совсем оно мне не подходит. Как у санитарки в роддоме, которая всех беременных матюками кроет. Кларка-санитарка.

– А-ха-ха, почему санитарка?

– Мне мама рассказывала. Есть в роддоме такая Клара-помешанная, до сих пор там работает, и выгнать никто не может.

– Что, в ее честь тебя назвали?! Не своди меня с ума! Ставь ведра, перекур пять минут.

– Да нет, в честь бабки с папиной стороны. Сама в честь свекрови меня назвала и сама же с отцом развелась, дура.

– Клара! Мама не дура, а импульсивная женщина!

– Да пошла она, импульсивная! А у меня из-за нее отца нет!

– Отец у тебя есть. И мама есть. Ты дурака не валяй, а лучше позвони ему и начни сама все заново. Что он тебя, съест, что ли?

– У него стерва-жена и две новые дочки, нужна я ему сто лет.

По кухне постепенно разливались слабое тепло и запах ванильных оладий.

– Постный борщ на сегодня варим, нет? Дешево и сердито. Я кастрюлю в полотенца заверну, и до обеда не остынет.

– Помнишь, ты говорила, что твои рассказы имеют магическую силу?

– Когда я такое сказала, с ума сошла? Один раз просто совпало случайно. Написала про девочку – в универе еще, даже не рассказ, просто как дневник, и все получилось.

– Не врешь?

– Клара, как ты разговариваешь со старшими?! С чего вдруг вспомнила?

– Напиши про Миранду. Про маму. Ну чтобы у нее хоть что-то наладилось. А то живу беспризорная. У тебя своя жизнь, а все со мной нянчишься.

– Тебе со мной плохо, что ли? Хотя с мамой было бы лучше, конечно.

– Я не в этом смысле! Ну скажи – разве это нормально?!

Лика перевернула вспухшие оладьи. За окном порозовела полоска неба, и стало видно море вдалеке, между домами.

– Что ты хочешь, чтобы я написала? Оно должно само, понимаешь? Если я сделаю что-то неправильно, может получиться гораздо хуже. Лучше не трогать.

– Ну попробуй! А вдруг получится? Ну Ликушенька, ты мне как сестра, тебе меня не жалко? Пусть он, этот кретин, что-то решает, а то и не женится, и не отпускает.

Клара медленно расчесывала длинные черные волосы, и от ее ресниц падала тень на скулы.

– Салли постриглась, а я не буду. У нее два пера на голове, а у меня – смотри какая коса! Красивые же у меня волосы? Мама в молодости была похожа на Дикую орхидею, а я, по-моему, больше похожа.

– Не-a, ты лучше. Ты похожа на панночку из «Вия». Ладно, напишу чего-нибудь. Только это не быстро. Давай пей чай, второй раз кипятить, что ли?

– Из чего ты эти оладьи делаешь?

– Теплая вода, мука и сода. Ну и ванили каплю. Меня одна подруга научила – военный рецепт.

– Ууу, а при бабушке я икру есть не хотела, зажралась. И шоколада съедала по коробке! На спор один раз съела килограмм!

– Ага, это когда тебе скорую вызывали? Мо-лодееец…

Лика еле разогнула застывшие пальцы и положила ручку, звякнувшую о стеклянный стол. Дом немного согрелся – пар уже не валил при дыхании, но за долгое время, проведенное в неподвижности, кровь почти остановилась, еще немного – и начнется обморожение.

«…– Не уходи, – глухо сказал он, его лицо было неприятным и хмурым.

– Я не хочу тебя ни с кем делить. Разве это честно – держать меня на коротком поводке?! Как ты можешь просить меня об этом? Как?!

– Миранда, сколько раз тебе повторять – я не люблю ее, но я хочу детей, – он стиснул ее руки, и этот жест лишил ее последней воли, – ты ведь не сможешь родить мне ребенка.

– Почему? Я… Ты хочешь сказать, я слишком старая? – Миранда отшатнулась, как от пощечины.

– Мы столько лет вместе, и ничего не вышло. Ни разу.

Он отпустил ее и отошел к иллюминатору. Почему-то мужчины всегда отходят к окнам – как будто угрожая выброситься, если разговор станет слишком тяжелым.

Миранда вспомнила о дочери.

– Тебе мешает Клара? – догадалась она.

– Да при чем тут Клара – но это не мой ребенок, как ты не поймешь, – он снова начал раздражаться и по-прежнему не поворачивался к ней.

– Боже мой, – Миранда словно очнулась. Огляделась кругом, и воспоминание о презрительном взгляде стармеха при встрече на палубе хлестнуло ее, как плеткой…»

– Тьфу, что за дрянь, – Лика взялась за страницу, готовясь снова выдрать.

– Ну как ты тут? – Резкий оклик заставил ее вздрогнуть и захлопнуть блокнот. – Перевод делаешь?

– Нет, слезоточивый газ, – саркастически отозвалась Лика. – Заикой можно стать! Чего ты крадешься, хоть постучи сначала.

– Мама звонила, знаешь? – оживленно застрекотала Клара, стаскивая сапоги. – Я к деду заходила, она ему сказала, что скоро едет. Правда, голос был как у Буратино, наверное, опять разбежались. Ну и слава Богу!

– Правда?! – побледнела Лика.

– Представляешь – должна была еще месяц там торчать, а уже едет!

– Это хорошо, – деревянным голосом отозвалась Лика, вставая из-за стола. – Мне надо выйти ненадолго. Прогуляюсь и приду.

«Миранда, прости меня, – думала она, стоя на берегу зимнего моря. Какая-то парочка вдалеке перебирала гальку у самого прибоя, бродячая собака трогала носом выброшенную на берег рыбу. – Я хотела, хотела, чтобы все закончилось хорошо, писала и рвала, и начинала заново, но не выходит, понимаешь? Ничего не получается. Не поддается. Все решено наверху.

Прости меня».

Если вы женского пола, родилась и выросли в городе Б., вы – с вероятностью 99 % – ставите своей первой жизненной задачей выйти замуж. Один раз и навсегда.

Дневник.

Такое-то число такого-то месяца. Зоя

Кстати, про наших, то есть Мирандиных соседей.

Чаще всего забегают Зоя и Шавлиси.

Про него – потом, он выделяется среди наших знакомых, как подсолнух среди маргариток.

А Зоя и ее история – нечто удивительное.

Она курдянка, похожа на Кармен: высокая, черноволосая, яркая. В юности вышла замуж и развелась. А потом она повстречала кавалера из так называемой хорошей семьи, и они влюбились друг в друга.

Стали жить вместе, родили мальчика, и все это при полном неодобрении семьи молодого человека. Назовем его, скажем, Дурсун. Особенно лютовала мать – слегла и объявила, что не встанет, пока он не бросит свою разведенную чернавку и не вернется домой.

Они хотели ему добра. Так оно всегда бывает.

Зоя сказала, что сама его отпустила, не хотела счастья такой ценой. Дурсун ушел и женился на выбранной матерью девушке и прожил с ней несколько лет.

Перед женитьбой он рассказал невесте, что у него уже есть жена и ребенок. Наверное, совсем дурочка была девушка – решила, что это обычное дело, и со временем она станет главнее.

Зоя продолжала растить сына одна.

Иногда замечала, что незнакомая молодая женщина подходит к забору ее дома и смотрит на них с маленьким сыном. Не улыбаясь и не пытаясь заговорить, просто стоит и смотрит.

– Однажды я сама подошла к ней и пригласила в дом, она убежала, – сказала Зойка.

Законная жена ушла от Дурсуна спустя четыре года ничем не примечательного брака, и оказалось, что за все четыре года он так до нее и не дотронулся: спал на полу.

А теперь Дурсун вернулся к своей семье и не пытается помириться с матерью.

По слухам, его запасная молодая жена снова вышла замуж, и новобрачный, обнаружив невинность невесты, бегал по деревне всю ночь и орал от радости.

На развилке

– На Новый год с нами будешь, да? – ткнулась носом в плечо Клара.

За окном – серая пелена зимнего неба, Миранда варит кофе, никто никуда не идет.

– К родителям поеду, – отозвалась Лика. – Вы не забывайте, я все-таки не совсем беспризорная. Всей семьей наконец соберемся.

– Тогда Старый Новый год у нас, – предложила Миранда, налила шипящий кофе в чашки и уселась у окна.

– Мне бы с работой разобраться, – задумчиво сказала Лика.

– Зря ты из редакции ушла. Как ни крути, государственная служба.

– Ты серьезно?! – восхитилась Лика. – И это говорит женщина, которая ходит на работу в месяц три дня!

– Ну и ты могла так же, – пожала плечами Миранда. – Стаж идет, а я бизнесом занимаюсь.

– Нет, решено, ушла так ушла. Но и это кабельное… Надо что-то еще искать, иначе я брошусь в море.

– Так на Старый Новый году нас! – захлопала сонная Клара.

– Куда я денусь? Только, девочки, – Лика запнулась, и обе подняли на нее глаза. – После праздников я от вас уйду, ладно?

– Куда же ты пойдешь? – ровным голосом спросила Миранда.

– В свою раздолбанную квартиру. Какая-никакая, а все же своя крыша над головой. Ну не обижайтесь на меня! Клара!

Клара расстроенно встала и вышла прочь из кухни.

– Ничего, пройдет, – вздохнула Лика и взяла серый блокнот. – Мне нужны перемены, ты же понимаешь. Пойду писать свои приключения дальше!

Дневник.

Такое-то число такого-то месяца.

Новая работа

Не могу больше выносить этого кошмарного типа, редактора.

Сегодня орал на летучке на всех подряд, а под конец и на меня.

Проблема в следующем: сначала я освоила все православные праздники и побраталась с обоими враждующими друг с другом протоиереями, метившими на место владыки.

Затем я перешла к друзьям-иудеям и лихо станцевала на Пурим, о чем в красках поведала в своей колонке.

Ситуация стала напряженной, когда в редакцию по моему приглашению заявился отчаянно благоухавший козьей шкурой молла местной мечети и рассказал о празднике Курбан-байрам, а также о своем паломничестве в Мекку.

Сотрудники в ужасе прилипали к стенкам, боясь со мной заговорить, и были готовы накатать коллективный донос. Редактор на летучке сделал мне невнятное внушение, на что я ответила, что наш молла – настоящий ходжа, и стыдно народу этого не знать.

И вот сегодня последней каплей стал репортаж с собрания пятидесятников в курортной гостинице. Редактор орал на меня так, что шатались стеллажи с пыльными подшивками и звенели стекла. Честно говоря, мне эти пятидесятники самой не очень-то понравились, но дело не в них, а в принципе.

Еще мне запрещено ходить на работу в брюках.

Хватит.

Увольняюсь из газеты по собственному желанию!

Так что, господа, – с моим уходом задница официальной прессы лишилась массы увлекательных приключений.

Но работа нужна, как ни крути. Поэтому муж моей сестры, человек добрый, но дальновидный, правильно рассудил, что лучше дать мне работу, чем смотреть вечерами на постное лицо жены.

– Мне нужен человек с головой, творческий и организованный. (Так тонко подпустить явную лесть!) Мое кабельное телевидение нуждается в режиссере.

Режиссер! Магическое слово произнесено.

Главный!!!

На моем энтузиазме можно было решить проблему энергокризиса всего Закавказья.

На следующий день я пришла с огнем во взоре и бизнес-планом на семи листах.

Мне требовался штат: два оператора, два монтажера, две ведущие-дикторши, осветители, журналисты-информационщики, метеоролог, спортивный комментатор, визажист, водители, ну и всякие курьеры и прочая шушера.

– Художественные программы я беру на себя, – скромно горя щечками, уточнила я мельком.

Но ответного взрыва энтузиазма не последовало. Хозяин покусывал ус и молчал.

И тут меня понесло, как Остапа: скромное кабельное телевидение под моим гениальным руководством разошлет собкоров по всему миру, опутает своими информационными сетями земной шар, завоюет сердца миллионов, и Тед Тернер со своим пошлым провинциальным CNN-ом кончит дни в забегаловке Бронкса.

– Неплохо, – резюмировал муж сестры. – Так. Даю тебе одну камеру и двоих молодцов: они же операторы, они же монтажеры, они же визажисты, водители, грузчики и курьеры!

Я выцыганила одну дикторшу – объявлять программу, и считаю, что это были одни из самых удачных деловых переговоров в моей жизни.

И начались будни кабельного телевидения.

С утра иду по видеопрокатам (быстро освоила всех прокатчиков города, почему-то все – армяне) и выбираю две кассеты: мультики, концерт и два фильма. Потом на пустую кассету с помощью любительской камеры записываем объявление программы передач в исполнении дикторши Лилико. В 17.00 универсальные телеработники – Анзор либо Тенгулик – запускают программу. Иногда после полуночи мы даем облегченную эротику – максимум "Плейбой" или "Восточный массаж".

На днях я пришла к Артурику с бодуна вместе с Басей и стала перебирать карточки с названиями.

– „Супэржизнэнный" – это что такое? – ржали мы. – Индийское, что ли?

Еще мы оборжали „Приключения автослесаря (эрот.)", и Артурик обиделся, но виду не подал.

– Надо сегодня как раз этого автослесаря, – спохватилась я.

– Возьми „Екатерину", – скучным голосом предложил Артурик.

– Исторический, что ли? – удивилась я. Голова трещала и работала медленно. – Ах, хотя Екатерина… А это не слишком… того?

– Неее, – помотал головой подлый Артурик, и его глаза странно блеснули.

Я взяла кассету и даже не обратила внимания на нарисованные четыре креста – как последняя стадия сифилиса.

– …И завершит нашу программу ночной сеанс, исторический фильм "Екатерина". Детям до 16 лет фильм смотреть не рекомендуется.

Такими словами Лилико, глядя в камеру красивыми восточными глазами, закончила объявлять программу. Это была стратегическая ошибка: ни один ребенок младше шестнадцати уже не мог пропустить фильм.

Вторая ошибка заключалась в том, что я просмотрела только начало кассеты, где какой-то лох в напудренном парике скакал на лошади: исторический костюмный фильм, что там может быть недозволенного!

И я ушла пить кофе.

В общем, все планомерно и неотвратимо вело к гибели.

Дальнейшее я знаю только со слов очевидцев.

Третью ошибку совершил уже Тенгулик. Насвистывая, он включил сначала объявление программы, потом мультики. Продремав два приличных фильма, Тенгулик, позевывая, поставил "Екатерину", потом тоже ушел пить кофе и не мог слышать, как бесится телефон.

Ровно через пятнадцать минут аппарат взлетел на воздух, разрываемый на части сотнями разъяренных звонков. Тенгулик ошалело выслушал проклятия в адрес кабельного телевидения и швырнул трубку.

В это время с улицы донеслись голоса и грохот ударов о входную дверь. Тенгулик выглянул в окно и увидел толпу абонентов, готовых кое-кого линчевать. Тут он наконец проснулся и побежал взглянуть на экран.

То, что он там увидел, было выше его разумения. В панике он рванул кассету из видеопроигрывателя и включил мультики. До утра застенчивый парень из гурийской деревни молился Богу и обещал никогда больше не брать в руки эту скверну.

Бася позвонила мне и, рыдая от смеха, рассказала, как ее подслеповатая бабка спросила, глядя на экран:

– Вай, ахчик, что это за грибы показывают? Какие огромные, ара!.. Почему она их сырыми ест?

На следующий день Лилико не пришла на работу, потому что ее-то знали в лицо. Мне пришлось отвечать на телефонные тирады разгневанных матрон:

– Боже мой, какую гадость вы вчера показывали!!! Я глаз не могла оторвать от экрана!

Сначала я вежливо объясняла, что не нравится – не смотри.

Потом тоже стала орать, что им с такими взглядами надо уйти в монастырь, где нет кабельного телевидения.

Но пиком стал вкрадчивый голос, который умолял продать злосчастную кассету за любые деньги, причем анонимно. Этого я мстительно отослала к Артурику.

Как ни странно, дела телевидения резко пошли в гору, и в первые же три дня количество абонентов удвоилось.

Но мне надо переходить на следующий уровень. Наташа обещала сосватать меня на нормальное телевидение, в котором есть и режиссеры, и редакторы, и операторы – полный штат всех специальностей, включая корреспондента, коим я намерена работать.

Деревня

Если спросить родителей, дом есть.

Вот же он – дом в деревне, и они в нем живут. Живи с нами, это и твой дом, что может быть лучше – жить вместе с родителями! Были бы живы наши родители…

Лика побыла с ними пару месяцев. Думала, что так и надо: жить, как в сказке, в высоком терему и ждать чуда.

Стоит только вспомнить это время – время без своего города, и смирение как рукой снимает.

У вас обязательно есть деревня неподалеку, в которой вы проводили в детстве все выходные и каникулы, и она казалась вам раем, а сейчас вы едва можете выдержать там хотя бы полчаса.

Зима насыпала так много снега, что дороги временно умерли, и до деревни Лика добиралась пешком, набрав полные сапоги слякоти.

Впереди был Новый год, и вся семья собралась вместе, проводя дни у камина.

Лика ни о чем не думала, наслаждаясь мирной пустотой: ничего не надо решать, некуда бежать, добротная первобытная скука давала покой и крепкий сон.

Где-то очень далеко остались мечты, сражения, встречи, победы, танцы, легкие платья, Италия. Время округлилось и медленно, плавно катилось на одном месте.

Иногда она думала о Генрихе и представляла себе его лицо при виде ее сегодняшней. Он не придет ее спасать, и хватит об этом.

Лечь спать в гремящую крахмалом ледяную постель, не раздеваясь, как мамонт, и все пропахло дымом, утром встать, только когда точно будет гореть огонь, кое-как умыться, принести свою долю дров и сесть наконец на свое место у камина.

Там целыми днями сидела вся семья, волею обстоятельств и беспощадного времени утратившая безмятежность вечной любви. Болтали, вспоминая прошлое, перечитывали принесенные с заброшенного этажа книги, слушали мамины рассказы, много смеялись, а Лика еще и вязала.

– Где ты такие нитки нашла? – ехидно спрашивала сестра.

– Где надо, – огрызалась Лика и потом сама же и хохотала: нитки были чистой шерсти, болотного цвета, но с вкраплениями белого пуха, и при вязании получался странный эффект – как будто юбку валяли в овчарне.

– Пусть вяжет, что тебе, – вступалась мама и длинно рассказывала, как их учили в школе всевозможным рукоделиям.

Лика спешила доделать юбку к Новому году – пусть все рухнет, но нарушать традицию – надеть в новогоднюю ночь хотя бы одну новую вещь – она не хотела.

Так наступил тот самый вечер, и он ничем особенным не отличался от остальных – мама стучала пестиком, размалывая орехи в ступке, племянницы хихикали, обсуждая соседей, сестра читала обрывок столетней газеты, папа дремал.

Лика вдруг выпрямилась и громко сказала:

– Хочу купаться.

Все вздрогнули.

– Хорошее желание, – зевнула сестра. – Главное – своевременное и исполнимое!

– Может, голову помоешь? – нерешительно предложила мама. – Не простудиться бы, холод какой.

– Я. Хочу. Вымыться. Целиком, – отчеканила Лика. – Может у меня быть хоть одно желание?!

И мама отложила ступку.

– Вставай, – железным тоном приказала она папе. Он только снял очки и изумленно воззрился на жену.

Мама натаскала дров и воды.

Мама запалила пожар, с гулом рвавшийся из пасти камина до дверей.

Мама нагрела в закопченных котлах столько воды, что хватило бы выкупать того самого мамонта.

Мама отправила папу с топором в сад за дополнительными дровами, поставила прямо перед камином длинное жестяное корыто, полное горячей воды, и велела Лике в него залезть.

О, великие боги!

Лика сидела в корыте, как младенец, и мама решительно намыливала ей волосы хозяйственным мылом и лила воду ковшиком безостановочно, потому что если сидеть лицом к огню, то мерзла спина, и наоборот.

Лика фыркала и визжала, и что-то мерзкое и сальное внутри растапливалось и уходило вместе с грязной водой. Как будто солнце выглянуло одним глазом из-за пелены свинцовых туч, и стало понятно, что Лика совсем молодая, и легкие платья наденет, и начнет воплощать великие идеи – а как же иначе?!

Кто там брился каждый день на льдине?

Она уже сидела в десяти полотенцах и халатах, и ее преображение волнами шло по комнате и по всему дому.

Нет ничего невозможного.

Мама и папа ее любят – и они сделали для дочери такую классную штуку, порубили деревья в саду и отдали ей все запасы воды, и теперь в мире чисто, спокойно и весело.

Лика встретила Новый год в странной новой юбке и полная надежд. Родители делают все, что могут, просто могут они очень мало, и не надо на них за это обижаться.

Через пару дней она собрала вещи, расцеловала родителей и уехала туда, где ждала развороченная жизнь.

Там ее встретила внезапная сногсшибательная новость: шеф Наталья пристроила Лику на новую работу!

Нелюбовь

Вы ходите на Приморский бульвар не для того, чтобы погулять, а для того, чтобы встретить «одного мальчика».

На новой работе у Лики мгновенно завелся поклонник, развязный режиссер по кличке Феллини.

– Он ни одной юбки не пропускает, даже не думай, – шипела машинистка Ламара, главный информатор телевидения.

Ну и что, мстительно думала Лика, буду делать все, что нельзя!

Уже через неделю после знакомства она пошла в бар с Феллини, захватив для безопасности Басю.

В полумраке при свечах играли пианист и скрипач, сигаретный дым можно было резать ножом, и Лика с интересом наблюдала, как благосклонно ее поклонник отвечал на провокативный флирт Баси.

– Он очень даже, – прогудела в ухо подруга.

– Непрочный, как лодка из промокашки, – невозмутимо отозвалась Лика и оглядела зал.

– Ба, Ликуша?! – К ней шел старый приятель, пьяный в дрова, раскинув руки для объятий.

Лика пошла с ним танцевать, чтобы ненадолго оставить флиртующую парочку вдвоем.

– Одни мы с тобой остались в этом болоте, – причитал приятель, спотыкаясь и наступая ей на туфли. – И Генрих, сука, умотал и про нас забыл!

Лика оторопела, но не подала виду.

– Тварь он все-таки, – продолжал приятель, постепенно погружаясь в полудрему. – Столько лет трепал тебе мозги, а сам уехал! Да никогда он тебя не любил!

– Что ты говоришь, – похолодела Лика, но продолжила танцевать. – Он тебе что, говорил об этом?

– Никогда не любил, – с удовольствием подтвердил пьяный и кивнул в сторону поклонника: – А этот тебе нравится? Жалко тебя ему отдавать, ты заслужила получше.

Лика пожала плечами, вырвалась из пьяных лап и села на место. Феллини посмотрел внимательно, но не сердито.

Приятеля уволокли.

Так-так, значит, за ее спиной все обсуждали ее и Генриха. Скорее всего, даже вместе с ним. Наверное, он сокрушался: жаль ее, но у него другие планы. Ах ты, тварь!

Где-то внутри начался процесс оживления мертвой зоны, а это всегда больно, как оттирать снегом обмороженное место.

Как же, как же все это золотистое, облачное, цветущее, как ласточки над нашей улицей, освещенной вечерним солнцем, – это все ничего не значило?! Наш снежный день, чистый белый берег, наши долгие разговоры, молчание, смех, моя верность, ожидание, переписанные от руки песни, нарисованный общий дом с башенками и фонтанами – что же все это было?

Наши перекидывания записками, держания за руки, медленные танцы, поедание одной мандаринки на двоих и общие тайны – зачем же все это было?

Лика пила согревшееся шампанское, поддерживала легкий разговор, а сама думала – да прав он во всем, этот Генрих. Что во мне любить? Кучу проблем? Бездомность? Никому не нужную работу? Все, конец, прощай, мой дорогой.

– Отвезешь меня домой, – неожиданно сказала она Феллини, и подруга недоуменно воззрилась на нее – ничего, перебьется, пусть этот легкомысленный парень будет при мне, все равно других для меня нет.

Ночью Лика долго курила в окно и думала все о том же – нужен дом.

Нужен дом, и точка. Свой собственный, хоть какой. Невозможно мотаться, как перекати-поле, если кто-то захочет ее найти – даже адреса нет. Нужна точка отсчета, в которой будут кров, почва и корни.

На первое время пусть будет родной дом, хоть он и зарос плесенью. Надо сделать попытку вернуть его к жизни.

Лика выпускала горький дым в холодный город, который был таким родным и так ее обманул. Как странно оказаться в нем взрослой, пустой и беззащитной.

Вместе с домом и планами на жизнь исчезли все камни, на которых держался ее мир: ни любимого, ни семьи, ни бабушки, ни самой родной подруги. А надо продолжать прыгать и всем видом изображать непотопляемого клоуна – чтоб никто не заподозрил, как близко она от края.

Ночью ей приснился Генрих – пустынный морской берег, изогнутый луком, два цвета – серая галька и бирюзовая вода, а он стоит, завернувшись в одеяло, и швыряет в море гладкие камни. Светит солнце, но в нем недостаточно тепла, Лика стоит рядом с Генрихом, и ей так хорошо, только холодно, и он молча накрывает ее краем одеяла.

Тепла вокруг не было, приходилось его добывать из снов.

Неужели вся жизнь пройдет вот так – испытывать счастье только во сне?

Дневник.

Такое-то число такого-то месяца. Давид Исаевич

Как меня угораздило наконец-то попасть в свое, правильное место?!

Я создана для этой работы. И люди кругом, хоть и негодяи, – мои негодяи. Понятные.

Наконец-то познакомилась с Давидом Исаевичем – там самым гадающим карликом.

Вообще-то он очень трогательный всезнайка, и никто его ни разу не видел полностью трезвым. Он сидит на вахте и ведет журнал прибытия-отбытия сотрудников.

Часто рассказывает про своего лучшего друга, олигарха: они оба запойные книгофилы-собиратели, и, если хочется зависнуть, надо попросить Давида Исаевича рассказать, как воры грабили знаменитую библиотеку его друга, похватали довольно обычные книги в кожаных переплетах с застежками из драгоценных камней, а настоящую ценность – невзрачное рукописное Евангелие – профукали. Безумно дорогое, написанное на пергаменте, скукоженном от времени, оно лежало на столе на самом видном месте и никакого интереса не вызвало.

– Невежество грабителей суть спасение, – Давид Исаевич выражался витиевато и церемонно.

Если бы он еще делал паузы в своих повествованиях, цены б ему не было.

В один прекрасный день он притащил на работу свои знаменитые карты, и всех охватила лихорадка гадания. Давид Исаевич расцвел, сидел на своем стуле важный, как министр, но его ножки, болтавшиеся в воздухе, сбивали весь пафос.

– Вам неинтересно, Лика? – спросил он, глядя снизу вверх глазками старого пса.

– Интересно, почему же нет, – смутилась я. – Но к вам столько народу записалось, мне неловко.

– Об этом не беспокойтесь, – поклонился карлик. – Я сам приду.

Давид Исаевич разложил карты три раза.

Все расклады он с дотошностью гомеопата проверял по шпаргалке. Рассказывал прошлое, настоящее и будущее – без лишней воды, четко и сухо.

– Всю жизнь вас будут обсуждать, – не поднимая глаз от картонки с наклеенной на ней журнальной вырезкой, медленно выговаривал Давид Исаевич. – Будет много предательств, много разочарований. Вы можете так и не найти своего настоящего занятия. Но с вами вскоре окажется тот человек, которому вы доверитесь. Это не ваш выбор, но он вам предназначен.

Я слушала и очень хотела снова развеселиться, чтобы вечером обсудить гадание вместе с подругами. Но почему-то было странно тихо и немного грустно.

Неужели от меня вообще ни черта не зависит?! За каким лешим меня родили на этот свет? Что я должна сделать – я ведь просто выживаю!

– Но – видите? Вот это означает вашу победу. Вам понадобится много лет, но все-таки вы победите.

– Кого? – спросила я карлика.

Давид Исаевич сверился с шифровками, аккуратно поправил крайнюю карту и поднял глазки:

– Откуда мне знать. Но самое важное – помощь придет от людей, которых вы вообще пока не рассматриваете.

В тот же вечер мы отправились всей компанией в бар, ночью Феллини снова подвез меня домой.

Не знаю, что там будет с гаданием, но доверия он у меня пока не вызывает.

Наверное, я разучилась верить, что меня можно по-настоящему полюбить.

Такое-то число такого-то месяца.

Анатолий и Шукри

Мы знали о нем так мало, что оставалось только самим додумывать за него легенду.

Откуда он взялся посреди войны и разрухи в стране, из которой не то что чужие – свои сбежали? Если чужой появился сейчас в нашем городе по своей воле – значит, либо помешанный, либо с недобрым умыслом.

На помешанного Анатолий не тянул – правда, немного заторможенный, но и только, а недобрый умысел был невозможен. Никто не мог этого объяснить, но он был слишком слаб для недоброго умысла – зло требует колоссальной энергии, а он был совершенно обесточен, и рядом с ним всегда слегка пахло пылью и было прохладно.

Мы знали, что его зовут Анатолий, что он годится нам в отцы, что он работал где-то в военных органах – черт его знает, что это значит, что он из Украины – конкретно из Донецка.

Нет, из Днепропетровска.

А может, из Харькова?

В общем, точно не из Киева.

И здесь он появился не по своей воле.

Скорее всего.

И еще он знал много языков: сколько именно, могли уверенно сказать девицы из отдела кадров – то ли восемь, то ли двенадцать, но это враки, совершенно точно – он переводил «евроньюсы» с английского, немецкого и французского.

Мы его тут же зацапали в свои лапы и уговорили учить нас английскому в перерывах между монтажами, и даже успели с увлечением пробалдеть пару уроков и приколоться, какой же все-таки смешной прононс у совковой школы, но язык он знал, знал безусловно, и блестяще, и педантично – он был вообще педант.

Очки, усы, одет в серое; на нашем безбашенном молодежном телевидении он смотрелся как ворона в снегу, хотя специально старался быть неприметным: ну как же, шпионские навыки, легенда диверсанта – надо сливаться с толпой.

Но у нас же толпа совсем другая – вот в чем его прокол.

Никаких чувств, кроме любопытства и жалости, он не вызывал: любопытства – потому что был слишком образованным и не на своем месте, жалости – потому что жена и дети, двое, его бросили – так говорили девицы из кадров.

Но он был сломлен еще и по-другому, не из-за семьи, – как-то серьезнее, страшнее: это когда мужчину обвинят в предательстве и сделают изгоем, а он не может себя защитить, потому что его подставили.

Или его смоет с корабля, и он окажется на чужом берегу среди людей другой расы.

Какой-то потерянный он был.

Может, на самом деле все было совсем не так. Мы хотели думать, что он именно такой. Тихий и сутулый, дни и ночи работал в наушниках и переводил ньюсы.

И когда нам сказали в одно утро, что Анатолия нашли мертвым в монтажной – вроде бы сердце остановилось, мы, одно дело, что ахнули и расстроились – все-таки привыкли к нему, да и не каждый день такое происходит, чтобы человек умер прямо на работе, но главным образом причитали: что же с ним будет? Что же будет с его… телом? Куда сообщать о его смерти, и сколько времени пройдет, пока за ним приедут, а это все сейчас так сложно, живые-то еле ездят, а его – куда повезут мертвым и кто, главное?! Дети же вроде от него отказались и после смерти вряд ли озаботятся.

За этими разговорами прошло несколько дней, и мы все думали собирать деньги, что ли, чтобы его как-то… а что с ним делать, никто не знал, и тут нам сказали, что будут похороны, будут – у кого он снимал дом, тот и взялся Анатолия хоронить.

Мы пошли, конечно.

Зима была, ясное дело, снежная и холодная, я не помню, чтобы кого-то хоронили зимой и чтоб зима была приличная, а уж сырые они у нас всегда, и света же нет почти никогда – но мы уже привыкли, и пойти на похороны загадочного одинокого Анатолия было почти праздником, прости меня, Господи, потому что мы молодые и нам хочется что-то делать, куда-то ходить, а дни проходят в ожидании – дадут свет или не дадут.

И мы пошли все-все, и никто не хотел оставаться дежурить – зачем в эфир выходить, если у половины страны нет света, но все-таки пара обиженных дежурных остались, а везунчики на специальном автобусе добирались долго – оказалось, что жил он в военном городке, и мы приготовились к бедности и сиротству, потому что хоронить Анатолия предстояло нам, его единственным оставшимся друзьям.

Мы пришли и увидели, что гроб стоит посреди главной комнаты, мир вашему дому, и женщины в черном сидят вокруг – правда, тихо сидят, не голосят, а у дверей стоит хозяин – такой высокий, в длинном черном кожаном плаще, он, наверное, в молодости любил ковбойские фильмы, потому что на нем был настоящий черный «стетсон», и мы робко зашли, ослепленные светом, бьющим из его глаз.

Женщины были родственницы и соседки хозяина: жена, и сестры, и кузины, и дочери, это уж обязательно надо, чтобы всякого порядочного покойника оплакали женщины, много женщин, много женщин в черном, много скорбящих женщин в черном, и они были, и чинно сидели с платками в смуглых пальцах, и тихо переговаривались, что не повезло человеку с женой – потому что разве хорошая жена допустит, чтобы человека похоронили без нее.

И мы тоже сели на свободные стулья, и мальчики встали вместе с хозяином возле входа, потому что у любого уважающего себя покойника должны быть в карауле сильные мужчины, которые стоят строем у входа, принимают соболезнования приходящих, курят и тихо переговариваются, посылают младших по всяким поручениям – подготовить машину, проверить вино и быть готовыми нести гроб.

В положенное время Анатолия подняли и понесли хоронить, и хозяин взялся нести правый передний угол гроба, и шел до конца бессменно, а наши мальчики сменяли друг друга, потому что они еще не такие сильные, и – да, снег же, мокрый и ноздреватый, и каменистая дорога под ним, и овраги, и место было выбрано на крутом пригорке – уж какое удалось найти, наверное.

Все стояли на разной высоте, зато видели все одинаково хорошо, как в амфитеатре, и хозяин снял шляпу с черных волос и сказал о том, что они с Анатолием мальчишками дружили – это же военный городок, и его отец служил здесь, а потом они уехали, и спустя столько лет Анатолий приехал и попросил сдать ему комнату, жил два месяца, все его полюбили, хоть он почти ничего не рассказывал, такой тихий, спокойный, вежливый человек, и тут случилось такое несчастье, а связаться ни с кем не получилось, но все мы люди, и надо проводить человека достойно, потому что больше это некому сделать.

И Давид Исаевич стоял с непокрытой головой, его тоже бросила жена, торжественный и даже как будто высокий, и тот, кто мне нравится, тоже, и наконец появилась настоящая нежность к нему, и, наверное, я его буду любить, потому что мы сейчас пережили одно и то же.

И потом был настоящий, правильный «келех» – и с лобио, и с рыбой, и с вином, и мы все съели и выпили, и на наши души легла странная тяжелая тьма пополам с радостью, и никому уже не хотелось ни дружбы, ни работы, ни денег – одна только голая бесприютная любовь могла приютиться рядом с нами.

Хозяин ходил между столами – много людей пришло, и строго наклонялся и спрашивал, всего ли достаточно, и мы бормотали какие-то слова благодарности, и он покачивал головой и отходил, и мы все выпили много вина, даже эта мямля-дикторша, и никому не стало плохо, потому что человек умер, а рядом с ним не было никого из семьи, ни одного родственника по крови, и надо было чем-то латать дыру в пространстве, а не то нас всех затянуло бы туда.

Наш молодой директор церемонно поблагодарил хозяина и попросил разрешения разделить с ним расходы. Хозяин поклонился и сказал, что нет необходимости, но если таким образом хотят почтить память Анатолия, то он согласится, потому что еще надо будет сделать приличную ограду на могиле.

Перед уходом, осмелев, мы жали руки хозяину и обнимали его, на что он по-прежнему чинно просил нас связаться с семьей Анатолия, потому мы телевидение и нам проще.

Обратно мы ехали опять в этом раздолбанном «пазике» – как я их ненавижу, кто бы знал, – и у нас был праздник.

– Положи мне голову на плечо, – сказал Феллини, и я послушно приникла, закрыла глаза, все мягко плыло и кружилось, и впервые за долгое время мне было дано ощущение полного тепла.

– Ты плакала?

– Ты же видел, – сказала я, – а ты?

– И я, немного, – он погладил мою голову. – Я думал, ты всегда веселая и не умеешь плакать.

Мы были пьяны и счастливы, и говорили, что этот день – один из самых удивительных дней в нашей жизни, потому что, даже если мы больше ничего никогда не сделаем хорошего, на том свете нам зачтутся похороны Анатолия.

Мы обещали друг другу, что будем приходить на могилу Анатолия каждый год. И навещать этого сверхчеловека – как его, Шукри.

Мы ни разу там больше не были.

У вас обязательно есть полный комплект черной одежды. Во-первых, для пристойного посещения похорон, во-вторых, это красиво.

Такое-то число такого-то месяца.

Шавлиси

Устроила на работу этого милого мальчика – Мирандиного соседа.

Он с головы до пят творческий – пишет стихи, рисует и почти все вечера проводит у нас. Ну, то есть у Миранды. Еще точнее – у Клары. Как-то мы подружились втроем, хотя компания более чем странная: юная статная красавица, похожий на эльфа мальчик вдвое тоньше нее, и я, старше их обоих на поколение.

Шавлиси изящный, как японские аниме, неудивительно, что ему приятнее общаться с девочками, чем с мальчишками. Кажется, у него очень мало друзей даже в собственном доме.

– Папу я разочаровал, – спокойно сообщил он. – Его бесит, что у него такой сын-задрот. Зато моя сестра его любимица. Мама меня всегда защищает, но я все равно уеду отсюда.

– Куда? – Я спрашиваю просто так, куда он уедет, в самом деле, такой нежный, того гляди переломится.

– Куда угодно, – твердо говорит мальчик, закрыв глаза, и жеманным жестом поправляет очочки.

Сомневаюсь, что он про себя понимает правду: мне кажется, его к этой мысли все подталкивают, словно назло. Ты не такой, ты не такой.

Все-таки он вполне здравомыслящий и прагматичный, а не то бы украшал улицы города каким-нибудь перформансом.

Вообще-то о нем рассказывать особенно нечего: просто он мой друг и не считает меня отверженной.

Вероятно, потому что сам такой.

Однажды к нам спустилась его мать, красивая тонкая женщина с родинкой на щеке. Она украдкой меня рассматривала – видимо, он прожужжал ей все уши, и она встревожилась.

Даже у этого полудурка есть дом и встревоженная мама. А я почему-то сразу взрослая – и мне все надо решать самой.

– Вы снимаете у Миранды комнату? – осторожно спросила она вскользь.

– Нет, просто так живу, временно. – И вдруг меня осенило: – В моей квартире ремонт, крыша протекает. Скоро перейду обратно.

Кажется, она вздохнула с облегчением.

Если вы мать мальчика, то, значит, очень важная персона. Все женщины нацелены отнять его у вас, даже если он только что родился.

Такое-то число такого-то месяца. Заброшенный дом

Отмыла и отчистила свой заброшенный дом. Живу в нем почти как Робинзон.

Когда в городе льет дождь, в моем доме он льет почти точно так же, как за окнами, но не сплошь, а местами, поэтому наводнение можно локализовать тазиками.

А из крана, как это ни парадоксально, вода не идет! Поэтому надеваю резиновые боты, плащ, беру два ведра и спускаюсь во двор.

Набирая воду под струями щедрого штормового ливня, я вспоминаю, как маленькой пила воду из-под этого крана из горячей перемазанной ладошки в перерывах между партиями азартной игры «мяч в кругу».

Тогда в конце двора цвела акация розовыми шариками, ласточки черкали небо хвостами-ножницами, тетя Соня ругала нас и гнала прочь от своих окон, сердце раздувалось, как воздушный шар, и неизвестно какие силы удерживали меня на земле: еще немного, и я поднимусь вверх, к огромным закатным облакам, и даже бабушкины оклики с балкона «Домой!» только вдували больше воздуха в этот золотистый шар.

Я поднимаю ведра на четвертый этаж, опустошаю полные тазики, ставлю их в стратегических местах под протекающим потолком, и они снова заводят свою звонкую музыку: так, так-так, так-так-так, потом пауза, потом крупный та-ак.

Пол в лоджии давно прогнил и провалился, но я даже в темноте точно попадаю на целые куски досок.

Не забыть посмотреться в буфетное зеркало: в нем я намного стройнее и тоньше, чем на самом деле, и так удачно, что телефон стоит здесь же, – видя свою красоту в зеркале, так легко быть в телефонном разговоре надменной и раскованной.

В ванную приходится брать зонтик: там потолок вообще как дуршлаг, и очень весело сидеть на унитазе под черным разлетом зонта, в который барабанят тугие холодные капли. Ветер снова отодрал пленку, которой я завесила оконный проем: какое счастье, что, когда во двор вылетела рама вместе со стеклами, внизу никто не сидел!

Это редкость – чтобы на дворовой скамейке никто не сидел. Но повезло: мы с Басей разгребали столетний мусор, я пыталась вымыть окно в ванной, а оно просто раскрошилось под пальцами и полетело вниз. Несколько секунд ужаса в ожидании крика снизу – нет-нет, обошлось, никого не было. Счастье.

А как я принимаю душ! Господи, как я принимаю душ: это экзотика, это песня и поэзия. На улице зима, холод промозглый и собачий, а я стою в ванной с целлофановой пленкой – вместо стекла! – закрывающей дырку – вместо окна! – и лью на себя горячую воду ковшиками – вместо душа.

Что за проклятие на мне замысловатое: чтобы мыться вечно в холоде и ковшиками.

В маленькой комнатке раньше был мамин кабинет. Полки, стол, микроскоп. Мамины книги – биология, химия, зоология, ботаника, анатомия и физиология, генетика, атласы… Старые гербарии, кипы научных журналов, а сверху навалены мои ненавистные ноты. Я уже все протерла, но пыль, как назло, ежедневно садится такая, как будто ее не трогали целый месяц.

Дом Эшеров.

Я – Женщина в песках.

А наш сервиз? Белый, в тончайшей золотистой росписи. Я нигде больше не видела такого изящного сервиза. Моя мама не покупала драгоценности – но наши книги и красивую посуду можно было продавать на аукционах.

В доме все старое и поломанное, все на подпорках. Но все чистое – я каждый день чищу, мою, вытряхиваю, стираю, я стараюсь продлить жизнь дому моего детства.

А может быть, он уже давно мертв? Здесь бродят воспоминания о счастливом прошлом, и они создают иллюзию надежды, что когда-нибудь этот дом снова станет молодым, светлым, полным шума, вкусных запахов, топота гостей, детских воплей, и кто-нибудь новый, так же как я когда-то, будет смотреть на полоску моря, цветущие китайские розы вдоль тротуаров и надуваться счастьем.

Я не хочу сдаваться. Дом, ты слышишь меня?! Мы с тобой вдвоем все преодолеем, не отвергай меня! Я так люблю тебя, я так была здесь счастлива. Больше нигде и никогда я не буду так счастлива, потому что нигде не будет этого двора с акацией, цветущей розовыми пушистыми шариками, а со стороны улицы – армянской церкви и магнолий, полных галдящих воробьев.

Ночью проснулась в мокрой постели.

Нет, я не описалась. С потолка начало лить и в спальне, и крышу я не починю. Прощай, дом, окончательно и бесповоротно. И не проси прощения – ты меня предал.

У вас дома есть павлинье перо, выдранное из хвоста несчастной птицы на бульваре. Но балконе стоит сушилка для белья – или натянута веревка под навесом, но кухне есть противень для ачмы, а по всему дому стоят антикомариные средства, доже зимой.

Такое-то число такого-то месяца.

Фламинго

Флирт с Феллини приобрел размах и стабильность.

Этот Феллини меня так бесит, что каждый вечер я ему подробно объясняю, почему нам не стоит встречаться. Он меня вроде бы слушает, насвистывая и доводя до полного озверения, я выхожу вон и так хлопаю дверцей, что машина приседает и крякает.

Однако же наутро я ищу его глазами, и он тут как тут: все-таки мы работаем вместе, и все повторяется заново.

На работе все кипит и потрескивает, бегают толпы молодежи с кассетами, платят нам опять гроши, но магия экрана снимает все вопросы: только бы не отнимали эти чудесные бдения в монтажной, волшебные минуты в студии, каждый выход в эфир – как полет на Луну!

С таким энтузиазмом можно было и «Парамаунт Пикчерс» основать.

Феллини – особый случай среди сотрудников. Он мэтр и сноб, его не очень любят, но все хотят с ним работать. С Генрихом, например, все хотели дружить, а вот насчет его работы я ничего не помню.

На днях прибежала на работу взмыленная, думала, что опоздала, ан нет – никому до меня нет дела, потому что скандал: одну из наших журналисток изнасиловал начальник охраны Бабуина.

Весь коллектив собрался на лестнице и многоглаво и многогласно трубит призывы куда-то идти и что-то взорвать.

Подруга несчастной жертвы насилия в сотый раз художественно рассказывает, что та почти сошла с ума и уже на грани суицида, и сама же и голосит навзрыд.

Женщины взвывают.

Мужчины курят и покачивают головами – кто на ней, бедной, теперь женится?!

Работа встала колом, иду в кабинет к Феллини.

Он сидит, задрав ноги на стол, и задумчиво курит, перебирая бумажки.

– Ты в курсе, что происходит?! – возбужденно расколошмачиваю его уединение.

Он смотрит не видя, весь где-то в хитросплетениях монтажа.

– Изнасиловали твою журналистку, которая сюжеты делала по порту, – с упреком сообщаю я.

Феллини, чтоб ты оглох.

– Отличная репортерша, в два счета все освоила, – роняет он, я в полном бессилии беру из его пачки сигарету.

Что это за человек такой?!

Эрос, насилие, страсти! А ему хоть бы что.

Ночью мне приснился сон: я лечу над вечерним морем, небо еще слегка окрашено лососевым с западного края, берегов не видно – кругом вода, гладкая, как пруд, я лечу невысоко – примерно в трех метрах над водой, с бешеной скоростью, меня распирает чувство радости и предвкушения чего-то важного, что должно вот-вот случиться.

И вдруг я на корабле, старинной резной каравелле, экипажа нет, я одна, нужно как-то двигаться вперед, и с небес на палубу внезапно опускается стая фламинго. У меня в руках ворох шелковых лент, я швыряю их, как лассо, они разворачиваются и захлестывают этих фламинго, как верховых лошадей.

Птицы разом раскрывают крылья, испуская мягкий розовый свет, взлетают в небо и тянут мой корабль вперед с невероятной скоростью.

Где-то там, на краю неба, меня ждет долгожданное счастье, и я скольжу над темной водой, наполненная предчувствием, как парус, и, проснувшись, я думаю о Феллини. Впервые за много лет – не о Генрихе! Почему я называю их по кличкам?!

Дельфины – ваши любимые животные, даже если вы никогда не видели их живьем.

Такое-то число такого-то месяца.

Феноменология городка Б.

Сколько ни составляй списки, все равно остаются темы, которые требуют развернутого ответа.

Например – классификация женщин городка Б.

С того момента, как я в полной мере осознала собственную гендерную принадлежность, я стала разделять представительниц своего пола на две категории (дихотомия вообще самая удобная штука для классификации): те, кто легко выходит замуж, и те, кто выходит замуж с трудом.

Базис, как совершенно очевидно, составляет нерушимая логическая схема: женщина плюс неизбежность равно замуж. Альтернативы нет.

Вернее, есть, но она за пределами социальной адаптации – если женщина не выходит замуж и даже не стремится к этому, то ее будущее:

– старая дева (что в социальном смысле есть дно общества и полный крах);

– проститутка-содержанка-куртизанка (что предполагает вероятность достижения специфических карьерных высот, но лишает права на уважаемую старость);

– мать-одиночка («просто Мария» хороша только в телевизоре, но уж лучше так, чем два предыдущих пункта);

– монахиня (это где-то на другой планете).

Примем вышеупомянутую схему за аксиому.

Итак, категория первая: те, кто выходит замуж легко.

В этом городе давно существовал критерий определения женской состоятельности: насколько рано она выходит замуж.

Если вы видите на улице пару: симпатичный молодой человек плюс симпатичная молодая женщина – и думаете, что они брат и сестра или возлюбленные, а вам сообщают, что они – мать и сын – не сомневайтесь, сказано это будет примерно с тем же выражением гордости, как о получении Нобелевской премии за открытие в области геронтологии.

Самый престижный возраст – 16 лет. Потому что в это время девушка уже физиологически готова к репродукции и при этом крайне романтична и жертвенна и ничего не знает о последствиях ранних браков, несостоявшейся реализации личности и неврозах при постоянно гуляющем муже.

Я знаю одну девушку, которую украли в 13 лет, и она даже не была готова к репродукции (то есть у нее еще не начались овуляции), но ее оставили и вырастили как родную. Сейчас она, имея пятнадцатилетнюю дочь, выглядит едва ли не моложе и наивнее собственного ребенка – потому что чувствует себя редкостной счастливицей и баловнем судьбы.

Итак, молодость – первый критерий тех-кто-легко-выходит-замуж.

Как правило, девушки эти хороши собою – не безумно, но очень миленькие. Хотя бывают и поразительные исключения из правил, причем в обе стороны. Офигительной прелести дочку родители стараются как можно раньше сдать на руки ответственному человеку во избежание головной боли с похищениями и бдениями с берданкой возле ее окон. Если девушка страшненькая – то она и сама не против решить проблему раз и навсегда и задрать нос перед симпатичными, но менее удачливыми подругами. Но все-таки это исключения, что ни говори.

Итак, второй очевидный аргумент для невесты – миловидность (условно).

Читателя все-таки может заинтересовать – за какие такие заслуги можно решиться привести в дом пусть и юную, но страшненькую девицу? Ведь с ней придется жить неизвестно сколько лет, и даже произвести потомство!

Здесь могут сыграть роль несколько взаимозаменяемых и разносочетаемых факторов:

– ангельский характер (при наличии зверюги-свекрови это очень важно);

– мастерица на все руки и хорошая хозяйка (этот фактор актуален в любом случае – особенно если будущая свекровь собирается почить на лаврах и гонять невестку);

– богатый и влиятельный папаша (тут уже все зависит от жениха – как он ухитрится влезть к папаше в доверие);

– медицинский или музыкальный диплом (первый предпочтительнее);

– непревзойденная непорочность (собственно, это априорное условие, но бывают ну та-а-а-кие непорочные!!!).

Ради полноты картины надо отметить и негативные факторы, которые могут испортить карьеру невесты:

– слишком активные занятия спортом (еще прибьет, к чертям);

– слишком длинный язык (доведет до инфаркта);

– вольности в одежде;

– брат-хулиган;

– мама-негрузинка (черт знает чему она могла научить свою дочь!);

– в семье есть сумасшедший, актриса или вор.

Однако, если все эти негативные факторы окажутся свалены в одну кучу, но на фоне богатого папаши, то грош им цена в базарный день: родители жениха закроют глаза даже на общеизвестную лесбийскую ориентацию невестки, не говоря уже о том, что она гоняет машину со скоростью двести кэмэ по центральной улице города.

Если же папаша бедный, или его вообще нету – мир его праху, придираться будут ко всему, вплоть до того, что девица слишком субтильная, а нам нужна здоровая кобыла для ведения хозяйства и продолжения рода.

Вторая категория – те, кто выходит замуж нелегко, – это проклятие рода человеческого и посланы Провидением для наказания несчастных родителей.

Вот представьте: встречаются два солидных господина, посидели за бутылочкой, поговорили за детей, за семьи, выяснили, что у одного есть дочь, а у другого – сын. Все, все у них так удачно складывается: и выпить оба любят, и с ружьишком побродить, и мебель новую можно купить вместе, и по бабам прошвырнуться и тряхнуть стариной; и что вы думаете?! Эта неблагодарная сволочь, то бишь дочь, рушит всю картину будущего на корню: смеет заявлять отцу, что лучше удавится, чем пойдет за этого дебила!

– И какого же рожна тебе надо?! – вопрошает рассвирепевший отец, которому еще предстоит краснеть перед несостоявшимся сватом. – Вон твоя кузина уже второго скоро родит, а у тебя все тряпки на уме!

– Да! – не отступает дочь. – Я собираюсь стать фотомоделью (врачом, певицей, журналисткой, правозащитником, мультипликатором – кем угодно)!

Тут вступает мама и говорит, что у девочки большое будущее, папа ворчит, что достаточно разорился на ее учебу, и на том конфликт исчерпан. Однако клеймо уже поставлено: эта особа не выйдет замуж легко. Она отказалась от хорошей партии.

Справедливости ради надо сказать, что далеко не всегда такие девицы движимы благородными карьерными устремлениями: частенько они просто не хотят замуж и сидят на шее у папы недопустимо долго. Что ж – сами виноваты: что вырастили, то и сидит.

Да, и не стоит упускать из виду еще один вариант – когда происходит счастливое стечение обстоятельств, и девица, по всему видно, что из категории нелегко-выходящих-замуж, встречает как раз такого парнишу, о котором мечтала, и переходит в первую категорию.

Но вы же понимаете: это маскировка, от нее толку все равно не будет, потому что если женщина с претензиями, то она будет такой ВСЕГДА.

Поцелуй

– Собирайся, пошли на кофе, – в приоткрытой двери кабинета показалась голова Феллини.

Лика вздрогнула и покраснела. Он подмигнул и исчез.

– Ты поосторожнее, – вполголоса сказала машинистка Ламара. – Он знаешь какой бедовый. Не успеешь оглянуться, уже репутация тю-тю.

– Да ладно, – поразилась Лика. – А как еще с человеком поближе познакомиться? Письменно или телепатически?

Ламара вздохнула, от чего ее пышный бюст, затянутый в люрекс, пришел в движение, и продолжила оглушительно лупить по клавишам.

– Мое дело предупредить, – примирительно ответила она. – Тут полно девиц по нему сохнет. Как бы тебе волосья не повыдирали!

Лика покачала головой и вышла, хлопнув дверью.

Феллини курил, прислонившись к машине и картинно скрестив ноги.

– Пошли быстро, у меня для тебя сюрприз, – он помахал рукой Лике и открыл переднюю дверь.

Лениво курившие возле крыльца операторы внимательно следили, как она села в машину, как он захлопнул дверцу, как машина отъехала и свернула за угол.

– Ну все, покатились разговоры, – пробормотала Лика.

– Тебе не все равно? – отозвался Феллини, глядя на дорогу.

– Да, в общем, конечно, – согласилась Лика и искоса поглядела на него.

Его руки лежали на руле как-то особенно красиво, и, если ему захочется, он может протянуть одну и обнять Лику.

Ей вдруг почудилось, что она нарушает какой-то древний грозный обет, и жрецы храма ее сильно осуждают и готовят возмездие, а ей уже не страшно.

– Вот жизнь настала – девушку могу только на кофе пригласить, – пошутил Феллини, выруливая к ресторану. – Зато в лучшем месте!

Огромный полукруглый зал был пуст, готовился к вечерней встрече гостей, столики белели свежими скатертями.

Лика с любопытством оглядывала деревянные панели, витражи и ковры. На сцене разыгрывался оркестр.

– Выбирай любой столик, – Феллини сделал широкий взмах рукой, и оркестр заиграл.

Лика засмеялась и посмотрела ему в глаза:

– «Однажды в Америке»?

– Узнала, – протянул Феллини довольным голосом, и они вместе пошли к столику у окна. – В интересное время живем, правда? – спросил он, отпивая кофе. – Жили-жили себе, строили планы, и вдруг…

– Да, вдруг, – подтвердила Лика. – Все исчезло, и мы в яме.

– Давай возьмем «Сникерс»? – предложил Феллини. – Шиковать – так до конца!

Оба засмеялись и очень тщательно распилили тупым ножом конфету, деля ее на четыре равные доли. Пили кофе долго, смакуя конфету. Оркестранты улыбались им и махали смычками.

– Ты никогда не хотел отсюда уехать? – спросила вдруг Лика.

Феллини пожал плечами:

– Я уже уезжал. И приехал обратно. Это же мое место.

– Пойдем погуляем? – предложила Лика. – Я всегда мечтала погулять в нашем парке вместе с мальчиком.

Старый парк не обращал внимания на непривычную малолюдность.

Знавал он и лучшие дни, когда его длинные аллеи вдоль моря жужжали от вечернего променада, загорелые люди в светлых одеждах заполняли каждый его уголок, ни одна скамейка не пустовала, горели фонари, а плотные заросли скрывали парочки от любопытных глаз, причудливые летние кафе предлагали сливочное мороженое в металлических прохладных вазочках, и рестораны гремели на всю округу музыкой беззаботной жизни.

Когда-то в старом парке стояли мраморные статуи, потом их увезли на кораблях в другие страны, но их тени продолжали будоражить прячущихся по закоулкам влюбленных.

Невидимые олимпийские боги, совершенные и всемогущие, простирали над ними защитные длани, и какая-нибудь деревенская девочка, сходя с ума от первого неумелого поцелуя, не сомневалась, что ее охраняет богиня любви Венера, – даже если знать ее не знала.

Такое это место – истоптанное влюбленными вдоль, поперек и по диагонали, их страшно не одобряли горожане и требовали вырубить коварные кусты и выкорчевать беседки, кружевной рассадник разврата.

Сейчас в парке было темно и тихо, как в оставленном театре.

– Я в первый раз гуляю тут с молодым человеком, – призналась Лика, усевшись на скамейку под магнолией.

– Здесь были черные лебеди, помнишь?

– Конечно, помню. А в бассейне напротив – белые. И еще утки и павлины. Как ужасно они кричали, помнишь?

– Куда они все делись?

– Съели.

Феллини засмеялся и сел так, чтобы смотреть ей в лицо.

– Ты такая смешная, – сказал он и поднес зажигалку.

– А еще я умею плакать, – возразила она. – Умею злиться, кричать и топать ногами. Могу даже ударить, если доведут. Просто раньше я не могла всего этого делать. А с тобой – могу.

– Это как понимать? – поднял брови Феллини.

– Я думала, что если я буду всегда изображать счастье, то буду всем нравиться.

– Всегда в хорошем настроении только сумасшедшие. Не замечала?

Огоньки сигарет чертили зигзаги во тьме, пахло влажным мхом, душной магнолией, скорым дождем, где-то далеко были слышны голоса и смех, а вокруг них был шар напряженной тишины, и Феллини лег на скамейку и положил голову на колени Лике.

Это было уместно, как и то, что она наклонилась и сама поцеловала его.

Он обхватил снизу ее шею и не отпускал. Поцелуй пах смуглым человеком в свежей хлопковой рубашке, и утюгом, и чуть слышно – кофе, шоколадом и табаком. Он был длинный, как па-де-де виртуозной балерины, и за ним должен был следовать сюжет.

– Ты же Георги? – спросила Лика, оторвавшись от Феллини.

– Ага, – не удивился он, глядя на нее снизу.

– Теперь буду звать тебя по имени.

Все происходило так, как и должно было. Он сел рядом, обнял ее одной рукой за плечо и знаком попросил дать ему покурить. Лика поднесла к его губам свою сигарету, и теперь они курили одну на двоих.

– Ты мне поверишь, если я скажу, что все это со мной происходит впервые?

Георги-Феллини повернул ее лицо к себе и снова поцеловал.

– Какая разница, вообще, – сказал он. – Я не очень люблю разговоры. Это не моя сильная сторона.

– А что твоя сильная сторона? – иронически спросила Лика, сходя с ума от восторга, что у нее есть парень, который ее целует, и над ним можно подшучивать.

– Режиссура – искусство действия, – серьезно ответил Георги. – Дождь начинается, пойдем?

– А говорят, у тебя кучи и толпы девиц, – затушив сигарету о бордюр, вспомнила Лика. – Это правда? Может, они мне волосы вырвут из ревности?

– Ну что ты, – снисходительно хмыкнул Георги. – Я никогда никого не обижал. Не бойся, тебя никто не тронет.

– А я хорошо целуюсь? – внезапно спросила Лика.

– Что за вопрос, – откликнулся Георги, и они побежали к машине под дождем.

Они прочертили в этом городе свою новую, общую линию, застолбили свое памятное место, и старые точки стали потихоньку тускнеть и испаряться.

Призрак мраморной Венеры проводил их глазами и нежно улыбнулся.

Закрыть счета.

– Почему ты к нам не приходишь? – робко спросила тетя по телефону.

– Времени нет, – соврала Лика и покраснела. – Забегу сегодня ненадолго.

Встретили ее подчеркнуто радушно, угощали всеми вкусностями, на которые тетя такая мастерица, Лика рассказывала про работу, старательно изображая веселье.

Где-то в доме сидела кузина. Только бы она не вышла, думала Лика.

– Ты не хочешь к нам опять перебраться? – вдруг спросила тетя, и у Лики болезненно сжалось сердце, но она выдержала роль до конца – рассмеялась и сказала, что присматривает за дочерью подруги.

Надо было уходить, чтобы оставить все как есть.

Она еле добежала до работы, ворвалась в кабинет к Феллини, захлопнула дверь и заплакала.

– Тебя кто-то обидел? – встревожился он, схватил ее в охапку и прижал к себе.

– Нет, нет, – Лика, всхлипывая, зарылась лицом в его плечо. – Знаешь, как жалко человека, который никогда не будет счастлив?

– Но это же не ты, – отстранив ее от себя, сказал Феллини. – Ты забыла, как это – быть счастливой, но скоро вспомнишь. Вот увидишь. Давай молча посидим, и вспоминай.

Лика рассказывала все подряд, сбиваясь и захлебываясь, выговаривала все страхи и боль и понемногу успокаивалась, Феллини гладил ее по голове, целовал, и долго хранимая обида на весь мир растворялась, как соль в стакане воды.

Зойкина квартира

Если вы молодая девушка на выданье или одинокая женщина, то вы не можете без ущерба для своей репутации жить одна, тем более на съемной квартире.

Вечером к Миранде на кофе и сплетни заглянула Зойка, рассказала про свою свекровь, которая наконец не на шутку заболела и в самом деле слегла, и теперь ей нужен уход, а поэтому она уже пару месяцев назад позвала к себе жить сына с невесткой и внуком.

– Наконец-то признала меня, – усмехнулась Зойка. – Но эту квартиру надо будет опять сдавать. Такие изверги попались!

– А давай я сниму, – внезапно вырвалось у Лики. Как будто кто-то в спину толкнул.

Все переглянулись.

– Снимать? Одной? – с сомнением спросила Зойка. – Смотри, этот город только и смотрит, об кого языки почесать.

– Да какая мне разница, – отмахнулась Лика, и волна такого неожиданно простого решения приподняла ее сантиметров на сорок от пола. – За сколько сдашь?

Зойка замялась.

– Ну эти твари такое там оставили… Короче, можешь сразу не платить. Потом!

Днем Лика заскочила к сестре, та попеняла ей, что опять все спрашивают, почему она живет у чужих людей, Лика не выдержала и сообщила новость про съем квартиры, и поднялась такая буря, что пришлось оттуда бежать со скандалом.

Лика вошла в квартиру, и в нос ей ударила чудовищная волна антивоздуха. Закрыв нос шарфом, она перебежала к окнам и толкнула рамы.

Оглядевшись, Лика увидела тлен и разруху такого размаха, что мгновенно стали понятны причины Зоиной доброты: в квартире явно порезвились силы преисподней.

Тратить деньги на уборщицу Зое было жалко, а самой убирать не позволили гонор и брезгливость. А тут убила двух зайцев разом – и щедрая, и квартиру без нее отмоют.

Когда человеку нужен дом, он не очень переборчив.

Я это сделаю, подумала Лика.

От этой точки до воплощения ее мечты предстояли дни, набитые минутами, полными грязи, пота, сорванных ногтей, слезящихся глаз, полуобморочного удушья, гор чужого мерзкого мусора и – удовлетворения.

Дом был похож на забитого шелудивого пса с шерстью в репьях и колтунах, смиренно ожидающего очередного пинка. Он не поднимал головы, униженный, лишенный достоинства и надежды на радость.

Первым делом Лика переоделась в старье, повязала голову косынкой, натянула резиновые перчатки. И пошла в бой. Она безжалостно сгребала обломки чужой некрасивой жизни в безликие груды, потом ссыпала их в мешки из-под сахара и тащила к жерлу мусоропровода. Соседи недоумевали – грохот стоял такой, словно какой-то особенный сумасшедший возненавидел посуду и тишину.

Перерыв, шебуршание – и снова грохот, звон и хаос.

– Не сказать что прямо красота, – вытирая пот со лба, подвела Лика итоги первого этапа. Стены и пол обнажили свою крайнюю неприглядность и скулили от стыда.

– Даже не хочу знать, что это за пятна, – пробормотала Лика и притащила тазик с водой.

Как сопротивляется старая грязь! Как скелет в родовом шкафу, суеверно оберегаемый от света и глаз, врастает во тьму и не вываливается сам, так и неотмытое вовремя въедается в поверхности и становится сутью вещей.

Насыпать порошка в воду, взболтать пену, нанести губкой толстый слой раствора, отскребать щеткой, сеткой, мочалкой, смыть.

Вынести грязную воду, принести чистую, повторить.

Налить мыльной воды прямо на пол, развезти тряпкой по углам, дать размокнуть, собрать тряпкой, ее же и выкинуть – не отстирается.

Осушить старым полотенцем, зажмуриться от щипания в глазах, чихнуть восемь раз подряд, выйти покурить на заваленный балкон и почувствовать спиной, как дом начинает понемногу ловить воздух скукоженными легкими. Он ждет. И балкон тоже надо будет помыть в конце или сейчас уже заодно?

Окна уже заблестели, впуская закатный воздух с моря, он смешивался с запахом подсыхающих полов и стен.

– Вот это ты развернулась, – скрипнула входная дверь, в проеме возникли Мирандины очки. – Я думала, здесь только пожар все очистит! Пойдем кофе выпьем, отдохни пять минут.

– Погоди, – натягивая перчатки, наморщила лоб Лика. – Напоследок ванну засыплю хлоркой, ей отмокать часа три, не меньше.

Пока Лика пила кофе и хрустела шоколадкой – целой плиткой, как любила угощать Миранда, – у нее зудели ноги. Дом ее звал, как пригретая собачонка, у которой только что состригли колтуны, вычесали блох и помыли свирепым мылом. Дом давался ей в руки сам, только уж очень он был неказистый, как Чудовище с аленьким цветочком.

– Ты хоть знаешь, который час, не устала? – поправила очки Миранда. – Купаться и ночевать у меня будешь.

– Еще разик, ладно? – скорчила жалостную рожу Лика. – Завтра уже закончу.

– Стукнуть бы тебя, – отозвалась та и спрятала глаза. Не умеет эта Миранда выражать ласку, что ты будешь делать.

Какая разница, если это все надо – мне.

– Ты мне скажи, если что из посуды… – начала Миранда.

– Вот чего-чего, а посуды и всякого белья у меня завались, – засмеялась Лика. – Не так себе мама представляла будущее моего приданого. А мне сейчас надо. Вот прямо уже сейчас. Буду я одна – значит, буду одна. А! – озарило ее. – Мне шланг нужен.

Усталость давала себя знать, ломило плечи, но незавершенное дело тянуло и подгоняло. Лика надела солнечные очки, завязала шарфик на лице, оставив только глаза, и пошла поливать ванну.

– Самый полный ход, – скомандовала она, и тугая струя воды захлестала по кафельным стенам, по ванне, по плиточному полу, и под ней исчезала мутная зловонная пена, унося вековые наросты. В азарте Лика не заметила, что стоит по щиколотки в холодной воде, и принялась тереть все еще и жесткой губкой.

Я – твой, льнул к ней дом, заглядывая в глаза. Пусть ты не знаешь, на какой срок, но какая разница, пусть даже на месяц! И Лика в упоении драила, драила свой дом, пар валил от ее разгоряченного лица, струился по вискам пот, но вот уже совсем немного оставалось до полного очищения.

Собрать воду с пола – который раз!

Выжать все тряпки, развесить.

Завтра останется только спальня.

В солнечную погоду вы обязательно сушите на балконе подушки и матрасы. А еще – стираете во дворе ковры при помощи шланга, швабры и порошка.

На ночь все окна были открыты настежь, и квартира успела проветриться до морозной свежести: полы и стены высохли, засияли, дом-собака улыбался и помахивал хвостом, глядя благодарными влюбленными глазами.

Морской воздух утвердился во всех комнатах, кроме спальни, – она была просто пыльная, уборки оставалось часа на два самое большее.

– Что тебе еще понадобится? – откусывая от целой плитки шоколада, спросила Мира.

– Интересно выжрете, не устаю одобрять, – усмехнулась Лика, вдыхая кофейный пар.

– Он полезный! – звонко отозвалась из кухни Кларка. – Как я люблю, когда шоколада в доме мноооого!

– Мне нужен газовый баллон – это главное. И его надо купить. А зарплата еще не скоро.

– Может, у Зои есть? Что за квартира такая, засранная, да еще и ничего в ней нет.

– Не говори ей, – испугалась Лика. – Еще обозлится и выкинет меня. Придумаю что-нибудь.

Наутро небо задернуло серые шторки и прилегло на затылок. После уборки все мышцы громко заявляли о себе, и хотелось не открывать глаза и не шевелиться. Но последняя комната беспокоила и мешала: как будто все тело помыл, а одну ногу оставил.

Комната была задумана архитектором самой славной: угловая, с окном в одной стене и балконной дверью в другой, много света, воздуха и легкости. Большой старинный гардероб торчал посередине, и с него-то Лика и начала последний рывок.

Такой гардероб был почти в каждой семье. Слева – полочки за высокой дверцей с витражными стеклами, справа – большая дверь и темное пространство, где каждый мечтает спрятаться за висящими длинными платьями. Рыжеватое дерево, кое-где в точках тайных коридоров жуков-точильщиков, витраж местами разболтался и гнется, запах старой чужой жизни, на потускневших ручках – память о сотнях открываний и закрываний, фантомы радостных ожиданий, новеньких уложенных стопочками тряпок, флакончиков старинных духов, постепенно ветшающих платьев, рубашек и пальто на плечиках, а теперь все это будет временно мое.

Лика открыла скрипучую витражную дверцу: полки были аккуратно выстланы старыми газетами. Начала с верхней, уцепилась и дернула – за пожелтевшим листом вылетело легкое облачко пыли.

Бросила на пол, взялась за вторую. Важно сначала выгрести весь мусор, чтобы потом протереть влажной тряпкой, проветрить и отполировать сухой.

Полетела вторая газета.

Взялась за третью.

Рванула, постепенно веселея: кураж начался.

Газета выскользнула с сухим треском, и в воздухе мелькнули зеленые бумажки.

Какой-то прежний жилец что-то спрятал много лет назад.

Лика повертела в руках сложенный лист с загнутыми краями – пусто. Обыкновенная газета портовиков, пятнадцатилетней давности. Но на полу вразброс лежали доллары.

– О-го-го, – присев на корточки, Лика собрала зеленые прямоугольные бумажки.

Потом быстро вытащила четвертую газету – ничего, кроме пыли.

Пересчитала деньги.

Сто, три раза по двадцать и десять.

Сто семьдесят.

Огромное, сказочное состояние.

– Не твое, – чужим голосом напомнила себе Лика и побежала к подруге.

– Это не Зоино, зуб даю, – наливая кофе, сказала Миранда. – Слушай, откуда ты такая идейная, а?! Там жили какие-то придурки, каждый раз другие. Кто их искать-то будет? Делать тебе нечего. Считай, взаймы взяла.

– Ну они же не мои! Они чьи-то.

– Так, – решительно произнесла Мирада. – Газетам пятнадцать лет. Деньги туда положили и просто забыли. Эти люди уже сто раз бы пришли за ними, если бы помнили. Уехали! Умерли! Нету их, и все. Деньги твои.

Лика помолчала, прижимая доллары к груди.

Если их разменять, можно купить газовый баллон. Новенький, пузатый, хватит на три месяца.

И еще… еще заплатить Зое за месяц. И купить еды. И тот лимонный пуловерчик…

– Ну? – с ухмылкой подытожила Миранда, поправив очки на носу. – И вообще, сколько ты денег вбухала на гадалку? Это же Зоя тебя туда заманила! Считай, компенсация.

Лика вздохнула и засмеялась.

– А ведь я когда-то была такой хорошей девочкой, и мне не везло. Значит, больше не буду хорошей?

Со двора донесся требовательный автомобильный гудок. Лика сразу поняла, что это за ней, и выглянула: приехал Феллини с друзьями и махал ей рукой.

– Ну, как обживаешься? – спросил он, когда Лика сбежала по лестнице и втиснулась в веселую толпу.

– Газовый баллон осталось купить, и все!

– Ну так давай сейчас поедем, купим.

– Прямо сейчас? – растерялась Лика.

– А что? Зачем тянуть, когда можно все решить быстро!

Лика смущенно взглянула ему в глаза.

– Я забыла, что можно попросить, – пробормотала она.

– Ну так теперь помни, – сказал Феллини, потянулся к ней на заднее сиденье и поцеловал.

Друзья взвыли и захлопали.

Свой дом

Когда Лика приготовила свой первый настоящий ужин в своем доме, все мысли отлетели прочь и выпали за окно.

Шел первый месяц жизни в своем доме.

Ободранное человеческое существо заново обрастало кожей: натопталась своя тропинка с ритуальными заходами в хлебный магазинчик, овощную лавку, к торговке молотым кофе и деревенскими яйцами.

Соседи здоровались уже по-другому – не как с временной гостьей, а как с постоянной жилицей. Дом надышался теплом и запахом ее кожи, встречал ее с обожанием и валился под ноги: вот твое любимое местечко, только твое!

А вот твоя плита, и сковородка, и чашки те, что ты выбрала!

Чуешь дух покоя в своей спальне? И этот вид из окна – из твоего собственного окна!

И гости приходят каждый вечер, и среди них – тот, кто ее любит, он видел ее больной, несчастной, злой, плачущей, но ему все равно, он любит, и теперь понятно, что это значит, нет нужды ничего додумывать и сочинять, он не читает ее дневников, он целует ее без спросу, он любит ее еду, он никогда не говорит, что она умная, и никуда не уезжает.

И сегодня он придет, и не один, и это так похоже на дом.

А в один из вечеров пришла в гости сестра!

Она принесла в подарок красивые занавески, помогла их развесить, повздыхала, но больше ни слова не сказала о позоре семьи и приличиях.

Мало того – ей пришлось познакомиться с ввалившимися друзьями во главе с Феллини.

– Георгий, – галантно представился он сестре и даже поцеловал ей ручку, ввергнув в полную прострацию: последние времена настали!

К вечеру Лика вышла за пирожными в дождь, распахнув свой бирюзовый зонт, который наконец стал соразмерен ее жизни. Такой роскошный зонт у бездомного человека выглядит жалкой бравадой, как перевернутая лодка на берегу, а теперь он – продолжение дома, где его вешают на крючок до следующего выхода.

Все расставлено по своим местам: есть дом, и она в нем хозяйка. Чемодан стоит пустой в глубине старинного гардероба, скучая в ожидании нового путешествия. Нет, дорогой мой, отдохни пока.

В следующий раз я вытащу тебя только для того, чтобы уехать отсюда в окончательный, совсем настоящий дом.

– Здравствуй, милая, – вынырнула из размытого фонарного света знакомая. А, это же мама Генриха. Ничего себе! – Поздравляю тебя с обручением!

– С каким… обручением? – растерялась Лика. Глаза собеседницы шарили-шарили по лицу, как щупальца.

– Разве ты не обручилась? Но как же ты живешь на квартире тогда? – удивилась Мамагенриха.

– Ах, это. Хорошо живу. Одна! А какие новости от вашего сына?

Женщина подобралась, на лице сменилось несколько сложных выражений – досада и разочарование, желание скрыть и желание укусить.

– Да нормально у него все, но я сильно скучаю, – неожиданно призналась она. – Заходи к нам, на тебя смотрю – кажется, что его вижу.

– Как время будет – зайду. Передавайте ему привет, – вздохнула с облегчением Лика, засмеялась в вытянувшееся лицо Мамыгенриха и пошла за пирожными.

– Заходите ко мне на чай! – крикнула она, возвращаясь, в открытую дверь Миранды.

– Сейчас придем! – отозвалась из глубины комнат хозяйка.

Внезапно на площадку выскочила Клара, прикрыла дверь, обняла Лику за шею и зашептала ей на ухо:

– Я папе звонила, только маме не говори, познакомилась с его женой и потом пошла к ним в гости, представляешь?! И с сестрами тоже познакомилась! Мы все так похожи!

Лика посмотрела в странно блестящие глаза девочки и обняла ее, стукнув по уху пакетом с пирожными.

– Маме не скажу. Ты сама, да?

– Не знаю, – заскулила Клара. – Она обидится и кричать начнет. Может, даже выгонит.

– Не выгонит. Она очень обрадуется, просто не сразу. Расскажешь мне потом все в подробностях?

Клара закивала и потерла ладошками пылающие щеки.

Лика поцеловала ее и стала подниматься по ступенькам в свой дом.

Есть же машинка у чернявого чистенького сумасшедшего? И она у него действительно есть, потому что она ему позарез нужна. Неважно, что видят при этом другие, нормальные горожане.

А у меня домик. Выдуманный призрачный домик, в котором я живу одна. Если бы я не нашла этот домик, я бы вышла на пляж, открыла свой бирюзовый зонт-«винтовку» и жила бы под ним в обнимку с чемоданом.

Все, кто был со мной в эти дни, я вас люблю.

Клара нашла отца, Миранда нашла покой, Шавлиси нашел друзей, Зоя нашла семью, а я нашла того, кто был мне предназначен.

Прощайте, те, кто ушел.

Сумасшедший свободен и волен делать что угодно. В том числе – быть счастливым вопреки всему.

Если вы житель городка Б., вы не закрываете днем входную дверь. А зачем: ведь все равно соседи, друзья, родственники и знакомые будут потоком идти на еду, кофе и пустопорожние разговоры.

Рассказы

Правда о птице Симург

Жила-была птица Симург.

Если кто не помнит, называть Симургов птицами не совсем правильно: у них женские лица и грудь, и еще на крыльях – человечьи кисти рук.

Эти существа, Симурги, очень малочисленны и живут так долго, что время рядом с ними замедляется. Живут они поодиночке, однако в определенный день собираются в стаю и перелетают в тайное место – на затерянный остров, где есть пещера.

Раз они все женщины, то им предначертано продолжать род Симургов, и каждая входит в пещеру, чтобы побыть с тайной наедине и раздвоиться – породить подобную себе птицу. Каждая птица Симург может произвести потомство только один раз, значит – каждой дано побывать там лишь дважды: при собственном рождениии и при раздвоении.

Эти двойники появляются сразу взрослыми и могут жить самостоятельно, их ничему не надо учить. Симурги разговаривают между собой, однако не издают звуков, а излучают потоки энергии, которая окрашивает небеса в нужные цвета, и таким образом передают друг другу непостижимые для остальных существ знания.

Потом они возвращаются на место общего слета, уже в удвоенном числе, и разлетаются каждая в свое жилье.

Обычно они живут поблизости от людей, но не показываются им на глаза. Чаще всего в пустынях рядом с оазисами или там, где есть большая вода, – нужно много открытого неба, чтобы рисовать на нем без ограничений.

А еще они играют на всем, что похоже на струны, – потому-то у них длинные пальцы на кистях рук. Когда они взлетают, большая тень падает на землю, и людям становится тревожно, но они не могут видеть летящих Симургов.

Иногда они превращаются в женщин и незаметно приходят жить в человеческие поселения. Такие женщины ничем особенным не отличаются, только глаза их странны – взгляд птичий, веки тяжелы, и они не умеют смеяться, хотя всегда будто слегка улыбаются.

В этом облике они быстро осваивают местное наречие и говорят громко и много: ведь человеческий язык может лишь описывать, а птице надо показать.

Так вот, жила-была одна из птиц Симург рядом с небольшим городком возле моря.

Она жила на горе, излучала энергию, окрашивала небо, и ее оперение было прекраснее всего, что могло появиться под солнцем.

У каждой птицы Симург свой цвет оперения, и рисунок на перьях тоже складывается неповторимым образом, но общая черта все-таки есть – они издали напоминают глазки, на шее совсем мелкие, на груди и спине побольше и на хвосте перетекают в один большой глаз.

У нашей с вами птицы Симург оперение было перламутровым с черными глазками. Перья прилегают к телу плотно, но, когда птице хорошо и спокойно – они пушатся на концах, если их овевает даже самым слабым ветром.

Кистями рук она перебирала струны арфы – из городка под горою сюда как-то свезли барахло из старой разрушенной музыкальной школы, и в числе выброшенного оказалась рассохшаяся арфа с порванными кое-где струнами, – но Симурги способны играть хоть на бельевой веревке, если она туго натянута, – и смотрела вниз.

А у этих существ глаза устроены как у соколов – они могут видеть очень, очень далеко, притом во всех мельчайших подробностях.

И вот птица играет на своей арфе и видит деревню, а там разные-разные дома, богатые и скромные, с шиферными крышами и жестяными голубями на водосточных желобах, с пристройками и ржавыми ставнями, деревянными верандами и виноградными навесами, с балконами в глициниях и клумбами в георгинах, и это понятно и привычно глазу. По дворам надуваются крахмальные пододеяльники на тугих веревках, собаки дремлют, а наседки ищут корм, загребая когтями землю и балуя цыплят, море дышит с одной стороны, а горы с другой, эти дыхания сталкиваются и закручиваются в благовонные вихри. Птица рассматривала дома один за другим, а вот еще один, а вот двор, а там девчонка купает младенца.

Птица Симург приблизила к себе эту картинку и увидела совсем другую энергию, не такую, как у нее: вокруг девчонки и младенца словно стояла капля росы. Девчонка сидела на корточках прямо на солнце и сосредоточенно поливала ладошкой ребенка в большом продолговатом тазу, он пробовал розовым язычком воду на вкус и изумленно таращился, не умея даже головы поднять.

Глаза птицы Симург могли заглядывать внутрь помещений – и она увидела беседку, увитую цветущими глициниями, в беседке – стол с расстеленными покрывалами и крошечной одеждой.

Девчонка положила младенца животом вниз себе на руку, полила из кувшина, потом ловко завернула в полотенце и понесла в беседку.

Птица наклонила голову и смотрела дальше, как младенец шевелит короткими ручками и ножками, сердито машет ими, пытаясь взлететь, а девчонка вытирает ему все складочки, сосредоточенно хмурясь, потом посыпает чем-то белым, растирает тельце, младенец смотрит на нее, а девчонка на него. И птица захотела, чтобы на нее тоже так смотрели и чтобы она смотрела.

Симурги ни у кого не спрашивают советов, они делают то, что им велено или хочется, а это обычно одно и то же. Кем велено – никто не знает, такова их природа. Поэтому птица Симург перестала играть на рассохшейся арфе и поднялась с места, кинув на землю огромную тень.

Девчонка во дворе мельком поглядела на небо, но тут же забыла и понесла кормить своего скрипучего младенца.

Птица Симург преобразилась в женщину и пошла к людям. Мгновенно впитала язык, обычаи, традиции, манеры, стала жить в съемной квартире, устроилась на работу, нашла себе молодого человека. Это все птица проделала очень быстро, но для человеческой жизни вполне медленно, растянулось лет на шесть. Ей было трудновато, потому что скорости не совпадали.

Молодой человек очень ее любил, но не всегда понимал и поэтому страшно боялся, что она сделает что-то необычное. Он ее не пускал никуда одну, заставил уйти с работы – а ей там не больно-то и нравилось, устроил ей отменное гнездо, и она совершенно не страдала, потому что ждала главного – когда же у нее будет младенец, на которого она будет смотреть своими выпуклыми прозрачными глазами, в которых, если долго всматриваться, видны давно случившиеся события – все, что она видела когда-то.

У Симургов нет птенцов – они сразу рождаются взрослыми. И это очень волновало нашу птицу – она многое знала о мире людей, но этого не знала. Симурги ведь в человеческом понимании всегда счастливы, и им все подвластно, но так говорить – все равно что называть Луну загадочной, ведь мы всегда видим только одну ее сторону, да и ту очень издалека.

И вот у птицы Симург появился младенец.

Сбылось все то, чего она так хотела, и он смотрел на нее, а она на него, и шевелил короткими ручками и ножками, пытаясь взлететь, а она слегка улыбалась, и небо над морем окрашивалось в аметистовый, рубиновый, алый, и другие Симурги читали письмена и клокотали на своих скалах, и посылали ветры и волны.

Потом младенец вырос и стал смотреть на многое другое. Тогда птица Симург родила еще одного, и все было по-новому – ведь он был хоть и тоже младенец, но все же совсем иной: как соплеменницы его матери – у них есть много общего, но они все равно различны.

А потом вырос и второй, и третий, и прошло много лет, и время шло медленно, как и всегда возле Симургов, но настала пора улетать всей стаей туда, в тайное место на острове.

А наша птица Симург уже не могла стать частью стаи, потому что в человеческой жизни она забыла многое из своей природы.

Она часто уходила из дома и ловила воздух пальцами – она умела играть на струнах, но забыла, что это такое. Желание осталось, а чего именно – она не могла вспомнить.

Тогда она села перед зеркалом и посмотрела в свои глаза, в которых было записано все, что она когда-либо видела, и увидела те бесчисленные струны, веревки и провода, на которых она играла. Симург пошевелила пальцами и все вспомнила.

И еще увидела свою стаю, и остров, и тайну. Она уже получила все, чего хотела от человеческого облика и от младенцев, и захотела снова стать собой.

Но чтобы снова стать птицей, ей надо было все бросить и больше не возвращаться.

И тогда она затосковала по-настоящему, так, как не умеют Симурги, а умеют только люди.

Муж видел, что его жена меняется и угасает, но не знал, что с ней, и задаривал ее всем, что на глаза попадалось. А он для нее значил не так уж много – был только способом получить желаемое, но чего хотел он – ей было все равно.

Не все ли равно, в самом деле, что с ним станется? Была она птицей Симург и вечно ею должна быть. Нет над ней никого, да и под ней не надо. Есть только воля, горы, море и небеса. Людям этого не объяснишь, они только и делают, что взваливают на себя страдания, а если рядом кто-то свободен, щедро одарят толикой своих камней, чтобы не дать взлететь.

Такова их жизнь, но пора мне вернуться к своей – если бы птица Симург умела думать, то думала бы именно этими словами. Страшно, если оперение потускнело, если пальцы заскорузли, если цвета иссякли: и здесь она не могла оставаться, и взлетать не решалась.

Тогда ушла она ночью в горы, где нет чужих глаз, и попробовала вернуться в себя.

О, чудо!

Блестящие плотные перья, перламутровые с черными глазками, облегли ее тело, которое стало легким и узким, крылья распахнулись, подняв бурю, пальцы натянули длинные травинки и извлекли из них звуки. Сполохи света охватили край темного неба, и в домике неподалеку спящие дети увидели во сне стаю поющих птиц и смеющегося воздушного змея. Лицо птицы Симург утратило возраст и испустило сияние, и стала она вновь невидима.

Стала, как прежде, легче воздуха и оторвалась от земли, и отражали ее блестящие крылья свет звезд и шепот моря.

Всю ночь летала птица Симург, где хотела.

Ветер пушил ее перья, огромный глаз на хвосте смотрел в густое небо, и видела она то, по чему скучали ее глаза – рыбы плыли в толще моря, время не надо было ни подгонять, ни усмирять, мир снова был птице впору, а не мал и тесен или несоразмерно велик, как это было в человеческом облике.

Однако наступало утро, и птица, напоследок выплеснув на небо аквамарин, топаз, бирюзу и кораллы, вернулась в дом.

Дети ее спали, а муж – нет.

Он молча ждал за столом и, когда она подошла, с облегчением ожидая гнева и освобождения, молча поднялся и поманил ее за собой.

Шли они недолго. Выйдя на пустынный берег моря, птица Симург наполнилась покоем, улыбаясь человеческому нраву. И вдруг ее муж повернулся и… превратился в птицу Фаскунджи.

Это тоже птицы, но у них тело и голова львиные, а крылья – орла. У них предназначение – они хранят благородство, честь и справедливость, приходят на помощь в самый последний момент, когда силы уже на исходе и надежда истаяла.

Тогда поняла птица Симург, что он не только равен ей, но и больше во всем, и безропотно был счастлив ею, не беспокоя своей тайной.

И подумала она впервые, как человек – мы жили рядом и родили детей, скрывая свою истинную природу, и могли бы прожить так еще вечность, и, оказывается, многие знания недоступны даже для такого могущественного существа, как Симург.

И тогда засмеялась она – хоть негромким, но вполне женским смехом, и ей самой стало удивительно, почему она этого не умела раньше.

Вернулись они домой вдвоем, и смотрели на своих проснувшихся детей, и читали в глазах один у другого все, что видели в прежние годы, и чего не видели – тоже. Увидела она, как поднимал ее муж когтями в воздух слонов, и крылья его бросали тяжелую тень на корабли.

Увидела птица Симург, что все люди втайне носят иной облик и не должны его забывать, иначе тоска съест их рано или поздно – слишком тяжело быть только человеком.

И поняла она, что ее дети тоже когда-нибудь вернутся в свои исконные тела, более приспособленные для души.

И стая ее сородичей пролетела мимо, и видела их только она, а муж ее видел своих соплеменников, но оба понимали друг друга, как никогда раньше.

И знала птица Симург, что исполнила больше предназначенного, потому что произвела на свет больше потомков, чем ей было предписано, и видела их беспомощными, и учила, и растила их, и негромко смеялась, и посылала в небо перламутровые облака.

А еще она привезла со свалки рассохшуюся арфу, обновила ей струны и оставляла окна открытыми, чтобы ночами прилетали играть другие Симурги.

Айлар

Когда я увидел ее в первый раз, меня, кажется, сильно качнуло. Настолько заметно, что прохожий шарахнулся с тротуара и вгляделся мне в лицо. Потом ушел, неловко бурча под нос. Почему я это запомнил, сам не знаю. Может, потому, что она именно так мне потом все и описывала.

Хотя я ничего не помнил, кроме нее самой: улица вокруг размазалась пятнами. Такое может произойти с мальчишкой пятнадцати лет, который впервые увидел живые сиськи.

Может, дело в том, что я представлял ее себе по-другому. В нашей виртуальной болтовне она казалась небольшой уютной девочкой без особых претензий. На фотографиях толком было и не понять: сидит в толпе подружек, прячется за спинами, черт разберет, какая она. И еще интонация, такая робкая, как будто все кругом лучше нее.

И вот вы ждете, как себе представили, милую пони, а появилась – арабская скаковая лошадь.

Как-то все сразу поменялось – и жанр, и масштабы, и скорости.

Мне померещилось, что она на две головы выше меня. Потом оказалось, что мы вровень, но из-за особенного строения тела впечатление, как будто ее растянули – ноги неимоверной длины, и вся плавная, без резких изломов.

Да и вообще в жизни она оказалась совсем другая. Не знаю, как объяснить. Не во внешнем несовпадении даже дело. Это все равно, как всю жизнь читать про арбуз, представлять себе его вкус, цвет, аромат, но, когда он попадает тебе в руки реальный – все не так. Многомерно и неописуемо.

И с этого мгновения я перестал думать. Планировал безопасный маленький романчик с разведенной девушкой, а попал в смерч. У меня горели ладони – так хотелось ее трогать, гладить, сжимать. Она, не раздумывая, пошла за мной – во всех смыслах, и первые полчаса мы почти не разговаривали. В моем возрасте счет женщин идет на десятки, но не припомню, когда еще мне не понадобилось ни единого слова, чтобы девушка стала моей.

Да и не в этом дело. Моя налаженная жизнь понеслась, и было непонятно, лететь дальше или спрыгивать.

А ее имя меня до сих пор выбивает из седла, как выстрел.

Ее зовут Айлар.

* * *

Он шел навстречу. Моментально, как в кино про фокусы, оказался рядом со мной, и я впервые в жизни опьянела от запаха чужой кожи.

Что же я делала в этот день! Утратила волю и пошла, как будто я крыса, а он – тот самый крысолов из Гамельна. Но никакой опасности в нем не было – только влекущий к себе огонь, и это случилось со мной, взрослой женщиной!

– Извините, вы смущаете других клиентов, – возмущенно шипел пунцовый от неловкости мальчик-официант, небось администраторша послала его урезонить нас, и брови топорщились над переносицей, как крылья птенца.

– Да, секунду, – выдохнула я еле-еле, пытаясь нашарить остатки разума, но лысый парень влез ладонью мне под свитер, и все ухнуло в никуда.

Он ведь доктор, верно? Респектабельный и уважаемый, умный, как черт знает кто. Что он творит?! А я что творю?

Боже, храни нас.

До сих пор никто не сходил от меня с ума. Мне то и дело говорили, что я хорошенькая, предлагали всякие варианты – противные в основном. Собственно, и замуж я вышла потому, что тот мужчина первым сделал мне предложение по всем правилам – ходил знакомиться с моей мамой, все чинно и благородно, как я и не мечтала.

Но рядом с мужем у меня было постоянное ощущение, что замуж я так и не вышла. Он живет себе, и я живу себе, и у нас есть общие дети, которых мы оба сильно любим. Это стало проявляться постепенно, после нескольких совместных лет. Хорошо, что детей я родила почти сразу же, одного за другим, и мои бездонные запасы скопившейся за годы нежности нашли применение.

Наверное, для этого он на мне и женился: молодая, здоровая, глупая, ничего не требует, родит и вырастит годное потомство.

Мои чудесные дети! С ними я стала огромной, как Годзилла, и такой же бесстрашной и бессовестной, наделенной высшим благословением и тайным знанием.

Но запасов-то чертовой нежности у меня навалом, всю не истратишь, наоборот – ее все прибавлялось. И смертельная жажда сушила меня, бредущую в пустыне с отмеренным глотком воды.

И вдруг – лысый парень.

Очень долго не верила, что происходящее со мной – правда. Этот прекрасный лысый был со мной! С жизни как будто сорвали пыльную сетку, и все краски и запахи стали бить по нервам в сто раз сильнее. Надеялась ощутить облегчение, свободу, радость, но, кроме благодарности, первое время ничего не было. Благодарность за то, что я могу – оказывается! – так сильно действовать на мужчину.

Да за кучу всего благодарность, если честно.

Восемь лет в чужой стране!

Выходила на улицу – не понимала языка, все шипело, каркало и клокотало.

Пыталась разговориться с мамами на детской площадке – они смотрели настороженно и отвечали односложно.

Еда была непривычная, непонятно, чем они так восхищались в своей гастрономии, я все делала по-своему.

Адом!

Дом этот можно было только сжечь, а я там растила двух младенцев. Капсульная жизнь на чужбине: Интернет, кухня, собственная жизнь как неинтересный чужой сон.

Потихоньку я решилась впустить в свой мир других людей – нашлись подружки для поплакаться в жилетку, просто размять голосовые связки и хотя бы раз в неделю услышать что-то взрослое.

Иногда мне хотелось стать резиновым тугим мячиком и швыряться об стены, потолок, мебель, чтобы ощутить сильные прикосновения. Бешеная энергия в налитом теле била в мозг и, не найдя жерла, спускалась обратно и тлела.

Я придумала себе занятие – ходить быстрым шагом по городу. Бесконечно мерить шагами улицы, слушая музыку и глядя поверх голов и лиц. Это был чужой и надменный город, но, раз я в нем живу, надо хотя бы узнавать друг друга в лицо.

За месяцы ежедневной ходьбы я стала такой, какой всегда хотела быть, – тонкой, как лезвие кинжала. Подруги взвились. Ну что ж, не всегда им смотреть на меня сверху вниз.

Однажды я сротозейничала и не заметила, что на светофоре на меня задним ходом едет машина. За секунду до толчка передо мной пронеслась, как и положено, вся прошедшая жизнь, и вспыхнули дикие сожаления – я не успела вырастить детей!

Я не успела побывать в Нью-Йорке! Я не успела стать счастливой! Ах ты, сука!

И все это вылилось на несчастную курицу, которая с кудахтаньем вылезла из машины. Я лупила ее сраную машину своей длинной ногой, из меня вылетали шаровые молнии и взрывались на ее тупой башке. Я стала легче на двести килограммов говна!

И шла потом с мелкой дрожью во всем теле, но приятно опустошенная. Если любовь вовремя не применить к делу, она перегорает и становится гневом.

И вот среди такой жизни у меня появился он.

* * *

Самое удивительное в ней, конечно, были не ноги. Хотя и ноги тоже.

С тоненькими щиколотками и выпирающими косточками, узкими ступнями и длинными пальчиками.

Но при этих ногах, при оленьих глазах – ощущение своей полной ничтожности!

Как это могло быть?!

Сначала я просто упивался ею, так давно ни одна женщина не влюблялась в меня целиком и вся, до последней капли и клеточки, такая необычная, начиная с имени. Я думал, что для нее лучше держать все в тайне, но нет, она не хотела скрываться и прятаться, а я в этом случае заботился не о себе: мужчину можно ненавидеть за роман с женщиной, но презирать его за это нельзя.

Мы скользили на серфе по океанским волнам. Только что были на самом верху, и тут же – бульк! – почти тонем. Снова лезем на доску и ловим волну – и опять тонем.

Она была уникальна хотя бы потому, что совершенно не понимала своей ценности.

Нет, женщины – непостижимые существа. Ей надо было объяснять, что нельзя, просто опасно со всеми быть доброй, участливой и внимательной. Что надо высоко и надменно нести голову. Везде одни и те же правила для достойных женщин – а быть открыто рядом со мной могла только достойная женщина, чтобы я был спокоен и не ждал подвоха.

До меня вокруг нее постоянно вились какие-то мерзавцы. Стервятники!

Разведенная красавица с детьми – лакомая добыча. Она же как испуганный ребенок, которому необходимо прислониться к сильному. Пришлось открыто застолбить место и научить скользить взглядом по головам.

Смотреть, трогать, вдыхать запах, расслабленно валяться рядом и внимать щебету – я весь, от макушки до пяток, был обожаем.

Я хотел, чтобы она осознала свое благородство, свою утонченность, свою чистоту. Она не доверяла себе и слушала каких-то предельно наглых дур, которые все время старательно держали ее голову низко опущенной.

Как на нас смотрели, когда мы шли вместе! Мы были как парочка звезд, мужчины завидовали мне, а женщины – ей. Это кружило голову, каюсь. А кому бы не вскружило?!

Прекрасное французское кино с открытым финалом. Да до того финала еще жить и жить!

И мы жили, как в медовом тумане.

Только до той поры, пока не начались разговоры.

Вся ее прежняя жизнь, начиная с детства, копила в ее голове ржавые железяки. Должно быть, это все так и лежало бы там спокойно и безопасно, если бы не я. Мне этого не надо было двести лет, но вот так оно случилось: железяки прорвались и вылетали с кровью и визгом. И каждую рану надо было вылизывать отдельно.

А они не кончались. Кажется, она вся уже состояла из ран, боли и крови.

Разговаривала со мной часами – и когда я приезжал, и по телефону, и в Сети.

Она разгребала с детским упорством обломки прежнего и строила всю свою будущую жизнь на том, что мы будем вместе.

Я так далеко не заглядывал. Сейчас хорошо, и не надо трогать. В моем маленьком городе исчерпались все запасы привлекательных и свободных женщин, я давно скучал, обрастая мхом, и вдруг – такой подарок.

Иногда слишком ценные дары тяжело вынести.

Говорят, Александру Македонскому были преподнесены в дар великолепные стеклянные сосуды. Они ему очень понравились, но он приказал их разбить. Когда его спросили, почему он странно распорядился, Александр ответил:

– Я знаю, что со временем эти стеклянные сосуды были бы неизбежно разбиты, один за другим, руками моих слуг. И каждый раз после такой потери я бы огорчался и гневался. Так не лучше ли одним сильным огорчением сейчас устранить поводы для многих огорчений в будущем?

Но ведь может быть у женщины хоть один недостаток?!

* * *

Мне грезилось, как мы живем вместе.

Он, я, мои дети.

Его дочь приезжала бы к нам в гости, оставалась ночевать. Я бы усаживала всех за большой стол в оливковой кухне и угощала, угощала, угощала!

Обязательно куплю красивые тарелки и фужеры. Кухня когде еще будет, а тарелки дадут радость прямо сейчас!

Вот же эта прекрасная жизнь, совсем близко, в одном шаге.

Поговорив с ним об этом, я вдруг обнаруживала, что шаг вовсе не один, а гораздо, гораздо больше.

У меня там работа, у меня там мама одна. У меня там дочь, говорил он, куря у балконной двери. Немного тянуло холодком, но это от сквозняка.

Я тоже брала сигарету, и мы курили вдвоем.

Послушай, говорила я.

Ты столько мне даешь. Ты открыл мне – меня.

И удалил от меня подруг, которые меня уродовали. Они же просто тебе завидуют, что у тебя с ними общего, думай о своей репутации, они непременно тебя запачкают, говорил ты.

Конечно, ты был во всем прав.

Я ограничила круг общения, стала осмотрительной, и как-то само по себе получилось сближение с совсем другими людьми. Теми, у кого было чему поучиться.

Я тоже могла сделать для него кое-что, и совсем немало. От него требовалось всего лишь согласие на переезд. Я рисовала нашу совместную жизнь, его новую работу, продвижение вверх, новых друзей. Это же так привлекательно, по-моему.

Он не отвечал и даже не смотрел на меня.

Иногда заводил разговор о том, чтобы я переехала к нему.

Куда?!

Что я там буду делать? Где буду работать? А дети? Я не могу увезти их от обожаемого отца, хоть он и был паршивым мужем.

Мы там закиснем оба, говорила я. Тебе же надо расти! Это столица, здесь столько возможностей, а там мы будем только объектом для пересудов.

Он снова выходил курить и смотрел на этот город пустым вглядом.

Иногда мне казалось, что он его ненавидит.

Или пуще того: боится.

Но сколько времени еще будет продолжаться эта рваная неполноценная жизнь?! Я туда не поеду. Он сюда не приедет.

Когда ты приведешь к нам дочку? Давай ее познакомим с моими мальчиками!

Он отмалчивался.

Он приезжал раз в месяц, ну от силы – два и оставался на пару дней. Мы не успеваем привыкнуть к тому, что живем вместе, как ему уже пора обратно.

Это вырывает мне сердце. Когтями, одним ударом. Сколько можно?! Все тянется, тянется.

И холодок вовсе не от сквозняка.

Однажды у меня страшно болела голова после нашей очередной ссоры, а он молчал на кровати. Полностью расслабленный, как рысь после охоты, лежал и созерцал треклятую ловлю тунца японскими моряками. Я хаотично слонялась по дому, как будто у меня топор в башке, иногда постанывала и жаловалась – никакой реакции.

Меня прорвало.

Почему меня нельзя пожалеть?! Я нужна, только если здорова, весела и безмозгла? Почему ему не приходит в голову, что я тоже могу заболеть!

– Поставь ноги в таз с горячей водой, – отозвался он.

Да твою же мать, доктор!

Пришлось ему все-таки, недовольно пыхтя, сделать над собой усилие и позаботиться обо мне.

Люди любят, ссорятся и все равно беспокоятся друг о друге – так я вижу семью. Для меня он – семья, а я для него что?

– Не кури, мамочка! Ты заболеешь и умрешь. Какой смысл в том, что я о тебе волнуюсь?! Тебе же все равно! – впадал иногда в истерику Старший.

Мой золотой мальчик! Как он обо мне заботится. Мне это так важно. Если бы кто-то взрослый так переживал за меня, я бы прекратила свои манипуляции с сыном и его тревогами.

Опять занесло в пустыню с отмеренным глотком воды. Неужели я опять не такая?

* * *

Она все время говорила.

Если я успевал зажать ей рот рукой и увлечь в любовь – была отсрочка на некоторое время. А потом наступало неизбежное: на нее накатывало облако тревоги, и она говорила.

Вначале было понятно – ржавые обломки, залечивание ран. А потом уже непонятно – спор в одни ворота.

Я не мог отвечать, потому что терял нить на десятой минуте.

Вообще-то мне просто хотелось быть с красивой, удивительной женщиной. И более ничего.

А тут монолог непрерывный.

Он не предполагал моего участия – ей надо было говорить, выплескивая следующий слой страхов и надежд. Объектом всего на свете стал только я.

Когда мы были порознь, она звонила и начинала говорить. Я немного отвечал, потом клал мобильный телефон на подоконник и уходил на балкон курить.

Там был мой город.

Мой маленький, неказистый городишко, в котором я могу ходить с закрытыми глазами и знаю всех его придурочных жителей.

Здесь каждый поворот сообщает мне радость – невеликую, но неизменную.

Я всегда знаю, в какой стороне лежит море.

Местные жители делают вид, что им плевать на него, и даже садятся к нему спиной.

Бывшие моряки хрипло ненавидят его вслух, играя в нарды.

Купаются только приезжие лохи!

Но оно тут. Мне нужно смотреть на него, когда заходит солнце. Мне нужно просто знать, что в любой момент я смогу его увидеть.

И что, если выйду из дома в шортах и шлепках, то пройду вон той улицей и встречу своих ребят.

Мы вместе пинали мяч в пыли, переживали сырые беспросветные зимы, кутили в местных подвальчиках. Мой слух ласкают их грубые голоса, неправильная речь, от которой, что бы ни случилось, веселеет на сердце, и им всегда интересно послушать, что же я расскажу.

Летние ночи здесь влажные и душные, и нигде в мире нет таких свирепых и кровожадных комаров-людоедов, их все ненавидят и преследуют, но в то же время и гордятся ими – какая-никакая, а достопримечательность, печать уникальности, так сказать.

Я люблю возвращаться в свой двор – страшненький, но родной. Чьи-то головы торчат из окон – вскидываю руку и спрашиваю что-то необязательное, мирное и тут же забытое.

А Айлар тянет куда-то прочь из этого – кому рая, а кому и болота. Почему она не может просто быть со мной?!

Однажды мне приснился путаный сон – ее дети, мать, сестра, ее друзья и подруги, все они толпой тянулись ко мне и хотели обнять, бесконечные лица, которые отныне я обязан был принять как своих родных, и воздуха все меньше, круг смыкается, лица все ближе, теснее, крупнее, я не хочу, не хочу, выпустите меня отсюда!

Еле выдрался из сна, измученный и словно избитый.

Наверное, с перепоя улегся неправильно и надавил на сердце.

Однажды Айлар приезжала сюда.

Ходила по городу, как диковинная птица, за ней шелестели голоса и крались соглядатаи. Купалась в море, загорала на нашем диком пляже. Кажется, ей тут было как на транзитной станции: неважнецки, но ненадолго.

Она очень хотела познакомиться с моей мамой, но не вышло, та – конечно же – отказалась подпускать к себе «неизвестно кого, неизвестного роду-племени, да еще и с двумя детьми».

Может, оно и к лучшему, но Айлар и мой городишко остались друг другом раздражены.

Что будет, если мы станем жить в моем городе? Я стану посмешищем. Это все равно что привести в дом Пегаса.

Иногда мне хочется писать ей письма, потому что разговор нам неподвластен.

«В один прекрасный день ты прочтешь это письмо».

Вот так я хотел начать его.

«Но никто не знает, каким будет этот день на самом деле. Может, тебе просто надоест, или тобой овладеет любопытство, может, тебе будет плохо и ты захочешь меня вспомнить, а может, наоборот, тебе будет весело и ты понадеешься, что это письмо тебя позабавит. Может, ты подумаешь, что в этом письме вдруг окажется ответ на очень сложный жизненный вопрос.

Но…

Но я еще сам не знаю, что тебе напишу.

Сейчас ночь, я жду твоего ответа утром: сможешь ли ты приехать в мой город?

Почему-то именно сейчас я сел писать это письмо и хочу сказать тебе, что очень хочу тебя увидеть и встретить тебя. Мое желание – запомнить этот день надолго и дать запомнить его тебе тоже. Такое ожидание я, наверное, не почувствую еще очень долго.

Я сейчас не прощаюсь. Я просто хочу тебе сказать, что желаю всех наших встреч. Моя необычная, жизнерадостная, прекрасная иностранка.

Мне сейчас это очень важно, и надеюсь, это станет важным и тебе. Я надеюсь, что где-то там, в твоем сердце, в твоей памяти и в твоих чувствах, я найду себе место.

С ТОБОЙ. ХОЧУ. ВСЕГО».

* * *

Где твоя родина, девочка Айлар?

Густые ветки тутового дерева свисают почти до земли. Дерево-то растет на соседнем участке, но вот плодов хозяевам оттуда не зацепить – все они достаются мне. Соседка возмущается из-за забора, а я молчу, согласно кивая, и очищаю очередную ветку.

Запах стоит одуряюще-пряный. Так много смешалось оттенков – это пахнут кружевные деревца белой сирени, утомленные собственной тяжестью головки желто-розовых роз, строгие ирисы и застенчивые нарциссы. А чуть попозже засияет маленький кустик жасмина. Он совершенно особенный – если потереть его лепестки между пальцами, то будет пахнуть бабушкиными духами из ящичка трюмо.

Наш двор – огромный, зачарованный лес. Старые толстые сосны укрывают своей тенью все вокруг. В центре растет самая широкая, ее могут обхватить только двое взрослых. Ей много лет, больше, чем всем остальным. Мне трудно осознать, что такое «много», если оно больше десяти, и это завораживает. А возле дома высокая, грубовато сколоченная беседка – по ней струится виноград. Две широкие, покореженные временем дорожки уходят в самую гущу маленького леса. Там, в глубине, мой любимый старый инжир. Говорят, на него нельзя забираться – дерево обманчиво крепкое. А я просидела на нем все свое детство. Может, это к удаче?..

За моим окном разросся шиповник. Одной стороной он прислонился к сараю – густой, колючий, покрытый миллионами крошечных розовых бутонов. Он такой высокий, что даже задрав голову, все равно не увидишь вершины розовой горы.

Жарко… воздух как будто плывет. Очень тихо. Никого нет, только я слоняюсь по двору. Я обхожу свои владения, и первым делом – домик. Я построила его сама. Царапая ладошки, я таскала для него доски и куски фанеры. В нем только я, только я одна. Тихонько пою, обстругиваю кухонным ножичком тоненькие веточки. Мне хочется думать, что этот домик хоть немножко похож на типи. Вот если бы еще научиться высекать огонь…

Во дворе еще много уютных закоулков. В дождь или просто так можно играть на голубой открытой веранде. Постаревшая ее краска пошла множеством маленьких трещинок. Тяжелые воротца проседают, и нужно изо всех сил дернуть на себя, чтобы они поддались. Веранда открыта с двух сторон, на нее выходят окна нашей сумрачной гостиной. Когда я выучила буквы, то немедленно захотела сообщить об этом всем на свете и гордо начертила на стене террасы: «Мыру мрр!» – и пририсовала разнокрылого голубя. Я так ярко вижу его сейчас, намалеванного синей гуашью на щербатой фанерной стенке. Иногда я оборачиваюсь и вижу маму в окне – она наблюдает за мной сквозь стекло. О чем она думала тогда?

Сейчас-то я знаю, о чем она думает.

Мама ломает руки – как, как она могла отпустить меня так далеко, в чужой край?! А мне уже нет пути назад. Там нет моего мира, моего двора, нет места для меня.

* * *

Каждый раз я еду в столицу взбудораженным. Там меня ждет моя гурия, моя пери, моя Шахерезада. Жаль только, что вместо сказок она мне рассказывает, что я делаю не так. И как много она от меня ждет. Иногда у меня чувство, будто она стоит в вагоне уходящего поезда, уцепившись за мою руку, и не отпускает, а я не могу решиться прыгнуть и уехать вместе с ней. И она тоже еще может прыгнуть – только сюда, ко мне, на мою землю, остаться со мной.

Но я знаю, что ей надо больше. Не могу потянуть ее силой и заставить отказаться от неведомой дороги на поезде. Не знаю, что тут можно решить, не знаю. Но знаю, что с ней в мою жизнь вернулось волнение. Наверное, про нас можно снимать кино, над которым девочки проливали бы литрами горькие слезы. Не от горя, нет. Оттого, что мало у кого есть такая восхитительно душераздирающая история любви, не имеющая никаких выходов.

Вообще ни одного выхода, кажется.

Недавно мы проснулись вместе, и она, непереносимо милая после сна, стала дурачиться. После долгой возни и торговли уговорила меня на завтрак в постель. Я нехотя поднялся, и тут она добавила, чтобы я намазал ее детям хлеб с маслом.

Черт побери!

Зачем я тут?! Мало того что они за стенкой и приходится с ними как-то разговаривать, так еще и завтраки готовить. Так, все брошу к черту и уеду.

У этих детей есть отец.

Как подумаю, что рано или поздно придется сталкиваться с ним и еще с кучей ненужных мне людей…

Здесь – я, а вон там – ее мир. Не надо переходить границу.

А ведь в нашем мире для двоих столько красоты и радости!

Она такая манящая, со своими источающими свет глазами, длинной шеей, постоянно взмывающими руками, нежная, как пух белой цапли.

Ну пожалуйста, Айлар.

* * *

Как только не коверкают мое имя!

Айнур, Ялла, Алла, Айгюль или Лара. Это еще самое милое из всего, остальное я просто смахнула из памяти. Но откликалась на любой вариант – для них же так сложно запомнить мое ужасно необычное имя!

Но он отучил меня и от этого. Айлар – персидское имя, означает «лунная душа». Не отзываться и исправлять! Пусть запомнят, как правильно, у всех есть своя гордость.

Гордость – его второе имя, хотя он не заносчивый. В этом народе вообще есть нечто особенное – умение нести себя так, как будто ты принц Аравии или нобелевский лауреат. Это надо уметь, конечно.

Главное, на пустом месте.

А я так не умею. Мне надо точно знать, за что я собой горжусь. А пока ничего такого нет. Ну, хорошо, есть – дети. Но они сами по себе чудесны, моей заслуги в том самая малость.

Мне столького хочется! Я еще совсем ничего не сделала, но столько могу!

Пожалуйста, посмотри на меня внимательно! Я – твой главный трофей. Я – женщина, которая будет тебя вдохновлять.

Я знаю, тебе нравится на меня смотреть, но разгляди во мне что-нибудь другое.

И я уже купила новые тарелки.

Выбирала долго и придирчиво, я очень прагматичная, сравнивала толщину и симметричность, остановилась на четырех. Светло-серенькие, с рельефом по краю. Страшно модные!

– Мы будем на них есть каждый день? – восхищенно выдохнул Младший.

– Ноги отвалились уже, мама, сколько можно, пошли домой, – заныл Старший.

А лысый отравил мне всю радость своими нравоучениями. Понимаю про экономию и аскетизм, но ведь я тоже зарабатываю, нет?!

Он говорит – как ты странно готовишь, в жизни ничего подобного не ел. Но ест-то с удовольствием!

Знаешь, милый, зачем делают художественные портреты? Чтобы показать скрытое. Мне очень хочется сделать черно-белую фотосессию, и ты увидишь меня не только восхищенной тобою, но и печальной, и тоскующей, и мечтательной, и полюбишь меня разную.

Моя родина – рядом с тобой, когда я слышу твое дыхание, чувствую запах твоей кожи. С меня слетели оковы и латы, нет запрещенного, стыдного, грязного, чужого, я гладкая, как яйцо, проглоти меня целиком.

Называй меня по имени и никогда не путай его. Не потеряй меня, умоляю.

* * *

Я решился на это.

Я все сказал и уехал.

Не хочу думать о том, что с ней будет. Господи, как я устал.

Моментально всем стало известно, что мы расстались. Почему в это вовлечено столько народу?! Я просто устал, оставьте меня в покое и ее тоже.

Мы медленно и осторожно разорвали живые ткани. Нельзя было так срастаться. Теперь мы не будем целыми сутками разговаривать, делая работу одной левой и изредка удостаивая остальной мир минуты внимания. Теперь я могу не платить за ее квартиру, не тратить денег на поездки и на связь. Мне не нужно больше ходить в гости к людям, среди которых я чужой.

Мне вообще не надо думать о ее несчастьях и проблемах. Кончено! Я не мог их решить, и все, что сделало бы ее счастливой, было мне неподвластно.

Когда-то мне было пятнадцать. Утром после той ночи первого поцелуя я убирал кухню и увидел бокал со следами помады на краю. Помню, я очень долго смотрел на него. Это был след ночи и след женщины. Это знак, что я был не один ночью, это знак, что женщина ушла утром. Я общался с ней потом и с многими другими, и были другие поцелуи тоже.

Но это было первое переживание, которое во мне вызвала женщина.

Яркое, как след той красной помады на краю. На краю бокала…

Много лет прошло. Я встретил тебя, и мир вокруг погас. Ты мне ценна. Ты моя. Я тебя ласкаю, целую, вдыхаю, впиваюсь, обожаю, люблю, забочусь, даю тепло, даю внимание, поддержку, я рядом, я есть…

Озноб тревоги, судороги гордости, сырая прохлада неуютности, липкие ладони страха, отек самолюбия, скулящее равнодушие одиночества, гордость отчаяния. Все…

Все позади. Есть я и ты. Ты моя. Ты ярче всего, что было и будет.

Баста.

Мне можно все.

Я свободен.

Вечером ребята потащили меня в пивной бар, сняли для меня девицу.

Кажется, это было преждевременно.

* * *

Двое суток я плакала и спала.

Дети остались у отца, я взяла отпуск.

Мне сейчас никто не нужен. Пожалуйста, дайте поспать.

Почему не делается трансплантация головы? Отрезал старую, пришил новую. Только эта новая должна быть выращена в лаборатории. Интересно, в новой голове тоже заведется живность?

Не буду пить таблетки, я управляю собой.

Разговаривала с подругой, она думает, что уже очень старая и все знает. Смотрит, и жалеет, и применяет любимое средство против самобичевания – перечень достижений и наград.

– Ты такая молодая, а у тебя двое отличных пацанов, – настойчиво напоминает она мне. – Ты нравишься людям, ты красавица и ты очень упорная. В чужой стране нашла работу! Тебя сняли на обложку журнала. Не тормози.

– Да-а, – ною я, – во-первых, не на обложку, а на разворот. А во-вторых – второй раз развожусь! Почему нельзя вернуть мне хоть немного любви?!

– Дорогая, – выдыхает табачный дым подруга, – у всякого человека можно взять только то, что у него есть. Если у него есть любовь – ты ее получишь. Если нету – какого рожна он может отдать?! Это ведь так просто!

Наверное, я правда тупая. Не понимаю таких простых вещей. Но я чувствую только, что разрезана наискосок. И это никак не зарастает.

Да, я была неправа, я слишком много говорила. Но он же старше меня, он же понимал, что мне нужно вылечиться! Почему не отнестись к больному как… к больному?!

Но двух дней вполне достаточно для того, чтобы кишки хотя бы перестали вываливаться наружу.

Мы разделены, все кончилось. Что тебе еще надо?!

Он все пишет и пишет, как ему плохо.

Мне плохо тут, ему плохо там. И что же мне прикажете делать?!

Девочки визжат – не отвечай, не пиши, пусть мучается!

Друзья ласково гладят по голове и утешают тем, что он мудак и я найду настоящего. Да мне нормально, я ведь давно ощущала сквозняк.

Если бы не мои друзья, я бы, наверное, упала на землю, как пустая шкурка от змеи. Они вдыхают в меня воздух, тормошат, выкладывают надежды – одна ярче другой. Сильная, как амазонка, прекрасная моя подруга взяла меня на буксир. Хочешь новую работу? Будет тебе работа. Хочешь ему работу? Будет и ему работа, тут, в столице!

– Только пусть сначала женится, иначе я не играю! – орет в трубку ее муж.

Мы хохочем, и я громче всех. Я привыкла к роли рыжего клоуна и никак из нее не выйду.

Разве меня нельзя полюбить просто так?

* * *

Я как чертова Золушка после бала, и все превратилось обратно в тыкву.

Были несколько угарных лет, и я сам поставил точку.

Напряженно слежу за ней в Сети: ага, уже кутит с какими-то болванами! Не успела после меня остыть кровать, как мгновенно отправилась утешаться.

Не могу вынести, не хочу даже представлять, что она с кем-то другим. Звоню – голос печальный, отвечает односложно: да, я люблю тебя, но мы уже не вместе, ты забыл?

Но я все еще за тебя отвечаю, кричу я. Ты забыла все, чему я тебя учил?! Не беги себя раздавать! Цени себя, хотя я этого не смог сделать, да, да, не смог.

Я так не хочу, чтобы она отрезала мне пути окончательно. Как будто жду, что вот-вот что-то решится само собой.

Милая, тебе нужен кто-то другой, не я. Иначе наша сказка не превратилась бы в твой слезный монолог. Наверное, я не оправдал твоей любви. Допустим, ты «бентли», а я – трактор.

Черт.

Ее подруга как-то обронила, что самый идеальный мужчина – мистер Дарси, который проявлял себя действиями, а остальные просто приходили насрать девушкам в сюжет.

Смешно, да. Укол попал в цель. Хотя я этого Дарси знать не знаю и одной левой разделаю.

Но еще я не знаю, выдержу ли уходящий поезд повторно. Вчера опять снял девицу, снова сказал спасибо и отпустил. Черт! Когда же это закончится?!

* * *

Ездили на могилу святого Габриэля. Мальчишки таращили глаза и рассматривали монашек, виноград, лампадку и бутылочки с маслом, прониклись всеобщим благоговением и притихли, и послушно выполняли все мои указания.

– Положите руки на землю и загадайте желание. Молча подумайте об этом, сосредоточьтесь, не вертите головами.

Старший прикрыл глаза и зашептал:

– Хочу, чтобы на всей планете был мир, и чтобы люди не болели, и всем было хорошо.

Господи, кого я родила?!

Младший пошевелил своими пухлыми пальчиками, старательно уложенными на землю, и сказал очень серьезно:

– Я хочу шарик «йо-йо»!

Как же хорошо, что я их родила.

Ничего от них не скрываю, и они не задают вопросов. Может быть, я неправа – не принято делать детей свидетелями взрослых страданий.

Он не любит моих детей. Хорошо, ладно, он не обязан. Но мне так остро жжет сердце, когда я думаю о том, как они его встречали – со щенячьим восторгом, прыгали и чуть не облизывали. Почему они, такие маленькие люди, умеют любить не в ответ, а просто так?!

Ты не подпускала меня к ним, упрекнул он в очередном письме. Не понимаю, что это значит.

А каково было бы без детей? Если бы мы встретились тогда, когда я была еще без них. Не было бы причин уходить от меня?

– Чему я вас научила? – спрашиваю у детей.

Младший задумался и старательно перечислил:

– Ну-у… вести себя В ОБЩЕСТВЕ, не пить колу на диване, не брать чужое без разрешения…

Старший повел рукой и сказал:

– Любить.

Полчаса хрипела и задыхалась.

Мои такие разные, незаменимые, мои бальзамы для сердечных ран и капли жизни.

Подруга, которая безоговорочно возненавидела моего мужчину после разрыва, добавила, что, если он вернется, она его снова полюбит.

– Вы слишком много слов употребляете, – с досадой сказала она. – Мужчине не пристало столько базарить. Тонете в словах, и смысл теряется. Он просто должен прийти и что-то сделать, а не оправдываться.

Все правы. И он, и она, и все. А мне предписано только ждать.

* * *

Ты – это как купаться в дождь летом. Никто никогда не идет купаться в дождь. Ты внутри моря, и вдруг неожиданно пошел дождь. Летний, теплый, приятный. Теплое море вокруг, и теплые капли с неба смывают соль с губ. Ты в воде и так близок к небу. Шум прибоя с шумом дождя. Ты чистый и первобытный.

Я не верил в последний шанс, у меня их было много.

Позавчера я выпал из окна второго этажа. Да, смейся надо мной. Ничего не случилось, просто я был так пьян, что вывалился из очень низкого окна, в полете зацепился за бельевую веревку и все-таки рухнул вниз.

Так, ничего особенного. Царапины, ушибы, немного хромаю. Главное – нет сотрясения, потому что все помню.

Все помню.

* * *

Я восхищаюсь женщинами, которые находят наслаждение в одиночестве. Умеют быть счастливыми сами с собой, и почему-то они никогда не бывают одиноки. Почему так парадоксально все устроено: кто-то не выживет один, но он всегда один, а кому-то дано все сразу и даже то, что ему не очень-то и надо?!

Читаю бесконечные психологические статьи: двенадцать способов стать богиней.

Восемь отличий девочки от женщины.

Семнадцать признаков, что ваши отношения нежизнеспособны.

Почему нигде ничего не написано вот о чем: если два человека любят друга друга, зачем они расстаются?!

– Давай рассуждать логически, – прихлебывает кофе подруга-старая-черепаха. – Вот два человека, и между ними не было измены. Нет третьего лишнего. Нет предательства, мошенничества, нет ничего такого, что нельзя было бы простить или отыграть назад. По мне, расставаться им – самая большая бессмыслица и расточительность. А может, на вас порчу навели?!

Логика – хорошая вещь, успокаивающая. По ней все неизбежно должно наладиться.

– Если бы мой муж сказал мне – поехали в горы, я бы поехала. И заметь, я вовсе не из послушных женщин, – добавляет старая-черепаха.

Я бы тоже поехала. Куда угодно.

Только он никуда меня не позвал.

* * *

Лето приближалось к порогу, уже ночами дети спали раскидавшись, и город окончательно оттаял после мерзлой ветреной весны.

Айлар сидела на кухне и рисовала.

Шариковой ручкой, потом пером и тушью.

Рисовала на больших белых листах мелкие детали, тщательно выводя каждую ресничку и лепесток. Фигуры появлялись сами собою, переливаясь одна в другую – ветки и кошки, соловьи и корабли, фрукты и глаза. Штрихи то ложились тонко и ровно, то завивались виноградными усиками, и с каждой полностью проявившейся фигурой словно спелое яблоко падало с дерева в подол Айлар.

Лист должен быть весь заполнен, а чем – он сам подскажет.

Черно-белая картинка говорила ей больше, чем цветная. Она предлагала выбор.

За долгое время накопилась уже целая галерея рисунков. Айлар заканчивала один и тут же брала следующий лист, как будто из нее тянулась неистощимая река, и в конце концов эти рисунки сложатся в одну целую огромную картину.

Может быть, эта река, как и всякая другая, вливается в море.

Может быть, река приведет ее к заветному морю, которое ее ждет.

Про которое она всегда будет знать, даже с закрытыми глазами, в какой оно стороне.

Ночная история

Это было в те далекие и непрекрасные времена, когда в городке Б., как и во всей моей погибающей стране, было темно, холодно и страшно.

Мы веселились как умели – нашли квартиру без родителей и приглашали туда толпы разного народа, который тоже хотел веселиться.

Квартира быстро прославилась – скоро и приглашать не надо было, сами приходили и с собой еще людей приводили.

На такую прорву угощения было не напастись, и скоро установилось взаимовыгодное правило: наш «салон мадам Рекамье» – ваша пайка.

В основном нашествие жаждущих хлеба и зрелищ крепчало к вечеру, и кого только мы не перевидали! Кто только не пил кофе из наших рук, кто только не плакался в наши жилетки, кому только я не гадала по ладони, кто только не травил баек из своей или чужой выдуманной жизни!

Но очень скоро они все для нас стали на одно лицо.

Мальчишки-переростки, живущие как цветы, не обремененные заботами, кроме как найти денег на выпивку-сигареты-шмотки сейчас и найти богатую невесту в перспективе.

Или такие же изнывающие от скуки девицы, как мы.

Иногда приливом приносило и сравнительно интересных персонажей.

Трое молодых нуворишей из столицы приехали в городок Б. по делам и были готовы один вечер потратить на развлечения.

Собственно, они были приятнейшие люди – если вынести за скобки, что сидели до утра, не заморачиваясь тем, что мы зеваем с выворотом челюстей, и разговаривали почти все время исключительно друг с другом.

Мы выполняли при них обязанности живых букетов – даже гейшам уделяют больше внимания! Сидели в красивых позах на диванчиках, изредка выносили пепельницы и варили кофе; и внимали, внимали, потому что из всего того сброда, с которым мы якшались, эти трое были первые по-настоящему серьезные и успешные чуваки.

Все трое были женаты, и это сильно облегчало общение: можно отменить боевую готовность номер один и расслабиться.

Давайте мы их как-нибудь назовем: например – Толстяк, Пират и Красавчик.

Толстяк был просто мумсик обыкновенный, одна штука: потомственный миллионщик, вечно в роли «папиного сыночка» – все детство провел в роскоши, не ведал голода и нужды, даже в то тяжелое время жил как у Христа за пазухой и был самым приятным человеком из всей компании.

А с чего бы это ему не быть приятным? Счастливый человек, от природы добрый тюфяк, немного принц в хрустальной башне, и верил исключительно в добро. Это и называется – инфантил в чистом виде. Женился на такой же маринованной принцессе и радовался новорожденному сыну, делая для него все-все – по образцу собственного отца.

Такие не бывают главными героями – потому что ровны и комфортны до зевоты, но дружить с ними приятно – никому не завидуют, ни о чем не жалеют, ни в чем не откажут.

Не судите наш меркантилизм: мы-то были дети интеллигентных родителей без гроша в кармане и искали себе перспективных женихов. А если жениха не получится – хоть рассмотреть вблизи, какие они бывают прекрасные.

И как раз перейдем к Красавчику.

Этот парниша был чистейший Жюльен Сорель – или, точнее, Клайд Гриффитс: хорошенький мальчик из бедной семьи, творческая натура с большими запросами, которого купил для своей дочери-толстухи циничный миллионщик, – нет, ну я о таких только в романах читала! Он без усилий освоился с ролью преуспевающего денди, но ясно понимал, что все это принадлежит не ему, он пользуется дарами Небес временно, и азартно зарабатывал свое личное благосостояние – чтобы осуществить в манящем будущем тайно лелеемую мечту: дать деру из золотой клетки и найти Настоящую Любовь.

По профессии он был – кто бы сомневался! – художник.

Третий…

О, третий был страшный человек.

Пират напоминал волка, которого приручили и надели дорогой ошейник, но соваться его гладить, как собачку, – себе дороже, молча полоснет клыками и даже не съест.

Он из всех троих зарабатывал с нуля и без дураков сам: никаких влиятельных папенек, никаких богатых жен, выгрыз себе место под солнцем теми самыми клыками, женился патриархально – но по любви, как ни странно, нарожал троих детей и планировал еще двух – свою жизнь он лепил как гончар мягкую глину.

Впрочем, амбиций хватало у всех троих: они принадлежали к молодой финансовой элите, почти раритеты в нищей стране, вовремя почуявшие, куда ветер дует, и продолжавшие нестись вскачь на коне интуиции: вкладывали деньги осторожно, но быстро и точно, покупали землю, строили виллы, и много и возбужденно об этом говорили.

Все-таки они были молоды и не успели отупеть от потока денег – сущий Али-Баба в волшебной пещере до приезда сорока разбойников.

Правда, Толстяку стало в тягость говорить о виллах так долго, и он потихоньку переключился на нас – рассказывал вполголоса о каком-то молодежном фестивале в Копенгагене, на котором побывал прошлым летом.

Мы открыли рты и ахали с искренней завистью Золушек.

– …а зачем тебе место на кладбище?! – раздался посреди мирно журчащей партии экспансивный вопль Красавчика. – Ладно – землю скупать, да хоть конюшню заводить, – но могилу себе готовить?! – Как и полагается продавшемуся художнику, он нес в плебейские массы элемент богемности, высокой духовности и нонконформизма.

Ну нес в меру своего понимания всех этих прекрасных и бесполезных «измов». Их все-таки полагается знать, чтобы не потерять привлекательность для своей хозяйки – богатой толстухи: не за одну же красоту его купили, а и за деликатные манеры и горние сферы! Ну и не забыть, чем очаровать прекрасную незнакомку – в надлежащее время, когда придет момент удирать из золотой клетки.

Красавчик хватался за свои прекрасные кудри и дергал их в ужасе от известия, что – силы небесные, какой моветон! импосибль! – его друг Пират недавно приобрел места на кладбище для матери, для себя и жены.

– Да, – ощерившись, кивал Пират, – там и камни уже лежат, и даты выбиты – рождения, и прочерк – для даты смерти. Ну и что тебя так взбодрило?

Мы воззрились на происходящее с любопытством – и только: для нас, мечтавших к лету обзавестись хотя бы новыми купальниками, все обсуждаемые ценности ничем не отличались от фамильных бриллиантов дома Виндзоров: человек богат, а значит – свободен и всесилен, что хочет, то и покупает! Мало ли, может, это так принято в высших кругах – покупать кладбища, просто мы не знаем, – а чтоб не выглядеть лохами, будем вежливо молчать.

– Как ты не понимаешь, – застонал Красавчик, забегав взад-вперед, – это же не по-христиански! Это чудовищно – ты что, не веришь в существование души?! Тебе всего лишь двадцать семь – и ты уже видел свой надгробный камень, о, ужас!!

Приятная светская беседа поменяла жанр.

Мы высоко подняли брови и стали думать, как их выпроводить.

– Хотел бы я посмотреть на тебя в моем положении, – мрачно проговорил Пират, и Красавчик на минуту заткнул фонтан красноречия, – все проблемы за тебя всегда решает кто-то другой, а я – глава семьи с двадцати лет!

Красавчик, не слыша никого, кроме себя, побегал еще немного в экзальтации и поорал что-то про: главное – душа, о душе-то ты и не думаешь, а когда я умру, не все ли мне равно, куда бросят мою падаль, – богопротивную чушь нес, в общем. Но это был утихающий пыл – напоследок.

– Когда умер мой отец, – медленно начал Пират, – у нас не оказалось места на кладбище. Не было денег, чтобы купить место на кладбище. Не у кого было одолжить денег, чтобы купить место на кладбище. Было лето, долго держать тело невозможно, дома только мать и младший брат, совершенно беспомощные, и я, обливаясь потом, бегал по разным кладбищам и унижался, просил, умолял всех этих начальников дать мне место, чтобы похоронить отца. Я как-то сумел выйти из ситуации – продали все, что было в доме, а там ничего и не было, кое-как наскребли сумму, похоронили отца на отшибе, сделали все как надо. Но именно тогда я поклялся, что никогда никто в моей семье не будет ни в чем нуждаться.

У меня тридцать пар новых туфель. Тридцать! Ты же видел мой гардероб – костюмы есть, но ровно столько, сколько надо. А туфли… Я бегал по той страшной жаре, и мои ноги были стерты в кровь, потому что единственные приличные ботинки мы надели на отца, чтобы похоронить его достойно. Мне было двадцать лет, и я ходил в ботинках брата, они были мне малы.

Толстяк слушал чуть не плача – он был добрый малый, и хоть наверняка слышал о том, что не у всех людей есть с рождения собственные комнаты, набитые игрушками и красивыми вещами, но его нежную душу ранила новость, что он и его друзья – настолько разные. Он никогда бы не смог стать таким жестким – ведь жизнь прекрасна и люди добры!

– Я понимаю, понимаю, – нервно зачастил Красавчик, – у меня тоже бывало не самое лучшее время, но все-таки человек не может терять представление о реальности! Ты – молодой человек! У тебя столько еще впереди, а ты думаешь о том, как и где именно тебя похоронят! Не о кругосветном путешествии, не об острове, на худой конец! О куске земли, на который мне и сейчас наплевать, а уж после смерти!

Пират усмехнулся:

– Хватит причитать, брат. Я не знаю, что будет завтра, но сегодня я хочу быть уверен, что, когда я умру, у моих детей не будет головной боли – как меня хоронить.

Красавчик по инерции завел какую-то метафизику о Боге, душе, загробной жизни и тленности плоти, мы слушали и не могли решить – что нам ближе.

Хотя от нас это все было далеко – мы думали о том, как здорово было бы поехать в Копенгаген.

Тем временем беседа незаметно соскользнула с темы кладбищ и надгробий на историю, в которой все трое были равны.

Их общий друг покончил с собой из-за несчастной любви.

Это случилось недавно, и они, видимо, мучительно горевали о кощунственной смерти молодого человека, который загубил свою душу – из-за любви.

Всего лишь.

– Мы знали, что он любит Н., – снова заговорил Пират, который все-таки был главным в троице. – Она русская, мы все выросли вместе, играли в футбол, в кино ходили, а она тусовалась с нами – была своя в доску. Он был влюблен в нее с двенадцати лет, она не воспринимала это всерьез, кокетничала и играла им как хотела. Любил и любил, подумаешь, – но мы не подозревали, что так сильно. Мы думали – это пройдет. У всех же есть какая-то несчастная любовь в юности!

Она уехала с родителями в Россию, но приезжала сюда часто. Он пытался растопить ее сердце разговорами, розами, безумствами, постепенно так втянулся в эту любовь, что стал почти сумасшедшим – больше ни о чем не думал, ему все перестало быть интересно. Она, наверное, любовалась собой – надо же, роковая женщина! То давала ему надежду, то отталкивала, то капризничала, то вешалась на шею… Развлекалась.

А потом и она влюбилась – в кого-то другого. Не из нашего круга. А может, всегда его любила, этого другого, но у нее была своя несчастная история – и ездила за этим, наверное. И эта история для нее стала счастливой, и она от счастья решила порвать с нашим другом окончательно.

В тот день они поговорили, и она сказала, что не любит его, – уже бесповоротно. И ушла. Это она потом рассказала.

А через два часа его нашли мертвым.

Застрелился из охотничьего ружья.

Молчание и остывшая ночь соединились в вязкую субстанцию, холодящую кожу, чужое далекое горе вошло и встало рядом с нами, и невозможно было даже продолжать сидеть развалившись – мы подобрали колени, сложили руки, молчали и настороженно прислушивались: что будет дальше?

Что можно сказать этим людям, которые считали себя виноватыми в том, что не увидели настоящей опасности?

Как избавиться от тени матери, у которой сын покончил с собой, и та самая девушка просит разрешения прийти попрощаться с ним навсегда?

Кому можно дать право судить кого-то в этой истории?

Это не Ромео и Джульетта, которые могли обвинять вражду семей.

Это не Дездемона, которую погубили чужая зависть и слепота.

Это не Анна Каренина, потерявшая себя в своей страсти.

Это – нелепая случайность, «русская рулетка», которая рано или поздно, но выстрелит.

– …Она уехала, теперь уже навсегда. Плакала и говорила, что мы все ее ненавидим, наверное. Что она сама себя ненавидит, что, если бы хоть чуть-чуть была внимательнее – услышала бы отчаяние, дошедшее до края. Мы ее утешали и говорили – как мы можем ненавидеть ту, которую он так сильно любил.

Они долго еще вспоминали какие-то только им понятные дорогие подробности, рассуждали, как страшно одиноко должно быть человеку, для которого любовь стала дороже жизни, их лица были печальны, но спокойны, и понемногу в комнату прокрался рассвет.

– Надо идти, мы сегодня тоже едем, – спохватились гости и на прощание неожиданно наговорили нам комплиментов – какие мы чуткие, как важно было им вот так посидеть и поговорить, а все некогда, а если соберутся – напиваются или о делах говорят, и так легко на душе, спасибо вам большое, милые девочки.

Поцеловали нам руки чинно и благородно и собрались выходить.

– А она была красивая? – Я не могла этого не спросить. Это самый дурацкий вопрос на свете – но я не могу его не задать, и задаю каждый раз, как настоящая глупая курица, хоть все понимаю, но ведь я хочу разгадать тайну смертельной любви и везде ищу разгадку.

Пират, Красавчик и Толстяк переглянулись и печально усмехнулись – вот так.

Прямо все сразу.

– Да так, ничего особенного. Девочка как девочка.

Мы закрыли за ними двери и пошли варить себе утренний кофе.

Голова гудела после бессонной ночи, и не хотелось ни о чем говорить: мы знали, что все равно будем обсуждать все это – когда-нибудь потом, долгими утрами, днями, вечерами, пока эта ночная история не будет вычерпана до дна.

Йоска

Он вернулся из тюрьмы в середине осени, солнечным прохладным днем, когда вода в роднике у дороги начинает ломить зубы и примораживать собранные горстью пальцы.

Йоска вдоволь напился этой ледяной воды, переводя дыхание, опустошил сразу несколько стаканов – тут всегда надета на колышек оставленная каким-то добрым человеком граненая посудина; плеснул из родника в запыленное лицо, постоял немного наклонившись, потом задрал голову и посмотрел на эвкалипты. Кора свисала с их толстых белоснежных стволов, и пахло медицинской свежестью вперемешку с грибами, по-хозяйски обсевшими большим семейством подножие дерева. До дома еще было идти и идти, и Йоска намочил руки и провел несколько раз по старомодному пиджаку.

– Э-э, кто вернулся, – лениво крикнул с трассы мужичок, подгонявший корову хворостиной.

– Рамиз?! – обрадовался Йоска, но не стал лезть с объятиями: поди знай, разделяет ли человек твою радость от встречи.

– Пусть Бог поможет, – отозвался мужичок, продолжая тьжать корову в тощие ребра, и отвел глаза.

Йоска подхватил черный пакет со скудным скарбом, перешел на другую сторону трассы и начал восхождение к деревне по рыжеватой дороге. По обе стороны ровными полосами стояли чайные кусты, густо заросшие папоротниками, осенний день перешептывался с летом, уговаривая его окончательно уйти, и солнце выжидательно светило вполсилы, готовясь закатиться в потемневшее море за грядой криптомерий.

Перемены, произошедшие в пейзаже за эти годы, были не слишком велики, но стосковавшийся взгляд оторванного от земли человека упивался красками и отмечал любую мелочь: вот новая могила на кладбище, камня еще нет, но оградка уже покрашена, и цветы в венках успели засохнуть. Надписи размыты, ленты перекручены – наверное, тут недавно были дожди и ветры.

А вот и первый дом – не очень любимого сельчанами Яуба: огород образцовый, фасоль уже сняли, картошку вот-вот выкопают, сын колет дрова, а собака у них, как всегда, заливается лаем и бросается на ворота, и эти звуки волнистым эхом переливаются до голубоватой горы, будоража медленный воздух.

– Новая собака-то? – крикнул Йоска. – И опять злая! Где вы таких находите, мир вашему дому!

Сын Яуба остановился в замахе, опустил колун, молча поприветствовал соседа поднятой ладонью и долго провожал его взглядом.

А вот и мельница: возле нее поставили железный стол и две длинные скамьи. Наверное, старые деревянные сгнили от сырости. Должно быть, тут, как и в прежние времена, вечерами собираются мужчины и ждут своей очереди с мешками кукурузы, галдят, курят и играют в карты, а Циала выносит им поднос с дымящимся кофе.

В саду напротив кто-то собирал мандарины.

– Дядя Бехри! Вы не стареете, я смотрю! – приник Йоска к забору.

Старик в вязаной шапке повернулся, замерев с секатором в руках.

– Йосеб! Ты ли это, парень?!

– Да, я, дядя Бехри, – несмело улыбнулся Йоска. – Не узнали?

– Похудел, парень! Вон как пиджак обвис. Заходи в дом, что ты там стоишь, – пригласил старик.

– На минутку разве что, – отозвался Йоска и прошел к калитке. – Спасибо вам, что узнали, – обняв старика, сказал он.

– Ты с дороги голоден небось? Сейчас пообедаешь с нами, стой, позову хозяйку.

– Нет, нет, – засуетился Йоска. – Я пойду, правда. Очень хочу домой уже попасть. Как там мой сад?

– Что я тебе могу сказать, – покачал головой старик. – Сам увидишь. Но дома все равно хорошо. Вернулся же, парень!

Молчание свалилось между ними и отодвинуло собеседников друг от друга.

– Я зайду потом, дядя Бехри. Соскучился сильно. Можно? – открывая калитку, прервал тишину Йоска.

– О чем речь, – старик с облегчением похлопал его по плечу.

Йоска уже совсем собрался повернуться к дороге, как его единственный здоровый глаз увидел сияние.

Сначала он подумал, что солнце ударило в оконное стекло, но из сияния вышла девочка, держа за ручки плетеную корзину, полную золотых плодов. Йоска замер.

– Па, смотри! Я самые крупные отобрала! – Ее голос резал прозрачный воздух на ломти, которые стало трудно глотать.

– Зачем ты с этой неудобной корзиной возишься, – проворчал старик.

Двор, покрытый навесом из винограда, стал похож на сон. Все предметы, растения, камни, колодец, бочка с известью – задышали и повернулись к девочке.

– Здравствуйте, – чужим голосом произнес Йоска, застряв на выходе.

Отец и дочь одновременно повернулись. Стало очевидно, что у них почти одно лицо, хотя он был лысым грузным стариком, а она – бело-розовой девочкой с каштановыми волосами. Она сощурила прозрачные, как виноградины, глаза и безучастно улыбнулась.

– Это моя дочка, Йосеб, – сказал старик. – Уже и учебу закончила, и работает. А это наш сосед. Ты про него слышала же.

Девочка слегка нахмурилась, вспоминая. И тут вздрогнула и быстро посмотрела на отца.

Йоска очнулся, попятился и споткнулся о камень.

– С возвращением вас! – засмеялась девочка и ушла за угол дома.

– Иди, Йосеб, – махнул рукой старик.

Йоска продвигался все ближе к дому, солнце нагрело ему плечи, и больше он никого в этот день не видел.

Секаторы в два голоса умиротворенно чиркали в тишине.

Мандарины, как теннисные мячи, падали в корзинку и ящик, медленно заполняя пространство концентрированным оранжевым светом.

Марех думала – как по-разному собирают разные плоды. Виноград собирают всем народом, тоже срезают секаторами, складывают в плетеные корзины, бережно несут, чтобы не помять ягоды, и они пахнут сладким.

Оливки собирать – красивое занятие, пряное, добротное, аппетитное.

Кукурузу собирают с пиететом: это сытая зима, мука, каша, пеламуши, чурчхела, мчади и гоми. Да и просто сварить зерна тоже отлично.

Но мандарины – это нечто особенное.

У всех сборщиков должны быть секаторы. За хороший секатор идет война – явная и тайная.

– Где мой секатор с синими ручками? – сердится папа. – На минуту нельзя положить, сразу свистнут!

Кое-кто делает вид, что оглох, потому что отличный, мягкий и острый секатор – это счастье: взять в левую руку плод, подвести правой рукой секатор к плодоножке вровень со шкуркой и чикнуть.

Длинный отросток оставлять нельзя – чтобы не продырявил другие плоды в ящике.

Чикаешь вот так быстро-быстро, четко, аккуратно, экономишь движения, но все равно в первый день правая рука начинает гудеть аж от плеча. Особенно ноет кисть – с непривычки.

Бросаешь мандарины в корзину за спиной. Она постепенно тяжелеет.

В саду тихо и прохладно, слышны вразнобой деликатные звуки – чик, шух, чик, шух.

Заполненную корзину бережно опорожняют в ящик. Потом полные ящики ставят один на другой, рассеянные раньше по веткам оранжевые огоньки собираются в мощные светила.

Иногда находишь особенной величины и спелости мандарин, с просевшей по центру шкуркой, и пальцы сами рвут ее, разламывая круглое тело надвое – дольки прозрачные, истекают на зубах сладчайшим свежим соком, выжимаешь только его, а кожицу – под куст.

И оглядишься заодно – сколько же их еще!

Нескончаемо много. Но это не тяжело, а приятно. Век бы собирала, а мама раскладывает плоды по размеру, а папа ящики устраивает понадежнее, и пахнет осенью, морем, фейхоа и птичником.

– Пока они зеленые, гораздо вкуснее, правда, па? – спросила Марех. – Мне сейчас слишком сладко, и аромат не такой сильный.

Отец перекусил мандарин пополам и вытянул сок, а жмых бросил поддерево.

– Освежает хорошо, а так от мандаринов никакой пользы нет, – отозвался он, вытер пальцы о штаны и продолжил чиркать секатором. – Я больше персики люблю. И еще груши «зеленое масло». Ее одну съешь – и как будто пообедал.

– А я все люблю: и груши, и апельсины, и орехи, и вареную кукурузу, – засмеялась дочь. Им было хорошо вместе.

– А работать не очень любишь, – поддел ее отец. – Это же все сажать надо, прививать, окапывать, тут столько труда вложено, а вам только на готовое приезжать нравится.

– Па, не вредничай, я работаю! – пропела Марех. – Мааам! Я голодная!

– Идите, – глуховато отозвалась мать из глубины дома. – Как раз пока руки помоете, все и поставлю.

– А кого хоть этот Йоска ваш легендарный убил, я не помню? – спросила Марех, поднимаясь по склону.

– Какая тебе разница? Много будешь знать – скоро состаришься.

– Это не страшно, – засмеялась Марех, откидывая непослушную прядь с влажного лба. Ей всего двадцать три, какая старость?

– Невестка, жена брата, шалила с кем-то, ну Йосеб взял и убил.

– Ничего себе, – поразилась Марех. – Прямо Шекспир! Ишь ты, за честь семьи!

– Да оно ему надо было? Все отвернулись. Человек умер, семья разбита, сам столько лет в тюрьме потерял.

– И брат тоже отвернулся?

– Брат – первый, – запыхавшись, коротко ответил отец и поставил полный ящик к остальным.

– Хороший урожай, хороший, – довольно сказал он, вытирая лицо шапкой. – Свою сумку собрала уже? Положи еще лимоны.

Марех обхватила отца руками и поцеловала в щеку, заросшую седой щетиной.

– Завтра едешь, потому такая радостная? – усмехнулся тот. – Побреюсь утром тогда уже.

– Ну, папуля, что ты говоришь такое – радостная! – закатила глаза Марех. – Я же работаю!

Сад жил своей одичавшей вольной жизнью, зарос папоротниками и колючками, в нестриженых деревьях трещали кузнецы, и никто тут не ждал хозяина.

Йоска долго раскручивал ржавую проволоку, державшую на запоре рассохшиеся ворота, прошел по еле заметной тропинке к дому и заглянул в подслеповатое окошко.

На стекло пришлось подышать и протереть листом подорожника, в обилии растущего у крыльца, а дверь поддалась только сильному рывку – и замок отлетел вместе с петлей и куском дерева.

После яркого света глаза ничего не увидели, только все еще плыло сияние от девочки с плетеной корзиной в руках.

Да какая она девочка – уже взрослая женщина, одернул себя Йоска, силясь разглядеть обстановку. Дом смотрел неприветливо, как будто его грубо выдернули из сна, и не признавал чужака. Захотелось выйти снова под небо.

Как она сказала – «с возвращением». Наверное, все слышала обо мне. Раз не шарахнулась, значит – что? Не испугалась, не осуждает? Это ведь неспроста. Почему она встретилась именно в первый день возвращения?

Под ногами раздался отчаянный писк. Комочек желтого пуха вытягивал шею и искал мать, распахивая клюв, как чемодан, и топтался на месте, беззащитный перед всем мировым злом.

Солнце уже скатилось за крыши, небо еще розовело, а воздух резко стал зябким.

– Дурень, как тебя сюда занесло, – поднял птенца в ладони Йоска. – Замерз, бедолага? Пойдем твою мамашу искать, пропажа.

Он выпустил цыпленка в щель между досками на дорогу, и тот, услышав тревожное клокотание своей бесноватой матери, побежал к ней со всех крохотных лапок, растопырив куцые крылышки.

– А я своих заведу, – решил Йоска. – И цыплят, и уток. И собаку.

И в воздухе соткалась девочка с прозрачными глазами и непонятно улыбнулась. У нее это вышло немного насмешливо, и от этого у Йоски шевельнулось что-то горячее под горлом.

Автобус жужжал, как бензиновый улей, Марех протиснулась на свое место с огромной сумкой и села, стараясь поджать под жесткое дерматиновое сиденье ноги.

Водитель за рулем курил смердящую цигарку, переговариваясь через окно с напарником, полногрудые женщины в трикотажных юбках тащили орущих сопливых детей к своим местам, сжимая билетики так крепко, словно от этих крохотных квадратиков бумаги зависели жизнь и смерть.

Марех сидела на боковой скамейке, лицом к проходу. Смотреть на деревенских пассажиров было скучно, она стала разглядывать вокзал.

Смутно знакомый человек в старомодном костюме поднялся по ступенькам, ловко ухватившись за поручни. Чинно сверил билет у водителя и сел напротив Марех.

Было видно, что ему все происходящее доставляет немыслимое наслаждение – он улыбался, помогал озверевшим от жары теткам успокаивать зареванных детей, рассматривал попутчиков, справлялся о здоровье, урожае, цели поездки и даже – кто какой фамилии. Отвечавшие получали от него непременное бурное одобрение – и фамилия была славная, и цель поездки самая благородная, хотя крестьянин всего лишь вез, к примеру, продавать на рынок груши.

– А вас я знаю, – лукаво произнес человек в сторону Марех, и она с легким ужасом поняла, что этот странный суетливый тип обращается именно к ней. – Ты же Марех? – Уже неловко было отворачиваться, пришлось посмотреть в лицо странному мужику – один глаз его сверкал радостью, а второй – о, боги! – был затянут бельмом.

– Вы… Йосеб? – уточнила Марех. Почему же я в первый раз не заметила, что он одноглазый, подумала она.

– Он самый, – не отрывая единственного глаза от ее лица, кивнул попутчик. – Как я сразу не сообразил, что ты – та самая маленькая девочка с бантиками! Никак не привыкну, что столько лет прошло. Все так сильно изменилось.

Господи всемогущий, теперь всю дорогу придется с ним разговаривать, подумала Марех. Еще и место неудобное – лицом к лицу. Зачем я сюда приезжала, всего две недели прошло!

– Ты часто ездишь к родителям? – не отставал Йоска. – Они очень хорошие люди. Самые лучшие в деревне. Я всегда к твоему отцу ходил за умными разговорами.

– Спасибо, – сдержанно ответила Марех. От бесконечных поворотов автобуса и от стойкого деревенского запаха ее мутило, она старалась сидеть вполоборота к окну, чтобы как-нибудь благополучно доехать до города. Неужели он привяжется к ней еще и там?!

– Я знаешь куда еду? – продолжал Йоска, наклонясь к ней. – В типографию. Вот, посмотри!

Он вытащил из внутреннего кармана пиджака пачку исписанной бумаги:

– Это мои стихи!

Убей меня молния, скрипнула зубами Марех. Пришлось взять эти листы и рассматривать на подскакивающих коленках. Глаза уловили каких-то смутных пташек, облака и молнии чьих-то глаз… нет, невозможно!

– Простите, – решительно сложив бумаги, она протянула их обратно. – Здесь трудно читать, буквы прыгают. Напечатать хотите?

– Да, – растянул губы в улыбке Носка. – Как думаешь, возьмут?

– Конечно, – убежденно ответила она и снова быстро отвернулась к окну. Шея затекла, но путь уже почти подошел к концу.

Йоска вертел в руках свернутую в трубку бумагу и не отрываясь смотрел на белую шею и каштановую прядь, отдуваемую ветерком.

Какая она нежная! И такая скромная, непохожа на городскую. Хотя на деревенских наших грубиянок еще больше непохожа. И как она близко сидит, можно протянуть руку и потрогать ее плечо. Нет, пока нельзя. Но скоро можно будет, совсем скоро. У нас будут дети, много детей. У нас будет чисто выбеленный дом, крахмальное белье, ножи и вилки к обеду. Большой книжный шкаф – мы оба любим читать. Я буду писать вечерами, а она – склоняться над исписанными листами и потом удивленно и восторженно смотреть на меня. И кто сказал, что это невозможно? Она строга, потому что очень скромная и защищает свою нежность.

Это все будет мое, только мое.

Автобус дернулся, замер и испустил последний вздох. Осоловевшие пассажиры завозились все разом. Йоске стало немного досадно, что чудесное путешествие закончилось так быстро.

– Мне пора на работу, – быстро проговорила Марех и стащила сумку по ступенькам.

– Подожди, дай помогу, – перехватил ручки Йоска.

Марех в панике тормознула такси, выхватила злополучную сумку, влетела на заднее сиденье и захлопнула дверцу прямо перед улыбающимся лицом Йоски.

– За что мне все это, за что, – бормотала она, ненавидя в это мгновение особенно остро все, что оставила позади.

– Какие вкуууусные мандарины! – изогнулась Саломе и положила в рот дольку.

– Добытчица ты наша! – подхватил Гоги. – Надо бы на тебе жениться – теща всегда накормит!

Все захохотали, Марех подняла брови, но секунду спустя тоже засмеялась.

– Кому ты нужен, алкашня, – бросила она Гоги.

– У тебя там небось поклонник имеется? Деревенский бугай, сад мандариновый на двадцать тонн! «Волга» последней модели!

– Говорю же, надрался и несешь Бог знает что, – рассердилась Марех, подхватила свой кофе и вышла на балкон.

В комнате ничего не изменилось, все продолжали зудеть, хихикать и танцевать. Никто не вышел за ней следом. Марех прикурила и с наслаждением выпустила дым в морозный воздух. Ей нравилось рассматривать свои пальцы с маникюром, вдыхать запах блузки только из-под утюга, нравилось, что можно ходить в странных брюках, что на нее смотрят на улице, нравилось не спать до утра, пить залпом водку, и никто тебе не указ.

Из-за приоткрытой двери слышался приглушенный разговор:

– Не, эта слишком развязная. Куда мне жениться, елки-палки, сума сошел?!

– А сестра ее? Моделька почти!

– Глуповата. Иногда это хорошо, но есть же всему предел, грешно обижать малолеток.

– А-ха-ха, можно подумать, ты бы отказался!

– Это совсем другой вопрос, деликатный. А эта тебе как?

– Простая слишком. Нет, не простая, а наивная, что ли. С ней хорошо дружить. Или стареть.

– Нет в мире совершенства. Если бы их перемешать, одна приличная баба получится, а по отдельности – каждая на троечку. Или были бы они уже окончательно веселенькие, а так – ни два ни полтора, детский сад какой-то.

– Ну, может, еще выгорит с какой-нибудь. Даром, что ли, мы тут каждый вечер шампанское распиваем?

– Ты не забывай – у них родители есть. Это тебе не Европа, хы-хы.

Марех тщательно затушила сигарету, посмотрела с балкона на пустую улицу: влажный асфальт поблескивал под фонарями, город спал, завтра будет то же самое.

Сад ластился к ногам хозяина, оглаживал ветками по плечам, подставлял самые пахучие плоды, укрывал его листьями от посторонних глаз.

Хозяин жил здесь почти целыми днями – сколачивал ящики, строгал из поленьев узловатые ложки, вычищал русло ручейка, копал прудик для будущих уток. Еще надо подновить курятник, перекрасить двери и оконные рамы, починить крышу в хлеву – не иссякнет дело у человека на своей земле.

Все равно его не принимают люди, а почему – сами не ответят. Если пройтись по всей деревне, в каждом доме свой грех и своя ложь. Убивают друг друга жестоко и бессмысленно – за что? За деньги, за дурь, за глупое слово, от слепой ярости, по пьяни, уродуя свою и чужую жизнь и множа зло.

Вот взять хоть эту старую сплетницу, Зекие. Двух дочерей в доме держит и замуж не выдает, карга старая. Все ей женихи не те, а девки истаяли, ссохлись и постарели в глуши. Матери нужна прислуга на старости лет, и больше ничего, а вылетят птенцы из гнезда, и поминай как звали. И эта ведьма будет на меня смотреть, поджав губы?!

А Юсуф? Чем он так хорош, что вся деревня к нему на поклон ходит? Огромный сад и куча денег, а семья живет в громадном пустом доме несчастная. Сколько раз не платил батракам после сбора урожая – и ничего, сходит ему с рук.

Циала не могла родить сына, уговорили одну из дочек родить специально для них наследника.

Записали на свое имя, мальчик растет и бабушку называет мамой, а мать – сестрой! Как будто так и надо, сумасшедшие люди. Как будто, если они оставили бы свой идиотский сад дочери, фамилия бы пропала.

Куда ни кинь глаз, везде не слава Богу.

И ничего! С ними по-прежнему все здороваются, принимают в доме, прощают, забывают им грехи. Чем же мой грех настолько хуже, думал Йоска, я убил, но за доброе имя семьи. Не просто так, не ради выгоды. Чтобы на детей не легло пятно позора, чтобы смотреть в глаза людям прямо и не стыдиться. Что же тут странного? Разве можно было продолжать жить спокойно, зная об этом уродстве? Если они согласны, то я – не могу. Неужели нет никого, похожего на меня?!

Мой грех уже давно искуплен, я начинаю все заново. Не отступлю и построю хоть маленький, но правильный и свой мир. Жалко, что нет никого в целом свете, кто бы меня полюбил.

Люди раздражают, но все равно к ним тянет. Одному не вытянуть, если даже не с кем поделиться, какое небо было сегодня на закате.

Спохватился – небо темнело, стремительно собирались тучи, в воздухе потягивало влажной тяжестью, еще минута – и вода бросится вниз безглазым потоком, сбивая последние нежные плоды.

Такси долго буксовало, но так и не смогло одолеть размокший после дождей подъем, и Марех прошла оставшийся путь до дома родителей пешком.

Красная земля остывала после лета, но здешней зелени холод нипочем: только фруктовые деревья облетали, да цветочные клумбы сверкали поздними отчаянными красками. В последний раз Марех пробегала по этим местам еще маленькой, как раз той самой девочкой с бантами, и с тех пор соседские дома изменились, стали шире, ниже и темнее.

Потом она проезжала тут только на машине и запомнила среди прочих заброшенный домик и одичавший сад этого ужасного Йоски.

Сейчас его дом было не узнать. Она ускорила шаг, но успела обшарить глазами чистый двор с выложенными булыжником дорожками, ровные клумбы вдоль забора и стен, выскобленные до серебряного блеска котлы, идеально уложенную поленницу и сад, подстриженный и причесанный, как выпускник на торжественной линейке. Под навесом стояли ящики с собранными мандаринами – мелкими, одичавшими за время отсутствия хозяина. Всю эту педантичную аккуратность немного портила выцветшая темная тряпка, приколоченная над входной дверью. Смутная догадка пробежала в голове у Марех, что-то эта тряпка напомнила, но слишком многое надо было обдумать, и она отвернулась к дороге.

В такую погоду попрятались все: и собаки, и куры – и пришлось долго стучать в наглухо запертые ворота и звать папу.

– Па-а! Папа! Вы что, спите, что ли?! Сколько можно вас звать! Я сама же эти ворота не открою, совсем оглохли!

Возле печки Марех сняла резиновые боты и принялась греть ноги.

– Промокли? Может, попаришь? Вода есть горячая, – засуетилась мама.

– Нет, просто замерзла. Надо было еще пару носков надеть. Я посплю, ладно?

– Мне кур кормить, а ты ложись, – сказала мама и ушла в осенний холод, уже настоящий, предзимний, ничего не обещающий.

Папа при свете лампы читал, держа на отлете журнал.

– Очки надо новые купить, а то совсем ничего не вижу, – вздохнул он, провел ладонью по лицу, разгоняя сон, и зевнул со вкусом.

– Чаю попьем? А то я никак не согреюсь.

– А давай, – согласился он. – Наливай прямо, уже все готово на печке.

– Печка – это хорошо-о-о-о, – протянула Марех, наливая чай в стаканы – кипяток закручивался в буруны. – Какие у вас тут сплетни новые?

– Да вроде ничего такого, – задумался папа. Помолчал и вдруг сказал: – Йосеб умер.

Марех не сразу поняла, почему расстроилась. Поставила чайник снова на печку, долила воды.

– Сердце, говорят. Нашли его быстро, он же целыми днями крутился, дом ремонтировал, сад разгребал. Даже мандарины свои захудалые успел собрать! Что там у него выросло-то, дички одни.

– Почему сердце? Он же был не очень старый?

– А Бог его знает. Тюрьма столько лет – не санаторий же. И знаешь еще что, – вдруг сказал папа другим голосом, – он где-то с месяц назад приходил ко мне насчет тебя разговаривать.

– В каком смысле? – остановилась Марех.

– Ну вроде как жениться хотел. Глупости, конечно. Я ему немного резко ответил, он ушел и больше не приходил. И вот так вышло. Но ты не расстраивайся, он же был не совсем нормальный.

Мама пришла с дровами, уселась на скамеечку.

– Сегодня уже не могу, устала, – выдохнула она. – Завтра кукурузу полущим, ты мне поможешь?

Марех кивнула, прилегла на диванчик и закрылась колючим одеялом.

Огонь трещал, печка покраснела боками, никуда не надо было спешить.

Родители тихо переговаривались, звякали посудой, дом тихо отделился от земли и поплыл в открытое море, где бушевал шторм.

– Ты когда едешь?.. Молчит. Или она спит уже? – прошелестела мама, и мелькнуло: этот ужасный Носка – единственный, кто просил моей руки у папы.

И все поглотила густая, успокоительно пахнущая мандариновыми корками и листьями эвкалипта тьма.

Сорок свидетелей

– Зачем ты опять берешь эти пули дурацкие? – Мать раздраженно повертела в руках коробочку с белыми, аккуратными, похожими на съедобное драже горошинками.

– Дома же нельзя стрелять, – хмуро отозвался мальчик. Его разбудили ни свет ни заря, накормили рисовой кашей, и от предчувствия длинной – в целый бесконечный день – дороги его уже поташнивало.

– А на улице можно? А если кому-то в глаз попадешь? По птицам тоже нельзя стрелять. Главное – не принести вред, – назидательно по привычке сказала мать и положила в рюкзак боеприпасы.

– Кому вред – себе или другим? – спросил мальчик.

– Никому, – ответила мать. – Никому.

Раннее утро обещало долгий путь по солнцу, но мальчик упрямился и не хотел пить таблетку от укачивания.

– Вот опять ты ему потакаешь, – отец стаскивал чемодан. – Зачем на три дня брать столько вещей? Конечно, не самой же тяжести носить, кого моя спина интересует.

– Хватит ворчать, – пытаясь разогнать назревающую ссору, мать пристально вгляделась в лицо мальчика. – Видишь, из-за тебя опять мы с папой ссоримся. Не надо таблетку вылизывать – просто быстро проглоти ее, и все!

– Я потом выпью, – отрезал мальчик.

– Потом будет поздно, когда ты всю машину заблюешь, – мать швырнула серебристый блистер в сумку. – Ты, главное, смотри вперед и живот не распускай.

– Зачем ребенка накручивать? – Заводя машину, пахнувшую бензином, отец явно не был настроен на мир. – Если ему с утра говорить о том, что он сблеванет, конечно, так он и сделает.

– Ты не мог бы заняться своим делом? – Мать перегнулась назад и протянула мальчику, вертевшему в руках пистолет, бутылочку с водой. – Если что – не молчи и не терпи, сразу остановим.

Отец вел машину как всегда – ровно и уверенно. Домочадцы любили редкие часы, когда папа с ними, а не на работе. Впереди были три дня развлечений, встреч, застолий и моря. Осень еще не успела ободрать платья с деревьев, мимо окон неслись столбы, поля со стогами сена, все в теплых, золотистых и охряных цветах.

Мальчика этот ровный ход машины убаюкал. Он улегся на заднем сиденье и заснул, положив под щеку пистолет.

– Надо забрать, – озабоченно сказала мать, поглядев назад. – И окно закрыть, а то его продует.

– Не трогай, а? – Отец вел машину с непроницаемым лицом – что-то его заставляло оставаться в образе суровом и неприступном.

– У него щека будет вся помятая, – возразила мать.

– Не будд, сказано тебе, спит тихо – не трогай, – рассердился отец. – Еще успеет проснуться и устроить тут концерт. Дала бы таблетку выпить – ехали бы спокойно.

Женщина не ответила, сказав себе – не поддаваться и не нагнетать. Пусть говорит что хочет, можно же проехать несколько часов не ругаясь. Только бы он выговорился и замолчал.

Мужчина ждал возражения, не дождался и немного успокоился.

– Давай хорошенько отдохнем, а то все время одно и то же, – нарочито весело предложила жена. – Мы же будем в гостинице жить? Утром шведский стол, красота!

У мужчины разгладилось лицо – он любил, когда жена была довольна его умением устраивать жизнь. Вроде бы демоны ссоры улеглись, и дорога стала невыразимо приятной – хоть ненадолго. Солнце и теплый воздух, мелькание теней листвы, родники на обочине, сельчане с ровными рядами фруктов – умиротворение заполнило машину, и оба наслаждались покоем и ожиданием предстоящего отдыха.

Мальчик завозился сзади, приподнялся и сел. На его щеке действительно отпечатался пистолет, и он захныкал, потирая лицо.

– Не проголодался, мумрик? – ласково спросила мать.

– Вот как раз скоро подъедем к нашему месту, – сбросив скорость, отец высматривал нужный поворот. – Полчасика на воздухе, и дальше поедем, только пусть он много не ест.

– Может, на этот раз выпьет таблетку, – мать с надеждой поглядела назад. Мальчик сидел по-прежнему хмурый, и она в который раз ощутила укол в сердце – другие дети были бестолково жизнерадостными, и это казалось единственно правильным, и она винила себя в том, что ее ребенок такой непохожий на других.

После обеда дорога потекла снова – природа после перевала стала ярко-зеленая, влажная и внесезонная. Только яркие лампочки хурмы на голых ветках сияли знаком осени, да палочки виноградного лакомства, висящие рядами, шевелил на придорожных самодельных прилавках деликатный ветерок.

– Что-то мне захотелось с орехами, – отец тормознул машину, мать недовольно поморщилась.

– Ехали бы и ехали, зачем ребенку лишние соблазны? Мало ли кто и как готовил эти чурчхелы, – сказала она. – И еще целый день на дороге висят, все выхлопные газы и сажа пойдут в желудок.

– А он пусть потерпит, – отмахнулся отец, сторговал две палочки, и они двинулись дальше.

Мальчик щелкал пистолетом, равнодушно глядя в окно.

– Задвинь башку обратно, продует же, – мать старалась обезопасить общее настроение, ощущая желание взять ребенка и обнять его у себя на коленях.

Как легко было с младенцем! А впереди еще столько лет – школа, непослушание, упрямство, противные девочки, неудачные друзья, несчастливые влюбленности, экзамены, конфликты с отцом, волнения, не пришел вовремя, отключенные телефоны – Матерь Божия, как же трудно растить детей!

«Прости меня, – спохватилась женщина, испугавшись своих мыслей, – пусть они растут, пусть только будут здоровы, больше ничего не надо».

Мальчика все-таки укачало, пришлось останавливать машину, держать его лоб, поить водой, давать отдышаться.

– Мы так не доедем даже к вечеру, – сердился отец, дожидаясь, пока сын придет в себя и из зеленого станет хотя бы просто бледным.

Измотавшись после пятой остановки, мальчик задремал.

Взвинченные родители молчали, но в воздухе висело грозовое напряжение – вот-вот рванет.

И рвануло.

Никто не помнил, от чего именно взорвалось, но покатилось, как огненный шар по полю соломы, припомнили друг другу старые обиды, разорались, отец, взбешенный, стал колотить руками по рулю и панели.

Мальчик спросонья заревел – и только тогда они замолчали.

– Давай я его посажу к себе на колени, и поедем очень медленно, – предложила мать.

Мальчик сидел очень ровно – ремень безопасности пересекал его грудь, и они с матерью не могли пошевелиться. Понемногу настроение выправилось, стало очевидно, что так вполне можно добраться без остановок, надо только ехать плавно и медленно.

– А вот и наш летний пляж, – радостно сказала мать. – Посмотри – вот тут дедушка нас оставляет, узнал?

– Да, – коротко отозвался мальчик.

– А вот тут я вас водила на компьютерные игры, а сейчас замок висит. Не сезон, все закрыто.

Городок казался безлюдным, по сравнению с летними воспоминаниями.

Мальчик видел знакомую улицу и с удовольствием представлял себе, как они идут на море с надувной акулой по кличке Ленин – она была непослушной и все время переворачивалась, опрокидывая седока в прозрачную воду. И еще иногда бывали стайки крошечных рыбок – мама называет их мальками, их невозможно поймать, они исчезают в одно моргание глаза – сколько ни старался мальчик таращиться и ни составлял ладошки лодочкой, все равно не удавалось поймать ни одного.

До конца пути оставалось всего полчаса, как справа по борту что-то метнулось, и почти одновременно хлопок и звук падения вырвали пассажиров из благодушного дремотного состояния.

– Нет! – заорал отец, тормозя с визгом, его перекошенное лицо заставило жену почти в беспамятстве вытащить ремень из гнезда, еще до того, как пришло осознание – произошло что-то чудовищное, а что – непонятно, потому что сын тоже закричал, и его надо было успокоить.

– Все хорошо, все хорошо, – кровь отливала от губ, от лица, от сердца, но мать сумела открыть дверцу и по бегущим к ним с ужасными лицами людям поняла – мальчика надо вести прочь отсюда.

Муж не мог ей помочь ничем, он метался где-то позади машины, там собрались люди – откуда они взялись, где они прятались, никого же не было только что.

– Ребенок! Скорую! Кто с ним был? Где старшие? Осторожно – кто повезет?

Крики взметнулись над улицей, как осиный рой. Значит, сбит ребенок, отстраненно подумала женщина, и горе ударило ее по лицу, яд проник в кровь, замедлившую ток.

Она мельком увидела мужа с мальчиком на руках, быстро отвернулась, чтобы картинка не обрела четкости.

Подъехала патрульная машина, вторая, третья, из окон гроздьями высовывались люди, и ощущение отверженности накрыло женщину с головой, как ледяная волна зимнего моря.

Она загородила сына собой и повела его прочь – далеко уходить было нельзя.

– Он умрет? – всхлипывал мальчик.

– Конечно, нет, – твердо сказала женщина, глядя в лицо сыну – он был в панике, его губы синели на глазах, взгляд метался, не останавливаясь ни на одном предмете.

– Заходите сюда, – позвали ее сочувствующие из крохотного офиса.

Осторожно, как прокаженная, мать завела сына и попросила воды. Ей надо было спасти своего ребенка, и только одна маленькая жилочка пульсировала раздирающим сердце сочувствием к мужу – и к тому несчастному мальчишке, который сейчас, возможно, весь переломан.

– Выпей, – мать решительно приставила пластмассовый стаканчик к губам заплаканного сына. Он послушно выпил и прилег на диван, положив ей голову на колени.

– Мне душно, пойдем наружу, – он как будто понимал, что сейчас не его время и надо терпеть.

Они вышли на улицу и сели на ступеньки чьего-то дома. Они были заключены в кольцо – и стали отдельными от всех людей. Какая-то молодая женщина сверху позвала их:

– Поднимитесь к нам, напоим ребенка чаем, это же еще долго продлится.

Да, это продлится неизвестно сколько, думала мать, поднимаясь по темной лестнице. Это продлится сначала два часа, потом день, потом всю жизнь. Что-то произошло – и навсегда.

На нас пятно, клеймо, и пусть только этот несчастный ребенок будет жив.

От чая мальчик отказался, но спросил, есть ли телевизор.

– Ему надо что-нибудь такое, обычное, извините, может, ему можно посмотреть мультики?

Добрая женщина провела его в спальню и усадила в кресло.

– Это ужасное место, тут каждый месяц кого-то сбивают, – утешала хозяйка гостью. – Мы же все видели – ваш муж вообще не виноват. Бедный пацан вырвался из-за стоящей машины и, не глядя, побежал. Он сам стукнулся, все видели.

Женщина благодарно поглядела на хозяйку.

– Спасибо вам, – сказала она, сжимая кружку с горячим чаем. – Но если с этим ребенком что-то произойдет… вы же понимаете.

– Понимаю, – кивнула хозяйка. – Но все-таки ваш муж не виноват, все видели. И он сразу остановился, и выбежал, и поднял ребенка, если надо – человек сорок свидетелей есть. Зачем же зря человека сажать?

«Сажать» – обожгло женщину. А если его посадят? Голова стала отматывать непереносимую тяжесть настоящего назад, до того момента, когда все рухнуло. Как все было хорошо. Как все было хорошо.

Зазвонил мобильный.

– Где ты? – не своим голосом спросил муж.

– Мы тут, в гостях, – четко ответила женщина – ее спокойствие теперь было обязательным, как воздух. Все теперь держалось на ней – и муж, и ребенок, и старший ребенок, который ждал их с утра и ему еще предстояло узнать, и все-все-все, кто отвернется от них в несчастье, и надо будет жить дальше – просто ждать, пока что-то зарастет, затянется, но все равно останется неизменным.

– Вас сейчас заберут и отвезут, а я пока должен быть здесь, – безжизненным голосом сказал муж.

– Ты не виноват, – сказала жена. – Все это видели.

Он кашлянул и отключился.

В гостинице время нехотя сдвинулось с места и стало делиться на минуты и часы.

Звонили люди – братья, кузены, невестки, спрашивали, женщина проговаривала случившееся, отчаянно молясь, чтобы ей сказали еще раз – вы не виноваты, вас не проклянут!

Она звонила, выходя на балкон и куря одну сигарету за другой, спрашивала – как там мальчик? Мальчик был в коме, перелом шеи.

Травма произошла от удара о землю, когда он отлетел от машины. Машина могла бы даже стоять – не имело значения. Несчастный случай – вот так бывает, да. Он убежал от деда, тот его не заметил. Да, дед там был и все видел. И люди сказали – он взял вину на себя. Он не винит водителя.

Сын включил мультики фоном и сосредоточенно играл на своем телефоне.

– С тобой все в порядке? – ласково спрашивала мать каждые десять минут. Он впервые не огрызался и отвечал – да. И больше ничего.

Оставалось ожидание.

Ближе к вечеру привезли мужа. Женщина едва взглянула ему в лицо и обняла его. Сильно и крепко, во всю ширь объятий. Они молчали, потому что говорить было нечего.

– Пока меня отпускают, – сказал он, голос его был иным, чем всегда.

Пришли мужчины с замкнутыми лицами, выходили на балкон, переговаривались вполголоса, и муж среди них стоял, впервые нуждаясь в защите.

Господи, пусть этот ребенок выживет. Мы будем делать все, чтобы он выздоровел, мы все продадим. Да, мы не виноваты, но почему-то так случилось, что именно наша машина встала на его пути. Случайность, да, не более, но так случилось. Матерь Божия, сделай, ну пожалуйста. Мы неплохие люди, правда, ты же видишь. За что нас так наказывать? У нас ведь мальчик такого же возраста. Я не знаю, что испытывают люди, у которых мальчика убила машина. Ах, нет, пока он жив. Но их ненависть будет понятна, и она нас убьет. Чем виноваты наши дети? Пусть он будет жив, Николай Чудотворец, ты же всегда мне помогал. Я ведь так редко прошу о чуде, и сейчас оно мне нужнее всего за всю жизнь. Вступись за нас, Николай угодник, ты добрый, я знаю, и все знают. Господи, дай нам выжить, дай нам не сломаться, мы ведь никому не желали зла. Все, кто на нас смотрит, – помогите нам, ибо нет сил нести эту ношу, хотя…

Женщина спохватилась и посмотрела на своего сына. Он жив и здоров, и сидит тут в безопасности. Если бы она была на месте ТОЙ матери, она бы разорвала чужого ребенка в клочья. И опять спохватилась, мучаясь от страшных мыслей, расползавшихся в голове, как змеи из корзины.

Спасибо, спасибо и спасибо, что мы все живы. Было страшно отдавать что-то взамен. Каждую змею в голове она отлавливала, рассматривала и осторожно запирала в клетку.

Ожидание могло затянуться на месяцы и годы.

– Только пусть живет, – не глядя никому в глаза, говорил муж время от времени, сидя с мужчинами в комнате.

Брат выходил с телефоном и звонил в больницу – да, мы сделали все, что могли. Теперь только ждать. Ничего нового? Нет?

После одного из таких звонков он помедлил. Но по молчанию стало все понятно. Муж уточнил:

– Все?

– Да, – сказал брат.

Муж вышел на балкон, пряча лицо. Жена затравленно оглянулась на мужчин – что делать?

– Иди за ним, сейчас ты нужнее.

Жена вышла. Муж плакал. Никогда она не видела, чтобы мужчина так плакал. Он плакал так, словно остался один в погасшем мире, и больше никогда не будет радости.

– Я с тобой, – обняла жена его за плечи сзади. – Если ты виноват, то и я виновата. Ты очень хороший человек, все это знают. Ты никому не хотел зла, это случайность, ужасная случайность, и почему-то она упала на нас. Я тебя очень люблю, и дети тебя любят, и все тебя любят. И дедушка мальчика тебя не винит, ты слышишь меня? Запомни это. Они написали в полиции, что водитель не виноват, – сорок свидетелей видели. И ты очень хороший водитель, ты ни разу не попадал в аварию! Пожалуйста, не думай, что ты плохой. Это просто случай.

– Бедный мальчик, – простонал муж, склонив голову на ладонь. – Бедный маленький мальчик. Он бежал к деду, был просто очень озорной. Дед его в школу сегодня не пустил и взял с собой, как будто все одно к одному. А родителей его здесь нет, они в Турции зарабатывают.

– Повернись, – попросила жена. Она развернула его к себе и обняла снова – который раз за этот день, длинный солнечный день, весь в ранах и боли. – Это всегда будет с нами. Мы сделаем все, чтобы эти люди нас не проклинали. Я очень боюсь, что эта смерть ляжет на наших детей, но ведь мы неплохие люди, правда?

– Охх, – всхлипнул муж и отстранил жену от себя. Она вернулась в комнату.

Предстояло рассказать старшему сыну, предстояло подумать – что делать дальше, предстояло защищать всех своих, не обидев тех, кто страдал сегодня больше, чем она.

Следующие два месяца шло расследование.

Их вызывали на допросы, один раз вместе с ребенком, и он рассказывал четко, потому что все помнил – как увидел со своего высокого места маленького щуплого мальчишку, который бежал вниз по лестнице супермаркета и размахивал руками, наверное, очень торопился, и он даже не остановился перед дорогой – так и дунул вперед, не глядя.

Все измерения, улики и показания совпадали в пользу водителя.

Им отдали машину и отпустили.

С тех пор каждый год в этот день муж и жена пили одну бутылочку на двоих и негромко говорили о чем-то, понятном только им двоим. Муж перечислял той семье деньги, узнавал через третьих лиц, что те люди родили еще одного ребенка. Машину, которую они вначале видеть не могли, не удалось продать за приемлемую цену, и она так и осталась – виноватая, старалась быть полезной и удобной в десять раз больше прежнего.

Спустя три года летом женщина пошла в том городке на рынок. В отцовской раздолбанной машине томились после моря дети, и она торопилась купить хорошие помидоры и курицу на бульон. Обошла ряды, увидела самые вкусные – розовые.

– Вот хорошие, – удовлетворенно подняла глаза, увидела молодую худенькую женщину в черном. На шее у той болтался медальон с портретом мальчика в черной овальной рамке.

– Сколько вам свесить? – приветливо, но как-то вяло спросила продавщица.

– Давайте полтора, – кровь снова отливала от губ, от лица, от сердца. Может, это вовсе не она, подумала женщина, тут все носят такие медальоны.

Продавщица ловко засунула помидоры в пакет, положила на весы, поставила гирьку, конечно – обвесила, но и черт с ним, протянула сдачу и улыбнулась.

Женщина улыбнулась в ответ и вышла с рынка на чугунных ногах.

– Где ж я их оставила, – мучительно подумала она, не понимая, как теперь жить целый день.

Целое лето.

Целую жизнь.

– Мам, тебе плохо? – спросил старший мальчик и взял у нее пакеты из рук.

– Ничего, – сказала мать. – Жарко просто.

Дурочка

Я – беспросветная дура.

Нет, правда дура. Настоящая такая, дневник весь в красных двойках и в целом тугодумка. Мама одно время даже колебалась под напором родственников – не отдать ли меня в школу для умственно отсталых, но дед ее обматерил последними словами и пообещал, что, если она своими руками сделает из меня официального дебила, он ее лишит наследства. Мама тогда посмотрела на меня и сказала: да черт с ней, с этой школой, зато у девочки ноги отличные и голос есть, не пропадет.

Ноги и голос у меня в отца – я его не помню, он умер, когда мне было полтора года, но всю мою жизнь его портрет смотрит на нас всех со стены в гостиной. Даже когда мама вышла замуж второй раз за этого убогого, чтоб он сдох, портрет продолжал висеть, и когда убогий воспротивился – поглядите на него, тоже мне, осмелел! – дед обругал его и чуть не пришиб стулом. Дед ругается очень смешно:

– Об твой матэрьию! – и швыряет стул, только успевай пригнуться.

Семья смирилась с тем, что я ку-ку, и ничего особенного от меня не ждала: здорова, керосин не пьет, под машины не бросается, дом не поджигает – и ладно, и слава Богу. У нас и такие есть в поселке, есть с чем сравнить.

В школе я училась из рук вон плохо, меня перетаскивали из класса в класс только после трех часов мучения на педсовете перед каникулами, маминых слез и моих обещаний исправиться.

На следующий год все повторялось, и мама с облегчением вздохнула, когда я в конце концов получила аттестат, набитый тройками, на каждой из которых она заработала по пряди седых волос. Даже петуха зарезала, сварила и бедным раздала! Единственный предмет, по которому я училась хорошо, – пение.

Только из-за музыки мама не поддалась родичам и не отдала меня в школу для умственно отсталых. Ну и дедушка же стулом помахал, спасибо ему.

Когда приходили гости – а это у нас бывало часто, дедуля тогда был начальник и богатый перец, – под конец застолья всегда звали меня. Я садилась за пианино и начинала петь.

– Вот же дал Бог талант дурочке, – удивлялась сестра моего отца и отвешивала подзатыльник своей дочке: – Сколько денег на репетиторов угрохали, а она даже «Чрело пепела» сыграть не может!

Да оставьте мне хоть один шанс, елки-палки!

Не знаю, что со мной не так. Буквы и цифры наводят на меня тоску и ужас, самое большее, на что я способна, – выучить слова песен, и все. И желательно покороче. Написать – тоже могу, и плевать, что с ошибками.

И в кого я такая? Сестра моя училась прилично и даже закончила институт, младшие сестра и брат – сводные, от маминого убогого – тоже вроде не такие придурки, а я – то ли уронили в детстве, то ли болела менингитом.

Пока я училась в музыкальном колледже, мы с девочками создали группу – герл-бенд. Моя лучшая подруга Булка писала нам песни, и мы разучивали их на четыре голоса в промерзшей квартире, согревая воздух собственным дыханием.

Первое и последнее выступление закончилось провалом: фонограмму мы слышали плохо и начали петь в другой тональности, и мамин двоюродный брат, который нас устроил в этот ночной клуб, долго потом смеялся – выступает группа «Пончик, Булка и две Спицы»! Ай, как это было смешно! Вышли на сцену четыре зашуганных девицы: я – тощая сова на длинных ножках, Инга круглая и маленькая, Мака высокая и худая и наша Булка – в центнер весом. А одеты как – кто во что горазд! Ага, и поем про несчастную любовь под фонограмму с разницей в интервал. Успех грандиозный! Публика полегла от смеха.

Хотя дура не дура, а замуж все-таки вышла. Любовь-морковь, буквально за два месяца: он приехал на лето погостить к тетке – общие знакомые, в наш поселок зарулили травки покурить, зашли на кофе – и опа, мы влюбились. Свадьба была веселая, толпы чумазых детей с пирогами в зубах, и моя бесконечная родня спьяну выясняет промеж собой отношения.

Мне было очень весело до тех пор, пока мы с мужем не уехали жить к нему. Это в другой стране. У них там огромный дом, сад, бильярдная и прочие ништяки.

Сначала было ничего – пока я в скайпе показывала маме свою комнату, мебель и три пары новых сапог. А мама собралась ехать работать в Стамбул – купить мне в приданое спальню.

– Чтоб они не думали, что у тебя до них ничего не было, – шепотом говорила мама.

У нас такой обычай: девочке в приданое дают спальню, всякие там одеяла-подушки и комплекты белья. У меня это все уже есть, почему мама должна бросать дедушку и двоих младших, не понимаю, но, раз я тупая, спорить не буду.

Свекровь мне выела мозг.

Когда другие девочки рассказывали про свекровей, я не верила, думала – что тут сложного: я хороший человек, она хороший человек, почему нам не дружить?!

Она как-то хитро сделала, что я поссорилась со всеми, и главное – с мужем, и уехала оттуда.

У меня же дочка есть.

Моя принцесса! Ей скоро в школу, а я тут. Мы разговариваем по скайпу, она такая умная! Слава Богу, что не в меня.

Как я скучала по дому! Рыдала ночами в подушку и мечтала, как все будет прекрасно дома. Приехала – а тут еще хуже.

Тут холодно, голодно и темно, мама на заработках в Турции, дед совсем выжил из ума, старшая сестра вся обвешана заботами со своими детьми, младшая сестра превратилась в Золушку и безропотно обслуживает деда и брата, и тут я свалилась с ясного неба им на голову.

Они небось думали – слава тебе, Господи, пристроили эту дурочку, может, теперь она нам поможет, а вместо этого я прибыла с одной сумкой – в сердцах ничего не взяла оттуда, что мне свекровь покупала. Сама заработаю!

Кузина, завистливая старая дева, тут же прискакала с вопросом: за что меня выкинули из семьи? Небось дом не убирала, посуду не мыла и налево ходила? Я устроила ей вырванные годы – она забыла, что меня лучше не нервировать, я из себя выхожу и обратно зайти не могу.

Корова толстомордая.

Сестра-Золушка плакала и ходила за мной с валерьянкой, пока я все в доме не опрокинула. Ну да, у меня точно с головой не так, полночи потом колотило, так что мне делать? Пусть не трогают, и я буду мирная.

Дедуля меня поддержал и за стул взялся, но кузина убежала, пока цела.

Лучше бы я действительно что-то плохое сделала – по крайней мере страдала бы не за хрен собачий. Но я просто не нравилась свекрови, а я же дура – не вижу никаких подвохов. Мне под нос положи – я не пойму. Это только сейчас я понимаю, как она хитро мне расставила ловушки: сплавила домой, а внучку оставила себе – игрушку на старость.

В этом городе зимой никому мои песни не нужны, вся жизнь летом. Уехала в столицу, пришла жить к подруге Булке – той самой, что центнер весит.

Булка спит рядом, занимая почти всю кровать. Она весит уже даже больше центнера, и из-за этого от нее сбежал муж – аж за границу. У Булки есть ребенок, мальчик, но пусть только кто-то попробует у нее отобрать этого мальчика – задавит, как блошку, это же не я, тютя.

– Пива принеси, – хриплый бас Булки каждый раз заставляет меня вздрагивать.

– Ты так сопьешься, – на всякий случай пытаюсь быть правильной, на что Булка хмуро огрызается, что это не мое дело.

Она вчера профукала кучу денег на выпивку для своих новых светских друзей. Мне ясно, что они просто ее используют, а за спиной высмеивают, но она ничего не понимает и покупает их дружбу.

– Горячей воды опять нет? – спрашивает Булка, перевернувшись в кровати, как кит. – Чтоб они сдохли, заразы!

– Счет уже два дня лежит, – напоминаю на всякий случай, лучше бы я этого не делала. Поэтому быстренько собираюсь и иду мыться к своим родственникам.

Кажется странным, да? Есть родня, а я живу у подруги. Притом родня самая любимая – кузены моей матери, они совсем другие, не строгие и не сплетники, а жены у них – вообще улет. Мои классные тетушки! Такие умные, что рядом постоять – уже наука.

Жила у них, когда училась в музыкальном колледже, и эти два года дали мне больше, чем любая школа.

Каждый день они пьют кофе и курят на балконе, обсуждают всякие вещи между собой, я затыкаюсь и молчу: они выпаливают какие-то имена и названия, которые я даже толком не разберу! Иногда они спорят об этих самых непонятных вещах, а я варю им кофе по новой и слушаю.

Нет, я безнадежна. Ничего в эту пустую тыкву не влезет. Они подшучивают надо мной, но это совсем необидно – я для них как еще один ребенок, непутевый, но любимый. Пока с ними жила, они меня наставляли по всем направлениям, и особенно – что не надо встречаться с первыми попавшимися парнями, прикрывали меня перед мамой, я не очень-то слушалась, но понимала, что они во всем правы.

Но они умные, им все легко дается. А мне чем было взять?!

Неприятно думать, что они увидят меня проигравшей, и потому живу у Булки – она, хоть и стала знаменитой после дуэта с рэпером – отлично придумала этого рэпера! – все равно неудачница. Как и я.

Но скрывай не скрывай, теперь мне в самом деле нужна помощь. Совсем не могу придумать, как дальше жить.

Муж только шлет слезоточивые эсэмэски про то, как ему без меня плохо. Лучше бы денег прислал, придурок. Но денег у него нет, а отец не даст. Мне, может быть, дал бы, свекор у меня добрый. Но не хочу у него просить. Зачем тогда хорохорилась и угрожала, что карьеру сделаю и стану звездой?

Все это я кое-как рассказала теткам. Замолчала. Понурилась.

Старшая тетка, вечно с книгой в прокуренных пальцах, смотрит насмешливо, спрашивает:

– Давай сформулируй – ты чего хочешь-то сама?

Чего я хочу?

Хочу свой дом, где я хозяйка.

Хочу в этом доме жить со своим ребенком – и если муж исправится, то пусть будет и муж.

Хочу петь на сцене, хочу, чтобы меня показывали по телевизору, чтобы на улице узнавали и просили автограф – ненавижу писать, но так и быть, сделаю!

Хочу не считать денег, чтобы свекровь попросила прощения, чтобы писать песни, которые захотят петь все.

– Нормально, – одобрила тетка, отхлебнув кофе. – Ты зачем ребенка этим кровососам оставила, дура?

Я вскипаю. Ну куда бы я взяла мою принцессу – сама, как неприкаянная, таскаюсь из дома в дом. А там у нее своя комната, игрушки, собака-пекинес, две кошки, целый шкаф одежды и еда на выбор. А у меня – дырявые колготки и две обещанные работы в ресторане.

– Тупая ты, – печально роняет тетка. – Зачем ребенку вся эта байда, если матери у нее не будет?

Бесполезно объяснять. Вроде они умные, но таких простых вещей не понимают. И если уже совсем честно – будь ребенок со мной, на кого я ее оставлю, как буду работать? Такая уж у меня работа – не для нормальной матери. Ну и пусть, больше я ничего делать не умею.

– Заладила, тоже мне – хочу петь, хочу петь. Пиши песни, дура! Знаешь, какой у тебя редкий дар – музыку писать! Ну почему у тебя в башке дырка?!

Я молчу, потому что мне стыдно признаться: свои песни я просто дарю. Мне неудобно просить за них деньги.

Иду мыться, а то потом совсем стемнеет.

После душа одалживаю у тетки буквально все: полотенце, фен, крем, тени, разве что трусы мои собственные. Она без слов выдает мне все необходимое и сверх того – утюжок для волос.

– Кто тебя надоумил покраситься в рыжий? – восклицает она. – Стала похожа на Соню Рикель!

Кто такая эта Соня?! Тетка показала мне ее в журнале – сухая старушка в растянутом трикотаже. Ничего смешного. Рыжий цвет выигрышно смотрится на сцене – пожалуйста, Рианна рыжая.

Обедать не сажусь, вообще не люблю есть, только пью кофе. Очень боюсь растолстеть, как Булка. Если бы не ее кошмарный аппетит, она бы давно стала звездой – какой у нее голосина, а какие импровизации! Наверное, есть в мире и такие объемистые звезды, но рядом с Булкой даже Адель выглядела бы спичкой. А у меня связки хоть и послабее – через два часа голос садится, зато я на сцене хорошо смотрюсь.

Чистая и красивая, иду в студию. Там мой мир!

В студии весело, шумно и бестолково – обожаю здешний хаос! Кто-то принес коньяк, кто-то печенье, на столике чашки с недопитым кофе, окурки, вокруг бедлам, но на самом деле ни от чего я так не прусь, как от счастья сидеть целыми днями и наблюдать, как открывают рты в кабине юные певички, как орет в аппаратной Дэви, царь и бог звукозаписи, как двигает рычажками на микшере оператор Слава. Он мне строит глазки, и от этого сердце уходит куда-то в низ живота.

Тетки недаром грозно наставляют каждый божий день:

– Смотри там, никому не дай по пьяни!

Хи-хи.

Пока нет, а потом – посмотрим, как себя поведет мой муж. Если он такой рохля, что слушается мамочку, пусть строчит эсэмэски – как он по мне скучает. И строчит ведь! И что мне с этими страданиями делать? А мне некогда, я должна всем назло сделать, чтоб ей пусто было, карьеру – дед говорил раньше «выбиться в люди», по мне, все один хрен, главное – ни от кого не зависеть.

– Сегодня в пять пойдешь на прослушивание в ресторан «Элита», – хрипло басит в трубку Булка, она, как всегда, зла на весь мир. – У тебя же есть песни на английском?

Судорожно листаю свой репертуар. Говорили мне тетки – учи языки, а я что делала?! Сейчас надо побежать к ним и скачать тексты песен из Интернета.

Младшая тетка тоже немного поет и хорошо разбирается в музыке. Дала послушать Эми Уайнхаус: здорово, но это совсем не мой стиль. И слов – целая простыня!

– Мне короткие тексты нужны! – ужасаюсь я, тетка дает мне подзатыльник и распечатывает хитовую песню: там все время одно и то же повторяется, даже я запомню.

На прослушивании хозяин сидит, развалясь в кресле, стучит карандашом и слушает вполуха.

– У нас вообще-то будет караоке-бар, и нужна бэк-вокалистка, – свысока поясняет он.

Ну что же ты, собака, не понимаешь, что мне ужасно нужна эта работа!

– Запросто, – лихо говорю я и ухожу с обещанием звонка на днях. Бэк-вокалистка?! Да вы серьезно, что ли!

Опять зеро. Опять жить на Булкины деньги. Опять шататься, замерзая на продуваемых семью ветрами улицах, потому что тратить деньги на автобус жалко.

Да и вообще – ненавижу я эти автобусы. Как-то, я только-только приехала сюда, города совсем не знала, села в маршрутку и еду куда-то, а вокруг все страшнее и незнакомее, в панике спросила у попутчиков – проедем мы главный филиал банка или нет? Двое сказали – нет, один помялся и сказал – да. Я заорала – стойте! Выскочила наружу, задыхаюсь, кругом ничего знакомого, и стала рыдать.

– Потеря-аааа-лась! Помоги-и-и-и-те, люди добрые!

– Детка, ты чего? – спросил пожилой бородатый дядька. – Тебе куда надо?

Услышав, что я ищу, он фыркнул, хмыкнул и показал на улицу вниз: вон же оно! От обиды, что я такая дура, зарыдала втрое громче, слезами залила асфальт. С тех пор хожу пешком и больше ни разу не путалась.

Пришла снова к старшей тетке, чтобы переночевать и не ходить сегодня с Булкой в ночной клуб – она напьется, я усну прямо за столиком, вернемся домой под утро. Я хочу просто выспаться, а ей это по барабану.

И тут – сюрприз! Из Стамбула моя мамочка приехала.

Вот это, что называется, да. Вот это она учудила.

Мамочка моя – женщина удивительная.

Спрашиваю, например:

– Мама, какого черта ты вышла замуж за этого недоноска?! Ты же была красавица, и дед такой крутой, вот зачем этот малахольный тебе сдался?

– А ты думаешь, кто-то нормальный взял бы вдову с двумя детьми? – удивляется она.

Господи! А зачем, вообще, чтобы кто-то брал?! Нет, для нее не существует жизни вне брака. Впрочем, наверное, и для меня тоже – я себя обманываю, все равно считаю себя мужней женой, хоть он тоже не ахти какое счастье. Но я хотя бы пытаюсь!

– А кому бы дом достался? – рассуждает мама в который раз. – Я – дочь, и вы – две девки. Надо было родить мальчика хоть тресни.

И вот по этой прекрасной причине появилась еще одна сестра – в очередной раз промазали, ползала до трех лет, как тюлень, пока не поняли, что лечить надо. Слава Богу, выросла, теперь маму замещает в доме.

Ну родила мама своего долгожданного сына. Мальчик как мальчик, я его в самом деле очень люблю. Все равно же маме пришлось все бросить – и драгоценного мальчика в том числе – и уехать на заработки.

Зачем?! Ах да. Спальню мне купить. И я же после этого – дура. А они умные.

Она приезжает редко, только высылает деньги. А сейчас вдруг очутилась здесь, как снег на голову! Холодок тревоги заползает в сердце: это все неспроста, ой, неспроста. Но пока обнимаю ее до удушья – моя мамочка, как же я по ней соскучилась!

– Татулечка, – начинает мама наконец, и тучи сгущаются над моей рыжей головой. – Люди говорят нехорошее, ты тут одна, без мужа и присмотра, чем ты занимаешься второй месяц?! Говорят и говорят, говорят и говорят…

– …и чтоб у них языки отсохли!! – в бешенстве кричу я, мама в ужасе шикает и зажимает мне рот рукой.

– Что за шум, а драка… есть? – громко кричит тетка, осторожно неся поднос с кофе. – Опять на ребенка наезжаешь?

Мама, с тех пор как уехала, стала очень хорошо выглядеть: похудела, подлечила зубы, стала одеваться по-стамбульски. Ее не очень-то и жалко: живет на всем готовом, ухаживает за близнецами, мальчиком и девочкой, платят ей хорошо. Она там, в шикарном городе, по выходным встречается с подругами и гуляет – она говорила, а я забыла, как называется, в…

– Мам, как в Стамбуле называется то место, где ты кофе пьешь? Ну где выход на море?

Мама остолбенело прерывает эмоциональную беседу с теткой и смотрит на меня.

– Нет, ты видела?! – прижимает она руки к груди. – Ненормальная! Ну при чем тут это?!

– На Босфоре, – бросает тетка и обращается ко мне: – Татули, мы сейчас про тебя говорим, что дальше с тобой делать.

– Я обратно не поеду! – кричу я, от маминого несчастного взгляда слезы предательски щекочут в носу. – Ничего со мной не надо делать! Я все равно тут останусь! А в том гадючнике все равно будут говорить, какая разница!

– Правда, Натела, – вступается за меня тетка. – Ты думаешь, про тебя никто ничего не говорит? Да еще и похуже – без мужа, в Стамбуле, поди знай, чем ты там занимаешься!

Мама поджимает губы и хочет возразить, но тетка такая необидчивая и прямая, смотрит так весело, что врать ей не хочется.

– Ты детей сама разве не оставила? А чего ты от нее хочешь? – напоминает тетка, не давая маме спуску. – И когда ее свекровь гнобила, что-то ты особо не вступалась, так что – молчи.

– Что ты сравниваешь? – робко защищается мама. – У Татули дом был полная чаша, и свекор обеспечивал с головы до ног, чего ей еще надо было? Значит, что-то не так делала, раз выгнали.

Я в отчаянии начинаю стонать, впиваясь ногтями в ладони. Все знают, что я нервная, не надо меня доводить!

– Мамаша, успокойся! – прикрикивает тетка. – Она же была как зверь в зоопарке – покормили, и ладно. Ты же образованный человек, ну что значит – что ей еще надо было?

Мама виновато теребит тесемочку на распашонке.

– Ну прости, не могу я ни с кем ругаться, вы же знаете, – вздыхает она. – Пусть Бог рассудит, кто прав, а кто нет.

– Идите к черту! – весело заключает тетка. – Мы свою Татку в обиду не дадим! Помнишь, – поворачивается она ко мне, – как мы камин топили старым паркетом? Тащили его с чердака через улицу в мешке?

Я вспоминаю и хохочу.

– А как потом обед варили на углях и эти угли из тарелок выковыривали?

В воспоминаниях все самое неприятное выглядит гораздо смешнее, чем радостное. Что-то есть в этом странное, правда?

Мама уехала. Я повыла ей в бок, как маленькая, – у меня это быстро. Она оставила мне сто долларов и условие – если через два месяца не найду постоянную работу, заработок и квартиру, то – без разговоров поеду обратно домой.

– Будь молодцом, моя ненормальная канарейка, – ласково погладила меня мама по щеке и исчезла в своем мире, избавясь от забот о собственных детях.

Это она хорошо придумала – цифры меня так пугают, что я начинаю видеть даты как комнаты, до которых надо добежать, а то – все взорвется, и я умру. Да за два месяца я все успею!

Тетка отправила в банк – открыть счет и положить мамины деньги на карточку. А то:

– С твоей безотказностью все раздашь этим дворняжкам, я тебя знаю!

Чего сразу – дворняжки?! Раскомандовалась тут. Если так посмотреть – я тоже из этой уличной стаи. Вся испариной покрываюсь, как подумаю – надо заполнять страшные анкеты, бумажки, запоминать коды и шифры. Пять раз тетка мне медленно объясняла, каким образом я потом смогу брать свои деньги, но на одном и том же месте мой несчастный мозг отключается.

– Подходишь к банкомату! – грозно говорит она, сведя брови на переносице. И показывает на холодильнике, как именно я буду это делать. – Там есть щелочка! – шарит рукой справа. – Вставляешь туда карточку! Появляется надпись!

Как вставлять?! Каким концом?! А если она туда улетит и больше не вернется?

– Набираешь пин-код, четыре цифры! Только четыре, сделай татуировку на коленке!

Ну а где этот пин-код вообще брать?!

– …и забираешь деньги!

Позвольте, а как эти деньги вылезли? Опять пропустила главное!

– Та-а-а-ак, – рычит тетка. – Показываю еще раз!

Самое главное – не это, а как я смогу удержать язык за зубами и никому не разболтать, что у меня есть карточка, а на ней лежит сто долларов!

Булка звонит – повеселевшая, небось выпила граммов двести, залить ее центнер этой каплей – как пописать в океан.

– Выбирайся уже в люди! Я тебя с Цирой познакомлю!

Цира – звезда из звезд, но простая и своя в доску.

– Это потому, что она конкуренции боится и всем молодым лезет без мыла в одно место, – ухмыляется Булка.

Что-то я устала от Булкиного злого языка. Ей-то на что жаловаться? Сама недотепа, не знает, что делать со свалившимся на нее успехом, – ее мальчику продукты покупаю я, на свои жалкие гроши.

Утром приходят из газовой компании – будут резать за неуплату. Помятая и злая Булка стоит потерянная, надо ее спасать, и я уговариваю работников подождать, бегу к банкомату и, как во сне, повторяю заученные действия. Карточка, пин-код, подождать. Есть! Есть деньги! Не веря своим глазам, танцую от радости – я не совсем тупая, у меня получилось! – прибегаю обратно, суровые работники оформляют какие-то документы, а Булка стала еще злее, чем раньше, и я не понимаю, в чем дело.

– Так, у тебя какие-то левые деньги появились, а я не знаю?! – шипит на меня подруга. – У меня от тебя никаких секретов нет!

Тут-то меня и прорвало – это же моя мама оставила, почему я обязана складывать в общий котел деньги, которые она заработала потом и кровью?!

Разругались мы в пух и прах. И я ей все сказала, и она мне. Потом сели, помолчали и договорились: надо разъезжаться, а то мы друг друга съедим.

Все равно у меня ничего не получается – двери захлопываются одна задругой. Ты нужен кому-то, только если у тебя есть что взять.

Все-таки хорошо, что я вернулась в родной дом. Тут по крайней мере у меня есть своя постель, где я валяюсь одна, собственное старенькое пианино, а что языки мелют недоброе – ну в самом деле, они и так и эдак не замолчат, что же теперь – в монастырь уйти из-за них?

Булка позвонила и сказала – пиши песню, я в жюри, пройдешь по конкурсу стопудово. Песня о родине. Патриотическая.

Мама, за что мне это?! Из патриотизма я помню только гимн и одно стихотворение. С первого класса еще, но оно не подойдет.

Ну что же, начинаю.

Дома целый день пусто, сижу на втором этаже, зима прошла, и цветущие персиковые ветки заглядывают в окна.

Музыка приходит ниоткуда, скорее всего, она где-то в пустоте моей головы, висит там и дожидается, пока я ее оттуда достану. Туго скрученные клубки новенькой, никому не слышной музыки следует размотать осторожно, тонкими ниточками – чтобы не порвать по дороге, и выпустить в воздух. Она повисает перед глазами, и теперь ее надо положить на клавиши.

Думать я не могу, быстро устаю, и любая мысль убегает, как ящерица, оставив оторванный хвост. Как можно писать музыку о родине?! Что такое эта родина? Как только я думаю все эти целлофановые мысли про родину, в голове совсем пустеет. Я не буду думать, вспомню восемь лет, проведенные вдали от персиковых цветов.

Как я сижу одна в своей роскошной спальне и мучительно хочу к сестрам, к маме и полоумному деду. Как мечтаю слышать вокруг свою, родную, речь, и никакие новые сапоги не уймут этой тоски. Я не умею обращаться со словами, я лучше просто звуками, с ними мне удобно.

И совсем чуть-чуть, для пряности, – вытаскиваю из головы томный взгляд оператора Славы – кто знает, а вдруг это моя судьба? Бывает же, чтобы первая любовь треснула и развалилась и появилась другая? Слава шептал мне на ухо, какая я удивительная и ни на кого не похожая.

Старшей тетке об этом лучше не рассказывать – может за волосы оттаскать, как мама.

А младшая тетка слушала и поддакивала – бывает, конечно бывает! Он такой хороший парень, талантливый, симпатичный – почему бы и нет?

Господи, о чем я только думаю? Песня о родине, а я про Славу с его томным взглядом!

Начиркала ноты в старенькой пожелтевшей тетради и спохватилась: нужны же стихи! Где мне искать эти долбаные стихи, чтобы не изуродовали музыку?

Сестра-Золушка пришла на помощь.

– Выбери отсюда, – протягивает коричневую брошюрку.

Иди ты, наша Золушка-то поэзию любит, оказывается! Между стиркой в холодной воде, варкой обеда на неделю, выгребанием золы из печки она читает стихи. Вот еще и такая моя родина.

Листаю брошюрку, читаю выцветшие буквы: вроде вот эти подходят по ритму. И тема – как раз то, что надо. Слегка подгоняю музыку под слова – здорово выходит, чтоб меня разорвало!

Отправлено – теперь осталось дождаться решения жюри.

По вечерам пою в ресторане. Дед сразу подобрел, еще бы – внучка зарабатывает. Я иногда персонально ему приношу сыр или горячий хлеб.

Больше не орет снизу – да насрал я в твою музыку, хватит уши терзать, позорище!

Вот идиот, прости господи, чего на него обижаться. Хотя я была бы не против, если бы он разок сказал – детка, ты молодец, я за тебя. Иногда тоже срываюсь и ору сверху вниз, а Золушка делает умоляющие глаза и шепчет – не так громко, соседи услышат.

Была бы жива бабушка! Как мы хорошо при ней жили: моя толстая усатая бабушка притягивала к себе людей, как магнит. Она всех кормила, дед ругался, но наш дом все любили, а бабушка говорила:

– Старый пердун, я из тебя короля сделала – если у тебя много, поделись, иначе твоим детям никто не поможет!

До сих пор не пойму, кто из них был прав: из тех, кто кормился в нашем доме, никто не помогает. То целыми днями задницы у нас просиживали – как вспомню, аж дрожь берет: держат свой кофе в отставленных пальчиках и бабушке на меня стучат.

– Фадиме, твоя внучка в одних трусах из дома вышла!

– Это шорты называется, Вардоооо! – отвечала бабушка, потому что ни с кем не ругалась.

А помогают мне те, кто ничего от нас не получал. И хоть дед вроде оказался прав, но он мне на нервы действует. Задолбал уже со своим наследством – даст не даст. Да подавись ты!

Еще бабушка была очень, как бы это сказать, невоспитанная. Ну она знала всякие скабрезные стихи и песенки, и постоянно всех разыгрывала. Например, своей незамужней золовке на сорок лет слепила из шоколада мужской… этот самый… орган, положила в коробочку, завернула в фольгу и отправила. Крику было! Зато все ее помнят, и пересказывают ее шуточки, и говорят, что при ней было радостно жить.

Вообще, после ее смерти как-то все разъехалось в разные стороны. Она всю семью держала за шкирку, а теперь – каждый борется сам. Я вот тоже стараюсь, как могу.

Неужели мне повезет? Хорошая песня выходит, мелодичная. Булка кричит – давай старайся, я тебя точно проведу, только напиши, как ты умеешь, – чтобы мороз по коже! С моей песней этот недоделанный педик стал звездой, а меня ну разве что упомянул пару раз по телевизору – и на том спасибо! Все, теперь я песен дарить никому не буду, только продавать. Мне бы ребенка сюда привезти.

Тетки пугают – не отдаст тебе свекровь ребенка, вот увидишь. Она тебя для этого и с мужем поссорила, и из дому выгнала – ну как выгнала, это громко сказано, все не так было. Я сказала, что поеду домой, карьеру делать, а она – езжай на здоровье, только ребенок в школу ходит, так что ты пока устройся, потом посмотрим. Она же не верит, что я чего-то добьюсь!

Ну погоди, старая карга, я тебе покажу. Я вам всем покажу!!

К вечеру в дом подтянулись дед и Золушка, где их только носит целый день?!

Беру аккорды – здесь нужен свежий переход и модуляции. Дед снизу орет:

– Опять заскрипела – заткнись уже со своей музыкой, дай умереть спокойно!

Захлопываю дверь – так, что дребезжит посуда в серванте.

– Тихо ты! – Опять Золушка-миротворец, все бы ей молчать.

– А вот будет оркестр мою песню играть, так ему сразу захочется в телевизор попасть, хренушки тебе! – звонко ору я в окно, все равно он услышит – хоть и старый, а уши как пеленгаторы.

Пора ехать на конкурс. Все будет хорошо, а как же.

Моя дочка приехала! Она поедет со мной и будет за меня болеть, и сестрица-Золушка тоже. Все на нервяке, от этого без передышки говорим глупости и хохочем.

Хоть бы все прошло гладко. Но пока что повалили неприятности – ну, кто бы сомневался.

Во-первых, дочка заявила, что там у нее школа, друзья и кошки – и она со мной побудет только летом, а потом уедет. Злыдня, вся в бабку, моего ничего в ней нет. Успела-таки старая карга настроить ребенка против меня, успела.

Во-вторых, младшая тетка позвонила и сказала между делом, что оператор Слава женился. Ну и что?! Какая мне разница?

Все равно грустно – как можно так обращаться с людьми? Если бы я была парнем, никогда не морочила бы головы девочкам. Это большой грех. Девочки же такие наивные, всему верят. Господи, неужели какая-нибудь тварь мою дочку тоже будет обманывать? Но она не такая дура, как я – лишний раз бровью не поведет.

В-третьих, муж мой вообще не парится насчет конкурса. Ни разу не позвонил. Какой он после этого муж?!

– Ты у меня сейчас по ушам схлопочешь, – тетка иногда такая зануда бывает, ужас: подумаешь, разлила в холодильнике сок и не вытерла, я же нервничаю! – Правильно тебя свекровь поперла, я бы на ее месте…

Божечка, сделай так, чтобы все получилось! А потом я все буду делать правильно: и книжки дочке читать, и сок вытирать, и с мужем не ругаться, только сейчас – пусть повезет.

Я в финале. В голове шум, ничего не понимаю. Съемочная группа делает видео о финалистах: как они живут, какая семья, то да се. Поехали в наш городок, меня с собой взяли. А у меня из всей семьи дома только дедушка полоумный! Однако же перед камерой приосанился, сидит с прямой спиной, в чистом пиджаке и так складно говорит: она у нас с малолетства такая талантливая, мы ее всячески поддерживаем и желаем удачи.

Ха-ха, дедуль, ну ты артист!

Второй финалист – верченый столичный пижон. Песня у него какая-то странная, сразу отсюда свалить хочется, а не то что патриотизм и любовь к родине. И слова у него свои, а у меня – настоящая поэзия.

Булка говорит – у нас все шансы. Жюри, мол, твоя песня очень нравится.

Наконец этот страшный день настал.

Взяла у младшей тетки бижутерию к платью. Осталось три часа. Меня вот-вот разорвет на мелкие кусочки!

– Зачем меня мама на свет родила-а-а?! – Живот крутит, как будто лобио наелась и молоком запила. – И голова сковородкой прихлопнутая, и книжек я не читала, слов не хватает, что мне говорить на сцене?!

Старшая тетка меня красит и дает подзатыльники, чтобы я не дергалась.

– Совсем не читала, ни одной? – хладнокровно уточняет она, густо намазывая мне лицо тональным кремом.

– Читала. Одну! Под названием «Моя дорогая Лонда»! И греческую мифологию.

Тетка поднимает руки к небу:

– Не говори больше ничего, а то глаз выколю! Что такое – «Моя дорогая Лонда»?!

Когда я смешу кого-нибудь, меньше волнуюсь, поэтому шпарю дальше:

– Про любовь, про что же еще! И в паспорте у меня записано: место рождения – Хуло! А я совсем не там родилась. Чтоб мою маму приподняло и хлопнуло – все лучшее старшей дочери отдала: и мозги, и кольца, и запись в паспорте! А паспортистка за границей долго читала, потом спрашивает: «Так и писать: место рождения – Хуйло»?

– Почему мама тебя туда записала?! – изумляется тетка, зависая с кисточкой возле моего лица.

– А ее папа мой попросил – пусть, говорит, одна дочка будет рождена в городе, а вторая – в моей родной деревне! Подарок мне сделал папа дорогой, чтоб он в земле перевернулся!

– Что она несет?! Иди рот с мылом вымой, – ужасается тетка.

– Зачем я в этот конкурс подалась, я уже на три кило похудела!

– Заткнись, а то я тебя на пару часов сковородкой по башке вырублю, помолчишь хоть.

– Выруби! Выруби! У меня и так башка плоская, зато я эмоциональная!

Скорее бы все закончилось. Ничего уже не хочу: ни победы, ни сцены – только бы поскорее уехать домой и спрятаться.

Наверное, кто-то меня проклял при рождении. Всего один балл решил, что победа не моя. Всего один! До сих пор не верю, что я провалилась.

Без конца звонят родственники, друзья, возмущаются, верещат, уговаривают, а у меня – гудит в голове и горький вкус во рту.

– Такое только в нашей стране может быть: в жюри сидел брат конкурсанта! – Тетка от расстройства даже осунулась. – А я их за людей считала, козлов продажных!

Утром подорвались, чтобы успеть на скорый поезд. Дочка и сестра молчат, знают – лучше меня не трогать.

Булка вчера рвала и метала, можно подумать – что-то изменится. А я-то уже приз распределила! И квартиру сняла, и дочку в школу устроила, и деду долю подарила, и Золушке платье купила. Пшик, все улетело.

– Ничего, это последний провал перед взлетом, – сказал дядя, – твой талант никуда не делся.

В голове без конца прокручивается вчерашний вечер во всех подробностях. Как я устала от того, что ничего не взлетает. Лучше уснуть – вон Золушка дрыхнет, ей хоть бы что, не человек, а деревяшка.

За мокрым окном поезда пролетают столбы и деревья, сейчас я усну, и когда проснусь, впереди будут два месяца лета с дочерью. А потом она уедет.

Почему моя дочка не любит обниматься? Она совсем не чувствует, как мне это нужно – батарейки сели вконец.

– Татули, – слышу голос дочери: она меня по имени называет, а не «мама». Какая из меня мама, если посмотреть. Она что, не спит?

– Хочешь, купим что-нибудь на остановке, ты голодная, – говорю я, чтобы не молчать, горло сдавлено, голос сиплый.

– А в какую школу я буду тут ходить?

До меня все доходит медленно. Я же тупая, как полено. Что значит – тут ходить в школу?

Поверить ли своим ушам? Что отвечать? Какие тут школы, быстро думай!

– Да есть какие хочешь, мы пойдем и сами выберем. Ты со мной остаешься?

Принцесса устраивается на сиденье поудобнее, смотрит на меня невозмутимо.

– Ты только папе скажи, чтобы прислал мою зимнюю одежду.

Я хватаю ее в охапку, у нее косточки точь-в-точь как мои – тонкие, как у цыпленка.

– Ты останешься со мной?! Останешься?

Она молча выпрастывается из тисков.

– Мы возьмем тут кошку?

Дыхание восстановилось, я сейчас с ума сойду от счастья.

– Кошку? Возьмем, конечно. Если хочешь – даже двух.

Девочка моя уютно свернулась в кресле, под ее длинными волосами я не вижу, спит она или нет.

Дождик чертит своими прозрачными пальцами музыку по диагонали. Басы идут в виде елок на обочине. Мое дело неумное, мое дело – любовь.

Хороший ритм дает стук поезда: какую угодно песню можно сочинить.

Анита

Вначале все было очень хорошо.

Так могут начинаться сотни, тысячи и, возможно, даже целый миллион историй девочек этой страны, родившихся в то время, когда она была еще маленькой составной частью огромной империи. Вы скажете – так не бывает, чтобы все было хорошо, но эта правдивая история правдива от первого и до последнего слова, и я обещаю, что не приукрашу в ней ни веточки, ни реснички, только тогда не сетуйте, что история эта покажется вам взятой из самого слащавого из бразильских сериалов.

Девочка по имени Анита жила себе с мамой, папой и младшей сестрой.

Все у них было исключительно хорошо – папа умный, веселый и могущественный: локально могущественный, но какое значение имеют размеры королевства!

Мама нежная, аристократичная и бестолковая – что было совершенно логично при таком короле.

Сестра боевая, озорная и ласковая – о чем еще можно мечтать?!

Анита училась в медицинском институте, училась отлично – она все делала отлично – и жила себе как принцесса, каковой, в принципе, и являлась.

Потом кто-то наверху, видимо, запил, или – простите за богохульство – зазевался, или приболел слегка, допустим – упал и стукнулся виском об угол небесного сейфа; и вся прописанная заранее отлаженная жизнь понеслась сдутыми ветром со стола белыми листами – и так быстро, так стремительно, что не было никакой возможности хотя бы закрыть лицо руками, чтоб не пораниться.

Папа умер.

Началась война.

Кончились деньги.

Мама продала квартиру, отдала деньги в какой-то пшик-банк, а он испарился – то есть ни дома, ни денег не стало. Ну мама никогда не отличалась практичностью, а после папиной смерти вовсе растерялась и лучше бы ничего не делала, а то при каждом ее движении рушилось и то немногое, что оставалось.

Младшая сестра заболела.

Анита от переживаний резко поправилась – на семнадцать килограммов.

Платить за учебу стало нечем.

Короче говоря, наступило нечто, после которого идет сразу конец света.

Анита поняла, что единственный человек, которому придется брать на себя спасение всех и вся, – это она сама. Папы нет и не будет. Значит, она, Анита.

Она уехала на год в Германию, жила там в семье и присматривала за чужими детьми, которые, к счастью, оказались очень милыми, выучила немецкий и слала домой деньги; заодно опять похудела и стала краше, чем была.

Потом вернулась, доучилась, взяла диплом – который можно было вешать на стенку, ибо более ни за чем он бы не пригодился: найти работу по специальности после папиной смерти нечего было и мечтать.

Потом занялась сестрой, нашла других врачей, добилась улучшения, потом – привела в чувство маму, которая, при всей ее воздушности, была прекрасным стоматологом и при папе работала просто для души, а теперь пришлось брать практику серьезно.

А потом Аниту посреди ее забот похитил влюбленный в нее полузнакомый молодой человек.

Ну этот обычай – уже пережиток прошлого, но тем не менее некоторые романтичные пары делают вид, что девушка не хочет, и парень ее похищает. В случае с Анитой было совсем не так – но она была настолько угнетена безнадежностью своей тогдашней жизни, что подумала и согласилась выйти замуж.

Ну как тут не соглашаться: парень высокий, красивый, влюбленный, дом – полная чаша, и сама буду в нормальной семье, и своим помогу – думала Анита.

Она же кахетинка, не привыкла рвать на себе волосы и устраивать истерики: надо – значит, надо. По ее лицу ничего прочитать было невозможно – она молчала и думала, что стерпится-слюбится.

Если бы молодой человек был работящий, чуткий и самостоятельный, у него были все шансы тоже сделаться королем при такой-то жене, но он оказался ровным счетом наоборот: его маменька стояла у всего сущего над душой, он не работал, болтался без дела, да и Аниту забросил достаточно быстро.

К ее чести, надо сказать, что протрезвела она мгновенно и дала себе срок – ждать, пока не родится ребенок. Потом, может, что-то изменится.

Не изменилось.

Ребенку было три месяца, когда Анита – такая же сдержанная и без единой жалобы – собрала манатки, взяла младенца под мышку и ушла к своей бездомной семье.

Про то, как долго ее пытались вернуть, шантажировали, угрожали, умоляли, улещивали, – не буду, вообразите сами.

Анита была из породы «женщина-кремень»: померла так померла, терпит долго, но никаких новых шансов от нее не дождешься.

Стали они жить уже вчетвером – квартиру где-то в забытом Богом месте снимали за копейки, мама лечила пациентам зубы, маленький мальчик рос хорошим, умным и ласковым – в тетю, сестра училась, понемногу жизнь стала налаживаться. Анита нашла работу и решила, что все – никаких мужчин. Тут и юные девочки еле-еле замуж выходят, а она – с ребенком.

О периоде карьеры рассказывать нечего – работала Анита, сцепив зубы, день и ночь, задавшись целью самостоятельно построить благополучие. Сестру тоже отправила в Германию – та училась, работала и была страшно довольна.

А в это время наверху некто стукнутый на всю голову пришел в себя и стал приводить в порядок бумаги своей подопечной.

Это было сложно, но судьбу не обманешь – пусть гораздо более путаным и сложным путем, но Анита должна была найти того, кто ей предназначен.

Или он ее должен был найти – тут вся фишка в том, что обычно предназначенные друг для друга двигаются навстречу с примерно одинаковой скоростью, которая вовсе не скорость, а желание найти.

Не отвлекаемся, продолжаем.

Итак, параллельно с Анитой жил-был прекрасный молодой человек, про которого она неоднократно слышала от своей троюродной кузины; для той этот молодой человек тоже был троюродным кузеном – ну вы понимаете, это в Грузии бывает, со стороны матери и со стороны отца, и друг другу они вовсе не кровные родственники, а вовсе седьмая вода на киселе: но вот эта центральная связующая кузина время от времени заводила разговор про прекрасного молодого человека – чисто медиум, рот открывала и говорила Аните, что есть такой уникальный кандидат, и надо им познакомиться. Анита соглашалась, но как-то без энтузиазма, потому что ей надо было тащить ребенка к врачу, потому что без мужа и все одна и одна, и в командировки надо было ездить, чтобы повышать квалификацию и стать незаменимой в фирме, и неземные молодые люди с дипломатическим образованием на нее вряд ли бы клюнули, разве что как на наложницу, а она – попрошу без глупостей, у нее ребенок, и вообще.

И вот несколько лет эти двое предназначенных жили себе и жили, совсем не думая друг о друге. Анита – в постоянной борьбе и… скажем, Лео? Как его назвать-то, чтобы никто не догадался, а заодно чтобы подходило к образу принца? Ладно, пусть будет Лео. Так вот, Лео учился, готовился к назначению и фотографировал всякие красивости.

И вот в один прекрасный день тот, кто наверху, взъерепенился и вскричал – да что же это такое, мне надоело ждать, пока они случайно встретятся!!!

И срочно сел к небесному компьютеру, велел троюродной кузине заехать за Анитой, усадить ее в такси и поехать по делам мимо фотогалереи – а там аккурат в этот день и час открылась выставка работ молодых фотографов, один из которых был другом Лео, и этот друг притащил туда этого Лео.

И – уффф, запарилась, – когда такси проезжало мимо галереи, тот, кто наверху, велел фотографу выйти на улицу покурить и Лео с собой вывести, и троюродная кузина – глазастая, чертяка! – увидела этих курильщиков и закричала:

– Вот он, вот он, мой Лео!

И такси остановили – мы на минутку, повидаться только, – и вот тогда наконец Анита увидела Лео, а он увидел ее. И тот, кто наверху, вытер пот со лба и пошел пить капли от сердца.

А дальше все стало как в сказке – фотограф заверещал, что хочет сделать фотосессию с худощавой темноглазой Анитой, ей всегда говорили, что она похожа на Мишель Пфайфер, только лучше; и туда же напросился Лео, и он ее фотографировал тоже, и они все больше и больше понимали, что неизбежное должно случиться.

И скоро Лео сказал – совсем скоро, через три месяца – Анита, сказал он, вот так вот.

И Анита стала совсем сумасшедшая – а ведь всегда была железная и думала головой – и сказала «да».

И троюродная с обеих сторон кузина прыгала как ненормальная и орала, что она всегда знала, что они предназначены!

И теперь они живут в северной стране – Анита-королева и Лео-король, и король имеет мягкий характер, и знает много языков, и любит фотографировать самое красивое, что есть в мире, – худощавую Аниту, и сын Аниты живет с ними припеваючи, вместе с английским учит незнакомый странный язык и сходит с ума от того, что ничего на нем не понимает.

А еще Анита родила королю двух принцесс подряд: одну белокурую тоненькую, а вторую – черноглазую пухленькую, и тот, кто наверху, прихлебывал смородиновую настойку в кресле-качалке и наслаждался удачно и ловко сделанной работой.

Мораль сей истории такова, что…

Эльдар

Когда умер Эльдар, новость накрыла город одним махом, как гигантский кусок жести.

Вообще, в этом городе, как нигде, уважают смерть.

Каждый знает, что надо делать в ее присутствии, поминутно и поденно.

Поэтому все бросили свои дела и двинулись к дому Эльдара, чтобы стоять вместе перед лицом огромного горя.

Не было человека, который не знал бы Эльдара лично или хотя бы не слышал о нем.

Самый красивый и легкий человек, бывший солист ансамбля, директор лучшей гостиницы и первый тамада в стране!

Ему было всего сорок два года – перешептывались пораженные скорбной вестью граждане и стекались смотреть на то, как горюют другие.

Откричали и отплакали первый удар его кровные родственники, неистово им гордившиеся: родные, двоюродные и троюродные, и пятая вода на киселе, и женщины все как одна в черном, и мужчины мгновенно отпустили бороды, и солнце жарило немилосердно, как никогда, и соседи готовили обеды для семьи, и вымыли лестницу, поставили столики, пепельницы, воду и стулья для слабых.

Люди шли и шли, и видели достаточно, чтобы поплакать, вернуться по домам и обсудить все в подробностях: но глазу не хватало чего-то важного – нигде не было видно несчастной вдовы его Ламары. Дети были глупые еще, бегали по двору с другими малышами, и братья и невестки – тут, а жены нет; и повисли вопросы, на которые легко было дать ответ – ей, несчастной, так плохо, что врачи пытаются сохранить ей жизнь и рассудок, кто-то робко предполагал, что у нее случился инсульт и она парализована, речь отнялась, а кто-то более уверенный возражал, что нет – заговариваться стала, и колют успокоительные, словом – не может она выйти на люди.

Но как же будет, сетовали женщины, как же будет на панихиде и тем более на похоронах? Как же можно, чтобы в первом ряду не шла вдова?!

Приехало столько народу из разных городов мира – не только из столицы, а с чертовых куличек и из тридевятых земель – все знали Эльдара, везде его любили: коллеги-танцоры, сокурсники, друзья детства, одноклассники, соседи, одних телеграмм было как снега в горах – охапками!

Цветами завалили весь огромный дом, подъезд и даже двор, они под солнцем прели и пахли так, что здоровый бы свалился от удушья, подруги Ламары разворачивали букеты, обрезали и деловито сортировали, чтобы расставить по вазам, а ваз не хватало, приносили соседи, но у них тоже не хватало, наполнили ванны и насыпали цветы прямо в воду, и все в округе сомлели от запаха, а Ламары все не было видно.

Помните же – она такая высокая, очень статная, с чудесным носиком, высокими скулами и узкими лукавыми глазами, всегда улыбалась, еще бы не улыбаться – если твой муж Эльдар! Злые языки говорили, что женился он по сговору, по настоянию родителей, династический брак, Ламара – безупречная дочь прекрасной семьи, а дальше уж нетрудно было ее полюбить, Эльдар был щедрым и добрым, и жена его была счастливейшая из женщин в этом городе, а может, и в стране, хотя это перебор, но претендовать вполне могла бы.

И вот теперь всем до изнеможения, до зубовного скрежета хотелось увидеть ее лицо – почему она не выходит? Хоть краем глаза задеть настоящее, сильное горе, от которого мурашки бегут по телу и душа исходит слезами – и стыдной радостью, что это не с тобой.

А Ламару видели только ее подруги.

Когда она узнала о смерти Эльдара, повернула кресло лицом к стене и села в него.

Подперла рукой лоб и не поворачивалась.

Подруги ее плакали, лили воду в лицо, давали нюхать капли, уговаривали встать, лечь, умыться, съесть хоть кусочек, никому не рассказывали, что происходит, гладили ее по голове, щипали за руки, кричали в ухо, обнимали до хруста, приводили братьев – Ламара не шевелилась и смотрела в стену.

Дети про нее забыли – мать затерялась в закоулках дома, а им уделяли столько внимания!

Смерть папы до них не очень доходила – он часто уезжал из дома надолго, и сейчас, скорей всего, так же.

В день панихиды вдову подняли, как куклу, отвели в спальню, переодели и причесали, и подруга ее вскрикнула и уронила щетку для волос: надо лбом росла совершенно белая полоса. Лицо Ламары, прежде гладкое, как яйцо, ссохлось и потрескалось, глаза ушли внутрь. И слухи стали медленно выползать в мир, вызывая самую разнообразную реакцию: жалость, ужас, удивление, неодобрение и даже гнев.

– У кого муж не умирал, скажи на милость?! – грохотала пришлая невестка, большая, как кашалот, одесситка Вера, у которой муж умер в прошлом году. – Особенную из себя строит? Я, может, тоже хотела от горя умереть, да на кого детей было оставить? Нечего, нечего, должна себя в руки взять!

Ламару привели и посадили у гроба, но при этом будто отключили от источника энергии: ее лицо ничего не выражало, она не видела людей, ничего не говорила и только иногда стала пить воду. Лишь слезы лились и лились по сморщенным щекам, она их не вытирала, и черная юбка намокала на коленях, подруги придумали класть ей туда подушку и менять время от времени.

Родственники сердились, возмущались, наклонялись к ней и разговаривали в лицо, смотрели в глаза, брали за подбородок, разводили руками, приводили врачей, те кололи успокоительные, но потом перестали – у Ламары шок, она не буйная, зачем успокаивать, она с ними вообще загнется.

– Ей внимания мало, что ли?! Всегда в тени своего мужа была, а сейчас напоследок хочет ему уход испоганить! – шипели деревенские тетушки, обсевшие гостиную по периметру, как мухи.

Весь город был в ожидании самых торжественных похорон за последние годы: сонная жизнь встрепенулась и открыла глаза, сильные чувства рвались на волю, и каждому было что рассказать о прекрасном Эльдаре – как он шутил на свадьбах и укладывал пьяными по пятьсот гостей, а сам был лишь слегка навеселе и плясал, раскинув руки, стройный и легкий.

Те, кому он обещал вести свадьбы, обижались на него и ругали за неосторожность – ну кто еще мог умереть ранним утром во время партии в теннис?!

Красивая, изящная и нестрашная смерть: весь в белом, загорелый, на красном гравии и с ракеткой в откинутой руке.

– Что есть жизнь, – вздыхали и шамкали пузатые старички, – сегодня ты король, а завтра – уже пшик!

И довольно думали, что вот они, такие скучные, дожили аж до восьмого десятка, а этот красавец и пижон лопнул, как пузырь, в одно мгновение!

Все плакали навзрыд, девушки усыпали путь розовыми лепестками, свежие букеты пахли не так одуряюще, и люди в черном выносили тело.

Ламару вели под руки, и она послушно шла, закрыв лицо прозрачным шифоном.

Волны чистого горя достигали небес и сбивали на лету ласточек, даже дети прониклись и рыдали взахлеб, увеличивая степень рыданий взрослых.

И тут появились двое.

Женщина и ребенок.

Они явно были нездешние, потому что не плакали и были одеты не в черное. Остановились на тротуаре, как простые прохожие, но почему-то все смолкли и обратили на них внимание.

Друзья Эльдара смешались и подошли к женщине – поприветствовать ее или увести, как будет нужно.

Она была худенькая, маленькая и невзрачная, зато девочка рядом с ней совершенно очевидно была дочерью Эльдара. Ламара медленно подняла покрывало и посмотрела на ребенка – той было года четыре, не больше. Круглый упрямый лоб, спрятанный в лице смех и яркие черные глаза – это был Эльдар, вылитый и живой. Толпа в изнеможении наблюдала за происходящим, шаря глазами по лицам. Женщина не пыталась плакать, рваться, прятаться или что-нибудь еще – она просто стояла, держа за ладошку ребенка, второй рукой обхватив себя за талию, и ей, казалось, было все равно, сколько глаз за ней жадно наблюдает.

– Ламара, – вполголоса сказала на ухо друг Эльдара. – Это… она приехала на один день. Ничего не хочет, только проститься.

– Ламара, не обращай внимания, – прошипели сзади женщины. – Уведите ее отсюда, вы с ума сошли!

– Ну не убивать же, – защищался друг, пытаясь закрыть собой обзор.

– Пусть идет, – равнодушно сказала Ламара.

И спустила покрывало на лицо.

Разочарованная толпа, не дождавшись скандала, задвигалась.

Торжественность и чистота момента были смазаны.

– Видал? – посмеиваясь, шептались мужчины. – Вот был ушлый жук!

Женщины шли нахмурившись, их вера была разбита.

Тем не менее Эльдара похоронили, и поминки были славные, на немыслимое количество народа – друзья постарались. Ламару отвели спать, хотя она так и не легла, а снова села в кресло и продолжала лить слезы с ничего не выражающим лицом. И почти никто не вспоминал о нежданных гостях, только один из самых близких друзей повез их в машине в аэропорт.

Ехали молча, девочка спала, положив голову на колени матери, та смотрела на море, прищурив глаза, и иногда вздыхала.

– Не переживай, – утешал ее друг, вытащив сумку из багажника. – Мы тебя не оставим. Как он присылал деньги раз в месяц, так и мы будем.

– Спасибо, – тихо сказала женщина, держа девочку на руках.

– Хочешь, я ее понесу?

– Нет, ей уже просыпаться надо.

– Не обижайся, Маня, – вдруг сказал мужчина. – Слишком все быстро произошло. Он не хотел, чтобы так вышло. Он хотел развода, и все такое.

– Какая теперь разница, – устало сказала женщина. – Будет моя дочь расти одна, без роду без племени. Все вранье было, да поздно сейчас жалеть.

Друг проводил их и вернулся в дом Эльдара.

Там по-прежнему крутилось множество народу, дети сидели осоловевшие от усталости и жары, и друг дал им немного денег – на мороженое.

Поднялся в квартиру, посмотрел на Ламару.

– С ней говорить смысла нет, – сказала подруга. – Так переживает, что я даже не видела такого никогда.

– Тогда вот тебе деньги, – друг отсчитал пачку. – Подождем, пока она отойдет.

Подошел к Ламаре и поцеловал ее в макушку.

Она продолжала смотреть в стену, подперев висок пальцами, но глаза ее были сухи.

Эрна

Каждый вечер Эрна старалась лечь пораньше, чтобы вырвать, свернуть, с хрустом скомкать и выбросить вон, как испорченный лист из блокнота, еще один неправильный, надоевший день.

Она ныряла в сон с отчаянностью самоубийцы, веря в то, что в мгновение, когда ее сознание отсоединится от реальности, она и в самом деле исчезнет, и за несколько часов небытия наступит новая жизнь.

Она засыпала с ощущением непоправимо изломанной, разрушенной, перемешанной и неупорядоченной жизни, которую не приведешь в порядок даже самой генеральной из уборок, и единственный способ разложить все по своим местам – это умереть и родиться заново.

И утро встречало ее каждый раз одинаково: короткий миг радости новорожденного дня и сразу же потом – сосущая тревога: а правда ли это? Правда ли, удалось родиться заново?

Эрна шла по спящему дому на балкон, наслаждалась прохладным слабым ветром и вопросительно смотрела на ласточек, с влажным свистом проносящихся по кругу как раз на уровне ее глаз: может быть, они тоже новые, не те, что всегда?

Несколько минут в одиночестве на балконе смущали ее окончательно, съедали радость, увеличивали тревогу, и начинали отрывать новый, свежий, лист, и заворачивать его гладкие края: вера еще теплилась, но уже перемешанная с томительным чувством предстоящего экзамена – как в музыкальной школе перед сдачей годового концерта.

Стремительно разогревающееся солнце будило всех остальных людей, и становилось понятно, что сон был всего лишь перерывом, а никаким не переходом в другую жизнь, и снова надо ломать голову, каким же образом сделать все самой.

Анри выходил на балкон, целовал Эрну в плечо и был ужасающе настоящим, тошнотворно живым, пахнущим подушкой и мазью, которой он лечил простуду в уголке губ. Эрна невнятно отвечала и уходила поскорее в спальню, чтобы снова встать на нулевую отметку ежедневных привычек.

Мама Лали, первым делом варившая кофе, спрашивала, будет ли Эрна пить его вместе с ней, – и каждый день получала отрицательный ответ, на который реагировала с иронией: ну как же, куда нам понять, как нужно правильно питаться. Эрна растягивала губы в улыбке и хорошо вымуштрованным жизнерадостным голосом отвечала, что ей до здоровья Мамы Лали, как до звезд, и если она выпьет кофе натощак, то голова будет отваливаться целый день, пожалейте меня, милая Мама Лали.

Уходила в ванную и запиралась, сквозь зубы выговаривая все злые, ненавидящие слова, которые не смела и думать высказать на самом деле.

Совершались мелкие ритуальчики, в них не было ни одной трещинки, за которую можно хотя бы зацепиться ногтем и отколупнуть кусочек.

Закалывались волосы, оголяя бледное лицо, накладывалась приготовленная с вечера маска, потом включался душ, махровой рукавичкой растиралось все тело, затем Эрна становилась под воду и закрывала глаза: вода лилась чуть теплая, пахнущая ржавчиной, совсем не такая, что была у нее дома – талая вода со снежных вершин, от которой кожа вздыхала и волосы начинали сверкать и ласкаться.

Каждый раз Эрна позволяла комку подойти к самому горлу и затем отгоняла его вниз, в душу, в самый темный ее тайничок.

Напоследок тело десять секунд обдавалось ледяной водой, затем колючее полотенце растирало кожу до красноты, кремы методично вдалбливались в лицо, веки, шею, затем широкими мазками по всему телу, надевалось свежее белье и пахнущее утюгом батистовое платье.

Затем наступал черед постели: Эрна выгружала одеяла и подушки на балкон, долго их встряхивала и лупила ракеткой, колебалась – а не сменить ли белье, но ведь только вчера поменяла, это уже паранойя, тащила все обратно, расправляла, разглаживала руками, тянула матрас, взмахивала простыней, которую ветер тут же подхватывал и превращал в парус; и, насладившись мгновением почудившегося моря, Эрна натягивала ткань без единой морщинки, сверху укладывала одеяла – и чтоб не дай Боже не закралась лишняя складка, сытые взбитые подушки сонно жмурились в ожидании покрывала – все, уже конец, уже предел совершенству, край тянется параллельно паркету, углы прямые, постель заправлена, день начался.

Никуда не денешься, придется идти прочь из спальни.

Все в этом доме было удручающе настоящее, крепкое, пахучее, настроенное против Эрны: особенно ненавидел ее угол при входе из коридора в кухню и неизменно бил по локтю, и еще нарядные деревянные сабо – они как-то ухитрялись стукать ее по щиколотке, и саднящая боль в двух местах сразу становилась противовесом темной тяжести, тянущей изнутри.

Остальные вещи были не столь прямолинейны – но делали больно гораздо ощутимее: например, цвет стен в гостиной, пепельно-лиловый, или крошечная тарелочка для супа – вообще вся посуда в этом доме была как будто из кукольного набора, поскольку Мама Лали считала, что есть большими порциями – дурной тон.

Но при этом она без малейшей запинки могла сказать при соседях, что ее невестка целыми днями сидит и читает – вы подумайте, взрослая замужняя женщина позволяет себе НИЧЕГО НЕ ДЕЛАТЬ!

В это утро к обычной тревоге добавилось новое ощущение: легкая тошнота. Ветер на балконе пах не озером, как обычно, а падалью. Может, в соседнем доме снова чистят мусоропровод? Вроде нет. И во дворе относительно чисто – по крайней мере обломки строительных блоков и горы щебня не могут так вонять.

Что-то новое.

Почему я с ними не разговариваю, черт возьми, подумала Эрна и, набрав полные легкие воздуха, громко позвала свекровь:

– Мама Лали! Идите-ка сюда на минуточку, вы должны знать, в чем тут дело.

Свекровь незамедлительно явилась на зов, шаря глазами по дому напротив – ей смерть как хотелось залучить невестку в союзники, чтобы всласть обсуждать соседей, их белье и хлам на балконах, их неглаженые шторы и вульгарные люстры, их явные супружеские ссоры и скрываемые детские шалости, а эта жеманная Эрна делала вид, что она далека от сплетен, а сама все слушала с растопыренными ушами. Неужели созрела и стала нормальной женщиной, с которой можно дружить?!

– Принюхайтесь, – нервно подрагивая ноздрями, сказала Эрна, – чем это так гнусно пахнет, вы не знаете? Такой странный запах. Как будто в старом птичнике разломали арбуз. Может, у нижних соседей что-то сгнило на балконе, а нам не видно?

– Опять ты со своим носом, – проворчала разочарованная донельзя Мама Лали, – прямо как сапер. Ничего не пахнет, не выдумывай, у тебя фантазии, в апреле тебе арбуз мерещится. Хотя… Посмотри на меня!

Напуганная Эрна повернулась к свекрови, готовая к чему угодно.

– Что? У меня с лицом что-то?

– Да какое с лицом – ты чересчур уж бледная. Тебя не тошнит случайно?

– Нину… немного, в самом деле, – растерянная Эрна не знала что и думать – неужели старуха знает об этом доме что-то такое, чего она не угадала?

– Ага, – со значением весело прищурила глаз Мама Лали. – Ты беременна!

– Нет, что вы, – сокрушенная догадкой Эрна быстро ушла с балкона и второпях добралась до спальни – ежедневный ход жизни был нарушен, она не заходила туда в то время, когда Анри облачался в костюм и выбирал галстук: ему нельзя было мешать, потому что верный галстук играл важнейшую роль в его работе.

Впервые безмятежная поверхность покрывала была нарушена повалившейся на кровать хранительницей порядка.

Тошнота стала явственной.

– Это все от внушения, ну что я за человек, ничего мне сказать нельзя, – дыша в подушку, пахнущую куриным пером, дрожала Эрна.

– Что с тобой, ты на себя не похожа, королева моя, – покосился на нее в зеркале Анри.

– Не знаю, по-моему, мне нужно выпить воды, – часто дыша, прогудела сквозь подушку Эрна.

– Можно я зайду? – всунула в дверь настороженный нос Мама Лали. – Ты же ничего не ела, в чем дело? И пахнет тебе все. Значит…

– Выйдите, ну что за манера – заходить в супружескую спальню! – в бешенстве выкрикнула Эрна и залилась слезами.

Вот оно, новое. Непоправимо новое, и нечего себя обманывать.

Все, это конец.

Теперь она навсегда привязана к этому дому, к этим запахам, к этим скучным вещам, к этому непонятному мужчине и его матери.

Господи, как это могло случиться?!

Я просила совсем не этого, Господи.

Господь смотрел на нее осуждающе, потому что она вела себя отвратительно – накричала на пожилую мать мужа, да какая разница – если бы та была не пожилая, все равно нельзя кричать, но раз пожилая, то это хуже, Господи, я не хотела, что я тебе сделала, и я точно знаю, что теперь все кончено.

– Ничего, ничего, не расстраивайся! – Анри не сердится? Не хмурит брови и не сметает скляночки на пол? Не угрожает все рассказать ее родителям, не попрекает бездельем?

Что с ним?!

Неизвестно, что хуже.

Мама Лали стояла улыбаясь.

Да что с ними, сума они все сошли, что ли? Она должна была хлопнуть дверью и вылететь прочь с причитаниями, что невестка желает ее смерти, и сын-мерзавец во всем потакает этой стерве.

Вместо этого они подходили к постели с двух сторон, и ей почудилось, что они наконец-то сговорились и готовятся ее убить. Сердце поползло к горлу, застряло там и заколотилось в стенки – помогите, кто-нибудь!

– Эрна, детка, не волнуйся. Это все пройдет, это бывает, – нечеловечески добрым голосом сказала Мама Лали. – Ты приподнимись, я тебе подложу подушки. Открой окно, Анри, что стоишь столбом?!

Эрна закрыла глаза и мысленно распрощалась с жизнью.

Ты же хотела, чтобы все переменилось.

Вот оно, настало, пришло.

Смотри теперь, это и есть твоя вымоленная новая жизнь.

Почему они стали совсем другие – неужели из-за ее беременности?

Беременности.

Слово было странноватое, овальное, как объемное ухо, но не таило в себе ничего страшного.

Это навсегда, подумала Эрна. К этому надо привыкнуть.

Лист блокнота разгладился, стал послушным и умиротворяющим, на нем ничего не хотелось писать – пока.

Хотелось обдумать, что на нем нарисовать – шариковой ручкой, мелкими штрихами, как она рисовала на уроках физики в школе, и курносый Пако смешил ее историями, рассказанными шепотом.

Эрна открыла глаза и произнесла что-то совсем невообразимое:

– Эти подушки надо выбросить. Анри, купи сегодня в датском магазине новые, четыре штуки, и заодно два новых одеяла.

Каким наслаждением было видеть их готовность бегать на цыпочках и вынести хоть весь дом на помойку – лишь бы драгоценная шкатулка с наследником не капризничала.

– Я принесу тебе воды или что-нибудь тебе приготовить? – Мама Лали смотрелась очень мило, когда стала на нижнюю ступеньку лестницы. Анри можно заставить похудеть, и купить ему нормальные джинсы, и запретить бриться каждое утро. И уж совершенно точно – перекрасить гостиную ко всем чертям. Сделать ее терракотовой и расставить глиняные кувшины по углам.

Нет, жизнь вполне можно наладить. Вполне. Надо только хорошо обдумать то, что ей предстоит, – ребенок… ребенок.

И зачем она так волновалась по пустякам?

– Сделайте мне салат из помидоров с оливками и крепкий чай, – с удовольствием отдала распоряжение Эрна и вытянулась в постели. – И там на комоде лежит мой блокнот с ручкой – заодно прихватите. Очень приятный воздух сегодня, правда?

Асико мамида

У каждого трепла вроде меня – любителя отыгрываться за несостоявшуюся актерскую карьеру на любой беззащитной аудитории – есть мешок обкатанных историй, в которых отрепетированы каждое слово, жест и чих; но всегда остается простор для импровизации и продолжения – истории текут мне в руки прямо из жизни, персонажи знакомы, реалии близки, а все остальное – дело куража и вдохновения.

Историю про тетю Асико время от времени с удовольствием слушают в любой компании – но эта история живет на грузинском языке, в ней почти половину красоты составляют непереводимые лингвистические фокусы, особенности произношения и неподражаемый фольклор.

Частью материал впитан при личном общении, а основные эпизоды поставляет Элисо – любимая племянница тети Асико.

Мне, во всяком случае, Асико никем не приходится в смысле родства – даже тетей, однако я, как всем известно, беззастенчиво и хищно пользуюсь любой возможностью создать историю, и поэтому ломаю голову – как перевести мой обкатанный до последнего камешка рассказ с грузинского на русский, чтобы вся его прелесть не осыпалась, как пыльца с бабочкиных крыльев?

Все-таки попробую, но помните: говор тети Асико – это самый изысканный и чопорный говор светских гостиных Тбилиси, надменный и вежливый; и ни разу она не вышла из образа.

Ни разу.

– Какая я вам всем мамида?! – оскорбленно изумлялась Асико, вздергивая плечики. – Называйте меня хоть бабушкой, что ли. Или – сударыня. Что за фамильярность!

Но имя сцепилось со словом: «мамида» в переводе – сестра отца.

Хорошо, пусть будет бабушка Асико.

Вообще-то ее назвали Айше, но детское имя заменило официальное, и только табличка на входной двери слева напоминала об этом: на ней указаны имя, фамилия – девичья – и профессия, врач-гинеколог.

А справа – обычная табличка с именами жильцов квартиры: ее мужа и ее собственным.

Эти две таблички на одной двери вогнали меня в непреходящий восторг.

– Надо же, – сказала я Элисо при первом визите к Айше, – вот это женщина – муж указан один раз, а она – целых два раза!

– Это которая твоя невестка – аджарка или мегрелка? – бесцеремонно спросила Асико у Элисо.

Получив ответ, продолжила:

– Мой отец говорил – если к тебе в гости придет мегрел, прими его как положено, а потом и стул за ним вьжинь!

Подождала, пока мы вежливо и ошарашенно отсмеемся, и серьезно разъяснила:

– Это ерунда, у меня зять был мегрел – золотой человек.

Асико вышла замуж за человека не одной с ней веры – за христианина, к тому же со странной фамилией, и для ее теток это было трагедией.

– Биби сказали мне – ты что, в Тбилиси никого не нашла, кроме армянина?! А потом они его полюбили, но так и не поняли, что он грузин. Для них было ужасно одно то, что он не мусульманин. Я нашу веру сохраняю, она очень, очень сильная. Но мои дети – пусть делают, что хотят.

Несмотря на то что своего мужа Вову она обожала и старалась создать ему райскую жизнь, все-таки приходилось его временами огорчать.

– Ему по работе нельзя было жить в роскоши, так что я сама зарабатывала себе на все эти безделушки, – показывает Асико три шкафчика с бесчисленной и немыслимой антикварной дребеденью. – Один раз он пригрозил, что разведется со мной, если я не перестану за его спиной якшаться со спекулянтами. Но я его все равно не слушалась!

Она очень любила козырять своей картинной галереей.

– Джемалик, поправь, пожалуйста, «Белую рабыню»! Эти изверги носятся здесь, как будто в своей гурийской деревне, вот и покосили. Откуда им знать, что такое искусство. Это копия, но очень хорошая, – и зорко глядела на реакцию гостя; и не дай Бог, если он не восхищался и не спрашивал, кто писал ее дивный портрет.

– Пей кофе, детка, – любезно и все же неуловимо надменно говорила Асико и подавала чашку; и если кто-то из робости отказывался, пытаясь быть тише воды ниже травы, произносила грозным голосом Золушкиной мачехи: – Пей, неловко отказываться, сварено уже!

Побывать в ее доме и не отобедать – это было равносильно личному смертельному оскорблению, я не шучу.

– А кто говорит, что ты голодная?! – недовольно вопрошала Асико. – Никто не голодный, знаю я, что у вас есть что покушать. Садись, я тебе положу вот этой рыбы в кинздзмари – летом хочется холодного. А потом десерт, что тут такого?!

– Женщина должны быть маленькая, миленькая, кокетка… вот как я. – И косилась на свое отражение в витрине с антикварным барахлом. – Или вот как моя Элисо!

Если бы она была высокая – то для нее идеалом красоты были бы высокие, была бы рыжая – то рыжие; одним словом – все, что было ее, автоматически становилось идеальным.

И она победоносно глядела на других женщин, которые даже мечтать не смели приблизиться к уровню божества.

Первую свою невестку она обожала – как и всякую светскую, яркую, смелую женщину, которая все успевает – и дом, и детей, и работу, и блистать в обществе.

Вторую так и не смогла принять – ее душа просила блеска и гламура. Никакие заслуги не могли извинить в глазах Асико несветскости. Ну совсем никакие, хоть тресни, – правда, если речь шла о женщинах ее семьи.

Дочери и внучки ее все как одна были ее верными вассалами – Асико скрупулезно оделяла каждую из них приличным приданым, пилила мужчин, чтобы те обеспечивали достойную жизнь своим женам, сестрам и дочерям – квартира с роялем и бриллианты казались Асико непременным условием достойной жизни.

– Ты водишь машину? И работаешь? Няня есть? Ага. Кольцо у тебя – камень прекрасной, чистой воды. Молодец, – делала она вывод удовлетворенным голосом; и напрочь игнорировала какую-нибудь негодную невестку – только потому, что та после родов так и не похудела, ходит в балахоне, во всем слушается мужа и слишком занята детьми.

Не дай Бог попасть Асико мамиде на язык, не дай Бог.

Но если смотришь ей в глаза смело и весело, отвечаешь громко и ясно, не боишься ее – о, есть шансы на успех!

– Что? Вы родить не можете? А идите-ка на курсы к моей невестке – она троих за два года родила, – и глядела вдаль с горьким видом попранной королевы.

На пальцах у Асико всегда были перстни. В ушах – бриллианты.

– Ты знаешь, как меня называли пациенты? Мы хотим к этой врачихе, у которой бриллиантовые серьги в ушах!

Однако, не найдя ничего подходящего из своих драгоценностей для шеи – старость, старость, чтоб ее, – не смущаясь, надела копеечное псевдожемчужное колье – на ней все смотрелось уместно.

Однажды Асико зашла в магазин: согнутая пополам, но в пелеринке, в вуальке, с тростью, волосы подсинены, густые брови насуплены, глаза смотрят зорко и блестят, как у орлицы.

Какая-то женщина охнула и подбежала к ней: сударыня, мы ищем актеров для нового фильма Отара Иоселиани, а вы – такой типаж! Пожалуйста, соглашайтесь, поедете в Париж, съемки через месяц, вы нам подходите идеально…

Асико не растерялась.

Асико обзвонила всех родственников и каждому говорила – надо ехать, люди ждут, неловко отказываться.

Семья корчилась в судорогах – бабка Асико в восемьдесят с хвостиком едет в Париж, чтоб стать кинозвездой!

Совсем уже собралась, да упала и сломала ключицу.

Вы думаете, на этом все закончилось?

Дочери тихо плакали в свои шелковые платочки – ну все, она уже не встанет, куда там после перелома встать в таком возрасте.

Выкусите все – сказала Асико и через два месяца вышла на улицу.

Через пару лет упала и сломала бедро.

Семья снова приготовилась к худшему, однако железная Асико перенесла операцию и снова встала и пошла – чтобы через пару месяцев кувыркнуться с лестницы и сломать бедро еще раз.

Мы даже перестали ахать – с интересом наблюдали за этим медицинским чудом, и Асико не замедлила нас поразить: резво повернулась на своей обожаемой кухне и… упала.

На этот раз сломала руку.

Ее подруги умирали одна за другой, и она ходила на все похороны.

Как всегда – в вуальке, в перчатках, с ридикюлем; и приносила всегда самый сногсшибательный венок.

– Ну что, закопали Лейлу? – спросила она в лоб о своей очередной подруге, моей соседке. Не слушая ответа, продолжила: – А невестка сейчас в ее доме заправляет, верно?

Мое невнятное мычание было прервано финальным аккордом, обращенным ко всему мирозданию:

– Как не хочется умирааааать!

Асико сказала это с интонацией – «ах, какая прекрасная жизнь».

Улицу она пересекала не глядя – пусть остановятся они, а не я, я заслуживаю почтения даже на середине проезжей части безумной улицы!

И машины покорно останавливались и ждали, пока крошечная старушка в вуали медленно перейдет улицу по косой.

Она дожила почти до девяноста.

И прекрасная жизнь все-таки покинула ее – легко и бесшумно.

Буквально днем раньше она строила планы и рвалась навестить кого-то из своих бесчисленных внучек. К перечню эпизодов ее жизни добавился бы еще один забавный, и еще, и еще множество эпизодов.

Но точка поставлена, и больше в этой истории не будет добавлений. Асико теперь на тихом Верийском кладбище, рядом с Вовой, и все прошло так, как она хотела, – все женщины были одеты нарядно, было море цветов, мужчины скорбели, внучки плакали искренне, но беззвучно.

Все было красиво и очень светски – как и требовала Асико.

История закончена, хотя…

Хотя – кто знает! Кто знает, сколько всего хранится в памяти каждого, кто был знаком с ней.

Последнее средство

– Донья Маргарита, посмотрите – куда это белье нести? Гладить или сначала штопать?

Босая Чечилья щурилась на солнце, отклоняясь назад и еле удерживая жилистыми руками бликующее крахмальное белье.

– Отнеси в бельевую, там посмотрим, – неопределенно махнула донья Маргарита и продолжила таинственный разговор над чашкой кофе.

Потом спохватилась:

– И займись делом, не мельтеши перед глазами!

– Ты представляешь, что она мне сказала?! – проходя мимо кухни, не особенно и таясь, бросила Чечилья. – Отнеси, говорит, в бельевую, а там посмотрим!

– Тшшш! Придержи язык, нахалка, – прошипела Маддалена, испуганно косясь на распахнутую дверь столовой – оттуда доносился бубнеж гадалки Лупе.

– Куда тебе еще выслуживаться, не понимаю, – фыркнула Чечилья, поудобнее перехватила охапку белья и прошлепала дальше, к бельевой. – Я тебе говорю, что она уже совсем тронулась, а ты все скачешь, как блоха на пожаре: орден, что ли, обещали?!

– …и все девочки шли из церкви как одна – чинные, кроткие, как голубицы, а эта – бес, прости меня, Пресвятая Богородица! Чернявая, грязная, да еще и плевалась жеваной бумагой. Вот как будто вчера все это видела. Кто, кто меня так проклял, что из всех девушек города мой Себастиан выбрал именно ее! Донья Лупе, вы же знаете меня столько лет – я не заслужила такого. Мой умный, послушный и богобоязненный сын женился на этом исчадии ада! Нет, нет, я не смирюсь.

Маддалена погремела крышкой кастрюли и тихонько встала поближе к двери.

Мяукающий голос гадалки временами пропадал, но в целом крайне интересный разговор был понятен.

– Донья Марго, вы сделали то, что редкой женщине под силу: остались в таком нежном возрасте вдовой и вырастили – одна, совсем одна! – такого сына, как Себастиан. Вы – гордость нашего города, донья Маргарита, но времена так изменились…

– Не мели чепухи, – прервала гадалку хозяйка. – А не ты ли помогла этой верченой гадюке приворожить моего сына?!

– Помилуй тебя Бог, Маргарита, – опешила гадалка. – Да у тебя самой…

Чечилья и Маддалена стали похожи на парочку лемуров – у них вытянулись уши и вылезли вперед глаза.

– Мадцалена, у тебя соус пригорает, – над самым ухом кухарки будто выстрелили из пушки, и та обмякла в полуобмороке.

– Чечилья, ты окосела от безделья, час назад сказано – перебери белье и заштопай!

Чечилья прыснула и замахала руками, чуть не брызжа от восторга слюной на опешившую кухарку.

– Слууушаю, донья Маргарита! – зычно откликнулась она и прошлепала обратно в бельевую.

– …и не пугайте меня, досточтимая донья Маргарита! У меня есть свидетели – они покажут, что именно вы меня вынудили наслать порчу на несчастную девочку! И теперь порчу никак не отменишь – если я делаю что-то, то уж наверняка!

– Где были мои глаза?! Пресвятая Дева, почему ты не стукнула меня молнией в ту же секунду! Я покажу тебе, как идти на меня войной, отродье сатаны. Тебя закидают камнями и сбросят со скалы!

– Ну, если уж вы, донья Маргарита, Пресвятую Деву упрекаете в собственных грехах, то с головой у вас явно проблемы! Дева не занимается молниями и карой небесной – Она милосердна! И скалы тут нет ни одной приличной, если уж на то пошло.

Донья Маргарита ссутулилась, все ее существо как будто стремилось стечь в землю, с глаз долой.

– Лупе, что делать, Лупе, – шепотом сказала она. – Мой сын страдает, подумай, Лупе, ну подумай – что-нибудь же можно исправить?!

– Можно, дорогая, – качаясь в кресле с торчащими соломинками, проговорила гадалка. – Есть одно средство – но после него ваша невестка Каталина станет видеть прошлое, дотронувшись до человека. Согласны?

– Като, ты встала?! Боже мой, радость моя, ты даже порозовела!! Мама! Мама-аа!! Где ты, иди сюда! Каталина встала!! Мама, ну где же ты!

На мраморном полу столовой лежали клочья искромсанного кружевного белья.

Легкий ветер трогал крахмальные обрывки и со скрежетом передвигал их на долю миллиметра.

– Это же приданое доньи Маргариты, – недоумевая, уточнила Като. – Она с ним носилась, как с Христовой плащаницей. Может, это жертвенный обряд какой? Или гадалка ее надоумила?

Каталина подошла к мужу и дотронулась пальцами до его плеча.

– Себас, ты в детстве писался в постель?

– Кто тебе сказал? – засмеялся Себастиан. – Неужели мама?

– Донья Маргарита просила передать, что она дала обет в монастыре бенедиктинок о выздоровлении доньи Каталины. А в каком монастыре – не сказала. Сказала, приедет через год. Подавать завтрак или еще погуляете?

Яблоки для Хоакина

– Сидит? – зная ответ заранее, спросил фотограф, лениво развалившись на стуле с вытянутыми чуть не до дверей ногами.

– Сидит, – ответила Кейра, на мгновение отодвигая лейку и бросая привычный взгляд через окно на раскаленную площадь.

Сеньора Моралес действительно сидела на скамейке в дальнем углу площади, прямая как палка, в выгоревшем на солнце черном одеянии. Трудно было сказать, на что смотрят ее глаза, закрытые по обыкновению черной шифоновой вуалью.

– Удивительно сильная женщина, – вздохнула Кейра, долила воду в горшок с фикусом и прошла к рабочему столу. – Мало ли ребят погибло в драках с полицией, но она единственная из всех родителей уже год добивается расследования.

Фотограф вытянул шею и глянул разок за окно.

– Ей просто некому поплакаться, – объяснил он. – Она совсем одна – бедняга Хоакин был для нее всем, а теперь его нет – что ей остается?!

– Как – совсем одна? – поразилась Кейра. – Я думала, здесь не бывает семей из одного человека – всегда найдутся какие-нибудь кузены и тетушки для сочувствия.

– Да, это редко бывает, – согласился фотограф. – Она вышла замуж из какого-то дальнего городка, а у ее мужа, достопочтенного сеньора Моралеса, всех родственников поубивали в последней войне. Он был один, и сын один, и теперь никого. В общем, жизнь рухнула. Страшное дело.

Кейра поежилась, отогнала нахлынувшую жалость и принялась печатать справку о преступлениях последнего года для судьи.

– …Простите, сеньора Моралес, – нежный девичий голосок вырвал женщину из омута палящей нескончаемой скорби.

– Что тебе нужно? – измученно спросила она, мельком глянув на преступно и недопустимо живую и здоровую девицу из конторы напротив: та каждый день пялилась на нее из окна.

– Вы целый день сидите на солнцепеке… и даже воды не пили ни разу, так нельзя, у вас будет обезвоживание. Возьмите вот – яблоки. Пожалуйста, не отказывайтесь. Я прошу.

Сеньора Моралес посмотрела внимательней на корзинку в руках девицы: там блестели лакированными боками красные яблоки.

– Их очень любил Хоакин, – вдруг сказала она. – Я покупала их каждый день, и к вечеру не оставалось ни одного огрызка: он съедал их целиком, вместе с семечками. А я на них смотреть не могла.

– Сеньора Моралес, – девица присела, оголив круглые коленки. – Я знаю, что есть такой обычай: в годовщину смерти надо раздать бедным детям ту еду, которую больше всего любил покойный. Ведь как раз завтра будет год – давайте сделаем это для Хоакина! Я вам помогу.

Женщина откинула вуаль, с наслаждением ощутила свежий воздух на сухом от жары лице и посмотрела на Кейру.

– Со мной боятся разговаривать, – вытирая белоснежным крахмальным платком виски, усмехнулась она. – Как будто несчастье передается по воздуху. Я уже забыла, каково это: просто разговаривать с кем-то. Тебя как зовут?

– Кейра, – ответила девушка. – Моя мать была англичанкой. Она оставила меня и уехала, когда мой отец не захотел на ней жениться. Я тоже совсем одна, – вдруг призналась она.

Женщины немного помолчали. Они слушали, как в жаркой тишине начинают понемногу трескаться их разные одиночества.

– Сейчас уже поздно идти на кладбище, – сказала сеньора Моралес. – Сегодня мне надо испечь побольше хлеба и купить яблок. Хоакин любил мой хлеб. Ты знаешь, где искать бедных детей?

– Конечно, – кивнула Кейра. – Я же выросла в приюте. Научите меня печь хлеб: мне негде было этому научиться.

Синьора Моралес встала и снова накинула вуаль.

– И одеваться тебе тоже негде было научиться, – снисходительно бросила она. – Пойдем со мной – я все равно уже никогда не надену батистовый корсет. А про англичанку я слышала – так это была твоя мать? Да, она была красивая сеньора… Хотя ты на нее не слишком похожа. Возьми меня под руку – голова кружится. И дай корзину, я понесу. Мне приятно нести красные яблоки – как будто дома их ждет мой сын.

Докторша

– …Проходи, проходи. Что же ты не перезвонила позавчера – у меня распорядок жесткий, ждала-ждала и пациентку отпустила. Давление было низкое? Ну не знаю. Ладно, раздевайся – вот тут, возле батареи, и ложись.

Нет, не будет больно. Это у тебя что – кесарево было? Шовчик грубоват. Все, кто понаглее, скальпель в руки берут. А я как дура – научила мама скромности, вот и сижу в поликлинике всю жизнь. Не дергайся – ничего не больно, что ж вы такие нежные, как с мужьями ложитесь, я не знаю. Хотя вон синяки – явно не от шкафа. Да? Хе-хе-хе. Да ладно, чего тут смущаться.

Так, промываем. Потом свечку и тампон. Вечером вытащить и промыть.

Чем тебя лечили? С ума сойти. Кому дипломы раздают, озвереть можно. Да и вообще – с этой самоуверенностью, наверное, надо родиться. Или как воспитают. Мне вот мама никогда слова доброго не сказала – ну не в том смысле, что не любила, а – хвалить вредно.

Я же отличница была – везде, по всем направлениям. А она мне в письмах Честертона подчеркивала: незаслуженная похвала – насмешка! Вот я до сих пор от похвал дергаюсь: правду говорят или смеются.

Диссертации пишут все, кто буквы читать умеет хотя бы. А я пару статей написала – год над ними работала! И до сих пор трясет, когда вспоминаю, что напечатали.

А мама даже не то что хвалить, на каждом шагу меня назад отдергивала. Я маленькая была ничего так, с кудряшками. Ей скажут – какой у вас милый ребенок! А она – нет хотя бы промолчать, ну что ей стоило, да? Обязательно скривится и отмахнется – эта?! Да мышонок! Трава в тени! Я иногда смотрю на себя в зеркало – вроде не кривая, не косая, а все думаю, что страшненькая.

…Так, теперь оденься, вон уже посинела, и переходи сюда – прогревание будем делать. Семь минут. Нет, точно не больно. Не горячо? Это чтобы лекарство лучше впиталось. Подожди, звонит кто-то. Алло! Да, дорогая! Что?! Ура, как я рада! Я же тебе говорила – все будет хорошо! Видишь – на второй месяц забеременела! Молодец, молодец, береги себя. А муж что сказал? Плачет? Ой, до чего эти мужчины слабонервные. Поцелуй его от меня.

…Ну и вот. Один раз я пришла из школы, обед сварила, потом села уроки делать – так собой гордилась, не девочка, а гордость Вселенной! А мама пришла, посмотрела и говорит: вот ты не умеешь время распределять – могла же пол протереть, пока обед варился! Да, вот так вот. Хотя она и к себе такая всегда была. И я думала, что так надо. Знакомо, да? Это поколение такое. А ты своих детей хвалишь? Серьезно? Ну не знаю. Мне до сих пор кажется – это дурной тон. Хотя – что хорошего из меня вышло. Да, все неплохо. Но я никогда не рисковала. Иду по жизни, как бульдозер – медленно и верно. А ведь могла взлететь. Что теперь говорить.

Да какая я молодая, что ты говоришь. Вот тебе салфетка, вытрись. Завтра в это же время.

– У нее каждый месяц кто-то беременеет, – говорит Верочка, грея руки на батарее. – А у самой детей нет. Сапожник без сапог, классика.

Кесария

Я не очень люблю кошек, я собачник.

Нет, не так.

Я их всех люблю, но по-разному. Собак я понимаю, и они меня тоже. А кошки мне нравятся, но они для меня как женщины незнакомой породы – я не такая.

У меня был первый триместр беременности. Это самая неприятная стадия, когда несчастнее тебя в мире – есть, может быть, голодающие в Сомали, или какие-нибудь беженцы, бредущие по снегу через горы в неизвестность, но я – точно в первой десятке. Живота пока нет, запахи атакуют, и нет никакой защиты, и липнет всякая зараза, что хочешь делай.

Это самое бессильное ожидание – ты ничего не знаешь, тебя твои ангелы передали в другое ведомство, сочувственно глядя вслед, и ты просто ждешь, пока решат твою судьбу, а это обычно долго.

Я сидела у камина в доме сестры, приехав в родной маленький город, промороженный и сырой от зимы и моря. Меня мучил бронхит, который налетал и рвал когтями дыхание, а столичная врачиха – молодая, гладкая – послушав легкие, участливо сказала:

– У вас еще срок совсем небольшой, можно прервать беременность, полечитесь и потом здорового ребенка родите. Антибиотики сейчас пить…

Не дослушав про последствия, я посмотрела на нее и отключила сознание, потому что мне опасно в такие моменты вспыхивать ненавистью, она может убить.

– Поеду к своему доктору, который Сандро вытащил, – сообщила я мужу, он меня посадил на поезд, и я покатила назад, в прошлое.

Сестра убирала квартиру, а я ждала ее возле горящего камина, одетая в шерстяной мешок, замотанная в шали, и дышала с присвистом, а в окне торчало бледное зимнее море.

– О, Кесария пришла, – отметила сестра.

В комнату вошла одноглазая поджарая кошка.

– Не шевелись, она не очень любит новых людей, – предупредила сестра. – Твой зять совсем с ума сошел на старости лет, всех окрестных зверей прикармливает, если бы я разрешила – и домой бы всех привел.

Кошка была похожа на бандершу из портового борделя. Она вперилась в меня одним глазом – злым и прищуренным, – я замерла и старалась не шевелиться.

– Она с собаками дралась, за котят. Видишь – через всю морду шрамы. Сожрали бы ее, да мы вырвали, домой принесли. Ошейник нацепили, а то она выходит наружу все равно, не знаю – поможет или нет.

– А котята? – фальшиво ласковым голосом уточила я, внутри все напряглось.

– Они тоже где-то в доме, места много, дети уехали, – сестра разогнулась. – Я сейчас оденусь, и пойдем.

В комнате остались только я и Кесария.

Она подошла ко мне и вспрыгнула на колени.

Ну что может сделать со мной побитая в дворовых боях беспородная кошка?! Я слушала треск огня и смотрела на некрасивого зверя. Она была серая, с еле заметными полосками, мускулистая, больной глаз прикрыт, второй смотрит – даже не знаю как. Ядовито.

– Кесо, Кесо, – позвала я ее на всякий случай.

Она медленно выпустила когти, они прошли сквозь толстую ткань и уперлись в кожу. Потом привалилась твердым боком к моему животу, свернулась, легла и закрыла глаз.

Не знаю, долго ли мы сидели так, молча, греясь друг возле друга. Я по-прежнему не знала, что мне скажет мой доктор, надо ли мне принимать антибиотики или, как в первую беременность, – пить литрами айвовый отвар, втирать мед в кожу, дышать паром над картофельными очистками, много ходить пешком по скучному парку и ждать, ждать, ждать, пока не родится тот, кто зреет внутри меня.

– Кесария?! – воскликнула сестра, войдя в комнату. – Да неужели это ты?

Кесо привстала, снова запустила в меня когти – чувствительно, но неопасно, и спрыгнула на пол. Пошла прочь матросской походкой, не оглядываясь.

– Я звонила, нас ждут через полчаса, как раз успеваем, – сказала сестра. – Ты отдохнула? Придумала тоже: больной и беременной ехать в нашем поезде, там и здоровый заболеет.

– Все нормально, – покашляла я. – Мне здесь полегче дышать, наверное – воздух влажный.

– Это самовнушение, – усмехнулась сестра. – Ты не вздумай никакие лекарства пить, знаю я этих врачей.

– А сколько у Кесарии котят? – вдруг вспомнила я.

– Трое, – удивилась сестра. – И все живы-здоровы. А ведь простая уличная кошка.

Все будет хорошо, успокоилась я.

Я пройду этот кошмарный триместр, а потом меня перестанут терзать запахи.

А потом будет весна, и тот, кто зреет внутри, вырастет как надо.

– А Кесария-то, – усмехнулась сестра снова. – Первый раз вижу, чтобы она к кому-то на колени пошла.

Профессор

– Доброе утро, прекрасная леди, – профессор Ди улыбается фарфоровыми зубами, Ния теряется, краснеет, роняет сумку, путается в глаголах, судорожно вспоминает выученный только что и уже забытый урок и с размаху садится на венский стул.

Профессор Ди, хоть и принимает ее в домашней расслабленной обстановке – круглый стол, рояль, цветы, – внушает почтение до полного онемения: великолепная, короткостриженая седая голова, широко расставленные глаза цвета морской воды, черный наряд ниндзя, лучший в мире английский. Зачем, зачем я это затеяла, горюет Ния и складывает руки перед собой на столе, застланном удивительным цветастым покрывалом: оно пахнет сандаловым деревом и укором ее никчемности.

– Мы начнем разговаривать – обо всем, что придет в голову, это для разминки, а потом приступим к проверке домашнего задания, не так ли? – Глубокий голос профессора Ди щекочет диафрагму, как будто та говорит изнутри остекленевшей Нин.

В соседней комнате неясный шум, два раздраженных голоса бубнят про счета за газ.

– Мама! – резко зовет один из двух голосов. – На минутку иди сюда, я не могу с ними разбираться, поубиваю сгоряча, потом будешь разводить церемонии!

– Ты пока соберись с мыслями, я сейчас, – царственно роняет профессор и бесшумно удаляется по афганскому ковру.

Уфф, можно оттянуть казнь на пару минут. Ния обреченно разглядывает стены – массивы книг, невыразительные картины, смотрят строгими глазами святые с икон, а в углу на столике горит лампада и стоит засохший веничек самшита в стеклянной вазочке.

У меня дома такой же, немного успокаивается Ния, стараясь не слушать нервный диалог из соседней комнаты.

– На газ ты можешь выделять такую кучу денег, этим жуликам и аферистам, а мне, значит, ни копейки?! Да я сейчас ему морду набью! Что значит – замолчи, это мой дом, повыгоняю твоих учеников на хрен, и пусть знают, какая ты скряга!

– Извините, все в порядке, я сегодня же оплачу счет, не волнуйтесь, – ровно говорит профессор. – Всего хорошего!

Ния с перепугу начинает повторять вслух неправильные глаголы – надо было выучить тридцать, она с ужасом понимает, что они соскальзывают по ее гладкому мозгу и улетают в никуда. Я же учила, в отчаянии твердит она, вот только что перед выходом, а когда мне было еще зубрить, вечером у ребенка был жар, он не засыпал до часу ночи, а я не робот, меня тоже сморило, ну зачем я в это ввязалась…

Бубнеж за стеной стал глуше, постепенно затих, хлопнула входная дверь. Профессор вернулась на свое место, такая же невозмутимая, как всегда.

– Итак, начинаем, – произносит она, надвигая невесомые очки на нос: стекла висят в воздухе сами по себе, если бы я такие надела, мне бы с ходу стало лет шестьдесят, а у Ди – такая черепушка, Бог мой, устроит же природа иногда кому-нибудь бенефис! И как будто ничего не случилось – даже краски в лице не прибавилось!

Ния напряженно рассказывает про вчерашнее, про то, как ужасно капризничает ее младший, и что его невозможно оставлять вечерами, даже на концерт на днях не удалось пойти – он вцепился в ногу и не отпускал!

Ди понимающе кивает, поправляя ошибки, Ния униженно благодарит, рассказывает заново – с новыми ошибками.

Домашнее задание провалено с треском.

Ния от стыда уже даже не может оправдываться.

– Я учу, – глядя в дрожащие стекла диковинных очочков, говорит она. – Но через минуту – все пусто. Должно быть, мне не стоит писать диссертацию.

Профессор снимает очки.

– Моя дочь постриглась в монашки, – говорит она вдруг. – Один близнец погиб, а второй… вот что выросло. Я доверила детей бабушкам и дедушкам, они росли хорошими детьми, послушными, воспитанными. Мы с мужем ездили по всему миру и делали карьеру. Собственно, моя карьера и кормит нас всех сейчас. Ты думаешь, я, со всеми своими степенями, знаю, что я сделала не так?

Ния превращается в манекен – даже не дышит.

– Профессор, – запинаясь, начинает она, – у меня нет выбора – никаких бабушек-дедушек. Мне некому оставлять детей, чтобы ездить по миру или даже лишний раз посидеть в библиотеке. Я просто хочу начать восстанавливать все, что забыла. Может, мне надо бросить мучить вас и себя, ничего не получается.

Профессор Ди улыбнулась.

– Я выросла в британской традиции: сдерживать эмоции и жить интеллектом. А все кругом – такие эмоциональные. Я не понимаю их, а они не понимают меня. Мне показалось, что у тебя блестящий ум и из тебя выйдет толк. Но надо много работать, постоянно, не отвлекаясь. Вряд ли это возможно. Не так ли?

Ния думает – сейчас младший, скорей всего, спит. Когда он проснется, она должна быть дома, а иначе он целый день будет тревожиться и ходить за ней, как намагниченный.

– Я доведу эти уроки до конца, – упрямо говорит она. – Не знаю, что у меня получится. По крайней мере я выучила молитву Святой Троице на английском.

– Правда? – сдержанно сияет профессор Ди. – Ты читаешь ее перед началом каждого дела, как я тебя учила? Тогда дело непременно получится.

Ния пожимает плечами и неопределенно усмехается: пусть думает, что все именно так.

– Пожалуйста, просто вызубри эти глаголы, – прощаясь, напоминает профессор Ди. – И я не понимаю, что за сложность с временами. Это нужно сесть и понять раз и навсегда!

– Постараюсь, – Ния поспешно кидает в сумку тетрадки. – В моей голове просто нет свободного места!

Из прихожей – стук входной двери.

– Ба!! – звонко, как будильник, орет девчонка. – Мари порвала мои колготки, дай денег, я куплю новые!

Профессор поднимается с кресла.

– Ты все делаешь правильно, дорогая моя, – вполголоса проговаривает она. – Абсолютно все.

Синий и зеленый

Помнишь, у тебя был бирюзовый пуловер? Или не бирюзовый… Изумрудный? Нет, стой, стой, я знаю, какого цвета – сине-зеленых водорослей! Вот, точно. И не свитер, а именно пуловер – с круглым горлом. Сине-зеленый.

А потом нам на лекции что-то рассказывали про племена, у которых для обозначения этих двух цветов есть только оно слово, и это слово – зеленый, они не различают между собой синий и зеленый цвета.

И знаешь, что было смешно? Точно так же не различают цвета в моей деревне. По-моему, это во всем крае у нас такая особенность языковая. Про синее говорят – зеленое. Я только что вспомнила твой пуловер – когда ты был в нем, я больше ничего не видела.

Помнишь, какой ты был? Худой, как волк, и смуглый. Ходил так, что деревья качались. И руки в карманы джинсов засовывал и потягивался, пуловер задирался, и живот было видно.

Да ну тебя, я не издеваюсь. Покажи руки – ну и где те пальцы?! Разъелся, как… ладно, не буду.

Я долго искала себе такой же. Мы же редко встречались в то время, и я бы тихонько носила сине-зеленый пуловер, как будто я – это немножко ты. Или мы носим одну и ту же вещь. Допустим, я надевала на ночь твою растянутую майку, и холодела душа. Иногда – рубашку на голое тело, – и горели уши.

А если холодно – я брала бы твой пуловер и ходила в нем, поддергивая рукава. Мне этот цвет ужасно идет.

Он идет нам обоим.

Но это все в воображении, не более.

Не нашла, зато нитки мохеровые попались, мотков пять, остатки, продавщица все перерыла, больше не оказалось, и я в своем барахле долго их хранила. Вязать не умела, даже не могла рассчитать, сколько надо на пуловер – явно больше пяти мотков. А если бы рассчитала, не взяла бы вовсе. Из них получился бы максимум большой берет.

Что ты смеешься? Ах, мое чувство юмора… С кем же ты живешь, что обычный разговор тебе кажется смешным? Ладно, не об этом.

Потом теть Роза научила меня вязать. Я вообще про эти нитки забыла, если честно, купила другие, много, целый килограмм, и связала платье цвета детской неожиданности – ага, сразу платье, я маленькие вещи не умею делать. Потом обнаружила и свой спрятанный мохер – маловато его было, но я все равно затеяла крошечный пуловерчик, вроде болеро – с открытыми плечами.

И знаешь что? Вышло очень красиво. Вязаный лифчик такой. С рукавами. Сверху на сарафан.

Главное, цвет был тот самый, который мне заменял тебя.

А что с твоим-то стало, помнишь?

Я тогда приехала тебя проведать, и ты был такой заросший, я тебя еще постригла черт знает как – тоже мне, чего ты на парикмахере экономил? Если бы отказалась, ты бы обиделся. А я стригла по вдохновению – в тот раз ты меня убил просто, в тебе жизни не было, помнишь?

И на сине-зеленом рукаве были дырочки, как будто тебя моль поела.

А я была вся нарядная, готовилась, прихорашивалась, но все равно ты меня не видел.

И вот тогда ты был нестерпимый и недосягаемый.

Я этот цвет не могу не любить.

Самый красивый цвет, скажи?

Я свой вязаный лифчик носила, да. Прекрати ржать, говорю. Я потом его перевязала на свитер ребенку. Ну помнишь, тогда ничего купить было нельзя – я все нитки смотала в клубки и что-то там узоры рисовала. Тебя тут вообще не было, ну вспомни – ты же уехал.

А еще знаешь, что у нас говорят про светлые глаза? Не цвет называют, а говорят – «пестрые». Класс, правда? Вот у меня пестрые глаза. А у тебя – черные.

Не любят наши пестроглазых. Говорят – они хитрецы и обманщики.

А я опять пуловер ищу, сине-зеленый. Почему нет одного слова, чтобы этот цвет обозначить? Никогда в магазинах не понимают, что я от них хочу.

«Потсдам»

Я не знаю, был ли в самом деле влюблен в меня К., известный в универе как Всемирный Бабник, но, что он за мной волочился, это очевидный факт.

Я не возражала – на то имелось несколько важных причин.

Во-первых, он был знаменитостью, во-вторых, волочился галантно, в-третьих – у меня в ту сессию не было стипендии из-за физрука-идиота, а родительских денег не хватало, и я против своих правил соглашалась на ужин в ресторане, а один раз даже позволила повести себя к парикмахеру.

Пока мне накручивали бигуди, К. читал биржевые новости, а когда я появилась с каравеллой вместо волос, он сделал квадратные глаза, и мы молча вышли на улицу.

Некоторое время шли рядом, и я стала распутывать свои волосы пальцами – беспощадно, растрепывая их и вытягивая, и мы вместе захохотали, внезапно став приятной компанией друг другу.

Подарков я не принимала, этот неукоснительный принцип соблюдался всю жизнь и чуть не потащился за мной в замужество, но вовремя был пресечен.

А вот поужинать в ресторане «Потсдам» – это мы с удовольствием.

Ресторан был респектабельный, сдержанный, крахмальный, приглушенный и с бархатным воркованием оркестра – К., по его словам, очень часто сюда ходил.

Заказал он мне все сам – вообще был такой взрослый и искушенный, из высокородной семьи марокканской столицы, попал сюда просто потому, что из отечества его выперли за анархические выступления, и до сих пор не уверена – пургу ли гнал или правду говорил.

Хотя на фотографиях действительно было на что посмотреть – роскошные свадьбы в обморочно-ярких тонах, сверкающие подносы со сладостями, залы с арками и фонтанами, восточные дамы с гривами воронова крыла и обилием золота. Сам К. даже на фотографиях смотрелся как приблудный цыпленок в павлиньем питомнике.

В универе его слава была жестока и ужасна – совратитель! Чему там было совращать, я вас умоляю – рост метр двадцать на коньках и в шляпе, ножки кривенькие, разве что одет всегда безупречно – денди, ну и улыбка сияет, как вывеска дантиста. Кожа еще гладкая и оливковая.

Что это я его расписываю, как будто коня на продажу!

Он сам рассказал мне, откуда растут ноги у его жестокого женолюбия – в духе «поматросить и бросить».

Любил девушку из Касабланки, красивую как смерть, а она возьми и брось его. Тут даже гадать не надо – что они, как у одной мамы родились все?!

Давняя история, пил даже, чуть не съехал с катушек и потом решил мстить.

Он вообще-то был приятный собеседник, и мне как-то стало интересно – почему на меня его обаяние не действует? На всех – да, а на меня – нет?

Принесли ужин, я набросилась на еду, как пьяный матрос.

– За что ты мне нравишься – ты такая натуральная, – с полуулыбкой сказал К., наблюдая за мной якобы с любовью и обожанием.

Ни в чем нельзя быть уверенным – потому и якобы.

Он уже успел мне насолить, рассорив с подругой насмерть.

Подругу он, как и многих, соблазнил, я ее ругала и предупреждала, и он, конечно, поматросил и бросил, был жуткий скандал, а меня подруга за правоту возненавидела.

В итоге по непостижимой для меня самой черте характера – делать назло – я стала сближаться с К.

Должно быть, у меня тоже была проблема, но выглядела я неуязвимой и безупречной, что его и подкупило. Он хотел найти ту, которая будет чистой, – что-то вроде такого он сказал.

Ха! Не знал он, что я как раз оттуда, где такую лапшу девочкам вешают килотоннами!

– Я хотел с тобой серьезно поговорить, – сказал К., заметно волнуясь.

Я продолжала самозабвенно поглощать фирменное блюдо «Потсдам» с тремя видами мяса.

– Ммм, – для приличия покивала поощрительно – говори, мол.

– Я хочу сделать тебе предложение.

Мне очень не хотелось отрываться от еды – она могла остыть, но совсем не реагировать – это было бы, воля ваша, некрасиво. Зачем обижать того, кто тебя кормит?

– Почему ты молчишь? – слегка вибрируя голосом, спросил К.

Я вздохнула.

– Предложение – какое?

– Я хочу жениться на тебе. Послушай, не перебивай меня, – торопливо заговорил он, и далее передо мной стали разворачиваться скатерти-самобранки.

И дом на берегу в двадцать шесть комнат, и свобода, и путешествия, и работай где хочешь, и… Хочешь кино? Будет тебе кино: позволю учиться дальше. Хочешь жить в Европе? Будет тебе Европа, только пальцем покажи – где.

Он говорил долго, а мой ужин стыл, а мне завтра было не на что позавтракать.

– Наверное, нет, – прервала я цветистый поток, и он даже не удивился – чего можно ждать от надменной недотроги.

– Ты подумай все-таки, – сказал он. По-моему, он ожидал такого ответа, но облегчения я не заметила – гроздья девок висли у него на шее, а тут такой облом.

– Подумаю, – легко согласилась я. – Можно я попробую с твоей тарелки?

Конечно, я подумала.

Представила себе, что все – правда. Как было бы хорошо – буду посылать денег родителям, отремонтируем дом, папе машину новую куплю, всем помогу, и они простят, что я уехала с нехристем и уродом, даже не по любви – люблю-то я другого.

А ему – любимому – тоже наука будет. Нечего мной пренебрегать.

На второй день К. пришел снова приглашать меня – на этот раз ужин был у него в комнате.

Он словно ждал, что я сейчас отвечу согласием. Сказал, что стал изучать музыку моей страны – хотел слушать долго, говорит, и не смог – очень уж однообразная, как будто воют в горах.

Мы продолжали ужинать, мирно беседуя.

– Ну так как же ты мне ответишь? «Да»?

Я посмотрела на него, как на инопланетянина.

– Нет, – сказала я мягко, насколько могла. – Ты и сам понимаешь почему.

К. улыбнулся, и в его глазах мне увиделось бешенство дикого человека.

А ведь сам рассказал, что свою красавицу он избил так, что она оглохла и две недели лежала в больнице. Ему нельзя поддаваться.

– Ты ничего не понимаешь в музыке моего народа, – пояснила я. – Так-то ты отличный парень, конечно.

Перед сном я включила «Оровела» и с наслаждением лила тяжелые слезы любви – полуденный зной, бьжи в упряжке, сухая земля.

Нет, не будет ремонта и новой машины папе.

Вскоре К. женился на девушке, которая резала из-за него вены.

Она рожала ребенка одновременно с его любовницей, которую он тоже опекал.

Они в самом деле уехали в его страну и поселились в особняке в двадцать шесть комнат.

Единственное, что меня беспокоит в этой истории, – как именно было приготовлено фирменное блюдо «Потсдам».

Нестан

Ей снится каждый раз одно и то же: что один из трех ее сыновей в дороге, и она ждет вестей, когда же он вернется, и внезапно откуда-то приходит черное и страшное – случилось то самое, непоправимое, и она кричит, кричит так, как никогда не могла себе позволить кричать наяву, и кто-то рядом трясет ее за плечо, вытаскивая из вязкого болота кошмара:

– Эй, эй! Очнись, это только сон!

Прозревая, она медленно, как и все в последние несколько лет, опознает сестру.

Много лет ее от ночного крика спасал муж. Толкал в бок и громко говорил – опять за тобой голые мужики гонялись? Открой глаза, не сбыться твоей мечте! Нестан сердилась и смеялась. Прошлым январем мужа не стало, а сны остались. Теперь до конца стеречь ее ночной покой будут только женщины. Они лучше пахнут, и не так сильно толкаются, и не надо им ничего объяснять – сами знают, что делать.

Нестан лежит и ждет, пока сестра – младшая, хоть и всего на пару лет, но все же младшая, – копошится на своей стороне кровати в лиловом полумраке, нашаривая тапки коротенькими ножками.

А у меня длинные, незаметно улыбается Не-стан и шевелит узкими стопами под одеялом. Это она пока еще может сделать сама.

Цаци покряхтывает и уходит в ванную. Дом и город спят, как будто и не было никогда солнца и людей. Ее дом, ставший таким же тихим, как она сама.

– Поехали к нам, – уговаривали дети, то один, то другой, то третий, беря в горячие сильные руки ее узкую смуглую ладонь. – Тебе там веселее будет, и нам спокойнее, ну что ты без нас тут одна! Поехали?

Нестан сжимала слабенькими пальцами ладони сыновей и не соглашалась.

– Вы поймите, люди говорят уже про нас, что мы не хотим вас к себе брать, куда это годится! – воспитанно сердились невестки.

Ай, вот горе тоже, что люди скажут. До того ли мне, воспитанные мои.

Говорить Нестан было тяжело – дыхания не хватало. Она крепилась, сколько могла, пока в доме длился гвалт и хаос – кто ушел, кто пришел, кто дверью хлопает, кто водой залил паркет, кто сковородку сжег – уезжайте уже скорее!!

Внуки здоровые, шумные, как ни стараются быть потише – все равно дом ходит ходуном, и сердце заходится.

Уезжайте, любимые мои.

Цаци, наконец, пришла и начала ежеутренний процесс подготовки пациента. Спустила легкие ноги сестры на пол, взяла за кисти рук, уперлась в комод рядом, рванула – усадила. Теперь надо переждать, пока кровь перестанет мельтешить в голове.

Потом палку в руку, поднять с постели и медленно-медленно добрести до ванной.

Врачи все время говорили – это очень хороший признак, что она такая опрятная и сама справляется с гигиеной. Долго ли так продлится – знает один Бог, но пока слава Его имени и спасибо детям, так хорошо все устроили – почти нигде не нужно висеть в воздухе, везде есть на что опереться.

Помыться, переодеться: – «Опять в серое? Зачем тебе невестка эту бордовую кофту подарила, ужас ты сидячий» – и угнездиться на своем диванном троне. Подушка за спиной, подушка под локтем, на табуретке – вода, телефон и пульт от телевизора, в блюдечке – пригоршня таблеток; и день начался.

Цаци ушла варить себе утренний кофе.

– Тебе сделать? – доносится из-за двери глуховатый голос.

Зачем спрашивать, одну чашечку-то я в день выпью, хотя вкуса уже никакого, бурая жижа. Но запах, запах…

Раньше в это время ее бы и след в доме простыл. Обычно все хозяйки успевали сгонять за свежим хлебом или творогом и садились у кого-нибудь за первым кофе. Нестан никуда не могла уйти, потому что напротив жила Седа.

Седа каждое утро мыла площадку мыльной водой, потом выносила маленький столик с двумя табуретками и, распахнув соседкину дверь, зычно звала:

– Нестан! Неста-джан! Моди, ахчи, кофе пит!

Нестан, наспех вытирая руки полотенцем, откликалась:

– Монца, Седа, ерти цути! Что принести?

– Ах ты, шатлах, что ты можешь принести: зубы мне ломать об твою каду?! Сио ест, сио!

Первый утренний кофе надо было пить именно с Седой, и именно на площадке, потому что лишь там была настоящая прохлада – солнце уже вовсю палило двор, и его не боялись только дети, пробующие каникулы на вкус.

Седа выносила на подносике две полные чашки с коричневой пенкой и звала второй раз:

– Нестан, эсе шатлах – остав своих мужиков, что, чай сам не налиот?!

– Седа-джан, здравствуйте, дорогая, как поживаете?

Седа чинно поджимала губы и с удивительным искусством демонстрировала одновременно негодование и уважение к главе соседской семьи, уходящему на работу.

– Мужь – это душман, – бросала она ему вслед, обращаясь к Нестан.

– Что, твой Рафик тоже был душман? – дуя на кофе, с подвохом спрашивала та.

– Ээээ, мой Рафик, что мой Рафик: умэр и сио! А я тут мучаюсь, дочек не могу замужем выдат.

– Какие у тебя девачки, Седа-джан, магари гогоеби, ратом не могут замуж виити? – который раз задавала риторический вопрос Нестан, и разговор шел по накатанным рельсам.

– Пачиму, Нестан, что, ни знаишь?! Маи девачки – такии дамашнии, а какие торт пекут, дома сидит, никуда ни ходит. А мужикам что нада?! Я знаю, что им нада?

– Ра вици, Седа, ра вици.

– Вот на эту Марину пасмотри, – Седа всегда говорила громко, не заботясь, услышат ее или нет. – Эсе разве калиа?! Сидит, черт пабери, красворд ришаит, дома – сабака, шайтан, ни убирает, ничиво! А мужу ниво ест. Я знаю пачиму?!

Нестан, выпив первый Седин кофе, решает, кто что готовит на обед, договаривается вместе пойти на «швейку» – так называется местный базарчик, – и соседки расходятся по своим делам.

Двери не запирались никогда, обедами делились каждый день: не чтобы похвастаться или от бедности, а – «шайтан, я же ни шатлах, один буду в углу кушаит?!». Пироги пеклись навынос – целому двору, неважно, что самые простенькие, если у кого-то было застолье – соседки разбирали продукты, готовили каждая по блюду и приносили, как по волшебству наполняя стол до предела.

Как-то Нестан варила пхал-лобио, Седа зашла и сморщила нос.

– Неста-джан, это что, свиниям пахлебка делаеш?

– Рас амбоб, Седа-джан, ты попробуй.

– Астав, ахчи, ваняит!

– Пасматри, Седа-джан, как надо кушат: наливал полный миска, чади поломал туда, перец наломал, бери ложка и ешь!

Седа, морщась и брезгливо поджимая губы, взяла ложку и осторожно пригубила густое пахучее варево.

– А эта что за бели кусочки?

– А это пхали – качеришка, да, так называется?

– Вах, шатлах, какой вкусный. Ахчи, дай-ка еще распробуват.

С тех пор Седа каждый раз требовала себе большую миску пхал-лобио и рассказывала, как она ошибалась – думала всю жизнь, что аджарцы едят какую-то свинячую похлебку, а это так вкусно!

А если играли тбилисское «Динамо» и ереванский «Арарат», разгорались такие баталии, что потом соседки злобно хлопали дверями и не смотрели друг на друга, но продолжалось это молчание самое большее неделю.

Нестан была строгой матерью, и Седа тоже, в этом у них царило полное согласие.

– Ахчи, ты герой, три мальчики – это тибе шутка, нет?!

Когда сыновья играли в доме в футбол и в очередной раз расколошмачивали стеклянные двери, Седа успокаивала взбешенную мать и собирала осколки.

Когда младший ошпарил руку, она первая сообразила сунуть пострадавшую конечность под холодную воду.

Когда Нестан укладывала спать взбесившихся подростков с палкой в руке: «Так! А теперь повернулись все на правый бок! Одновременно! И чтобы ни звука!» – Седа не выдерживала и комментировала:

– Эсе шатлах, ты фашист или матерь?!

Седа прожила вместе с Нестан на одной площадке двадцать три года.

Потом она уехала в Ереван. Провожали долго, со слезами, уверениями, что будут ездить друг к другу.

Звонить – звонили, рассказывали всякие новости, вспоминали, и плакали, и смеялись.

– Седа, какая дура пришла на твой места, – причитала Нестан по телефону. – В толму яйцо добавила, представляиш? И площадка не убирает, свиниа. Я говорю – лучше эрмени сасэди нету!

Седа причитала и плакала с другой стороны трубки, щедро сдабривая речь шайтанами и шатлахами, о том, как быстро пролетели эти годы, и как глупо было уезжать из насиженного родного гнезда.

– Мои девочки здэс тоже замуж не вишли, ахчи! Торт пекут, на какой черт он мне надо, я внука хачу, Неста-джан!

Нестан утешала Седу, уверяла ее, что все еще впереди, что девочки такие отличные, они обязательно найдут свое счастье и все будет хорошо.

И это прошло, и теперь нет сил самой никуда уехать.

…А потом, после того как все накормлены, обстираны, наглажены и выпущены в мир, наступал час второго кофе. Он устраивался обычно внизу, возле подъезда на скамейке: Тамар выносила свой «африканский» столик, кто-то тащил пирожные, кто-то конфеты, а кто-то – каленые орешки, и теперь у женщин был свой собственный час вольной жизни: когда солнце едва румянило бока соседней новенькой девятиэтажки, птицы склочничали в надменных частных садах, обнесенных глухими заборами, тренькал велосипед, шурша по лужам, и весь мир казался умыт, обихожен и удовлетворен!

Обсуждались все бережно собранные за сутки новости, приносились в клювиках и выкладывались в общее гнездо – как это было интересно, как увлекательно и нарядно! Люди специально жили и валяли дурака, для того чтобы этим женщинам было о чем поговорить.

Нестан была легкая, как пушинка, ей завидовали все соседки – талия в обхват ладоней, ноги растут от зубов, всякое платье на ней сидит ладно, и любая работа в руках кипит!

Она все время где-то носилась – по гостям, по родственникам, с соседками на базар, даже на пожар один раз успели посмотреть! Все время были гости – стол накрой, детей умой, уроки проверь, и для себя оставалось времени – только утро да вечер.

Теперь все время принадлежит ей целиком и полностью.

– Нестан, вот тебе завтрак, – принесла поднос из кухни Цаци. Чай в стеклянной кружке и старательно разрезанные на кубики ломтики белого батона с маслом и сыром: чтобы сразу отправлять в рот, а то начнет крошиться и падать.

– Ты когда последний раз на воздухе была? – спрашивает средний сын по телефону, мама молчит, он удрученно вспоминает сам – очень давно, очень. Аж летом!

– Мама, так нельзя, мама, двигайся, мамочка, иди к людям! А может, все-таки переедешь к нам? Подумай, мамочка! Будешь с нами, веселее, сиделку тебе возьмем, ничего не бойся!

Нестан держит трубку кривовато – в руках силы нет, слышит голос оттуда как будто шепотом, сама набирает воздуху, а ее голос совсем слаб, ему опереться уже почти не на что.

Вместо того чтобы выдать длинную тираду с объяснениями и оправданиями, она говорит одно тихое «нет».

Ее сын поймет как надо. Может быть, перестанет терзать.

До следующего раза.

Мама, папа и грузинская корова

Если вы никогда не встречались с грузинской коровой, то вы ничего о них не знаете: это вопиющий случай сопротивления природы человеческому давлению.

Тощая, поджарая, наглая особа с деревянной рамкой на шее и пронырливым взглядом не имеет ничего общего с общепринятым образом мирной, кроткой и уютной буренки.

Она может жрать картон и целлофановые пакеты, прыгает по скалам и выдает два литра молока в сутки – если в хорошем настроении.

Мама мечтала о натуральном хозяйстве всю свою преподавательскую карьеру: чтобы джунгли, звери, и в центре – кроткая рогатая кормилица.

Первая наша корова померла родами, в то же самое время рожала и я. Подробности о моем состоянии от мамы скрывали долго, но мама чуть не отправилась за коровой следом, и пришлось моей сестре использовать крайнее средство.

– Мама, – решительно сказала она, – хватит горевать по корове, у тебя дочь на сохранении лежит!

Мама вытерла слезы, подумала, до нее дошло, и она чуть не отправилась следом за коровой снова.

Что и говорить, мы в семье все умеем тактично сообщать плохие новости.

Со мной все завершилось благополучно, однако утраченную корову реинкарнировать можно было только при помощи денег.

Впрочем, в моем случае деньги тоже сыграли роль Божьей помощи: чтобы не делать кесарево при двенадцати керосиновых лампах, муж залил в генератор бензин за бешеных 25 лари и раздал всему персоналу деньги – как раз стоимость одной коровы.

Когда у нас завелись кое-какие свободные денежки, мы решили помочь маме восстановить усадьбу ее мечты.

Найти и купить корову предстояло папе.

Невесту люди выбирают с гораздо меньшим тщанием, нежели мои родители выбирали себе корову.

– Смирная, но комолая.

– Доится прекрасно, но такая психическая!

– Всем бы хороша, но – дорого.

– Мелковата.

– Крупновата.

– Крупновата, и жрет много.

– А чего у нее один рог скошенный?!

В конце концов папа вроде нашел подходящий экземпляр, приволок домой, но сослепу не разглядел, что два соска у нее сросшиеся.

Мама громко сказала прочувствованную речь о папиных покупательских способностях и заставила вернуть бракованный товар назад.

Папа, который уже успел отдать деньги, говорил корове много ласковых слов о ее хозяевах.

Корова упиралась и умоляла не бросать ее, обещая давать молоко даже из трех сосков.

Хозяева успели потратить деньги за два часа отсутствия коровы и попросили месяц на сборы.

Мама развила свои ораторские способности до того, что наш дом облетали кругом вороны, а папа уходил ночевать в пустой коровник.

Пришлось дать корове испытательный срок и доить уродские три соска.

Мама каждое утро и каждый вечер доит корову.

Еще у нее под опекой куры, утки породы индоут – они очень красивые, как испанские гранды, – кролики, поросенок Машка и два разновозрастных теленка.

Маме уже немало лет, и она не может разогнуться – проблемы со спиной начались пару лет назад, может, и раньше, но она не обращала внимания.

Да, еще кошки – они дикие, к нам не подходят, только к маме.

Главная кошка ложится маме на спину и вместе с ней путешествует по саду-огороду.

Представьте: зеленые заросли, и над ними плывет кошка, а перед ней – мамин зеленый берет, как у французского летчика.

Маме хорошо – спина прогревается, и есть с кем поговорить.

Хотя она со всеми разговаривает.

Единственное существо, которое конфликтует с мамой, – это корова.

– У нашей коровы психологические проблемы, – констатирует мама, принеся ведро с жалкими двумя стаканами молока.

– Что это?! – возмущен папа. – Да зачем такую корову держать вообще!

– К психоаналитику сводить не пробовали? – интересуюсь я. – Если что, я могу помочь. Истерички – моя специальность.

– Нам ее подсунули, – горячо возмущается мама. – Сразу же не видно, что она чокнутая.

– Да что она такого делает-то?

– Что? – Папа уже совсем оглох и, если не видит губы говорящего, страшно раздражается.

– Я говорю: почему она чокнутая?

– Ааа… Почему. Я вот ее веду пастись на поле кукурузное, там рядом лужайка, так она, как сеттер, с цепи срывается и бежит, меня тащит за собой, а я что могу?! Я ж немолодой все-таки.

– И все?

– Да какое все! – вмешивается мама. – Культурная корова ждет, пока ей дадут поесть, а эта! Бросается по дороге на все зеленые насаждения, хамка!

– Оооо! – Я начинаю понимать, что корова серьезно больна на голову.

– Объедает виноград, фасоль, все, что в зубы попадет! Нет, надо ее продать.

– А купят?

– Ну мы же купили, – вздыхает мама. – Вообще-то она неплохо доится, но только если в настроении, а как ей угодить, я уже не знаю.

– И еще она засранка, – резюмирует папа. – В жизни такой неряхи не встречал. Каждый божий день подмывать корову теплой водой с мылом – где это видано?!

– Вот сегодня мы ее оставили в стойле, папа уже замотался ее таскать взад-вперед, и траву ей туда принесли. Обиделась, видишь. Вчера молока полное ведро было, а сегодня – ну что это такое…

Мама с папой серьезно обсуждают корову, ее психологические проблемы, ее неправильные сосцы, и тут со двора доносится Машкин визг.

– Опять она сломала загончик, это не поросенок, а наказание! Ну зачем твоя сестра мне его притащила! Не умеет выбирать: мне сказали, что если ушки у поросенка висячие, то он спокойный, а у этой – не ушки, а антенны! Видишь, торчком стоят! И все время рвется к нам – прямо как собака, честное слово.

– Она общительная, – жалею я Машку, которая роет пятачком клумбы во дворе.

– Кругом одни психи, – смотрю я на маму, и она так серьезна, что меня разбирает хохот.

– Что ты смеешься?

– Продайте вы все это к чертям и живите спокойно.

– Посмотрим, – говорит мама. – Надо как раз корове сделать пойло. Может, придет в настроение…

Все мамины старания грозят нам радикулитом.

Кормилец поехал по делам на историческую родину, моя маменька прознала об этом и попросила завернуть к ним за гостинцами.

Заранее согласовала с мной список, в котором от меня фигурировали лавровый лист и апельсины.

– А телятину? Мы одного зарезали, – вкрадчиво подпустила соблазна маменька.

– Немножко можно.

– А яиц деревенских?

– Пяток.

– А фейхоа с сахаром?

– Мам, это все тащить на пятый этаж, пожалей нас!

– Баночку!

– Ладно, маленькую.

– Хорошо, маленькую. А яблочки наши? Мелкие такие, а еще райские как раз есть, варенье сваришь?

Судорожно вздыхаю. Никто у нас варенье не ест, еще заморачиваться его варить, да и сахар подорожал.

– Немного, мам, килограммчик!

– А…

– Мука у нас еще есть с того раза, не надо!

– Вы что, так мало мчади едите? Ладно, муку не надо, тогда…

– Все, достаточно!

– А… подожди, а киви, киви?!

– Ну НЕМНОГО!!!!

Кормилец сообщил о выполненной миссии изменившимся голосом, как графиня, бегущая к пруду:

– Вся машина в мешках.

– Я всем отдельно собрала: Гии, Зуре, Марине, Майе… – с достоинством парировала маменька мои подозрения.

Поднимали мы втроем мешки – мешки! – такие, знаете, из-под сахара, белые, и все смешалось в доме Облонских.

Увидев гигантскую бадью с вареньем из фейхоа, начала подозревать, что у маменьки проблемы с глазомером: это МАЛЕНЬКАЯ баночка, на ее взгляд.

С одной стороны, дай ей Бог всяческого здоровья и чтобы еще много лет мы эти мешки от нее таскали.

С другой стороны, пришлось опять колоть блокиум.

С третьей – как хорошо, что я от сыра отвертелась хотя бы.

А вот в следующий раз, пожалуй, закажу курицу… И кролика…

Мои родители – очень разные люди.

Мама – типичный меланхолик, смешанный с холериком, папа – сангвиник с флегматиком.

Их совместная жизнь – постоянная борьба, раздражение и нежная забота друг о друге.

Например, как они разжигают огонь: это процедура в деревне ежевневная и даже многократная – печку с утра, а потом еще и в саду пожечь чего-нибудь.

Так вот, папин метод прост и эффективен: он хватает самую увесистую корягу, швыряет ее в центр, потом льет солярку и ковбойски палит спичку.

Костер до неба, все гудит, шикарно!

Мама ругается и говорит, что так каждый дурак может – солярки налить.

И она священнодействует по часу: сначала подбирает поленья – самые сухие, одинаковые по размеру, укладывает их колодцем, или крестиком, или шалашиком, потом придирчиво отбирает сухие веточки, вязанкой укладывает их внутрь шалашика, потом идут щепочки, а еще ниже – пух и шуршащие листья горстью, и теперь вся эта пирамида выстроена, осталось чиркнуть спичкой; и крошечный младенец огня льнет к подхватывающим его пуху с листьями, тут же растет и лижет щепки, те горят мягко и веерно, детей огня все больше, их принимают с треском ветки, и вот уже вся эта толпа стучится к поленьям – затянет их или нет, вот вопрос!

Мама не дышит, мама выкармливает огонь, мама его держит ладонями, мама молится, и огонь наконец занимается ровно и начинает жить.

Папе все это – баловство и трата времени.

– Благословенные люди выдумали топливо, твоей маме лишь бы меня уесть, делать ей нечего, – папа беспечно чистит своим кривым перочинным ножиком позднюю грушу. – И так каждый день!!

– Твой папа – как будто из леса вышел, медведь настоящий, никак из него человека не сделаю, – торжествует мама. – Да я терпеть не могу запах солярки, зачем она, если можно все сделать по правилам!

Я оказалась на стыке: тоже не люблю запах солярки, но все, что в моей жизни получается, должно получаться легко.

Если я вижу, что двери открыты, то надо туда зайти, но ломиться в закрытые – не буду.

Я почему-то знаю, что мое ко мне придет само.

Но тем не менее я готова – много лет выкладываю шалашик, колодец или крестик. Как бы само собой, легко, не раздумывая и не мучаясь.

И это укладывание правильного костра происходит в течение всей жизни. Все, что ты делаешь – выкладываешь щепочки и веточки, медленно и верно, может быть, и сам не замечая, но когда-нибудь появится зажженная спичка, и все будет гореть как надо.

Папина машина

Папа купил свою первую машину, когда ему было уже за пятьдесят, а предварительно ходил в автошколу и сдал на права – все как положено, а не как было принято – просто дать на лапу и эти права купить.

Нет, мой папа – человек закона и порядка!

Он учил знаки и правила вечерами после работы, и рассказывал их мне, и потом проверял – усвоила я или нет?

Первая машина была красного цвета.

Папа так водил, что можно было к нему сажать беременных и младенцев, и никто бы не шелохнулся, плыли бы, как у матери на коленках.

И все время в пути рассказывал, как и почему он здесь поворачивает, почему остановился за столько-то метров до переезда и какой негодяй что именно нарушил рядом.

Потом эту первую машину он отдал сыну, себе купил вторую, как раз родился внук Гиушка.

Знаете, что такое в деревне быть владельцем машины?

– Мурадыч, сегодня в город едешь? – каждое утро спрашивали соседи через забор.

Папа важно вытирал руки замасленной тряпицей – эти вечные тряпицы водителей! – и сообщал, что поедет не раньше трех. Возьмет двух человек, больше мест нет, везу дочку на вокзал!

Машина была коричневая, рабочая лошадка.

Папа возил в ней и тюки сена, и мешки с кукурузой, и внутри все время пахло здоровым, опрятным стариком и деревней.

Когда я стала девушкой на выданье, мне было стыдно, что папа совсем уж опростился, и требовала переодеваться перед поездкой в костюм и рубашку. Младшая дочь! Папа нехотя соглашался, и мы ехали наши пять километров до Города, чинные и в радостном предвкушении маленького праздника.

Газовый баллон зарядить, масло поменять, сена купить, а потом на базар, где папу все знают и спрашивают: Мурадыч, это внучка твоя, что ли?

Нет, гордо отвечал папа, пробуя сыр, это младшая дочка, приехала вот с детьми. По списку все берем, бабка написала!

Потом загружаем полные добра сумки в багажник и едем домой, минуя эвкалиптовые аллеи, чайные ряды, мелькающую холодную речку, мосты и автобусные остановки.

– Подвожу только женщин с детьми! – Папа останавливался при виде любой мамаши с сопливым малышом в скрипучем новом костюмчике, они садились, смущенные и возбужденные неожиданной удачей, благодарили и оглушительно пересказывали деревенские новости.

– Па, а почему других не сажаешь?

– Чего им помогать, молодые, здоровые, а малышей жалко.

Все наши дети научились шоферить именно на папиной машине.

Она старела, ржавела, кряхтела, но держалась как могла.

Без нее и двор наш было невозможно представить.

А еще я один раз сшила новые чехлы.

Купила какую-то несуразную оранжевую ткань, изучала выкройки, строчила длинные детали, выворачивала и наметывала, торжественно натянула на сиденья – папе вроде понравилось. Но в первую же поездку чехлы скукожились и сбились – ткань была слишком тонкая, форму не держала. Я их разглаживала, садилась аккуратно и не ерзала, всех шпыняла, а они все равно выглядели как груда неопрятного тряпья.

Папа долго терпел, потом пробурчал – не умеешь, не берись, да и содрал чехлы.

Я их потом пустила на абажур и на тряпки для мытья окон.

Папа учил нас водить либо на заброшенном аэродроме, либо в Пичвнари – на последнем отрезке пляжа среди сосен.

Машинка уже совсем была древняя, натужно выла и гремела, по пути из нее вылетали детали, но ездила, ездила.

– Хорошо бы мне «Ниву», – вздыхал папа и покупал очередной аккумулятор для своей старой лошади.

Зятья стеснялись и обещали каждый раз купить новую машину. Папа радовался и мечтал.

А обещанное никак не удавалось. Папа все больше глох, плохо видел, уже пару раз чуть не влетел в аварию и все валил на старую машинку, которая не слушается.

В этот приезд папа дремал возле телевизора, мама семенила за своими птицами, цвела примула на склонах, апельсины падали в руки, эвкалипты пахли – все как обычно.

И только нашей древней машины нигде не было видно.

– Продали, – между делом сказала сестра.

Наверное, папа уже никогда не сядет за руль. Никогда больше не повезет своих птенцов на базар покупать сено корове или на вокзал – провожать на поезд.

Никогда больше не встретит нас ледяным кобулетским утром в полутьме, легко подхватив пудовые сумки, а потом не повезет на море, часами ожидая в тени, пока внуки наплаваются.

Сколько было радостного в этих крошечных путешествиях!

Остановиться возле каждого столба, попить воды из источника, купить мороженого в жару и быстро съесть, пока не растаяло.

Возить полную машину баллонов с водой, когда в деревне все пересыхало.

Ездить на речку и мыть усталую дымящуюся груду железа, щедро поливая из ведра.

Поехать к братьям, упоить весь стол и с протяжными песнями вернуться домой по виртуозно неудобным дорогам, знакомым до каждой рытвины.

Хорошо было дремать рядом с таким водителем, сквозь ресницы наблюдая мелькание огней чужих фар.

Папа, слава Богу, жив.

Он снова пешеход, ушла его боевая техника, его прибретение и танк для защиты семьи.

Он читает газеты, почти ничего не слышит, дремлет, сложив сильные руки на уютном животе.

Наверное, он больше никогда не сядет за руль.

Мужчинам тяжело стареть.

Источник

– А пойдем сегодня на источник, – сказала бабушка одним летним утром.

Сказала бы – пойдем на кладбище, я была бы рада.

Или на базар, что немного хуже. Или в собес – что совсем неприятно, но мы всегда были вместе, как кенгуриха с детенышем, как воздушный змей с веревочкой, как вокзальное мороженое и хрустящий стаканчик, и если кто-нибудь задал бы мне вопрос – а зачем тебе везде таскаться в эту жару, останься дома, – я бы, наверное, заплакала от горя и брошенности.

Заперев ворота, шли мы вдвоем по деревенской дороге.

Это вам она скучная пыльная улица с встревоженными наседками и пипикающими птенчиками, косоухими псами и вороватыми кошками, толстобрюхими женщинами с мотыгами в руках или оборванными пацанятами с объеденными грушами в чумазых лапках, а нам она была – дорога.

Что было в старой сумке, я не знаю. Хотя могла шею под топор подставить – лежал там кошелечек, перочинный нож с черной рукояткой и хлеб с сыром. Что еще – станет известно по прибытии в место назначения. Могли быть бумажки с печатями или яблоки, а бывали и отрезы на халаты в подарок.

Шли мы туда, где стояла мельница, куда папа приносил мешки кукурузы. Не зашли. Значит, нам дальше.

Шли мимо чужого кладбища – у нас там никто не лежит, все неродные, бабушка все равно шепчет что-то сухое, жалобное и непонятное. Не сюда нам, дальше.

Дальше – магазинчик с хлебом и сахаром, нас провожают долгими взглядами, бабушка опять бормочет, на этот раз понятное – чтоб ваши глаза да в вашу жопу, и слегка сплевывает.

Сворачиваем между двумя садами куда-то вниз.

Там заборчик, тропинка заросла папоротниками, ежевика царапает голые ноги, солнце уходит за кружевные кроны, и дальше лес.

Ровного места – только чтобы поставить ногу, земля мягкая и проседает, вошли в тень – и запахло прелой листвой и грибами, влажной зеленью, как будто кто-то растер ее между пальцев.

Спуск идет к завитому змеей ручью между красных берегов, но мы не к нему.

Спустились, потом снова поднялись на другую сторону амфитеатра, там – устроенная на горе площадка, куст с завязанными на каждой ветке и торчащими во все стороны пестрыми ленточками, а за ним – родничок.

Тихий, как робкая кошка, посверкивает струйкой в косых лучах.

Бабушка ставит на землю сумку, достает полотенце.

– Снимай платье, – командует.

Я протестую: а вдруг кто-то увидит?!

– Да нет здесь никого, – решительно стаскивает через голову мое ситцевое куцее платьишко, вешает на куст.

Достает эмалированный ковшик, меня ставит на камни.

Наполняет ковшик водой из родника и поливает меня сверху, приговаривая шепотом незнакомые слова.

Мне холодно и приятно, я танцую босыми ногами, жмурюсь и подставляю лицо – вода пахнет немного лекарством, немного солью, чуть-чуть ежевикой.

Бабушка поливает и снова наполняет ковшик, трет рукой по пупырчатым ногам, шепчет и шепчет, и я знаю, что ее точно кто-то слышит – тот, невидимый, к кому она обращается.

Заворачивает меня в полотенце, жестко растирает голову, одевает и прогоняет встать на солнечное пятно, чтобы отогреться.

– Ты мне скажи, когда кто-то появится, – приказывает бабушка и заставляет отвернуться.

Пока она возится за кустом со своим ковшиком, я задираю голову и смотрю на деревья. Солнце подсушивает волосы, дрозд распевается на ветке, в луче кружатся мушки.

Так тихо, как будто все попрятались и следят, когда же мы уйдем.

– Ба, ты скоро? – Мне хочется подвигаться, и я опять пританцовываю.

– Не упади мне там смотри. Вот, уже все, – довольно вздыхает бабушка. – Поднимайся, желания загадаем.

Она дает мне лоскуточек и велит повязать на ветку. Узлов надо сделать не меньше трех, а желание проговаривать про себя, иначе не исполнится.

– А ты что загадала? – любопытствую я, не придумав себе желания.

– Нельзя говорить, кенкера, – узловатыми пальцами бабушка ловко и точно завязывает узлы и молится, молится с зажмуренными глазами.

Что я хочу?

Что же, что же, что же?! Желания у меня мелкие и глупые.

Жареную курицу? Куклу? Платье?

А, знаю: чтобы лето не кончалось подольше. Желательно – вообще никогда.

Если бы бабушка видела, что я творю, когда она не видит, – посадила бы на цепь.

Как я осталась жива?!

Прыжки по чайным рядам – знаете, что это такое?

Не знаете и знать не можете.

Ну вот холм, да? Поросший рядами чайных кустов – они ровненькие, как причесанные редким гребнем набриолиненные волосы. Ряды идут горизонтально, а мы прыгаем вертикально – сверху вниз.

Стая безумных деревенских детей, смуглых или грязных, не разобрать, с воплями в полную мощь легких и связок, – прыгает через ряды, переваливаясь, обдираясь о ветки до кровавых полос, натыкаясь на змей, пауков, колючки. На скорость, кто первый, вниз!!!

В ушах гудит, тело легче воздуха, душа как серебряный шар, и несет снова вверх.

Босиком на стекло, на ржавый гвоздь, на зубы собаке, на забор – вперед, быстрее, я первый, я наверху!

Какие мытые фрукты?! Какие ссадины йодом помазать?! Каких собак-кошек прививать?!

Летим, сбивая головы и колени, хватаем грязными руками краюху хлеба с маслом или кислые яблоки с чужого дерева.

Летим в ледяной водопад, барахтаясь в сумасшедшем потоке по скользким камням.

Летим с этажей на горы песка, летим вверх за мячами и воланами.

Летим в сон, глубокий, как обморок, полный закручивающейся звездами Вселенной, бликов солнца на воде, крапивных ожогов и стрекота кузнецов.

Летим вместе со светлячками, озаряющими летние ночи.

Тайным детским зрением я вижу, что все это не навсегда, и загадываю, чтобы оно длилось подольше – мое неохватное лето.

Лоскуток остается на ветке, завязанный крепко-накрепко, приятно свежий и чистый среди множества замызганных братьев.

А что же загадала бабушка? Наверное, чтобы все оставались живыми и здоровыми, – больше ей нечего просить.

Собрав сумку, бабушка напоследок ополаскивает из горсти лицо водой, и мы неторопливо совершаем обратный путь.

Все на своих местах, все люди, собаки, курицы и деревья.

– А когда желание исполнится, ба?

– Исполнится, куда денется. Платье задралось, куда пошла! Хочешь яблоко?

Достает свой перочинный ножик с черной рукояткой и яблоко, чистит на ходу, роняя витую шкурку на дорогу – корова подъест, протягивает дольку.

Она очень довольна, я вижу.

Вода на ее лице затекла в морщинки и медленно подсыхает. Хоть бы дождя не было еще дня три, и наши чистые лоскуточки заметил сверху Тот, Кому молилась бабушка.

Content

Тинатин Мжаванадзе
Самолет улетит без меня

Самолет улетит без меня

Без дома

Дом Миранды

Розовоглазая рыба

Бирюзовый зонтик

Отец Деметре

Самолет

Любовь Миранды

Война

Случайный букет

Следы на снегу

Стервы

Наказание Клары

Жена священника

Магия для Миранды

На развилке

Деревня

Нелюбовь

Поцелуй

Зойкина квартира

Свой дом

Рассказы

Правда о птице Симург

Айлар

Ночная история

Йоска

Сорок свидетелей

Дурочка

Анита

Эльдар

Эрна

Асико мамида

Последнее средство

Яблоки для Хоакина

Докторша

Кесария

Профессор

Синий и зеленый

«Потсдам»

Нестан

Мама, папа и грузинская корова

Папина машина

Источник